ВСЕМИРНЫЙ СЛЕДОПЫТ

1927 № 5

*

ЖУРНАЛ ПЕЧАТАЕТСЯ В ТИПОГРАФИИ

«КРАСНЫЙ ПРОЛЕТАРИЙ», МОСКВА, ПИМЕНОВСКАЯ, 16

□ ГЛАВЛИТ 87.434 ТИРАЖ 65.000

СОДЕРЖАНИЕ:

Остров погибших кораблей. Фантастический рассказ А. Беляева. — За горными индейками. Краеведческо-охотничий рассказ В. Правдухина. — Там, где борются за свободу (По Ян-цзы. Пожар китайского города. Китайская типография). Очерки китайской жизни. — Ожившие мумии. Рассказ Макса Брод. — Черный кот. Юмористический рассказ В. В. Джекобса. — Автомат-шахматист. Рассказ А. Владимирова. — Джетысу — страна семи рек. Очерк Н. К Лебедева. — Следопыт среди книг. — Из великой книги природы. — Обо всем и отовсюду. — Шахматная доска Следопыта. — Шевели мозгами. — Азиатская часть СССР. Очерк Н. К. Лебедева к карте на обложке.

СОБИРАЙТЕ ПОДПИСКУ

НА

«ВСЕМИРНЫЙ СЛЕДОПЫТ»!

Желая приблизить журнал к массе читателей, Издательство просит всех работников месткомов, фабзавкомов, культкомиссий их, школьных работников, заведующих библиотеками, клубами, избами-читальнями и других культпросветительных работников, а также частных лиц — взять на себя распространение журнала «ВСЕМИРНЫЙ СЛЕДОПЫТ».

Работа по распространению нашего журнала будет премироваться книгами и журналами издания «ЗИФ» по выбору сборщика подписки.

Подробные условия и рекламный материал высылаем немедленно, по получении запроса. Желательно при запросах прилагать рекомендации общественных организаций.

ОСТРОВ ПОГИБШИХ КОРАБЛЕЙ

Фантастический рассказ А. Беляева

От редакции

Печатаемый здесь рассказ «Остров Погибших Кораблей» являясь законченным произведением, служит продолжением фантастического кино-рассказа А. Беляева «Остров Погибших Кораблей», напечатанного в №№ 3–4 нашего журнала за 1926 г. Приводим краткое его содержание.

Дочь американского фабриканта Вивиана Кингман отбывает на большом трансатлантическом пароходе из Генуи в Нью-Йорк. На этом же пароходе находится американский сыщик Симпкинс и ошибочно, вместо другого лица, арестованный им в Генуе корабельный инженер Гатлинг. В пути пароход поврежден бурей. Пассажиры спасаются на шлюпках. На пароходе остаются только не успевшие спастись Гатлинг, Симпкинс и мисс Кингман, которую Гатлинг спас из волн океана уже после отплытия шлюпок. Пароход не потонул, но, лишенный управления, делается игрушкой стихии. Морское течение приводит пароход в Саргассово море, сплошь покрытое водорослями. Пароход останавливается у своеобразного острова, состоящего из погибших здесь кораблей. Остров оказался обитаемым. Два парламентера из островитян являются на пароход и объявляют, что по законам острова каждый вновь прибывающий должен явиться к губернатору острова. После совещания Гатлинг, мисс Кингман и Симпкинс решают подчиниться этому требованию.

Поте певшие крушение путешественники знакомятся с обитателями острова: губернатором острова кап. Слейтоном, испанцем Флоресом (соперником Слейтона), женой Флореса— Мэгги, немецким ученым Людерсом и другими островитянами.

После ряда приключений Гатлинг, Кингман и Симпкинс решают бежать с острова в подводной лодке, которую Гатлинг втайне от Слейтона приводит в порядок. К ним присоединяются несколько человек. Беглецов преследуют островитяне. После перестрелки, во время которой был ранен Гатлинг, а на острове — кап. Слейтон, — беглецам удается отплыть. В море их подбирает океанский пароход. Гатлинг, которого подозревали в убийстве, оказывается невиновным (найден настоящий убийца), и становится мужем Вивианы.

I. Научная экспедиция.

Старик Кингман, — отец Вивианы, — очень обрадовался возвращению дочери. Он уже не надеялся видеть ее, так как «Вивиана Кингман» значилась в списке погибших пассажиров парохода «Вениамин Франклин». К браку Вивианы Кингман отнесся благожелательно. Он только коротко спросил Гатлинга, знакомясь с ним:

— Профессия?

— Инженер, — ответил Гатлинг..

— Хорошо. Дело… — и, подумав, Кингман добавил — В Европе, кажется, существует убеждение, что мы, американские богачи, мечтаем выдать своих дочерей за прогоревших европейских графов. Это неверно. Глупцы существуют везде, и американские глупцы желают породниться с европейскими, но я предпочитаю для своей дочери мужа, который сам пробил себе дорогу. Притом я у вас в неоплаченном долгу: вы спасли мою дочь! — и Кингман крепко пожал руку Гатлинга.

Однажды, когда молодые супруги сидели над географической картой, обсуждая план задуманного ими путешествия, зазвонил телефон, и Реджинальд, взяв трубку, услышал знакомый голос Симпкинса, который просил свидания «по важному делу». Прежде чем дать согласие, Гатлинг громко сказал в трубку телефона:

— Это вы, Симпкинс? Здравствуйте! Вы хотите нас видеть? — и посмотрел вопросительно на жену.

— Что ж, пусть приедет, — негромко ответила Вивиана.

— Мы ждем вас, — окончил Реджинальд телефонный разговор.

У Симпкинса все делалось скоро, — «на сто двадцать процентов скорее, чем у стопроцентных американцев», — как говорил он.

Скоро Гатлинг услышал шум подъехавшего автомобиля. Явился Симпкинс и еще у дверей заговорил:

— Новость! Крупная новость!

— Что такое, Симпкинс? — спросил Гатлинг. — Неужели еще один из ваших преступников оказался честным человеком?

— Я открыл загадку преступления капитана Фергуса Слейтона!

— В чем эта загадка?

— Пока это, гм, следственный материал, не подлежащий оглашению…

— Тогда вы не сказали ничего нового, Симпкинс! Еще на Острове мы знали, что у Слейтона темное прошлое.

— Но какое! Я пришел предложить вам один проект, — быть может, просить вашей помощи.

— Мы вас слушаем.

— Мне надо раскрыть загадку Слейтона до конца. Как отнесетесь вы к проекту еще раз посетить Остров Погибших Кораблей?

— Вы неисправимы, Симпкинс! — сказал Гатлинг. — Для вас весь мир представляет интерес, поскольку в нем есть преступники.

— Что ж, смотрите на это, как на спорт. Но чему вы рассмеялись?

— Мы рассмеялись потому, — ответила Вивиана, — что ваш проект мы как раз обсуждали до вашего прихода.

— Ехать на Остров и раскрыть загадку Слейтона? — спросил Симпкинс, удивленный и обрадованный.

— Не совсем так. Нас больше интересуют секреты другого преступника…

— Другого? Неужели я не знаю о нем? — заинтересовался Симпкинс. — Кто же этот преступник?

— Саргассово море [1]), — улыбаясь, ответила Вивиана. — Разве мало погубило оно кораблей? Открыть тайны этого преступного моря, предостеречь других, — вот наша цель.

— Словом, мы едем в научную экспедицию для изучения Саргассова моря, — докончил Гатлинг.

— Вот оно что! Но я надеюсь, что вы не откажете взять меня с собой для того, чтобы я мог попутно сделать свое дело…

— Разумеется, Симпкинс! Но какой смысл вам ехать? Ведь Слейтон убит…

Симпкинс многозначительно шевельнул бровями.

— Слейтон мне уже не нужен. Но тут замешаны интересы других! На Острове мне удалось добыть кое-какие документы.

— Вот как?

— Симпкинс не теряет времени даром, — самодовольно заметил сыщик. — Но, к сожалению, я захватил не все документы. Их надо добыть, и тогда все станет ясным.

— Интересы других? Это другое дело. Едем, Симпкинс!

— Когда вы отплываете?

— Я думаю, через месяц…

— Кто еще с вами?

— Океанограф — профессор Томсон, два его ассистента, команда, и больше никого.

— Итак, едем. Мой адрес вы знаете. — И, раскланявшись, Симпкинс поспешно вышел, а Гатлинги опять углубились в изучение карты.

— Вот, гляди, — указывал Реджинальд на карту, — эта прямая линия, проведенная, как по линейке, — путь от Нью-Йорка до Генуи. Мы пойдем по этому пути до 320 градуса восточной долготы и свернем на юг, — и Гатлинг сделал пометку карандашом.

Новый посетитель оторвал их от работы. Вошел профессор Томсон, известный исследователь жизни моря. После суетливого Симпкинса Томсон поражал своим спокойствием и даже медлительностью. Этот добродушный, склонный к полноте человек никогда не торопился; но надо было удивляться, как много он успевал сделать.

Гатлинги радушно встретили Томсона.

— Изучаете наш путь? — спросил он и, мимоходом бросив взгляд на карту, сказал: — Я думаю, нам лучше сразу взять курс южнее, на Бермудские острова, и от них итти на северо-восток. Но об этом мы еще поговорим. Сегодня я получил три ящика оборудования для химической и фотографической лаборатории. Аквариум готов и уже установлен. Завтра будет получена заказанная по моему списку библиотека. Через неделю наша биологическая лаборатория будет оборудована вполне. Ну, а как у вас по инженерной части?

Схематическая карта морских течений Атлантического океана. Стрелками показаны　направления течений.

— Недели на три, — ответил Гатлинг. — Через месяц мы можем бросить вызов Саргассам.

Томсон кивнул головой. Он понял, что значит слово «вызов». Гатлинги купили для экспедиции небольшой, устаревший для военных целей, корабль «Вызывающий», и он, под руководством Гатлинга, был приспособлен для мирных целей. Его пушки уступили место аппаратам для вытягивания драг. Кроме биологической лаборатории, был устроен целый ряд кладовых для хранения научной добычи. Гатлинг немало поработал, чтобы приспособить корабль для плавания среди водорослей Саргассова моря. На носовой части в киль корабля был вделан острый резец, который должен был разрезать водоросли. Чтобы водоросли не мешали работе винта, он был защищен особым цилиндром из металлической сетки.

Радиоустановка, два легких орудия и пулеметы, на случай столкновения с островитянами, дополняли оборудование.

Все участники экспедиции работали с таким увлечением и усердием, что корабль был готов к отходу даже раньше назначенного срока.

Наконец, настал час отхода. Участники уже были на корабле. Ждали только Симпкинса. Большая толпа знакомых и просто любопытных стояла на набережной.

— Куда он запропастился? — недоумевал Гатлинг, посматривая на часы. — Сорок минут третьего.

— Подождем немного, — сказал профессор Томсон.

Три… Половина четвертого… Симпкинса все нет. Капитан торопил с отходом. «Надо до сумерек выбраться из прибрежной полосы с большим движением, — говорил он, — тем более, что надвигается туман».

В четыре решили отчалить. Сирена душераздирающе закричала, как раненая фантастическая исполинская кошка… и корабль отчалил. С берега махали шляпами и платками.

Вдруг несколько человек, стоявших у самого края пристани, шарахнулись в сторону, и на их месте появился Симпкинс, взмокший, растрепанный, со сбившейся на затылок шляпой. Он неистово кричал, взмахивая руками.

Капитан «Вызывающего» выругался и приказал дать задний ход. А Симпкинс уже свалился в катер и плыл к кораблю, не переставая махать руками.

— Тысяча извинений! — кричал он, поднимаясь по трапу, — ужасно спешил… Непредвиденная задержка… — И он появился на палубе.

— Что с вами? — полуиспуганно, полунасмешливо спросила Вивиана, оглядывая Симпкинса.

Его нос распух, на скулах виднелись синяки.

— Ничего… маленький бокс со старым знакомым, Косым Джимом… Этакая неожиданная встреча! Убежал, негодяй, его счастье! Если бы я не спешил… — И, успокаивая сам себя, он добавил — Ничего, не уйдет. Это мелкая дичь… Сделаю примочку, и все пройдет.

Туман затянул берега. Корабль шел медленно. Время от времени кричала сирена.

— Сыро, идем вниз, — сказала Вивиана и спустилась с мужем в биологическую лабораторию. Там уже работал профессор Томсон и два ассистента: Тамм и Мюллер.

Лаборатория представляла собою довольно вместительную комнату, с большим квадратным окном в стене и двумя шестиугольными иллюминаторами в потолке. Левую стену занимала фотографическая лаборатория, правую — химическая. Над широкими столами, с ящиками, как в аптеках, шли полки с книгами. На свободных местах стен были укреплены различные остроги, гарпуны, полки и полочки с пузырьками и препаратами. Каждая пядь площади была использована. Даже на потолке были прикреплены овальные коробки, какие употребляют натуралисты, и пружинные весы. Посреди лаборатории стоял огромный стол. Здесь были расположены микроскопы, принадлежности для препарирования, набивки чучел и приготовления гербариев: скальпели, ножницы, пинцеты, прессы. Несколько табуреток с вращающимися сиденьями были укреплены так, что могли передвигаться вдоль стола. Томсон не спеша ходил по лаборатории, не спеша переставлял банки, мурлыча себе под нос, и работа спорилась в его руках.

Вечер прошел довольно тоскливо. А ночью сирена не давала спать. К утру сирена затихла, и Вивиана уснула крепким здоровым сном.

Утро настало солнечное, ясное. Пили кофе на палубе, под тентом. Океан вздыхал темно-синими волнами ровно и ритмично, свежий морской воздух вливал бодрость, и, забыв свои ночные страхи и сомнения, Вивиана сказала:

— Как хорошо, Реджинальд, что мы отправились в это путешествие!

— Еще бы, — отозвался за него Симпкинс, уже снявший повязки, — мы сможем раскрыть загадку Слейтона.

— И загадки Саргассова моря, — задумчиво сказал профессор Томсон.

— Тамм, приготовьте драгу. Надо поисследовать дно.

Пока Тамм снаряжал к спуску драгу, Томсон продолжал:

— Море — это многоэтажное здание. В каждом «этаже» живут свои обитатели, которые не поднимаются в верхние и не спускаются в нижние «этажи».

— Ну, это, положим, не только в море, — сказал Симпкинс. — И на земле житель подвала «не вхож» в бельэтаж…

— Маленькая разница, — вмешался в разговор Мюллер, — люди из подвала могли бы жить и в «бель-этаже», как вы говорите, а морские жители… для них это было бы гибелью. Если глубоководная рыба неосторожно поднимется выше установленного предела, она там разорвется, как взрывается паровой котел, когда его стенки не выдерживают внутреннего давления.

— Гм… так что морские обитатели бель-этажа могут спать спокойно, не боясь нападения снизу?

— В каждом этаже есть свои хищники.

Тамм опустил драгу, — прямоугольную железную раму, с мешком из сети. К мешку, для тяжести, были прикреплены камни.

— На какую глубину опустить? — спросил Тамм, разматывая вместе с Мюллером тросе.

— Метров на шестьсот, — ответил Томсон.

Все молча наблюдали за работой.

— Убавить ход! — сказал Томсон.

Капитан отдал распоряжение.

— Ну, что-то нам послала судьба?

Два матроса пришли на помощь Мюллеру и Тамму.

Едва драга появилась на поверхности, как Тамм и Мюллер одновременно вскрикнули:

— Линофрина!

Все с любопытством бросились рассматривать морское чудовище. Вся рыба как будто состояла из огромного рта с большими зубами, — не менее огромного мешка-желудка — и хвоста. На подбородке этого чудовища был ветвистый придаток (для приманки рыб, как пояснил Томсон), — а на верхней челюсти — нечто вроде хобота, с утолщением посередине.

— Это — светящийся орган, так сказать, собственное электрическое освещение.

— А зачем ему освещение? — спросил Симпкинс.

— Оно живет в глубине, куда не проникает луч солнца.

— Жить в вечном мраке — тоже удовольствие! Угораздило же их выбрать такую неудачную квартиру!

— Вас еще больше удивит, если я скажу, что они испытывают на каждый квадратный сантиметр своей поверхности тяжесть в несколько сот килограммов. Но они даже не замечают этого, и, поверьте, чувствуют себя прекрасно.

— Смотрите, смотрите, саргассы! — воскликнула вдруг Вивиана, подбегая к перилам.

На синей поверхности океана действительно виднелись отдельные округленные кистеобразные кустики, окрашенные в оранжевый и золотисто-оливковый цвета.

Все обрадовались саргассам, как будто встретили старого знакомого.

Между 2 и 6 августа корабль шел уже вблизи Бермудских островов. 3 августа плыли еще только отдельные кусты водорослей. Они были овальной формы, но под легким дуновением южного ветра вытягивались в длинные полосы. Гатлинг горел от нетерпения скорее попробовать на сплошных саргассах свои технические приспособления. Наконец, 7 августа появились сплошные луга саргассов. Теперь уже, наоборот, синяя гладь океана выглядывала островками среди оливкового ковра.

— Вот оно, «свернувшееся море», как называли его древние греки, — сказал Томсон.

Гатлинг с волнением следил, как справится «Вызывающий» с этой паутиной водорослей. Но его волнение было напрасно: корабль почти не замедлял хода. Он резал саргассы и они расступались, обнажая по обеим сторонам корабля длинные, расходящиеся синие ленты воды.

— Пожалуй, ваши предосторожности были излишни, — сказал профессор. — В конце концов, для современных судов саргассы совсем уже не представляют такой опасности. Да и вообще их «непроходимость» преувеличена.

Поймав несколько водорослей, Томсон стал рассматривать их. Вивиана тоже наблюдала их.

— Вот видите, — пояснил он ей, — белые стебли? Это уже отмершие. Саргассы, сорванные ветром и захваченные течением в Караибском море, несутся на север. Пять с половиной месяцев требуется, чтобы они прошли путь от Флориды до Азорских островов. И за это время они не только сохраняют жизнь, но и способность плодоношения. Некоторые саргассы совершают целое круговое путешествие, возвращаясь к себе на родину, к Караибскому морю, и затем совершают вторичное путешествие. Другие попадают внутрь кругового кольца и отмирают.

— Ах! Что это? Живое! — вскрикнула от неожиданности Вивиана.

Томсон рассмеялся.

— Это — австралийский морской конек-тряпичник, а это — актеннарии, — самые любопытные обитатели Саргассова моря. Видите, как они приспособились? Их не отличить от водоросли!

Действительно, окрашенные в коричневый цвет, испещренный белыми пятнами, с изорванными формами тела, актеннарии чрезвычайно походили на водоросли Саргассова моря.

II. Новый губернатор.

На Острове Погибших Кораблей, с момента отплытия подводной лодки, события шли своим чередом.

Когда кап. Слейтон упал, сраженный пулей, Флорес молча постоял над лежащим окровавленным губернатором, потом вдруг дернул за руку склонившуюся над ним Мэгги и коротко, но повелительно сказал ей:

— Уйди!

Плачущая Мэгги, прижав ребенка, ушла.

Флорес наклонился к капитану со злой искоркой в прищуренных глазах.

Капитан Слейтон был его соперником в любви и в честолюбивых замыслах. У них были старые счеты. Насытившись видом поверженного, умирающего врага, Флорес вдруг приподнял Слейтона и столкнул его в воду.

— Так лучше будет, — сказал он и, обратившись к островитянам, крикнул: — Эй, вы! Капитан Фергус Слейтон убит, и его тело погребено мною! Остров Погибших Кораблей должен избрать нового губернатора. Я предлагаю себя. Кто возражает?

Островитяне угрюмо молчали.

— Принято. Подберите раненых и ружья. Идем!

И он зашагал по направлению к своей новой резиденции, радуясь, что все разрешилось так скоро. Однако, его удовольствие было неполным. Какая-то неприятная, беспокоящая, еще неясная мысль мешала ему, как тихая зубная боль, которая вот-вот перейдет в острую. Флорес шагал по знакомым «улицам», — мосткам, переброшенным через корабли, пересекал полусгнившие палубы, поднимался на «горы» высоко сидящих в воде больших кораблей, спускался в «долины» плоскодонных судов, а какая-то беспокойная неясная мысль все сверлила его мозг…

Замешкавшись у одного перехода, он услышал голоса следовавших за ним ирландца О’Гарра и старика Бокко.

— …Как собаку, в воду… — говорил Бокко.

— Не терпится ему! — ответил О’Гарра.

Голоса замолкли.

«Так вот оно что, — подумал Флорес, влезая на борт старого фрегата. — Недовольство!» — И Флорес вспомнил угрюмое молчание, сопровождавшее его избрание.

Флорес не ошибся. Даже на огрубевших, одичавших островитян произвел неприятное впечатление слишком упрощенный способ похорон губернатора.

Флорес был не глуп. Подходя к губернаторской резиденции, находившейся на фрегате «Елизавета», новый губернатор уже обдумал план действия.

Войдя в большую, прекрасно обставленную каюту — бывший кабинет кап. Слейтона, — Флорес опустился в глубокое кожаное кресло, развалившись с независимым и вместе с тем гордым видом. Затем он звучно хлопнул три раза в ладоши, совсем как Слейтон, даже лучше — отчетливей и громче.

На пороге появился негр.

Флорес посверлил глазами его черное лицо, но ничего не мог прочитать на нем.

— Боб, — сказал Флорес, — где у Слейтона хранился гардероб? Проведите меня и покажите.

Боб, не выразивший удивления при виде Флореса на месте Слейтона, был поражен подчеркнуто вежливым обращением нового губернатора, вместо прежнего — фамильярного.

Но в этом у Флореса был свой расчет: показать разницу изменившегося положения. И он не ошибся. Боб как-то съежился и, поспешно засеменив к выходу, ответил почтительно-вежливо:

— Прошу вас.

Они вошли в большую полутемную каюту, превращенную в гардеробную. Две стены были заняты шкапами. Почти половину каюты занимали огромные сундуки черного дуба с резьбой, окованные позеленевшей медью и серебром.

Негр открыл выдвижные дверцы шкапов. В них в большом порядке висели костюмы различных эпох, профессий, национальностей, — как в костюмерной большого оперного театра.

— Вот штатские костюмы, — пояснял негр, вынимая пахнувшие сыростью старинные сюртуки с высокими воротниками, широкими отворотами, цветные шелковые жилеты.

Флорес отрицательно покачал головой.

Во втором шкапу были более современные костюмы: смокинги, сюртуки и даже фраки.

— Не то, не то.

Перед гардеробом с морскими форменными костюмами Флорес остановился несколько долее. Он пощупал рукой одну тужурку из прекрасного английского сукна, — костюм капитана, — но, подумав о чем-то, закрыл и этот шкап.

— Не то, Боб. И это все?

— Есть еще здесь, — ответил негр, показывая на сундуки.

— Откройте.

Не без труда Боб поднял тяжелые крышки.

Флорес удивился, не почувствовав запаха сырости и тления. Крышки так хорошо были пригнаны, что внутри сундуков было совершенно сухо.

Когда негр поднял чистый кусок полотна, аккуратно прикрывавший костюмы, у Флореса невольно вырвалось восклицание, и глаза его разгорелись.

Здесь были сложены драгоценные испанские костюмы, покрой которых показывал, что им не менее двухсот лет.

Камзолы из аксамита (бархата) — малиновые, голубые, красные — были расшиты золотом и осыпаны жемчугом. Манжеты и фрезы (большие воротники в несколько рядов) из тончайшего кружева, шелковые шнуры «бизетт»[2]), блонды цвета небеленого полотна, — все это поражало своей роскошью и тонкостью работы. Женские костюмы были еще роскошней. Длинные, с висевшими до полу рукавами, с зубцеобразными вырезами по краям, эти яркие шелковые, парчевые и бархатные платья были тяжелы от нашитых изумрудов, рубинов, жемчугов…

«Какое богатство! — подумал Флорес, — а мы питаемся одной рыбой».

Он отобрал несколько костюмов.

— Отнесите в мой кабинет. А чулки и башмаки?

— Все есть. — И, сгибаясь под тяжестью ноши, Боб перетащил костюмы в каюту Флореса.

Оставшись один, Флорес выбрал темно-вишневый шитый серебром камзол и оделся.

Когда он посмотрел на себя в зеркало, то сам был поражен эффектом. Он преобразился не только внешне, но, как будто, и внутренне. Откуда это суровое достоинство, этот уверенный взгляд, эти плавные жесты?

Он хлопнул в ладоши и сказал негру, с изумлением уставившемуся на него:

— Пригласите миссис Мэгги!

«Миссис Мэгги! Новость за новостью!» — Негр поспешно бросился исполнять приказание.

Флорес немного ошибся в эффекте: вошедшая Мэгги не на шутку испугалась, когда, отворив дверь каюты, увидела сиявшего серебром и жемчугом испанского гранда[3]). Даже смех Флореса не сразу привел ее в себя.

— Одевайся скорее, вот твой костюм, — сказал Флорес, указывая на голубое платье.

Мэгги, одетая более чем просто — в легкую блузу и короткую заплатанную юбку, едва-едва коснулась платья и стояла в нерешительности.

— Ну, что же ты?

— Я… я даже не знаю, как его надевать.

Правду сказать, Флорес не больше ее знал все сложные части всех этих «бизетт» и «блонд» и не мог оказать ей помощи. Но природное чувство женщины помогло Мэгги найти место каждой принадлежности туалета. И, пока Флорес поправлял концы шарфа и примерял перед зеркалом шпагу с золотым эфесом, она была тоже готова.

Обернувшись, они смотрели с изумлением друг на друга, не узнавая и восхищаясь.

Действительно, это была прекрасная пара. Смуглый, загорелый Флорес был очень эффектен.

«Чорт возьми! Но ведь она прямо красавица! Где были мои глаза?» — подумал Флорес.

— Теперь можно начать торжественный прием, — сказал он громко и, вызвав негра, отдал приказание созвать всех. Это тоже было новостью. Слейтон никого не пускал в свой кабинет.

Если бы на Остров Погибших Кораблей внезапно прибыли люди другой планеты, это произвело бы, вероятно, не большее впечатление. Все островитяне буквально окаменели от удивления. Даже историк Людерс стоял, приоткрыв рот, с видом крайнего изумления.

Когда все собрались, Флорес обратился с речью.

— Граждане! Островитяне! Друзья! Не чувство личного тщеславия заставило меня надеть этот костюм, но желание поддержать достоинство славного Острова Погибших Кораблей… Мы поднимем это достоинство еще выше. Для выполнения намеченных мною целей мне необходимы помощники. Вы, О’Гарра, — и Флорес испытующе посмотрел на ирландца, — назначаетесь моим личным секретарем. При докладах и на празднествах вы будете являться вот в этом камзоле, — он поступает в ваше полное распоряжение, — и Флорес указал на красивый темно-синий костюм.

О’Гарра густо покраснел, и Флорес не без удовольствия заметил, что ирландец польщен.

«Одним соперником меньше», — подумал новый губернатор.

— Вы, Бокко, назначаетесь… — Флорес потер лоб, — тоже моим секретарем. Вот ваш придворный костюм.

Бокко почтительно поклонился.

«Другим соперником меньше, — отмечал Флорес. — Кто еще? Людерс? Он не опасен, но все-таки, на всякий случай…»

— А вы, Людерс, вы — человек ученый, я назначаю вас, гм… советником по делам колоний. Вашему званию подойдет камзол черного бархата с серебром.

Удивительная вещь! Даже Людерс, до сих пор менее других обращавший внимание на свой костюм и ходивший в каких-то отрепьях, был тоже, видимо, польщен. Однако, назначение его крайне удивило.

— Благодарю за честь, но какие же у нас дела с колониями, когда мы отрезаны от всего мира?

— Да, но мы можем расширить наши владения, и у нас будут колонии.

Островитяне переглянулись. Не свел ли с ума золоченый камзол их нового губернатора?

Но Флорес был спокоен и самоуверен.

— Вы знаете, — продолжал он, — что рядом с нашим островом, в двух километрах, не более, расположен другой небольшой островок из погибших кораблей. Он близок, но до сих пор мы не могли даже побывать на нем, — саргассы охраняли его. Теперь мы организуем экспедицию и присоединим его к нашим владениям.

Всем понравилась эта затея, и островитяне шумно выразили одобрение.

— И еще одно: нам нечего постничать и скаредничать, когда мы безмерно богаты. Всем вам будут выданы новые костюмы — для будней и праздников. Я дам вам также ружейные патроны, и вы будете охотиться на птиц, — я думаю, рыба всем надоела. А чтобы птица показалась вкуснее, мы испечем хлеба и разобьем бочку хорошего старого испанского вина!

— Ураа! Да здравствует губернатор Флорес! — кричали доведенные до высшей точки восторга островитяне, а О’Гарра и Бокко громче всех.

Когда Флорес и Мэгги остались одни, Мэгги посмотрела на мужа влюбленными глазами и сказала:

— Послушай, Флорес, я даже не ожидала…

— Чего?

— Что ты так умеешь…

— Хорошо управлять? — и Флорес, нелюдимый, вечно хмурый, мрачный Флорес засмеялся…

III. Курильщик опиума.

Легкий сизоватый туман заволакивал Остров Погибших Кораблей. Сломанные мачты и железные трубы пароходов, как призраки, маячили в тумане.

Старик Бокко и китаец Хао-Жень сидели на палубе старой бригантины. Китаец сидел неподвижно, как статуэтка, поджав ноги и положив ладони рук на колени, и смотрел на высокую мачту.

Бокко чинил сеть и от скуки расспрашивал китайца о его родине и близких людях. Наконец, он спросил китайца, был ли он женат.

Какая-то тень пробежала по лицу китайца.

— Не был, — ответил он и добавил тише — Невеста была, хорошая девушка.

— Ну, и что же ты?

— Нельзя — фамилия одна…

— Родственница?

— Нет. Просто фамилия. Закон такой.

Своим неосторожным вопросом Бокко пробудил в душе китайца какие-то далекие воспоминания. Он завозился и поднялся.

— Пойду я, — заявил китаец.

— Да куда тебя тянет? Опять дурман свой пойдешь курить? Сиди.

Но китаец уже неверной, шатающейся походкой направился по мосткам к отдаленному барку.

Бокко покачал головой.

— Пропадет парень. И так на что похож стал!

Бокко не ошибся. Хао-Жень шел курить опиум. В одном из старых кораблей китаец как-то нашел запас этого ядовитого снадобья и с тех пор с увлечением предался курению. Его лицо побледнело, стало желтым, как солома, глаза глубоко впали, смотрели устало, без выражения, руки стали дрожать. Когда узнали о его страсти, ему строжайше запретили курить, опасаясь пожара. Еще капитан Слейтон несколько раз жестоко наказывал Хао-Женя, запирал его в трюм, морил голодом, требуя, чтобы китаец выдал запасы опиума, но не мог сломить упорство китайца. Его скорее можно было убить, чем заставить отдать опиум. Он хорошо спрятал запасы и умудрялся курить, как только надзор за ним ослабевал.

Хао-Жень пришел на старый барк, стоявший косо, под углом почти в 45°. Под защитой этого наклона, укрывавшего его от взоров островитян, он и устроил себе курильню у самой воды.

Дрожащими от волнения руками он приготовил все для курения и жадно втянул сладковатый дым.

И постепенно туман стал приобретать золотистый оттенок. Клубы золотых облаков сворачивались в длинную ленту, и вот это уже не лента, а река, великая голубая река. Желтые поля, желтые скалы, домик, выдолбленный в скале, с развевающимся по ветру бумажным драконом у входа. Отец стругает у дома, по китайскому обычаю, не от себя, а к себе. По реке плывет рыбак, стоя на корме и вращая веслом. Все такое близкое, знакомое, родное. У реки цветут ирисы, прекрасные лиловые ирисы…

Когда Хао-Жень пришел в себя от дурмана, стояла ночь. Туман разошелся. Только отдельные клочья его, как призраки, быстро неслись на север. Было тихо. Изредка плескалась рыба. Из-за горизонта поднималась красная луна. Она не отражалась в воде. Водоросли, как матовое стекло, только слабо отсвечивали. Лишь кое-где, в небольших «полыньях», — в местах, свободных от водорослей, вода зажигалась лунным светом.

Недалеко от острова, прямо по водорослям двигался силуэт, который четко выделялся на фоне восходящей луны. Китаец протер глаза и стал всматриваться. Знакомая фигура. Ну да, конечно, это он, покойный капитан Слейтон! На нем только нет тужурки. Но ведь мертвецы не чувствуют ночной сырости. Зачем бродит он тут? Что ему надо? Зубы Хао-Женя стали выбивать дробь.

Китаец протер глаза и стал всматриваться… Недалеко от острова, прямо по водорослям двигался силуэт, который четко выделялся на фоне восходящей луны.

