На крутом переломе

Глава I

Министр долгое время сидел один и в задумчивости смотрел в свои записи. Когда план действий созрел, пригласил к себе помощника.

Придав лицу начальственно-властное выражение, что делал всегда, когда был не в духе и лишний раз хотел подчеркнуть дистанцию между собой и им, он бесстрастно спросил:

— Мне личное дело Никанорова. Срочно! Кто? Бывший главный инженер «Красного вулкана». Директор НИИКметиза. Нынешний.

Вскоре папка с личным делом Никанорова Т. А. была на столе министра. Он принялся изучать анкетные данные Никанорова, хотя и без этого знал их хорошо, как и самого человека. Но ведь не пойдешь в правительство и тем более в Центральный Комитет с данными, составленными лишь по памяти? Надо сейчас же позвонить в ЦК.

Министр набрал номер, который помнил уже не один год, поздоровался и начал без предисловий.

— Нашли мы директора. Кандидат технических наук. Прекрасную школу прошел на заводе: мастер, начальник цеха, секретарь парткома, заместитель директора по производству, главный инженер. А сейчас НИИ возглавляет. Кстати, институт по его инициативе родился. Приезжал, доказывал, что в их мощном индустриальном регионе научный центр крайне необходим. Никаноров и как человек порядочен. Есть в нем какая-то твердость и напористость.

— А в чем он не сработался с Ястребовым? — поинтересовались в ЦК.

— До особо острого конфликта вроде бы не доходило. Просто Никаноров решил заняться наукой.

— И вы хорошего инженера так легко отпустили?

— Институт тоже надо было кому-то возглавлять. Да и завод с программой тогда справлялся.

— Вот именно: тогда. Теперь нам не до науки. Десятки телеграмм от потребителей. Говорите с Никаноровым. Мы не возражаем. А когда он приедет к вам — зайдете.

— Обязательно, — заверил министр и взял пачку телеграмм, в которых потребители жаловались, что «Красный вулкан» срывает плановые и договорные обязательства. Ястребова уберем на автомобильный. Никаноров потянет. Лишь бы согласился.

Министр нагнулся к пульту, нажал на белую клавишу и ровным, даже с оттенком теплоты, голосом попросил секретаршу, чтобы соединила его с директором института Никаноровым.

— По междугороднему — Никаноров! — сообщила она вскоре.

Министр быстро снял трубку.

— Здравствуйте, Тимофей Александрович! Как здоровье? Вот и хорошо. О делах не надо докладывать. Нас радует, что договорные обязательства выполняете. Однако дело сейчас не в институте. Есть предложение: назначить вас директором. — Немного помолчав, досказал: — На «Красный вулкан».

— Но там же есть человек! — удивленно воскликнул Никаноров как-то помимо его воли, словно нечаянно, видимо, сказался инстинкт самозащиты.

— Это не ваш вопрос.

— Но вы-то мне предлагаете место живого человека?

— Пусть это вас не волнует.

— Извините, Владимир Николаевич, но я уже оформил отпуск. Жену надо везти на грязи. Она у меня тяжело больна. Едва ходит. «Надо отказаться любыми путями и способами, — думал про себя Никаноров. — Зачем мне нужен развалившийся завод?»

Однако министр понял уловку Никанорова и, пообещав помочь устроить его жену в лучшую здравницу отрасли, сказал:

— И у нас, в министерстве, и в правительстве крайне озабочены сложившейся обстановкой с нормалями: болтами, гайками и прочим крепежом. Дело государственной важности. От рваной работы «Красного вулкана» десятки автомобильных и тракторных гигантов, сотни других предприятий лихорадит. Это стало системой. Она нам не нужна — слишком накладна для государства. Вы не забыли, сколько потребителей у завода?

— Не забыл. Более двух тысяч.

— Вот именно. Более двух тысяч. Обстановку в стране знаете. «Красному вулкану», чтобы накормить всех потребителей, следовало бы систематически перевыполнять план, ну хотя бы месяцев пять — шесть. Не сомневаюсь, вы справитесь. Сейчас иду докладывать в Совет Министров. Приказ о вашем назначении я уже подписал. Завтра же приступайте к работе. Изучать обстановку будете на месте. Желаю вам самого наилучшего, а главное, чтобы завод работал, как часы.

После разговора с министром Никаноров долго не выпускал из рук телефонную трубку, из которой прерывисто неслись зуммеры, и он их, казалось, совсем не слышал: в ушах его устойчиво звучал решительный голос министра: «Рваная работа „Вулкана“ лихорадит десятки, сотни предприятий. Завтра же приступайте к работе. Не сомневаюсь, вы справитесь!» Никанорову приятно было слышать такие слова министра. Ведь сколько горьких минут пришлось пережить после перехода в институт. Тогда Никаноров сразу почувствовал, как от него, пусть не все, но многие, особенно из руководящего звена завода, заметно отшатнулись. Иные, особенно Фанфаронов и Кудрин, если и здоровались, то лишь ради приличия, с нескрываемой отчужденностью. Вот и попробуй возразить, что не место красит человека. Место тоже не последнее дело. А с садом как получилось? Врачи рекомендовали жене больше быть на природе, больше ходить босиком по земле. Поэтому решил выхлопотать участок. Заявление отдал в завком, все, как и положено, по форме. Но, узнав об этом, Ястребов якобы сказал: «Рядом со мной Никанорова не должно быть».

А с чего, собственно, началось с Ястребовым?

Все началось с борсодержащих сталей. На свой страх и риск Никаноров развернул большую работу по внедрению их в производство. Одному трудно приходилось. Поэтому он решил, надо кого-то подключать. Неторопливо обдумав кандидатуры, он остановил свой выбор на Яктагузове. Леонид Борисович Яктагузов, начальник инструментального цеха, нравился Никанорову. Характер у него довольно жесткий. С ним надо как с равным, особенно в инженерных вопросах. А в принципе не зря считают, что «опираться надо на то, что сопротивляется».

Два года пролетели незаметно. И лишь на третий, когда Никаноров вовлек в работу начальника центральной заводской лаборатории Исакова, а вслед за ним подключил к ней и московский НИИАТМ, стало ясно, что все затраты себя оправдывают. Никаноров с надеждой на понимание и поддержку отправился к директору, рассчитывая удивить его конечными результатами.

Ястребов в кабинете был один. Как всегда, курил «Беломор», щурился от едкого, устойчиво зависшего под потолком дыма, изредка смахивал рукой слезы. Все в директорском кабинете пропахло дымом, не помогали ни вентиляция, ни открытые зимой и летом настежь окна.

— Слушаю, Тимофей Александрович! — сказал он, не поднимая головы от большой тетради с расчерченными в ней страницами. — Что у вас?

— Я опять по борстали. Вот посмотрите, Николай Петрович, преимущества ее очевидны. — Он подал директору листок с двумя столбиками технологических схем, выждал, когда Ястребов просмотрел их, и продолжил: — Производительность труда возрастает, с другой стороны, значительно снижаются трудоемкость и энергоемкость. Экономия металла — колоссальная. Наш завод тоже готов к этому.

— В чем же дело? — спросил директор.

— Вопрос в одном: необходимо ускорить внедрение.

— Ускорить? — Ястребов резким движением потушил папироску и откинулся назад. — Это значит снять со своих мест определенное количество людей: итээр, рабочих, других специалистов — и бросить их на реализацию вашей идеи. А где этих людей взять? Откуда снимешь? На реализацию предложения, с ваших слов, потребуется времени немало: около года. На такой срок снимать людей я не имею права. Как занимались, так и занимайтесь. Заводу обыкновенной, хромистой стали не дают вовремя и в требуемом количестве. А вы вон чего захотели! Нет, надо, чтоб все безболезненно для завода прошло.

— Такого не бывает! Любое новшество требует не только больших затрат, но и риска, определенных жертв.

— Такое, Тимофей Александрович, бывает. Вспомните переход на автозаводе с двадцать первой модели на двадцать четвертую. Но дело не в этом. Я не хочу рисковать. И вам не советую.

— Мне бояться нечего. Сейчас меня волнует другое: неужели вы и в самом деле не понимаете всей выгоды, которую принесет заводу новая сталь? Ведь на гайках, которые из стали сороковой марки делаем, больше половины металла уходит в стружку. Вы зайдите в цех, посмотрите, если забыли, какие там горы стружки. Не древесной, металлической.

Ястребов помнил, как он бывал на участке. Картина там и в самом деле удручающая. Может, заняться борсодержащей сталью? Вопрос, пожалуй, прав Никаноров, стоящий. Но сколько усилий потребуется, чтобы перевести большую часть производства на новую технологию? За это время, случись что, не один раз могут голову снять. Да и зачем мне работать на славу Никанорова? Может, они догадаются предложить мне войти в их группу?

Ястребов затянулся, потом несколько раз помахал перед лицом рукой, разгоняя клубы дыма, и веско сказал:

— Слишком много больших перестроек требует внедрение новой технологии. Не отрицаю: все идет по большому счету. Но я боюсь другого, пока мы занимаемся исследованием этой стали, нам могут надавать по шапке.

— Любая победа легко не дается. Шишки получают и победители. Представляете, изготовлять гайки методом холодной высадки? Это же на грани открытия. Нужна лишь борсталь. И налаживаем полностью безотходное производство. Экономия около полумиллиона рублей.

— Вы где считали? — поинтересовался Ястребов.

— В московском институте. Мы уже не одну статью опубликовали по результатам первых исследований.

— Понятно. Можете продолжать работу. Но не на заводе. А в институте. В самой Москве, наконец. Там ведь тоже люди заинтересованы. А лично мне затея ваша близкой не видится. К тому же, где взять хорошую базу? У нас, к сожалению, нет ее.

— Надо создавать! — Никаноров смотрел в упор, все еще надеясь убедить директора.

— Вы что, воспитывать меня решили? Избавьте, Тимофей Александрович. Объект не тот избрали. Не кажется ли вам, что слишком много позволяете? — Ястребов про себя подумал: «Уж не зазнался ли? Все может быть. Недавно ему звание „Заслуженный рационализатор РСФСР“ присвоили. Сам подписывал документы. А если все удачно получится с этой борсталью… Тогда вообще неизвестно, куда его поведет? Может, сразу на мое место нацелится? А ведь потянет. Потянет и сейчас. А каких сил, авторитета придаст ему внедрение новой технологии? Хотя, если честно, на заводе авторитет Никанорова большой. Тем более нельзя давать ему в руки такой козырь. А может, все-таки намекнуть им на соавторство? Ну, допустим, они согласятся. Что тогда? Тогда скажут, что директор попросту примазался к авторам. Ведь на заводе ни для кого не секрет, что борсодержащие стали — идея Никанорова. И опять все будут работать на его авторитет. Нет, теперь я ему не дам шагу ступить с этой сталью. Пусть где угодно, но не на заводе».

Ястребов ткнул в пепельницу окурок и тут же закурил новую — верная примета раздражения. И он более резко принялся повторять старое:

— Вы, Тимофей Александрович, прекрасно понимаете, что силы у завода для глубоких, фундаментальных исследований явно не те. Лаборатория, инструментальный корпус, отдел технолога — все работают на пределе. Едва успевают справиться со своими прямыми обязанностями. И незачем толочь воду в ступе. — Но вдруг про себя подумал: «А что если предложить ему отраслевой институт министерства, о котором, кстати, он сам же так сильно печется. Пообещать поддержку. Но в том случае, если уйдет с завода. Хотя без такого главного мне будет нелегко».

Ястребов выпрямился, сдвинул к переносью свои мохнатые брови и вслух поделился своей мыслью об отраслевом институте.

— Вы подумайте над этим. Кстати, вы же знаете, министр ищет человека, который бы мог возглавить его.

— Я думал. И готов принять ваше предложение. Но при одном условии: вы дадите мне слово, что разрешите проводить исследования на заводе. Путь ими занимается Яктагузов. Если нет, я подниму вопрос на парткоме, в горкоме партии, наконец. Если да, то я подумаю об институте. А на министра я выйду сам. Институт его компетенция, а не ваша.

И Ястребов согласился.

Вспомнив об этом, Никаноров положил трубку, в руках с которой еще стоял, и подумал: «С чего же начинать? Поднимем роль совещаний. Сделаем их по-настоящему школой управления. Форсируем разработку технологии на производство из борсодержащих сталей, развернем строительство агрегата продольной резки. А главное — дисциплина, повышение ответственности. Остальное увидим по ходу дела. А Кудрина и Фанфаронова придется убирать. Северкова тоже. Хотя сделать это будет непросто. При любом давлении на эту «троицу» за нее грудью встанет Каранатов. Как ни крутись, а второй секретарь райкома. Многие годы дружит с Кудриным. К тому же промышленность ведет. И повод прицепиться к чему-либо у него всегда найдется. С ним, видимо, придется столкнуться еще не раз. И больше всего из-за Кудрина».

Никаноров собрал необходимую документацию по исследованию борсодержащих сталей, сложил в портфель, потом встал, распахнул форточку, облегченно вздохнул, несколько раз прошелся по кабинету и вскоре пригласил зама, чтобы сдать ему свои полномочия.

Глава II

«А с чего у нас начались неприязненные отношения с Кудриным? — спрашивал себя Никаноров. Только не с одного производства, где не порой, а зачастую возникали острые стычки и каждый старался изо всех сил, чтобы отстоять свою точку зрения. Иногда бывало, что мной допускался и волюнтаризм. Но он был оправданным. И тем не менее Кудрин говаривал: прав оказывается тот, у кого больше прав. Случалось, безусловно, что за разные недоработки Кудрин получал выговоры, наказывался материально, но все это было в порядке вещей. В таком положении находился не он один, аналогично и Северков, Фанфаронов, многие другие руководители. Борьба с ними началась сразу после представления, на которое приезжал министр, партийные и советские руководители города и района. Уже войдя в курс дела, Никаноров объявил день открытых дверей: вел прием всех начальников цехов и отделов, кто имел к нему вопросы или кто приходил поздравить с большой ношей и искренне пожать по этому поводу руку. Приходила поздравить и эта троица, и в глазах каждого из них Никаноров сразу, как только заводил разговор об улучшении работы, замечал напряжение, внутреннее сопротивление: они знали о его неприязни к ним, и сами, особо не маскируясь, отвечали тем же. Однако, учитывая наитяжелейшую обстановку, которая сложилась на заводе, в душе надеялись, что именно в данный момент он их не тронет: ему, дескать, не до них. Обходительность и радушие Никанорова подкупили их. После приема, прошедшего в дружеской беседе, они собрались в небольшом скверике, что у здания заводоуправления, и охотно делились своими впечатлениями.

— По его поведению похоже, он нас и пальцем не тронет! — уверял Фанфаронов. — Ситуация сейчас не та. Ему не с кем будет программу делать.

— Но прижать он может, — высказал свои опасения Кудрин. — И прижать крепко. Все же директор. — А про себя подумал: «Хорошо, что есть Каранатов. Видимо, придется еще не раз обращаться к нему».

— А партком, завком на что? — успокаивал Фанфаронов. — Им тоже не на пользу, если нас снимут.

— Правильно мыслишь, дед, — поддержал Фанфаронова Северков. — Если нас снимут и дело пойдет — значит во всем виноваты были мы.

— Так что, братцы мои, — высказал свои мысли Фанфаронов, — давайте работать, как и работали. Поздно нам перестраиваться, тем более, переучиваться. Да и возраст уже не тот. Мы должны оставаться самими собой. Плясать под его дудку я не собираюсь. И вам не советую. Подумаешь, кандидат наук. У нас за плечами тоже кое-что. Вы, наверное, хорошо знаете, что в деревне теленка, чтоб не убежал от дома, веревкой к колу привязывают. Вот так же и я, как этот теленок, привязан к корпусу. Днем и ночью звонят.

— Ну, расплакались, — вмешался в разговор Северков. — Человек только сел на коня, а вы испугались.

— Ошибаешься, дорогой, — поправил его Кудрин, — он, к сожалению, нас как облупленных знает. И разве мало чего может найти, если захочет хлопнуть кого-то по шапке?

— Поживем — увидим, — говорят в народе. — Пошли на места, и Фанфаронов первым поднялся со скамейки.

Через неделю, явившись на заседание «четырехугольника», они сели, как всегда, вместе, заранее запаслись газетами, журналами, а Фанфаронов, который провел почти все воскресенье в корпусе, не в силах бороться с усталостью, спал, уткнувшись в газету.

Увидев, что вся «троица» так вызывающе экипирована, Никаноров возмутился и решился раз и навсегда положить конец такому наплевательскому отношению к совещанию, чтобы неповадно было и другим, неумолимо склоняемым заседательской дремотой. «Спать пришли, — мысленно ругался он. — А я, как дурак, перед началом просил проветрить помещение, чтоб все по-научному было. И Фанфаронов, этот зубр, обнаглел совсем: прислонив голову к стене — она у него и в самом деле, как у зубра, почти без шеи, — храпит. Если с трудом вытянул программу декады — это не значит, что можно вести себя по-хамски. Умышленно сделано: ведь никто из этой троицы будить его и не пытается. Придется поставить человека на место. И не только его, но и всех, кто занят изучением периодической печати».

— В одной из книг, — начал Никаноров, — посвященных организации труда руководителя, сказано, что совещание — самый дорогостоящий вид общественной деятельности. Для большей продуктивности рекомендовано проветривать помещение. Мы это сделали. Однако, посмотрите вокруг, и вы увидите, что некоторые пришли на совещание, как на посиделки. — Никаноров вытянул руку вперед, сделал ею несколько движений вправо-влево, показывая спящих и читающих, и с напряжением продолжил: — Непонятно, что волнует этих людей? Дела завода, своих цехов? Товарищ Фанфаронов, вы зачем сюда пришли?

В зале сразу все притихли, напряглись. Лишь Кудрин и Северков громко выкрикнули:

— Он почти всю ночь был в корпусе.

— Я вам слова не давал! — И Никаноров повторил свой вопрос: — Товарищ Фанфаронов, прошу вас встать.

— Да я и в самом деле не спал всю ночь, — поднимаясь, оправдывался начальник корпуса. — Программу делал.

«Да, — подумал Никаноров, — хотя их „папы“, как обычно называл Ястребова Кудрин, не стало, но „сынки“ его, можно не сомневаться, забот и хлопот придадут немало. Тем более такие „сынки“». И вслух сказал:

— Корпус сорвал работу конвейера на автозаводе. Не обеспечил его шпилькой. А вас это, видимо, не волнует. Покиньте зал! И вы тоже, — Никаноров рукой показал на Кудрина, Северкова и еще на троих, которые читали газеты и журналы. Потом, когда они, сникнув и покраснев, направились к выходу, продолжил свое выступление:

— Прошу вас, товарищи, с сегодняшнего дня взять себе за правило: на совещании быть с тетрадками или с блокнотами, с ручками или карандашами. Вы — руководители, а не вольные слушатели. И собираем мы вас для того, чтобы подвести итоги сделанному, вскрыть допущенные просчеты и недоработки, обратить внимание на самое главное, что необходимо вытягивать общими силами. Руководитель каждого звена должен владеть обстановкой не только своего коллектива, но и всего завода.

Теперь о дисциплине, о соблюдении межцеховой кооперации. Заготовительный не обеспечил металлом пружинщиков, и они с декадным заданием не справились. К сожалению, и между начальниками цехов нет ладу. Они, как в спектакле, все выясняют, кто кого подводит. Завязнуть в неурядицах может каждый. Здесь надо исходить не из личных симпатий, а с позиций завода: как отразится то или иное решение на его работе. Без плашек инструментального цеха залихорадило корпус холодной высадки. А в итоге все эти неувязки, случаи безответственности отражаются на работе завода. Почему я остановился на этих прописных истинах? Потому что хочу обратить ваше внимание на дисциплину и ответственность, на деловитость и спрос. Причин, из-за которых завод не выполнял план, у нас немало. Как объективных, так и субъективных. И наша задача — устранить эти причины, наладить ритмичную работу коллектива. С завтрашнего дня два раза в день будем проводить оперативные совещания. Время их — восемь часов утра и семь часов вечера. И такое будет продолжаться до тех пор, пока завод не выйдет из прорыва.

Никаноров взял стакан с водой, сделал несколько глотков, окинул зал и продолжил:

— Теперь о реконструкции. Не сделано еще многое. И главное — не смонтирован агрегат продольной резки. Цех холодной прокатки ленты дает около сорока процентов общей продукции завода. А его почти все время лихорадит. Дело в том, что штрипсы получаем не тех размеров, которые заказываем. В результате работают лишь большие «блисы». Малые — простаивают. Поэтому монтаж АПР — сегодня вопрос номер один. Я лично беру контроль над его реализацией. Главный инженер под свою опеку примет внедрение в корпусе холодной высадки и цехе нормалей агрегатов гальванического покрытия. Работа тоже довольно объемная. Набирает обороты и подготовка к производству нового инструмента. Далее. В настоящее время мы разрабатываем единый план проведения различных совещаний по всем основным вопросам заводской жизни. Мы понимаем, что наша сила в людях, в вас, товарищи. И надеемся на взаимосвязь. У меня все.

Впервые за последние годы совещание прошло при полнейшей тишине, а когда расходились по цехам, поглядывая друг на друга и обсуждая действия директора, находили, что давно пора навести порядок и в проведений совещаний — самых дорогих, оказывается, видов общественной деятельности, и Никаноров прав, что так рьяно взялся за это.

Вечером в тот же день, после того как закончилась оперативка, каждый из тройки «ФКС» поочередно звонил Никанорову, принося свои глубокие извинения, а в душе сохраняя надежды использовать любой промах директора, чтобы отплатить ему за тот позор, который им пришлось пережить.

Никаноров понимал, что из этой троицы наибольшую опасность для завода представляет Фанфаронов. Однако начать он решил с Кудрина, как основного в прошлом закоперщика всевозможных их с Ястребовым рыбалок и пикников.

Кудрин работал давно. Начальник свой, доморощенный: после окончания заводского техникума его назначили мастером на ведущий участок, где аккуратно и старательно осваивал он азы производства, да к тому же был человеком общительным — хорошо играл на гитаре и пел, — и его заметили: подняли на ступеньку выше — начальником участка, где он прошел школу под руководством Ястребова; а когда Ястребова выбрали секретарем парткома, не без его помощи стал заместителем начальника цеха. Затем после ухода на пенсию начальника цеха Ястребов, уже директор завода, не обращая внимания на то, что образование у Кудрина среднее специальное, не упустил возможности поднять своего друга в табели о рангах еще на ступеньку выше. К этому времени дружба их достигла зенита: они побывали на многих акваториях области, где варили уху, слушали песни и байки Кудрина, на которые у него определенно был талант и притом незаурядный. Именно в этот период он и познакомил Ястребова с Эммой Васильевной Лужбиной, «самой знойной женщиной Нечерноземья», так рекомендовал ему Кудрин эту женщину. Кудрин, как начальник, среди других ничем особым не отличался. На работе, создавая видимость активности, он суетился, пошумливал, а в целом прилагал ровно столько усилий, чтобы придать движение уже отлаженной до него машине. «Главное, — любил говорить он, — чтобы в рапорте было меньше красного цвета — значит „дефицита“». И всю организаторскую работу чаще сводил к тому, чтобы как можно быстрее покончить с дефицитом. Если он обнаруживался, например, по кольцу, разных видов которого для промышленности, особенно для автомобильной делали немало, то он приходил на участок, брал с собой мастера, начальника смены, водил их по рабочим местам, и, если людей не хватало, ставил мастера на станок, а обязанности его перекладывал на начальника смены. Организацию производства вел непосредственно сам, вплоть до определения задач транспортному рабочему. Совсем другое дело в обеспечении бесперебойной работы оборудования: здесь он полностью доверял своему заму, а также энергетику и механику, умел спросить с них. Сам же, за всю бытность на главном посту в цехе, не подал ни одного рационализаторского предложения. Его привыкли больше видеть с рапортичкой. В инженерном отношении для начальника цеха знаний его, считал Никаноров, было недостаточно, а учиться дальше — в прежние годы человек не пожелал, — теперь было поздно. «Да и зачем, считал Кудрин, если мой производственный стаж, исчисляемый не одним десятком лет — школа не менее важная и на мой век вполне хватит. А учиться? Пусть молодежь учится! — отвечал он Никанорову еще в бытность его главным инженером. — Ей нужны знания, чтоб расти дальше. Министром мне все равно не быть, а для начальника цеха, думаю, хватит и того, что имею». «Нет, — рассуждал Никаноров, — ваших знаний, Роман Андреевич, сейчас уже недостаточно. Отстаете от времени. И со строительством не ладится. И вообще цех работает рывками: месяц выполнит план, потом — завалит. И так чередуется».

— В чем дело, Роман Андреевич? Объясните мне толком, если можете? — спрашивал его Никаноров, будучи уже в новом амплуа.

Кудрин мялся, потел, но четкого ответа не давал, называл лишь в числе основных причин ведущуюся отделку пристроя, с вводом которого предусматривалась существенная разгрузка производственных площадей. На это строительство, безусловно, отвлекались силы. Однако главная причина заключалась в другом: во всем этом техническом переустройстве Кудрин как-то затерялся, словно растворился, и не мог обеспечить четкое управление цехом. К тому же он действовал по принципу: с начальника взятки гладки. И у него все с большей силой стал проявляться главный недостаток — необязательность. Скажет, наобещает семь верст до небес, а не сделает, и это люди тоже стали замечать. В последнее время в цехе вообще заметно обнаруживалась все возрастающая неразбериха: то все бегают озабоченные, занятые ликвидацией дефицита или по кольцам, или по пружинам клапана, и в этой суматошной беготне работали какими-то рывками, часто меняли задание с одной детали на другую, пересыпали детали из одной тары в другую. Что, где — попробуй разберись. Круговерть да и только. И неудивительно, что в этой запутанной обстановке каждый день можно было ожидать какой-либо неприятности. Кудрин занимал явно не свое место.

Однако в отношениях с ним, пожалуй, самое главное началось, даже трудно поверить, с детей. Целая история. И скажи мне кто-нибудь, рассуждал Никаноров, что наступит время, когда из-за детей мы станем с Кудриным чуть ли не врагами — ни за что в жизни бы не поверил. Дети! Какое великое благо, если у тебя здоровые и не хулиганистые дети. Никаноров любил своих детей, гордился ими. В доме уж так повелось: о всех своих делах, об учебе они рассказывали вечером, когда семья собиралась за овальным столом в большой комнате. Тут надо отдать должное жене — молодец, Марина! — сумела наладить эти посиделки. Обычно она первой начинала делиться новостями о своей работе, умело переводила разговор на школу, рассказывала какой-то интересный случай, услышанный от других родителей, а потом, исподволь, начинала расспрашивать сыновей.

— Боря, ты к олимпиаде готовишься? — спрашивала Марина. — Я слышала, что она в этом году в нашем районе будет.

— Готовлюсь! — Он показывал небольшую брошюрку. — Вот, на неделю задачи дали. Один знакомый достал.

Оба сына Никаноровых — старший Борис и младший Вадим — учились в школе с математическим уклоном. Борис неоднократно принимал участие в школьных олимпиадах района и города и входил в пятерку лучших. Это продолжалось до десятого класса. Его успехами гордились родители. «Может, физфак выберет, — рассуждали они. — Университет наш на хорошем счету. А там — видно будет. Вдруг в науку пойдет?».

— Боюсь я, Тима, не выйдет по-нашему. — Как-то вечером делилась сомнениями жена.

— Почему не выйдет? — не соглашался Никаноров. — Он вон как задачи щелкает.

— Не в этом дело!

— Тогда в чем? Ты что-то от меня скрываешь?

— Он боксом занимается. Нашел чем. Говорю ему: ты еще молод, не окреп. Обиделся. И отвечает: «Я выше тебя на голову. Мне костюмы отца жмут. Да рукава коротковаты. А ты — „не окреп“». Потом взял гири, поиграл ими, с гордостью выпалил: «В роду Никаноровых, как говорит наш дед, слабых нет. Ты же знаешь, дедушкин брат, на спор, подошел к быку и за рога свалил его!» Красивый у нас Борис. Сильный. Но как только представлю его на ринге — сердце кровью обливается. Ведь что с ним могут сделать? Страх один! Поговори, может, послушается тебя? И бросит проклятый бокс!

— Вряд ли. Уж если он что задумает — свернуть трудно. С характером. Тихой сапой, а своего добиваться будет.

Что с ним случилось, думал Никаноров. Вначале он занимался десятиборьем. И получалось: хорошо бегал, прыгал, плавал, метал, толкал. Затем, для всех неожиданно, переключился на бокс, мотивируя тем, что лучших результатов можно добиться в чем-то одном. А потом, когда начал выступать в соревнованиях, в выборе ему помог утвердиться известный в городе и области тренер по боксу из института физкультуры, высмотревший Бориса на молодежном первенстве области. Его хорошо знал Борис. Фокин в прошлом — вторая перчатка страны. Он беседовал с Борисом, приезжал к нему в школу, возил к себе, показывая организацию занятий с боксерами, и упорно вел обработку парня, увлекая его предстоящей перспективой. Это он, придя домой к Никаноровым, словно и время выбрал, когда все были в сборе — даже дед приехал, — рисовал Борису такую заманчивую картину, что не согласиться с ним было трудно. Данные у парня прекрасные. Быть ему чемпионом. И не только России.

— А как же с математикой, сынок? — спросила мать. Она все еще надеялась, что сын передумает и будет поступать в университет.

— Ведь говорил, что это твой любимый предмет! — поддержал Никаноров жену, хотя чувствовал: шансы их — практически равны нулю.

Борис замялся. Он понимал, что в выборе профессии советы родителей будут иметь немаловажное значение. Но в то же время право решающего голоса оставлял за собой.

— По-моему, — отвечал Борис, — Виктор Ильич подробно все изложил. Эта программа меня устраивает. — И тут же, едва Борис замолчал, на выручку ему пришел тренер.

— В боксе тоже расчет нужен. Точный. Холодный. У Бориса с этим все в порядке. Думаю, что наступит такое время, когда вы, Тимофей Александрович, руководитель завода «Красный вулкан», будете гордиться вашим сыном.

«В принципе, думал Никаноров, артисты, спортсмены по популярности всегда на первом месте. Хотя Геннадий Шатков и ректор института, но его больше знают как олимпийского чемпиона. Может, действительно, судьба Бориса — бокс? А потом, отец прав: «Все можно успеть. Было бы желание».

Прошли годы.

Поначалу все шло, как предсказывал тренер: закончив школу с золотой медалью, Борис поступил в институт физкультуры. На втором курсе учебы он стал чемпионом области среди взрослых, потом выиграл кубок Поволжья, выполнил норму мастера спорта. Впереди предстояли длительные сборы к чемпионату России. Тренер, души не чаявший в Борисе, не спускал с него глаз. Иногда, пользуясь свободным «окном» во времени и боясь, чтоб его питомца не охмурила какая-либо красавица, ездил провожать его прямо до дома.

И тут в личную жизнь, вообще в судьбу Бориса вошла дочь Кудрина. Их свел случай.

В трамвае было немноголюдно. Борис, возвращаясь с тренировки, по-настоящему дремал. Уже недалеко от своей остановки он неожиданно очнулся от гогота: вошла компания молодежи.

Парни вели себя развязно: приставали к пассажирам, хамили, а девушки

Перед остановкой трамвай сильно затормозил — оказалось, что впереди, перед самым носом вагона, лихо прошмыгнул «жигуленок», и все, кто стоял в вагоне, стали падать, хватаясь друг за друга. Этот толчок окончательно вывел Бориса из сонного состояния. Он вытянул ноги, приподнял плечи, расправил грудь. И в это время его внимание привлек выкрик одного представителя воинствующей компании.

— Гарик, хватит там с Лялькой забавляться. Иди-ка сюда! Глянь, какая пташка — упасть можно.

Вся компания во главе с верзилой Гариком двинулась, задевая каждого, кто стоял на пути, к своему приятелю.

Девушка и в самом деле была обаятельна: с большими карими глазами, с красивой прической слегка вьющихся темных волос, она сидела не одна — рядом с ней держал в руках гитару молодой человек в очках.

— Волосы у нее, как у африканки.

— Вьются.

— Глаза — Каспийское море. Утонуть можно.

— Баба красивая, а выбрала очкарика. Видимо, к интеллигенции тянет. Очкарики всегда с претензией на одаренность.

— Образованный, поди?

— Не хотите с нами разговаривать?

— Мы много читаем, да?

Один из парней мигом сдернул с интеллигентика очки.

— Ребята, прекратите! Иначе я позову милицию! — воспротивился он грубому насилию, приподнимаясь.

— Сядь, птенчик, — придавил его к сиденью один из компании. — Здесь мы — главная милиция.

Девушка резко поднялась. И, расталкивая окружавших ее, с силой потащила партнера за собой.

— Не надо с ними связываться, Саша. Прошу тебя. Это же стая. Только и ждут на кого накинуться.

«Точно определила: стая» — подумал Борис, и тоже поднялся, вскинул сумку на плечо и вышел в заднюю дверь, хотя его остановка была следующей.

Вся компания выкатила на остановку: ругаясь, крича, хлопая друг друга, следовала за девушкой и ее спутником.

Неожиданно один из преследователей рванул гитару из рук интеллигента, другой, подбежавший следом, сделал ему подножку: парень упал, и кто-то, походя, пнул его ногой в спину.

— Зачем в нашей акватории шастаешь? Интеллигентиков нам не хватало. Будешь знать: нам такие чувихи самим сгодятся. — С наслаждением комментировал действия своих дружков верзила с усиками — Гарик.

Парень попытался встать, кого-то схватил за руку, хотел ее заломить, но его еще несколько раз пнули.

— Помогите! — вырываясь из объятий Гарика, закричала девушка и руками попыталась оттолкнуть его от себя. — Хам! Как тебе не стыдно!? Негодяй!

Борис в несколько прыжков оказался около свалки. Мигом поднял парня, всучил ему свою сумку, подал уже с оторванными струнами гитару.

— Держи! И никого ко мне сзади не подпускай. В случае чего — бей гитарой. — А сам рванулся на помощь девушке. С силой хлопнул парня по плечу: — А ну, отпусти!

— Это что за смельчак нашелся? Хлопнуть меня? Гарика? Да на моей родной улице?! Ну и наглость! За это мы вам, молодой человек, сделаем больно.

Гарик, отпустив девушку, принял стойку и лихо бросился на ее защитника. Это был пьяный кураж сильного, здорового парня. И Борис решил проучить его: он сделал совсем незаметный шаг вправо, в сторону, и тут же левой снизу ударил парня в солнечное сплетение, а правой — в подбородок. Словно мешок рухнул Гарик на тротуар, выпучив глаза и жадно глотая воздух.

Борис быстро отскочил назад к девушке и парню. И вовремя. Двое, чуть поменьше усатого Гарика, разом кинулись на него, как звери. Одного из них Борис плотно встретил правой, а от рыжего, уклоняясь, все же и сам получил удар по щеке и плечу. Он понял, что это были главные, ударные силы хмельной компании. Мгновенно сделав обманное движение, Борис со всей силы ударил по корпусу и уложил рыжего.

Оставалось еще два парня и пять девушек. Но они, видимо, не настолько были пьяны, что поняли: одолеть такую технику и силу им не по зубам. Окружив корчившихся на асфальте друзей, они занялись приведением их в порядок.

Борис повернулся и шагнул к девушке, оглядывая ее: в коротковатой вельветовой юбке, специально сшитой так, чтоб не закрывать красивую округлость гладких загорелых ног, — девушка поразила Бориса. «Вот поэтому, видимо, и оберегал меня тренер от подобных встреч», — подумал он. И вдруг почувствовал, как ему стало жарко.

— Вам далеко? — еще не полностью отдышавшись, спросил он, пристально осматривая девушку с большими карими глазами.

— До следующей остановки. Мы вышли раньше — лишь бы отвязаться от этих хамов. Не знаю, чем бы все закончилось, если бы не вы. — Она благодарно улыбнулась и подала ему руку: — Люба Кудрина.

— Борис Никаноров! — с живостью откликнулся он, протягивая ей свою, сильную, еще не остывшую от быстротечного боя руку, и вдруг почувствовал, как его всего пошатнуло и опять бросило в жар. «Что со мной? Плыву, как в нокдауне». Он осторожно, но сильно пожал ей руку, долго не выпуская ее. Потом они пошли рядом, не сговариваясь, то и дело украдкой посматривая друг на друга.

Но уйти далеко они не успели.

Глава III

Наверное, каждый может себе представить, что без гаек, болтов, шайб практически невозможно собрать какой-либо механический аппарат, тем более машину или трактор. Лишь на один автомобиль требуется более четырех тысяч различных болтов, винтов и гаек. Сколько же их необходимо для автомобильной и тракторной промышленности? Именно эту продукцию и выпускает завод «Красный вулкан». Он считается крупнейшим метизным предприятием страны, обеспечивающим крепежом важнейшую отрасль народного хозяйства.

Завод расположен на окраине города, на месте бывших шуваловских болот, неподалеку от сортировочной железнодорожной станции и масложирового комбината.

Никаноров понимал, что работы ему предстоит столько, сколько еще никогда в жизни не выпадало на его плечи. Уже сразу после первого разговора с министром, он начал готовиться к ней: в голове его созревали идеи, формировались планы, вырисовывались мероприятия, которые ему в кратчайший срок требовалось воплотить в конечный результат — в продукцию, чтобы вытащить завод из глубокого прорыва и насытить своей продукцией множество предприятий страны. Работая в институте, он всегда интересовался делами на родном заводе. При встречах со знакомыми и особенно с друзьями, каждый раз дотошно выпытывал малейшие сведения о жизни вулкановцев. В последнее время приходилось чаще слышать нескрываемое раздражение и жалобы на то, что «у Ястребова не идет». Завод лихорадит: он и в самом деле, как вулкан, то взрывается, то затухает. По словам министра, это и есть рваная работа. А она ничего доброго людям не сулит. Итээровцы на «Вулкане» забыли те времена, когда премии получали. И хотя принято говорить, что не деньги главное, но все-таки постоянно жить на одном окладе — проблема.

Никанорову вспомнилась одна такая встреча с начальником цеха автонормалей Григорием Семеновичем Бухтаровым, который многословием не отличался, но дело свое знал и отличался детальным изучением всех возможностей в решении производственных задач.

Крепкий, с заметно прибавившейся сединой в голове, он с горечью делился своими печальными новостями о том, что завод стал хронически заваливать программу.

— Причин много, знаете их. Однако у самого Ястребова, — пояснял Бухтаров, — по-прежнему не возникло ни одной мало-мальски стоящей идеи. А других никого слушать не желает, кроме известной вам «троицы». По их методу пытается нахрапом, силой заставить людей работать. Палка — его основное орудие руководства. Это вызывает в людях глухое возмущение. Когда идем к нему на беседу, мы уже заранее настраиваемся на разнос, готовим свои аргументы для защиты. И хотя бывает, что за дело вроде ругает, а душа не воспринимает, восстает! Надоело. Думаешь: неужели без нее нельзя? Ведь мог бы, наверное, просто, по-человечески, пригласить и поговорить, поймем — мы же люди! Разве бы не поняли? Ведь и нам доброе слово приятнее слышать. И за свое упущение, если о нем сказали нормальным человеческим языком, было бы совестно. Системы в работе с людьми у него не выработалось. А главная его вина: он не перестроился и в другом — в организации производства. И продолжает пользоваться старыми порядками. А мы ожидали от него чего-то нового. Даже заседания четырехугольника настолько приелись, наскучили, что нам, руководителям, тошно становится. Мы уже все заранее знаем: распаленный очередным завалом программы, Ястребов выйдет на трибуну и начнет направо и налево колошматить то одного, то другого. Человек шумит, кричит, а завод с каждым месяцем работает все хуже и хуже. И Ястребов сломался. Он стал все больше и больше опускаться: выпивал уже не только дома, в гостях, но и в своем кабинете. Да еще с этой глазастой дурой Лужбиной спутался. Она везде выказывала свою близость с ним. Что она дура — я знал, но что такая беспардонная — не думал.

— Да, знаю, — ответил Никаноров, с интересом слушавший откровения Бухтарова. — Я тоже говорил ему, что это его погубит. Говорил, а что толку? Он возомнил себя непогрешимым. А главное, не подотчетным никому, кто ниже его в табели о рангах.

— Я о чем думаю, — сокрушался Бухтаров, — зря министр вас отпустил. Хотя институт дело нужное. Однако заводу вы более нужны. Вот увидите, он вспомнит о вас.

Встреч таких у Никанорова было немало. Поэтому картина разваливающегося завода ему пусть и не предельно, но достаточно ясна. И вот теперь, уже в новом своем амплуа — став директором, Никаноров вспомнил этот разговор и беседы, которые он имел как с друзьями, так и с недоброжелателями, и решил обойти завод, поделиться своими планами, своими мыслями о том, как он думает возродить былую славу «Красного вулкана», когда коллектив десять кварталов подряд удерживал переходящее Красное Знамя министерства и ЦК профсоюза. У него уже созрело немало задумок, которые наметил реализовать на первых шагах. Предварительно он перелопатил гору всяких бумаг, документов, отчетов, таблиц, схем, провел немало совещаний и оперативок, проблем и вопросов было много, а времени не хватало, чтобы сходить в цеха, где к его появлению уже готовились.

Однако никто не ожидал, что свой обход цехов Никаноров начнет с ЦЗЛ — центральной заводской лаборатории.

ЦЗЛ находилась на втором этаже старой постройки здания, возможности для ее расширения тут не было, и она, испытывая острую нужду в площадях, не росла, а с трудом справлялась со своими обязанностями, работала на пределе. Чтобы решать возросшие задачи, вести исследовательские работы более широко, ее давно требовалось укрепить новым оборудованием, современными приборами.

Начальник лаборатории Лев Харитонович Исаков, невысокого роста, энергичный, увидев директора, в первый момент несколько опешил, но быстро справился с волнением и, любезно приглашая следовать за собой, повел Никанорова в те отделы, в которых точно знал, побывать ему хочется.

Начали с комнаты номер восемь. В ней Никанорову сразу бросились в глаза большущие приборы, по конфигурации чем-то напоминающие увеличенную почти в рост человека замочную скважину: особенно верхняя часть — словно часы, диаметром около метра, с делениями, цифрами и стрелками. Именно здесь испытывали борсодержащие стали.

— Как дела? — поинтересовался Никаноров, зная, что Исакову напоминать, какие именно, не следует: он жил той же заботой — о внедрении борстали в производство.

Исаков, расправив отворот кармана и сделав пол-оборота к директору, с живостью принялся делиться тем, чего добились в своих поисках:

— Мы закончили первую серию проверок. Во всех случаях брали пять образцов на вариант. Полученные результаты усредняли. Вывод такой: борстали по эластичности превосходят все наши стандартные марки.

«Это же прекрасно! — подумал Никаноров. — Что нам и требуется. Если начнем гайки изготовлять на прессах — сколько металла сбережем. И рабочие больше не будут, как они говорят, по уши в масле». Он вспомнил прошлое посещение цеха, когда автоматчики окружили его, показывая ему свои руки в сплошных потеках масла, которые, казалось, были пропитаны им до костей.

— Неужели НТР так и не коснется нашего производства, Тимофей Александрович?

— Мы пожелтели все от масла.

— Дома, на улице — везде нас преследует его запах.

Директору пришлось тогда поделиться с ними планами, которые реализуются на заводе для решения этих вопросов. Надо зайти к ним на днях и поделиться тем, чего добились, подумал Никаноров. В перспективе культура их труда значительно возрастет. Вот что значит более высокая способность новой стали к деформированию в холодном состоянии. Для многих эта фраза — технолоцизм. Для нас за ней — здоровье людей. Сотен людей. Об этом надо помнить всегда. Однако вслух Никаноров сказал другое:

— Продолжайте в том же духе. С максимальным напряжением. А теперь, я уже не боюсь этого сделать, хочу передать вам кое-что. — Он подошел к столу, раскрыл темно-синюю папку, вынул оттуда несколько листов и протянул Исакову:

— Вот посмотрите. Оставлю свои выкладки. Вы мне — свои. Мы же соавторы. Потом обменяемся мнениями. Прошу не затягивать. Буду ждать ваших замечаний и предложений. А теперь хочу услышать от вас, что считаете нужным для улучшения работы лаборатории.

Исаков распрямил плечи, облегченно-радостно вздохнул, и глаза его потеплели.

— Давно никто об этом не спрашивал. Напротив, все, что касалось борсодержащих сталей, поддержки и внимания не находило. Я понимаю, Тимофей Александрович, дела заводу предстоят значительные. Поэтому скажу откровенно: решению перспективных задач, да и оперативности в текущих, наша лаборатория, ее возможности, в должной мере не соответствуют. Ей нужны большие площади. Более мощное оборудование и приборы, новые машины. Неплохо бы создать на базе лаборатории экспериментальный цех.

— Ну, цех, пожалуй, великовато. А отдел или участок, — прервал Никаноров, — думаю, создадим. Реорганизуем лабораторию в отдел. Укрепим материально-техническую базу. Расширим площади. Попробуем достать другие современные приборы. Помощь нам обещана. И не кем-нибудь, а министром. Иначе доработку исследований по борсодержащим сталям ускорить не сумеем. Затянем и внедрение. А этого нам делать никак нельзя. Поэтому мы отдаем вам весь второй этаж. Вот первый шаг, что в нашей власти. Считайте, что родился на заводе новый отдел: ОЛИР — отдел лабораторных и исследовательских работ. Начальником назначим кандидата технических наук Исакова. Вас, Лев Харитонович. С чем и поздравляю. А пока надо жать, жать и жать, чтобы дать возможность быстрей закончить стендовые и естественные испытания крепежа.

Пожав на прощание Исакову руку, Никаноров отправился в инструментальный цех. Он любил Яктагузова. Раньше, в свою бытность главным инженером, Никаноров всегда его поддерживал и ставил в пример другим за главное: заботу о людях, за практическое воплощение идей научной организации труда в производство, в быт инструментальщиков.

Леонид Борисович Яктагузов — лет сорока мужчина, крепкий, среднего роста, с большими черными глазами, — всегда тщательно следил за собой. В инструментальный он пришел несколько лет назад. И в цехе сразу все закрутилось, завертелось. Никаноров присутствовал на общем собрании цеха, и оно ему понравилось, как и само выступление начальника. Подтянутый, знающий предмет разговора, Яктагузов говорил по существу и увлекательно. «Технического прогресса не может быть без научной организации труда. Не трудно установить новейшее оборудование. Можно завалить им весь цех. Но если мы не займемся организацией труда по-научному, то должного эффекта не будет. А до НОТ в цехе, я посмотрел, далеко. С утра рабочие лишь ходят. Да! Представьте себе, ходят по замкнутому кругу: от станка к мастеру, чтоб задание получить, потом в кладовую за инструментом, далее в термичку, чтоб найти нужные заготовки. Да и заготовок хватает от силы на час. И снова поиски, хождения. И нет у человека душевного настроя. А психология рабочего — основа всего. Поэтому с хождением пора заканчивать. Что для этого требуется? Разорвать замкнутый круг, увеличить число транспортных рабочих. Повысить дисциплину. Следует уяснить и никогда не забывать: как ты заботишься о человеке — так он и работает. Много заботы — еще больше отдача. Это аксиома».

Последнюю фразу Як, так его звали за бодливый характер, любил повторять часто. И тем, кто не придавал ей значения, приходилось нелегко.

Когда в главном пролете появился Никаноров, ему навстречу, на ходу убирая ручку с блокнотом в нагрудный карман халата, поспешил Яктагузов.

— Рады вас видеть, Тимофей Александрович! — Яктагузов крепко пожал директору руку.

— Показывайте, Леонид Борисович, что у вас нового.

Прошли по цеху. Никаноров знакомством остался доволен: во всем здесь чувствовалась твердая рука, порядок, как и должно быть у хорошего хозяина. Люди не шлялись — все были на своих местах. Именно на это обращали внимание делегации с других предприятий города. «Хорошо бы, — подумал Никаноров, — во всех цехах добиться такого. Як знает, что делает. Надо, пожалуй, готовить его себе в заместители».

— Ну что ж, — подвел итог осмотра Никаноров. — За год у вас обновилось семь станков. Закончилась реконструкция термички. Мерительный стал лучше. Все там продумано и аккуратно расставлено, чисто. Заметно выделяются рабочие места. А теперь пойдемте в кабинет, поговорим о неотложных задачах, о перспективах, если успеем. К вам есть претензии у Фанфаронова.

— Они у него никогда не прекращаются.

— Но их не должно быть! — Никаноров назвал несколько позиций матриц, пуансонов, которыми инструментальщики не обеспечили корпус. — Далее, Леонид Борисович, это на перспективу, надо лучшие силы бросить на разработку и внедрение новой технологии по упрочняющей обработке инструмента.

— Для этого у нас нет возможности, — возразил Яктагузов. — Я говорил вам: нужна вакуумная печь.

Выслушав начальника цеха, Никаноров задумался, он вспомнил свой недавний разговор с министром, когда был у него.

— Печь министр обещал. Но время терять нельзя. Готовьте расчеты, документацию, начинайте планировку.

— Мы, конечно, завтра же возьмемся за дело. А не погорим, Тимофей Александрович? Ведь ни коня ни воза.

— Почему «ни коня ни воза»? — возразил Никаноров. — Министр обещаний на ветер не кидает. Теперь все дело в нас. От нашей расторопности зависит многое. Ни пуха вам, ни пера.

— Тимофей Александрович, через несколько минут начнется собрание. — Яктагузов встал. — Пойдемте, чтоб не опаздывать.

— Да, конечно, — согласился Никаноров и тоже встал, направился к двери первым, уже неотступно думая о своем выступлении на предстоящем собрании, сейчас, здесь через несколько минут. «Надо сказать людям истину».

А она была такова.

Когда Никаноров принял завод — половина импортного оборудования простаивала: инструмент вышел из строя.

Выяснив положение, правильно оценил обстановку и создал ударную группу, расширив круг ее специалистов вплоть до рабочих инструментального цеха. И тогда люди поняли, что изготовление своего, отечественного инструмента — дело действительно архиважнейшее. Иначе завод будет поедать самого себя.

«Кому же поручить руководство этой группой? — думал Никаноров. Конечно, лучше всего, если бы Михаилу Николаевичу. Однако главный технолог после стычки с Ястребовым все еще в больнице — инфаркт. И неизвестно, сколько там пробудет. Яктагузов потянул бы, но ему надо заниматься цехом. Придется, видимо, все на Пармутова взвалить. Хотя заместитель главного технолога загружен основательно, но молодой. Выдержит. И справится. Наделим его большими правами. Напутствуя Пармутова, Никаноров сказал:

— Василий Владимирович, в кратчайший срок мы должны иметь картину того, что можем, что в наших силах. Надо, не откладывая ни единого часа, готовить нашу технологию для нашего инструмента. Когда встанет все оборудование — будет поздно. Вы должны упредить это. И дать инструмент заводу. Вы меня поняли?

— Конечно, Тимофей Александрович. Но, честно признаюсь, задача трудная. Особенно по времени. Маловато его.

— Времени, Василий Владимирович, и у меня нет больше. А где его взять? Поэтому выход один: работайте. Работайте в две — три смены. Работайте, сколько выдержите, сколько позволит здоровье. Как в годы войны.

— Но ведь сейчас не война? — возразил Пармутов.

— Сейчас реконструкция. Это тоже война с инертностью, с беспорядками. С равнодушием. Война на трудовом фронте. — Никаноров еще раз посмотрел на слегка улыбающегося Пармутова и понял, надо говорить все: — В жизни каждого человека, Василий Владимирович, когда-то наступает звездный час. Для вас он наступил. И если вы сумеете решить поставленную задачу, то, даю слово, кроме премии, будете первым кандидатом на должность главного технолога. Видите, я открыл свои тайны — значит, доверяю.

— А как же Михаил Николаевич? — удивленный неожиданным поворотом беседы, спросил Пармутов.

— Вы не конкурент ему. Он как человек, специалист, руководитель — хороший. Но ему уже шестьдесят шесть. И здоровье его оставляет желать лучшего. Как выйдет из больницы — на месяц отправится в санаторий. Подкрепится. Однако на этой должности долго не протянет. Поэтому раскрою вам карты: на место главного технолога нацелился Бурапов. Он уже в райком партии удочку закинул. Через Кудрина вышел на Каранатова, чтоб его в случае чего поддержали. Однако насчет его кандидатуры у меня есть серьезные возражения: он слишком долго был оторван от производства. Командовать привык. А тут работать надо. В министерстве мои возражения приняты.

— Тимофей Александрович, я буду работать не за пост, а по-совести.

— На это мы и рассчитывали, — согласился Никаноров. — Но вспомните про солдата… Думаю, и вам не век в замах ходить. Я знаю, человек вы порядочный. Поэтому был откровенен. Мне тоже не безразлично, с кем руководить заводом.

— Спасибо за доверие. Постараюсь, Тимофей Александрович. — И про себя Пармутов подумал: «А на счет кандидатуры на главного, ничего не скажешь, он здорово придумал. Действительно, плох тот солдат…»

«Хорошо еще, — вспомнил Никаноров, — что начинать пришлось не на голом месте. Кое-что все-таки было. Хотя уйма вопросов требовала творческого поиска и неотложного решения».

Дело закрутилось, набирая новые обороты. Пармутов сумел увлечь всю группу, и люди сутками не выходили из инструментального цеха и отдела. Любая идея Пармутова или кого-либо другого вызывала у людей интерес, и вскоре становилась общей.

Особенно трудно пришлось с матрицами. Допуск в их отверстии при изготовлении инструмента всего одна — две сотых миллиметра. Но самая закавыка состояла в том, что зазоры матриц на переходах тоже крайне малы: пять — десять сотых миллиметра. Получалось, если одна из матриц с первой по четвертую позицию выходила из строя — по износу или случайной поломке, — приходилось менять все. Это удовольствие обходилось заводу в копеечку.

Что делать? Пармутов не знал покоя, не находил себе места: днем и ночью его неотступно мучили эти проблемы. Он лишился нормального сна, плохо ел, осунулся. И жена не знала, как вывести его из вечного пребывания где-то в прострации: он смотрел на нее, а думал о другом. Разговор с директором накрепко засел в голове. «Не век, видите ли, в замах ходить». Никаноров, оказывается, психолог. Как все рассчитал. И в самом деле, хочется показать себя. Хотя ничего нового в должности главного нет, думал Пармутов. Уж сколько месяцев исполняю его обязанности. И получается. Никаких сбоев. Но дело не в этом. Раз дал слово — надо его сдержать. Наверное, я слишком забил голову проблемами. Надо уйти хоть на время от них. А как это сделать? Разве что уехать в сад?

Вконец измотанный более чем двухсменной работой, Пармутов приехал на дачу в воскресенье. Он с удовольствием нарубил дров, натаскал воды из родника, навел порядок на садовом участке, и тут он вдруг совершенно неожиданно определил, что ему надо сделать. Во-первых, следовало уйти от конструкции матриц с шестигранной вставкой. Второе. Нужно было найти пути расширения допусков на изготовление инструмента. Третье. Ни в коем случае не менять весь инструмент, а только одну матрицу, которая вышла из строя. Мысли Пармутова были четкими и чистыми, как родниковая вода, за которой он ходил за три километра. «Верно говорят, подумал он, что изобретать всегда легко: надо лишь знать то, чего ты хочешь».

Прошло не так много времени, и у группы появились первые результаты: решение трех проблем было найдено. Все в целом сулило резкое снижение трудоемкости при изготовлении инструмента и повышение эксплуатаций. Пармутов позвонил директору, доложил ему, как всегда, несуетливо, по-деловому, с волнением представляя себе его реакцию. Доложил и удивился: Никаноров не откладывая, принял решение — обсудить результаты ударной группы.

На совещание собрались почти все главные специалисты завода. Окинув взглядом последнего участника, прибывшего в точно назначенное время, Никаноров начал совещание:

— Товарищи, я уверен, если мы в ближайшее время пустим простаивающие у нас десятки импортных станков — завод начнет выполнять программу. А ввод АПР — агрегата продольной резки, гальванических агрегатов упрочит наши позиции. — Никаноров посмотрел на Пармутова и сказал:

— Пожалуйста, Василий Владимирович, расскажите о наших реальных возможностях.

— Они, Тимофей Александрович, — встав, начал Пармутов, — эти реальные возможности связаны с потерей нескольких пунктов качества. Инструмент будет не высшего, а высокого качества. Мы, теперь уже можно сказать, имеем на сегодня схему расположения инструмента частично упрощенной конструкции. Трудоемкость изготовления одного комплекта составляет не как по фирменной схеме двести шестнадцать рублей, а всего сто шесть рублей. Думаю, мы начинаем выходить из кризиса. Теперь все будет зависеть от инструментального цеха. А импортным станкам, что в холодновысадочных цехах, долгая бездеятельность не грозит. Они будут работать. — Объяснив, что к чему, Пармутов сел.

Было заметно, как лицо директора расправлялось от морщинок, добрело, он перевел взгляд на Яктагузова, доверительно улыбаясь, сказал:

— Надеюсь, не подкачаете?

— Не хотелось бы. Однако вот что нам требуется.

Яктагузов, как всегда опрятно одетый, подтянутый, был заметно чем-то расстроен, хотя и пытался не показывать этого. Ему хотелось ответить директору весомо, обнадеживающе, к сожалению, аргументов для такого ответа не было. И, сказав как-то невнятно обычное «постараемся», с ужасом представил, какой это большой груз изготовить сверх плана целую партию нового инструмента, глубоко вздохнул, потом поразил всех своей краткой речью.

— Обстановка такова. При имеющемся у нас плане мы загружены уже на сто процентов, чтобы обеспечить работу импортных, пятипозиционных гаечных автоматов в три смены — инструмента требуется на полтора миллиона рублей. Расчеты точные. Но жить по ним, считаю, не реально. Мощность нашего участка, который обеспечивает инструментом все холодно-высадочное оборудование завода, составляет восемьсот тысяч рублей. Инструментальное же производство цеха немногим превышает два миллиона рублей. Таким образом, чтобы добиться роста инструментального производства в 1,7 раза — это в соответствии с обстановкой, то нам потребуется следующее: площадей — пять тысяч квадратных метров, двести единиц оборудования и более четырехсот квалифицированных рабочих.

Не предлагая Яктагузову сесть, поднялся Никаноров.

— Честно говоря, особо радостного мы и не ожидали услышать. И в этом вины инструментальщиков не видим. Для нас, — он немного помолчал, — для нас главное — знать точную обстановку, реальное положение дел. То, что вам требуется, подтверждено расчетами. Но теоретические расчеты и практика — это не одно и то же. Для нас ваши расчеты, Леонид Борисович, что мертвому припарка. Они ведут нас не в голубую даль. Но позвольте спросить: что реально предлагаете вы? — слегка нахмурясь, спросил директор.

Яктагузов с ответом помедлил и говорил тяжело, словно через силу.

— Группа уже думала об этом. У нее определенные результаты есть. Василий Владимирович докладывал о них. Полностью согласен с ними. Считаю приемлемыми для завода. Но мне кажется, докладывать больше нечего. Все сказал Пармутов, я говорил о том, что мы имеем в цехе. Будем переводить его на три смены. Это все, что мы сможем, чем располагаем. Тем более в деньгах вы нас не ограничиваете.

Никаноров, вспомнив все это, теперь четко представлял, о чем он будет говорить сейчас, здесь, на собрании рабочих инструментального цеха, намеченном на пересменок, в главном пролете цеха, где могли свободно разместиться обе смены — первая и вторая, где лилась уже из динамиков маршевая музыка. Скажу, что завод переживает сегодня нелегкие, труднейшие времена. И чтоб они быстрее закончились, мы рассчитываем на ваш активный и добросовестный труд. Как вы знаете, коллектив завода получил на несколько миллионов импортного оборудования. Половина его уже не работает. И чтобы оно все не стало мертвым грузом, нам, как воздух, нужен инструмент. Наш, отечественный. Стойкий и качественный. Обязательно, как это было на предыдущих встречах, кто-то задает вопрос: «А разве нельзя было вместе со станками купить и инструмент?» Поясню, что представители завода там, за рубежом, тоже вначале так думали. Однако оказалось, что инструмент очень дорогой: стоимость шести его комплектов равна стоимости одного станка. А ведь за все валютой приходится расплачиваться. Спрашивается: зачем понапрасну перекачивать золотой запас страны? Вот поэтому мы и говорим, что заводу нужен наш, отечественный инструмент…

Выйдя из инструментального, Никаноров не спеша направился в цех автонормалей, где его ожидал Бухтаров, еще один единомышленник, на которого можно положиться как на самого себя, которому мог доверить любое ответственное задание. Ведь требовалось как можно быстрее насытить многочисленных потребителей продукцией. Все они с нетерпением ожидали, когда наступит такой час. До него оставалось неизвестно сколько, думал Никаноров, но уже меньше, чем было. Хотя по-прежнему телеграммы со слезными просьбами выслать гайки, шурупы, стеклоподъемник и прочий крепеж, с угрозами обратиться на самый «верх», с объяснениями и тому подобные — следовали точно по адресу: улица Парижской коммуны, директору завода «Красный вулкан».

Напрягаясь, завод набирал скорость, на ходу перестраивал производство и отношения, обретал силу.

Глава IV

Много дней, волнуясь, Кудрин ожидал, когда Никаноров придет в цех, давал всем раскрутку, чтоб поддерживали должный порядок. А Никаноров все не шел, будто позабыл дорогу. Собственно, зачем ему приходить, если обстановку знает — я же не раз на совещаниях докладывал, вводил его в курс дела. Да и на оперативках он всегда немало времени отводит работе цеха. В принципе, какое мне дело, придет Никаноров или не придет. Надо работать, как работал, и весь разговор. Потеряв терпение, Кудрин перестал ожидать директора. Обычно он с утра крутился возле центрального входа, неподалеку от весовщицы. А теперь, как и прежде, шел в свой кабинет, приглашал начальника ПРБ, брал у него данные и ходил по участкам, накачивая руководителей за непропадающий дефицит. И вот однажды, уже после восьми, когда все и вся должно было работать, а не работало, появился Никаноров. Обошел весь цех, поговорил с мастерами, рабочими, а потом увидел Кудрина, спешившего к нему со всех ног. «Сейчас он мне врежет, — подумал Кудрин, — да если при всех — вот стыдоба будет!» Однако для разговора Никаноров неторопливо поднялся в кабинет начальника цеха, который находился чуть не под самой крышей.

— Собирать ИТР не будем, — начал директор. — Я скажу вам, Роман Андреевич, честно и откровенно: в цехе хозяина не чувствуется. Увиденное меня поразило. На складе готовой продукции — ногу сломаешь. Термичка — сущий ад. Почему вентиляция не работает? Не знаете? Тем хуже. Пресса через один работают. Второй участок — одно масло. Пройти нельзя. В раздевалке, под скамейкой, пьяный грузчик спит. Никакой дисциплины. И ко всему, что неудивительно, сорвали поставку запорожскому заводу. На первый раз выговор вам. Об этом на оперативке скажу. Если еще такое повторится — пеняйте на себя.

И ушел.

«Уж лучше бы, как батя, при всех матюкнул разок-другой, и было бы легче. Да, сладкой теперь моя жизнь не будет. Хотя Каранатов в обиду не даст. Но ведь и он, пусть и второй секретарь райкома, а все время сдерживать Никанорова не сможет? Неудобно. Все знают про нашу с ним дружбу. Да, ситуация. Ну, сухарь, чиновник, погоди, когда-нибудь и на моей улице будет праздник».

Если бы Кудрина спросили: «Почему вы не любите Никанорова?» — сразу ответить Роман Андреевич затруднился бы. Что значит «не люблю»? Дело тут не в любви. Наверное, все в неприязни друг к другу. С чего и когда это началось. Сколько угодно думай, гадай — не отгадаешь. Неприязнь к Никанорову началась у Кудрина с любимой своей дочери — с Любы. Кудрин гордился, что гены отца и ей передались — она прекрасно пела, аккомпанировала на гитаре. Отбивала чечетку не хуже братьев Гусаковых. И уже в школе ярко показала себя и не скрывала своей мечты стать актрисой. В театральное поступила легко. Вскоре и там стала звездой своего курса.

Кудрин вспомнил, как в начале второго года обучения в театральном Люба все уши прожужжала про необыкновенного ассистента режиссера. Арнольдом его звали. «Он лучше режиссера все понимает, — нахваливала дочь. — Какая эрудиция! Как чувствует душу. Сколько в нем обаяния, интеллигентности! С таким и жизнь свою связать не стыдно».

«Ишь ты, куда хватила! Поверь, мать, — говорил он тогда жене — эти дифирамбы добром не кончатся. Может, приструнить ее?» — «Да что ты, Рома? Она уже не маленькая. Вдруг у нее все по-настоящему. Ведь вся светится, как на крыльях порхает. Он и роль ей в театре выбивает».

«Больно уж неказист, — сокрушался Кудрин. — Кожа да кости. Одни глаза и запоминаются». «Пусть неказист, — успокаивала жена, — зато талантом не обделен. Может, будущая знаменитость?» «Ему до знаменитости — как мне до академика», — парировал Кудрин. И однажды, в пику жене, он все-таки попытался приостановить хвалебную речь дочери об одаренном ассистенте режиссера.

— А по-моему, он бабник хороший.

— Папа, не оскорбляй. Не знаешь человека — и такое.

— Сама же говорила, что со второй развелся.

— Они обе были не его круга.

— Люди — в круге они или вне его — всегда люди. Разграничивать — значит умалять. У нас это в моде.

— У них не было общности.

— А ты откуда знаешь? С его слов? Думаешь, у тебя будет?

— Пока мы понимаем друг друга. Даже с полуслова.

— Вот именно, пока! А чтоб человека узнать — надо с ним пуд соли съесть. «Пока»! Может, не стоит он того, чтоб начинать с ним.

— Что ты, папа? Он же такой необыкновенный! Пусть у него нет фактуры. Зато какая душа! Как он видит сцену, людей!

— Душа у него, видимо, широкая, всем в ней место есть.

— Ну зачем так, папа! Я же имею на него самые серьезные виды.

— Только попробуй! — Кудрин на миг представил кожу да длинные волосы ассистента и в упорстве бросил: — Был бы мужик стоящий.

— А мне мужик и не нужен. Мне человек нужен. И никто другой, как Арнольд. Он поможет мне выработать манеру держаться на сцене. Свою манеру. Это для меня — главное. — Люба не винила отца за резкость. Ведь он не знал, как она любит Арнольда, как она счастлива, когда бывает с ним.

— Как бы эта манера, — не отступал Кудрин, — тебе боком не вышла.

— Не волнуйся, папа, он не такой.

— И все же с выбором не торопись. Не свет клином сошелся на твоем асреже. У нас в цехе Зарубин чего стоит. Хватка железная. Молодой инженер. Кандидатскую заканчивает. Вот против такого язык не повернется возражать. Хочешь, познакомлю?

— Спасибо, папа. Замуж я пока не тороплюсь. Даже за Арнольда.

Вспомнив это разговор, Кудрин заволновался. А вдруг? В жизни чего не бывает. Молодежь нынче слишком самостоятельна. Раз — и в ЗАГС сбегают. Легко и быстро, как в кино. Конечно, не хотелось бы, чтобы на такое Люба решилась. А все произошло, когда он и жена без путевки уехали в отпуск. На берегу моря, где-то неподалеку от Фороса, сняли квартиру. И жена, любившая поесть и выпить иногда больше меры, решила избавиться от лишнего веса: целыми днями и вечерами она пропадала на море, без воды и пищи. Благо, нашлась и компаньонша — соседская дочь, приехавшая из Сибири, где работала по распределению уже десятый год. Она с жадностью набросилась на море и солнце, уверенная, что ей, коренной жительнице этих мест, не грозит никакой перегрев. Этой же необоснованной уверенностью заразилась и жена Кудрина. На третий день, забыв об осторожности, Ирина так сильно обгорела, что ей сделалось плохо: поднялась температура, около сорока, все тело покрылось мелкими пузырьками. И тогда, уже под вечер, видя, что принимаемые меры желаемого результата не приносят, вызвали врача.

Через неделю Ирину подняли на ноги. Но резюме врача было категоричным: возвращаться домой как можно быстрее — жара организму противопоказана.

Еще несколько дней пожили и стали готовиться к отъезду. Теперь уже и Кудрину не хотелось уезжать из этого райского местечка — он так сдружился с механиком парохода, что ему казалось, они знают друг друга многие годы. Купанье, шашлыки, совместные экскурсии по краю, по его историческим местам, вплоть до Ялты и Ливадии с ее Воронцовским дворцом, где проходила историческая встреча глав правительств антигитлеровской коалиции, делали отдых интересным. Механик много плавал, много знал, но был не назойлив и всегда умело поддерживал любой разговор, который заводил Кудрин. Особенно его подкупила общительность Романа Андреевича, его блестящее умение играть на гитаре и петь. Механик готов был слушать до бесконечности, и в эти минуты буквально боготворил своего нового друга.

Сыпь, тальянка, звонко, сыпь, тальянка, смело!

Вспомнить что ли юность, ту, что пролетела?

Не шуми, осина, не пыли, дорога,

Пусть несется песня к милой до порога.

Он делал все, чтобы их совместный отпуск проходил интересно. Это ему удалось — две с небольшим недели пролетели единым мигом. И вот настало время улетать.

По расписанию самолет должен прибыть около восьми вечера. Но неожиданно случилась какая-то задержка и в родной город прилетели после программы «Время» почти на два часа позже. Пока получили багаж, дождались очереди на такси, времени прошло еще не менее, и они с женой, стонущей и охающей от усталости, вернулись домой глубокой ночью.

Когда стали подниматься на свой этаж, жена, забыв об усталости, довольная, что наконец-то вернулась в родное гнездо, заворковала:

— Люба, поди, и не ждет нас.

— Конечно, знает, что прошло всего пол-отпуска, — согласился Кудрин. И про себя подумал: «Дома ли Люба-то? Ведь могла куда-то и упорхнуть. На дачу, например. Сколько раз с подругами там ночевала. Летом и зимой. Особенно летом, когда можно было купаться в речке, протекавшей в полкилометре от дачного массива». И вслух сказал: — Должна быть дома. Погода сегодня дождливая. Пакостная.

Кудрин вынул ключи и стал открывать. Но дверь оказалась на задвижке, которую он сделал лично: длиной около полуметра и толщиной не менее тридцати миллиметров. Так что, ломись сколько угодно — она не согнется. «Сделал! — ругался мысленно он. — На свою шею. Теперь надо звонить. Значит, всех разбудим».

Звонили долго. Но за дверью — ни звука. Попробовали от соседей по телефону — но Люба не выходила.

— Дома ли она? Если дома — не случилось ли с ней чего-нибудь?! Что делать? Уже и без того взбулгачили всю площадку. Сами не спим — ладно, соседям мешаем, — беспокоился Кудрин.

— Надо войти через балкон! — неожиданно предложила жена. — Ну, что задумался? Пошли. Нечего столбом стоять.

Они поднялись на этаж выше, остановились возле обитой дерматином двери живших над ними, и Кудрин робко позвонил. Прислушался в напряженном ожидании, но на его звонок долго никто не выходил. «Может, у них никого нет?» — подумал Кудрин. И продолжал терпеливо ждать. Наконец, послышались осторожные шаги, потом они стихли — видимо, кто-то рассматривал их в глазок, и вскоре заспанный мужской голос спросил недовольно:

— Кто?

Конечно, подумал Кудрин, доведись до любого, если поднимут с постели среди ночи — приятного мало. И толкнул жену в локоть.

— Мы, Кудрины это. Живем под вами. У нас большая просьба к вам. — Она объяснила ее причину. — Очень вас просим: разрешите! А то мы волнуемся и не знаем, что делать: то ли милицию вызывать, то ли дверь ломать?

…С трудом нашли бельевую веревку. Для надежности сложили ее вдвое, примерили: длина оказалась подходящей, даже с запасом. Потом обвязали Кудрина и попробовали на прочность — выдержала, не порвалась нигде.

— Купили недавно, — поделился хозяин, довольный, что и он чем-то помогает людям. Он уже не был сердитым, как в первое время, когда открывал дверь.

Привязали для подстраховки веревку за штыри, на которых держатся батареи и, выждав, когда под тяжестью Кудрина веревка натянулась, стали осторожно стравливать ее до тех пор, пока он не стал твердо на свой балкон.

«Хорошо еще, что живем на третьем. Не так страшно, если загремишь», — обтирая с лица испарину, подумал Кудрин. Он быстро освободился от веревки, посигналил, чтоб ее взяли, а сам осторожно прошел в зал, потом в комнату Любы. Сейчас, думал он, все станет ясно. И когда включил свет — с ним едва не стало плохо: Люба и Арнольд, обнявшись, спали голыми. В комнате и на столе виднелись следы, по всему видать, не кратковременного пиршества: несколько приборов, пустые бутылки с нерусскими этикетками, недоеденная, уже заветрившаяся закуска. Возле кровати, у изголовья, валялась гитара.

«Ну, погодите, любители музыки! Я вам устрою концерт! Однако, — задумался Кудрин, — шума, пожалуй, поднимать не следует. Тогда что же? Что? Запру их, а утром поговорим. На самом высоком уровне.

Когда жена с нетерпеливым вопросом «Ну что там?» вошла в прихожую, тихо ей на ухо сказал:

— Люба спит. Дверь заперта. Пора и нам спать, вот лишь чайку стакан, пожалуй, выпью.

Спал Кудрин плохо. Всю оставшуюся ночь его мучили кошмары. Особенно страшное приснилось перед утром: будто краном подняли его на большой трамплин, что в центре города, привязали к ногам детские лыжи и толкнули с этой махины — от страха Роман Андреевич заорал и сразу проснулся. Ну и ну, подумал он. И почувствовал, что весь в поту. Полежал немного, прислушался, а потом встал. Оказывается, он первый. Не спеша умылся, а потом основательно, как на работу, стал собираться. Он и в самом деле подумывал сходить в цех, узнать, какая там обстановка, что нового, с программой как? Однако, поразмыслив, решил, что в цех заглянет после разговора с дочерью.

Посмотрев на часы, тихо, почти бесшумно, прошел в спальню, разбудил жену:

— Собирайся, дело есть.

— Ты чего сам не спишь и людям не даешь. Не на работу ли? — ворчала жена.

— Сейчас увидишь явление Христа народу.

— Что, что я увижу? — переспросила жена, не расслышав. Уже волнуясь, с трудом накинула халат.

— Может, и не успеешь.

И в это время послышался стук из комнаты дочери и ее негодующий голос:

— Откройте! Откройте же, наконец!

— Пойдем, мать. Начинается. И не что-нибудь, а первое представление любимой дочери.

Кудрин открыл дверь — и жена едва на ногах устояла: Люба, ее дочь, вроде и не Люба — непричесанная, с отекшим после выпивки лицом, в коротеньком халатике, едва прикрывшим ее прелести — поразила мать. А на кровати, не понимая в чем дело, со страшного перепоя и недосыпа сидел и хлопал ничего не понимающими глазками Арнольд, грива спутавшихся волос которого касалась его худых

— Боже мой! Что я вижу… Глазам своим не верю. И это дочь моя! Позор! Стыд! — Жена рукой оперлась о косяк двери.

— Папа, не смей! Это не простой человек…

— Невооруженным глазом заметно. Почему так нахлестались? — допытывался Кудрин.

— Были причины. Вам не понять.

— «Не понять, не понять!» — возмутился Кудрин. — Куда нам, серым! Вы же личности. Ты вот что запомни, Любовь Романовна, хоть ты и дочь мне, но я тебе не позволю превращать квартиру в притон. Ишь, затростила: «Не понять, не понять!» Тут и понимать нечего!

Дочь знала, что отец, когда выходил из себя, всегда называл ее по имени и отчеству, только теперь до ее пьяного сознания дошло это, и она хотела сделать шаг назад, но поздно сообразила — отец впервые в жизни ударил ее по щекам.

Смутно представляя, что происходит, асреж икал, инстинктивно старался прикрыть наготу одеялом, потом попытался подняться, но из этого ничего не вышло: худенькие ноги не удержали его, и он ничком упал на гитару.

— Если вы не прекратите — я уйду жить к нему! — глубже запахивая обнажившуюся грудь халатом, как ультиматум, выкрикнула дочь.

— Ну и уходи! Скатертью дорога! Хоть сейчас! — снова вступила в перепалку мать. — Чем пугает. Я ее, бесстыдницу, растила, лелеяла, на руках носила. Ведь души не чаяла! А она? Распутница! Срамница! Не думала, не гадала, что нас так опозорит родная дочь. Не рано ли, дура глазастая?‥ — Мать тапкой ударила Любу по лицу. После еще, еще — и упала.

Через некоторое время приехала машина скорой помощи, которую вызвал Кудрин, и жену увезли.

Когда Кудрин вернулся из больницы, где в тяжелом состоянии оставил жену, дома никого не было. Шифоньер в комнате Любы был распахнут — почти всю свою одежду она забрала. «Значит, вызвала такси и уехала».

Кудрин остался один, все еще думая о случившемся. Как водка деформирует человеческие лица! Даже портретный лик Любаши изменился до неузнаваемости. Появилась эдакая болезненно-старческая одутловатость, под глазами мешки, нос припух, а голос — как у старой дворняги, которая столько в жизни полаяла, что он осип, и больше походил на хрип. А как крепко перебирал «папа»! — так в своем кругу друзья называли бывшего директора завода Ястребова. Он незаметно доходил до кондиции. Слова начинал произносить нечленораздельно, шамкая, проглатывая окончания. И в этот момент чем-то напоминал старого индюка: продолговатый нос сочился, глаза краснели и вот-вот вылезут из орбит, шея не удерживала голову. В любой компании — себе на беду — он закусывал мало. Но когда ему говорили об этом — ругался: «Не ваше дело! Вы кого учить вздумали?!» Никого из друзей не признавал он в таких случаях. Лишь первое время знакомства с Лужбиной немного слушался ее, боясь, что она уйдет и никогда к нему не вернется. Смутно догадываясь, кто перед ним, он начинал плакать, шаркал платочком или полотенцем по лицу, а потом бросал куда попало. Эмма ухаживала за ним, терпеливо приводила в порядок. Интересно, за что она его любила? И любила ли? А впрочем, какое мне дело? Сейчас надо с собственной дочерью разобраться. А чего разбираться, если она укатила? Надолго ли? Если надолго, то есть насовсем, тогда надо бы все оформить? А то, кто она сейчас: замужняя или незамужняя? Брак есть брак. Может, у них зарегистрирован брак? Однако об этом они ни слова.

Домой Люба вернулась через три месяца. Вначале она позвонила матери, расплакалась, разрыдалась и, разжалобив ее окончательно, спросила:

— Можно, мама, домой мне?

— Не только, доченька, можно, но и нужно! Куда же еще-то? — прижимая трубку и тоже плача, отвечала мать.

Когда Кудрин пришел с работы, где он, как и всегда, подзадержался, то застал дома необыкновенную картину: жена, с накинутым на плечи пуховым платком — у нее заканчивался курс лечения остеохондроза, — стояла посреди зала, гладила голову дочери и тихо, успокоительно всхлипывала, жалуясь на нелегкую женскую долю.

Люба бледная, утомленная, стояла перед матерью на коленях и, обхватив ее ноги, дрожащим голосом говорила:

— Прости меня, мамочка! Прости, моя дорогая! Ведь не думала же я, что он такой идиот?! В нем нет души. Алкаш и бездарь. …Я столько пережила, столько пережила! Аборт сделала.

Люба громко расплакалась.

Неподалеку от жены и дочери, заметил Кудрин, стояли небольшой чемодан и какая-то не отечественного производства сумка, на которой лежали шляпа и перчатки дочери. «Импортная сумка — это все, что она приобрела в свое отсутствие. Может, Арнольд и в самом деле помог ей найти себя?» И в сердцах бросил:

— Возвращение блудной дочери?

— Ладно, Рома, с кем не бывает. Мало ли подлецов на свете. — Не то спросила, не то ответила жена. Потом тихо добавила: — Переживем.

— «Переживем»! — передразнил он жену. — Помнишь, я тебе говорил, что добром ее дифирамбы малому не кончатся! Дожили! Незамужняя дочь аборт сделала! А что дальше? Может, рожать не будет совсем? — Он даже испугался своих слов. Эта ужасная мысль поразила его, и вслух он произнес чуть ли не шепотом: — Тогда что, я без внуков останусь?

— Опять ты за свое, Рома? Ну, не трави душу. И без того горько. Главное, чтоб все образовалось, не расползлось по улице. Не дай бог, кто узнает!

— А что случилось? Конкретно, реально? — допытывался Кудрин. — Мне-то хоть расскажите?

— А чего рассказывать-то, — начала жена. — Ушла она на занятия, а их отменили. Вернулась домой, к нему, а у него — другая женщина.

— Ну и что, мало ли какие дела?

— Она у него в постели. «Дела-а».

— Этого надо было ожидать. — И Кудрин почувствовал, как ему стало душно, расстегнув воротник рубашки, спросил у дочери: — Ну, а он что?

— Что? Говорит, смотреть на эти вещи проще надо.

— Вот подлец!

— Да еще какой, — согласно закивала головой жена. — Убивать таких мало.

«Боржоми что ли выпить, аж во рту пересохло. — И Кудрин ушел на кухню, думая: — Вот какая история! А я тоже хорош — напал на родную дочь.

Вскоре семья Кудриных зажила как и раньше, будто бы ничего и не произошло. А когда соседи или знакомые спрашивали, где так долго пропадала Любаша, уверенно отвечали: на гастролях и съемках. В городе и в самом деле шли съемки нового фильма, и многие из театрального училища в них были заняты. К началу занятий Люба отдохнула, посвежела. Все это время она почти никуда не выходила из дома: часами лежала на диване, читала книги или вязала. Если требовалось, охотно помогала матери по хозяйству и в квартире, и на даче, в саду, где бывала теперь особенно охотно.

Кудрин радовался, что все напасти, обрушившиеся на семью в последнее время, миновали их пока без особо больших последствий.

Кудрин успокоился. Это длилось недолго. Вскоре в размеренную жизнь его дочери ворвался Борис Никаноров.