Утром китаец шептал на ухо своему другу Бокко:

— Капитана ходила. Слейтон ходила ночью по воде. Сам видал. Плохо покойника похоронили. Шипко худо есть так человека хоронить. Вот и ходит. Плохо будет! Худо будет, м-м-м…

Бокко кивал головой, с чувством жалости смотрел на китайца и думал:

«Пропал, бедняга, совсем ума лишился от проклятого зелья».

Через несколько дней этот разговор повторился. Китаец опять видал мертвого капитана, медленно гулявшего по морю. Бокко не вытерпел.

— Надоел ты мне со своим покойником! Вот что — я буду сегодня с тобой дежурить ночью. И смотри у меня, если ты увидишь, а я не увижу, — придется вам, двум покойничкам, разгуливать по морю вместе! Брошу тебя в воду, так и знай!

Ночь стояла темная. Небо было густо обложено тучами. Накрапывал дождь, Бокко бранился, кутаясь в латаный плащ.

Около часа ночи во тьме, невдалеке от острова, Бокко первый заметил очертания человека. Было так темно, что трудно было различить очертания фигуры. Но нечто, похожее на человека, действительно шло по воде и исчезло во мраке.

Бокко почувствовал, как у него холодеют руки.

— Видишь? — шепнул китаец, хватая трясущейся рукой за плечо Бокко.

— Ш-ш!

И они сидели до утра, не будучи в силах от страха шевельнуться.

Только когда взошло солнце, Бокко вздохнул с облегчением. Скоро весть о призраке капитана Слейтона облетела все население острова и дошла до Флореса. Он не верил в привидения, но эта весть о бродячем призраке Слейтона взволновала его, как неясная опасность.

«Почему они видели именно Слейтона? Что они, сожалеют о нем? Обвиняют меня за то, что я бросил Слейтона в море, вместо того, чтобы попытаться оказать ему помощь? Но ведь он был полумертв. Или… глупости! Люди просто от скуки с ума сходят. Надо скорее развлечь их», — думал Флорес.

А вечером он тайно вызвал к себе Бокко и просил его проводить к тому месту, где они видали призрак. Но ни в эту, ни в следующую ночь призрак не появлялся. Флорес повеселел.

— Ну, вот видите! Я же говорил вам, что это одно воображение. Довольно глупостями заниматься! Извольте завтра явиться ко мне на совещание. Нам надо обдумать план экспедиции. Да не забудьте надеть свой официальный костюм— вы что-то давно не надевали его.

— Берегу, — простодушно ответил Бокко. — Этакая ценность!

— На наш век хватит, Бокко!

IV. Исчезнувший остров.

Еще с вечера «Вызывающий» вступил в полосу, свободную от саргасс. А рано утром, когда супруги Гатлинги вышли на палубу, то увидели, что вокруг расстилается синяя гладь океана, поверх которой только кое-где мелькают небольшие пятна саргасс.

— Странно, неужели мы так уклонились к югу? — спросил Гатлинг профессора Томсона, который рассматривал какую-то небольшую рыбу, попавшуюся в сеть.

— Мы идем самым краем теплого течения, где оно борется с холодными. Эти холодные течения и отнесли в сторону часть водорослей. Завтра мы повернем на север, в самую гущу саргасс.

— Какая странная рыба! — воскликнула Вивиана. — Посмотри, Реджи.

Голова рыбы была снабжена широким, овальной формы щитком, составленным из черепицевидных пластинок, нижняя часть тела у нее была окрашена в более темный цвет, чем верхняя.

Томсон бережно опустил рыбу в большой таз с водой. Рыба тотчас повернулась на спину и плотно приложила щиток ко дну таза.

— А ну-ка, возьмите рыбу, — предложил Томсон.

Гатлинг взял рыбу за хвост и попробовал поднять, но напрасно: рыба будто приросла ко дну таза. Томсон смеялся.

— Видите, какая диковинная рыба! Это — эхенеида или «рыба-прилипало». Про эту рыбу в древности ходили целые легенды, будто она, прилипая к подводной части корабля, может задержать его ход. Вот смотрите, — и Томсон, хотя не без труда, оторвал «прилипало» от таза.

— Профессор, в море плавает целое стадо черепах, — доложил ассистент Томсона Мюллер. — Не разрешите ли вы мне поохотиться на них вот с этой маленькой рыбкой. Я видел, как это делают туземцы в Африке.

Получив разрешение, Мюллер надел на хвост рыбы кольцо с крепким шнуром и бросил ее в воду. В прозрачной воде видны были все движения рыбы. Сделав несколько безуспешных попыток вырваться, она стала подплывать к большой черепахе, которая, видимо, мирно спала на поверхности океана; эхенеида присосалась к брюшному щиту черепахи. Мюллер дернул бечевку. Черепаха заметалась, но не могла отделаться от прилипалы, и через минуту была вытащена вместе с рыбой на палубу судна.

— Браво! — Вивиана захлопала в ладоши.

На палубе появился Симпкинс. Он только что встал и щурился от яркого солнца. Попыхивая трубочкой, Симпкинс равнодушно посмотрел на черепаху и процедил углом рта:

— Суп из черепахи — это будет недурно. А это что за пиявка?

— Это не пиявка, а рыба-прилипало. Черепаха, Симпкинс, предназначена не для супа, а для научной коллекции.

— Смотрите, какая прелесть! — воскликнула вновь Вивиана, указывая на море.

Над поверхностью океана летели рыбы. Целые стаи их поднимались над водой и пролетали значительное пространство в несколько десятков метров, поддерживаемые передними плавниками, которые у них превращены как бы в крылья.

Все залюбовались этим зрелищем.

— Dactylopteres, — «летучки», — пояснил профессор Томсон.

— Неужели и все птицы вышли из моря? — спросила Вивиана.

— Океан — колыбель всей органической жизни на земле. Вы видите летающих рыб, но есть и такие рыбы, которые прогуливаются по суше и даже взлезают на корни деревьев. Все это — предки земноводных и птиц.

— Очень интересно, — сказал равнодушно Симпкинс, — но, как будто, мы собирались на поиски не только черепах и прилипал, а и Острова Погибших Кораблей. Мы же забираемся все южнее и уже вышли из пояса саргасс. Скоро наступит дождливое время, — и так уж часто дождит, — когда же мы займемся Островом?

— Терпение, Симпкинс, сегодня мы поворачиваем на север, и с каждым часом вы будете ближе к цели.

Симпкинс пожал плечами с таким видом, как бы хотел сказать: «ох, уж эти ученые!» — и, заложив руки в карманы, стал смотреть на море, сплевывая через борт.

— А вот и акула! — крикнул он, оживившись. Очевидно, и в море его интересовал только преступный элемент. — Ого, какая большая! Только почему она белая?

— Да, это интересный экземпляр, — сказал Томсон, — типичная представительница Саргассова моря. Саргассы задерживают солнечный свет, и здешние акулы, очевидно, не «загорают» так, как их братья, живущие в открытых местах; кожа здешних акул остается лишенной пигмента (окраски).

Акула плыла рядом с кораблем. Ее движения были быстры, сильны и красивы.

Матросы уже приготовили веревку и намазывали салом железный крюк.

— А почему акула не ест этих маленьких рыбок, что вертятся около нее? — спросила Вавиана.

— Это — рыба-лоцман, неразлучный спутник акулы.

В это время крюк с приманкой был брошен. Первою заметила приманку рыба-лоцман. Она обнюхала приманку и быстро подплыла к акуле, стараясь обратить ее внимание на добычу.

— Ишь ты, подводчица! — переводил Симпкинс события на язык уголовной практики.

Акула повернулась, заметила добычу и жадно схватила в пасть крюк.

— Чорт возьми, это уж вышла провокация со стороны рыбы-лоцмана! — воскликнул Симпкинс.

Акула метнулась и так дернула веревку, что два матроса упали на палубу, и корабль дал легкий крен. Началась борьба. Матросы то опускали веревку, то подбирали, подтягивая все обессиливавшее животное. Прошло не менее часа, прежде чем удалось вытащить акулу на палубу. Утомленная, она лежала, как мертвая.

— Ага, попалась, голубушка! — с торжеством сказал Симпкинс, подходя к акуле.

— Бьюсь об заклад, — сказал Гатлинг, — что вы сожалеете, Симпкинс, об отсутствии у акулы рук.

— Почему?

— Вы бы надели на них браслеты.

— Еще прилипало! — с удивлением воскликнула Вивиана, увидав рыбу, присосавшуюся к животу акулы.

— Обычная вещь, — ответил Томсон. — Прилипалы часто делают это и имеют тройную пользу для себя: так сказать, даровой проезд, полную безопасность от других хищников, под прикрытием страшного для всех обитателей моря врага, и кое-какие крохи от обильного стола прожорливых акул.

— Словом, везде одно и тоже, — заметил Симпкинс, — вокруг больших преступников всегда вертится малое жулье для мелких поручений.

— Еще немного, Симпкинс, и вы напишете ученый труд: «Преступный мир обитателей моря», — сказал, улыбаясь, Гатлинг.

Симпкинс подошел поближе к акуле и вдруг, ухватив рукой за прилипало, начал тянуть.

— А ну-ка, посмотрим, удержишься ли ты?

Прилипало будто приросла к животу акулы. Тогда Симпкинс с силою дернул рыбку. Акула, неожиданно встрепенулась огромным телом и хлопнула Симпкинса хвостом с такою силой, что он, взмахнув в воздухе ногами, перелетел через борт и упал в море.

Акула с такой силой ударила Симпкинса хвостом, что он, взмахнув в воздухе ногами, упал за борт в море.

Профессор Томсон взволнованно крикнул матросу:

— Скорее бросайте веревку!

Гатлинга удивило это волнение и поспешность ученого. Симпкинс был не плохой пловец, купание же в теплой, почти горячей воде не угрожало простудой.

Но Томсон опасался другого: он знал, что акулы часто проходят стаями. Там, где плыла одна, могут оказаться и другие.

И его опасения были не напрасны. Невдалеке, действительно, вдруг показались неизвестно откуда взявшиеся акулы. Они быстро приближались к Симпкинсу, который еще не заметил их. Между тем корабль уже отнесло на несколько метров от Симпкинса.

— Скорей, Симпкинс, скорей! — кричали ему.

Капитан отдал приказ остановить машину, а догадливые матросы, не ожидая приказания, с лихорадочной поспешностью спустили шлюпку.

— Чего вы волнуетесь? Я плаваю, как пробка, — крикнул Симпкинс, еще не подозревавший опасности, но видя, что все взгляды направлены не на него, а куда-то в море, — оглянулся, похолодел от ужаса и стал с отчаянием работать руками и ногами. Но намокшая одежда замедляла плаванье.

Когда шлюпка с тремя матросами подплыла к Симпкинсу, акулы были около него. Одна из них, подплыв под Симпкинса, уже повернулась на спину и раскрыла свою широкую пасть, усаженную несколькими рядами зубов, но кто-то из матросов всадил в открытую пасть весло, которое моментально было раздроблено в мелкие щепы. И это спасло Симпкинса. Другой матрос помог ему влезть в шлюпку.

Хищники, рассерженные тем, что добыча ушла от них, бились у шлюпки, пытаясь перевернуть ее. Несколько раз им почти удавалось это. Шлюпка крутилась, накренялась, черпая краем воду. Матрос отбивался обломком весла, другие усиленно гребли. Наконец, с большим трудом матросы и Симпкинс причалили к борту и взошли на «Челленжер».

Все с облегчением вздохнули.

Симпкинс тяжело дышал. С его одежды вода стекала на палубу, растекаясь лужами.

— Благодарю вас, — наконец промолвил он. — Пойду переодеваться. — И, далеко обходя лежащую акулу, шлепая мокрыми ногами, Симпкинс спустился в каюту.

Научная коллекция Томсона быстро росла. Морские иглы и коньки, актеннарии, летучие рыбы, еж-рыба, пятнистые синероги, крабы, креветки, моллюски, изящные гидроидные полипы, кладокорины и сальпы красовались в банках со спиртом, в виде чучел и скелетов, заполняя лабораторию и смежные каюты.

«Вызывающий» повернул на север и шел по сплошному ковру водорослей.

Несмотря на часто перепадавшие дожди, Томсон неутомимо занимался исследованием Саргассова моря. Гатлинг помогал ему, и время проходило незаметно. Вечерами, после обеда, они усаживались в уютно обставленной каюте и слушали увлекательные рассказы Томсона об обитателях моря, — странном, необычайном мире, так не похожем на знакомый надводный мир.

Из всех участников экспедиции один Симпкинс скучал и чувствовал себя несчастным. Его организм привык к постоянному движению. Нервный подъем, неразлучный с рискованными предприятиями, ему был необходим, как наркотик. И в этой спокойной обстановке Симпкинс чувствовал себя больным. Зевая, бродил он по кораблю, мешал всем — от капитана до кочегара, ворчал, курил и презрительно плевал в море.

Стояли хмурые, серые дни. Иногда туман заволакивал все белой пеленой. В этой части океана не было опасности столкнуться с проходящим кораблем, и потому «Вызывающий» шел, не задерживая хода; только изредка, на всякий случай, завывала сирена, и этот звук наводил жуть среди окружающей тишины.

— И где этот Остров запропастился? — ворчал Симпкинс.

А Остров Погибших Кораблей, действительно, будто смыло с поверхности океана. По всем расчетам, он должен был находиться в этих местах. «Вызывающий» бродил в самом центре Саргассова моря, меняя направление, но Острова не было.

Проходили дни за днями, а вокруг было то же серое небо, коричневая поверхность саргасс, непроглядная даль в тумане.

Уже не только Симпкинс, но и Гатлинги стали беспокоиться о том, удастся ли им найти Остров, не отмеченный ни на одной карте.

Однажды вечером все собрались обсудить положение. Капитан пожимал плечами:

— Что же я могу поделать? Мы ищем, как слепые. Так мы можем плавать год— и без всякого результата. Наше путешествие затянулось. Команда выражает недовольство. «В этом болоте только лягушек ловить», — ворчат матросы.

— Что же вы предлагаете? — спросил Гатлинг.

Капитан опять пожал плечами.

— Я предлагаю прекратить эти бесцельные поиски и вернуться.

Гатлинг задумался.

— Ваше мнение, профессор?

Томсон развел руками.

— Что я могу сказать? Каждый день плавания обогащает науку. Но, если все решат вернуться, я, конечно, не буду возражать.

— Хорошо вы защищаете интересы науки! — вспылил Симпкинс. Он вдруг оказался самым горячим защитником науки, впрочем, только для того, чтобы продолжать поиски Острова. — Возражайте! Требуйте! Настаивайте!.. А капитан… и вы тоже хороши! «Бесцельное блуждание! Не найдем!». Да знаете ли вы, по каким местам мы плаваем? Может быть, вот на этом самом месте Колумб проезжал! И тоже матросы брюзжали. А Колумбу, думаете, легче было Америку открыть, или путь в Индию? Тогда все были уверены, что Америки никакой нет, и что корабль может дойти до края земли и свалиться к чорту на рога. А Колумб не побоялся и нашел! И мы найдем!

Как ни комична была эта речь в устах Симпкинса, но его неожиданное красноречие произвело впечатление, и капитан, несколько смутившись, ответил:

— Да, но Колумб все-таки шел по одному направлению, у него были свои торговые расчеты, и они не обманули его, хотя нашел он и не то, что искал, а мы просто кружимся на месте. Вот, если вы будете так любезны указать мне точно направление, я не буду кружиться, — уже несколько обиженным тоном закончил капитан.

— В морском деле я ничего не смыслю. Но что касается розыска, то я кое-что смыслю, — ответил Симпкинс. — Каждая профессия создает свои навыки, дисциплинирует мысль в известном направлении. Я много думал о том, как найти нам Остров, и, кажется, придумал. Это тоже долгий путь, но он скорее приведет нас к цели. Скажите, Гатлинг, как в первый раз мы попали на Остров?

— Была буря, пароход потерпел аварию. Вы же сами знаете.

— Дальше?

— Винт и руль оказались сломанными, и нас понесло.

— Вот-вот, это самое! Винт и руль оказались сломанными, и нас понесло. А что если бы и нам сломать руль и винт? — неожиданно спросил Симпкинс.

Вивиана и остальные посмотрели на Симпкинса с нескрываемой тревогой.

Он заметил это и рассмеялся.

— Не бойтесь, я еще не сошел с ума. О руле и винте я сказал иносказательно. Остановим машину, бросим управлять рулем и будем следить за течением. Вот что я предлагаю. Ведь нас понесло к Острову каким-то течением, не так ли?

Гатлинг кивнул головой.

— Запомним это, во-первых, — и Симпкинс заложил один палец. — Если из погибших кораблей образовался целый остров, то, очевидно, внутри Саргассова моря существуют постоянные течения, которые относят все корабли, потерпевшие аварию, к одному месту. Верно?

— Так.

— Два, — заложил Симпкинс второй палец. — Ну-с, а вывод ясен: мы будем медленно двигаться по кругу, останавливая время от времени машину, и следить, нет ли течения, которое относило бы корабль в глубь моря. Это течение и приведет нас к Острову. В этом весь фокус! — и Симпкинс победоносно поднял три пальца.

План заинтересовал не только капитана, но и Томсона.

— Внутренние течения Саргассова моря?.. Над этим, действительно, следует подумать. До сих пор изучалось только течение Гольфштрема вокруг Саргассова моря.

— Откуда могут появиться сильные подводные течения в Саргассовом море? — спросила Вивиана.

— Вы хотите, чтобы я дал вам ответ на один из труднейших вопросов океанографии, — ответил Томсон. — Какие причины вызывают морские течения? Сами ученые не пришли еще к соглашению в этом вопросе. Одни объясняют возникновение течений действием приливов и отливов, другие — разностью плотностей воды, наконец, третьи — главную роль отводят ветрам. Пожалуй, это и будет наиболее вероятным решением. По крайней мере, направление морских течений совпадает, в среднем, с направлением главных воздушных течений. А еще вернее, что мы имеем совокупность ряда причин. Если прав Симпкинс и внутри Саргассова моря существует внутреннее течение по направлению к Острову Погибших Кораблей, то оно может быть ветвью или отклонением главного течения — Гольфштрема. Такие отклонения чаще всего вызываются какими-нибудь механическими преградами на пути главного.

— Но какие же механические преграды могут быть среди океана? — задала новый вопрос Вивиана. — Здесь нет ни островов, ни мелей.

— А подводные горы? Вы забыли о них? Представьте себе, что несколько восточнее, под водой, находится кряж, который пересекает Гольфштрем. Представьте, далее, что в этом кряже есть узкий проход, — ущелье, направленное своим выходом по направлению к Острову, который играет с нами в прятки. Гольфштрем — это настоящая река, воды которой несутся со скоростью двух с половиной метров в секунду. Вся эта масса быстротекущей воды напирает на горный кряж, находит только один узкий проход и устремляется в него. Вот вам и внутреннее течение Саргассова моря.

— И оно наверное есть! Иначе не было бы и Острова! — отозвался Симпкинс.

— Да, пожалуй, совет Симпкинса не плох, — согласился и капитан. — Что ж, попробуем «сломать руль и винт», как вы говорите.

— И, если мы найдем Остров, вся честь открытия «Америки» будет принадлежать вам, — сказал Гатлинг, обращаясь к Симпкинсу.

— К чорту Остров! Мне надо разыскать кое-какие документы, ну, а вместе с документами я разыщу, кстати, вам и Остров.

V. Великие события.

Над резиденцией губернатора Острова Погибших Кораблей на высокой мачте развевался большой флаг из голубого шелка с нашитым на нем коричневым венком из водорослей и золотым орлом с распростертыми крыльями в середине. Это тоже была выдумка Флореса. Он засадил Мэгги на целую неделю за вышивание. И, когда флаг был готов, его подняли с большой торжественностью.

Флорес, в золоченом кафтане, окруженный своими пестрыми, как попугаи, «сановниками», сказал приличествующую речь.

— Островитяне, — сказал он, — саргассы, оторванные бурями от берегов своей родины, были принесены сюда. Все мы, как эти водоросли, также оторваны от своей родины и принесены сюда, чтобы здесь найти новую родину, образовать новое общество. Нас немного. Наши владения не обширны. Но зато мы можем гордиться тем, что независимы… Свободны, как этот орел с распростертыми крыльями. Вот какой символ вложил я в этот герб на нашем флаге. Да здравствуют саргассы, охраняющие нашу свободу, да здравствует наш Остров! Да здравствуют островитяне!

Островитяне бурно аплодировали и кричали «ура», с восторгом глядя на красивое знамя, трепетавшее от ветра.

Флорес хотел к этому торжественному дню организовать оркестр. Среди всякого скарба, собранного кап. Слейтоном, нашлось несколько старых струнных инструментов разных стран и народов, однако, струны, давно полопались, новых найти нельзя было, и Флорес думал уже отказаться от этой затеи, когда неожиданно О’Гарра пришла в голову мысль использовать морские рупоры, которых было больше, чем жителей. Правда, они могли только усиливать звук человеческого голоса, но зато напоминали трубы духового оркестра. Островитяне с увлечением принялись за обучение «музыке», и на торжестве поднятия флага исполнили «Марш Островитян». Это была очень странная музыка, где каждый играл песнь своей родины, стараясь перекричать других. Получилось нестройно, но так внушительно и громогласно, что даже рыбы испуганно шарахались в сторону, путаясь в водорослях.

Но Флорес своими «реформами» внес и более глубокие изменения в жизнь островитян. Он сумел перессорить их между собой, и они уже не составляли однородной массы с тех пор, как появилась «аристократия». О’Гарра и Бокко перестали обедать в общей столовой, держались особняком, высокомерно. Простые граждане отвечали им презрением и завистью.

— Прекрасно, — посмеивался Флорес, — я могу спать спокойно.

В то утро, когда Флорес назначил совещание, чтобы обсудить план экспедиции на соседний остров, О’Гарра и Бокко, разодетые в свои роскошные костюмы, шли к резиденции с важным видом сановников, небрежно кивая головой островитянам, встречавшимся на пути.

И — неглупые по природе, но почти впавшие в детство от однообразной жизни — островитяне невольно робели перед этим блеском и почтительно склоняли головы.

Совещание было довольно продолжительным. Как ни близок был соседний остров, добраться до него было трудно. Можно было построить лодку. Но среди водорослей, она, в лучшем случае, подвигалась бы с неимоверным трудом и большой медленностью.

В конце концов, проще всего было бы устроить пловучие мостки. Но для этого надо было много строительного материала, а он был чрезвычайно ценен на Острове. Правда, море изредка приносило обломки кораблей, но они шли, с большой экономией, на печение хлеба и, изредка, — горячей пищи. Несколько старых судов было уже сломано, чтобы сделать мосты между кораблями и пароходами; сломать новые суда значило уменьшить «государственную территорию».

Вдобавок, строительный материал необходим был для разрешения квартирного кризиса. Правда, погибших судов было едва ли не больше, чем обитателей Острова. Но дело в том, что эти суда стояли под самыми различными углами наклона к поверхности моря. Одни лежали с небольшим креном, другие — на боку, а иные — и совсем вверх дном. Жить в «квартире», где пол наклонен под углом в 45°, постоянно ходить по «косогору», сползая вниз и с трудом выбираясь наружу, — удовольствие небольшое. И между островитянами происходили нескончаемые споры из-за помещений с более или менее ровной поверхностью пола. Чтобы хоть немного разрешить этот квартирный кризис, пришлось часть запасного материала пустить на приспособление жилищ.

— Если мы потратим материал на мост, то зато на новом острове могут оказаться корабли, годные для жилья, — сказал О’Гарра, — часть населения эмигрирует, и квартирный вопрос разрешится. Если же наши надежды не оправдаются, мы можем снять доски с плову-чего моста, и, таким образом, ничего не потеряем.

В конце концов, другого ничего не оставалось, и совещание решило строить мост.

Островитяне с волнением ожидали исхода совещания, расположившись на палубе «Елизаветы». В однообразной жизни Острова самой большой ценностью было развлечение, новизна впечатлений. Ради этого островитяне готовы были пойти даже на жертвы. И, когда всем стало известно решение совещания, работа закипела.

Всеобщее увлечение было так велико, что нашлись даже добровольные жертвователи, которые ломали у себя часть пола или «лестницу» — простую доску с набитыми поперек брусками, — чтобы только скорее удлинить мост. Экономия, однако, заставляла не делать его широким. По мосту мог пройти только один человек. Но эта же экономия удлиняла время постройки, так как одному человеку все время приходилось ходить за материалом. Однако, и из этого скоро нашли выход: островитяне встали в ряд и передавали друг другу доски. В три дня было пройдено более половины пути.

Наконец, наступил торжественный момент: к вечеру пятого дня, когда уже стемнело, была положена последняя доска, соединившая два острова.

Как ни велико было желание тотчас же итти на новый остров, островитяне принуждены были вернуться, так как Флорес отдал приказ отложить вступление на остров до утра следующего дня.

Взволнованные островитяне почти не спали всю ночь и поднялись до зари в этот знаменательный день в истории Острова Погибших Кораблей.

Они собрались, все до одного, на палубе фрегата; палуба на боку лежавшего корабля спускалась к самой воде, — отсюда начинался мост.

— Наши труды увенчались успехом, — сказал Флорес, обращаясь к островитянам. — С первым лучом солнца мы поднимем на новом острове наш флаг!

И островитяне двинулись в путь.

Впереди шел Флорес со знаменем, за ним Бокко, О’Гарра, Людерс, дальше следовали остальные обитатели Острова.

Вода хлюпала под мостками, доски шатались. Несколько человек упали в воду и со смехом вскарабкались, опутанные водорослями. Многим понравилось это неожиданное прибавление к наряду. Островитяне нагибались, вытягивали длинные коричневые водоросли и украшали себя. Индеец затянул заунывную военную песню. Перед путниками росла громада океанского парохода. Он лежал боком, закрывая собою новый остров. Рядом с приподнятой над водой кормой стоял небольшой баркас, куда и была положена последняя доска моста. Флорес взошел на баркас. Остров был небольшой, — всего около десятка судов. Но островитян ждало небольшое разочарование: суда эти стояли не вплотную друг к другу, а на некотором расстоянии. Приходилось и здесь возводить новые мостки, чтобы соединить эти разбросанные суда в одно целое. Однако, решили не откладывать торжества. Не без труда взобрались островитяне по наклонной палубе парохода и на его вершине укрепили флаг.

Расположившись на палубе, островитяне с жадностью всматривались в новые для них формы и очертания. Вероятно, ни один спектакль не дал столько наслаждения жителю большого города, сколько дало островитянам зрелище этих разбитых, искалеченных кораблей. И едва ли не больше всех был доволен островом Людерс.

— Корвет с одной открытой батареей о двадцати орудиях… Начало девятнадцатого века. Ого! Голландский парусник, по крайней мере, начала восемнадцатого века. Вот это дедушка! Эк, куда его занесло! А вот и другой старичок, — колесный пароход. Он родился в самом начале девятнадцатого столетия в Америке и даже в молодости мог плестись со скоростью только пяти морских миль в час, — пояснял Людерс.

Однако всеобщее внимание приковало жуткое зрелище: на корвете «с открытой батареей о двадцати орудиях» вся палуба была покрыта скелетами. Кости, выбеленные солнцем, ослепительно сверкали. На ногах скелетов кое-где еще сохранились лохмотья, — быть может, последние куски истлевших сапог. Зато хорошо сохранилось, хоть и проржавело, оружие: пушки, шпаги, кортики…

Островитяне приутихли. Каждый, в меру своего воображения, представлял, какие картины ужаса сопровождали гибель этих кораблей.

— Надо будет убрать скелеты, — сказал Флорес. — Здесь достаточно судов, годных для жилья. Ну, что же, на сегодня довольно? Завтра придем, наведем остальные мостки и осмотрим внутренность кораблей.

Все неохотно стали спускаться. Один из островитян, поскользнувшись, скатился с палубы и упал в воду. Но он, к удивлению всех, не погрузился, а остался лежать на поверхности.

— Тут мелко! — закричал он.

Это заинтересовало всех. Островитяне начали ногами исследовать почву. Оказалось, что под ногами были палубы и обломки затонувших кораблей. При известной осторожности, можно было перебираться с одного корабля на другой. Островитяне рассыпались по острову, криками выражая свой восторг.

Вдруг из трюма небольшого, сравнительно нового, барка послышался какой-то звериный рев и вслед за тем испуганный крик индейца, зовущего на помощь. Индеец выскочил из трюма и пустился бежать.

— Там… зверь… страшная обезьяна… горилла…

Все островитяне, как испуганное стадо, собрались в одно место, теснясь и прячась друг за друга. Они не были трусами перед явным врагом. Но там было какое-то неизвестное существо.

— Кто со мной? — крикнул Флорес. Бокко боялся не меньше других. Но… он еще больше боялся потерять свое высокое звание и камзол, — и он двинулся за Флоресом. Вслед за ним пошел и О’Гарра.

Флорес осторожно заглянул внутрь барки. Оттуда послышалось ворчание. Когда глаза привыкли к темноте, Флорес увидел, что в углу сидит существо, похожее на человека, голое, с большой косматой головой. Волосы его головы и бороды, сбившиеся в колтуны, падали почти до колен. На руках были длинные кривые ногти.

— Кто ты? — спросил Флорес по-английски, потом по-испански.

— Кто ты? — спрашивали островитяне на разных языках, но ответа не было. Все же было ясно, что это не горилла, а человек — безоружный худой, истощенный человек. Флорес прыгнул вниз, схватил незнакомца и вынес на руках. Тот даже не оказал сопротивления.

Как это ни просто было сделать, поступок Флореса поднял его авторитет еще на одну ступень.

— Свяжем, на всякий случай, нашего пленника и идем! Пора обедать!

Островитяне повиновались.

Первые островитяне с Флоресом во главе уже подходили к Острову Погибших Кораблей, а задние находились еще на Новом Острове.

Вдруг в нескольких шагах от Флореса метнулся какой-то предмет, раздался взрыв, мостки разлетелись в щепки, и Флорес, а за ним еще пять человек, упали в воду. Однако, Флорес уцепился за какую-то балку, и, когда его зрение прояснилось, он увидел нечто, от чего едва не потерял сознания.

Раздался взрыв, мостки разлетелись в щепки, и Флорес, а за ним другие,　упали в воду… И, когда зрение Флореса прояснилось, он увидел нечто такое, отчего едва не потерял сознания…

На Острове, у самого края моста, с ручной бомбой в руке, стоял капитан Фергус Слейтон… Правда, он оброс бородой— и стоял в грязной разорванной рубашке, но это был он.

На острове, у края мостков стоял с ручной бомбой капитан Фергус Слейтон!..

VI. «Арестовать его!»

Слейтон не умер во время перестрелки при бегстве Гатлинга и его друзей. Пуля перебила ему ключицу, но рана не была смертельна. Сброшенный Флоресом в воду, он упал на мелкое место, — на днище перевернувшегося баркаса. На его счастье, все островитяне ушли за Флоресом, и никто не видел, что он не утонул. С огромным напряжением сил, истекая кровью, он влез в трюм стоявшего боком парусника. Парусник этот: не так давно прибило к острову.

«Если я потеряю сознание, то умру от потери крови, — думал тогда Слейтон. — Надо сделать перевязку…» Он стал шарить в трюме и нашел кусок старого паруса. Стиснув зубы от боли, с последним напряжением сознания и воли, Слейтон сделал себе перевязку и впал в забытье. Он очнулся только ночью. Прохлада освежила его. Голова кружилась от потери крови и легкой лихорадки. Мучила жажда. В углублении палубы он нашел лужу дождевой воды и выпил ее до последней капли. В голове прояснилось. Что было делать дальше? Здесь его могли найти. Надо было перебраться на соседний Остров Погибших Кораблей, лежавший невдалеке. Никто из островитян еще не проникал туда. Там Слейтон мог быть в безопасности. Один только Слейтон знал, что к этому острову лежит путь по палубам затонувших кораблей, едва прикрытых водою. И, осторожно ступая, Слейтон в эту же ночь перебрался на остров.

Между малым и большим островами находилось несколько разбросанных судов, где можно было найти все, необходимое для жизни: сухари, консервы и даже вино. Не даром Слейтон прожил много лет на острове. Он знал все эти скрытые запасы и пути к ним. И ночами он бродил «по морю», осторожно нащупывая ногой лежавшие почти на поверхности моря палубы и днища затонувших кораблей. Ими почти сплошь было покрыто дно моря вокруг острова. Запасшись продовольствием на несколько дней, он уходил на малый остров и жил там, пока запасы не иссякали.

Во время этих ночных вылазок Слейтон и был замечен китайцем. Но Слейтон не видел Хао-Женя. Когда же китаец явился ночью с Бокко, чтобы посмотреть на «тень губернатора», от острого слуха Слейтона не ускользнули звуки, шорох, шопот, раздавшиеся вдруг среди глубокой ночной тишины. И Слейтон, из осторожности, не выходил несколько ночей. Вот почему Флорес и не увидал его.

Слейтон не оставлял мысли вновь завладеть островом. Флорес не казался ему опасным соперником. Но все же для того, чтобы выступить открыто, нужно было, прежде всего, набраться физических сил. И Слейтон откладывал свое выступление, пока его рана окончательно не зажила. Когда он, наконец, оправился совершенно, почувствовал себя вновь здоровым и сильным, то стал обдумывать план нападения.

План этот не отличался сложностью. Он явится на большой Остров, когда все будут спать, и направится к резиденции нового губернатора. По всей вероятности и дежурные часовые на «Елисавете» будут спать. Если даже этого и не случится, одно появление «мертвого капитана» должно парализовать их ужасом. В крайнем случае, можно будет прикончить их, без шума, морским кортиком… Со спящим Флоресом, — Слейтон не сомневался, что испанец занял его место, — будет легко справиться. А островитяне? У них не будет оснований возражать, — ведь он только вновь займет свой пост, вероломно похищенный у него Флоресом.

Однако, когда Слейтон, внимательно наблюдавший за большим Островом из своего убежища, увидел начатую постройку моста, он изменил свой план: теперь он сможет захватить в плен всех островитян, когда они перейдут на новый остров, отрезав им путь возвращения. Еще накануне того дня, когда была окончена постройка моста, Слейтон в глухую ночь перебрался на большой Остров, вооруженный ручными гранатами, и спрятался в трюме необитаемого голландского корвета, стоявшего недалеко от берега. Отсюда он и вышел, когда увидал, что последний островитянин перебрался на новый остров.

Слейтон быстро подошел к месту, где начинался мост, и, спрятавшись за толстой мачтой, ожидал возвращения островитян.

Бросив бомбу, он спокойно ожидал, когда Флорес придет в себя.

Слейтон мог убить Флореса на месте, но не хотел осложнять свое возвращение к власти убийством.

— Пусть это сделают сами островитяне, — подумал он, — Флоресу не уйти от смерти.

И когда испанец посмотрел расширенными от ужаса глазами в глаза Слейтона, бывший губернатор спокойно сказал, мерно покачивая в руке вторую бомбу.

— Если бы не окажете мне полного повиновения и сейчас же не признаете меня губернатором, я брошу вторую бомбу, и с вами будет покончено.

Флорес колебался. Подумав, он ответил:

— Хорошо. Я согласен, если вы обещаете, что сохраните мне жизнь.

— Вы видите, я уже сохранил вам ее, — ответил Слейтон.

Флореса удивило это непонятное великодушие. В самом деле, разве Слейтон не мог сейчас же убить его.

Слейтон бросил одну из досок, лежавших на берегу, к краю разрушенной части моста.

Флорес и все островитяне в полном молчании взошли на Остров.

«Что будет дальше? Кто победит?» — думали островитяне, с ужасом глядя на Слейтона.

Слейтон рассчитывал на свое необычайное влияние. Его слово всегда было законом. Перед ним трепетали. И теперь, несмотря на то, что он был исхудавшим, обросшим всклокоченной бородой, в разорванной рубахе, — той самой, которая была на нем во время бегства Гатлинга, со следами крови, — он был страшен, еще более страшен, чем раньше. Он видел, какое впечатление произвел на островитян, и остался этим доволен.

— Арестовать его! — спокойно произнес Слейтон, указывая на Флореса.

Флорес вздрогнул и вдруг выпрямился.

— Вы только что обещали мне сохранить жизнь, — сказал он.

— Да, жизнь, но не свободу, — xoлодно ответил Слейтон. — А что касается вашей жизни, пусть этот вопрос решают островитяне на основании законов Острова. Вы сами знаете вашу вину!

Да, Флорес знал свою вину и знал закон, по которому за убийство островитянина и за покушение на убийство полагалась смертная казнь.

Наступил решительный момент.

— Что же вы стоите? Арестовать его! — повторил Слейтон нахмурившись.

Несколько человек нерешительно двинулись к Флоресу.

— Остановитесь, безумцы! — закричал Флорес. — Он устроил мне ловушку, он обманул меня. Но это — ловушка и для вас. Неужели вы хотите вновь подпасть под власть этого деспота, опять питаться сырой рыбой и ходить в рубищах?

Слейтон не учел одного, — что хитрый Флорес сумел снискать популярность островитян. Видя, что их настроение под влиянием слов Флореса изменяется, Слейтон хотел прервать речь своего противника, но Флорес вдруг крикнул:

— Арестовать его!

У Бокко ноги дрожали от страха, — но «долг прежде всего», — он первый, за ним О’Гарра, а потом и все остальные бросились с разных сторон к Слейтону и схватили его прежде, чем он успел бросить вторую бомбу.

Слейтон не ожидал такого исхода и крепко выругался.

Флорес победил.

Слейтона привели в «тюрьму» — глухую железную каюту на угольщике, и у входа приставили стражу.

Флорес выиграл первое сражение. Но что будет дальше? Слейтона нельзя оставить живым, и, вместе с тем, с ним трудно покончить гласно и законно, — за ним нет видимой вины, за которую можно было бы казнить его.

Флорес ходил большими шагами по каюте, обдумывая, что предпринять. Он боялся оставить Слейтона живым даже до утра. Его надо убить, это ясно. Но убить так, чтобы об этом на Острове никто не узнал. Значит, вместе со Слейтоном придется убить и часового, потом… Саргассы умеют хоронить свою тайну. И все будут думать, что Слейтон сумел выбраться, убить часового (для этого труп часового можно оставить) и бежал.

Да, так Флорес и сделает. Но кого же принести в жертву, кого поставить часовым в эту ночь? Китайца — лучше всего. Все равно он скоро умрет от своего опиума. От него никакой пользы. Он полусонный, слабый, малоподвижной. С ним легко будет справиться.

Итак, значит, сегодня ночью призрак Слейтона перестанет пугать островитян…

(Окончание в след. №)

ЗА ГОРНЫМИ ИНДЕЙКАМИ

Охота в Сарыбашском ущелье

Краеведческо-охотничий рассказ В. Правдухина

Глава I

Керим — закатальский охотник. — На охоту, к вершинам Дагестана. — Интернациональный язык охотников. — Мечта моей жизни — прекрасная соя. — Стоянка тушин, горных пастухов. — «Индейка — хитрее чорта». — Ночь в горах.

Ветеринарный врач, грузин Эдилов, передал меня в руки Керима, знаменитого в Закатальском округе охотника, служившего теперь стражником карантинного кордона на Дагестанском перевале. Молодой лезгин, застенчиво улыбаясь, кивнул мне головой. Толстый, рыхлый Эдилов, до смешного боявшийся Дагестанских гор и жены, не решился пойти с нами в Сарыбашское ущелье. Он с заискивающей улыбкой, делавшей приторными острые, восточные черты лица, проводил нас с Керимом до околицы селенья Кахи, откуда мы отправились на охоту.

Керим быстро повел меня вверх по ручью Кахет-чай. Истоки его я увидал лишь на другой день, у вершин главного Кавказского хребта.

Утро было солнечно-широким и ясным. Мы долго шли молча. Оглушительный рев пенистых водопадов не позволял нам обменяться хотя бы одним словом.

С первых же минут с доверчивой преданностью я залюбовался упругим и легким шагом Керима, его рваной, небрежно легкой одеждой: серым, цвета горных камней, коротким бешметом, надетым на желтую рубаху, синими шароварами, легкими чувяками из буйволиной кожи и меховой шапкой, напоминавшей киргиз.

До полудня Керим шел впереди меня по горной тропинке, лепившейся по краю обрыва. Раза два, скаля ряд белых зубов, он мельком взглядывал на меня. Его круглые, как у хищной птицы, серые молодые глаза сияли восхищенной улыбкой, поощрявшей мое намерение пробраться к далеким, ему одному ведомым, вершинам. Я с радостной готовностью принимал молчаливое поощрение Керима и готов был итти с ним на край света. Каждый шаг в гору увеличивал мое чувство гордости и презрения к жителям равнины, — друзьям, скучавшим сейчас в четырехстенных норах.

Наконец, ручей затих, отброшенный в сторону скалистыми глыбами. И сразу же воздух наполнился писком и криками птиц. Щелкали на камнях вертлявые чеканы, свистели красноголовые вьюрки, пищали поползни и коньки, а вдали, на горе резко и жалобно отозвался черный дятел. Я приостановился, впервые услышав его крик в здешних местах. На равнине он мне не встречался.

— Касала, — сказал Керим.

— Кто?

— Касала… Кара-касала, — подтвердил он, указывая на высокое сухое дерево. Я понял, что он говорит о черном дятле.

Я начал задавать Кериму вопросы. И тут только обнаружилось, что молодой лезгин по-русски говорит так же блестяще, как я по-татарски: знает не больше двадцати слов. Но охотники имеют свой интернациональный словарь, и я скоро узнал, что в Сарыбашском ущелье «тур коп бар» — очень много туров, — встречаются нередко козлы и серны, изредка заходит олень, водятся медведи, остались еще барсы и, наконец, по вершинам хребта ютится мечта моей жизни — прекрасная соя. Так назвал Керим горную индейку. Я догадался об этом по свисту Керима, подражавшего крику этой птицы в совершенстве.

Барс не вызвал во мне охотничьей страсти. Охота на птиц представлялась мне всегда более увлекательной и интересной. Да я и не хотел встречаться с этим хищником, имея за плечами лишь дробовую двухстволку с пулями Жакана и Вицлебена. Индейка же меня взволновала до дрожи.

Я охотился почти на всех птиц Европейской части СССР. В моей коллекции был уже кавказский тетерев (самец без лиры на хвосте), были: благородный турач, редкий осоед, величественный усач, красивый джек (дрофы), черный аись подстреленный мною в Саянских горах. И вот, завтра мне предстояла первая встреча с обитательницей высочайших гор в мире — серебристо-пепельной дикой индейкой!

Я искренне пожалел в эту минуту, отчего я не захватил с собой из далекого детства сказочных сапог-скороходов, — так захотелось мне сейчас отмахивать одним шагом сразу по семи километров. А шагать приходилось все медленнее и осторожнее. Тропинка сузилась и шла по осыпи над высоким крутым обрывом. Ноги плыли за щебнем вниз, — и нужно было все время держать себя на чеку. Дорога оказалась утомительной, опасной и длинной. Но только на закате солнца я попросил у Керима передышки.

Мы были уже на значительной высоте и сели отдохнуть на крутом повороте тропинки, откуда ясно была видна вся Алазанская долина, густо прикрытая буковыми и каштановыми деревьями, дубом, липой, ясенем, орехом и диким виноградником, испещренная желтыми квадратами рисовых полей, окруженных темными кустами терновника. Дальше, серыми равнинами сожженных полей, убегала к небу Ширакская степь. Высоко над нами тяжелыми коричневыми складками висел темный горный хребет. На спусках гор, стремясь к недвижным вершинам их, кое-где негусто темнели заросли зеленого дуба. Выше — у устья — Сарыбашского ущелья— было голо, и лишь кудрявым кустарником, словно разбежавшиеся звери, разбросанно ползла ярко-желтая алыча. Дальше — рвались вверх обнаженные массивы скал самых различных очертаний.

Направо — на склоне горного ответвления— разбросалось селение Елису, старинная столица Ажарских лезгин. Я не раз ходил туда купаться в Пещерном водоёме горячего соляно-щелочного источника.

Налево — вдоль по дороге — открывалась широкая равнина, поднимавшаяся далеко вверх уступами серых каменных плит. Километрах в пяти, в конце этой площади лепилось селение Сарыбаш, в беспорядке разбросав под горой сакли с плоскими крышами. Там живет Керим.

Мы прошли вблизи этого селения вечером. Маленькая девочка, сестра Керима, сбежала с горы к нам навстречу. Она, захлебываясь от волнения, что-то говорила брату, показывая рукой на деревню. Но лезгин, погладив сестренку по голове и вручив ей сверток с гостинцами, услал ее обратно. Девочка долго и сумрачно смотрела нам вслед черными, как бусы, глазенками. Керим объяснил мне, что дома у него хворает жена.

Только сумерками мы вышли к палаткам пастухов, загонявших из травянистого межгорья баранту в узкие кошары. Пахнуло дымом, и нам навстречу остервенело залаяли собаки. Керим окликнул собак по именам: «Карабатай, Баштур!» Они замолчали, остановившись в раздумьи. Из палатки вышли два пастуха в бурках, с винтовками в руках……

— Селям алейкум!

— Алейкум селям! — обрадованно бодро ответили они Кериму и начали ловить собак, крикливо ругаясь по их адресу.

Это были тушины, одно из племен горных грузин, жители Сигнахской равнины. Они каждое лето перегоняют стада из степей в горы, где и знойным летом сохраняются сочные травы.

Их было пятеро. Все они неплохо говорили по-русски. Нас тушины встретили до крайности радушно. Напоили чаем, угостили свежим «пендырем» — молодой сыр, вкусом отчасти напоминающий застоявшуюся простоквашу. После ужина повели в ближайшую долинку и показали разорванную накануне барсом собаку. У родника указали свежие следы «марала» — так по-сибирски зовут и здесь оленя.

Через них я узнал от Керима подробный маршрут нашей охоты. С утра мы минуем последний лес. в надежде встретить козла или стадо серн, а, может быть, и медведя. Поднявшись на главный хребет, пойдем большим плоскогорьем, осматривая горные распадки: здесь могут оказаться горные индейки и звери. У солончаков должны увидать туров.

Я еще раз решился напомнить Кериму о своем заветном желаньи убить индейку. Коротко усмехнувшись, он весело закрутил головой, цокая восхищенно языком.

Я думал, что он презирает мое желанье итти за птицей, когда можно охотиться на зверя. Оказалось совсем не то. Старик тушин перевел мне слова Керима:

— Индейка хитрей чорта. Она — неглупый медведь. Убить ее труднее, чем марала. Завтра увидишь.

За всю жизнь сам Керим убил всего двух индеек, и ни разу ему еще не удавалось убить самца.

Ночью я долго не мог уснуть. Старик тушин рассказал мне много любопытного: о зверях Кавказа, о птицах, о дедушке Керима — Мустафе, легендарном охотнике Сарыбашского ущелья. Мустафа никогда еще не возвращался из гор без зверя. Медведей он приносил по заказу, — любого возраста и пола. Тушин, будучи мальчишкой, видел сам, как Мустафа прыгал по скалам с уступа на уступ вслед за подбитым туром. Однажды Мустафа просидел три дня на дереве, хоронясь от раненой медведицы, сломавшей у него ружье.

Когда рассказчик-старик задремал, я вышел из палатки, сел на камень и слушал ночь. Далеко внизу, как смутный шум уходящего поезда, бежал по камням ручей. Из лесу доносилось приглушенное верещанье одинокого козодоя. Изредка на селе лаяли собаки. Больше никаких звуков сюда не доносилось. Этого было слишком мало для огромного и величавого шатра из темного неба, усыпанного жирными кавказскими звездами, снизу обнесенного широчайшим горным кремлем исполинских темных громад. Охваченный, притиснутый этой дикой и широкой тишиной, я просидел незаметно далеко за полночь и только на заре задремал, завернувшись в мохнатую бурку.

Глава II

Снова в пути. — С горы на собственных салазках. — Встреча с козлом. — У горного ручья, среди цветов и трав. — В засаде на серн. — Шашлык на высоте трех тысяч метров.

Тушины еще не выгоняли стад из кошар, а мы с Керимом уже тронулись в путь. Спящая баранта не подняла мохнатых голов, и даже собаки не шевельнулись, — так тихо отошли мы от стана. Ночь уже уходила с гор, воздух становился прозрачным. Но солнце еще не показывалось. У тушин Керим взял веревку и палку с железным острым наконечником.

С полчаса мы шли опять той же, что и вчера, тропинкой. Затем круто повернули в гору, скоро взобрались на нее — и сразу вошли в лес, густо бежавший по ее восточному склону.

В лесу, где было сумрачней и глуше, нас встретил совсем иной мир. Земля дышала испарениями, ноги путались в травах, поразивших меня неуемной пышностью. Папоротник и луговой камыш били нас по лицу. Керим ловко пробирался среди них, работая руками, как пловец. На крутом склоне, с улыбкой оглянувшись на меня и придерживаясь за кусты, покатился вниз на собственных салазках.

Я во всем следовал его примеру, что не замедлило сказаться на крепости моих брюк. Но вот мы вышли на отлогий склон и с облегчением прекратили масленичное удовольствие. Здесь Керим пошел медленнее, настороженней. Весь подобрался, то и дело посматривал на землю, иногда ощупывая ее руками.

Серьезным кивком показывал мне на следы животных по сыроватому грунту. Остановился у разворошенного муравейника и, толкнув его ногой, сказал:

— Медведь кушай…

Очарование лесной глуши невольно охватило меня. Керим несколько раз опускался на четвереньки, давая знак к этому и мне, очень осторожно пробирался к скалам, окружавшим горные долины, длинными желобами спадавшие с гор, поднимал голову и долго осматривался по сторонам…

Становилось светлее. На одной из прогалин я увидел солнце, отраженное на далекой горной вершине. В долине серым мокрым полотнищем лежал ночной туман…

Мне давно хотелось курить, но Керим нигде не задерживался. Не остановился он и тогда, когда внизу, недалеко от нас, рванул воздух звериный рев. Широкий, дикий, отчаянный, слоено мощная, гигантская глотка раздирала медную трубу.

«Барс», — подумал я без особого восхищения, и легкий холодок пробежал по спине. Керим резко повернулся на рев и быстро, не оглядываясь, пошел вперед. Я двинулся за ним, на ходу меняя картечь правого ствола на пули. Пальцы дрожали. Керим обернулся на щелканье затвора и остановился, с улыбкой поглядывая на меня.

— Барс? — спросил я шопотом.

Керим ласково блеснул глазами и закрутил головой.

— Нет… Козел… Козел…

Я не верил.

— Корхулу нох…[4]) Козел… Козел, — шопотом посмеивался Керим. И еще осторожнее стал вглядываться в заросли.

Я напряженно следил за Керимом, не пытаясь раньше его увидеть зверя. Вдруг сердце мое замерло — Керим, вскинул берданку, целится. Впереди я ничего не вижу, кроме резных лопастей папоротника на полянке. Но лицо Керима охвачено серьезной страстью, глаза горят… Для меня уж нет сомненья, что зверь где-то здесь, близко… Вот он!.. В конце полянки мелькают рыже-желтое и белее пятна — и мгновенно исчезают…

Керим с поразительной быстротой, легко и бесшумно бежит через полянку. Наклонившись, обшаривает кусты взглядом — и снова скользит вперед. Я с ним… Вот Керим опять вскинул берданку и целится… немного нагибается… ведет вправо стволом… стреляет…

Я держу ружье на прицеле, ищу зверя глазами, но ничего не вижу. Керим бежит вперед еще быстрее, но уже без предосторожностей и, остановившись на полянке, взволнованно осматривает землю, раздвигая берданкой пустые травы. Показывает молча на след козла. Но зверя нет… Следы скачками уходят дальше…

Керим тщательно рассматривает землю, траву — крови тоже нет. Я закуриваю. Керим качает головой, на минуту горькая озабоченность тенью мелькает по его лицу, — но круглые глаза весело блестят. Он быстро яснеет и, широко осклабясь, начинает смеяться над собой:

— Керим джигит, козел джигит! Керим пешкеш козел иок, козел пешкеш Керим да иок! Улан якши Керим, козел чох якши улан! Ай-бай![5])

Раза два бодрым встряхиванием головы лезгин на ходу отгоняет от себя легкое огорченье от промаха.

Лес начинает редеть. В просветах ясно обозначились окрестности. Впереди лежат уже совсем голые горные пласты. Растительности на них никакой не видать, а только внизу пятнами зеленеют пастбища и отдельные деревья. Местность становится суровей, строже. Но горы так живописно и широко смотрят в небо, что ничего, кроме радостного ощущения величавой новизны, от их вида не испытываешь.

Сумерки утра исчезли даже в лесу. Землю жадно охватил жаркий, широкий, солнечный день. От быстрой ходьбы начинает мучить жажда. Керим несколько раз вытирает пот с лица и тоже, повидимому, хочет пить. Мы выходим к горному ручью, едва заметно бегущему среди трав. Было начало августа, и я, бродя все лето по Алазанской долине, томившейся от невыносимой жары, был приятно поражен буйным ростом трав вокруг ручья. Покойно и весело цвели повсюду цветы — синие, голубые, желтые. Летали бабочки — большие бантовидные махаоны самой различной окраски. Желтые крапивницы беззаботно облепили наши шапки, брошенные в траву, с наивной доверчивостью садились на наши спины и головы. Прыгала светло-коричневая крошечная птичка-крапивник. Темно-серый конек посвистывал рядом. По деревьям суетливо ползали и тонко чивикали сизые поползни и невидимая пищуха. И вдруг, покрывая эти звуки, с горы донесся свист — протяжный, жалобно-нежный, ясно не птичий.

— Ай, шорт! — прошептал Керим, схватил порывисто берданку и стал вглядываться вперед.

— Кто это? Соя? — спросил я, заинтересованный волнением лезгина.

— Нет!..

Керим сделал рукой рожки над головой, выпятил картинно губы и смешно выпучил глаза.

Я понял его выразительную мимику: впереди нас ходит стадо животных, — серн или туров — я не мог догадаться, не зная их свиста. Козлы, — я это знал, — стадами ходят очень редко и не свистят.

Мы стали тихо взбираться вверх, немного правее того места, откуда доносился свист. Впереди скоро обозначилась лощина, закрытая небольшим возвышением и деревьями. Мы долго стояли перед ней, слушая и приглядываясь. Наконец, совсем близко раздалось то же нежное, грустное посвистывание. Керим опустился на землю и ящерицей двинулся вперед. Я пополз за ним, и тут же зашумел, сломив ногой сухую ветку. Охотник тревожно и озабоченно махнул на меня рукой, давая знак остаться на месте.

Я лежал недвижно в траве, около большого дерева, и следил за Керимом. Он, эластично изгибаясь, бесшумно полз вперед. На увале, спадавшем в овраг, залег за камень. Подняв осторожно голову, вглядывался вперед. Затем опять приникал к земле. Я горел нетерпением последовать за ним. Мне казалось, что он или забыл обо мне, или не доверял мне. Я уже решился двинуться вперед. Но Керим оглядывался на меня, точно проверяя мое послушание, — и опять осторожно смотрел вперед. Послушный его взгляду, я замирал на месте и, чтобы заполнить томительные минуты, с веселым волненьем воображал себя дикарем, а Керима вождем индейцев из романов Фенимора Купера.

Камни, покрытые мхом, дерево надо мной, разбитое молнией, одинокий дятел, уходящая к небу гора, завораживающая глушь, — все это создавало особое ощущение свободы и щемящего наслаждения, не испытанного мною ни разу в жизни.

Наконец, Керим махнул мне рукой— и я пополз, подражая во всем его манере. Только рядом с ним я передохнул и выправил перед собою ружье. Керим успокоительно кивнул головой и снова приподнялся. Я сделал то же самое. И сразу же увидал — в ста метрах от нас, на другом склоне оврага — серн. Тонконогие, упруго-стройные — они мелькали меж кустов, порывисто перебегая с места на место и пощипывая редкую траву. На прогалинах серны не задерживались. И когда светло-желтый козленок приостановился на полянке, то впереди его раздался свист, полный жалобного упрека и настойчивого зова.

Керим целился. Я замер, подняв двухстволку к плечу. Керим оглянулся на меня и показал кивком головы на ближайшую поляну. На ней я ничего не видел. Я с недоумением посмотрел на Керима. Он показал на свою берданку, делая рукой легкий взмах от нее, потом показал на серн, — и повел от них рукой на поляну, как бы приглашая их сюда.

Керим показал на серн и повел от них рукою на поляну, как бы приглашая их туда.

Я догадался: серны после его выстрела должны пробежать этой полянкой. У меня в ружье были заложены пули. Но пулей я мог промахнуться — и я стал торопливо искать в патронташе картечь. Тут я только заметил, что меня трясет, как в лихорадке. Я не мог сразу нащупать нужного мне патрона, не мог сразу вложить его в ствол, уронил на землю… Я виновато оглянулся на Керима, но он, сам охваченный волненьем, не заметил моей растерянности. Он поднимался на колени, ища ногой упора…

Выстрелив, Керим моментально упал на землю и защелкал затвором. Серны бросились вперед. Три из них прыжком пересекли поляну. Они почти моментально мелькнули в моих глазах. Я, привыкший к стрельбе в лет по любой птице, здесь не мог овладеть собой, — и ни одну из них не поймал на ствол. Это разгорячило меня в конец. Ветви деревьев, трава, камни, клочки голубого неба заплясали в глазах. Досада, горчайшая досада знобила меня. Я вскочил, не видя и не слыша Керима…

Новый выстрел прозвучал, не коснувшись моего сознания. С острой завистью и в то же время с радостным облегчением я увидел, как большой темно-желтый самец грохнулся на землю и скользнул боком по полянке. За ним выбежал козленок, растерянно остановился, подняв над травой голову, и беспокойно закричал. Мой выстрел прервал его крик, пороховой дым закрыл его от меня… Я рванулся, было, вперед, но Керим успел ухватить меня за тужурку. Он ждал еще зверей на полянке. Но серны исчезли, лес молчал…

…Лицо Керима, еще не остывшее от волнения, я увидел только через пять минут, когда он начал возиться с сернами, снимая с них шкуры. Выкинув внутренности, Керим сложил в шкуры зверей их мясо. Ношу мне он сделал раза в два меньшую веса моей добычи, сгрузив остальное на себя.

Вернувшись к ручью, мы быстро приготовили шашлык из мяса козленка. Мясо было мягкое, травянистое и сладковатое, — но чувство охотничьей гордости и удовлетворения делало его незабываемо вкусным. В самом деле, мог ли быть невкусным шашлык из серны на высоте свыше трех тысяч метров!..

Глава III

Три табуна диких туров. — Мой промах и угрызения охотничьей совести. — Встреча с «ней». — Юна поет, как флейта. — Снова промах, снова горестные размышления о тщете, человеческих надежд. — Попытка дотронуться до неба. — Как неслышно приходит ночь.

Охота на серн и завтрак сильно задержали нас. Мы шли теперь во всю силу легких. Керим недовольно поглядывал на солнце, боясь опоздать на солонцы. Пот приходилось вытирать через каждые пять минут, — и в эти секунды мы весело улыбались друг другу.

Солнце успело миновать полдень, когда Керим осторожно подвел меня к совершенно белой кварцевой скале, где, по его приметам, туры должны были лакомиться солью. Сам Керим не намеревался стрелять и шел позади меня. Я не догадался снять с плеч шкуру козленка и мешок с провизией, прежде чем взобраться на скалу. Вдруг, справа от меня, из-под каменного обрыва, метрах в пятидесяти выскочил серо-коричневый тур и быстро замелькал предо мной белоснежными подпалинами. Мешок помешал мне точно прицелиться, но я все-таки успел выстрелить, когда он остановился на мгновение перед обрывом. Тур, выкинув вперед ноги, закинув большие черные рога на спину, длинным прыжком ушел из моих глаз. Керим быстрее меня очутился над обрывом, уступами уходящим в широкое горное ущелье. Напрасно искал я глазами зверя по камням. Его нигде не было видно. Я полез было вперед, но Керим, как наседка, жалостно и предостерегающе закричал на меня…

Я вернулся, так как и сам увидел, что рискую сломать шейные позвонки.

Керим, опираясь на палку с железным наконечником, спустился метров на триста вниз, посмотрел по сторонам и вернулся обратно.

— Нет… Тур гулял… здоров… гулял! — объяснил он мне, улыбаясь. Я и сам с горькой досадой почувствовал, что «промазал». Проклятый мешок! Глупая непредусмотрительность! Я старался утешить себя тем, что все равно мясо тура мы не смогли бы унести с гор. Слабое утешение! Большерогий зверь остался на всю жизнь в моих глазах, как укор охотничьей совести и как вечное напоминание всегда быть расчетливо-спокойным…

Керим повел меня на высокую вышку, покрытую снегом. Я для успокоения сел покурить. Керим, смотревший из-под ладони вдаль, убийственно равнодушно позвал меня:

— Айда… Галяди, — тур!

Его спокойный голос обдал меня кипятком. Я вскочил, надеясь исправить непоправимый выстрел. И сразу же увидел в долине тура. Красивым, стройным изваяньем застыл он на зеленом бугорке долины.

Я увидел в долине тура. Красивым, строчным изваянием застыл он на зеленом бугорке долины.

— Пойдем, Керим!

— Нельзя! Нет дорога!..

Тура отделял от нас почти километр. Обрыв — крутой и глубокий, — защищал его от наших покушений. Обхода не было. Тогда Керим, заложив в рот два пальца, пронзительно свистнул. Стадо туров, — их было не меньше тридцати, — выскочило из травы, застыло на момент, потом довольно стройно пошло вниз за вожаком. В это время Керим показал рукой в другую сторону;

— Галяди!..

Там, по плитам и россыпями уходило в горную расщелину еще большее стадо. А совсем далеко я увидел еще трех туров, убегавших в горное ущелье. Картина была на редкость занимательная. Даже не верилось, что в XX веке можно видеть на воле одновременно три табуна диких животных…

Теперь мы повернули резко в сторону Дагестана, подходя к вершинам главного хребта. Итти было временами не только трудно, но и опасно. На крутых подъемах приходилось карабкаться ползком, в одном месте переход был так узок и так обрывист с обеих сторон, что я не сразу решился пойти за Керимом, легкой рысцой перебежавшим его. Керим снова вернулся ко мне и опять бегом побежал вперед, объясняя, что нужно только не бояться, да итти побыстрее.

— Айда!.. Как Тыфлис улица ходи!..

Я, наконец, решился и очертя голову преодолел переход. Ноги увязали в россыпи, сползавшей вниз. Мы подошли к огромной горной расщелине, окруженной с двух сторон зубцами скалистых гребней, покрытых широкой полосой вечного снега.

— Соя!.. Галяди… Галяди якши…

Мы тихо пошли по горе, осматривая камни. На одной из вершин, совершенно лишенной растительности, нашли перья индейки… Соя была здесь, где-то близко!..

Я напряженно ждал теперь птицу. Опасаясь промаха, ежесекундно останавливался, чтобы поправить мешок и отдохнуть. Спугнули белесого беркута-стервятника. Наконец, из камней метрах в трехстах от нас вылетела индейка. За ней другая и третья. Все три птицы при взлете засвистели и перелетели на противоположный гребень гор. Оттуда снова донесся их прозрачный, тонкий свист.

Я заметил место и решил итти вдогонку. Мы спрятали в камни ношу — и пошли в долину. Целый час пробирались по камням, пока поднялись на противоположный берег долины. Стали подходить осторожно к месту сидки индеек. Я уже начал готовиться к выстрелу, держа пальцем предохранитель. Но опять, подпустив нас на такое же расстояние, они, свистнув, пролетели высоко над нами. Я видел ясно черные поперечные линии зоба и груди, темно-голубые полосы вдоль боков, но шли птицы безнадежно высоко. По оперению я узнал, что все индейки были самцами. Я опять решил итти к ним: они спустились на прежнее место. Но Керим распорядился иначе: он велел мне лечь на то место, откуда они слетели, а сам пошел в обход, чтобы погнать их на меня. Я понял его, и с удовольствием принял план, напомнивший мне степные охоты на дрофу.

С полчаса я отдыхал, среди камней, сделав себе прекрасное прикрытие. За мной лежала, уходя вверх, снежная полоса горных громад. Был ранний вечер, воздух еще не остыл от дневной жары, но мир затихал. Наконец, я услышал звук тонкой флейты… Это взлетели индейки… Затем раздался резкий, пронзительный свист Керима. С остановившимся сердцем я увидел сквозь камни, что птицы пошли на меня: одна немного стороной, а две прямо в лоб. Первую я решил пропустить, хотя выстрел в нее не был безнадежным.

Две серебристо-пепельных птицы с полминуты плыли в мои глаза. Это мгновение — короткое и ослепительное — показалось мне тогда и кажется и теперь огромным солнечным океаном переживаний. Сердце остановилось, кровь перестала биться в жилах, я оглох, ослеп для всего мира, кроме этих двух птиц, которых, я ждал с удушающей меня страстью… Я, как во сне, слышал, что недалеко просвистала крыльями первая соя — ее свист чуть-чуть похож на посвист стрепета.