Глава V

Прием людей Никаноров считал делом трудным, готовился к нему тщательно, понимая, что люди идут от крайней нужды, когда подопрет так, что терпеть им больше нет сил, а решить вопрос может только он, директор. Вот и в этот раз. Молодая пара — оба ладные, красивые — крепко расстроила его. Он сидел и смотрел на них, завидуя их молодости, тому, что им все только еще предстоит пережить, и внимательно слушал, наблюдая. Сколько было обиды, боли в их глазах, когда они, перебивая друг друга, рассказывали о своих мытарствах. Живут на частной. Снимают комнатенку в двенадцать квадратных метров, а платят за нее большие деньги. Он — вальцовщик, она — стерженщица. Оба учатся на вечернем отделении политехнического института. На занятия ходят поочередно. Сразу обоим нельзя: не с кем ребенка оставить. Стоят в очереди на жилье.

Особенно волновалась жена. Леной ее звали. Раскраснелась, распалилась и смело высказала все, что думала.

— Поймите нас, Тимофей Александрович. Никого из родных у нас нет. Мы детдомовские. Видим, что с жильем трудно. Но ребенка-то, нашего ребеночка, неужели нельзя устроить в продленную группу или в интернат? Мы уже сколько раз приходили к помдиректора. А он встретит, вроде поговорит душевно, обстановку раскроет и приглашает еще раз, дескать, может, что и подвернется. Ну что же это такое? Тимофей Александрович, помогите! Соседей упрашивать, чтоб с ребенком посидели, я больше не могу. — И она расплакалась.

Успокаивая ее, Никаноров налил в стакан воды, подал и сказал, обращаясь к своему помощнику по быту Молотильникову:

— В чем дело? Почему не решили? Ждали, когда ко мне придут? Посмотрите, подумайте. Тут особый случай. Потом мне доложите. Теперь о детском садике. Найдите место в течение недели. Хотя нет. Это слишком большой срок. В течение трех дней.

И когда молодая пара, светясь от радости, вышла, Никаноров посмотрел в список и увидел, что следующим идет станочник Осипов. Ступая по ковровой дорожке неуверенно-смущенно, даже робко, станочник подошел к столу, за которым сидел со своими помощниками директор. «Вот ведь как получается, — подумал Никаноров, — на рабочем месте человек орлом летает, грудь колесом, а тут официальная обстановка, наша бюрократия давит, лишает человека его достоинств, убивает в нем силу и смелость, делает забитым, униженно-просящим, хотя, конечно, и не всех. А кто дальше, за ним? — глядя на несмелого станочника, подумал Никаноров и посмотрел в список: опять идут уважаемые люди — старые производственники — еще семь человек. К сожалению, у всех один вопрос: улучшение жилищных условий. А что я им могу сказать? Фактически — ничего. Значит, тем, что посулю надежду, их не успокою. Все обстоит так, что на этот год никакой перспективы. Когда же мы решим жилищные вопросы? Вроде и строим много, а очередь как была в полторы тысячи человек, так и осталась. А в ясли, детсады — тоже желающих немало. Раз ничего толкового лично я, как директор, сказать им не могу, тогда зачем мне изворачиваться? Зачем? Надо всех вместе пригласить и откровенно поговорить с ними. Поймут».

Никаноров, усадив Осипова, попросил, чтоб зашли сразу все. И когда они появились, энергично поднялся и вышел им навстречу, поздоровался по-мужски, крепко, с каждым за руку, и предложил, очертив полукруг над столом, размещаться.

«Помы» и «замы» Никанорова тайком переглянулись: такого еще никогда в истории завода не было. «Перестройка»

С шумом рассевшись, рабочие так же неожиданно стихли лишь изредка покашливая, и не знали, с чего начать, а главное — кому. Они терпеливо потели, осваивались с непривычной обстановкой и знали, раз их усадили — значит разговор состоится.

Никаноров встал и, окинув еще раз взглядом вошедших, — некоторых он помнил с тех времен, когда еще работал начальником цеха, — негромко начал:

— Я посмотрел список, познакомился с вашими, пусть краткими, анкетными сведениями. Вижу, люди достойные. На заводе работаете долго — значит его патриоты. Буду с вами откровенен — скрывать мне нечего. Директором совсем немного. А вопросов и дел — море. Руководство завода, общественные организации принимают меры, чтобы завод начал выполнять план. Ежемесячно, систематически. Это для нас — самое главное. Будем план выполнять, значит сумеем больше средств перечислять на строительство жилья, детских садов и яслей, больниц и школ, баз отдыха и т. д. А пока этих средств у нас столько, что мы еле сводим концы с концами. Поймите меня правильно: вы заслуживаете самого лучшего, что положено человеку, а тем более рабочему. Поэтому давайте договоримся: как завод начнет с программой справляться — мы вернемся к вашему вопросу и рассмотрим его. Контроль поручим, — Никаноров посмотрел на пришибленно поникшего своего «пома» и назвал его фамилию: — товарищу Молотильникову. А теперь у меня есть предложение. Можно?

— Давайте, чего там. Разве мы не понимаем, — согласились рабочие.

— Я с удовольствием послушал бы каждого из вас, только честно и откровенно, о том, что нужно в ваших цехах, чтобы они лучше работали?

Не ожидая, что так повернет директор, рабочие смутились и молчали.

— Тогда поступим так. — Никаноров отыскал глазами наладчика Осипова и обратился к нему: — Вы пришли первым. Может, и начнете первым. Корпус у вас большой, неужели вам нечего сказать?

— Почему нечего? — возразил Осипов. — Сказать нам есть что. По-моему, надо с дисциплины начать. Что греха таить, на дисциплину наш Фанфаронов так не налегает, как на план. Хотя тут надо посмотреть, что первично. И манера его известна: на нас, на мастеров, на начальников участков кричит, громы мечет, всех старается запугать, как было в прошлые годы. Мы привыкли к этому. Внимания не обращаем. А Фанфаронов план гонит любой ценой. И вред тут налицо. Вред не текущий, а перспективный. Есть у нас Ванков — злостный прогульщик. Бывает и прогулов порядочно имеет, а в заработке не страдает. Почему? Это объясняется просто: прогуливает Ванков обычно в начале месяца, а к концу первой декады начинает «гнать проценты». Его просят поработать в субботнюю третью смену да выйти еще и в воскресенье. За выходные дни, вы знаете, платят в полуторном размере. Вот он и старается. Какая от этого его «старания» выгода заводу — судите сами. Был такой случай. Ванков вместе с приятелем, таким же выпивохой, включили в выходной день почти все автоматические линии участка. Только поспевают оттаскивать продукцию. Следить за исправностью станков им было некогда. Из каждой линии выжимали все, что можно, и до тех пор, пока не выходила из строя. И тогда они преспокойненько их выключали. Пришли мы на следующий день, а линии почти все разлажены. Вот к чему приводит рвачество. И никому до этого вроде бы дела нет.

Никанорову понравились мысли Осипова и, поблагодарив его, про себя отметил, что Осипова можно смело предлагать в члены завкома профсоюза вместо Лужбиной, а вслух предложил:

— Прошу, не стесняйтесь, кто еще желает высказать свои мнения.

— А у меня о молодежи разговор будет, — поднялся станочник пружинного цеха Липин, среднего роста, с гладко зачесанными назад седеющими волосами. — Дали мне ученика. Толковый парень, со средним образованием. Старался поделиться с ним всем, что сам знал. Получился вроде неплохой наладчик. Стал ученик работать с новым сменщиком. Заработок упал. Вижу, парень почему-то хмурый ходит. «Как дела?» — спрашиваю его при встрече. «Не буду, — говорит, — с ним работать. Одно мученье: приду на смену — заверяет, что все в порядке, а начну работать — станки наладки требуют. И вообще, ему бы с дубинкой за мамонтом бегать, а не на станке работать». Я к чему все это? А к тому, что нам, рабочим, особенно рабочим со стажем, надо думать не только о себе, но и о молодежи. Мы, старые производственники, повозимся, помучаемся, но опыт-то уже определенный имеется, поэтому пустим станок, дадим нужную цеху продукцию. И в заработке не пострадаем. А молодежь, что работает без году неделя? Не успеешь оглянуться, как уже не видишь новичка — уволился. Конечно, тут надо администрации и нам порезче быть со рвачами. Кудрин наш, на мой взгляд, тоже малость зазнался. А под крылышком у Ястребова его никто и никогда не трогал. Поэтому и стал он другим. Поверхностным, каким-то несерьезным. Пустомелей его зовут в цехе. И поделом. Он всегда: наобещает, а не сделает. Вот крышки, что на соляных ваннах. Они очень громоздки, а тепло не держат. Ванны у нас чистят раз в месяц. Вручную. Два человека со дна лопатами черпают окалину. Целый день черпают. А на Белорецком заводе очистка механизирована. И производится ежедневно. Надо и нам перенять этот опыт. Кудрину и вы говорили об этом. Однако до сих пор, кроме обещаний, ничего конкретного. Хотя для завода не плевое дело: такие ванны, а их больше, чем у нас, и в заготовительном имеются.

— Про крышки напомню Кудрину при первой же возможности, — успокоил рабочего Никаноров. — Обязательно.

Следующим, попросив разрешения сказать несколько слов, поднялся известный на заводе фрезеровщик Лукашин.

Выслушав его, Никаноров вспомнил, что видел Лукашина в президиуме собрания на заключении трудового договора, и портрет его в заводской галерее Почета. Спросил:

— Андрей Павлович, плашки вы делаете? Один?

— Да, я их делаю. Один.

— Это же непорядок. Давно говорил Яктагузову, что надо подумать о перспективе. Недооценивает. А все до поры до времени. Малейший сбой — и может получиться большой скандал. Кстати, — Никаноров посмотрел в глаза Лукашину, — и у вас, Андрей Павлович, личная просьба ко мне есть? Неужели и вы не устроены?

— Устроен, почему же, — вставая, отвечал Лукашин. — Но старость не за горами. Скоро пенсию оформлять начнут. А мы с женой вдвоем живем в так называемом финском домике. Тихо. Уютно.

— Участок есть при доме, — вставил реплику для пояснения зампредседателя завкома.

— Все верно, — согласился Лукашин. — И участок есть. И вода. АГВ недавно поставили. Но туалет во дворе. Ванны нет. А под старость хочется пожить, как люди. Ведь я на заводе около сорока лет. Комнатенку бы нам. Дом-то, честно говоря, великоват стал для двоих. А дети все поразлетелись. Своими семьями обзавелись. А дом у нас добротный. Ухоженный. Желающие в него, поди, найдутся.

— Спасибо, Андрей Павлович, за труд и откровенность. Мы подумаем о вашей просьбе. Самым серьезным образом. Не волнуйтесь.

Выговорились все, кто пожелал, высказали немало интересных наблюдений, оценок и предложений, и Никаноров, старательно их записав в свой любимый блокнот, большой, в кожаном переплете, был доволен. И вдруг, — вот тебе на! — вопрос, который, казалось, уже и не возникнет, особенно после того вступления, которое Никаноров сделал еще в начале беседы, — вопрос снова грянул как гром среди ясного неба.

— А все-таки, Тимофей Александрович, что планируется на заводе по улучшению жилищных и других социальных условий? Ведь мы в цеха вернемся, а люди спросят: есть ли у нас перспектива улучшить свой быт?

«А что им отвечать? — в напряжении думал Никаноров. — Скажу, что есть на самом деле». И неторопливо начал:

— У меня по жилью был разговор с министром. Он обещал увеличить средства. Письмо мы ему отправили. Далее. Сами, хозспособом, мы сформировали комплексную бригаду строителей, будем строить детсад-ясли, новый профилакторий на сто мест. В год в нем будет отдыхать по тысяче человек. Предстоит большая работа в пионерском лагере. Подремонтируем его и сделаем в нем бассейн. Этот самый бассейн на днях уже купили. В нем четыре дорожки по двадцать пять метров. Строители говорят, что за месяц смонтируют. Намечаем капитальный ремонт туристической базы, где число домиков для семейных увеличим, и одноместных комнат побольше построим. Оснастим базу новым оборудованием заменим мебель. Вся эта программа на предстоящую пятилетку будет определена в конце года.

Когда рабочие вышли, Никаноров, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, прошел на свое место и, остановив свой взгляд на Молотильникове, сказал негромко, но четко выделяя каждое слово, будто старался, чтоб оно не вылетело, а крепко, прочно осело в сознании помощника по быту:

— На будущее учтите: вы мне помогать должны. По-настоящему, а не перекладывать свои вопросы на мои плечи. Вы кто: перестраховщик или бюрократ? Знаю, — Никаноров намекал на Ястребова, не называя его фамилии, — вы привыкли все по указке делать. И не хотите перестраиваться. Теперь, запомните, нас такая метода не устраивает. Да и жалоб на вас слишком много. Волокиту разводите по каждому даже незначительному случаю. Вы должны знать: решение принять — это тоже искусство. И присуще оно хорошему руководителю. Вы способны таким быть? Подумайте. У меня все. Можете идти.

Больше Молотильников к директору не приходил и даже заявление об уходе по собственному желанию передал не ему лично, как это было принято на заводе, а через секретаршу.

Оставшись один, Никаноров с удовлетворением и неторопливо посмотрел почту, подписал ее. А когда он вышел к заводскому скверику, то почувствовал себя опустошенным, разбитым. Ему хотелось поскорей прийти домой, принять душ и полежать после крепкого чая на диване, чтоб забыться и уйти от всех дел и забот. Он уже хотел было вернуться и вызвать машину, но неожиданно передумал: решил пройтись пешком, благо и жил недалеко от завода.

Шагая по тротуару, Никаноров с удовольствием вдыхал заметно повлажневший после дождя воздух, машинально, сам не сознавая зачем, порылся в карманах и в правом нащупал сумку, сшитую из болоньи, аккуратно свернутую и положенную ему женой еще утром, для того, чтобы по пути с работы захватить молока и кефира. Можно было попросить шофера, но не привык обременять людей своими личными заботами Никаноров. И вообще с тех пор, как у жены заболели ноги, все, что просила она сделать по хозяйству для дома, он делал сам. Много забот свалилось на его плечи. И никто на заводе не знал, что, по существу, главный инженер все домашнее хозяйство вел сам. И вот совсем недавно наступило то долгожданное время, когда ее подняли наконец на ноги. «И большущее, — подумал Никаноров, — большущее спасибо за это министру, который сдержал слово и помог устроить ее действительно в один из лучших санаториев отрасли». А когда вернулась оттуда — сколько радости было! И не только у нее самой. У всех родных. Никаноров даже с заседания парткома отпросился, чтобы вместе с сыном встретить жену в аэропорту. А теперь, через два месяца, она опять заболела. С ее слов, вроде гриппом. «Марине, — рассуждал Никаноров, — просто не везет. Наверное, что-нибудь прямо из холодильника съела или выпила. А признаться в этом не хочет».

В магазине, как и всегда под вечер, оказалось совсем немноголюдно, зато и на витрине — кефир и сливки. «Будем довольствоваться тем, что есть», — мысленно успокоил себя Никаноров и, уложив бутылки в сумку, направился домой, изредка здороваясь с заводчанами, жившими в этом микрорайоне.

Уже без прежней усталости, чему и сам немало удивился, Никаноров поднялся на третий этаж и несильно нажал на белую кнопку звонка: мелодичную музыку он услышал, но шагов ни жены, ни сына не уловил. «Странно, — подумал Никаноров. — Видимо, Вадим убежал куда-то, а Марина, дожидаясь меня, наверное, уснула».

Не торопясь, порылся в кармане, вынул свой ключ на брелке, подаренном ему тренером Бориса, открыл дверь и прошел сразу в зал, где обычно в глубоком кресле, вытянув ноги и положив их на стул, смотрела телевизор жена, но в нем — никого. Лишь сиротливо стояли стул и кресло, а напротив, в телевизоре, виднелись их силуэты. Тогда Никаноров, уже нервничая и торопясь, обошел всю квартиру — пусто. «Даже Марины нет. Куда она, больная гриппом, могла уйти? Может, к родным уехала? Надо позвонить».

Никаноров направился к телефону, окинул взглядом небольшой столик, расписанный под хохлому, и на телефонном справочнике заметил конверт, обыкновенный, пятикопеечный, с памятником Максиму Горькому, и испуганно содрогнулся, когда прочитал сделанную на нем несколько небрежно надпись: «Т. А. Никанорову от М».

Почерк жены он узнал сразу, и тотчас зазвенело, застучало в висках, потом защемило, сжало как обручем сердце. Предчувствуя что-то недоброе, торопливо оторвал кромку конверта и стал лихорадочно читать.

«Милый Тимофей! Я давно задумала это. Но все не решалась. Долго мучилась сама, мучила и тебя. И не говори, что нет. А спрашивается, зачем? Зачем, если надежды на лучшее были такие мизерные и практически сводились к нулю. И вот поэтому теперь я пошла на крайнее: решила положить конец твоим мучениям и оставить тебя. Я не хочу быть балластом в твоей личной жизни, не хочу быть неполноценной женой. И не могу, да, наверное, и не имею права калечить жизнь человеку, который мне дорог как никто на свете. Любовь в том и заключается, чтобы вовремя уйти от человека, которому желаешь счастья. Я никого не виню, что все так случилось. Видимо, судьба моя такова. А от судьбы никуда не денешься. Все это лишь разговоры — делать свою судьбу самому. В жизни каждому предопределено уже заранее все, что он должен испытать и пережить. И если судьба закрутит, как она закрутила меня, вряд ли кто поможет, вряд ли дождешься хорошего. И тут ничего, как говорится, не поделаешь. Но, повторяю, я не виню тебя. Претензий к тебе за прожитые годы у меня не было. И не может быть. И лишь чувство, большее, чем благодарность, заполняет мою душу за то, что ты столько лет нянчился со мной. Стирал, гладил, готовил, мыл полы и всегда успокаивал меня ожиданием лучшего времени, в которое верил. И оно, это время, как мне показалось, недавно наступило. Оно все-таки было! Целый месяц! И мне казалось, что я будто заново родилась — такое это счастье быть на земле здоровым человеком! И какая счастливая ходила все эти дни, если бы ты знал. И передай при возможности, а она у тебя будет, мое огромное спасибо министру за эти восемьсот часов. Врачи меня в прямом и переносном смысле на руках носили, чтобы поставить на ноги. К сожалению, то улучшение, которое наступило, оказалось кратковременным. На днях я снова почувствовала, что мне трудно становится вставать с постели. И я притворилась, что заболела гриппом. А ты безропотно поверил этому, ведь я никогда в жизни ни в чем не обманывала тебя. И мне было стыдно за свою ложь. Я прошу тебя, прости меня! А сегодня я поняла, что вставать и ходить много не смогу. Вызывала врачей, делали уколы — все без толку. Они успокаивали меня, говорили, что главное, надо уметь ожидать, словно не знали, сколько я уже ожидала. Пройдет, дескать, время и, возможно, все образуется. Но я в это больше уже не верю. И первое желание, какое во мне вспыхнуло в этот момент — уйти из жизни, чтобы раз и навсегда покончить со своей болезнью, со своими мучениями. Без сомнения, так бы и поступила, если моим мужем был не ты, а кто-то другой. Это было бы с моей стороны подлостью. Еще какой подлостью! И это за все хорошее, что ты всю жизнь делал для меня. И, на миг представив, какие разговоры и пересуды вызовет моя смерть в ваших кругах, я испугалась своего желания и отказалась от него, решив поступить иначе: я уехала. Уехала далеко. И в том направлении, о котором никто не догадается. И адреса не оставляю. Буду писать вам сама. Береги детей. Теперь, что касается нашего брака — скажу одно: можешь считать себя свободным. Если вздумаешь подавать на развод — знай, я даю тебе его. Извини меня, пожалуйста, за такое длинное письмо. Но что поделаешь, хотелось выговориться. И писала я его три дня. Ведь это в последний раз. Все. Целую и обнимаю вас. Марина».

«Вот глупая, — рухнув в кресло, подумал Никаноров. — Ну что ты наделала, зачем? Кто тебя просил решать за нас, за всех? Ну зачем ты так? Зачем? Чего тебе не хватало? Неужели я что-то такое совершил, что дало тебе основания на этот нелепый поступок. Что теперь прикажешь делать с твоим письмом? Идти в партком, в завком? В известность я никого ставить не буду. Попрошу, возможно, предрика, как никак бывший коллега, чтоб милиции дал задание. А где ж ее искать? Куда она могла уехать? Надо обзвонить ее родных, может, кто знает, где она затаилась, спрятала себя от семьи, от своих самых близких, которые ей никогда лишнего слова поперек не говорили. А как же быть с детьми? Что им говорить? Собственно, не стоит выдумывать: дам письмо. Пусть почитают».

Никаноров посмотрел на часы: пора ужинать. Но есть не хотелось. Разве тут до еды, кусок поперек горла встанет. Надо быстрей браться за телефон, чтоб поискать ее у родных и знакомых. А как и что говорить?

Однако решения он принять не успел — раздался звонок. «Наверное, Вадим», — и Никаноров почувствовал, как к горлу подступило, и глаза его тоже повлажнели. Волнуясь, открыл дверь — в проеме стоял шофер с диспетчерской машины. И по тому, что шофер был бледен и тоже взволнован не менее, чем он, Никаноров уже понял: случилось еще одно и тоже большое «ЧП». По маленьким просил не беспокоить. И он не ошибся.

— Тимофей Александрович, в заготовительном взорвалась селитровая ванна.

«Все одно к одному», — с болью подумал Никаноров и вышел вслед за шофером.

Глава VI

Думая о выводе завода из прорыва, Никаноров понимал, что на одной технике, будь она наисовременной, далеко не уедешь. Можно вообще не подняться и быть в списке предприятий министерства, как и прежде, где-то в самом низу, если не заняться как следует главным — людьми. И прежде всего, даже не рабочими, а мастерами, которых Никаноров считал важнейшим звеном в организации производства. Их земная сила в том, что они непосредственно организуют производство, самих рабочих. От мастеров во многом зависит успех дела. Они должны знать все: и сколько людей у них, и сколько станков не работает, и сколько надо сдать, и за счет чего это сделать. Для рабочих мастер — и царь, и бог. Люди идут к нему со всеми своими вопросами и бедами. И он, не ожидая чьей-либо помощи и подсказки, должен решить их, помочь. Ценность его и состоит, в первую очередь, в умении самостоятельно принимать самые оперативные решения. Объективным и правильным с технологической и организаторской точек зрения решение может быть тогда, когда мастер детально знает всю обстановку на участке. Многих из мастеров он помнил в лицо. Знал их способности и то, что не все мастера отвечают сегодня стоящим перед ними задачам. Придется учить их, повышать уровень мышления. Именно для этого он и думал создать на заводе школу мастеров. И главное — надо избавиться от стереотипа в обязанностях мастера. Что тоже нелегко будет сделать: этот стереотип годами складывался. А как быть с рабочими? Нарушителей разного рода немало. Дисциплина на заводе не на высоте. Никаноров вспомнил свой разговор с председателем завкома:

— Как будем поднимать дисциплину на заводе?

Полянин вынул ручку из кармана, взял листок бумаги и поставил в нем цифру один:

— Начинать придется с административных мер. Их немало. Далее, — он поставил цифру два: — Есть у нас общественные организации. Объявим месячник дисциплины.

— Месячником проблему не решить.

— Это для начала. Затем придадим всей работе плановый характер.

— Да, пожалуй, вы правы. Подумайте, как это будет выглядеть, — согласился Никаноров, а про себя подумал: «Общественные организации. Средства массовой информации. Трудовые коллективы. Надо объединить все эти силы на борьбу с прогульщиками, пьяницами и лодырями. Что нам для этого требуется? Совсем немного: факты. Где их взять? Видимо, для разговора на „четырехугольнике“ или директорском часе необходимо самому лично добыть их, чтобы получить в руки убедительные доказательства существующей на заводе расхлябанности. Придется посмотреть в цехах организацию производства самому, а уж потом реализовывать свой план…»

На завод он пришел к шести часам. Побывал в крупнейших коллективах: корпусе холодной высадки, цехе автонормалей, пружинном, заготовительном. За первым посещением последовало второе — перед обедом; потом третье — после двух часов, уже перед окончанием первой смены. За несколько дней обошел почти все цеха завода. И начальники, увидев его, удивлялись, почему он не делает им разноса, как это происходило в бытность Ястребова? Что это значит?

Вскоре по списку, который лежал перед секретаршей, к директору были приглашены председатель завкома, старший инженер диспетчерской, помощник директора по кадрам и секретарь комитета комсомола.

Поздоровавшись с собравшимися, Никаноров без лишних предисловий приступил к делу.

— Я собрал вас, чтобы поделиться своими соображениями, которые касаются работы коллектива. Создается впечатление, что на заводе со словом «дисциплина» знакомы лишь в общем плане. Меня до сих пор угнетает то, что я увидел, когда несколько дней ходил по цехам. Заканчивают в шесть утра, перед обедом начинаются ненужные хождения максимум за час и минимум за тридцать минут, а в половине третьего не работают уже все. Не буду говорить вам о том, сколько у нас прогулов, прочих невыходов на работу, сколько несоблюдений кооперативных поставок между цехами, что опять идет не на пользу плану. Напрашивается вывод: первым звеном, которое мы должны тащить сообща, является дисциплина. Нам нужна система мер по укреплению трудовой и производственной дисциплины. Такой системы нет. Будем создавать ее. Инициатива должна исходить, считаю, не только от меня. Но и от общественности. В первую очередь, от вас, — Никаноров поочередно посмотрел на руководителей общественности, затем остановил свой взгляд на Перьеве и попросил его рассказать о своих планах.

Иван Перьев, бывший штангист, парень лет двадцати семи, энергично поднялся, одернул костюм и начал:

— Ваше поручение, Тимофей Александрович, мы выполнили. Кинокамеру купили. Пленку тоже достали. План работы пересмотрели и утвердили. Подобрали пять групп. Включили в них членов завкома, представителей администрации. Проведем несколько рейдов: утром, вечером, ночью. Проверим загрузку оборудования, занятость людей. Материалы рейдов вам будут представлены. Сжатый вариант рейда думаем дать для сатирического киножурнала. Продолжительность его не больше десяти минут.

Никаноров посмотрел на часы: через несколько минут должна начаться оперативка. Он встал, снял очки, положил их рядом с электронным микрокалькулятором.

— Мы все обговорили. И времени больше не хочу отнимать у вас. Можете быть свободными. До свидания.

Хотя дни Никанорова расписаны вплоть до каждого часа, он с большим нетерпением ожидал материалов рейда: звонил Ивану Перьеву, торопил, подсказывал, что и в каком цехе следует не забыть упустить из вида.

Перьев и сам чувствовал подъем, вызванный начатым впервые в таком крупном масштабе делом и, под стать директору, не уходил из кабинета до позднего вечера, заставляя работать и всех членов комитета комсомола, не жалея сил и времени.

В его кабинете не было ни одной минуты безлюдно.

Собрав к концу недели данные и обобщив их, Перьев отправился к Николаю Крылышкину, фотографу бюро технической информации, где комсомольцы монтировали первый в истории завода сатирический киножурнал «Фитилек».

— Как дела? — поздоровавшись, поинтересовался Перьев, и поразился увиденному беспорядку в фотолаборатории: груды ленты — смятой, сухой и непросушенной, обрывки ее — виднелись повсюду, тускло отражаясь в красновато-темном полумраке, ванночки, баночки, колбы, бутыли, проектор, экран, микрофон — сам черт ногу сломает.

— А у вас здесь тоже рейд нужен: ни пройти, ни проехать. Как понимать, мальчики?

— Это творческая обстановка, — сложив руки на своем округлом животе, ответил Крылышкин. — При строительстве всегда хлама и мусора в избытке. Главное не в нем. Нам осталось склеить пару кадров и наложить звук. Думаю, часа через два закончим.

Однако провозиться пришлось гораздо дольше, чем предполагал Крылышкин, потому что текст не умещался под кадрами, не входил весь в фильм и, намучавшись вдосталь, пришли к выводу, что в кино все пояснять не надо, и взяли из каждого абзаца лишь по одной фразе, выражавшей суть и наводившей на размышления. И только где-то около восьми вечера фильм был смонтирован.

Перед тем, как идти к Никанорову, Перьев предложил:

— Давайте, присядем перед дорогой.

Парни, подмигивая друг другу, заулыбались, хотя и сами волновались не меньше, чем их заводской лидер.

В кабинете Никанорова никого не было, поэтому Иван Перьев, старательно прикрыв плотные, массивные двери, к столу директора направился, как ему показалось, степенно, неторопливо, а на самом деле — порывисто, быстро, словно летел на крыльях, на ходу сообщая:

— Все в порядке, Тимофей Александрович, фильм готов! На десять минут. По-моему, здорово получилось.

— А как посмотреть?

— Экран в зале заседаний. Кинопроектор тоже, — пояснил Перьев. — И все наши там.

— Тогда пошли в зал, — сказал Никаноров. — Посмотрим, чем вы нас порадуете.

Прошло около получаса, Никаноров, просмотрев два раза сатирический журнал, сидел в кабинете один, неторопливо читал отчет о рейде и фломастером подчеркивал те места, где приводились факты вопиющей неорганизованности. «Триста станков простаивало! Безобразие! — мысленно ругался Никаноров. — Недодано около двадцати тысяч тонн. Если у нас такое будет продолжаться и дальше — из прорыва вряд ли выйдем. Нет! Такой расхлябанности допускать нельзя. Завтра же все обсудим. На заседании. На расширенном заседании. Фильм покажем. И пусть люди посмотрят, что творится на заводе. А итог подведу сам. Прокомментирую. А когда покажем? До или после совещания? Важно не когда, важно то, что увидим».

Никаноров позвонил секретарю парткома Бурапову домой, потом председателю завкома Полянину, извинился за беспокойство и высказал им свои соображения.

— Почему так спешно? — удивился Бурапов. — Ну, может, не послезавтра, а в понедельник. Вполне приемлемо. Давайте, Тимофей Александрович, как у нас принято. Организуем все обстоятельно, чин по чину. Зачем галопом по Европе?

— Да в субботу трудно и с явкой будет, — высказал сомнение Полянин. — Суббота не рабочая. Такая не часто выпадает. И люди вряд ли одобрят. Многие уже запланировали ее по своему усмотрению. Кто детишек навестить, кто в лес, кто в сад.

— Думаю, это не причина для неявки. И не аргумент, чтоб откладывать совещание, — не соглашался Никаноров. — Люди — народ хороший. Они поймут, что не суббота главное, а завод, его дела. Сейчас каждый день на вес золота. Потеряем день — потом не представляю, как наверстывать. Когда вы посмотрите материалы рейда, не сомневаюсь, уговаривать вас уже не придется. Хотя, товарищи, если вы не хотите, я обойдусь без вас. Проведу совещание как директор завода. Один. — И с нескрываемым сожалением Никаноров добавил: — Вот не предполагал, что и вас убеждать придется.

Не дожидаясь ответа, Никаноров положил трубку, глубоко вздохнул, не обращая внимания на звонки, думал, решал, как быть? «Видите ли, людям в сад, на природу ехать надо». «Организуем все обстоятельно, чин по чину. Мы, — решил Никаноров, — сделаем оперативнее и проще. Завтра, в пятницу. Дадим задание начальникам цехов, чтобы пришли в субботу на совещание во Дворец культуры вместе с мастерами, которые не заняты».

Было уже поздно, и Никаноров заторопился домой. Наверное, подумал он, парни поужинали и легли спать. После того, как Марина ушла, в доме стал утверждаться новый распорядок: каждый обедает и ужинает самостоятельно, что найдет, если отец успеет приготовить. Какое это хлопотное дело — готовить на трех мужиков. А все едят по-настоящему. Вчера как в пять встал, так и готовил, не присев ни разу, до половины седьмого. Аж взмок и ноги устали. Потом едва сам успел перекусить — подошла машина. Надо на завод ехать. После хлопот у плиты — работа, основная работа на заводе показалась раем. Раньше, конечно, все в доме держалось на Марине. Как же ей, выходит, доставалось. Да еще стирка — горы белья! И все успевала. Получается, что и в самом деле женщины выносливее нас? Ну и ну! Марина всегда поддерживала в квартире порядок. А вот теперь, без нее, сразу и квартира не то чтобы заросла пылью и грязью, но заметно осиротела, стала, вроде, холодной и неуютной. И вечерами прекратили собираться за овальным столом, в большой комнате. А хорошо было посидеть, послушать ребят, самому что-то рассказать. Теперь, как ножом отрезали — нет посиделок! Особенно после того, как и Вадик стал ходить в секцию бокса. Да и сам Никаноров, загруженный на заводе под завязку, ежедневно задерживался допоздна. Приходил усталый, есть и то не хотелось. Вот посиделки и полетели кувырком. Все дома словно гостями стали. У сыновей, то у одного, то у другого — тренировки, сборы, а дом одинок. И самому нельзя уйти с работы раньше, чтобы приготовить еду и ждать-встречать сыновей. Работа не то чтобы удаляла Никанорова от семьи, нет, она отгораживала его от нее уймой дел и забот десятитысячного коллектива, забирая у него большее время суток. Дома он едва успевал поесть, походя, если еще не спали, узнать, как живут сыновья, что у них нового, потом принимал душ, ужинал, когда по первой программе телевидения заканчивался художественный фильм, бегло просматривал газеты и падал в постель, моментально засыпая.

Вставал Никаноров как при Марине, так и без нее, всегда первым, а теперь тем более надо было подниматься как можно раньше. Потому что по утрам все заботы по хозяйству легли на его плечи — надо было приготовить завтрак, обед, что-то еще на ужин. И он стал задумываться, а не пригласить ли кого из родных, хотя бы временно. Кого же пригласить? Мать? Ей хозяйство не на кого оставить. Тетку? Вряд ли согласится.

Выбрав как-то время (тетка жила в отдельной квартире), он заехал к ней и предложил пожить у них, объяснив причину.

— Ой, нет! Боюсь, не справлюсь. Да и угодить трудно: тут, не дай бог, пересолишь, тут недосолишь. Да и стирать на трех мужиков — сил моих не хватит. Не обижайся, Тимофей, не получится, я привыкла одна жить.

Так пришлось Никанорову самому все делать. Белье, решил он, буду сдавать, а еду сготовлю. Переживем как-нибудь. А там, может, Марина вернется. Когда она дома — никаких забот. Все вокруг нее. На ней все держится. И лишь не стало ее и годами сложившийся ритм семейной жизни моментально нарушился. Бывало, вспоминал Никаноров, и сам торопился, к программе «Время» старался успеть, чтобы со всеми почаевничать, просто так посидеть. Теперь на заводе в связи с реконструкцией каждый день — море проблем, и вырваться бы рад, да не вырвешься. У парней тоже свои интересы появились, они как-то подзамкнулись, уединились: взрослеть стали, и больше жить своими личными планами, не делясь с ним откровенно, как было с матерью. Считали, у него заводских проблем по горло и зачем ему о своих «болячках» рассказывать? Ладно, еще парни не разболтанные. Бокс, что и говорить, дисциплинировал. Оба — Борис и Вадим — уставали от учебы, от тренировок. Приходили утомленные, обессиленные в пустую квартиру, где никто их не встречал радостным голосом: «Это вы, мальчики? Или не мальчики, а боксеры?» Мать потом окончательно смирилась с выбором, и за это они стали любить и жалеть ее еще больше. Да, теперь это уже не мальчики — настоящие мужчины! Придут, перехватят на скорую руку, что отец сготовит, и за учебу берутся, и у них уже не оставалось времени на гулянье или шалости: когда человек занят — ему не до них. Как правило, сыновья ложились спать, не дожидаясь возвращения отца с работы. Борис готовился к первенству республики, Вадим — к чемпионату города. Скоро, говорил старший, уедем на сборы. Кажется, тренер оказался прав в своих предположениях о судьбе сына. Все шло по плану. И лишь эта драма у трамвайной остановки заставила всех изрядно переволноваться.

…Когда Борис, Люба Кудрина и ее попутчик отошли от места стычки довольно далеко, девушка приостановилась и воскликнула:

— Совсем, забыла, вы же не знакомы? Знакомьтесь!

— Александр Журкин, — он немного помедлил, видимо, для того, чтобы наибольший эффект произвела следующая фраза: — Корреспондент областной молодежной газеты.

— Борис Никаноров, мастер спорта, — сделав тоже небольшую паузу, добавил: — По боксу. Чемпион области.

— Теперь я поняла, почему вы их так ловко уложили! — восхищенно глядя на него, воскликнула Люба и про себя подумала: «В нем есть что-то от Одиссея. Вообще, фигура — хоть скульптуру лепи. К нему, без преувеличения, подходят три эпитета: красивый, сильный и смелый. Наверное, нечего Журкину искать спортсмена, о котором он должен писать. Вот этот спортсмен, мастер спорта. Пиши, сам видел». И вслух, Борису, пояснила: — Александр получил задание написать про молодую актрису, которая получила первую роль.

Окинув девушку взглядом, Борис спросил:

— Актриса — это вы?

— Учусь еще. В театральном.

— Где роль получили?

— В областном. Академическом.

— Думаю, что в целом, — перебивая их, включился в диалог Журкин, — напишу репортаж о молодых современниках. И заголовок сейчас придумал «На трех площадках».

— Почему «На трех площадках»? — спросила Люба.

— В театре. В спортзале, на ринге. И третья на асфальте, возле трамвайной остановки, — пояснил Журкин.

Журкин начал рассказывать про суть, развивать свои идеи, которые заложит в материал. Но тут им навстречу появилась опять большая компания: пять девушек, три побитых Борисом парня и пять человек с красными повязками.

— Вот они, Петр Васильевич! — воскликнула одна из девушек, видимо, знакомая старшего группы.

— Пройдемте с нами, молодой человек, — обратился к Борису старший, коренастый, пожилой человек, с пятнами седых волос и взял его за локоть.

Борис жестом высвободил руку.

— Убегать не собираюсь. Дойду и сам, не пьяный.

— Куда? В чем дело? Нечего нам в штабе делать! Вы на работе и я на работе! — возмутился Журкин.

— Придем в штаб, там все выясним.

Штаб добровольной дружины размещался в угловой комнате на первом этаже, в кирпичном пятиэтажном здании, что напротив молочного магазина и школы рабочей молодежи.

Началась запись всех, кого привели в штаб, подробно, неторопливо: фио, год рождения, место работы. Список получился внушительный.

«Значит, — подумал Борис, они на трамвае проехали одну остановку и опередили нас. Неужели задержат? Может, не надо было ввязываться? Об этом и речи быть не должно. Пусть лучше задержат. Но они, гады, поймут, как иногда может наказываться хамство. Жаль, что не всегда».

Начался допрос. Его вел, взяв список задержанных, все тот же руководитель пятерки — коренастый мужчина, с пятнами седых волос на голове.

Первым он выслушал пострадавшего, высокого парня с усиками, по фамилии Михалин.

— Вы били Никанорова?

— Нет.

— Журкина?

— Нет.

— Кудрину?

— Нет.

— А кто вас избил?

— Вот этот, — Михалин указал на Бориса.

Второй и третий пострадавший сказали то же самое.

Не принимая во внимание показания Журкина, Кудриной и Бориса, старший, которого звали Петр Васильевич, все же попытался докопаться до истины по-своему.

— Что же получается, — вел он дело. — Один Никаноров, без Журкина и Кудриной, уложил трех таких гвардейцев? Тут что-то не вяжется.

— Разрешите, разъясню? — попытался внести ясность Журкин.

— Ты уже говорил. Потребуется — спросим еще. Выходит, первым был сбит, — Петр Васильевич показал на усатого, — он. На его защиту бросились еще двое. И они тоже были сбиты. Вы кто? Что у вас за сумка? По-моему, спортсмен? Не ошибаюсь?

Петр Васильевич, повернув голову в сторону Бориса, смотрел на него слегка прищурившись, словно прицеливался, чтобы выстрелить и сразить наповал.

— Да, вы не ошиблись, — отвечал Борис. — Я — спортсмен. К тому же мастер спорта. По боксу.

— И вы позволили себе? — Теперь Петр Васильевич выпрямился, широко раскрыл глаза, думая, как мол, я ловко тебя уложил на обе лопатки. Несмотря на то, что мастер спорта. Знай наших. Не лыком шиты.

— Я прежде всего не мастер спорта, а человек. И не могу равнодушно смотреть, когда такие верзилы, — он повернулся в сторону парней, — хамят, издеваются. Особенно над теми, кто слабее их. И даже над девушками.

— Ну и кулаками, как мастеру спорта, махать, пожалуй, не следовало.

— Мне трудно с вами говорить, — начал Борис. — Вероятно, мы находимся на разных полюсах понятия о долге и чести.

— Твой долг — не ввязываться в драку. Надо было все по-хорошему. Предупредить, сказать им, что ты мастер спорта. И попросить, чтоб перестали хулиганить.

— Я и предупредил по-хорошему. А этот верзила на меня как лев набросился. Представляю, что было бы, окажись на моем месте другой. Пощады и не жди.

— Надо было позвать милицию. В конце-концов, — продолжал Петр Васильевич, — нас, дружинников. Ты же местный. Где штаб находится — знаешь. Не захотел, решил силу показать. Мастерство свое. Это уже ни к чему.

— Пока бы я бегал за дружинниками, еще неизвестно, что бы они, ваши подзащитные, сделали с актрисой и корреспондентом, — возмущался Борис. — Э-э, да что там говорить!

Выслушав его тираду, Петр Васильевич поправил очки, почесал за ухом и спокойно вынес решение:

— Раз оправдываешься — значит виноват. Корреспондента и актрису отпустим, а вас задержим. Для выяснения всех обстоятельств и последствий. В суде.

Вначале Бориса подержали в слабо освещенной комнате с ободранным темноватым столом и тремя табуретками. Потом отправили в камеру предварительного заключения в районное отделение милиции.

Возмущенные, обиженные вышли из штаба Люба Кудрина и Александр Журкин.

— Саша, этого нельзя так оставлять! Безобразие! Лучше не обо мне, а про это напиши обязательно! — советовала Люба.

Договорившись, что после того, как они встретятся или поговорят по телефону с теми лицами, которые в силах чем-то срочно помочь их спасителю, они созвонятся и обменяются мнениями — разошлись, надеясь в душе на благополучный исход, искренне желая этого, особенно Люба.

Люба, ни на минуту не прекращая думать о том, что можно предпринять для спасения Бориса, ничего лучшего, как позвонить Никаноровым домой, пока не придумала. Она быстро прибежала домой, взяла телефонный справочник, отыскала фамилию Никаноровых и по своей улице определила номер их телефона, волнуясь, набрала его.

Дома оказался лишь брат Бориса, отца, сказал он, еще нет. На работе. И назвал номер его телефона, имя отчество. Тут же сообщив Никанорову все, что произошло, Люба спросила:

— Что мне делать дальше, Тимофей Александрович? Если потребуюсь — буду дома. Запишите номер нашего телефона. Я одна сегодня. Все уехали в сад.

Поблагодарив дочь Кудрина, Никаноров поднялся из-за стола в напряженном раздумье, что предпринять для спасения сына, несколько раз прошелся по комнате. К кому же обратиться? В райком или райисполком? Позвоню Каранатову, второму секретарю райкома. Однако на работе его не оказалось. Надо в райисполком, председателю. Кленов — мужик хороший. Поймет. Но и Кленова на работе тоже не было. Вот и все. Выходит, мне не к кому больше обратиться? Интересно получается: знаю массу людей, имею немало друзей, а обратиться, вот коснулось, — и нет никого! Ну это еще не значит, что они не хотят помочь. Это другое, которое всегда бывает в горячее время испытаний. Никого уже нет! А Борис сидит, наверное, в темной комнате. Парня ни за что, ни про что посадят, а ты не знаешь, куда сунуться, к кому торкнуться со своей бедой. Надо же, как бывает? Вот не думал! А надо думать. Надо быть готовым ко всему. Постой, постой! Правда, удобно ли будет, ведь я же прекрасно знаю секретаря горкома партии? Но сразу, ничего пока еще точно не узнав сам лично о случившемся, не полезу же с бухты-барахты к нему со своим горем? Да и есть ли еще горе? Откуда же все пошло? Со штаба. Надо в штаб. В штаб ДНД. И как можно скорее, пока не разошлись.

Из раздумий Никанорова вывел звонок корреспондента областной молодежной газеты Журкина.

— Фамилия моя для вас ничего не значит. И тем не менее зовут меня Александр. Мне Люба Кудрина дала ваш телефон. Я почему вам звоню: может, вместе с вами в штаб нагрянуть? У вас тоже эта мысль? Ну и хорошо. Я сейчас подъеду.

Выслушав Журкина, Никаноров даже немного успокоился. Но это успокоение было временным. А кто же еще может помочь? Тренер! Почему сразу не сообразил? Ведь он же, когда давал номера своих телефонов, предупреждал еще: каждый хороший боксер — хороший человек. Где-то, когда-то в переделку обязательно попадет. Не автомат же он, не железный. Обычно за слабых встает. И конечно, за женщин. Ничего тут предосудительного я не вижу. Поэтому в случае чего — сразу ставьте меня в известность. Вот ведь как! А мы только вспомнили. Сейчас исправимся. Но и тренера тоже не оказалось дома. Это что, случайность или рок? На вопрос жены, что ему передать, попросил: как только появится, пусть позвонит отцу Бориса Никанорова. Неизвестно еще, скоро ли тренер подаст голос. А что делать теперь, сейчас? Не ходить же просто по кабинету? Надо позвонить в штаб, спросить, какой цех сегодня дежурит, и сказать, чтоб не расходились. А если пригласить туда секретаря парткома? Согласится ли? Должен согласиться. Бурапов охотно согласился, и сказал, что дежурит сегодня цех коробок скоростей. И он сам предупредит в штабе, чтоб не разбежались раньше времени, как это не раз бывало.

Наконец, появился Журкин. С ссадиной и подтеком на левой щеке. Поздоровались.

— Сейчас подойдет секретарь парткома, — пояснил Никаноров, — и поедем. А пока мы позвоним Кудриной, чтоб выходила. Я послал за ней машину. Про себя подумал: надо позвонить и Вадиму, чтоб не ждал. Заодно скажу ему о Борисе. Он уже переволновался, где Борис? Несколько раз спрашивал.

Пока Никаноров звонил, потом подписывал грамоты лучшим рационализаторам, подошел секретарь парткома Бурапов, а буквально следом за ним впорхнула Люба Кудрина.

…В штабе, как и везде, перед приходом высшего начальства, провели необходимую подготовку: со столов убрали горы окурков, подмели пол, проветрили комнаты.

Открывая дверь и входя в помещение, Бурапов, не раз бывавший здесь и до этого, обратил внимание на чистоту в помещении.

— Порядок чувствуется, — поздоровавшись, сказал он. — Ну и как идет дежурство? Есть серьезные случаи?

— Есть! — ответил старший той пятерки, что привел в штаб всю группу. — Один троих поколотил.

— Один троих? — удивился Бурапов. — Здорово?

— Ничего. Чувствительно.

— Кто такой смельчак? Дайте погляжу список. — Бурапов взял книгу, которые обычно называют амбарными. В ней были записаны все фамилии задержанных, правых и виновных, свидетелей.

— Я вам поясню, — услужливо предложил старший, которого звали Петр Васильевич.

— Ничего, пока сам посмотрю, — ответил Бурапов, и продолжил: — Трое пострадавших. Шестеро свидетелей с их стороны. Один виновный, тот самый, который их побил, мастер спорта! Надо же, какие люди к вам попадают. — И тут, прочитав фамилию мастера спорта, Бурапов поднял глаза на директора завода: — Тимофей Александрович, да ведь это же ваш сын — Борис Тимофеевич Никаноров.

— Очень жаль, но это так. Поэтому мы вас и попросили приехать сюда, Семен Антонович, — ответил Никаноров, — чтоб объективно разобраться по существу этой драки.

Поочередно прочитав наспех состряпанный протокол допроса, потом выслушав Любу Кудрину и Александра Журкина, оба, Бурапов и Никаноров, поняли, что все обстоит иначе, чем представил им положение дел ответственный дежурный Петр Васильевич. Он попросту пошел на поводу у своей знакомой.

— Ну, дорогие мои, вы не того забрали! Где Борис Никаноров? — резко повысив голос, спросил Бурапов старшего.

— Его уже отправили в отделение милиции. Теперь его не выпустят до утра.

— Мы вас накажем! За дискредитацию ДНД. Неужели вам было трудно в партком позвонить, или связаться с директором завода? — возмущался Бурапов. — Такая безответственность!

— Но ведь шесть человек свидетелей? — пытался защититься Петр Васильевич.

— Какие это свидетели — это соучастники! — воскликнул Журкин. — Они хотя и девушки, но даже не сделали попытки остановить своих распоясавшихся дружков. Видите, что эти дружки со мной сделали? Время прошло — теперь все синяки наружу выступили. А я ведь на работе находился! И мне не поверили. Этого я так не оставлю. Напишу, как было, все! Без прикрас. Без утайки.

— Это, конечно, ваше право. Но мы со своей стороны строго накажем товарищей, не дожидаясь вашей статьи, — сказал Бурапов, посмотрел на Никанорова и спросил: — А что мы сейчас предпримем? В милиции, без указания начальника, никто Бориса не отпустит. Придется, видимо, ждать утра.

Никаноров молча согласился, думая, что выше головы не прыгнешь.

Стали расходиться.

Около двенадцати часов ночи позвонил тренер Бориса. Никаноров подробно рассказал ему все, что теперь самому было известно не понаслышке, и попросил срочно вмешаться в эту историю.

Всю ночь Никаноров ворочался с боку на бок, то ему было душно, то холодно, то укрывался одеялом, то сбрасывал его, а в четыре утра он уже лежал с открытыми глазами.

Борис появился дома на третий день.

Глава VII

Однажды, это было в марте, Кудрин приехал в сад, чтобы протопить дачу, привезти на санках из незамерзающего родника воды для чая и покататься на лыжах. Весна еще только-только начала обозначаться: ближе к полудню набирало силу солнце и сосульки, появившиеся с южной стороны дома, тихо плавились и с треском падали, а к вечеру снова холодало, отчаянно хрустел снег под ногами, но все равно пахло весной.

Кудрин вышел из дома, где он растапливал печку, чтобы высыпать золу в бочку и тут его окликнул сторож:

— Роман Андреич! Привет! Покалякай со мной минутку. — В неизменной кроличьей шапке, на широких лесных лыжах, он остановился возле калитки и закурил.

Кудрин знал, что сторож захотел, как всегда, поделиться с ним какими-то новостями. Высыпав золу, неповоротливо подошел, крепко пожал руку.

— Как жив-здоров, Петр Иваныч?

— Ничего, ноги еще носят. А ты, Роман Андреич, ничего не заметил?

— Где?

— В доме?

— Нет. Как было, так все на своих местах и осталось.

— А наверху?

— Наверху не был. Там холодно. Надо посмотреть. А что? В чем дело? — поинтересовался Кудрин.

Сторож сплюнул табачинки, попавшиеся на язык, потом затянулся с наслаждением, неторопливо, словно не курил давным-давно, выпустил, рассеивая, струю дыма и, показывая на соседнюю дачу, сказал:

— Вчера двое, мужчина и женщина, брали у них лестницу.

— Ну и что?

— А то! К вашему крыльцу ставили и наверх по ней к вам, — выделив

— А я иду, — начал делиться Кудрин своим впечатлением, — гляжу: лестница. Кто ее, думаю, на дорогу бросил. Может, опять кто по дачам шастал? Открыл дверь. Все как положено. Внизу у меня, в комнате, на кухне, в сенях — как неделю назад: ничего не тронуто. Даже полбутылки водки.

— Им не до водки! — сторож усмехнулся. — А что поделаешь? Природа — она такая. Свое возьмет. Скажу больше: они каждую среду приезжают. Ну я и подумал: может, сын твой с какой-то девахой? А, может, и дочь? Она у тебя девка ой видная! Точно не знаю, кто. Издали видел, а вблизи не пришлось. И все же, по-моему, кто-то из твоих. А ты попробуй, нагрянь в среду. Сам. С утра. Наверняка выследишь.

— Долго не просидишь. Выслеживать-то. Топить надо.

— Эка задача: топить! Дров у тебя вон сколько! Протопишь. Не впервой, — уговаривал сторож. — Могу и я. Но мне-то оно пошто? Они не воруют.

— Придется самому, — согласился Кудрин. И направился в дом, чтобы внимательно все осмотреть и выяснить, что же внизу пропало. И тут мысли его заработали. «Среда. Андрей в школе. А Люба? У нее в среду творческий день. Ага», — обнаружив пропажу, обрадовался Кудрин. Взяли электрокамин и два одеяла. Он быстро поднялся в мансарду — электрокамин и оба одеяла были там. Топить надо накануне. Иначе, выслеживая, дуба дашь сам. Топить будем вечером. Неужели Люба? Андрей, хотя и лось вымахал немалый, но до этого не додумается. Это, наверняка, Люба. Вот тебе и видная. Вот и артистка. Ее замуж надо выдавать. И как можно скорее. И шума большого не поднимать. Даже сторожу не говорить ничего, если она. И жене, чтоб не расстраивать. А может, ей сказать? И вообще. Как все это неприятно! Сидеть выслеживать? Сына или дочь. Не все ли равно кого? Мерзко. А что делать? Ведь и оставлять все, как идет у них по средам, тоже нельзя? К чему это приведет? Чем кончится? И кончится ли? Что-то предпринимать надо. Потребовать, чтоб женились,

А как с работой? Конец месяца. Конец квартала. Отпрашиваться у Никанорова придется. Как ни крутись, а объяснять ему причину надо. Иначе не поймет. Неужели не отпустит?

Выслушав причину столь необычной просьбы Кудрина — «отпустить с утра в среду чуть ли не на целый день», — Никаноров посерьезнел дальше некуда. «Ну, начинается, — подумал Кудрин. — Рассуждения пойдут. Потом отказ».

— Конечно, как отца понять вас можно. Наверное, и я бы так поступил, случись такое. Но, с другой стороны, последняя декада месяца. Квартала. За двадцать второе кольцо на вас жалуются. Пружину клапана просят увеличить. Смотрите, сколько вопросов. Оперативка в одиннадцать. Попробуйте их утрясти. Далее. Самому заниматься слежкой, возможно, за родными детьми, по-моему, нетактично. А почему не поговорить с каждым из них? Разве проблема?

Никаноров посмотрел на начальника цеха, пока еще не приняв решения: отпускать его или не отпускать. Ну и ситуация у Кудрина. Не приведи бог, попасть в такую. Действительно, как же быть?

— Может, сторожа попросить? — неуверенно подсказал Никаноров, искренне сочувствуя Кудрину, стараясь помочь ему в поисках правильного решения.

— Я ему предлагал — отказался. Дескать, зачем мне за твоими детьми следить. Своих забот хватает. И он прав, — констатировал Кудрин.

— В таком случае, — соглашаясь с услышанным, Никаноров посоветовал, — нечего понапрасну голову ломать. Все-таки надо поговорить с каждым — и тогда что-то прояснится. А отпустить, извините, Роман Андреевич, сегодня не могу: слишком много прорех в цехе.

— А если бы на вас такое свалилось? — возмутился Кудрин. И про себя подумал: «Как жаль, что нет „папы“. И не было бы никакой перепалки. А с этим службистом кашу не сваришь. Ничего, когда-нибудь мы тебе это припомним». И вслух добавил: — Интересно, как бы вы себя повели?

— Я так бы и поступил: вначале поговорил с обоими. И с Вадимом, и с Борисом. И не сердитесь, Роман Андреевич. На производстве проблемы у нас не менее важные.

— Ладно, не будем об этом. Я прошу вас, Тимофей Александрович, о другом: никому не говорите о нашем с вами разговоре. — Кудрин пошел к двери.

С чувством горькой обиды вышел Кудрин из кабинета, мысленно еще ругаясь с Никаноровым, которого до сих пор считал более человечным. «Ученый сухарь! Кандидат наук. Ему что! У него оба парня. Им ничего не грозит. А старший, все знают, чемпион по боксу. Хорошо, когда парни. А тут, с бабами, и думай не знай что. Вот если дедом буду?! Стыд! Позор! Нет, надо что-то придумать».

В цех Кудрин вернулся злой и сердитый. И начал давать разгон хозмастеру, который первым попался ему под горячую руку.

— Почему отходы проволоки не увезли? В термическом отделении вентиляция не работает! Газировки нет! Вы чем занимаетесь в цехе? Что вы ходите друг за другом, как тени! Чтоб через час все было устранено!

Отхлестав завхоза, Кудрин тут же пригласил к себе начальника второго участка, где занимались изготовлением колец и пружины клапана, подробно разобрался по каждой позиции деталей и потребовал, чтоб не подводили.

— Глаз не спускай! Сам гляди в оба. И чтоб до моего возвращения дефицит по этим позициям снять. Усек?

— Усек. — ответил начальник участка и поинтересовался: — А вы надолго отлучаться собираетесь?

— В обед. Часа на полтора-два. В больницу. К жене съезжу. Давай, действуй.

Выпроводив начальника участка на линию, Кудрин передал рапорты в ПРБ и только после этого позвонил домой, думая, только бы не ушла дочь.

— Люба, ты еще не ушла?

— Если бы ушла, с кем бы ты говорил? — и засмеялась громко и неподдельно.

— Это хорошо, что ты дома. А то к нам сейчас должен прийти водопроводчик. Краны на кухне заменить. Дождись его. А там и Андрей вернется.

— Вечно ты, папа, не вовремя. Мне и без того очень некогда. Я должна ехать на репетицию. Завтра прием спектакля.

— Но у тебя же творческий день.

— Поэтому я и должна сегодня поработать творчески. Конечно, над ролью. Ведь завтра, понимаешь ты или нет, завтра прием спектакля. Может, судьба моя решаться будет.

— Но ведь и ты нам не чужая. Неужели нельзя час-другой посидеть дома? — не уступал Кудрин.

— Хорошо! Я до обеда побуду. А там — и не уговаривай. — И она первой положила трубку.

«Вот и прекрасно, — подумал отец про себя. — У нас к этому времени оперативка закончится».

Все время до обеда Кудрин находился в цехе, бегал по участкам, ругал мастеров за дефицит, тыча им в нос рапортичку и всеми силами старался облегчить положение дел. Но когда подошла пора обедать, в столовую не пошел: он сел в свою, уже порядком потрепанную, личную машину и выехал с завода.

«Вместо обеда, — успокаивал он себя, — выпью стакан кофе или сока. В кафе, что на развилке. До него мне добираться минут двадцать. Да там, до садов, минут семь».

Оставив машину на четвертой линии садового массива, Кудрин вынул бунт нового шланга, купленного недавно про запас, и пошагал к своей даче.

Дул резкий порывистый ветер. Со снегом он хлестал в лицо и пробирал до костей. «Вроде недавно было совсем тепло, и вдруг опять — как завернуло. Ладно горячего кофе выпил. Иначе совсем продрог бы. А что делать, если они там? Ума не приложу. А зачем, собственно, понапрасну ломать голову? Может, там и нет никого? А если есть?»

Издали рассматривая свой дом, Кудрин никакой лестницы не заметил — и немного успокоился. Вот, дескать, что значит, не пороть горячку. А то терзал себя, изводился. Но когда подошел к дому с тыльной стороны, с огорода — остолбенел: к крыльцу была приставлена соседская лестница. Он рванулся к двери, суетно защелкал ключами и едва успел открыть дверь в прихожую, как услышал осторожные, шаркающие шаги по крыше. По лестнице первым спускался здоровый парень, одетый в спортивную форму, а за ним — в своей укороченной дубленке — Люба.

— Порядочные люди входят и выходят через двери, — начал Кудрин, выждав, когда они спустятся на утоптанный возле основания лестницы снег. — У тебя что, ключа нет, Люба?

— Я его потеряла. Да и в ключе разве дело?

— Не думал, что творческие дни предназначены для мансарды.

— А что я? Маленькая? Не имею права? — Люба шарфом плотно прикрыла подбородок от пронизывающего ветра.

— В том-то и дело, что большая. И право у тебя есть. Но мне кажется, это право можно и нужно узаконить. Мы с этого начинали. Кто такой?

— Борис Никаноров, — ответила за парня дочь.

«Неужели нашего Никанорова сын?» — подумал Кудрин. Еще чего не хватало! Выходит, это про него в спортивных новостях по местному телевидению говорили, что он с незначительным преимуществом выиграл последний бой. Финальный. Хорошо еще выиграл. И черты лица, как у отца — волевые. А ростом выше. Вот именно нам и понятно, почему выиграл чуть-чуть. Вместо спортзала — с милой в мансарду»

— С милой и мансарда не мансарда — рай. Не так ли, Борис Тимофеевич?

— Наверное, так, — уклоняясь от разговора, ответил Борис.

— Если рай, надо, чтоб было, как у людей. Зачем скрываться? Зачем обманывать? Надо делать все, как положено. По закону. Я правильно говорю? — он в упор смотрел на сына Никанорова. И тот не дрогнул, выдержал этот взгляд и уверенно ответил:

— А что, я готов. Готов на все по закону. Об этом же давно говорю.

— Не интересно! — выкрикнула Люба. — Разве в печати дело? Еще чего не хватало? Чтоб семьей связать себя?

— Вот когда у тебя будут свои дети, тогда поймешь, чему.

— У меня детей не будет.

— Ну и плохо, нашла чем хвалиться.

— Но ведь люди живут — и ничего?

— Если каждый так рассуждать станет, к чему мы придем? Вот то-то и оно! Закон природы один: если сам живешь дай жизнь другому. — Про себя Кудрин подумал: закон природы потащил вас в мансарду, а вслух спросил: — У вас как, серьезно?

— Вполне! — ответил Борис, который все больше начинал нравиться Кудрину.

— Да поженимся мы! Ну что ты волнуешься? Занимайся своими делами и не беспокойся за нас. Все официально, с печатью, как и положено, раз тебе так хочется, — успокоила отца Люба.

— Тогда другое дело, — окончательно отходя, сказал Кудрин. — Отнесите лестницу. И не дергайтесь. Мне тоже некогда. Сейчас поедем.

И хотя молодым надо было и в самом деле быстрей, предложение «поехать» они встретили без энтузиазма, явно стесняясь общества неожиданно нагрянувшего Кудрина.

— Да мы лучше одни.

— Ну как хотите, — несколько обиженный отказом, сказал Кудрин, про себя думая: может, и лучше, что одни. О чем бы я с ними говорить стал? Это не мать. Она мастак по воспитательной части. Начнет тараторить и не остановишь. Серьезно у них или несерьезно, но сегодня она устроит Любаше хорошую баню! Вот ведь как все обернулось. А Никаноров не хотел отпускать. Ну, ученый, я тебе тоже выдам. Наверное, и не догадывается, и в мыслях не может себе представить, что его, Никанорова, сын и моя дочь хотят пожениться! Хотят ли? Кто знает, что у них на уме. Ну да ладно, куда от молодых денешься. Сами когда-то такими были.

Спрятав шланг и проверив, не работает ли счетчик, — молодые могли оставить невыключенным электрокамин — Кудрин тихо поплелся на четвертую линию, где он оставил свою «Волгу», с сожалением думая о своих отношениях с Никаноровым. А вдруг еще породниться придется. Надо будет рассказать ему. И откладывать не следует. Может, перед совещанием? Зачем-то всех мастеров, не занятых в производстве, начальники цехов должны привести с собой. Неплохо бы поговорить перед началом. Если удастся встретиться. Хотя вряд ли.

Кудрин оказался прав. Его планам — поговорить с директором перед совещанием — не суждено было осуществиться. И вместо разговора о возможном родстве — все получилось иначе.

Большой зал Дворца культуры, находящегося менее чем в полукилометре от завода, был полон. Люди удивлялись необычному началу совещания: президиума не было — все руководство завода сидело в первом ряду. Для каждого участника совещания на спинку сиденья был предусмотрительно положен специальный номер заводской газеты с отчетом о рейде.

Ровно в десять погасили свет. И тут же зарокотал кинопроектор. На экране появилась знакомая всем проходная, потом крупным планом — часы, стрелки которых показывали двадцать пять минут восьмого, и людей, что опаздывали: они пытались спрятаться от кинокамеры, закрывались руками. Потом в кадре появился корпус, где простаивало множество станков, а мастера не могли назвать причины простоев; потом — пружинный, где люди, закончив работу на тридцать—сорок минут раньше, мылись в душе и уходили домой, оставляя в одной ячейке свои табельные карточки, чтоб кто-то их отбил им; потом, во весь экран, появился спящий в раздевалке рабочий, а после него показаны мытарства тех, кто страдал с похмелья — трое рабочих, ловко выломав в заборе доску, сходили в магазин, купили водки и тем же путем вернулись на завод и тут угодили в объектив кинокамеры — от стыда они тоже закрывали лицо руками; и многое другое увидели собравшиеся. Зал шумел и смеялся, а под сводами его плыла мелодия известной песни «Дорога дальняя» в исполнении Нани Брегвадзе. Люди на одном дыхании просмотрели первый выпуск сатирического киножурнала.

Вспыхнул свет. Под гул еще неутихшего зала в президиум прошли четверо: Никаноров, Бурапов, Полянин и Перьев.

Постучав карандашом по графину с водой, совещание открыл Полянин, раскрасневшийся, возбужденный. Он попросил тишины и тут же предоставил слово директору завода.

Никаноров умышленно не вдавался в подробности того, что хорошего сделано заводом, он больше говорил о том, что не сделано, и убеждал, что возможности и резервы есть.

— Обидно, что все увиденное происходит на нашем заводе. Дисциплины — никакой. Люди на работу опаздывают, в течение дня ходят по заводу, как по парку культуры и отдыха. Прошу начальников цехов составить списки гуляющих и доложить мне о принятых к ним мерах. — Он повысил голос. Потом на подъеме продолжил: — Свыше трехсот станков простаивало. В результате недодано продукции около двадцати пяти тысяч тонн! Сто прессов простаивало в корпусе. Вопиющая неорганизованность! Позвольте спросить вас, товарищ Фанфаронов, что в корпусе за мастера, которые ничего не знают? В том же корпусе мастер Ревидин разрешил рабочему, кроме автоматической линии по производству восьмимиллиметровых болтов, дополнительно включать еще два пресса. Это, конечно, похвально. Но в шесть часов утра станочник закончил работу.

Не лучше обстоит дело и в пружинном цехе. В шесть часов станки уже не работают. Вы видели, товарищи, сцену возле контрольных часов: в одной из ячеек, как и в корпусе холодной высадки, целая пачка табельных карточек. Пятьдесят станков не работало в цехе.

Мы собрали сегодня мастеров, чтобы показать им, на примерах рейда, как много зависит от их умения и деловитости. Мастер на участке — это важнейшее звено в управлении производством. Среди мастеров у нас появились люди самоуспокоенные, они свели круг своих обязанностей до минимума, выработали определенный стереотип действий. Когда я посмотрел личные дела мастеров, фамилии которых я уже назвал, то увидел, что все они с восьми — десятилетним стажем. Практика неплохая. Однако никто из них после техникума учиться не желает. Даже элементарно не повышает своих знаний: в картотеке заводской библиотеки фамилий их мы не обнаружили. Чему может научить такой мастер? Я уже говорил и скажу еще: сегодня производству нужен такой руководитель, который владеет наибольшей информацией в своем деле. Вопрос непростой. Поэтому мы организуем школу мастеров, где они будут проходить аттестацию. В настоящее время разрабатывается программа их учебы. Занятия начнем со второй декады этого месяца.

Завод не выполнил план. И не дотянул всего одну десятую процента — ее мы потеряли на участках корпуса, пружинного, заготовительного и некоторых других. Все мастера, которые названы в газете и показаны в киножурнале, как люди, не знающие истинного положения дел на своих участках, будут строго наказаны. Некоторых мы освободим от занимаемых должностей. Начальнику корпуса холодной высадки товарищу Фанфаронову, начальнику пружинного цеха Кудрину, в коллективах которых допущены факты самых грубых нарушений трудовой дисциплины, объявляю по строгому выговору.

Начальникам цехов автонормалей и заготовительного — Бухтарову и Проталину — объявляю по выговору. А в целом прошу каждого руководителя, чтоб сделали для себя правильный вывод: сегодня нельзя так работать, нельзя жить вчерашним днем.

Зал загудел. Такого на заводе еще не было. В президиум поступили записки, в которых спрашивали директора, не круто ли берет.

Никаноров, вспомнив, как уговаривал Бурапова и Полянина, захотел было закрыть совещание, но что-то его сдержало, и в первую очередь то, что на нем оба появились раньше срока. Подчеркнуто вежливо поздоровались и сели рядом. Это, подсказывала ему интуиция, наверное, секретарь райкома Учаев им всыпал, как следует. Вернее, Бурапову, а тот сам вышел на Полянина. Пожалуй, Василий Николаевич посоветовал Бурапову даже выступить. Не иначе. Поэтому Бурапов, почти не отрывая головы от стола, очень быстро что-то писал. «Хорошо, — подумал Никаноров, — что встретил тогда первого…»

Заметив небольшое замешательство директора завода, Полянин, как председательствующий, резко встал, одернул за полы костюм, распрямил плечи и, посмотрев на Бурапова, с которым во время выступления директора договорились, что итог подведет секретарь парткома, предоставил ему слово.

— Товарищи, — начал Бурапов и снял очки, положил их на трибуну возле стакана с водой. — То, что мы увидели в сатирическом киножурнале и услышали от директора, даже не верится, что это про наш завод. Вопрос настолько серьезен, что мы вынуждены провести общезаводское партийное собрание. Поговорить, пусть еще раз, есть о чем. Меня поражает не то, что у нас есть случаи, подобные тем, с которыми мы познакомились сегодня. Другое не укладывается в голове: ведь рядом со всеми этими нарушителями дисциплины были и коммунисты. Спрашивается, куда они смотрели? На парткоме мы заслушаем все партийные организации цехов, которые подверглись рейдовой проверке и в которых допущено и процветает столько неразберихи в производстве. В ней повинны многие. И, как отметил в своем выступлении директор, в первую очередь — мастера. Тимофей Александрович грамотно и детально показал роль мастера. А ведь они в большинстве своем коммунисты. И мне было горько и стыдно слушать слова директора о том, что они не знают обстановки на своих участках. В плане работы парткома предусмотрим на следующий же месяц заслушать мастеров из двух цехов. О роли их в воспитании коллектива. Думаю, после сегодняшнего совещания необходимо ускорить рассмотрение этого вопроса. И мы это сделаем.

Бурапов надел очки, сделал несколько глотков воды и, подняв в руке одну из записок, поступивших в президиум, продолжил:

— Вот, в президиум поступила записка. Читаю дословно: «Может, не следует так круто с начальниками цехов. Страшно ходить на совещания». Подписи нет. Хотя и аноним, но отвечу: правильно поступил директор. Триста станков простаивали — это же целый цех! А других безобразий сколько!

В заключение скажу, товарищи, сегодняшнее совещание несколько необычное. Мне оно понравилось. И я прошу всех коммунистов рассказать о том, что они здесь увидели и услышали.

С совещания люди расходились, оживленно обсуждая увиденное и услышанное. И даже Фанфаронов, Кудрин и Северков, обычно осуждающие чуть ли не каждое начинание директора, выйдя на площадь перед Дворцом культуры, улыбаясь, шутили, хотя каждому из них было не до этого.

— А «Фитилек»-то ничего зафитилил, — небрежно бросил Северков.

— Да, — согласился Кудрин. — В следующий раз, если он будет, можно всего ожидать.

— Что имеешь в виду? — будто не понимая, на что намек, спросил Северков.

— Не прикидывайся дурачком! — шумел Фанфаронов. — Придешь начальником — уйдешь простым рабочим. Я Никанорова знаю. Слов на ветер не бросает. Опять что-то затеял. С меня потребовал список итээр корпуса, цехов. Сердцем чую: неспроста это. Может, пора заявление подавать?

— Ну, тебе, наверное, нечего бояться, — успокаивал Кудрин. — Хотя от Никанорова всего ожидать можно. А если он очередную структурную реорганизацию готовит? Что и говорить, ума ему не занимать. Говорят, он докторскую заканчивает.

— Вряд ли. Особенно теперь. — Фанфаронов бросил окурок в урну и добавил: — Ему теперь не до нее.

Они были близки к истине: Никаноров многое сделал на пути к докторской, но, понимая, что сейчас главное другое, отложил работу над ней до лучших времен.

Глава VIII

Никаноров, закончив обход некоторых цехов завода, что стало его неотъемлемым правилом, сидел в кабинете усталый и опечаленный увиденным. В корпусе холодной высадки, куда он заглянул после воскресенья, прямо на участок, где работал член партбюро Евгений Осипов, чтобы самому убедиться в правоте слов рабочего, — его поразила жуткая картина: семь автоматических линий, словно после крупной аварии, застыли в унылом бездействии. Около каждой в беспорядке валялась металлическая тара — круглые ящики для готовой продукции, инструмент, тряпки, наладочные отходы и годные детали, небрежно рассыпанные по залитому маслом полу.

— Вот, Тимофей Александрович, — пояснял Осипов, — что значит план любой ценой, что значит поощряемое рвачество. Помните, когда я был у вас на приеме и говорил об этом? Прошло немало времени. Вроде, кое-что было сделано. И вдруг — опять! Поэтому и позвонил вам.

— А что вы предлагаете? — обратился Никаноров к Осипову, про себя думая: «План-то Фанфаронову надо делать. Что он мог предпринять еще? Заставить работать. Но люди почти все субботние и воскресные дни на производстве. Не выйдет. А Фанфаронов не мог ждать — пошел проторенным путем. Декаду обещал не завалить — и не завалил».

— Я что могу предложить, — Осипов неторопливо вытер руки сухой тряпкой, сунул ее в карман. — На мой взгляд, линии должны работать на один наряд. Обстановка требует.

— Все или каждая?

— Каждая. За все нельзя поручиться. Слишком много предоставится лазеек. Паршивая овца всегда в стаде есть. А на одной линии, где нас всего три человека, сразу будет видно, кто дурака валяет. С ним и справиться легче. Это первое. Следующее, что мы выиграем: свои линии коверкать, вот так, безжалостно, грубо, мы не позволим никому. Третье. Мы сами, поочередно, если возникнет необходимость, можем поработать и в воскресенье. Таким образом, шаромыг не потребуется допускать на линии.

Никанорову нравилась в Осипове уравновешенная рассудительность и какая-то внутренняя сила. Он не шумел, не кричал, а говорил толково и взвешенно.

— Предлагаю вам выступить инициатором. Я поддержу вас, Евгений Андреевич.

— Фанфаронов у нас не очень на новшества, — поделился своими опасениями Осипов. — Мы, было такое, сунулись к нему с этой мыслью. Он отругал и махнул рукой: «Зачем, дескать, телегу выдумывать. Работайте, как работали. И не создавайте себе и нам дополнительных трудностей. У тебя, что, — спрашивает меня, — зарплата мала? Больше всех в корпусе и так получаешь. А если желание есть, можешь получать еще больше: прихвати одно, другое воскресенье — и ты лидер». Вот ведь как повернул.

— Зря вы отчаялись, Евгений Андреевич. Фанфаронов — это еще не все. Поставьте вопрос на заседании или, что еще лучше, на партийном собрании. Конечно, для этого нужна определенная смелость.

— Тимофей Александрович, я не из робких. Иногда просто ругаться с ним не хочется. К чему зря нервы тратить. Ведь говорят, что клетки… — Он, улыбаясь, посмотрел на директора. — Знаете?

— Знаю, Евгений Андреевич, ругаться не следует, но отстаивать свое — надо. Надо убеждать. Убеждать своими расчетами, аргументами. Перспективой. Думаю, вместе нам удастся это сделать. Надеюсь, вы и про линии на партбюро скажете?

— Скажу, Тимофей Александрович, обязательно скажу! Хотя и надоело ругаться с Фанфароновым, но скажу! — В глазах у рабочего загорелись огоньки: и от желания сказать, и от доверия директора завода.

Никаноров, сделав шаг, чтобы уйти, неожиданно повернулся и, глядя внимательно на Осипова, сказал:

— Евгений Андреевич, а кто вами больше занимается: начальник цеха или начальник корпуса?

— Конечно, начальник цеха. Фанфаронов прибегает на линию, когда план корпуса начинает гореть. Тут он сразу всех подминает. Только его и слышно. Один распоряжаться любит. А ремонт, остальное житье-бытье, после таких авралов — это сфера начальника цеха.

— А не кажется ли вам, что без корпусного начальства работать сможете? Самостоятельно. Как другие цеха?

— Честно признаться, не задумывался. Но теперь, видимо, настала пора и над этим поразмыслить. Ваш вопрос понял. Будем думать.

— И очень кстати. А еще лучше, если потом, когда у вас партбюро будет, вы внесете предложение: упразднить ненужное звено. И мы вас поддержим.

— А куда людей? Ведь у них семьи? Им есть, пить надо. Это не шутка: людей живых упразднить.

— Об этом можете не беспокоиться. Новый цех скоро пускать будем. А потом агрегат продольной резки введем в строй. Люди потребуются. Еще сколько! — И тут Никаноров пояснил, что по его расчетам, итээровцев корпуса как раз на цех хватит. — Так что, Евгений Андреевич, о людях не беспокойтесь.

— Тогда другое дело. Я согласен. — Осипов крепко пожал протянутую руку директора и, довольный, подумал: «А кузнец-то не одной силой наделен. С таким завод долго буксовать не будет».

Расстроенный увиденным безобразием на автоматических линиях, Никаноров после встречи с Осиповым выходил из корпуса несколько успокоенный, что нашел себе хорошего союзника. Посмотрев на часы — время до начала оперативки еще было, — он решил зайти в пружинный, встретиться с термистами и проверить, как изменилась организация рабочего дня после совещания во Дворце культуры.

Пружинный цех находился напротив корпуса. По численности, по объему производства он уступал корпусу; но и его доля в общем котле была тоже значительной.

Миновав двойные двери тамбура, Никаноров вышел на главный пролет цеха и поразился: опять та же картина, что и до рейда — смена началась давно, а люди не работали. Группами, по два, по пять человек, стоят или сидят, но делом не занимаются, хотя те, кто знал Никанорова, увидев его, — тотчас расходились с виноватым подобием улыбки на лице и в растерянности старались быстрее чем-нибудь заняться. «Как зайцы, разбегаются при виде охотника, — подумал он. — А где, интересно, Кудрин? Или, на худой конец, кто-то из его замов. Все как повымерли. Видимо, «фитилька» маловато оказалось. Ничего, мы им поддадим огоньку. Большого».

Свернув за сатураторной в термическое отделение, Никаноров подошел к ваннам. От них, даже на расстоянии, упругими волнами накатывал горячий воздух, жег щеки, уши, накалял одежду, затруднял дыхание. Термист узнал директора сразу, пошел навстречу, в своем неизменном темно-синем комбинезоне и сером, под цвет пола, берете на голове, живо поздоровался.

— Крышками и ваннами кто-нибудь в цехе занимается? — снова поинтересовался Никаноров.

— Нет, Тимофей Александрович, все, как и прежде: чистим вдвоем, — термист кивнул головой в сторону напарника, который высыпал в ванну селитровую соль из бумажного мешка.

Никанорова еще больше возмутило поведение Кудрина. Он крепко выругался, однако, спохватился, извинился перед рабочим, пожелал ему успехов и направился к выходу, где его, наконец, догнал взволнованный заместитель начальника цеха.

— Где Кудрин? — ответив на приветствие, спросил директор.

— На автозаводе. С начальником ОТК.

— Что случилось?

— Он уехал выяснять. Ваш диспетчер звонил ему.

«Раз уехал сам Кудрин, притом с начальником ОТК — дело, видимо, серьезное. Наверное, ЧП», — подумал Никаноров и вслух сказал:

— Как вернется, пусть срочно зайдет ко мне, — и вышел из цеха.

Едва Никаноров опустился в кресло, зазвонили по вертушке. «Это кто-то из больших», — подумал он и не стал брать трубку. Что делать с Фанфароновым, Кудриным? Не думал, что Кудрин окажется столь несобранным. Еще не хватало. И без того голова кругом идет. Прорех всяких столько — едва успеваешь залатывать. А что же случилось? Сейчас немного подождем и все выясним. Мне вообще в последнее время что-то очень много приходится ждать. Особенно поиск Марины затянулся. Жива ли она? Эх, Марина, Марина!

Из раздумий Никанорова вывел легкий зуммер и мигание лампочки, он повернул голову к пульту, посмотрел: звонил его заместитель по производству.

— Докладываю, Тимофей Александрович, для конвейерных заводов сегодня утром все отправили.

Никаноров успел сказать только: «Хорошо», как распахнулась дверь и к столу подошел побледневший старший диспетчер, взволнованно начал:

— Тимофей Александрович, в пружинном ЧП, — не садясь, диспетчер стал взволнованно докладывать: — В одну из бочек, в которые обычно складывают готовую продукцию, был свален брак. Хотя на бочке имелась надпись «ГП», то есть готовая продукция. А в пружинном, сами знаете, какая чехарда творится. И все из-за этих переходов. По инициативе Сурина, а ему наказ, конечно, Кудрин дал, менять маршрут начали перед концом смены. И при переходе, когда рабочего попросили сделать это срочно, он, естественно, занервничал, заторопился и часть хорошей пружины — из-за того, что не было тары под рукой, а бежать за ней — время терять, — взял и высыпал в контейнер с браком. А тут горячка: давай, давай! И про него забыли. И не увезли в отходы. Дело было во второй смене. А в третьей оказалось, что дефицит стал и по той пружине, часть которой рабочий высыпал в контейнер с браком.

— Как же так? — теперь уже не сомневаясь в масштабе ЧП, спросил Никаноров.

— Очень просто. В пружинном такое — в порядке вещей. Когда проверили по заданию, то эту пружину действительно делали. Где же она? Стали искать, и наткнулись на тот самый контейнер, в который рабочий высыпал годные пружины. Замерили по шаблону — нормально. И тогда эти пружины отправили — по оказии машина автозаводская подвернулась. Вроде, все удачно провернули. А через некоторое время и началось: конвейер остановился. Вскоре выяснилось, что в контейнере, привезенном из пружинного, полным-полно всего, но только не тех пружин, которые требовались.

Может, и не громом среди ясного неба явилась эта новость для Никанорова, но она была чрезвычайной. Теперь придется проглотить, и притом немало, самых горьких пилюль.

Никаноров не ошибся: едва успел прикрыть за собой дверь диспетчер, как по прямому позвонил генеральный директор автозавода.