Я готовился уже встать из-за камней: индейки были почти в зоне выстрела… как вдруг над самой моей головой зашумел вихрем воздух, — и я в смятеньи увидел, как индейки камнем упали вниз, а за ними стрелой падал сверху сокол…

Индейки не долетели до меня каких-нибудь полутораста метров… Теперь они пошли долиной — и в несколько секунд исчезли за поворотом. Сокол безнадежно взмыл вверх, повернул обратно и, вращая желтыми глазами, кружил низко надо мной. Мой выстрел был местью, которую я, однако, не счел для себя достаточной. Меня мало утешило, когда сокол, сложив в воздухе крылья, комом упал около меня… Я держал его теплый труп в руках — и думал с полной искренностью об его ненужной, неожиданной смерти и о тщете самых блестящих человеческих надежд.

Керим горько покачал головой над мертвым соколом, когда мы сошлись у брошенной ноши. С полчаса мы горячо объяснялись с лезгином, совершенно забыв, что не понимаем друг-друга, но ясно чувствуя наше взаимное глубокое огорченье от неудачи.

Скоро мы спугнули еще одну индейку. Она опустилась на другом гребне горы, но сил у меня уже не было, да и долина разошлась слишком широко. Я ощутил с ясностью, что мне уже не суждено убить индейку. Но Керим решил итти за ней: в его глазах я видел подлинное дружеское сочувствие. Я опять лег в камни. Керим пошел, но ему не удалось обойти птицу. Она слетела раньше, и пошла на этот раз вдоль гребня…

Бросив охоту на индеек, мы торопимся к ручью на ночлег. Мы идем теперь по высокому горному хребту, широкому и ровному, как спина уснувшего чудовищного животного. Лес остался далеко позади нас. Даже одиноких деревьев нет здесь. Альпийский луг зеленым ровным ковром расстилается под нашими ногами. Ни впереди, ни по бокам — нигде уже не видать гор, лежащих выше нас. Только отдельные вершины, покрытые снегом, неподвижно, точно во сне, степными курганами смотрят на нас сверху.

Мы идем высотой четырех тысяч метров, а может быть, и больше. Керим уверяет, что, кроме его предков, даже из лезгин никто не взбирался сюда.

Да, теперь мы вышли в открытый мир, как путешественники выходят в открытое море. Здесь мир был невиданно-широким, огромным и величавым. Алазанская долина сжалась и стала похожей на зеленую ленту, не шире проселочной дороги. Ширакская степь узкой полосой дымчатого марева закрыла горизонт. А с трех сторон от нас — горы, горы и горы. Суровые, строгие на восток к Дагестану, они впереди и позади нас покорно ласкались зелеными ступенями о ребра главного хребта, вершиной которого мы теперь шли. Рядом с нами — и ниже нас — повисли белые, легкие перистые облака, а еще ниже — пятно зеленого леса, легкие маски кустарников и темных скал. Небо было очень близко, вот оно — к нему можно прикоснуться рукой…

Альпийская галка — клушица — неуклюже бегала по лугу, выбрасывая вперед большой, светло-красный клюв и изредка перекликаясь с невидимой подругой. Крики их в разреженном воздухе похожи были на тихие удары речных камней. Золотистые щуры и стрижи низко и бесшумно мелькали в воздухе.

Пестрый стенолаз, похожий на летучую мышь, смотрел на нас со скалы зрачками маленьких глаз.

А там, вдали — ниже нас и наравне с нами — парили черные и седоватые хищники — орлы и грифы, садясь иногда отдохнуть на снеговую вершину.

Добыв клушицу, мы повернули под гору, где и нашли истоки Кахет-чая. Здесь же был шалаш, устроенный раньше Керимом. Мы разожгли костер и расположились на ночь. С высоты я увидел звезду. Я поразился: мне показалось, что был еще ранний вечер. Так неслышно и незаметно надвигалась ночь в этом величаво-широком мире — бесконечном океане голубого пространства.

Глава IV

Пешком сквозь облака и тучи. — Я убиваю «ее». — Прилив радости и неожиданная баталия с медведицей. — Ливень в горах. — Керим в роли лошади. — Снова у тушин.

Солнце всходило за синими, неласковыми тучами. Росы ночью не было. Керим озабоченно качал головой: погода явно менялась. Мне страшно не хотелось этого, Стараясь обмануть себя, я думал: «Керим недоволен, что мы так долго спали».

В скалах, недалеко от стана, я убил крошечную седую совку — «биль-биль», как называл ее Керим.

Не успели мы пройти россыпями и спуститься в долину, как за нами с горных вершин поползли тучи, гонимые легким ветерком. Тучи шли быстро, одна из них пересекла путь, и мы вынуждены были прорываться сквозь ее мощную, разбухшую водяную вату.

Мы спускались большим каменным долом, некруто сбегавшим на запад. На пути стал попадаться мелкий, уродливый кустарник. Озабоченный непогодой, я не снимал ружья с плеч, никак не ожидая взлета дичи. И скоро раскаялся в этом. Саженях в пяти от меня, из навала камней, с шумом и характерным сухим клохтаньем поднялась индейка, а за нею выводок: три молодых птицы. Индейка пошла низом, птенцы поднялись вверх, как молодые тетерева. Я быстро потянул ружье с плеч, но птицы уже были вне выстрела. Я горестно глядел им вслед, но здесь судьба улыбнулась мне: в стороне снялся четвертый, отбившийся от выводка, индюшонок. Он обеспокоенно зацокал и свечой взлетел в воздух. Мой заряд настиг его в тот момент, когда он, задержавшись в воздухе, начал выправлять лет в прямую линию. Брошенной тряпкой индюшонок ткнулся в щебень.

Индюшата поднялись вверх, как молодые тетерева… Мой заряд настиг одного, который, взметнувшись в　воздухе, упал в щебень…

Керим, не стрелявший в лет, восхищенным гортанным криком приветствовал выстрел. И я примирился со скромным даром Сарыбашского ущелья, хотя и долго еще досадовал на себя за то, что упустил старую индейку из-под носа.

Размером молодая птица была с российскую матерую тетерку. Окрас ее был довольно неопределенный: светло-бурое оперение отдаленно напоминало молодого глухаря; серая зигзагообразная пестрина и строение тела делало ее несколько схожей со стрепетом.

Я взбодрился. Мне захотелось еще побродить по россыпям гор, но Керим, указывая на клубящиеся вокруг тучи, торопил домой. И мы пошли кратчайшей линией, по берегу крутого оврага.

Вниз итти было несравненно легче. Пред нами открылась низкая впадина; здесь снова стали попадаться деревья и кустарник, зазеленела большая папоротниковая луговина, а за ней шел небольшой лесок, неширокой полосой огибавший высокую гору. Керим долго всматривался в луговину, что-то объяснял мне, потом резко свистнул. И я неожиданно увидел, как на другом берегу обрыва, за ручьем, на расстоянии не больше четырехсот метров, из густой травы лениво и недовольно поднялась бурая голова медведя, повела вокруг носом, потянула ноздрями воздух — и опять покойно опустилась в зелень…

Мы осмотрели овраг. Я пытался перейти его, но не мог. Нога предательски скользила по мокрым камням отвесных скал…

Тогда Керим подвел меня к самому краю обрыва над ручьем, и усадил на выступ камня, показав на пули в моем патронташе. Сам же полез в овраг. Я поразился его кошачьей ухватке — уменью карабкаться по скалам. Он поднимался на моих глазах по крутой каменной стене. Я видел, как он, балансируя на правой ноге, долбил в скале палкой ямку для левой ноги, висевшей в воздухе. Шум ручья заглушал его работу. Иногда Керим вопросительно оглядывался на меня, и я указывал ему направление. Он выполз прямо против зверя и подобрался к нему сажен на пять — не больше…

Медведь покоился в траве, не подозревая опасности. У меня в груди теснило дыхание от волнения. Лезгин минуты две отдыхал за камнем, затем, тщательно прицелившись, выстрелил. Медведя взбросило на воздух. Он завертелся на одном месте, скоро ткнулся головой в землю и затих, словно затаившись.

Тут случилось то, чего я никак не ожидал, и после чего я только и понял предусмотрительность храброго лезгина, посадившего меня на выступ скалы… Метрах в ста от Керима, из травянистой водомоины, вместе с выстрелом поднялась медведица, рявкнула, встала на задние лапы и быстро-быстро пошла с яростным фырканьем на Керима. А от нее метнулись, уходя в горную россыпь, два бурых клубка — медвежата. Это было незабываемое мгновение…

Медведица рявкнула, встала на задние лапы и быстро пошла на Керима. От нее в сторону　метнулись медвежата.

Керим, бросив ружье в траву, серым кубарем покатился в овраг. В этот момент медведица уже стояла на краю обрыва и яростно плевалась в его сторону. Я быстро понял смысл своей позиции и начал из обоих стволов обстреливать зверя. Медведица еще больше ярилась от ружейных раскатов. Пули цокали по камням, медвежата ревели, взбираясь по россыпи, срывались и снова лезли вверх, дико визжа. Мать бросалась к ним, опять появлялась над обрывом, бешено потрясая башкой. Я выпустил уже шесть пуль. На один момент она особенно близко подбежала к обрыву, я тщательно выцелил ее в грудь — и выстрелил раз за разом. Она взвизгнула, пошатнулась, быстро хватила ртом правую лапу и остервенело замахала ею в воздухе…

В эту секунду я услышал возбужденный, одобрительный шопот Керима.

— Якши, кардаш!… Чох якши[6])!..

Он уже сидел около меня и загоревшимся взглядом следил за зверем. По-видимому пуля, попала ему в лапу.

Медведица, зло фыркая, повернулась, прихрамывая, полезла вверх к медвежатам и, подталкивая их мордой, быстро скрылась за поворотом горы.

Отдышавшись, Керим взял мою двухстволку и опять полез через овраг. Добравшись до медведя, он, держа ружье на изготовку, осторожно подошел к зверю вплотную. Медведь был мертв. Пуля пробила ему шею на месте соединения ее с черепом.

С полчаса Керим возился над тушей убитого зверя. Вернулся потный, раскрасневшийся, торжественно улыбающийся — с двумя ружьями и палкой в руках. По моей просьбе, вместе со шкурой он захватил с собой череп медведя и небольшой кусок мяса от задней ноги.

Убитый зверь оказался «пестуном» — небольшим годовалым медведем.

----

В жаркой перепалке со зверьми мы не заметили, какой густой толпой окружили нас тучи. Солнца уже не было видно. Воздух стал сырым, волглым.

Тучи шли все гуще и гуще, торопливо сбегая с гор и заполняя долины. Нигде нельзя было рассмотреть теперь отчетливых очертаний гор. Отдельными вершинами они прорывались сквозь свинцово-серый туман и снова безнадежно тонули в нем. Жизнь замерла кругом, замолкли птицы.

Иногда дождь мелкими брызгами падал сверху, но чаще мы просто оказывались в мельчайшей водяной пыли, путаясь в ней, как рыба в сети. Под ногами ничего не было видно, я спотыкался о камни, падал. Итти стало невероятно трудно. Керим, боясь в тумане разминуться со мной, дал мне конец веревки. Через час я свою легкую ношу ощущал, как тяжелое проклятие. И только то, что впереди меня уверенно и твердо шагал Керим с грузом чуть не в сорок кило, сохраняло во мне упорство.

Мы уткнулись в узкую, острую полоску горной россыпи, обрывавшуюся отвесами с обеих сторон. Обрывы уходили вниз, далеко и круто; над пропастью клубился серый туман, — и оттого она казалась бездонной. Я пытался итти за Керимом, но мокрая обувь скользила по скользкому щебню. Я упал, ушиб руку и бедро и едва-едва, ползком на четвереньках вернулся обратно. Тогда Керим нацепил мне на спину свой мешок, повесил мне на шею оба ружья и, пригнув свою спину предо мной, крикнул:

— Айда!..

Я не стал долго раздумывать и ухватился руками за его жилистую шею. Опираясь на палку, Керим быстро пошел по перешейку, балансируя на каменной россыпи.

Несколько раз нога его скользила, и я чувствовал, как моя импровизированная лошадь склоняется на бок… Вовремя ловко переброшенная палка давала Кериму нужный упор: он выравнивался и шел вперед. В один из таких опаснейших моментов я не выдержал и закрыл глаза. Через минуту — и долго спустя после этого — я не мог без содроганья и жути вспоминать свои переживания… Но вот мы стоим уже на широкой каменной площадке, и лезгин, утирая с лица пот, удовлетворенно смеется…

Шли мы невероятно долго. Мне казалось временами, что мы идем уже несколько дней. Двигались мы в сером полумраке, — и бескрасочный путь наш, как дорога ночью или в мятель, был нескончаем…

Я плелся совершенно механически, не зная, сколько нам еще предстоит пройти и верно ли мы идем. Но вдруг — я встрепенулся. Я увидел под ногами знакомый черный длинный камень и обегавшую его знакомую тропу. Керим ничего не говорил мне, но я узнал ее, узнал то место, откуда мы вчера утром повернули в гору, узнал каменный естественный переход над ручьем, с радостью увидел скалу, похожую на затейливый павильон. Я ожил, ноги мои зашевелились быстрее, я попытался закурить, но безуспешно: дождь не давал разгореться папиросе… Через полчаса остервенело и знакомо залаяли собаки тушин…

Из-за непогоды пастухи в этот день не выгоняли баранты из кошар. Они сидели в палатках. Часы показывали всего лишь шестой час вечера, но кругом было сумрачно и серо, как осеннею ленинградскою ночью.

Шли мы с Керимом часов десять.

Недолго длилось наше оживленье, рассказы тушинам об охоте. Скоро мы улеглись спать.

----

Спал я долго, до следующего вечера. Кругом ничего не изменилось. О палатку постукивал ровный, унылый дождь. Керим — мокрый, бледный — лежал в углу палатки, забравшись на мешки с мукой. Я вымок до последней нитки. Даже в палатке бежали ручьи воды, стекавшей непрестанными потоками с гор. Рядом на мешках же спали двое молодых тушин.

Я решил посмотреть, что делается на воле. Недалеко от палатки, на большом камне недвижно лежал, завернувшись в бурку, старик. Собаки жалостно сбились вокруг него под камнем. А кругом, со всех сторон, безнадежной стеной нависал серый, до удушья скучный, мокрый мрак.

Взлохмаченный Керим вышел за мной из палатки. Я спросил его, нельзя ли согреть чаю. Спички у меня хранились в кожаной сумке. Долго мы пытались разжечь в палатке костер, но дождь заливал немедленно вспышку огня. Сухого вокруг уже ничего не было. Дождь не только падал сверху, но пропитывал водяной изморозью каждый клочок воздуха…

…Прошла еще ночь. Миновал новый день, — погода не менялась. Спать я не мог. Я лихорадочно дремал, я бредил…

Глава V

Шесть дней и шесть ночей дождя. — Да здравствует солнце! — Бегство туч. — Девушки-угольщицы. — Улыбка солнца и смех зурны. — Домой!..

Шесть дней и шесть ночей не переставая лил дождь. На седьмой день, утром мы увидели солнце. Оно было такое же, как и прежде. Оно грело наши тела, сушило одежды, оно дало нам возможность снова разжечь костер, согреть чайник, изжарить мясо. Горы, леса, дали блестели и улыбались солнцу, стряхивая с себя капли дождя…

С гор торопливо, поджав серые, мокрые хвосты, убегают обрывки туч. Они похожи на блудливых шакалов, рыскающих по ночам за могильными трупами…

А мы… мы днем, солнечным днем, жжем огромный костер. Дрова еще трещат от сырости, но горят во-всю. Мы, как ребята, с любовью смотрим на небо и землю. Лица тушин и Керима кажутся мне лицами братьев, повстречавшихся после долгой разлуки.

К нам из Сарыбашского селенья пришли две девушки-лезгинки. Они идут в горы, чтобы нажечь угля и спуститься в Кахи, где они продают уголь. Эти угольщицы необычайно красивы: высокие, стройные, как серны. Глаза их глубоки и темны, лица продолговаты и чисты, как елизаветпольский виноград, а гладкие, коричневые волосы отливают на солнце тяжелым солнцем фазаньего крыла… Они рассказали Кериму, что у него родился неделю назад сын. Керим торопится домой…

Я высушил белье, даже умылся, — и вода снова стала для меня ласковой и чистой. Сухой пес Баштур трется сухими лохмами о мою сухую спину.

Трава блестит молодо и весело. Вокруг стоит оживленный птичий гомон. Молодой тушин забрался на отвесную скалу над долиной, куда спускается пьяная от голода и от солнца баранта, и играет на зурне. Солнце улыбается прозрачным, радостным, заливисто-легким звукам восточного мотива, и смеется вместе с ними. Керим на пригорке чистит берданку, и каждую минуту мы встречаемся с ним глазами и дружески пересмеиваемся. Желтые шкуры серн, бурая медвежья шкура, клушица, молодой индюшонок, коричневый сокол и ряд мелких мертвых пташек висят на веревке над палаткой, тихо покачиваясь под солнцем. Мы скоро идем на равнину.

Керим торопится. Он спешит в Сары-баш, чтобы скорей увидать первенца.

Со скалы, не умолкая, несутся высокие, светлые звуки зурны… А с неба на землю смотрит щедрое, великолепное солнце, невиданное нами целую неделю.

ВНИМАНИЮ ПОДПИСЧИКОВ:

Идя навстречу потребности читателей в добавочном чтении, Изд-во высылает всем ЖЕЛАЮЩИМ подписчикам «Всемирного Следопыта» (независимо от сроков их подписки) за небольшую доплату следующие книги:

По первому списку, за доплату—1 р. 60 коп.:

1) «История одного коммунара». Истории, роман Энее. (200 стр.).

2) «Рожденные бурей». Роман К. Шильдкрет. (194 стр.). '

3) «Три вора». Роман Гумберто Нотари. (121 стр.).

4) «Повстання». (Партизаны—1918 г). Д. Петровский. (150 стр.).

5) «В изгнании». (Жизнь и режим сибирской ссылки). А. Л. Цветков-Просвещенский. (122 стр.).

По второму списку, за доплату—2 руб..

1) «Провокатор». Повесть Н. Осиповича. (72 стр.).

2) «Казарма». Рассказы С. Григорьева. (144 стр).

3) «Дуглас Твэд». Роман И. Куниной. (108 стр.).

4) «Под знаком Единорога и Льва». Записки солдата. Э. Финберт. (160 стр.).

5) «Народ на войне». Сборник записей С. Федорченко. (128 стр.).

Или все 10 книг по указанным спискам за доплату—3 р. 60 к.

Доплата, независимо от того, где была произведена подписка на журнал (в Изд-ве, через почту, через какую-либо экспедицию печати или контрагента), должна высылаться НЕПОСРЕДСТВЕННО В АДРЕС Изд-ва: Москва, Варварка, Псковский пер, д. 7/9, Акц. Изд, О-во «Земля и Фабрика». При доплате на купон перевода надо наклеивать адресный ярлык, или указывать, когда и где была произведена подписка.

ТАМ, ГДЕ БОРЮТСЯ ЗА СВОБОДУ

Очерки китайской жизни

Вниз по китайской Волге

Карта бассейна реки Ян-цзы.

Едва ли есть на земном шаре река, на берегах которой жило бы столько народу, как на берегах великой китайской реки Ян-цзы. Эта река, превосходящая по длине и по обилию воды нашу Волгу, является в полном смысле слова «кормилицей» китайского народа.

На самом деле, почти половина всего населения Китая, т.-е. двести миллионов человек, живет в долине этой реки. Сотни тысяч китайцев живут не только по берегам Ян-цзы и ее притоков, но даже и на самой реке, проводя всю жизнь на джонках и барках.

Ян-цзы, воды которой такие же желтые от глины и песку, как и воды другой великой китайской реки Хуан-Хэ, — называется китайцами, тем не менее, «Голубой рекой». Это название китайские ученые (преимущественно конфуцианские философы) объясняют так: существует «начало» Ян — небо и «начало» Ин — земля, — небо и земля, свет и тень, дух и тело, мужчина и женщина. Хуан-Хэ — «Желтая река» — это олицетворение женского начала — земли, а река Ян-цзы есть «сын мужского начала», т.-е. неба, и потому он называется «Голубым», как и его отец — небо. Иногда китайцы называют Ян-цзы «Сыном океана» или просто Да-цзян— «Большая река».

Ян-цзы зарождается на высоких плоскогориях Тибета, на склонах гранитных хребтов Куэнь-Луня. Отсюда, с высоты четырех тысяч метров, он пробегает расстояние в пять тысяч километров до берегов Великого океана.

Однако Ян-цзы, несмотря на обилие воды, доступен для больших судов и пароходов только на протяжении двух тысяч километров от устья. Верхний Ян-цзы является бурной горной рекой, он усеян водопадами, порогами и течет с головокружительной быстротой через узкие горные ущелья. На среднем течении Ян-цзы также есть опасные пороги и стремнины.

Водовороты в верхнем течении Ян-цзы

Благодаря этим порогам и быстрому течению, плавание по среднему Ян-цзы представляет много опасностей и возможно только на неглубоко сидящих судах, но и то с большим риском.

Едва только вы вступаете в область порогов, судно начинает нестись с ужасающей быстротой, и вы чувствуете, что вернуться назад уже нельзя, что вы всецело находитесь во власти водной стихии. Матросы настораживаются. Капитан внимательно смотрит вперед на несущуюся с диким ревом реку. Рулевой стоит, не спуская глаз с капитана.

Между тем судно продолжает нестись прямо на камни, вокруг которых бурлит и пенится вода. У пассажиров захватывает дух от волнения. Они ожидают неминуемой гибели судна. Но вдруг рулевой, по знаку капитана, поворачивает длинное рулевое весло — и судно сразу меняет свое направление и обходит опасные утесы. У всех вырывается вздох облегчения. Радостная улыбка появляется на лицах. Капитан закуривает бамбуковую трубку. Но через несколько минут он снова смотрит зорко вперед.

Но не всегда плавание через пороги обходится благополучно. Очень часто лодки налетают на торчащие из воды камни и моментально превращаются в щепки. Большинство людей гибнут в стремнинах, и только особенно сильные и умеющие хорошо плавать добираются до берега.

Только после впадения в Ян-цзы реки Минь (с левой стороны), Ян-цзы широко разливается по долине, но и здесь река протекает через скалистые ущелья и делает тысячи извилин среди бесчисленных холмов.

Область от впадения в Ян-цзы реки Минь вплоть до впадения реки Хань, т.-е. до города Ханькоу — наиболее живописна и красива. Всюду виднеются бамбуковые рощи, деревушки, которые буквально лепятся на склонах гор, и на вершинах береговых холмов высятся старинные крепости, куда в прежнее время китайцы скрывались от набегов кочевников (монголов и др.).

Приняв в себя у Ханькоу с левой стороны приток Хань, Ян-цзы становится доступным уже большим пароходам, и от Ханькоу начинается «Морской» Цзян, текущий на протяжении 1800 километров по широкой плодородной долине.

Здесь мы видим по обеим сторонам реки обширные болотистые пространства, а иногда даже большие озера. Самое большое из этих озер — Дун-Тин-Ху лежит выше Ханькоу и имеет около шестидесяти километров в ширину.

От этого озера и получили свое название две провинции центрального Китая— Ху-Бей (что значит «область к северу от озера») и Ху-Наль («область к югу от озера»). Эти две провинции являются житницей Китая и главными поставщиками риса, чая, а также шелка и хлопка.

Когда проезжаешь по этим провинциям, повсюду видишь чайные плантации и рисовые поля. Круглый год на плантациях и по полям заметны согнутые спины китайских крестьян, которые тяжелым неустанным трудом едва-едва обеспечивают свое существование.

Возделывание чая — очень тяжелый труд. Чайные семена сначала сеют в питомнике, а затем высаживают в грунт, поливают и окучивают. Затем их бережно подвязывают, подчищают и подрезают. Когда листья на кустах развернутся и достигнут нужной величины, начинается сбор.

Вся крестьянская семья с бамбуковыми корзинами в руках осторожно ощипывает кусты. Собранные листья складывают в корзины вроде больших бочек. Затем листья отвозятся большей частью на специальные чайные фабрики, где из зеленых листьев и выделывается черный чай.

В прежнее время чай приготовляли сами крестьяне. Чайные листья высыпаются на цыновки, и вся крестьянская семья голыми ногами топчет лист до тех пор, пока из него не потечет сок.

После этого влажные и потемневшие листья складывают в высокие корзины и оставляют эти корзины в тенистом месте. Чай начинает бродить и получает тот тонкий и приятный запах, который, собственно, и ценится в чаю.

Как только чай перебродит, его снова высыпают на цыновки и выставляют сушиться на солнце. В ненастную погоду и осенью чай сушат на особых жаровнях. Но такой чай не особенно ароматен. Затем чай просеивается через решета, отбираются стебельки и веточки — и чай готов к продаже. Крестьяне в Китае обычно снимают лист с чайных кустов четыре раза в год.

Погрузка чая на Ян-цзы.

Но еще труднее работа на рисовом поле. Рис произрастает в мокрой почве, и чем больше воды, тем он пышнее и гуще растет. Сажать рис приходится, стоя весь день в грязи или по щиколотку в воде. Рис в южном Китае сеют два раза в год. Один раз — в апреле, другой раз — в конце июля.

В свободное от полевых работ время китайский крестьянин собирает хворост для топлива, навоз по дорогам для удобрения или уходит в город на заработки. Среди китайских крестьян очень распространена поговорка, рисующая их жизнь: «в хороший год (т.-е. в урожайный) умираешь от работы, а в плохой— от голода».

Китайская деревня издали имеет очень приятный вид, — она окружена зеленью и фруктовыми садами. Но вблизи китайская деревня производит удручающе впечатление. Дома большей частью сделаны из глины или из необожженного кирпича, пол в домах земляной, печей нет. Зимой жилища согревают простой жаровней, и поэтому в них бывает очень холодно.

Китайская деревья и рисовое поле на берегах Ян-цзы

На рисовом поле. Работать приходится по щиколотку в воде.

Но миллионы крестьян и рабочих в Китае не имеют даже и такого убогого жилища, а живут в землянках или шалашах, а многие даже в лодках. В этой удивительной стране сотни тысяч людей рождаются, растут, работают, женятся и умирают на лодках; жизнь на лодке так тесна, неудобна и полна таких лишений, что ни один наш рабочий или крестьянин не вынес бы ее даже и в течение короткого времени.

Иногда семья в шесть-семь человек живет на крошечной лодке в полторы-две сажени, и все спят вповалку; на дне лодки так тесно, что нельзя даже вытянуть ноги; приходится прижимать колени к подбородку и в таком неудобном положении проводить всю ночь.

Обед готовится тут же, на корме, на маленьком очаге, над которым висит чугунный котелок. В котелке варят рис и в нем же заваривают чай. Посередине лодки устроен соломенный или рогожный навес, куда укрываются от дождя и зноя.

Иногда некоторые такие «водяные» жители ухитряются держать в лодке еще и поросенка или двух-трех кур. Маленькие дети ползают по дну лодки, карабкаются по бортам. Их часто привязывают за ногу веревкой на тот случай, чтобы ребенка можно было бы сейчас же поймать и вытащить, если он нечаянно упадет в воду.

Лодочных жильцов много во всех китайских городах, расположенных на Ян-цзы. Но особенно много их в Ханькоу, где в Ян-цзы впадает река Хань, текущая из северного Китая.

Ханькоу — это китайский Лондон. В настоящее время Ханькоу совершенно слился еще с двумя городами — Ханьяном и Учаном, и эти три города составляют один огромный трехмиллионный улей. Теперь все эти три города объединены в одно целое под названием Ухан.

Ханькоу находится в тысяче километров от устья Ян-цзы. Торговые морские пароходы доходят свободно до Ханькоу. Таким образом европейско-американская «цивилизация» через Ханькоу распространяется в самое сердце Китая. Ханькоу является крупным промышленным центром, — здесь находятся металлургические заводы и много фабрик. Из Ханькоу идет железная дорога на север — на Пекин и на юг — в Кантон.

После Ухана селения и города следуют почти беспрерывно по обоим берегам Ян-цзы. Вот Хуан-Чжоу, Цы-Чжоу, а затем Цзю-Цзян, или город «Девяти рек», расположенный на узком скалистом полуострове, который отделяет от Ян-цзы большое озеро По-Ян-Ху, имеющее в длину не менее ста километров.

Озеро По-Ян-Ху принимает в себя многоводную реку Гань-Цзян. На озере мы видим многочисленные острова. Его берега густо заросли камышами. Во многих местах озера расположились пловучие города из лодок и плотов, служащих жильем многим тысячам людей.

Джонки с распущенными парусами то и дело снуют по обширной поверхности озера — мимо живописных городов и береговых холмов. Все это делает северную половину По-Ян-Ху одним из самых красивейших уголков Китая.

Из озера вытекает река, впадающая в Ян-цзы. При выходе реки из озера — над водою высится каменистая скала «Большой утес сироты», а на самой Ян-цзы против устья притока над водой поднимается другой утес, известный под именем «Малого утеса сироты».

Ниже озера По-Ян-Ху «Великая река» направляется на северо-восток, протекая по широкой равнине. Могучий поток плавно несет свои воды в широком русле. Зеленеющие острова прерывают там и сям однообразие водного пространства. По берегам лепятся домики, окруженные группами деревьев и бамбуковыми рощами. Какая-нибудь пагода, стоящая одиноко на выступе береговых холмов, возвещает соседство города. Невысокие косогоры, испещренные полосами зелени, господствуют над возделанными полями обоих берегов; удаляясь от берега, холмы постепенно теряются в синеватой дымке горизонта.

Наиболее значительным городом этой части Ян-цзы является Ан-Цин-Фу, главный город провинции Ань-Хой, или области «Мирных городов». Еще ниже на правом берегу Ян-цзы мы видим У-Ху и Тай-Нин, а на левом Хэ-Чжоу. Вскоре показываются и- строения Нанкина, или «Южной столицы» и его большого предместья на левом берегу реки — Пу-Коу.

Современный Нанкин ничего особенного не представляет. Это — сравнительно пустынный город, хотя в нем и насчитывается до полумиллиона жителей. Многие улицы города состоят из жалких глиняных мазанок, крытых соломой.

Нанкин запустел после разгрома (в 60-х годах прошлого столетия) «тайпингов», которые хотели основать в Китае «Мужицкое царство мира», — царство равенства и братства. Нанкин был избран столицей тайпингов, и на него обрушилась вся ярость богдыхана и его мандаринов. Разгром и казни революционеров-крестьян превзошли, пожалуй, по своей жестокости и бесчеловечности расправу версальцев над парижскими коммунарами 1871 года…

После артиллерийской бомбардировки, длившейся почти месяц, Нанкин пал летом 1864 г. — и началась резня. До ста тысяч человек «рыцарей мира» было умерщвлено императорскими войсками в течение трех дней. Весь город был предан разрушению. Во время бомбардировки в Нанкине погибла и знаменитая «фарфоровая башня», считавшаяся «восьмым чудом света».

Спустя 63 года, в марте 1927 года Нанкин снова пережил жуткие дни. На этот раз его громила англо-американская артиллерия, — за то, что китайцы вздумали быть хозяевами в своей же стране.

Главная достопримечательность Нанкина находится не в самом городе, а в его окрестностях — это усыпальница императоров знаменитой династии Мин, «собирателей» Китая.

Еще издали на фоне горного кряжа, находящегося на севере, мы замечаем довольно высокий холм, поросший густым лесом. Перед холмом устроена кумирня. От этой кумирни идет к югу широкая аллея длиной в пятьсот метров. Аллея заканчивается двумя высокими колоннами. По обеим сторонам аллеи мы видим каменные изваяния древних императоров, а на другой аллее, идущей к востоку, — стоят парные каменные изваяния животных. Вот два лежащих льва, за ними виднеются два лежащих верблюда, а там еще и еще звери: слоны, единороги, носороги…

Аллея идет зигзагами, так как каменные животные должны охранять могилы императоров от злых духов, которые, по верованию китайцев, летают только прямо и поэтому, если бы аллея была прямая, а не зигзагами, то злые духи легко могли бы найти дорогу к могилам.

На спинах стоящих каменных слонов можно видеть массу камешков (см. помещенную дальше фотографию). Эти камешки связаны с таким суеверием китайцев: многие китайцы, вступая в брак, являются сюда перед свадьбой и бросают камешки на спины слонов; если камешек удержится на спине, значит небо в течение первого же года благословит брак китайца сыном, а если камешек упадет, то родится дочь. Девочки в китайской семье являются «лишним ртом», и поэтому часто молодая чета, не желающая иметь девочку, ждет целый год и затем снова приходит в Нанкин и бросает на спину слонов камешки, вымаливая у неба сына, который в старости будет кормильцем родителей…

Каменные изваяния слонов на дороге, ведущей к гробнице династии Мин в Нанкине

Ниже Нанкина пароход проходит мимо большого города Чжэнь-Цзяна, от которого начинается «Большой канал», соединяющий реку Ян-цзы с другой великой китайской рекой Хуан-Хэ (Желтой рекой). Под стенами этого города в 1842 г. англичане одержали первую победу над китайцами, и эта победа позволила им предписать Китаю свои условия на конгрессе в Нанкине. Когда в 1842 году англичане взяли Чжэнь-Цзян и ворвались в город, то они нашли в городе только мертвых. Защитники города перерезали своих жен и детей, а затем сами себя лишили жизни, чтобы не подпасть под ненавистное владычество «рыжеволосых варваров».

После Чжэнь-Цзяна мощная река принимает вид морского залива. Ее мутные воды медленно текут вдоль низменных болотистых берегов. Здесь берега сравнительно пустынны, так как нередко бывают наводнения, и поэтому города и деревни строятся вдали от берега. Только кое-где виднеются железные нефтяные баки Стандарт-Ойль и Азиатской Нефтяной Компании.

Но вот пароход делает поворот. Он входит в устье последнего притока Янцзы— реки Ван-Пу, на берегах которой расположен Шанхай — первый порт Китая по своему экономическому значению. На берегах сразу вырастает целый лес фабричных труб, подымаются бесконечные ряды складов, доков и верфи. Это — Вузунг, который можно назвать предместьем Шанхая.

Река становится значительно уже. Двумя почти беспрерывными вереницами движутся вверх и вниз по реке английские, французские и американские крейсера и канонерки. Зеленые гиганты «Канадо-Тихоокеанской Компании» оглушают воздух своими гудками. Стройные моторные суда Ниппон-Юсен-Кайша беспрестанно снуют между бесчисленными грузовыми пароходами всех наций, размеров и форм.

Но вот наш пароход приближается к самому Шанхаю. Слева Пу-Тунг, — быстро растущий рабочий район, из которого сотни паромов и маленьких пароходиков перевозят в город и обратно тысячи рабочих. Справа от нас тянутся пристани и фабрики района Ян-Цзе-Пу.

Немного найдется в мире больших городов, где было бы сосредоточено так много фабрик и заводов, как в Шанхае. Когда видишь бесконечные ряды фабрик и заводов вдоль реки, горящие огнями всю ночь, работающие беспрерывно в две смены по 11^1/2 часов, как-то непосредственно ощущаешь весь подавляющий гнет мирового капитализма!..

В Шанхае сосредоточено около 300 крупных современных фабрик и заводов. На первом месте стоят 60 хлопчатобумажных фабрик, затем идут 80 шелкопрядильных, на которых работает 200 тысяч рабочих, исключительно женщины и дети; здесь же насчитывается 70 больших трикотажных фабрик, на которых работают также женщины и подростки-девочки.

Кроме того, в Шанхае имеется огромная фабрика текстильных машин, несколько железоделательных и сталелитейных заводов, около десятка судостроительных верфей, паровозо- и вагоностроительные заводы, механические мастерские, два завода электрических ламп, около сотни табачных фабрик, 17 стекольных заводов, 8 спичечных фабрик, 4 бумажных, 19 паровых мельниц, многочисленные кожевенные заводы, маслобойные, сахарные и т. д.

Нельзя не упомянуть также о шанхайских типографиях, из которых многие (как, напр., типография «Коммерческой Прессы») оборудованы согласно последнему слову техники и имеют по две тысячи рабочих.

На шанхайских фабриках и заводах, на верфях и пристанях работает более миллиона человек рабочих. Чем же объясняется такое сосредоточение промышленности в Шанхае?

Можно указать две причины: во-первых, выгодное географическое положение Шанхая, лежащего у входа в центральный Китай, куда ведет удобная водная дорога Ян-цзы. Шанхай — это сын Янцзы, порождение великой реки. С другой стороны, развитие шанхайской промышленности объясняется страшной дешевизной труда китайцев.

Средняя заработная плата шанхайских рабочих не больше 10–15 рублей на русские деньги в месяц, и это при 11^1/2 часовом рабочем дне!..

Но многие рабочие, в особенности женщины и дети, получают не больше 15–20 копеек в день. В Шанхае капиталистическая эксплоатация выражается наиболее ярко. Тысячи шанхайских рабочих не могут обеспечить своей работой даже более или менее сносного существования и живут в грязных, вонючих берлогах по нескольку семей вместе, заражая друг друга разными болезнями. Многие рабочие ночуют просто где-нибудь в канавах или на берегу, под открытым небом…

А рядом с этой бедностью и нищетой мы видим роскошные кварталы европейцев, сотни залитых электрическим светом магазинов с товарами всех стран мира. На центральной набережной Шанхая, недалеко от роскошного парка, куда «воспрещен вход собакам и китайцам», мы видим сплошную линию прекрасных дворцов-банков и контор.

Здесь — сердце капиталистической власти. Здесь, в этих серых дворцах, находятся пружины и аппараты «хитрой механики», при помощи которой пауки мирового капитализма, сидя в покойных креслах, выкачивают из миллионов китайского народа плоды его тяжелого труда, превращая пот и кровь китайского кули и бедняка-крестьянина в хищнические доходы, в безумную роскошь и дикий разгул буржуазного международного Шанхая.

Над всей линией каменных громад банков выделяется грандиозное сооружение английского Гонконгско-Шанхайского банка, одно из лучших банковских зданий в мире. Оно как бы господствует над остальными банками. Здесь — центр владычества английского капитала. Отсюда руководят действиями британского флота и подкупленных китайских милитаристов. Отсюда исходят приказы и о расстрелах рабочих демонстраций, отсюда дается тон всем буржуазным газетам' Китая.

Шанхай вырос всего в какие-нибудь сорок — пятьдесят лет. Он вырос на пустынном болоте, как сказочный город — там, где великая китайская река соединяется с Великим океаном. Шанхай создан буквально на костях и на крови китайских рабочих, которые своим каторжным трудом поддерживают его великолепие и содержат тысячи праздных паразитов.

Шанхай часто называют Парижем Дальнего Востока, но к нему больше подходит наименование китайского Нью-Йорка. Для китайского пролетариата Шанхай является, примерно, тем, чем был в свое время для русских рабочих Петербург, — центром революционного движения, штаб-квартирой и маяком революции…

Пусть великая Ян-цзы кишит теперь миноносцами и крейсерами империалистов, пусть на ее берегах торжествует мировой капитал, но эта победа только временная! Китай проснулся и хочет быть равноправным членом в семье народов. В стране, где еще недавно все мужское население носило косы, и где вы теперь на каждом шагу встречаете стриженых студенток, растет и развивается новая жизнь. И эту жизнь не заглушить никакими расстрелами, как нельзя остановить великую реку Ян-цзы в ее течении к океану!

Н. Л.

Пожар в китайском городе

Архитектура европейских городов после больших пожаров совершенствуется, и улицы застраиваются более современным типом зданий. В Китае этого не замечается. Пожары в китайских городах — явление обыденное. Обыкновенно пожар не ограничивается одним домом. Благодаря скученности построек и горючести материала, из которого построены китайские жилища, в пламени погибают целые улицы и даже кварталы.

Так как пожар в Китае считается величайшим бедствием, то общество приходит на помощь погорельцам. Не дремлют и ростовщики, охотно дающие деньги под новые постройки. Почти каждый китаец находится в долгу у местного паука-ростовщика, которому к новому году и уплачивает проценты, не вылезая из долга, оставленного ему по наследству отцом.

Сгоревшая улица месяца через два становится как две капли воды похожей на ту, которая существовала до пожара.

Китайцы не решаются внести что-либо новое в архитектуру, завещанную им предками. Постройки возводятся без планов и не архитекторами, а плотниками и каменщиками, по установленному веками трафарету.

Китайцы больше всего на свете боятся пожара — и в то же время меньше всего заботятся о мерах для его предотвращения. С тех пор, как в их домашнем обиходе стал употребляться керосин, пожары сделались чуть ли не ежедневным явлением.

В каждом квартале китайского города имеется бдительная пожарная стража. Стража это совсем не похожа на наши пожарные команды. Только за последнее десятилетие, да и то лишь в больших городах, смежных с европейскими концессиями, как в Шанхае, Пекине и Кантоне, образовались пожарные части на европейский или американский лад. Но их пока очень мало.

Дело в том, что не все города расположены вблизи воды. Если же они находятся на побережьи больших рек, то, во-первых, на некотором расстоянии от берега, а во-вторых, не имеют водоснабжения. Теснота построек, узость улиц и горючесть строительного материала потребовала бы десятка больших помп, чтобы потушить быстро развивающийся пожар. Вот почему вода не играет никакой роли при тушении пожара в китайском городе. Пожарная стража при помощи местных жителей прежде всего старается разрушить горящее здание, а также прилегающие к нему дома, — словом, локализовать пожар. В ветреную погоду это не всегда удается. Пламя перекидывается через улицу на хаотические обломки разрушенных строений и распространяется на другие кварталы.

Легко представить, что произошло в Нанкине после разрыва первых снарядов, пущенных англо-американским флотом.

Я помню один из пожаров во время моего пребывания в городе Чанша, столице провинции Хунань.

Я уезжал из города и уже занял место на небольшом китайском пароходе. Однако капитан его, китаец, объявил, что не выйдет раньше утра, так как вода в реке Сиангкьянге (приток Ян-цзы) настолько спала, что киль парохода уже задевает за дно. Пришлось возвращаться на берег. Оставаться на пароходе не было возможности. Он был переполнен пассажирами, и в общей каюте царил такой смрад, который в состоянии выдержать только привыкшие к подобной атмосфере люди. На верхней палубе, несмотря на прекрасную погоду, спать также было немыслимо. Пароход со всех сторон был окружен своеобразными местными лодками — сампангами, откуда несся неумолкаемый шум голосов, музыка и пение. Сампанги беспрерывно бились о борт парохода, производя такой треск и скрип, под который уснуть было трудно.

Мы сели на маленький катер, который должен был отвезти нас на берег. Спускалась ночь. Проталкиваясь между сампангами, на которых мерцали фонарики, мы с трудом продвигались вперед. Нашему рулевому все время приходилось перебраниваться с перегораживавшими ему путь пловучими домиками. Одни представляли собой целые лавки. Хозяева их предлагали нам товар. На других находились нищие, просившие милостыню.

Наконец, пробившись через этот пловучий городок, мы пристали к берегу. Но что это?

Со стороны города до нас донесся странный звук. Это был не то звон тысячи гонгов, не то неведомая дикая музыка, сопровождаемая гулом человеческих голосов и протяжным воем собак. Над городом по небу задвигались огненные лучи. Затрещали шутихи и трещотки. Вой все усиливался. Вдруг вспыхнул особенно яркий свет. Он осветил на мгновение белые дома и потух.

Теперь уже ясно различались удары в литавры и медные тарелки. Трубы немилосердно выводили однообразные ноты. Черная масса города с зубчатой стеною, залитая ярким лунным светом, временами озарялась странным сиянием. Мы уже начинали улавливать звуки оркестра. Да, это была музыка!

— В городе, должно быть, праздник, — заметил мой спутник. — Идем скорее.

Нас обогнало несколько китайцев. Они что-то кричали друг другу, направляясь к городским воротам.

Снова над городом вспыхнул свет. Теперь он не нежно-зеленый, а огненно-красный. Он уже не гас, а становился все ярче и ярче. Пламя огромными языками вырывалось к небу из-за зубчатых городских стен. А музыка делалась все громче. Сильнее гремели литавры, резче свистели флейты, трубили рожки, — и все это сопровождалось треском шутих и громом трещоток.

От гавани бежали в город люди. Было светло, как днем, и казалось, что весь город объят пламенем.

Каждый из бежавших имел в руках большую бамбуковую палку. Ни одной корчаги с водой. Пожар это — «гнев богов», — вода его не потушит. У ворот толкотня. Поток людей вливался в горящий город. Мальчишки вертели трещотки и жгли шутихи и петарды, отгоняя прочь «злого духа». Оркестры музыки неистово ревели, стараясь умилостивить местного бога — «князя города». Бонзы в блестящих ризах поднимали руки над своими бритыми головами…

Толпа увлекла нас за собой. Над низкими черными крышами пылала красная ночь, а в небе уныло висел месяц. Бледный, как репа, он поминутно скрывался из глаз в клубах черного дыма и снопов вьющихся в воздухе искр.

Дети шныряли под ногами, падали и, вскочив, снова бежали вперед. Вдоль стен домов пробирались женщины. Забинтованные уродливые ножки не позволяли им втереться в густую взволнованную толпу.

Улица, по которой двигалась толпа, круто поднималась в гору. Зарево делалось все ярче и ярче. Становилось заметно теплее.

Вдруг толпа дрогнула и остановилась, встретив улицу, объятую пламенем. Одна сторона ее уже догорала, дымилась, трещала — и занималась уже другая.

В начале ее стоял человек, неистово дуя в громадную трубу. Она звучала дико, властно и жалобно.

Из загоравшихся домов выносили женщин, детей, перины, мебель, узлы. Пожарная стража и жители растаскивали горящие постройки. В небо летели тучи искр. Женщины плакали. Причитания и вопли заглушались треском горящего дерева, шутих и ревом музыки. Но, видимо, «князь города» не внимал ни этим мольбам, ни этой отчаянной музыке.

А пожарные продолжали работать бамбуковыми шестами, разрушая горящие дома.

Вот на улицу сползла пылающая крыша. Толпа шарахнулась в сторону. Балки горели посреди улицы. Люди вскакивали на них и топтали огонь ногами. Нигде— ни струйки воды. Над погоревшими домами поднимались клубы белого дыма. В воздухе — тихо, не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка.

Необходимо до рассвета покончить с пожаром, иначе из окружающих горных ущелий потянет сквозняк, и снова раздует угомоняющееся пламя. Тогда весь город запылает общим костром. Неутомимо работали пожарные. Их скуластые желтые лица раскраснелись и казались налитыми расплавленным чугуном.

Никто не интересовался причиной пожара. Где он начался, отчего? Какое кому до этого дело!

Мы с трудом выбирались из толпы. Под аркой чернеющих ворот пусто, а за ними — тихая, зеленая ночь.

Уже светало, когда мы проходили снова по обгоревшему кварталу. Уныло сидели возле своего домашнего скарба погорельцы. Перед домами, пощаженными пламенем, были насыпаны кучи песку. В них дымились воткнутые курительные свечи.

От обгорелых остатков жилищ прозрачным туманом среди брезжущего рассвета поднимался беловатый дымок…

Б. Р.-Б. Т.

Китайская типография

Китай является родиной газет и вообще периодических изданий. Уже двенадцать веков назад, то-есть с VIII века нашей эры, в Китае выходила «Столичная правительственная газета». Эта газета может считаться предком всех ныне существующих периодических изданий. В настоящее время в Китае издается более 800 газет и журналов. Китайская газета в значительной степени отличается от обычного типа европейских газет— не столько своим внешним видом, сколько алфавитом.

Как известно, китайцы имеют свой особый алфавит: вместо букв, служащих в нашем и других алфавитах знаками звуков, китайцы применяют для письма иероглифы. Каждый иероглиф выражает собою какое-нибудь понятие, при чем одно и то же слово иногда выражает несколько совершенно различных понятий. Значение каждого слова зависит от его положения в данном предложении. Поэтому правила словорасположения в китайском языке очень строги. Нужно добавить, что всех иероглифов в китайском языке более десяти тысяч.

Легко понять, с какими затруднениями связано печатание книг и, особенно, газет на таком языке, где каждое новое слово требует особого знака.

Наборное отделение китайской типографии нисколько не похоже на наши наборные.

Наборное отделение китайской типографии.

В то время как наш или европейский наборщик имеет дело всего с 30–40 буквами и 10 знаками препинания, китайскому наборщику приходится работать с десятью тысячами различных литер, из которых каждая выражает другое слово.

При этом надо заметить, что, в большинстве случаев, какой-нибудь незначительный шарик, крючок или точка, служат единственным отличием одного «знака» от другого, Так, например, «желтый» по-китайски значит «ноанд», слово же «ноанд», написанное несколько иначе, надо читать «царский», «высший», «священный».

Этот китайский арсенал печатных знаков расположен в шкафах, занимающих длинную галлерею, при чем все десять тысяч литер расположены не по алфавиту, но по выражаемым ими понятиям. Так, например, все названия животных находятся в одном месте, названия расстений — в другом и т. д.

Вместе со словами, которыми обозначаются животные и растения, помещаются также и слова, которыми обозначаются части животного. Так, например, возле литеры «корова» наборщику нужно искать литеру «рога», «вымя» и т. п.

Чтобы дать некоторое понятие о китайских иероглифах, приведем два-три примера: так, слово «человек» — по-китайски «жены» — изображается таким знаком: две черты, идущие вкось и суживающиеся кверху, как будто две ноги идущего человека. Две наискось поставленные и пересекающиеся черты будут означать уже «женщину», а изогнутая черта с небольшой пересекающейся горизонтальной черточкой — будет означать юношу или студента, согнувшегося над рабочим столом. Чтобы написать или напечатать слово «меланхолия» или «печаль», требуется два знака: один, изображающий «сердце», и другой, означающий «дверь», при чем слово «дверь» нужно ставить под знаком «сердце», если же мы поставим наоборот, то получится совсем другой смысл.

Не говоря уже о том, что от китайского наборщика требуется, таким образом, большое знание дела, его работа требует еще и очень утомительного физического труда: ему приходится бегать к различным шкафам бесконечной галлереи, подниматься вверх, нагибаться и отыскивать нужную литеру.

И все это надо успеть выполнить в одни сутки, чтобы можно было во-время выпустить номер ежедневной газеты.

Китайский корректор.

Вследствие того, что огромное большинство китайского народа не может, конечно, выучить и запомнить все десять тысяч знаков китайской азбуки, после революции 1911 г. некоторые передовые китайские ученые реформировали китайскую письменность и оставили для газет и популярных книг только тысячи три знаков — наиболее употребительных и понятных народным массам.

В настоящее время китайский наборщик и оперирует, по большей части, с этими тремя тысячами знаков. Но и при таком количестве знаков работа китайского наборщика очень утомительна, а китайские газеты и журналы мало понятны большинству китайских крестьян и рабочих, у которых запас слов и понятий сравнительно ограничен. Конечно, это сильно тормозит общее развитие китайского народа.

Многие китайские революционеры задумываются сейчас над вопросом о китайском алфавите и его дальнейшем упрощении или даже замене китайских иероглифов простыми и немногочисленными буквами европейских народов.

Н. Л.

ОЖИВШИЕ МУМИИ

Рассказ Макса Брод

Экскурсия студентов-датчан достигла дверей психиатрической клиники. Ее принял инспектор Ротткэй. Проведя студентов по узкому коридору, мимо вооруженных вениками и ведрами обитателей больницы в темных халатах, доходивших почти до пят, инспектор ввел экскурсантов в приемную. Здесь им пришлось ожидать, — пока инспектор разыскивал доцента.

Приемная представляла большую, со вкусом отделанную комнату, обставленную глубокими креслами. Вдоль стен, покрытых дубовой панелью, шли длинные ряды книжных полок. За открытым окном виднелась яркая зелень находившегося при клинике сада. Шестеро студентов-иностранцев, расположившись в низких, удобных креслах, с любопытством оглядывали обстановку клиники.

Через несколько минут в дверях показалась высокая худощавая фигура человека с мощным, прекрасно очерченным лбом и седой остроконечной бородкой.

— Профессор Ястроу, — проговорил он, слегка поклонившись.

Услышав это прославленное имя, студенты быстро поднялись с мест и почтительно вытянулись.

— Пожалуйста, сидите! — проронил профессор с усталой, слегка небрежной вежливостью. Он посмотрел кругом. — Коллега Геберлейн заставляет себя ждать…

Взгляд Ястроу был пристален, но в то же время далек и словно рассеян, что придавало странное обаяние его облику— начиная с неслышной легкости движений и кончая усталой хрупкостью негромкого голоса.

— Ну, обход мы все-таки начнем, когда придет мой коллега, — сказал он, вынимая из лежавшего на столе портсигара папиросу. — Расскажите мне пока, где вы побывали до сих пор? Что осмотрели?

Старший из курсантов, едва успевший сесть, поднялся снова.

— В Берлине, в Бреславле…

— Сидите, говорю вам, — прервал его Ястроу, усаживая гостя не лишенным повелительности жестом тонкой белой руки. Непринужденная любезность профессора рассеяла, наконец, северную чопорность и неповоротливый формализм его гостей.

— Затем мы осматривали знаменитый Геттингенский университет. Теперь хотим ознакомиться с вашей образцовой клиникой.

— Да ведь она ничем не отличается от других…

Студент Аксель Мунд из Копенгагена смутился и покраснел.

— Напротив, мы здесь видим много нового. Вот, например, здесь… нам бросилось в глаза… — говоривший повернулся к спутникам, точно желая заручиться их поддержкой, — то, что профессор носит такую же одежду, как и больные. Это исключительно гениальная выдумка! Недоверие психически больного к врачу, которая так неуместно разжигается и подчеркивается еще и одеждой… здесь этого нет…

Профессор Ястроу бегло взглянул на свой темно-синий халат и с усмешкой обратился к аудитории:

— Ну, если вы такую мелочь считаете достойной изучения… Нет, мои друзья, если вы действительно хотите учиться новому, вам придется пропутешествовать дальше… на юг Франции, например… в Прованс. Собственно говоря, я, лично, никогда не слыхал, чтобы там был университет. О работах, идущих оттуда, — тоже. И вы не слыхали, не правда ли? Только в Арле есть маленький исследовательский институт при старинном городском музее, с одним единственным ученым, единственным в своем роде, исключительным ученым, профессором Де-Боди. Неизвестен? О, нет! И я, пожалуй, могу вам кое-что о нем рассказать… Коллега Геберлейн сегодня особенно неаккуратен…

Профессор зажег новую папиросу и несколько раз затянулся. На его лице лежал отраженный — шедший из сада — свет.

— Как я говорил уже, — продолжал он, — об Арльском институте я не слыхал ничего. И тем более я был поражен, когда случайно забрел в музей, который, кстати сказать, запущен так, как не могла бы себе представить самая смелая фантазия, — я нашел рядом с залами, заключавшими в себе собрание древностей, настоящий рабочий кабинет. Там, в полутемном, насквозь пропитанном пылью и грязью углу сидел профессор Де-Боди около египетской мумии. Саркофаг был раскрыт, и профессор громко читал нечто вроде упражнений в произношении. Да, да, не удивляйтесь! Сперва предложения со звуком «а», затем такие, где преобладали другие гласные, одним словом — род тех упражнений, на которых актер изощряет дикцию. Я не хотел мешать знаменитому психиатру, работу которого изучал с такой пользой для себя, но мои ботинки скрипнули, он меня заметил, — и нам пришлось раскланяться. Оба мы узнали друг друга по портретам, помещенным в специальных журналах.

После первых же фраз наступило замешательство: я почувствовал, что Де-Боди раздражен до крайности и близок к тому, чтобы без церемоний выпроводить меня из комнаты. Однако, под давлением странного, даже болезненного любопытства, я подходил к мумии все ближе, в то время как Де-Боди явно старался этому воспрепятствовать.

— Что вы здесь делаете, коллега? — вырвался у меня нескромный вопрос.

Мы оба уставились взглядом в открытое обиталище мумии.

Мертвец лежал распеленутый, с закрытыми глазами, высохший так, что его землисто-коричневое тело казалось принадлежащим мальчику, хотя, несомненно, это было тело взрослого мужчины. Кожа походила на пергамент — и около выступающих костей натягивалась так, что, казалось, готова была лопнуть. Де-Боди поднял на меня зеленоватые глаза.

Мы оба уставились взглядом в открытое обиталище мумии. Мертвец лежал распеленутый, с закрытыми глазами, его кожа походила на пергамент и натягивалась так, что казалось, готова была лопнуть.

«Я работаю над гигиеной мертвых»— почти враждебно ответил он… Угодно вам слушать дальше, господа?

Студенты не ответили ни слова: они сидели, боясь проронить хоть один звук. Профессор Ястроу слегка улыбнулся, видимо, довольный впечатлением от рассказа. Затем внезапно он повернул к саду оживленное страстным наплывом мыслей лицо, — и эта зеленая глубь сняла с его лица краску и жутко углубила глазные впадины.

«Гигиена мертвых… — сказал мне Де-Боди и продолжал далее: — Египтяне постигли ее… И только для нас утеряно знание того, что мертвые совсем не мертвы, что о них нужно заботиться — и тогда, путем тщательно выполненных, хотя и утомительных манипуляций, можно привести их к состоянию, которое, правда, не может быть названо жизнью, — по крайней мере с точки зрения современных понятий, — но в то же время и не есть смерть. То, что мы неточно называем смертью, по моим изысканиям представляет только могущее стать преходящим состояние ослаблен и я жизненных функций, — правда, глубоко поражающее организм, но не неизлечимое, как это мы утверждаем, слишком поспешно укладывая мертвых в гроб и зарывая их, как животных.

Я думаю, — продолжал Де-Боди, — что есть нечто, протестующее в нас самих против этого скотского зарывания в землю. Разве вы не замечали при смерти близкого вам человека, как чуется этот процесс в каждой горсти земли, в каждом камне, бросаемом в могилу. Разве вы не чувствуете, что совершается грубое насилие над так называемым «умершим»? Это, конечно, субъективные ощущения, и они не имеют ничего общего с наукой. Но я утверждаю, что смерть излечима! Я вылечиваю смерть — конечно, в известном смысле. Одно лишь является для меня непреложным — тело мертвого может быть возвращено к жизни. Даже ранения, инфекции, даже раковые образования мне удавалось ликвидировать после смерти. Не нужно только прекращать ухода за телом, когда человек умирает, и тогда — после специальной тренировки — умерший сможет даже в известной форме общаться с нами».

Видимо, взволнованный профессор Ястроу подошел к окну. Глубоко вздохнул ветер, качавший зеленую листву деревьев.

— Пора кончать, — заговорил он, повертываясь к студентам. — Профессор Де-Боди показал мне вторую мумию, скрытую за занавесом в большом стеклянном шкафу. Мумия сидела на стуле.

«Вот это более податливый ученик» — представил он мне ее, делая в то же время пренебрежительный жест в сторону лежавшей мумии. Вслед за тем он вошел сам в стеклянный шкаф, сел там на второй стул и начал что-то шептать на ухо мумии.

«Вот, теперь слушайте, — она отвечает».

Я, собственно, не слыхал ничего, или, вернее, очень мало. Еле уловимый, легкий шелест, — вот и все. Ни в коем случае не членораздельную речь. Да и самый шелест, возможно, происходил оттого, что Де-Боди все время поглаживал мумию рукой, но так осторожно, как будто опасался, что она каждую минуту может рассыпаться в прах.

— Скоро вы обнародуете ваши работы? — прервал я его. — Мне ничего не приходилось читать о подобного рода изысканиях, а вы, если я не ошибаюсь, работаете над ним уже…

«Тридцать пять лет» — сказал Де-Боди.

— И не напечатали ни единого слова?

«Я не принадлежу к тем, кто выступает преждевременно на арену общественности с сенсационными откровениями. Я презираю этих крикунов с их методами омоложения, теориями гормонов и т. д. На что мне шум и деньги? Строго-научное обоснование новой и сложной биологической теории, — вот то, что мне нужно. А популярная форма, громкое название для моего дела — об этом могут позаботиться другие. Это уж не мое дело!»

— Но разве вы не понимаете, — сказал я горячо, — что здесь дело вовсе не в вас и не в вашей личной честности. Может быть, вы можете ждать, да люди этого не могут. Именно теперь, непосредственно после войны с ее многими миллионами трупов… Неужели вам не ясно, — в том случае, конечно, если вы действительно находитесь на пути к истине, — что ваше открытие меняет всю картину мира?..

Глаза Де-Боди закрылись, как клапаны.

«Напротив! — медленно проговорил он. — Война, например, в будущем, несомненно, будет еще ужаснее. Он поглотит десятки миллионов жертв, но, к сожалению, мой метод ограничивается только хорошо сохранившимися трупами. Современные мины, даже современные гранаты разрывают тела на тысячи частей… Естественно, что не может быть и речи о восстановлении, так же точно, как бессилен мой метод восстановления после сожжения в крематории. Тут не поможет никакой врач. Но я, — слышите, — я должен поделиться с человечеством сознанием того, что оно отнимает у павших не только отдельные годы жизни, но и вообще всякую жизнь».

— Да, но в таком случае вы тем более должны спешить, чтобы помешать дальнейшим преступлениям подобного рода…

— Друзья мои!.. — Ястроу неожиданно вырвался из спокойной линии своего повествования, как из-под прикрытия. — Никогда, никогда еще не посещало меня сознание ответственности более страшной, чем та, которую налагает на нас знание. Какое знание было в данном случае у Де-Боди? Точная, филигранная, бездушная работа, или гениальная интуиция со случайным выбором в сторону, быть может, еще не достаточно оправданного практического приложения? Кто может решить? И поймете ли вы меня, мои друзья, — Ястроу весь дрожал, — если я вам признаюсь, что спор, разгоревшийся между мною и Де-Боди… нет, вы должны меня понять!.. Я просил, я требовал от него немедленного опубликования его работ. Я умолял не откладывать ни на один момент их практическое приложение. Но в холодной отповеди, которую я получил, чувствовалась не косность ученого… Нет, гораздо хуже, — презрение к людям, ненависть к человечеству!

В тот момент, когда я стоял перед ним на коленях, — да, так далеко зашло дело, — на коленях перед этим чудовищем, в этот момент вошел кто-то. По-видимому, его ассистент. О чем-то доложил… Де-Боди быстро вышел в соседнюю комнату, совершенно темную. Я, крадучись, последовал за ним, но разглядеть ничего не мог. Ассистент топотом сообщал профессору, что могила разрыта, гроб доставлен в лабораторию и проделаны все подготовительные манипуляции. Теперь я уже видел… Гроб лежал там в комнате, раскрытый… Девушка, почти девочка… бледная, как воск, с золотыми искрами волос, рот судорожно сжат, веки подняты, а в глазах такой упрек, такой упрек… Я не знаю, что они делали с ней, но безмолвный отчаянный упрек стоял в широко открытом, едва пробудившемся к сознанию взгляде… Я не помнил себя… и бросился на Де-Боди…

— Успокойтесь, друзья! — крикнул Ястроу повелительно студентам, которые с каждым шагом приближавшейся к безумию повести, испуганные, начинавшие что-то подозревать, тесным кольцом окружили письменный стол. — Успокойтесь, вы! Де-Боди отомстил за свою смерть. В завещании его стояло: «Сжечь мой прах в крематории».

Я не мог помешать осуществлению этого условия. Де-Боди стал горстью пепла… Его не воскресит никакое искусство. Все его знания ушли вслед за ним. А его рукописи… кто возьмется расшифровать их!

Ястроу вытащил из рукава синей одежды сверток из лоскутьев бумаги, старых газет, бумажных пакетиков — и бросил все это на письменный стол…

В приемную вошел рыжебородый широкий доцент Геберлейн.

— Прошу извинить мое… Эй, Клас, а вы опять вырвались? Чего вам здесь нехватает? — Он напустился на побледневшего профессора Ястроу, который тем не менее не отступал от стола. — Он, конечно, много вам тут наболтал, господа? Где этот инспектор Ротткэй? Вечно он пропадает!..

Геберлейн с сердцем позвонил.

— Пациент выдает себя часто за профессора Ястроу, нашего ординатора, или за профессора Де-Боди. К тому же пациент никогда не был во Франции, — это бывший атташе здешнего посольства. Вы слышали, вероятно, о самоубийстве танцовщицы Дианы Хиамс?.. Это была его возлюбленная. Отсюда и все эти похоронные фантазии… Ну, Ротткэй, наконец-то вы здесь! Ставлю вам на вид — Клас разгуливает по коридорам и надоедает посетителям… Господа, мы начинаем обход. Один интересный случай вы уже видели…

Пока гости собирались, инспектор Ротткэй направился к Класу.

— Мои папиросы? — спохватился вдруг Геберлейн. Сильным толчком инспектор Ротткэй выбил из рук пациента коробку. Ястроу-Клас до сих пор сохранял еще достоинство, но это грубое движение сразу изменило его. Животный страх отразился в его глазах. И он сразу стал маленьким, незаметным…

ЧЕРНЫЙ КОТ

Юмористический рассказ В. В. Джекобса[7]

Рисунки худ. В. Голицына

— Я не хотел его брать с собой, — сказал шкипер Гобсон, недоброжелательно глядя на попугая в клетке, висевшей на бизань-мачте. — И не взял бы, но мой старый дядюшка уговорил меня. Он надеется, что морское путешествие восстановит здоровье попугая.

— Ну, теперь он, как будто, чувствует себя великолепно, — проговорил помощник, нежно посасывая указательный палец, — он в прекрасном расположении духа, сказал бы я.

— Он — забавен, — согласился шкипер. — Старик думает, что это очень редкий экземпляр. На корму я часто заходить не буду, так вы уж последите за этим прощалыгой.

— Почешите Поля! — проговорил попугай. — Почешите бедного Поля!