— Тимофей Александрович, — обменявшись приветствиями, начал он без предисловий, — ну как же такое получается? Ведь подобного компота мы от вас еще в жизни не получали! Чего только в контейнере не было: кольца, пружины, оправки, пуансоны — самого широкого профиля. А конвейер встал. Кто будет отвечать за убытки? Я уважаю, ценю тебя, как человека, как специалиста, но так же нельзя работать?! Не сомневаюсь, вы не столь в этом виноваты, как другие, но разберитесь. Министр уже знает об этом.

После разговора с коллегой Никаноров почувствовал жар в щеках, во рту пересохло, а впереди еще предстоял разговор с министром.

Министр позвонил вскоре, но был как никогда краток.

— Не ожидал, что у вас, Тимофей Александрович, возможно и такое. В «Крокодиле» есть рубрика: «Нарочно не придумаешь». Подходит. Лично разберитесь, в чем дело! За такое надо снимать с работы!

После этих слов в трубке послышались вздрагивающие, частые гудки.

«Ну, Кудрин, ты свое отработал», — подумал Никаноров и попросил секретаршу, чтоб пригласила к нему начальника пружинного цеха.

Размышления Никанорова прервали своим появлением секретарь парткома Бурапов и председатель завкома Полянин, которые шумно вошли вслед за секретаршей, впорхнувшей на минуту доложить о Кудрине:

— Он здесь, Тимофей Александрович.

— Приглашайте, если начальство не возражает.

— Мы согласны.

Никаноров вышел им навстречу, поздоровался и предложил присесть в кресла, стоявшие у небольшого журнального столика.

— Вот, решили навестить, — начал флегматичный, неторопливый Бурапов.

— Очень кстати, — ответил Никаноров. — Сейчас можно и поговорить, а заодно решение принять.

Согласившись, Бурапов и Полянин, ничего пока не понимая, переглянулись.

Никаноров спокойно опустился в кресло, хотя в душе его клокотало, нажал на кнопку и пытливо-напряженно смотрел на подходившего робкими шажками Кудрина, который, предчувствуя, какие тучи нависли над его головой, весь сжался и казался совсем маленьким, словно его придавило прессом, и нос вроде заострился еще более, а на верхней губе мелкой россыпью поблескивали капельки пота.

Шагах в трех-четырех от журнального столика Кудрин остановился и сцепил руки за спиной.

— Объясните нам, Роман Андреевич, как все случилось? Почему на автозавод вместо годных отправили контейнер с отходами?

— Тимофей Александрович, дело было так, — словно не чувствуя своей вины, начал Кудрин. — В смене командовал начальник участка Сурин. Мужик, вроде, толковый. Посмотрел он — в контейнере, доверху, двадцать первая пружина. Проверил — годная. Он и отправил.

— Как же он без ОТК, взял и отправил? У вас что, всегда по такой системе действуют? «Готовая продукция!» Это не аргумент! Готовая — не значит, что годная. Ее вначале надо проверить, потом сдать, оприходовать и только затем отправлять.

— При чем здесь я? — удивленно бросил Кудрин. И сжал пальцы так, что они побелели.

— При том, товарищ Кудрин. В цехе нет порядка. А вы — начальник цеха. Вы за все отвечаете, где бы ни находились. Такими «подарочками» можете прославить завод на весь Союз. Что скажут потребители? Зачем им кот в контейнере? Сурина переведем в транспортные рабочие. На три месяца. Теперь с вами. Вы будете наказаны на полную катушку.

— Это за контейнер с браком? — поинтересовался Бурапов.

— И за него тоже. К сожалению, дело не только в нем, — начал Никаноров. — Контейнер — это итог. Поэтому, пользуясь присутствием секретаря парткома и председателя завкома, хочу дать вам, товарищ Кудрин, характеристику. Правдивую. Вы довели цех до ручки. Даже стеклоподъемник и тот идет у вас плохо. Сальники всегда встают в копеечку. Много брака на термическом участке. Печи и ванны не модернизируете. Лишь обещаете — рабочие понапрасну жаловаться не станут. А вы, Роман Андреевич, слишком не по-начальнически ведете себя. Не расставаясь с гитарой, к лошадям приобщились. Сурина втянули в свою компанию. Для чего за ипподромом выпивку устроили? Думали, далеко от завода, не увидят…

— Мы выпили только сухого.

— Чтобы оказаться мокрым, достаточно и сухого, — бросил Полянин.

Кудрин, склонив голову, стоял перед руководством завода и все больше багровел, нервничал и не находил убедительных аргументов для своего оправдания.

— Вот именно, — согласился Никаноров. — Поэтому придется отвечать. Дисциплина в цехе и лично у вас — не на высоте. Прогулы в коллективе возросли на тридцать процентов. Сколько раз к вам прессовщицы обращались, чтобы аэратор в проходе поставили. Вы охотно обещали, но не сделали. Потом к вам обратился термист: предложил крышки для ванн изготовить, как они на Белорецком заводе сделаны. И вы опять пообещали. И опять ничего не сделали. Тем самым вы убили в человеке желание думать. Далее. И я, как директор, просил, после беседы с рабочими, чтобы послали человека в Белорецк. И вы опять не сдержали свое слово. Оборудование используется не на полную мощность. Кольца и клапан из дефицита не выходят. Брак не уменьшается, рекламации не прекращаются. Во всем этом вы запутались. И неудивительно: цех вырос втрое. И управлять такой махиной вам уже не по плечу. Вчерашний случай с контейнером — это приговор вам. Министр звонил и требовал принятия самых строгих мер. Вынужден это сделать. Сегодня же я подпишу приказ. Вы, Кудрин, больше не начальник. Можете идти. Завтра дела примет новый человек. Вам предлагаю место мастера. Не торопитесь с ответом. Подумайте, а потом скажете.

Когда Кудрин вышел, Бурапов спросил:

— Вы не круто, Тимофей Александрович? Начальник — и мастер.

— А как на войне бывало: генерал, полковник — и вдруг разжалован до рядового.

— Теперь не война, — вставил Полянин. — Зачем с плеча-то рубить? Шашкой надо тоже уметь махать.

— Правильно: не война. Но фронт есть. Фронт трудовой, где без дисциплины больших побед не одержать. — Никаноров посмотрел на Полянина и добавил: — К сожалению, вы правы и в другом: на заводе шашкой разучились пользоваться. Как в анекдоте, саблей только пугаем, а мер дисциплинарных, крутых не принимаем. Позвольте вас обоих спросить: где были вы? Поэтому теперь я и прошу у вас поддержки. Меня назначили директором, чтоб я поднял завод. И я сделаю это. И с Кудриным совсем не круто. Для меня он не новинка. Я за ним давно наблюдаю. Он неисправим. И я докажу это на любом уровне. Раз уж мы завели разговор о кадрах, хочу поделиться с вами своими сомнениями: у меня есть вопрос относительно Фанфаронова.

Бурапов опять встрепенулся с несвойственной его характеру резвостью:

— Он же хороший человек! Старая гвардия.

Никаноров ожидал, что Бурапов станет защищать начальника корпуса, ибо работал под его началом, поэтому в уме держал необходимые аргументы для доказательства правоты своих действий.

— К сожалению, в нынешних условиях этих качеств — он подчеркнул слова «хороший человек», «старая гвардия» — уже мало. Нам необходимы компетентные руководители, молодые, сильные, у которых в багаже имеются и достижения психологии, техники и науки. Должен вам сказать, что ни Кудрин, ни Северков, ни Фанфаронов этим блеснуть не могут. Откуда? Если их нога не ступала в техническую библиотеку завода с тех пор, как они закончили учиться. И не только они. Есть и еще такие товарищи. Теперь о Фанфаронове. Он безнадежно устарел для корпуса. К нему люди привыкли, как человек привыкает к грубой одежде. Методы его не те, что требуются сегодня. Чем брал и берет теперь Фанфаронов? Напором, нахрапом. Его оружие нельзя рекомендовать другим. Это — прошлое. Ну что толку, если разрядит он в человека все, что содержится в его широкой груди, что скопится в ней. Покричит, пошумит — и бывай здоров. Мне рабочие говорят: «Вы обратите внимание на следующее: каждый, кого избрал своей жертвой Фанфаронов, в пререкания с ним уже не вступает: помалкивает себе и терпит. Потом, когда шквал пройдет, человек уходит, как ни в чем не бывало. И все остается по-старому». Поэтому скажу вам откровенно: чем быстрее мы уберем его, тем лучше для завода.

— Все-таки интересно получается, Тимофей Александрович! — Бурапов осуждающе покачал головой. — Человек столько лет проработал, столько сил отдал заводу, а теперь, оказывается, не нужен. Одного — в мастера, Молотильникова вообще с завода выгнали, другого — тоже неизвестно куда? Что за политика у вас? Вышибать? Позвольте спросить: вы кто, Тимофей Александрович, директор или вышибала?

Горячая, трудно скрываемая краска, выступила на лице Никанорова, обида забилась в груди, не хотелось доказывать, не хотелось еще раз говорить им о том, где они были раньше, и министр просил не встревать без надобности в драку с местными властями. Тем более с партийными. Хотя он понимал, что Бурапов — это еще не партия. И не партком. Думая так, Никаноров сказал другое:

— Я не хочу, чтоб все осталось по-старому. Если оставлять все как было — завод замордуют. А меня и вас тоже освободят от занимаемых должностей. И ждать этого придется недолго.

— Делайте, предлагайте новое, если оно у вас есть! — кинул Полянин.

— Я и начал делать. Но вы, чувствую, настроены выкручивать мне руки. Запомните: если вы меня не будете поддерживать, завод не выиграет и не вырвется из числа отстающих. Я на это не пойду. Если вы даже и будете против, приму меры, которые считаю необходимыми и которые в моей компетенции. И я готов отвечать за это по всей строгости. Но отступать от своего не намерен. Вы же помните, я и Ястребову говорил, что Фанфаронову нужна замена. Разве не помните?

— Да, мы помним, — согласился Полянин. — Но все это в прошлом. Человек и днюет и ночует в корпусе. Ничего не жалеет для дела. А его раз — и за борт? Не понимаю! По-моему, вы перегибаете, Тимофей Александрович. Еще кто-то из великих говорил: «Палка — не средство воспитания, а манера дурного тона».

— Считаю, что с Фанфароновым надо все-таки подождать, — холодно и требовательно предложил Бурапов. — Подскажите ему, может, он и изменит свое поведение. Мы тоже с ним побеседуем.

— Можно и подождать, — согласился Никаноров, видя, что остается в одиночестве. — До первого случая.

— Ну что ж, Виталий Сергеевич, — Бурапов посмотрел на Полянина, — по кадрам отношения наши выяснены. Второй вопрос: хотелось бы узнать, что нового, кардинального можете дать заводу вы как директор, Тимофей Александрович? Если для вас не представляет большой трудности, убедительно прошу ввести нас в свои задумки. А то мы через пятое на десятое слышим, что вы готовите какую-то программу и т. д., и т. п.

— Это, конечно, нетрудно. Но по главным направлениям мою позицию, мою программу вы знаете, — начал Никаноров. — Это прежде всего наискорейшее завершение реконструкции. А самое главное — строительство АПР и налаживание производства нового отечественного инструмента. Для импортных станков. Это, пожалуй, первоочередное. Затем — быстрейший ввод двух агрегатов покрытия: в корпусе и в цехе автонормалей. Далее, замена устаревших волочильных станков в заготовительном. Последнее: через неделю, может, раньше мы закончим составление не какой-то, а конкретной программы комплексных оперативных мероприятий завода на полугодие. Что это такое? Это оперативная система управления заводом. Она предусматривает буквально все: развитие производства, план, качество, внедрение новой техники, капитальное строительство, работу с кадрами, технику безопасности и прочие злободневные вопросы. Для каждого мероприятия мы определяем день, время проведения, называем исполнителей и ответственных. Не хочу забегать вперед, но считаю, что порядок на заводе будет.

— Вы что, и в самом деле думаете, поможет? — слегка улыбнувшись и поправив очки, спросил Бурапов.

— Безусловно, — подтвердил Никаноров. — Зачем заранее обрекать себя на неудачу? Если так, то меня и ставить было незачем. Да и мне не стоило соглашаться. Хотя, честно признаюсь, — немножко, будто бы ненароком приоткрылся Никаноров, — вопрос решился, можно сказать, без моего согласия. И тем не менее раз я на заводе, то сделаю все, чтоб он работал нормально. Конечно, с вашей помощью.

— Вот и прекрасно, — как бы подводя итог и поглядывая на часы, начал Бурапов, — мы, собственно, и пришли за тем, чтоб честно и откровенно поговорить обо всем. Со своей стороны считаю, что вам, Тимофей Александрович, надо бы еще где-то выступить со своей программой. Короче, с тем, с чем вы поделились с нами. Поддерживать мы вас будем. Кроме, как и договорились, решения вопроса по Фанфаронову. Здесь торопиться не следует.

Никаноров встал и, как всегда, спокойно, уравновешенно ответил:

— Я тоже рад, что у нас состоялся открытый обмен взглядами. Дела у нас, задачи — одни. И хорошо, если мы возьмемся за них дружно, плечом к плечу. А с Фанфароновым, как говорится, доживем до понедельника.

Директор проводил Бурапова и Полянина до дверей и крепко пожал им руки на прощанье.

Через несколько недель, когда комплексная система оперативно-перспективных мер — сокращено КСОПМЕР — была готова и размножена, Никаноров выступил на заседании завкома профсоюза, а затем на парткоме, и КСОПМЕР стала действовать: Никаноров добился, чтобы вся жизнь завода была строго регламентирована с утра и до вечера, по дням, неделям, месяцам, и люди, хотя и не сразу, привыкли к жесткому распорядку и вскоре уже не представляли себе организации производства без этой комплексной системы.

Глава IX

Никаноров поужинал и вспомнил, что ему надо закончить расчеты по определению мощностей нового цеха. Полез за логарифмической линейкой, а ее нет. Куда же она подевалась? Наверное, у Бориса. Математика — его любимый предмет.

Комната Бориса была обставлена по его вкусу. Одну стену украшали фотографии Лобачевского, Есенина, Хемингуэя, других выдающихся людей, на столе — журналы, сборники задач, вырезки из газет. Выдвинув ящик стола, Никаноров увидел свою линейку, которая лежала на общей тетради, той самой, что он подарил сыну в день Советской Армии. Неужели не использовал ее? Ведь такая хорошая бумага, и каждый листок с днями и числами по месяцам — только записывай, так удобно. И переплет отличный. Ну-ка, ну-ка. Хотя, конечно, нехорошо подсматривать чужую тайну, но ведь Борис свой. И да пусть простит он меня за это.

Забыв о логарифмической линейке, которую отодвинул на край стола, Никаноров раскрыл первую страницу. Здесь были данные о владельце тетради, фио, домашний адрес, номер телефона. На следующей странице после девиза «С маленьких шажков начинается большой путь» — пошли записи.

Часть первая.

Пусть эта тетрадь будет моим доверенным другом, перед которым у меня нет секретов и тайн. Вчера встретил в библиотеке блондинку, чуть пониже меня. Глаза серые, мягкие, с длинными ресницами. Красивая девушка. Ее лицо сразу привлекает. Я только набрал книг, а она уже уходила. Жаль! Красивая! Может, познакомились бы. Так хочется познакомиться с хорошей девушкой, которая чтоб не курила.

Я все больше и больше начинаю ценить и понимать деда. Как он любит землю и жизнь — позавидуешь. Пять скворечен поставил на своем участке. Живность, дескать, за все отблагодарит. У нас никогда нет гусениц и прочей нечисти на посадках. С пчелами разговаривает, с коровой и овцами — тоже. И они его понимают. А что говорить о Полкане? Он бегает за хозяином всюду. Мне очень хочется, чтоб дед был как можно дольше. Нам с Вадимом так хорошо, когда он бывает у нас. Жаль, недолго эти пребывания длятся. Дед боится долго гостить — работы, дескать, скопится много. Да и пчелки, вся живность в дому обо мне быстро соскучится. Говорят, животные любят только добрых людей. Таким и является наш дед. Он еще и трудяга. И отец в него. На заводе — днем и ночью. Теперь, с каждым своим приездом, дед сразу заводит разговор о боксе. У него болезнь на бокс началась. В этот раз приехал и как-то хитровато все щурится, будто что-то интересное сказать хочет. Мы его с Вадимом спрашиваем: «Чего ты, дед, как петух, квохчешь? Говори!» «Да я что, ай боюсь вас? Я вот про что. Помню, давненько дело было, смотрел я кино. Вроде, „Первая рукавица“ или как-то по-другому называется.

Все заулыбались.

— А вы не улыбайтесь, едрена мышь. Раньше мы бились в рукавицах. Некоторые свинчатку в них закладывали, чтоб удар крепче был. Так я к чему все? А вот к чему. Чемпион-то или не чемпион, ну этот самый, из кино который. Однако дрова рубил он очень шибко. Потом на силомере. Как ухнет! Ка-ак ухнет! Видимо, здорово помогает. Так вот и я — он хитровато улыбнулся. — Я для вас тоже две машины приготовил. И колун у меня есть. Кувалда и клинья. Ну, приедете?» Мы обещали.

Понедельник.

Опять встретил в библиотеке ту, глазастую блондинку. Она стройная, загорелая. Лицо гладкое, смугловатое. На ней была юбка колокольчиком и бордовая кофточка. Кофточка ей к лицу. Я посмотрел на время и понял, что надо раньше на час приходить. Она на меня тоже дольше посмотрела, а не зыркнула, как в первый раз. Мы встретились взглядами и улыбнулись. Я хотел заговорить с ней, но в это время ее окликнул парень. Он стоял на входе. Может, они дружат?

Среда.

Перечитал еще раз «Старик и море» Хемингуэя. Сильная вещь. Про сильного человека и написана сильным человеком. Оказывается, писал ее недели три! Вот что значит талант. А Нобелевская премия — награда за это. Человек необыкновенной судьбы. Наверное, только он мог выйти на ринг, на профессиональный ринг и вступиться за слабого, когда более сильный нарушил правила и избивал соперника, находящегося практически в нокдауне. Надо набраться мужества. Даже трудно поверить в это. Но на другой день весь Париж говорил о том, как Хемингуэй поднялся на ринг и проучил бесчестного. Именно тогда, несколько лет назад, когда впервые прочитал про это, я и решил стать боксером, чтобы в какой-то момент своей жизни смог бы так же бесстрашно вступиться за справедливость, за слабого.

Пятница.

День чудесный! Солнце. И небо почти все голубое. Изредка на нем видны белые кучерявые облака. Заслушался по радио выступлением одного краеведа. Он говорит, что ни в одних раскопках нет подтверждения о том, что наш город находился под игом монголо-татарской орды. И он же объясняет, почему у нашего города герб с оленем. Оказывается, когда полчища татар шли, то в страхе перед ними оленьи стада бежали к городу и тем самым предупредили горожан о нашествии. Вообще, наряду с математикой я все больше и больше начинаю увлекаться историей. Особенно мне интересна история родного края. В нашем городе немало выдающихся личностей, которых знает вся страна.

Воскресенье.

Ездили с Вадиком к деду. Все у него очень понравилось. Да по силе и оптимизму наш дед чем-то напоминает мне старика в рассказе Хемингуэя. А как счастлив был! Аж светился весь от радости. Он мне и говорит: я женю тебя на нашей, деревенской. Кровь с молоком девка. Он при нас приглашал ее, говорит, ненароком, хотя понять нетрудно, какой тут ненарок. А девушка и в самом деле хороша. Какая-то налитая, ядреная. Кажется, дотронься до нее — захрустит, как тугой кочан капусты. У нас, улыбается дед, все девки всамделишные, сноровистые. Таких тебе детей нарожают — диву дашься. О потомстве, сынок, не надо забывать. Вот едрит-твою туды и женись на ней! Она о тебе уже все знает. «Откуда?» — спрашиваю. А я рассказал. Да фотографии ей твои казал. Он сделал большую, наверное, метр на метр, рамку и вставил в нее все мои спортивные фотографии, которые я давал ему или присылал. Пусть, говорит, знает, каков ты у меня. А девушка мне понравилась. И глаза у нее, как две сливки — темные, спелые…

Среда.

У нас состоялось собрание. Все, как по сценарию. Один огласил состав президиума, другой — повестку, третий начал дебаты об успеваемости. Она, видите ли, потому неудовлетворительная, что нет посещаемости. Ну и аргументы! Типа: «темнота происходит от недостатка света». Я могу вообще не ходить и сдать все, что положено. А как заочники учатся? Ничего не скажешь: вывод о посещаемости — глубокомысленный. А повестка: «Роль комсомольцев факультета в повышении успеваемости». Мне неинтересно. И я думаю о другом. Из головы не выходят слова деда: «В селе нет учителя математики и физкультуры. Уроки по совместительству ведет бригадир комплексной бригады, имеющий высшее образование. Вот бы тебя к нам. А неплохо бы, если направили. И о жилье думать не надо. Никаноровы должны плодиться на родной земле. В родной земле их сила. А боксеры, они что, они и в селе найдутся».

Пятница.

Навестил маму в больнице. Мы ходим к ней с Вадиком по очереди. Иногда вместе. И надо было ей ездить за этими грибами? Но, видимо, судьба. Все-таки как ни крутись, а судьба у каждого человека своя. Неужели она предопределена кем-то свыше? Так хочется помочь маме! Но чем и как? А она одно свое говорит: смотри, береги себя. И все еще продолжает агитировать меня, чтоб оставил этот бокс. Займись, дескать, самым серьезным образом математикой. Не маши рукой, ругается она.

Суббота.

В ранге чемпиона области выступал на первенстве ЦС. Первые поединки, хотя и волновался порядком, выиграл чисто. И судьи были единогласны. Ильич чуть не плакал от радости. Даже готов был сумку мою нести. В полуфинале было очень тяжело. Костромич обладал колотушкой — не приведи бог испытать! Все время приходилось быть начеку. Ногам досталось! Кроссы, выручили кроссы. И баскетбол. И все же я подловил его правой с боку — и он упал. В это время, пока шел счет, я успокоился, передохнул малость. После команды судьи «Бокс!» добивать противника — как говорят любители — я не бросился. Ильич заранее предупреждал: напрасная трата сил, береги их для финала, что я и делал. В финале у меня был опытный, даже опытнейший соперник с птичьей фамилией: Канарейкин. Но у этого Канарейкина такой послужной список! Одним словом, заслуженный мастер спорта. Ильич перед боем и говорит, хотя он и в годах, но такой опыт, такая техника. Пытайся держать его на дистанции. Сумеешь — побегай, как в полуфинале и ты, Борис Никаноров — чемпион! У тебя, должен сказать, и фамилия боксерская. Чемпионом страны одно время был Никаноров.

Воскресенье.

Я жалею, что раньше не вел дневник так подробно, как теперь. А может, тогда особо и нечего было записывать. Так себе — ребячьи впечатления. Зато сейчас всяких событий — только записывай. Недавно познакомился с интереснейшей девушкой, хотя и не с той сероглазой блондинкой. Познакомился при весьма необычных обстоятельствах. Ехал с тренировки, дремал. Очнулся от грохота, невероятного шума и визга — в трамвай ввалилась компания подвыпивших парней и девушек. Придирались ко всем. Инвалида толкнули. Сказали ему, чтоб под ногами не мешался. А потом прицепились к парню и девушке. Довели их чуть ли не до слез. Парень и девушка вынуждены были раньше выйти. Однако не тут-то было. За ними увязалась и вся компания, продолжая глумиться и издеваться: как же, им не страшно, их человек десять, а уж этих-то двоих в порошок стереть могут. Сон как рукой сняло. Хорошо, что вздремнул, силы пополнились. На тренировке как-никак вымотался. Смотрю: началось. Парня двое уже с ног сбили. Кто-то пнул его, лежачего. А один, по всему видать, главный в этой стае, схватил девушку. С него я и начал. Несколькими ударами уложил его, потом еще двоих, остальные не подошли.

Девушку звали Любой. Люба Кудрина. Она неотразима. И как хорошо, что я вступился. С ней легко как-то разговорились, будто бы знакомы много лет, хотя только встретились. Мы, оказывается, чуть ли не соседи. Она знает нашего отца. Театральное училище заканчивает. Договорились, что пойдем к ним пить чай. Но тут меня забрали дружинники. Сначала отправили в милицию. Потом в тюрьму. Дали десять суток. Вместо чая у Любы пришлось трое суток пить арестантский. Потом меня выпустили. Ильич вмешался. И то не сразу удалось. На третьи сутки в областной газете появился критический материал «За что наказали парня?» Газету с этой статьей я сохраню. Но кое-какие мысли запишу и в этот дневник. Мне понравилось рассуждение Журкина, корреспондента, который был вместе с Любой. Он пишет: «…Еще в трамвае мне можно было вступить с ними в схватку, которую, если рассуждать здраво, я заведомо бы проиграл. И я не побоялся бы проиграть. Меня волнует другое: ведь это же свои, с которыми я, не обученный технике бокса, должен биться ради их прихоти. Биться со своими? Не понимаю — зачем? Что мы не поделили?! Где наши интересы столкнулись? Нет такого? Поэтому возникает вопрос: свои ли это? Откуда в них этакая безнаказанная разнузданность, разухабистость? В трамвае людей было больше, чем их. И только один нашел в себе смелость вступиться за слабых. Он вел себя прежде всего как порядочный человек, и уж потом как мастер спорта. И за это его арестовали! И кто? Дружинники, возглавляемые старшим группы». Дальше он разбирает поведение Петра Васильевича. Показывает узость его мышления. Они все наказаны. А что толку? Газета, слава. Все это не что иное, как махание кулаками после драки. Сначала оплевали — потом говорим о геройстве. Справедливость восторжествовала. А поначалу она была нарушена! Даже до сих пор не могу себе поверить, что все произошло лично со мной. Считал, сделал доброе дело. А тут, оказывается, какой-то Петр Васильевич имеет на это другую точку зрения: не надо было мастеру спорта ввязываться. Что — мастер спорта не человек? Чурбан бесчувственный! На ринге несправедливость тоже бывает, сталкивался. Конечно, обидно. Но правильно говорит Ильич: вывод здесь один — надо готовиться и выступать так сильно, чтобы в своей победе не оставлять ни судьям, ни зрителям никаких сомнений.

А как быть в жизни? Может, хватит с меня и уехать куда-нибудь подальше? Сомнения и вопросы остаются. Это не мухи, от них так легко не отмахнешься. А Люба?

Среда.

Снова посещаю занятия. Стал известным, своего рода популярным. Все в группе подходят, жмут руки, хлопают по плечам. Ты герой у нас. Молодец! А мне стыдно. Не за себя — за Петра Васильевича. Еще сколько их, таких петров васильевичей? Сегодня после занятий Ильич сказал, что тренировки не будет, и я сразу отправился домой. Сижу, думаю. И вдруг звонок. Что-то не хотелось ни с кем говорить. Может, не брать трубку. Но какая-то сила заставила. Приятный женский голос звучал, вроде, совсем недалеко. Это была Люба. И меня словно током дернуло: ведь хотел не отвечать на звонок! Люба спросила: какие у меня планы. «Может, зайдешь ко мне? Поговорим. Журкин обещал подъехать». Пошел к Любе. Дома никому ничего не сказал: потому что никого не было. Записки даже не оставил. Все равно придут поздно. А я, наверное, вернусь раньше.

Когда я вошел в прихожую, Люба, не то чтобы искренне, а как-то очень радостно, поздоровалась со мной. «Здравствуй, Борис, здравствуй! Я заждалась тебя». И повела меня в свою комнату. На Любе была белая кофта и голубая, с двумя разрезами с боков, юбка. Все исключительно ей к лицу и придавало необыкновенный вид: посмотришь на нее — и глаз отрывать не хочется. Комната у Любы солидная — метров шестнадцать. Модно обставлена. На журнальном столике — газеты, пачка журналов «Театральная жизнь», «Америка», альбом с фотографиями артистов, на тумбочке, возле дивана, портрет известного в области артиста Чубатого. Народный. Посмотрел на обороте — как и ожидал — дарственная надпись: «Очаровательной и ласковой Любаше от н. а. РСФСР Чубатого с пожеланиями наилучших успехов на сцене и в жизни, если она может быть, кроме сцены. С искренним уважением». Дальше следовала витиеватая подпись.

Люба включила музыку. Музыка у нее классная — японская. Потом она сходила на кухню, принесла несколько тарелок с закусками, расставила их на столике, подошла ко мне, непринужденно села на валик кресла и грудью коснулась моего плеча. Меня в жар бросило. И я чувствовал, как щеки мои наливаются краской.

— Не возражаешь, если мы маленько отметим нашу встречу?

— А чего мне возражать? Все равно нельзя. Вы с Александром можете. Я пью только соки. Кстати, а где Александр?

— Ты что, меня испугался?

— Нет, почему же? — врал я. На самом деле я впервые был в гостях у девушки. — Просто интересно бы поговорить с ним.

— А со мной, значит, неинтересно? Оставайся один за это! — И она упорхнула в кухню.

Вскоре она оформила столик. Полбутылки коньяка, бутылка шампанского и две литровых банки сока: виноградного и сливового с мякотью. Это для меня, подумал я, и не ошибся. Словно читая мои мысли, она спросила, нравится ли, и сказала, что ей тоже нравится сливовый с мякотью. А почему так долго не появляется Александр?

Люба поставила на стол фужеры. Довольно объемистые, хрустальные. И сказала, что все готово, если бы Александр был, можно и начинать. А вот и звонок. Телефон несильно тарахтел где-то за креслом. «Может, это Александр?» — спросила Люба, улыбнулась и взяла трубку.

— Что случилось? Ну, Саша, ты ведешь себя не как мужчина. Сказал приду — приходи! Ну часа через два. Ждем. Лучше поздно, чем никогда. Привет Борису, передаю. Ждем.

А нам неплохо и одним, подумал я. Люба выпила немного коньяка, потом фужер шампанского.

— Давай помечтаем вслух. Будем говорить друг другу только правду. Откровенно, без утайки. Принимается? Ну и прекрасно. Раз я предложила, то и начну. Когда я впервые увидела тебя — обалдела! Как ты здорово разделал их! Я так радовалась! Если бы ты знал! Я боготворила тебя. И подумала: за таким парнем — хоть на край света. С ним куда угодно пойду. Не страшно. И не только это. Потом, когда ты шел рядом со мной, я тебя всего разглядела. И подумала: не только сильный, но и красивый. Говорить умеет. И мне захотелось прикоснуться к тебе. Положить голову на грудь. И гладить тебя. Обнять. Это, подумала я, видимо, судьба. Разве не так? Только честно? — Она обняла меня за шею и долго смотрела в глаза. — Только честно! — Она такая горячая. И нежная. И мне было очень хорошо, как никогда в жизни, я даже притих от счастья. Но она прикоснулась к моим губам и сказала: — Говори.

— Мне, — начал я, — ты тоже понравилась. Очень понравилась, и я подумал: сколько живем здесь, рядом, а раньше почему-то не встречались. Как жаль! И опять. Не совсем повезло. Она, наверное, с этим парнем. Такая красивая. Мне хочется, ужасно хочется идти с ней как можно дольше и говорить, говорить. Обо всем, что нас окружает, что знаем, что видим.

Когда я говорил это, она прижалась ко мне и мы долго сидели молча, и нам было так хорошо, что я думал, лучше и не бывает. А потом она говорит:

— А почему в жизни мы, как правило, бываем неискренние? Думаем одно, а говорим — другое. Кого стесняемся, зачем стесняемся. Вот и сейчас. Разве тебе не хочется меня обнять, поцеловать? Только честно? Мы же договорились.

— Хочется.

— Чего же ты боишься, глупый? Я ведь тоже ужасно хочу, чтобы ты меня обнял. Очень хочу. Очень.

Мы обнялись и стали целоваться…

Вторник.

Я все дни хожу и только и думаю о Любе. Мне видятся ее профиль, ее губы, ее упругие груди. Тот вечер был у меня первый. Какое счастье, что мне встретилась Люба! Она говорит, что я не умею целоваться. А сама умеет все. Знает все. И она меня научила. Мне было стыдно. Но она такая ласковая, добрая, что с ней все не стыдно. И хорошо, что первой я встретил Любу. Домой я летел как на крыльях. Хотелось жить и что-то сделать большое, существенное. Я чувствовал, как распирает грудь от свалившегося на меня счастья. Теперь я понял, почему Ильич оберегал меня от этого. Хитрый, все знает. На то он и тренер, чтоб знать. Интересно, догадается он или нет? После тренировки, когда мы приняли душ и поехали домой, он спросил:

— Ты сегодня, как зверь работал! Однако, братец, устал больше и раньше, чем бывало. Влюбился что ли? Давай по-мужски, откровенно. Все равно меня не проведешь. Красивая? Ну, смотри мне. Может, не стоит того, чтоб отрывать тебя от спорта? В любом деле, чтобы достичь высот, надо много заниматься только этим делом. Заниматься все свободное время. И всего себя отдавать ему. Надо показать себя в боксе. Показать достойно. Ты можешь. И это самое главное для тебя. Все может обождать. Бокс ждать не может.

Прав, видимо, Ильич. И даже не видимо, а точно: прав. Но он не знает, как я счастлив, как я люблю! Ведь Люба такая женщина — умереть можно!

Среда.

Ходил смотреть на тренировки Вадика. Братик уже неплохо выглядит. Посмотрел его тренировочный бой. Когда он пропускал удары, я не мог этого видеть — отворачивался. Надо ему показать, как уходить от ближнего и левого прямого. Он его все время пропускает, а соперник, пусть и не сильно, но клюет и клюет. Хорошо, что мать и отец не ходят смотреть бокс. Особенно мать. Она бы вся испереживалась. Милая мама! У нее величайшее горе — поврежден позвоночник. И отнялись ноги. Плакать хочется. Вадик, не стесняясь, плакал при мне. И меня расслезил. Как будем без мамы? Нам все отец готовит. Лишь белье сдаем в бытовку. Обычно я или Вадик. Хорошо, что прачечная рядом. А полы моем сами. Мы согласны все делать, лишь бы мама поправилась.

Пятница.

Видел вчера Петра Васильевича. Крестника своего. Серость, тупица! Он было рванулся ко мне навстречу, но я резко отвернулся и пошел прочь, даже в другую сторону. Зачем он мне? Что у нас общего? Ничтожество! Хотя газета и придала мне некий ореол великомученика, а для чего мне это, зачем? Сначала оплевали, облили грязью. Мастер спорта избил. Записать такое в протокол?! Ведь это ж надо! И в самом деле, подлость человеческая — беспредельна. Что же это такое? Куда мы идем, если в нашем передовом, социалистическом обществе такие эксцессы возможны? Да и не только такие, оказывается, и более существенные есть. И поражает, что всю жизнь мы учили, зубрили одно, а в действительности этого не было. В действительности было совершенно другое. Сколько нам долбили, что Бухарин — враг народа, враг народа. И никакой он и не враг. Он, оказывается, любимец Ленина. Он был врагом, но не народа. Выходит, мы учили совсем не то? От нас скрывали, нам преподносили заведомо приукрашенное в определенную тональность то или иное событие. Кто-то определял цвета краски, кто-то готовил краску и кто-то употреблял ее в действие? Учились, учились, а на деле, выходит, ничего истинного не знаем. Даже стыдно становится за все. Как же тут жить? А ругаем запад, когда в своем доме так далеко до порядка.

Неожиданно в прихожей зазвенел звонок — резко, настойчиво. Кто же это такой нетерпеливый, подумал Никаноров. Он взял линейку, закрыл тетрадь и направился к выходу. На всякий случай взглянул в глазок: у двери стоял шофер диспетчерской машины.

— Тимофей Александрович, в горячепрокатном цехе вышло из строя обжимное устройство.

Глава X

Наверное, около десяти тысяч смен, отработанных на родном заводе, насчитывал за своими плечами наладчик Евгений Осипов. Но в этот день, понимая важность задания, он пришел в цех на полтора часа раньше обычного и принялся тщательно готовить к работе линию: подкручивал болтики, гаечки, обильно смазывал, замерял на допуск поступившие бунты металла. Впервые в истории завода ему предстояло изготовить опытную партию болтов из борсодержащей стали.

Когда около него появился с группой технологов Пармутов, неподалеку от тумбочки, в металлической таре с тонкими ручками были уже готовы несколько десятков килограммов продукции.

Каждый из подошедших брал в руки болты, вытирал паклей и внимательно рассматривал, стараясь найти отличие их от болтов, изготовленных из хромистой стали. Однако простым глазом, без микроскопов, без других приборов, имеющихся лишь в ОЛИРе, никаких различий уловить было невозможно.

Потом появились контролеры. Они тоже брали болты и скрупулезно вымеряли их параметры, стараясь выискать отклонение или какой-либо дефект, но и им сказать «стоп!» не удалось: все соответствовало технологии.

Неожиданное началось перед обедом, и не в корпусе, а в цехе автонормалей, когда известный на заводе автоматчик Лузарнов, сделав переход на изготовление гаек с мелким шагом резьбы, через тридцать минут вынужден был остановить станок — гайки пошли бракованными. По договоренности с Бухтаровым он тотчас вызвал контролеров и сообщил о своем ЧП Пармутову. А сам, чтобы не терять времени, принялся выяснять причину. В чем дело? Может, станок разладился? Может, металл завышенного профиля, думал он. И вскоре Лузарнов понял, что причина брака в метчике, на котором происходило налипание.

В конце дня опытная партия была все же закончена. Довольный этим событием, директор завода в своей комнате для отдыха одел светло-серый костюм, летние с дырочками полуботинки, взял папку с материалами и вышел из кабинета, сказав секретарше, что поехал в райисполком.

Было жарко. Машина недолго стояла на улице, но и этого оказалось достаточно, чтобы она раскалилась, хотя для вентиляции шофер предусмотрительно открыл дверцы.

Солнце нещадно било в лобовое стекло. Никаноров по привычке сел на заднее сиденье, где солнце так не слепило и не жгло, дотронулся до спинки переднего и почувствовал, что обивка была мягкая и теплая, словно по ней провели утюгом. «Что же скажет сегодня председатель исполкома о Марине? — думал он. — Неужели опять ничего? Возможно, появилась какая-нибудь ниточка? Вот ведь как бывает. Жил человек, а теперь — нет его. И этот человек не кто-нибудь, а жена, Марина. Времени прошло немало, а пока одни версии и догадки. Далеко она не должна уехать. Не с кем. Она в своей области. Не иначе. Но и область — это же целое государство: десятки тысяч квадратных километров. А Вадим как переживает. Ничем заниматься не хочет, никуда не ходит и к себе никого не приглашает. И Олег Фанфаронов почему-то перестал к нам ходить. Неужели ему что-либо отец наговорил? Не должно бы».

Никаноров, почувствовав, как и его самого начинает лихорадить, глубоко вздохнул. Ему жалко было Вадима.

Сын переживал так сильно, что не ел более суток и, казалось, отрешился от всего, неделю не выходил из дома, сядет, уставится в одну точку, или ляжет на диван, обхватит голову руками и не пошевельнется, пока отец не позовет. Институт забросил, тренировки тоже, и каждый день, когда Никаноров возвращался с работы, задавал ему нетерпеливо и с надежной один и тот же вопрос:

— Что-нибудь прояснилось, папа?

Прояснения пока не было.

«Эх, Марина, Марина!» — Никаноров надел очки с затемненными стеклами, сложил руки на груди и стал с волнением вспоминать, как они познакомились, как начинали свою совместную жизнь.

Вроде, недавно все было, но, как это ни печально признавать, оказывается, большая часть жизни уже пролетела. А началось все с того, что друг Никанорова, тоже бывший моряк, пригласил его на праздничный вечер. Когда уселись, Никаноров заметил, что за соседним столиком, как раз напротив него, сидит девушка, и именно такая, образ которой не однажды снился ему: с ниспадающими на плечи волосами. Ему захотелось чем-то привлечь внимание девушки, он было попытался подойти к ней и пригласить на танец, но не успевал — опережали другие. «Несмелому всегда не достается», — вспомнилась ему любимая поговорка отца. Надо действовать, решил он. И тут сообразительные моряки, быстро оценив, что к чему, организовали знаменитую матросскую пляску — «яблочко».

Моментально образовался круг. И моряки, лихо подбадривая друг друга, четко и отлаженно заработали руками и ногами.

Не хотел ударить в грязь лицом Тимофей Никаноров и выкидывал такие коленца, что многие подумали: парень, видимо, из какого-нибудь ансамбля, артист, одним словом. А он глазами все косил в сторону приглянувшейся ему девушки, а когда замечал, что и она, улыбаясь, смотрит на него, старался еще больше.

Потом он пригласил девушку на танец. Ему сразу понравились ее как-то по-особому уложенные волосы: гладкие, шелковистые, вроде подобраны один к одному, большие серые глаза. И лицо, словно умытое ранней росой. Никаноров подумал: встречаются в жизни такие лица, не броские, но когда начинаешь на них смотреть, то с каждым мгновением желание смотреть все возрастает. Обаяние, внутренняя теплота исходили из всего ее облика, влекли к ней.

Понимая, что так долго и упорно рассматривать человека и молчать — неприлично, он негромко сказал:

— Меня зовут Тимофей. Тимофей, сын Александра Никанорова. Известного в селе кузнеца. Жестянщика. И вообще на все руки мастера.

— Марина Васильева, — ответила она охотно и, улыбнувшись, отвела взгляд.

— Вы где живете? — спросил он и подумал: «Наверное, из деревни». А Марина, оказывается, и в самом деле родом из деревни, где у нее остались мать и сестра, отец пропал без вести, а здесь, в городе, она жила у тетки, муж которой после войны погиб на посту — он работал милиционером, а сын, женившись, завербовался и уехал на Дальний Восток. «Надо же, — подумал Тимофей, — сколько у нас общего. Она живет у тетки, я — у дяди. Хотя сын его тоже на Дальний Восток собирался, но передумал и остался здесь, кузнецом на автозаводе». Он поделился этим совпадением — глаза Марины засветились еще теплее, довольная, она сказала:

— А мне нравится такое совпадение.

«А может, и эта встреча — судьба? Вот бы жениться? На этой самой Марине?! — и Тимофей, подумав об этом, покраснел от такой неожиданной и нахальной, как ему показалось, мысли. — А собственно, чего тут нахального? Все естественно».

Кончился танец. «Как быстро», — подумал Никаноров, ведя Марину к подругам, и, едва он успел вернуться к своим, как ведущий, округленно четко выговаривая каждое слово, объявил:

— Дамское танго. Приглашают дамы и девушки.

«Вот гонит! Отдышаться после вальса не дал, — возмутился Никаноров и загадал: — Если она пригласит меня, значит женюсь на ней. А чего мне выискивать? Она, это сразу видно, не избалованная. Нашенская, деревенская».

Тимофей Никаноров боялся смотреть в ее сторону. А когда открыл глаза, то вздрогнул от счастья: Марина, зардевшись, шла через круг к нему…

Вспоминая, Никаноров не заметил, как подъехали к невысокому, и, если бы не флаг, совсем неприметному зданию, в котором размещался исполком райсовета, и все сидел, молча, тихо, продолжая думать о своей личной жизни. Он понимал, что уход жены наверняка повлечет за собой немало непредсказуемых переживаний и осложнений. Нетрудно представить, как поведут себя Кудрин и его друзья, когда узнают об исчезновении Марины. И на душе стало скверно.

— Тимофей Александрович, приехали. Уже десять минут стоим, — вывел его из раздумий шофер. — Так и опоздать можете.

Никаноров, словно очнувшись, глубоко вздохнул, вышел из машины, неторопливо направился к зданию.

Председатель райисполкома Кленов, невысокого роста, худощавый, с «ежиком» седых волос, ранее работавший директором одного из крупных заводов, что во многом и способствовало уважительному к нему отношению, поздоровался с Никаноровым и попросил побыстрее занять место, а сам, поправив галстук, почему-то всегда сползавший в сторону, встал:

— Мы собрали директоров самых крупных предприятий района, чтобы обсудить один из сложнейших вопросов Продовольственной программы — ход строительства дороги в подшефном колхозе. Ваши коллективы, честно говоря, плохо строят дорогу. А хуже всех обстоит дело на участке «Красного вулкана». — Кленов вышел из-за стола, прошел к карте и показал где.

Никаноров тоже поднялся, чувствуя, как больно ударили его слова председателя.

— Алексей Иванович, — начал он, — вы все правильно говорите. Мы же фактически на дороге не бываем.

— А почему?

— Потому что нам, как говорят в народе, не до жиру, быть бы живу. Завод в таком прорыве, что, откровенно признаюсь, не могу сказать, когда мы из него выйдем. А вот уж как поправим, подлатаем свою рубашку, тогда, засучив рукава, и возьмемся за строительство подшефной дороги. Сегодня от работы нашего завода зависят судьбы всех конвейерных заводов министерства. А их по стране набирается… В том числе, сами знаете, какие в нем гиганты: ГАЗ, им. Лихачева, другие. Им надо и надо. А вот как это сделать, чтоб не выбить их из графика, чтоб у них не было к нам претензий, сегодня — наша главная задача. И она пока не выполняется.

— Все это так, Тимофей Александрович, — прервал Никанорова председатель райисполкома. — Я понимаю, завод переживает не лучшие времена. Но что ни говорите, завод — это завод. У него девять — двенадцать тысяч рабочих. У него база. Это не село, оторванное от мира нашим российским бездорожьем и брошенное чуть ли не на произвол судьбы с сотнями людей. Не тысячами, а сотнями. Теперь в деревне совсем мало сел с тысячным населением. И надо сохранять их. Села существуют. Издавна. Приспосабливаются, выживают, чтоб дать стране, нам с вами, хлебушек. Вся жизнь их с хлеба начинается и хлебом кончается. Но Продовольственная программа — дело всех. А по строительству этой дороги в районе решение бюро обкома партии и облисполкома принято. Оно, скажу вам, не от хорошей жизни родилось. Я недавно был в районе, и в том хозяйстве, к которому дорогу ведет «Красный вулкан». Скажу, и не думайте, что громко, для колхоза «Возрождение» дорога, в полном смысле слова — тоже возрождение. Возрождение самой жизни. Это решение проблем с кадрами. У меня, — Кленов понизил голос и прошел на свое место, но не сел, а продолжил стоя, — у меня, товарищи, до сих пор не выходит из головы история, которую я услышал в подшефном селе. Был у них старый заслуженный комбайнер Иван Кузьмич Расеин. Участник войны. Обладатель трех орденов Славы. После войны на трудовом посту заработал он орден Ленина. Гордились Расеиным люди на селе. Он был не только лидером в хозяйстве, но и своего рода палочкой-выручалочкой. Как чуть, когда колхозу требовалось получить что-либо дефицитное, жизненно необходимое, — народ к нему: «Выручай, Кузьмич!» И просят его нацепить на пиджак награды. Он слушался. И ходил по служебным кабинетам района и области, выбивая то, что требовалось. Так дошла очередь до дороги. И вдруг Расеин заболел. Медпункта и врача на селе нет. Надо везти в район. Это пятнадцать километров. Дело было в распутицу. Осенью. У них там черноземы. В кузов машины набросали сена, покрыли брезентом и положили на него больного. Сопровождать его поехал сам председатель и еще несколько человек. Выехали за село. От дороги — одно название осталось. Вскоре застряли, но кое-как выбрались. И тут всем стало ясно, что своим ходом машина дальше не пройдет. Председатель послал за трактором. Так на буксире поволокли машину в район. Следом с лопатами шли люди. Шли пока хватало сил. Шли по колено в разбухшем черноземе. Неподалеку, наверное, в километре от райцентра, больной скончался… Кто в этом виноват? Раны, война? Да, в первую очередь, это. И не только. Мы с вами тоже среди виновных. Нашими предприятиями сделан самый мизер: обозначена лишь трасса да завезено песку несколько сотен машин. Полтора километра одели в асфальт. А тут, видите, такой случай. Что дорога для села жизнь — это не из громких фраз. Это и есть первейшая задача дня. Дело всех. И еще какое дело! В нем не только судьбы села, в нем наша жизнь, наше будущее. И стыдно нам, горожанам, уходить в кусты. Думаю, еще наступит время, когда на предприятиях города станут формировать отряды плодородия. Резервы заводов всегда больше, чем резервы села. Вы хорошо это знаете. Прошу не забывать о случае с Расеиным. Без Расеиных не будет России, великой нашей Родины.

Директоров рассказ об Иване Расеине потряс, заставил по-новому взглянуть на деревню, на задание, порученное им выполнять в подшефном районе.

Никаноров вспомнил свою родную деревню, отца, который неотрывно от земли прожил всю жизнь, порой не имея в достатке самого необходимого — хлеба и соли, вспомнил, как он жаловался ему на то, что у нас долго не доходили руки до деревни, до села. «Нам и хлеб даже, бывает, раз в неделю привезут. И врача не найти во всей округе. Есть в соседнем селе фельдшер. А что за кабинет у него? Убогая комнатенка. С одним окошком. Да полочка со склянками и разными банками. От чирея не может как следует вылечить». Отец курил и бесстрастно ругался.

— Мы свое задание выполним! — заверил, вставая, Никаноров.

Его поддержали остальные.

Закрывая совещание, Кленов просил все согласовать и обсудить на месте еще раз, чтоб взяться по-настоящему за дело, и когда стали расходиться, сказал Никанорову:

— Останьтесь на минуту, Тимофей Александрович. — Подошел к дивану и предложил присесть рядом. — К сожалению, ничего хорошего сказать не могу. Жены вашей нигде не обнаружили. У милиции есть последний шанс — объявить всесоюзный розыск. Схема отработана: размножат фотографию. Потом разошлют по участкам — и найдут вашу жену, если она жива.

— Вот именно, «если жива», — глухим, словно другим голосом, в задумчивости согласился Никаноров.

— Поэтому, — предлагал Кленов, — давайте подождем немного еще. И не будем делать преждевременных выводов.

Никаноров тяжело вздохнул и согласно кивнул головой, потом, пожав на прощанье руку Кленову, поехал на завод.

Как всегда, перед оперативкой Никаноров находился в кабинете один. Ему нравилось это уединение. И хотя внешне он казался спокоен, в действительности мозг его напряженно работал. Перелистав материалы к оперативке, он сделал несколько пометок в блокноте, потом позвонил главному диспетчеру.

— Принесите мне данные по двадцать второму и шестьдесят девятому кольцу. Это первое. Второе: проверьте вот эти позиции — 0128, 0225, 0160. Звонили из министерства. В этой декаде ими плохо обеспечиваем Ульяновск и Тольятти. Проследите, чтоб не подвели.

— Хорошо, Тимофей Александрович, Ульяновск и Тольятти я возьму под контроль.

Вскоре данные, которые затребовал директор, лежали на его столе. Пробежав по столбикам цифр и сравнив их с теми, что были в записке, продиктованной из министерства, Никаноров успокоился: расхождений больших не было. На лбу его расправились складки, и вскоре он уже полностью переключился на свои личные пометки, знаки вопросов, на точечки, которых в блокноте было множество.

Двадцать ноль-ноль. Пора начинать.

Никаноров, слегка повернувшись влево, включил пульт, и огоньки замигали на панели, вызывая какое-то радостное оживление.

— Пружинный, как обстановка? У вас тридцать тонн отставание по клапану. По кольцу. Мы уже говорили с вами. В чем дело? И о работе транспорта прошу доложить, Виктор Петрович.

— Говорит Зарубин, — новый начальник пружинного цеха, хотя в производстве и не был новичком, но волновался. — Тимофей Александрович, вы правы: обстановка у нас не из лучших. Но дело не в нас. Во-первых, металл на клапан подали бракованный: ломался. Пока меняли маршрут, темп потеряли. Теперь металл получили. Хороший металл. Почему так говорю? Потому что сейчас закончили наладку: пружина пошла. Но если не дадут три погрузчика, причем до утра, а не на час-два, то план не гарантирую. И еще одна просьба.

— Виктор Петрович, — перебил его Никаноров, — вы не ответили на мой вопрос, а уже с просьбами.

— Извините, Тимофей Александрович. По кольцу, заверяю вас, закроем все позиции.

Никаноров улыбнулся. Ему определенно нравился этот крепкий, загорелый холостяк Зарубин, любивший носить рубашку в крупную клетку. Эта его рубашка и привлекла внимание Никанорова: как ни придет директор в библиотеку, где он любил порыться в новинках и сам, за столом уже сидит этот крепыш. С тетрадками, с книжками. Никаноров поинтересовался у библиотекаря, что, дескать, за парень? Оказывается, крепыш в рубашке с крупными клетками работает начальником участка, готовится к защите кандидатской. На заводе оказался по распределению. Директор записал фамилию, а потом потребовал его личное дело. Послужной список Зарубина его устраивал — из самой гущи народа: тракторист колхоза «Парижская коммуна», армия, институт, цех автонормалей, где работал мастером, потом начальником участка. Никаноров пригласил его к себе. И вот прошло всего несколько месяцев, как в пружинном заговорили, что рука у Зарубина твердая.

Чувствуя, что немного отвлекся, Никаноров поспешно произнес:

— Слушаю вашу просьбу, Виктор Петрович.

— Прошу отдел сбыта, чтоб вагонами меня не зажимал. И транспортом помогите. У меня все, — окрепшим и более уверенным голосом высказал Зарубин.

— Заготовительный, что у вас с клапаном? — продолжал оперативку Никаноров.

— Проталин говорит. Задержка, Тимофей Александрович, вышла — мотор сгорел. В тринадцать часов случилось. Пока меняли… Но мы работаем на двух станах. Металл будет.

— По пружинному, — подводил итоги Никаноров, — вагоны цеху дать. Северков, почему погрузчиками не обеспечили?

— Аккумуляторы сели. Заряжаем. Да и людей у меня больше нет. Хоть сам за баранку садись.

«Наверняка, Зарубину подножку ставит, — подумал Никаноров. — Кому ставит? Конечно, не Зарубину, а мне за своего друга».

Никаноров выпрямился и более жестко заговорил в микрофон, чем-то напоминающий миниатюрную головку змеи:

— Заряжать, товарищ Северков, надо не в рабочее время. Предусматривайте на будущее. О людях заботьтесь сами. Вы начальник цеха. И как это сделать — знаете. А если нет людей, можете попробовать сами. Не возражаю. Порулите. Это никогда не лишне. — Никаноров переключился на корпус холодной высадки. — Доложите обстановку, Кузьма Петрович.

— По тоннажу, по валу… декаду… по… завал, — пробурчал в эфир Фанфаронов.

— Непонятно. Говорите в микрофон. Нормально. И не кричите, если не трудно.

— По тоннажу, по валу, говорю, декаду вытянул. По номенклатуре — завал. Особенно М‑6, М‑8.

— Как же так, Кузьма Петрович? Я ведь вас просил лично проследить за болтами этих позиций?

— Виноват, Тимофей Александрович, где-то не дожал.

— Надо не жать, а организовывать. И спрашивать. Чтоб производственный механизм как часы работал.

— Всю вину на себя брать не могу. И не собираюсь. Не в первый раз подвел Яктагузов. Замучил с этими шурупными плашками. А его никто не ругает, никто с него не спрашивает. Ему только знамена присуждают.

«Ну, прорвало», — подумал Никаноров и приостановил:

— К чему так злобно говорите? Он же коллега. Организуйте работу в корпусе, как у Яктагузова, и у вас будут знамена. С инструментальщиками мы сами разберемся. Я на днях лично зайду к ним. У вас, Кузьма Петрович, другая причина. Вы темп потеряли. Потеряли после первой декады, когда линии на втором участке были выведены из строя. Ваш метод — это вчерашний день. Теперь другое требуется. Научная, рассчитанная по часам и минутам организация труда. Основа же всего — ответственность и дисциплина. Это касается всех, товарищи. Психология многих должна стать другой. Предупреждаю: спрашивать за выполнение государственного, — Никаноров интонацией голоса выделил последнее слово, — государственного плана буду со всей строгостью.

Выслушав отчеты руководителей других цехов, Никаноров подвел итог чуть ли не одной фразой:

— Темп не сбавлять. Не расслабляться. Много претензий к автотранспортному, железнодорожному цехам, отделам снабжения и сбыта. Руководителей этих подразделений прошу учесть все замечания и снять вопросы с повестки дня. Об исполнении доложите завтра. Теперь о строительстве АПР. Прошу, Разживин, кратко информируйте, что сделано.

— Говорит начальник строительного цеха Разживин. Обстановка, Тимофей Александрович, на объекте не простая. Но дело движется. Монтажники устанавливают мостовые краны. Мы закончили перекрытие пролетов. Ведем, вернее заканчиваем остекление. Кругом — горы мусора. У нас нет подсобников. Цеха зажимают. И вообще еще раз говорю: людей маловато.

— Почему маловато? — Никаноров сделал паузу. И тут же, не дожидаясь ответа Разживина, продолжил: — Спросите с цехов, потребуйте выделения по разнарядке. Исполнение кому поручено?

— Мне.

— Так исполняйте. Поработайте с коллегами, а завтра, к концу дня, доложите обстановку. С вами все. Теперь мне хотелось бы послушать секретаря комитета комсомола. Иван Николаевич, как у вас насчет стройки?

— Тимофей Александрович, — начал Перьев. — Докладываю: над строительством АПР берем шефство. Решение комитет принял. Сегодня во вторую смену первый выход: сто комсомольцев. Лично сам, вместе с прорабом, организовывал их работу. Площадка от мусора будет очищена. В помощь монтажникам, электрикам, слесарям подбираем специальные группы. В комитете вывешен график, в нем каждой комсомольской организации определены численность и время. Ответственный — Перьев.

— Прошу, Иван Николаевич, не ослаблять контроль над стройкой. Для нас АПР — все. Это стабилизация работы завода. Это — победа. Теперь у меня вопрос к Бухтарову и Фанфаронову: ответьте, почему у вас отставание по анодированной продукции? На старом оборудовании — дело не улучшится. Так и будете хромать. Надо форсировать пуск автоматов покрытия. Вашей руки на монтаже не чувствуется. Неувязок оказалось гораздо больше, чем мы предполагали. Главный инженер лучше вас следит за агрегатами. Почему в корпусе, товарищ Фанфаронов, так долго возятся с лентой передвижения? Что, до сих пор барабаны останавливаются не против ванн?

— Не могу сказать. Не в курсе, — хрипло, подавленно ответил Фанфаронов.

— Что значит: «Не могу сказать». «Не в курсе». Вас что, не интересует пуск автомата? Нравится воевать с красным цветом? Мы не позволим давить нас дефицитом. «Не могу сказать». Директору, главному инженеру завода надо знать, а товарищу Фанфаронову наплевать. Запомните все: на оперативку, на совещание четырехугольника прошу приходить максимально осведомленными. Тех, кто не знает дел цеха, буду оставлять для беседы. И не о звездах и луне, не о хоккее и шахматах — о соответствии занимаемой должности.

Никаноров неожиданно умолк — в голове его созрело решение. Раз без конфликта с общественностью Фанфаронова убрать пока нельзя, придется ускорить перестройку. Устраним это ненужное звено — корпус. Оставим в нем цехи. Начальник цеха — директор завода. Начальники цехов, думал Никаноров, молодые. Все с высшим образованием. С ними работать можно.

В эфире было тихо. И если бы знал Фанфаронов, что в этой тишине решается его судьба, он, наверное, нарушил бы эту тишину, взорвался, и голос у него был бы не хрипло подавленный, а разгневанно-обиженный.

Выдержав паузу, Никаноров несколько посветлел и голосом без прежней холодности спросил:

— Цех автонормалей, что у вас с центрифугой для сушки?

— Мы уже отладили, — уверенно отвечал Бухтаров. — Как раз перед оперативкой закончили. Перекос при монтаже был.

— Спасибо, хоть вы порадовали. Тем не менее, оба, вы, Бухтаров и Фанфаронов, в первую очередь, отвечаете за пуск автоматов. Думаю, настала пора уяснить, что с пуском этих агрегатов десять операций полностью автоматизируются. Повысится культура производства. Людям и труд станет в радость. Даже на таких громадинах. И в этом мне приходится убеждать тех, кто сам должен надоедать мне по разным вопросам, связанным с пуском. С завтрашнего дня прошу каждого из вас докладывать о ходе монтажа и отладки не главному инженеру, а мне. Дело в том, что Андрей Семенович уезжает за границу. На сегодня все. Оперативка закончена. Напряжение и темп прошу не ослаблять. С первых дней. Желаю удачи. До свидания.

Никаноров облегченно вздохнул и принялся убирать бумаги со стола в сейф, потом перевернул страницу — и его взору предстал столбик новых вопросов, он бегло пробежал их, чтобы дать заряд мозгам, чтоб зрело решение, и только успел захлопнуть блокнот, как по городскому телефону позвонил сын:

— Папа, ты скоро придешь?

— Уже собираюсь.

— Насчет мамы ничего не прояснилось?

— Ничего, сынок. Пока все без перемен. Я скоро приду, поговорим подробней.

— Приходи быстрей. Дед приехал.

— Ладно, Вадим, скоро буду. — А про себя подумал: как бы хорошо было, если бы сейчас дома хозяйничала Марина. Все умела и успевала делать сама. И как вкусно готовила. Да разве в этом дело? Сами бы все сделали, лишь бы она жила дома.

…Совместная жизнь Никанорова с Мариной началась, как и у многих других его одногодков: еле концы с концами сводили. На черный день откладывать было нечего, и они особо не сожалели об этом. Первые годы супруги жили у дяди Никанорова, Григория. Дом у него — под стать хозяину, добротный, пятистенный, под железной крышей, с небольшим пристроем, в котором он и поселил своего племянника, — утопал в зелени. Но зелень была не столько эстетическая, сколько, с крестьянской точки зрения, практическая: яблони, вишни, смородина, крыжовник, малина — словом, все, что родило и что можно было есть. Крестьянин чистых кровей, хотя и жил в городе, Григорий по-прежнему любил землю, и к тем, кто смотрел на землю, как на кормилицу, относился почтительно. Считая, что племянник его из-за науки своей от земли еще окончательно не оторвался, он отдал ему небольшой участочек, перед окнами, напутствуя:

— Клочок земли не страх какой, но прокормит, если не поленитесь. — Дядя хитро улыбнулся, похлопал Тимофея по плечу: — Ленивых в роду Никаноровых не было.

Оправдывая доверие, молодые посадили на участке всего понемногу: помидоров, лука, огурцов, а по краям, узкой полоской, для красоты — мак. И еще: Марина с трудом отвоевала грядочку под цветы. Она любила цветы, при виде их лицо ее добрело, становилось для Тимофея еще милее. И когда они полностью созревали, Марина нарезала букет и ставила вазу с цветами на середину стола, довольная и какая-то просветленная.

— Раз ты мне не даришь цветы, я сама себе подарок сделала. Ты посмотри, Тим, красота какая! Сразу и в комнате стало уютнее. Неужели ты не понимаешь этого?

— Кому нужна эта мертвая красота? — возмущался Тимофей.

— Она не мертвая! Цветы живут. Они в воде. Живут они!

— Нет, они умирают. Красота тогда настоящая, когда развивается в естественных условиях. В природе, а не в твоей стекляшке.

Это был единственный в их жизни конфликт, и с того раза Никаноров всегда стал покупать Марине цветы, хотя от своих взглядов не отказался. И уже много лет спустя, после того как первый космонавт мира Юрий Гагарин сделал виток вокруг планеты, а потом трагически погиб, Никанорову попалась в руки книга Юрия Нагибина «Переулки моего детства», где в новеллах о космонавте Никаноров вычитал, что Гагарин ненавидел цветы в горшках и вазах и постоянно грозился выбросить их на помойку. Его возмущало насилие над природой растения, которому место в поле и в лесу, а не в комнатной духоте.

— Понимаешь, Марина, какое совпадение? «Его возмущало насилие над природой растения». А мы? Что делаем мы? И ты в частности? Ты безжалостно выщипываешь их, эти бедные растения, словно перья с живой птицы. Каково, а?

Марина прочитывала нагибинские строчки о космонавтах, улыбалась натянуто, неестественно и молчала.

Каждый оставался при своем. А потом, потом она со своими подругами с фабрики, где работала инженером по бризу, поехала за грибами…

В кабинет директора вошел главный диспетчер завода.

— Тимофей Александрович, по заданию министра все сделано. Сам проверил.

— Хорошо. Проследите, чтоб вовремя отправили, — отпустив диспетчера, Никаноров поднялся. Надо торопиться, подумал он. Ведь отец приехал. Вот как получается, отец чаще находит время, чтоб навестить нас. Почему у нас никогда для родителей не хватает времени? Может, они нас любят больше, чем мы их. Как бы ни было, отец опять приехал. А когда я был у него в последний раз?

Редко выбирался Никаноров в родные края, хотя тянуло туда, иногда они ему снились, он просыпался и давал себе слово — обязательно съездить в село, пройтись по памятным местам детства и юности. А главное — порадовать мать и отца.

Это было в грибную пору. Никаноров-старший передал ему через однополчанина, что грибов — косой коси и чтоб не теряли ни одного дня, иначе слой пройдет. И Никаноров, забрав свое семейство, взялся за руль новой «Волги», которую ему тоже хотелось посмотреть в дороге, как она поведет себя.

Доехали хорошо. У дома их встретил отец. Не торопясь, сноровисто раскрыл ворота, подготовил в один миг место для машины, убрав пустые бочки и ошкуренные бревна, радостно приговаривая:

— Наконец-то пожаловали. Думал, уж и не приедут. Ан, обрадовали. И правильно сделали. Утра туманные, а ночи теплые — и грибы идут, как на дрожжах. Давно такого не бывало. Сразу сейчас и подготовимся, а потом и застолье справим.

Довольный, отец бегал по подворью, шумел, разогнал кур на погребе, в сенях нечаянно наступил на дремавшего в углу Шарика, жалея, матюкнул его, чтоб под ногами не болтался и настойчиво продолжал поиски своих облегченных резиновых сапог. Потом, с досады махнув рукой на эти невесть куда запропастившиеся сапоги, уселся возле дома, перед окнами, вынул кисет с махоркой и закурил.

— Едрена жисть, куда подевались эти сапоги. Вроде, как на днях видел, а не найду. Мать, — окликнул он проходившую в погреб за соленьями и молоком жену, — ты, случаем, не видела сапоги?

— Это урезаны которы?

— Они самые.

— Дак ведь они у тебя в корзине. Фуфайкой прикрыты.

— Совсем память отшибло, — не убирая кисет в карман, сетовал Никаноров-старший. Кисет на виду он всегда держал долго, чтоб обратить внимание и завести разговор о нем. В войну его подарила жена, к дню Красной Армии. И в одном из боев пуля пробила кисет, а тела не коснулась.

— Мать сказывает, что кисет заговорила. Вот ведь как в жизни бывает. А то, говорят, нет судьбы. Каждому человеку свое на роду написано. Рядом люди, может, и лучше, чем я, — полегли. А меня не задело. Правда, и я не лыком шит.

Возле отца собралась целая толпа — большинство родные, узнавшие, что приехал Тимофей на своей «Волге». Вскоре всех позвали в дом. «Посидеть и поговорить, — подумал Никаноров, — придется долго». И он не ошибся.

Устав с дороги, спали хорошо, но всего часа четыре. Однако встали дружно. Быстро умылись, собрались, выпили по кружке топленого молока и пошли в лес — благо, дед все собрал загодя.

Грибы, хотя и нечасто, но попадались на полянах, по двадцать штук, разной величины и нечервивые. Однако Никанорова поражало не это, а удивительная тишина, стоявшая в лесу. Что, подумал он, здесь разве нет никакой живности? Может, рано? А когда появилось над лесом солнце, спросил отца:

— А почему в лесу такая тишь?

Никаноров-старший довольно улыбнулся:

— Догадался! А я иду и мыслю держу: заметит аль не заметит? Заметил. Это хорошо. Сохранилась в тебе наша, крестьянская закваска. Усек, значит, что лес другим стал. Все дело в химии и мелиорации. Да, в передовой химии. Программной мелиорации, все по линии прогресса, по науке. А на деле — ни птицы, ни зайца, ни прочей живности не стало. Уж сколько мы протопали, а никакого даже стервятника, ни дятла не встретили. Вот сейчас перейдем в другой, фрулиминский лес, и что увидишь — глазам не поверишь. — И он замолчал.

Так и шли молча, наверное, около получаса. Потом вдруг стало светло — бор кончился. И взгляду Никанорова предстала ужасная картина: в заболоченной низине торчали голые стволы деревьев, без листьев, без верхушек.

— Полюбуйся, Тимофей! — Никаноров-старший вынул кисет. — Разве деревья? Это плоды вмешательства человека в природу. Опыляли леса от вредителей. Да ишо даржунские заводы сколько всего выбросили. Потом магистраль проложили, газ и высоковольтку провели. Все для человека, а лес пропал. Остались жерди огородные. Ущерб никто не считает: Россия богатая. Точнее, как все получилось? Очень просто. Под рокаду рубили и копали. Под газопровод — рубили и копали. Под ЛЭП — рубили и копали. Не лопатами. Машинами. И докопались. Перекрыли грунтовые воды. Вмешательство велось массированное. За это и получили: в одном массиве — тысячи гектаров — все затопило. Сам видишь. Приди теперь сюда на охоту. От зайца, вообче от всякой живности, и след простыл. А в другой стороне — все посохло. Нет, брат, в природу грубыми руками нельзя. С ней сообразно следует обращаться. Вишь, сколько леса загублено? И нет ответчика. Зато когда мужик срубит для подворья сосенку, другую — ему показательный суд уготован. Заснять бы кино про эти палки, да показать народу. Вот тебе и связь науки с производством. Я недавно зайца голого, без шерсти видел. Вот картинка! Голый, тощий заяц. Глядит на меня, а не бежит. Понимает, зачем он мне такой? А мы капиталистов ругаем. Капиталист, небось, не стал бы так с лесом обращаться. За каждый квадрат, поди, спросил бы, что и как сделать, дабы лес не умертвить. А в чем дело? Почему бы он спросил? Да потому, что квадрат у него свой! А у нас — государственный. Народный. А у семи нянек дите всегда мокрым ходит.

— Да, ты прав, отец, — вспомнив случай с даржунским заводом, вступил в разговор Никаноров. — Как-то меня пригласили на заседание комитета народного контроля, когда обсуждали руководство даржунского завода за нарушение закона об охране природы. Они выброс сделали. Зимой было дело. Думали — никто не узнает. Подо льдом не увидят. И к весне никакого следа не останется. А сообщил тот, кто был непосредственным исполнителем. Видимо, не по себе человеку стало от содеянного, вот совесть и заговорила. Сброс оказался очень большим. Последствия его ужасны! Водолазы работали на протяжении нескольких километров. В общей сложности рыбы погибло столько, что ее хватило бы на год для работы областному рыбкомбинату.

— А спрос какой за это? — шумел, зло ругаясь, отец, торопливо сплевывая табак, попавший в рот.

— Да можно сказать, что людей просто попугали: на директора, главного инженера и еще на несколько человек, повинных в этом безобразии, сделали начет.

— Что это такое?

— Вычли в пользу государства. По месячному окладу с каждого.

— И все?

— Все.

— За это сажать надо. Всю реку загадили, а к ним гуманность проявили. Ее не в таких случаях проявлять надо.

Вспомнив поездку к отцу, Никаноров поймал себя на мысли: почему же не выкраивается времени съездить к своим родителям? Ведь это тоже безответственность. Интересно, о чем сегодня отец заведет разговор? А ведь заведет обязательно.

Глава XI

«Ильич оказался на редкость дотошным, просто не знаю, как это случилось, но все же выследил нас. После тренировки мы договорились встретиться и немного погулять с Любой по городу, сходить на выставку художников Поволжья.

Солнечно. На исходе март. Днем доходит до семи градусов тепла, а к вечеру холодает: иногда от ноля до пяти градусов мороза. Хожу без головного убора, в джинсах и японской куртке, которую мне подарил к дню рождения отец.

Я сидел на скамейке, возле памятника Добролюбову, что на театральной площади, и ждал Любу. У нее сегодня репетиция, здесь, в академическом. Я написал про театральную площадь. А ведь площади такой и нет. Официально. А так, негласно, она существует. Здесь всегда многолюдно. Особенно вечером, когда идут представления. Люди встречают счастливцев на всех направлениях и спрашивают: нет ли лишнего билетика. В театр попасть не так-то просто. Из его стен вышли ныне ставшие знаменитыми Нечайлов, Муряева. А Геннадий Расторгаев? Комментарии, как говорится, тут не требуются. Может, со временем и Люба станет звездой? Как же тогда мы будем с ней жить? Может, к ней и подступиться нельзя будет. А кем стану я? Чемпионом? А дальше что? Разве мало быть чемпионом? В спорте — это вершина. А кто ближе к своей вершине, я или Люба? Спортсмены на этой вершине долго не держатся. У артистов нахождение на ней куда длительнее. Да и популярность у них больше, чем у спортсменов. Ну и размечтался. А вот, со стороны служебного входа, появилась Люба. На ней было бледно-голубое полупальто, с чуть-чуть расширенными плечиками, а на голове — голубая шляпа, с длинными полями, голубые туфли и черные колготки с замысловатым рисунком. Выглядела она обалденно красиво. Эффектно. С ней вообще невозможно ходить — все засматриваются. Когда мы поздоровались, она подставила щеку и я поцеловал ее, потом взяла меня за руку, и мы неторопливо пошагали на выставку. До чего мне нравились такие прогулки! Мы говорили обо всем, что нас волновало, что нам казалось интересным. И говорили легко и свободно. У нас не было друг от друга никаких секретов. Хотя, наверное, это и не совсем так. У каждого человека все же есть в жизни такое, о чем он не поделится ни с кем. Даже с самым близким человеком. Неужели такое возможно? Что мне, к примеру, скрывать? Свои отношения с Ильичом? Может быть. У нас они особые. А кому это интересно? У таких, как Люба, мне кажется, всяких тайн больше. Они, красивые, и созданы для тайн. У нас с ней есть тайна. И она нас сближает. Особенно наши отношения укрепились после того, как мы несколько раз съездили к ним на дачу. По лестнице поднимались в мансарду. Там, что и говорить, холодновато. Но мы нашли выход из положения: стали включать электрокамин. От комнат, что внизу, Люба потеряла ключ. И на дачу мы ехали только тогда, когда дома у обоих кто-то был. В мансарде интересно. Но мне кажется, нас выследил сторож. И вообще, я не хотел ездить в сад, но разве против Любы устоишь? Хотя ты и мастер спорта. Сила всегда покоряется красоте.

После выставки Люба позвонила домой. Я стоял рядом и все слышал: ей ответила мать, сказав, видимо, что уйдет к кому-то в гости. И мы поехали к Любе. Не знаю, что со мной происходит. Я потерял голову. Ради Любы готов на все. У меня к ней самые серьезные намерения. Однако, вот что странно: она избегает разговоров на эту тему. Я спрашиваю ее:

— Почему ты не хочешь, чтоб все у нас было, как у людей?

— Разве у нас не как у людей?

— Ты же прекрасно понимаешь, о чем я?

— А тебя отношения наши не устраивают?

— Не в этом дело.

— Тебе что, плохо со мной? И давай сменим пластинку. У меня впереди выпускные экзамены. А сейчас, чтобы меня приняли в труппу театра, много будет зависеть от рекомендации Чубатого. Как он скажет, так и будет. Играть мне в основном составе или не играть — зависит полностью от него. Ты ведь хочешь, чтоб я играла?

— Конечно.

— Поэтому замуж мне сейчас нельзя. Надо детей рожать. А делать этого я не хочу.

— Почему?

— Фактура испортится. — Она неожиданно приподнялась. Взяла мои руки и приложила к своим грудям. — А ты не бойся! Потрогай. Какие они? Упругие?

Я кивнул головой.

— Ну так вот, — продолжила Люба. — После родов, когда начну кормить ребенка, груди обмякнут и повиснут, как у старухи. И живот одряхлеет. На нем складки появятся. И давай не будем об этом.

Она нагой пробежала по комнате, несколько раз повернулась на одной ноге, как балерина, помахала ножкой, потом остановилась около меня, сладко потянулась и сказала:

— Поцелуй и возьми меня. На руки. Мне нравится, когда ты меня носишь. Носишь ты, мой милый и сильный.

Мы пообедали и вышли погулять. Смешно или не смешно, но Люба потащила меня в кино.

Мне было приятно сидеть с Любой, прикасаться и чувствовать ее тепло, всю ее рядом с собой и думать о ней, моей любимой, единственной. И только одно маленько огорчало мои отношения с ней: она не хотела детей. Что же за семья без детей. Так и Никаноровы выведутся. А может, и в самом деле, пожить какой-то период без детей? Есть же такие семьи?

Все время в кино я думал о Любе. И уже одно то, что сейчас мы выйдем и расстанемся, меня печалило. Я думал только о ней — все остальное казалось мне незначительным, неинтересным. И даже бокс — мое будущее, моя слава, как говорил тренер, казался теперь приземленным, маленьким квадратом ринга. Видимо, все мое будущее — это Люба. И только Люба. Единственная. Неповторимая.

После сеанса я позвонил домой и сказал Вадику, что скоро приду. Меня, оказывается, спрашивал тренер. Интересно, зачем я ему понадобился?

Люба держалась за мою руку, изредка крепко сжимала ее и обворожительно поглядывала на меня снизу вверх. Неожиданно она посерьезнела.

— Недавно у нас были гости. Друзья папы по работе. Фанфаронов и Северков. Они долго сидели. И я слышала, как ругали директора завода. Считают, что он неправильно снял моего отца с должности начальника цеха. В случае с контейнером вина не его, а начальника участка. А тебе не кажется, Боря, что твой отец слишком несправедлив к моему?

— Это почему же?

— А потому, что за вину начальника участка он работает теперь мастером.

Я вспомнил, как в один из вечеров отец пришел с работы чем-то сильно расстроенный. Вадим, когда сели за стол, спросил, что случилось? И отец стал рассказывать про Романа Андреевича, про то, как в его цехе контейнер с отходами и браком отправили на автозавод. Такой скандал — на все министерство. Министр сам звонил и требовал строжайше наказать виновника. Что и было сделано. Мне было неприятно слушать характеристику Роману Андреевичу, которую давал ему мой отец. И я ушел к себе. Любе об этом не стал рассказывать. А в этот раз ответил:

— За действия отца я не отвечаю. Директор завода он. Пусть они сами разбираются, кто прав, кто виноват. В крайнем случае, есть высшие органы на это.

— До высших когда еще дойдет. А пока, может, ты поговоришь с Тимофеем Александровичем? Нельзя же быть таким жестоким, бесчеловечным. Может, отца в метизный назначит? Заместителем начальника цеха. Или участок пусть даст. Ведь отец всю жизнь заводу отдал. И нашей семье тоже жить надо.

Я молчал. Мне очень хотелось жениться на Любе. Очень! Но я не мог дать ей слово, что попрошу отца пересмотреть свое решение о Романе Андреевиче. Не мое это дело. Не знала Люба, что в нашей семье не заведено вести такие разговоры. Да и кто я такой, чтобы учить отца управлять заводом? Никогда в жизни не пойду на это. Я тоже знаю своего отца. Несправедливости он не допустит. И мне было обидно слышать, что лишь после моей просьбы об ее отце Люба согласна идти за меня замуж. Такая подачка мне не нужна. Я умышленно не отвечал ей, хотя душа моя рвалась на части. И Люба поняла, что затеяла не тот разговор. И тут же перевела его на другое.

Она осторожно прижалась ко мне и предложила:

— Можно немного помечтать вслух? О другом, конечно.

— Пожалуйста, — ответил я.

— Представляешь, Боря, скоро я сыграю свою роль. Удачно получится — следующую дадут. А там, пройдет время, может, и главную предложат. Правда, до этого далеко. И надо много работать. Но я работаю и сейчас, как заведенная. Так устаю, так мне трудно. Если бы не ты, не знаю, что со мною бы стало. Мне хорошо с тобой. В жизни всегда кто-то на кого-то должен опираться. Кто-то кому-то помогать. Хорошо, если ты не одна. А представь, я в главной роли. Мы едем на гастроли по городам. Потом в столицу. Меня там замечают и предлагают роль в кино.

— Может, Люба, ведь горшки не боги обжигают, — сказал я. И почему-то испугался, если все сказанное ей осуществится. Рядом с ней я не представлял себя. — А из нашего театра традиционно брали в Москву, в ее театры, снимали в кино.

— Мне нравится с тобой ходить! — сказала Люба, видимо, польщенная поддержкой и улыбнулась. — И даже с этой твоей сумкой. Тебе, наверное, тяжело?

— Своя ноша не тянет.

— А мы обиделись?

— Тебе показалось.

— Хорошо, если так. А у меня предложение: идем к вашему дому. Ты оставляешь сумку, потом провожаешь меня, и на сегодня все.

Я согласился. Но мне показалось, что Люба чем-то расстроена. Наверное, моим отказом поговорить с отцом.

Мы шли молча. Такое бывало у нас редко. Может, Люба устала?

Еще издали я заметил, как перед нашим домом, от одного его угла до другого, прохаживался Виктор Ильич. Интересно, что он сейчас скажет?

Мы встретились напротив нашего подъезда. И когда Ильич начал пристально рассматривать нас, я почувствовал, что краснею.

После того, как я познакомил Ильича с Любой, он сказал:

— Теперь мне понятно, кто взял в плен будущего чемпиона. У меня к тебе, Борис, есть разговор.

Когда мы проводили Любу, он сказал, уже откровенно, как мужчина мужчине.

— Хороша. Не зря ты за нее вступился. Это она?

— Да.

— Очень эффектная. Красивая. Как актриса.

— Она и в самом деле актриса. Будущая. Театральное заканчивает.

— У тебя с ней серьезно?

— Вполне.

— Послушай, Борис, меня, старого зубра. Хорошая девушка, ничего не скажешь, но повремени ты с ней. Прошу, как тренер. Ведь скоро уедем на сборы. Первенство республики. Это тебе не в кино сходить. — Я понимаю, в душе Ильич был против нашего знакомства, тем более против серьезных моих намерений насчет Любы. Он продолжал: — У тебя сейчас такой цикл, когда женщины противопоказаны. Но ты не бойся, никуда они не уйдут. Конечно, за такую, как Люба, можно и с пятерыми подраться. И тем не менее, не гони лошадей, Боря. У тебя еще все впереди.

Мне не было приятно от этой просьбы Ильича. Она меня расстроила. Но он был прав. Чтобы достичь высот, надо заниматься чем-то одним. Что делать? Ведь Люба не выходит у меня из головы. Я, наверное, обидел ее своим отказом поговорить с папой. Поэтому при расставании Люба была печальна. На красивом ее лице застыли грусть, обида. Так мне показалось. А может, она устала. Ведь сама говорила, что много работает.