Он наклонил голову к железным прутьям и терпеливо ждал, когда последует то, что он считал самым совершенным из всех изведанных им наслаждений. Впервые это удовольствие ему показалось сомнительным, когда к нему подошел помощник и услужливо почесал его мундштуком трубки. Такой прием был совершенно непредвиден, и попугай, нахохлившись, стал осторожно отодвигаться на жердочке и мрачно уселся на ее другом конце.

Веское соображение, — и его разделяли все, — предрекало печальную участь новому пассажиру: дикая ревность, разрывающая сердце пароходного кота, рано или поздно приведет к несчастью.

— Старый Сатана не любит его, — заявил кок качая головой. — Эта проклятая птица не успела пробыть на борту и десяти минут, как Сатана уже начал похаживать вокруг нее. Разноцветная штучка подождала, пока он приблизился к подножью клетки, а потом, поклонившись, вежливо спросила: не хочет ли он стаканчик пива? Я никогда в жизни своей не видел, чтобы кот так шарахался! Никогда!

— Они повздорят, — заявил старый Сэм, постоянный защитник кота, — запомните мои слова…

— Ставлю на попугая! — уверенно заявил один из присутствующих. — Он отщипнул кусок пальца у штурмана. Боюсь, что Сатана изрядно пострадает, когда приблизится к этому железному клюву.

— Придется тебе проститься со своими деньгами, — проговорил Сэм.

— А вы все, — если желаете коту добра, — лупите его нещадно каждый раз, как увидите около клетки.

Команда была очень привязана к коту, попавшему на корабль еще совсем маленьким пушистым и игривым котенком. Добра Сатане желали решительно все, и шкура бедняги первые два дня изрядно страдала от усердных проявлений нежной заботливости его друзей. И все же на третий день кот тихонько подкрался к клетке попугая и, по настойчивому требованию ее обитателя, почесал его голову.

Шкипер первый узнал о случившемся. Выйдя на палубу, он объявил эту новость таким голосом, что сердца матросов застыли.

— Где этот черный дьявол?

— Что-нибудь случилось, сэр? — с ужасом спросил Сэм.

— Идите сюда, посмотрите! — трагически сказал шкипер. Он направился к каюте, где уже стоял его помощник, свесив голову над несчастным попугаем.

— Как вы думаете, в чем тут дело? — свирепо спросил шкипер.

— Как вы думаете, в чем тут дело? — свирепо спросил шкипер.

— Слишком много сухой пищи, сэр! — сказал Сэм после некоторого размышления.

— Слишком много чего? — проревел шкипер.

— Слишком много сухой пищи, — твердо повторил Сэм. — Попугай, в особенности с серой грудкой, должен есть размоченную пищу. Иначе он линяет…

— Слишком много любопытства у этого кота! — со злостью возразил шкипер. — Вы это прекрасно знаете. Немедленно вышвырните его за борт!

— Я не поверю, что это сделал кот, — перебил другой матрос. — У него для этого слишком мягкое сердце.

— Заткните ваш рот, — заливаясь краской, закричал шкипер. — И вообще, зачем вы сюда пришли?

— Никто не видел, что это сделал кот, — вмешался третий.

Задохнувшийся от ярости шкипер промолчал. Он поднял с пола пучок перьев и положил его на стол. Затем, сопровождаемый остальными, вышел на палубу и стал звать Сатану разными ласкательными именами. Никакого ответа от животного не последовало, — кот предусмотрительно спрятался. Тогда шкипер повернулся и приказал позвать Сэма.

— Нет, сэр, я не хотел бы прикладывать свою руку к этому делу, — сказал старик. — Я привязан к Сатане, это правда. Но я не хочу участвовать в убийстве черного кота.

— Предрассудки! — отрезал шкипер.

— Пусть так, сэр, — согласился Сэм, пожимая плечами. — Вы, конечно, понимаете лучше меня. Вы образованы, а я нет, — вы смеетесь над такими вещами, а я знал одного человека, который убил черную кошку и сошел с ума. Вы только посмотрите, — продолжал Сэм, — какая у нас погодка, и как нам хорошо плавалось с тех пор, как Сатана находится на корабле. Скажите, что это счастливое совпадение, если вам угодно, но я-то знаю, в чем дело.

Шкипер колебался. Он был слишком суеверен, и его слабость была хорошо известна матросам. Он охотно верил любым историям с привидениями, даже если эти истории были настолько невероятны, что вызывали у всех хохот. Он был великолепным справочником по разным предзнаменованиям и стяжал себе прочную репутацию, как толкователь снов.

— Все это ерунда, — нерешительно выговорил он, — я хочу быть только справедливым. А справедливость требует того, чтобы кот был наказан. Джо, привяжите немедленно кусок угля к Сатане и швырните его за борт.

— Только не я, — отмахнулся кок, копируя Сэма, и даже изобразил на своем круглом лице подобие ужаса. — Нет, даже за пятьсот фунтов золота, нет!.. Я не хочу, чтобы он потом мне являлся.

— Попугаю сейчас немного лучше, сэр! — вкрадчиво ввернул один из матросов. — Он открыл один глаз.

— Хорошо, я хочу быть только справедливым, — повторил шкипер. — Я не люблю делать что-либо наспех. Но запомните мои слова: если попугай умрет, — кот будет за бортом!

Вопреки ожиданиям, птица все еще жила, когда прибыли в Лондон. Однако кок, имевший доступ в капитанскую каюту, докладывал команде о том, что силы попугая падают, а характер необычайно испортился. В тот день, когда нужно было снова выйти в море, ему стало совсем плохо. Команда, приготовившись к самому худшему, заперла любимца в ящик с красками и горячо обсуждала создавшееся положение.

Совещание было прервано уходом кока, отлучившегося на берег за запасом хлеба.

Через полчаса он ворвался на палубу с видом, скорее напоминающим члена тайного общества заговорщиков, чем их скромного, но полезного товарища по команде.

— Где капитан? — спросил он хриплым шопотом, пряча мешок с хлебом под скамью.

— В каюте, — ответил Сэм, недоброжелательно глядя на его кривлянье. — Что-нибудь случилось?

— Как вы думаете, братцы, что у меня здесь? — спросил кок, ударяя ногой по мешку.

Конечно, проще всего было ответить, что там хлеб. Осторожные матросы предпочли, однако, промолчать. Всем было известно, что кок именно за хлебом ходил в лавку, а следовательно, он не может задать вопрос, требующий столь простого ответа.

— Все это произошло неожиданно, — начал кок дрожащим шопотом. — Я купил хлеба, вышел из лавки и вдруг заметил на пороге черного кота — точную копию нашего. Я только нагнулся, чтобы его погладить, как он сам подошел ко мне.

— Так иногда бывает, — вставил видавший всякие виды кочегар.

— Да не в этом дело, — продолжал кок, вдохновение которого было прервано этой фразой, — у меня тотчас мелькнула мысль. Я сказал себе: посмотри на этого кота, — ведь это вылитый родной брат нашего Сатаны. И если капитан хочет убить кота, — то нельзя ли утопить именно этого? Тут я схватил кота за шиворот и, прежде чем он мог крикнуть полисмэна, сунул его в мешок.

— Как, туда где наш хлеб? — воскликнул кочегар.

— Ну, на всех не угодишь! — ответил оскорбленный в своих лучших чувствах кок.

— Не обращайте на него внимания, старина! — посоветовал Сэм. — Ты — гений, вот кто ты такой!

— Конечно, если у кого-нибудь есть лучший план… — великодушно заявил кок.

— Не валяй дурака! — возразил Сэм. — Тащите обоих котов и положите их вместе.

— Не перепутайте их, — предупредил кок, — а то вы никогда не различите, какой из них наш…

Он осторожно раскрыл мешок и представил восхищенным матросам пленника.

Сатану тоже выпустили из ящика с красками, и оба кота взъерошили хвосты, выгнули спины и стали походить на одногорбых верблюдов.

— Они похожи, как два куска угля, — тихо проговорил Сэм. — Вот так штуку мы сыграем с нашим стариком. Я пойду расскажу штурману, пусть посмеется.

— Будет недурно, если попугай все же не подохнет, — заметил неисправимый пессимист-кочегар. — Весь хлеб испорчен, и к тому же два кота на борту.

— Не обращай внимания на его слова, — снова заступился Сэм. — Ты славный малыш, кок, вот кто ты такой! Я сейчас сделаю несколько отверстий в сундуке юнги и помещу туда Сатану, Ты ничего не имеешь против, Билли?

— Конечно, ничего! — возмутились все, кроме Билли.

Работа закипела. Сэм вооружился буравом и приготовил квартирку для корабельного кота, который, почувствовав, что его убирают, чтобы дать место сопернику, бешено боролся за свою свободу.

— Теперь надо придавить крышку чем-нибудь тяжелым, — сказал Сэм, заметивший неисправность замка, — а нового кота, Билли, запри пока в трюм. Бедняга страдает тоской по родине и может сбежать.

Юнга послушно держал кота в заточении до отплытия из Лондона. Потом его выпустили на палубу, и двойник Сатаны чуть не окончил свою карьеру, пытаясь прыгнуть за борт. Некоторое время он беспокойно бродил по палубе, а потом взобрался на ванты и жалобно замяукал, видя, как его родной город исчезает из виду.

— Что такое творится со старым Сатаной? — невинно спросил штурман, посвященный в тайну. — Похоже, будто у него есть что-то на душе.

— У него будет скоро веревка на шее, — злобно заметил шкипер.

Предсказание сбылось три часа спустя, когда шкипер вышел на палубу, прискорбно глядя на останки птицы, чей лексикон еще так недавно был гордостью его города.

Он бросил попугая за борт, не проронив ни слова. Потом схватил ни в чем неповинного кота, который последовал за ним, предполагая, что наступил час завтрака, вытащил веревку с привязанным кирпичом и обмотал ее вокруг шеи. Команда, в восторге от удавшейся проделки, подняла хором вой протеста.

Шкипер бросил попугая　за борт и затем, обмотав веревку с привязанным кирпичом вокруг шеи кота, пустил его в воздух…

— «Жаворонок» уже никогда не будет иметь другого, подобного этому, сэр! — зловеще прозвучал голос Сэма. — Этот кот приносил счастье кораблю.

— Надоели мне ваши бабьи сказки! — грубо отрезал шкипер. — Если вы жалеете кота, ловите его.

С этими словами он отступил немного и, размахнувшись, пустил в воздух кроткого пришельца.

Раздался плеск, два-три пузыря выскочили на поверхности воды, и все было кончено.

— Конец делу, — удовлетворенно сказал он удаляясь.

Старый Сэм покачал головою.

— Убийство черного кота не проходит даром, — сказал он вдогонку шкиперу. — Запомните мои слова!

Шкипер был в таком настроении, что мало задумался над этими словами, но живо вспомнил их на следующий день. Ветер усилился за ночь, и беспрерывно лил дождь. Команда, закутавшись в резиновые плащи, вся полностью дежурила на палубе. Только юнга, добросовестно выполняя новую обязанность тюремщика, терпеливо следил за неблагодарным пленником.

Улучив момент, Сэм проскользнул в кубрик и таинственно подмигнул юнге.

— Пора!

Через несколько минут он не спеша шел по палубе. Складки жесткого плаща скрывали извивавшегося и отчаянно завывавшего Сатану. Шкипер, беседовавший с помощником, повернулся, как будто в него выстрелили, и посмотрел вокруг блуждающим взглядом.

— Дик, — сказал он, — слышите вы кота?

— Кота? — спросил помощник тоном глубочайшего изумления.

— Мне казалось, что я слышал, — смутился шкипер.

— Воображение, сэр! — твердо произнес помощник.

Душераздирающее мяуканье доносилось из-под плаща Сэма.

— Вы его слышите, Сэм? — позвал шкипер удалявшегося старика.

— Кого слышу? — отозвался тот почтительно.

— Никого, — ответил шкипер, опомнившись. — Никого! Все хорошо. Идите!

Сэм, с трудом веря своему счастью, поспешил уйти и, воспользовавшись удобным случаем, передал ношу в руки юнге.

— Подумать только, вам показалось, что вы слышите мяуканье? — как бы между прочим осведомился помощник.

— Пусть это будет между нами, Дик, — таинственно признался шкипер, — но я слышал визг Сатаны, так же ясно, как слышу сейчас вас.

— Да, я слышал о таких вещах, — задумчиво проговорил помощник, — но я не верю в них. Вот было бы забавно, если бы вдруг сегодня ночью появился из моря старый кот и взобрался на судно с кирпичом, висящим на шее.

Шкипер некоторое время безмолвно смотрел на него.

— Возможно, что вам это и кажется забавным, — сказал он, наконец, хрипло, — но мне перспектива этого появления вовсе не улыбается.

— Ну, ладно, если вы снова его услышите, — сердечно проговорил помощник, — дайте мне знать. Меня очень это интересует.

Шкипер ничего больше в этот день не слышал и пробовал убедить себя, что он просто стал жертвой собственного воображения. Тем не менее, дежуря ночью у руля, он с удовольствием сознавал, что на носу есть еще вахтенный.

В свою очередь, вахтенный был совершенно очарован необычайной приветливостью и общительностью шкипера. Два-три раза он обратился к нему с вопросами, почти не относящимися к продвижению шхуны, намеренно шумел, демонстративно кашлял и почти не отходил от вахтенного.

Темная, дождливая ночь немного прояснилась, и яркий серп луны показался из-под тяжелых туч, когда кот, действуя спиной словно рычагом, выбрался, наконец, из проклятого сундука и, облизав взъерошенную шерстку, с достоинством вышел на палубу. После душной тюрьмы, воздух показался ему божественным.

— Боб! — внезапно раздался вопль шкипера.

— Да, сэр! — отозвался вахтенный дрожащим голосом.

— Ты мяукал? — спросил шкипер.

— Что такое, сэр? — крикнул изумленный Боб.

— Мяукал, по-кошачьи? — резко повторил шкипер.

— Нет, сэр! — ответил оскорбленный матрос. — Зачем бы я стал делать это?

— Я не знаю, для чего вам это понадобилось, — проговорил шкипер, смущенно озираясь. — Дождь как будто усилился, Боб?

— Да, сэр! — согласился Боб.

— Много дождей выпало этим летом, — как бы размышляя, продолжал шкипер.

— Да, да, сэр, — снова согласился Боб. — Судно с левого борта, сэр!

Разговор оборвался, и шкипер озабоченно схватился за штурвал. Он следил за темной громадой корабля, выступавшей из мрака, и не мог заметить беззвучного приближения кота, который показался из-за трапа и уселся около него. В течение тридцати часов бедное животное выносило всякие издевательства от всех и каждого, кроме одного единственного человека. Этим единственным был шкипер, и нет сомнения в том, что дальнейшее поведение кота было прямым признанием этого факта. Он приблизился к ничего не подозревающему шкиперу и стал благодарно тереться об его ногу.

Весьма часто пустяшные причины вызывают большие последствия. Шкипер отпрыгнул метра на два и испустил такой крик, какой еще долго служил темой для всевозможных комментариев на проходившей мимо барже. Когда Боб, наспех сделав поворот, подбежал к нему, шкипер облокотился о борт и дрожал с ног до головы.

Ничего не подозревавший шкипер отпрыгнул метра на два и испустил пронзительный крик.

— Что-нибудь произошло, сэр? — тревожно спросил он.

Шкипер с трудом овладел собой и придвинулся поближе к матросу.

— Верь мне или нет, Боб, — насилу выговорил он дрожащим голосом, — как тебе угодно, но дух этого… кота… я говорю о несчастном преданном животном, которого я потопил… о чем я так жалею… пришел и потерся о мою ногу.

— О какую ногу? — педантично спросил Боб, всегда интересовавшийся деталями.

— Чорт возьми, — совсем это неважно! — заорал шкипер, нервы которого были в ужасном состоянии. — О! смотри, смотри сюда!

Матрос последовал взглядом за его вытянутым пальцем. У него перехватило дух, когда он узрел Сатану.

Изогнув спину, кот осторожно пробирался вдоль борта корабля.

— Я ничего не вижу, — мрачно проговорил матрос.

— Я и не думал, что ты увидишь, Боб, — меланхолически заметил шкипер, провожая взглядом скрывшегося в тени Сатану. — Я не понимаю, что это значит… Я сойду вниз отдохну… Сейчас для работы я не гожусь… Ничего… что ты побудешь один, пока придет штурман?

— Я не боюсь, — чистосердечно ответил Боб.

Шкипер спустился вниз и, расталкивая спящего помощника, энергично протестовавшего против такого образа действий, дрожащим голосом поверил ему свои ужасные испытания.

— Я бы на вашем месте… — сказал помощник.

— Ну? — заинтересовался шкипер и, подождав немного, стал снова грубо трясти его.

— Что такое вы хотели сказать?

— Сказать? — воскликнул помощник, протирая глаза. Ничего!

— Что-то насчет кота? — напомнил шкипер.

— Кота? — удивился помощник, снова уютно зарываясь в шерстяное одеяло. — Как?.. Кот?… Я…

Тогда шкипер вытащил одеяло из сонных объятий штурмана и, раскачивая последнего взад и вперед по койке, терпеливо объяснил ему, что ему очень нездоровится, что он собирается выпить стаканчик крепкого виски и лечь отдохнуть, а он, штурман, должен сменить его. С этого момента шутка потеряла для помощника весь свой вкус.

— Вы тоже можете хватить, Дик, — проговорил шкипер, протягивая угрюмо одевающемуся собеседнику виски.

— Пусть будет так! — проговорил помощник, пропуская спирт в глотку. — Но это бесполезно. От духа никуда не убежишь. Он может явиться к вам в кровать с таким же успехом, как во всякое другое место. До свидания!..

После ухода помощника шкипер подверг каюту самому тщательному исследованию, а затем, не гася света, поспешно улегся и во сне забыл о всех своих волнениях.

Был день, когда он проснулся и вышел на палубу. Море было неспокойно, и пришлось убавить паруса. Тем не менее шхуну качало. Ударившая о борт волна окатила шкипера водопадом брызг, и его крик заставил помощника повернуть голову.

— Как, вы уже встали? — проговорил он, притворно удивляясь.

— Почему же нет? — грубо осведомился шкипер.

— Пойдите и снова ложитесь, — уговаривал его помощник. — Велите подать себе чашку крепкого горячего чая и поджаренный хлеб. Потом почитайте немного.

— Проясняется, — попробовал переменить тему шкипер и быстро направился к рулю. — Я знаю, Дик, вы не любите, когда вас будят. Но прошлую ночь у меня были такие видения… Идите вниз и ложитесь.

— Хорошо, — согласился смягчившийся помощник.

— Вы ничего не видели? — спросил шкипер, становясь вместо него у руля.

— Решительно ничего, — последовал ответ. Шкипер задумчиво покачал головой.

— Как я жалею, что потопил кота, Дик! — проговорил он вслед уходившему помощнику.

— Вы его больше не увидите, — сказал Дик, с уверенностью человека, принявшего все меры предосторожности, чтобы пророчество его исполнилось.

Некоторое время спустя, передав руль Сэму, шкипер сошел вниз позавтракать и, к великому смущению кока, терзаемого угрызениями совести, много говорил о колдовстве прошлой ночи.

— Я не думаю, чтобы вы его увидели еще раз, сэр, — сказал он тихим голосом. — Мне кажется, он пришел и потерся о вашу ногу только для того, чтобы показать, что простил вас.

— Надеюсь, что он считает себя понятым, — робко заявил шкипер, — я не хочу, чтобы бедняга еще раз беспокоился.

Он окончил завтрак и снова вышел на палубу. Ветер свирепел, и он отправился присмотреть за людьми, пытавшимися собрать пустые ящики, которые катались по палубе.

Сильный порыв ветра опрокинул ярус ящиков, стоявших около бака.

Сатана, уютно свернувшийся в клубок в нижнем ящике, обезумев от ужаса, стремглав вылетел на палубу и дал волю своим чувствам.

Трижды — на глазах у похолодевшего шкипера — он бешеным аллюром обежал палубу и уже пустился в четвертый круг, когда тяжелый ящик, оставленный при его внезапном появлении у борта матросами, свалился на него и прижал хвост. Сэм бросился выручать.

— Остановись! — неистово завопил шкипер.

— Почему не поднять его, сэр? — спросил Сэм.

— Вы видели, что находится под ним? — прохрипел он.

— Под ним, сэр? — наивно спросил Сэм.

— Кот! — неужели вы не видите его? — прохрипел шкипер, взгляд которого был прикован к животному с первого момента его появления на палубе. Сэм одно мгновение колебался, а затем отрицательно покачал головой.

— Кот! — неужели вы не видите его? — прохрипел шкипер.

— Ящик упал на кота, — уверял шкипер, — я это ясно вижу.

Не рискуя солгать, он мог бы сказать, что не только видит, но и слышит, ибо Сатана неистово взывал о помощи к своим друзьям.

— Разрешите мне принять ящик, сэр, — предложил кто-то из матросов, — тогда, быть может, видение исчезнет.

— Нет, стойте там, где стоите, — закричал шкипер. — Днем я могу с этим справиться. Это самое удивительное, что я когда-либо видел… Сэм, ты можешь утверждать, что ничего не видишь?

— Я вижу ящик, сэр, — медленно и заботливо проговорил тот, — с торчащим из-под него кусочком железной полоски. Быть может, вы это принимаете за кота, сэр?

- Я вижу ящик, сэр, а под ним кусочек железной полоски. Может быть, вы это принимаете за кота? — ответил Сэм.

— А ты, кок, что-нибудь видишь? — спросил шкипер.

— Это, вероятно, воображение, сэр! — запнулся кок, опуская глаза вниз. — Но мне кажется, будто я вижу там что-то маленькое и туманное. Ах, теперь оно исчезло!

— Нет, не исчезло! — вскричал шкипер. — Дух Сатаны сидит там. Кажется, будто ящик придавил ему хвост, и кот кричит диким голосом.

Все делали отчаянные усилия, чтобы выказать соответствующее такому чуду изумление. Сатана, безрезультатно испробовав все средства для освобождения хвоста, посылал громкие проклятия. Трудно сказать, как долго еще суеверный капитан заставил бы его пребывать в таком положении, если бы на палубу не вышел помощник и не увидел всей этой картины раньше, чем сообразил, какую роль ему надо играть!

— Какого чорта вы не снимаете ящика с бедного животного? — заорал он, поспешно направляясь к Сатане.

— Как, вы видите его, Дик? — воскликнул шкипер, растроганно кладя руку на его плечо.

— Вижу ли я? — разозлился помощник. — А вы думаете, что я слеп? Послушайте только, как ревет это несчастное животное! Я сейчас… Ах!..

В этот момент он сразу понял сосредоточенный и значительный взгляд команды. Пять пар глаз, как один, ясно говорили: «идиот», а глаза юнги выражали слишком много, чтобы суметь передать словами.

Повернувшись, шкипер перехватил эти взгляды, и его осенила догадка. Но он этим не удовлетворился и, внезапно повернувшись к коку, потребовал объяснений.

Кок сказал, что это была шутка. Потом поправился и заявил, что это не была шутка. Потом снова поправился и окончательно запутался. В то время как шкипер, не мигая, смотрел на него, помощник освободил кота. Не менее пяти минут потребовалось для объяснений, прежде чем шкипер уразумел, в чем дело. А ясно он понял все лишь после того, как ему показали ящик с проделанными для вентиляции отверстиями; после этого черты шкипера прояснились и, схватив несчастного Билли за пояс, он серьезным тоном потребовал линек.

Таким дипломатичным трюком был разрешен столь трудный и деликатный вопрос, — была сохранена дисциплина, а практическая иллюстрация опасных последствий обмана продемонстрирована на самом младшем, чей возраст был наиболее восприимчив к таким впечатлениям.

За это юнга излил на всю команду вообще, и на Сэма в частности, запас таких крепких словечек, какие только можно себе представить. На это никто в обиде не был, но, когда он в словоизвержении перешел границы своего юного возраста, старшие товарищи немного посовещались и заткнули ему рот сломанным карманным ножом и шестью пенсами…

АВТОМАТ-ШАХМАТИСТ

Очерк А. Владимирова

Небывалое в истории человечества развитие техники, начавшееся в XIX веке, достигает в наше время грандиозных размеров, и можно думать, что мы живем накануне окончательного покорения природы машинами. До революции Россия почти не принимала активного участия в этом победоносном движении техники, но сейчас, разбуженная революцией, мысль рабочего класса СССР выдвинула целые отряды изобретателей: одни придумывают различные усовершенствования уже существующих машин, другие изобретают новые машины, и таким образом на арену всемирного соревнования выступает техническая мысль советской республики, еще очень молодая и неопытная, но имеющая одно несомненное преимущество: она не служит целям разрушения и убийства, она работает только для созидания, для устроения новой жизни, нового общества[8]).

Любопытно вспомнить, в каком направлении работала мысль многих изобретателей в XVII–XVIII в.в. В эту эпоху среди механиков были в большой моде автоматы, служившие для забавы и развлечения. Так, например, механик Вокансон удивил всю Европу своей знаменитой уткой. По своей величине и форме, по своим движениям и ухваткам это была самая настоящая утка. Механическая утка ела и пила с такой же жадностью, как и живая, и так же двигала головой и шеей. Крик ее невозможно было отличить от крика живой утки. Необычайное искусство механика проявилось особенно в анатомии этой птицы: каждая косточка, каждое перышко были на своем месте, и каждый член организма в точности исполнял свое естественное предназначение. Склеванная пища «переваривалась» при помощи химических веществ, заключавшихся внутри автомата, и процесс пищеварения заканчивался выбрасыванием помета. Самый внимательный наблюдатель считал этот автомат живой уткой — пока механик не раскрывал внутренности, где виднелось множество мельчайших колес, рычагов, валов, зубьев, цепочек и т. д.

Известен также механический павлин генерала Дежена. Этот павлин прогуливался, как живой, — распускал веером хвост, клевал зерна и «переваривал» их.

Но особенно прославился шахматный игрок Кемпелена. Это была кукла, представляющая человека среднего роста, в турецком костюме. Шахматный игрок сидел в кресле, приделанном к квадратному ящику. Правая рука его покоилась на этом столе, а в левой была трубка, которую отнимали перед началом игры, потому что автомат играл левой рукой. Перед ним находилась обыкновенная шахматная доска. Все сооружение было на колесиках и легко передвигалось.

Шахматный игрок сидел в кресле, приделанном к квадратному ящику… Кукла с необычайной точностью сжимала и разжимала пальцы и ставила фигуры на определенные места.

Перед представлением машину вкатывали в залу, в которой уже собрались зрители, и механик объявлял публике, что он намерен показать устройство автомата. Сперва он открывал дверцу в передней стенке ящика, показывая зрителям сложную систему валиков, колесиков и рычажков, занимавших, повидимому, все внутреннее пространство. Затем показывал заднюю сторону ящика и открывал дверцы по бокам и, наконец, снимал с куклы платье. Когда, все внутренние части автомата были показаны, механик приводил все в порядок, становился на несколько минут сзади куклы, как бы осматривая механизм, вынимал чубук из руки турка и объявлял, что автомат готов начать шахматную партию с кем угодно. Как только партнер садился к шахматной доске, механик заводил машину ключом — и кукла делала первое движение. При каждом движении автомата слышен был стук вертящихся внутри колес: кукла кивала головой и пристально смотрела на шахматную доску. При шахе королю — она кивала головою три раза. Если партнер делал неправильный ход, кукла качала головой отрицательно и отказывалась продолжать игру, пока неправильный ход не был исправлен, — если же партнер вторично делал неправильный ход, то автомат брал фигуру противника и ставил ее на прежнее место. Во все время игры механик стоял подле машины и заводил ее после каждых 12 ходов. Автомат играл очень хорошо и проигрывал редко.

Кемпелен путешествовал со своим автоматом по всей Европе — и после нескольких тысяч представлений на материке, перевез свою машину в Англию, где показывал ее в 1783 г. и в 1784 г.

Куклу Кемпелена видели сотни тысяч людей, среди них было много ученых и механиков, и никто не открыл секрета. Догадок было высказано много. Некоторые думали, что партию играет шахматист, скрытый внутри машины. Но Кемпелен, пред началом каждого сеанса, открывал все дверцы в своей машине и показывал механизм, — так что, если там где-нибудь сидел игрок, то это мог быть очень маленький карлик. Но никакого карлика Кемпелен с собою не возил.

Другие предполагали, что партию играет сам Кемпелен при помощи очень сильного магнита, скрытого на груди. Некоторые зрители являлись с магнитами в кармане и становились вблизи автомата, надеясь таким образом помешать Кемпелену, — но безрезультатно. Но все же предположение, что механик ведет игру при помощи магнита, сделалось всеобщим, и тогда Кемпелен опровергнул его, поставивши во время игры сильный магнит между собой и автоматом.

Было издано несколько книжек, авторы которых старались разгадать секрет этого автомата. Он был разоблачен лишь после смерти знаменитого механика.

Кемпелен, а впоследствии Мельцель, к которому перешел автомат, обыкновенно перед началом представления открывали поочередно различные части внутренности автомата. Здесь-то механик и обманывал зрителей, потому что только подле самых дверец находился настоящий механизм, а подальше, внутрь, он был только искусно нарисован на легкой перегородке, которую без труда можно было передвигать. А внутри был спрятан человек, которого запирали перед тем, как автомат выдвигался в зрительный зал. Механик показывал одновременно только третью или четвертую часть внутреннего пространства, так что в промежутке между закрытием одной дверцы и открытием другой — спрятанный игрок передвигал остроумно устроенные перегородки, освобождая от своего тела ту часть аппарата, которая предназначалась в данный момент для показа зрителям.

Конечно, это была смелая мистификация, но все же устройство всего этого аппарата было очень интересно. Шахматист помещался в ящике автомата на скамеечке. Подле него во время игры горела свеча. В стенках ящика и в самой кукле находилось несколько искусно замаскированных отверстий для воздуха. Над головой находилась та шахматная доска, на которой разыгрывалась партия. Эта доска была стеклянная, — и очень тонкая нижняя сторона ее была раскрашена так же, как и верхняя. На каждой клетке — перед глазами спрятанного шахматиста— находился железный рычажок в виде коромысла, приводимый в движение при помощи железного язычка. Шахматные фигуры имели снизу железные пластинки — сильно намагниченные: когда ставили фигуру на клетку, она притягивала к себе железное коромысло, находившееся на обратной стороне доски, когда же фигуру снимали, коромысло отпадало. Спрятанный шахматист должен был следить за игрой с напряженным вниманием, потому что он не мог видеть, какой фигурой был сделан ход, он мог узнать это лишь в том случае, если помнил все движения фигур по клеткам с самого начала партии. Чтобы избежать ошибок, он каждый сделанный наверху ход повторял на второй шахматной доске, находящейся перед ним. Около него находилась медная ручка, которою он мог управлять по своему произволу и которая при помощи пружин сообщалась с левой рукой автомата. Именно этой ручкой спрятанный шахматист приводил в движение левую руку автомата, делавшую ходы, при чем из своего полутемного ящика он ясно видел сквозь стеклянную доску, на какое именно место надо подвинуть руку автомата и какую взять фигуру.

Многие удивлялись, почему автомат Кемпелена играет не правой, а левой рукой. На это механик отвечал, что здесь он сделал ошибку и заметил ее поздно, когда уже трудно было исправить. На самом же деле, спрятанному шахматисту приводить в движение левую руку автомата было удобнее, чем правую: если бы автомат двигал правой рукой, то спрятанный шахматист должен был бы работать левой. Механизм руки автомата был сделан очень искусно: это было необходимо для того, чтобы кукла с необычайной точностью сжимала и разжимала пальцы и ставила фигуры на определенные места.

Шахматист, спрятанный в автомате, должен был подробно ознакомиться с его механизмом. При этом, конечно, нелегко было играть в течение нескольких часов, сидя неподвижно, в неудобном положении и ничем не обнаруживая своего присутствия. Но Кемпелен, а после него Мельцель за большую плату находили для себя хороших шахматистов. Так как плохих и средних игроков в шахматы — очень много, то неудивительно, что автомат почти постоянно выигрывал. Конечно, бывали и проигрыши: в среднем автомат проигрывал одну-две партии из тысячи.

Шахматист, сидевший в автомате, должен был избегать всякого звука, который мог бы обличить его присутствие— тем более, что во время игры в шахматы обычно царит безмолвие. Чтобы заглушить неизбежные движения игрока, Кемпелен устроил внутри ящика систему зубчатых колес и рычагов, приводимых в движение при помощи внутреннего часового хода. Механик заводил часовой механизм перед началом игры, и стуком вращающихся колес маскировались шумы, возникавшие при движении спрятанного шахматиста.

Конечно, иногда бывали опасные моменты. Разыгрывалась интересная партия с каким-то знаменитым шахматистом. Сидевший в ящике автомата игрок Мюльхаузен так увлекся этой партией, что забыл следить за собой и вдруг очень громко… чихнул. Благодаря металлическому механизму аппарата, этот звук дошел до слуха присутствующих сильно измененным.