Пятница.

Сдал все экзамены. Один досрочно. Мне разрешили в порядке исключения. Ильич все может. И по программе подготовки к первенству республики уехали на товарищескую встречу в Волгоград. Мы провели по три боя. Я свои выиграл. Дорогой, туда и обратно, я много думал о Любе. Так хотелось быстрее увидеть ее! Но мне не повезло: она вместе с театром была на гастролях. Значит, у нее все устроилось. Она закончила училище и принята в театр? И не просто в театр, а в академический. Что и говорить, здорово. Она начала с нуля. Даже трудно себе представить, как и сколько нужно работать, чтобы стать знаменитой, артисткой со званием. У нас проще. Пока молодой — ты и мастер спорта, и чемпион. И заслуженный, и почетный. Если у тебя мощные кулаки, крепкие нервы. И добиваться всех титулов приходится в жестокой, бескомпромиссной борьбе. И все почести у нас доступны лишь молодому. В сорок лет на ринг не выйдешь. Период славы у нас короток. У них все наоборот: самые высокие титулы люди получают и в солидном возрасте. Ну об этом пока еще рано. А вот написать Любе и поздравить ее — надо.

Вторник.

Мне предложили ехать в ССО. Это студенческий строительный отряд. И в самом деле, пора уже и мне что-то полезное сделать. Да и заработать тоже не лишне. У нас в семье зарплаты отца хватает. Нам об этом не говорят. У нас есть все, что необходимо для нормальной жизни. Но излишеств — никаких. Ни мать, ни отец этим не страдают. Мы — тем более. Однако дело не в этом, а в том, что когда-никогда, а наступит время и самому обеспечивать себя. Видимо, все к этому и идет. Представляю, как это нелегко. Допустим, нам с Любой. Интересно, а какая у нее зарплата? Говорят, ставки у них — мизерные. Тем не менее конкурс в театральные заведения всегда велик. Идут туда люди. Понимают, деньги — это не все. Не главное. Но и деньги тоже не пустое дело. На западе деньги — это все. А разве у нас не так? Уверенно чувствуешь себя, когда отец дает на карманные расходы. А если у других ребят такой возможности нет? Им не позавидуешь. Иные дворниками устраиваются, ходят грузчиками на овощные базы, на пристань. Сила везде нужна. Меня тоже сколько раз брали. Особенно разгружать баржи. С арбузами.

Мне в отряде понравилось. Мы строим скотный двор. Это по программе Нечерноземья. Длина двора метров шестьдесят-семьдесят. Можно замерить, взглянуть на чертеж — не до этого. Работать надо. А работа нелегкая: выкладывать стены из кирпича. Меня поставили таскать раствор и кирпич. И хотя я натренирован, но первое время, если честно, порядком уставал. И когда ложился спать, чувствовал, как побаливает все тело. Бригадир, он у нас человек бывалый, говорит, что я перестарался. Надо просто успевать за каменщиком, а не заваливать его. Иначе ему не повернуться. Мало места для маневра останется. И зачем я его заваливал? А он молчал. И когда мы уходили домой, на рабочем месте нашего каменщика виднелись груды кирпича.

Четверг.

Ходили смотреть неперспективную деревню. А то мы только слышали про них. В газетах материалы встречали. И вот вечером, после работы, собрались и пошли. Это не близко. Но так захотелось посмотреть самому, воочию, своими глазами, что же это такое. В деревне — всего два дома. А было два порядка. Где-то домов сто двадцать. Остальные дома и постройки, оказывается, снесли. А место после них расчистили, сровняли с полем. Так и хочется сказать: и развеяли прах по ветру. В этих двух домах живут два деда и две бабушки. Они нам понравились. К периоду великого переселения на центральные усадьбы они, два деда, две бабушки, грудью отстояли свою малую Родину, свое право жить на земле отцов. И я подумал, а ведь когда-то и они были молодыми, всем нужными. Хороводом ходили по селу и пели песни. У одного из дедов до сих пор гармонь на столе, на белой скатерти стоит. И когда появляются в деревне люди, он берет ее в руки. Склонит голову на бок и играет. Хорошо играет. Видимо, гармонистом был разудалым. В нем и сейчас еще видна солидная стать. А вот внуков у них нет. Все три сына погибли в Отечественную. Им бы, конечно, дали квартиру и сейчас, но они, как и ранее, отказываются. Дом, все хозяйство — это не только привычка к оседлости, к земле, но главное — это память о родителях, о своей молодости, о погибших детях. Вот так и живут они. Два дома, два человеческих островка в бескрайнем поле судьбы, позабытые, позаброшенные, отрезанные, оторванные ото всех. Но не жалуются, не ноют. Они счастливы, что выстояли. Это придает им силы. Особенно теперь, когда все повернулось в другую сторону. И считают, что им лучше, чем тем, кого в лихую годину отправили на центральную усадьбу: они умрут на своей малой родине. Мне вспомнились слова нашего деда, когда он при отце, в споре с ним, ругал всех и вся, кто осмелился додуматься до этого переселения. «Это безумное переселение, — говорил он, — есть великое горе для миллионов детей земли. Ничего не может быть горше чувства невосполнимой утраты малой Родины. Неужели трудно понять? Надо дороги было строить. К этим самым неперспективным деревням. Сила Родины — в подворьях, именно в таких неперспективных деревнях. Когда-то в старой России это было понято. И людей наделяли землей. Им выделяли хутора и отруба. Я что скажу. Если реку лишить ручейков — она погибнет». Отец ничего путного деду не возразил. В мою память на всю жизнь врезался один эпизод: под большущей березой, оставшейся на месте одного из домов, сидел на скамейке прилично одетый седой гражданин. Он курил и плакал. Рядом, неподалеку от него, припудренная обильным слоем пыли, красовалась со столичными номерами машина, и не просто машина, а «мерседес-бенц». Мы спросили особо говорливого деда-гармониста, кто это? Оказывается, бывший посол Советского Союза. Полномочный представитель. Не один десяток лет жил он за границей. А теперь на пенсии. Вот и приехал, но ни дома, ни родителей. На центральной усадьбе, как в неволе, они умерли раньше времени. Квартиру их передали другим. Эту березу, пояснил нам дед-гармонист, посадил в юности посол. Родина есть Родина. Будь она большая или малая. И, наверное, в самом деле, нет горше чувства ее утраты.

Суббота.

Приехал Ильич. Я знал, что он не даст мне спокойно поработать в отряде: наверняка что-нибудь придумает. Не ошибся: он решил провести товарищескую встречу с командой города, районного центра. В нем было немало известных в области боксеров. Но встречу, в целях популяризации, наметили в одном из крупных сел. Ильич подобрал сильный колхоз, где были не только хорошие административные здания, Дом быта, магазин, но прекрасный Дом спорта. С бассейном. Пусть с небольшим, но бассейном.

Мы готовились к встрече, а Ильич, по заданию жены, как объяснил он, поехал по окрестностям в поисках липового меда. Не в каждой деревне или селе есть своя пасека. Но он нашел пасеку. И этой пасекой, оказалось, заправлял наш дед. Обеспечив тренера внука первоклассным медом и узнав, что на машине Ильича можно добраться и до меня, он увязался за ним. К моему немалому удивлению, с Ильичом приехал не только дед, но и та самая девушка, на которой он хотел меня женить. Ее звали Лизой. Странное дело! Ильич почему-то к случаю и без случая расхваливал Лизу. Она и в самом деле очень хороша. Но ведь у меня есть Люба. Почему это Ильич так разошелся? «Лиза! Лиза! Умница, труженица. Все умеет. Поступила в институт. Какая девушка!» Лиза и в действительности заслуживает самых высоких похвал. Но как же быть с Любой? Ведь у меня есть Люба! Я выиграл. Мне азартно хлопал дед. Лиза сидела молча.

А вскоре с нами произвели расчет, и мы вернулись домой, имея в кармане впервые в жизни заработанные самолично деньги. Я смогу что-то купить Любе. Подарю ей. Что же ей подарить? Только бы быстрей увидеть ее. Милая, любимая, неужели мы скоро увидимся? Быстрей бы. Я больше не переживу. Нет моих сил. Теперь я понял, что такое разлука…

Глава XII

От прозорливого глаза Фанфаронова не укрылось: в последнее время один из лучших наладчиков корпуса, Осипов, активно продолжал дружеское общение с Никаноровым, что ясно не отвечало интересам начальника корпуса. «Что они, — думал он, — за моей спиной заговор устраивают? Против кого? Зачем, минуя начальника цеха, меня, наконец, директор завода выходит прямо на Осипова? Что ни говори, что ни думай, а неспроста встречаются и так душевно беседуют. Никаноров тоже хорош. Когда я пригласил его в корпус, так он не то в шутку, не то всерьез сказал: «Когда масла на лестнице не будет». Нет, дорогой Тимофей Александрович, без масла и план не сделаешь. Не зря говорят, не подмажешь — не поедешь. Зайти ко мне вам масло мешает, а к Осипову — никаких помех. Может, Осипов жалуется на меня? Или выдает секреты нашей внутренней жизни. Если так, то значит вооружает Никанорова, дает ему в руки неопровержимые аргументы, чтобы выставить меня, при удобном случае, в самом неприглядном свете. Надо будет потолковать с этим Осиповым. Он вообще начал, пожалуй, сильно задаваться. На своей линии никому в воскресные дни работать не позволяет. А без его разрешения попробовали — вышло один раз. В другой раз не получилось: он снял инструмент с линии и спрятал его. Ни себе, ни людям. Эгоист! Сам тоже перестал выходить по воскресным дням. Видите ли, устал. Всякому терпению приходит конец. «Я же задание все время перевыполняю. Когда кончится воскресная эпопея?» Вот так загнул: эпопея. А я откуда знаю, когда она кончится? И кончится ли? План каждый год растет и растет. И мы, товарищ Осипов, тоже устали. А жать надо. Конечно, мужик вырос. Окреп. Стоит на ногах твердо. А кто его растил? Кто помогал ему стать таким? Видимо, забыл. Придется напомнить».

Фанфаронов отправился на линии.

В корпусе грохотало, ухало, изредка в этом сплошном и частотном гуле раздавались гудки автопогрузчиков, которые были едва слышны, и мгновенно растворялись в нем. То и дело навстречу попадались электрокары, нагруженные ящиками с болтами, стремянками; медленно, словно плыли в этом гуле, катили автопогрузчики, доставляющие рамы с металлом на рабочие места.

Раз-другой поздоровавшись, Фанфаронов остановился возле автоматической линии Осипова. Приветствуя его, поднял правую руку, приложил ее к надбровью, потом, склонившись ближе к лицу рабочего, спросил:

— Как дела? Новый инструмент не подводит?

— Нормально.

— А на один наряд получается?

— И даже неплохо. Ребята подтянулись. Стараются, друг о друге заботятся, аж душа радуется.

— Видал? — кивнул Фанфаронов на десятую линию, огороженную сеткой рабица и с дверью, которая запиралась на замок и сдавалась мастерами по специальному журналу. — Привезли новую. Скоро сборку начнем. К новому году закончим и на ВДНХ. У руководства есть предложение тебя направить.

— Слыхал.

— Но в этот раз конкуренты у тебя будут. Жалоба в партком поступила. Мне Бурапов сказывал. Пишут что? Все пишут. Дескать, опять одним и тем же коммунистам почет оказываем. А мы, дескать, тоже не хуже их работаем. Проценты и у нас на уровне.

— Я не по своей воле бывал на ВДНХ. Посылали, чтоб завод достойно представлял. — Осипов был явно обижен. — И если кто-то против, пожалуйста! Могу не ехать. Посылайте другого.

— А вот кипятиться ни к чему. Резонно, ты не по своей воле ездил. И будет опять так же, как лучше для завода. Между прочим, если не секрет — поделись, о чем это вы с директором частенько беседуете?

— О работе, о жизни. О чем же еще?

— А я смотрю, на оперативках он всегда меня в угол загоняет. Всякий раз в курсе дела. Как ясновидец. Натравливаешь, поди, на меня. О линиях, после воскресенья поломанных, — твоя работа. Зачем через голову прыгаешь? Зачем предложил ликвидировать корпус? Собрание — оно что, оно поддержит. Забыл, у кого работаешь? Кто тебя человеком сделал? На ВДНХ я дважды отстаивал тебя. На орден тоже я подписывал. Все у тебя есть. Почет, слава. В последний раз из Москвы с автомобилем приехал. Жаль, память коротка. Наговором стал заниматься. Не ожидал!

— А что я сказал? — удивленно спросил Осипов, вскинув голову и глядя прямо в глаза начальнику корпуса.

— Про линии, разве не ты накапал?

— Чего мне капать. Я и на бюро уже сказал об этом. На партсобрании в корпусе. Вы, кстати, цеховую парторганизацию особо не жалуете. А нашу инициативу работать на один наряд бюро поддержало. Вот данные за неделю. — Осипов вынул из кармана сложенную пополам табельную карточку: — Полторы тонны плюс. Неплохая прибавка участку.

— Я разве против? Работайте на здоровье. Но с директором — чтоб никаких шашней.

Осипова возмутило такое обращение с ним Фанфаронова. Он напрягся, сжал губы, потом подошел на шаг к нему и зло, резко заговорил:

— Вы неисправимы, Кузьма Васильевич. Хамство в крови у вас. Но я не привык к этому. И разъясняю: шашни разводят склочные бабы. Вы куда идете?

Увидев, как развернулись плечи Осипова, Фанфаронов испугался:

— В контору, к энергетику.

— Лучше, если вы поторопитесь. А то за «шашни» у меня такое желание тряхнуть стариной. — Осипов сделал шаг к Фанфаронову и тот сразу отскочил назад.

Удаляясь, Фанфаронов думал, как наиболее чувствительно проучить этого «зазнайку»? А проучить надо.

Когда начальник корпуса ушел, Осипов проверил детали, вытер руки ветошью, потом бросил ее в железный ящик для отходов и глубоко задумался. А в принципе: что мне плохого он сделал? Я и директору говорил, дескать, Фанфаронов, хотя и грубый, но в целом мужик неплохой. Исполнительный. Старательный. Уж если что припрет, то из корпуса не уйдет смену, сутки. А у Никанорова свое возражение: «Неплохой мужик — для корпуса этого мало. Надо быть еще и хорошим руководителем. Сейчас мало простой исполнительности. Нужны деловые качества, компетентность, чувство нового, инициатива, готовность брать ответственность на себя». Вон сколько всего нужно. Видимо, и в самом деле лучше оставаться простым рабочим. И зачем я только учился? А ведь и учиться уговаривал меня Фанфаронов. Тогда модно было учиться. Построили свой техникум — в него мощным потоком ринулись многие. Голод был на специалистов, на руководителей, особенно среднего звена. Это теперь их наштамповали. Даже с излишком. Мастер после техникума уже не стал так почетен. Цена его заметно поубавилась. И правильно я сделал, — думал Осипов, — что не пошел работать мастером. Хотя Фанфаронов уговаривал. Может, и к лучшему. Производство знаю не хуже любого мастера. Они сами, особенно новенькие, всегда советоваться ходят. И даже Фанфаронов. Не без цели, а чтоб узнать мнение. Вообще, он всегда с уважением ко мне относился, помогал, если была в том надобность. А когда Андрея в больницу положили — ведь это страшно представить.

Осипов вспомнил о том, как в четырнадцать лет у его сына обнаружилась страшная болезнь — коарктация аорты. Или по-народному — порок сердца. Проявилась она не сразу. К этому времени Андрей заметно сник: совсем не стал бегать, меньше гулять, а больше дома находился. Вялый, инертный, он менялся на глазах. И когда поинтересовались: в чем дело? Впервые пожаловался на сердце. Пошли проверять — коарктация аорты. Без операции не обойтись. Вот тут Фанфаронов, сам Кузьма Васильевич, больше всех помог: устроил в клинику Тузова, известного «сердечника», с сыном которого учился в школе. Операцию делал сам академик Тузов — гордость города, всей области, и вообще именитый в стране медик. Он является вторым отцом Андрея. Конечно, Фанфаронов и по другим вопросам помогал, что и говорить — никогда не отказывал. И на ВДНХ он отстаивал. И участок для сада выхлопотал. И квартиру двухкомнатную. А теперь Андрей — отец двоих детей. Поэтому Осипов и прощал Фанфаронову многие его выходки. Другие не прощают. Посылают его подальше. Однако Кузьма Васильевич неисправим. Это беда его. Грубости в нем, пожалуй, не меньше, чем и напористости. А на днях принялся наводить порядок в столовой. Взял за шиворот слесаря шиха, участника войны.

Давно не срывался Кузьма Васильевич. И вот опять не сдержался. Теперь, наверное, и сам казнится. Скандал на весь корпус.

Каждый получает то, что заслуживает. Фанфаронов и Никаноров. Два больших человека, а какие они разные? Наш, в случае чего, сразу весь закипает и кидается, сломя голову, в бой. Шумливый, напористый. Никаноров, напротив, внешне совсем спокоен. Кажется, ничто не может вывести его из себя. Однако «мягко стелет — жестко спать». И скажет, вроде, негромко, обычным голосом, а в нем за километр металл слышится, и не хочешь, да сделаешь. А говорит всегда весомо, убедительно, каждое слово к месту, в самый аккурат. И что это я, — подумал Осипов. — Как в той песне. «Тихо сам с собою, тихо сам с собою я веду беседу». Беседа беседой, работать надо. План есть план.

Много дней, обиженный на Осипова за угрозу, за общение с Никаноровым, за дурацкое предложение ликвидировать промежуточное звено — корпус, ходил Фанфаронов по территории и думал, как же свести счеты с этим неблагодарным наладчиком. И вот, наконец, его осенило.

В кабинет Фанфаронов поднялся, напевая. «Кажется, нашел! — потрогал себя за подбородок, потер ладони одна о другую. — Да, нашел. Представлять продукцию завода на ВДНХ будет не Осипов. Он нужен здесь. Тра-ля-ля-ля!»

Вспомнив кулак рабочего, мощный, с желтоватыми потеками масла, он сразу прекратил пение, с ужасом подумав: «Вот если бы приложился?! Не сладко пришлось бы. Как это называется, когда глаза соловеют? Когда человек лежит на полу — это нокаут. От осиповского кулака, не мудрено, можно получить и нокаут. Но ведь не ударил бы! Не такой он человек. Просто попугал. Однако товарищ Осипов забывается. Нас пугать ему не положено. И мы устроим ему за это тоже нокаут, не боксерский, другой, не менее чувствительный, чтоб знал, как выступать на партийном собрании».

А главное, — размышлял Фанфаронов, — выступил опять после встречи с директором. Вот спелись — водой на разольешь. Не ведал, что у Никанорова такая неодолимая тяга к общению с рабочими. Авторитет укрепляет. Ну и пусть. Беспокоит другое: Никаноров методично, шаг за шагом, идет к своей цели и убирает с дороги неугодных ему людей. Кудрина снял. Молотильников сам «ушли». В лесотарном начальника заменил. А Петра Васильевича Наместина, ставшего недавно, всего год назад начальником цеха, тоже выгнал. Говорят, припомнил дежурство в ДНД и за позор сына отомстил. А сколько мастеров, начальников участков? Теперь дошла очередь до меня. Обложил, как медведя в берлоге. Неужели все? А что тогда мне предложит Никаноров? Кудрина мастером. Простым мастером на отстающий участок. И пояснил, напутствуя: «Если сможете показать себя, тогда мы посмотрим, куда вас определить. Вакансии у завода будут». А меня, может, в бригадиры пошлет? Неужели цех не доверит? В случае чего, не постесняюсь, сам попрошусь в новый цех. Кадры подберу — и мы еще покажем себя. И еще нос утрем всяким там Яктагузовым.

Фанфаронов действовал энергично, как и в лучшие свои годы. И считал, что обстоятельства складываются именно так, чтоб все задуманное им получилось. Выполняя распоряжение Никанорова о шефской помощи, он сам лично сформировал группу для отправки ее в сельский район на строительство дороги. С людьми было не густо: и он снял их не только с вспомогательных служб, но и с автоматических линий. И в тот же день отправил всю бригаду в подшефное хозяйство. А на отладку новой линии для ВДНХ вместо Осипова поставил другого человека, мотивировав свое решение тем, что не может снять опытнейшего наладчика Осипова и тем самым оголить десятую линию, продукция с которой идет прямым ходом на главный конвейер автозавода. А с ним шутки плохи. В памяти еще свежим оставался случай с контейнером из пружинного цеха.

Фанфаронову казалось, что своим решением, которое корпусу существенного вреда не наносило, ибо недоделка «десятки» восполнялась другими позициями, в ряду наступающих на него Осипова и Никанорова — он пробил брешь. И немалую. И мысленно он повторял свою любимую фразу: «Войти в конфликт — не трудно, как выйти из него, не проиграв — задача».

Поначалу так и было. Через пару дней заболел сменщик Осипова. Несколько дней он работал и за себя, и за него. Но потом не выдержал. К тому же наладчиков, снятых с других линий, изготовляющих «десятку», восполнить тоже было некем. И сразу в сменном задании против «десятки» появился красный цвет — дефицит. Разговор о нем Никаноров завел на очередной оперативке.

— Вот уже который день корпус хромает с «десяткой». Мы еле выкручиваемся. Автозавод каждый час давит. В чем дело, Кузьма Васильевич?

— Людей не хватает.

— Где же они?

— Отправил в подшефный район. По вашему указанию. Дорогу строить. Некоторые болеют. Не знаю, как быть?

— Линию на ВДНХ готовите?

— Готовим.

— Сейчас же прекратите это. И всех людей с нее бросьте на план.

— Но ведь честь завода, — начал было оторопевший от такого оборота Фанфаронов.

— Честь завода, в первую очередь, в том, если он выполняет план. ВДНХ обойдется без нас. Потребители обойтись не могут. К тому же линия на ВДНХ слишком громоздкая. Это тоже не делает нам чести. А вас, Кузьма Васильевич, я предупреждаю. В последний раз. Если еще такое повторится, будете наказаны.

Фанфаронов, как и многие другие, искренне удивлялся, но не предупреждению, другому: «Такого в истории завода еще не бывало, чтоб добровольно отказаться от ВДНХ? Уму непостижимо! Не понимаю». Однако он с радостью выполнил указание директора: теперь он точно знал, что Осипов ни в столицу, вообще никуда не поедет. «А Никаноров, что ни говори, не ординарен, — думал Фанфаронов. — Если честно, то в последние месяцы завод стал набирать обороты. И ощутимо. Небольшой срок он на заводе первым лицом, а сдвиг очевиден. Два месяца выполняет план. А что он такого сделал? Заметно дисциплину подтянул. Все эти «фитильки» оказывается, с прицелом. «На работе — все время работе!» И даже городские телефоны в цехах убрал,

После заседания парткома и последовавшей за ним встречи Никанорова с первым секретарем райкома партии Учаевым события круто изменились. Исход их был неожиданным для многих: Бурапова назначили начальником отдела технического контроля. А к Полянину, готовя ему замену, назначили заместителем Ивана Перьева.

Вспомнив все это, Фанфаронов в душе где-то жалел своего бывшего зама Бурапова, но действия первого секретаря райкома одобрял: Учаев поступил правильно. И вскоре о секретаре парткома Бурапове на заводе совсем забыли, а говорили охотно лишь о том, как ушел с парткома Никаноров. Безусловно, думал Фанфаронов, и Никанорову приходится себя отстаивать. А это легко не дается. Вон как седина-то у него поперла. Конечно, на заводе дел, бед и забот всяких полным-полно. А тут еще личная жизнь, дома не все в порядке. Видимо, не получилось у него с Мариной. Чего только не говорят о них на заводе!

Глава XIII

«Ильич, не знаю почему, но встретил меня после работы в студенческом отряде очень приветливо. Как-то обходительно, бережливо. Ты, говорит, наверное, устал. Давай съездим ко мне на дачу. Все это, конечно, заманчиво. Но я решил сначала позвонить Любе. Как хочется с ней встретиться. Услышать, увидеть ее. Я соскучился по ней — просто жуть! Думал не выдержу. Сбегу со стройки. Люба мне снилась ночами. Письма, ее письма перечитывал и целовал по многу раз. Жаль, мало их было. Да и короткие почему-то. Звоню, а у самого сердце, как в конце третьего раунда: бьется, того и гляди выскочит из грудной клетки. Гудки прекратились. Значит, дома есть кто-то. Но кто? Голос не Любы. Я его отличу от любого. Видимо, мать взяла трубку. Люба еще не вернулась с гастролей. Да, я знал — театр на гастролях, но думал, надеялся, а вдруг они уже закончились? Оказывается, нет. Очень жаль. Придется побыть несколько дней дома, а уж потом, как и договорились, — на дачу к Ильичу.

Дома все нормально. Как хорошо, что все в сборе. Я целый вечер рассказывал, как мы работали. Коровник построили. Тоже вклад в Продовольственную программу. Вадим загорел. Отец, по-моему, похудел. Уютно, как-то располагающе было в доме, как в лучшие времена.

Приходил Олег Фанфаронов. Приносил свои записи. Они у него классные. Мы послушали их, попрыгали малость, потом стали пить чай. Я уговорил Олега, и он оставил мне кассеты — перепишу. И тут Олег завел разговор про отца. Дескать, на заводе все говорят об одном — как на парткоме хотели прижать директора, а он взял и ушел с заседания. Мы с Вадимом разинули рты, а Олег удивился, что мы ничего не знали. «А вы спросите. Пусть сам расскажет, как было, — посоветовал Олег. — А то его с работы снимут, а вы не в курсе. Ведь не чужие“».

Пятница.

Мы с Вадимом провели дома большую уборку. Приготовили ужин и стали ждать отца, чтобы, выбрав удобный момент, расспросить его о том самом заседании парткома. О своих делах при нас он редко заводил разговоры. Поэтому мы волновались, как среагирует на наш вопрос.

Отец пришел поздно. Усталый. Когда поужинали, Вадим, по договоренности, спрашивает:

— Пап, а что у вас на парткоме произошло? Говорят, тебя обсуждали, а ты взял и ушел. Это не опасно? Расскажи. Ведь мы тебе не чужие. И хватит нас за маленьких считать — Борис жениться хочет.

Вадим, как-то увидев у нас Любу Кудрину, спросил у меня потом: «У тебя с ней по-настоящему? Жениться будешь?» — «Конечно». — «На такой можно. Красивая».

Отец удивленно посмотрел на Вадима, потом на меня. Налил горячего чая, сделал несколько глотков и, отодвинув бокал, задумался. Он не говорил долго. Потом спрашивает меня:

— А кто твоя девушка?

— Люба Кудрина.

— Из-за ее отца все и началось.

— Причем здесь он? — воскликнул Вадим.

— За большие недоработки в цехе его пришлось снять с должности начальника и перевести в мастера. А Бурапов и Полянин решили мне за это всыпать. Пригласили на партком, заслушать коммуниста Никанорова о мерах дирекции завода по безусловному выполнению плана. Ну, докладываю я. Начал с главного. Группой наших заводских специалистов, товарищами из московского института закончена большая научная разработка и исследование по внедрению в производство борсодержащих сталей. В корпусе холодной высадки, в цехе автонормалей уже приготовлена опытная партия крепежа. На днях закончились его стендовые испытания. Они проходили на автозаводе. Результаты положительные. Теперь нужны результаты испытаний в естественных условиях. Они тоже предполагаются хорошими. Представитель завода участвовал в этих испытаниях. На его счету не один десяток тысяч километров. Болты, гайки из новой стали проверку выдержали. Когда внедрим эту сталь в производство, получим около миллиона экономии. Затем я детально раскрыл суть «КСОПмер» — новой системы управления производством на заводе, ее преимущества. Такова прелюдия.

Отец расправил плечи, посмотрел на нас и спросил:

— Я вас не утомил своим производством? А то от него многих коробит.

— Нет! — дружно ответили мы.

— Тогда наберитесь терпения и дослушайте. Новая система воспитывает в людях организованность и ответственность, дисциплинирует их. Я вручил каждому члену парткома по экземпляру. Начались вопросы. Первый от Бурапова. Не то в шутку, не то всерьез. «Я что хотел сказать, шрифт больно мелковат. Невооруженным глазом, дескать, не разобрать». Кажется, пустячная фраза, но за ней кроется манера секретаря определять позиции. Ох, как он наловчился за эти годы выяснять таким образом то или иное мнение, хотя бы намек на мнение, но намек ему желательный. А потом тут же начинал обстоятельно и неторопливо развивать его. А в конце получалось, что свою точку зрения он высказывал твердо и уверенно. «Невооруженным глазом!» У самого оправа — рублей полста, не меньше. Говорю ему про это. А он уже гнет свое. «Для чего потребовалась такая система?»

Не успел ответить ему, в разговор включился и председатель завкома Полянин:

— Одно дело борстали, новые агрегаты, инструмент. Но система? — недоуменно развел руками. — У нас обязательства есть. Колдоговор. Условия соревнования. К тому же и у завкома, и у парткома, и у комитета комсомола всяких мероприятий полным-полно. Разве их недостаточно? И тут — нате вам: «КСОПмер». На мой взгляд, «КСОПмер» — это подмена всех нас.

— В этом, пожалуй, что-то есть, — почувствовав, куда надо гнуть, поддержал Бурапов Полянина. — Может, в самом деле, только бумаги ворох зря потратили.

— Позвольте пояснить, — попросил я слова. — Вы, Виталий Сергеевич, сказали, что у каждого органа есть свой план. Но этот план рассчитан на определенный контингент людей. Я повторяю: на определенный контингент. В этом главное назначение ваших планов. В этом же и их ограниченность. А у завода, у всего заводского коллектива должен быть общий. Отражающий его интересы. Мы и создали такой. В нем заложена вся техническая политика. Все предусмотрено: работа цехов, отделов, инженерных служб, решение тех вопросов, которые необходимо держать в центре общих усилий. Система работает на план. Завод два месяца его выполняет.

Я сел, думал, что теперь возражений не будет. Все, можно сказать, разжевано. И вдруг:

— Кто желает выступить? — пытаясь спасти положение, спросил Бурапов. Потом, переглянувшись с Поляниным, слово предоставил сам себе. — Обсуждая меры администрации завода по безусловному выполнению плана, — начал Бурапов, — мы заодно дадим оценку и работе директора. В этом отношении я поддерживаю председателя завкома Виталия Сергеевича Полянина: товарищ Никаноров немало сделал, и за небольшой промежуток времени. Техническая политика на заводе хорошо прослеживается. Заканчивается реконструкция, осуществляется структурная реорганизация производства. Большой экономический эффект сулят борсодержащие стали. Инструментом оснастили импортное оборудование. Есть и другие плюсы. Однако в этом «КСОПмере» — не поймешь, какого рода слово, не то мужского, не то женского, — четко улавливается другое: подмена всех общественных организаций. — Бурапов пытливо сверлил глазами членов парткома, взывал к их молчаливому согласию. — Итак, — продолжил он, — если подвести своего рода дебет-кредит, то следует сказать, что в технических вопросах товарищ Никаноров проявил себя с лучшей стороны: завод стал выполнять план. Что касается решения кадровых вопросов, то здесь новый директор дров наломал. Вот пачка жалоб, — Бурапов словно с удовлетворением поднял в руке пару конвертов и пару листков текста, — в которых люди жалуются на его поспешность, которую он проявил в отношении ряда товарищей. Позвольте, пользуясь случаем, спросить вас, Тимофей Александрович, вы «рубите головы» людям по этому «КСОПмеру» или по какому-то еще принципу? Не слишком ли много берете на себя? И мы с вас спросим за это. Кадры — не ваш вопрос.

Тут я не выдержал.

— Вы не правы, товарищ Бурапов! Кадры — мой вопрос. Мне с ними работать. И подбирать их я должен сам. Мне кажется, ошибается тот, кто привносит в кадровую политику методы революционных лет. Сейчас не та обстановка, когда все решалось порывом. Напором, энтузиазмом. Сегодня, не отрицаю, нужны волевые люди, но, главным образом, требуются хорошие специалисты, технически грамотные люди. С этих позиций я формирую кадры, подбираю тех, с кем собираюсь работать не год и не два. Теперь о системе. «КСОПмер» — это не Никаноров. Меня можете не уважать, но авторы этой системы — люди известные на заводе: Исаков, Яктагузов, Пармутов, Перьев, Зарубин, Бухтаров… А вы? Вы, секретарь парткома, встаете на другую сторону баррикады. И потом, это что? Обсуждение наших мер по безусловному выполнению плана или персональное дело Никанорова? Если персональное дело, тогда надо было заранее поставить в известность. А так — это недозволенный прием. Поэтому мне делать здесь больше нечего! — Я отодвинул стул, повернулся и вышел.

— А дальше что, чем все закончилось? — спросил я отца.

Он даже раскраснелся. Потом добавил в чашку горячего чая, попил немного и продолжил:

— Трудно передать состояние, в котором я находился в те минуты: не хотелось идти в свой кабинет. Поэтому, решая, как поступить дальше, посидел в скверике на скамейке, что перед зданием заводоуправления, потом прошелся по дорожке взад-вперед, и, не заходя к себе, сел в машину и уехал в райком партии. Дальше так работать немыслимо. Нельзя каждый вопрос решать через конфликт. Если столько труда, знаний и нервов придется отдавать каждому новшеству, то надолго меня не хватит, решил, что надо идти к Учаеву. Василий Николаевич поймет.

— Это кто? — спросил Вадим.

— Первый секретарь райкома.

— Выслушав меня, — продолжал отец, — Учаев, подолгу обдумывая каждое слово, начал неторопливо: «Бурапову, по-моему, все приелось. Он слишком засиделся в кресле. Меняются директора, а он остается. Все время „сухим“ из воды выходит. И беды, которые обрушиваются на завод, его, вроде, и не касаются. У Бурапова сложилось мнение о непогрешимости личного авторитета. А чем человек оправдывает свою непогрешимость: ссылкой на решение парткома. Дескать, мы по данному вопросу уже принимали то-то и то-то. Он, и в самом деле, больше тормозить будет, чем помогать вытащить завод из прорыва. Полянин тоже во всем его песни поет. Трудно, когда человек между двух огней попадает. По войне помню. Да и в горком на вас пишут и пишут. А я сказал, что мы верим директору». — «Спасибо, Василий Николаевич». — «„Спасибо“. А ведете себя не лучшим образом. С этой системой „КСОПмер“. Расписали, рассчитали все по часам. Одного не учли: психологию Бурапова. И он в чем-то прав. У них тоже есть мероприятия. Коллективные, кстати. А у вас определенный авторский состав. По-моему, надо написать на титульном листе всю фирму, для представительства: администрация, партком, завком, комитет комсомола. Что вам важнее, титул или существо системы? Вот и хорошо, что поняли. А избивать, договариваясь об этом заранее, мы Бурапову и Полянину не позволим. Их давно пора разъединить. По-моему, Тимофей Александрович, надо предложить Бурапову должность начальника ОТК. Однажды он уже просился на эту должность. Да Каранатов его с толку сбил. Обещал сделать заведующим промышленно-транспортным отделом. Я категорически против. А в ОТК пойдет. Что и говорить, место, по традиции, становится партийным. Третий секретарь парткома. Вы уж его, Тимофей Александрович, без особой потребности не зажимайте, не сводите с ним счеты. Кого же к вам секретарем парткома?» «Может, из начальников цехов кого посмотреть? — предложил я. — Чем плох, например, Бухтаров? Бывший секретарь одной из крупнейших партийных организаций на заводе. Со всеми умеет находить общий язык — и с рабочими, и с итээровцами». «Я слышал о нем, — сказал Учаев. — Видел на районной партконференции, когда он выступал. Мне он понравился. Хотя работать с ним вам придется, если его утвердит бюро. Ну что ж, поговорили ладком. До следующих встреч, Тимофей Александрович. Рад видеть вас всегда».

— А чем все кончилось, пап? — спросил Вадим. — Бурапов, Полянин где сейчас? Бухтаров?

— Все на заводе: Бухтаров — секретарь парткома, Бурапов — начальник ОТК. Полянин тоже последние дни дорабатывает. Замом к нему устроили Ивана Перьева. С перспективой. Он парень серьезный. Сейчас входит в курс дела. — И тут отец повернулся ко мне и говорит: — Я рад, что у тебя такая девушка. Люба красивая. И думаю, ты будешь счастлив, если женишься на ней.

Я не удержался тоже от одного вопроса. Люба меня давно просила об этом.

— Папа, а говорят, ты очень сурово обошелся с Романом Андреевичем? Это правда?

— Что заслужил, то и получил.

— Это на всю жизнь или временно?

— Посмотрим, как он зарекомендует себя на новом месте. А там увидим.

— Все дело в нем?

— Да, Борис, это так.

Мы встали из-за стола и стали расходиться по своим комнатам. Я весь вспотел, однако задание Любы выполнил. Люба, Любушка! Я минуты не могу прожить, чтоб не думать о ней. Весь измучился, весь испереживался. И мне казалось, что на свете нет дел и забот важнее, чем мои переживания. Теперь, когда мы узнали, что у отца происходит, мне даже смешно стало. А мы с Вадимом ничего не знали. Здесь есть над чем подумать. Не легко, видимо, держаться в директорском кресле. Олег Фанфаронов тоже про это говорил. Интересно, Люба обрадуется или нет, когда я скажу, что ее просьбу выполнил? А когда подойдет дело к женитьбе, я заведу разговор с отцом еще раз. Роман Андреевич, думаю, к этому времени себя покажет. Не будут же они век в конфронтации жить? Быстрей бы Люба возвращалась. К концу недели с ночевкой, о чем я предупредил отца и Вадима, вместе с ребятами из сборной команды области поеду к Ильичу.

Вторник.

Ильич нагрузил, наверное, полмашины. У меня тоже кое-что набралось: консервы, сыр, кусок копченой колбасы. И когда я сказал об этом Ильичу, по приезде на дачу, он даже рассмеялся. Я, батенька, несколько дней рыбачил. По-настоящему. На утренней и вечерней зорьке. На своем катерке. Он небольшой, но юркий, везучий. Поэтому угощу тебя такой ушицей — отродясь не отведывал. Это не то, что твои консервы.

Дача у него старинная. Большой дом. Большой участок. Яблони. Смородина. Крыжовник. Слива. Но больше всего вишен. Кустов, поди, пятнадцать. И трава. Больше — ничего! Это сад, а не огород, поясняет Ильич. Имеется у него банька. Маленькая, но своя. Душ. Воды сколько хочешь — насос прямо на участке. В хозяйственном блоке, где гараж для машины, есть зальчик: там «груша», мешок с опилками. Только работай. Турничок. И он заставил меня поработать. Потом сходили с ним покупались. Речка не очень далеко: километра полтора. Настроение — прекрасное.

Уху варили на улице. В ведре. Обещали еще подъехать ребята из нашей команды. И они подъехали, когда уха была готова.

Уха — отменная, попахивает дымком. Я и в самом деле такой еще ни разу не ел. Ели на столе, под старой яблоней. Хотя ели деревянными ложками, но все же горячевато, зато тут же ветерком обдает, вечерней прохладой. Да и торопиться было некуда. И рыбы целый поднос. Бери на выбор, какая по вкусу. Мне судак понравился. Потом пили чай, заваренный травами. Целый букет лета! Вкусно. Готовил Ильич один. Он, как и отец у нас, все умеет.

Кто в качалке, кто с книгой, а мы с Ильичом сразились в шахматы. Одну партию он у меня выиграл и был на седьмом небе. Потом ходили по лесу. Ильич рассказывал. Про жизнь, про спорт. Он много всего знает. И слушать его интересно. Долго ходили. До самого ужина. Ужинали по выбору, кто и что хочет. Я ел холодную рыбу. Выпил стакан чая. После программы «Время» кино было неинтересное, и Ильич распределил, кому и где спать. Меня он отвел наверх, в мансарду. И я улыбнулся, вспомнив про мансарду, в которой бывали мы с Любой. Хорошо, если бы Люба жила где-то рядом. Ходили, бродили бы с ней по лесу до тех пор, пока ноги не устали. А потом, как нередко бывало у нее дома, она взяла бы гитару и спела нам про очи черные. Интересно, где она сейчас? Все равно скоро должна приехать. Последнее, что я сохранил о ней — это груди, упругие, налитые ее груди, которые она просила меня потрогать, а потом поцеловать. Из-за них она и не хочет ребенка. Не хочет идти замуж. Интересно другое: так, безо всяких ЗАГСов, живи с ней — сколько угодно! А вот о замужестве не моги и слова сказать. Неожиданно мне послышался шум машины, потом множество голосов. Я поднялся и увидел в окно, как сначала в одной, потом в другой комнате, на веранде, на крыльце соседней с Ильичом дачи, вспыхивал свет. Через некоторое время, примерно через час, отдаленно послышалась музыка, песни — веселье длилось далеко за полночь. А я уснул с думой о Любе, о предстоящей встрече с ней, моей любимой.

Утром мы хорошо подразмялись и сбегали на речку искупаться. Вода холодная, и сразу бодрит. Конечно, это не июль, но мы привычные. Выдерживаем. И даже Ильич балуется вместе с нами. Он вообще купается до поздней осени.

Странно повел себя Ильич после купания. Он почему-то не отходит от меня, словно боится, что могу куда-то убежать или натворить бог знает что! Смотрит, как за маленьким. Он чем-то взволнован. И все старается, чтоб я в доме находился. А потом, непонятно почему, предложил подняться наверх. Мне и внизу было неплохо. Оказывается, он решил отыграться. Там, наверху, в продолговатой веранде, стояли два кресла и маленький столик.

— Жаждешь реванш взять? — спросил я.

— Сегодня, может, и отыграюсь.

— Попробуй. Не возбраняется.

Между делом Ильич рассказал про то, как он стал боксером. И вдруг утреннюю тишину разорвали аккорды гитары. Мелодия и текст песни были мне знакомы: про очи черные, про очи жгучие. А самое главное — знакома и сама исполнительница. Нет, я не ослышался — это пела она. Ее голос я не мог спутать ни с чьим другим. И рядом подпевал ей тоже знакомый — голос Чубатого. Я слышал его голос на репетициях, в спектаклях. Не очень хороший, но мощный и сильный. Потом они спели еще песню «Услышь меня». И я услышал. Больше у меня не было терпения сдерживаться: все во мне взорвалось — я кулаком рубанул по столу, вернее, по столику — он развалился, шахматы разлетелись.

— Тварь, мерзавка!

— А при чем здесь столик? — пытался успокоить меня Ильич.

— При том! Незачем мне было приезжать сюда. Сейчас я пойду туда и разок его правой! — Я показал как.

— Инвалидом сделаешь. А у него жена, дети. Может, он и не виноват?

— Может. Он ее и взял для того, чтобы вместе играть.

— А по мне, — предложил Ильич, — надо понаблюдать за ними, а потом делать вывод. Скороспешностъ обманчива.

Не приняв никакого решения, я с болью смотрел на пьяный кураж Чубатого и Любы, чувствуя, что с каждой минутой меня все больше и больше начинает выводить из себя эта их вакханалия. Кто-то робко пытался им подпевать, но они не приняли его и новую песню закончили дружным дуэтом. Потом гости вместе с Чубатым положили лист железа на деревянный настил и Люба стала отбивать чечетку под аккомпанемент Чубатого. И хотя, без сомнения, спелись они и спились, но чечетку она выдала здорово! На Любе была красная кофта, черная юбка, а лоб перехватывала белая широкая лента. До чего же она была прекрасна! Я, кажется, еще больше хотел ее. Я умирал. Я готов был разнести этого Чубатого и всю их компанию. И наверное, сделал бы это, если бы не ребята. Когда я бросился вниз, на выход, — они, по команде Ильича, меня связали. И положили на ту кровать, где я спал ночью. Пытки мои продолжались. Я грыз зубами подушку, я плакал и ругал Ильича за то, что все это он специально подстроил мне. Негодяй! Издеваться надо мной решил? Не выйдет! Уйду из команды. Брошу этот бокс. И никогда не надену больше перчатки. Из-за бокса все несчастья у меня и начались. А если бы меня не связали, Чубатый был бы уже не артист. Ильич прав, я сделал бы его инвалидом. А ты, Чубатый, гад! Сволочь! Мерзавец! Все равно когда-нибудь мы с тобой встретимся. И я тебе не завидую! А может, у них ничего и не было? И не будет? И все это лишь мои домыслы? Домыслы моей горячей фантазии? Ревнивой фантазии. Вряд ли это фантазия. Она ведь сама говорила, что ее прием в труппу зависит от того, что скажет о ней Чубатый, какую он даст ей характеристику. Ну, гад! Лучше никогда мне не попадайся.

К вечеру мне развязали лишь ноги. И к окну меня подвел сам Ильич. Подвел и тихо сказал: смотри. И я увидел, как, обнявшись, Чубатый и Люба прощально помахивают отъезжающим. Потом они ушли в дом. Ильич пояснил:

— Я вижу такое в третий раз. Но не знал, что приедут вместе с нами. Я бы тебя не привез. Ты знаешь, что я был против нее, но все же не считай меня идиотом. Утром они уедут.

Когда свет в соседней даче погас, Ильич спросил, может, тебя не связывать? Я кивнул головой. На всякий случай, сказал Ильич, мы тебя запрем. А лучше, если ты ляжешь с нами. Я попросил, чтоб меня заперли. Я не спал всю ночь. Ходил по комнате. Иногда представлял себе, как бы врезал Чубатому. И кулаки мои рассекали воздух. Именно в эту ночь твердо решил: уеду. Мне обязательно надо уехать и самому встряхнуться так, чтобы все эти переживания, дрязги и обиды могли показаться мелкими и ничтожными. Как хорошо будет, если меня заберут в армию. Правильно, что я не сказал Ильичу про повестку. Я и в самом деле про нее забыл. Но это даже на руку мне. Видимо, судьба. Это будет моя тайна. Хорошо, что в армию. Там немного послужу и подам заявление, чтоб меня направили в Афганистан. Конечно, если Ильич узнает, он преградит путь. И еще, мне кажется, с ним будет плохо. И заранее жаль его. Я ему верю. Это человек, преданный боксу до мозга костей. Как он знает всю историю бокса. Но что поделаешь, в армии боксеры тоже нужны. Мне кажется, я за ночь сбросил килограмма два-три.

Ильич открыл меня в шесть часов. Предложил: пойдем, пробежимся — да в речку. А к семи мы должны вернуться на дачу.

Так все и было. Я выпил чашку кофе. Есть не хотелось. Потом поднялся наверх, в свою злосчастную мансарду. Обзор из нее и впрямь великолепный. Все рядом, как на ладони. Даже голоса, если говорят не шепотом, и то слышно. Меня волновал один объект — соседняя дача. Там было все тихо, спокойно. Но в семь неожиданно открылась дверь — первым вышел Чубатый. Он был в белом костюме, с нагрудными кармашками, в голубой рубашке и бежевых полуботинках. Следом за ним появилась Люба, поникшая, бледная. Она была в кремовом платье, с длинными рукавами, стоячим воротничком. На плече, эдак небрежно, висела черная сумочка — мой подарок к восьмому марта. Глядя строго под ноги, она прошла как-то робко к машине. Чубатый открывал ворота. Он что-то сказал про свежее утро. Потом выгнал машину, закрыл ворота, и вскоре от машины остался лишь дымок. Он витал над забором, а потом быстро растаял, исчез, словно никто тут и не проезжал. А была ли Люба?

Я спустился вниз. Мы с Ильичом пошли по саду. Сели за стол, где доедали обалденно вкусную уху. Ни о чем другом мне говорить не хотелось.

— Может, зря ты не пустил меня, Виктор Ильич? Надо бы ему правой, хоть разок.

— Это не хитрое дело. Но не надо быть дураком, чтобы представить, какие будут последствия. И вообще, Боря, не горячись. Послушай меня.

Это было на царской тропе. Не знаешь, где такая? В Мисхоре. Обязательно побывай. Стоит. Тропа царской называется потому, что когда-то гулял по ней царь. Император всея Руси. Это такое место, где воздействие солнца наиболее полезно. Не дурак же он был, этот царь.

— Надо совесть иметь, товарищ!

— А что, у меня ее, по-вашему, нет?

— Я очень сомневаюсь. И готов доказать это.

Да, правильно, Боря, я вызвал его на дуэль.

— Только, — говорю, — не здесь, а где-нибудь в другом месте, чтоб не делать неприятностей другим. А вам я их гарантирую.

Народный посмотрел на меня, так это сверху вниз и небрежно кинул:

— Оставьте ваши угрозы. Я вышел из этого возраста. Вам не понять душу артиста.

— Душу актера, может, и не пойму. Но я привык понимать человека. Его душу.

Он взвился и сказал, что готов поговорить со мной, хоть сейчас, а лучше завтра. После обеда, когда все будут спать. В послеобеденный отдых. На золотой тропе.

Я решил тогда не обедать, а перекусить потом, после встречи, если она состоится. Оделся легко, по-спортивному. Да и покупаться успел перед этим. Чувствовал себя прекрасно. Хотя в душе сожалел уже, что всю эту канитель затеял. Понимал, что народный нахально себя вел от спиртного: перебрал. И вообще перехватил всем своим поведением. Может, он извинится, подумал я. И даже успокоился: если извинится — мы разойдемся, как ни в чем не бывало. Иду, рассуждаю так — и что же вижу?! Идет так уверенно, даже нагловато, навстречу мне этот самый народный. Но идет не один: с ним, тоже на голову выше меня, еще два каких-то товарища. Ну что ж, думаю, посмотрим, какой разговор пойдет. По какому руслу.

Мы встретились над Алеандрой. Знаменитое в то время место. Там, говорят, любил отдыхать Леонид Ильич Брежнев. Над Алеандрой, несколько выше, возле беседки с колоннами, мы и встретились. Но они потащили меня куда-то еще, к пещере. Идут рядом со мной, жарко, возбужденно дышат. И не знают, с чего начать. Как за меня взяться. А кулаки у них зачесались. Но и совесть, видно, проснулась. Ведь если начинать бить, то надо хотя бы предлог для этого иметь. Такого предлога у них не было. И когда беседка и таинственно-недоступная Алеандра скрылись из виду, а за кронами деревьев стало просматриваться море вплоть до горизонта, я сказал:

— Вы, сударь, вчера вели себя недостойно. Не как мужчина. Мне кажется, я могу вас простить, если вы извинитесь.

— Я? Извиняться? Ишь чего захотел! — вскипел народный. — Да ты кто такой?!

— Не диктуй нам, парень! — вмешался второй. — Иначе бледный вид будешь иметь.

Я посмотрел на него и опять народному говорю:

— Повторяю еще раз: могу простить, если вы извинитесь.

— Да мы тебя! — Он взял меня за ворот спортивного костюма и стал душить. Другой он замахнулся, чтобы ударить. Я, конечно, опередил его. Левой, снизу, по корпусу. И на всякий случай, слегка добавил правой. Народный, оказывается, обедал. И его вырвало. Посмотрел я на второго и говорю: «Вы ему помогать будете или со мной отношения выяснять?» — «Я ему помогу!» — с радостью выкрикнул он, вынул платок и нагнулся к артисту.

Так что, Боренька, не надо грозить ему правой. Считай, он уже его получил. Может, и не такой сильный, как у тебя, но получил.

— Это что, Чубатый был?

— Он самый.

— Мерзавец.

— Может, и не мерзавец, а непорядочный — факт. Мне потом друг, который пригласил нас на вечеринку, рассказывал, что Чубатый, хватив изрядно, поспорил с ним. Дескать, голову на отсечение, а деваху у этого парня, то есть у меня, из-под носа уведу. Не увел. Теперь открою тайну: та самая деваха, которая показалась мне тогда с небольшим ветерком, стала моей женой.

Четверг.

Домой вернулся не в настроении, как измочаленный. Вадим начал допытывать: чего ты, как мешком придавленный? — «Да так, наверное, перетренировался. Надо, пожалуй, отдохнуть».

Пропустил лишь одну тренировку — к концу дня сразу примчался Ильич. Он просил меня не раскисать. Время пройдет — все позабудется. Это лучшее лекарство от всех поражений и переживаний. И не свет клином сошелся на этой Любе Кудриной. Хотя ничего не скажешь: красивая. Однако помнишь, Лиза — у деда в деревне? До чего хороша! Это — настоящая девушка. Не артистка. Но могу об заклад биться: не избалована.

Обещал Ильичу, что тренировки пропускать не буду. А сам твердо решил: пойду служить в армию. И про повестку опять ему ничего не сказал. Мне очень хочется сменить обстановку. Вадиму и отцу тоже не буду говорить до последнего момента. Отец с работы приходит осунувшийся, расстроенный. Видимо, и у него, если и не неприятности, то хорошего мало. У него тысячи людей и за всех он в ответе.

А я отвечаю лишь за себя. За Любу я не отвечаю. Если бы она была моей женой, Ильич меня бы не удержал. И неизвестно, чем бы все кончилось. Говорят, что ни делается все к лучшему. Я сомневаюсь в этом.

Глава XIV

«Каждый делает, что в его силах, и делать это надо, как можно лучше… не всегда получается, но надо стараться». Где я вычитал эти строчки? — вспоминал Никаноров. И не мог вспомнить. Их автором ему хотелось быть самому. — «Делать надо как можно лучше. Не всегда получается, но надо стараться». И еще как. Теперь, после неоднократных замечаний по инструментальному цеху, придется сходить туда самому. Даже обидно за Яка. Грубо Фанфаронов на него: «Якгагузова никто не ругает, ему только знамена присуждают».

«Работать надо как можно лучше», уважаемый Кузьма Васильевич, тогда и тебя будут точно так же поощрять: знаменами, вымпелами, дипломами и премиями. А все же, что случилось? Здесь надо разобраться обстоятельнее. Интуиция, чувствую, не подводит — что-то неладное, но когда выкроить время? Может, сегодня? Не могу. Весь день расписан до предела. А час, который решил выкроить за счет оперативки и совещания по новой технике, придется посвятить корреспонденту «Советской республики» Виктору Пальцеву. С прессой надо жить в мире. Она многое может. В городе целый корпус собкоров. Каждый индивид. С каждым надо быть по-особому. Это аксиома. А случай с молодым директором завода коробок и пресс-форм? Сам виноват: под разными предлогами избегал встречи с журналистами, поручал работу с ними кому-нибудь из своих заместителей. В конце-концов попал под «огонь» и стал бывшим. Можно сказать, еще легко отделался. А вот председатель колхоза из соседнего с подшефным районом, Куманеев, был уничтожен прессой, как говорится, под «самый корешок». В «Советскую республику» поступила жалоба: дескать, председатель колхоза Куманеев обманывает государство, ведет себя как помещик, что хочу, то и ворочу. В колхозе, как в своей вотчине. Надо купить машину — купил. Хотя денег свободных в колхозе не было. И не до машины хозяйству: для стада требовался бык чистокровной породы, а главное, импортной селекции. И Куманеев взял деньги в банке, якобы, на этого самого быка импортной селекции, но вместо него в хозяйстве появился грузовик, необходимость в котором, по словам председателя, была наиострейшая: началось строительство новой фермы. Кстати, и на нее в колхозе денег не было. А Куманеев опять нашел выход: взятые в банке деньги на развитие мелиорации пустил на ферму, объяснив людям, что ни к чему распахивать и заболачивать естественные луга, сады, хотя и брошенные. «Дойдут и до них руки — возродим». Председателя обвиняли чуть ли не в преступлении: умышленно затягивал сев, а потом, тоже не без умысла, тянул с уборкой, начинать не торопился, хотя команды получал самые грозные. Зато, сообщалось в письме, проявил завидную расторопность и умение на строительстве двухэтажного особняка на садовом участке сына, который жил в городе, обеспечив его необходимым материалом и колхозным шифером. Лишь началось строительство садового дома, как по сценарию, увезли шифер в колхозе. Аноним уточнял, что шифер вовсе не украли: его председатель отдал своему сыну. Для статьи было уже немало. Но не все. И вскоре автор вдогонку прислал еще одну анонимку, сообщая в ней о том, что Куманеев в областном центре угощает нужных ему людей, гуляет по ресторанам с ними. И самое главное, деньги платит не из своего кармана. К тому же любовницу завел, везет ей всего, днями и ночами крутится у милашки, начисто позабыв о своих председательских обязанностях. Затраты Куманеева на эти встречи большие. Спрашивается: где он деньги берет? Ему дают взятки. Армяне подпитывают его кошелек. Они в хозяйстве дорогу строят. И сами сказывали про это. Так на Куманеева было заведено уголовное дело. Полтора года длилось следствие. Потом суд приговорил его к восьми годам лишения свободы. А еще через полтора года Верховный суд страны оправдал Куманеева. Его восстановили в партии. Спрашивается: почему такое могло случиться? Куманееву, вероятно, и не раскрутили бы на полную катушку, но суд не мог игнорировать общественное мнение: Пальцев опубликовал материал в своей газете до вынесения приговора. Дал страшную характеристику Куманееву, «вору и стяжателю, пустившемуся в разврат и пьянство». Как же так, думал Никаноров, разве у нас это возможно? Ведь в Конституции записано: виновность человека определяет суд. Есть статья. А что толку? Нет, тут у нас что-то не вяжется. Не сходятся концы с концами. Все дело в прессе. Эти спецкоры дышать не дают. И порой, без сомнения, перегибают палку, куда не крутись, выражают-то они все-таки субъективное мнение. И главное, ведут поиск сенсаций не хуже, чем за рубежом. Тот же Пальцев. Пишет в основном материалы критические. Положительные у него лишь информашки. А так, особо охоч до сенсационного. Как чуть — сразу ухватится и тянет до тех пор, пока не вытянет, пока не снимет или не посадит. Говорят, в кругу своих коллег или друзей с гордостью делится своими победными материалами, тем, сколько после его выступлений сняли с работы, сколько посадили в тюрьму. Однако о таких случаях, как с Куманеевым, ни звуком не обмолвился. Неужели ему стыдно? Видимо. Иначе бы не говорил: «Ошибки — необходимый продукт нашей действительности». Да, после такой ошибки Куманеев, хотя и вышел на свободу, но в районе стал никому не нужен. Да и не мог он там работать. Обида была слишком глубокой. Ведь ни райком, ни райисполком на защиту его не встали. И впоследствии, когда пути Никанорова и Куманеева сошлись, директор завода предложил ему возглавить подсобное хозяйство предприятия. Куманеев согласился. Куманеев Куманеевым, но Пальцев историю завода написал. Неплохая книжка получилась. Сейчас статьи про борсталь и новый инструмент, изготовленный заводом, пишет. Но какой-то расстроенный ходит. Вероятно, у самого что-то неладное в жизни происходит. В прошлый раз, когда разоткровенничались, Пальцев рассказывал, что редакция газеты выступила инициатором присвоения ему звания заслуженного работника печати. Позвонили в обком, попросили, чтоб оформляли представление. Времени прошло немало. Однако дело застопорилось. Хотя, делился он, со всеми обговорил. Даже с председателем облисполкома. Все «за»! Но дело ни с места. Москва на меня: в чем дело? Ума не приложу. Может, из-за участка? Дело в том, что я попросил включить меня в садоводческое товарищество, которому место отвели совсем недалеко от города. На берегу реки. Хозяйство эту землю не обрабатывало много лет. Место хорошее. Попасть туда было трудно. Желающих много, кому-то не повезло. Обиженные написали жалобу в КНК. Дескать, разбазаривают землю. Каша и заварилась. Надо спросить Пальцева, чем закончилась история со званием и садами.

Пальцев появился с небольшим опозданием. Чуть выше среднего роста, крепкий, с дипломатом в руке — представлял собой напористую глыбу, соседство с которой всегда небезопасно. Здороваясь, говорил уверенно и громче, чем требовалось.

— Извините, Тимофей Александрович, у первого, из Белого дома, немного подзадержался. Отношения выясняли. Реплика моя ему, видите ли, не понравилась.

— О чем разговор, Виктор Александрович? — спросил Никаноров.

— Об атомной станции. Люди поднялись, требуют провести референдум и прекратить ее строительство.

— Не в обиду вам, Виктор Александрович, будет сказано, — делился своими мыслями Никаноров, — сейчас вся пресса словно на кого-то ополчилась. Одни разгромные статьи. Настоящий разгул. Все и вся критикуют.

— Я тоже так думаю. Нам сверху задание: больше критических материалов. Хватит сюсюканья. Смотрите, как историю перелопачивают. Наступает эпоха небывалой гласности. Как у вас обстановка?

— План выполнили. Нелегко он дается. Стараемся. Скоро АПР пустим. Вздохнем немного.

— Что нового по инструменту? Движется?

— Да, идет дело. Подробности Пармутов расскажет.

— А при нарезании гаек с мелким шагом от налипания избавились?

— Нашли решение. Организуем производство метчиков с шахматным расположением режущих ниток. И с винтовой канавкой.

— Хорошее решение. — Пальцев как инженер оценил успех вулкановцев. И спросил: — Кто придумал?

— Пармутов и его группа. В этом вопросе еще не все.

— Что еще?

— Подобрали для этих режимов нарезания наиболее подходящие марки смазывающих охлаждающих жидкостей. Теперь проблемы нет.

— Молодцы! А как же было при нарезании резьбы обыкновенными метчиками? — поинтересовался Пальцев.

— Для решения этой проблемы деталям требуется особая подготовка. А точнее — гайкам нужна термическая обработка. Об этом спросите у Исакова. Его «конек».

— Хорошо. А мою просьбу не забыли? Про историю завода.

— Нет. Все подобрали. Можете на время взять. — Никаноров протянул Пальцеву уложенные документы. — Кстати, большое спасибо за статью о КСОПмере.

— Вроде неплохо получилось.

— Не то слово: замечательно. После публикации потянулись в завод люди, чаще стали звонить не только с предприятий области, но и из других городов страны. Несколько человек приезжали специально, чтоб посмотреть систему в действии. Вчера был коллега с «Молота революции». Так что еще раз большое вам спасибо, Виктор Александрович. Можно вопрос?

— Стараемся и мы! — Пальцев улыбнулся, потом ответил: — Пожалуйста.

— А удобно будет: вы напишите в своей газете про наши сталь и инструмент, мы с Исаковым в журнал статью подготовили.

— Это не имеет значения. Журнал не конкурент нашей газете. Да и затеоретизирован он. Пишите и не бойтесь.

— А как у вас со званием? — спросил Никаноров.

— Все застопорилось, хотя ходатайство оформлено. Его отдали первому. Он прочитал и сказал: «До истории с садами я бы подписал. А теперь, раз Пальцев в списке садоводов, которым отвели участок на пашне, то пусть и он отвечает наравне со всеми. Со званием ему придется повременить». Я позвонил в редакцию главному. Он возмутился. Впервые в истории газету не поддержал обком. Задавим. И рассказал, как редакция давила одного первого. Так и додавили. Мне тоже такое задание дали. И я, как уже говорил, в первой же реплике хлестанул первого, как никогда. Это начало. А сейчас к нам приехал завотделом, член редколлегии. Готовим по области разгромный материал. Подводим итоги работы промышленности, в целом экономики, в тот период, когда у руля находится первый. Цифры впечатляют. Темпы роста мизерные. Проблемы с жильем и соцкультбытом не уменьшаются, а возрастают. Три громадных подвала будет. Первый поймет, что значит сопротивляться редакции. Он возомнил о себе. Кстати, еще две центральных газеты готовят материалы по области, по стилю работы обкома и другим вопросам. Наверное, этого будет достаточно, чтобы свалить медведя. Кстати, в ЦК, видимо, есть люди, которые видят, что первому области пора сказать «пока»!

Пальцев встал, прошелся по кабинету.

«А если, — подумал Никаноров, — попросить его по жалобе? Ведь анонимка. Секретарь горкома ему по плечу, если первого секретаря обкома так резко критикует! Нет, не стоит. Обойдемся». Вслух спросил:

— Может, в цеха пойдем?

— Спасибо, Тимофей Александрович. В следующий раз. Надо еще поговорить с Пармутовым, с Исаковым. Потом заехать к главному конструктору автозавода. Интервью готовлю.

Пальцев, крепко пожав руку директору, вышел.

«Эх, Пальцев, Пальцев, не простой ты человек. Это уж точно. Трудный! — думал Никаноров. — Хотя отношения наши, вроде, лучше не надо. Откровенно можно поговорить на любую тему. И говорить легко. Не волнуясь за последствия. Это с Угрюмовым легкого разговора не будет. Несколько раз приезжал. Все по жалобе. Инструктор горкома партии. Он опять уже здесь. Знает, что у меня встреча с Пальцевым. Сидит, ждет, как хищник, своей добычи. Беседа с ним предстоит нелегкая. В жалобе полно всего! Писали люди знающие. Может, кто-то из «троицы»? Все возможно. Но Фанфаронов на это не пойдет — он сам все в лицо выскажет, если сочтет нужным. Северков не настолько зол, чтоб писать анонимки. А вот Кудрин — после того, как позвонил или лично встретился с Каранатовым, попросил у него защиты и не помогло, — этот, пожалуй, и не стал церемониться. Наверное, он».

Каранатов вместе с Кудриным заканчивал школу. Потом техникум. У них было много того, о чем знали только они двое. Когда Каранатов уже после института, где учился заочно, набрал силу в райкоме, он предложил Кудрину должность завотделом промышленности и транспорта. Однако первый не согласился, потому что у Кудрина было лишь среднее техническое образование. И все стало на круги своя. И когда Никаноров еще как главный инженер завода начинал зажимать Кудрина, Каранатов, уже ставший опытным партийцем, потихоньку сдерживал норовистого руководителя. Обычно он делал это так. Смотрел план работы и выяснял, где требовалась проверка того или иного крупного предприятия района. Потом приглашал Никанорова. Разъяснял ему задачи по подготовке вопроса на бюро. Затем, после того, как прочитывал отчет о проверке, Каранатов обязательно находил недостатки и по ним делал Никанорову замечания, и тут же переходил на дела «Красного вулкана».

— Вчера были у вас на заводе. По цехам прошли. С секретарем горкома. Вы неплохо развернули фронт работ по реконструкции. Кстати, не зажимайте за нее Кудрина. Человек старается. Но что поделаешь, если у него зам не тянет?

— Это что, просьба или приказ?

— Понимайте, как угодно. Здесь важна не форма, а результат. — И добавлял сухо, резко: — Вы свободны, Тимофей Александрович. Когда потребуетесь — приглашу.

«Вот так. Когда потребуетесь — приглашу».

С Каранатовым, безусловно, приходилось считаться. И даже в тот раз, когда дело Кудрина было безнадежным, секретарь райкома остался верен старой дружбе. Никанорову он позвонил поздно вечером, перед последней оперативкой. Каранатов понимал, что просьба его — без оснований, шансов спасти друга — нет. И все же, поинтересовавшись работой АПР и корпуса, сразу перевел разговор на Кудрина.

— Не слишком ли вы жестко с начальником пружинного, Тимофей Александрович?

— Что заслужил, то и получил.

— А все-таки. Может, для начала и строгим выговором обойтись. С занесением в учетную карточку.

— Бесполезная затея. И с выговором все равно снимать придется.

— Вы, Тимофей Александрович, настроены по-особому агрессивно. А если с вами случится подобное?

— Обстановка не позволяет миндальничать. Со мной проще поступят. Таких разговоров в защиту меня вести некому.

— С кем работать будете? Так решительно всех разгоняете.

— С теми, кто может. Извините, Арнольд Петрович, разговор о Кудрине — пустая трата времени. За ним столько грехов, что и мастером для него — большая честь.

— Ну, смотрите, Тимофей Александрович, я тоже в районе не сторонний человек. Не наблюдатель. До свидания.

— До свидания, Арнольд Петрович.

«А что теперь мне сделает Каранатов? — подумал Никаноров. — Ничего. Он и сам это прекрасно понимает. А вот когда об этом безрезультатном разговоре узнал Кудрин, он в пылу злобы, наверное, и настрочил. Пусть в горкоме партии разбираются. Инструктор дотошным оказался: во все хочет влезть. По всему поведению Угрюмова чувствуется, словно он заинтересован, чтобы в жалобе как можно больше всего подтвердилось. Предвзятость проскальзывает во всем. А уж как ему хотелось, чтоб я признался, что в театре сидел рядом со Сперанской. Ну да бог с ним. Переживем, если потребуется, и еще один выговор. Что такое выговор? К какой категории относится? К юридической, к философской, к партийной? Выговор — это необходимый атрибут руководителя, ступени его роста, самоутверждения. Вот скоро пойдет все стабильно — выговоров не будет. А имеющиеся забудут. Из-за этой проверки просто ума не приложу, когда выберусь в инструментальный. Да и статью надо перепечатать. И отсылать уже пора. Может, кто в столицу поедет и попутно отвезет ее в редакцию журнала? Это пусть Исаков решает. Хорошо, что есть Исаков, который и дело знает, и умеет, где надо, найти ходы-выходы. Со статьей теперь, вроде, все в порядке. Заголовок только тяжелый, как матрица. Прежде, чем идти к Угрюмову, позвоню Исакову».

— Как дело с вакуумной печкой, Лев Харитонович?

— Начали монтаж. Скоро начнем опробование. А как министр, поддержку со сталями обещал?

— Обещал. Говорил, как только подпишут автозаводцы акты — сразу телеграммируйте. Сам пойдет в правительство.

— Конечно, не простое дело — черную металлургию на новую технологию перевести. А по корпусам — не отклонил? — допытывался Исаков.

— Если честно, он давненько с нашими предложениями и расчетами познакомился. Но, знаешь, министр не любит спешки. Одно дело бумажки, другое — когда еще раз поговорит, выслушает человека. Долго мы с ним беседовали. Он всех начальников корпусов знает. Интересовался, как и куда их трудоустроим. Кстати, я подписал приказ о назначении Фанфаронова начальником метизного цеха.

— Фанфаронов обрадуется, — поняв расчет директора, сказал Исаков. — Он, между нами, не подлец. Мужик, конечно, сложный. Напористый, опытный. Прямой. Цех, думаю, по плечу ему. Кстати, он приходил к вам. А вы в Москве были. Сам видел. Его на завод штампов и пресс-форм приглашали. Кем — неизвестно. Но что приглашали — это точно. Однако отказался. Наотрез. Он вырос здесь. Брат, жена, сын тоже здесь работают.

— Я знаю.

— Тимофей Александрович, может, и неудобно, но все же хочу спросить: говорят, на вас жалобу накатали. Из горкома партии проверяют. Народ шумит. Правда, что ли?

— Да, Лев Харитонович, все верно, настрочили и на меня. Не меньше, чем наша статья. Сейчас у нас с проверяющим очередная встреча. — Никаноров посмотрел на часы и поднялся.

Он шел и думал над словами сторожа: трое приезжали, просили показать участок Никанорова. Теперь держись. Вон как свирепствуют проверяющие из комитета партийного контроля. Ездят по садовым обществам, устраивают засады и фотографируют тех, кто приезжает на персональных машинах. А за отвод пашни под сады, где получил участок Пальцев, наказали в общей сложности более тридцати человек: двух председателей райисполкомов сняли, председателя отраслевого обкома профсоюза, секретаря парткома, замдиректора и других. Даже ни в чем не виноватый Пальцев и тот пострадал: фактически звания лишился. А как поступят со мной? Про сад, наверняка, разговор будет.

Садовый участок Никаноров получил давно в известном на всю область местечке — в Лапшино, и так оказалось, что с двух сторон он соседствовал с дорогами. Именно это обстоятельство было главной причиной малого спроса на него. Когда делили участки, трое вытаскивали этот тринадцатый номер, и трое, ссылаясь на пошатнувшееся здоровье, на необходимость тишины и покоя, отказывались от него. И тогда, не дожидаясь четвертого, Никаноров попросил его себе. И вот теперь, по прошествии многих лет, он был очень доволен, что решился тогда взять его. Дорога ему не мешала. Зато у него было на три сотки больше, чем у остальных. Никаноров построил дом с мансардой, хозяйственный блок, сарай, а в середине участка поставил большую железную емкость, в которой в жаркие летние дни все с удовольствием купались, а в подполье, нелегально, соорудил вместе с печкой баню. Баню он строил целый год. И хотя ее площадь была около четырех квадратных метров, баня считалась главной достопримечательностью дачи Никаноровых. Эти четыре квадратных метра давали людям столько радости, что в желающих попариться никогда недостатка не было. И каждый гордился, когда его приглашали, значит, доверяли. Ведь если бы кто-то, кому это знать не положено, «пронюхал» про баню, то Никанорову головы не сносить. Он не забыл, сколько пришлось пережить врачу, соседу по дому, который, скооперировавшись с двумя садоводами, надумал построить общую баню — благо и обстановка для этого складывалась наилучшая — на краю оврага, рядом со своим участком. И тут началось. Жалобы посыпались одна за другой: в горисполком, потом в горком партии, в ОБХСС. Суть их состояла в том, что, дескать, врач использовал свои связи и ему привезли, наверное, «тонн десять» бревен на баню. Первый заход удалось выдержать и даже не получить взыскания: материалы покупали сообща, в деревне, а строили сами, втроем. Да и кому мешает баня на краю оврага? Но потом, опять одна за другой, жалобы стали поступать в самые высокие инстанции: в обком партии, в комитет народного контроля СССР, в ЦК КПСС. Врач и его партнеры вынуждены были нанять бульдозер и снести баню, а бревна продать. Конечный итог этой истории таков: врачу объявили выговор с занесением в учетную карточку. А что я получу? Сейчас начнется разговор с проверяющим.

…Угрюмов сидел за отдельным столом, разложив на нем свои бумаги, и торопливо записывал самое главное из ответов Никанорова.

— А теперь по саду, — неожиданно сменив производственную тему, начал проверяющий. — Вы что, Устав не знаете?

— Вроде, знаю.

— Плохо знаете. Положено не больше пяти соток. А у вас семь с гаком. Целое ранчо. Хозблок какой. С гаражом. С баней. Это же ни в какие рамки не входит.

— Все строили, и я тоже.

— Все отвечают за нарушения.

— Значит, придется и мне.

— Не сомневайтесь, Тимофей Александрович, есть за что. Такое хозяйственное обрастание! Одного этого достаточно, чтоб распрощаться с директорским креслом.

— Вам и карты в руки. Вины своей не отрицаю. Но ответственности не боюсь. Я готов отвечать.

— Бюро горкома решит, что делать с вами.

— Да, ему виднее. Не я первый, но и не последний.

В кабинет, нарушив их разговор, вошла секретарша директора Елена Ладушкина, знавшая, что за это вторжение ей ничего не будет: экстренный случай.

— Тимофей Александрович, из аэропорта Белкин звонит.

Никаноров торопливо снял трубку. Выслушав начальника отдела сбыта, сказал:

— Хорошо, сейчас подъедем. Извините, Юрий Петрович, придется прервать наш разговор.

— Что такое?

— Мне нужно срочно ехать в аэропорт, — про себя подумал: «Что же делать? Министр лично просил выручить запорожцев. По ноль сорок первой. По тридцать девятой. Всего двести сорок килограммов! И вдруг не отправили?! Надо позвонить помощнику председателя облисполкома. Бывшему вулкановцу. В особых случаях он всегда помогает. Но при Угрюмове неудобно раскрывать свои тайны. Попрошу его, чтоб подождал. Пусть с главным технологом, с Пармутовым поговорит». И Никаноров стал одеваться.

— А мне как быть? — Угрюмов тоже встал.

— Подождите, если можете. А заодно с главным технологом, с Пармутовым побеседуйте. Об инструменте. Ему Пармутов жизнь дал.

— Я пришел к вам, а не к Пармутову. И пришел не по своему желанию. У меня поручение секретаря горкома, а вы уезжаете. Как это расценивать?

— У меня задание министра.

— Ну и что? Разве нельзя послать в аэропорт кого-то? Кстати, того же Пармутова?

— Министр задание мне дал. И я выполню его сам. И прошу вас, Юрий Петрович, в мои дела не вмешиваться. Вы еще не секретарь горкома, а тем более не министр. — И, не говоря больше ни слова, Никаноров вышел из кабинета и сразу — в диспетчерскую, где он без труда дозвонился до облисполкома, высказал суть просьбы и только потом поехал в аэропорт.

К концу дня Никаноров, с трудом дождавшись окончания мучительной беседы с Угрюмовым, вежливо проводил его до дверей и облегченно вздохнул: «Неужели с ним все? Хотя до «все», видимо, еще долго. Это со мной все. За сад голову снимут. Очень удобный предлог, если захотят». Мысленно разговаривая сам с собой, Никаноров несколько раз прошелся по кабинету. Все одно к одному и все против меня. А Угрюмов чего захотел. Видите ли, «Дайте ему письмо Марины почитать». Еще чего не хватало! Не хочет на слово верить — не надо. А письмо не получит ни Угрюмов и никто другой. Но где же Марина? Кленов опять ничего хорошего не сообщил. Столько времени ни слуха, ни духа. Может, зря я тогда согласился? А еще хотел, чтоб она сына взяла. Хорошо, что Марина не пошла на это. Все-таки бывает предчувствие…

…Кто не любит собирать грибы? Ходить по лесу, быть один на один с природой — какое это удовольствие! Мало, наверное, в жизни таких, кто бы чурался подобного общения с природой. В небольшой семье Никаноровых грибниками были все. И Вадим, узнав, что мать собирается ехать куда-то на сотый километр, тоже встрепенулся было, забегал. И Марина бы не отказала, но в их небольшом автобусике все места расписаны чуть ли не пофамильно, и каждый человек сверх списка — это лишнее неудобство для остальных: в салоне и без того не пройти. «А что, — предложил тогда Никаноров Марине, — если посадить Вадима рядом с шофером? Попросишь его, раз он никого из своих не берет?» «Пожалуй, можно», — согласилась вначале Марина. Но потом она наотрез отказалась от этого предложения, и сколько ее не упрашивали — так и не согласилась.

«И хорошо сделала, — думал Никаноров, — что не согласилась. Еще неизвестно, чем бы для него закончилась эта поездка».

Самое страшное произошло на шестидесятом километре, когда ехали обратно уже с грибами. Асфальтовая неширокая лента дороги круто спускалась вниз, к мосту, через речку Лапиху, тоже неширокую, но и не мелководную. И тут люди всполошились: навстречу автобусу летел на бешеной скорости груженый песком «КамАЗ». Неожиданно у автобуса отказали тормоза. Шофер, лишь на мгновение представив, что произойдет при встрече с «КамАЗом», со страху закрыл глаза, его охватил ужас, столкновение казалось ему уже неизбежным и, по всей вероятности, должно было произойти на мосту, но он этого не допустил и круто рванул вправо, на обочину…

Обшивка старенького автобуса, которые теперь и не выпускают, разлетелась в щепки, а в салоне, заполненном людьми, корзинами и ведрами с грибами — в салоне творилось невероятное, трудно вообразимое… Вскоре к месту происшествия понаехали машины: скорой помощи, ГАИ, патрульные мотоциклисты. Два человека погибли, остальные покалечились или отделались ушибами. Марину скорая помощь доставила в больницу, где она пролежала около года. А когда выписалась, то едва могла передвигаться. Иногда она вставала, опираясь на мужа или сына, а больше лежала. В жизни Никаноровых наступили трудные времена. Но об этом никто не знал, а сами они никому не жаловались. Никаноров не любил сетовать на судьбу, и все, что произошло с Мариной, молча хранил в себе. Домашние заботы он взял на себя, хотя родные, иногда бывавшие у них, советовали пригласить кого-то, чтоб в доме вести хозяйство. Но кого? Мать? Ей деда одного оставлять нельзя. У Марины тоже некого. А пускать чужих людей в квартиру Никаноров не хотел и все делал сам, лишь белье сдавал в приемный пункт — служба быта выручала. Это длилось уже несколько лет. Вадим институт заканчивает. А где теперь Марина? Ведь не иголка, а человек пропал. Раз — и словно в воду канул? Что хочешь, то и думай. Неужели милиция бессильна? А почему она должна быть всесильной? В ней такие же смертные работают, а не боги. А все-таки хочется верить в милицию. Неужели не найдется Марина? Марина, Марина! Что ты наделала? Как не хватает тебя. А когда же мне идти в инструментальный. Пусть в цехе разберется сначала Яктагузов. А уж потом подключимся и мы. Надо доверять человеку. Тем более такому. А может, мне продать садовый участок? Жаль, столько труда в него вложено.

Глава XV

Бывая на различных совещаниях, проводимых партийными и советскими органами по вопросам шефской помощи сельскому хозяйству, Никаноров задумался и на примере своего завода понял, что помощь эта номинальная. Если откровенно, рассуждал он, то кого мы посылаем на село, когда от нас требуют. Мы, да и не только мы, а как правило, все, посылают на помощь своим подшефным самых хилых, самых ненужных. А что они там наработают. Это в период-то, когда день год кормит. А говорим: Продовольственная программа — дело всех. Такая традиция сложилась издавна. Сегодня ее надо решительно поломать. Настало время по-настоящему заниматься проблемами деревни. Никаноров вспомнил, как их собирал председатель облисполкома Птицын и ругал за то, что плохо выполняли задание облплана по изготовлению запасных частей селу.

— С чего мы начинаем наш день? — говорил, распаляясь он. — Не с ваших штампов и матриц, не с ваших болтов и гаек. Не с ваших дизелей и стиральных машин. Их не угрызешь. Мы начинаем день со стакана чая. С куска хлеба. И делаем это ежедневно, каждое утро. Не забываем делать. Так давайте не забывать и о тех, кто дает нам этот кусок хлеба, кто выращивает зерно и чай. Мы столько задолжали селу, что в этом столетии вряд ли расплатимся. Правда, жилье мы начали строить. Но, может быть, уже поздновато. А сколько проблем из-за бездорожья? По рекомендациям ученых на 50 гектаров сельхозугодий для нормальной и эффективной работы требуется где-то 52 километра дорог с твердым покрытием. Прибалтика имеет 54 километра таких дорог. Наша область по населению почти как вся Прибалтика.

«Скажу людям об этом, — вернувшись с совещания в облисполкоме, подумал Никаноров. — Поймут, будем создавать на заводе агробригаду. Настоящую, чтоб помощь ее оценили наши подшефные».

Вскоре Никаноров пригласил к себе на совещание некоторых специалистов, руководителей общественных организаций, в том числе председателя заводского комитета ДОСААФ и Северкова. Рассказав им о выступлении председателя облисполкома и задачах, которые надо решать коллективу, директор завода поделился своими мыслями о создании агробригады.

— Интересно, где возьмем людей? — высказал свои сомнения председатель завкома Полянин. — В цехах и без того штаты не укомплектованы.

Никаноров посмотрел на Перьева.

— Поручим ему. Человек сорок—пятьдесят надо. Как, Иван, справишься?

— Нелегко будет, но попробуем, если заводу требуется. А что дальше? — поинтересовался Перьев.

— Затем будем обучать их профессиям шоферов, трактористов, комбайнеров. У нас ДОСААФ есть. За счет этой организации и обучим.

— Это что, для подшефного района? Неизвестно, поедут ли они жить на село, — опять засомневался Полянин.

— Да нет, мы их не жить пошлем. Это будет наша агробригада. На период посевной, уборочной, когда от нас потребуют помощь селу. А не потребуют — сами пошлем. В нашем подшефном районе всегда не хватает механизаторов. Особенно трактористов и комбайнеров. Во время страды и в шоферах есть потребность. Ведь по разнарядке Совета Министров все предприятия и организации города и области выделяют на село технику. Да и людей посылаем. Вот я и подумал: чем кого попало посылать, лучше покажем свою организованность. Мы же рабочий класс. Что ни говори, у нас возможности побольше. Раньше село питало нас кадрами. Теперь — мы село. Вот от нас и поедет своя колонна. Машины поведут шоферы, свои, вулкановские. Заодно они доставят и механизаторов. Думаю, на такие периоды агробригады надо и в армии готовить. Несколько дней не лишат ее боеспособности.

— Мне кажется, — продолжал сомневаться Полянин, — что пятьдесят человек — это много. Половина цеха свертных трубок. Раньше у нас посылку кадров на село решали вообще беспроблемно. Делали разнарядку по цехам — и весь коленкор.

— Но пользы от такого коленкора — никакой, — возразил Никаноров.

— Это почему?

— Потому, что к подшефным отправляли самых никудышных людей из цехов, в том числе пьяниц и прогульщиков, — разъяснил Никаноров Полянину.

— А по-моему, идея у Тимофея Александровича неплохая, да если мы обставим все как положено, совсем будет хорошо, — поддержал директора Перьев.

— Ты что имеешь в виду? — поинтересовался Никаноров.

— Подберем, выучим людей, — рассуждал Перьев. — А когда подойдет время провожать на жатву — праздничный митинг организуем. Вы слово хорошее скажете. Ведь это же новое! Плакаты на машины повесим. Содержание их обдумаем посерьезнее. Ну, что-нибудь такое: «Поможем убрать урожай за неделю!», «Поля подшефных — наши поля!», «Уборке — беспрерывный конвейер!»

— Да, Иван, ты прав. На уборке должен быть непрерывный конвейер. Если погода позволяет, надо работать днем и ночью. Формируйте вместе с ДОСААФ бригаду. Берите все в свои руки. Периодически информируйте меня. А я дам задание отделу труда подумать об оплате.

Никаноров долго задерживать людей не стал. Он изредка поглядывал на часы. И вскоре, когда, получив необходимые ответы на все вопросы, они ушли из кабинета, пригласил одного из заместителей, передал ему самые срочные дела и поехал домой, чтобы проводить Бориса. Выходит, думал он, мы останемся вдвоем с Вадимом. А если бы Марина дома была, то вся испереживалась. Хотя, наверное, немало думает о Борисе. Что-то воротничок давит. Никаноров расстегнул ворот рубашки и вдруг почувствовал, как больно защемило сердце: не на первенство республики уезжает. Там, ну синяк под глазом поставят, поддадут, на худой конец, по бороде, как следует, а все равно домой возвращается, да еще со славой и почетом. А главное — живой. Царапины, ушибы — все это временное. Все пройдет. А что ожидает его там, в армии? Куда-то в Среднюю Азию отправляют. По логике, и до Афганистана — рукой подать. А вдруг? Эта дружественная нам страна переживает сложнейший период в своей истории. Революция. Война. Интервенция. Горы. Душманы. Каждую минуту может случиться непоправимое. И каких только рассказов не понаслышался о том, что там происходит. Это не игра на ринге. Там беспощадная борьба не на жизнь, а на смерть. А что, если вдруг эта встреча с Борисом последняя? Не может быть! Это ужасно! И Никанорова прошиб холодный озноб. А ведь не хотел, ой, как не хотел он думать об этом, но думалось. Помимо его воли.

Борис не афишировал свое решение и на проводы пригласил, как он сказал, лишь самых, самых. Кто же это самые-самые? Наверное, Люба, тренер. Ребята из института и команды.

Никаноров прошел в зал, поздоровался с тренером, с ребятами, потом с Олегом Фанфароновым. Борис и Вадим, обнявшись, внимательно Слушали Ильича. Больше в комнате никого не было. Сейчас соберу на стол, маленько посидим, поговорим, если получится. А там и в путь-дороженьку, сынок. Но почему же так вдруг решил уехать Борис? Что же такое случилось, что он так круто изломал свою судьбу, свою спортивную карьеру? Поднял такой переполох. Конечно, неспроста. Наверное, здесь замешана Люба. Люба Кудрина. Не иначе. А может, и не Люба? Не должно бы. Ведь она такая красивая! Пусть на сцене и сыграет, может, не лучшим образом, но одно удовольствие посмотреть на такую. Но почему ее нет на проводах? Ведь раньше, не раз и сам видел, бывала и она. А сегодня — ни самой, ни звонка. Нет, тут определенно дело лишь в ней. Как я понял Бориса, у них с Любой все самым серьезным образом. Он готов жениться. О том, что Борис встречается с Любой, первым узнал Кудрин. А потом он сказал мне. Что у нас тогда было? Ага, вспомнил! Совещание по новой технике. Когда оно закончилось, Кудрин подошел и попросил принять его на несколько минут. Немного помолчал, потом добавил: по неотложному делу. Предложил ему присесть.

— Слушаю вас, Роман Андреевич.

Кудрин, отказавшись от предложения присесть, взялся за спинку стула и начал:

— Вы знаете, что ваш сын, Борис, и моя дочь встречаются?

— Догадываюсь. Да к тому же в газете про них было. После драки у остановки они стали встречаться. Ее зовут Люба, учится в театральном. Читал. Ну, и что дальше?

Никаноров вспомнил, как он пришел домой, а Вадим тут же к нему с газетой. «Смотри, папа, что про нашего Бориса написали». Читать при всех посчитал ненужным, а в кабинете прочитал внимательно. Прерывая свои размышления, спросил:

— Что в этом плохого? Или Борис чем-то оскорбил, обидел ее?

— Не про это я. Они встречаются не как все. — Кудрин немного помедлил и уточнил: — Встречаются уже по-взрослому, по-настоящему

Выслушав, как все было, Никаноров бросил ручку, которой почему-то записывал имена детей: Борис плюс Люба. Борис плюс Люба, быстро поднялся из-за стола и подошел к Кудрину вплотную.

— Ну, и что в этом крамольного? Пусть встречаются! Они взрослые!

— Вы что, Тимофей Александрович, не понимаете? После таких встреч у них дети могут появиться. Дедушками станем. Хорошо, если законными. А когда незаконными — как-то не того.

— Что вы говорите?! — Никаноров вспомнил, что в последнее время, когда они виделись в редкие минуты дома с Борисом, он и в самом деле уловил какую-то одухотворенность во всем его облике. Парень словно парил где-то в небесах. Наверное, подумал тогда, от успехов в боксе. А тут вон, оказывается, что. А я не сообразил, что не в боксе вся жизнь. И вслух торопливо спросил: — Как же быть, Роман Андреевич?

— Не знаю.

— Вы кому-то говорили про это?

— Никому. Даже жена не знает.

— Что делать? Это очень серьезно.

— Дальше некуда. Мне кажется, надо, чтоб все, как у людей. Честь по чести. По закону.

— Тем не менее, особой горячки, думаю, проявлять не следует. Пусть все укрепится, утрясется, а я поговорю с Борисом.

— Может быть поздно.

— Неужели так далеко зашло? — Никаноров даже испугался: вдруг через несколько месяцев он действительно станет дедом?

— Да, Тимофей Александрович, зашло. Но вам-то опасности большой нет. А вот в семье Кудриных пополнение может быть.

— Что вы говорите?

— Что слышите. — Кудрин опять вспомнил длинноволосого асрежа. Видно, придется девке

— И тем не менее, Роман Андреевич, ничего путного предложить не могу. Я должен поговорить с сыном. А уж потом могу дать конкретный ответ. Пока я не готов. Не готов, понимаете? — И, пеняя на самого себя, подумал: ничего не знаю о родном сыне. А ведь это такое большое событие — любовь.

— Договорились, — согласился Кудрин и вышел из кабинета, мысленно ругая Никанорова за то, что он не осудил действия сына. «Ишь какой, не готов». «Горячку пороть не следует». «Ничего путного предложить не могу». Была бы у тебя дочь — тогда, наверное, по-другому бы вел себя. Сухарь.

С сыном Никаноров завел разговор, когда Борис пришел с тренировки.

— Боря, Люба Кудрина тебе нравится?

— Да, папа, очень! — не раздумывая отвечал сын.

— У тебя с ней серьезно?

— Серьезнее не бывает.

— Тогда в чем дело?

— В ней.

— Она не отвечает взаимностью?

— Этого не скажу. Мы живем с ней. — Борис покраснел. Но тут же взял себя в руки и продолжил: — Она меня любит, но говорит, что брак ей противопоказан. Дети фактуру испортят.

— Что за фактура?

— Ну, это фигура и все, что при ней.

— Может, поговорить с родителями Любы?

— Не надо! — воскликнул Борис, — вы все испортите. С Романом Андреевичем, говорят, у вас и так отношения неблизкие. Якобы, железки какие-то не поделили. Доказывайте друг другу, кто прав, кто виноват. А в нашу жизнь не вмешивайтесь. Я не маленький. Сам разберусь, как мне жить. И с кем.

— Боря, как ты говоришь со мной?

— Извини, папа, не знаю, как вырвалось. Извини.

Никаноров понял состояние сына и пояснил:

— Кстати, Роман Андреевич приходил ко мне, рассказывал и про мансарду. И настаивал, чтоб все у вас было, как у людей. По закону.

— Папа, разве я против? Я согласен. Хоть завтра. Пусть Роман Андреевич поговорит с Любой, а не с тобой. Вот и все.

На том, вспоминал Никаноров, вынимая спиртное из холодильника и расставляя его на столе, разговор с Борисом и закончился. Оказывается, уже тогда все было ясно. Странно другое: сам Кудрин после того совещания по новой технике тоже не подошел ко мне ни разу и вообще разговор на тему женитьбы больше не возобновлял. Зато после беседы с Вадимом, Никаноров выяснил, что в их семье Люба нравится всем. И получалось, что счастье Бориса — в ее согласии выйти за него замуж. Может, мне самому поговорить с ней? Нет, это не то. С ней говорить не надо. А вот отца ее пригласить к себе, чтоб выяснить, какова обстановка на их стороне, следует. И не откладывая.

Кудрин вошел, поздоровался и тут же сел в кресло, что напротив Никанорова, за маленьким столиком и трудно было понять: рад он приглашению или безразличен.

— Роман Андреевич, хочу вернуться к прошлой нашей беседе. Борис в ЗАГС готов. В любое время. Хоть завтра, хоть сегодня. Мы рады его решению. Поддерживаем. Почему же Люба не хочет? — Никаноров откинулся назад, сложил руки на груди и поинтересовался: — Вы говорили с ней?

— Говорил, а что толку? Ничего хорошего, Тимофей Александрович, сказать не могу. Нечем обрадовать. Люба категорически против. Но не против Бориса, а против замужества. — Кудрин говорил тихо, размеренно, как человек кем-то глубоко обиженный.

— А что она за аргументы приводит?

— Какие там аргументы! — сердился Кудрин — Смешно сказать: замужество ей противопоказано. Дескать, муж потребует детей. Их рожать надо. А роды ей фактуру, видите ли, испортят. Мне, говорит, надо утвердиться еще на сцене. А уж потом думать о ЗАГСе. Чтоб пеленать детей — с этих пор? В мою программу это не входит. Еще чего не хватало. И давайте прекратим об этом! Я давно уже совершеннолетняя. Вот так меня родная дочь. А я, дурак, если честно, о внуке мечтал.

— Ах вон оно что!? — удивился Никаноров. — Тогда другое дело. Роман Андреевич, а может, ей не рожать?

— Никаких советов на сей счет она не принимает. Стоит твердо. Даже удивляюсь, что у дочери такой железный, прямо-таки мужской характер. Не свернешь. Да и взрослые они — пусть разбираются сами.

— Может, вы и правы: они в самом деле взрослые. Пусть разбираются сами. — Никаноров поднялся и прошел за стол, где на пульте замигали светлые огоньки, тоже своего рода сигналы о бедствии.

На том они тогда и расстались, считая виновником не состоявшегося родства один другого. Между ними словно пробежала черная кошка. Они закрылись друг перед другом и больше уже никогда попытки раскрыться не делали. Если уж тайна, которая по логике событий должна была сделать их союзниками, не сделала этого, что может их сблизить? Вроде, каждый со своей стороны и боролся за общие интересы, однако как при игре в карты — каждый остался при своих, в душе обвиняя один другого в чем-то недоведенном до конца. Со временем эта стена неприязни между ними увеличивалась. А потом этот случай с контейнером, который с бракованными деталями отправили на автозавод, снятие с должности начальника цеха.

Вспомнив последний свой разговор с Кудриным, Никаноров вдруг понял решение сына, и оно показалось правильным.

А вдруг, вот сейчас, подумал Никаноров, раскроется дверь и войдет Люба. Поздоровается, приветливо и ласково скажет: «Боря, я согласна». Может ли такое быть? А почему бы и нет? Ну и что из этого выйдет, если рассуждать здраво? Борису отступать нельзя. Такое колесо раскрутилось — не остановишь. Да он и не будет его останавливать. Иначе не поймут. Струсил, скажут. Интересно, была у него встреча с Любой или нет? И не узнаешь теперь. А жаль.

Никаноров неторопливо расставил на столе закуску.

А встреча его сына с Любой состоялась. После кошмара на даче Фокина, Борис видеть не мог Любу. Произошло это случайно. Люба вывернулась с улицы Пискунова и догнала его у магазина «Источник», в котором торговали различными напитками.

— Здравствуй, Борис! — радостно поприветствовала она. — Ты — нехороший. Даже не позвонишь, что приехал. Тебе говорил Вадим, что я к вам приходила?

— Говорил.

— Так в чем же дело?

— Дело в том, что у меня пропало всякое желание не только звонить, но и встречаться, ходить с тобой, видеть тебя.

Борис шел и думал, как радостно, мило она поздоровалась — действительно артистка. Он краем глаза смотрел на женщину, ближе которой совсем недавно у него никого не было. А теперь — такое отвращение к этим златокарим глазам, к длинным, словно наклеенным ресницам, к сочным ее губам, к упругим грудям, ко всей этой женщине, подарившей ему столько незабываемых минут.

Взгляды их встретились.

— Ты серьезно? Что с тобой, Боренька? Разговариваешь со мной таким тоном, будто я совершила невесть какое преступление. — Люба попридержала его за сумку. — Объясни, пожалуйста, если можешь, в чем дело?

— Это ты должна мне объяснить.

— Что? Что я должна тебе объяснить?

— Тебе нечего мне объяснять?

— Совершенно.

«Странно, — подумал Борис. — Она ко всему еще скрывает».

Борис шел и некоторое время молчал, не зная, говорить ей о даче или нет? Но потом решил: раз уж встретились, видимо, это судьба, значит, надо говорить обо всем честно, а не ждать от нее самой признания. Не дождешься.

— Что, ты скажи мне, Боря, что я тебе должна объяснить? — «Неужели он узнал от кого-то про ночевку у Чубатого или про ассистента режиссера? — с ужасом подумала она. — Если это так, видимо, конец. Борис мне не простит ни за что. Он не из тех, кто может прощать».

— Зачем ночевала у Чубатого? На даче? — Он остановился и в упор посмотрел ей в глаза. И она не выдержала, дрогнула и отвела взгляд.

— Кто тебе сказал? Это выдумки. Люди с удовольствием смакуют всякие небылицы про артистов. А ты, дурачок, и поверил.

— Ну и ну! Ты что не была у него?

— Тебе это важно?

— Да, важно! — «А может, — подумал Борис, — она сейчас лисичкой, как раньше, прильнет и скажет не про любовь, а что-то другое, типа: «Прости меня, Боря, если можешь. Я виновата. Но я была вынуждена так поступить. Обстоятельства требовали. Путь на сцену, даже стыдно признаться, проходил и через дачу. Не по своей же воле, не по своему желанию. Прости, а? А что поделаешь — такова жизнь». Интересно: мог бы я ее простить или не мог? А зачем лезть на сцену через дачу? С интригами и грязью. А как же иначе?»

Долгое время шли молча. И Борис заметил, что лицо Любы стало чужим, холодным, покрылось пятнами. Он спросил, напомнил о своем вопросе.

— Что, смелости не хватает, или язык проглотила?

— Да не в языке дело! — Она начинала сердиться. — Ну была, была! Что из этого? И что я могу поделать, если путь на сцену не через парадные двери, а через дачу.

— Через постель, хочешь сказать.

— И через постель. Тебе хотелось — так знай. Думаешь, легче будет. И стоит ли обращать на это внимание?

— За кого ты меня принимаешь? — Борис даже остановился.

— За человека, который меня любит.

— И ты думаешь, ему наплевать, как ведет себя та, которую он любит?

— Зря ты, Борис, так болезненно все воспринимаешь.

— А как я должен?

— Проще.

— Что значит проще?

— Один мой знакомый по этому поводу говорил: «Хотя мы и разумные, но животные. Смотреть на это проще надо».

— Твой знакомый — скотина! Мне противно, что ты его цитируешь. Нашла мне классика!

— Может, ты и прав. Но как бы там ни было, я лишь тебя люблю.

— Что же это за любовь? И как можно говорить о любви, если сегодня с одним, завтра с другим? Я, извини уж меня, не понимаю! Это — надругательство над любовью. Тоже мне: «Я лишь тебя люблю». Ты что, за идиота меня принимаешь?

— Когда поймешь, может быть поздно. И нечего усложнять свою жизнь подозрениями. Нечего распалять фантазию.

— Я не настолько глуп, чтоб из меня делать чучело, посмешище. Формула о разумных животных — в мой девиз не входит. — Он на миг представил себе, как его любимую женщину ласкает Чубатый — все в нем моментально восстало. И вслух сказал: — Возврата быть не может. Все в прошлом. Спасибо тебе, Люба, за все хорошее. Спасибо. И — прощай.

Борис вдруг почувствовал, что простить ее не сможет, и пересилить себя, чтоб не обращать внимания на происшедшее на даче, выше его возможностей, резко повернулся и пошел к Фокину.

До отъезда Бориса оставалось совсем немного. Раздалось несколько звонков. Никаноров, как и его сын Борис, вздрагивали от них: они оба втайне ожидали Любу. А пришли ребята из команды.

Все сидели в большой комнате. Каждый думал о своем, что у него связано с Борисом. Разговор особо не клеился. И в основном речь шла о пустяках. Видимо, это всегда так. Пустяками люди пытаются заслонить то большое, неповторимое, что должно произойти через некоторое время. А многие вообще в таких случаях молчат. Даже говорливый тренер — нынче неузнаваем: как приехал, сел в углу дивана, так и сидит там, молчит, словно у него сильная зубная боль.

Никаноров накрыл стол скатертью, потом позвал Вадима, и они быстро расставили на столе все, что было приготовлено на кухне.

— Прошу к столу, — пригласил он, — на дорожку немного подзаправимся. По обычаю положено. Прошу!

Парни пили лимонад и соки, Никаноров и Фокин — водку. Как бы там ни было, а это небольшое застолье несколько раскрепостило ребят. Послышался смех, появились улыбки, радостнее стали лица.

Ильич поднялся после тоста Никанорова. Он по-прежнему был грустен, задумчив, каким его не привыкли видеть. Высказав необходимые по этикету слова, он тут же повернул на то, что у него наболело.

— Я любил тебя, Боря, как сына любил. Душу вкладывал. Хотел сделать из тебя большого чемпиона. Да, Вадим, не смейся, и олимпийского. Была такая мыслишка. Серьезная мыслишка. И сделал бы! Ты способен им стать. Эх, Боря, Боря! Погорячился ты. Погорячился. Обождать бы надо. Перетерпеть. Время и не такое лечит. Оно — давно известно — лучшее лекарство. И еще какую бы свадьбу тебе справили. После чемпионата. Жену какую бы тебе отыскали. Да ты и сам бы нашел. Помнишь Лизу?

— Лучше не будем об этом! — нахмурился Борис. Потом посмотрел на часы и сказал: — Пора! Спасибо вам, Виктор Ильич, тебе, папа, за все хорошее, что вы сделали для меня. А теперь — пора!

Это были последние слова, которые Борис произнес дома.

Глава XVI

Кудрин любил водить машину и мог часами сидеть за рулем, слушать, если был собеседник, говорить сам и вести ее, не чувствуя усталости. Поэтому он охотно согласился, когда Северков предложил тряхнуть стариной — попариться в бане лесника, и ехал, с болью вспоминая последние, нерадостные дни в своей служебной карьере, которой, казалось, наступил конец. Точку поставил Никаноров. После обнародования приказа о своем снятии с должности начальника цеха Кудрин много думал о том, как отомстить Никанорову за его несправедливое, как он считал, решение. Но что я могу сделать, если давление даже Каранатова оказалось безуспешным. Что могу? Неужели-таки ничего? Надо, пожалуй, написать в горком партии. О чем? Что крамольного, аморального есть в поведении Никанорова? Что? Что? А ничего! Да, ничего. Хотя, если верить Олегу Фанфаронову, один фактик имеется: Марина, жена Никанорова, которую редко кто когда-либо видел, бросила его и уехала куда-то в неизвестном направлении. Уже хорошо. Спрашивается, а почему уехала? Вопрос не риторический. История не простит, если мы не используем этот реальный факт жизни. Напишем, что она вовсе не уезжала, сама, добровольно, — ее выгнал муж, Тимофей Никаноров. Аспид и змей, он довел ее до крайности, и бедная больная женщина вынуждена была оставить, бросить его, ибо терпению ее наступил предел. Это уже кое-что. Даже очень неплохо. И за это, особенно теперь, по головке не погладят. Собьют спесь. А то уж больно сильно директор Никаноров размахался саблей: и направо, и налево, срубая головы и якобы наводя порядок. Итак, Марину выгнали. Ненужной оказалась, когда вновь заболела. Ведь это уже не кое-что! — радовался Кудрин. — А дальше? По идее кто-то должен заменить ему Марину. Ведь живой, здоровый человек, которому ничто земное не чуждо. И тут появляется черноглазая брюнетка из планового отдела. Как же ее фамилия? Фамилия необычная: что-то вроде Фильтровой, Сосудовой. Фильтрова-Сосудова. Пусть будет так. Фамилию по глазам выяснят, кому это потребуется. Они, такие гляделки, в отделе у одной. И на же тебе — едва человек в одиночестве остался, — она тут как тут, возле него юлой закрутилась. И в театре вместе сидели. Ну и пусть, что не совсем рядом, а через человека. А этого человека, секретаря парткома Бурапова, в театре, когда был массовый выход завода, не оказалось. И получается, что Фильтрова-Сосудова сидела бок о бок с Никаноровым и, довольная, зыркала будто бы по сторонам, а больше свои гляделки на него устремляла — завораживала. Ох и глазастая баба! Как посмотрит, так до самого сердца прошибает. Против такой вряд ли кто устоит. И ко всему этому приплюсуем приказы об увольнении тт. Молотильникова, Петрова и снятии с должностей тт. Крестина, Кудрина, о наказании т. Северкова. «Начальник автотранспортного цеха в десять тридцать оставил производство и отсутствовал до конца рабочего дня. Приказываю: за грубое нарушение трудового распорядка, выразившееся в самовольном оставлении производства без уважительной причины, начальнику автотранспортного цеха т. Северкову объявить строгий выговор. Директор завода Никаноров». И надо обязательно приложить еще несколько копий аналогичных приказов. И тогда можно не сомневаться: материала будет более чем достаточно. Напишем и о том, как товарищ Никаноров отправлял в деревню своего отца на машине. И это сейчас, в период острой нехватки горючего, он гонит машину за сотню километров? Нет, дорогой Тимофей Александрович, если умеешь спрашивать с других, умей ответить и за себя. За все придется отвечать. И отвечать по большому счету. Далее… Хотя и этого вполне достаточно. Но есть же что-то далее? Не может быть без далее. Надо про импортное оборудование. Это самое главное. Пятипозиционные прессы. Их почти на десять миллионов рублей, а они не работают: нет инструмента. А сколько оборудования нового, раскулаченного, под открытым небом стоит? Тоже неплохо. Какой тут может быть разговор об эффективности использования оборудования? О производительности труда, которая «в конечном счете, самое главное, самое важное для победы нового общественного строя». За это по головке не погладят. И не посмотрят, что ты кандидат наук. Врежут по партийной линии, а может, под статью подведут? А про сад совсем забыл. Вот дурень. У него же, как у помещика, около восьми соток. Может, больше. Съездят, проверят, кому положено. В постройках — уйма нарушений: гараж, баня. Этого предостаточно, чтобы выбить директорское кресло из-под никаноровского зада. Сейчас за сады вон как шерстят. И сразу, почувствовал вдруг Кудрин, дышать стало легче.

Так думал не так давно, лежа в заводском профилактории, мастер цеха номер четыре Роман Андреевич Кудрин. И в один из вечеров, после кефира, который ему любезно подали перед сном, он, в тиши и уединении, без единого постороннего глаза, настрочил жалобу на своего обидчика — директора завода Никанорова и отправил ее в горком партии.

Жалоба на директора завода «Красный вулкан» попала вновь утвержденному второму секретарю городского комитета партии, занимающемуся вопросами промышленности. Он не был знаком с Никаноровым, однако слышал о нем, и когда прочитал жалобу, схватился за голову и с ужасом подумал: неужели человек так зарвался? Выгнал жену и уже с другой женщиной в театр ходит. Неугодных себе людей, в большинстве случаев итээровцев, убирает с дороги. Целый список, около двадцати человек. Видимо, в письме не все наговор: копий приказов об увольнении тоже немало приложено. И хотя, — размышлял секретарь, — что-то и в этой жалобе есть необъективное, но многое похоже на правду».

В левом, не заполненном углу жалобы, секретарь написал резолюцию: «Завпромотделом. Прошу проверить с выездом на место. И доложить мне. Срок — десять дней».

Все закрутилось, завертелось с такой необычной скоростью, что Никаноров лишь диву давался. «Вот бы так быстро завод поставить на ноги!» Каждый день ему приходилось чуть ли не часами беседовать, вернее, отвечать на вопросы проверяющих. Инструктор горкома партии и инспектор городского комитета народного контроля неделю приезжали на завод и занимались проверкой, и когда слухи об этом дошли до народа, завод взбудоражился: «Никанорова, наверное, снимут. А если не снимут, то здорово накажут». Более точно о том, какое наказание предполагается директору, Кудрину и его друзьям должен был рассказать сегодня инструктор горкома партии, проверявший жалобу.

Кудрин, довольно улыбнувшись, притормозил машину, он и не заметил, как подъехал к знакомой опушке, где дорога поворачивала круто влево. Вскоре он был на берегу озера, в домике своего старинного друга.

Увидев Кудрина, седоватый, но еще довольно крепкий лесник растроганно-радостно обнял его и долго тискал, приговаривая:

— Думал, совсем забыли про меня. Хотя, конечно, все нынче не так просто. А разве мы что лишнее позволяем? Ничего. Пойдем накормлю копченой кабанятиной и чаем напою. С брусничным вареньем. Знаю: твое любимое. Поэтому для тебя и берегу.

Слегка перекусив и с удовольствием выпив кружку чая, Кудрин вынул из машины необходимые припасы и отправился затапливать баню.

Почерневшая от времени и жары баня была построена под большой, раскидистой липой, словно спрятана от людей. И находилась метрах в двадцати от озера. Чтобы удобнее к нему было спускаться, лесник, прямо от бани, от невысокого ее порожка, выстелил кругляками узенькую дорожку.

Натаскали воды, затопили, начистили рыбы для ухи и лишь после этого Кудрин помчался в город, чтобы привезти своих приятелей…

В бане было жарко, но в меру, и сладко пахло липой. Вначале все сидели на невысоких скамеечках, расставленных возле стен, на полу: Фанфаронов, еще крепкий, с седыми волосами на груди, рядом с лесником; Северков, высокий, худощавый, занимал скамейку один, молча обхватив руками голову; Кудрин доверительно рокотал возле Угрюмова, инструктора горкома партии, своего давнишнего знакомого, с которым, еще в бытность его на заводе, когда он работал в отделе главного механика, не раз и не два бывал вместе и в более интимных компаниях.

Юрий Петрович Угрюмов, чуть выше среднего роста, с начинающим выделяться животиком, с ухоженными, аккуратно подстриженными волосами, чувствовал себя на высоте: своим приятелям он доставил великую радость — сообщение о том, что Никанорову объявлен выговор с занесением. «Что заслужил, то и получай», — подумал Кудрин. В душе Угрюмов был благодарен Кудрину за то, что его пригласили в баню.

Юрий Петрович любил попариться, похлестать себя веничком, но в этот раз его воображение, вытесняя все другое, заполнила Эмма Васильевна Лужбина, с большими голубыми глазами и пышным бюстом, которая ему понравилась с первого взгляда, еще тогда, на берегу реки, возле пионерского лагеря, тайком обещавшая ему свое расположение во время одной из рыбалок, организованных Кудриным, и вот теперь, когда с Ястребовым было все кончено, она с удовольствием приняла предложение помочь в оформлении стола, а главное, как сказал Кудрин, украсить общество своим присутствием, — Эмма Васильевна напомнила Угрюмову о своем обещании. Поэтому, нарушая затянувшееся молчание, он, выпячивая и рассматривая свою грудь, повертывая и разглядывая руки, сказал Кудрину:

— Согрелись. Вишь, водичка уже пошла. Пожалуй, можно и попариться.

Не спеша, несколько вальяжно Угрюмов поднялся, потянулся, погладил себе грудь, потом кинул на доски брезентовый полог и лег на него животом, поправил на голове суконную шляпу и попросил, чтоб его попарили.

— И просить не надо. Это мы моментом! — плеснув на камни полстакана шампанского, успокоил его Кудрин. Парить он умел. И, положив белое полотенце, предварительно намоченное в холодной воде и с завернутым в него куском льда, перед лицом Угрюмова, предупредил: — Лежи спокойно и не дергайся. Все будет хорошо. Даже очень. — И он ударил по упитанному телу Угрюмова не то чтобы сильно, но хлестко.

Кудрин был похож на волшебника: в суконных рукавицах, в суконной широкополой шляпе, с вениками, размоченными в теплой воде с можжевельником, он усердно занимался издавна знакомым ему делом. Вот он согнул Угрюмову ноги в коленях и начал хлестать по подошвам, потом, работая вениками, сделал несколько плавных движений над телом, создавая направленные потоки горячего воздуха, затем плавно приложил веники к спине, давая тем самым понять, что процедура с одной половиной тела закончена — надо переворачиваться.

Когда Угрюмов, распаренный до белых пятнышек на теле, поднял руку, дескать, достаточно, — Кудрин облегченно вздохнул, похлопал веником немного себя, потом вместе они вышли из бани, осмотрелись по сторонам и наперегонки побежали к озеру.

В предбаннике густо пахло вениками и жареными пирожками с ливером. На столе, на выбор, было чешское пиво, брусничный и калиновый сок.

Всех интересовало, что расскажет интересного Угрюмов, который докладывал на бюро, смотрели на него с нетерпеливой надеждой и, стесняясь задать вопрос о том, как проходила проверка, мысленно взывали к его понятливости, к сообразительности. Угрюмов знал об их желании, но с рассказом не торопился. Ему хотелось, чтоб его поупрашивали, а рассказывать охоты большой, и в самом деле у него не было: его мысли заняты другим. Ему льстило, что они еще не знали всех перипетий проверки и состоявшегося бюро.

Первым не выдержал Северков, с пива раскрасневшийся еще больше и закусывающий копченой кабанятиной, которую он любил лучше всякой ветчины.

— Юрий Петрович, — начал он, — вот вы проводили на заводе проверку. Ну и как, все подтвердилось?

— А что ты имеешь в виду? Уж не ты ли написал жалобу? — Угрюмов пытливо посмотрел на него.

— Я не любитель склоки разводить.

— А какие склоки? В жалобах, кстати, их было три, почти все — чистая правда.

— Неужели? — удивился Фанфаронов. — Вот уж не думал.

— Да, уважаемый Кузьма Васильевич, представьте себе. — И Угрюмов, изредка делая глоток-другой брусничного сока, рассказал про жалобы на Никанорова.

— А что, у вас и в самом деле плохо с реконструкцией? — попытался выяснить Угрюмов.

— Да нет. Чего там выдумывать. Это в жалобе наплели! — возмутился Фанфаронов. — Анонимщик огульно все охаял. Пусть Никаноров меня сократил. Пусть в отпуск отправил. Начальником цеха назначил, но суть не во мне, а в том, что на заводе с его приходом дело налаживается. Особая его заслуга — внедряет в производство борсодержащие стали. Надо правде в глаза смотреть, это — дело, действительно, важное, государственного масштаба. Гальванические агрегаты ввел. Укрепил дисциплину. Хотя вопросов нерешенных полным-полно.

— Ты что, адвокатом к Никанорову нанялся? — резко перебил Фанфаронова Кудрин и зло посмотрел на него. — Видимо, доволен, что с корпуса сняли. Вот назначили бы мастером, как меня, тогда бы по-другому запел.

— Не запою. И с завода уходить не буду. А если честно, Роман, то все мы не стоим его. — Фанфаронов немного помолчал и, не дожидаясь возражений Кудрина, закончил свою мысль: — Мы все завидуем ему. Мужик он толковый. А эти жалобы — они были и пока еще долго не прекратятся. Всегда кто-то кем-то или чем-то недоволен. А кто пишет жалобы? Мелкотравчатые люди. Подлецы, можно сказать.

— Однако позвольте, Кузьма Васильевич! — Угрюмов гордо возвысился над столом. В жалобах многое подтвердилось. И Никаноров сам не отрицает. Взять хотя бы использование служебной машины.

— Ну и что? — Фанфаронов гудел полным басом. И друзья с удивлением глядели на него. — Подумаешь, истратил там пятнадцать или тридцать литров бензина. Великое преступление. Конечно, теперь не в струю попал. Вот и схлопотал выговор. А если по-человечески? Он днюет и ночует на заводе. И что тут особенного, если отца, больного человека, инвалида войны, отправить на служебной машине? Я лично большой крамолы в этом не вижу.

— Если все так рассуждать начнем, то государство потихонечку и разграбить можно, — возразил Угрюмов. — Вы что, не знаете, какие требования к нам предъявляют нынче?

— Каждый судит со своей колокольни, — не сдавался Фанфаронов.

На него дружно накинулись Кудрин и Северков.

— Кончай, Кузьма, ералаш устраивать. Дай нам человека послушать. Иди-ка лучше попарься, — распалился Кудрин и махнул рукой в сторону парилки. Потом более спокойно, уравновешенно, обратился снова к Угрюмову: — Рассказывайте, Юрий Петрович. И не обращайте внимания на этого праведника.

Угрюмов, было заметно, посерьезнел, наполнился важностью, щеки его начальственно округлились, губы подались вперед. Он решил рассказать кое-что о проверке, особенно о тех моментах, где он в споре с Никаноровым выглядел на высоте.

— Никаноров ваш — мужик крепкий. Его так просто не возьмешь, но факты, говорят, вещь упрямая. Однако Никаноров факты признал не все.

— А что он не признал? — опередил всех Кудрин, подобострастно глядя на Угрюмова.

— Ну, по театру. Я, говорит, не обратил внимания. И ума не приложу, как она оказалась рядом. Да и фамилии ее не знаю.

— А сам глаз с нее не сводил! — кивнул Северков.

— Красивое — всем по душе. Что же тут плохого? Красота не принадлежит сама себе. Она принадлежит всем, — бросил, словно нехотя Фанфаронов. — Только мне непонятно другое: почему он выгнал жену?

— Говорит, не выгонял — сама уехала. И письмо оставила. Это особое письмо. Он даже не разрешил мне его прочитать. Но показал. И сказал: «Когда дойдет до серьезного, возможно, прочитаю. Сам. Возможно». — Угрюмов бросил в рот кусок кабанятины. И продолжил: — Я ему говорю, что дело уже дошло. Куда еще серьезнее? У вас почти сорок единиц импортного оборудования простаивает, мертвым грузом лежат. Что думаете делать?

— Во-первых, не сорок, — возразил Никаноров. — А тридцать шесть. И не мертвым грузом, а неиспользованным оборудованием. Служба технолога работает. И мы принимаем меры. Кстати, для уточнения: половина оборудования получена до меня. А работу по изготовлению инструмента форсировала группа Пармутова уже при мне. С ним вам обязательно надо встретиться. Так вот, группа уже нашла свое решение. Скоро, буквально со дня на день инструмент будет изготовлен. И завод начнет выполнять программу.

— А почему с кадрами плохо работаете? Надо готовить кадры. Воспитывать, учить. Давать им возможность проявить себя. Кадры — наше золотое богатство. Вы согласны?

— Согласен.

— Тогда непонятно, почему вы так резко поступаете с руководящим составом?

— С кем именно?

— С Кудриным, Фанфароновым, Северковым, Молотильниковым, Петровым. Неужели обязательно палкой махать?

— Иначе пользы не будет. Между прочим, они вполне заслуживают, чтобы с ними так поступили. Особенно в нынешней обстановке.

— Не перегибаете ли палку, Тимофей Александрович? Говорят, что палка — не средство воспитания, а манера дурного тона. Вы же никого не щадите. Меньше года директором, а дров наломали порядком: уволили пятьдесят рабочих, сняли семь начальников цехов, десять начальников участков, пятнадцать мастеров! Не многовато ли?

— Я знаю этих людей. Знаю, чего стоит каждый из них. И готов нести ответственность за свои действия.

— Вы не боитесь ответственности?

— Принять решение — значит взять на себя ответственность. Я уже принял решение. И как в жалобе сказано — не одно.

— Смелый вы человек, Тимофей Александрович. — И про себя Угрюмов подумал: «Может, только со мной?» А вслух сказал: — Интересно, как вы заговорите на бюро горкома, когда с вас спросят за простой оборудования? За сад, гараж и подпольную баню?

Воспроизвести ответ Никанорова, как и сцену отъезда в аэропорт, Угрюмов не спешил — ему было невыгодно это воспроизводить, — а ответ был такой:

— Вы что, Юрий Петрович, запугиваете меня? Напрасно стараетесь, объект не тот. А во-вторых, почему вы делаете из бюро, из партии пугало? Хотя вы не одиноки. У нас немало таких людей: чуть что — на бюро. И сразу разнос, разгром, и оргвыводы на концовку. Стереотип сложился. Если правде в глаза смотреть, нехороший стереотип. Может, в первые годы Советской власти он был уместен. Теперь, на мой взгляд, устарел. Мне кажется, мы идем не в том направлении. Любой разговор о деле начинаем с недостатков. И каждый старается выискать в жизни того или иного человека, того или иного предприятия, завода лишь самое плохое, самое из ряда вон. Это у нас плохо, это не на уровне. Где и за что ни возьмешься — везде плохо. Везде не на уровне мировых стандартов. Мы изгаляемся в обнажении наших промахов и недостатков, в изыскании так называемых наших резервов. Однако надо помнить: ругать всегда легче, чем строить, чем сделать, создать что-то самому. Мне вспоминается одна байка нашего старшины: «Если человека девяносто девять раз назвать поросенком, то на сотый, не сомневайтесь, он захрюкает». Я к чему все это: не всегда брань была и может быть стимулом роста, прогресса. Есть хорошее выражение: «Человек может горы сдвинуть, если его поддержать». И мне порой кажется, что в какой-то мере мы должны по-другому смотреть на действительность. Сейчас мы на всех уровнях талдычим о так называемых недостатках. Скажете, критический подход? Но, позвольте спросить: нужна ли эта критика в таких масштабах? Надо очень крепко подумать о ее пределах. О разумных пределах. Нас, страну нашу найдется кому ругать. Таких любителей за рубежом предостаточно. Кстати, Юрий Петрович, обратите внимание. В умирающем, загнивающем капитализме свой строй, по-моему, так не поносят. Они все делают, чтоб люди верили в то, что в их стране все самое, самое, самое. Любопытно, не правда ли? Мне кажется, не мешало бы учесть это и нам.

Угрюмов хорошо помнил, что после этого Никаноров поднялся и уехал в аэропорт. Беседа с ним закончилась позже. Но об этом говорить не стал. Он рассказал им то, что считал нужным. И когда кончил, про себя подумал: «Они меня уморят. А Эмма там одна. Как она посмотрела! Аж в голове зашумело. Наверное, ей тошно там с женой лесника?» — а вслух сказал:

— Тяжело говорить с Никаноровым. Мыслит он не стереотипно. Однако философ ваш поступает, как и все. Уже заплатил в кассу завода за бензин. За то, что своего отца отвез в деревню на служебной машине.

— Это хорошо, это — признание вины! — радостно воскликнул Кудрин. — Я на него не обижаюсь. Но не могу забыть, как он со мной за брак. Ведь сразу — без выговора, без замечания — и в мастера. А я могу и не мастером еще поработать. Рано он списал меня. Мы еще себя покажем. Хотя дал он мне, если честно, самый задрипанный участок. И тоже с целью: а вдруг не вытяну? Тогда, факт, и мастером не работать. А я, видимо, к его сожалению, тяну. И назло ему не уйду с завода, хотя приглашение есть. Мне хочется участок вытащить. И сделаю. Пусть знает, мы не у Никанорова работаем, а на государственном предприятии. Тоже мне новатор выискался.

— Странно, — подал голос Фанфаронов, — куда же он жену-то дел? И не поймешь: то ли выгнал, то ли сама ушла. Хотя ничего странного нет. Это трагедия человека. Разве не может больная жена оставить здорового мужа? Из высших побуждений?

— Может, конечно, может, — согласился Северков. — Но все-таки диковато: больная — и уходит. Как жить ей? Кому она, больная развалина, нужна? Кстати, где она сейчас? Что делает? Жива ли?

— Этого никто не знает. — Угрюмов резко поднялся. — Даже органы внутренних дел. Хотя поиск ее ведут давно. Пойду полежу на полке. С вашими разговорами совсем замерзать стал.

За Угрюмовым поднялись остальные. И лишь Фанфаронов остался. Его волновала не только беседа с Угрюмовым, хотя многое из услышанного было и для него новостью, — расстроен Фанфаронов был тем, что двоюродный брат, с которым он когда-то очень близко дружил, теперь почти в безнадежном состоянии лежал в областной больнице. У него с новой силой вспыхнула болезнь: хроническая пневмония, мучившая его всю жизнь. Когда-то, еще в детстве, оставленный без присмотра, Лаврентий, так звали брата, залез на спор, в пруд. Сначала по колено, потом, сорвавшись в имевшуюся на дне выбоину, плюхнулся по самую шейку. Дело было осенью. И когда он пришел домой, продрогший, по макушку мокрый, то все перепугались, а особенно бабушка. Она вымыла его горячей водой, напоила чаем с малиновым вареньем, прочитала молитву и уложила спать. Потом, когда он проснулся, у него поднялась температура и не спадала несколько дней. И тогда Лаврентия отвезли в больницу. Оказалось, что он так крепко застудил легкие, что врачи ничего уже сделать не могли. Пролежав в больнице около трех месяцев, он вышел из нее маленьким инвалидом: через каждые три-пять минут он задыхался в кашле. И это осталось у него на всю жизнь. Врачи поговаривали тогда, что, дескать, Лаврентий долго не протянет. Однако отменное питание, забота всей семьи, а главное — жажда жизни брали свое. Организм боролся, и Лаврентий рос. С золотой медалью закончил школу, потом институт и тоже получил диплом с отличием. Стал работать инженером. Вскоре женился. Родился сын — вполне нормальный. И тут Лаврентию пришлось уйти на инвалидность. Шли годы. Сына взяли в армию, а его самого, уже в который раз, прижало так крепко, что участковый врач даже в больницу не хотел давать направление: считал, бесполезно. Лаврентий и в самом деле был очень плох. Когда Фанфаронов пришел навестить его, он испугался: перед ним, вроде, был не его брат Лаврентий, а еле подающий признаки жизни скелет, обтянутый кожей. Фанфаронов даже пошатнулся от неожиданности. Лаврентий заметил это и пояснил, слабо, с передышкой между словами:

— Я… похудел… на двадцать… семь… килограм… мов.

Фанфаронов использовал все свои связи, и брата, можно сказать, вытащили из могилы. И вот теперь новый приступ болезни. Еще более сильный, чем в прошлый раз. Жена Лаврентия то и дело вызывает врачей на дом, а в больницу его не принимают, по-прежнему считая напрасной тратой времени. И положение обостряется с каждым днем: уколы, таблетки организму уже противопоказаны. Лаврентий был в таком тяжелом состоянии, что уже не вставал с постели. Врачи откровенно признавались, что дни его сочтены.

Он сам понимал это и, задыхаясь в кашле, шептал: «Жаль, поздновато… квартиру… получили… Хорошая… квартира… Так бы… хотелось… пожить… в ней». И после этих его слов жена прибежала к Фанфаронову. И Кузьма Васильевич, как и в случае с сыном Осипова, вспомнил своего старинного друга, сына академика Тузова, с которым когда-то учился в школе. И подумал, что врачи — это, и в самом деле, особые люди, и к ним мы обращаемся не в лучшие дни нашей жизни. Фанфаронов на своей «Волге» съездил к нему — и Лаврентия положили в областную больницу, одну из лучших в Союзе, где он еще никогда не лечился. И вот теперь, уже в этой больнице врачи подтвердили: дни Лаврентия на исходе. Испробовали и использовали все, что можно. Даже подняли его на ноги, однако сказывался возраст: организм устал бороться. «Придется опять идти к Тузову. Надо же что-то делать, предпринимать, — в глубоком расстройстве думал Фанфаронов. — А мы тут ругаемся. Строим козни друг другу. Зачем? Что такого, из ряда вон плохого сделал мне Никаноров? Ну, объявил выговор, у самого их тоже немало. Может, я и в самом деле для корпуса устарел? Зачем я приехал на эту дурацкую рыбалку? И рыбу-то не ловили».

Фанфаронов, как никто из его друзей, ценил силу и талант Никанорова. Завидовал ему тайно. И боялся его как руководителя, хотя и не признавался в этом ни себе, ни друзьям. Он понимал, что партийное собрание, выступление на нем Осипова — лишь прелюдия. Самое страшное, что его ожидало, было еще впереди. И ожидать долго ему не пришлось. Никаноров перед подписанием приказа об упразднении корпуса пригласил Фанфаронова к себе.

Кузьма Васильевич шел и мысленно представлял, в каком русле будет происходить их разговор. Готовился, подыскивал аргументы. Но все полетело прахом. Разговор начался совершенно не так, как предполагал.

В приемной директора Фанфаронов поздоровался с Леной, молодой секретаршей, одинокой женщиной, работавшей еще в бытность Ястребова, расспросил ее о дочери, которую, кстати, как и сына наладчика Осипова, помогал устраивать в клинику Тузова, потом глубоко вздохнул и, повернув ключ в двери, вошел в кабинет.

Никаноров был один. Поздоровались, не подавая друг другу руки. Не то что в бытность Ястребова, который всегда выходил из-за стола и крепко жал руку. Все в прошлом. Вместо руки — холодно брошенное слово: «Здравствуйте». Слово хорошее из одиннадцати букв. Но оно не сблизило, а встало стеной. И это моментально взлихорадило Фанфаронова, заставило напрячься.

Никаноров, зная характер начальника корпуса, сразу начал с неожиданного вступления:

— Кузьма Васильевич, вы — патриот корпуса, патриот завода. Всю жизнь отдали ему. У вас и ордена за доблестный труд, за добросовестный. Я повторяю: за добросовестный. Однако у вас нет выговора за любовь к заводу.

— Не понимаю, о чем вы? — Фанфаронов остолбенел и почувствовал, как дрогнуло, зачастило его сердце.

— Поймете. Сейчас поймете. Вы опять не выполнили мое указание: сорвали поставки стремянок автозаводу. Вы повторяетесь. Это уже было еще в бытность мою главным инженером. Я хотел тогда наказать вас, но меня не поддержал один человек. Сейчас мне не грозит это. За невыполнение приказа директора объявляю вам выговор.

— Но позвольте, за что? Это несправедливо. Обстановка сложилась такая, что мне некого было поставить на стремянки. Мы же на ВДНХ другую линию готовим. Снять оттуда людей? Этого в практике не бывало. Я не мог.

— Почему вы не могли?

— Ведь честь завода все-таки. Всегда так старались. До последнего бились.

— И напрасно. Зачем нам такая честь? Это показуха. «Честь завода». Честь завода в том, если он выполняет план. Стабильно обеспечивает потребителей продукцией. Вы не об этом думали. Проявляли ненужную солидарность. Такая солидарность, когда она в ущерб заводу, уже не солидарность, а коалиция.

— Позвольте, Тимофей Александрович, вы что, пригласили меня, чтоб счеты свести? Вот не думал. Вы же человек серьезный. А позволяете себе не знаю что! — Фанфаронов все понимал, но не хотел сразу вот так, один на один, признаться в старом и новом грехе. А они были.

— Кузьма Васильевич, вы знаете мое отношение к вам. И не скрываю — говорил и говорю: корпусом руководить вы устарели.

— В каком смысле?

— В прямом и переносном. Устарели и пережили себя и сами корпуса. И мы их ликвидируем. Предлагаю вам принять метизный цех. Поэтому хорошенько подумайте, согласны вы с моими предложениями или нет. А приказ об упразднении корпусов будет. Я уже договорился с министром. Завтра уезжаю на коллегию. А пока предлагаю уйти в отпуск. Вам пора отдохнуть. Год кончается, а вы еще не воспользовались отпуском.

— Хорошо, я не возражаю против метизного цеха и насчет отпуска, — согласился Фанфаронов, напряженно думая, куда же клонит Никаноров.

— А почему партком обходите? — прекрасно понимая, что речь идет о предложении Осипова: ликвидировать ненужные, лишние звенья — корпуса, — не сдавался Фанфаронов. — Не очень ли вы торопитесь?

— Дело не в этом.

— В чем же?

— Если не понимаете, объясню. Кто был Бурапов? Бурапов — бывший ваш заместитель. И в партком рекомендовали вы его. А в благодарность за это все последнее время он поддерживал вас. Правы вы или не правы, а поддерживал.

Фанфаронов понимал, что Никаноров попал в точку, но сдаваться ему не хотелось.

— Однако игнорировать партийный орган, когда там не Бурапов, вам не к лицу. — А про себя подумал: «Об этом разговоре надо сказать Бурапову. Может, по старой памяти он и райком партии — Каранатова — поставит в известность? Придется». — И вслух подтвердил свое намерение: — Я вынужден так поступить. Думаю, там меня поймут, если не хотите сделать этого вы. Мне вспоминается одна, на мой взгляд, интересная фраза, сказанная Сурковым: «Никогда не любуйтесь на свой пуп, как бы он живописен ни был».

После этих слов Фанфаронов повернулся и, хлопнув дверью, вышел из кабинета. Он ни к кому не ходил, никуда не жаловался. И вот теперь, сидя в предбаннике и, вспомнив этот разговор с директором, Фанфаронов подумал, что, пожалуй, он зря так закончил свой разговор с Никаноровым: — Ведь приказ об упразднении корпуса и назначении меня начальником метизного цеха он подписал через несколько дней после этого разговора. Все-таки доверил мне метизный. По объему он немного уступает корпусу. Да разве в этом дело? На другой завод переходить не потребовалось. А если бы предложил, как Кудрину? Хорошо, что не предложил. Я бы не смог все равно перейти на другой завод. Почти вся жизнь на родном «Вулкане» прошла. Каждый день я вижу его большую трубу. Самую высокую в окрестности. И радуюсь этому, как ребенок. Скажи кому — рассмеются. А зря.

В глубоком раздумье сидел Фанфаронов в предбаннике, не притрагиваясь к еде, и когда красные, словно раки, появились друзья, он нехотя поднялся и пошел париться один, потом, снова догоняя остальных, собрался, выпил стакан соку и направился в комнату лесника, где полновластно хозяйничала Эмма Васильевна, присел у краешка стола, без особой охоты поел, изредка замечая на себе настороженные взгляды Лужбиной и Угрюмова.

Видя необычное состояние Фанфаронова, замкнувшегося в себе, Кудрин попытался было втянуть его в общий разговор.

— Ты как чужой, чураться стал. С чего бы, Кузьма Васильевич?

Фанфаронов думал в это время о брате, о своей будущей работе начальником нового цеха, и когда Кудрин повторил свой вопрос, то небрежно махнул рукой, дескать, не приставай, неторопливо поднялся, ушел в отведенную ему комнату и как-то размеренно-лениво улегся спать, сославшись на недомогание, которое и в самом деле им ощущалось. В душе он ругал себя за то, что согласился на эту запоздалую «рыбалку». И в озере, думал он, может, и не стоило купаться? А вдруг простужусь и, как брат, буду остатки жизни кашлять? А жалобы, видимо, написал этот, гусь лапчатый, Кудрин. Иначе, кто мог знать про Марину? Он был у нас, когда Олег рассказывал про горе Никаноровых, про то, как плакал о матери Вадим. Вот как получается. Выходит, и я стал соучастником этой кляузы. Еще чего не хватало. А в партком и в райком партии не пойду. Лишнее все это. Сам разберусь. И попрошусь в цех. Лишь бы с завода не уходить. Завод, он в каждом цехе родным остается. «Правильно как-то сказал Ястребов: «Надо всеми силами держаться за большую трубу завода… И тогда тебе ничто не страшно». А что, если бы директором сейчас был Ястребов? Пожалуй, ничего хорошего для завода. И для Ястребова тоже. «Папа» вряд ли бы удержался на крутом переломе. А в принципе нам сейчас не до него. Лишь бы самим не сорваться.

Он повернулся уже не в первый раз на спину, подложил повыше под голову подушку и продолжал свои нелегкие раздумья, лежа с открытыми глазами. Мысли его перескакивали с завода на корпус, с корпуса — на брата, с брата — на эту рыбалку, хотя никакой рыбы никто не ловил. Вот и суббота пролетела. Ему казалось, его ожидает что-то неприятное, нехорошее. Может, с братом что? Разглядев в темноте, в углу, под потолком божницу, хотя и был неверующим, воззвал к богу, чтобы всевышний пронес мимо раба божьего Фанфаронова все злые напасти.

Еще порядком помучившись, Фанфаронов уснул и не видел, как, одевшись, Угрюмов вышел из дома и разгуливал по осеннему лесу вокруг озера на пару с Эммой Васильевной, как Северков, Кудрин и лесник после застолья легли спать далеко за полночь.

Глава XVII

Едва Никаноров вернулся с совещания в райкоме партии, сделал наиболее срочные распоряжения, как ему пришлось ехать на совещание рангом повыше — в горком партии. В повестке не сообщали, но краем уха он прослышал, что будут распределять по предприятиям детали для погрузчиков сена. Отказываться — нынче время не то. Но и особой прыти, думаю, проявлять не следует. В общем, не маленький, должен сориентироваться по обстановке.

Пока собирал данные о том, что завод делает для села, проводил небольшую оперативку, подошло время ехать. Надо лишь позвонить Вадиму, предупредить, что вернусь поздно. Он набрал номер.

— Алло, ал-ло!

Услышав голос сына, спокойный, ровный, Никаноров даже обрадовался. Кажется, начинает успокаиваться, как грустил о брате! Особенно первые дни. Ходил по дому и не знал, чем заняться. Для него брат — пример. Он во всем старался ему подражать. Старший опекал, младший — следовал. Как мне они дороги. А деду, видимо, вдвойне.

— Пап, ты чего замолчал?

— Да тут с пультом возился. — Слушай, Вадим. Я уезжаю на совещание в горком партии. Потом заеду посмотреть работу новой линии. Для ВДНХ готовим. На днях отправлять будем. Так что действуй, как говорится, по своему усмотрению. Ешь, там в холодильнике, котлеты. Творог с молоком. Творог с рынка. Ну, до встречи!

На совещание Никаноров ехал с приподнятым настроением, особенно ему поднял настроение сын, а вот после совещания Никаноров особой радости не испытывал. Открутиться от задания не удалось.

Когда дело дошло до распределения, и руководителей предприятий стали одного за другим поднимать, все доказывали, что столько им не поднять, что все мощности загружены и т. д., и т. п.

И тут не выдержал секретарь горкома. По привычке, взъерошил свои густые, с белыми прядями волосы и сказал:

— Мы собрали вас не для того, чтобы выслушивать признания в политической близорукости. Урожай предполагается большой. И селу необходимо максимально помочь. Правительство отказало области. Прямо сказали: потенциал у вас один из крупнейших — вот и воспользуйтесь им.

После этого все посмирнели. И каждому предприятию задание определяли максимальное.

Вообще, думал Никаноров, день тяжелый. После третьей смены, почти до обеда, занимался разбором травмы в заготовительном. Страшный случай. На стане, где протягивают проволоку, петлей этой самой проволоки затянуло волочильщика. И хотя аварийное отключение сработало, спасти человека не удалось. Жена его работала в том же цехе. Упаковщицей. Когда услышала про аварию, бросилась туда и упала рядом с мужем, потеряв сознание. В семье у них, оказывается, четверо детей. Горе ее понять можно. Мы, как и положено, поможем. Но кто вернет детям отца, а жене — мужа? Одни напасти. И укрыться от них невозможно. Везде достигают. И дома, хоть голос у Вадима, вроде, радостный, сиротливо. Пусто. Идти в пустые комнаты не хочется. Хорошо, когда Вадим еще не спит и в настроении. С характером растет парень. Чуть что не так — в постель и как барсук в берлоге. Не подойдешь. Интересно, а как там на заводе? Может, и ехать не потребуется? Никаноров позвонил дежурному, потом в диспетчерскую. Узнал у старшего диспетчера обстановку, как сработали за день. Теперь, — попросил он, — конкретно, по позициям доложите. И тут, черт возьми, изругался про себя, тоже не все в порядке — сорвали задание камскому заводу. Прикинув, что и как можно спасти, он сделал распоряжение и вышел из здания горкома. «Выпить, что ли? Пожалуй, не мешало бы. Зря отказался от предложения коллеги с «Буревестника революции».

Город светился огнями. По территории Кремля прохаживались парами, группами и в одиночку. Любят горожане погулять здесь. Никаноров вышел через Дмитриевскую башню на площадь Минина, повернул налево, к памятнику Чкалову, постоял возле него, посмотрел вниз, на Волгу, где словно лениво плыли и протяжно гудели белые пароходы, сверкающие многочисленными огнями. С Волги тянуло прохладой.

Впереди он заметил тренера Фокина и его учеников. Подходить к ним не стал. Все думы и мысли его невольно опять сошлись на Борисе. Вроде все у него было нормально. Рос, как многие другие, как большинство. Особых происшествий, кажется, и не было. Вся его жизнь, как на ладони. Хотя, постой, в восьмом классе инцидент произошел. Борис отлупил тогда десятиклассника. Казалось, избил — значит, виноват. Раз виноват — отвечай. Оказывается, избил за дело: десятиклассник отнимал деньги у мальчишек из младших классов. А соседский паренек знал, что Борис занимается боксом. Подошел к нему и, всхлипывая, все рассказал. Но в школе все получилось иначе. Рассудили так: избил — надо обсудить этот поступок на линейке. Да пригласить родителей в школу, чтобы и с ними провести беседу. Марину возмутило такое отношение к инциденту. Она ходила в школу и настояла выслушать соседского мальчика. Выслушали. И получилось, что особо наказывать Бориса не за что. Его осудили за самосуд. Дескать, не надо было таким путем. Нужно, советовали учителя, сказать им. А кто скажет? Это же верх подлости, это значит — получить пожизненное прозвище ябеды. Одним словом, выговор Борис схлопотал.

А потом эта драка на остановке. Все выяснено. Все было с самого начала ясно. Прав, что вступился. А на деле опять, что получилось? За элементарное проявление мужества, за то, что грудью встал против надругательства и оскорбления личности журналиста и будущей актрисы, отсидел двое суток. Все было включено — тренер Фокин и журналист постарались, а что толку? Потребовалось двое суток, чтобы остановить машину бюрократии. Как переживал Борис! Первое время вообще никуда не ходил. Сядет, обхватит руками голову и сидит. Молча. Отчужденно. Целые сутки ничего не ел… Потом проигрыш на первенстве ЦС. Но, видимо, наибольшую душевную травму ему нанесли отношения с Любой. Неопределенность этих отношений. Он хотел ясности. А чего хотела она? Какую роль отводила Борису в своей жизни? Видимо, не завидную. Сожителя? Как это в народе говорят, дать — дала, а замуж не вышла. Это, наверное, возмутило Бориса. Видимо, решил проверить: любовь ли у него к Любе? А все же что-то между ними произошло. Это их секрет. Именно после того, о чем они знают только вдвоем, или кто-то еще, они перестали звонить и ходить друг к другу. Практически опять чужими стали. И дело, вероятно, не в Борисе, а в Любе. Очень жаль. Как бы она вписалась в нашу семью?

В памяти Никанорова всплыл тот вечер, когда он пришел — в кои-то годы — до программы «Время».

— Папа, ты у нас сегодня «до того». — Вадим улыбнулся. — Всегда бы так. Садись с нами чай пить.

За столом восседали четверо: Вадим во главе стола, затем Олег Фанфаронов, несколько поодаль Борис и Люба. На столе виднелись остатки ужина. В руках у Любы была гитара. Ее голос Никаноров услышал еще в прихожей, когда раздевался. Поздоровавшись, он заметил, как смутилась и тут же прекратила свое выступление Люба. «В отца она. Он тоже здорово поет и играет. Гены передаются. Борис — тоже в меня. В математике смекает — дай бог каждому». И тут он почувствовал, что сразу не вписался в их круг. Да разве возможно с корабля на бал? А почему бы не попробовать, если хочется быть своим человеком для своих детей? На своем корабле.

— Разрешите мне? — Вместо чая, предложенного ему Вадимом, Никаноров попросил у Любы гитару. — Я ваших песен, что там скрывать, не знаю. У каждой эпохи, у каждого поколения свои песни. Я вам сыграю ту, которая согревала нас в нелегкие годы службы. Мы служили долго — пять лет. И полюбили эту песню. «Раскинулось море широко». Исполняет Тимофей Никаноров. Участник ансамбля песни и пляски корабля «Российского».

«Товарищ, я вахту не в силах держать, —

Сказал кочегар кочегару. —

Огни моих топок совсем не горят.

В котлах не сдержать больше пару…»

Когда Никаноров закончил петь, Люба захлопала в ладоши, восклицая:

— А вы скрывали, что у вашего отца такой талант! Прекрасно! — И это его выступление подкупило Любу. И все стали пить чай, и вот теперь — такой финал. Видимо, Люба совершила такое, чего Борис не мог ей простить. Выходит, она изменила ему? Может, разлюбила? Да, что ни думай, а всяких «может», очень много. И остается лишь предполагать, что? Да теперь разве в этом дело? Все уже свершилось. И назад не воротишь. И квартира у нас обезлюдела. В ней не стало тепла, уюта. И чего-то такого, без чего жить невыносимо тягостно. И в самом деле, выпить что ли с горя? Зайду-ка в кабачок, что в квартале от дома. Посижу там малость. Прав был коллега, напрасно к ним не присоединился. Что-то давно так тяжело не было.

Никаноров расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, распахнул костюм и прошелся немного по набережной, постоял у волжской лестницы, невольно подумал, что какая-то она незавершенная, особенно внизу. А чем ее завершить. Наверное, есть люди, которые отвечают за это. Люди есть. Но у них, видимо, руки до этого не доходят. А собственно, какое мне дело, рассуждал Никаноров, и пошел к остановке такси.

В ресторане, как ни в чем не бывало, сидели люди, курили, пили, одни танцевали, другие разговаривали. С трудом он нашел одно место, неподалеку от оркестра. Но там очень шумно. А может, и хорошо? В голове ничего не останется, кроме модного грохота. А нет ли более укромного местечка? Наверняка, есть. А зачем усложнять себе отдых. Ведь и за этим столиком тоже люди. Однако они сидят и говорят в общем зале, в общем грохоте, что всех ставит в равное положение, и невольно сближает. Попросив разрешения, Никаноров сел и почувствовал, как гудят у него ноги. Ему стало так приятно сидеть, что он даже забыл о вокально-инструментальном ансамбле. Что заказать? Пожалуй, селедочку с луком. Салат мясной и цыпленка табака. Давно не ел. А выпить? Водки. А на концовку — чай с лимоном. Говорят, у русских не принято пить одному? Кто сказал? Это ерунда. Ну, почему не выпить, если в кои-то веки желание появилось? А не все ли равно: одному или вдвоем, или с кем-то еще. На то и ресторан, чтобы человек не чувствовал себя одиноким. «Только бы телефон был». Откуда появилась эта дурацкая фраза? Может, я познакомиться хочу? Ведь никто не знает истинных моих намерений? Посижу, как и десятки других, может, более значительных, чем я, людей, выпью, поем, а там и домой. На то и ресторан, чтобы в нем человек отдыхал. Мы никогда почти не отдыхаем в них. У нас и не принято, тем более семьями, как это делают на западе. Там и обедают в ресторанах. Семьями. Попробуй — собери нашу семью? Меня дома никогда не застать. И ресторан у нас, в основном, для событий. Для изрядной выпивки. Только бы кто знакомый не встретился. А впрочем, что я — не имею права? — Никаноров даже выпрямился. — Да и что мне будет, если узнают, что я сидел в ресторане? Коммунист, побывавший в ресторане, как у нас принято считать, аморален. Выходит, рестораны у нас не для всех? Только для беспартийных и членов профсоюзов? Короче, как ни фантазируй, а когда дело дойдет до парткома, накажут. Ведь были же случаи, когда учителей на селе за то, что они держали коров, другую живность, исключали из партии по сложившейся формулировке: хозяйственное обрастание. Теперь мы удивляемся: за что? У нас часто так и бывает, что наказывают именно ни за что! И все свободы и права, предоставляемые Конституцией, оказываются лишь на бумаге. Растопчут и пикнуть не успеешь. Долго же Борис у меня не выходит из головы. А вот и заказ появился.

Первая рюмка обожгла и возбудила и без того здоровый аппетит. После третьей он почувствовал расслабление, этакую теплоту, которая шла из груди и приятно согревала щеки и зажгла уши. Неожиданно возле столика, за которым он остался один — остальные ушли танцевать — появилась женщина.

— Можно вас пригласить, Тимофей Александрович?

Никаноров недоуменно вскинул голову, с огорчением думая, вот и досиделся — увидели. Разыскали. Теперь начнутся расспросы, что и почему, как здесь оказался. Еще чего не хватало. Вообще, день неудачный. Однако, когда он осмотрел пригласившую его женщину, беспокойные мысли сразу улетучились, словно они и не возникали: перед ним стояла не только женщина, но к тому же прекрасная блондинка, в платье стального цвета, в белых туфлях. Она пристально смотрела ему в глаза, ожидая ответа. Лицо ее где-то встречал. Я встречал ее. Это точно! Но где? А, собственно, что я стою, как истукан, надо идти танцевать. Но где же я ее видел? Есть ли у нее телефон? Хорошо, если бы с телефоном.

— Ну, не вспомнили? — блондинка посмотрела и улыбнулась. — Не вспомните. Мы с вами были в одной компании. Помните, «Зеленое озеро». Домик на берегу. Большое ведро ухи. Целый поднос рыбы.

— А-а припоминаю, хотя смутно. Вас Ольгой звать?

— Да, Ольга. Мы с вами сидели за одним столом.

Никаноров сразу восстановил в своей памяти, как это было. Он отдыхал в санатории с Мариной. Тогда собралась небольшая компания. Замминистра, замначальника главка, коллега с «Буревестника революции». Организовали уху. Все шло прекрасно. Когда начались танцы, один из присутствующих, сидевший рядом и оказывавший активное внимание Ольге, пригласил ее. Они станцевали несколько раз — и это послужило мужу предлогом для ревности. Он схватил обидчика за грудки, вспыхнула драка. Их разняли. Вечеринка была скомкана. А затем лишь в столовой, где они были соседями, он еще несколько раз видел Ольгу. И вот через столько лет встретились.

— Вы где работаете? — спросил Никаноров.

— В научно-исследовательском институте. Завсектором нормативных исследований. А вы?

— На «Красном вулкане».

— Кем? Если не секрет?

— Директором. А сегодня как здесь оказались?

— День рождения. У подруги.

— Вы с мужем?

— Нет. Мы разошлись. Он стал пить. И к тому же сошелся с такой же, как и сам, алкоголичкой. Один раз я пришла домой — они, пьяные в дым, валялись на полу. В зале. Это была последняя наша с ним встреча.

Станцевав еще один танец, они выпили. И тут Никаноров вдруг почувствовал, как его качнуло и он понял, что пора уходить: видимо, сказывалось, что давно не выпивал, с утра не ел, да и к тому же этот невероятный грохот ВИА. И он подумал: много ли человеку надо? А мы шумим, ругаемся, отношения выясняем. А эта Ольга хорошо выглядит. Глаза какие-то осветленные, груди еще тугие. Видимо, не рожала. Красивая женщина. А одна. Подруга хуже, но с кавалером. Почему же так получается?

Красивая не должна быть одинокой. Пусть и Ольга будет не одна. Со мной она будет. Вдвоем всегда лучше, чем в одиночестве. Хорошо, если есть телефон. Договорились встретиться у входа.

В голове шумело. Когда вышли на улицу, Ольга поддерживала его за руку. Он попросил ее рассказать про свою жизнь. Слушая, иногда приостанавливался, пытаясь улавливать то, что она говорила, с ужасом осознавая, что надо идти домой. И его в таком состоянии увидит Вадим. Нет, в таком виде появляться не следует. Дома меня таким еще никогда не видели. Он сказал ей об этом, и Ольга поддержала:

— Правильно. И не должны видеть.

— А что мне делать? Куда мне идти? Не на завод же?

— Зачем на завод? Ко мне. Это совсем близко.

— Неудобно.

— Мужчине и неудобно зайти к женщине? Вы меня рассмешили. Вся жизнь на этом построена. Всегда кто-то к кому-то заходит.

«А пожалуй, — подумал Никаноров, — она права. И в этом вся жизнь. Открытая или скрываемая. Да и со мной все еще не проходит, хотя идем минут сорок. И с этой селедки, стыдно признаться, опять ужасно пить хочется. Хорошо бы сейчас чайку свежего. И душ принять — сразу бы полегчало. Хотя до дома далеко. Но главное — появляться в таком состоянии не следует. А у нее телефон».

Ольга, не получив ответа, напомнила:

— Вы, случаем, не испугались ли моего предложения?

— А собственно, чего мне бояться? У вас телефон. Если что — милицию вызову. Да к тому же, если и чаем напоите — тогда совсем хорошо.

— Будет вам и чай. И телефон.

Ольга жила в двухкомнатной квартире. На третьем этаже высотного дома. Квартира метров за тридцать, со вкусом обставлена. Вот что значит женщина дома. Порядок и чистота. И как-то все располагает к отдыху.

— Снимайте костюм, рубашку и примите душ. А я тем временем займусь чаем.

Никанорову в чужой квартире, у другой женщины сразу понравилось: ухоженное, отглаженное. И это ему импонировало, как и сама хозяйка. Хотя где-то в глубине души холодок сожаления и даже опасения все еще оставался. Но вот струи теплой воды ударили в грудь, хлестнули в лицо, и он сразу обо всех своих опасениях позабыл. После горячей Никаноров включил холодную. Потом снова горячую. Неоднократное чередование свое дело сделало: Никаноров почувствовал, что в его сознании появилось просветление. И обрадовался этому, как выполнению плана в конце месяца, когда шансы на это были так ничтожно малы, что будет дальше — представить затруднялся.

Неторопливо собрался, причесался и тут, посмотрев в отпотевшее зеркало, заметил, что глаза у него красные. Еще чего не хватало, недовольно подумал он. И несколько раз подышал в полотенце, потом плотно прикладывал его к лицу, к глазам. Повторив эту процедуру несколько раз, он заметил, что краснота наконец-то исчезла. Осмотрев себя в зеркало, Никаноров заметил, что мужик он еще ничего. Крепкий. Я, наверное, долго торчу в этой ванной? Надо торопиться.

— А вот и мы! — Он осторожно прошел на кухню, откуда резко пробивался аромат хорошо заваренного чая. Цейлонский или индийский? Пожалуй, смесь.

Ольга была в шелковом халате, плотно облегавшем ее ладную фигуру. Никаноров обратил внимание, что отвороты халата выходили на плечи, раскрывая тугие груди. Он и не хотел, и не мог совладать с собой, поэтому то и дело поглядывал на них украдкой, думая, как же ловко она придумала эту зазывалку-соблазнительницу.

На столе в хрустальных вазочках стояли галеты, зефир. Сахарница и раскрытая коробка шоколадных конфет. Варенье из смородины.

Пили маленькими чашками. После четвертой Никаноров почувствовал, что хочется растянуться на диване, полежать немного. Но ему предложили только кресло.

Говорить самому не хотелось. Ему было приятно слушать как говорит Ольга. Не важно что, важно как: тепло и душевно. И глаза просветленные. А в зрачках любопытство и ожидание. Я, подумал Никаноров, тоже жду. Чем же закончится наша неожиданная встреча? И тут он вынужден был признаться — уходить, вот так, встав, и к двери — ему не хотелось. А ночевать никто не предлагал, да и нельзя ночевать-то. Интересно, в чем заключается это среднее между «не хочу» и «нельзя»?

Ольга говорила о работе, которая ей нравилась. А мысли Никанорова все больше и больше сходились на этом среднем. Какое же оно это среднее? Как оно будет? А ведь будет! У нее и телефон есть. И никто не звонит. И хорошо. Значит, не избалована. Хотя внимание ей мужчины, безусловно, оказывают. Внимание должен оказать и я. А как оказать ей это внимание?

Ольга сидела напротив, на широкой тахте, укрытой ковром, который спускался сверху, от самого потолка, по стене и едва не касался пола. А костюм мой висит в прихожей. Сейчас я встану и скажу, что мне пора. Она тоже встанет. И мы будем близко друг к другу. Лицом к лицу. И я посмотрю ей в глаза. Если в них не увижу холодка, отчужденности, тогда… Хорошо, чтобы холодка не было. Неужели это возможно? Почему нет? Почему? Ведь кому-то все дозволено. Что я — хуже других? Я, наверное, хуже. Плохой ухажер. Только слушаю. А надо бы и самому говорить, стараться показать свою эрудицию. Зачем эта эрудиция? Сейчас не до нее. В голове какой-то шум. Легкая, приглушенная музыка и душевное воркование Ольги настраивают на другую волну, а не на эрудицию.

Никаноров встал. И следом за ним — Ольга. Он протянул к ней руки, взял за плечи и сказал.

— Спасибо за вечер. Если откровенно, мне не хочется от вас уходить. — И посмотрел ей близко, почти в упор в глаза. В них он заметил тревогу и ожидание. И когда она сказала: «Я вас не гоню», — Никаноров прижал Ольгу к себе и поцеловал.

С этого вечера начались их встречи.

Однажды, возвращаясь от нее глубоким вечером, Никаноров, выходя из прихожей и закрывая за собой дверь на площадке, нос к носу столкнулся с Шофером Каранатова.

От неожиданности даже вздрогнул. Поздоровались и разошлись. Значит, он живет в этом доме. И тут Никаноров почувствовал, что ему стало жарко. «Шофер может выследить и высчитать, к кому я хожу, и от кого так поздно возвращаюсь? А если скажет об этом Каранатову? Каранатов обрадуется. Такой повод рассчитаться за Кудрина он не упустит. Ведь до сих пор обиды за него не простил. Ищет случая. Хотя с Каранатовым встречаемся редко, но это его желание чувствуется во всем поведении. Совсем недавно едва не дошло «до ножей».

Никанорову позвонил Бухтаров и, поздоровавшись, пригласил его в партком.

— Тимофей Александрович, сейчас Каранатов подъедет. Хочет обсудить с нами кандидатуры.

— Какие кандидатуры?

— На партконференцию. От нашего завода. Подходите, поговорим.

— Кого он предлагает?

— Не хочу по телефону. На месте обсудим все, что требуется. Может у него есть еще что?

Положив трубку, Никаноров немного посидел и подумал: хорошо, что в парткоме появился настоящий лидер. Человек с производства. С ним легко работать. К тому же он честен и порядочен в отношениях с людьми. Закулисных склок не разводит. Теперь нет коалиции против директора завода. И перед вышестоящими не заискивает. Спорит, как чуть — грудью защищает своих, заводских. Наверное, это и есть в человеке главное. «А чего мне бояться, — как-то откровенно признался Бухтаров. — Дальше завода не сошлют. Меньше цеха не предложат». Может, так оно и есть. Может, давно наступило время говорить обо всем открыто?

Партком находился метрах в ста от заводоуправления. Поздоровавшись с инструктором парткома, Никаноров прошел в кабинет Бухтарова.

Они сели за небольшой столик, за которым еще оставалось одно место. Бухтаров вынул из стола папку, раскрыл ее, и Никаноров увидел, что первый лист в папке был разграфлен на три части. В каждой графе, сверху, были записаны, видимо, фамилии кандидатов.

— Вот, — начал Бухтаров, — предварительный разговор с Каранатовым. Он настаивает на Радине. В то же время коммунисты предлагают Гусева. У вас своя кандидатура — Осипов. Итого: три человека. По-моему, все достойны.

— Я согласен. Скажу лишь одно: не слишком ли много для Радина? Делегатом съезда был. Теперь — кандидат на партконференцию.

— Вопрос, конечно, есть. Но решать будут коммунисты. Все, с кем я беседовал, говорили, что делегатов выдвинут сами. И все сходятся на Гусеве.

Вошел Каранатов. Невысокого роста, сухощавый, с темными выразительными глазами, он обладал сильным, не по фигуре голосом.

— Какой дым на «Вулкане»?

— Светлый.

— Вот и прекрасно. А то нашим бедным потомкам дышать будет нечем. — Каранатов пожал руку директору и секретарю парткома, послушал их информацию о положении на заводе, что-то записал, а потом без предисловий спросил: — Ну и как, обсудили?

— Обсудили.

— Вот и хорошо. Однако скажу вам мнение бюро райкома и первого лично: лучшей кандидатуры на партконференцию, чем Радин, мы не видим.

— Коммунисты, рабочие другого мнения! — возразил Бухтаров.

— Они что, Радина не признают?

— Почему? Признают. Но предлагают другого.

— Кого же интересно?

— Гусева.

— Не слыхивал даже. Кто такой? — бас Каранатова достигал каждого уголка в кабинете.

— Бригадир вальцовщиков. Опрятен. Честен.

— Этого мало!

— Это и не все! — продолжал Бухтаров. — На стане все операции умеет. Характер своеобразный: он никогда не кричит, не шумит. Но уж если говорит — дельно. Обоснованно. Техникум закончил. В институте учится. Заочно. И с рабочими, своими товарищами, обращается просто, как и они с ним. Контакт у них взаимный.

— Что у него за награды?

— Разве на конференцию избирают только за награды?

— И за награды тоже.

— Имеет и он награды. Пусть немного. Орден Славы третьей степени.

— Жидковат. Другое дело — Радин. У него ордена чего стоят: Ленина, Трудового Красного Знамени, орден Славы. Член профкома. Член райкома. Обучил рабочих на целую смену. Того же Гусева. Лучшего кандидата от вас я, товарищи, не вижу. Почему вы против Радина? — Каранатов поочередно посмотрел сначала на Бухтарова, потом на Никанорова.

— Мы не против, — вступил в разговор Никаноров. — Биография у него густая. Но я хочу сказать о другом: разве на конференцию лишь за награды избирают? К тому, позвольте заметить, Радин сейчас больше живет воспоминаниями о прошлом. Бюро, пленумы, съезд. И все это, словно щит, толкает впереди себя. Людям приелось. А как он говорит с ними? Не знаете? Скажу: говорит, не поворачивая головы к собеседнику. И рабочие усекли это. Они его манеру говорить стали изображать. Мне мастера рассказывали. Цех-то мой, бывший. Вот так и у нас рождается рабочая аристократия.

— А кого вы предлагаете?

— Осипова, — ответил Никаноров. — Его тоже все знают. Ордена и у него неплохие. Два Трудового Красного Знамени и орден Славы третьей степени. Член парткома. Участник ВДНХ. Неоднократный. За это медаль имеет.

— Он тоже не из молодых, — возразил Бухтаров. — Да теперь и итээровцем стал.

— Да, вулкановцы, у вас одни вопросы! — Каранатов откинулся на спинку стула. — С кем же мы выйдем? Кого предложим?

— Предложить у нас есть кого. Того же Гусева. — Бухтаров начал рассказывать о нем. — На стане все должности прошел, как говорится, с азов. Славой не избалован.

— Мне кажется, — перебил Каранатов: — Две кандидатуры у вас не плохие: Радин и Осипов. От имени президиума, бюро райкома их и предложим коммунистам для обсуждения.

Бухтаров хотел было возразить, но Каранатов поднялся и, сказав, что торопится в горком партии, быстро вышел из кабинета.

Через несколько дней состоялось общее собрание. Оно опрокинуло все наметки, которые родились в кабинете секретаря парткома. Когда дело дошло до выборов конкретных претендентов быть делегатом конференции, Каранатов, исполнявший обязанности первого секретаря райкома партии, поднялся и попытался было по-старому вести — от имени президиума и по согласованию с бюро райкома предложил на размышление людям две кандидатуры — Осипова и Радина, особенно расхвалив Радина, — в зале прокатилась волна возмущения. Послышались выкрики: «Это административно-командный стиль!» — «Какая же это перестройка!» — «Зачем решаете за нас?» Поднялось множество рук, но первым поднялся и попросил слова токарь Лаврушин. И тут Каранатов понял, что он проиграл. Его предложение — избрать делегатами на партконференцию Радина и Осипова — встретило не глухое, а открытое сопротивление. В это время Лаврушин уже поднялся на трибуну.