— Пружина лопнула! — обратился к изумленной публике Мельцель. — Что, если это от большого колеса!.. Позвольте мне удалиться на четверть часа с моим автоматом в соседнюю комнату. Мне надо осмотреть механизм. Если лопнула не главная пружина, то все будет исправлено через четверть часа, в противном случае я должен буду разобрать весь механизм и прекратить на две недели мои представления.

Мельцель выкатил свою машину в соседнюю комнату, выругал там Мюльхаузена и через четверть часа вернулся обратно, объявив, что пружина находилась у самых дверец, и он заменил ее новою. При этом он открыл дверцы и показал публике какую-то блестящую пружину. Автомат продолжал прерванную партию, выиграл ее, и публика разошлась, весьма довольная этим сеансом.

В каком-то немецком городке один зритель, повидимому, догадавшийся, в чем секрет автомата, желая проверить свою догадку, во время сеанса закричал:

— Пожар!

Кукла начала как-то странно дрыгать: шахматист, сидевший в автомате, повидимому, вовсе не имел желания сгореть и хотел выскочить оттуда. Публика бросилась к дверям, началась давка. Тогда Мельцель стремглав бросился со своим автоматом в соседнюю комнату. Тайна и на этот раз осталась неразоблаченной.

Мельцель отправился в Голландию. Здесь ему объявили, что на представление прибудет король и все его приближенные. Публики собралось очень много. Пора начинать сеанс, а помощник Мельцеля, француз Бонкуре, не является. Мельцель бежит к нему и видит его в постели.

— Что вы делаете? — закричал в ужасе Мельцель. — Публика уже собралась, а вы валяетесь в постели.

— Я болен!

— Помилуйте! Да ведь час тому назад вы были совершенно здоровы!

— Я заболел неожиданно.

— Чем же вы заболели, позвольте узнать?

— Меня испугало громом.

— Да вы с ума сошли!.. Что же мне теперь сказать публике?

— Скажите, что у автомата лихорадка.

— Вы смеетесь! Да вы знаете, какой сегодня сбор? И я должен отказаться от такого сбора!

— Что же делать? Покоритесь судьбе!

— Слушайте… вы злодей!

— Нет, я не злодей. Я — человек, которому вы должны полторы тысячи франков и не платите.

Мельцелю пришлось немедленно уплатить свой долг, и тогда Бонкуре оделся и полез в ящик автомата.

Надо сказать, что, благодаря необычайной ловкости механика, секрет автомата не был разгадан до самой смерти Мельцеля[9]).

Большим успехом пользовался в Европе также аппарат Шарля, — «невидимая женщина». Он имел такое устройство. Четыре деревянных столбика соединены между собой перекладинами. К вершинам этих столбиков прикреплены согнутые железные прутья, оканчивающиеся венчиком. А к прутьям прикреплены ленточки, на которых висит пустой медный шар. С четырех сторон от этого шара отходят четыре медные трубы, оканчивающиеся широкими отверстиями.

Заплативши деньги, можно было в трубу задать какой угодно вопрос. Потом приложить к отверстию трубы ухо, и медный шар отвечал на вопрос слабым женским голосом.

Ответы были всегда очень удачны, остроумны, при чем голос отвечал на английском, французском, немецком и итальянском языках.

В комнате не было ничего подозрительного, и никто не мог догадаться, как устроен аппарат. А устройство его было не очень сложное. Он имел невидимое сообщение при помощи трубки с соседней комнатой, где сидела женщина. Против ее глаза было проделано в перегородке небольшое отверстие, незаметное для зрителей, и через него женщина могла видеть все, что происходит в зале, и могла наблюдать за тайными знаками, которые ей делал фокусник, показывавший машину.

Надо, сказать, что представления эти кончились весьма печально. Шарль обещал своей помощнице жениться на ней, но своего обещания не выполнил и женился на другой. Тогда обиженная женщина во время одного представления разоблачила фокусника. Спектакль закончился дракой, и публика разломала аппарат…

После того, как автоматы вышли из моды и сошли со сцены в больших городах Европы и Америки, — они заняли прочное место в репертуаре фокусников, подвизавшихся в глухих провинциальных углах. Но в руках этих полуграмотных «кудесников» автоматы пришли в упадок, и механизм их был упрощен до чрезвычайности. Чаще всего фокусники пользовались «говорящими» автоматами, в которых, в сущности, и механизма-то никакого нет: во внутренности куклы помещается мальчик, который и отвечает на задаваемые хозяином или публикой вопросы. Конечно, такие автоматы привлекали к себе внимание только в «медвежьих» углах, где публика не избалована зрелищами.

ПЕРЕД ЛЕТНИМ СЕЗОНОМ ВСЕМ СЛЕДУЕТ ПРОЧИТАТЬ

книгу д-ра И. М. Саркизова-Серазини:

МОРЯ и РЕКИ

КАК ИСТОЧНИК ЗДОРОВЬЯ

(Издательство «Земля и Фабрика». Стр. 112), которая высылается подписчикам «Следопыта» за 4 восьмикопеечных марки (32 коп. с пересылкой — вместо 55 коп.!).

Содержание книги:

Морские купания. Песочные ванны. Лечение морским климатом. Пребывание детей у моря. Талассотерапия. Морские курорты республики. Реки. Речные купания. Показания и противопоказания для морских и речных купаний. Правила купания в реке и в море. Морские и речные путешествия, как источник укрепления нервной системы.

СТРАНА СЕМИ РЕК

Там, где строится Семиреченская железная дорога

Очерк Н. К. Лебедева

Джетысу — «страна семи рек». — Киргизы. — Столица Киргизии — город Фрунзе. — Иссык-Куль — «Теплое море». — Алма-Ата — «отец яблок». — Семиреченская железная дорога.

Если мы спросим любого гражданина СССР, что за страна «Джетысу», то, без сомнения, в ответ на этот вопрос, большинство только недоуменно пожмет плечами.

А между тем Джетысу находится в пределах СССР и представляет страну — по своим размерам превосходящую Италию и многие другие западно-европейские государства.

Джетысу или по-русски «страна семи рек»— это бывшая Семиреченская область. Семиречье чрезвычайно интересный и живописный край, страна с неисчерпаемыми естественными богатствами, скрытыми в отрогах Тянь-Шаня, — с золотом, свинцом, каменным углем, нефтью, с целебными источниками и с безграничными горными пастбищами.

В будущем, без сомнения, Джетысу станет крупной культурной страной и сделается перекрестком великих азиатских торговых путей, так как она лежит между СССР, с одной стороны, и западным Китаем — с другой. Если будет проведена великая китайская железная дорога из Пекина на запад, как то проектировал Сун-Ят-Сен, то эта дорога подойдет к границам Семиречья.

Джетысу имеет хороший климат, здесь есть большое пространство с плодородной почвой— я край может прокормить не один десяток миллионов людей.

Долгое время этот край был отрезай от всего мира, но теперь через все Джетысу пройдет железная дорога, которая свяжет Семиречье с одной стороны с Ср. — Аз. республиками и через них с Европ. частью СССР, а с другой — с Сибирью и Дальним Ростоком.

В настоящее время железная дорога проведена уже от станции Арысь ОренбургскоТашкентской жел. дер. до города Фрунзе (бывш. Пишпек).

От Фрунзе линия жел. дор. прорежет Семиречье на север через Алма-Ата (б. Верный) до Семипалатинска. Пишпек, расположенный у подножья покрытого вечными снегами Александровского хребта, еще недавно был большой глухой туземной деревней, от которой «хоть три года скачи — никуда не доскачешь».

Теперь Фрунзе — столица автономной Киргизской области. С проведением в 1924 г. железной дороги, он быстро начинает отстраиваться и принимает все более и более городской вид. В настоящее время в Фрунзе 40.000 жителей. Улицы Фрунзе тонут в зелени садов, и их пыльная зелень скрашивает и закрывает и бедность построек и большие пустыри.

Проходя по улицам Фрунзе мимо одноэтажных домов с палисадниками, встречая местных жителей, бродя по базару, где нередко слышатся звуки гармоники, забываешь, что находишься в центре Киргизии. Но вот, в туче пыли, мерно покачиваясь, идет караван верблюдов, нагруженных шерстью. Караван идет из Кашгара. Впереди на «ишаке»[10]) сидит длинноногий киргиз с бронзовой грудью, а за ним па верблюдах едут погонщики-киргизы, Они тянут какую-то бесконечную песню. Их лица серы от пыли и загорели от солнца.

Смотря на эту картину, вы сразу вспоминаете, что вы в Средней Азии — в центре Киргизии. Когда вы предпримете поездку по стране, то Азия почувствуется еще больше. В степи и в полях вам то и дело попадаются аулы и кишлаки, где вместо домов вы видите ряды войлочных переносных кибиток. Это жилища киргизов. В Джетысу есть и обычные русские деревни и поселки, но русское поселение составляет только одну треть всего населения, а большинство жителей — киргизы.

Киргизы живут еще родовым бытом. Вся власть в семье и даже в ауле принадлежит старшему в роде. Женщины у киргизов, как у всех кочевых народов, находятся в чрезвычайно угнетенном положении. До сих пор у киргизов практикуется покупка жен, при чем «калым», то-есть стоимость женщины, уплачивается большею частью скотом-баранами, лошадьми и верблюдами.

Обыкновенно, как только в семье киргиза родится мальчик, его отец отправляется с ним по аулам и кишлакам на поиски «невесты». Эта невеста — тоже новорожденный младенец женского пола. Найдя такую невесту, отец «жениха» уплачивает «калым» отцу невесты. Когда дети подрастают, их, не видевших никогда друг друга, женят. Браки иногда заключаются между четырнадцатилетиями подростками.

Нередко «калым» уплачивается за бедного киргиза богатым, и отец бедного мальчика «жениха» договаривается с богачом, что его сын, когда подрастет, должен проработать у богача в качестве работника за калым лет 15–20, т.-е. человек, помимо своей воли, закабаляется почти на всю жизнь.

«Мананы и баи»[11]) пользовались (до последнего времени) большим влиянием, и целые округи бывали часто в экономической зависимости у какого-нибудь манана или бая.

Чтобы держать в подчинении бедное население, «манан» имел своего «узуп-кулака»— длинные уши, то-есть своего агента, который разъезжал по кишлакам, прислушивался к разговорам и старался организовать общественное мнение в пользу своего хозяина.

Киргизы в Семиречьи.

Из Фрунзе идут две почтовые дороги — одна в Каракол (бывш. Пржевальск) на озере Иесыкг Куль, а другая в Алма-Ата (бывш. Верный). Дорога в Каракол проходит по долине реки Чу через знаменитое Буамское ущелье пли «Уланскую щель», как называют его русские-это ущелье считается одним из самых красивых во всей Ср. Азии.

Затем дорога идет по долине самого озера Иссык-Куль. Озеро Иссык-Куль, что значит «Теплое море», — это жемчужина Джетысу. По своим размерам оно больше в пять раз знаменитого Женевского озера в Швейцарии. Иссык-Куль имеет около 180 километров в длину и около 60 километров в ширину и вполне заслуживает название «моря». Лежит оно на высоте 1.600 метров над уровнем моря.

Окруженное с трех сторон огромными горными вершинами, озеро Иссык-Куль замечательно красиво. Его синевато-зеленая вода отражает темные горы — и волны тихо плещутся о каменные утесы. Бесчисленные чайки носятся над озером, ныряя за добычей, стаи диких уток шелестят в прибрежных камышах.

На озере полная тишина, не видно ни одной лодки, не говоря уже о пароходах и больших барках. Безлюдно кругом. Вся флотилия на Иссык-Куле состоит только из двух баркасов, которые привозят хлеб.

Каракол, приютившийся на берегу Иссык-Куля, чрезвычайно живописен. Воздух в нем чист и прозрачен.

В Караколе умер Пржевальский, знаменитый исследователь Центральной Азии. Он умер в 1888 г. на пути в Тибет. Пржевальский, согласно его воле, похоронен на крутом берегу Иссык-Куля.

Каракол славится красотою своих окрестностей — и действительно, мало найдется таких мест в Средней Азии, которые могли бы соперничать с Караколом. Высокие горы, бешено скачущие потоки, многочисленные водопады, красивые ущелья, горные пастбища и леса— все это сливается в одну чарующую картину.

Недалеко от Каракола (километрах в десяти), близ большой русской деревни Аксуйка находятся минеральные горячие — (43°) Аксуйские ключи. В будущем, несомненно, источники Ак-Су (белая вода) станут большим курортом, где будут находить облегчение своим болезням десятки тысяч больных, но теперь здесь только построено одно плохонькое ванное здание и несколько комнат для жилья. Нет даже врача, и все врачебное дело находится в руках одного фельдшера.

Километрах в пятнадцати выше, в горах, у самой границы вечных снегов, есть другая группа минеральных источников, которые киргизы называют Алтын-Ороеан (Золотой Ключ). Эти источники пользуются широкой известностью у киргизов, и сюда приезжают киргизы лечиться за сотни километров и даже из Китая. Эти источники помогают больным сифилисом и другими болезнями, но они совершенно не исследованы и не устроены.

Дорога из Пишпека в Алма-Ата идет через реку Чу, у подножья Заилийского Алатау.

Горные долины вокруг Алма-Ата — в особенности долина речки Алматинки — покрыты целыми лесами яблонь, фисташек, урюка, грецких орехов.

Обилие диких яблоневых лесов вокруг Алма-Ата и послужило поводом к названию города Алма-Ата, что значит в буквальном переводе «отец яблок» или «город яблок».

Много яблоневых садов и в самом городе и, действительно, Алма-Ата оправдывает свое имя. В урожайные годы в Алма-Ата яблоки продаются по рублю за воз, и многие садовладельцы даже не снимают яблок, так как сбор яблок обходится дороже того, что стоят сами яблоки.

В Алма-Ата многие жители откармливают яблоками свиней, а между тем алма-атинский апорт, румяный и сочный, превосходит по качеству крымские яблоки кандиль-синап.

Но, к сожалению, семиреченские яблоки и фрукты не могли вывозиться — например, в Москву — за дальностью расстояния.

Вследствие отсутствия удобных путей сообщения джетысуйекие яблоки гнили и пропадали. Джетыеуйские крестьяне предпочитали поэтому не разводить яблонь и фруктовых деревьев, а сеяли пшеницу, в некоторых местах даже рис, хлопок, кендырь, кенаф, клещевину, ворсовальную шишку. Но сейчас большого промышленного значения и эти культуры не имеют, так как эти продукты некуда сбывать.

Алма-Ата — город молодой. Он насчитывает всего только 70 лет своего существования. По последней переписи 1926 г. — в нем 46 тысяч жителей. Рост города, принимая во внимание его отдаленность и отсутствие железкой дороги, — если не американский, то во всяком, случае и не азиатский.

Город Алма-Ата (бывш. Верный) зимой.

Объясняется это тем, что у города есть не только «будущее», но и «настоящее». Еще до войны в нем было 66 фабрик и заводов. Сейчас большинство этих фабрик не работает, и действуют только 7 табачных фабрик, 1 водочный завод, 1 пивоваренный, 18 мыловаренных, 14 кожевенных и много различных кустарных мастерских.

Большинство жителей Алма-Ата занимается садоводством и земледелием. В зимнее время горожане, занимающиеся хлебопашеством, подрабатывают на перевозке грузов и пассажиров в Пишпек и Джаркет. До Пишпека — двести двадцать километров.

В Алма-Ата есть ветеринарный зоотехникум, сельскохозяйственный техникум и казакский институт просвещения, а также три кино, которые всегда переполнены. Есть прекрасная городская библиотека. Издается газета «Джетысупская Искра», по она печатается только в количестве 3.500 экземпляров.

Алма-Ата известен не только своими яблоками, но также и своими землетрясениями. Крупных землетрясений за время существования города было только два. Первое в 1887 г., когда, город был разрушен до основания, и второе в 1910 г., которое произвело лишь частичное разрушение.

В 1921 г. Алма-Ата испытал новое бедствие. Речка Алматинка вышла из берегов, притащила с гор массу камней и щебня и завалила этим каменным мусором буквально весь город. С гор неслись громадные камни, величиной с крестьянский воз, и эти камни разрушали все на своем пути. Несколько улиц были буквально стерты с лица земли каменным потоком и превратились в длинные узкие рвы, по которым еще и теперь течет вода.

Причиной наводнения, помимо того, что зима 1921 г. была очень снежная, является отчасти и то, что за последние годы в горах около Алма-Ата были сильно вырублены леса, защищавшие горные склоны от размыва. Благодаря этому весной снег быстро тает в горах, и Алматинка сразу переполняется водою, которая и тащит с гор щебень и камни.

В настоящее время Алма-Ата живет лихорадочной жизнью в ожидании железной дороги. Железная дорога ведется из Фрунзе. Из Алма-Ата она пойдет на север — на Семипалатинск, и, таким образом, область Джетысу будет включена железными рельсами в общую сеть нашей страны.

Железная дорога оживит этот край и, несомненно, край быстро разовьется экономически и вырастет культурно.

Алма-Ата, как центр и столица этого обширного края, превратится с проведением железной дороги из тихого захолустного городка в шумный, кипящий жизнью город.

Благодаря железной дороге, сделаются доступны человеку, наконец, естественные богатства Семиречья, которыми изобилуют горы и долины Алатау и отрогов Тянь-Шаня.

С проведением Семиреченской жел. дор. страна Джетысу, наверное, сделается и излюбленным местом советских туристов и путешественников.

СЛЕДОПЫТ СРЕДИ КНИГ

В ЛЕДЯНОЙ ПУСТЫНЕ

Замысел капитана Гаттераса — достичь во что бы то ни стало северного полюса — был безумен. Он сделал все, что только было в человеческих силах. И теперь — после того, как он целых девять месяцев преодолевал ужасные морозы, противные течения и бури, пробивал ледяные горы и сплошные льды, довел бриг до неисследованных еще областей, почти к самому полюсу, — такой конец…

Гаттерас подошел к своим опечаленным спутникам и сказал им с грустью:

— Друзья мои, более чем девяносто километров осталось нам пройти до места, о котором сообщает Эдуард Бельчер. Съестных припасов осталось столько, чтобы дойти обратно до нашего корабля. Итти дальше — значило бы подвергать себя верной смерти, не принеся никому пользы. Повернем назад.

Все понимали прекрасно, что означает это предложение. Небольшая экспедиция, отправившаяся — с капитаном Гаттерасом во главе — по ледяной пустыне, чтобы попытаться отыскать найденный в свое время в 250 милях от того места, где находился сейчас застрявший во льдах «Форвард», склад угля, вынуждена была признать невозможность достижения поставленной цели.

— Благоразумное решение, Гаттерас! — сказал доктор Клаубони. Я охотно пошел бы за вами всюду, но наше здоровье слабеет с каждым днем. Мы едва передвигаем ноги. Надо вернуться.

— А вы того же мнения, Белль?

— Да, капитан, — отвечал моряк.

Гаттерас долго колебался, прежде чем принял решение повернуть назад. Столько трудов и лишений потрачено даром. Бесполезный путь, разбитые надежды… А возвращение на «Форвард» без куска угля!.. Что станет с экипаж ем? Что натворят матросы, которые и без того уже — под влиянием старшего лейтенанта Ричарда Шандона — начали волноваться и требовать возвращения на родину?..

В течение тридцати шести часов, проведенных частью в ледяном доме, частью на льду, в овраге, доктор внимательно следил за собакою Дэком, который вел себя как-то странно. Дэк бегал и кружился вокруг небольшого ледяного хлама, лаял, махал беспокойно хвостом.

Наконец Белль и доктор вооружились заступами и пошли к замеченному Дэком ледяному холмику. Они удалили верхний слой снега и принялись рубить твердые ледяные пласты. При третьем ударе доктор наткнулся на что-то хрупкое, разлетевшееся на куски. Это была бутылка.

Доктор позвал Гаттераса. Дэк яростно лаял и разрывал лапами снег.

— Не наткнулись ли мы на склад съестных припасов? — спросил доктор.

— Копайте. Копайте дальше! — торопил Гаттерас.

Вскоре нашли остатки еды и бочонок, на четверть наполненный пеммиканом[12]).

— Если это склад, — сказал Гаттерас, — то припасы начаты.

— Боюсь, что вы правы, — заметил доктор, — потому что…

Он не окончил фразы, — его прервал крик Белля, который под льдиной увидел замерзшую человеческую ногу.

— Это не склад, — сказал Гаттерас. — Это — могила.

Ескоре Белль откопал и другой труп, человека лет пятидесяти, лицо которого носило следы страданий.

— Это не похороненные трупы! — воскликнул доктор. — Этих несчастных смерть застала так, как мы их находим.

Скоро Белль вытащил третье тело — человека лет сорока. Доктор наклонился, и ему показалось, что в теле есть еще признаки жизни.

С помощью Белля он перенес несчастного в снеговую хижину. Гаттерас же остался осматривать место раскопок.

Доктор раздел замерзшего и принял растирать его тело смоченной в спирте паклей. Вскоре он обнаружил признаки возвращающейся жизни. Несчастный был в состоянии полнейшего изнеможения и не мог говорить. Доктор обшарил карманы его одежды, но не нашел никаких документов. Он пошел к Гаттерасу, который тем временем тщательно обследовал остатки обрушившегося ледяного жилища. Гаттерас нашел обгорелый конверт, на котором можно было разобрать обрывки слов:

«…тамонт… льфин…ю-Йорк».

— Альтамонт! — воскликнул доктор. — На «Дельфине». Из Нью-Йорка.

На следующее утро Гаттерас подошел к доктору.

— Пора тронуться в путь, — сказал он.

— Конечно, — согласился доктор. — Сани пойдут легко. Мы уложим на них несчастного и отвезем на корабль.

В шесть часов утра пустились в обратный путь.

Альтамонт лежал в бессознательном состоянии, но положение его, благодаря заботам доктора, не ухудшалось.

Гаттерас думал о «Форварде». В каком состоянии найдет бриг? Что там произошло? Сумеет ли честный и преданный боцман Джонсон оказать сопротивление Шандону и его сообщникам?

Утром 24 февраля Гаттерас вдруг остановился. Впереди показалось красное зарево..

— Что это такое? — воскликнул Гаттерас с беспокойством. — Смотрите, что это за дым? Неужели это горит «Форвард»?..

— Не может быть! «Форвард» от нас еще далеко, — успокаивал Белль.

— Нет, это горит «Форвард», — возразил доктор. — Мираж скрадывает расстоянье.

— Скорей, скорей! — торопил Гаттерас.

Доктор и Белль оставили сани под охраной Дэка и поспешили за капитаном.

Час спустя они увидели страшное зрелище. «Форвард» пылал посреди льдов. Пламя уже охватило корпус, и южный ветер донес до слуха Гаттераса треск и гул пожара.

В пятистах шагах от них неподвижно стоял какой-то человек и смотрел на бушующее пламя. Этот человек был старый Джонсон.

Гаттерас подбежал к нему.

— «Форвард»! Мой «Форвард»! — повторял он, как помешанный.

— Это вы, капитан? — сказал Джонсон. — Стойте. Ни шагу дальше.

— Почему? — спросил Гаттерас.

— Негодяи!.. — ответил Джонсон. — Двое суток назад они подожгли корабль и ушли.

— Проклятие! — простонал Гаттерас.

Раздался страшный взрыв. Земля задрожала, ледяные горы рухнули, и столб дыма поднялся к облакам. «Форвард» исчез в пламени.

Раздался страшный взрыв. Земля задрожала, ледяные горы рухнули… «Форвард» исчез в пламени.

Доктор и Белль подошли к Гаттерасу.

— Друзья мои, — проговорил он. — Трусы бежали. Сильные победят. Вы — Белль и Джонсон — вы мужественны. Вы, доктор, сильны наукой, а я — своей непоколебимой верой. Северный полюс недалеко, мы его достигнем.

Этот драматический эпизод взят из широко известного читательским кругам романа Жюля Берна «Приключения капитана Гаттераса» (Стр. 280. Ц. в тисы, золотом переплете 2 р. 30 к.), — первого из собр. сочинений, выпускаемого в свет Изд-вом «Земля и Фабрика».

КАПИТАН УАРТОН

Мистер Уартон и его семья сидели в гостиной и беседовали с незнакомцем, который накануне попросил у них гостеприимства. Напрасно старался м-р Уартон проникнуть в тайну своего гостя и узнать его политические взгляды. Незнакомец, назвавший себя Гарпером, не отличался, повидимому, общительностью, и был очень сдержан.

Буря на дворе свирепствовала с необычайной силой. Вдруг новые удары в дверь вызвали слугу-негра в переднюю. Он скоро вернулся и доложил м-ру Уартону, что еще один застигнутый бурей путешественник просит приюта на ночь. Как только хозяин дома приказал чернокожему ввести гостя, дверь поспешно отворилась, и в гостиную вошел новый путник.

Гостю предложили сесть к столу. Сбросив с плеч грубый плащ, он сел на поданный ему стул и принялся бесцеремонно утолять свой далеко не слабый аппетит. Но с каждым глотком незнакомец опасливо посматривал на Гарпера, который разглядывал его.

Вскоре, однако, Гарпер, поднявшись с места, вежливо простился со всеми и попросил проводить его в назначенную для него спальню. Лишь только за ним закрылась дверь, нож и вилка выпали из рук второго гостя. Он медленно поднялся со стула, насторожился, подошел к двери, открыл ее, очевидно, прислушиваясь к удаляющимся шагам, и, к общему удивлению и страху присутствующих, снова закрыл ее. Мгновенно рыжий парик слетел с его черных кудрей. Большой пластырь, скрывавший половину его лица и один глаз, сутуловатость, придававшая ему вид пятидесятилетнего старика, — все разом исчезло.

— Отец, дорогой отец! — воскликнул молодой человек. — Дорогие сестренки, тетя! Неужели я, наконец, с вами?

Семья Уартона заснула в этот вечер с тревогой. Оснований для тревоги было достаточно. Дело происходило во время войны Северной Америки за освобождение и отделение от Англии. Сын м-ра Уартона, Генри, отправленный в раннем возрасте в Англию для получения образования, поступил там в королевскую армию и вернулся на родину вместе с подкреплениями, которые министерство отправила в волнующиеся графства Северной Америки. Находясь в рядах королевских войск, он не мог без особых мер предосторожности и не подвергая себя крайней опасности, увидеться со своей родной семьей и с отцом, имение которого вошло в зону военных действий между королевскими войсками и войсками республиканцев, под начальством генерала Вашингтона.

За завтраком, во время которого Гарпер, уехавший накануне, отсутствовал, слуга-негр стоял у окна. Вдруг лицо его побледнело.

— Бежать! Масса Генри, бежать, если он любит старого Цезаря! Сюда идет мятежная конница.

В долину по одной из боковых горных дорог въезжало человек пятьдесят драгун. Надвигалась неминуемая беда, медлить больше было нельзя. Сестры молодого Уартона дрожащими руками снова придали наружности брата тот вид, в котором он явился в коттэдж.

Едва переодевание было закончено — понятно, наскоро и кое-как, — в саду и на площадке показались скачущие драгуны. Дом Уартонов был окружен.

Кавалерийский офицер сошел с лошади и в сопровождении двух солдат вошел в дом.

— Вам нечего бояться, лэди, — сказал офицер, окинув взглядом окружавшие его бледные лица. — Я ограничусь всего лишь несколькими вопросами.

— А какие это вопросы, сэр? — пробормотал старый Уартон.

— Во время бури у вас был посторонний джентльмэн? — спросил драгун.

— Вот… этот джентльмэн… был у нас во время дождя… и еще не уехал.

— Этот джентльмэн? — повторил драгун, поворачиваясь к капитану Уартону. Он несколько секунд рассматривал его, и вдруг суровость в его чертах заменилась еле скрываемой усмешкой.

— Мне грустно, сэр, что вы так жестоко простудили себе голову.

Капитан невольно поднес руку к голове и понял, что испуганные сестры не прикрыли части его собственных волос.

— Не позволите ли вы мне, сэр, осмотреть этот любопытный парик?

Английский офицер, подражая манерам драгуна, снял парик и, передавая его, заметил:

— Надеюсь, сэр, он понравится вам.

— Не могу этого сказать, не покривив душой, — ответил драгун. — Мне больше нравятся ваши смоляные кудри, с которых вы, повидимому, очень искусно счистили пудру. Но под этим огромным черным пластырем вы, наверное, скрываете жестокую рану?

— Надеюсь, сэр, он понравится вам, — заметил Генри, снимая парик и передавая его драгуну.

— Как видно, вы тонкий наблюдатель, сэр, — сказал Генри, снимая шелковый пластырь, из-под которого выглянула его здоровая щека.

— Честное слово, ваша наружность быстро улучшается, — продолжал драгун, глядя на неподвижные черты лица Генри. — Если бы я только мог убедить вас переменить этот старый сюртук на синий, который лежит на стуле, мне думается…

Молодой Уартон спокойно исполнил требование драгуна. Теперь перед республиканским офицером очутился щеголеватый молодой человек. Драгунский офицер несколько минут смотрел на него с шутливостью, которой отличалось его обращение, и продолжал:

— Конечно, вам известно, что обычно незнакомые люди представляются друг другу. Я капитан Лоутон, из виргинской кавалерии.

— А я, сэр, — капитан Уартон, из 60 пехотного полка его величества, — ответил Генри.

Лицо Лоутона мигом изменилось. Все его напускное чудачество пропало. Он смотрел на полного достоинства капитана Уартона, отказавшегося дальше скрывать себя. Драгун произнес серьезно и с участием:

— Капитан Уартон, я от всей души жалею вас.

— Если вы жалеете его, — в отчаянии вскричал старый Уартон, — зачем вредить ему? Он не шпион. Только желание повидаться с родными заставило его изменить свою наружность и отойти от регулярной армии. Оставьте его с нами, я не пожалею за это никаких денег.

— Сэр, только опасения за сына могут служить извинением ваших слов, — гордо ответил Лоутон.

Обращаясь в сторону Генри Уартона, он продолжал:

— А вы, капитан Уартон, разве не знали, что наши пикеты уже несколько дней стоят в долине?

— Не знал, пока не поравнялся с ними, но тогда уже было поздно итти обратно, — мрачно произнес молодой офицер.

— Может быть, ваше заявление истинная правда, но дело Андрэ заставляет нас быть на-чеку. Друзья свободы должны быть осторожны…

Эта сцена взята из вышедшего недавно в свет в издании «Земля и Фабрика» романа Фенимора Купера «Шпион». (Стр. 224. Ц. в тисн. золотом переплете 1 руб. 90 коп.)

КНИЖНЫЕ НОВИНКИ.

В редакцию «Всем. Следопыта» доставлены на отзыв следующие книги изд-ва «Земля и Фабрика:

«Берега». Роман А. Караваевой. 120 стр. Ц. 1 р.

«Мокрая балка». Рассказы К. Тренева. Собр. соч., т. II 160 стр. Ц. 1 р. 35 к.

«Ватага». Роман Вяч. Шишкова. Собр. соч., т. V. 152 стр. Ц. 1 р. 50 к.

«Свежий ветер». Рассказы Вяч. Шишкова. Собр. соч… т. И. 216 стр. Ц. 2 р. 15 к.

«Сдается в наем». Роман Дж. Голсуорси. 288 стр. Ц. 1 р. 50 коп.

ИЗ ВЕЛИКОЙ КНИГИ ПРИРОДЫ

ВЕК ЖИВОТНЫХ.

Еще совсем недавно люди очень мало знали о продолжительности жизни диких животных. Считалось, что лошадь живет втрое дольше собаки, человек живет втрое дольше лошади, олень живет втрое дольше человека, орел живет втрое дольше оленя, дуб живет втрое дольше орла.

Недавно один из жителей африканского прибрежного города Дунбар сообщил, что чайка, которую он нашел на берегу с поврежденной ногой, прожила у него в саду около 30 лет. Обычно животные не живут так долго; тридцать лет — предел жизни для большинства их; только орел и ворон живут, повидимому, часто больше 100. Во Франции есть где-то карпы, которым, говорят, несколько сот лет. По их внешнему виду судя, этому можно поверить. Золотые рыбки, принадлежащие к тому же виду, живут до 30 лет. Дельфины в 300 лет ведут себя, как настоящая молодежь. У одного любителя певчих птиц соловей прожил в клетке 23 года.

Ястреб в Гамбургском зоологическом саду прожил 118 лет. Львы и тигры живут, согласно наблюдениям, 30–40 лет; что касается лисиц, зайцев, волков, рысей, барсуков и прочей дичи, то их век трудно установить: неволя слишком сильно изменяет условия их жизни, чтобы можно было судить о продолжительности их жизни на основании тех наблюдений, которые делаются в зоологических садах. Вообще говоря, животное в неволе имеет больше возможности достигнуть преклонного возраста, чем на воле.