— Товарищи, которых предложил второй секретарь райкома, по-моему, оба достойные. Мы ничего не имеем против. Но у меня вопрос не к ним, а к секретарю райкома: раз вы решили послать этих товарищей делегатами от нашей парторганизации, — тогда зачем собирали нас? Вы хотите, чтобы мы, как послушные овечки сидели, а когда требуется — дружно поднимали руки?! Это не в духе перестройки. Какой тут разговор о демократии? Это — диктат. Но времена такие прошли. От имени партгруппы участка предлагаю третью кандидатуру — Андрея Гусева. Бригадира вальцовщиков. — Коротко охарактеризовав его, оратор отправился на свое место.

Лаврушина проводили аплодисментами. И тотчас были предложены еще кандидатуры. И каждый бурно отстаивал свою. Каранатов тут показал себя. Он понял, что первый раз пошел против воли сотен людей, и признав внутренне поражение, решил не допустить самотека, поднялся и громовым голосом заговорил, призывая к порядку.

— Товарищи, мы можем бесконечно называть достойных. Коллектив большой. Но раз вы заговорили о демократии, то и поступим демократично. Давайте за предложенные пять кандидатур проголосуем. Поочередно за каждого. И отберем троих из них. Тех, за кого будет больше голосов. А из троих одного выберем тайным голосованием. Как, принимается?

— Принимается!

— Согласны!

В список для тайного голосования были включены три кандидатуры: Радин, Осипов, Гусев. Когда вскрыли урны и подсчитали, меньше всех голосов против получил Гусев.

Никаноров подумал, как чутко уловил Бухтаров настроение коммунистов. Нет, видимо, прав оказался, когда настаивал на его кандидатуре. Пусть потерял хорошего начальника цеха, зато секретарь парткома принципиальный. Не пластилиновый. И не нудный, как Бурапов. А стихию, массу — лучше не трогать.

Перед открытием партийной конференции на «Красном вулкане» была закончена подготовка к переходу на новую технологию производства продукции из борсодержащих сталей. Министр позвонил Никанорову поздним вечером и поздравил его.

Глава XVIII

Москва! Она в последние дни не выходила из головы Никанорова. Для поездки в Министерство имелось немало хорошего, что могло порадовать руководство. Далее. Пользуясь случаем, надо было в то же время забить несколько таких вопросов, разрешить которые способна только Москва. Доложу, думал директор, что в производстве крепежа из новой стали результаты достигнуты прекрасные. «Налипания» на резьбу не стало. Автоматы работают как часы. Годность продукции стопроцентная. Однако полностью перейти на технологию изготовления продукции из борсодержащих сталей заводу мешает три «но». Первое «но» — нет самой стали. Это зависит не от нас. Перестройка производства черной металлургии — компетенция самых высших инстанций. Надо выходить на министра. И еще выше.

Второе «но». Даже если не нынче-завтра мы получим сталь, все равно полностью перевести производство на новую технологию изготовления продукции не сумеем. Институт «Ктиметиз», с которым заключен договор, обязательства свои не выполнил. Он должен был ввести в отраслевые стандарты применение борсодержащих сталей. Однако не сделал этого.

Третье. В чертежах УКЭР-Газ тоже должно быть введено указание о допустимости применения этой стали. Оно тоже не сделано. Необходимо решить эти «но». Надо включать министра, чтобы ввести в действие, как говорится, тяжелую артиллерию.

И в самом деле, перевести черную металлургию на производство борсодержащих сталей — вопрос неимоверной сложности. Даже при всей очевидности экономической выгоды. Проще решить вопросы, которые в компетенции института.

Вскоре, договорившись с министром о приеме, директор «Красного вулкана» уехал в столицу, где прожить пришлось гораздо дольше, чем предполагал. Вместе с министром был на приеме у заместителя Председателя Совета Министров, потом в ЦК. Поставленные вопросы приняты, даны команды для исполнения. Никанорову понравилась эта поездка, как и события, которые пришлось пережить после возвращения из столицы. Первое было связано с Ольгой. Столько к ней не ездил. Все это время он мучительно ожидал, какие же шаги сделает шофер второго секретаря райкома партии. Скажет ли ему? Если бы сказал, Каранатов давно бы пригласил на беседу. И неизвестно еще, чем бы закончилось. Однако пока все тихо. Значит, бояться нечего. Но надо быть более осторожным. Пора и навестить, иначе совсем человека забыть можно. Да и ей каково? Давно не ел ее чебуреки! Как она вкусно их готовит! Объедение! Чем больше ешь, тем больше хочется. Ольга! Иногда Никанорову казалось, что он не выдержал бы той нагрузки, которая свалилась на его плечи, если бы не она.

Ольга позвонила ему сама. И когда Никаноров снял трубку, сердце его дрогнуло. Голос ее он узнал сразу. Опережая, поздоровался:

— Здравствуйте, Ольга Алексеевна. Рад слышать ваш голос! Вы тоже? Спасибо. Как сегодня, можно поужинать у вас? — услышав согласие, улыбнулся, посветлел. Ольга редко ему отказывала. Лишь когда болела или к ней в гости приезжали родные.

Обычно Никаноров приходил к ней усталым, и она, радостная, встречала его в прихожей, обнимала, целовала и сразу посылала в ванну, чтобы принял душ.

— Обязательно контрастный принимай, — напутствовала она, — забудешь все неприятности. По лицу вижу — они у тебя немалые.

Он и сам начал понимать теперь пользу этого контраста. Как проделает холодное-горячее раза три-четыре, так чувствует себя молодым.

Пока он мылся, Ольга готовила ужин. И когда Никаноров, одев махровый халат, который она подарила ему к Дню Советской Армии, выходил из ванной и появлялся на кухне, стол был накрыт. И на кухне аппетитно пахло чебуреками. Никаноров подходил к столу и садился в угол, за холодильник — это было его любимое место.

Ольга ради встречи наливала по рюмке коньяка — больше она никогда не позволяла, — и они начинали ужинать.

— Как ты вкусно готовишь! — съедая очередной чебурек, говорил Никаноров.

— Я уже слышала.

— Ну и что? Еще послушай. Кстати, я не спрашивал, где ты этому научилась?

— По книге. «Домовая кухня» называется. И на практике. А что у тебя нового?

— Было и у меня новое. Вадима забирали в милицию.

— За что? Ведь он же, с твоих слов, вроде не хулиганистый?

— Да, все так. Но тут совсем другое. Несколько дней не ночевал дома. Я, говорит, папа, на дежурство задействован. Вхожу в группу центра. Нашего факультета. Нашего института. Интересуюсь: какое такое дежурство? Что-то раньше не было. — «Правильно, говорит, раньше не было. Теперь другая жизнь началась. Да потом объясню. Все подробно». После этого разговора гляжу: нет Вадима сутки, потом вторые. Тут уж я забеспокоился и хотел забить тревогу. Но мне позвонили ребята из его института. Они сказали, где он. Как раз в это время ко мне приехал собкор Пальцев.

— Вы с ним подружились?

— Да, как-то само все получилось. Он неординарен. Это его заметка о прекращении строительства метро. В центральной прессе. А все дело началось с площади Буревестника. Станцию метро хотели на ней сделать. Площадь огородили. И люди выступили против того, чтобы испохабили это последнее, не разрытое в городе место. У противников строительства станции метро на площади аргументов немало: реликтовые деревья нельзя губить, целесообразно перенести станцию выше — на площадь Лядова.

Власти убрали бетонные плиты — забора не стало. Палатки оказались на проезжей части — это посчитали нарушением общественного порядка и всех, кто был в палатках, забрали. Вадим в их числе. Но строительство-то приостановили!

— А что Пальцев говорит по этому поводу? — поинтересовалась Ольга.

— Что он говорит? Говорит, что мы отвыкли от демократии.

— Смело вы говорите. Кстати, статьи вашего смелого друга Пальцева дали какой-то результат? Ведь в них речь шла не столько о работе обкома партии, сколько о роли в ней первого секретаря. Роли этой не видно. Ничего нового он не привнес в работу. Однако по-прежнему на своем месте.

— Должен сказать, что за последние десять лет таких глобальных материалов по области не было. Так обстоятельно, по полочкам разложена вся экономика, стиль и методы обкома партии. И никакого движения вперед. Сколько лет практически топтание на месте. Рост столь незначителен, что и говорить о нем неудобно. Материал подан таким образом, что все считали, что первому — крышка. Недавно я встречался с Пальцевым. Он материал по истории завода вернул. Дополнение в книжку пишет. Я высказал ему оценку статьи и предположения о ее последствиях.

Никаноров замолчал. Он вспоминал состоявшийся разговор с Пальцевым.

Выслушав комплимент за материал, Пальцев закурил и согласно кивнул.

— Все верно, Тимофей Александрович, такого материала не давали более десяти лет. Давно надо было спросить, а чем конкретно проявил себя этот первый? Ничем. Лишь призывы и начинания, оставшиеся от предшественников и громко воспетые нами, журналистами. Помните? «Ни одного отстающего рядом!» «Это не только лозунг, но и нравственная норма». Знаете, чьи это слова?

— Догадываюсь. По-моему, Брежнева?

— Да, его, Леонида Ильича. Он бывал в области. На вашей гостеприимной волжской земле им выпито и съедено немало. Однажды в тесном кругу, когда бывший первый — обаятельный, эрудированный человек — рассказал очередной анекдот генеральному, Леонид Ильич совсем растрогался, смеясь и вытирая слезы, сказал: «Вы меня окончательно очаровали». Мне это известно от одного из участников той исторической встречи. И эта фраза «Вы меня окончательно очаровали» тоже историческая, с последствиями.

— С какими последствиями? — удивился Никаноров.

— С такими. Прошло немного времени и первый вашей области оказался в Москве. И стал одним из самых молодых секретарей. А здесь, у вас, на пост первого рекомендовал свояка, к сожалению, свояк этот не оправдал надежд. До него первые были деловые. Мосты, вокзалы, больницы, животноводческие комплексы строили. При нынешнем в области ничего примечательного. Одна кадровая чехарда.

— Теперь после ваших статей, наверное, вопрос по нему решат? — высказал свои предположения Никаноров.

— Мы с коллегами тоже так думаем. Когда я был в Москве, — рассказывал Пальцев, — работники ЦК, забегая вперед, делали выводы: «Ваш первый теперь не устоит». Устоять и в самом деле было трудно: три подвала в нашей газете, да в ЦО еще два «кирпича». Казалось, прихлопнули намертво. Так думали. Таково было мнение. И лишь ваш первый опять-таки нашел выход. Никто не мог додуматься до этого. Он тоже. Говорят, ему кто-то посоветовал. Все считали: лучшим ответом на такие материалы будет жертва. Жертва первого. Он, ваш первый, был другого мнения. И тут сама судьба пошла ему навстречу. На пенсию провожали председателя облсовпрофа. По старой схеме обговорили замену. На конференцию первый пригласил с собой второго. Обычно ходил один. Люди не сразу догадались, с кем пришел первый. А он, оказывается, уже согласовал вопрос в ЦК. В ответ на статью — снимем второго, ведающего вопросами промышленности.

— Борьба за кресло, — возмущался Никаноров.

— Все именно так, Тимофей Александрович. Так вот, когда дело дошло до выборов нового председателя облсовпрофа, первый встает, дергает как обычно правым плечом и говорит: «Бюро обкома по согласию с Центральным Комитетом предлагает на эту должность второго секретаря обкома».

— Уму непостижимо!

— А когда эта история со вторым стала известна в столице уже более широкому кругу, мне там сказали: «Ваш опять чудом удержался». А какое чудо? Родня. Такова жизнь, Тимофей Александрович. Таков итог выступлений двух газет.

Неторопливо рассказав об этой беседе с Пальцевым, Никаноров посмотрел на Ольгу и удивился тому, что ее всегда так интересует политика, жизнь области и страны. Слушать будет, пока не устанет.

— Сегодня, — Ольга слегка разрумянилась, — наш разговор за ужином носит политический характер. Давай, сменим пластинку. А то в газетах такого начиталась — даже не верится, что это про нашу социалистическую родину. Кто и куда нас вел? Ну да ладно, поживем — увидим. Одно можно сказать: человек, решившийся сказать правду народу об этом, — смелый. А ты?

…Домой Никаноров возвращался поздно. Наверное, разбужу Вадима. Он чувствовал, что губы его слегка припухли. Ольга с каждой встречей нравилась ему все больше. И как хорошо, думал он, что я встретил ее. А ласкает как! И даже не верится, что меня можно еще так любить. Говорит: любит. Ну и пусть любит. Никому от этого хуже не станет. И от меня не убавится. А как ей жить дальше? Может, она замуж выйдет? Стоит ли губить ей жизнь? Может, не встречаться с ней? А зачем совершать насилие над собой, если нам хорошо, так прекрасно быть вместе? Всем известно, что любое насилие — противоестественно. Да и как жить, если не будет Ольги? Долго ли могут длиться наши отношения? Пока сказать трудно. Однако прервать их не могу. Не хочу. Выходит, надо продолжать тайные встречи. О других говорить пока неудобно. У нас четко определен порядок отношений между мужчиной и женщиной: брак. Без брака все

Никаноров, едва вошел в прихожую, сразу почувствовал запах меда и масла, которые могла прислать только мать. «Неужели она приехала? Наверное, отец. Мать не любит хозяйство людям доверять. Все сама. Значит, приехал отец».

Улыбаясь, Вадим сообщил:

— Дедушка приехал.

Никаноров кивнул головой, быстро прошел в комнату, обнял отца и крепко прижал к груди.

— Ну, отец, обрадовал. Праздник нам устроил. Спасибо, что решился.

— Я слов на ветер не кидаю. Прописал ждите — и вот я туточки. Это ты все собираешься. Да, видно, плохо. Вот уж кто-то из нас умрет, тогда приедешь. Не сомневаюсь.

— Да брось ты, отец? О чем говоришь? Разве в том дело, что не хочу? Мне и хочется, если бы ты знал как, но пока не волен. Не имею права завод бросить. Даже на воскресенье. И вообще, пока не поставлю его на ноги, ни о какой поездке не может быть и речи. И не обижайся. Лучше расскажи, как живете, что нового, мать как?

Никаноров-старший прокашлялся, погладил себя по груди, расправил бороду, потом, не торопясь с ответом, начал:

— Особенно рассказывать нечего. Как жили, так и живем. Мать, она ничего, она работает. Корову да пяток овец держим. Ну, кур еще, поросенка. Дел по хозяйству полно. Вот она и не отходит от печки. С утра до вечера на ногах. Знамо, что устает, чай, не молодая. И на ноги жалуется — немеют, шибко мерзнуть стала. А в остальном, как была, так и осталась — она сидеть не любит. О вас соскучилась. Как чуть, ворчать начинает, дескать, забыли нас. Со счету сбилась, который год не был. Но я так понимаю: твоя новая работа и впрямь к путешествиям не располагает.

Никаноров-старший в шерстяных носках походил по комнате, потер грудь, плечи, потом спросил:

— Борис пишет?

— Редко.

— Нам тоже. Боюсь я за него.

— Это почему?

— Раз в Афган попал, добра ждать нечего. У нас в соседних селах цинковые гробы оттуда появились.

— Не будем об этом, дед? — Вадим с упреком посмотрел на него.

— Не будем, так не будем. А как вообще вы тут, в городе, поживаете?

— Да хорошо.

— А чего нас забыли? Никому не нужны стали. А мы с матерью, видно, себе на похороны хозяйство множим? Зачем? Кому это нужно?

Никаноров-младший задумался. Ему стало жарко, и он чувствовал, как загорелись щеки, уши. «Ведь и в самом деле давно у них не был». Он вспомнил, как пять лет назад, вернувшись из отпуска пораньше, вывел машину из гаража и съездил на несколько дней на свою малую родину. Он тогда очень удивился: все ему показалось не столь изменившимся, а совсем незнакомым — не узнавал родных мест. И с горечью подумал: отвык. Лекарство тут одно. Надо бывать почаще. Слово тогда дал себе, но, к сожалению, не все получилось, чтоб сдержать его. Причины всегда находятся. А родное село ему нравилось. Оно раскинулось от опушки леса, под гору, к реке. И если смотреть сверху, то напоминало сапог. Их дом стоял высоко на берегу и утопал в зелени: сады — гордость села. И друга, Ивана Коляскина, вспомнил. С ним, в далекой юности, в хорошие летние дни, спустившись с бугра вниз, поймой бежали к реке купаться. Частенько ловили рыбу: иногда бреднем, а больше «ныреткой», положив в нее для приманки куски хлеба, картошки, потом бросали «ныретку», когда никого на реке не было, и в потаенном месте, обычно к вечеру, а утром, на зорьке, вынимали, и всегда был улов.

Та поездка оказалась памятной. Когда машина остановилась возле амбара Никаноровых, — в котором раньше хранилось семейное добро, моментально собрался народ. Охотно делились новостью: «У Никаноровых доцент приехал», — и всем хотелось поглядеть на «ученого». В слове «доцент» ударение делали на первом слоге: до́цент.

Отец, еще крепкий, подпоясанный широким, с военных лет, ремнем, в теплой нательной рубашке, обтесывал бревна. Увидев сына, выпрямился, с силой воткнул топор в комель и, отряхиваясь от налипшей мелкой стружки, пошел навстречу, крепко пожал руку, потом закурил и принялся суетливо пояснять, чем занимается.

На шум выбежала мать. Как всегда аккуратно причесанная: седые волосы уложены в пучок и повязаны платком, в старенькой юбке, в теплой кофте и выцветшем от времени и частой стирки фартуке. Увидев сына — загорелого, ухоженного и смущенно улыбающегося, — она всплеснула руками, сняла фартук, бросила его на светлые, отесанные бревна, вынула из кармана чистую тряпку и провела ей по лицу, вытерла руки и обняла сына, поцеловала, потом прижалась ненадолго к груди и, боясь, что он пропахнет ее деревенским духом, отпустила, приговаривая: «Спасибо, сынок, что приехал. Уж не чаяла и увидеть. Совсем, думала, позабыл. Ан нет!» И в это время кольнуло сердце Никонорова — он с болью заметил, как вся уменьшилась, ссохлась мать, и четко ощутил, что от нее пахло сединой и сухой старостью. «Давно это было, — подумал Никаноров. — А теперь она, наверное, совсем старенькая? Как подниму завод, обязательно навещу. Почему у нас всякий раз, когда дело касается матери, не хватает времени? На все другое, хоть с трудом, но выкраиваем, а для человека, давшего жизнь тебе, не находим времени? Пожалуй, потому, что она все поймет, простит и будет снова ждать, пока не дождется. Только матери умеют долго ждать. О чем же спрашивал отец? Ах да, о новой работе. О ее трудностях». И вслух сказал:

— Конечно, отец, ты прав: новая работа к путешествиям не располагает.

— А зачем машину купил?

— Я на ней на работу езжу.

— Сам? — удивился отец.

— Сам и везде, куда потребуется.

— А как же казенная?

— Я от нее отказался.

— А шофера куда?

— В автотранспортный. На грузовую устроил. Заработок на ней побольше.

— Что-то не пойму я тебя. Зачем свою бить, когда казенная под рукой.

— Экономить надо.

— Чего на шофере сэкономишь?

— Не скажи. У нас в области более шести тысяч служебных машин. Да специальных не меньше. Вот и посчитай, во сколько их содержание обходится государству. Тридцать пять миллионов рублей. Это только по области. А по стране — миллиарды. Такие-то дела. А ты говоришь — зачем. Скотины, отец, многовато держите. А сеном-то как запаслись? Ведь сено в деревне — всегда проблема. Разве не так?

— Так, но мы запаслись. Колхоз, слава богу, теперь здорово помогает. Прозимуем.

— Вообще в последние годы колхознику идут навстречу. И за шефство стали спрашивать по-настоящему. Наш завод в своем подшефном хозяйстве строит шесть домиков, дорогу, сенохранилище. И спрашивают за это строго. Как чуть — на штаб по строительству приглашают. А штаб ведет сам председатель облисполкома. Скажи, отец, откровенно, у вас на селе видны перемены?

— Я скажу, мне тебя бояться нечего. В последние годы у нас построили около десятка домиков. Дорогу к центру. Водопровод протянули. В любое время водой запастись можно. Колонка рядом с домом. Сена, соломы теперь выделяют. Жить стало легче. А по мне эти меры надо бы пораньше. Ведь сколько вреда сельскому мужику наделали. Чего только не придумывали, чтоб отчуждить нас от земли. А кто от этого пострадал? Обчество. Многие ныне, и впрямь, отошли от крестьянского труда. Ни коров, ни овец, ни свиней, вообще никакой живности держать не хотят. А почему? Потому что намыкались столько, что теперь веру в землю, в крестьянскую силу потеряли. Отпугнули мы людей от земли. Вот и пожинаем урожай. По себе помню. Накосил за ключищинским оврагом. Меж кустов, в ложбинках, выбоинах, на спадах. Ходил ни свет ни заря. Скосить-то скосил, а как взять? В открытую — упаси Бог! Посадят в два счета. А скотину кормить надо. В ней сила колхозника, его жизнь. Думал, думал и надумал. Не лишаться же такого добра. А шофера, соседа нашего, Коляскина помнишь? Ну вот, я его, да еще племянника своего, ты его не помнишь, и попросил. Не за так. Литруху купил. Да закуски, да еще красненькую шоферу-то кинул. И дело сладили. Ночью. А сеновал у нас, сам знаешь, большой. Никакого следа, что сенцо было у дома. Я рано встаю. Еще засветло все до травинки смел. Вот так, дорогой. Ежель бы ранее все меры принять, то жили бы мы и ели сегодня лучше.

Немного помолчали.

Старший Никаноров вертелся и так и сяк, нетерпеливо поглядывал на уходившего в свою комнату внука, на сына, почесывал за ухом, а потом, не выдержав, спросил:

— О Марине что-нибудь прояснилось?

— Пока нет. Объявлен всесоюзный розыск.

— Все хочу спросить, что у тебя с ней? Может, обидел чем? Иль другие нелады вышли? Не с бухты-барахты она так: взяла и уехала? Мне все же непонятно. Вроде, и человек ты серьезный. Не пустозвон какой. Слухом, нет ли у тебя где, на стороне зазнобы? В городе — не в деревне. Куда легче с этим. А желающих — только захоти. Бабенки одна лучше другой. Тем более с молодым директором. И с работы поздно приходишь.

«Вон куда понесло батю. Чего захотел. Надо вопросом на вопрос», — решил Никаноров. Интересно, что скажет отец?

— А как бы ты сам повел себя, окажись на моем месте?

Никаноров-старший с ответом не торопился. Он выпил рюмку водки, закусил соленым груздочком, а потом заговорил.

— Конечно, мужик ты здоровый. И хотя шибко занятой, но ведь от природы, наверное, не убежишь. Законы у нее по этой части временны́е, жесткие. Потом не вернешь. И бороться с ней бесполезно. Она свое возьмет. Ты, почитай, все время один. Как бобыль. Да не я тебе судья, сынок, а бог. А мне все покоя не дает мысль: почему она так? Ведь, кроме тебя, у нее дети.

— Все очень сложно и непонятно. И выяснить можно лишь при встрече с Мариной.

— Знамо дело: все в ней. Вот ведь как в жизни бывает: все хорошо и вдруг плохо. Беда и радость всегда рядом идут. Как ночь и день. Послушай-ка, Тимофей, просьба к тебе: помог бы нам малость. А то мы с матерью что-то никак не выкрутимся. Теленка купили, да новый телевизор. И встать на ноги не можем.

— О чем говоришь, отец. Помогу. Конечно, помогу. Ты всегда, когда требуется — говори. Или пиши. Рублей пятьсот хватит?

— Думаю… Пожалуй, обойдемся. Только у меня еще просьба есть. На пасеку перебираюсь. Кое-что поделать там надобно. Мне бы консервов каких-нито достал. Но не тех, что в магазинах купить можно.

«Странно, — подумал Никаноров-младший. — Обычно отец с такими просьбами никогда не обращался. А тут: «Никак не выкрутимся». Может, он что-то знает о Марине? Помочь ей хочет. Дед хитрый. Его на мякине не проведешь. И ничего от него не узнаешь. А глаза, глаза-то как хитровато поблескивают. И о Марине разговор первый начал. Но ведь отец. Не чужой. А все равно не скажет. И опять что-то спросить хочет. Вон как вертится, словно на гвозде сидит».

Никаноров-старший любил сына. Гордился им. И, глядя на экран телевизора, все удивлялся поведению сына: «Вот ведь какая история. Еще не старый, а без бабы. Нелегкое дело. Тело ласки просит. Как ни крутись — есть у него зазноба. С работы пришел, а губы припухлые. Мужик он видный. К тому же директор. А сколько он получает? Мужики говорят, наверно, тыщу. Не меньше. Надо спросить. Спросить так, чтоб не обиделся.

— Тимофей, Вадим говорит, что ты все время на заводе. Неужели, столь делов много?

— Много, отец. Завод — это больше десяти тысяч людей. А вопросов и забот всяких и того больше.

— Ну, коли так, наверно, и платят хорошо. Мужики бают, по тыще в месяц. Правда, что ли?

— Когда план не выполняем, один оклад получаем, а вот за прошлый месяц мы второй раз с планом справились, да и другие показатели у нас неплохие. Заработок был больше тысячи. Приличный. Для семьи вполне достаточно.

— Ну и слава богу. Как работает человек, так и получает.

Довольный, что почти все вопросы, которые его волновали, он выяснил, Никаноров-старший отправился спать. А наутро, встав раньше всех, он прошел на кухню покурить, подумать. И лишь когда сын стал одеваться, он торопливо погасил самокрутку и вновь удивил его своей просьбой о лекарстве, которое, в бытность свою дома, принимала Марина.

— А кому это? — вспомнив, что названное лекарство принимала жена, спросил Никаноров-младший. — Его Марина принимала.

— Мало что Марина. На ней свет клином не сошелся. Теперь и у матери ноги отказывают. Походила на своем веку. Пятерых вас вырастила.

— Раз надо — достанем.

Через три дня, обеспечив отца всем необходимым, Никаноров повез его в деревню на своей машине, чтоб увидеть заодно и мать.

В день отъезда отца позвонил Угрюмов и сказал, что на директора «Красного вулкана» т. Никанорова поступила еще жалоба. В ней говорится, что весь материал на хозяйственные постройки в саду куплен по оптовой цене. Давно это было. Но все равно начнут ворошить. Все одно к одному. И действительно, радость и беда — сестры. Отец приезжал — радость. И еще какая! Завод второй месяц подряд выполнил программу — это уже больше, чем радость. А с другой стороны, какие последствия будут после третьей жалобы? Как мне вести себя? Ведь один выговор уже есть. А теперь — опять жалоба, не анонимка. Сейчас жалобщики в большом почете. Как они наловчились из мухи слона делать. И пишут, пишут, а органы раскручивают. И не просто раскручивают, но с пристрастием, скрупулезно, словно стараются врага народа выявить. И не иначе. Куда же мы идем? Слов нет, бороться с расхитителями, хапугами, спекулянтами и взяточниками надо, но нельзя же всех под одну гребенку. Видимо, кто-то перегибает. И крепко. То, что сказал Ивашин, не укладывается ни в какие рамки. — Никанорова кинуло в жар от воспоминаний о последней встрече с первым секретарем райкома партии подшефного района. Вместе с ним проехали на дорогу, которую строил завод. Остановившись на утрамбованном пятачке, они говорили о том, как работает Куманеев, как нехорошо с ним получилось. Они были одни: люди, присланные на строительство, обедали, собравшись в стороне, около голубоватого, с белыми занавесками, вагончика, а машина первого секретаря, на которой приехали, стояла вдалеке. Посмотрев на директора завода, Ивашин сказал: «У нас опять начинается очередной перегиб. Приходит ко мне недавно начальник милиции и говорит: «Нам дано официальное поручение установить наблюдение за руководителями, за всеми». «Я понял, откуда это идет. И про себя тут же решил доложить первому секретарю обкома партии, а может быть, и ЦК. И отвечаю начальнику милиции: «Только попробуй мне понаблюдать. Я так понаблюдаю, что всякое желание пропадет. Если хоть один шаг будет сделан, сразу вынесем вопрос на бюро. И можно не сомневаться — исключим из партии единогласно. Ты подумай сам, своей кудлатой надплечницей, на кого твой шеф замахивается?!» Теперь, думал Никаноров, органы могут и на меня выйти, если их поставят в известность. А всего жалоба. От того, кого за пьянство уволил. Но сколько хлопот принесет она, сколько нервов придется потратить, неизвестно. Пока трудно сказать, как все повернется. Видимо, следует поставить в известность первого секретаря райкома партии, председателя райисполкома. А там видно будет. Однако все эти напасти не могли вывести Никанорова из того приподнятого душевного состояния, в котором он находился после телефонного разговора с главным технологом завода Пармутовым, сообщившим ему куда более значительную весть: первая партия инструмента, вулкановского инструмента, изготовлена. Он уже поставлен на импортное оборудование — и теперь все станки работают. Теперь завод выполнит программу и в следующем месяце. А затем все дела свои закрепим вводом АПР. И уж там, где-то перед новым годом, можно будет попроситься в отпуск. Если все образуется с борсталями. Неужели придется одному? А где же Марина? Что мне делать? Женатый холостяк. Даже фильм есть под таким названием. А мне что до фильма? Теперь получу, наверное, еще строгий выговор с занесением. С занесением или без — какая разница. Пусть наказывают, лишь бы завод выполнял план.

Глава XIX

Никаноров зашел в комнату старшего сына. Вроде, совсем недавно Борис учился, боксом занимался. Мужал, рос. На Любе Кудриной жениться хотел. Но все как-то не сложилось у него. И парень хороший. Наверное, слишком хороший. Гордый и сильный. Подающий надежды математик, до конца не раскрывшийся спортсмен. Фотографии его поединков на ринге стали самыми дорогими реликвиями. Комната сына — это своеобразный музей мастера спорта Бориса Никанорова, воина-интернационалиста. Здесь собраны все его письма, дневники, почетные грамоты и дипломы. Спортивная амуниция. В семье так решили. В память о Борисе, с думой о будущем. Уже несколько раз приходили пионеры и комсомольцы. Расспрашивали, смотрели фотографии, читали его письма. Дневники читать посторонним не разрешали. Письма — пожалуйста. Они были собраны в той последовательности, как их получали. С первого и до последнего.

Никаноров тоже перечитывал эти письма, начиная с первого, тихо роняя слезы на строчки солдатской, сыновней исповеди.

«Здравствуйте, мои дорогие! Очень о вас соскучился. Но не до сантиментов. На это времени не хватает. Служба идет нормально. Я уже полностью освоился с армейским распорядком. Рядом со мной много хороших, замечательных ребят. Есть, конечно, и нытики. Мы интенсивно занимаемся. Но мне эти нагрузки вполне по плечу: все же спортсмен. На тренировках, не говоря уже о соревнованиях, было гораздо тяжелее. К тому же я спортсмен не простой. А с титулом. Но об этом я не говорил пока никому. Скажу, когда наступит время. Вас всех обнимаю и крепко целую. Борис».

«Я удивился, когда узнал, что Н… убежал из армии. Я знаю: он слаб. Однако убежать — ведь это такое дело! Мне не хочется верить, однако — факт. На этом месте нам осталось жить немного. Здесь нас лишь порядком подучат. Условия тут близки к реальным, где нам предстоит показать себя. Здесь школа. Суровая школа. Теперь на счет денег. Они у меня есть. И тратить их некуда. Мы лазаем по горам, делаем переходы, бегаем кроссы, одним словом, готовимся к предстоящей нелегкой воинской службе. Погода хорошая. Правда, немного жарковато, да что там немного — жара несусветная: градусов сорок пять. Все дни заняты до предела. Времени свободного почти нет. Вот и письмо вам пишу на привале. Здесь очень красивые горы, ущелья. Правда, лазить по ним опасно. Всякой гадости в них полным-полно: змеи, тарантулы, скорпионы, пауки ядовитые. Но это все терпимо. Привет дедушке и бабушке, соседям и всем знакомым. Скоро у меня будут изменения по службе. Все. Целую и обнимаю. Борис».

«Здравствуй, дорогой мой братишка! Ты спрашиваешь, Вадик, как я сюда попал? Очень просто. Мой год уже призвался. И я мог, если бы сказал Ильичу, остаться в институте. Это проще пареной репы. Но в жизни у меня все сложилось не в мою пользу. Не так, как предполагал. И мне захотелось куда-то уехать, чтоб не видеть людей, из-за которых я не находил себе места. Не думай, это тебя, папы и мамы не касается. И я узнал, что только из армии можно попасть в ту страну, где требуется наша помощь. Состояние мое было такое, что готов хоть куда! Хоть на край света. Когда вернусь, расскажу, и ты поймешь меня. И вот теперь, здесь, в армии, после того как мы прошли изрядную школу, прекрасно подготовились, я подал заявление. Как у тебя дела? Как тренировки? Учеба? К каким соревнованиям готовишься? Пиши мне все подробно. Очень прошу тебя. Передай деду, что, как вернусь, приеду к нему в гости. А после института попрошусь в село преподавателем. И пусть он передаст мой горячий привет той самой девушке, которая приезжала с ним. Крепко обнимаю и целую тебя, мой дорогой братишка. Борис».

«Привет на Родину! Письма ваши получил. Живем в горах. Температура где-то за сорок. Обалдеть можно. Но я привык. Загорел, стал как настоящий азиат. Жаль, что отсюда нельзя высылать фотографии. Папа и Вадик, я вас очень прошу: не расстраивайтесь, что я попал в Афганистан. Ведь я здесь не один. Мой призыв, с которым был на сборах, весь служит здесь. Немало тут и земляков из нашего города. Так что жить можно. И очень прошу: не позорьте меня и никуда не ходите, не просите, чтоб вернули в Союз. Конечно, Ильич может многое повернуть по-другому. Но это будет подлостью с моей стороны. Не могу же я предать тех, кто не раз и не два спасал мне жизнь? И не буду! Даю слово. Завтра опять уходим на задание. И будем там дней тридцать. Как вернусь — напишу. Теперь о том, как нас кормят. Не волнуйтесь: кормят отменно. Кофе со сгущенным молоком, много мяса. Все хорошо. Когда вернемся, напишу. Главное вы пишите почаще. Целую и обнимаю. Борис. Желаю вам крепкого здоровья. Особенно тебе, дорогая моя мамочка. Я почему-то твердо верю, что ты вернешься, если уже не вернулась. Мне так хочется, чтоб именно так все и было. И пусть, вернулась ты или не вернулась, в моих письмах тебе всегда будет весточка от меня».

«Здравствуйте, мама, папа и Вадик. Поздравляю тебя, Вадик, с днем рождения. Желаю тебе успешно закончить школу, выполнить норму мастера спорта. Здесь такие ребята очень кстати. Коротко о себе. Живем в другом месте. Кругом горы. Голые горы. Воздух чистый. В этой стране дети чуть ли не с пеленок работают. Они знают, что такое кусок хлеба. Но эти же дети за деньги душманов ставят мины. Пока меня не было, на тумбочке — такая радость! — целая гора писем. Из них я узнал очень много новостей. Пишут ребята из института, школьные друзья, из команды. И от Ильича. Какое это счастье — иметь много друзей. Все завидуют, что я в армии. Из нашего батальона, который уходил на операцию, вернулись все. И лишь двое с небольшими ранениями. Операция прошла нормально. Гоняли „духов“ по горам. Правда, не всегда мы их. Прочесывали кишлаки. Это кишлаки, в которых они раньше жили. Нашли оружие, два продовольственных склада. Живут они, как в каменном веке. Дома из глины, в основном двухкомнатные. Внизу, прямо в домике, содержится скот, а на втором этаже — они сами. Внутри душно и темно. Окон у них нет. Вместо окон небольшие дырки, примерно, тридцать на тридцать сантиметров. Мебели нет, спят на полу. В комнате — одни одеяла, одежда и немного посуды. Больше ничего нет. Но так живут, конечно, не все. Только в тех кишлаках, которые далеко в горах. В больших же поселках, в самом Кабуле живут очень хорошо, и дома у них современные. Почти как у нас. Очень много духанов, т. е. магазинов. Первое боевое задание прошло для меня нормально. Вот я и узнал, что такое война. Очень многому научился. Главное — зиму пережить. А там легче будет. Главное — зима. С армейским приветом. Борис».

«Здравствуйте, мои дорогие! Простите, что поздравление мое с праздником задержалось. Были обстоятельства — операция проходила за перевалом. Жизнь скудна на подарки. На сюрпризы они страх мастаки. Но и мы не лыком шиты. У нас уже тепло. Положение здесь серьезное. Можно сказать, плохое. В газетах наших пишут чушь несусветную. Ну да пусть — мы-то знаем, что и как. Я честно выполняю свой долг и буду его выполнять до конца. Вадим, для развития правой жми губку. Целую и обнимаю. Борис».

«Солнечный привет из заснеженного Афганистана. Служим во имя революции. Но она что-то медленно движется вперед. У меня такое чувство, что революция больше нужна нам, чем им. Кругом темнота и невежество. В стране девяносто процентов неграмотных. Бедность — ужасная. Женщины ходят в парандже. Мятежники держат в страхе все население. Жуткие обычаи: шестидесятилетние старикашки берут в жены пятнадцатилетних. Первого февраля 198… года, запомните эту дату, я впервые пролил кровь врагов. Теперь я знаю, что я не хуже тех, кто в 1941—45 годах завоевал нам счастье. Пока я только что рассчитался за ранение. Мы сфотографировались на перевале, на фоне гор, где совсем недавно было очень жарко. Памятное место. И фото об этом будет хорошей памятью. Ваш Борис».

«Дорогие мои, здравствуйте! Извините, что долгое время не писал. Были на операции. Теперь нам дали передышку. Передайте мои самые теплые поздравления дедушке и бабушке. Как хорошо, что они у нас есть! Два разных по характеру человека. Он — до всего дотошный, много переживший и знающий. Настоящий русский мужик. Крестьянин до мозга костей. Сильный, хваткий, деловитый. Недаром про таких говорят: сам себе на уме. И в самом деле, нашего деда за так не проведешь. А бабушка не такая. Бабушка тихая, приветливая. Вечная труженица никаноровского дома. Как пчелка: снует туда-сюда. То в дом, то во двор. То в огород, то в погреб. То поить скотину, то корову доить. И в этом вся ее жизнь. Она в городе ни разу не побывала: все некогда, не на кого дом, хозяйство оставить. Я очень рад, что они у нас есть. И пусть остаются, как можно дольше. Пусть дед передаст привет той, что ходит к нему в гости. Она мне нравится, и я думаю о ней часто. Целую. Ваш солдат Борис Никаноров».

«Здравствуйте, мама, папа, Вадик, бабушка и дедушка! Извините, мои дорогие, что долго не писал. Были на операции. На меня, сказал мне командир роты Курчанов, написали наградной лист. На орден Красного Знамени. Интересно, пройдет или нет? Командир роты его уже заслужил. За голову Курчанова душманы объявили немалые деньги. Может, скоро и за мою цену назначат? Недавно нам пришлось схлестнуться врукопашную. Стрелять было нельзя ни им, ни нам. Вот тут-то я и показал себя. Видел бы Ильич, как я укладывал их! После этого прошло немного времени, и мы снова вступили в поединок на перевале. Я был в засаде. Мы с земляком двое суток не подавали никаких признаков жизни, чтоб нас не засекли. И в разгар боя мы ударили. Накосил я их! Стал, как и командир, жестким. Себя не узнаю, в людей стреляю, как в мишени. Ибо знаю, если не я их — то они меня. Ну, да простит мне история — ведь это моя работа. Я загорел еще крепче. Словно всю жизнь провел под жарким афганским солнцем. Днем здесь очень жарко, писал уже про это, но зато ночью — собачий холод. Условия жизни, конечно, не стандартные, не ординарные. Но „солдат, говорил Суворов, шилом бреется, дымом греется“. Обстановка здесь очень напряженная. Все время как на вулкане, который то и дело взрывается. Идут „ребята“ из Пакистана обученные, вымуштрованные американцами, китайцами и всякой другой сволочью. Однако наши солдаты молодцы! Офицеры тоже. На днях замполит спас мне жизнь. Если бы не он, лететь бы мне домой в железном ящике. Но я верю в свою счастливую звезду. Я от вас ничего не скрываю. Крепко целую и обнимаю, Борис.

Р. Ѕ. За бой на перевале мне вручили орден Боевого Красного Знамени. Теперь у меня два ордена. Уходим на операцию. Когда вернемся, напишу».

«Здравствуйте, мои дорогие мама, папа, Вадик, дедушка и бабушка! Извините, что долго не писал. Мы только вернулись с задания. Было очень трудно. Мы потеряли нашего любимого человека — Курчанова, командира роты. Какой был человек! Он был для меня не только старший командир, но также старший друг, товарищ, одним словом, человек, на которого можно было положиться, которому можно было довериться. Он был ненамного старше нас, но за глаза мы звали его „батей“. Какое, оказывается, это душевное, емкое слово: батя! Он ел, пил и спал всегда с нами. Последние минуты жизни был рядом со мной. Это произошло за кишлаком, в провинции Кабул. Он шел со взводом впереди. Я — следом за ним. Надо было перехватить душманов с оружием. Курчанов почти бежал и все торопил: „Быстрей! Быстрей!“ Как-то в погоне и не заметили, что уже вступили в горы. Вот тут-то и началось. Они с двух сторон открыли по нам огонь. Он не растерялся и первым начал стрелять из автомата. И мы последовали его примеру. Но за ним, видимо, уже охотились их снайперы. Неожиданно он упал на бок, отполз к арыку. Мы бросились к нему. Оттащили в безопасное место, если его можно было назвать таким. Через несколько минут командир скончался. Мы взяли этот проклятый кишлак. Почти всю банду уничтожили. Это был ураган. Мы отомстили за командира. Мы любили его, ели с ним из одного котелка. За полтора месяца мы сделали столько, что даже трудно поверить в это! Рота полностью награждена орденами и медалями. Но все равно — не верится, что с нами больше нет Курчанова. Все было бы хорошо, если бы не эта группа. Она оседлала гору. А наши — засады не заметили. Да и чересчур трудно заметить горстку людей в горах. Война есть война. Будь она справедливая или несправедливая — война уносит тысячи, сотни тысяч человеческих жизней. При вскрытии тела, выяснилось, что командиру пуля со смещенным центром попала в печень. Сделала из нее месиво. Эта пуля оборвала его жизнь. Какое нехорошее слово: пуля. Война и пуля. Два нехороших слова. Две самых страшных сестры в нашей жизни на земле. Зачем они нам, такие сестры! Третья их сестра — смерть. У человечества не должно быть места для них. Если бы это было возможно! Извините за откровенность, но иногда так хочется излить душу. А теперь о главном. Поздравляю тебя, мой дорогой дедушка, с большим праздником — с Днем Победы. Ты и твои боевые друзья завоевали эту победу, которую мы зовем теперь Великой. Герои Отечественной! Очень жаль, что все меньше и меньше остается этих героев. Надо беречь их. Мы лишь в последние годы стали это делать. Будь здоров, дорогой мой дедушка! Береги себя и знай: мы равняемся на таких, как ты. И если потребуется, продолжим ваше великое дело. Целую и обнимаю вас всех! Борис Никаноров».

Это было последнее письмо Бориса. А через некоторое время семья Никаноровых получила извещение: «Уважаемые Марина Федоровна и Тимофей Александрович! С глубоким прискорбием извещаю вас о том, что ваш сын, гвардии сержант Никаноров Борис Тимофеевич, выполняя боевое задание, верный воинской присяге, проявив стойкость и мужество, погиб…»

Вместе с небольшим листком извещения Никаноровы получили и письмо из части, в которой служил Борис. Никаноров снял с него копию и положил на стол, под стекло, в комнате Бориса, где все оставалось, как и было при нем. Это сопроводительное письмо. Если и не дословно, то близко к этому, запомнил Никаноров. «Уважаемые Марина Федоровна и Тимофей Александрович! Партийный комитет, комсомольская организация, весь личный состав воинской части выражают глубокую скорбь и соболезнование по поводу постигшей вас утраты — гибели вашего сына и нашего однополчанина гвардии сержанта Никанорова Б. Т.

В период выполнения интернационального долга он проявил высокие морально-политические и боевые качества, преданность делу Коммунистической партии и социалистической Родины, до конца остался верным воинскому долгу по оказанию интернациональной помощи Демократической Республике Афганистан.

Родина высоко ценит ратный труд советских солдат и офицеров, связанный с защитой мирного созидательного труда советского народа. За проявленное мужество и героизм гвардии сержант Никаноров Б. Т. был награжден двумя орденами: Боевого Красного Знамени и Красной Звезды. Подвиг вашего сына всегда будет ярким примером беззаветного служения нашей любимой Родине, Коммунистической партии и советскому народу.

Память о вашем сыне — гвардии сержанте Никанорове Б. Т. — навсегда останется в сердцах его боевых товарищей». Дальше следовали подписи.

Первым извещение о гибели Бориса прочитал Вадим. Он пришел с тренировки, взял, как всегда, почту, поел, потом прошел в большую комнату или залу, как любил называть ее дед, полежал немного на диване и стал просматривать газеты, журналы, подумав, если потянет в сон, — посплю. Тренировка была интенсивной. И тут он увидел два официальных конверта, быстро вскрыл их и прочитал: в одном было извещение о гибели, в другом — благодарственное письмо из воинской части, в которой служил брат.

«Ваш сын Никаноров Борис…» Вадим встал, в растерянности глядел на две бумажки, с ужасом думая, неужели это все, что осталось от брата? От дорогого моего Бориса? На мгновение представив себе, что больше он уже никогда не увидит Бориса, в страхе снова опустился на диван, уткнулся головой в валик и заплакал, как плакали, не боясь, в Великую Отечественную наши матери, бабушки, дети. Вадим не помнил, сколько это длилось, но когда почувствовал, что плакать больше нет сил, с трудом приподнялся и прошел, как в тумане, в ванную. Включив все краны, он долго плескал в лицо и напряженно думал, как вести себя дальше, кому сообщить, кроме отца, деда. Вытирая лицо, Вадим чувствовал ушибленные на тренировке места и вспоминал Бориса, приходившего не раз и не два с синяками. И ему эти синяки казались самыми безобидными на свете. Такое большое счастье видеть брата с подбитым глазом, но живого, живого и сильного. Теперь нет Бориса. Эти две бумажки — все! все! что осталось от брата. Эти две бумажки уложили бы мать в постель, если бы она была дома. Надо звонить отцу. С ним обо всем и договоримся.

Услышав не обычный, а осипший голос сына, Никаноров немало этому удивился и спросил:

— Ты что, Вадим, спал что ли?

— Нет, папа, — он хмыкнул и сказал, опять глотая слезы: — Пришло извещение… Борис… Наш Боря убит! Понимаешь, папа, Боря убит. Убит!

— Ты не хлюпай, Вадим, прочитай дословно.

«С глубоким прискорбием извещаю вас о том, что ваш сын, гвардии сержант Никаноров Б. Т., выполняя боевое задание, верный воинской присяге, проявив стойкость и мужество, погиб…» Проявив стойкость и мужество. Повторив несколько раз эту фразу, Никаноров поразился: «В мире стойкости и мужества хватает лишь на то, чтобы воевать и гибнуть. А вот где взять стойкости и мужества, чтобы не воевать? Вроде, не так давно читал дневник Бориса. Его сокровенные мысли о любви, о жизни. И вот, на тебе. „Ваш сын, выполняя боевое задание…“ Какой был сын! Никаноров только теперь с особой, обостренной силой почувствовал, понял величие своего сына. А письма, какие письма писал Борис оттуда. Мысли в них зрелые, а главное, свои. „Война, будь она справедливая или несправедливая, есть война, которая уносит десятки, сотни тысяч человеческих жизней. Неужели разумное, прогрессивное человечество не может обойтись без войны? Война — это продолжение политики силой. Зачем людям такая политика?“ Бориса нет больше. Нет! Сына моего нет! А политика осталась. И ее продолжение — тоже. И еще сколько таких извещений получат люди? „Ваш сын, проявив стойкость и мужество…“ Нет Бориса. А тут совещание надо проводить. Дышать нечем. Пожалуй, самая пора форточку открыть».

Воздух тугой струей ударил в лицо, заполнил кабинет. Но и в наступившей свежести Никаноров чувствовал, что улучшения не наступало. А еще предстоит совещание. Хуже того — вот стыд — договорился сегодня встретиться с Ольгой. Позор! Погиб сын, а у него свидание. Это наказание откуда-то свыше. Все! Баста. Больше никаких свиданий! Борис, Боренька, милый, прости, если что не так было. Может, где-то и проглядел что. Но главная вина не моя. Это все из-за этих Кудриных. Если бы не разлад с Любой, Борис остался бы дома. Именно ее несогласие выйти за него замуж надломило его. Выходит, Люба, Люба Кудрина, красивая, очаровательная Люба Кудрина и не кто иной — прямой виновник гибели Бориса.

На другой день, получив телеграмму о гибели внука, дед слег и несколько дней не подымался, не ел и не пил. И лишь ругал всех и вся за то, что ввязались в эту авантюру.

Прошло немало времени, и Никаноров, давший себе слово в первый момент, когда узнал о гибели сына, больше не встречаться с Ольгой, не сдержал его. Встречи с Ольгой происходили не в легкие, а в тяжелые моменты его жизни, и являлись для него единственным утешением и спасением от бед и напастей, которых было немало. Встречи с Ольгой стали для него такой же необходимостью, как и работа.

Глава XX

В пятницу, к концу рабочего дня, Никанорову позвонил сын, сказав, что уезжает с ребятами порыбачить на известный в области остров, что неподалеку от Макарьева монастыря.

— Поедем на катере, — делился подробностями Вадим. — Вернусь через неделю, в воскресенье. К вечеру. А может, и в понедельник.

«Странно ведет себя Вадим. Опять в крайность ударился. Отпустил бороду, как у Фиделя Кастро. Народниками увлекся. Домой возвращается поздно».

Сделав сыну несколько замечаний, чтоб поосторожней был на воде, Никаноров невольно подумал: надо, пожалуй, позвонить Ольге. Давно не встречались. Она знала, что на заводе проверка по качеству. Не обижается. А может, сердится? Ведь сколько не звонил. Каково ей? Все-таки молодая. Странно: когда последний раз встретились, Никаноров вдруг почувствовал, что, видимо, в нем что-то поугасло к ней. И даже подумалось, что может это было их последнее свидание. Ему надоели ее слезы при расставании. И не только слезы: требования куда-нибудь подальше уехать.

— Тебе со мной хорошо? — спрашивала Ольга.

— Хорошо.

— В чем же дело? Тогда давай бросим все и махнем хоть на север, хоть на юг. Лишь бы вместе. Дальше я не могу так. Надоело! Вечно от всех прятаться. Скрываться! Обманывать. Неужели я не могу быть счастливой? Неужели не могу ходить по улицам, в кино, в театры, не оглядываясь? Сколько может продолжаться эта подпольная жизнь? Поцелуи украдкой!

Никаноров молчал. Он понимал: Ольга права. Времени прошло немало, как они знакомы. Пора бы и в самом деле принимать какое-то решение. А оно не принимается. Не может же Ольга заменить Вадиму мать? Наверное, так ставить вопрос нельзя. Дело не в матери. Как они воспримут друг друга? Что скажет Вадим, если я решусь жениться на Ольге? Можно ли мне это делать, если поиски Марины еще не окончены. А может, эти поиски — лишь отсрочка? Никому не нужная. Он уже настолько привык к Ольге, что ему казалось — они знают друг друга много лет. Так и не приняв никакого решения, он одевался и собирался уходить. Ольга же, уткнувшись в подушку, не стесняясь плакала и не шла закрывать дверь — продолжала нагой лежать в кровати.

В дверях, вконец расстроенный и мысленно ругая себя за то, что приехал, Никаноров говорил:

— До свидания, Оля! Закрой дверь, Оля, закрой!

Она молчала.

— А если кто зайдет? — не то спрашивал, не то разъяснял он.

— Ну и пусть! Тебе-то не все ли равно.

Никаноров возвращался, целовал и успокаивал ее. Ему было тяжело в такие моменты. И иногда в самом деле вспыхивало желание: плюнуть на все и махнуть куда-нибудь к черту на кулички. Стоя на коленях и положив голову на грудь Ольги, Никаноров испытывал большое желание остаться. И не мог. Что подумает Вадим? Потом Ольга успокаивалась. Тихо обнимала его, касалась щеки, и без слез говорила:

— Извини, меня. Не обижайся. Ты ведь понимаешь. Что-то нашло. И уходи… Быстрее! Все!

После этой фразы она уже никогда не говорила ни слова. И Никаноров, зная ее состояние и что будет потом, молча уходил, и она тоже молча закрывала дверь, глядя куда-то вниз, или в сторону, на вешалку. Именно такой была концовка их последней встречи. Давно это было. И то раздражение, которое у Никанорова было и на нее и на себя, теперь уже прошло. И ему захотелось увидеть Ольгу, поесть ее чебуреков. Как только напишу отчет, позвоню ей. Никаноров снова с подъемом занялся своими делами. Он готовился к выступлению на заседании бюро райкома, где должен был докладывать о состоянии работы на заводе по качеству. Едва он успел закончить черновой набросок, зазвонил личный телефон, номер которого он давал не всем, а только самым близким и членам семьи. Интересно, кто?

— Здравствуйте, Тимофей Александрович! Вы совсем про меня забыли. Я права или нет? Долго не молчите. Отвечайте сразу.

Звонила Ольга. Сказав последнюю фразу, замолчала, ожидая ответа: они условились о такой форме разговора, когда кому-то из них хотелось знать правду, как в тесте, тут же, не допуская никакой паузы, отвечать сразу.

— Нет, не забыл. Даже думал позвонить тебе, как только допишу отчет. Минут через тридцать пять я бы набрал твой номер. — Никаноров был искренним. Со времени последней встречи прошло, наверное, около месяца. И чувства обиды, раздражения на Ольгу у него уже не было. Хотя где-то в глубине души мысль услышать еще не раз приглашение куда-нибудь уехать теплилась. А что поделаешь? Правда на ее стороне. Вслух он сказал: — Я рад твоему звонку. Рад услышать твой голос. Это честно.

— Тогда есть предложение. — Ольга заговорила радостно. — Съездить на два дня в дом отдыха. У нас путевки продавали. Я и купила. Две. Как вы на это?

— Положительно. А что за дом отдыха?

— «Золотая осень». В лесу находится. Место прекрасное. И до речки километра полтора. Я бывала там несколько раз. И добираться недолго.

— Зачем нам автобус. Поедем на моей машине. Я теперь сам себя вожу, и от этого даже лучше себя чувствую. Все как на дикаря смотрят. Даже ненормальным считают. — Планируя встречи с Ольгой, которые проходили не у нее на квартире, Никаноров старался предусмотреть, чтоб не было возможности столкнуться нос к носу с кем-то из знакомых, особенно заводских, чтоб место встречи находилось как можно дальше от города. Предложенное Ольгой место его устраивало. Договорились, что поедут в субботу, сразу во второй половине дня, когда он успеет закончить самые неотложные дела.

— Ждите моего звонка. Как буду выезжать — позвоню. До встречи, Оля. Целую и крепко обнимаю.

— Я тоже.

Почувствовав подъем, Никаноров на одном дыхании переписал черновик, прочитал его, а схемы просматривать не стал, запланировав сделать это на другой день. А что если пригласить Ольгу домой? Оттуда прямо. Можно. Ведь Вадима не будет целую неделю. Однако раньше я никогда этого не делал. И сама Ольга желания сходить ко мне в гости не высказывала. Пожалуй, неплохое правило. И не стоит его менять. А как захотелось увидеться с Ольгой! Может, все-таки позвонить? Но позвонить не успел: без предупреждения нагрянул новый первый секретарь обкома, сменивший Богородова, которого свояк из ЦК перетащил в Москву, — Напольнов, чтоб ознакомиться с заводом и выяснить возможности создания бригады по газификации.

— У нас трудное положение с газовщиками. Задыхаемся, — вводил в курс дела секретарь обкома Напольнов, невысокого роста, с хорошо уложенными, но уже поседевшими волосами молодой человек. — А люди раскусили, какую выгоду они получат, если в дом проведут газ. И на прием ходят в обком, в облисполком. Целыми улицами. Притом из сельской местности больше, чем с рабочих поселков. А в этих поселках ваши люди живут. По плану у нас там работают службы. Но численность их мизерная. Мы к вам и приехали затем, чтобы обратиться за помощью. — Секретарь замолчал и пытливо посмотрел на Никанорова.

— А в каком виде эта помощь? — поинтересовался директор, еще не понимая, к чему клонит первый секретарь.

— По примеру вашей агроколонны. Нужно подготовить на заводе бригаду газовщиков. Мы обеспечиваем им фронт работ. Так что польза взаимовыгодная.

Никаноров знал, что сотни домов на поселке, прилегающем к заводу, были личными и не газифицированными. Жильцы и к нему не один раз приходили с вопросом: «А когда будут газифицировать наши улицы?» По плану, — отвечал он. И знал, что этого плана многим придется ждать годы, а иным и не дождаться — возраст не даст. Поэтому, без труда уловив суть просьбы первого секретаря обкома и выгоду для коллектива завода, он согласился.

— Мы создадим такую бригаду. И затягивать не будем.

— Надеюсь, Тимофей Александрович. — Напольнов пожал руку Никанорову и вышел, категорически запретив директору провожать его, сказав на прощание: — В случае чего обращайтесь прямо ко мне. В любое время.

— Хорошо! — ответил Никаноров и подумал, что будто сердцем чувствовал, что не надо уезжать. И правильно, что не уехал. А ведь чуть было не уехал!

С утра следующего дня, чтоб не откладывать выполнение обещания в долгий ящик, Никаноров провел совещание инженерного состава, на котором были намечены основные меры по созданию бригады газовщиков, определили ответственного — главного инженера завода. Потом вплотную стал заниматься текучкой.

Без труда дождавшись полудня, Никаноров проехал в свой гараж, проверил готовность машины. Почти полный бак и канистра в багажнике. Домой Никаноров поехал на своей «Волге». После покупки она почти не изменилась — раньше он мало прибегал к ее услугам— поэтому блестела как новенькая. Она и в самом деле не была старой: Никаноров пользовался ей очень мало. Вадим водительских прав еще не заимел. Однако настроен, как он выражается, «катать тачку самостоятельно». Пусть катает. Разве жалко?

Когда Никаноров подъезжал к дому, люди невольно обращали внимание не на него, а на его машину. Их особенно привлекал цвет ее — черный. Блестящий, свидетельствующий о респектабельности, о принадлежности к сильным мира сего. Вот ведь как получается, думал Никаноров, все сначала смотрят на машину, а уж потом — на меня. Так и при знакомстве иногда бывает, что некоторые сначала спрашивают, где работаешь, кем? А уж потом, узнав твой пост, положение в табели о рангах, начинают в соответствии с этим и вести себя: или уважительно — если сами ниже, или снисходительно, панибратски — если пост их окажется выше. Может, и не всегда так, но бывает. Как ни крутись, а место тоже красит человека.

Заложив в сумку необходимую провизию, бутылку коньяка и шампанского, несколько технических журналов и роман-газету, Никаноров вначале позвонил на завод, сказав, где его искать в случае экстренной необходимости, а потом набрал номер телефона Ольги.

— Вы готовы?

— Да-а! — протянула она не торопясь, игриво. Так она говорила всегда, когда была в хорошем настроении.

— Я выезжаю. Буду ждать тебя на соседней улице.

Первый день прошел без каких-либо неожиданностей. Их устроили в прекрасный двухместный номер. И они, пообедав, сразу стали жить по распорядку, установленному для отдыхающих. И все свободное время планировали, исходя из этого. Им нравилось прогуливаться по липовым аллеям. В ужин послушали сообщение администрации о том, что вечером отдыхающих ожидают танцы.

— А мы потанцуем в комнате, — сказала Ольга. — Когда-то я думала, что буду ходить на танцы бесконечно. Теперь поняла, как глубоко заблуждалась. Нельзя всю жизнь только танцевать. Можно и лето красное пропрыгать. Да и возраст сказывается. К тому же и песни, и танцы нынче совсем другие. Мелодия ушла куда-то в небытие. На первом плане грохот, шум. Ритм, бешеный ритм! Таково дыхание нашей эпохи. Это не всем по силам.

— Может, тебе на танцы хочется? — поинтересовался Никаноров. И про себя подумал: пока бы она ходила, я посмотрел бы новые журналы. Вслух сказал: — Можешь сходить. Если и не танцевать, то посмотреть.

— У меня другое желание.

— Какое?

— Пройтись еще раз по липовой аллее. До чего же хороша! Не правда ли?

— Хороша. — Никанорову аллея нравилась тоже, но, когда, изучая территорию и окрестности дома отдыха, они прошли по ней несколько раз взад-вперед, он вдруг ощутил потребность заняться чем-то серьезным. Выступление переписал еще раз рано утром. Чем же теперь заняться? Пожалуй, просмотрю журналы. Ладно сообразил взять их. Отдыхать мы совсем не умеем. А когда отдыхать? Все дни на заводе. Лишь бы никаких ЧП не было. А Ольге, может, и в самом деле, сбегать на танцы? Нет, и ей там нечего делать. Она права: мы безнадежно устарели. Отстали от моды. Сейчас не до танцев. Да и по аллее идти еще раз, хотя она и красивая, тоже не хочется. Но Ольга тихо сжала ему руку, и отказать ей у него не оказалось смелости.

Через несколько минут Никаноров в душе нещадно ругал себя за то, что согласился: лицом к лицу они встретились с Пальцевым.

— О, Тимофей Александрович! Какими судьбами? Вот не думал, не гадал, что вас здесь увижу. Да не одного! — Пальцев мельком взглянул на спутницу директора, про себя думая: «А у директора губа не дура. Вон какую птичку прихватил!» Вслух негромко сказал: — Я рад, что мы встретились. Поскольку, недавно вернулся из-за границы, приглашаю вас к себе. Конечно, если вы не возражаете. Могу кое-что рассказать. А главное — отведу душу. Может, развеюсь немного. Настроение у меня — хоть волком вой. Между прочим, поздравляю вас, Тимофей Александрович, с выдвижением в кандидаты. Народный депутат республики — это очень не плохо. Если все получится.

— Спасибо, Виктор Александрович.

— Спасибом не отделаетесь. Интервью, так другому корреспонденту. Читал. Читал. И даже немножко обиделся.

— Но ведь вы за границей были?

— Вот именно.

— Так что не обижайтесь. А что, у вас неприятности по работе? С чего это вдруг захотелось по-волчьи завыть? — Никаноров посмотрел на Пальцева и заметил, что он слегка под хмельком.

— Есть причины… Хотите знать, какие?

— Хотим.

— Тогда идемте ко мне.

Пальцев жил в отдельном одноместном номере. Все здесь соответствовало его большому положению: просторная комната для гостей, телевизор, кухня с холодильником, ванная, туалет, телефон.

— Посидите немного. Я мигом, соображу что-нибудь. — Он включил телевизор и скрылся на кухне.

— Ничего устроился! Кто такой? — Ольга не скрывала своего удивления. — Почему не познакомил?

— Это и есть тот самый Пальцев, о котором я тебе рассказывал.

— А-а, понятно. Вижу, вы с ним совсем на короткой ноге? Друзья?

— Да, как-то получилось, что мы подружились. — Никаноров вспомнил, как в последний раз с Пальцевым вместе они были в бане. Парились. Потом пили чешское пиво, и Пальцев чуть ли не с восторгом рассказывал о своем материале, получившем широкую известность. В нем речь шла об использовании служебного положения, которое допустили три солидных руководителя. «Лучший в номере!» — уточнял Пальцев. «Что же теперь-то у него стряслось?» — подумал Никаноров. И почему-то, взглянув на Ольгу, сказал: — Шило в мешке трудно утаить.

С подносом в руке появился хозяин.

— Помогите, пожалуйста, расставить, — обратился он к Ольге. — Не знаю, как вас звать. Тимофей Александрович не то случайно, не то умышленно не познакомил. Скрывает.

— Ольга! — Ольга сама назвала имя. И принялась устанавливать закуску на стол.

Когда все было готово, Пальцев налил в рюмки коньяку, поднялся и сказал:

— По праву хозяина скажу первым. Не обижайтесь. Бывает, что в жизни человека наступают тяжелые времена. Глаза бы ни на что не глядели. Особенно, когда человек один. И вдруг идет этот человек по дороге. Идет грустный, разбитый и встречает друга. Такого, с которым знает, можно отвести душу, можно быть откровенным. Какое счастье иметь такого! За встречу с другом!

Потом выпили еще. Закусили.

— Что у вас за неприятности? — напомнил Никаноров.

— Помните мою статью? Про трех ответственных?

— Помню, конечно. Читал. И не только я. Некоторые, что и говорить, честили вас за нее на чем свет стоит. А в бане вы говорили, что материал лучший в номере. Почему же так ругали?

— И в самом деле. Нехорошо все получилось. Начальник госторгинспекции по моей вине десять лет получил.

— Как же так? Ведь у вас материалы следствия?

— Вот именно, что материалы следствия. Коротко напомню. Для Ольги. Леонтий Микетин обвинялся в том, что получил, якобы, две взятки. По двести рублей. Это было подтверждено свидетельницей. Криминал уже есть. И есть статья уголовного Кодекса. По ней полагается до десяти лет. С конфискацией имущества. Далее. Пост у Микетина немалый, возможности большие. Используя служебное положение, он брал спирт, сухое вино. Но не себе. Для угощения рабочих, которые ремонтировали помещение организации. Короче, всякого криминала набралось вроде немало. А когда подсчитали, сумма получилась не солидная — меньше тысячи рублей. Крупным дело не назовешь. И можно было его закрыть.

— Как закрыть? — удивилась Ольга.

— Очень просто. Исключить из партии. Освободить от работы. И бывай здоров. Один из зампредов облисполкома предложил такой вариант. Но бывший первый не поддержал, он любил поддерживать только первых. Для других коммунистов милосердия у него не находилось. А на Микетина он попросту обозлился. Как же так. Человеку только недавно присвоили звание «заслуженный работник», а он подводит?

Используя для этого каждый удобный случай, стал нагнетать атмосферу. «Нас Микетин подвел». «Микетин не оправдал доверия». И в этом духе говорил на каждом активе, на каждом исполкоме. А заявления первого тоже принимались во внимание не только в процессе следствия, но и в процессе суда. Как же? Формально все обстояло не в пользу Микетина. Хотя весь криминал — меньше тысячи рублей. Но сам по себе факт поучительный. Коммунист — взяточник. Да к тому же коммунист руководитель. Да недавно награжденный. Вокруг этого все и закрутилось. Когда в управлении внутренних дел мне представили материалы следствия, я тоже пришел к выводу, что человек зарвался. А когда показал троих таких — получилось неплохо. Материал вышел читабельный. Газета в киосках — нарасхват! А в это время дела всех троих уже рассматривались в суде. И тут статья. Выходу ее больше всех радовался заместитель прокурора области, подписавший санкцию на арест. И еще один из руководителей города тоже был доволен выходом статьи — он разрешил арестовать человека. Но больше, конечно, доволен был зампрокурора. И начальник УВД. Говорят, когда зампрокурора подписывал ордер на арест, сказал: «Фактуры тут маловато. Чтоб к понедельнику разговорился». Арест производили в пятницу. И сумма в это время исчислялась в пределах трехсот рублей. Дальше все пошло как по нотам. К понедельнику Микетин и свидетели наговорили чуть не на тысячу. А финал Микетина поразителен: сумма нанесенного им ущерба где-то семьсот двадцать шесть рублей. И за это ему — десять лет. Я виновен в этом.

— А в чем ваша вина? — спросила Ольга.

— Вина моя в том, что своим выступлением в газете оказал давление на суд. И хотя вменяемое Микетину преступление, оцененное в тысячу рублей, уменьшилось чуть ли не наполовину, наш советский, самый демократический и справедливый суд определил максимум: десять лет.

— А в чем заключалось давление на суд? — поинтересовалась Ольга. — В газетах полно таких материалов.

— Вот именно: полно! Вина моя в том, что опубликовал статью до вынесения приговора Микетину судом. Я «установил» виновность человека, сформировал общественное мнение. Я нарушил Конституцию. Виновность человека у нас определяет суд. Но меня очень просили дать статью два человека. — Пальцев умолк. Задумался. Видимо, решал: стоит ли называть их, или нет?

— Кто же такие? — спросил Никаноров.

— Начальник УВД и заместитель прокурора области. Я с ними был свой человек. Они упрашивали меня: «Ведь все и вся подтвердилось». И успокаивали: «Не бойтесь. У Микетина сумма не такая, чтобы за нее дали максимум. Годика четыре схлопочет. Это по-божески». Как видите, уговорили.

— Что, судья перестраховался? — спросила Ольга. Слушая, она раскраснелась, глаза ее заблестели.

— Выходит так. Он исходил из того, что было уже создано мнение общественности. Нашей газетой подготовлено… К тому же судья знал мнение и первого. При определении срока судья принял это к сведению. Газете ответ давать будет обком партии. А первый тоже имел свою точку зрения на происходящее, что тоже сыграло свою роль. Давайте еще выпьем? По чашечке кофе? Пожалуйста.

Пальцев, побледневший, налил всем кофе, предлагая сгущенку или сахар. Сам тоже пил с наслаждением.

— Может, выйдем погулять? — предложил Никаноров.

— Можно. Но через некоторое время. Позвольте мне уж до конца излить душу? — попросил Пальцев.

— Мы согласны, — Ольга удобней устроилась в кресле.

— Вот и хорошо. А началось все с письма, — Пальцев вытянул ноги и принялся делиться тем, что у него наболело. И о чем никто никогда больше не узнает. — Так вот. Получил я одно письмо. Весьма любопытное. О том, что при дознании допускаются недозволенные приемы.

— Неужели бьют? — удивилась Ольга.

— Да, наблюдается и такое. В практике нашей милиции имеются случаи, когда требуемые показания выжимают силой. Вот такое письмо пришло на корпункт. И на нем подпись конкретного человека. Письмо попало «оттуда»! Меня оно очень заинтересовало. Ведь «оттуда»! Неспроста, значит. Писал бывший шофер бывшего директора спиртзавода. Он жаловался на то, что начальник УВД запугивал его. Сам вел допрос. Он, дескать, сказал, что если не скажу всю правду про директора, то сгноит в тюрьме и меня, и всю мою семью. Я отказался наговаривать. Потом меня били. Подсаживали ко мне каких-то типов. Что они со мной делали! Я теперь сидеть не могу.

— Все подтвердилось! — высказала предположение Ольга.

— Увы, — продолжал Пальцев. — Шофер отказался от своего письма. Потом суд. И на суде шофер опять выступил с обвинением в адрес Устаркина. Обвинение прозвучало столь убедительно, что суд вынужден был прервать заседание до выяснения особых обстоятельств. Через три дня суд возобновил работу. Шофер отказался от своих показаний. И все стало на круги своя. Но где-то прошел слушок, что Устаркин сам приезжал к шоферу в камеру.

— Про Устаркина много всего говорят, — начал Никаноров.

— Порядок в области навел. Разных дел завел столько, что люди заговорили: а куда смотрели раньше? Правда все это?

— Да, — отвечал Пальцев, — он раскрутил машину на полную катушку. Как-то, в откровении со мной сказал: «Я человек в области новый. Меня пока никто не знает. Но скоро узнают все». Как видите, слов на ветер не бросал. Его узнали.

— А что он сделал? — Ольга восхищенными глазами смотрела на Пальцева.

— Устаркин оказался настоящим сыщиком. Он накрыл самые злачные, наиболее соблазнительные и доступные для правонарушений места: спиртзаводы, мясокомбинаты, все «огненные точки» общепита и торговли — столовые, магазины, ларьки и «чапки» по продаже пива. Дел получилось много: Богородское — директор кожевенного завода был замешан в подпольной организации сбыта кожи. Рассказывают, что у его дома, он жил в частном доме, стояла под крышей бочка. Обыкновенная железная бочка. В нее стекала дождевая вода. Все это видели. А оказалось, что вода в бочку не попадает. В ней он держал спирт. Московское дело — директор пищеторга обвинялся во взяточничестве. Дело по спиртзаводу. Здесь целый список. Дело по начальнику общественного питания. И ее заму. Эти две бабенки одна одной стоят. Интересно они вели себя на суде. Зама спрашивают: «Почему вы стали сожительствовать с проверяющим?» — «Начальница велела». — «Сколько вы с ним жили?» — «Все время, пока длилась проверка».

— Уму непостижимо! — возмутилась Ольга. — Зачем же рассказывать про свои постельные тайны?

— Заставят, — ответил Никаноров. — Будешь говорить и не такое.

— Видимо, это так, — согласился Пальцев и продолжил перечисление дел. Помню еще дело по медицинскому институту. Дел, действительно, было заведено много. Сотни людей подверглись аресту. Однако Устаркин был недоволен. Ему хотелось, чтоб хоть одно из них получилось как ростовское. Но, оказывается, желания мало. Однако палку он гнул сильно. И все старался выйти на сильных мира сего. На самых, самых. А зачем это — понять нетрудно. Случались и переборы. Однажды майор милиции и сержант, увидев у магазина черную «Волгу», решили выяснить, в чем дело? Кто это посмел использовать служебный транспорт в личных целях?! Было такое указание, помните?

— Помним, конечно, — ответил Никаноров. — Мы часто бросаемся в крайности. А потом все остается, как и раньше.

— Вот именно, — продолжал Пальцев. — Эти двое тоже, видимо, распределили свои обязанности. Сержант останавливает шофера и умело вправляет ему мозги за нарушение. И бедный шофер лишь глазами хлопает — не знает, что ему делать, стоит и мнется с ноги на ногу. А майор тоже решает показать себя, останавливает второго пассажира и начинает допытывать и поучать.

— Вы что здесь делаете?

— Вафли купил. Пряников. Лимонаду пару бутылок.

— А еще что?

— Разве возбраняется? А еще я посмотрел, как организована торговля.

— Вы что, — наседал майор, — не знаете, что на служебном транспорте останавливаться возле магазинов нельзя?

— А кто вам дал право меня отчитывать? Что вы себе позволяете, товарищ майор? Я все-таки председатель райисполкома. — Повернулся и ушел.

— А чем дело кончилось?

— Об этом случае сообщили в облисполком. Разговор состоялся на заседании исполкома. Его привел в своем выступлении секретарь облисполкома. Он сказал, что, дескать, есть жалобы на работу органов внутренних дел. Они останавливают всех. И везде. Даже свадебные процессии. Скоро дойдет до того, что и катафалки станут проверять. Сказал и сел. Люди одобрительно зашумели. Но Устаркин не спасовал, попросил слова и тут же выступил. Сказав, что делается по нормализации обстановки в области, добавил в заключение: «Если потребуется, будем и катафалки останавливать». В зале все притихли. Секретарь исполкома тоже. С озабоченно умным видом он уткнулся в бумаги и тихо краснел. Да и не только он. Никто не дал отпора Устаркину. А итог с майором, после вмешательства председателя облисполкома, таков: он ездил в район к председателю исполкома чтобы извиниться, но тот его даже в кабинет не пустил.

— Правильно сделал! — воскликнула Ольга. — Перегибов таких у нас сколько хочешь.

— Мне, — начал Никаноров, — директор с «Буревестника революции» рассказывал. Как-то шофер отвез его домой и говорит: ко мне, дескать, подходил сегодня работник милиции, удостоверение показал. Потом о том и сем побалакал и заявляет: у нас к вам просьба. Сообщать нам, куда ездит директор, с кем. Часто ли это бывает. И прочее. Оказывается, последовала команда проверить всех руководителей крупных предприятий и организаций, промышленных и сельскохозяйственных. И работу повели с шоферов.

— Вот так мы и живем. Весело, не правда ли? — Пальцев посмотрел на гостей и добавил: — Давайте выпьем еще по чашечке кофе? Не утомил я вас?

— Ничего! Очень интересно было познакомиться с вами, узнать, что в области происходит, — ответила Ольга и спросила: — А как руководство на все это смотрит? Что оно одернуть Устаркина не может?

— Выходит так.

— А почему?

— Это, конечно, вопрос. И еще какой! Видимо, Устаркин имеет мощную поддержку наверху. Когда пришло постановление Президиума о присвоении ему очередного звания, в обкоме и облисполкоме удивились. Представление на него никто не подписывал, никто не согласовывал. Зато пришлось поздравлять. Тут много вопросов. Но у меня из головы не выходит Микетин. В принципе, дело могло ограничиться партийной комиссией. Разобрались бы. На худой конец, исключили из партии, сняли с должности. Ведь и это — тяжелейшее наказание. Жаль, что бывший первый не пошел на это. Очень жаль… Потому что теперь точно известно, что деньги, которые свидетельница передавала Микетину, шли на угощение проверяющих. А человек пострадал. И вот теперь я думаю, как же быть, что сделать для облегчения судьбы Микетина? Пока не знаю.

— А по роддому, что слышно? — спросила Ольга. — Про него такие страшные вещи рассказывали, будто детей подкладывали, продавали — жутко даже. А теперь, оказывается, факты не подтвердились. Я слышала, что при задержании и допросе, еще в кабинете главного врача, состоялся такой разговор. «Вы взятки брали?» — «Нет. Слово коммуниста». — «Как вы можете отрицать, если налицо факты? А еще член партии. Где ваш билет? Разрешите посмотреть?» Главный врач открыла сейф, подала партбилет. Майор, проводивший следствие, взял его, и, не глядя, не раскрывая, бросил в урну. А теперь, говорят, ее оправдали?

— Все правильно. Верховный суд республики оправдал. Артемову восстановили в партии. Она в ЦК была на приеме. А на работе не восстанавливают.

— Как это понимать?

— Очень просто. Есть Указ Президиума Верховного Совета. И в соответствии с этим вышел приказ горздрава. Послушайте, — продолжал Пальцев, — что он гласит: «Пункт первый. — Восстановить т. Артемову в должности главного врача. Пункт второй. — Освободить т. Артемову с должности главного врача за имеющиеся недостатки в организации лечебного процесса». И теперь муж ее, имея на руках Указ Президиума, ходит от одной инстанции к другой. От председателя облисполкома, в обкоме партии уже не принимают, в облздрав. Потом в горздрав и все остается по-старому: те два пункта никто менять не собирается. Видимо, в горздраве с кем-то начинают согласовывать этот вопрос и никак не согласуют. Замкнутый круг. От всего этого, когда много знаешь, очень устаешь. А иногда становится так обидно за нашу действительность, что хочется, и в самом деле, волком взвыть. Это куда проще, чем «волком выгрызть бюрократизм». А сколько у нас таких случаев, как с Артемовой? Много. К счастью, теперь это уже прошлое. И было бы очень хорошо, если бы такое прошлое никогда больше не повторялось.

Пальцев посмотрел на пепельницу: окурков в ней набралось уже порядком.

— Еще одну! — извинился он. — Как говорится, на дорожку.

— Кстати, а что там с редактором получилось? — начал Никаноров. — Областная газета и столько времени без редактора была. Говорят, первый предложил председателя партийной комиссии? Мне Кленов рассказывал. В Москву послали — там кандидатуру области не поддержали.

Никаноров знал такие случаи, когда бывший первый секретарь обкома Богородов, правда неизвестно с чьей подачи, выдвигал на первые роли людей из своего аппарата, которые ничем особым себя не зарекомендовали.

— Кленов? — уточнял Пальцев. — Это председатель вашего райисполкома?

— Он самый.

— Было такое, — согласился Пальцев и охотно стал делиться, как все произошло. — Миловидов давно комиссию возглавляет. Человек сам по себе — неплохой. Ничего не скажешь. Работал несколько лет первым секретарем райкома. Но за всю свою жизнь не написал ни одной информации в газету. Нонпарель от корпуса отличить не сможет. Не знает он и пальмиры светлой. Это шрифты газетные. Но у человека есть одна характерная черта — партийность. Первый на это делал упор. Но этого сегодня мало. Нужна компетенция. Знание дела. Его особенностей, тонкостей. Этого в газетном деле — море! Но Миловидов не знал ничего.

— А почему же он, — возмутилась Ольга, — не отказался? Раз не знаешь дело — скажи об этом откровенно. Чего стесняться?!

— Легко сказать: откажись. — Пальцев посмотрел на Ольгу. — Первый, хотя с виду и добродушный человек, но таких отказов никогда не прощал. Помню один председатель горисполкома не захотел идти в аппарат. Замзавом. Так потом ему пришлось столько всего выдержать! А итог один: убрали с председательской должности. Об этом случае Миловидов знал. Поэтому и согласился. Поехал в ЦК. На утверждение. И оттуда его безапелляционно вернули. Как видите, на месте действовали по старинке. Я бы сказал, это — отрыжка революционных лет, когда коммуниста ставили на любое место. И внушали ему, что он справится. И справлялся. Подъем, дух, порыв — все тогда было настоящее. Не показное. И помогало. Сейчас эти слова не имеют той силы. Они поуменьшились в своем значении. Рациональность и инертность выступили на первый план. Мы говорим, что люди воодушевлены, а они сами в это не верят. Так вот. Ошибка вашего первого — не единичный случай. В области такое — традиция давнишняя. Одного из секретарей обкома под старость решили определить на теплое местечко. И назначили директором театра драмы. Одно дело руководить, указывать на недостатки, на слабую воспитательную работу, совсем другое — организовывать эту работу в таком сложном коллективе, как драмтеатр, где каждый артист, особенно со званием, считает себя самым талантливым, неповторимым. Каждый особого внимания и подхода к себе требует. Однако наверху посчитали: раз идеолог — справится. Да и сам Мурьев был того же мнения. И все ошиблись. Не получилось у Мурьева в театре. Не мог он переломить себя и к каждому искать особый подход. Не приживался. Артисты зароптали, стали говорить об этом по инстанциям — никто не внимал. И однажды коллектив решил сказать свое нет. Сказать громко, чтоб до Москвы докатилось. Выбрали момент. Психологи. В день посещения высоких гостей из столицы в фойе театра вывесили «молнию». Крупными, черными буквами написали всего две строчки:

Театру нужен Мурьев Саня.

Как голой ж… гвозди в бане!!!

В тот же день вопрос о его директорстве был решен: освободили.

Ольга и Никаноров от души посмеялись.

— А с начальником облплодоовощхоза, говорят, тоже сели в лужу? — спросил Никаноров. Потом пояснил: — Месяца человек не проработал. И сняли.

— Да и тут, — пояснил Пальцев. — Неувязочка вышла. Взяли в отдел директора совхоза. Как не взять? Поднял хозяйство на уровень передовых. Кандидат наук. Все данные. А в аппарате ему стало не по душе. Он не привык к дисциплине, к постоянному пребыванию в стенах огромного здания. Повседневная оторванность от людей, от земли, от живой работы, систематическое составление справок и сбор данных — все это коробило Туранова. А он привык в минуты наступавшей на него депрессии, когда возглавлял хозяйство, расслабляться и встряхиваться. Это значило — в переводе на русский язык — принимать граммов по тысяче и более в укромном месте. Душа у него широкая. Принимал тоже с размахом. Да с прицелом. Иногда, очнувшись, вдруг вспоминал, что надо идти на работу. А персональной машины уже не было. Вспомнив, что ехать общественным транспортом, начинал торопиться. А впопыхах чего не наделаешь. Один раз приехал на работу в комнатных туфлях. Туфли — ладно. Под столом не каждый увидит. А как быть с глазами? Они из орбит вылезают. Несколько раз глаза подвели его крепко. Да и речь в таких случаях нечленораздельной бывала. Заметили это. Но не трубить же на всю Ивановскую, что в аппарате такой завелся. В это время очередная реорганизация — облплодоовощхоз создали. И Туранова назначили начальником. Как заявил с трибуны бывший первый, дескать, товарища Туранова направляем на укрепление новой организации. Молодой. Кандидат наук. Пусть растет. Себя показывает. И Туранов принялся укреплять новую организацию, себя показывать. Не проработав месяца, вдруг пропал! Стали искать. Где же начальник? Организация есть, а начальника с огнем не сыщешь. А руководству данные потребовались. Туранова ни дома, ни в больнице, ни в милиции. Семь дней беспробудной пьянки. Освободили одаренного руководителя тихо, без рекомендательных речей.

— А был ли мальчик? — воскликнула Ольга.

— Да, именно так, — согласился Пальцев. — Люди и понять не успели. Конечно, нелегко подобрать на ту или иную должность нужного человека. Но и таких ляпов можно было бы не совершать. Они слишком очевидны. Я собираю материал для статьи по работе с кадрами.

— Кстати, все останется по-старому и при новом. На днях, — делился Никаноров, — мне позвонили из обкома. Просят взять на должность замдиректора по кадрам инструктора. Из орготдела. Я отказался. Сказал, что совершенно не знаю человека. Зачем он мне, пусть и из орготдела. Думаю, разговор этим не закончится. Практика: почти на большинстве предприятий на этих должностях партийные работники.

— Еще о практике, — поддержал Никанорова Пальцев, — около сорока процентов начальников управлений, заведующих отделами облисполкома, их заместителей — бывшие партийные работники.

— А где и кем теперь Богородов? — спросила Ольга.

— Богородов теперь в Москве. В высшем органе государственной власти. Своляк из ЦК сыграл свою роль.

— Ну что ж, спасибо за интересный вечер. — Ольга пожала Пальцеву руку и сказала: — А завтра вы приходите к нам в гости. Договорились?

Усталые, Никаноров и Ольга вышли от Пальцева глубокой ночью и направились в липовую аллею, где можно было подышать свежим воздухом. Его им в этот вечер не хватало.

Дом отдыха им очень понравился. И впоследствии, предварительно позвонив и узнав, что свободные места есть, они приезжали сюда еще несколько раз.

Глава XXI

Предвыборная борьба каждый день совершала неожиданные повороты, учила Никанорова чему-то новому, ранее не пережитому. Вот и в этот день. Большой зал Дворца культуры был полон. Раньше на встречи с кандидатами в депутаты людей приходилось чуть ли не силой загонять, прекращать занятия в кружках и всех, кто пришел, например, учиться кройке и шитью, фотоделу, пению просить идти, и не в большие, а в малые залы и красные уголки. Теперь от желающих встретиться с кандидатами отбоя нет. Ходят и говорят не по разнарядке и не по написанному, а то, что думают, чем живут. Каждая встреча с ними — урок. Суровый жизненный урок. Своего рода исповедь.

Здороваясь, Никаноров прошел в президиум. Вынул из кармана отпечатанную предвыборную программу. Он знал каждый пункт ее наизусть. Еще раз пробежав текст, снова положил листки в карман и стал поджидать претендента. «Опять опаздывает. Видимо, это его тактика».

Время начала встречи уже прошло, а он все не появлялся.

Избиратели и организаторы занервничали. В зале стало шумно.

По жребию Никаноров выступал первым. Он готов был, но начинать встречу без второго претендента никто из организаторов не отважился.

Наконец, запыхавшийся, в распахнутом костюме, со сбитым на бок галстуком, на сцене появился второй кандидат в народные депутаты республики — Широкин. Не проходя за стол президиума, он остановился на краю сцены и экспромтом сделал объяснение своего опоздания.

— Дорогие товарищи! Уважаемые мои избиратели! Я приношу вам свое глубочайшее извинение за опоздание. Мне очень приятно, что вы пришли на встречу с нами и в зале ни одного свободного места. Я заставил вас ждать. Но это не по моей воле. У меня нет персональной служебной машины. Откуда она у рядового инженера? Но зато я не посылаю ее в деревню, и не отправляю на ней своего отца, как это делает многоуважаемый Тимофей Александрович Никаноров. А поскольку я безлошадник, то добираться к вам пришлось на общественном транспорте. Как он работает — вам известно. Посмотрите, дорогие товарищи, — он показал полу своего костюма, — ни одной пуговицы не осталось. Поэтому еще раз извините за опоздание.

«Повторяется, — подумал Никаноров. — На прошлой встрече был в сером костюме. И тоже с оторванными пуговицами. Зарубин, наблюдал за ним. Когда выходил из раздевалки, коридором на сцену, дорогой сам отрывал их и клал в карман. Вот если сказать об этом? Не стоит. Пусть тешится. Это подкупает. А в принципе, надо признать удачным это его небольшое вступление к своей предвыборной встрече.

Голос из зала:

— Никаноров, говорят, тоже не имеет служебной машины? Отказался от нее.

Широкин, не успевший сесть, принял этот вопрос на себя.

— От машины ваш директор отказался после заседания бюро горкома партии. Там рассматривались жалобы на Никанорова, как на руководителя предприятия, яркого представителя административно-командного стиля. Факт отправки отца из областного центра в родное село — за двести с лишним километров — тоже был обсужден. Директор признал это.

Зал зашумел, многие затопали, закричали, кто-то несколько раз свистнул.

Выждав, когда люди успокоятся, Широкин, не упуская из своих рук инициативы, закончил просто:

— Итог бюро горкома таков: директору завода объявили строгий выговор с занесением в учетную карточку. Но дело не в этом, товарищи. Если вы окажете мне доверие и изберете своим депутатом, даю вам слово, что не пожалею сил и по-настоящему займусь организацией работы общественного транспорта. — После этих слов Широкин прошел за стол президиума.

Голос из зала:

— А может ли быть человек кандидатом, если он имеет строгий выговор? Да с занесением.

Ответ из зала:

— Он кандидат не от партии, а от народа.

— От трудового коллектива можно.

Вскоре организаторы встречи взяли управление ходом встречи в свои руки. Претенденты по очереди изложили свои программы, ответили на поступившие им записки. Затем им стали задавать вопросы.

Голос из зала Никанорову.

— Ваше семейное положение?

— Женат. Было два сына. Теперь один. Младший. Учится в институте.

— Старший где?

— Погиб в Афганистане.

— Сколько вы зарабатываете?

— Семьсот — девятьсот рублей.

По залу прокатился гул.

— Квартира какая?

— Из четырех комнат.

— По экологии в вашей программе дано неплохое перспективное направление. Однако в действительности сточные воды, даже из вашего завода, не выдерживают критики. Очистка их настолько примитивна — дощечками перегорожен сток — просто стыдно, что видишь такое в век научно-технического прогресса. Посмотришь: колышки, дощечки. И вначале не поймешь, что и к чему. А это, оказывается, и есть система очистки. И перед ними — зеркала блестящей массы. Все просачивается и течет в Волгу. Вас это не мучает?

— Мучает. И не только это. Дыр столько, что сразу все залатать средств и сил не хватает. Но мы пытаемся. Главное, план стали выполнять. Теперь будем больше отчислений делать на соцкультбыт и экологию.

— Говорят, вас наказали за сточные воды?

— Да, наказали. Комитет народного контроля сделал начет: месячный оклад.

— Это поможет делу?

— Мы определили меры и без начета. Будем ускорять их реализацию.

— Ваши позиция по атомной станции?

— Можем обойтись без нее. Пуск — слишком большой риск. Он повлечет за собой великие последствия. И не только для нас с вами. Для всей цивилизации.

— Вы — кандидат технических наук. Помогает это в работе?

— Безусловно.

— Сколько нуждающихся в жилье на вашем заводе?

— Полторы тысячи.

— Как вы относитесь к шестой статье Конституции?

— Отрицательно.

— Где покупаете продукты?

— В магазине. И на рынке. Больше нигде.

— Всю свою сознательную жизнь вы работали в административно-командной системе. Как вы думаете выходить из нее?

— Всю свою жизнь я старался честно работать на любом участке производства, начиная от рабочего и кончая директором. Других целей не преследовал и не преследую. И теперь буду работать, исходя из обстановки. В области. И стране в целом.

— Если вас изберут депутатом, на чем, в первую очередь, сосредоточите свои силы?

— На решении жилищной проблемы, на строительстве других объектов соцкультбыта.

Председательствующий постучал карандашом по графину — время, отведенное Никанорову регламентом, истекло. Он сел, облегченно вздохнул. И только теперь почувствовал: весь взмок, а щеки и уши — словно после бани. Про себя подумал: «Вопросов мне задают всегда больше, чем Широкину. Однако, выражаясь языком клуба веселых и находчивых, разминку опять выиграл Широкин. Ловко он придумал с пуговицами».

Голос из зала Широкину:

— Ваших доверенных слушать не будем. Отвечайте сами.

— Я готов. — Широкин, улыбаясь, прошел за трибуну.

— Кем работаете?

— Старший инженер — начальник отдела механизации.

— Ваш заработок?

— Триста рублей.

— Семейное положение?

— Женат. Двое детей.

— Где живете?

— Занимаем комнату. Четырнадцать метров. В молодежном общежитии.

— Сад, машину, гараж имеете?

— Нет! Не до жиру — быть бы живу. Дети часто болеют. Жена то и дело на больничном. А на одной моей зарплате, она не то что у директора, далеко не уедешь.

— Когда будешь директором, тогда и ты станешь получать много.

— Мне до директора не дорасти, не дадут коммунисты. Я беспартийный. Начальником отдела и то с боем поставили. Коллектив настоял. Иначе бы партком и райком задавили. Поэтому я поставил себе цель: оставаться беспартийным, но народным депутатом. И по долгу, и по совести хочу послужить своему народу, своим избирателям. В этом вижу главное назначение своей жизни. И сделаю все возможное, чтобы оправдать доверие своего народа, доверие моих избирателей.

Широкин сошел с трибуны под бурные аплодисменты.

«Вот тебе и актер, — подумал Никаноров о Широкине. Пуговица пуговицей, но его ближе воспринимают. В нем люди своего видят. А тут, как ни старайся, ты все равно директор. Директор, и не народный.

После встречи Никаноров выходить из Дворца культуры не торопился. Ему не хотелось попасть еще кому-либо на глаза. Поэтому он поднялся на второй этаж, сел в огромное кресло, что стояло возле окна, и думал о происходящем. Широкин молод. Неординарен. И, главное, поставил на карту все, чтобы стать народным депутатом. Достоин быть им. А зачем мне? Мое депутатство будет отражаться на работе завода. Выезды на сессии и съезды в Москву времени займут немало. И еще неизвестно, что будет с заводом? Сейчас машина отлажена и работает, по словам министра, как часы. Потому что большую часть суток сам нахожусь у пульта. Вот завод послушно и управляется. Сколько труда это стоило! А времени тоже ушло немало. Пожалуй, поторопился я с депутатством. Не надо было соглашаться. А вдруг Широкин узнает про Ольгу? Он, можно не сомневаться, шанса использовать это в своих интересах не упустит! Вот так, как сегодня, выйдешь на трибуну ухоженный, наглаженный, а тебе так наподдают, что больше никогда не захочешь быть претендентом. Тут и Каранатов поднимет голову, скажет свое слово. И оно, не исключено, будет решающим: ведь он стал первым секретарем райкома партии. Жаль, ушел на пенсию Учаев.

Шагов и голосов почти не слышно. Надо подниматься. А то доверенные устанут ожидать. Они-то на улице. Сейчас с ними все и обсудим.

Как только Никаноров вышел из здания, к нему подошли Зарубин, Яктагузов, Исаков и Осипов — его доверенные. И они все вместе направились к заводу, чтобы после оперативки еще раз обсудить план своих действий. Поговорить и поразмышлять было о чем.

«Вообще, еще не поздно, если я сниму свою кандидатуру. Об этом говорить никому пока не буду. Надо все подготовить. Узнать, что к чему. А сейчас, думал Никаноров после оперативки, быстрей бы домой. Так я, пожалуй, и сделаю. Сказав своим доверенным, что встретится с ними завтра, Никаноров было направился к двери, но в это время зазвонил телефон. Это тройка. Интересно, кто же в такое позднее время?

— Слушаю.

— Добрый вечер, Тимофей Александрович.

Представляться не требовалось — по голосу Никаноров сразу узнал: Каранатов.

— Вы что-то поздно звоните, Михаил Михайлович!

— А вы думаете, только у вас работа? Только вы сидите допоздна?

— Нет, почему же, — поняв, что не в ту сторону попал, стал исправляться Никаноров. — В райкоме, думаю, дел немало. Целый район все-таки. Я слушаю.

— У меня сегодня был Кудрин. Все рассказал. Дело у него идет, считаю, нормально. Поэтому, мне кажется, пора поднять его на ступеньку повыше.

— Как на ступеньку?

— Заместителем начальника цеха.

— Это невозможно.

— Почему?

— Для него еще рановато.

— Для справедливости самое время.

— Я так не думаю.

— Вы это серьезно?

— Да, Михаил Михайлович, шутить мне с вами по рангу не положено.

— Значит, не хотите восстановить справедливость?

— Пока рановато.

— Ну, смотрите, Тимофей Александрович, как бы не оказалось поздно. Нынче время у нас горячее.

Каранатов первым положил трубку. Быстро убрав документы в стол, поехал домой. Дорогой он сказал своему шоферу, что наступила пора поставить Широкина в известность о том, как Никаноров посещает его одинокую, красивую соседку… «Широкин, — думал Каранатов, — сумеет извлечь из этого необходимое. У него хорошо с пуговицей получается. А тут — такой факт. Получится тем более. А потом приглашу Никанорова на беседу. Еще раз предложу про Кудрина. Откажется или не откажется — бюро поставит все точки».

Глава XXII

Никаноров сидел и думал, как пройдет отправка агробригады — трактористов, комбайнеров и шоферов, — подготовленной для подшефного района. Вроде, совсем недавно сидели и говорили с Иваном Перьевым, зампредом завкома. Отбирали людей из цехов и отделов. Искали преподавателей. Потом сельскохозяйственную технику приобрели. И на этой технике, в естественных условиях — в своем подсобном хозяйстве — учили. Теперь все позади. Готова вторая бригада. Скоро уже должен начаться митинг. Перьев, наверное, волнуется: до начала осталось каких-то десять минут. За это время, возможно, подъедет председатель облисполкома — обещал.

Позвонил Вадим, сказал, что сегодня придет домой поздно. Надо, пожалуй, поговорить с ним о перестройке, о гласности. Вон сколько всего пишут в газетах. Да такого — волосы дыбом! Вадим, чтобы быть в курсе самого-самого, завёл специальную папку, куда аккуратно складывает наиболее обличительные и пользующиеся популярностью статьи. Он здорово изменился. Особенно после смерти брата. Трудный возраст — мужает. И время на этот период пришлось не простое. Каждый день узнаем что-то новое. Теперь все события, которые происходят в жизни города, так или иначе касаются его, воспринимает очень серьезно. Взять хотя бы вчерашний день. На центральной улице города собирал подписи граждан против строительства и пуска атомной станции. Рядом с театральным кафе собрались студенты, энтузиасты всех возрастов. Расставили столы. За каждым несколько человек. Среди них и Вадим. Над столами — наспех написанные плакаты: «Наш город — это тридцать Чернобылей!»,

К столам подходили люди, торопливо расписывались и уходили, вслух рассуждая: «Неужели поможет?»,

К вечеру, когда с главной улицы города схлынул основной поток людей, — административные органы, как и прежде, попросили организаторов сбора подписей разойтись и унести столы. Вадим воспротивился — его забрали. Когда сажали в машину, он выкрикнул:

— Вы попираете демократию!

Потом, вслед за машиной, друзья Вадима прошли к отделению милиции и стали скандировать: «Свободу нашим товарищам!», «Да здравствует демократия!», «Нет застойному периоду!»

Люди, а их собралось немало — взирали на это с удивлением и опаской. Но когда некоторые из работников милиции попытались добраться до крикунов, народ грудью встал на их защиту.

Вадим вернулся домой к ночи. А утром Никанорову позвонил Каранатов.

— Тимофей Александрович, ваш сын проявляет излишнюю активность. Вы что, не контролируете его действия?

— Он взрослый. Думаю, понимает, что делает, — также не здороваясь, — ответил Никаноров.

— Он сборища организует! Вносит смуту в среду студентов, да и на горожан оказывает нежелательное влияние.

— По-моему, сейчас это по-другому называется. Мы забыли о демократии. Понятие о ней энциклопедическое. Я говорил с Вадимом. Он не скрывает своих действий. И разве не прав он, что борется против пуска атомной станции?

— Нечего заранее беду накликивать. У нас вся нагорная часть будет от нее отапливаться. Говорят, необходимые защитные меры принимаются.

— Они и в Чернобыле, говорят, — Никаноров выделил голосом слово «говорят», — тоже принимались. Теперь весь мир знает, что из этого вышло. А наш город — это тридцать Чернобылей. Представьте, в случае аварии, какие нас ждут последствия? Каждому здравомыслящему человеку ясно.

— Борцом за справедливость ему рано рисоваться. Слишком зелен. Здоровый, не значит взрослый. И отца компрометировать не следует. Демократия демократией, а топить в скором времени будет нечем. Так что неизвестно, куда кривая выведет.

— На исправление.

— Не нравится мне ваша позиция, — перебил Каранатов. — Кстати, вы закончили подготовку материала на бюро? Вот и хорошо. Заодно на бюро и поговорим обо всем. Мы включим в повестку это. До свидания.

— До свидания.

После разговора с Каранатовым Никаноров почувствовал, что в душе остался неприятный осадок. Кудрина не перевел из мастеров. Теперь могут всыпать. Да еще как! За Вадима будут на бюро спрашивать? Еще чего не хватало! А чего возмущаться? Так выговор и вкатят. За родного сына. С Вадимом теперь много не поспоришь. С какой обидой говорит он о прошлом.

Как-то вернувшись с работы, Никаноров увидел сына на кухне. Он сидел за столом, пил чай и читал газету, подчеркивая карандашом отдельные места.

— Интересная статья?

— У нас, папа, правда была, оказывается, лишь в названии газеты. А не сменить ли заодно и вывеску главной газеты страны?

— О чем статья?

— Опять о тех, кому мы верили, кого боготворили. Вот послушай. «…10 июля того года (1934 года) ОГПУ было реорганизовано в НКВД и при нем создан внесудебный орган — особое совещание. В его состав введен прокурор СССР. Тут тебе и «меч закона», и «надзор» за ним. В день убийства Кирова, 1 декабря 1934 года, Президиум ЦИК СССР принимает постановление «О порядке ведения дел по подготовке или совершению террористических актов». В тот же день! Верх оперативности? За такой срок разработать юридический документ? Или особый дар предвидения событий? Но факт тот, что документ появился, и он устанавливал невиданный дотоле «порядок». До 10 суток срок следствия, вручение обвинительного заключения за сутки до суда, исключение из процесса «сторон» — прокурора и адвоката, отмена кассационного обжалования и даже просьбы о помиловании — немедленный расстрел. (В 1937 году такой же порядок введут по делам о вредительстве и диверсиях. Но и этих упрощений оказалось мало. По предложению Кагановича введено внесудебное рассмотрение дел

— Успокойся, Вадим! — перебил Никаноров. — Все гораздо сложнее, чем ты представляешь. Оценки еще будут даны. Конечно, нелегко слышать такое.

— А в Средней Азии? Словно другое государство. Взяточничество, коррупция. Люди миллиардами ворочали. Гаремы имели.

Вспомнив этот разговор с сыном, Никаноров задумался. И в самом деле, тогда нечего было и возразить Вадиму. Из раздумий вывел стук в дверь и громкий голос Пальцева.

— Добрый день, Тимофей Александрович! О чем задумался?

— Разве проблем мало? Да и вы заставляете. Газеты словно соревнуются на лучший изобличающий материал. В период перестройки журналисты на первой линии. Про Узбекистан читали? Я тоже. Вадим припер меня к стене. Это, говорит, разве в социалистическом обществе? Ответить нечем.

— Да, — согласился Пальцев, — жутковатая картина. Там и жить страшно. Кстати, наверное, пора на митинг?

— Да, Перьев уже докладывал, что агробригада для отправки готова.

— Вторая, значит.

— Вторая. Фотокорреспонденты, телевизионщики уже работают. Сценарий краток. Открываю я. Предоставляю слово председателю колхоза, потом говорит бригадир — Иван Перьев. Затем музыка, марш. И колонна пошла своим ходом на село.

— Правильно сделали, что меня послушались. И пригласили всех корреспондентов. А то дело нужное, а о нем никто не знает.

— Главное, чтоб прок был. А он есть. Район наш, подшефный, в том году уборку первым закончил. И практически без потерь. Нас и первый секретарь обкома поддержал. Вроде, и не афишировали мы, а прослышали. Сам приезжал. И просил, чтоб по этому образцу создать бригаду газовщиков.

— Добре, Тимофей Александрович. Пошли.

Митинг отличался организованностью.

У микрофона — председатель колхоза Мячин. Говорит — и слеза на глазах.

— Дорогие товарищи! Меня до боли в сердце растрогало понимание горожанами, т. е. вулкановцами, наших сельских дел. Проблем у нас, сами знаете, много. В хозяйствах района остро не хватает механизаторов. Доярок. Боимся, что скоро доить придется по наряду. Сейчас у нас наступают горячие дни. И вы хорошо придумали — колонну селу! Это прекрасно. Меня даже гордость одолевает за своих шефов. Заводов много в области, но никто еще до такого не додумался. Спасибо вам за это. Вы к решению Продовольственной программы подошли нестандартно. Скажу еще об одном. Нам нравится и ваше требование: не разъединять колонну. По опыту прошлого года я вижу в этом большой резон: уберем в одном хозяйстве — сразу переправим в другое. Спасибо вам! Наше крестьянское спасибо! Раньше мы питали город людьми, теперь — вы нас. Пусть и таким образом. Мне думается, по вашему пути в скором времени пойдут в остальные. Не только в области, но по всей стране. Неплохо, если бы это коснулось армии. С Богом, дорогие товарищи!

Вскоре зазвучала музыка, ворота раскрылись и колонна вулкановцев, возглавляемая Перьевым, тронулась.

Никаноров и Пальцев, перед дорогой, вернулись в кабинет. Пока директор рассматривал почту, Пальцев, не переставая курить, готовил материал в газету.

— А насчет армии Мячин недурственно придумал. Чем шагистикой заниматься, лучше на поля прийти. Может, не совсем все так просто, но в этом что-то есть. От вас можно позвонить?

— Конечно.

— Мысли этого председателя неплохие, — рассуждал, набирая номер, Пальцев. — У вашей агробригады — большие крылья. Поэтому солидную статью, с рассуждениями, с итогами, напишу в конце уборочной. Договорились?

— Договорились.

— Ну, и ладненько. Нам надо поторопиться. Ведь до вашего отца за час не доберешься? А завтра мы должны вернуться. Крепенькими и здоровенькими. Завтра и пароход приплывает. На нем отдыхает главный редактор нашей газеты. Ему за семьдесят, но мы с ним в дружеских отношениях. Однажды он крепко выручил меня. Да что там выручил — спас меня и мою карьеру. Пока не могу говорить об этом. Обязан ему. И ежегодно встречаю его здесь, на великой реке России. Теперь вы поняли, куда столь меду? То-то.

Когда сели в машину, Пальцев, улыбаясь, сказал:

— Посмотрим, как директор управляет личной машиной. Заводом, вроде, получается.

Проехали, наверное, минут двадцать, и Никаноров, освоившись с новой ролью и чтобы скоротать время, решил завести разговор:

— Давно хотел спросить, что там, в Юркамасе?

— Можно и рассказать, — согласился Пальцев. Он приоткрыл окно и закурил. — А произошло там следующее. При входе грузового поезда на станцию взорвались три вагона. Оказывается, они были со взрывчаткой. Разрушено двести пятьдесят метров железнодорожных путей, много домов, погибло около ста человек. А вот размеры воронки: глубина — двадцать шесть, ширина — за пятьдесят метров.

— Рвануло!

— Да, мощно. Горком и горисполком находятся за два километра, но и там повылетали стекла. Конечно, ущерб немалый. Семьсот человек остались без жилья.

— А что у вас произошло с зампредом? Читал отчет об этом. Но там маловато фактуры.

— Я приехал на место событий первым. Имея в виду корреспондентов. Говорю с одним из руководителей области. Вдруг к нам подлетает невысокого роста, сутуловатый гражданин. И вихрем на меня: «Вы кто?» — «А вы?» — «Я заместитель председателя Совета Министров. Председатель правительственной комиссии». — «А я корреспондент газеты ЦК». Вот тут он и взвился. И все я, я! «Никаких корреспондентов я не приглашал! Никакой информации без моего разрешения не получите. Когда надо — я позову. Все! Не мешайте работать!» И ушел, забрав с собой всю свиту. Ну, думаю, отхлестал. А мне материал нужен. Иду за свитой. Прикидываю, о чем писать? Вошли в здание горкома. Потом в кабинет первого секретаря. Все расселись. Встаю и спрашиваю: «Мне можно присутствовать?» Он опять на меня: «Не мельтешите перед глазами, не собирайте жареные факты, корреспондентов сюда я не звал!»

— Это, — Никаноров на мгновенье посмотрел на Пальцева, — как по щекам нахлестал. Да при всех! Грубовато он, безусловно.

— Конечно, обидно было. Но я ушел. А что мне оставалось делать? Потом поговорил с одним замминистра, с другим — материал вырисовывался. Когда закончил его, решил, что самый последний абзац надо посвятить ему, чтоб не кичился положением.

— Я помню его, — сказал Никаноров. — Это вы, конечно, смело. И аудитория побольше, чем в Юркамасе. Миллионы.

— У меня газета есть, Пальцев раскрыл дипломат и протянул ее Никанорову.

— «В период гласности и перестройки такое поведение руководителя столь высокого ранга вызывает удивление». Ну что ж, — закончив читать, заговорил Никаноров, — отменно! В вашей корреспонденции из Юркамаса последний абзац самый главный. Поведение Бадейникова чем-то напоминает чиновника из сталинской эпохи. Божок, которому доступно все. В том числе и оскорбление личности. Хотя, если откровенно, он себя еще ничем не показал. Зато хамства много. А говорил о демократии. Если нет простого, человеческого такта, то о какой демократии может быть речь?

Пальцев согласно кивнул и спросил:

— Скоро что ли доедем?

— Через двадцать — тридцать минут. Спать клонит?

— Да нет. Устал ездить. Все дни на колесах. Вот уж провожу шефа — отдохну. Он, оказывается, печень больную медом лечит. Каждый день пьет на ночь ложку меда с теплой водой. Или теплым молоком. Говорит, что меду обязан тем, что может в свои семьдесят есть почти все. И выпить немного. Эх, сейчас бы попариться, да пивка холодного.

— Скоро попаримся, — успокоил Никаноров. — Насчет пива не знаю, как. А вот квасок и медовуха будут.

Пальцев посмотрел на часы, потом спросил:

— А что, вы и вправду с претендентом в кандидаты

— Откуда Вы узнали?

— В горкоме был. Секретарь по промышленности рассказал.

Никаноров теперь понял, что Угрюмов приходил к Каранатову именно по поводу драки. Значит, они что-то замышляют. Может, рассказать Пальцеву и попросить его помощи? Нет, просить ни о чем не буду. А рассказать расскажу, но в общих чертах. Детали ему ни к чему.

— Все просто. Широкин, такой же как и я, кандидат в народные депутаты, каким-то образом узнал, что от меня ушла жена. И я завел любовницу.

— Ту самую, что в «Золотой осени» была? — Пальцев хитровато улыбнулся, мол, меня не проведешь. — Она красивая. Можно позавидовать.

— Ее самую. Так вот. Широкин очень хочет стать народным депутатом. Он заказывал три молебна.

— Неужели?

— Да, в борьбе за голоса он обратился за помощью к церкви. И посетил ее. Три раза в трех церквах служили молебны. Теперь все верующие, а их в городе немало, считай, его сторонники. Но ему и этого показалось недостаточно. Он решил использовать и факты моей биографии. Напечатал листовки. А потом, с группой поддержки, стал расклеивать их по району. Мне позвонили. Я подумал и решил тоже собрать своих доверенных.

— А кто ваши доверенные?

— Зарубин, начальник пружинного цеха. Исаков, Осипов, Перьев. Пристал к нам и Вадим, сын мой. Приехали мы в тот квартал. Смотрим: люди с ведерками, с банками, с кисточками и пачками листовок. Один — мажут, другие — клеят. В каждом подъезде своя группа. Руководит Широкин. Зарубин попросил у одного пару-тройку листовок, подал и мне. Она довольно-таки большая. — Никаноров вынул из бардачка листовку и протянул Пальцеву. — Почитайте.

Пальцев приоткрыл побольше окно, выбросил окурок и стал читать вслух.

«Уважаемые избиратели! Голосуйте за Широкина! Это настоящий представитель народа. Это — сам народ.

Дорогие избиратели! Все, как один, голосуйте за Широкина! Примерного семьянина. Отца двоих детей. Противника атомной станции и КГБ. Это человек новой формации. Человек из народа! Самый достойный его представитель». Оргкомитет.

Закончив чтение, Пальцев сложил листовку, сунул ее в карман, посмотрел на Никанорова, качая головой.

— Здорово они вас. Не позавидуешь. А что было дальше? Как все произошло?

— Когда я прочитал листовку, то почувствовал, что жарко стало. Смотрю — в подъезде стоит Широкин. Подошел к нему и говорю: «Послушайте, человек из народа! Прекратите свою мазню!» — «Но вы же не станете отрицать, что все это неправда?

Собралась толпа. Вскоре появилась милиция. Но мы успели уехать. Потом было несколько приглашений в милицию. Допрашивали. Но сейчас следствие по делу прекращено. За отсутствием состава преступления.

— Но мне кажется, — снова закурив, начал Пальцев, — что Каранатов этого так не оставит. В горкоме уже знают. Наверняка, от него.

— Все может быть. Однако он не знает, что я подал заявление в окружную избирательную комиссию.

— Отказался?

— Да, я понял, что мне не до депутатства. Мое назначение — быть директором. А к тому же листовки, анонимки, молебны — мне претит все это.

— У каждого своя цель. И свой путь к ней. На это надо проще смотреть. Мы не привыкли к этому. Все по-новому. Может, и правильно, что отказались.

Пальцев потушил сигарету, посмотрел на часы и закрыл глаза, делая вид, что хочет заснуть, а на самом деле думал: «Вот это материал! И никуда ездить и ходить не надо!» А что я буду говорить Никанорову, когда материал появится в газете? Скажу редакция задание дала. Он сам, как кандидат, интервью дал другому корреспонденту? Пусть не обижается. Сгущать краски не стану. Но самое главное покажу. Да, это будет читабельный материал. Директор, кандидат, любовник, член партии. А что потом? Потом, видимо, не будет.

Оба молчали.

«Почему он сунул листовку в карман? — думал Никаноров. — А спросить, чтоб отдал — неудобно. Скажет, у вас их целый бардачок. Да это его дело. Может, показать кому-то захочет. Мне какое дело. Надо поднажать, а то мы с разговорами совсем скорость потеряли. Да и родители заждались».

В это же время, ожидая их, действительно занервничали родители.

— Чтой-то долго не едут. Пойду-ка, мать, встречу. По времени вот-вот должны появиться. Не разминемся! Я с ними и подъеду.

Никаноров-старший суетливо вышел на улицу, важно пошагал, пуская густые клубы дыма и сплевывая махорку. Предупрежденный телефонным звонком от сына, к приезду гостей он готовился изо всех сил, хотел, чтоб все получилось наилучше. Пусть знают наших, и уверенно вышагивал по центральной улице села, со всеми охотно здороваясь и с гордостью поясняя, что идет встречать сына, который, на своей машине, должен подъехать с минуты на минуту.

Рассказывая, он и не заметил, как неслышно появилась машина. Осторожно притормаживая, чтоб не поднять столб пыли, она остановилась возле толпы. Потом, немного погодя, раскрылась дверка и, полный радостных чувств Никаноров-старший нырнул в кабину, на переднее, рядом с сыном сиденье, поздоровался со спутником. Расспросил, как доехали и почему задержались, сказал, что дома к их встрече все готово.

Когда прошли в избу, Никаноров про себя отметил, что после гибели Бориса отец сдал, даже ростом меньше стал. Он уже не выделялся рядом с матерью так, как это было раньше. Ну, а мать, — та согнулась еще больше.

Оглядывая ухоженную комнату, Пальцев обратил внимание на фотографии, выполненные профессионалом, которые занимали почти всю стену.

— Какой мощный парень! Какая фигура! Красавец! Это не вы ли в молодости? — обратился он к Никанорову-старшему.

— Похож. Это верно. Но не я. Это внук мой — Борис Тимофеевич Никаноров. Мастер спорта. По боксу.

— Ваш сын, Тимофей Александрович?

— Да.

— Где он сейчас? Служит в армии или отрабатывает по направлению?

— Погиб. В Афганистане.

— Извините, не знал.

Наступило молчание.

Видя, что встреча приняла не тот оборот и уходила от намеченного плана, Никаноров-старший предложил:

— Думаю, с дорожки не грех попариться. Баньку я подготовил.

— Баня — это неплохо! — согласился Пальцев. — Но, прежде всего, о деле. Хочу своими глазами увидеть. Такой характер. Как, Александр Тимофеевич, просьба моя?

— И сумневаться нечего. Все в наилучшем виде. Пойдемте, покажу.

— С удовольствием. Не зря говорят, лучше один раз увидеть, чем несколько услышать.

Вскоре они вернулись, и Никаноров, говоривший с матерью о Марине, и о том, почему не приехал Вадим, увидел, как на лице Пальцева появилась и не сходила благостная улыбка.

— Хорош медок! Ничего не скажешь. А душистый — словно все запахи трав с поля собрал. Банку откроешь — отходить не хочется. Шеф доволен будет.

— Мед-медом, а теперь пора в баню. — Никаноров-старший повел всех за собой.

Часа через два, распаренные, посвежевшие сидели за большим столом в самой главной для гостей комнате и ужинали.

— Грибки ешьте. Картошку мать постаралась нажарить. Как-то по-своему. Со сметаной. Очень вкусно. Умелица. Мед со свежими огурцами. Тоже вкусно, — угощал Никаноров-старший. — Вы не стесняйтесь и не бойтесь. Здесь все натуральное. Свое, без нитратов. Мясо, масло, сметана, яйца, картошка. Хотя мы вдвоем живем, и годы уже не те, а коровку держим. Да овец около дюжины. Курочек десятка два.

— Это прекрасно! — Пальцев все больше и больше влюблялся в отца Никанорова, где-то втайне решив про него написать. Наглядный пример. Особенно для молодежи. Да и остальным тоже. — А вслух сказал: — Не понимаю, как жить в деревне и не держать ни одной головы скота и птицы? Ведь в этом вся сила хозяйства, его выживаемость. У меня отец и мать тоже живут в деревне и хозяйство ведут большое. Не я им, а они мне помогают. Мяском, маслом, картошкой. Да государству сдают. Крепко стоят на земле.

— А как же! — согласился Никаноров-старший. — Без живности ты и не крестьянин. Не настоящий. Именно с буренкой и куренками он сильнее. Случись что, не только себя прокормит. Это как дважды два. А вот на тебе — бегут люди из деревни. Как раньше напугали — до сих пор испуг не проходит. Сейчас, по идее, в деревню бежать надо. Главный вопрос жизни здесь решается.

Пальцев впервые беседовал с отцом Никанорова, и он у него сразу вызвал большой интерес: простотой общения, житейской мудростью и хваткой, меткостью суждений. Он не менее велик, чем сын, — подумал Пальцев. — Вот тебе тема для очерка. А мы идем к начальству, спрашиваем, о ком написать. Словно сами человека не можем найти. Обязательно надо написать о нем. Обязательно. Как-нибудь приеду и останусь у них денька на два-три. Так, пожалуй, и сделаю. А вслух поинтересовался:

— Александр Тимофеевич, вы Продовольственную программу имеете в виду?

— Ее самую. А как решать эту программу? С людьми худо стало. Говорим, дескать, больше техники в село надо. А техника без дорог — не техника. Отдача не та. На кобыле и то сподручней. Нагрузи на нее, но полмеры, она по любой дороге попрет бедная. Половину силы на груз, другую — на бездорожье. Наше Нечерноземное. Слыхивал, будто дорог много строить будут? Так аль не так?

— Да, Александр Тимофеевич, много. Столько, сколько еще не строили никогда. Двенадцать тысяч километров, — пояснил Пальцев. — В истории области такого не бывало. Область, как и вся страна, за исключением, пожалуй, Прибалтики, всю жизнь бездорожьем страдает.

— А что в Прибалтике? Лучше разве?

— Там на сто гектаров сельхозугодий приходится пятьдесят шесть километров асфальтированных дорог. А в области этот показатель всего-навсего семь километров. В Прибалтике урожаи, культура производства гораздо выше. Далеко нам до Прибалтики. Кстати, по рекомендациям ученых на сто гектаров надо иметь 52—54 километра дорог. С твердым покрытием.

Никаноров вспомнил, как они приехали в родное село Кленова, и вынуждены были остановиться на его окраине, перед колхозными постройками, где заканчивалась асфальтированная дорога. «Дальше, пояснял председатель колхоза Кленову, не бывавшему на малой родине около десятка лет, проехать, даже на „уазике“, невозможно». — «А я в сапогах пойду, — показал их Кленов. — Новые. Недавно специально для поездки по селам купил». — «И в сапогах не пройдете. Поедем задами. Может, удастся», — пояснил глава колхоза.

Когда проезжали главную улицу села, внимание всех привлекли огромные колеи взбитого, как сметана, чернозема.

Задами ехать, хотя колеи там несколько меньше, чем на главной улице, было все-таки не безопасно. Раскисший, разжиженный чернозем, от ливших неделями дождей, стал скользким, как сало. Он и поблескивал, как сало. В одном месте, за проулком, ведущим в село, колеи на дороге почти не было, и шофер, опытный, исколесивший весь район, немного прибавил, хотя видел, что впереди нужно было совсем немного повернуть влево, — и тут же машину боком пронесло по черному салу, потом она ударилась об укатанный выступ, объехать который хотел водитель, — и перевернулась.

Никанорову повезло — отделался легким ушибом: ободрал руку и набил шишку на голове. Председателю райисполкома Кленову стеклом разрезало щеку… Вот что значит семь километров асфальтированных дорог на сто гектаров сельхозугодий.

Когда Никаноров рассказал об этом случае, отец поддержал его.

— Да и неученым понятно: без дороги — никуда! Сельскому человеку — одно мученье. — Никаноров-старший говорил охотно. — Машина, она, конечно, хорошо. Но в наших условиях не вырабатывает половину того, что может. Как чуть хлынет дождь, — глядишь сидит по дверцу в грязи. Трактором еле вытянут. От дороги одно название остается. Лишь лошадка по ней пройти может. Не одна, конечно, но и с грузом. К лошадкам надо побережливее, полюбовнее. Жаль, разведением их совсем не занимаются. На них нынче смотрят, как на прошлое. В колхозе у нас — пятнадцать голов. А в области, мне зоотехник сказывал, поголовье лошадей ежегодно уменьшается на тысячу. Этак пойдет дело и лошадь скоро в Красную книгу запишем. Какое неуважение к умнейшей животине. Ведь лошадь — это тебе и продовольственная программа, и красота, и тягловая сила. Надо ее возрождать. И не откладывая. Мы все больше про наши, деревенские дела. А как в городе свои проблемы решают? В настоящее время про атомную станцию много говорят. Демонстрация, сказывают, проходила?

— Да, была и демонстрация, — подтвердил Пальцев. — На стадионе. Я сам присутствовал. Возле главной трибуны тысяч пять, наверное, было. Сказали, что не позволят пустить атомную станцию. Грудью встанут. Палатки вокруг раскинут. Это похлеще будет, чем в Гринэм-Коммон.

— Много, поди, денег в нее вбухали?

— Много. Но не все деньгами измеряется. Одна женщина вышла и говорит. «Я — мать семерых детей. Хочу, чтоб их жизнь была без страха, что от радиации могут погибнуть. Надо перепрофилировать станцию. Или не пускать совсем. Мы понимаем: это для государства накладно. Оно понесло большие затраты. Народ поможет вернуть эти затраты. Но, дорогие товарищи, наши партийные и советские руководители, если случится, как в Чернобыле, кто нас вернет?! Я знаю, в городе открывается счет для погашения затрат. Внесу все свои сбережения.

Пальцев, закончив пересказ речи, на некоторое время замолчал, а потом добавил:

— Если бы вы видели и слышали, как этой женщине хлопали! Я тоже.

— Ну, а руководство города, области, как реагирует на все происходящее?

— Оно стало убеждать, что будут приняты меры предосторожности. Люди освистали их. И потребовали пригласить представителей или комиссию МАГАТЭ.

— Ну а конкретно, что руководство области предпринимает, какой позиции оно придерживается, — не отступал Никаноров-старший.

— Как мне известно, — отвечал Пальцев, — руководство области письмо в Совет Министров СССР отправило. Учитывая протест жителей, просит рассмотреть вопрос о перепрофилировании АСТ.

Никаноров-старший потянулся было за кисетом, но увидев осуждающий взгляд жены, остановился и сказал:

— Да, все правильно. Если рабочий класс подымет голову — атомная станция не устоит. Дело очень серьезное. Главные события, выходит, еще впереди.

— Да, впереди, — подтвердил Пальцев. — И в том, что они будут, — можно не сомневаться. Я сам, в случае чего, пойду в первых рядах демонстрантов. И репортаж дам на весь Союз.

Пальцева слушали все с большим интересом и молча. Видимо, устав, он взял кувшин с холодным квасом, налил и с жадностью выпил. Выждав, когда вытрет губы, Никаноров-старший сразу задал новый вопрос.

— А что там насчет метро? Говорят, палатки на площади ставили? — поинтересовался он.

— Было, отец, и такое, — ответил Пальцев. — Я встречался с ними. Решительные ребята.

— Не может быть?! — удивился Никаноров-старший.

— Вадим Никаноров. Непосредственный участник всех событий. Даже в милиции побывал.

— А почему до палаток дошло?

— Вопрос нелегкий. И не один. Во-первых. Зачем строить станцию метро на площади «Буревестника революции»? Если строить, значит рубить реликтовые деревья. Ломать и нарушать сложившийся архитектурный облик площади. Разве нельзя было предусмотреть строительство станции на Ямской или на улице Пешкова, где она пересекается с Черноморской? Можно. Но не захотели отцы города и области. Ссылаются, что там нет большого пассажиропотока. Может, это и верно. Но нельзя забывать, что интенсивностью этого потока можно управлять.

— А что теперь?

— Я дал корреспонденцию в нашей газете. После ее публикации и поездки сотрудников инженерно-строительного института в Главное управление метрополитена Министерство путей сообщения приостановило экспертизу проекта. Одним словом, забор с площади увезли, строительство прекратили. — Пальцев немного помолчал и, улыбнувшись, добавил: — Вадима Никанорова домой отпустили.

Никаноров-старший даже привстал.

— Не волнуйся, отец, — успокоил Никаноров. — Вадим дома. Собирается к вам приехать. Урок он получил. И урок хороший. Будет знать, как идти против государственной машины. Вадим — Вадимом, а пуск метро опять задержится на годы.

— Все может быть, — согласился Пальцев. — Но ведь столько ждали — и ничего? Подождем еще.

— Интересное наступило время, — не то себе, не то для присутствующих сказал Никаноров-старший. — Что хочешь, то и говори.

— А кого же вы наметили? — поинтересовался Пальцев.

— Да, тут, племянника моего. Он институт закончил. В колхозе кем только не работал. Безотказный. И все умеет: шофер, комбайнер, тракторист, электрик. Ну, на том мы и порешили. Началось собрание. Все, как и раньше. Президиум заняли первый секретарь райкома, предрик, представитель из области, из АПК какая-то шишка. И еще один гладко одетый. Туда-сюда поговорили. Дошли до кандидатур. Первый встает и говорит: — «Ваше хозяйство — хорошая школа. Человека в область взяли. Толковый руководитель. Однако заместителя он себе не успел подготовить. Хотя его нынешний заместитель может быть председателем, но, если честно, то возраст его преклонный. Мы тут посоветовались и предлагаем вам старшего агронома из отдела растениеводства. Из облагропрома». Он назвал фамилию. И встает, кто бы вы думали? Тот самый гладко одетый. Я давно на него обратил внимание: нет-нет да и глотнет таблетку. Спросил агронома, в чем дело? Больной или переживает? Оказывается, язва желудка. А первый все нахваливает: он, дескать, школу, институт с золотой медалью окончил. Ну, тут уж я не выдержал и говорю: еще неизвестно, какой он специалист и организатор. Нам человек нужен. А не медаль. К тому же у него болезня. Внутренняя какая-то. А зачем он нам с больным-то бутором?!

Сын и приехавший с ним корреспондент давно уже спали, а Никаноров-старший сидел на скамеечке перед домом, с наслаждением курил и думал, куда мы идем, какой будет демократия, гласность. Вот ведь до чего дожили: говори, что хочешь — и не посадят. Надолго ли? За семь десятилетий чего у нас только не бывало. А ведь очень даже неплохо, когда можно сказать все, что ты думаешь.

«Прежде чем отрезать — семь раз отмерь!»

С этими мыслями Никаноров-старший поднялся, бросил начавший жечь пальцы окурок в лужок, затоптал его, потом потянулся, растер себе грудь, поясницу и отправился на сеновал — любимое с детства место.

Глава XXIII

Секретарша Каранатова по вертушке позвонила Никанорову.

— Здравствуйте, Тимофей Александрович. — И радостно-доверительно прощебетала: — В семнадцать ноль-ноль к Михаилу Михайловичу.

— По какому вопросу?

— Он сказал: «Вопрос на месте».

— А кого еще вызывает?

— На это время только вас.

— Спасибо за сообщение. — Никаноров почувствовал, как его взлихорадило. Уже одно то, что на беседу или на персональное совещание приглашал не сам Каранатов, звонила его молодая секретарша — подчеркивало строгую официальность предстоящего вызова. Сам он теперь даже звонить не хочет — первый секретарь райкома. Раньше звонил. Жаль Учаева. Но годы берут свое. На пенсию отправили. Ну, Никаноров, тяжелые времена для тебя наступают — держись. Интересно, о чем разговор будет? Наверное, с глобального начнет. И про решение совета трудового коллектива спросит в первую очередь. Скажет, вот вы одни такие умники в районе выискались. А ведь и в самом деле не так все вышло. Совет трудового коллектива собрался обсудить жилищную проблему. Уже сколько лет, а очередь не уменьшается. Положение — дальше некуда. Вел заседание председатель СТК Осипов.

Вопрос директору.

— Сколько в очереди на жилье?

— Тысяча восемьсот человек.

— Сколько завод строит?

— Один дом. На сто двадцать квартир. Хозспособом. Да еще двести тысяч перечисляем горисполкому.

— А больше нельзя перечислить?

— Можно, но горплан не берет. Таких, как мы, десятки в городе.

— В итоге, что завод получит в конце года?

— Двадцать квартир на десятипроцентное отчисление. Инвалидам, семьям погибших. Да еще на очереди своих льготников. На общую совсем ничего не остается.

— Но ведь есть же закон о предприятии! — поднялся один из старейших на заводе фрезеровщик Лукашин.

— Закон есть. Но, — пояснил Никаноров, — райисполком требует отдать проценты. Как и раньше. Наверно, правильно.

— Выходит, — возмущался Лукашин, — проблему с жильем мы не решим и за десять лет? А зачем же поставили задачу: обеспечить каждую семью отдельной квартирой? Нашему поколению уже обещали жизнь при коммунизме. Не хватит ли обещаний? Предлагаю: десять процентов не отдавать. Наше жилье — нашим рабочим. И никаких отчислений.

— Но Кленов шум поднимет, — возразил Осипов.

— Нам Кленов не указ. — Лукашин потряс рукой. — Есть закон о предприятии. Все решает сам коллектив. Нам виднее, кому выделять заводские квартиры.

— Считаю, этого делать не следует! — попытался возразить Никаноров. — Закон законом, а на самом деле, мы, одни, самостоятельно прожить не сможем. Возьмем то же строительство. Для него материалы нужны. Для комплектации дома потребуются ванны, бачки, унитазы, многое другое. — Где все брать будем?

— По кооперации. У других предприятий. У нас вон сколько потребителей, — подал мысль Осипов.

— Правильно! — поддержал его Бухтаров. — Мы им болты, гайки, вообще всякий крепеж. Они нам — ванны, унитазы и все другое.

— Надо по-новому строить отношения. Это верно, — Осипов не хотел, чтоб все оставалось по-прежнему.

— Но ведь есть еще план? — пытался вразумить членов СТК Никаноров.

— Вот с планом и дошли до ручки. Людям жить негде. Мыло и сахар по талонам получаем. Есть нечего. Скоро голыми ходить будем. А семьдесят лет Советской власти. Кто нас привел к тому, с чего начинали? — Лукашин махнул рукой и сел.

— Смотрите, товарищи, — пытался сдержать распалившихся Никаноров, — принять решение не трудно. А вот как мы сможем прожить в изоляции? Это, представляю, посложнее задача. И не только для нас.

— Директор тоже по-старому мыслит. Давайте голосовать. Нечего нам бояться.

С перевесом в два голоса было принято предложение Лукашина: не делать десятипроцентных отчислений. Потом началось.

Первым позвонил Кленов. За ним председатель горисполкома, потом из облисполкома. И все в одном тоне: «Товарищ Никаноров, что же вы делаете? Вы же не в лесу живете? Кругом люди. И не надо забывать о них. К хорошему такой коллективный эгоизм не приведет».

На совещании в облисполкоме, обсуждая этот не единичный факт, председатель Птицын сказал: «Мне непонятна позиция СТК ряда коллективов. В том числе и такого крупного, как „Красный вулкан“. Мы предлагали им пересмотреть свои решения. Однако до сих пор этого не сделано. Не понимаю и не разделяю необоснованного упорства СТК?! Оно вынуждает нас применить к таким коллективам определенные санкции. Для начала урежем им фонды на кирпич, потом на щебень и комплектующие. Второе. Всех инвалидов войны, семьи погибших снимем с очередей в райгорисполкомах и отправим их на предприятия, где они когда-то работали. Есть у нас и другие меры. Через УКС горисполкома уменьшим сумму их долевого участия. Мы вернем десять процентов. Кстати, письмо в правительство о непродуманности закона о предприятии мы направили. Я лично сам говорил об этом на съезде народных депутатов.

А вскоре в завком пришли тридцать шесть инвалидов войны. С орденами, с клюшками. Они взяли в работу председателя завкома Полянина. Но он стеной встал, чтоб их на очередь в заводском коллективе не ставить.

— Вы в райисполкоме стояли? Там и стойте.

— Но вот же решение райсовета о нашем снятии с очереди! Ставьте! Иначе мы устроим здесь сидячую забастовку.

— Не пугайте меня забастовкой! — горячился Полянин. — Лучше возвращайтесь туда, откуда пришли.

— Значит, мы никому не нужны?!

Кто-то из инвалидов, лично знавший корреспондента центральной газеты Пальцева, тут же, в завкоме позвонил ему, потом на телевидение и радио, в местные газеты.

Когда представители прессы прибыли на место, их взору предстала необычная картина: у входа в завком, на лестничных маршах и площадках, в приемной, вплоть до самого кабинета председателя сидели старые, изможденные люди…

«Да, — с горечью подумал Никаноров. — Все именно так и было. Стало уже историей. Прогремели на всю страну. Газеты, радио, телевидение постарались. И больше всех места отвела газета Пальцева. А он даже позвонить не соизволил. Да его, собственно, и винить не в чем. Работа такая. Теперь все это в прошлом. Но от этого никуда не уйдешь. И сегодня у Каранатова, без сомнения, разговор о забастовке возникнет. И не просто так, а с оценками. Ведь не для дружеской, задушевной беседы приглашает первый секретарь райкома директора? А потом эта драка в подъезде. Ольга. Хотя с Ольгой как будто пронесло».

С момента встречи с шофером Каранатова, на площадке, когда выходил от Ольги, — времени прошло немало. Однако на протяжении всего этого периода Никаноров не был спокоен, что все для него закончилось благополучно. И всякий раз, если звонил Каранатов, который обычно делал это по вертушке, Никаноров вздрагивал, и пока продолжался их разговор — в любую минуту ожидал неприятного для себя вопроса об отношениях с Ольгой. Но проходили дни, состоялось немало разговоров с Каранатовым, а вопроса об Ольге он не задавал. Может, он ничего не знает о нашей связи? Как бы там ни было, а переживания оставались. В последние дни к ним прибавились еще: о последствиях драки, происшедшей перед самыми выборами. Каранатову, и сомневаться нечего, о ней уже доложили, пусть не во всех подробностях. И он, наверное, обдумал, как вести себя по отношению к директору. Из листовки он знал теперь и про Ольгу.

Весь день Никаноров работал без подъема, по долгу, по обязанности. Из головы не выходила предстоящая встреча с Каранатовым.

Обычно проходивший ко второму секретарю без ожиданий, в приемной первого директор был остановлен секретаршей:

— Вам придется подождать: у Михаила Михайловича инструктор горкома партии.

Никаноров уселся на диван, напрягая мысли о предстоящем разговоре, решил, если вопрос коснется драки и Ольги, скажет, что отказывается от участия в выборной кампании — уже отдал заявление в окружную избирательную комиссию. Каранатов ухмыльнется: «Струсил. Не ожидал. Зачем коллектив подводишь?» — «Дело не в коллективе. Не хочу, чтобы постельные тайны являлись мерилом достоинств и недостатков кандидата в депутаты». И тогда Каранатов закурит и скажет: «Не надо было давать повода для этого». И будет прав.

Дверь бесшумно открылась и от первого секретаря вышел Угрюмов, раскрасневшийся, с толстой, темно-коричневого цвета папкой под мышкой. Он снял очки, поздоровался.

«Старый знакомый опередил. Наверное, про драку выяснял подробности», пожимая руку, подумал Никаноров и тут же прошел в кабинет первого.

Не выходя из-за стола, Каранатов, кивком головы ответив на приветствие, молча показал на стул.

— Рассказывайте все начистоту. Я слушаю.

— О чем, Михаил Михайлович?

— Вы удивляете меня, Тимофей Александрович! Столько всего натворили, а говорите нечем поделиться.

— Я не на исповедь пришел. Видимо, для какого-то серьезного разговора.

— Сидячую забастовку инвалидов считаете несерьезной? О ней дали сообщения не только ведущие газеты страны. Зарубежные средства информации тоже не обошли вниманием. — Каранатов повысил голос: — Как же вы дошли до такого? Может, гордитесь? Ведь на весь мир прославились. Такая политическая близорукость!

— Это больше к Бухтарову и Полянину относится. Они голосовали против отчисления. Большинство-то в два голоса.

— Согласен. Я с ними уже беседовал. Полянину, думаю, не будете возражать, предложил на пенсию, Бухтарову объявил выговор на бюро. А что с директором делать?

— Вам виднее.

— За вами, Тимофей Александрович, и грехов больше. Одна драка чего стоит.

— Это несерьезное дело.

— Вы что, драку с кандидатом в депутаты тоже считаете несерьезным делом?

— Как на нее смотреть.

— Будем с партийных позиций смотреть. И не иначе.

— Что партии делать больше нечего? Милиция уже разобралась. Как мне сказал инспектор дознания, по данному конфликту в возбуждении уголовного дела Широкину отказано. Статья пятая, пункт второй уголовно-процессуального кодекса РСФСР.

— Я не юрист. Что это значит? — Каранатов щелкнул зажигалкой.

— Отсутствие состава преступления. Криминала нет. Постановление утверждено начальником райотдела милиции и согласовано с прокурором. Если кандидата в народные депутаты Широкина это не устраивает, он может обратиться в народный суд. В порядке частного определения. Но ему тоже ни к чему шумиха. Он мне звонил. И мы договорились, что претензий друг к другу не имеем.

— Зато у нас есть к вам претензии. — Каранатов встал из-за стола, прошелся по кабинету.

— Интересно, какие?

— Во всяком случае немалые. — Каранатов хитро улыбнулся и про себя подумал: «Посмотрим, как ты закрутишься, когда спрошу, что у тебя с Ольгой?» И вслух сразу начал именно об этом. — Поскольку ваши интимные отношения с Ольгой были давно известны моему шоферу, а теперь и широкому кругу избирателей, общественности, что вы скажете, Тимофей Александрович, о своем поведении?

— Я вам ничего не скажу. Это мое личное дело.

— И наше тоже.

— Если райкому делать нечего и интересно покопаться в постельном белье, пожалуйста, разбирайтесь. Ворошите. Аппарат у вас есть. И немалый.

— Разберемся. И поворошим, если на пользу дела. — Каранатов подумал с сожалением: он мне никаких тайн, конечно, не откроет. Глупо на это рассчитывать. Спросим за все на бюро. На бюро и всыпем ему на полную катушку. А сейчас проведем разведку боем. И предложим про Кудрина. Может, выйдет? Выйдет, куда ему деваться. Взвесив еще раз задуманное, он продолжил: — Да, Тимофей Александрович, мы не постесняемся и поворошить. Но можно по-разному подойти к этому. Все мы люди, все мы человеки. Ведь можно на полную все раскрутить. А можно, как Полянина и Бухтарова, выговором отметить. И больше никаких формулировок.

— Вы что — запугать меня решили? — понимая куда клонит Каранатов. — Дескать, не соответствую занимаемой должности?

— Да, и это в нашем арсенале. Но мы знаем ваше желание — быть полезным заводу, постоянно удерживать его на хорошем счету. И пойду вам навстречу. Переговорю с каждым членом бюро. Все образуется. Вы согласны?

Никаноров сразу отвечать не торопился. Однако, думал он, этот Каранатов — хитрая лиса. Видимо, давно все знал про Ольгу и так же давно все варианты обдумал, согласовал. Действительно, как повернуть, а то можно с треском и вылететь. Еще строгий за анонимки не сняли, а тут опять строгачом пахнет. Перебор получается. Можно и завод потерять. Придется идти на компромисс. Сейчас на прощание про Кудрина попросит. Вслух сказал:

— Все и в самом деле так переплелось. Возражать у меня нет оснований.

— Я тоже так думаю, — Каранатов облегченно вздохнул. — Будем считать, что наша беседа прошла в теплой сердечной обстановке и взаимопонимании. Теперь и у меня к вам просьба. Он замолчал, отыскивая зажигалку, неторопливо порылся в бумагах, потом нашел ее, щелкнул несколько раз и с наслаждением закурил, думая. «Вдруг Никаноров не согласится — взбрыкнет? Бывает с ним такое. С парткома уходил. Правда, сейчас другая обстановка. Не должен бы. Ведь загнан в угол. А с другой стороны, живет заводом. Ради этого пойдет на все. В крайнем случае потом расквитаемся: до бюро недолго остается. Так или иначе всыпем ему за все. Там компромиссов не будет. Тоже мне умник выискался». И вслух высказал свою просьбу: — Считаю, надо восстановить справедливость, а именно: перевести Кудрина в заместители начальника цеха.

— Это невозможно! — возмутился Никаноров.

— Хватит, Тимофей Александрович, строить из себя праведника. Иметь любовницу возможно, восстановить справедливость тем более. Когда-то вам сошло, но теперь и не думайте об этом. На одной из встреч с избирателями против вашей кандидатуры выступит мой шофер — двоюродный брат Кудрина, и подробно расскажет о ваших неприглядных похождениях. Листовки — одно дело. А когда живой свидетель — другое.

— Я к ней уже не хожу.

— Зато встречаетесь в другом месте!

— Мы нигде не встречаемся.

— Это неправда! — Каранатов повысил голос и в упор посмотрел на собеседника.

— А зачем мне врать? — Никаноров понял, что попал в хитро поставленную ловушку и выбраться из нее ему не удастся.

— Однако врете, Тимофей Александрович. Вы несколько раз встречались с Ольгой в доме отдыха. С символическим названием «Золотая осень». Ваше положение мне понятно: столько времени жить без жены.

— Я все, как и положено, оформлю с Ольгой. По закону. Вот подожду немного. Вдруг что о Марине прояснится?

— Это ваше полное право. Но с Кудриным решайте, не откладывая. Иначе мне придется браться за дело безо всяких компромиссов. Я и так с вами слишком либеральничаю. А играть в кошки-мышки здесь не пристало. Договорились?

Никаноров задумался. Ведь если брать по большому счету, могут и строгий, еще один, тоже с занесением дать. Могут. А позволят ли с двумя строгими быть директором? Очень сомнительно. И как ни крутись, как ни сопротивляйся, могут и кресла лишить. Сам ладно. Завод жалко. Опять начнет кувыркаться. Могут и из партии исключить. Что же делать? Выходит, шофер сказал Каранатову давно. Но он не торопился придавать услышанное огласке. И сейчас, вроде, не приказывает, а просит. Просит, ли? Это и есть игра в либерализм, в кошки-мышки. И Каранатов прав, рассчитывая, что я не откажу ему в просьбе. Даже зная о моих встречах с Ольгой, он не противился выдвижению меня кандидатом в народные депутаты. Это, конечно, немало. Да и смена Кудрина теперь в числе передовых. Роман Андреевич даже посвежел. Интересно, как сложилась судьба его дочери — Любы? Надо будет спросить при случае. А куда же его заместителем? К кому? А если к Фанфаронову. Неплохо. Двух медведей, как говорится, сунем в одну берлогу. Если жить захотят — сработаются. Их дело. Лишь бы польза была. Пользу из этого тандема мы извлечем. И она будет. Придя к такому решению и не высказав его Каранатову, Никаноров спокойно ответил:

— Договорились, Михаил Михайлович. Я подберу ему вакансию. Мне можно идти?

— Да, Тимофей Александрович.

Каранатов вышел из-за стола и проводил директора до двери, крепко пожал ему руку. И тут он вспомнил, как друг его, Кудрин, на последней их встрече, когда просил, чтоб помог хоть заместителем начальника цеха стать, высказывая свои предположения, нисколько не сомневался в их исходе. «Неужели ты, первый секретарь райкома, не сломаешь Никанорова? Сломаешь!» А ведь он прав. Конечно, сломаю. И не таких ломали. Но все вопросы, чтоб окончательно поставить точку на Никанорове, будут решаться на бюро. Директором работать ему осталось совсем немного.

Довольный, Каранатов закурил, потом позвонил Кудрину и спросил, куда приезжать.

Глава XXIV

Возвращаясь с обеда, Никаноров заметил в своей приемной группу рабочих, в том числе и Лукашина.

— Здравствуйте, Тимофей Александрович! Мы к вам, — начал Лукашин.

— В чем дело? — спросил Никаноров, удивляясь приходу рабочих.

— Вы примите нас, а мы расскажем, чтоб не по-походному, не на пороге. Вопрос сложный. Требует обстоятельности. Хотя мы долго вас и не задержим, — пояснил Лукашин и посмотрел в глаза Никанорову.

Затем, почтительно уступив дорогу директору, рабочие следом прошли в его кабинет, обступили небольшой столик.

— Слушаю! — приглашая сесть, сказал Никаноров.

— Дело в том, — начал Лукашин, удобно устроившись в кресле, — что мы не только старые производственники, мы члены заводской инициативной группы, которая, наверное, слыхали, выступает против атомной станции. — Помолчав какое-то мгновение, Лукашин добавил: — Против строительства АСТ. Ведь оно практически в городе.

Никаноров слышал, что в городе действует много инициативных групп, которые выступают против строительства АСТ. Знал он и про то, что есть такая группа и на «Красном вулкане», а возглавляет ее Андрей Павлович Лукашин, единственный специалист по производству плашек.

— Слышал про эту группу. А я тут причем?

— Вы что про Чернобыль забыли?

— Не забыл.

— Тогда скажите: вы «за» или «против»?

Увидев в руках каждого из рабочих большие журналы, обычно используемые в канцеляриях для делопроизводства, а в народе называемые «амбарными книгами», Никаноров вспомнил, что ему про них говорили. Оказывается, члены инициативной группы в одну из них собирали подписи «за», в другую «против», в третьей вели учет средств, вносимых, по возможности, каждым для компенсации затрат государства на строительство АСТ.

Особенно теперь, когда комиссия МАГАТЭ практически никаких замечаний по строительству станции не сделала.

Рабочие внимательно следили за поведением директора, понимая, что молчит он неспроста — делает выбор, ведь дело не о выходе в театр решается, и терпеливо дожидались его решения, осторожно осматривали обстановку директорского кабинета и не разговаривали.

Наконец, Никаноров вышел из-за стола. Подошел к рабочим, спросил:

— Где я должен расписаться?

— Вот, — Лукашин быстро открыл книгу с зелеными корками, пальцем указал: — Здесь. Если вы против строительства.

— Да, я против! — уверенно подтвердил. Никаноров. Потом он четко расписался и сразу запомнил свой номер — восьмитысячный. Про себя подумал: дружно поднялись рабочие. А если дело дойдет до серьезного, тогда они смогут сказать свое решительное слово. Вслух спросил: — А какой счет в банке?

— Наш счет три миллиона дробь один, — пояснил Лукашин.

— Я внесу на него тысячу рублей. А почему именно три миллиона и дробь один? — спросил Никаноров после того, как безуспешно попытался вычислить сам.

— Население области три миллиона, — пояснял опять Лукашин. — И вот для этого населения, да, наверное, и для всего Поволжья, запрет строительства АСТ — вопрос номер один.

— Однако, — начал Никаноров, — когда я смотрел телепередачу о встрече сторонников и противников АСТ, то конструкторы и проектировщики ее говорили, уверяли, что на нашей атомной станции вероятность аварии равна одной десятимиллионной? А расчетное ее время работы десять миллионов часов.

— Мы тоже смотрели эту передачу, — отвечал Лукашин. — Но дело не в этом, в другом, вот что сказал по этому поводу академик Луретов. «Одна десятимиллионная из десяти миллионов часов. Это ничего не значит. А вдруг авария произойдет в первый час? И тогда под угрозой окажутся сразу более трех миллионов человек.

— Если учесть, что на строительство АСТ уже затрачено более двухсот миллионов, то вам, для восполнения затрат потребуется, — рассуждал Никаноров, — чтобы каждый из трех миллионов жителей внес минимум по семьдесят рублей? Но это же маловероятно.

— Мы ищем пути, контакты с другими городами страны. И всюду нас обещают поддержать, — сказал один из членов инициативной группы. — Дело в том, что на строительство АСТ в области нет решения облисполкома. Все распоряжения делались сверху. Ведь это же было в застойный период, когда процветал административно-командный стиль. Теперь другое время. Мы не одиноки. Народ поддержит нас. И не только в нашей области.

— А как местная власть, правительство?

— Вопрос остается открытым. Мы, — объяснял Лукашин, — обращались в горком, горисполком, облисполком и обком партии, однако все эти обращения остались без реакции. Хотя нам сказали про альтернативный вариант. У горисполкома он есть. Построить мощную котельную. По снабжению теплом нагорной части, но движется он медленно. Практически стоит на месте. Это нас крайне удивило. Ведь мы же сами народ и представляем народ.

Никаноров внимательно выслушал Лукашина и только теперь понял, как далеко зашло. Подумал: наш народ, видимо, не забыл, какую силу он представляет.

— Дело серьезное. Даже очень. Не имею морального права не быть вместе с вами. Кто я без коллектива? Просто инженер, кандидат технических наук, а не директор. Поэтому, когда потребуется, я пойду в одной шеренге с вами, дорогие товарищи. Как говорят, на миру и смерть красна.

— Мы не дадим вас в обиду! — заверил Лукашин.

Рабочие подошли к директору и, пожимая ему руку, говорили:

— Мы верили, что вы наш человек. И рады, что не ошиблись.

Никаноров, взволнованный, прошел на свое место, давая понять, что пора заканчивать затянувшуюся беседу и сказал:

— У меня к вам одна просьба: сообщите мне, когда начнете демонстрацию.

— Сообщим! Обязательно сообщим! — наперебой заверили рабочие, направляясь к выходу.

В это время дверь кабинета распахнулась и появился Пальцев. Пропустив рабочих, посмотрел на них, поздоровался с Лукашиным и после этого подошел к Никанорову.

— Здравствуйте, Тимофей Александрович!

Пожав руку Пальцева, Никаноров ответил:

— Вот ко мне рабочие приходили. Хорошие люди.

— О чем?

— Про АСТ. Они собирают подписи. Против строительства атомной станции. Почти весь завод против. Восемь тысяч человек подписались. О встрече на телевидении рассказывали.

— Я сам там присутствовал. Понравилось. — Делился впечатлениями Пальцев. — Там было видно, кто есть кто. Главный врач областной СЭС меня поразил. У него чересчур шапкозакидательское настроение. Александровский оптимизм. Если верить ему, то радиационный фон в области — отменный. И АСТ для нас ничего страшного не представляет. По-моему, это безответственное спокойствие человека, который никак не может или не хочет признавать возможность непоправимого и его последствия. Ему одно — он другое.

Пальцев посмотрел на директора и вынул пачку сигарет.

— Разрешите, Тимофей Александрович. Кабинет у вас большой. Беды не будет. Не атомная станция.

— Не могу гостям отказать. Хотя, вы знаете, не терплю курения. Курите. Потом сами жалеть будете. — Это была первая встреча Никанорова с корреспондентом после публикации о драке. Никанорову было неприятно видеть Пальцева, но в то же время не принять его он не имел права. А если бы Пальцев позвонил? Можно было найти предлог и уклониться от встречи. Он нагрянул неожиданно. Все рассчитал. Ну что ж, пусть все будет, как ни в чем не бывало.

Никаноров пододвинул ему пепельницу, массивную, оставленную еще прежним директором, который курил гораздо больше, чем корреспондент центральной газеты. «Надо заменить пепельницу, — подумал он. — И почему я не сделал этого до сих пор? Завтра же заменю».

С удовольствием затянувшись, Пальцев неторопливо пускал кольца дыма, некоторое время молчал, потом заговорил.

— Как и обещал, я все время занимался атомной станцией. Собрал массу материала. Особенно меня поразил ответ директора АСТ гражданину Бурмееву. Бурмеев позвонил мне, а потом принес ответ, который получил. Он возмущен, поражен тем, что из него узнал. На нескольких страницах шло разъяснение особенностей АСТ. Дескать, она такая безобидная. «Все хорошо, прекрасная маркиза». И вдруг такой абзац: «Вся сельскохозяйственная продукция и скот, выращиваемые в санитарно-защитной зоне, подлежат обязательной проверке соответствующей службой АСТ, санэпидстанцией города и области. В соответствии с указанными правилами такой же контроль будет производиться и в радиусе 25 километров от станции в так называемой зоне наблюдения». Вот так, Тимофей Александрович, двадцать пять километров! Все поля пригородного совхоза. Да что там поля совхоза! В эту зону наблюдения входят четыре крупнейших города области и, конечно, весь областной центр. Значит, пригородные районы, почти все их хозяйства, которые на три четверти обеспечивают областной центр сельскохозяйственной продукцией, будут обеспечивать горожан весьма подозрительной продукцией. Может, с изотопами.

— Да, ситуация, — согласился Никаноров. — А что делать?

— Биться всеми силами и средствами, чтобы не дать ввести в строй станцию. Это может сделать только рабочий класс. Народ сделает. Ему под силу.

— А вы, что уже не хотите выступить в своей газете? — поинтересовался Никаноров.

— Почему? — не согласился Пальцев. — Я готов сдать материал хоть завтра.

Группа известных ученых области и страны предложила альтернативный вариант. Чтобы не тратить 60 миллионов рублей на окончание строительства, отпустить десять миллионов рублей на перепрофилирование. Хороший материал. Но его никто печатать не будет. В редакции поддержки никакой. Сказали, чтоб проштудировал интервью с директором МАГАТЭ. Оно в главной газете страны опубликовано. Там все ответы на иксы. За АСТ — будущее нашей энергетики. Их надо развивать, строить, но максимально при этом обеспечивать необходимую безопасность. Для этих целей к нам и приезжала комиссия МАГАТЭ. Вот и вся недолга.

— А как же письма граждан в областные, центральные органы? — Никаноров вышел на середину кабинета. — Ведь этих писем уйма. И подписывают их тысячи людей.

— Наивный вы человек, Тимофей Александрович! — Пальцев закурил очередную сигарету, явно нервничал. — Письма из Москвы, из всех министерств и комитетов, из Советов Министров и ЦК отправляют опять же на место, в облисполком. Да еще с резолюцией провести разъяснительную работу. Их хранит у себя один из заместителей председателя. Он, кстати, считает, что все эти письма организованы. Хотя это не совсем так. Но дело в другом. Почти на большинство из них никто не дает ответа. Игра в одну сторону. Такая игра с народом опасна. И зря руководители недооценивают его силу. Зря не ставят вопрос перед правительством.

— А почему незаконное? — Никаноров удивленно посмотрел на корреспондента.

— Потому, что решения облисполкома об отводе площадки и строительстве атомной станции нет. Дело обстояло следующим образом. — Пальцев закурил еще сигарету. — Приехал в город президент академии наук и сразу в обком. Со вторым секретарем поехали и выбрали место. Некоторые партийные руководители, вроде, засомневались: уж больно близко АСТ от города. Как бы чего не вышло. Академик с уверенностью успокаивает: «Чего, дескать, вы боитесь? Это же самовар в земле. Если не самовар, так чугун с картошкой. А что близко от города — даже хорошо: потери тепла будут меньше». Один убедил всех. И лишь заместитель председателя облисполкома по сельскому хозяйству пытался было возразить: «Здесь, дескать, нельзя размещать атомную станцию. Рядом только что ввели в строй государственное племобъединение. Оно на всю область одно. Какую элиту будем рассылать в хозяйства? Какими семенами будет обеспечивать опытная сельскохозяйственная станция? Она всего в полукилометре от АСТ?» Однако зампреда, забывшего про людей и проявлявшего заботу о скоте и семенах, щелкнули по носу и сказали, что он ничего не понимает.

— Мне кажется, что окончательное решение о запрещении строительства АСТ в скором времени будет решать сам народ. — Никаноров подробно рассказал Пальцеву о только что состоявшейся беседе с рабочими.

— Да, это очень интересно! — воскликнул Пальцев. — Кстати, сейчас утвердили, якобы, новые требования безопасности, которые предусматривают строительство АСТ на расстоянии не ближе 60 километров от крупных населенных пунктов. Минск от АСТ находится на расстоянии около сорока километров. Там станцию перепрофилировали на газовое топливо. Наш город находится от АСТ в пятнадцати километрах. Производственный потенциал его — один из крупнейших в стране. Почему же все митинги, собрания, многотысячные обращения граждан не получают должной реакции как наверху, так и на месте? Это, по-моему, отголоски застойного периода.

— Я тоже так думаю, — согласился Никаноров и предложил: — Виктор Александрович, а если ваш материал, предназначенный для центральной прессы, опубликовать в местной? Ведь как-никак в городе три газеты.

— Я пробовал, — без воодушевления отвечал Пальцев. — Вначале торкнулся в областную. Редактор наотрез отказался. Сказал, что ему не велено разжигать страсти вокруг АСТ. В городской — тоже самое.

— А если в молодежную? — предложил Никаноров. — Она смело встревает во все вопросы, которые волнуют общественность. В ней и про метро, и про пуск Чебоксарской ГЭС, и про атомную станцию масса материалов опубликована. Вадим, мой сын, то и дело мне на стол подкладывает номера ее. С удовольствием все их прочитываю. Мне нравится. С характером газета. Почему не попробовать в ней?

— Можно бы и в ней, — согласился Пальцев. — Но дело в том, что там сейчас другой редактор.

— А где прежний?

— Его «ушли» инструктором в обком партии. Новый же редактор молодежки честно признался, что пока не готов принять такую бомбу для общественности. Но заверил, дескать, пройдет немного времени и тогда посмотрим.

— Не опоздаете?

— Думаю, что нет.

— А что же делать сейчас?

— Не станем гадать на кофейной гуще, — подвел итог Пальцев. — Давайте подождем, когда повезут второй реактор. Когда в дело полностью включится сам народ. Тогда все и определится, все видно будет. А теперь займемся другим делом. Я подготовил вопросы, на которые хотел бы получить ваши ответы. Посмотрите, пожалуйста, Тимофей Александрович, — он протянул директору несколько страниц.

Прочитав вопросы, Никаноров понял, что все они в духе перестройки и одним махом дать на них обстоятельные ответы ему будет трудно, да и порядком подустал сегодня. А впереди еще предстоит вечерняя оперативка — идет последняя декада месяца. Скоро принесут материалы из диспетчерской. Их изучать надо. Поэтому вслух сказал:

— Виктор Александрович, я готов ответить на ваши вопросы, но не сегодня, а в следующий раз. Дней через несколько.

— Принимается, — согласился Пальцев. Поднялся, закурил на дорожку и вышел, думая: «Видимо, не простил мне выступления. Даже чашку кофе не предложил».

После вечерней оперативки, которую Никаноров провел в высоком темпе, зная, что соответствующее напряжение способствует принятию неординарных решений, он еще долго оставался на рабочем месте. И хотя дела, конечно, были, но желания заниматься ими директор не испытывал. За четырнадцать часов работы порядком устал, да и все самое неотложное только что было рассмотрено на оперативке. Поэтому в такие минуты он любил бывать один, подумать, поразмыслить о происходящем в его личной жизни, о жизни вообще. Хотел бы он этого или не хотел, но мысли упорно продолжали витать вокруг атомной станции, и тех последствий, какие вызовет его участие в предполагаемой демонстрации рабочих. Удастся ли членам инициативной группы узнать, когда, в какое время и где повезут второй реактор? Успеют ли они известить основную массу?

Неужели наступит час, когда я пойду в одной шеренге с рабочими завода по городу, чтобы выразить свое несогласие с решением правительства о строительстве атомной станции в городе?

Никаноров перелистал оставленные Пальцевым страницы с отпечатанными на них вопросами. Прочитал один из них: «Как вы понимаете полную самостоятельность предприятия?» Я считаю, что такого не может быть. В большом колесе государства предприятие — это спица. Другими словами, предприятие — ячейка нашего общества. Оно живет интересами общества. Ведь если у нас тысячи потребителей получают наши болты и гайки, то уже никто другой их не обеспечит ими? Прежде всего, мы — плановое предприятие и решаем государственные вопросы, государственные задачи. А вот для решения этих задач нам нужна самостоятельность. На первом этаже лучше, чем с девятого видно, в какую дверь входить и выходить. У нас есть фонд зарплаты. И мы распоряжаемся им по своему усмотрению. Вот, к примеру, как это выглядит. Директор нашей турбазы сократил обслуживающий персонал на тридцать человек. Часть зарплаты перераспределил, в первую очередь, рабочим наиболее ответственных участков: котельной, столовой. Люди остались довольны. Поднялась ответственность, возросла зарплата. Коллектив стал работать лучше. Или другой пример. Для решения жилищной проблемы мы увеличили количество людей в строительном цехе. Больше стали отчислять на развитие соцкультбыта. Раньше такой возможности нам не давали. Во всем были рамки и вилки, установленные и определенные свыше. Остальные вопросы рассмотрим завтра.

Раздался телефонный звонок. Опять я сегодня задержался, — снимая трубку, подумал Никаноров. — Это, наверное, Вадим. Он всегда беспокоится, когда меня долго нет. Однако звонил не Вадим, а министр. Он попросил Никанорова проследить за отправкой ульяновскому заводу ряда позиций, а потом пригласил на коллегию. Значит, завтра, с утра надо выезжать. Надо зайти к Ольге и сказать, что уезжаю в Москву. Идти к ней не хотелось. Ольга стала раздражительной. Нервной. Но идти придется обязательно: она звонила и просила забрать белье. Выстирала и выгладила. Наверное, ей это тоже надоело. Вот и нервничает. Особенно в последнюю встречу.

Ольга ласкала, целовала так, что ему даже не верилось, что так она его любит. А потом, отодвинувшись, спрашивает:

— Тебе со мной хорошо?

— Очень! Как ни с кем в жизни.

— Я тебе нравлюсь? — сбросив одеяло, нагая встала во весь рост и смотрела ему в лицо, дожидаясь ответа.

Никаноров не выдержал. Он тоже встал, крепко обнял ее и, целуя, зашептал:

— Нравишься, милая! Очень нравишься.

— Если так, то скажи мне: мы можем, наконец, быть по-настоящему счастливы? А?

— Мы и так счастливы.

— Наше счастье подпольное. Все это мне надоело вот так! — она провела рукой по горлу. — Хочется пройтись с тобой по центральным улицам. Тихо, достойно. Без опаски, что кто-то может увидеть. И открыто смотреть людям в глаза, как смотрят все порядочные. Однако нельзя. Тебе должность, положение не позволяют. Что же тебе дороже? Положение или встречи со мной? Личное счастье?