В. П.

ЧАСОВЫЕ В МИРЕ ЖИВОТНЫХ.

Люди — не единственные существа, которые расставляют часовых для предупреждения опасности или нападения. Природа одарила многих других животных такой же предусмотрительностью. Обитатели Южной Африки часто имели случай убедиться в необычайно разумном поведении обезьян-бабунов, которым приходиться опасаться и людей и леопардов. Они устраивают настоящие гарнизоны и расставляют в различных пунктах часовых, которые сменяются несколько раз в течение дня и ночи. Если такой обезьяний часовой заметит врага, он своим криком всполошит весь лагерь.

Тарпаны — дикие лошади Центральной Азии, также прибегают к охране своего табуна. Когда табун передвигается по равнине, жеребцы идут немного впереди. Редкое животное одарено таким острым зрением, как тарпан. Если он заметит вдали что-нибудь подозрительное, то побежит вперед, высоко подняв голову и хвост. Табун при виде этого приостанавливается. Если часовой не идет дальше, а, нагнув голову, начинает щипать траву, табун успокаивается. Если же, напротив, он поворачивает и пронзительным ржанием предупреждает об-опасности, табун тоже поворачивает и несется прочь с жеребцами в тылу.

Такой же обычай расставлять часовых встречается и у некоторых птиц, например, у скворцов, когда они стаями ищут корма на земле. Когда часовой улетает, вся стая мгновенно взвивается в воздух, следуя за полетом часового.

Лучшие часовые среди животных — это бобры; они, пожалуй, даже бдительнее людей. Часовой-бобер неподвижно сидит на крыше своей норы или на другом возвышении, откуда ему видно далеко кругом. Самый легкий звук, если он не совсем привычный, заставляет его настораживаться. Он предупреждает своих товарищей едва слышным ворчанием, и они сейчас же оглядываются на него. Часовой все время прислушивается, и охотникам до крайности трудно пробраться близко к бобровым плотинам незамеченными. Увидя неприятеля, часовой сейчас же бросается в воду. Плеск воды предупреждает остальных, и в несколько мгновений плотина пуста.

Животные служат иногда также невольными часовыми и защитниками человека. Если, находясь в Индии, вы видите стаю павлинов, то можете быть уверены, что где-нибудь недалеко тигр. Роскошное оперение этой птицы привлекает тигра. Очень часто наблюдалось, что тигр долго следует за стаей павлинов, как очарованный, не делая попыток напасть на них.

Когда павлин появляется близко от деревни, жители мгновенно спасаются в свои хижины и запирают двери. Таким образом, им не только удается спастись самим, но случается нередко и подстрелить полосатого хищника.

ОРЕХОВЫЙ КЛУБ ОБЕЗЬЯН.

В Бразилии живет один вид обезьяны, которая раскалывает орехи тем же самым способом, как и человек. Эти обезьяны часто посещают болотистую равнину, где в изобилии растут пальмы, приносящие кисти орешков, похожих на мелкие кокосовые орехи. В зрелом виде эти орешки покрыты снаружи маслянистым веществом, которое сладко на вкус и является любимым лакомством обезьян. Не меньше нравится им и внутренность орешка, похожая на внутренность кокосового ореха.

Сладкое вещество снаружи орешка обезьяны очень быстро слизывают, но как добраться до внутренности через жесткую, как камень, скорлупку? Они поступают совершенно так же, как мы поступаем с кокосовым орехом. Они сносят орехи в кучку к какому-нибудь камню и там разбивают их.

Для этого приходится итти довольно далеко, к холмам, состоящим из известняка и совершенно голым. Там у обезьян есть настоящий «ореховый клуб». Скаты холмов все покрыты ореховой скорлупой, среди которой валяются камни величиной с кулак, служащие обезьянам для разбивания орехов.

Если орех слишком жесток для зубов, они кладут его на землю, подыскивают подходящий камень и бросают его сверху прямо на орех, при чем сами отскакивают в сторону, чтобы камень не попал на ногу. Подобрав разбитый орех, они выгрызают из него ядро зубами совершенно так, как туземцы выгрызают внутренность разбитых кокосовых орехов.

----

Вышел в свет,

разослан подписчикам и поступил в продажу

вып. IV «БИБЛИОТЕКИ ВСЕМИРНОГО СЛЕДОПЫТА»

НА ЗАРЕ ВРЕМЕН

(Повесть Ч. РОБЕРТСА)

Цена выпуска—25 коп. Спрашивайте в киосках!

----

ЗАГАДКИ КУКУШКИ.

Кукушки прилетают в нашу страну каждый год. Натуралисты могут совершенно спокойно наблюдать, и все-таки до сих пор эта птица остается для нас загадкой.

Кукушка-самец гораздо крупнее самки, по крайней мере в пять раз. Прежде думали, что кукушка несет 8 яиц, но последние наблюдения убеждают в том, что она несет их от 15 до 25. Яйца кукушек очень различны по цвету, но у каждой кукушки все яйца одного цвета. Она обыкновенно выбирает те гнезда, где яйца по цвету похожи на ее. Не всегда ей это удается, и она иногда попадает в гнездо с яйцами другого цвета.

Молодые кукушки при первой возможности вытесняют из гнезда законных его обитателей. Но удивительнее всего все-таки самоотвержение хозяев гнезда, которым приходится усиленно работать, чтобы прокормить это чудовище. Часто было замечено, что птицы приносят птенцам кукушки совершенно других насекомых, чем своим.

В. П.

НОВЫЕ ТЕОРИИ ПРОИСХОЖДЕНИЯ ВУЛКАНОВ.

Что такое вулканы? Действительно ли это предохранительные клапаны, как это долгое время предполагали, через которые выходят из центра земли вещества, наполняющие тот гигантских размеров котел, каким является земной шар?

Нет, — говорит теперь один ученый англичанин: вулканы не имеют связи с огненной массой центра земли, природу которой мы, к тому же, вовсе не знаем, они — явление, возникающее недалеко от поверхности земли. Их механизм таков: каменные породы в тестообразном или даже жидком состоянии, лежащие под самой земной корой, имеют стремление затвердевать; они пропитаны газами и водяными парами, находящимися под высоким давлением. Затвердевая, они поднимаются к земной коре, давление сокращается, и газы выходят на поверхность, увлекая за собою полужидкое вещество.

Другая теория состоит в том, что внутри земного шара существуют массы радиоактивных веществ, выделяющих из себя большую теплоту и обращающих в жидкое состояние твердые вещества, которые затем переходят в состояние кипения и выступают на поверхность земли.

М. Г.

КАК ВОЗДУХ ИСЧЕЗ НА ЛУНЕ.

Всем известно, что на луне нет атмосферы, нет той воздушной оболочки, которая окутывает землю. Но не всем известен ход мыслей, приведший ученых к этому заключению.

Присутствие газа на поверхности какой-либо планеты зависит от двух причин — молекулярной скорости данного газа и критической скорости планеты. То, что мы называем газом, оказывается веществом, состоящим из бесчисленного количества молекул, находящихся в постоянном и весьма разнообразном движении; быстрота, с которой двигаются молекулы, и называется молекулярной скоростью. Эта скорость изменяется в зависимости от температуры и природы газа. Средняя скорость внешнего края нашей атмосферы равняется приблизительно 25 милям в секунду, то же и для азота.

Критическая скорость планеты зависит от силы тяготения этой планеты, которая, в свою очередь, зависит от ее массы. Если мы подбросили вверх камень, то с того момента, когда камень отходит от нашей руки, сила тяготения стремится одолеть силу броска и в конце концов заставляет его упасть на землю. Пуля, выстреленная из ружья, совершенно так же упадет обратно на землю, потому что в нашем распоряжении пока нет силы, которая преодолела бы силу притяжения земли.

Ученые говорят нам, что, если бы мы могли бросить какой-либо предмет, сообщив ему скорость 6–7 миль в секунду, он улетел бы в пространство и не вернулся бы на землю. Эта быстрота и есть критическая скорость земли; человек еще не может достигнуть этой скорости, но природа подошла к ней очень близко-в молекулярной скорости разных газов, особенно водорода; по временам молекулы водорода развивали скорость в 7 миль в секунду и улетали- с земли в пространство. Так как это явление с течением веков повторялось, то в результате получилось, что на земле нет свободного водорода.

Луна, обладающая величиной в 6 раз меньше земли, имеет соответственно меньшую массу, и сила тяготения у нее сравнительно ниже. Это означает, что критическая скорость луны значительно меньше земной; она равняется 1 миле в секунду, что находится вполне в пределах молекулярной скорости большинства газов.

Таким образом, мы можем допустить, что газы, существовавшие на луне, рассеялись в пространстве, как наш водород.

В. П.

ОБО ВСЕМ И ОТОВСЮДУ

РАЗВЕДЕНИЕ УСТРИЦ НА ДЕРЕВЬЯХ.

После долгих изысканий американский государственный департамент рыбных промыслов нашел, что лучшим убежищем для молодых устриц являются деревья, срубленные и погруженные на дно моря в целом виде, со стволом и ветвями, к которым устрицы прикрепляются тысячами и благополучно достигают на них полного развития.

Молодые устрицы прикрепляются обычно к пустым устричным раковинам, которые во множестве лежат на устричных отмелях и нередко образуют солидные острова, достигающие водной поверхности. К раковине может прикрепиться до сотни молодых устриц, но через год их остается не больше двенадцати, и то, нередко, уродливой формы и мелких. В результате, с течением времени обнаруживается истощение устричных залежей.

Новый способ разведения устраняет указанные недостатки. Удобным также становится и сбор устриц при нем: достаточно бывает извлечь из воды дерево и отделить от ствола и ветвей прикрепившихся к ним устриц.

Насколько важное значение в общественном питании Америки имеют устрицы, показывает то обстоятельство, что их ежегодно собирают до 73.000 тонн, что соответствует 1/4 милл. голов откормленного скота.

Б. В.

КАРМАННЫЕ ЧАСЫ БЕЗ СТРЕЛОК.

Все мы знаем по собственному опыту, что нередко стрелки карманных часов или задевают друг за друга или соскакивают со стержня и, таким образом, являются причиной неисправного хода часов.

Часовые мастера давно уже думали о том, как устранить этот недостаток, и заведующий часовой фабрикой Брегета — Георг Броун недавно изобрел карманные часы без стрелок, изображенные на помещаемом здесь снимке.

Циферблат этих новых часов разделен, вместо обычных двенадцати часов, на 60 частей, — это минуты. В средине помещается диск с небольшим отверстием, в котором выскакивают цифры, означающие часы. Диск этот вращается и делает полный оборот ровно в час. Отверстие, где показываются цифры, означающие часы, заканчивается острым вырезом, который и служит для обозначения минут.

На рисунке мы видим в отверстии на диске цифру 7, — это значит, что часы показывают семь часов; острый верхний вырез окошечка, где помещается цифра семь, стоит против 59 минут. Таким образом, наши часы показывают 7 час. 59 мин. Когда через минуту окошечко с цифрой 7 будет ровно под цифрой 60, то в окошечке диска выскочит цифра 8, и, значит, на наших часах будет ровно 8 часов, а затем будет 8 ч. 1 мин., 8 ч. 2 м. и т. д.

Новые бесстрелочные часы отличаются очень точным ходом, но механизм их довольно сложен, и поэтому часы эти пока чрезвычайно дороги. Однако, фабрика Брегета начинает уже выработку их в значительном количестве.

ВНОВЬ ОТКРЫТОЕ ПЛЕМЯ КАРЛИКОВ.

Американская научная экспедиция Стирлинга обнаружила в лесных дебрях Новой Гвинеи неизвестное до сих пор племя карликов-пигмеев, средний рост которых не превышает 135 см. Все одеяние их состоит из небольшого, пояса и сетки на голове. Пищу они употребляют преимущественно растительную, занимаются немного огородничеством и разводят даже табак, который начинают курить с четырех лет. Хижины содержат в большой чистоте и проявляют большую заботливость о детях. До сих пор еще они, точно люди каменного века, пользуются ножами и топорами, сделанными из камня.

Оригинальны некоторые обычаи этого племени. Так, вступающий в брак мужчина должен предварительно подвергнуться специальному испытанию, доказывающему его мужество. Его избирают мишенью для двух стрелков из лука, при чем он может, как хочет, увертываться от стрел, не отбегая, однако, в сторону.

У женщины, которая разводится, первый ее муж отрубает каменным топором первый сустав указательного пальца. При вторичном разводе отрубается сустав другого пальца, и т. д.

Любопытно еще, что это племя держит в каждом роде ограниченное количество собак, которым даны определенные клички, переходящие по наследству. Собаки эти имеют короткую желтую шерсть и, повидимому, лишены способности лаять.

Б. В.

ШАХМАТНАЯ ДОСКА СЛЕДОПЫТА

Отдел ведется Н. Д. Григорьевым

Печатаются впервые

Белые дают мат в 2 хода.

Задача В. С. Найдина (Донокруг)

Этюд С. П. Крючкова (Москва)

Белые делают ничью.

Взглянув на положение, читатель может спросить себя, почему от белых требуется сделать только ничью, когда они и так уже материально сильнее черных. Но сомнение это поверхностно. При более вдумчивом отношении к позиции легко заметить, что в черных пешках, особенно в п. е3 кроется большая опасность для белых, напр.: 1. Ле5 g3 2. d5 е2 3. Kf5 С: d5 и черные выигр.; или 3. Kpg4 4. Ле5 С: d5+ и т. д. Защита белых тем особенно трудна, что их король на hi находится под скрытой угрозой черного слона а8. У белых есть, правда, лучшее продолжение 1. 4f5+ Kpg3+ 2. d5, но оно требует внимательного разбора дальнейшей игры (после 2… е2).

ПАРТИЯ,

игранная 20/III с. г. в международном матче-турнире в Нью-Йорке.

Еще неподготовленный и сомнительный выпад. Лучше было спокойно развивать другие фигуры. Конь же на е4 долго не сможет удержаться, слона, занимающего сильную позицию.

Черные хотят избавиться от неприятельского слона, занимающего сильную позицию.

А белые вскрывают игру, чтобы затем скорее бросить в бой все свои силы.

И черные намерены освободить свою игру, но не успевают уже этого сделать.

В надежде утвердиться к.-п. своей пешкой на d4 и тем упрочить свое положение. Алехин разбивает все эти иллюзии.

Белые жертвуют фигуру, но защищают свою центр, пешку, вводят ферзя в игру и ставят черных в самое жалкое положение.

В полном сознании бессилия врага. И правда, черн, конь не может пошевельнуться, т. к. должен охранять поле f8, а белые грозят теперь хотя бы е5—еб (и затем, после ответа Kf6, дальнейшее продвижение еб — е7 и　Л: f6).

Черные беспомощны. Если 23… Ф; с4, то 24. Cf? с выигрышем ферзя или матом.

— т. к. нет сносной защиты против смертельного шаха белым ферзем на f6.

Эта партия дала Алехину специальный приз в турнире «за красоту игры».

ЧТО СЛЫШНО НОВОГО?

УСПЕХ СОВЕТСКИХ ШАХМАТИСТОВ В ГЕРМАНИИ.

После всесоюзных соревнований профсоюзов в Москве ВЦСПС направил в Берлин шахматную команду для участия в международных состязаниях, устроенных 10–19/IV Герм. Рабоч. Шахм. Союзом. В команду вошли молодые рабочие-шахматисты, а также мастера Ильин-Женевский и Зубарев. Мастера вошли в главный турнир, где разыгрывалось первенство Рабочего Шахм. Интернационала, остальные — в побочный турнир. Победителем первого турнира вышел чемпион профсоюзов СССР Ильин-Женевский, получивший т. о. звание чемпиона Шахинтерна; победителем второго турнира — юный ленинградец Рагозин.

ЛЕНИНГРАД ПОБЕДИЛ МОСКВУ.

1-2/V в Ленинграде состоялась очередная встреча двух столиц, при чем каждая была представлена командой из лучших своих шахматистов. На этот раз, в отличие от предыдущих встреч, победа досталась Ленинграду, выигравшему матч со счетом 31^1/2 на 25 1/2.

ОТВЕТЫ ЧИТАТЕЛЯМ.

Многим. Все русск. шахм. книги и некоторые иностранные можно выписывать натож. платежом со склада изданий «Шахм. Листка»: Ленинград, ул. Жуковского, 5, кв. 16 —С. О. Вайнштейну.

В. Богоявленскому (Воронеж), Б. Шкляринскому, И. И. Шустер-Шерешевскому. Задачи мало-интересны и очень слабо отделаны.

Блантеру. Ваш «матующий» ход в присланной двухходовне еще не является смертельным для черн, короля.

Е. А. Петрову (Урюпино, Сталингр. г.). Запись присланной задачи непонятна, бел. король преспокойно стоит под шахом, авторского решения не приложено.

Л. Н. Николайчуку. Вашу двухходовку имеем в виду.

A. Гутерману (Ростов/Дон). Решение задачи, как правило, не начинается со взятия неприятельской фигуры, а тем более с шаха черному королю.

B. Болховитинову (Сасово, Ряз. г.). Термин «zeitnot»[13]) — нем. слово, обозначающее недостаток времени, положенного в серьезной партии на обдумывание ходов (в среднем в 1 час надо успеть сделать не менее 15 ходов). Словом «zugzwang»[14]) обозначается такое положение на доске, в котором надо ходить, но всякий ход невыгоден. Напр. в положении бел. КрЬб КЬ4 па7(3) — черн. Краб Kg 7 (2) у черных zugzwang: на всякий их ход белые отвечают Kd5 с последующим матом на с7. Наоборот, при всяком ходе белых (если допустить, что сейчас их ход) черные добились бы ничьей, сыграв Кеб, затем Кс7 или Кс5.

Н. В. Крылову. Смысл «сицилианской» защиты (1. е2—е4 с7—с5) состоит в том, чтобы помешать белым создать прочный пешечный центр (не дать утвердиться белой пешке на d4).

Г. Веберу и Э. Берендсону (Ленинград). Обычный порядок квалификации шахматистов сводится к тому, что при устройстве к.-н. турнира квалификационная комиссия местной шахсекции устанавливает, какой процент выигрыша участником из общего количества партий даст звание той или иной категории. Подробнее о квалификации и соотв. состязаниях говорят специальные положения на этот счет Исполбюро Всес. Шахсекции.

П. И. Игнатьеву (Куб. окр.). «Полезно или вредно для шахматиста при начале партии с более слабым противником снимать с доски к.-н. свою фигуру? Конечно, игра с дачей вперед к.-н. фигуры (или даже пешки), т.-е. так-наз. «гандикапная» игра, приносит мало пользы сильнейшему, зато для слабейшего она представляет свой интерес, т. к. все же уравнивает шансы партнеров.

C. И. Каенржицкому (Вятка). «Можно ли брать неприятельскую пешку при достижении ею последнего ряда? Брать такую пешку (очевидно, уже превращенную в какую-то фигуру), разумеется, можно.

П. Преображенскому (Ром. окр.). Всякую переписку с редакцией можно вести как закрытыми, так и открытыми письмами. Гонорара за решение задач не полагается, фамилии же решивших печатаются регулярно.

И. А. Мошенскому (Черкассы). Решение присланных задач слишком просто.

В. Ф. Бабкову (ст. Одинцово). Ваши задачи еще очень слабы, решение некоторых начинается не с «тихого» хода, а с шаха, что считается для задач (но не для этюдов) большой грубостью.

В. Топчевскому (Харьков) и М. М. Фальковичу (Киев). Присланные задачи не могут быть напечатаны, т. к. слишком незамысловаты и грубо отделаны.

РЕШЕНИЕ ДЛЯ ДИАГРАММ № 3.

Задача К. Алехина. Белые дают мат в 2 хода:

1. Kg5—e4!

Этюд Юрова. Белые выигр.: 1. ФЬ4+! Крс5 2. Фе7+Крс4 3. Cda+! КрсЗ 4. Фе1+ с выигрышем ферзя и партии. Если 1… Крс3, то 2. Фе1+ Крс4 3. Cd5+Крс5 4. Фе7+ и т. д.

Верное решение и задачи и этюда прислали: В. Н. Блинов, студ. А. М. Буреев (Ив. — Вознесенск), уч. В. Водосланов (Сердобск), Ю. и Р. Каттербах (Торжок», Н. В. Крылов, Н. Крюков (Курск), В. Н. Кудрявцев, А. Е. Куценко (Конотопск. окр.), М. Маликов, Вл. Молчанов, Г. Е. Осмоловский (Казань), подписи. 21.37а, Н. Подпрятова (Курск», уч. С. Соков (Н. Новгород), И. И. Шустер-Шерешевский.

Верное решение только задачи: П. Антропов (Брянск), В. Баринов (ст. Дно), Блантер, В. Болховитинов (Сасово, Ряз. г.), Н. Бранец (г. Кролевец), В. В. Гордеев, Л. Готтесман, Н. В. Грозман (Харьков), А. Гутерман (Ростов/Дон), М. Джигит, А. Ендовицкий, И. Загацкий (ст. Часовая-Яр), Ф. Я Заславский (Белоцерковск. окр.), А. Т. Иваненко (Луганск. окр.), В. Кириллин, М. Кулик (Славянок), Вл. Лебединский (Кролевец), М. Литвак (Тула), А. Механиш, И. П. Милыптейн, М. Л. Николайчук, И. Г. Полянский (Одесса), Л. И. Рожков, Е. И. Рябчиков (Сталинград), В. Н. Ужов (Ярославль), В. Устинович (14 л.), В. Шелапутин (Мценск), Б. Л. Шкляринский.

Только этюда: уч. К. Елисеев (Самара).

В виде исключения приводим также список читателей, позднее приславших верные решения для диаграмм из № 3.

И задачи, и этюда: В. Ф. Бабков (ст. Одинцово), Ё. Горин (Сасово), пионер Л. Гугель[15]), уч. И. Каплан (Тула), Игорь Морозов (Шадринск), В. Неживой (Куб. окр.), А. Покровский (Боровичи), бр. В. и Л. Ставраки, Ив. Трипольский (Полтава), Е. Умнов (Ростов/Дон) и учащаяся Павла Эминет (Ростов/Дон).

Только задачи: Акимов-Проскур… (Будевновка), Г. Я. Белогрудое (Дон. окр.), Я. Богданов, Е. Васюков (Мелитоп. окр.), Игорь Глауер, М. Грамм (Мариуполь), Я. Зельдин (Бобруйск), К. Иванов (Свердловск), Б. и В. Иевлевы, М. А. Карадна, учит. Киселев (Влад, г.), К. П. Кондрашин (13 л.), С. М. Кугинис (Дон. г.), А. Купер (Орша), Н. Купин (Курск), М. Макарычев, 13 л. (Ив. — Возн. г.), П. Ф. Мельников, И. А. Мошенский (Черкассы), Н. А. Никольский и Г. М. Авдеев (Орл. г.), Ф. Ф. Носов (Сарат. г.), Д. Г. Пашута (Луганск, окр.), пионер В. Писаржевский, В. А. Плаксин (Астрахань), П. Преображенский (Ром. окр.), Д. Тетерин (Шебекнно, Курск, г., предс, шахкружка), Н. Н. Хельгрен (Беднодемьяновск), А. Хмешовекий (Тульчинск. окр.), уч. Г. Чернов (Илецкая Защита), В. Шадрин (Елабуга), пионер Л. Шведчиков, И. Экслер (Новогеоргиевск) и пионер Ю. Яхпис (Бердичев).

В редакцию продолжают поступать решения для диаграмм из № 2 и даже № 1 журнала. Однако печатание дополнительного списка приславших верное решение представляется технически невозможным.

ШЕВЕЛИ МОЗГАМИ

ХОД КОНЯ

Ходом шахматного коня прочитать лозунг.

ШИФРОВАННОЕ ПИСЬМО.

Предлагается расшифровать надпись в этом прямоугольнике, читая каждую пятую букву в определенном порядке.

РЕБУС № 3.

ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК.

Всем читателям.

Решения задач из журналов «Вокруг Света» и «Всемирный Следопыт», а также шахматных задач должны быть написаны на отдельных листках для каждого журнала и отдела, с подписью фамилии; посылать же эти письма можно в общем конверте, но обязательно делая пометку; «в отдел задач».

ГЕОГРАФИЧЕСКАЯ ЗАДАЧА.

Линии а, в, с, представляют собою 3 стороны треугольника, который надо наложить на данную фигуру так, чтобы каждый из углов треугольника коснулся своей вершиной ее линии.

При таком условии вся фигура разделится на три части, из которых каждая будет иметь основанием одну из сторон треугольника.

Теперь, если посредством прозрачной бумаги снять отдельно стороны треугольника с прилегающими к ним частями фигуры и эти стороны вновь сомкнуть в треугольник, то из отрезков фигуры должны получиться очертания одного государства. Как это сделать и какое это государство?

АЗИАТСКАЯ ЧАСТЬ СССР

Азиатская часть СССР охватывает Сибирь, Дальний Восток и Средне-Азиатские республики.

Пространство, занимаемое Азиатской частью СССР, равняется приблизительно: 5.000.000 кв. км, что составляет 3/4 всей территории нашего Союза.

Поверхность Азиатской части СССР крайне разнообразна. На северо-западе — от Уральских гор до Енисея простирается обширная Сибирская низменность. К востоку от Енисея местность поднимается и переходит местами в целый ряд горных хребтов Восточной Сибири — Саянские горы, Байкальские, Яблоновый хребет, хребет Кропоткина, Становой хребет и др. К югу от Западно-Сибирской низменности местность также повышается, образуя Алтайские горы, Тарбогатай, Алатау, Тянь-Шань, Алайские горы и др.

Орошение. Многие горные хребты Азиатской части СССР покрыты вечными снегами и ледниками, дающими начало великим рекам Сибири, Средней Азии и Дальнего Востока: Оби, Иртышу, Енисею, Лене, Амуру, Аму-Дарье, Сыр-Дарье и многим другим. На огромном пространстве Сибири и Средней Азии находится также и много озер, некоторые из них имеют соленую воду, а по своей величине похожи на моря, таковы — Аральское море, Балхаш, Иссык-Куль, Байкал.

Обширные пространства Азиатской части СССР, простирающейся с севера на юг на 4.500 км, а с запада на восток почти на 6.000 км, имеют крайне разнообразный климат: от полярного на севере до полутропического на юге.

В то время как, например, в Енисейской губ. в Туруханском крае за лето почва оттаивает всего только на полметра, и там не вызревает даже ячмень, — в Средней Азии растут: хлопок, виноград и различные фрукты.

Естественные богатства. Вследствие разнообразия климатических условий, мы имеем в Азиатской части СССР большое разнообразие растительности. Большая часть Сибири и Дальнего Востока покрыта непроходимыми лесами — «тайгой».

Тайга состоит преимущественно из хвойных деревьев: сосны, ели, кедра, пихты и лиственницы. В тайге водятся многочисленные и разнообразные животные: медведи, волки, лисицы, куницы, соболь, белка, горностай, колонок, лось и др. Сибирь называют иногда «пушным царством».

В южной части Зап. Сибири и в Средней Азии преобладают травянистые степи и даже песчаные пустыни (Кара-Кумы, Кизыл-Кумы и др.). Здесь только по берегам рек и в горных долинах мы видим кое-какую растительность.

Азиатская часть СССР изобилует залежами минеральных богатств, за что Сибирь давно получила название «золотого дна». Действительно, в Сибири во многих местах встречаются залежи золота, железа и других металлов. Сибирь славится также своими залежами графита, слюды и каменного угля (Кузнецкий бассейн). Залежи минеральных богатств есть также и в Средней Азии и на Дальнем Востоке, но эти залежи почти совершенно не исследованы.

Население. На огромном протяжении Азиатской части СССР, превосходящей по своим размерам почти в четыре раза Западную Европу, живет только 23 миллиона человек, что составляет всего лишь полтора человека на один кв. км (в Европ. части СССР плотность населения составляет 22 чел. на кв. км, т.-е. в 14 раз больше).

Население Азиатской части СССР крайне разнообразно по своему племенному составу. В Сибири живут многочисленные народы монгольской расы и финские племена (вогулы, остяки, тунгусы, буряты, чукчи, коряки, камчадалы), народы тюркского происхождения (якуты, киргизы). В Средней Азии главное ядро населения составляют тюркские племена (каракиргизы, узбеки, сарты, таджики и др.). По всей Сибири, Дальнему Востоку и Средней Азии живут русские. В Западной и Восточной Сибири, кроме Якутии, русское население составляет большинство.

Октябрьская революция дала всем нерусским народам бывшей царской России право на национальное самоопределение, и большинство их организовало самостоятельные республики и автономные области, входящие равноправно в Союз ССР.

Как часть единого экономического целого, Азиатская часть СССР делится на девять районов: 1) Обский, 2) Кузнецко-Алтайский, 3) Енисейский, 4) Ленско-Байкальский, 5) Якутию, 6) Дальне-Восточный, 7) Западный Казак-стан, 8) Восточный Казакстан и 9) Средне-Азиатский район.

В политическом и административном отношении Азиатская часть СССР делится таким образом:

Примечания

1

Напомним читателям, что «саргассы» — один из видов морских водорослей, откуда самое море и получило название «Саргассова моря».

2

Бизетт — цветные шнуры, которыми украшалось платье. Блонды — кружева из шелка. Название свое эти кружева получили за желтоватый отлив своих ниток (по фр. blond— соломенный цвет).

3

Гранд — титул испанского высшего дворянства.

4

Опасности нет.

5

Керим — ловкач, козел — ловкач! Керим подарка не дал козлу, от козла нет подарка Кериму! Молодец Керим, козел больше молодец!

6

Хорошо, брат! Очень хорошо!

7

В «Библиотеке Сатиры и Юмора» ЗиФ вышло несколько сборников юмористических морских рассказов В. Джекобса: «Белые арапы», «Скверный случай», «Спасайся, кто может». Цена каждой книжки —15 копеек.

8

Эта программа работы наших изобретателей четко обрисована решениями проходившего недавно в Москве всесоюзного съезда изобретателей СССР.

9

Автомат-шахматист в свое время так сильно волновал умы, что — помимо многочисленных статей в периодической печати — было выпущено несколько книг, авторы которых предлагали свои догадки об устройстве этого автомата. В 1785 г. в Париже была издана книга, в которой доказывалось, что внутри автомата, несомненно, должен быть спрятан карлик, который приводит его в движение. В 1789 г. в Дрездене Фрейен (Freyhen) издал брошюру, в которой старался доказать, что внутри автомата спрятан худенький, небольшого роста мальчик, лет девяти — сметливый и хорошо выученный своим хозяином. Этот мальчик и приводит в движение механизм, руководствуясь тайными знаками, подаваемыми механиком. К этой брошюре были приложены рисунки в красках, иллюстрирующие догадку Фрейена.

Из шахматистов, «работавших» в автомате, известны: Бонкуре, Муре, англичанин Люйс (Lewis) и эльзасец Шлумбергер, сопровождавший Мельцеля под именем Мюльхаузена.

После смерти Мельцеля в Америке, — на автомат был наложен полицией арест. Затем эта «машина» была продана с торгов — и тогда стал известен ее секрет.

10

Ишак — осел.

11

Манан — по-киргизски богач, а бай — знатный человек.

12

Мука из сушеного мяса.

13

По-русски — цэйтнот.

14

По-русски — цугцванг.

15

Тов. Гугелем, кроме того, верно решен стюд Селезнева из № 2.

Content

ВСЕМИРНЫЙ СЛЕДОПЫТ
1927 № 5

СОДЕРЖАНИЕ:

СОБИРАЙТЕ ПОДПИСКУ НА «ВСЕМИРНЫЙ СЛЕДОПЫТ»!

ОСТРОВ ПОГИБШИХ КОРАБЛЕЙ

ЗА ГОРНЫМИ ИНДЕЙКАМИ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

ВНИМАНИЮ ПОДПИСЧИКОВ:

ТАМ, ГДЕ БОРЮТСЯ ЗА СВОБОДУ

Вниз по китайской Волге

Пожар в китайском городе

Китайская типография

ОЖИВШИЕ МУМИИ

ЧЕРНЫЙ КОТ

АВТОМАТ-ШАХМАТИСТ

ПЕРЕД ЛЕТНИМ СЕЗОНОМ ВСЕМ СЛЕДУЕТ ПРОЧИТАТЬ

СТРАНА СЕМИ РЕК Там, где строится Семиреченская железная дорога

СЛЕДОПЫТ СРЕДИ КНИГ

ИЗ ВЕЛИКОЙ КНИГИ ПРИРОДЫ

ОБО ВСЕМ И ОТОВСЮДУ

ШАХМАТНАЯ ДОСКА СЛЕДОПЫТА

ШЕВЕЛИ МОЗГАМИ

АЗИАТСКАЯ ЧАСТЬ СССР

Примечания