— Мне и то и другое нравится, — ответил он.

— Так не может быть. В общем, подумайте, Тимофей Александрович, иначе мне самой придется сделать выбор. И когда вы решитесь, позвоните, пожалуйста. Этого дня я буду очень ждать.

С того вечера прошло больше месяца. И он решил не звонить Ольге. Должна понять, что жизнь не только в любви и постели, но и в работе, в должности, в семье, в сыне, который у него остался один. Однако это, думал Никаноров, все мои интересы. А она, пожалуй, права. Наши отношения продолжаться так, как это было раньше, уже не могут. Он чувствовал, что как ни хорошо ему было с Ольгой, но все самое лучшее уже было. Все в прошлом. Можно обойтись уже без нее. Ему иногда казалось, что встречи с Ольгой как-то обесценились. Стали не такими интересными, доверительными. В них больше нравилось прошлое. С чего же это началось? Видимо, с тех разговоров, когда она стала предлагать бросить все и уехать куда-нибудь к черту на кулички. А зря, я, наверное, обижаюсь на нее за такое желание. Молодая, красивая, но жизни нет. Каково? И дуться на нее не следует. Ей тоже, вполне резонно, хочется жить полной мерой, чтоб и устроено было, как у всех нормальных людей. Видимо, со мной это невозможно. Да, и не стоит бросать сына ради своей потребности. А Ольга, ой как хороша! Есть ли у нее кто? Вполне возможно.

И ничего не поделаешь: она — свободна. Скажи спасибо, что дарит тебе такие неповторимые встречи. Когда Никаноров вспоминал про них, у него кружилась голова, темнело в глазах. Однако, занятый по горло различными проблемами производства, он, хотя и думал об Ольге ежедневно, но не звонил ей. Не звонила и она. Что делать? Ведь так все хорошо было! И вдруг — «уедем куда-нибудь?» Легко сказать: уедем. За этим «уедем» — скандал до столицы. С самыми серьезными выводами и последствиями. Что же делать? А все было так устроено, что позавидовать можно. Позвонил — и тебя встречают с распростертыми объятиями. Целуют, ласкают. Чебуреками кормят. Однако кто-то верно написал, что «нет ничего такого, что устраиваешь навсегда. Нет на свете такого, что нельзя обрести вновь».

Не дождавшись звонка от Ольги — на что, понимал Никаноров, глупо было рассчитывать, он отправился к ней сам. Именно после этого примирения решили вместе уехать в отпуск.

Глава XXV

В последнее время при встречах с Ольгой Никаноров стал обращать внимание на то, что она всякий раз настойчиво пытается его учить, и если он поступал не по ее совету — раздражалась. И каждое поручение, которое давала ему, растолковывала, как ребенку: делай так, а потом вот эдак. Даже в тот день, когда Пальцев выступил со своей корреспонденцией о предвыборной борьбе претендентов, о листовке, о драке, тем самым обнародовав отношение Ольги и Никанорова, она отстаивала правоту его поступка.

— Все другие газеты что-то дали про драку и листовку? Поэтому и Пальцев вынужден тоже написать. — В душе Ольга благодарила Пальцева за то, что он на всю страну показал ее как любовницу. Может, теперь эта огласка заставит Никанорова определиться, как жить дальше: или тайком встречаться то у нее, то еще где, или жить открыто? Где, как? Для начала проведем вместе отпуск, — думала Ольга. Вслух сказала: — Не стоить иметь зла на Пальцева. Не он первый.

— Другие меня не волнуют… Который год друг друга знаем. Пили, ели вместе. И такой подарок. Так называемая благодарность по-журналистки. Вот уж чего не ожидал, так не ожидал. Как он будет смотреть мне в глаза? Однако у человека, видимо, понятие о совести отвлеченное. На днях приходил. Как будто ничего не произошло. Отдал вопросы. Интервью у меня взять хочет. Его противно видеть. А он как ни в чем не бывало. Что ни говори, а неприятно его видеть.

— А он не обращает внимания. Ведь у него работа такая. Он же звонил тебе и говорил, что из редакции поступила команда, срочно дать в подробностях про драку кандидатов в депутаты.

— Ну и что? Разве нельзя было найти предлог, чтобы отказаться? В крайнем случае, дать без таких подробностей, которые узнал от меня.

— Ишь ты, чего захотел. Отказаться. Он что, бесталанный? Нет, он сам говорил, что таких, как он, всего три человека в редакции. Мог ли он не выполнить задание? Не мог. Вот отсюда и танцуй.

— Мне не до танцев. Людям в глаза посмотреть стыдно. Хоть не выходи из кабинета. Боже мой, не знаю, как жить дальше?

— Меня обнимать, целовать не боишься. А тут про совесть заговорил.

— Не путай одно с другим.

— Я не путаю. Это ты запутался. Считаешь себя большим, а не смог понять одного, простого — на демонстрацию тебе выходить не следовало.

— Эго почему же? — «Умница мне выискалась!» — обиженно подумал Никаноров, а вслух сказал: — Все в ногу, а директор сидит в кабинете. Как командир без войска. И отдает приказы, которые выполнять некому, — все на демонстрации.

— Все, но не ты. Ты должен был переждать. Не захотел этого сделать. Теперь неизвестно, чем все кончится. Гласность, демократия — это хорошо. Но есть еще Каранатов. Не простит он тебе такой опрометчивости. И поделом. Нечего, сломя голову, бросаться в омут. Добром это не кончится. С Лукашиным вон как поступили. Бухтаров, Яктагузов, Кудрин, Фанфаронов предусмотрительнее оказались.

Никаноров молчал. Он не хотел ругаться с Ольгой. Правота ее раздражала. А она, к сожалению, вроде, права. Чтобы безбедственно директорствовать, не надо было идти впереди коллектива. Теперь, безусловно, все шишки посыпятся на мою голову. И все-таки я прав. Выигрывает тот, кто с народом. А как необычно все было.

В девять утра разом проснулись дремавшие десятки лет заводские гудки. Им вторили все, бывшие на линии машины автотранспортных предприятий, пароходы, стоявшие у причалов. На всех предприятиях города, кроме пищевой и перерабатывающих отраслей, люди прекратили работу. Не переодеваясь, в спецовках и халатах, брали в руки плакаты и призывы, объединялись в цеховые колонны, выходили из проходных на улицы и неторопливо двигались в одном направлении — к атомной станции.

Часа через два людской поток захлестнул все улицы. Шли молча, лавинно, вовлекая в свои необозримые ряды новых сторонников. Плакаты, написанные черным по белому, бросались в глаза, сами за себя говорили о цели выступления рабочих, большинства населения города. «Хватит одного Чернобыля!», «Волга не Припять — ее не обвалуешь!», «Хотим жить без страха», «Сколько можно обманывать народ?»,

Никаноров, чувствуя особый подъем, какого ему еще не приходилось испытывать, шел в колонне прокатного цеха, в котором когда-то начинал свой трудовой путь. Впереди, с плакатом «Нет АСТ!» вышагивал Лукашин, рядом с ним Осипов, другие члены Совета трудового коллектива. Бухтарова, Яктагузова среди них не было. Может, в колонне своих цехов? Интересно, Кудрин и Фанфаронов идут или нет? Работают они дружно. И между собой ладят, хотя, как рассказывают знакомые рабочие, иногда схватываются не на жизнь, а на смерть. А цех с программой справляется. И Каранатов, уже наслышанный об успешной работе цеха и о яростных схватках Кудрина с матерым зубром Фанфароновым, просил посмотреть возможность перевода своего друга на более высокое место — начальника цеха. Услышав, что на старое место не может быть речи, Каранатов попросил куда-нибудь. Может, в аппарат заводоуправления. Явно намекал на место главного диспетчера. Не бывать этому, подумал Никаноров. И предложил в лесотарный, начальник его готовился уйти на пенсию и отрабатывал положенные по закону два месяца. Кудрин не согласился. Цех не престижный, Никаноров на это и рассчитывал и больше никаких предложений Каранатову не высказывал. Вспомнил Никаноров и третьего друга — Северкова. Его он видел в колонне автотранспортников. Северкова особо никто не поддерживал, и он сам изо всех сил старался удержаться — получалось. Нареканий на работу автотранспортного стало меньше.

В колонне кто-то закурил. Никаноров сразу почувствовал и замедлил шаг, а потом перешел на другую сторону шеренги. Перед обедом первые ряды демонстрантов оказались на территории атомной станции. В радиусе трех километров колыхались людские массы, заполнившие все подъездные дороги, поля и переезды.

Митинг открыл народный депутат СССР Широкин. Первыми выступили тоже народные депутаты страны и республики. Они призывали народ к единству, а правительство к благоразумию, чтоб не повторять Чернобыль.

Никанорову запомнилась небольшая речь Героя Социалистического Труда Стихиева. «Я — кузнец. Представляю 100‑тысячный коллектив. По поручению СТК и стачечного комитета выражаю свое рабочее возмущение продолжающимся строительством атомной станции. Наши местные власти оказались не на высоте. Обещали одно, а на самом деле бомба строится. Тайком провезли второй реактор.

Мы, кузнецы,

Три часа продолжался этот незабываемый митинг. Потом, когда выговорили все наболевшее, была принята резолюция — напоминание. Ее подписали народные депутаты страны и республики, представители всех крупнейших заводов, объединений областного центра. «Четко организовали демонстрацию и сам митинг, — подумал Никаноров. — Иначе, наверное, не может быть.

К концу дня демонстранты вернулись в цеха, на свои рабочие места. Вернулся и Лукашин. А началось все потом, когда Никаноров уехал в Москву, на коллегию, а затем, совместно с министром, на металлургический завод — главный поставщик «Красного вулкана», к которому были большие претензии по сортаменту и качеству штрипсов. И в это время, когда Никаноров, его коллеги с металлургического в присутствии министра высказали наболевшие вопросы, на «Красном вулкане», права Ольга, игра в демократию кончилась. Отрыжка старой, командно-административной системы была быстрой. Каранатов, узнавший все подробности о демонстрации протеста против строительства атомной станции, мгновенно среагировал и дал указание: председателя заводского стачкома Лукашина немедленно отправить на пенсию. «Революционер мне выискался, — комментировал он его действия Бухтарову, которого вызвал к себе по этому поводу. — И нечего бояться». — «Но ведь время сейчас не то», — пытался было возразить Бухтаров первому секретарю райкома. «Никаких „сейчас“. Бояться не следует. Как сказал Яктагузов, благо и случай подвернулся благоприятный: инструментальщики наконец-то пустили новое приспособление для изготовления плашек, которые до этого дня мог делать, оказывается, всего один человек в заводе — этот самый Лукашин. Теперь его эра кончилась. Цех обойдется и без услуг рабочего. Действуйте, если вам дороги свои головы».

Все закрутилось с необыкновенной быстротой. Уже на другой день после памятной демонстрации, когда в газетах появились снимки, а по телевидению — кадры, где крупным планом был показан Лукашин с плакатом «Нет АСТ»!, состоялась эта беседа Каранатова с Бухтаровым. А потом, еще через день, Лукашина пригласил Яктагузов и сказал: оформляйся на пенсию. Мы пустили новое приспособление по производству плашек. Все, какие нужны, команды даны.

Была рабочая суббота.

Словно в тумане, Андрей Павлович, сдвинув к переносью мохнатые брови, прошел к своим станкам, как-то стеснительно здороваясь и напряженно думая, что сделать, чтобы удивить и заставить руководство цеха опять обратить на себя внимание. Для этого у него было два пути: или задание не выполнить, или перевыполнить его, допустим, почти вдвое? Если не сделать того, что положено по норме за смену, скажут: мстит цеху. Нет, рассуждал Лукашин, этот вариант не подойдет. Поработаем, как, бывало, в лучшие годы. И хотя Падушев, может, и не стоит того, чтобы позаботиться о нем, но своим словом, рассуждал Лукашин, надо дорожить, да и смену подводить нет надобности. Падушев, Яктагузов — это одно. А смена, цех — другое.

Андрей Павлович с любовью осмотрел родные станки и вдруг почувствовал, как ему сдавило грудь и он ощутил непривычный комок в горле. Наконец, он с трудом прокашлялся и вытер набежавшие слезы. Дрожащими руками вынул из тумбочки масленку, старательно, как всегда, смазал трущиеся части станков, укрепил заготовки в приспособлении и, вытерев руки тряпкой, поочередно нажал на пусковые кнопки.

Дружно запели свои песни моторы, разорвали утреннюю тишину, а напористые, пахнувшие мылом, струйки эмульсии, спасая фрезы от перегрева, помогали им вгрызаться в заготовки, которые словно нехотя уступали, и фрезы шаг за шагом придавали им форму, определенную технологией.

Уверенно лавируя между станками, не делая лишних движений, чтоб сэкономить силы, Андрей Павлович чувствовал себя, как и прежде, в родной стихии, словно рыба в воде, и к нему возвратилось то уравновешенное душевное состояние, которое стало привычным за много лет. А вскоре и песни моторов, и скрежет сдающегося упорной фрезе металла — все потонуло и растворилось в частом, дробном стуке пневматического молотка, которым слесари цеха готовили котлован под фундамент нового координатно-расточного станка, полученного из Швейцарии.

Невдалеке от своего рабочего места Лукашин увидел, как мелькнула кучерявая голова Александра Кудряшова. Это о нем Лукашин, при случае, не без гордости заявлял: «Мой ученик. Работает, что надо! Чемпион города по борьбе. Учится в институте. Уважаемый человек в цехе». Настолько уважаем, подумал о нем с обидой Лукашин, что за день ни разу не подошел. Падушев тоже хорош. Утром, пораньше, оставил задание — и бывай здоров. Сегодня эта троица почти все время вместе. Неспроста что-то. А когда-то и я Падушева крепко выручал. Один год даже в отпуск не уходил, чтобы не страдала смена, цех и в целом завод. А сколько смен в воскресные дни отбухал?

Лукашин смотрел в ту сторону, где на станке Кудряшова готовили к опробованию приспособление для плашек, увидев всех, кто был занят этим делом, начал осмотр станков, которые по-прежнему пели свои песни. Но их было почти не слышно: все перебивали рваные ритмы отбойных молотков. Молодые, здоровые парни из службы механика, словно соревнуясь, взламывали пол, готовили котлован для установки нового оборудования.

Весь день Лукашин работал в этом сплошном грохоте, и даже тогда, когда компрессор выключили совсем, в ушах Андрея Павловича по-прежнему долго стоял этот дробный перестук: та-та-трум, та-та-таррум. Но Лукашин еще с утра настроил себя и работал легко, с подъемом, как в пору своей молодости. У него сегодня одна цель: выполнить задание в два раза, чтобы доказать мастеру и всем остальным, кто без особых сожалений шел на разрыв с ним, на что способен пенсионер Лукашин. При слове «пенсионер» Андрей Павлович усмехнулся и слегка напрягся, чтобы почувствовать, как перекатываются мышцы еще могучих рук и наливается силой тело и, как ребенок, радовался этому. Но, спрашивается, кому нужна эта сила? Дожил, доработался пенсионер Лукашин? А говорим демократия, гласность. Пустые слова. И не видать тебе того почета, который был оказан при уходе на пенсию Антону Рогачеву. С грустью вспоминал его проводы Андрей Павлович. Они даже снились ему не однажды…

Красный уголок переполнен. И будто бы он, Лукашин, в меру гордый и важный, выйдя на трибуну, говорил слова благодарности руководству цеха и представителям общественности за вручаемые ему Почетные грамоты и подарки. Но теперь, выходит, заветная мечта не сбудется. А кто, собственно, виноват? Надо было думать об этом раньше. С болью в сердце рассуждал Андрей Павлович, потом машинально посмотрел на часы и только тут вдруг заметил, что он работает уже вторую смену. «Вот разошелся, как холодный самовар», — осадил он себя.

Торопливо подсчитав изготовленную за день продукцию, Андрей Павлович остался доволен: двести два процента. Такого давно не бывало. Правда, он не обедал. И час прихватил сверх нормы, но дело не в этом, не сожалел, а радовался Лукашин, дело было в процентах: теперь пусть Падушев да и остальные подумают, от кого они отказались. Кого послали на пенсию. А месяц только начинается! И цеху, думал Лукашин, как пить дать, придется очень и очень нелегко. Предвкушая большой сыр-бор, который вскоре разгорится из-за дефицита по плашкам, он снова воспрянул духом и в мыслях твердо надеялся, что и на этот раз в цехе без него не обойдутся. Еще неизвестно, как будет работать приспособление.

С этой, успокоившей его раненое самолюбие мыслью, Лукашин поочередно выключил станки и тщательно стал прибирать их, стараясь не оставлять за собой следов неряшливости. Потом он сложил все детали на стеллаж и, с новой силой осознав, что это все, все (!), что это конец его почти сорокалетней работы в цехе, Андрей Павлович облокотился обеими руками на тумбочку и… заплакал, совершенно забыв о двухстах процентах, которые теперь не радовали. Теперь его с цехом уже не связывали единой веревочкой те десятки лет, что он проработал в нем, а только чуть-чуть, слабой ниточкой, соединял с ним пропуск, который тоже предстояло сдать.

Неожиданно Лукашин, еще не выйдя из того оцепенения, которое охватило его, как в тумане принялся складывать свой личный инструмент и свои личные приспособления в деревянный ящик, в какие обычно пакуют детали для транспортировки потребителям, а потом, словно по наитию свыше, понес его на крышу цеха. Он не спрашивал себя: хорошо делает, или плохо. В каждом его инструменте, шаблоне, приспособлении его ум, его душа, его личный опыт. Это — часть его секрета, его тайна, и он знал, что эту часть секрета можно легко раскрыть самым простым способом: снять чертежи и по ним изготовить копии. Однако это еще не весь секрет. То, что хранит ум Лукашина, измерению линеек и штангенциркулей не подвластно. Это в нем. Это его. И он никому этого не отдаст, как решил он не отдать и то, что при желании могут изготовить не спрашивая на то его разрешения. Именно поэтому Лукашин не хотел, чтобы его инструмент и приспособления достались кому-то другому, тому, кого поставят к станкам вместо него.

На крыше было прохладно. Пахло гарью и копотью. Гулял свежий, до костей пронизывающий ветер. Застучав в ознобе зубами, Лукашин пробирался по крыше, отыскивая глазами место, куда ему спрятать ящик. Может, под груду стекла? Это не пойдет. Стекло могут убрать не нынче-завтра, а вместе с ним выбросят и ящик. И вдруг он увидел пожарный щит, а рядом с ним — красную бочку, которая, на случай пожара, была заполнена песком почти наполовину. «Лучше места и не придумать», — обрадовался Лукашин и пожарной лопатой выгреб песок почти до самого дна и поставил туда свой ящик, аккуратно засыпал его песком и забросал сверху, как и было, окурками и прочим мусором, чтоб никому и в голову прийти не могло, что здесь, в этой бочке на крыше, может храниться чей-то ценный инструмент. «И только когда меня позовут, — думал Лукашин, — я приду и возьму».

С этими мыслями Андрей Павлович спустился вниз, вошел в цех, захватил в раздевалке чистую одежду, красную банку из-под аккумулятора электрокары, в которой у него с давних пор хранилась мыльная стружка с мочалкой и, продрогший, еще не согревшийся и усталый, медленно побрел в душ.

Торопиться ему было некуда. Впереди ожидала таинственная пора, которой он пока еще не знал, как распорядиться. Но, припомнив всех знакомых по цеху и заводу, кто свое уже отработал, он успокоился: все они, живут себе, можно сказать, припеваючи — ездят за город, ловят рыбу, собирают грибы, занимаются каким-либо побочным заработком. Чем я хуже? А может, зайти к Никанорову? Все же не чужой — земляки. А зачем к нему идти? Зачем мне беспокоиться о работе. Ведь у меня сейчас есть дело. Да еще какое! Как вспомню про реактор, аж дух захватывает. Борьба предстоит нелегкая. И я отдам все свои силы, чтоб не было в городе атомной станции. Мне терять нечего. Зато детям и внукам опасность будет, если мы останемся в стороне. А завод? Что завод? Он менее важен, чем атомная станция. И пусть я не буду работать. Ну и что? Слава богу, и так столько поработал, что на одного человека непрерывного стажа для двадцатипроцентной надбавки не только хватит, даже слишком. Сейчас не это главное. Не в этом основная задача дня. Сейчас главное, чтоб не допустить пуска атомной станции, ее дальнейшего строительства. Завтра, правильно предложил Вадим Никаноров, проведем совещание инициативной группы. Будем определять меры на случай тайного провоза реактора. Надо будет везде, где возможен вероятный провоз его, расставить надежные пикеты. В этом обещал свою помощь опять же сын Никанорова. Хороший парень, этот Вадим. Да и отец у него мужик стоящий. Но мы тоже не лыком шиты. Меня еще люди узнают. Мне терять нечего, кроме пенсии. Но все же, хотя я и пожил на свете немало, не в одном мне дело, пусть и остальные, такие, как сын Никанорова, мои внуки живут без страха, без боязни за свое будущее. Ради этого ничего не жалко. И даже самого себя. Когда Лукашин вышел из проходной, ему показалось, что по-прежнему было утро.

Лукашина уволили тихо, мирно, без пышных проводов, о которых он так мечтал. Вот тебе и демократия, подумал Никаноров. Так могут поступить и со мной. Ведь мы с Лукашиным — звено одной цепи. Неужели Ольга права? И мне не надо было идти к атомной станции? Ведь Бухтаров и Яктагузов не ходили. И выполнили все указания Каранатова.

Никаноров молчал. Его раздражала кажущаяся правота близкой ему женщины. И он чувствовал, как в нем зарождается неприязнь к Ольге. И почему-то казалось, что в скором будущем их отношениям наступит конец. Прощайте чебуреки, долой безумные ласки. И странно: он не чувствовал горького сожаления. И все из-за того что она так назойливо пытается его учить, хочет казаться умнее, чем есть на самом деле. Как она любит поучать! Просто невыносимо. Бывший муж, видимо, не выдержал. С горя запил. Мне это не грозит. Но скоро встречи с Ольгой, наверное, придется прекратить. Надо определяться, к какому берегу: к Ольгиному или ждать появления Марины? Много прожито с Мариной, но ждать неизвестности с ней — пожалуй, глупо. Сейчас Ольга ближе. Вот и опять решили отпуск провести вместе. Если бы не ее дурацкая привычка поучать. Казаться умней. И Никаноров с болью подумал, как же он будет отдыхать? Ведь Ольга, эта прекрасная, очаровательная женщина, оказывается, такая большая зануда. А если жить с ней? Она неисправима. Уже полуоткрыла рот — снова что-то спросить хочет. Наверное, про бюро. Оно подведет итог моей деятельности как директора. Может, поставит точку всей жизни и как человеку? За все. За демонстрацию. За Кудрина. За Лукашина. За драку с Широкиным. За Ольгу, которая дарила такие неповторимые вечера. По губам Никаноров понял ее очередной вопрос.

— Когда бюро?

«Надо узнать у Ольги, как относится шофер Каранатова к ней? Давно хотел спросить. А просто с Лукашиным может и не кончится. Народ волен потребовать восстановления его на работе. Хотя бы на два месяца. Лихо Каранатов с ним. И не только Каранатов: Бухтаров, Яктагузов. Вот тебе и перестройка. Почему же они не смогли защитить Лукашина? Испугались за свои должности? Тоже не исключено. Каранатов с ними не церемонится. И со мной не будет. Ему важно, чтоб в районе порядок был. А не гнездо забастовщиков и демонстрантов.

— Когда же бюро? — напомнила о себе Ольга.

— Бюро в среду. На той неделе.

— Боишься?

— Ничего хорошего оно не сулит. А как твой сосед? Что за человек?

— Ты же знаешь, он — шофер Каранатова. Что еще можно сказать. Такой же мужик, как и большинство. Один раз, под хмельком был, предложил свои услуги. Дескать, чтоб товар не пропадал. Нахал. Я с его дочерью английским занималась. Перед экзаменами. Кстати, ты билеты заказал? Вечно ты самое главное упускаешь. В кассах очереди по километру. Надо было дать поручение — и никаких тебе проблем.

— Я давал такое поручение.

— Ну и что?

— Сказали, уже поздно. Билетов нет до конца месяца.

— Выходит, никуда мы не поедем?

— Это почему же?

— Потому, что ты оказался непредусмотрительным. И мы остались без билетов.

— Поездом поедем.

— Поездом долго.

— Тогда на моей машине. И давай больше не будем об этом. — Никанорова опять стало раздражать выяснение виновного, и он засобирался домой.

— Давай не будем. Мне тоже нельзя расстраиваться… Я беременна. — «Интересно, — подумала про себя Ольга, — как он среагирует на такое сообщение. Может, останется? Вряд ли: уже собрался. Не любит оставаться. Словно там, дома, маленькие. Мужик и есть мужик. Хоть и директор. А то: что за человек шофер Каранатова? Ты не намного лучше».

— У нас будет ребенок?! — удивился Никаноров. — Что же ты молчала?

— Думала сказать, когда отдыхать приедем. Там, на месте. Да разве в этом дело. Иди, раз собрался.

Ольга открыла дверь и, выпроводив Никанорова, села на кухне за стол и тихо заплакала.

Новость поразила Никанорова. И когда он вышел на улицу, то не знал, что ему делать: то ли радоваться, то ли сожалеть. С законной женой не разведен. А тут еще ребенок. Может, и не от меня? Вот если узнает Каранатов? Он, наверное, срок знает, шофер давно сказал, ведь у Ольги живот заметно прибавился. Это только я не замечал.

Одним из неформалов является и Вадим. В этом Никаноров признавался себе с гордостью. Сын совсем стал неузнаваем. Вечно чем-то озабоченный, он даже внешне изменился. Осунулся, отрастил себе бороду, серьезен более, чем положено быть в его возрасте. В последнее время Вадим что-то часто стал встречаться с Олегом Фанфароновым. Оба интересуются химией

Глава XXVI

Никаноров готовил свое выступление на митинге, посвященном пуску АПР — агрегата продольной резки. Начало митинга в одиннадцать тридцать.

Сегодня исполняется его мечта, его стремление дать заводу большую самостоятельность и независимость от поставщиков — уральских металлургических заводов. Он бегло посмотрел выступление, сделал поправки, прочитал его несколько раз и понял, что самое основное сможет сказать и без бумажки. Однако выбрасывать листок с текстом не стал: сунул в карман, на всякий случай, вдруг где-то заест? Может и заесть: ведь в среду бюро райкома.

К одиннадцати часам, в пристрое цеха холодной прокатки ленты, равному по площади почти основному помещению, весь пролет, где планировалось складывать готовые рулоны ленты, был забит людьми. Представители цехов, корреспонденты центральных, областной, городской и заводской газет, радио и телевидения. Больше всех старался для истории завода фотограф бюро технической информации Николай Крылышкин, взмокший и возбужденный: еще бы, такое нечасто бывает.

Двадцать минут двенадцатого. Никаноров, секретарь парткома Бухтаров, начальник цеха Брыкин, бригадир монтажников Мирушкин поднялись на площадку, сколоченную из досок, к столу, рядом с которым, обитая по традиции красным материалом, высилась трибуна.

Волнуясь, к ней направился Никаноров. Он посмотрел влево, вправо, в глубину пролета — всюду виднелись радостные лица рабочих. Они сделали такое, чего не было на заводе с момента его существования, и поэтому имели право и улыбаться, и гордиться.

— Дорогие товарищи! — начал Никаноров. — Сегодня у коллектива вашего цеха, а вернее, у всего завода — два больших события: пуск агрегата продольной резки и сдача цеха подсобного хозяйства. Что нам даст пуск АПР? Он даст многое. Мы получаем возможность маневрировать технологией изготовления холоднокатаной ленты, исходя из имеющихся ресурсов. Теперь большие и малые «блисы» всегда будут загружены. План в наших руках. Зависимость завода от поставщиков уменьшится во много раз. АПР — это больше, чем цех. Здесь смонтировано различного оборудования на два миллиона рублей. И сегодня эти люди, что своим самоотверженным трудом создали заводу такую крупнейшую производственную мощность, заслуживают самых теплых благодарственных слов. Я вижу их — вот они стоят рядом. — Никаноров называл по имени отчеству и показывал рукой на этих людей. А фотокорреспонденты щелкали затворами, снимали их, самого директора, почетный президиум. — Честь и слава им! — заканчивая свое выступление, сказал Никаноров. — Наш глубокий поклон.

…Через несколько минут тишина, царившая в пролете, когда выступали участники митинга, была нарушена: Никаноров и бригадир монтажников Мирушкин разрезали розовую ленточку — агрегат включили. Теперь, уже металлическая лента, матово поблескивая, медленно, но неудержимо поплыла и, встретив ножи на своем пути, разделилась на четыре части, превратилась в нужную цеху заготовку. Загудело, зашумело в пролете, а люди упорно стояли и смотрели за действиями механизмов до тех пор, пока они не закончили смотку полос в рулоны.

Проводив гостей, Никаноров вернулся в свой кабинет, рассмотрел почту, отдал ее секретарше, посидел немного в глубокой задумчивости, потом справился о работе АПР, записал выход готовой продукции и стал готовиться к разговору с министром. «Доложу обстановку, — думал директор. — Заверю, что завод будет и дальше работать стабильно. Это, последнее — самое главное. И оно — производное, и не только от АПР. Как люди воспрянули! Они поверили в себя, в своих руководителей. А Мирушкин как сказал: „Мы зажглись верой, энтузиазмом нашего директора. Он у нас, на АПР, был главным строителем. И мы дарим ему за это нашу каску. Хотя понимаем, что с пуском АПР его голове особые опасности не угрожают“. Про это министру не скажешь. А вот про то, что задание его по ЗИЛу выполнено, — надо доложить. Можно, пожалуй, напомнить, что в отпуск ухожу. Наверно, отпустит. Ведь была договоренность. Отпуск — после пуска АПР. Сегодняшний день мог бы стать лучшим, памятным днем в моей жизни, если бы Борис был жив. И Марина дома хозяйничала, а не скрывалась где-то».

Никаноров вынул из ящика простую, местами пожелтевшую школьную тетрадь, в которой с давних пор хранил письма Марины. Иногда он перечитывал их. Никто не знал, что он их так долго и бережно хранит. Тогда и он, и Марина были еще слишком молоды, не боялись больших забот. Хотя заботы были и тогда, но они не казались столь трудными и обременительными, в них было что-то радостное, легко преодолимое, если не в скором времени, то в близко обозримом. Никаноров раскрыл тетрадь и взял первое письмо.

«Здравствуйте, мои родные! Тима, раз ты пишешь, что принес часы и платочки, первым делом выясни, где они? Мне их пока не передали. Главное, часы. Напиши сейчас же! Тима, сегодня первый раз приносили кормить мальчика. Не определишь, на кого похож, спит, глазки не открывает. Вообще, хорошенький, крепенький мальчик. Часто ко мне не ходи, сиди и занимайся. Что надо — пусть принесет мама. Теперь — для нее. Мама, как же ты уедешь, а я? Я очень похудела. Выйду из больницы — надо поправляться. Тима будет сдавать объект, потом — экзамены в аспирантуре. Кто же мне поможет? Поживи у нас. А там, может, и я вместе с тобой уеду. В деревне обойдутся без тебя. Напиши им и все объясни. Тима получит деньги в понедельник и даст тебе на расходы. Сами ничего мне не покупайте, ждите, чего я попрошу. Молока мне уже не надо, лимонаду принесите бутылочку. Купите клюквы и сахару. Я мучаюсь жаждой и хочется кислого. У меня все нормально. До свидания. Целую вас всех. Пусть мама у бабушки попросит варенья из китайки. Вот и все. Сейчас кормила второй раз. Глазки — голубые. Спасибо за цветы. Молодец, что догадался».

Письма Никаноров знал хорошо и расположил их в хронологической последовательности. Самым коротким было второе письмо.

«Тима! Пройди на противоположную сторону приемной, к детской песочнице. На четвертом этаже, слева от угла, третье окно — мое. Я тебя увижу и позову. Мне разрешили вставать. Если что — спросишь у передатчицы, на какой стороне 39 палата. Я тебя буду ждать у окна. Марина».

Он живо представил те далекие, неповторимые времена, и сердце заколотилось веселее. Какое было счастливое время! И Никаноров взял третье самое длинное письмо.

«Здравствуйте, мои дорогие! Спасибо за все! Как хорошо, что вы принесли морсу. И апельсины. Чувствую себя лучше. Появились силы. Мальчик хорошенький, только не определю, на кого похож. Грудь берет хорошо. Но такой сонулька — все спит и спит. В сомнительную палату кладут всех с температурой, как только привезли меня в роддом, — все время держалась температура. И даже при родах. А сегодня, вчера и вечером была уже нормальная. Теперь все хорошо, не беспокойтесь. Кушать мне пока ничего не надо. Купите еще клюквы, я писала, а вы не купили. Тима, в Москву не езди, зачем лишние расходы? Пошли подарок и телеграмму. Как у тебя дела с деньгами? Лида у меня не была. И тетка твоя не удосужилась, хотя живет через дорогу. А так все нормально. Спасибо за все, не беспокойся. Принеси редиски. Привет отцу, матери, знакомым. Мне хорошо. Не забывай. Целую. И за цветы тоже. У тебя, оказывается, хороший вкус. М. Никанорова».

Из множества писем Никаноров любил последнее, которое когда-то, много лет назад доставило ему немало хлопот и беготни.

«Тима! Ты ко мне пока не ходи, а в субботу позвони после 12 ч. дня, узнаешь, выписали ли Никанорову? Если ответят: выписали, то приедешь за мной. Собери заранее белье, и привези с собой следующее:

одеяло с пододеяльником, теплую пеленочку, холодную пеленочку, клееночку, платочек носовой, теплую распашонку, холодную распашонку, косыночку, чепчик, подгузничек, ленту (купи 1,5 м под цвет одеяла). Это все для него, нашего Бореньки. Теперь для меня: майку твою, трусы, платье беленькое горохом, кофту шерстяную и, чтобы затянуть мне грудь, привези зеленый бюстгалтер, он лежит в шифоньере. Еще платочек зеленый, шерстяной. Все приготовь заранее. О нас особо не беспокойся. Мы чувствуем себя хорошо, а то, что похудели — неважно: поправимся. Тима, так страшно начинать самостоятельно жить с мальчиком, так боюсь, и все думаю: лучше еще бы побыла здесь, где можно ждать помощи в случае чего. Хорошо мне первое время помогут бабушки. Пока все. Остальное договорим, когда встретимся. Отдал ли бабушке 5 руб. и должен ли ты еще кому? До скорой встречи, мой любимый! Не забудь большой букет цветов. Целую крепко, твоя Марина».

Никаноров почувствовал, как потеплело в груди, и на глаза навернулись слезы. «Что это? В мои-то годы, неужели возможно?» В последнее время он часто спрашивал себя об этом, когда перечитывал письма Марины, и пришел к выводу, что все это, видимо, гораздо большее, чем любовь. Однако все это в прошлом. Была Марина, которая могла писать такие трогательные письма. Теперь — нет, и где она — неизвестно. Кленов опять ничего хорошего не сказал, лишь горячо поздравил с большими событиями. А все-таки два года без отдыха — сказывается: устал. Быстрей бы в отпуск. Теперь можно. Надо звонить министру…

Набрать номер Никаноров не успел — позвонили ему. И когда он снял трубку, то без труда узнал голос Угрюмова. «Видимо, опять что-то нехорошее», — отвечая на приветствие, горько подумал Никаноров. И он не ошибся.

Поздоровавшись, Угрюмов поздравил директора с пуском агрегата, выяснил некоторые подробности его работы и затем сообщил то, ради чего звонил:

— На вас, Тимофей Александрович, еще одна жалоба поступила. Содержание аналогично первым. Однако есть кое-что и другое. Вы становитесь популярным. Молотильников автор.

— Интересно, что бы сказали вы, Юрий Петрович, если бы находились на моем месте?

— Я бы сказал, что это — не главное. Главное, Тимофей Александрович, в другом письме. Оно написано в защиту вас. Хотя и опоздало немного. И тем не менее, хорошее письмо. Вы, пожалуй, и не отгадаете, кто автор?

«Вот нашел мальчика, чтоб загадки ему отгадывал. У меня и своих задачек море». И подчеркнуто сухо Никаноров сказал:

— Я и не собираюсь отгадывать. Своих загадок по горло. Да и министру о пуске АПР собрался доложить. В отпуск хочу уйти. От всех жалоб и задач. Хоть отдохну месяц. А тут вы со своими загадками. Извините, Юрий Петрович, мне они ни к чему. До свидания. — Но положить трубку Никаноров еще не успел, и когда услышал новость — замер от неожиданности.

— Автор письма — ваша жена! — громко и отчетливо прокричал Угрюмов. — Я снял копию. На «ксероксе». Присылайте диспетчерскую. Комната моя двести девятая. — И тут же положил трубку.

«Неужели от Марины? Это же здорово! — не выпуская трубки из рук, думал Никаноров. — Может, там обратный адрес есть? Эх, не успел спросить. А Вадим, как обрадуется Вадим! Она, наверняка, у отца где-нибудь. Не может быть такого совпадения в лекарствах. Да и мать никогда на ноги не жаловалась. И деньги потребовались, видимо, на одежду Марине. На питание. Да разве мало на что.

А все-таки, сколько времени уйдет у шофера на поездку за письмом? Минут сорок пять. Не менее. Пока разденется, пока поднимется, разыщет кабинет Угрюмова, пока выходит, одевается… А на открытие подсобного цеха придется, пожалуй, не ехать. Обойдутся и без меня. В жизни всегда без кого-то обходятся. Хотя нередко это идет в ущерб делу. Но сегодня — сегодня ничего страшного. Главный инженер и председатель завкома пусть едут. Не сторонние. Может, Кленов или начальник милиции что-нибудь узнали о Марине?»

Однако Никанорову не повезло: обоих на местах не оказалось.

Дожидаясь возвращения шофера, Никаноров позвонил главному инженеру, предупредил его, чтоб он учел и не забыл съездить на открытие подсобного хозяйства, где будет ждать Куманеев, потом вышел из-за стола и принялся расхаживать по кабинету. Разные думы одолевали его: и об отпуске, и о разговоре с министром, об Ольге, но главным образом — о жене. Ему казалось, да что там казалось, он был твердо убежден, что Марина слишком сгустила краски: ее болезнь и не такая уж обременительная для семьи, для него лично, как это представила себе она. Правда, бывали случаи, что она иногда падала, или вообще лежала и долгое время не могла двигаться. Но спрашивается: разве ее заставляют долго ходить? А как люди живут годами, не вставая с постели? Но Марина не захотела быть обузой… Плохо, когда придешь домой, — а поговорить не с кем. Поговорить просто так, о погоде, о новом фильме. Марина много времени проводила у телевизора. И ему тоже нравилось смотреть передачи «Вокруг смеха», «Что, где, когда?», «Очевидное — невероятное». И в бытность Марины дома, он нередко усаживался рядом с ней и охотно высказывал прогнозы, отвечал на вопросы, комментировал то или иное сообщение. И делал это больше для Марины, которой нравилось его слушать, она просила его, чтоб он всегда как можно больше говорил. Нельзя сказать, что таких вечеров набиралось много, но они были. Что ни говори, а хорошее память хранит всегда дольше, чем плохое. А как в театр ходили? И в Москве, когда брал ее с собой, чтоб познакомилась со столицей, побывали во многих театрах, начиная с Большого. Театр любили оба. С театра начались и беды, и то письмо Марины, после которого она уехала. Все руководство завода было с женами. Смотрели «Веселую вдову» с участием известного артиста из столицы. В антракте Марина вдруг почувствовала, что ее словно сковало. Стесняясь сказать мужу, что идти ей трудно, она весь вечер просидела, не покидая своего места. А когда спектакль кончился, скрывать боль было уже бессмысленно. Никаноров по телефону вызвал дежурную машину, осторожно одел Марину и с трудом вывел ее на улицу. После этого она наотрез отказалась ходить в театр вместе с заводчанами. Потеря не большая. Но потом появилось то роковое письмо. Письмо письмом, а как быть с Ольгой? От нее тоже так просто не отмахнешься. Забеременела. Что мне делать? Надо не перестраиваться, а определяться. С кем? Может, бросить всех? Кого это всех? Марину и бросать нечего — ее нет. И у меня к ней, как к женщине, тоже ничего нет. Хотя не совсем так. Осталась жалость к человеку когда-то, пожалуй, самому близкому, который попал в беду. Как жить? А как она поступила по отношению к нам с Вадимом? Вопрос тоже непростой. Разные могут быть суждения. Что за письмо? О чем оно? Откуда? А что из-за ее бегства осталось от семьи? Вадим и я. Практически каждый сам по себе. Если он будет продолжать в том же духе, то неизвестно, чем все кончится. Последствия могут быть самыми непредсказуемыми. Демократия демократией, а власть есть власть. У государственного аппарата силы большие. Хотя, если откровенно, многие и в период демократии умудряются жить по старым меркам. С Вадимом придется немало поговорить. Он поймет, что и к чему. Что бы там ни было, а парень неглупый, хотя и с выкрутасами. В молодости, наверное, все такими были: хотелось в чем-то утвердить себя. С Вадимом все образуется. А вот с Ольгой? Как мне хорошо с ней. И у нее. Но в последнее время все в отношениях с ней потеряло прежний интерес. И даже молодая, красивая Ольга наскучила. А почему? Видимо потому, что, как приедешь к ней — начинаются жалобы на жизнь, приставания поговорить. О чем? О нашем будущем? И предлагает ни много ни мало: уехать куда-нибудь. Легко сказать: давай уедем. А завод? Да и кто отпустит. Вадима, выходит, тоже надо бросать. Матерью ему быть она и в мыслях не представляет. Бросай, не маленький. Институт заканчивает. Как же так, родного сына и в сторону? И хотя, правильно, он не маленький, но еще не встал на ноги. Только на подступах к самостоятельности. Этот вариант — оставить Вадима одного — отпадает. Да, с Ольгой никакой ясности. Как и с Мариной? Что же мне остается? Работа, сын. Все? А разве мало? Ну-ка, пораскинь мозгами.

Уединение Никанорова было прервано неожиданным появлением начальника районного отдела милиции, который, оставив свою форменную фуражку в приемной, вошел в кабинет уверенно, без предупреждения.

— Извините за бесцеремонность, Тимофей Александрович, — поздоровавшись, начал он. — Тороплюсь. И даже не хотел к вам заезжать, но Кленов заставил, можно сказать, силой. Мы с ним были сегодня в облисполкоме. А теперь — я у вас. Он поехал проводить выездное совещание на овощной базе.

Едва полковник появился в дверях кабинета, Никаноров подумал: «Видимо, что-то прояснилось с Мариной».

— Присаживайтесь. А я всего одну минуточку… Скажу секретарше, чтоб дала возможность поговорить… И никого, кроме шофера, не впускала.

Они сели на диванчик, небольшой, но удобный, обитый темно-коричневым заменителем кожи.

— Обстановка, Тимофей Александрович, такова. После того, как вы сообщили нам день поездки шофера в деревню, к родителям, мы установили за вашим отцом наблюдение. Секрета большого нет. Все это время отец ваш, такая у него работа, жил в лесу, на пасеке. Иногда он появлялся дома, чтоб помочь по хозяйству, да захватить с собой что-нибудь из еды. А к вечеру — обратно на пасеку. И снова долгие дни от него ни слуху ни духу. К этому в селе все привыкли. Ничего тут особенного. Однако, когда наш человек побывал на пасеке, то никого постороннего там не обнаружил. Не торопясь, обошел все постройки — чужих нет! Домик пуст. Лишь Александр Тимофеевич, отец ваш, в одиночестве сидел на порожке и дымил своим самосадом… Вскоре в село примчалась ваша машина. И тут новость: Александр Тимофеевич сел в нее и скрылся. А потом, часа через два, как ни в чем не бывало, вернулся, но не один, а с телевизором. И попутно отвез его в райцентр, ремонтировать. А потом, когда его устроили, машины уже не было, и он, конечно, попросил в колхозе лошадь, чтоб привести телевизор. Привез. И тут же, не распрягая, захватил какой-то провизии из дома и опять куда-то повез телевизор. Но куда? Никто этого не знал. И не спрашивал. Телевизор закрыт брезентом. Ехал Александр Тимофеевич тихо, спокойно, как ни в чем не бывало. А наш человек — следом за ним. И что же вы думаете? В соседнюю область отвез он этот отремонтированный телевизор. В самую что ни на есть глухомань, к озеру, где жил со своим семейством знакомый ему лесник. Но этот телевизор, оказывается, не для лесника. Телевизор предназначался для Марины, вашей жены. У нее была своя комната. Уже там, у лесника, наш человек сразу узнал ее по фотографии, которую мы размножили, и стал выяснять у Александра Тимофеевича, дескать, как же вы ее на ноги подняли? «А очень просто! — отвечает ваш отец. — Пчелиным ядом лечили. Лопухи к ногам привязывали. Тыльной стороной. С ними она лежала не один день, не одну неделю. И ходила с ними. Это нам Васенька, святой

Никаноров чувствовал, как запылало его лицо. Он уже составил себе план действий. И лишь едва успела закрыться дверь за начальником, тут же набрал номер министра.

— Здравствуйте, Владимир Николаевич! Разрешите кратко доложить обстановку.

— Здравствуйте, Тимофей Александрович. Слушаю. И даже не кратко.

— АПР сегодня пустили, — начал Никаноров. — Первую смену агрегат сработал прекрасно. В цехе ленты все «блисы» крутятся, хотя металл с Урала пришел не того профиля. Теперь, образно выражаясь, мы «на коне». Далее. Подсобный цех тоже сегодня приняли. Хозяйство большое. Стол у рабочих будет богаче. Ваше задание для Волжского автозавода выполнено. Вчера отправили. Я лично проверил…

— Как производство из борсталей? Проблемы возникают? Коварные? Тогда говорите, какие?

— Проблемы были, когда еще опытную партию делали. Особенно у гаек с мелким шагом. Налипание происходило. Мы решили это за счет производства метчиков с шахматным расположением ниток и с винтовой канавкой. Но ведем мы и глобальное разрешение проблемы: специальную термическую обработку заготовок перед нарезанием резьбы в гайках. Спасибо вам, Владимир Николаевич, за то, что под вашим воздействием оба института ввели в отраслевые стандарты применение борстали. Иначе бы мы легко не дышали. А теперь, можно просьбу, Владимир Николаевич, личную?

— Пожалуйста. Можно и личную.

— Как мы и договаривались, после пуска АПР разрешите в отпуск? У меня путевка. Если не полностью, то хотя бы недельки на две. Нужда большая, что и не сказать в двух словах. А за меня главный инженер останется.

— Он у вас какой-то тихий, неприметный, а главный. Так ли это?

— Шумливы бывают только мелкие реки, так, вроде, гласит пословица. А главный у нас крупный. Инженерную службу знает. И мне лучшего не надо. Он недавно из-за границы вернулся. Работает, как одержимый.

— А что вы скажете на счет линии на ВДНХ? Вам опять есть возможность показать себя.

— Линию готовим, Владимир Николаевич. Но другую. Более компактную. Ей занимается мастер Осипов.

— Ну что ж, Тимофей Александрович, с заданием вы справились. Завод работает, как часы. Телеграммы прекратились. Кажется, все наелись. Вы заработали отпуск. И премию тоже. Премирую вас месячным окладом.

— Спасибо, Владимир Николаевич. За все спасибо.

Сегодня был бы один из лучших дней в жизни, опять подумал Никаноров, если бы не предстоящее бюро. А что бюро? Может, придти, положить партбилет на стол — и бывай здоров. Сейчас, когда рейтинг партии заметно упал, это стало модным. Легко сказать — положить билет на стол: все же вырос в партии. Да и партия пока еще обладает немалой властью. Выборы в областной Совет наглядно показали результаты. Председателем был избран первый секретарь обкома Напольнов. Сыграло то, что он молод, доступен. С ним можно поговорить, к нему пускают, когда люди приходят. Не избалован властью. В него хотят верить, может быть, этот привнесет что-либо новое в работу партийной организации области. Соперник его, ученый из строительного института, признанный неформал, вел себя достойно, хотя и проиграл значительно. И его проигрышу удивляться не приходится: он не имел аппарата, не имел опоры. Ведь первый секретарь, еще до выборов, собирал секретарей горкомов и райкомов, руководителей крупнейших предприятий и организаций, нацелив их на одно: не допустить неформалов к власти. Секретари горкомов и райкомов провели такую же работу с лидерами первичных парторганизаций предприятий, организаций, колхозов и совхозов. Они, в свою очередь, такое же проделали в самом последнем звене партии — на участках, в бригадах и звеньях. Беседовал первый и с председателем облисполкома Птицыным, дав понять ему, что, дескать, возраст и общая установка сверху — первые секретари обкомов должны возглавить Советы — требуют от него не выставлять своей кандидатуры. Одним словом, если возникнет необходимость — взять самоотвод. В последствии так все и было. На оргкомитете стали выдвигать кандидатов на пост председателя. Предложения были, но в список отобрали шесть человек: первый секретарь, председатель облисполкома, два директора крупнейших в стране заводов, ученый и бригадир. А дальше пошло-поехало. Одни из нежелания брать на себя такую обузу, другие — после определенных бесед, но уже перед сессией, на расширенном заседании оргкомитета сначала сняли свои кандидатуры два директора, потом бригадир, и в самый последний момент — председатель облисполкома Птицын. Многие считали, что сделал он это напрасно — сторонников у него в области предостаточно. Работоспособный, напористый, всем доступный — в приемной всегда ждали очереди посетители — Птицын отличался умением критически оценить обстановку и старался предвидеть перспективу. Он пользовался авторитетом в области. И еще неизвестно бы, как сложилась борьба. Однако осталось два кандидата: Напольнов и Мальвин. Они выступили со своими программами. Потом стали отвечать на вопросы. Их было такое множество, что пришлось диву даваться, когда это депутаты успели написать столько? Оказывается, оба кандидата были предусмотрительны, запаслись вопросами заранее. И каждый старался не ударить в грязь лицом. При голосовании подавляющее большинство оказалось за Напольновым. Он молод, демократичен и это подкупало. Вопрос в другом: хватит ли этого для двух важнейших должностей в области? Способен ли повести за собой оба стана? Но этого, видимо, не потребуется. Депутаты, напутствуя его, поинтересовались: «Где вы зарплату будете получать? И вообще?» Он слету хотел отшутиться, дескать, посоветуюсь дома с женой. Потом понял, что переборщил и поправился, сказав, что подумает.

В Совете четко определилось два течения: те, кто за Напольновым, — представители в основном старой командной системы — их большинство, и те, кто за Мальвиным — неформалы и примкнувшие к ним депутаты с мест. В обоих станах имелись свои кандидаты на любую должность. Все решало голосование. Интересно проходили выборы заместителя председателя областного Совета. На этот пост первым номером шел бывший секретарь облисполкома — Кудряшов. И тут сразу события круто повернулись в другую сторону. Первый же депутат высказался резко и однозначно: Кудряшов не может работать с людьми. Груб, не помогает в решении вопросов, с которыми к нему обращались. К тому же пенсионер. Нужна другая кандидатура.

Зал загудел.

Началось спасение Кудряшова. Организованные его аппаратом люди сказали свое слово, хотя немало было и противников. Началось голосование: победу одержали сторонники Кудряшова. У них оказалось на два голоса больше. Через два дня, когда закончилась сессия, Кудряшов взял отгул.

Напольнов же, несколько освоившись с избранием его на высший пост, продолжал комплектовать свою команду. Председателем облисполкома был единодушно избран Птицын. Заместителями ему были рекомендованы прежние. И только председателем плановой комиссии был избран новый человек — бывший секретарь обкома. А в целом, заведующими отделами, начальниками управлений утверждены, в основном, бывшие партийные работники. Куда не крути, а партия еще около руля. И чтобы крепче держать его, Генеральный придумал со товарищи это положение — председателем областного, краевого Совета должен быть только первый секретарь обкома партии, этим документом не только еще более укреплялась роль партии, но и напрочь уничтожались молодые побеги демократии. И с этим нельзя не считаться. А собственно, размышлял Никаноров, чего мне бояться бюро? Возьму и не пойду на него. С другой стороны, интересно, как оно пройдет. Ведь там тоже будет решаться вопрос: кто есть кто. Пойду. Посмотрю, что Каранатов мне подготовил. В случае чего положу билет ему на стол, заваленный бумагами, — и весь разговор.

Что-то долго нет шофера с письмом от Марины. Письмо не мне. А в горком партии. Выходит, меня, Вадима она, вроде бы, признавать не хочет? Не может быть? Почему же она, находясь в соседней области, не возвращается? Ведь ее никто не выгонял? Может, не вылечилась? Может, опять одни неясности. Вот сейчас появится шофер и все прояснится. Жаль, что в среду бюро.

Глава XXVII

По «вертушке» Каранатов, сам лично, позвонил Никанорову, чтобы сказать о дне и времени бюро: среда, семнадцать часов. И хотя Никаноров не раз бывал на бюро, предстоящее — это особое бюро, которое, думал он, может стать поворотным в дальнейшей его жизни, если судить с позиций старой командно-административной системы. С другой стороны, в душе он имел определенные надежды на то, что происшедшие в обществе изменения коснутся и его; так легко с ним не расправятся, как это бывало раньше. Если уж быть честным до конца, работу директором завода он считал уже отлаженной, хорошо знакомой до самых тонкостей. И хотя в ней было много сложного, трудного — привык к этому. И представить себя без нее, без этой должности директора, было как-то непривычно и неприятно. Действительно, к власти привыкают, как к пище, к одежде, к людям, с которыми приходится общаться. Что же мне готовит Каранатов? Конечно, готовит. Не такой он человек, чтоб не воспользоваться ситуацией. Может, придется выложить партбилет? Сколько лет в партии. Вообще, как она нас воспитывала, как вырабатывала стереотип нужного ей человека. Если хочешь добиться чего-то значительного в жизни, продвинуться по службе, получить назначение на солидную должность — вступай в партию. Без нее ты — ничто. Без нее тебе никуда. Сейчас другое время. Сейчас все говорят и всем говорят о падении ее рейтинга, о том, что партия с возложенными на нее задачами не справилась: народ жильем не обеспечила, продовольствием тоже, одеть и обуть не смогла, а развитое социалистическое общество, о котором прожужжали все уши — оказывается не развитым, не демократичным, а главное не способным дать народу возможность жить по-человечески, как живут в умирающем, загнивающем капитализме, где полки магазинов ломятся от товаров, и люди не имеют понятия, что такое очередь. Хотя у нас введено рационирование, талоны, карточки, продажа товаров по паспортам. А решить проблему обеспечения народу нормальной, как в цивилизованных странах жизни наше социалистическое общество, выходит, уже не способно. Вот тебе и плановая экономика, развитой социализм. И мы со скрипом, с длительными дебатами в верхах и низах поворачиваемся к регулируемой рыночной экономике, к тому, с чего семьдесят лет назад начинал Ленин.

Никаноров помнил, что ему рассказывал Кленов про отношения бывшего первого — Богородова и бывшего председателя облисполкома Славянова. Они оба были почти одногодками. Один шел к власти через село: был парторгом ЦК по южному кусту области, первым секретарем райкома партии, секретарем обкома, ведущим вопросы сельского хозяйства, потом председателем облисполкома.

Другой, Богородов, шел к власти через город: работал на заводе мастером, начальником цеха, секретарем парткома, главным инженером завода, вторым и первым секретарем горкома, потом, по сложившейся традиции, стал первым секретарем обкома КПСС. Оба — молодые, энергичные первое время жили не только мирно, а даже дружно, о чем свидетельствовало чуть ли не еженедельное посещение бани, находящейся почти в самом центре города, где их поочередно, с определенной долей почтительности, соответствующей высокому рангу, умело и мастерски парил обаятельный и скромный банщик. Это длилось несколько лет. Один вел село, другой — двигал промышленность, сортировал кадры. Два аппарата работали в одном направлении. Готовились, чрезмерно пунктуально и старательно, совместные постановления, совместные решения, практиковались выездные бюро, совместные поездки по районам — все в духе того времени. И вдруг их обоих пригласили в ЦК. Секретарь, уважаемый, знающий село человек. Один из авторов известного в свое время постановления о развитии сельского хозяйства, вложивший душу в него. Это он, увидев, что в обнародованном документе все самое главное, ценное и конструктивное — на что он делал ставку и рассчитывал, — было выхолощено, говорят, пустил себе пулю в лоб, а не умер от тяжелой, продолжительной болезни, как было сообщено.

Когда Богородов и Славянов зашли к нему в кабинет, секретарь ЦК, поздоровавшись, попросил первого секретаря обкома, чтобы рассказал обстановку в области. Богородов, по привычке вздернув правое плечо, пытался, как умел, показать дела и роль партийной организации в развитии экономики области, а главное — в работе ее аграрного сектора. Однако глубины знания обстановки в его информации секретарь ЦК не увидел, рассердился и, махнув рукой, попросил доложить о состоянии дел Славянова, назвав его при этом по имени отчеству. От рождения наделенный крестьянской хваткой, сметливый, впоследствии развив эти качества, Славянов, как говорится, живо взял быка за рога. Разговор получился. Оба знали свой предмет, и если Славянов не мог на память назвать ту или иную цифру, он вынимал из кармана записную книжку, в которую были занесены все основные технико-экономические показатели области с 1965 года, извиняясь, уточнял цифру и все шло своим чередом. Про Богородова оба словно забыли. Информацией секретарь ЦК остался доволен. Потом он взял у Славянова эту записную книжку, внимательно полистал ее, кое-что зачитывая вслух: территория и население. Промышленность. Выработка на одного человека. Объемы. Сельское хозяйство. Общая площадь земель, зерновых, картофеля. Валовой сбор. Урожайность. Надой на корову, привесы. Сорта и культуры, районированные в области. Потом, вернув книжку владельцу, посмотрел на первого и сказал: «Вам бы неплохо такую заиметь. Советую».

После этой встречи в ЦК первый и председатель в баню стали ходить поодиночке. У Богородова зародилось чувство обиды и даже что-то большее на Славянова. Мстительный по характеру, он стал выискивать повод, чтобы свести счеты за то унижение, которое пережил в ЦК, за то, что председатель облисполкома обладал энциклопедическими знаниями, пользовался большим авторитетом и был не формальным, а настоящим лидером, к которому люди охотно шли и всегда находили понимание, получали требуемую помощь, если это было возможно.

После этой поездки в Москву между ними начался второй этап отношений, и не только между ними, но и между домами. Началось выкручивание рук. Делалось это так. Готовится, например, по сельскому хозяйству вопрос на обсуждение сессии. Намечается дата, разрабатываются мероприятия. Все основательно, пункт за пунктом. И вдруг дня за три до ее начала обком просит мероприятия. Якобы первый сделал замечание и хочет посмотреть, как они учтены. Не подразумевая никакого подвоха, облисполкомовцы несут материалы, готовые, отработанные, чтобы получить окончательную оценку первого. И начинаются часы ожиданий. А решение первый принимает следующее: за день-два до сессии провести пленум или бюро. И проводят на нем, выдавая за свои, утверждают те мероприятия, которые разработал облисполком и управление сельского хозяйства.

Вскоре Богородов — на это большого ума не требовалось, — нашел повод для сведения счетов со своим противником. Пришли жалобы на начальника УВД, который при строительстве нового здания управления допустил некоторые излишества, соорудив, как говорят в народе, бастилию с ненужными колоннами, к тому же, капитально отремонтировал несколько машин заместителю министра, зятю Генерального. И все бы ему сошло, ибо ничего крамольного тут не виделось, не для себя человек старался, но начальник УВД, вкусив могущество власти, с одним из своих полковников повел себя недостойно, матерно ругаясь и обещая выгнать с работы за какую-то незначительную промашку. Произошло это в присутствии подчиненных. Реакция оскорбленного полковника не заставила себя ждать, большая тетрадь с описанием всевозможных прегрешений начальника УВД была отправлена в ЦК и новому министру внутренних дел. Богородов увидел, что в этом деле есть все, чтобы свести счеты и со Славяновым, зная, что он горой стоит за начальника УВД. Вскоре, не затягивая время, вопрос вынесли на рассмотрение бюро, где большинством голосов, кроме председателя облисполкома, начальник УВД был исключен из партии.

Окончательное решение должен был принять пленум обкома партии. В период подготовки к нему Славянов, стремясь отстоять правоту начальника УВД, предпринял еще один ход: пригласив своих заместителей и некоторых начальников отделов и управлений в баню, проинструктировал их, чтоб не только сами не голосовали за исключение, но и провели определенную работу со всеми, на кого можно было положиться. Призывал он и выступить, чтобы придать нужное направление. Однако на это никто не решился. Пленум большинством голосов утвердил решение бюро об исключении начальника УВД из партии. Против голосовали лишь сторонники председателя облисполкома, те, что были с ним в бане. Всех их тут же взяли на заметку. Список представили Богородову.

Через некоторое время началась очередная реорганизация: вместо управления сельского хозяйства стали создавать новый, громадный агропромышленный комитет. Вызвав каждого, кто голосовал против решения бюро, Богородов походя, компанейски рассчитался с ними, удачно использовав подвернувшийся случай: одного заместителя председателя облисполкома назначили заместителем председателя АПК, другого — начальником управления внутренних дел, начальника управления сельского хозяйства, которого прочили в председатели АПК, сделали его заместителем по экономическим вопросам.

Разделавшись с главными сторонниками председателя облисполкома, первый энергично взялся за него самого. Он позвонил в ЦК и договорился о встрече, по существу, со вторым человеком в партии. Приехал. Доложил ему в деталях о начальнике УВД, о бюро и пленуме. А потом о том, что, дескать, у нас в области среди руководителей высшего эшелона есть человек, который противопоставил себя линии бюро, склонил к этому многих своих подчиненных, комплектуя из них единомышленников.

Сибиряк выслушал и спросил:

— Кто этот человек?

— Председатель облисполкома. Славянов.

— Сколько ему лет?

— Шестьдесят первый.

— На пенсию.

Довольный, отчего стал еще выше вскидывать правое плечо, вернулся Богородов из столицы. И сразу вынужден был идти в баню — ему доложили, что у его личного банщика, у которого начинали париться еще с председателем облисполкома, — сегодня день рождения. Какой памятный день, подумал Богородов, поздравляя банщика с юбилеем и вручая ему конверт, в котором был месячный оклад. Париться первый пришел один. Теперь, наученный горьким опытом, он стал любить одиночество. Иногда, чтобы поразмыслить, уезжал на берег великой реки, выбирал лесистый уголок, включал транзистор и, часами сидя на пеньке, не то думал, не то слушал музыку. Точно этого никто не знал. А отсутствие первого на месте всем объясняли так: он занят делами особой важности.

Вспомнив обо всей этой истории, Никаноров слегка похолодел. Ведь так могут с любым?! Птицын знал про эту историю. Наверное, поэтому он и снял свою кандидатуру при выборах председателя областного Совета. Снимешь, если жить, как жил, хочешь. Мне себя снимать не придется. Меня могут снять. Хотя, как утверждал Осипов, узнавший о предстоящем бюро от Никанорова, когда он обходил цеха, — за своего директора коллектив встанет горой. А в случае чего проведем предупредительную забастовку. Однодневную. Автозавод сразу встанет. Ведь крепеж идет ему сразу на конвейер. Остановятся и другие предприятия города и страны. Шутить с «Вулканом» опасно. Времена нынче другие. Мордовать не позволим. Да и нечего этого бояться: директором вполне может работать и беспартийный.

И в самом деле, что изменится во мне, в моей работе, если у меня не будет маленькой красной книжки? Ничего. Наличие ее не делает меня умнее, способнее. Все это так. Но тем не менее, уже сколько десятилетий нам талдычат: партия — основа наших побед. Каких побед? Партия — наш рулевой. Дорулились. Есть и одеть нечего. Все по талонам. А теперь еще и курева не стало. За табаком очереди больше, чем за водкой. Отдельные цеха ряда предприятий города провели предупредительные забастовки. Несколько раз курильщики прерывали транспортное сообщение на главных магистралях города. А на самом «Вулкане». Забастовала бывшая смена Кудрина. Фанфаронов говорит, что день-два и ее поддержит весь цех. Табак стал национальной катастрофой.

…Впереди показался дом, в котором он жил. Чем, интересно, занимается Вадим? Может, сказать ему про письмо? А собственно, зачем, если в нем ничего особенного. И даже создалось впечатление, что писал его чужой человек, а не жена, с которой прожито двадцать лет. Всего несколько строк, с просьбой не винить директора завода Никанорова в том, что от него ушла жена и теперь у него появилась любовница. Жалобы на него в горком пишут зря. Он хороший муж, хороший отец. Чтоб не причинять ему и детям страдания, я и ушла. И теперь он волен поступать, как ему вздумается. Если потребует развода, я согласна. И не верьте всем жалобам на него: они от зависти, от обиды. Марина Никанорова. Вот так: Никанорова. Мы же не разведены.

Когда Никаноров получил и прочитал письмо, то под воздействием прошлого, под сильным впечатлением прочитанных писем, которые Марина писала ему из роддома, — решил было сразу после бюро съездить к отцу и там все выяснить, что к чему. Но потом подумал: а стоит ли ехать к человеку, который тебе даже письма не прислал за все это время? Ну, если на меня обиделась, хотя за что — не знаю, то Вадиму-то можно было дать весточку? Есть над чем подумать. К тому же и с Ольгой готовились в отпуск, имели путевки на руках и наметили сразу, после бюро, потратить денек-другой на сборы — и в путь. А он предстоял немалый — на южное побережье Крыма. Желая быть до конца откровенным, Никаноров решил поговорить с Ольгой.

Он зашел к ней в тот же день поздно вечером. С букетом цветов в руках, что делал крайне редко: не любил мертвую красоту. Но Ольге, которая ждет от него ребенка, цветы нравились. И она, увидев его, да еще с цветами, обрадовалась, прижалась к нему и поцеловала. И вдруг заметила: он чем-то сильно расстроен. Поинтересовалась.

— Что случилось?

— Да так. Есть вопросы. И не простые. Поэтому, думаю, может, отъезд отложим на два — три дня?

— Почему отложим?

— Письмо получил.

— От нее.

— Да.

— Что пишет?

— Так, ничего особенного.

— Тогда в чем же дело? Зачем откладывать? — «Хочет к ней съездить, подумала Ольга. А я не хочу. Поездка эта может быть очень опасной для меня». И вслух продолжила: — Она же тебя бросила. Почему сама не может к тебе, к сыну родному и единственному приехать?

И в самом деле, думал Никаноров. Почему?

— Молчишь? Отвечу: вы не нужны ей. Даже трудно поверить — письма вам не прислала. А ты: отложим. Выдумал еще. Раз договорились ехать — поедем. А там видно будет. — Про себя Ольга подумала: отдохну перед родами, как следует. Спокойно. Без нервотрепки. Так устала от неопределенности. Вечно чего-то жди, кого-то бойся. Зачем это мне? Вот рожу, а уж там бывай здоров, Тимофей Александрович. Если не хочешь жить с молодой, поезжай в другую область к старой жене. Дело твое. А вслух сказала: — Наверное, и у меня какие-то права есть. Права у каждого есть. Тем более у меня. Ведь я сплю с тобой. Ребенка жду. А ты: «Не поедем. Задержимся на денек — другой». Если так будешь ставить вопрос, вообще могу никуда не ехать.

— Не горячись, Ольга. Все не так просто. Пойми же наконец. — Про себя подумал: «Двадцать лет с человеком прожито. Это не второй год. Хотя в упреках Ольги не все безосновательно». Вслух сказал: — Понимаешь, все не так просто.

— Понимаю. Поэтому, считаю, что мы должны отдыхать по отдельности. Никуда я с тобой не поеду. Не веришь?

Ольга сходила в комнату, принесла свою путевку.

— Хочешь, чтобы изорвала ее? Я могу.

По тому, как напряглась Ольга, глаза ее сузились, лицо покраснело, Никаноров не сомневался: она изорвет путевку. Но ей, матери моего будущего ребенка, нельзя нервничать и расстраиваться. Надо хорошо отдохнуть. И он решил успокоить ее.

— Ну зачем так скоропалительно, Оля? Мы же взрослые люди. Давай все тихо, мирно обсудим. — Он обнял Ольгу, поцеловал в щеку и сказал ей о том, что думал. И стал собираться уходить, а она, как и всегда в таких случаях, расплакалась.

Вспомнив все, Никаноров решил Вадиму про письмо от матери не говорить. Кто знает, что у нее на уме. Могла бы, права Ольга, написать хоть несколько слов не мне, так Вадиму. А дед тоже хорош. Видимо, все это его рук дело. Он отвез ее к святому Васеньке. Что же с Мариной? И тут вдруг почувствовал, как ему сильно захотелось закурить. Жаль, стрельнуть не у кого. Вадим, если и дома, не курит. Надо терпеть. После бюро Каранатов, для успокоения, может предложить сигарету. Интересно, человек так курит, а голос басовитый, хоть в самодеятельность приглашай.

Никаноров поднялся на свою площадку, подошел к двери и позвонил. Немного подождал, вынул ключ, сделал им два оборота в замке — и открыл дверь. В прихожей пахло пылью, устоявшимся потом от обуви. Надо будет перед отпуском навести порядок. Где же Вадим? Вадима дома не было. Вот еще одна забота. Марина, Ольга, Вадим, отец. Самые близкие люди, а сколько страданий. Наверное, и я им причиняю не меньше. Умоюсь, выпью стакан чая, и потом — в райком.

Никаноров прошел на кухню, зажег газовую конфорку и поставил чайник. И тут неожиданно он заметил на банке с чаем письмо. Взял его и прочитал надпись, сделанную на конверте: «Вскрой утром. Прошу тебя, папа!?» А вдруг что-то такое? Ну и задачу сынок подкинул. То Угрюмов, то родной сын. Они что, сговорились? Может, там письмо от Марины? Тогда почему утром?

Он снял костюм, рубашку, прошел в ванную комнату, умылся. Потом заварил, выпил стакан чая и все время думал, что делать с письмом, которое лежало рядом с чайником. А вдруг утром будет поздно? К чему мне эта игра в кошки-мышки.

Торопливо вскрыв конверт, Никаноров, волнуясь, стал читать неожиданное послание сына.

«Дорогой мой папа! Пройдет время и ты поймешь, и не осудишь. Ты знаешь, какие последствия оставила на земле авария на Чернобыльской атомной станции? Так вот. Они, эти последствия, будут продолжаться еще десятки лет. За что страдают наши безвинные люди? Наш советский народ. То, что делается руководством области и города по предотвращению ее пуска, — своего рода камуфляж. Он вынужденный. Ведь премьер Союза, зная, что не дело, когда опытная атомная станция достраивается практически в городе, в то же время говорит, что атомные станции — наше будущее. Не ожидал от него! А ведь и он говорит, что слуга народа. Какого? И теперь скажу, что меня побудило решиться на крайнюю меру. Один мой знакомый точно узнал, что привезли второй реактор. Как это сделали? Из Москвы позвонили в область. И предупредили, чтобы предприняли все меры предосторожности по доставке реактора на место. Наше руководство, — все же сильна командно-административная система, — взяло под козырек. Местные власти боялись не только Центра, боялись общества зеленых, общества женщин-матерей, всех борцов против атомной станции. А главное — боялись рабочего класса, народа боялись. Старались обмануть его. Потому что на первом месте у них было личное „я“,

Реактор везли ночью. Везли тихо. Со всеми мерами предосторожности, чтобы не вызвать ненужного любопытства и подозрений. Вот как народа боялись слуги его!

Когда я узнал, что реактор на месте, то сразу решился. Иного выхода не вижу. Я еще до этого несколько раз съездил на экскурсию. Взорвать ее без гибели самого себя вряд ли удастся. Но будем надеяться. Ты заметил мою подготовку. Я читал про народников. Бороду отрастил. Бросил бокс.

Р. Ѕ. Не забывай дедушку и бабушку. Ведь они у нас такие замечательные! Если бы не АСТ, я, безусловно, подался бы в село, к дедушке, и в школе стал преподавать физику и математику. Там эти предметы без преподавателей. Уроки, по совместительству, по-прежнему ведет бригадир механизированного звена… В прихожей, на тумбочке, завернуты в пакет пленки. Отдай их Любе Кудриной. Она придет за ними. Вроде все. Прошу тебя, папа, не вздумай звонить в милицию.

Никаноров сидел потрясенный. Вот не ожидал. Эх Вадим, Вадим. Решиться на такое. А все же было заметно: парни затевали что-то. Еще обратил внимание на рюкзаки. В прихожей лежали. Большие. Где они теперь? Он обошел все комнаты, проверил кладовки — два громадных рюкзака исчезли. Наверно, один — Вадима, другой — Олега Фанфаронова. Может, позвонить в милицию? А вдруг после звонка их схватят? Да с этими рюкзаками. Тогда жизнь более трех миллионов человек — только в области, потом эта цифра увеличится, — жизнь всего населения по акватории Волги до Каспия окажется в опасности. До чего же коварна эта опасность! Когда была авария в Чернобыле? Давно, несколько лет назад. А на днях опять видел ее последствия — кошка с крыльями.

Раздался телефонный звонок. Никаноров вздрогнул и снял трубку. Может, Вадим? Звонил Фанфаронов. Оказывается, он тоже получил письмо от Олега.

— Что будем делать?

— Мне сейчас на бюро. Ваш друг дожать хочет. А вот, после бюро, буду благодарен, если подъедете к райкому. Вместе что-то придумаем.

— Я подъеду, Тимофей Александрович. На своей машине. Кстати, Осипов сказал, что рабочие завода собрались у проходной. Не одна тысяча. Сейчас пойдут к райкому. С плакатами. Вас защищать. План их таков: если вас того — они сразу перекроют движение по проспекту, как в Нагорной части курильщики

— Наверное, не дойдет до этого. Посмотрим. До встречи.

Никаноров вышел из дома. Он шагал быстро и уже без боязни предстоящего разговора.

Вот и знакомое здание. Белое, с красным флагом. Невысокое. Всего три этажа. Почему только три? Можно больше. Совсем не бережем землю. Город вообще растет вширь. На третий этаж поднялся легко, как в молодые годы.

Каранатов, загорелый, и посвежевший, недавно вернулся из отпуска, уверенно правил районом. Из его кабинета люди выходили потные, красные. Первый чувствовал себя еще надежно. И ему казалось, что вопрос о директоре «Красного вулкана» предрешен. Ведь до этого дня он провел такую большую работу, что не сомневался — сбоя не должно быть: Никаноров на директорском кресле восседает последние дни. С каждым членом бюро Каранатов беседовал отдельно, рассказывал историю отношений Никанорова с инженерно-техническими работниками. В том числе, конечно, и со своими приятелями: Кудриным, Северковым и Фанфароновым, которых, если бы не он, Каранатов, то, без преувеличения, Никаноров давно бы выгнал с завода. Для него и первый секретарь райкома уже не авторитет. Попросил его восстановить справедливость с одним из бывших начальников цехов, которого за небольшую промашку разжаловал до мастера, так Никаноров полгода думал, как ему среагировать на это. И только когда я сказал, что все жалобы на вас мы рассмотрим на бюро, директор нашел решение. Или другой пример. Предложил Никанорову на должность энергетика завода нашего заведующего промышленно-транспортным отделом. Так что вы думаете, — отказал. Дескать, человек от практики отошел. Не сможет. Спрашивается: как с Никаноровым вести себя? Может ли такой человек быть директором? Мое мнение: он занимает чужое место. Большинство из членов бюро соглашались с первым, обещая в случае чего необходимую поддержку и внести предложение о несоответствии. Каранатов не стал говорить лишь с Кленовым, зная их отношения. Обойдемся и без него, с удовлетворением подумал он. Но начинать с того, что говорил каждому в отдельности не буду. Начнем все по-новому. Благо за Никаноровым много такого, о чем еще никто не знает.

Осмотрев присутствующих и подождав, пока пройдут и займут свободные места руководители завода, Каранатов, по привычке стукнув линейкой по телефонному аппарату, продолжил работу бюро.

— Следующий вопрос: персональное дело коммуниста Никанорова. У нас была создана комиссия. Справка ее есть. Проверяющие готовы выступить. Но дело это большое, запутанное. Поэтому разрешите мне кратко ввести вас в курс его. — Получив согласие членов бюро, Каранатов продолжил: — В последнее время на директора завода «Красный вулкан» товарища Никанорова поступило много жалоб. Устных и письменных. Некоторые из них, написанные раньше, были рассмотрены на бюро горкома. В них разговор шел о грубых нарушениях, совершенных директором завода в организации производства, в работе с кадрами, в использовании служебного положения в личных целях. На заводской машине отвозил отца в деревню. Без согласования с советом трудового коллектива уволил немало хороших производственников.

Каранатов взял пухлую папку, подержал ее на вытянутых руках, поясняя присутствующим:

— Это дело директора «Красного вулкана». — Он взял одну из жалоб и стал читать, четким хорошо поставленным голосом: — «Вы, товарищ секретарь, вдумайтесь, до чего коммунист Никаноров докатился. Больную жену довел до того, что она ушла. Бросила его. Бросила детей. А он и не испугался. Любовницу завел. Ездит с ней по акваториям живописным,

— Полыхает «Вулкан». Вместе с директором, — бросил кто-то из членов бюро реплику. И ее тут же подхватил Каранатов.

— Вот именно, полыхает. Опять забастовали рабочие цеха номер три. И калибровочный участок. Видите ли, курить нечего. Какие меры принимаете?

— Махорка нужна, а не меры.

— Вы нас не трогайте. С нас есть кому спросить, — недовольно бросил кто-то из членов бюро.

— Меня тем более.

— А мы вас тронем, — не отступал Каранатов. — Есть за что. Что у вас с Мариной, с Ольгой. Ольга — его любовница. Сейчас она беременна. — Каранатов с удовлетворением от исполненного долга осмотрел членов бюро, при личных беседах этого он им не говорил и теперь с надеждой, и не без оснований, ловил в их глазах поддержку. Потом повторил вопрос: — Так что у вас с Ольгой?

— А вы что, не знаете еще? — Никаноров, улыбаясь, посмотрел на первого секретаря райкома. — С Ольгой нам предстоит отпуск провести. Совместно. Путевки на руках. А потом она родит мне сына. Может, дочь. Не все ли равно. Но я не хочу, чтоб бюро райкома рылось, Михаил Михайлович, в моем постельном белье. Негоже партии заниматься подсмотренным в замочную щель поцелуем.

— А вы подумали, сыну какой пример показываете?

— Работать по четырнадцать—пятнадцать часов.

— А по атомной станции? Ваш сын входит в инициативную группу. Именно она организовала людей на митинги и собрания, которые проходили на площадях, в скверах, на самой АСТ, — наступал Каранатов. — Ну, допустим, сын молод. Отец, можно сказать умудренный жизненным опытом, а додумался до такого, что во время демонстрации протеста против строительства АСТ шел во главе своего коллектива.

В это время где-то в отдалении громыхнули один за другим три взрыва. В окнах задребезжали стекла. Все повставали. Что такое?

Каранатов, побледнев, взялся было за трубку — хотел позвонить в милицию. Но тут внимание всех привлек Никаноров. Авторов двух взрывов он знал, не знал лишь третьего. Подумал: под этими взрывами рушится один из мощнейших бастионов, возведенных старой командно-административной системой. Если бы не крутой второй секретарь обкома и безответственный академик президент АН СССР,

Взгляды всех устремились на директора. Никаноров твердо и веско сказал:

— Это взорвали атомную станцию. Я не знаю, жив ли мой сын, или погиб под обломками АСТ. Дело в другом. Если он погиб — его смерть целиком на совести секретаря обкома,

Никаноров вынул из кармана партийный билет, и положил его Каранатову на стол, заваленный бумагами и газетами, папками с делами, таких же, как Никаноров, людей. А потом повернулся и резко направился к выходу, под удивленными взглядами присутствующих.

Почти бегом он спустился на первый этаж, где возле гардероба, по договоренности, его ожидал Фанфаронов. Взволнованный, он шагнул навстречу Никанорову, поясняя:

— Посмотрите, Тимофей Александрович. — Он показал рукой на стеклянные двери, за которыми виднелись тысячи людей. И с гордостью добавил: — Вулкановцы, вас пришли выручать. Боюсь, как бы чего не вышло.

Никаноров почувствовал, как перехватило горло, но быстро справился с волнением, всмотрелся в людскую массу, охватившую райком со всех сторон. Потом открыл дверь, прошел на самый край парапета, сжал руки и, взмахнув ими над головой, выкрикнул:

— Спасибо, родные, за поддержку. Знал, что вы меня не оставите. Поэтому заявляю: я вышел из партии и до конца своей жизни пойду одной дорогой с народом. С вами. Говорить долго не намерен. Сегодня место мое не здесь. Вы слышали взрывы. Один взрыв сделал мой сын — Вадим, другой — сын Кузьмы Васильевича Фанфаронова — Олег.

Никаноров всмотрелся в первые ряды вулкановцев и увидел Осипова, Лукашина, Пармутова, Зарубина, других, кому был дорог и понятен. В середине толпы, на ее флангах виднелись плакаты: «Райком, хватит быть пугалом!», «Не позволим мордовать директора!», «Долой диктат партии!», «Долой парткомы и райкомы! Вся власть Советам!», «Сигарет и махорки!»,

Вскоре директор и начальник метизного цеха ехали к АСТ.

Машину вел Фанфаронов, сосредоточенный на мыслях о сыне.

Никаноров молча смотрел в окно и тоже беспрестанно думал о том, что же произошло там, на

Быстрей бы все выяснилось, да отправить Ольгу отдыхать. Обо всем ей потом расскажу. А сам, видимо, на несколько дней задержусь. Съезжу к отцу. К Марине. А уж после, когда не будет никаких вопросов — ни личных, ни производственных, — возьму свою машину и лихо помчусь к Ольге. Ее мне надо особо беречь. Ведь она родит мне скоро. Не важно кого: сына или дочь. Важно, что в ней мое продолжение жизни.

Content

На крутом переломе

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Часть первая.

Понедельник.

Среда.

Пятница.

Воскресенье.

Среда.

Пятница.

Суббота.

Воскресенье.

Среда.

Вторник.

Среда.

Пятница.

Глава X

Глава XI

Пятница.

Вторник.

Четверг.

Суббота.

Глава XII

Глава XIII

Пятница.

Вторник.

Четверг.

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII