Рэйчел Хартман

Серафина. Серебряная кровь

Rachel Hartman

SHADOW SCALE

Copyright © Rachel Hartman, 2015

This edition published by arrangement with Writers House LLC and Synopsis Literary Agency.

© Федотова А., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

Премия Уильяма Морриса за лучший дебютный роман для молодежи

Премия Cybil за лучшее молодежное фэнтези

Номинация на премию YALSA за лучший молодежный роман

Книга вошла в топ-20 лучших молодежных книг года по версии Amazon.com

Лучшая молодежная книга года по версии «Kirkus Reviews»

Лучшая молодежная книга года по версии «School Library Journal»

Выбор редакторов журналов «Publishers Weekly» и «Booklist»

***

«Хитроумные интриги и прекрасный слог делают эту истрию исключительной!»

Booklist

***

Посвящается Байрону

Персонажи

Замок Оризон

Серафина Домбег – наша очаровательная героиня, которую часто называют просто Фина; полудракон.

Королева Лавонда – отрекшаяся от престола, тяжело больная правительница.

Руфус, Дион и Лорель – дети Лавонды, которым очень не повезло; все трое погибли.

Королева Глиссельда – отважная девушка, глава государства.

Принц Люсиан Киггз – кузен и жених Глиссельды.

Виридиус – придворный композитор; бывший начальник Серафины.

Ларс – создатель метательной машины и любитель громкой музыки; полудракон.

Абдо – танцор и озорник, вероятно, принадлежащий одному из богов; полудракон.

Тайтон – набожный дедушка Абдо.

Дама Окра Кармин – женщина, служащая послом Ниниса в Горедде и начисто лишенная такта; полудракон.

Альберд – стойкий страж.

Сонный паж – тот, что спит на рабочем месте.

Нинис

Жоскан – дальний родственник дамы Окры, бородатый герольд.

Капитан Мой – предводитель Восьмерки, бородатый командир.

Нэн – бесстрашная дочь капитана Моя.

Дэс Ошо – Восьмерка, вооруженная охрана, сопровождающая Фину по Нинису.

Недуар Базимо – чумной доктор и клептоман; полудракон.

Бланш – отшельница, любящая пауков; полудракон.

Од Фредрика дэс Уурне – раздражительная художница, рисующая фрески; полудракон.

Джианни Патто – когтистый великан, которым пугают детей в Нинийских горах; полудракон.

Граф Пезавольта – правитель Ниниса, финансирующий экспедиции против своей воли.

Самсам

Ганс – молчаливый пожилой охотник, который сопровождает Фину в путешествии по Самсаму.

Родия – молодой наемник, который редко моется; второй сопровождающий Фину.

Джозеф, граф Апсига – сводный брат Ларса, презирающий драконов, от которого добра не жди.

Джаннула – изгнанница, вынужденная покинуть сознание Фины; полудракон.

Ингар, граф Гастена – любитель книг и иностранных языков, ученик Джаннулы; полудракон.

Порфири

Найя – любимая тетушка Абдо.

Паулос Пэнде – пожилой священник с могущественным разумом; предводитель полудраконов (итьясаари) в Порфири.

Зития Пэрдиксис Камба – величественная дама, которая неожиданно оказывается знакомой; итьясаари.

Амалия Пэрдиксис Лита – пожилая мать Камбы, Агогой.

Мина – крылатый представитель закона; итьясаари.

Брасидас – слепой певец, выступающий на рынке; итьясаари.

Флоксия – юрист с акульими зубами (в буквальном смысле); итьясаари.

Гайос и Гелина – красивые быстроногие близнецы; итьясаари.

Драконы-друзья и драконы-враги

Ардмагар Комонот – свергнутый правитель драконьего народа, действующий на нервы королеве.

Орма – дядя Фины, находящийся в бегах.

Эскар – бывшая заместитель секретаря драконьего посольства; находится в бегах вместе с Ормой или преследует собственные планы?

Икат – врач, предводительница изгнанных драконов в Порфири.

Колибрис – вечно юная дочь Икат.

Лало – изгнанный саарантрас, мечтающий вернуться домой.

Мита – квигутл из лаборатории № 4, друг Эскар, мятежник и любитель народных песен.

Генерал Зира – выдающаяся женщина-генерал, верная Комоноту.

Генерал Палонн – выдающийся генерал Старого Арда.

Генерал Лэди – новый стратег Старого Арда, мясник Гоманд-Айнн.

Благородные рыцари

Сэр Катберт Петтибоун – знакомый Фины, слишком старый для войны, но слишком молодой для того, чтобы умирать.

Сэр Маурицио Фоуфо – знакомый Фины, бывший оруженосец, по-прежнему надоедливый зануда.

Сэр Джошуа Пендер – рыцарь, обучающий новое поколение дракомахистов.

Сквайр Андерс – новое поколение, которое легко сбить с толку.

Из труда отца Фаргла

«Горедд: спутанные ветви истории»

Сначала рассмотрим роль Серафины Домбег в событиях, которые привели к восхождению на трон королевы Глиссельды.

Без малого сорок лет минуло с того великого дня, когда ардмагар Комонот и королева Лавонда Великолепная подписали Мирный Договор, но отношения между драконами и людьми оставались натянутыми, и ситуация внушала опасения. На улицах Лавондавиля сыновья святого Огдо читали проповеди, направленные против драконов, призывали горожан к беспорядкам и совершали насилие над саарантраи. В те дни этих драконов в человеческом обличье было легко отличить по колокольчикам, которые их заставляли носить. Каждую ночь саарантраи и родственных им квигутлов – существ, напоминающих ящериц, – запирали в части города под названием Квигхоул. Это делалось якобы для их собственной безопасности, но на самом деле лишь сильнее отделяло их от других горожан. По мере того как приближалась годовщина подписания Договора – а вместе с ней и официальный визит ардмагара Комонота, – напряжение возрастало.

Наконец, за две недели до прибытия ардмагара, произошла трагедия. Единственный сын королевы Лавонды, принц Руфус, был убит традиционным для драконов способом: обезглавливанием. Его голову так и не нашли, отчего возникло предположение, что она была съедена. Но действительно ли принц погиб от лап дракона или его убили сыновья святого Огдо, желающие разжечь в сердцах людей ненависть к драконам?

И тут в запутанный мир политических интриг и предрассудков вступает Серафина Домбег, новая ассистентка придворного композитора Виридиуса. Слово «выродок» вышло из моды, но именно так жители Горедда назвали бы Серафину, поскольку ее мать была драконом, а отец – человеком. Узнай кто-нибудь об этом, Серафину ждала бы неминуемая смерть, поэтому отец оградил ее от внешнего мира ради ее же безопасности. Серебряные драконьи чешуйки, кольцом покрывающие талию и левое предплечье Серафины, могли выдать ее тайну в любой момент. Неизвестно, что заставило ее пойти на страшный риск – одиночество или музыкальный талант, – но она покинула отчий дом и отправилась в замок Оризон.

Но не только чешуя беспокоила Серафину. В памяти девушки хранились воспоминания ее матери, а кроме того, ее посещали видения, полные причудливых существ-гротесков. Дядя Серафины по материнской линии, дракон Орма, посоветовал ей создать в своем сознании символический сад и поселить в него всех этих необычных существ. Лишь ухаживая за садом гротесков каждый вечер, она могла быть уверена, что видения не охватят ее вновь.

Однако вскоре после похорон принца Руфуса Серафина наяву встретила троих обитателей своего воображаемого сада. Это были дама Окра Кармин, посол Ниниса, самсамийский дудочник по имени Ларс, а также Абдо, молодой танцовщик из Порфири. Через какое-то время Серафина поняла, что все эти люди наполовину драконы, как и она сама, и что она не одинока в этом мире. У каждого из них были чешуйки и особые способности – либо ментальные, либо физические. Несомненно, это открытие принесло Серафине облегчение, но в то же время стало еще одним поводом для беспокойства, ведь над всеми ними нависла опасность. Особенно трудно приходилось Ларсу: ему неоднократно угрожал ненавидящий драконов Джозеф, граф Апсига, который приходился ему сводным братом и вместе с тем являлся одним из сыновей святого Огдо.

Тем не менее Серафина могла бы держаться в стороне от политики и интриг – если бы не ее дядя Орма. Почти всю ее жизнь он оставался для нее единственным другом, который не только помогал Серафине справляться с видениями, но также учил музыке и делился своими знаниями о драконах. В свою очередь, Орма полюбил Серафину как родную дочь, хотя такие сильные чувства считались неприемлемыми среди драконов. Драконьи Цензоры, убежденные в том, что Орма страдает от эмоционального расстройства, охотились за ним годами и угрожали отправить его обратно на родину драконов – в Танамут – для того, чтобы удалить его воспоминания хирургическим путем.

После похорон принца Руфуса Орма узнал, что его отец – когда-то генерал Имланн – вернулся в Горедд. Орма считал (и воспоминания матери Серафины подтвердили эту догадку), что Имланн представляет опасность для ардмагара Комонота. Он был одним из генералов, недовольных миром с Гореддом, и желал положить ему конец. Орма опасался Цензоров и не мог быть уверен, что сможет беспристрастно и рационально решить вопрос, связанный с собственным отцом. Поэтому он попросил Серафину подойти к принцу Люсиану Киггзу, который служил капитаном королевской гвардии, и рассказать ему о том, что Имланн находится в столице. Хотя Серафина предпочла бы не привлекать к себе внимания, отказать своему любимому дяде она не могла.

Волновалась ли она, обращаясь к принцу Люсиану Киггзу? Любой разумный человек на ее месте испытывал бы душевный трепет. У принца была репутация проницательного и настойчивого человека, стремящегося дойти до сути любого дела; если кто-то при дворе мог догадаться о ее тайне, это, безусловно, был он. Однако у Серафины было три преимущества, о которых она не догадывалась. Во-первых, сама о том не зная, она уже заслужила благосклонность принца: он видел, с каким терпением она обучает игре на клавесине принцессу Глиссельду – его кузину и невесту. Во-вторых, Серафина неоднократно помогала принцессе и придворным лучше понять драконов, и принц был благодарен ей за это. Наконец, будучи незаконнорожденным внуком королевы, принц Люсиан всегда ощущал себя при дворе не вполне уютно; в Серафине он узнал родственную душу, хотя и не вполне понимал, чем она отличается от других.

Он поверил ее рассказу об Имланне, хотя и догадался, что она утаивает от него некоторые подробности.

Два изгнанных рыцаря – сэр Катберт и сэр Карал – прибыли во дворец, чтобы рассказать о драконе, летавшем за пределами столицы, что являлось нарушением Мирного Договора. У Серафины появилось предположение: это Имланн. В сопровождении принца Люсиана Киггза она отправилась в тайное убежище рыцарей, надеясь, что кто-то из них опознал дракона. Почтенный старец сэр Джеймс вспомнил в нем «генерала Имланна», с которым столкнулся в сражении сорок лет тому назад. Тогда же оруженосец сэра Джеймса, Маурицио, продемонстрировал Серафине и принцу исчезающий вид военного искусства – дракомахию. Когда-то его разработал сам святой Огдо, тем самым дав Горедду средство для борьбы с драконами, но теперь его практиковали немногие. Серафина поняла, какими беззащитными окажутся люди, если драконы решат нарушить мирное соглашение.

Ученые мужи до сих пор спорят о том, действительно ли Имланн предстал перед Серафиной и принцем Люсианом во всем своем чешуйчатом и огненном кошмарном величии, пока те возвращались домой, или это лишь красивая легенда. Точно известно одно: Серафина и принц убедились, что принца Руфуса убил Имланн. Они стали подозревать, что коварный старый дракон прячется при дворе в человеческом обличье. Тем не менее Комонот не пожелал прислушаться к предостережениям Серафины. Хотя ардмагар был одним из авторов Мирного Договора, он оставался высокомерным и черствым – совсем не тем драконом, которым ему предстояло стать в последующие годы.

Имланн нанес удар на праздновании кануна подписания Мирного Договора – он поднес принцессе Дион – матери принцессы Глиссельды – отравленное вино. (Хотя это вино также предназначалось Комоноту, нет никаких доказательств того, что между принцессой Дион и Комонотом существовала незаконная любовная связь, что бы там ни говорили некоторые мои коллеги.) Серафина и принц Люсиан спасли принцессу Глиссельду, не дав ей выпить вино, но королеве Лавонде повезло меньше.

Пусть это послужит нам напоминанием о том, как терпеливы драконы: Имланн прожил при дворе пятнадцать лет в обличье гувернантки принцессы Глиссельды, которую та считала доверенным советником и другом. Наконец догадавшись об этом, Серафина и принц Люсиан выступили против Имланна, после чего тот схватил принцессу Глиссельду и унесся прочь.

Все полудраконы, которых встретила Серафина, сыграли роль в поиске и уничтожении Имланна. Видения дамы Окры Кармин помогли Серафине и принцу Люсиану его обнаружить; Ларс отвлек его своей волынкой, чтобы принц Люсиан смог спасти принцессу Глиссельду, а юный Абдо схватил Имланна за горло, не дав ему извергнуть пламя. Серафина задержала Имланна, раскрыв правду о себе и рассказав, что она приходится ему внучкой, тем самым выиграв время для Ормы, который успел перевоплотиться в дракона. Но, к сожалению, Орма уступал Имланну в силе и получил в этом сражении страшные раны. Расправиться с Имланном предстояло женщине-дракону – заместителю секретаря драконьего посольства по имени Эскар, что и произошло высоко в небе над столицей.

Ход истории показал, что Имланн действительно являлся лишь одним из заговорщиков – драконьих генералов, которые хотели свергнуть Комонота и положить конец миру между драконами и людьми. Пока Имланн сеял хаос в Горедде, остальные (позднее они назвали себя «Старым Ардом») устроили переворот в Танамуте. Они отправили королеве письмо, в котором провозгласили Комонота преступником и потребовали, чтобы Горедд незамедлительно выдал его. Королева Лавонда пострадала от яда, а принцесса Дион умерла. Таким образом королевские обязанности легли на плечи принцессы Глиссельды, и первым же ее решением стало не выдавать Комонота и тем самым спасти его от казни по ложным обвинениям. Также она заявила, что Горедд будет сражаться за мир, если так будет нужно.

Позвольте вашему рассказчику вставить одно личное замечание: лет сорок назад, еще будучи послушником в монастыре святой Пру, я подавал вино на празднике, устроенном нашим аббатом в честь Серафины – тогда уже почтенной дамы, которой было больше ста десяти лет от роду. Я еще не открыл в себе призвание историка (на самом деле, мне кажется, мой интерес к наукам как раз и пробудило нечто, сокрытое в Серафине), но, оказавшись рядом с ней незадолго до окончания вечера, я получил возможность задать ей всего один вопрос. Представьте себе, что спросили бы вы, оказавшись на моем месте! Увы, я был молод и глуп, поэтому выпалил: «Правда ли, что вы и принц Люсиан Киггз – да пребудет душа его в раю! – признались друг другу в любви еще до начала драконьей гражданской войны?»

В ее темных глазах сверкнул огонек, и на секунду я увидел в пожилой женщине юную девушку. Она взяла мою пухлую юношескую руку своими шишковатыми сморщенными пальцами и, сжав ее, сказала: «Принц Люсиан был самым честным и достойным человеком, которого я знала. С тех пор минуло очень много лет».

Так неоперившийся, грезивший о любви юнец упустил возможность, которая дается лишь раз в жизни. Но тогда я почувствовал – и считаю так до сих пор, – что ее сверкающие глаза дали мне ответ, хотя ее язык и отказался это сделать.

Я коротко пересказал события, в которых другие ученые пытаются разобраться всю жизнь. На мой взгляд, история Серафины по-настоящему началась лишь с того момента, когда ее дядя Орма скрылся в сопровождении заместителя секретаря Эскар, чтобы спрятаться от Цензоров. Именно тогда, накануне войны, Серафина решила, что настала пора найти остальных обитателей ее воображаемого сада – других полудраконов, разбросанных по всем Южным Землям и Порфири. Об этих событиях я и поведаю здесь.

Пролог

Я пришла в себя.

Потерла глаза, забыв, что под левым налился синяк. От резкой боли мир сразу обрел четкие очертания. Я сидела на грубо отесанном деревянном полу в кабинете дяди Ормы, в глубине библиотеки музыкальной консерватории святой Иды. Вокруг меня высились стопки книг – своеобразное гнездо из знаний. Наконец на лице, нависшем надо мной, проступили черты Ормы: его крючковатый нос, черные глаза, очки, борода. Оно выражало скорее любопытство, нежели беспокойство.

Мне было одиннадцать лет. Орма обучал меня медитации уже несколько месяцев, но я ни разу не заходила в свое сознание настолько глубоко и никогда не чувствовала себя такой потерянной, вернувшись в реальный мир.

Он сунул мне под нос кружку. Я схватила ее трясущимися руками и начала пить. Мне не очень хотелось воды, но любой добрый жест со стороны моего дядюшки-дракона нужно было поощрять.

– Отчитывайся, Серафина, – произнес он, выпрямившись и поправив очки на переносице. В его голосе не было ни теплоты, ни раздражения. Орма в два шага пересек комнату и уселся на стол, не утруждая себя тем, чтобы сначала убрать с него книги.

Я слегка подвинулась на твердом полу. Чтобы предложить мне подушку, нужно было обладать способностью сопереживать, которой у дракона – даже в человеческом обличье – никогда не могло бы быть.

– Сработало, – прохрипела я голосом престарелой лягушки. Сделав еще глоток воды, я начала заново: – Я представила себе сад фруктовых деревьев и вообразила того порфирийского мальчика среди них.

Орма сложил руки на груди – на нем был серый дублет, – переплел пальцы и посмотрел на меня долгим взглядом.

– Удалось ли тебе вызвать истинное видение о нем?

– Да. Я взяла его за руки, а потом… – Мне было трудно объяснить то, что случилось дальше, – тошнотворное головокружение, словно мое сознание засасывало в воронку. Я слишком устала, чтобы вдаваться в подробности. – Я увидела его в Порфири. Он играл рядом с храмом, бегал за щенком…

– Не было ни головной боли, ни тошноты? – прервал меня Орма, чье драконье сердце нельзя было смягчить рассказами о щенках.

Я покачала головой, чтобы понять наверняка.

– Нет.

– Ты вышла из видения по собственной воле? – Он словно зачитывал вопросы из какого-то списка.

– Да.

– Ты контролировала видение, а не оно тебя? – Еще одна галочка. – Ты дала имя символическому воплощению этого мальчика, живущему в твоем сознании, иными словами, его аватару?

Я почувствовала, как краснею, хотя это было глупо. Орма был неспособен посмеяться надо мной.

– Я назвала его Фруктовой Летучей Мышью.

Орма серьезно кивнул, словно это было самое звучное и удачно подобранное имя на свете.

– Как ты назвала остальных?

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Где-то за стенами кабинета Ормы фальшиво насвистывал монах-библиотекарь.

– Я… я должна была разобраться и с остальными тоже? – наконец проговорила я. – Разве нельзя немного подождать? Если Фруктовая Летучая Мышь не будет выходить из своего сада и наполнять мое сознание видениями, мы точно…

– Как ты заработала этот синяк? – спросил Орма. В его взгляде было нечто ястребиное.

Я поджала губы. Он прекрасно знал ответ: на вчерашнем уроке музыки меня охватило видение: я упала со стула и ударилась лицом об угол стола.

«Хотя бы свою лютню не разбила», – вот и все, что он тогда сказал мне.

– Однажды ты потеряешь сознание на улице, и тебя переедет какая-нибудь карета. Это лишь вопрос времени, – произнес Орма, наклонившись вперед и упершись локтями в колени. – Промедление для тебя – непозволительная роскошь, если, конечно, ты не планируешь провести обозримое будущее лежа в кровати.

Я аккуратно поставила кружку на пол, подальше от книг.

– Я не хочу приглашать в свое сознание всех сразу, – сказала я. – Некоторые из этих существ просто кошмарны. Ужасно, что они без спроса вторгаются в мою голову, но…

– Ты не улавливаешь сути, – мягко перебил меня Орма. – Если бы гротески вторгались в твое сознание, какая-нибудь из наших медитаций уже помогла бы тебе с этим справиться. Твой мозг сам ответственен за то, что происходит: он неосознанно призывает их. Аватары, которых ты создаешь, смогут образовать между вами настоящую, неразрывную связь, так что твоему разуму больше не придется неуклюже бросаться за этими сущностями. Если тебе захочется их увидеть, нужно будет лишь обратить взор внутрь себя.

Я не могла представить, что когда-нибудь захочу навестить кого-то из них. Внезапно вся тяжесть этой ноши упала на мои плечи. Я начала со своего любимчика, с самого дружелюбного существа из всех, а у меня уже не осталось никаких сил. Мой взгляд снова стал туманным, и я тут же вытерла рукавом здоровый глаз. Мне было стыдно лить слезы перед своим дядей-драконом.

Он наблюдал за мной, склонив голову набок, словно птица.

– Ты не беспомощна, Серафина. Ты… Почему не существует слова «помощна»?

Этот вопрос так сильно его озадачил, что я невольно рассмеялась.

– Но что мне делать дальше? – спросила я. С Фруктовой Летучей Мышью все было очевидно: он всегда лазает по деревьям. Тот кошмарный болотный слизняк, пожалуй, может валяться в грязи, а дикаря я помещу в пещеру. Но что с остальными? Какой сад мне построить для них?

Орма почесал свою накладную бороду. Мне часто казалось, что она его раздражает.

– Знаешь, что не так с вашей религией?

Я непонимающе моргнула, пытаясь связать этот вопрос со своими.

– В ней нет полноценного мифа о создании мира, – продолжил он. – Ваши святые появились шесть-семь сотен лет назад и прогнали с этих земель язычников – стоит добавить, что у них как раз была вполне приемлемая легенда о солнце и о самке дикого тура. Но почему-то ваши святые не потрудились сочинить историю о происхождении всего живого. – Он протер очки подолом дублета. – Знаешь ли ты порфирийскую легенду о создании мира?

Я бросила на него многозначительный взгляд.

– Увы, мой учитель не уделяет достаточно внимания порфирийской теологии. – В последнее время дядя обучал меня сам.

Орма не обратил на мою колкость никакого внимания.

– Она довольно короткая. Два бога-близнеца, Неизбежность и Случай, бродили среди звезд. Что должно было произойти, происходило; что могло произойти, происходило иногда.

Я ждала продолжения, но его, видимо, не было.

– Мне нравится эта легенда, – продолжил он. – Она соответствует законам природы, если не считать того, что в ней упоминаются боги.

Я нахмурилась, пытаясь понять, зачем он рассказывает мне все это.

– Ты думаешь, мне надо создать оставшуюся часть сада таким же образом? – предположила я. – Пройтись по своему сознанию, словно я богиня?

– Это не богохульство, – пояснил Орма, надев очки и снова обратив на меня свой пронзительный взгляд. – Это метафора, как и все то, что ты строишь в своем сознании. Нет ничего плохого в том, чтобы быть богиней собственных метафор.

– Богинь нельзя назвать беспомощными, – сказала я с храбростью, которой не ощущала.

– Серафину нельзя назвать беспомощной, – серьезно произнес Орма. – Этот сад станет твоим бастионом. Благодаря ему ты будешь в безопасности.

– Как бы мне хотелось в это поверить, – пробормотала я. Мой голос снова напоминал кваканье лягушки.

– Возможно, вера помогла бы тебе. Эта способность человеческого мозга приводит к интересному нейрохимическому эффекту…

Но я уже не обращала внимания на его лекцию. Я уселась поудобнее – согнула ноги в коленях и положила на них ладони, – а потом закрыла глаза, дыша все глубже и медленнее.

Я спускалась в другой мир.

1

Первой дракона заметила королева Глиссельда. Это было пятнышко черноты, стремительно летевшее по ночному небу, стирающее звезды и зажигающее их вновь.

Она указала на него:

– С запада приближается одиночка, да спасет нас святой Огдо! – крикнула она, подражая рыцарям прошлого. Сходство было бы гораздо значительнее, если бы она не подпрыгивала от нетерпения и не смеялась. Зимний ветер уносил эти радостные звуки с собой: далеко внизу под одеялом свежевыпавшего снега лежал город, тихий и задумчивый, словно спящий ребенок.

Раньше на этом самом месте – на вершине Ардовой башни замка Оризон – дежурили специально обученные наблюдатели. Сегодня здесь не было никого, кроме нас с королевой, а приближавшийся «одиночка», слава всем святым, не представлял угрозы. Это была Эскар, бывший заместитель секретаря драконьего посольства и наш друг. Без малого три месяца назад, на заре драконьей гражданской войны, она помогла моему дяде Орме скрыться от Цензоров.

Свергнутый правитель драконов ардмагар Комонот рассчитывал, что Эскар подыщет Орме надежное убежище и вернется в Горедд, где теперь располагался его временный штаб. Ардмагар собирался назначить ее одним из своих советников или даже генералом, но шли месяцы, а от Эскар не было никаких вестей.

Наконец она вышла на связь с Комонотом при помощи особого устройства, придуманного квигутлами. Это произошло сегодняшним вечером, и за ужином Комонот сообщил королеве Глиссельде, что Эскар прилетит после полуночи. Затем он отправился спать, предоставив королеве самой решать, ждать ей прибытия Эскар или нет.

Это был типичный для Комонота способ решения проблем. Королева уже изрядно от него устала.

Ардмагар никак не объяснил, почему Эскар внезапно решила вернуться, и не сказал, где она находилась все это время. Вероятно, он и сам не знал. Мы с Глиссельдой размышляли на этот счет, чтобы отвлечься от холода.

– Видимо, Эскар решила, что драконья гражданская война затянулась, и теперь хочет покончить с ней в одиночку, – подвела итог Глиссельда. – Она когда-нибудь смотрела на тебя своим свирепым взглядом, Серафина? От него даже планеты перестали бы вращаться.

Нет, взгляд Эскар ни разу не был направлен на меня, но три месяца назад я видела, как она смотрит на моего дядю. Я не сомневалась, что все это время она была вместе с ним.

Мы с Глиссельдой стояли с факелами в руках, чтобы Эскар поняла, что нужно приземлиться на вершину башни. Это была идея принца Люсиана Киггза – он говорил что-то о потоках воздуха и о том, что боится, как бы она не выбила окна, пытаясь приземлиться во внутреннем дворе замка. Но он явно руководствовался еще одной причиной, о которой промолчал: здесь у Эскар было меньше шансов кого-нибудь напугать. Конечно, теперь в небе над Гореддом часто летали драконы – союзники Комонота то и дело прибывали и отбывали, – но сказать, что люди к этому привыкли, было бы преувеличением.

По мере того как Эскар приближалась, я начала сомневаться, что она сможет приземлиться на башне: она казалась слишком большой. Вероятно, она тоже так посчитала; взмахнув своими темными кожистыми крыльями и обдав нас порывом горячего воздуха, Эскар направилась к южной окраине города. Там все еще тлели руины трех кварталов, и снег, опускаясь на них, сразу же превращался в пар.

– Она что, решила оценить работу своего сородича? Ее же обязательно увидит какой-нибудь полуночник! – проворчала Глиссельда, откидывая капюшон отороченной мехом мантии. Ее веселье померкло, и на смену ему приходила раздражительность – увы, теперь это было обычное состояние королевы. Ее золотые локоны блестели в свете факелов, совершенно неуместно при данных обстоятельствах.

Эскар взлетела высоко в небо, сыпавшее снегом, а потом вынырнула из темноты и понеслась в самое сердце города, словно сокол за добычей. Глиссельда испуганно ахнула. В последнее мгновение Эскар остановилась – черная тень на нетронутом снегу – и заскользила по замерзшей реке Мьюз, ломая лед змеиным хвостом.

– А теперь она показала, что может пробить нашу оборону. Если дракон будет лететь так высоко, наши снаряды и огненная пирия не смогут до него достать.

– Эти дома разрушили совсем не так, Эскар! – закричала юная королева, как будто ветер мог донести ее слова до ушей дракона. – Он пробрался в город!

Под словом «он» Глиссельда имела в виду третьего драконьего убийцу, посланного Старым Ардом за Комонотом, которого разоблачил принц Люсиан. Пытаясь сбежать, саарантрас вернулся в драконье обличье. Комонот тоже обратился и уничтожил своего противника, не дав ему покинуть город. Но пока они боролись, адское пламя убило пять человек и оставило без крова еще пятьдесят шесть.

Таковым был результат битвы всего двух драконов. Мы боялись представить, какие разрушения ждут Горедд, если Лоялисты Комонота больше не смогут сдерживать Старый Ард и в нашу страну придет настоящая война.

– Ларс разрабатывает новые военные машины, – сказала я, пытаясь привнести нотку оптимизма. – И не стоит сбрасывать со счетов дракомахистов, которые тренируются в форте Надморье. – Старые рыцари Южных земель и их немолодые оруженосцы, которых спешно произвели в рыцари, объединились ради общего дела.

Глиссельда скептически усмехнулась. Она не сводила глаз с Эскар, которая облетала город по второму кругу.

– Даже когда наши рыцари были на пике своих сил – а обученных на скорую руку дракомахистов нельзя назвать рыцарями, – этот город то и дело сжигали дотла. Мы с тобой выросли в мирное время и никогда не видели ничего подобного.

На нас снова и снова налетали порывы ветра, не давая забыть о том, на какой высоте мы находимся. На моих ладонях, затянутых в перчатки, выступил пот.

– Соратники Комонота защитят нас.

– Я верю, что они защитят наших людей, но до города им нет особого дела. Люсиан настаивает на том, чтобы мы восстановили туннели и сделали их пригодными для жизни. Мы уже выживали в них, а город всегда можно отстроить заново. – Королева подняла руку и уронила ее, как будто даже жесты стали казаться ей бессмысленными. – Этот город – наследие моей бабушки. Он расцвел в мирное время. Меня ужасает мысль, что мне, возможно, придется от него отказаться.

Эскар возвращалась, поймав порыв воздуха с восточной стороны Замкового холма. Она подлетела ближе, чтобы приземлиться, и мы с Глиссельдой вжались в парапет. Ее темные вздымающиеся и опускающиеся крылья обдували нас порывами воздуха с запахом серы. Факелы погасли. Я наклонилась вперед: мне было ужасно страшно, что меня вот-вот снесет и я упаду через край. Эскар коснулась лапами площадки и застыла с расправленными крыльями, словно ожившая тень на фоне неба. Я уже имела дело с драконами – и сама была наполовину драконом, – но у меня по коже все равно побежали мурашки. Прямо у нас на глазах сгусток темноты с клыками и чешуей свернулся в клубок, а затем стал остывать и сжиматься, пока на ледяной башне не осталась лишь обнаженная женщина, величественная и высокая, словно статуя.

Глиссельда изящным жестом сбросила с себя меховую мантию и подошла к саарантрасу – дракону в человеческом обличье, – протягивая теплое одеяние. Эскар опустила голову, и Глиссельда накинула мантию на ее обнаженные плечи.

– С возвращением, заместитель секретаря! – поприветствовала ее юная королева.

– Я не останусь здесь, – напрямик сказала Эскар.

– Понятно, – отозвалась Глиссельда. В ее голосе не было и следа удивления. Она стала королевой лишь три месяца назад, когда из-за яда и скорби ее бабушку поразила болезнь, но она уже искусно научилась сохранять невозмутимость. – Ардмагару Комоноту об этом известно?

– Я буду для него полезнее там, где находилась, – произнесла Эскар. – Он поймет, когда я объясню. Где он?

– Спит, конечно же, – улыбнулась Глиссельда. За этой улыбкой она скрывала изрядное раздражение из-за того, что Комонот не соизволил отложить свой ночной сон и встретить Эскар лично. Глиссельда выплескивала все жалобы во время уроков игры на клавесине, поэтому я постоянно выслушивала ее слова о том, как он бесцеремонен и как она устала приносить извинения своим союзникам за его бестактное поведение, а также о том, как сильно она мечтает, чтобы он уже наконец победил в этой войне и улетел домой.

Благодаря дяде Орме и воспоминаниям, оставленным мне матерью, я неплохо понимала драконов. Что бы ни сделал Комонот, Эскар бы не обиделась. Возможно, заместитель секретаря задавалась вопросом, зачем нам понадобилось ее встречать. Глиссельда поступила так, потому что этого от нее требовали правила приличия, а я ужасно хотела узнать новости о дяде Орме и не могла упустить возможность расспросить Эскар лично.

Стоило увидеть ее, как меня охватили эмоции. Когда мы встречались в последний раз в больнице святой Гобнайт, она заботливо держала за руку моего раненого дядю. Казалось, с тех пор прошла целая вечность. Я машинально протянула ей руку и спросила:

– С Ормой все хорошо? Надеюсь, вы не принесли нам плохих новостей?

Эскар взглянула на мою руку и изогнула бровь.

– С ним все в порядке. Если, конечно, он не воспользовался моим отсутствием, чтобы совершить какой-нибудь необдуманный поступок.

– Пожалуйста, пройдемте в замок, заместитель секретаря, – пригласила ее Глиссельда. – Здесь страшно холодно.

Эскар достала из снега сверток с одеждой, который принесла в когтях, и последовала вслед за нами по узкой лестнице. Глиссельда предусмотрительно оставила зажженный факел внутри колокольни и теперь, взяв его в руку, освещала нам путь. Мы спустились с башни и пересекли маленький дворик, запорошенный снегом и казавшийся каким-то призрачным. Практически все обитатели замка Оризон спали, но, оказавшись у темного коридора, который вел в жилую часть замка, мы встретили ночных стражей. Если позднее прибытие дракона и встревожило их, они слишком хорошо знали свою работу и не подали вида.

Юный паж, который хотел спать так сильно, что, похоже, даже не заметил Эскар, открыл нам дверь нового кабинета королевы. Глиссельда отказалась от заставленной книгами комнаты своей бабушки – не без суеверного страха – и выбрала себе другую, более просторную, которая скорее напоминала не библиотеку, а зал для приема гостей. У темных окон виднелся широкий письменный стол; стены были задрапированы дорогими гобеленами. У камина, слева от нас, стоял принц Люсиан Киггз и энергично ворошил угли кочергой.

Киггз уже успел пододвинуть к камину четыре стула с высокими спинками и поставить на огонь чайник. Услышав нас, он выпрямился и расправил свой алый дублет. Лицо принца не выражало никаких эмоций, но в его темных глазах сверкало нетерпение.

– Заместитель секретаря, – проговорил он и низко поклонился полуобнаженной саарантрас. Эскар никак не отреагировала, а я с трудом удержалась, чтобы не улыбнуться. Последние три месяца я почти не видела принца, но по-прежнему дорожила каждым его жестом, каждым темным локоном его волос. На секунду наши глаза встретились, но он тут же перевел взгляд на Глиссельду. Он не мог позволить себе заговорить с помощницей придворного композитора раньше, чем со своей кузиной, которая также являлась его невестой и королевой.

– Присаживайся, Сельда, – произнес он, стряхнув несуществующую пыль с одного из стульев, стоящих посередине, и подал ей руку. – Ты наверняка до смерти замерзла.

Глиссельда взяла протянутую руку Киггза и позволила ему усадить себя на стул. На подол ее шерстяного платья налип снег; она стряхнула его на раскрашенные плитки, которыми был выложен пол у камина.

Я села на стул, который стоял ближе всего к двери. Меня пригласили сюда, чтобы я могла узнать новости о своем дяде, и я должна была уйти, стоило зайти разговору о государственных тайнах. С другой стороны, я играла роль своеобразного переводчика, помогающего сгладить переговоры между людьми и драконами. То, что Глиссельда еще не выгнала Комонота из дворца, было отчасти моей заслугой.

Эскар бросила свой сверток на стул между мной и Глиссельдой и начала его развязывать. Киггз тут же решительно повернулся обратно к огню и подбросил в него полено. В камине взвился маленький фонтан искр.

– Вы принесли нам добрые вести о войне, Эскар? – спросил он.

– Нет, – ответила Эскар, доставая брюки и выворачивая их. – Я не была на фронте. И не собираюсь.

– Где же вы были? – выпалила я. Это противоречило всем правилам этикета, но я не смогла сдержаться. Киггз посмотрел на меня, сочувственно изогнув бровь.

Эскар напряглась.

– С Ормой, как вы, конечно, догадались. Я не хочу говорить, где именно. Если Цензоры узнают о его местонахождении, он лишится памяти. Они начисто сотрут все его воспоминания.

– Вы можете не сомневаться, что никто из нас ничего им не расскажет! – негодующе воскликнула Глиссельда.

Эскар просунула голову и руки в тунику.

– Простите меня, – произнесла она, когда ее голова вынырнула из-под ткани. – Осторожность быстро входит в привычку. Мы были в Порфири.

Меня накрыла волна облегчения, как будто последние три месяца я находилась под водой и только теперь смогла сделать вдох. Меня охватило желание обнять Эскар, но я знала, что делать этого не стоит. Объятия вызывают у драконов защитную реакцию.

Глиссельда смотрела на Эскар прищурившись.

– Я ценю вашу верность Орме, но у вас есть более серьезные обязательства по отношению к вашему ардмагару. Такой умный и сильный воин, как вы, ему сейчас пригодился бы. Я видела, как вы повергли дракона Имланна.

Последовало долгое молчание. Имланн, мой дедушка-дракон, нанес свой удар в середине зимы – он убил мать Глиссельды, отравил ее бабушку и попытался уничтожить ардмагара Комонота. Орма сразился с Имланном в небе и получил серьезные ранения; Эскар же успела как раз вовремя и убила Имланна, закончив начатое моим дядей. В то же самое время группа драконьих генералов, называющих себя Старым Ардом и осуждающих Мирный Договор с Гореддом, устроили в Танамуте переворот. Они захватили столицу и объявили Комонота преступником.

Если бы Комонот был убит, Старый Ард сразу же напал бы на Горедд и заново разжег войну, окончившуюся сорок лет назад благодаря Комоноту и королеве Лавонде. Однако Комонот выжил, и на его сторону встали лоялисты – верные генералы, готовые сражаться за него. Пока война шла только в северных горах. Драконы бились с драконами, а Горедд настороженно наблюдал за происходящим. Старый Ард жаждал заполучить Комонота, чтобы покончить с мирным соглашением, вернуть себе южные земли и снова превратить их в охотничьи угодья. Было ясно: если верные Комоноту генералы больше не смогут сдерживать мятежников, рано или поздно они отправятся на юг.

Эскар провела пальцами по своим коротким черным волосам так, что они стали дыбом, и опустилась на стул.

– Я не могу быть генералом Комонота, – отрезала она. – В войне нет логики.

Киггз, который успел снять чайник с огня и теперь разливал чай по кружкам, перелил кипяток через край и обжег пальцы.

– Помогите мне понять вас, Эскар, – начал он, покачав головой и нахмурившись. – Неужели вы не видите логики в том, что Комонот хочет вернуть свою страну, или в том, что он хочет защитить себя – и Горедд – от агрессии Старого Арда?

– Вижу, – ответила Эскар, приняв чашку чая из рук принца. – Это правильно, что Комонот сопротивляется. Но отвечая агрессией на агрессию, он лишь реагирует на действия мятежников, а не прерывает их.

– Война рождает войну, – процитировала я Понтеуса – любимого философа Киггза. Он поймал мой взгляд и рискнул улыбнуться мне уголками губ.

Эскар покрутила чашку в руках, но так и не поднесла ее ко рту.

– По этой причине он не видит полной картины. Он концентрирует внимание лишь на непосредственных угрозах и теряет из вида истинную цель.

– И какова же, по вашему мнению, истинная цель? – поинтересовался Киггз, передавая чашку кузине. Глиссельда взяла ее, не отрывая взгляда от Эскар.

– Положить конец войне, – ответила Эскар, глядя в глаза Глиссельде. Ни та, ни другая ни разу не моргнули.

– Но Комонот как раз и пытается это сделать, – возразил Киггз, бросив на меня быстрый взгляд, в котором читался немой вопрос. Я пожала плечами. Я тоже не понимала, к чему ведет Эскар.

– Нет. Ардмагар пытается победить, – произнесла Эскар, все так же глядя на Глиссельду исподлобья. Через пару секунд она поняла, что мы не смогли уловить тонкое различие, и пояснила: – Драконы откладывают лишь одно яйцо за раз и очень медленно растут. Каждая смерть имеет значение, поэтому мы решаем споры с помощью суда или, в крайнем случае, поединка один на один. Мы никогда не вели таких масштабных сражений; если война продолжится, поражение потерпит весь наш вид. Комонот должен вернуться в Кераму – нашу столицу – и занять Опаловый кабинет, а затем оспорить обвинение, как это положено по закону. Если ему удастся добраться туда, согласно нашим законам и традициям, Кер будет обязан его выслушать. Тогда сражения тут же прекратятся.

– Вы уверены, что Старый Ард на это согласится? – спросил Киггз, протягивая мне последнюю чашку.

– В Танамуте поразительно много драконов, которые пока не встали ни на чью сторону, – произнесла Эскар. – В конце концов, они примут сторону порядка и традиций.

Глиссельда топнула ногой по плитке.

– Как Комоноту добраться до Керамы? На его пути будет слишком много врагов. Ему придется биться едва ли не с каждым ардом!

– Не придется, если он последует моему благоразумному плану.

Мы все слегка подались вперед. Несомненно, это была истинная причина возвращения Эскар. Но та лишь почесала подбородок и не сказала больше ни слова.

– И в чем именно он заключается? – подтолкнула ее я, будучи главным специалистом по подталкиванию драконов.

– Ему нужно вернуться в Порфири вместе со мной, – начала Эскар. – И прилететь в Танамут со стороны долины реки Омиги. Для Старого Арда это станет неожиданностью. Наш договор с порфирийцами был заключен так давно, что мы стали считать его законом природы, хотя на самом деле это всего лишь документ, который можно изменить или оставить без внимания, если на то есть причины.

– Порфирийцы дадут на это согласие? – спросил Киггз, поворачивая чашку в руке.

– Ардмагару придется поторговаться, – ответила Эскар. – И все же наверняка без сражений не обойдется, поэтому ему нельзя лететь одному.

Королева Глиссельда задумчиво подняла взгляд к потолку, едва видимому в темноте.

– Вы считаете, ему стоит отправиться в сопровождении арда?

– Нет. Порфирийцы почувствуют угрозу и вряд ли пойдут на уступки, – серьезно проговорила Эскар. – В Порфири есть свой собственный ард – драконы-изгнанники. Им грозило изменение памяти, и они предпочли неполноценную жизнь в человеческом обличье. В этом суть нашего договора: порфирийцы следят за отступниками, а мы не трогаем их бесценную долину. Комонот может помиловать нескольких изгнанников и позволить им вернуться домой. Тогда они последуют за ним.

– Скольких именно? – поинтересовался Киггз, тут же заметив в этом плане слабое место.

Эскар пожала плечами:

– Оставьте этот вопрос мне.

– И Орме, – добавила я. Мне нравилась мысль о том, что он может помочь Комоноту.

Услышав имя дяди, Эскар на секунду опустила взгляд, и ее нижняя губа немного дернулась. Я увидела – даже скорее почувствовала, – что заместитель секретаря прячет улыбку, и взглянула на отпрысков королевской семьи, но они, видимо, ничего не заметили.

Ей нравился Орма. Я знала это точно. На секунду меня охватила жгучая тоска по нему.

Эскар опустила руку в глубокий карман брюк и достала запечатанное письмо.

– Это тебе, – сказала она. – Орма не может отправлять послания по почте или с помощью тников, поскольку это слишком рискованно. По его словам, я тиранично обрекаю его на безопасность.

Восковая печать, ломкая от холода, раскрошилась под моими пальцами. Я сразу же узнала почерк, и мое сердце забилось быстрее. Наклонившись к пламени, пляшущему в камине, я начала читать слова, небрежно написанные родной, до боли знакомой мне рукой:

Эскар расскажет тебе, где я нахожусь. Мы с тобой говорили об этом достаточно часто; я принялся за исследование, которым намеревался заняться. Ты вспомнишь. Мне неожиданно повезло, но я не могу изложить здесь то, что выяснил. Я пишу тебе это письмо (несмотря на предостережения Эскар) только потому, что одна моя находка может пригодиться твоей королеве.

У меня есть причины полагать, что вы с другими полудраконами можете сплетать ваши сознания воедино. «Словно бусины на нитке» – вот как это описывают. Сделав это, вы возведете барьер, незримую стену, достаточно крепкую, чтобы остановить летящего дракона. «Словно птицу, что бьется в окно», как утверждает мой источник, чей дар красноречия превосходит мой. Ты будешь поражена, когда узнаешь, о ком я говорю.

Чтобы научиться этой технике, нужно тренироваться. Чем больше итьясаари свяжут свои сознания, тем крепче получится барьер. Я думаю, не нужно уточнять, как это может вам пригодиться. Ты должна найти своих собратьев как можно скорее, пока война еще не пришла на юг. Если ты не сдашься на полпути, поиски приведут тебя сюда.

Все в арде,

О.

Пока я была занята чтением, Эскар объявила, что устала. Глиссельда сопроводила ее до выхода из комнаты и подозвала сонного пажа, чтобы он отвел Эскар в ее покои. Я отмечала все это краем сознания; также я чувствовала, что Киггз следит за мной. Дочитав до конца, я встретилась взглядом с принцем. В его темных глазах читался вопрос.

Я попыталась ответить ему бодрой улыбкой, но письмо пробудило во мне такую гамму противоречивых чувств, что я не могла сосредоточиться ни на чем другом. Читать весточку от Ормы было одновременно радостно и горько – вся моя любовь к нему перетекала в печаль из-за того, что ему приходилось находиться в бегах. Что до его предложения, оно вызывало во мне смесь восторга и ужаса. Я так давно хотела найти своих собратьев, но, с другой стороны, помнила тот кошмарный случай, когда полудракон вторгся в мое сознание. Одна мысль о том, чтобы связать свой разум с чьим-то еще, заставляла меня ежиться от ужаса.

– С интересом послушаю, как Комонот отреагирует на ее план, – проговорила королева Глиссельда, снова опускаясь на свой стул. – Наверняка он уже обдумывал эту мысль и отказался от нее. К тому же это большой риск для Горедда – что будет, если Комонот оспорит обвинение и проиграет? – Ее голубые глаза метались от моего лица к лицу Киггза. – Что у вас за странные гримасы? Я что-то пропустила?

– У Ормы возникла идея, – сказала я, протягивая ей письмо. Глиссельда взяла листок в руку. Киггз наклонился к ней – его темные волосы коснулись ее золотистых локонов – и начал читать через ее плечо.

– О каком исследовании он говорит? – спросил Киггз, взглянув на меня поверх головы Глиссельды, все еще склонившейся над письмом.

– Он ищет упоминания о полудраконах в исторических документах, – пояснила я. – Дядя стал заниматься этим во многом из-за моих странностей – твердо вознамерился узнать, существовали ли раньше существа, подобные мне.

Я успела рассказать им про свой воображаемый сад, так что они имели некоторое представление о том, что я называла «странностями».

– «Во многом»? – От Киггза не ускользнуло то, как я построила предложение. Он был слишком умен. Мне пришлось отвести взгляд, поскольку я опасалась, что моя улыбка выдаст мысли, о которых ему не стоило знать.

– Еще Орму раздражала нелогичность того, что ни в драконьих архивах, ни в литературе Горедда нет никаких упоминаний об отпрысках людей и драконов. Святые упоминают о «выродках», также существуют законы, запрещающие межвидовую любовную связь, но на этом все. Орма не сомневался, что хоть кто-нибудь, да должен был провести подобный эксперимент и записать его результаты.

Разговоры о драконьих «экспериментах» обычно вызывают у людей смесь удивления и отвращения. Судя по лицам королевы и принца, они не стали исключением из этого правила.

Я продолжила:

– У порфирийцев есть слово для того, чем я являюсь, – итьясаари. До Ормы дошли слухи, что порфирийцы более лояльны к… – я осеклась. Даже сейчас, когда правда о моем происхождении стала известна всем, мне было трудно говорить о практической стороне того, как я появилась на свет. – Он подумал, что в их книгах могли остаться полезные записи.

– Видимо, он был прав, – проговорила Глиссельда, еще раз пробежав глазами по письму. Потом она обернулась ко мне и улыбнулась, похлопав по пустому стулу, оставшемуся после Эскар. Я придвинулась ближе к королевским отпрыскам. – Как тебе идея с «незримой стеной»?

Я покачала головой:

– Никогда не слышала о подобном. Даже не могу себе представить, что это может быть.

– Это должно быть нечто похожее на ловушку святого Абастера, – предположил Киггз. Я бросила на него взгляд, полный удивления. Принц довольно улыбнулся. – Я что, один читаю священные писания? Святой Абастер умел управлять небесным огнем. Он мог сплести из него сияющую сеть и поймать в нее летящего дракона.

Я застонала.

– Я не читала святого Абастера с тех пор, как увидела строчки: «Женщины Южных земель, не допускайте змея до вашего ложа, а не то страшное проклятье навлечете на себя».

Киггз медленно моргнул, как будто только сейчас понял смысл этих строк.

– Это еще не самое плохое, что он говорит о драконах и о… о…

– И он такой не один, – сказала я. – Святой Огдо. Святой Витт. Как-то раз Орма выбрал их самые неприятные высказывания, составил брошюру и подарил мне. Но читать святого Абастера особенно мерзко. Такое ощущение, что кто-то дает тебе пощечину за пощечиной.

– Но ты попробуешь связать свое сознание с другими? – В голосе королевы Глиссельды звучала плохо скрываемая надежда. – Если есть хоть какой-то шанс, что это спасет наш город…

Я вздрогнула, но попыталась скрыть это, закивав – немного чересчур энергично.

– Я поговорю с остальными.

Нужно было начать с Абдо. У него были особенные, уникальные способности.

Глиссельда взяла меня за руку и сжала ее.

– Спасибо, Серафина. И не только за это. – Ее улыбка вдруг стала какой-то робкой, а может быть, немного виноватой. – Зима выдалась трудной. Наемные убийцы выжигают наши улицы, Комонот ведет себя как Комонот, а бабушка так больна… Она и представить себе не могла, что я стану королевой в пятнадцать лет.

– Она еще может поправиться, – мягко проговорил Киггз. – И тебе сейчас почти столько же, сколько было ей, когда они с Комонотом подписали Мирный Договор.

Глиссельда протянула ему вторую руку. Юноша принял ее.

– Дорогой Люсиан. Спасибо и тебе тоже. – Она сделала глубокий вдох, в ее глазах отражались отблески огня. – Вы оба так много для меня значите! Иногда мне кажется, что корона поглощает мою личность, и от меня не остается ничего, кроме королевы. Я могу быть Глиссельдой лишь с тобой, Люсиан, и еще, – она снова сжала мою руку, – на уроках музыки. Для меня это очень важно. Прости, что так мало занимаюсь клавесином.

– Я удивлена, что у вас вообще находится время для наших уроков, – возразила я.

– Я бы никогда их не бросила! – воскликнула она. – Мне так редко выпадает возможность снять маску.

– Если идея с невидимым барьером сработает – то есть если мы с Абдо, Ларсом и дамой Окрой сможем связать наши сознания воедино, – я хочу отправиться на поиски других полудраконов. – Глиссельда предлагала предпринять такую поездку еще в середине зимы, когда я рассказала ей, что, помимо меня, есть и другие полудраконы, но тогда из этого ничего не вышло.

Щеки Глиссельды загорелись.

– Я не хочу никуда отпускать свою учительницу музыки!

Я бросила взгляд на письмо Ормы. Кажется, я понимала, что она чувствует.

– Однако, – храбро продолжила она, – я переживу разлуку, если это необходимо для спасения Горедда.

Я встретилась взглядом с Киггзом поверх кудрявой головы Глиссельды. Он кивнул и сказал:

– Я думаю, мы все разделяем твои чувства, Сельда. Долг для нас превыше всего.

Глиссельда тихонько рассмеялась и поцеловала его в щеку. А потом поцеловала в щеку меня.

Вскоре после этого я ушла, забрав письмо Ормы и пожелав королеве и принцу доброй ночи – точнее, доброго утра. Солнце уже вставало над горизонтом. У меня немного гудела голова. Возможно, я скоро отправлюсь на поиски своих собратьев – радостное возбуждение от этой мысли одержало верх над всеми остальными чувствами. За дверью в счастливом неведении дремал паж.

2

Войдя в свои покои, я закрыла ставни, чтобы спрятаться от надвигающегося рассвета. Накануне я предупредила Виридиуса – придворного композитора, под началом которого я служила, – что, скорее всего, поздно лягу спать и не приду на службу раньше полудня. Он не возражал. Ларс – еще один итьясаари – теперь жил с Виридиусом и успешно справлялся с ролью его помощника. Меня же повысили до должности второго придворного композитора, что дало мне некоторую свободу.

Я упала на кровать. У меня совсем не осталось сил, но я была уверена, что не усну. Я лежала и думала об итьясаари, о том, как отправлюсь в экзотические страны, чтобы найти их, о том, сколько времени на это уйдет… Что я скажу им? «Здравствуй, друг. Я видела в своем воображении…»

Нет, это прозвучало бы глупо. «Ты когда-нибудь чувствовал себя ужасно одиноко? Мечтал ли обрести семью?»

Я заставила себя остановиться: это было слишком нелепо. В любом случае пришла пора навестить свой воображаемый сад – перед сном я должна была успокоить его жителей. Если я не сделаю этого, на следующий день у меня заболит голова или снова начнутся видения.

У меня ушло некоторое время на то, чтобы успокоить дыхание, и еще больше на то, чтобы очистить сознание, которое снова и снова стремилось вступить в мысленный диалог с Ормой. «Ты уверен, что связывать сознания безопасно? Помнишь, что со мной сделала Джаннула?» – хотелось спросить мне. А еще: «Библиотека в Порфири действительно так прекрасна, как мы себе представляли?»

Довольно воображаемой болтовни. Я мысленно поместила каждую мысль в пузырь, а затем выдохнула их наружу. Постепенно шум затих, и мое сознание погрузилось в темноту и покой.

Передо мной возникли кованые ворота – вход в другой мир. Я охватила прутья воображаемыми ладонями и произнесла ритуальные слова, которым научил меня Орма: «Это сад моего разума. Я ухаживаю за ним. Он подвластен мне. Мне нечего бояться».

Портал беззвучно открылся. Я переступила через порог и ощутила, как уходит напряжение. Я вернулась домой.

Каждый раз, когда я возвращалась в сад, его части менялись местами, но он всегда сохранял знакомые очертания. Сегодня я оказалась в одном из своих любимых мест – в том, с которого все начиналось – в роще Фруктовой Летучей Мыши. Там росли типичные для Порфири фруктовые деревья – лимон, апельсин, инжир, финик и орех гола, – по которым лазил смуглый мальчишка, играя с плодами и забрасывая ими все вокруг.

Все жители моего сада были полудраконами, однако я узнала об этом лишь несколько месяцев назад, когда трое из них вошли в мою реальную жизнь. Фруктовая Летучая Мышь на самом деле оказался худощавым двенадцатилетним мальчиком по имени Абдо. Он говорил, что пришел издалека на зов моей флейты: он почувствовал связь между нами и отправился меня искать. Его танцевальная труппа прибыла сюда в середине зимы и до сих пор оставалась здесь, в Лавондавиле, ожидая пока дороги растают, чтобы снова пуститься в путь.

Фруктовая Летучая Мышь обладал большей свободой по сравнению с остальными жителями моего сада – он мог выходить из того участка, который предназначался ему. Возможно, дело было в том, что сам Абдо отличался удивительными умственными способностями: например, он умел телепатически разговаривать с другими итьясаари.

Сегодня он находился в своей роще: лежал в гнезде из мягких листьев инжирного дерева, свернувшись в клубочек, и крепко спал. Я улыбнулась, глядя на него, сотворила одеяло и укрыла его. Конечно, одеяло было ненастоящим, да и сам Абдо сейчас находился далеко, но для меня имела значение символичность этого поступка. Фруктовая Летучая Мышь был моим любимчиком.

Я отправилась дальше. Когда передо мной возникло ущелье Громогласа, я наклонилась и спела йодлем несколько фраз. Громоглас – светловолосый здоровяк – ответил мне тем же. Кажется, он был занят строительством какой-то крылатой лодки. Я помахала ему рукой; чтобы его успокоить, больше ничего не требовалось.

В настоящей жизни Громоглас был Ларсом, волынщиком из Самсама, сейчас живущим с Виридиусом. Он появился в моей жизни в середине зимы – как и Абдо. Все гротески были похожи на людей из моих видений. Кроме того, каждый аватар обладал особенностями характера, которыми я осознанно их не наделяла: тем не менее они соответствовали чертам личности их прототипов. Складывалось ощущение, будто мой разум предугадал склонности других полудраконов и наделил их аватары похожими характеристиками. Громоглас был шумным и постоянно находил себе какое-нибудь занятие; Ларс из настоящего мира проектировал и строил необычные инструменты и аппараты.

Я задавалась вопросом: относится ли эта закономерность к тем полудраконам, которых я еще не встречала? Есть ли связь между их настоящими характерами и странностями, которые их аватары проявляют в моем саду? Например, толстый и лысый Библиотекарь, носивший квадратные очки, сидел в сланцевой каменоломне и, щурясь, рассматривал отпечатки ископаемых папоротников, а потом пальцем рисовал их контуры, которые еще некоторое время висели в воздухе. Мерцающая Тень – бледная и как будто бесплотная – складывала бабочек из бумаги, и они многочисленными стайками порхали по ее саду. Голубика, чьи рыжие волосы стояли дыбом, словно ежиные иголки, брела по реке, оставляя за собой зеленые и лиловые круги. Как эти особенности могли проявляться в их настоящей жизни?

Я мягко поговорила с каждым из существ, кого-то обняла за плечи, кого-то поцеловала в лоб. Многих из них я не встречала ни разу в жизни, но они казались мне старыми друзьями. Я знала их, словно они были мне родной семьей.

Я добралась до лужайки с солнечными часами, со всех сторон окруженной розовым садом. Это были владения мисс Суетливость. В настоящей жизни ее звали дама Окра Кармин, и она служила послом Ниниса в Горедде. Она стала третьим и пока что последним полудраконом, которого я встретила в реальном мире. Сейчас, в моем мысленном саду, она стояла на четвереньках среди розовых кустов и выдергивала совсем еще маленькие сорняки, не давая им ни единого шанса прорасти. У настоящей дамы Окры был уникальный талант – дар предвидения.

А еще, настоящая дама Окра бывала раздражительной и неприятной. Я понимала, что это может стать проблемой, если мне придется собрать всех полудраконов вместе. Наверняка у кого-нибудь из них непростой характер; к тому же они, несомненно, перенесли немало лишений, борясь за выживание. Я прошла мимо золотистого гнезда Зяблика – старика с птичьим клювом вместо носа. Возможно, люди глазели на него, насмехались над ним, угрожали ему расправой. Озлобился ли он? Будет ли рад, наконец, найти безопасное пристанище – место, где полудраконы смогут поддерживать друг друга и жить без страха?

Затем я навестила нескольких порфирийцев, одного за другим – темнокожих, стройных, мускулистых близнецов Нага и Нагини, которые бегали друг за другом наперегонки по трем песчаным дюнам; пожилого Человека-пеликана (я была уверена, что в настоящей жизни он либо философ, либо астроном) и крылатую Мизерер, кружившую в небе. Как-то раз Абдо намекнул, что порфирийцы считали итьясаари детьми бога Чахона и почитали их. Так, может быть, порфирийские полудраконы и вовсе не захотят покидать свою страну?

Возможно, некоторые и не пожелают этого, но чутье подсказывало мне, что кто-нибудь все-таки придет. Почтение было Абдо не по душе – он кривил нос, когда говорил мне об этом, – а что касалось Мастера Разбивателя, я видела своими глазами, что ему порой приходилось нелегко.

Я уже подходила к лугу Мастера Разбивателя. Из травы, словно кривые зубы, торчали восемьдесят четыре мраморные статуи. Почти у всех не хватало частей – рук, голов, пальцев. Мастер Разбиватель, который сам был высоким и похожим на статую, поднимал осколки и составлял из них новые фигуры. Например, он собрал женщину из кистей рук и быка из одних только ушей.

– Ты только что построил этого лебедя из пальцев? – спросила я, пробираясь к нему. Он не ответил. Это было в порядке вещей – я забеспокоилась бы, заговори он со мной. Стоило мне подойти к нему, и я вспоминала тот ужасный день, когда впервые его увидела. Тогда видения охватывали меня независимо от моей воли – я еще не построила сад и не взяла их под контроль.

Перед моим мысленным взглядом открылся крутой горный склон, высоко над городом Порфири. Какой-то мужчина толкал телегу, запряженную быком и нагруженную ящиками, по тропинке, которая уходила вверх настолько резко, что любое разумное вьючное животное ни за что бы по ней не пошло. Я видела, как напряглись жилистые руки мужчины, но он был сильнее, чем казался. Его волосы свалялись от пыли, а вышитая туника промокла от пота. Он прикладывал огромные усилия, чтобы продвигаться по изрытой, заваленной камнями и заросшей кустарником тропе. Когда телега окончательно застряла, он стал вручную поднимать огромные ящики и переносить их к руинам древней башни, опоясывавшим вершину, словно корона. Он перенес все шесть ящиков за три раза и поставил их на полуразрушенную стену.

А затем он голыми руками вскрыл каждый ящик и один за другим подбросил их к небу. Ящики полетели в бездну, и из них, поблескивая на солнце, посыпались солома и посуда. Я слышала, как стекло разбивается вдребезги, как с отвратительным хрустом ломаются ящики и как посреди этого хаоса молодой мужчина кричит на неизвестном мне языке с яростью и отчаянием, которые были мне известны слишком хорошо.

Разбив все, что сам же принес, он взобрался на невысокую скалу и устремил взгляд на горизонт – за пределы города, туда, где небо сливалось в поцелуе с темно-лиловым морем. Его губы шевелились, как будто он произносил молитву. Он пошатывался на ветру и смотрел вниз, на крутой склон горы. Осколки стекла подмигивали ему, сверкая на солнце, и звали его к себе.

В это мгновение произошло невозможное – я поняла, о чем он думает. Он собирался броситься с горы. Его обреченность накрыла меня, словно волна, и я сама ощутила отчаяние. Я лишь следила за происходящим, пока моим сознанием управляло видение. Мужчина не знал о моем присутствии. Я никак не могла приблизиться к нему. Это было невозможно.

Но я попыталась, потому что должна была попытаться. Я потянулась к нему – интересно чем? – и, дотронувшись до его лица, сказала: «Пожалуйста, живи. Прошу».

Он моргнул, словно очнувшись ото сна, и сделал шаг назад. Провел руками по волосам и, шатаясь, отошел к углу старинного форта; там его стошнило. А потом, согнув спину, словно старик, он стал нетвердым шагом спускаться к своей телеге.

Теперь же Мастер Разбиватель так умиротворенно переделывал статуи в моем саду. Я могла взять его за руки и вызвать видение, чтобы узнать, чем он занимается в настоящем мире, но мне не хотелось этого делать. Это было все равно что шпионить за ним.

Я так и не поняла, что произошло в тот день. Не поняла, как я смогла дотронуться до него. Больше ничего подобного никогда не происходило. Я могла использовать свой сад, чтобы разговаривать с итьясаари, которых встречала в настоящем мире, но с теми, кого я никогда не видела в реальности, связаться не могла. У меня получалось лишь подсматривать за ними, словно через подзорную трубу.

Внезапно меня охватила усталость. Я поспешила вперед, чтобы быстрее добраться до конца и лечь спать. Я проведала старенького Тритона – существо с короткими ручками и ножками, который с довольным видом барахтался в своей грязной луже среди колокольчиков. Пожелала доброй ночи широкоротой, острозубой, словно акула, Гаргойелле, которая сидела возле фонтана Безликой Дамы, набирала воду в рот и булькала ей. Остановилась у болота и изумленно покачала головой, глядя на Пандовди – самое ужасное существо из всех. Это был безрукий, безногий слизень, покрытый серебристой чешуей и огромный, словно каменная глыба, который таился в мутной воде.

Этого обитателя сада мне не очень-то хотелось искать. Как мне привезти его в Горедд, если я его найду? Закатить на телегу? Были ли у него глаза или уши, чтобы мы могли общаться? Даже создать его аватара было нелегко: мне приходилось забираться в мутную воду и опускать ладони на его чешуйчатую кожу – ведь у меня не было возможности взять его за руки. Его тело было холодным словно лед и омерзительно пульсировало.

Возможно, мне было необязательно собирать их всех, чтобы создать достаточно крепкий невидимый барьер. Мне очень хотелось в это верить, потому что искать Джаннулу я тоже не собиралась. Сейчас я уже подходила к Ви-Коттеджу, находившемуся недалеко от болот; раньше его двор был усеян душистыми травами и цветами, но теперь он зарос крапивой и кустарником. Я осторожно пробиралась к двери. Мое сердце переполняла целая гамма чувств – сострадание, жалость, а также злость, которая никак не проходила. Я подергала за подвесной замок на двери и ощутила в руке обнадеживающую тяжесть холодного железа. На нем не было ни следа ржавчины, его было невозможно сорвать. К гамме моих эмоций добавилось облегчение.

Аватар Джаннулы с самого начала отличался от остальных. Она не была покорной и безобидной. Настоящая Джаннула знала об этом месте – знала обо мне – и, в конце концов, попыталась захватить мой разум, полностью переместив в него собственное сознание. Я едва освободилась – для этого мне пришлось заманить ее в этот коттедж и запереть.

Я страшно боялась, что это может случиться снова, главным образом потому, что не понимала, почему это произошло тогда, почему она не такая, как все. Абдо тоже выделялся на фоне остальных, но связь между нами росла медленно и постепенно. К тому же ему, видимо, не слишком-то хотелось поселиться у меня в голове.

Вот что беспокоило меня в замысле Ормы. Как именно происходило объединение сознаний? Возможно, оно походило на то, что произошло у нас с Джаннулой. Или все-таки это была менее глубокая связь? И что, если мы потом не сможем разорвать эту… мысленную связь? Что, если мы причиним друг другу вред? Столько всего могло пойти не так, как надо.

Погрузившись в эти мысли, я пошла прочь от Ви-Коттеджа и оказалась перед нелепой горной вершиной, занесенной снегом. Мне осталось проведать последнего обитателя моего сада – Малыша Тома, жившего в каменном гроте под этой миниатюрной горой. Своим именем он был обязан чувству юмора одиннадцатилетней девочки: его рост превышал два метра, а по силе он не уступал дикому зверю (однажды я заглянула в его настоящую жизнь и увидела, как он борется с медведем). Вместо одежды он носил истрепанные простыни, грубо сшитые вместе.

Но он оказался не в гроте. Он бродил по сугробам возле своего жилища, оставляя на снегу отпечатки громадных когтистых лап. Он сжимал голову руками – видимо, его что-то очень сильно взволновало.

Раньше это значило бы лишь одно: меня вот-вот охватит видение. Но теперь я знала, как с этим бороться. Я заботливо ухаживала за своим садом, и благодаря этому видения посещали меня очень редко – за последние три года лишь однажды, в середине зимы. Но это случилось потому, что Абдо сам искал встречи со мной. Такие ситуации не были в порядке вещей.

– Милый Том, веселый Том, – тихонько проговорила я, обходя дикаря по кругу и стараясь держаться подальше от его локтей, которыми он размахивал. На него было невозможно смотреть без жалости: одежда покрылась грязью, волосы выгорели на солнце и напоминали солому, в бороде застряли какие-то веточки, а зубы наполовину разрушились. – Ты живешь на этой горе совсем один, – ласково обратилась я к его гротеску и подошла к нему на шаг ближе. – На что тебе пришлось пойти, чтобы выжить? Что пришлось выстрадать?

Нам всем довелось страдать – начиная от Малыша Тома и заканчивая Мастером Разбивателем. И я была готова поклясться именами всех святых и их псов, что больше нам страдать не придется. Довольно.

Малыш Том по-прежнему дышал прерывисто, но я видела, что он уже начал успокаиваться. Он опустил руки и теперь смотрел на меня своими выпученными, слезящимися глазами. Я не вздрогнула и не отвернулась. Взяв его под локоть, я ласково повела его обратно в пещеру, к гнезду из костей, которое он сделал для себя. Он позволил мне себя усадить, и вскоре его громадная голова начала клониться к груди. Я сидела рядом с ним и гладила его по спутанным волосам, пока он не заснул.

В настоящем мире нам тоже было необходимо место, подобное этому саду. И я собиралась его создать. Я была обязана сделать это – ради них всех.

Однако поддержка королевы больше зависела не от моего желания найти других, а от того, удастся ли нам создать этот таинственный барьер. Я собиралась встретиться с тремя знакомыми мне итьясаари сегодня же и обсудить, что мы можем сделать. Ларс предложил пригласить всех к Виридиусу.

Виридиус оказался дома. В этот день подагра беспокоила его не так сильно, поэтому он сидел за клавесином в своем парчовом халате, и его узловатые пальцы ласкали клавиши.

– Не обращайте на меня внимания, – произнес он, когда я вошла, и многозначительно поднял кустистые рыжие брови. – Ларс сказал, что вам надо обсудить свои полудраконьи дела. Я не буду мешать; я пытаюсь сочинить вторую тему этого кончерто гроссо[1]!

Ларс вошел из другой комнаты. В своей большой пятерне он аккуратно нес хрупкий фарфоровый чайник. Остановившись рядом с Виридиусом, он положил ладонь ему на плечо: старый композитор на мгновение прижался к его руке, а затем вернулся к работе. Ларс подошел к изящному столику, стоящему у дивана, изножье которого можно было поднимать. Сейчас этот диван, обычно помогавший Виридиусу справиться с приступами подагры, захватила дама Окра – она положила ноги на возвышавшуюся часть, расправив свои накрахмаленные зеленые юбки. Абдо, закутанный в длинную вязаную тунику (свое теплое одеяние для холодов), подпрыгивал на обитом тканью стуле, как будто с трудом заставлял себя сидеть на одном месте. Длинные рукава туники хлестали его по рукам, словно ласты. Я села на второй диван, и Ларс аккуратно опустился рядом со мной, после чего протянул мне чашку чая в обмен на письмо Ормы, которое двое других полудраконов уже успели прочитать.

– Вы когда-нибудь слышали о чем-то подобном? – спросила я, переводя взгляд с дамы Окры, на лице которой было написано недовольство, на Абдо, смотрящего на меня округлившимися карими глазами. – Некоторые из нас испытывали ментальную связь на себе. Абдо способен разговаривать с нами без слов. Мой разум раньше помимо моей воли устанавливал контакт с полудраконами. – Джаннула проникла в мое сознание и захватила его – но об этом говорить мне не хотелось. – Но что собой представляет сплетение сознаний?

– Я тебе сразу скажу: ни в каких сплетениях сознаний я участвовать не буду, – отрезала дама Окра. Она носила очки с толстыми стеклами, сквозь которые было невозможно разглядеть выражение ее глаз. – Это звучит ужасно!

«А мне кажется, это интересно», – услышала я голос Абдо в своей голове.

– Ты не слышал, итьясаари в Порфири когда-нибудь соединяли сознания таким образом? Или, может быть, использовали свою… особую способность, чтобы создать некий видимый барьер? – Я задала эти вопросы вслух, чтобы дама Окра и Ларс могли слышать хотя бы половину разговора. Рот и язык Абдо были покрыты серебряными драконьими чешуйками, и он не мог разговаривать привычным для нас способом.

«Нет. Но про свои особенные способности мы знаем немало. Мы зовем их «светом души». Потренировавшись, некоторые из нас могут научиться видеть его вокруг других итьясаари – он напоминает оболочку из солнечного света. Я могу потянуться к ним своим светом души и, таким образом, с ними поговорить. Я как бы протягиваю к ним огненный палец», – сказал Абдо и театральным, медленным жестом ткнул Ларса в живот своим настоящим пальцем.

Ларс, который все еще читал письмо, беззвучно шевеля губами, отмахнулся от его руки.

Абдо кивком головы указал на даму Окру: «Ее свет колючий, как еж. А вот у Ларса он мягкий и дружелюбный».

Я не видела вокруг них никакой оболочки, но сразу же заметила, что он кое-что недосказал. «А мой?»

Абдо стал изучать воздух вокруг моей головы, крутя между пальцами один из пучков своих волос. «Я вижу нити из света, которые тянутся к вашей голове, словно змеи – или как пуповина. Так мы трое – и все остальные – соединяемся с вами. Этими нитями света. Но я не вижу ваш собственный свет и не понимаю почему».

Я почувствовала, как жар приливает к щекам. Вокруг меня не было света? Что это означало? Я была ненормальной? Оказалась аномалией даже среди других аномалий?

Ход моих мыслей нарушил голос дамы Окры, напоминающий рев осла.

– Вам не кажется, что мы все должны принимать участие в этом разговоре? Для этого нам нужно его слышать. – Она замолчала, и недовольство еще сильнее проступило на ее лице. – Нет, прекрати говорить со мной беззвучно, злодей! Я этого не потерплю. – Она бросила на Абдо злобный взгляд и махнула рукой возле своей головы, словно прогоняя мошкару.

– Он говорит, что у всех нас есть… – Мне не нравилось название «свет души». От него веяло религией, что сразу же наводило меня на мысли о нетерпимости наших святых. – Огонь сознания. Абдо способен его увидеть.

Ларс аккуратно сложил письмо Ормы и, положив его на диван между нами, пожал своими широкими плечами.

– Я особо ничего соснанием сфоим делать не умею. Но бусиной могу стать, если кто-то другой станет ниткой.

– Я уверена, что этого будет достаточно, Ларс, – ободряюще кивнула я. – Мы найдем способ, как связать тебя с другими. Либо Абдо, либо я.

«Вряд ли получится потянуться своим сознанием настолько далеко, мадамина Фина», – отозвался Абдо.

– Но у меня получалось дотягиваться сознанием до других! – воскликнула я. Мой голос прозвучал более раздраженно, чем мне хотелось. Но у меня действительно получилось проникнуть в разум Джаннулы. Я тут же подавила это воспоминание.

«Это было недавно?» – спросил он, натягивая воротник туники себе на рот.

– Дай мне минутку, чтобы настроиться, и я покажу тебе, – сказала я, бросив на юного скептика сердитый взгляд. Удобно устроившись в уголке дивана, я закрыла глаза и сосредоточилась на дыхании. Времени на это ушло немало, потому что сначала дама Окра фыркнула, как лошадь, а потом Виридиус начал наигрывать мелодию на клавесине и не останавливался, пока Ларс не подошел к нему и вежливо не попросил перестать.

Наконец я обнаружила свой сад и ущелье Громогласа, находившееся в самой его середине. Громоглас сидел на краю обрыва, как будто ждал меня, и умиротворенно улыбался. Я слегка подтолкнула его, чтобы он поднялся на ноги, а затем сосредоточилась на себе. Я всегда представляла, что на самом деле нахожусь в своем саду; мне нравилось ощущать росистую траву босыми ногами. Но когда я попыталась осуществить этот замысел в прошлом – с Джаннулой, – мне пришлось представить, что мы с гротеском лишены телесной оболочки.

Мне потребовалось приложить немалые усилия, чтобы очертания Громогласа начали слегка расплываться. Затем все его тело стало более-менее прозрачным – я могла смотреть сквозь него и различать контуры предметов. Мои руки тоже потеряли телесность. Достигнув нужной степени невесомости, я сделала шаг туда, где стоял Громоглас, чтобы объединить наши сознания.

И прошла сквозь него, как сквозь туман. Вторая попытка привела к тому же результату.

– Это все равно что пытаться путешествовать сквозь подзорную трубу, – раздался голос в саду за моей спиной. – Если бы такое было возможно, я бы отправился на Луну, сделав всего лишь шаг.

Я обернулась и увидела Фруктовую Летучую Мышь – двойника Абдо. Сейчас юноша наделил его своим сознанием. Здесь он мог говорить – в моем саду чешуя на горле ему не мешала.

– Но у меня раньше получалось, – проговорила я.

– Да, но с тех пор ваш разум мог измениться, – ответил он. Его темные глаза серьезно смотрели на меня. – И за то время, что я вас знаю, он точно поменялся. Однажды мне удалось выйти из этого сада и попасть в другую, более обширную часть вашего сознания. Помните?

Я помнила. Тогда мне было очень грустно, и вдруг из тумана моего… разума, который был за гранью сада, возникла дверь. Абдо пришел, чтобы утешить меня, но я приняла его за еще одну Джаннулу.

– Я заставила тебя пообещать, что ты больше не выйдешь из сада, – произнесла я.

Он кивнул.

– Но это еще не все. Вы ведь приняли меры предосторожности. Раньше в стене было отверстие размером с Абдо, но вы заложили его кирпичами.

Если я это и сделала, то неосознанно. С того места, где мы стояли, виднелся край его сада. Я указала на него и сердито спросила:

– Заложила кирпичами? Ограда сплетена из прутьев ивы.

– Эх, мадамина. Я знаю, вы называете это место садом, но, на мой взгляд, это не так. Я бы сказал, что вы заперли нас в узкой будке и не пускаете в замок вашего полноценного сознания.

Я окинула взглядом буйную растительность, высокое чистое небо и глубокое ущелье Громогласа.

– Что за ерунда! – я попыталась рассмеяться, хотя на самом деле его слова меня озадачили. Конечно, это место было создано моим воображением, но неужели его вид мог настолько разниться для нас?

Но все это никак не приближало нас к решению главной проблемы.

– Если моему разуму не удастся дотянуться до Ларса, – сказала я, – сможешь ли ты связать огонь моего сознания со своим? Сделать меня бусиной на нитке?

Абдо закусил губу и окинул сад быстрым взглядом.

– Возможно, – медленно произнес он.

– Попытайся сделать это прямо сейчас, – попросила я.

Повисло молчание, а в следующую секунду меня ослепила вспышка боли. Мне казалось, что моя голова вот-вот расколется надвое, и я закричала – внутри собственного сознания? Или в настоящем мире? Я побежала по саду в поисках выхода. Стоило мне его найти, и я пришла в себя. Моя голова, пульсировавшая от боли, покоилась на чьих-то ладонях.

Это были руки Абдо. Он склонился ко мне, глядя на меня взглядом, исполненным сожаления.

«Я причинил вам боль, мадамина Фина?»

Я выпрямила спину, все еще дрожа и отчаянно щурясь от света, льющегося из окон кабинета.

– Сейчас все хорошо.

«Нужно было прислушаться к своему инстинкту, – произнес в моей голове его беспокойный голос. – Я способен вселиться во Фруктовую Летучую Мышь, но пройти дальше по твоему сознанию мне не под силу. Я даже не вижу света твоей души, не говоря уже о том, чтобы до него дотронуться. Даже из твоего сада. Я не знаю, что еще можно сделать».

Я судорожно вдохнула воздух.

– П-попробуй объединить сознания с Ларсом. Королева не позволит мне отправиться на поиски остальных, если мы не поймем, как это работает.

Сероватые, словно морская вода, глаза Ларса округлились. Он не спускал с меня глаз, нервно проводя рукой по своим колючим светлым волосам. Но тут Абдо, видимо, как-то приободрил его, потому что он тоже опустился на ковер, сел, скрестив ноги, и взял юношу за руки.

– Мы хотим опроповать отну итею, которую притумал Апто. Мы не снаем, сработает ли она. Он просит даму Окру скасать, если она что-то уфидит.

– Что именно? – настороженно спросила дама Окра.

– Свет души. Огонь соснания. Насыфайте как хотите, – улыбнулся Ларс. – Апто хочет посмотреть, уфидите ли фы их, когда мы сплетем их фместе.

На меня он даже не надеялся, мрачно отметила я. Все потому, что мое сознание не имело видимого огня? Неужели это делало меня обычным человеком? Всю свою жизнь я мечтала быть как все; а теперь, ощутив себя таковой, всерьез опечалилась. Ну не глупость ли! В зависти не было никакого толку: мы все отличались друг от друга.

Дама Окра скептически хмыкнула. Виридиус, снова было занявшийся сочинительством, повернулся к нам вполоборота – видимо, надеялся увидеть огонь сознания. На него Абдо тоже не рассчитывал; по крайней мере, я не была одинока.

Абдо и Ларс закрыли глаза. Жилистые загорелые руки Абдо почти что исчезли в огромных розовых ладонях Ларса. Я вглядывалась в их лица. К моему облегчению (без примеси зависти), на них не было выражения боли. Ларс казался расслабленным и сонным, Абдо сосредоточенно поджал губы.

– О, голубая кожа святой Пру! – вскрикнула дама Окра.

– Вы его видите? Где? – тут же спросил Виридиус. Его цепкий взгляд метался между Абдо и Ларсом.

Дама Окра, прищурившись, смотрела в пустое пространство над головами Ларса и Абдо. Она хмурилась, и морщинки в уголках ее губ казались все глубже.

– Это не остановит дракона, – заключила она и, залпом выпив остатки чая, изо всех сил бросила туда чашку.

Виридиус, сидевший напротив нее, вскинул распухшие от подагры руки, чтобы защитить лицо, но чашка до него не долетела. Она остановилась на полпути и зависла в воздухе, словно попав в гигантскую паутину. Она провисела так несколько секунд, а затем упала на ковер между Абдо и Ларсом.

– Небесные псы! – выругался Виридиус. Он перенял это выражение у меня.

Дама Окра презрительно усмехнулась:

– Это уже что-то. Но вы и правда не способны ни на что большее?

Абдо приоткрыл один глаз – в нем сверкнул озорной огонек – и тут же его закрыл. Дама Окра наблюдала за ним, скрестив руки на груди. Внезапно она вскрикнула: «Пригнитесь!» и распласталась по полу.

Виридиус не стал задавать вопросов и последовал ее примеру, мгновенно соскочив со стула. Но моя реакция, к сожалению, была не такой хорошей. Струны клавесина зазвенели, стекла в окнах разлетелись на куски, в то время как меня опрокинуло назад и я перелетела через спинку дивана.

Придя в себя, я обнаружила, что меня перенесли на террасу. Стекла были на месте – сюда ударная волна не дошла. Солнце уже спряталось за горами, но небо еще оставалось розоватым. Рядом со мной сидела дама Окра. На коленях она держала светильник и поправляла фитилек стоявшей в нем свечи, пламя которой озаряло ее жабье лицо. Заметив, что я пошевелилась, она спросила:

– Как ты себя чувствуешь?

Из ее уст этот вопрос звучал странно: такая забота была для нее нехарактерна. У меня звенело в ушах, а в висках пульсировала боль, но ради такого случая я храбро ответила:

– Могло быть и хуже.

По крайней мере, теперь мне было что рассказать королеве. Оставалось только дождаться, когда я смогу подняться на ноги.

– Естественно, с тобой все в порядке, – ядовито проговорила она, опуская светильник на столик. – Абдо чуть себя до истерики не довел. Испугался, что серьезно тебя поранил.

Я попыталась присесть, но голова не хотела отрываться от подушки, как будто весила тысячу фунтов.

– Где он?

Дама Окра отмахнулась от моего вопроса.

– Сейчас придет. Но сначала я хочу с тобой поговорить. – Она облизнула губы. – Все это плохая затея.

Я закрыла глаза.

– Если вы не хотите связывать свое сознание с нашими, вам необязательно…

– Разумеется, я никогда на это не пойду, – нетерпеливо перебила меня она. – Но дело не только в этом. Я говорю о твоем плане собрать всех полудраконов вместе. – На этих словах я снова распахнула глаза, на губах дамы Окры играла неприятная улыбка. – Да-да, я знаю, зачем тебе это нужно на самом деле. Ты думаешь, что обретешь семью. Соберешь под одной крышей теплую компанию чудаков, и все наши проблемы тут же решатся. – Она улыбнулась, обнажив зубы, и захлопала ресницами.

Ее насмешки задели меня за живое.

– Я хочу помочь другим! – воскликнула я. – Я видела, как они страдают. Нам с вами пришлось не так уж тяжело по сравнению с остальными.

Тут вознегодовала уже дама Окра.

– Не так уж тяжело? Скрывать чешуйчатый хвост с моей мальчишеской фигурой – что может быть проще? Родная мать не выгоняла меня из дома, когда мне было пятнадцать лет. Я никогда не жила на улице и не воровала еду. – Ее голос звучал все пронзительнее, словно закипающий чайник. – Обманом получить работу секретаря – элементарно! Выйти замуж за старика, занимавшего должность посла, – с моей-то внешностью! Пережить его… Хотя нет, вот это как раз было легко. Но убедить нашего графа назначить послом меня, учитывая, что этот пост еще никогда не занимала женщина, да, это было проще простого, все равно что кровать обмочить! – Она перешла на крик. – Или все равно что вывалиться из окна. На это же любой способен, ведь это сущая ерунда!

Ее глаза выпучились, и в них сверкала ярость.

– Успокойтесь, дама Окра, – проговорила я. – Вы думали, что вы одиноки в этом мире. Неужели вам не стало бы легче, если бы вы встретили своих собратьев?

– Мне хватает Абдо и Ларса, – сказала она чуть спокойнее. – Да и ты не такая уж противная.

– Спасибо. – Я попыталась сказать это искренне. – Но неужели вы хотите лишить этой радости остальных? Некоторые из них до сих пор живут на улице и воруют еду. – Она открыла рот, чтобы возразить, но я не дала ей возможности. – И это не потому, что они глупее вас и не заслуживают успеха.

– Возможно, – фыркнула она. – Но если ты, Серафина, считаешь, что страдание возвышает, то заблуждаешься. Кто-то, может, и окажется милым, но большая их часть страдала слишком сильно, и ты уже не сможешь их от этого излечить. – Она встала, поправляя свою накладную грудь. – Ты просто приведешь сюда десяток неприятных людей. Тебе известно, что у меня дар предвидения. Так вот, послушай мое предсказание: это закончится плохо.

– Я вас услышала, – ответила я, но по моей спине пробежал холодок. Неужели она и правда могла заглянуть в будущее настолько далеко?

Дама Окра направилась к двери, но на пороге обернулась и смерила меня высокомерным взглядом.

– Когда твой замысел полетит ко всем чертям – а это непременно случится, – по крайней мере, у меня будет право сказать тебе «я же говорила».

На этой радостной ноте она ушла, оставив меня наедине с головной болью.

3

На следующее утро у меня перестала болеть голова, и ко мне тут же вернулся былой оптимизм. Да, огонь моего сознания оказался скрыт, и я не могла помочь с невидимой стеной. Но зато у меня была связь с нашими разбросанными по земле собратьями, которой не было ни у Абдо, ни у дамы Окры, ни у Ларса. Я поставлю себе задачу найти их и привести домой. Это будет честью для меня.

Накануне, прежде чем лечь спать, я написала Глиссельде о достижениях Абдо и Ларса. Ответ я получила за завтраком – паж принес мне приглашение в покои королевы. Я оделась наряднее обычного и отправилась в то крыло дворца, где располагались комнаты королевской семьи. Страж, которого известили о моем приходе, открыл мне дверь в просторную гостиную с высоким потолком. Возле камина стояли небольшие диванчики, а на окнах висели шторы из золотистой, белой и синей ткани. В дальней части комнаты, у высокого окна стоял круглый стол, накрытый к завтраку. За ним в инвалидном кресле сидела бабушка Глиссельды – королева Лавонда. Ее спина сгорбилась, а кожа казалась бледной и хрупкой, словно скомканная бумага. По обеим сторонам от королевы сидели ее внуки и говорили ей ободряющие слова. Глиссельда подносила ложку каши ко рту бабушки, открытому, словно клюв неоперившегося птенца, а Киггз осторожно вытирал ее подбородок салфеткой.

Старая королева так и не оправилась после событий, произошедших в середине зимы. Лучшие драконы-доктора, которых только мог найти Комонот, говорили, что действие яда удалось нейтрализовать, и не понимали, почему болезнь не отступает. Лишь один из врачей высказал догадку, что в глубине мозга королевы произошло несколько небольших кровоизлияний. Будучи драконами, они сразу же отмахнулись от предположения, что причина болезни Лавонды – в ее страшной скорби, хотя люди, жившие в Горедде, придерживались именно этого мнения. Королева потеряла всех своих детей – мать Киггза, принцесса Лорель, умерла несколько лет назад, но принц Руфус и принцесса Дион были убиты этой зимой, причем вторая дочь Лавонды погибла от того же яда, которым отравили ее саму.

У старой королевы хватало сиделок и слуг, но я слышала, что Киггз и Глиссельда каждый день сами кормили ее завтраком. Теперь я увидела это своими глазами, и мое сердце сжалось от печали и трепета – они так любили и почитали свою бабушку, несмотря на то что она отчасти уже перестала быть собой.

Я подошла к ним и присела в глубоком реверансе.

– Серафина! – воскликнула Глиссельда и, вручив ложку своему кузену, вытерла руки. – Твой отчет так нас обнадежил, что мы с Люсианом уже начали строить планы. Если не похолодает, ты уезжаешь наутро после весеннего равноденствия.

Я открыла рот и снова его закрыла. До этой даты оставалось шесть дней.

– Мы попробовали подсчитать, сколько времени у тебя уйдет на дорогу, – начал Киггз, не отрывая взгляда от бабушки. Теперь ее карие глаза смотрели на него, а губы тревожно дрожали. Он ласково похлопал ее по руке, усеянной старческими пятнами. – Если за шесть недель ты доберешься до Ниниса, а еще за шесть – до Самсама, то к летнему солнцестоянию окажешься в Порфири.

– Официально ты будешь считаться королевским послом Горедда. Якобы едешь убедиться, что дружественные страны сдержат свое обещание отправить продукты и войска для нашей обороны, – добавила Глиссельда, снова раскладывая салфетку на бабушкиной груди. – Мы, конечно, доверяем любезному графу Пезавольта и дорогому регенту Самсама. Но им будет приятно, если наш посланник нанесет им личный визит.

– Но твоя основная цель – отыскать итьясаари, – уточнил Киггз.

– А если у меня не получится? – спросила я. – Или если на это уйдет слишком много времени? Что важнее – не выбиваться из плана или привезти их домой?

Кузены обменялись взглядами.

– В каждом случае будем решать отдельно, – проговорил Киггз. – Сельда, нам придется попросить Комонота выдать Серафине разрешение пользоваться тником.

– Ты хочешь сказать, это придется делать мне, – недовольно фыркнула Глиссельда и уперла руки в бедра. – Ох уж этот саар! После нашей вчерашней ссоры из-за Эскар…

Старая королева тихонько заплакала. Глиссельда тут же вскочила на ноги и обняла бабушку за хрупкие плечи.

– Ох, бабуля, ну что ты! – воскликнула она, целуя ее седую голову. – Я злюсь на этого мерзкого престарелого дракона, а не на тебя. И на Люсиана не злюсь, видишь? – Она подошла к Киггзу и обняла его со спины.

– Люсиан, нам нужно завтра же пожениться, – прошептала она уголком рта. – Чтобы она успела хотя бы немного порадоваться перед смертью.

– М-м, – пробормотал Киггз, выскребая из миски остатки каши и изо всех сил стараясь не смотреть на меня.

Увы, королева Лавонда была безутешна.

– Мы продолжим этот разговор позже, – виноватым голосом пообещала Глиссельда, провожая меня до двери. Я снова присела в реверансе, отчаянно сожалея, что ничем не могу помочь.

Мои мысли вернулись к их словам. Шесть дней – это гораздо раньше, чем я могла рассчитывать. Я направилась в свою комнату, раздумывая, какую одежду взять с собой. У меня не было ничего подходящего. Оставалось лишь надеяться, что мне успеют сшить новую.

Я зашла к личной швее Глиссельды, но она направила меня к придворным портнихам более низкого ранга.

– Их там восемь, дорогуша. Так что они могут шить восемь нарядов одновременно.

Я спустилась в ту часть дворца, где жили королевские ремесленники, но, уже почти добравшись до швейной мастерской, замедлила шаг. Мне предстояло объехать все Южные земли на лошади. Зачем мне было восемь нарядов? Я развернулась и, немного поколебавшись, постучала в другую дверь.

Мне открыл щуплый мужчина. Он уже начал лысеть: на его узкой переносице сидели очки, а на шею, словно шарф, была накинута мерная лента.

– Дамскую можно найти… – начал он, но я его перебила:

– Сколько времени вам нужно, чтобы сшить бриджи для верховой езды? Я бы хотела, чтобы они были с подкладкой.

Портной слегка улыбнулся и отошел в сторону, пропуская меня внутрь.

Следующие несколько дней Абдо и Ларс тренировались связывать свои сознания во дворе. Они прикладывали к этому много усилий: собственная сила приводила их в восторг. Королева Глиссельда, принц Люсиан и даже ардмагар Комонот иногда заходили на покрытую слякотью площадку и наблюдали за ними. Абдо быстро научился передвигать мысленную сеть (как я это окрестила) более осознанно – к радости королевы, он оставлял на таявшем снегу круглые отпечатки, сбивал сосульки с карнизов и заставлял голубей в панике разлетаться с крыш. Я заметила, что он изо всех сил старается не поранить птиц.

Я следила за его маневрами, когда ко мне подошла королева.

– Даже если у тебя не получится найти других итьясаари, – проговорила она, взяв меня за руку, – уже эти двое могут принести нам пользу.

– Эта мысленная сеть не то что ваш город не защитит, а даже за́мок не укроет, – фыркнул ардмагар Комонот, стоящий в нескольких метрах от нас. В обличье саарантраса он был коренастым мужчиной с орлиным носом, тяжелой челюстью и зализанными назад темными волосами. – Судя по отпечатку, диаметр сферы не больше пяти метров. Им повезет, если они смогут поймать ей одного дракона за раз.

– Нам полезен любой вклад, – раздраженно ответила Глиссельда. – Потренировавшись, они научатся ей пользоваться, а драконы не будут ожидать от нас ничего подобного.

– Этими глазами я определенно ничего не вижу, – пробормотал Комонот. – Но за свое естественное обличье ручаться не могу. У драконов более острое зрение, и мы можем видеть в ультрафиолетовом…

– Святые угодники! – воскликнула королева, поворачиваясь к нему спиной. – Если я скажу, что небо голубое, он тут же заявит, что это не так!

– Ваше Величество, я собиралась попросить вас, – начала я, заметив, что этих двоих пора разнимать, – позволить Абдо отправиться в путешествие со мной. Он способен видеть огонь сознания других полукровок. Это значительно облегчит поиски.

Глиссельда посмотрела на меня снизу вверх – она была на полголовы ниже меня.

– Мы уже решили отправить в Нинис даму Окру, чтобы ты могла остановиться в ее доме и использовать его как базу для всех операций. Может быть, она сможет помочь? – Я не успела ответить, как она добавила, махнув рукой в сторону Абдо и Ларса: – Мне бы было спокойнее, если бы эти двое остались здесь, в нашем арсенале.

– Лоялисты не допустят, чтобы война пришла в Горедд, – встрял Комонот. – Не сбрасывайте нас со счетов.

С лица Глиссельды сошли все краски.

– Ардмагар, – произнесла она, – простите, но вы утратили мое доверие.

Она развернулась на каблуках и зашагала назад, ко дворцу. Комонот наблюдал за ней с непроницаемым выражением лица, рассеянно перебирая в руках золотые медальоны, висящие на его шее.

Я бросила взгляд на Абдо и Ларса. Они все еще держались за руки и смеялись, наблюдая за голубями, которых потревожили. Они не будут скучать по нам. Я взяла ардмагара под руку: он поморщился, но вырываться не стал. Мы вместе направились во дворец.

Еще тогда, в середине зимы, ардмагар Комонот назвал меня своим учителем – это звание пользуется среди драконов особым почетом. Это означало, что он даровал мне определенную власть над ним, в особенности в вопросах, касавшихся человеческих отношений. Он должен был прислушиваться ко мне, если я считала, что он в чем-то не прав. За эту долгую зиму он несколько раз обращался ко мне за советом, но он не всегда замечал, что нуждается в помощи. В таких случаях мне приходилось самой сообщать ему об этом.

Я не возражала. Я не раз схожим образом помогала Орме, и мой новый долг напоминал о нем.

Комонот, видимо, представлял, о чем я собираюсь с ним поговорить: он шел за мной по коридору без возражений. Наши шаги эхом отражались от мраморного пола. Я вела его на южную террасу, где проходили наши с королевой уроки клавесина. Больше в эту комнату никто не ходил; к тому же мне нужно было время, чтобы хорошенько обдумать то, что я должна сказать. Добравшись до террасы, я опустилась на стул, обитый зеленым сатином. Комонот встал у окна, направив взгляд во двор.

Он заговорил первым:

– Да, сейчас королева недовольна мной сильнее обычного.

– Утрата доверия – это гораздо больше, чем недовольство. Вы понимаете, почему это произошло?

Старый саар сложил руки за спиной, беспокойно сжимая и разжимая украшенные кольцами пальцы.

– Я сказал Эскар, чтоб убиралась обратно в Порфири вместе со своим безумным планом.

Мое сердце сжалось; я надеялась, что еще успею поговорить с ней про Орму.

– Ее план настолько плох?

Он поменял позу, скрестив руки на широкой груди.

– На мгновение забудем о существовании древнего закона и о том факте, что порфирийцы очень трепетно следят за его исполнением. Эскар не подумала о том, что, проникнув в Танамут через долину Омиги, мы не добьемся ничего – если только бо́льшая часть Старого Арда не будет в этот момент сражаться где-нибудь в другом месте. Чтобы ее план сработал, моим генералам придется совершить отвлекающий маневр и выманить войска из Керамы на юг.

– То есть в направлении Горедда? – спросила я.

– Именно. А координировать атаку на расстоянии ужасно трудно, даже с помощью тников. – Чтобы подчеркнуть важность своих слов, он тряхнул медальонами. Эти устройства для общения на расстоянии придумали квигутлы – низшая раса драконов. – Не исключено, что Горедду придется продержаться не одну неделю. А ты сама видела, какой ущерб этому городу причинил всего один злонамеренный дракон.

Да, после битвы драконов над той частью города еще неделю поднимался дым. Но это все-таки не объясняло реакцию Глиссельды.

– Если вы указали на недостаток в плане, держа в уме безопасность Горедда, королева не должна была разозлиться, – произнесла я.

Он сгорбился и прижался лбом к стеклу.

– Пока мы спорили, Эскар упомянула о том, что мои генералы… потерпели несколько поражений, о которых я забыл рассказать королеве.

Я со свистом втянула воздух сквозь зубы.

– Серьезные поражения?

– А как ты думаешь? У Старого Арда появился новый стратег, генерал Лэди – какой-то выскочка, о котором я никогда не слышал, – и он готов на любую мерзость. Он устраивает засады в местах, где самки откладывают яйца, не беспокоясь, что может причинить вред молодняку. Его арды делают вид, что сдаются, а потом нападают. Даже наши победы больше напоминают поражения: войска Лэди бьются до последнего, чтобы мы понесли бо́льший урон. – Комонот повернулся ко мне с недоумевающим видом. – Что это вообще за стратегия?

Но меня больше беспокоила стратегия, которую Комонот избрал в отношении Глиссельды.

– Почему вы утаили от королевы столь важную информацию?

– Она умна и талантлива, но все-таки еще очень молода. Она так… – Он покрутил ладонью, словно изображая поднимающийся дымок.

– Расстраивается? – подсказала я.

Он энергично закивал.

– Все это ей не по плечу. Я ее не осуждаю – это не по плечу даже мне. Но именно в этом и дело: у меня хватает проблем и без ее эмоций!

Он начал мерить комнату шагами.

– Вам нужно вернуть доверие Глиссельды. Разрешите дать вам несколько советов, ардмагар?

Он выжидающе замолчал, глядя на меня цепким, как у ворона, взглядом.

– Во-первых, будьте с ней откровеннее, – начала я. – Возможно, ваши поражения огорчат ее, но эмоции быстро пройдут. Потом она сможет мыслить логично и ясно, однако сначала ей нужно прочувствовать услышанное. Это все равно что порядок действий в уравнении.

Комонот поджал свои мясистые губы.

– А без этого шага никак нельзя обойтись?

– Нельзя. Вам ведь приходится спать, хотя сон каждый день делает вас беззащитным и уязвимым на несколько часов.

– Не уверен, что меня убедила твоя аналогия, – отозвался он, но я увидела, что заставила его задуматься.

– Второй шаг, который вам необходимо предпринять, пожалуй, важнее всех остальных: вы должны сделать жест доброй воли, чтобы снова разжечь доверие в сердце королевы. Желательно, чтобы это был очень широкий жест.

Комонот вскинул кустистые брови.

– Тура ей преподнести, что ли?

Несколько секунд я непонимающе глазела на него и лишь потом поняла, что он не собирается дарить королеве огромного питомца. Он имел в виду мясо. Он решил, что сможет помириться с Глиссельдой, устроив для нее пир.

– Это тоже вариант, – я медленно кивнула, лихорадочно обдумывая свои следующие слова. – Но можно сделать еще более масштабный жест. Конечно, я ничего не понимаю в политике и никогда бы не рискнула высказывать свое мнение по этому вопросу, но мне кажется, вам стоит поразмыслить в этом направлении. Вы могли бы на некоторое время отправиться на фронт или… или выделить ард на защиту Лавондавиля, если это возможно. Что угодно, лишь бы убедить королеву Глиссельду, что вы заботитесь о безопасности Горедда.

Комонот подвигал челюстью из стороны в сторону.

– Ну, «заботиться» – это, пожалуй, чересчур сильное…

– Ардмагар! – воскликнула я, теряя терпение. – Хотя бы притворитесь!

Он вздохнул.

– Покинув этот город, я уменьшу ущерб, нанесенный некомпетентными убийцами. А еще я буду рад встретиться с этим генералом Лэди лицом к лицу и перегрызть ему глотку. – На секунду его взгляд стал туманным, но потом снова сфокусировался на мне. – В твоих словах есть смысл. Я подумаю, как лучше поступить.

Это был знак, что мне пора. Я поднялась на ноги и присела в глубоком реверансе. Он бросил на меня серьезный взгляд, а затем взял мою ладонь и положил ее себе на затылок. Это был знак покорности: окажись на моем месте настоящий драконий учитель, он бы непременно его укусил.

Когда Абдо закончил свою тренировку с Ларсом, я подошла к нему и спросила, как он смотрит на то, чтобы сопровождать меня в путешествии. Он встретил это предложение с энтузиазмом, но предупредил: «Вам придется поговорить с моей семьей. Мне еще три года ждать своего Дня определения».

Я кивнула, делая вид, что понимаю его. Но Абдо заметил мое недоумение и добавил: «Это значит совершеннолетие. День, когда выбираешь себе имя и жизненный путь».

Когда я познакомилась с Абдо, он только приехал на юг со своей танцевальной труппой, в которую также входили его тетя и дедушка. Именно к дедушке – старшему члену семьи – мне и предстояло обратиться.

На следующее утро Абдо привел его ко мне. Я угостила их чаем и сырной выпечкой, а также устроила небольшой импровизированный концерт на лютне. Тайтон (так звали дедушку) одной рукой ел печенье, а другой держал ладонь Абдо.

– Я обещаю, что буду хорошо заботиться о вашем внуке, – наконец сказала я, положив лютню на стул.

Тайтон торжественно кивнул: его седые волосы были заплетены в аккуратные косы. Он нежно похлопал Абдо по голове, которую украшали пучки волос, и медленно произнес на гореддийском, тщательно выговаривая каждое слово:

– Я говорить с вы по-порфирийски. Простите.

Он обратился к Абдо на порфирийском, и тот кивнул.

«Я буду переводить», – произнес юноша в моей голове, одновременно делая мне знак своими изящными пальцами. Видимо, на моем лице отразилось удивление, потому что Абдо пояснил: «Дед не знает, что я могу говорить с тобой без слов. Мне кажется, это его расстроило бы, с ним я не умею так разговаривать».

«Я немного понимаю по-порфирийски», – подумала я. Абдо скорчил недоверчивую гримасу.

Тайтон откашлялся.

– Абдо принадлежит богу Чахону, причем не единожды, но дважды, – сказал он. – Во-первых, Чахону принадлежат все итьясаари.

«Даже вы, глупые иностранцы», – добавил Абдо, переводивший слова деда. Конечно, я уже успела подзабыть порфирийский, но все-таки была уверена, что Тайтон этой фразы не говорил.

– Во-вторых, его мать – жрица Чахона. Он должен отдать этому богу каждую клеточку тела и души, – продолжил Тайтон. – Абдо появился на свет, чтобы стать преемником Паулоса Пэнде – самого почитаемого жреца-итьясаари в нашей стране. Однако, – старик склонил голову, словно ему было очень стыдно, – Абдо тяготился своими обязанностями и не воспринимал их всерьез. Он ссорился с Пэнде, пренебрежительно относился к матери и, в конце концов, сбежал из дома.

«Все не так просто», – сказал мне Абдо. Он хмурился, глядя на деда.

Мне хотелось выслушать Абдо и узнать его версию произошедшего, но тот факт, что в Порфири существовали жрецы-итьясаари, заинтересовал меня еще сильнее. Как же все-таки их страна отличалась от Южных земель, где полудраконам приходилось скрывать свою сущность.

– Я оберегаю Абдо в надежде, что однажды он примет ношу, которую ему суждено нести, – заключил Тайтон. – Забирая его с собой, вы должны понимать, что берете на себя священное обязательство.

«Та-да! – воскликнул Абдо и скорчил гримасу. – Я важное обязательство. Чахон следит за тобой».

За его сарказмом было нетрудно разглядеть смущение.

– Чахон – это… бог случая? – спросила я, уклоняясь от ответа и продолжая изучать выражение лица Абдо.

Старик так внезапно вскочил со стула, что я испугалась, не обидела ли я его. Но он склонился ко мне и расцеловал в обе щеки. Я бросила взгляд на Абдо.

«Он рад, что вы знаете, кто такой Чахон», – уныло пояснил он.

На самом деле, я попала пальцем в небо, но сознаваться в этом явно не стоило. И уж точно не стоило произносить вслух ответ, мгновенно пришедший в мою бедовую голову: «Тогда я положусь на волю случая!»

Тайтон сделал шаг назад. Его морщинистое лицо снова приняло серьезное выражение.

– Помните. Обязательство, – запинаясь, проговорил он на гореддийском.

– Абдо мой друг, – ответила я и присела в реверансе. – Я буду его беречь.

Старик с легким изумлением наблюдал за моими светскими потугами, а потом произнес что-то по-порфирийски. Абдо поднялся на ноги и направился к двери вслед за ним. Я последовала за ними и на прощание сказала «спасибо» и «до свидания» на порфирийском. По удивленной гримасе Абдо я поняла, что мне нужно работать над произношением. Но лицо Тайтона расплылось в улыбке, как будто он считал меня очаровательно нелепой.

Я закрыла за ними дверь. Их слова о богах изрядно меня озадачили. Мальчик двенадцати лет – это не подарок, в какой бы стране он ни родился. Мальчик двенадцати лет, которого объявили собственностью бога… что это вообще означало? Если он попросит накормить его конфетами на ужин, а я откажу, бог Чахон об этом прознает? Возможно, он из тех богов, которые только и делают что карают людей? У нас в Горедде хватало подобных святых.

В дверь постучали, да так громко, что я подпрыгнула на месте. Видимо, Абдо или Тайтон что-то забыли. Я пошла открывать.

На моем пороге стоял принц Люсиан Киггз. Он был одет в привычный алый дублет, а под мышкой держал какой-то плоский кожаный мешочек. Его темные кудри вились, словно у ангела – мое сердце на секунду перестало биться. Мы почти не разговаривали с того самого дня, когда признались друг другу во взаимных чувствах и вместе приняли решение встречаться как можно реже. Он приходился Глиссельде женихом, я была ее подругой. Конечно, существовали и другие препятствия, но это затмевало все остальные.

– Принц. Эээ, проходите, пожалуйста. – Я так удивилась, что произнесла эти слова автоматически, совершенно не думая.

Разумеется, он остался стоять на месте. Я бы и не стала предлагать, не застань он меня врасплох.

Он окинул взглядом пустой коридор, а потом снова обратил свои темные глаза на меня.

– Можно? – спросил он, грустно нахмурив брови. – На одну минуту.

Я присела в реверансе, чтобы он не заметил моего смущения, а затем проводила его в гостиную. На столе стояли не убранные после чаепития чашки. Киггз впервые оказался в моих покоях: я жалела, что у меня не было возможности прибраться. Он обвел взглядом мои полки, ломившиеся от книг, эксцентричную коллекцию статуэток, сделанных квигутлами, и спинет с огромной кучей нот. На стуле возле камина все еще восседала моя лютня, словно зашедший в гости джентльмен с гусиной шеей.

– Надеюсь, я не помешал, – с улыбкой произнес Киггз. – И часто ты приглашаешь на чай музыкальные инструменты?

– Только когда удается добыть сырное печенье, – ответила я и предложила ему угоститься. Он отказался. Я переставила лютню, а сама чинно присела на стул, стоящий по другую сторону неубранного стола.

– Я пришел с дарами, – сказал Киггз, пытаясь нащупать что-то в кармане дублета. Наконец он вытянул тонкую цепочку, с которой свисало два кулона-тника – круглый бронзовый медальон и серебряное сердечко-узелок. Они тихонько позвякивали, ударяясь друг о друга. – Мы думали, нам придется сражаться за них с Комонотом – в буквальном смысле, – продолжил Киггз. – Но он говорит, что ты недавно оказала ему какую-то услугу.

– Хорошо, – отозвалась я. – То есть, я надеюсь, мне удалось ему помочь. С ним всегда трудно понять наверняка.

Принц печально улыбнулся:

– Я испытал это на собственном опыте. Нам с тобой надо будет как-нибудь сверить наблюдения, – он звякнул медальонами, возвращая разговор к основной теме. – Второй бронзовый тник мы отдали даме Окре, так что вы сможете переговариваться во время твоего пребывания в Нинисе. Она рассчитывает, что ты будешь разъезжать по стране, а она доблестно останется у себя дома, в Сегоше.

– Ну, еще бы, – проговорила я. Он снова улыбнулся. Я почувствовала укол вины: я не имела права вызывать у него улыбку.

– Сердце-узелок, – он приподнял искусно сплетенную серебряную подвеску, – соединит тебя с аппаратом в кабинете Сельды. Она хочет, чтобы ты связывалась с ней дважды в неделю, вне зависимости от того, увенчаются твои поиски успехом или нет. Заявляет, что если она с тобой не поговорит, то начнет беспокоиться, а ее беспокойство отныне может сказаться на международных отношениях.

Я протянула ему руку и улыбнулась – принц неосознанно произнес эту фразу точно таким же тоном, каким ее сказала бы Глиссельда. Он опустил тники в мою ладонь и сжал мои пальцы. У меня перехватило дыхание.

Он тут же отпустил меня, откашлялся и потянулся за кожаным мешочком, который по-прежнему держал под мышкой.

– Следующий деловой вопрос: документы. Здесь бумага с подписью королевы, на случай если тебе понадобятся деньги. Перечень ингредиентов, необходимых для создания пирии – их нужно будет заказать от имени королевской семьи. Список баронетов Ниниса и графов Самсама, которые могут оказаться нам полезны, а также рекомендательные письма. Твоя главная задача – обнаружить итьясаари, но во время путешествия ты неизбежно встретишься с местной знатью. Будет хорошо, если тебе удастся убедить их нам помочь.

– То есть мне нужно заставить их всех почувствовать себя виноватыми? – поддразнила его я.

– Тебе нужно аккуратно напомнить им о том, что граф Пезавольта и регент уже и так пообещали за них. Мелкие дворяне помогут нам с большей готовностью, если мы убедим их, что не забудем об их участии.

Он протянул мне мешочек. Я взяла его и взглянула на стопку листов пергамента, лежавшую внутри.

– Приятно, когда тебя узаконивают.

Киггз рассмеялся – на это я и рассчитывала. Он был бастардом, и в этом отношении его чувство юмора могло показаться весьма специфическим.

– Я буду скучать по тебе, Фина, – произнес он, и его глаза сверкнули в тусклом свете камина.

Я нервно вздрогнула, все еще держа мешочек на коленях, и проговорила:

– Я уже по тебе скучаю. Я скучала по тебе все эти месяцы.

– Ты тоже? – спросил он, сжав ладонями подлокотники. – Прости меня за это.

Я выдавила улыбку, но, кажется, она получилась чересчур тонкой.

Киггз постучал пальцами по подлокотнику.

– Я не представлял, что не видеть тебя и не говорить с тобой будет так тяжело. Нельзя приказывать сердцу, но я считал, что можно хотя бы управлять своими действиями, чтобы свести ложь на нет…

– Тебе не нужно оправдываться передо мной, – прошептала я. – Я же тогда с тобой согласилась.

– Тогда? Теперь ты считаешь иначе? – принц тут же заметил то, о чем я не собиралась ему рассказывать.

Он был слишком проницателен. Как я любила эту черту.

Я быстрым шагом пересекла комнату и, с легкостью найдя на битком набитой полке тонкую книжицу, которую он мне подарил – «Любовь и работу» Понтеуса, – помахала ей.

– Это упрек? – спросил он и слегка подался вперед, внимательно глядя на меня. – Я знаю, какие строки ты сейчас процитируешь: «В правде нет боли, а во лжи нет утешения». С этим нельзя поспорить – кроме тех случаев, когда знаешь, что правда причинит боль человеку, которого любишь. И когда понимаешь, что этот человек и так уже страшно страдает: ее мать погибла, бабушка находится при смерти; она погрузилась в пучину руководства страной и войны, хотя еще совершенно к этому не готова.

Люсиан поднялся на ноги и продолжил взволнованным голосом:

– Серафина, я должен пройти этот путь с ней. Пусть я буду страдать, но я готов выдержать любую боль ради нее, пока буря не уляжется.

– Твои слова звучат очень благородно, – мой ответ прозвучал резче, чем мне хотелось.

Его плечи опустились.

– Я не пытаюсь казаться благородным. Я хочу проявить доброту.

Я подошла к нему. Теперь мы стояли лицом к лицу, и нас разделяло расстояние, не превышающее длины книги.

– Знаю, – тихонько произнесла я и легонько хлопнула его по груди томиком Понтеуса. – Наше время еще наступит.

Он грустно улыбнулся. Потом положил свои руки на мои – теперь мы сжимали книгу вместе.

– Я верю в это… всем своим существом, – произнес он, глядя мне в глаза, и поцеловал корешок книги, потому что поцеловать меня он не имел права.

Затем он отпустил мои руки (я не возражала – мне как раз пора было снова начать дышать) и снова стал что-то нащупывать в потайном кармане дублета.

– Вот последнее, что мне нужно тебе отдать, – сказал он, доставая еще один медальон – на сей раз золотой. – Это не тник, – торопливо добавил он и протянул его мне.

На медали виднелась искусная гравировка – изображение женщины, которая несла свою голову на подносе. Это была моя покровительница, святая Капити.

Так считали все, кто меня знал. Когда пришла пора узнать, какой святой будет оберегать меня, псалтырь открылся на имени еретички святой Йиртрудис. Сообразительный священник тут же заменил ее святой Капити. Я не возражала: у людей и так хватало причин меня бояться, не хватало еще оказаться связанной со святой Йиртрудис. Я так и не узнала, в чем заключалась ее ересь, но это слово стояло клеймом на всем, что было с ней связано. Ее святилища громили, а изображения уничтожали.

Я никому не рассказывала об этом, даже Киггзу.

– Пусть Небеса улыбаются тебе, пока ты будешь в пути, – говорил Киггз. – Я знаю, что ты не набожна. Это скорее для моего спокойствия, чем для твоего. Да и не в вере дело. Я просто хочу, чтобы ты помнила… – он сглотнул комок, и его горло дернулось. – Что бы ни произошло по дороге, дома тебя будут ждать друзья.

Слова застряли у меня в горле. Теперь у меня были друзья – больше, чем за всю мою прошлую жизнь. И я чувствовала себя здесь как дома. Почему же я по-прежнему жаждала отыскать всех итьясаари? Какую пустоту хотела заполнить? И удастся ли мне это хоть когда-нибудь?

Киггз направился к двери, и я двинулась за ним, безмолвная, словно тень. На мгновение он замер, положив руку на задвижку, взглянул на меня еще раз, а потом развернулся и ушел.

Я закрыла дверь за его спиной и медленно пошла в спальню: на кровати лежали стопки одежды, которую я намеревалась взять, и сумки, в которые она никак не вмещалась. Я поднесла томик Понтеуса к сердцу и прижала святой медальон к губам, а потом положила их на дно одной из сумок, накрыв своими холщовыми рубашками.

Я заберу дом с собой, отправляясь в этот большой мир, и отыщу других, чтобы разделить этот дом с ними.

4

Всю эпопею о том, как мы с дамой Окрой и Абдо путешествовали по проселочным дорогам Горедда, можно описать одним словом: мучение. Конечно, страшно обидно, что все эти две недели, наполненные грязью, сломанными колесами и ругательствами дамы Окры, так легко приводятся к одному знаменателю, но в нашем пантеоне не так-то много святых, именами которых можно браниться, да и в карете всего четыре колеса.

А вот грязь… она бесконечна.

Стоило нам оказаться в Нинисе, дороги стали лучше. Через четыре дня приятной езды мимо пастбищ, ветряных мельниц и полей, на которых уже начали пробиваться первые ростки пшеницы, возница дамы Окры в целости и сохранности доставил нас в столицу страны – город Сегош. Там у дамы Окры был свой дом – узкое здание, втиснувшееся между двумя такими же. За ним находился общий двор для карет, засыпанный гравием. Крышу покрывала ромбовидная плитка, а фасад – желтоватая штукатурка. Над окнами, закрытыми ставнями, изгибались арки из белого камня: они придавали дому удивленный вид, как будто тот не мог поверить, что мы добрались сюда, не убив друг друга.

Пока мы были в дороге, каждый вечер, остановившись на очередном постоялом дворе, я чистила, а потом смазывала маслом чешуйки на руке и талии, после чего отправлялась ухаживать за своим садом. Теперь я с особым вниманием подходила к трем итьясаари: Мерцающей Тени, Зяблику и Голубике. Они были из Ниниса, судя по их волосам – либо русым, либо рыжим – и бледным лицам, а также по паре слов, которые я слышала во время видений. Мерцающая Тень отшельницей жила в сосновом лесу, а Голубика, по всей видимости, рисовала фрески, что объясняло разноцветные круги, которые она оставляла на воде. А вот Зяблик наверняка жил в Сегоше: однажды я заглянула в его жизнь и увидела, как он, облаченный в костюм чумного доктора, торопливо идет мимо собора Санти-Вилибайо. Эти позолоченные купола были известны даже гореддийским школьникам.

В Южных землях жило еще два полудракона: Библиотекарь, который говорил на самсамийском и, судя по всему, был одним из графов высокогорья, и Малыш Том, скрывавшийся в какой-то горной пещере. Я никак не могла понять, где именно, но подозревала, что он гореддиец и живет где-то на границе со страной драконов. На его поиски я собиралась отправиться в последнюю очередь, по пути домой.

Дама Окра согласилась принять нинийских итьясаари в своем доме. Мы решили, что будем отправлять к ней найденных полудраконов, а она их приютит («потерплю их», – сказала она, а я сделала вид, что она просто перепутала два гореддийских слова). Затем она должна была сопроводить все троих в Горедд, а мы с Абдо – отправиться в Самсам.

Мы собирались добраться до самсамийского города Фнарка ко дню святого Абастера, еще до летнего солнцестояния. Там жил лишь один полудракон – лысый, похожий на летучую мышь мужчина, которого я звала Библиотекарем. Нам нельзя было терять время в Нинисе, потому что лучшей возможности, чем встретить его на ежегодном собрании графов высокогорья, могло и не представиться.

Стоило нам выйти из кареты у дома дамы Окры, и нас окружила толпа слуг. Они занесли мои вещи в комнату для гостей, находящуюся на третьем этаже и покрашенную в тошнотворный зеленый цвет, а затем (к моему огромному счастью) налили мне ванну. Когда я наконец снова почувствовала себя человеком – насколько это было возможно, учитывая тот факт, что мою руку и талию опоясывали серебристые чешуйки, – сразу отправилась на поиски дамы Окры. Она стояла на первом этаже и сердито смотрела на Абдо, который вскарабкался по перилам винтовой лестницы на самый верх, а потом с озорной улыбкой и криком: «Пол – это море, полное акул!» – соскользнул обратно.

«По-моему, дама Окра недовольна», – мысленно сказала я, глядя на ее раскрасневшееся лицо.

«Это потому что она акула. Не дай ей съесть меня!» – Он снова полез наверх.

– Ох уж эти дети, – прорычала дама Окра, наблюдая за ним. – Я уже забыла, как они очаровательны. Жду не дождусь возможности снова об этом забыть.

– Мы скоро уедем, – утешила ее я.

– Недостаточно скоро, – фыркнула она. – Не беспокойся, Пезавольта пойдет вам навстречу, но, к сожалению, вам не уехать отсюда раньше, чем через пару дней.

– Ничего страшного, – ответила я, теряя терпение. – Зяблик живет где-то здесь, в Сегоше. Завтра мы пойдем его искать.

Дама Окра посмотрела на меня поверх очков; ее широко расставленные слезящиеся глаза делали ее похожей на спаниеля.

– Зяблик? Так ты его зовешь у себя в голове? Боюсь представить, как ты называла меня.

Это был очевидный намек, но я притворилась, что не поняла. Если бы я сказала, что называла ее «мисс Суетливость», могло последовать лишь две реакции: либо удивление, либо яростное негодование. Я не очень-то рассчитывала на первый вариант, чтобы рисковать и напрашиваться на второй.

– У него что, есть крылья? – продолжила она. – Или он чирикает?

– Зяблик? – Я на секунду смутилась. – Нет, у него… клюв.

Дама Окра фыркнула.

– И он живет в этом городе? Клянусь голубой кожей святой Пру, такое точно не могло остаться незамеченным!

На следующее утро мы отправились в самое сердце города. Абдо шел по дороге, подпрыгивая, словно внутри него сидела целая стайка кузнечиков. «Привет, город! Привет, памятники!» – щебетал он, пока мы шли по забитым людьми и каретами улицам, поднимаясь в гору к дворцу Пезавольта. Наконец нам открылся прекрасный вид на центральную площадь с дворцом с одной стороны и позолоченными куполами собора Санти-Вилибайо – с другой.

Через триумфальную арку короля Моя к собору приближалась процессия в честь празднования дня какого-то из святых. Абдо пришел в восторг и побежал туда. Он донимал меня вопросами, пока я не разглядела, что шествие проходит в честь святой Клэр – ясновидящей и покровительницы тех, кто ищет правду.

Я посчитала это добрым знаком.

Тем не менее искать Зяблика было все равно что пытаться найти иголку в стоге сена размером с город. По его маске и кожаному фартуку я сделала вывод, что он чумной доктор: обычно я видела, как он сидит в комнате больного или ловит крыс в переулке. Во время видения мое сознание не могло оторваться от итьясаари, за которым я следила, поэтому определить, в чьих комнатах он находился, было трудно.

Расспросы тоже дались бы мне нелегко. Я не говорила по-нинийски из-за одной особенности своего образования. Моя мачеха Анна-Мария происходила из печально известной семьи, когда-то жившей в местности Бельджиосо и изгнанной из Ниниса за многочисленные преступления. О моей матери-драконе никто не знал, и отец желал сохранить эту тайну. Услышь об этом кто-нибудь из подлых родственников его второй жены, они бы точно стали его шантажировать. Поэтому мои преподаватели обучали меня самсамийскому и порфирийскому – и все. Не знаю, чего именно опасался отец – возможно, он думал, что какая-нибудь хитроумная тетушка из Бельджиосо заморочит мне голову, если я буду говорить на ее языке. Но все поколение моей мачехи выросло в нашей стране и говорило на гореддийском как на родном. В общем, какими бы ни были мотивы отца, нинийского я не знала. Я не так сильно любила иностранные языки, чтобы заниматься им самостоятельно.

Оставалось надеяться, что способность Абдо видеть огонь сознания скомпенсирует мою языковую неграмотность – возможно, ему удастся разглядеть Зяблика в толпе на площади или в каком-нибудь переулке. Мы решили поскорее выйти из парадной части города в рабочий квартал, где у пивоварен стояли бочки, от которых шел пар с запахом хмеля, столяры сметали опилки в кучки, ослы ревели, дубильщики соскребали шерсть с коровьих шкур, а мясники смывали кровь с полов скотобоен, сгоняя ее в сточные канавы плоскими швабрами. Ни Абдо, ни я не заметили никаких признаков присутствия Зяблика.

Мне удалось – с помощью рисунков и жестов – отыскать ближайшую больницу, но она оказалась учреждением для богатых горожан. Когда я спросила медсестру-монахиню, немного изъяснявшуюся на гореддийском, о чумных домах, она с возмущенным видом ответила: «В городе их нет».

Лишь на третье утро во время очередной прогулки Абдо схватил меня за руку и указал на темную щель между двумя деревянно-кирпичными домами, от которой разило упадком и разложением.

«Я заметил какую-то вспышку, очень слабенькую. Между этими зданиями. Теперь она исчезла, но нам нужно пойти за ней», – сказал он, посмотрев на меня глазами, блестящими от радостного волнения – почти такого же сильного, как в то мгновение, когда он в первый раз увидел собор. Я просунула голову во тьму и увидела лестницу, которая, извиваясь, уходила вниз и терялась в тени. Держась за руки, мы спустились по скользким ступенькам и, миновав сырой водоотвод, вышли на улицу, скрытую за другими улицами – мрачное обиталище нищих.

Она была узкой, немощеной и очень темной. Конечно, горожане сливали содержимое ночных горшков прямо на дорогу по всему городу – это было частью обыденной жизни в Южных землях, – но здесь улицы никто не убирал. Все отходы, прилипнув друг к другу, валялись в сточной канаве, проходившей по середине дороги. Я засомневалась, правильно ли поступила, приведя сюда Абдо, но, судя по его виду, он ни капли не испугался. Он пошел впереди меня, осторожно огибая лужи и кучки лохмотьев. Кучки тут же приходили в движение и в безмолвной мольбе тянули к нему скрюченные руки ладонями вверх.

Абдо полез под рубашку – он носил кошелек на шее, привязав к нему веревочку. «Здесь можно расплатиться гореддийскими монетами? – спросил он. – У меня больше ничего нет».

– Наверняка можно, – ответила я, торопливо шагая за ним. Жадные руки хватались за мои юбки. Доставать деньги – пусть даже гореддийские медяки – в таком месте было небезопасно. Я не стала мешать ему, когда он протянул кому-то горсть монет, но потом провела его мимо бедняков. – Ты видишь где-нибудь огонь сознания?

Абдо снова зашагал вперед, выгнув шею и прищурившись. Наконец он вскрикнул: «Да, вижу! – и указал на покосившуюся деревянную хибару. – Сквозь это здание».

– Он внутри? – спросила я, не веря своим ушам. Я и не представляла, что этот свет, который я не могла разглядеть, горел так ярко.

Абдо пожал плечами:

«Скорее, движется позади».

Мы обогнули постройку с восточной стороны, и Абдо сказал: «Нет, не сюда. Он идет на запад». Я побежала за ним по переулку, захламленному и вонявшему прокисшим луком; сначала он вел на запад, но вскоре свернул на юг.

«Не туда, – произнес Абдо. – Я вижу его свет сквозь стены, но не понимаю, по какой дороге он идет. Это как лабиринт. Мы не в том проходе».

Несколько тупиков спустя мы свернули на грязную улочку, которая была шире предыдущих, и увидели вдали человека в длинном кожаном фартуке и широкополой шляпе, удалявшегося от нас. Абдо взволнованно схватил меня за руку и указал на него: «Это он!» Мы побежали вперед, разбрызгивая содержимое сточной канавы и поскальзываясь на грязи. Мы оказались на самом краю города. Здесь сельская местность уже начинала вступать в свои права: мы увернулись от свиньи, которая брела по дороге, и обогнули стайку жалобно пищащих цыплят. Передо мной прошел мул, нагруженный хворостом. Он на пару секунд загородил мне обзор, но я успела протиснуться мимо него, чтобы заметить, как объект нашей слежки спускается по лестнице и ныряет в подвал полуразвалившейся церкви.

Ну, разумеется. Никто не станет выделять больничные койки зараженным чумой.

Я добежала до облезлой двери как раз в тот момент, когда веревку от щеколды снова просунули в отверстие. Я схватилась за нее, но ничего этим не добилась и только поранила руку узелком.

«Я вижу сияние прямо за дверью», – сказал Абдо, рисуя невидимый контур на грубо отесанной двери.

Я постучалась, но дверь не открывали. Нагнувшись, я заглянула внутрь сквозь отверстие в щеколде и увидела тускло освещенный склеп. Между массивными могильными плитами, под которыми покоились священнослужители, и объемными колоннами, поддерживавшими потолок, виднелись соломенные тюфяки. На каждом из них лежали несчастные с распухшей шеей, отекшими глазами и омертвевшими пальцами, сжатыми в кулаки. Монахини – судя по их желтым одеяниям, это были сестры святой Лулы – осторожно обходили умирающих, подавая им воду или слезы мака[2].

Только сейчас я услышала стоны и ощутила трупный запах.

В этот момент Зяблик рывком открыл дверь, и я едва не упала. Жуткое лицо с клювом уставилось на меня большими стеклянными глазами – на нем была чумная маска из мешковины с линзами, вставленными в специальные прорези, и длинным кожаным клювом, набитым лекарственными травами, которые защищали доктора от болезнетворных запахов. На кожаном фартуке и перчатках виднелись пятна, а его глаза за стеклянными линзами были на удивление голубыми – и добрыми. До меня донеслось несколько приглушенных слов, сказанных на нинийском.

– В-вы говорите на гореддийском? – спросила я.

– Обязательно просить вас уйти на двух языках? – спросил он, с видимым усилием переходя на другой язык. Его голос по-прежнему глушили кожаная маска и настоящий клюв, скрытый под ней. – Неужели вам недостает вони, мерзости и здравого смысла, чтобы понять, что лучше держаться отсюда подальше?

– Мне нужно с вами поговорить, – сказала я и выставила ногу вперед, потому что он явно собирался снова закрыть дверь. – Не прямо сейчас, разумеется. Но, возможно, вы найдете для меня немного времени, когда закончите с делами?

Он печально рассмеялся:

– Когда закончу? Как только я выйду отсюда, отправлюсь к больным проказой. А потом буду разрываться еще между дюжиной мест, куда мне нужно попасть. Бедные так сильно нуждаются в помощи, а вокруг так мало людей, которым есть до них дело.

Достав из корсета кошелек, я протянула ему серебряную монету. Он посмотрел на нее, одиноко лежавшую на его поношенной перчатке. Я дала ему еще одну.

Доктор склонил голову набок, словно птица, которая прислушивается к шорохам, чтобы найти червячка.

– Почему же вы сразу не сказали? – спросил он, кивком указывая на Абдо.

Я взглянула на Абдо, но юноша не обратил внимания. Он с мольбой смотрел на доктора.

– Я найду ее дом, – сказал Зяблик. – Но я освобожусь не раньше вечера. – Доктор поднял на меня скрытые за линзами глаза, аккуратно подвинул мою ногу замызганным мыском сапога и захлопнул дверь.

– Что ты сказал доктору Зяблику? – спросила я у Абдо, когда мы пошли прочь от церкви.

«Что мы – такие же, как он, – мечтательно произнес Абдо, взяв меня за руку. – Он придет: любопытство – часть его натуры. Мне понравилось его сознание. Оно очень доброго цвета».

Я буквально сияла от счастья. Мы нашли полудракона всего за три дня. Он принял новости благосклонно, хоть и настороженно. После недели, проведенной в грязи, я наконец могла доложить Глиссельде и Киггзу, что мы добились ощутимого результата.

Начало нашего путешествия складывалось как нельзя лучше. Мне не терпелось сообщить об этом даме Окре.

Мы вернулись к даме Окре, но она куда-то вышла, а нас переполняла радость, и сидеть дома не хотелось. Я сходила за флейтой, и мы с Абдо провели весь день, выступая на соборной площади.

Раньше я бы ни за что не стала этого делать. Я слишком боялась выдать себя (и вызвать гнев отца) и поэтому никогда бы не осмелилась играть на публике. Выступления на людях по-прежнему немного пугали, но вместе с тем доставляли невероятную радость. Кроме того, они стали символом моей новой жизни, а также обретенных мной свободы и искренности. Когда-то я опасалась за свою жизнь, а теперь я больше всего боялась сфальшивить – и мне казалось, что эту перемену стоит праздновать как можно чаще.

Пока я играла, Абдо танцевал и исполнял трюки, так что вокруг нас образовалась одобрительно гудящая толпа. Нинийцы славились своей любовью к искусству, и скульптуры, фонтаны и триумфальные арки Сегоша служили тому подтверждением.

Но, как было известно каждому жителю Горедда, нинийское искусство выросло на гореддийских костях: нинийцы не оказывали нам поддержки в дорогостоящих и разрушительных драконьих войнах. Гореддийцам казалось бессмысленным строить изящные памятники и статуи, так как они знали: драконы все равно сровняют их с землей. До мирного соглашения Комонота и сорока лет спокойствия, которые за ним последовали, в Горедде процветала лишь музыка – единственный вид искусства, которым можно было заниматься, борясь за выживание и прячась в подземных туннелях.

Мы вернулись в дом дамы Окры в сумерках, предвкушая встречу с Зябликом. Я думала, что нам предстояло ужинать на кухне, так как последние два вечера дама Окра допоздна засиживалась во дворце Пезавольта. Однако на этот раз ее резкий голос доносился из столовой, и ему вторил чей-то незнакомый бас.

Дама Окра сидела во главе стола, сияющего пламенем свечей, и пила кофе с мужчиной, который выглядел гораздо моложе ее. Увидев нас, он тут же вскочил на ноги. Он был худощав и уступал мне ростом: тонкие рыжие волосы доходили ему до плеч, а на лице красовалась жиденькая бороденка. Он носил оранжево-золотистую ливрею – цветов графа Пезавольта. Я бы дала ему лет двадцать, не больше.

– Неужели вы наконец решили почтить нас своим присутствием? – вопросила дама Окра, окинув нас сердитым взглядом. – Я договорилась насчет вашей охраны. Вы выезжаете завтра. Жоскан проследит, чтобы вы не заблудились. – Она сделала неопределенный жест в его сторону, молодой человек воспринял его как команду сесть на место. – Я прихожусь ему двоюродной прапрабабушкой или что-то в этом духе.

– Очень рад наконец с вами познакомиться, – сказал Жоскан и выдвинул для меня стул. Его низкий голос совершенно не сочетался с худощавой внешностью. – Моя прапрабабушка говорила мне…

– Да-да, замолкни уже, – ощетинилась дама Окра. – Я хотела сказать о другом. Я ему доверяю. В течение многих лет правда обо мне была известна лишь ему и его матери, и они никому меня не выдали. Его мать шьет мне платья и помогает выглядеть по-человечески. – Она поправила свою внушительную накладную грудь, чтобы придать этим словам особый вес. Жоскан галантно сделал вид, что очень увлечен содержимым своей чашки. – Он с десяти лет служит герольдом и ездит по стране, – продолжила дама Окра. – Ему известны все деревни и дороги.

– Большинство, – скромно поправил ее Жоскан. Несмотря на всю язвительность дамы Окры, в голубых глазах юноши светились веселье и привязанность к пожилой родственнице.

– Ему известны лучшие дороги, – гаркнула дама Окра. – Те, о которых стоит знать. Еще он будет вашим переводчиком. Он уже попросил знакомых глашатаев выехать вперед и сообщить всем, что за любую информацию об отшельниках и художниках положена награда. Я полагаю, это сэкономит вам время. И он знает, что вам нужно вовремя добраться до Самсама, чтобы…

Внезапно дама Окра застыла на месте с невидящим взглядом и болезненным выражением на лице.

Абдо, успевший занять свободный стул и взять себе чашку кофе, бросил взгляд на Окру, а затем на парадный вход. «Жаль, что вы не видите этого, мадамина Фина. У дамы Окры видение. Свет души исходит от нее, словно молния. От ее головы к двери тянется огромный колючий палец». – Для наглядности он сопроводил свои слова жестом.

«Значит, ее видения все-таки могут рождаться в голове? – уточнила я. – Она говорит, что они появляются в желудке».

«Вероятно, она не может отличить одно от другого», – лукаво отозвался Абдо.

Дама Окра дернулась всем телом и пришла в себя.

– Святые на Небесах! – вскрикнула она. – Что это за существо на пороге моего дома? – Она вскочила на ноги и побежала в холл. В ту же секунду в дверь постучали.

Я побежала за ней. Я не успела рассказать ей про Зяблика.

– Пока вы не открыли… – начала я, но было слишком поздно.

– Ааа! – взревела она. Ее голос сочился отвращением. – Серафина, это ты пригласила сюда этого человека? Он же разносчик чумы! Нет, сэр, я не позволю вам занести заразу в мой дом. Идите на каретный двор и раздевайтесь!

Доктор снял свой засаленный фартук и перчатки, а потом сменил одежду, но зловещая маска с клювом осталась на его лице. Я была склонна согласиться, что его сапоги действительно чересчур грязны, чтобы ходить в них по изящному паркету дамы Окры. Я протиснулась мимо нее, и она негодующе фыркнула.

– Оставьте сапоги здесь, – сказала я доктору. Он поспешно стащил с себя обувь. Я взяла его под руку и сказала: – Мы рады вам. Простите, я не успела предупредить ее о вашем приходе.

Я привела нашего нового гостя в столовую. Дама Окра последовала за нами, что-то бурча себе под нос. Увидев нас, Жоскан снова вскочил на ноги и с криком: «Буон арриве, доктор Базимо!» – выдвинул ему стул.

– Ты знаешь этого упыря? – вопросила дама Окра, переводя разговор обратно на гореддийский. Она застыла в дверном проеме, настороженно сложив руки на груди.

– Доктор Базимо сообщает графу Пезавольта о том, как обстоят дела с чумой, – радостно пояснил Жоскан. – Они пытаются предотвратить новую эпидемию. Это благородное дело.

Доктор присел на самый краешек стула, зажав руки между коленями и с тревогой глядя на нас сквозь линзы маски.

– Он один из нас, – сказала я даме Окре. – Мы нашли его сегодня утром.

– Так снимай маску. Святая Пру, ты же в компании друзей! – воскликнула дама Окра отнюдь не дружелюбным голосом, не делая ни шага вперед.

– Если не хотите снимать, это совсем необязательно, – я попыталась смягчить эффект от ее приказа.

Поколебавшись несколько мгновений, доктор Базимо стянул маску, которая слегка походила на сумку. Перед нашими глазами предстало ровно то, что я ожидала. Я предупреждала даму Окру, но та все же не смогла сдержать вздох удивления. Жоскан отвел глаза и быстро глотнул кофе.

Под кожаным клювом маски скрывался настоящий – крепкий и плотный, как у зяблика. Но в отличие от птичьего клюва, по его краям виднелись зазубрины, напоминающие драконьи зубы. У него не было носа – только ноздри на клюве. Лысый, с пятнами на голове и худощавой старческой шеей, он походил на канюка, но ни одна птица не смотрела на мир такими умными и печальными глазами – глазами цвета летнего неба.

– Пожалуйста, зовите меня Недуаром, – напряженно проговорил доктор. Речь давалась ему нелегко. Я видела, с каким трудом ворочается его черный язык внутри жесткого клюва. Когда же ему требовалось округлить губы, которых у него не было, он издавал странный щелкающий звук. – Этот малыш сказал, что вы все полудраконы. А я всегда думал, что я один.

Я сидела напротив него. Закатав левый рукав, я показала ему серебряные драконьи чешуйки, оплетавшие мое предплечье. Недуар нерешительно потянулся ко мне и дотронулся до них.

– У меня они тоже есть, – мягко сказал он. – Вам повезло, что вы избежали этого. – Он жестом показал на свой клюв.

– Похоже, что драконье естество проявляется у всех по-разному, – уточнила я. Абдо услужливо высунул свой чешуйчатый язык.

Недуар задумчиво кивнул.

– Это меня не удивляет. Удивительно другое – то, что драконы и люди вообще могут производить потомство. А вы?.. – Он указал на Жоскана.

– О нет. Я не один из вас, – ответил герольд. Он побледнел, но храбро попытался улыбнуться.

Дама Окра нехотя произнесла:

– У меня есть хвост. И – нет, показывать его тебе я не стану.

Недуар взял чашку кофе из рук Абдо и едва слышно его поблагодарил. Наступила неловкая пауза.

– Вы выросли в Сегоше, Недуар? – мягко спросила я.

– Нет, я родился в деревеньке Базимо, – отозвался он, помешивая кофе, хотя даже не положил в него сахара. – Сбежав из дома, моя мать отправилась в монастырь святой Лулы и попросила монахинь, чтобы они ее приютили. Она рассказала им, что мой отец был драконом, но они не верили ей, пока не увидели мое лицо.

– Вы родились с… – я нарисовала в воздухе клюв. – Мои чешуйки проявились, когда мне исполнилось одиннадцать. А у Абдо они выросли в… шесть лет, да? – Я бросила на мальчика вопросительный взгляд. Он кивнул.

– Моя чешуя тоже образовалась не сразу, – сказал он. – А вот лицо, к сожалению, всегда было таким, каким вы его видите. Мать умерла при родах, но монахини всегда заботились обо мне, несмотря на все уродство – святая Лула покровительствует детям и глупцам. Они воспитали меня и дали мне образование. Они любили меня как родного сына. Выходя за пределы монастыря, я надевал маску. Сначала жители деревни боялись меня, но я всегда вел себя спокойно и миролюбиво. В конце концов они меня приняли.

– Когда мне исполнилось семнадцать, Базимо охватила эпидемия чумы, – продолжил он. – Разумеется, монахини ухаживали за больными, и я тоже научился оказывать им помощь, но… – Он взял ложку, но тут же положил ее обратно, взволнованно барабаня пальцами по столу. – В конце концов нас осталось всего пятеро. На карте больше нет деревни Базимо. Осталось лишь имя, которое я взял себе.

– Как вам живется здесь? – спросила я, прикладывая все усилия, чтобы не добавить: «С таким лицом».

Но он понял, что я хотела сказать, и бросил на меня лукавый взгляд.

– Я всегда ношу маску. Кто осмелится прикоснуться ко мне, чтобы ее снять?

– Ваши пациенты не считают маску дурным знаком? Сейчас, когда чума перестала свирепствовать?

– Мои пациенты так благодарны мне, что им все равно, как я выгляжу. – Он откашлялся и добавил: – И чума никогда не переставала свирепствовать. Бывают годы, когда она не добирается до богатеев, но она всегда бродит среди бедноты.

Наконец Недуар попытался сделать глоток, но клюв мешал ему пить из крошечной чашки. Дама Окра насмешливо хмыкнула, и Недуар опустил чашку на стол, страшно смутившись.

Я бросила на даму Окру сердитый взгляд и упрямо проговорила:

– У нас в Горедде чумы не было уже много лет. На моей памяти не случилось ни одной эпидемии.

– В Горедде все иначе, – Недуар приподнял седые брови. – Квигутлы едят ваш мусор, поэтому у вас меньше крыс. А чуму переносят именно они. Я провел много экспериментов и написал несколько трактатов, но я всего лишь врач-самоучка, да еще и с… – Он указал на свое лицо. – Кто станет меня слушать?

– Мы станем, – твердо заверила его я. – Моя цель – найти всех наших собратьев. Горедду нужна наша помощь, чтобы положить конец драконьей гражданской войне, но, как только все это останется в прошлом, я хотела бы создать сообщество полудраконов, которые бы поддерживали и ценили друг друга.

Дама Окра закатила глаза так глубоко, что я испугалась, как бы она не заработала себе кровоизлияние.

Недуар повертел чашку в руках.

– Я нужен людям здесь, – произнес он.

– Вы сможете им помочь, – продолжила я. – Если вашу работу будут воспринимать всерьез, вы сможете найти способ предотвратить следующие эпидемии или даже вовсе искоренить эту болезнь.

Его глаза загорелись.

– Должен признать, это заманчивое предложение. Могу ли я его обдумать?

– Конечно, – сказала я с теплотой. – Как нам вас найти?

– Я живу… недалеко от того места, где вы встретили меня сегодня, – проговорил он, опустив взгляд в пол.

– Вы можете переехать сюда, в дом дамы Окры, – предложила я. – У нее есть место, а вам здесь будет удобнее.

Дама Окра хотела возразить, но прикусила язык: все-таки она согласилась на то, чтобы нинийские итьясаари пожили у нее, прежде чем отправиться в Горедд. Я собиралась проследить, чтобы она сдержала обещание.

– У вас есть время, чтобы обдумать все не спеша, – добавила я. – Мы с Абдо отправляемся на поиски еще двоих наших собратьев из Ниниса. Это путешествие займет у нас не меньше шести недель.

Недуар с интересом взглянул на меня:

– Насколько многочисленно наше племя?

– Нас шестнадцать, – ответила я, решив не считать Джаннулу и Пандовди.

Глаза Недуара азартно заблестели, и он внезапно напомнил мне Киггза – за этим клювом скрывался настоящий мыслитель.

– Межвидовое скрещивание не бывает высокоэффективным, – начал размышлять он. – На десять драконов, вступивших в связь с людьми, должно приходиться одно зачатие, а значит…

– Мы со всем разобрались? – перебила его дама Окра, гремя чашками, которые складывала на поднос. – Раз в ближайшие несколько недель мне предстоит часто видеть доктора Базимо, я бы не хотела, чтобы он надоел мне уже сегодня.

От ее враждебности мне стало неловко, но Недуар понял намек и тут же встал со стула, а затем пожал руку каждому из нас. Абдо, которого очень забавлял этот обычай Южных земель, встряхнул его ладонь с особым рвением. Я проводила доктора до дверей.

– Дама Окра может показаться резкой, – проговорила я, пока он надевал сапоги, – но у нее… доброе сердце. – На самом деле я так не считала, просто мне на ум больше не пришло никаких обнадеживающих слов.

Недуар с чувством поклонился мне, сгорбился и исчез в темноте сумерек. Хотя я и не видела огня его сознания, я могла разглядеть одиночество, окутывавшее его, словно плащ. Я была давно знакома с этим состоянием. Оно давило на него и клонило к земле. Я не сомневалась, что он к нам присоединится.

Когда я вернулась в столовую, то с удивлением увидела, как Абдо ищет что-то под столом, а Жоскан переставляет кофейник, перекладывает салфетки и заглядывает под блюдца. Дама Окра громко воскликнула, обращаясь ко всем сразу:

– Конечно, я не видела, как он это сделал! Профессионала невозможно поймать за руку.

– Что случилось? – спросила я.

Дама Окра повернулась ко мне с красным от ярости лицом.

– Твой птицечеловек, – рявкнула она, – украл три серебряные ложки!

Жоскан отказался остаться на ужин.

– Меня ждет капитан Мой – он возглавит вашу охрану. Нам нужно последний раз все обсудить.

– Ему обязательно знать, что мы полудраконы? – спросила я. Мой голос прозвучал резче, чем я хотела.

Лошадиное лицо Жоскана приняло серьезное выражение, для которого оно, казалось, и было создано.

– Я ему уже сказал. Не нужно было?

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Неужели я никогда не привыкну к тому, что люди знают о моей тайне?

– Дело в том, что… он не станет нас бояться? – Я больше опасалась, что он нас возненавидит, но спросить о страхе было легче.

– А, – задумчиво проговорил Жоскан. – История нашей страны отличается от вашей. Благодаря Горедду драконы долетали до нас редко. Узнав о том, кто вы на самом деле, нинийцы отнесутся к вам не со страхом, а с любопытством.

– Но святые называли полудраконов чудовищами и гнусными…

– К словам святых мы тоже относимся проще, – сказал он, виновато улыбаясь. – Мы не так сильно нуждались в их помощи. Это еще одно удачное стечение обстоятельств, привилегия, которую дает отсутствие войн.

Мирное время и вправду было благодатью. Годы, наступившие после заключения мира, служили этому доказательством.

Тем не менее я не до конца верила его словам. Когда он увидел лицо Недуара, в его глазах промелькнул ужас. Он пытался галантно улыбаться, глядя на мою чешую, но в его взгляде все равно проскальзывали отвращение и тревога. Если нинийцы так спокойно относились к тем, кто от них отличался, почему дама Окра так отчаянно скрывала свой хвост?

Тем не менее Жоскан казался доброжелательным человеком. Я решила не делать поспешных выводов о нашей охране.

Дама Окра внимательно осматривала содержимое шкафчика, как будто Недуар мог с помощью какой-то магии залезть в него так, чтобы мы не заметили. Глядя на нее, Жоскан снисходительно улыбался; он любил ее, как бы странно это ни было.

– Хорошего вечера, бабушка, – попрощался он. – Серафина, Абдо, утром я приду за вами рано. Будьте готовы.

Он ушел. Дама Окра захлопнула дверцы шкафчика и вскрикнула:

– Зачем я вообще согласилась пустить этих чудовищ в свой дом? Я забираю слова обратно. Пусть спят в конюшне. – Шипя и плюясь, она выбежала из кухни. Я вздохнула и уперлась лбом в прохладный, гладкий стол. Дама Окра меня утомила.

– Я и так не очень-то терпелива, – пробормотала я, обращаясь к Абдо, – а она выжимает из меня все терпение до капли.

«Интересно, – начал размышлять он, – насколько трудно управлять светом души. Старый жрец – Паулос Пэнде – утверждал, что это возможно. Мне уже удается дотягиваться до других своим огненным пальцем. – Он стукнул по столу указательным пальцем. – Может, у меня получилось бы немного подправить свет ее души? Сделать ее добрее? Заставить забыть?»

Я замерла.

«Забыть о чем?» – спросила я, боясь услышать ответ.

«Ну, для начала о ложках. Потом она могла бы забыть, что ненавидит Недуара…»

Я резко выпрямила спину.

– Не смей предлагать такое! Даже не думай об этом.

Эта внезапная вспышка ярости заставила его съежиться. Абдо посмотрел на меня широкими глазами. «Ох, мадамина, не злитесь. Я лишь хотел… Недуар так добр и не заслуживает ее презрения. Я просто хотел ему помочь».

У меня пересохло во рту, но я все-таки сумела проговорить:

– Дама Окра должна сама управлять своими мыслями, Абдо, какими бы мерзкими они нам ни казались.

Он окинул мое лицо внимательным взглядом.

«Есть что-то, о чем вы мне не рассказывали. Это как-то связано с той дамой, которую вы изгнали из своего сознания?»

«В другой раз», – устало подумала я. Он кивнул и оставил меня наедине с моими мыслями.

Наступила ночь, а я все еще с содроганием думала о беспечном предложении Абдо и о том, как сильно оно меня расстроило. Прошло уже столько лет, но тень Джаннулы все еще мелькала в глубинах моего сознания, словно кошмарное чудище.

Я отправилась в свою комнату в надежде, что смогу успокоиться, готовясь ко сну. Почистила и смазала маслом широкую полосу чешуек на талии и более узкую – на левом предплечье. Упав на кровать, скрытую балдахином, я успокоила дыхание и спустилась в сад гротесков.

С тех пор как Абдо назвал мой сад будкой, мне начало казаться, что он стал менее объемным. Когда я заходила туда, деревья и статуи напоминали театральную декорацию, нарисованную на листе картона. Его слова заставили меня вспомнить: ничего из этого не существует в реальном мире. Это было все равно что сказать спящему, что он видит сон. Когда узнаешь об этом, трудно грезить дальше.

На секунду я замерла, опустив веки и тихонько дыша. Я возвращала в это место жизнь. Когда я открыла глаза, все пришло в норму: солнце снова согревало мне лицо; росистые травинки – такие четкие, что я могла разглядеть каждую из них, – щекотали пальцы моих ног; в воздухе струился аромат роз и розмарина.

Я сразу направилась к домику Джаннулы, чтобы удостовериться, что на двери все еще висит замок, словно я могла вызволить ее одной лишь мыслью. Я желала доброй ночи всем существам, которых встречала, а добравшись до золотистого гнезда, погладила Зяблика – то есть Недуара – по лысой голове. Я была рада, что нашла его, несмотря на его недостатки. Я послала воздушные поцелуи художнице Голубике, гуляющей по разноцветной реке, и отшельнице Мерцающей Тени, которая сидела в своем саду бабочек. Скоро мне предстояло их отыскать.

Успокоив жителей сада, я сама немного расслабилась, после чего пришла в себя в гостевой комнате дамы Окры с зелеными стенами. Прежде чем лечь спать, мне нужно было закончить последнее дело. Я вытянула из-под рубашки серебряное ожерелье и нащупала тник в форме сердечка.

Я щелкнула крошечный переключатель. Должно быть, в этот момент резная коробочка, стоящая на столе Глиссельды, застрекотала, как кузнечик. Не у одной меня была возможность позвонить на этот аппарат. Связаться с Глиссельдой могли Комонот и некоторые из верных ему генералов, граф Пезавольта, регент Самсама, а также рыцари, тренировавшиеся в форте Надморье. За столом круглые сутки дежурил паж, готовый ответить на звонок.

– Замок Оризон. Пожалуйста, представьтесь, – прогудел монотонный голос заскучавшего юноши.

– Серафина Домбег, – сказала я.

Мне показалось, что мальчик издал неприличный звук, но, как оказалось, он просто отодвинул стул. Затем я услышала стук двери – паж знал, за кем нужно отправиться в случае моего звонка. Я ждала, держа в руке изготовленное квигутлами переговорное устройство. Наконец я услышала, как два любимых мной голоса хриплым хором прокричали: «Фина!» – и не смогла сдержать улыбки.

5

Жоскан не шутил, когда говорил, что заедет за нами рано утром. Он встретил нас с Абдо у двери дамы Окры еще до рассвета, подсадил на лошадей и повел по улицам, покрытым росой. Владельцы магазинов подметали полы, в воздухе витал манящий аромат свежевыпеченного хлеба, на дорогах почти никого не было.

– Все идет по плану, – гордо произнес Жоскан. – Сегодня открывается рынок Санти-Вилибайо. К полудню по улицам будут бродить молодые бычки и скакать козлята.

Санти-Вилибайо было нинийским именем нашего святого Виллибальда, в то время как в Самсаме его звали святым Виллибалтусом. Какими бы ни были различия между народами Южных земель, мы молились одним святым.

Мы встретили нашу охрану у городских ворот: нас ожидали восемь солдат, половина из которых щеголяла светлыми бородами. У каждого на голове красовался похожий на миску шлем, украшенный белыми перьями. На их нагрудных латах были выгравированы боевые сцены, а пышные рукава (цветов графа Пезавольта) напоминали золотисто-оранжевые кочаны. Сбрую их коней – и наших тоже – украшали медные подвески и крошечные колокольчики. Очевидно, в наших планах не было пункта «не привлекать внимание».

Жоскан окликнул капитана охраны. Он оказался человеком с широкими плечами и большим животом, без усов, но зато с желтоватой бородой, по форме напоминающей лопату. Внезапно бородка Жоскана перестала бросаться мне в глаза. Видимо, это был писк нинийской моды.

– Капитан Мой, – поприветствовал его Жоскан. Мужчина поклонился, не спешиваясь, и эффектным жестом снял с головы шлем. Его светлые волосы редели на затылке; навскидку я дала бы ему лет сорок пять.

– Рада с вами познакомиться, – проговорила я по-нинийски, разом продемонстрировав все свои познания в этом языке. От мысли о том, что я стою перед вооруженным незнакомцем, которому известно мое происхождение, у меня тревожно забилось сердце. Моя тайна перестала быть тайной и вышла из-под контроля. Я никак не могла с этим свыкнуться.

– Для нас честь встретить вас, – ответствовал капитан Мой на неплохом гореддийском. Он криво улыбнулся мне, обнажив квадратные зубы, и это почему-то меня успокоило. – Наш отряд называется «Дэс Ошо», что в переводе значит «Восьмерка». Мы сопровождаем почетных гостей.

«Ха-ха, мы почетные гости», – сказал мне Абдо, наблюдая за перьями на шлеме капитана, как кошка за клубком шерсти.

Капитан Мой выкрикнул приказ, и солдаты окружили нас кольцом. Все они были профессионалами: ни один из них не позволил себе бросить на нас любопытный взгляд. Мы выехали из города мимо вереницы телег, которая росла с каждой минутой. Фермеры и погонщики, направлявшиеся на рынок, глазели на нашу процессию: мы ничем не походили на тех людей, которых обычно сопровождала Восьмерка. Абдо махал фермерам рукой и широко улыбался.

Ближе всего к нам – в нескольких часах езды – находилось поместье Палашо-до-Лире, где мы собирались провести ночь. За пределами города перед нами предстали холмистые пастбища, между которыми иногда встречались поля озимой пшеницы. Стояла ранняя весна, но стебельки уже налились насыщенной зеленью, и лишь кое-где сквозь их густые заросли виднелись островки черной земли.

Дорога упиралась в горизонт. По обе ее стороны тянулась низкая каменная ограда, которую сменяли ряды кустов – кое-где попадались деревеньки и виноградники. Мы пересекли несколько рек, набухших из-за весеннего разлива. Вдали, словно стражи на посту, стояли мельницы, и их треугольные лопасти вращались от порывов ветра. Крестьяне, копавшиеся на луковых грядках, отрывались от работы, чтобы на нас поглазеть. Абдо посылал им воздушные поцелуи.

Изначально шестеро стражей ехали впереди, а двое следовали за нами сзади, но вскоре построение изменилось. Абдо, которому наскучила степенная езда, пришпорил коня, а капитан Мой, наоборот, немного отстал и теперь оказался справа от меня. Жоскан оставался слева.

– Нам всем не терпелось приступить к этому заданию, – весело сказал Мой. – Интересная работа у нас на вес золота.

– Что в нас интересного? – спросила я, чувствуя, как загораются щеки.

– Не поймите меня неправильно, милочка, – произнес капитан, изучая мой профиль. – Дело не в вас, а в нашей задаче. Когда сопровождаешь важных господ, это быстро надоедает, но вот отправиться на поиски неизвестно кого… Это настоящий вызов. Нам с вами нужно подробнее поговорить о женщинах, которых мы ищем. Жоскан почти ничего не знает.

Впереди нас Абдо вовсю переговаривался с кем-то с помощью жестов: подняв руки над головой, он растопырил пальцы во все стороны, изображая что-то вроде птичьего хохолка. Солдат, ехавший рядом с ним, снял шлем – и оказался смеющейся девушкой с круглыми щеками и двумя золотистыми косами, обернутыми вокруг головы. Она надела на Абдо свой пернатый головной убор и что-то радостно воскликнула.

– Извините, – сказал Мой и пришпорил коня. – Надо позаботиться о дисциплине.

– Это его дочь, Нэн, – едва слышно пробормотал Жоскан, указав на женщину. – Они прекрасная команда, хоть постоянно испытывают терпение друг друга. В этом отряде не терпят ленивых и неспособных: попасть в него – настоящая честь, которую надо заслужить.

Мне захотелось узнать, что они сделали, чтобы заслужить эту честь – ведь Нинис практически никогда не помогал Горедду во время войны, – но спрашивать об этом было бы невежливо.

Нинийское слово «палашо» означает «дворец», но Палашо-до-Лире больше напоминал хорошо укрепленный крестьянский двор. Приземистый, квадратный дом стоял на низком холме, и его стены, облицованные песчаником, светились оранжевым в лучах заходящего солнца. Хозяйство было обнесено оградой, вокруг которой простирались пастбища, упирающиеся в неглубокий крепостной ров. Благодаря ему скот никуда не разбредался; видимо, именно в этом и заключалось его назначение, потому что остановить врагов он бы явно не смог. Наши скакуны нерешительно остановились перед мостом, состоявшим из редких дощечек, но к нам тут же подбежали пастухи и положили на него брусья, чтобы наши пугливые кони смогли по нему пройти.

Дворецкий, знавший Жоскана лично, вышел нас поприветствовать. Пожав герольду руку, он приказал конюхам позаботиться о наших лошадях, а затем повел нас через кирпичную арку во двор. Цыплята, сидящие в углублениях стен, поглядывали на нас, а старая коза с кривыми рогами и распухшим выменем хрипло блеяла, выражая негодование.

Почти все стражи Восьмерки сразу отправились в отведенные им комнаты в длинной служебной пристройке. Капитан Мой проводил нас с Жосканом до громадного каменного холла, напоминающего сарай с окнами. Абдо схватил Нэн за руку и потащил за собой. Она сконфуженно улыбнулась: ее зубы оказались такими же квадратными, как и у отца.

«Никто не понимает мой язык жестов так хорошо, как она», – сказал мне Абдо.

«Тогда понятно», – отозвалась я и ласково кивнула Нэн.

На двухстворчатой двери была высечена сцена охоты на оленя. Она казалась слишком красивой для сарая, и до моего усталого мозга наконец дошло, что мы оказались у парадного зала. Меня собирались представить местным дворянам, а я была в пыльной дорожной одежде: дублете, бриджах для верховой езды, широкополой шляпе и сапогах. Я застыла на пороге.

Жоскан тоже остановился, положив ладонь на дверь.

– Нервничаете?

– Может быть, мне стоит сначала переодеться? – прошептала я, стараясь скрыть наступавшую панику.

– А, – проговорил он и оценивающе оглядел меня с головы до ног. – Вы, конечно, можете, если это для вас важно. Но я бы хотел высказать предложение, если позволите.

Я недоуменно пожала плечами, что можно было истолковать как знак согласия. Подул ветер и принес с собой запах свинарника.

Он заговорил тихо, не сводя с меня внимательного взгляда светлых глаз:

– Дама Окра сказала мне, что вы музыкант. Значит, вы привычны к выступлениям – как и мы, герольды. Наша задача – озвучивать волю графов, королев, а порой даже святых. Красивая одежда может расположить людей к вам, но настоящая власть проистекает отсюда. – Он ткнул пальцем себе под ребра. – Выпрямите спину. Говорите так, словно вы воплощение могущества, и вам поверят. Я буду стоять рядом и переводить. Все пройдет хорошо.

В его словах была логика, и мне действительно доводилось выступать довольно много, чтобы черпать уверенность из опыта. Я сделала глубокий вдох и вошла в здание, похожее на церковь, с колоннами, подпиравшими почерневшую от сажи крышу. Я ожидала увидеть зал для приема гостей или парадную комнату. Возможно, это помещение порой и выступало в подобной роли, но сейчас его заполнило стадо годовалых коз. Мужчины и женщины бодро чесали их, собирая шерсть в огромные корзины. Рядом стояли плетеные короба с шерстью пожестче, счесанной с более взрослых животных. Над огнем очагов, расположенных в центре комнаты, висели исполинские бронзовые котлы, в которых ее промывали и красили, а вокруг располагались сушильные рамы. В дальнем конце зала женщины устанавливали ткацкие станки.

Протискиваясь между людьми, Жоскан подошел к хрупкой женщине с рыжими, но уже слегка тронутыми сединой волосами, которая прикрепляла к прялке колесо. На ней была холщовая рубашка и синее верхнее платье с роскошной вышивкой на рукавах.

Жоскан низко ей поклонился. Я последовала его примеру: так как на мне не было платья, я тоже сделала поклон. Он заговорил по-нинийски, и я различила слова «баронесса до-Лире». Сомнений не осталось: передо мной действительно стояла хозяйка поместья.

Она обратилась к Жоскану по имени, он явно был здесь частым гостем. Мужчина представил меня медовым голосом, и хозяйка, похоже, осталась под впечатлением. Таким тоном он мог убедить ее в величии кого угодно – даже шерстяных коз. Затем Жоскан тихонько прошептал мне:

– Давайте. Зачитывайте.

Я достала из мешочка официальное послание королевы Глиссельды дворянам Ниниса, приподняла подбородок и улыбнулась. Жоскан поддержал меня едва заметным одобрительным кивком. Я торжественно развернула пергамент и начала читать. Жоскан переводил всю мою речь до последнего слова на изящный, высокопарный нинийский.

Достопочтенные лорды [ «и дамы», – торопливо добавила я от себя] Ниниса,

Я прибыла сюда, чтобы поприветствовать вас от лица Глиссельды, королевы Горедда, засвидетельствовать ее почтение и передать наилучшие пожелания.

Вам известно, что на севере драконы вступили в конфликт между собой. Его последствия неизбежно придут на юг: Старый Ард хочет снова начать охоту на Южных землях – не только в Горедде, но также в Нинисе и Самсаме. Горедду часто приходилось в одиночестве нести бремя драконьей агрессии. Мы не держим на вас обиды – для нас честь быть бастионом Южных земель, – но после сорока лет мира и роспуска рыцарских орденов мы оказались не готовы к новому нападению.

Граф Пезавольта отправил последних оставшихся рыцарей Ниниса в форт Надморье, чтобы они обучали новых дракомахистов плечо к плечу с нашими. Мы ценим его щедрый, дружеский жест, но этого недостаточно. Мы полагаемся на баронетов Ниниса, сердце и честь Южных земель. Пожалуйста, внесите свой вклад.

Это письмо трудно далось Глиссельде и Киггзу. Они пытались сохранить баланс, сделать его одновременно настойчивым и отчаянным, польстить и надавить на чувство вины. Дальше прилагался перечень того, чем можно было помочь Горедду: воины, оружие, зерно, древесина, сырые материалы для огня святого Огдо и так далее. Переводя мои слова, Жоскан полировал их до блеска и бросал под ноги баронессы, словно переливающиеся драгоценные камни.

Когда я начала говорить, она пряла шерсть. Когда я закончила, она уронила кудель на колени и прижала ладонь к сердцу.

– Помочь вам будет честью для Палашо-до-Лире, – сказала она (согласно переводу Жоскана). – Нинийцы знают, чем обязаны Горедду. Мы помним, что наша прекрасная, процветающая страна стала таковой благодаря жертве гореддийцев. Мари, – обратилась она к женщине, которая проходила мимо нас с корзинкой шерсти в руках, – принеси мне перо и чернила. Я изложу свои обещания письменно.

На такой исход я даже не могла надеяться. Баронесса отдала нам бумагу, после чего мы отужинали в столовой, которая была меньше зала, зато отличалась отсутствием коз. От радости я не могла усидеть на месте. Когда дворецкий повел нас к гостевому флигелю, я тихонько прошептала Жоскану:

– Вы оказались правы. Бояться было нечего.

Он улыбнулся и проговорил:

– Не все отнесутся к вашей просьбе столь благосклонно.

Нам с Абдо дали просторную комнату с камином и двумя кроватями, каждая из которых находилась в углублении и закрывалась шторой. Во мне внезапно проснулся инстинкт старшей сестры, и мне захотелось позаботиться о том, чтобы Абдо хорошо выспался. Его приготовления ко сну были не так сложны, как мои: он почистил зубы деревянной палочкой, переоделся в длинную тунику, которую взял с собой специально для сна, завязал на голове шелковый шарф и стал скакать по кровати.

– Друг мой, – произнесла я несколько минут спустя, – уверена, что без этого можно обойтись. Только не говори, что твой бог обязывает тебя совершать подобный ритуал, потому что я в это не поверю.

«А вы перед сном делаете только то, без чего нельзя обойтись?» – спросил он, не переставая прыгать.

– Если я не почищу чешуйки и не смажу их маслом, они будут чесаться, – сердито ответила я. Мой чайник стоял на огне уже целую вечность и никак не хотел закипать.

«Я не об этом. – Он перестал прыгать и посмотрел на меня внимательным, совиным взглядом. – Вы каждый вечер ходите в свой сад».

– Без этого тоже нельзя. Иначе меня охватит видение про кого-нибудь из вас, моих злодеев!

Он склонил голову набок. «Когда вас охватывало видение в последний раз?»

– В середине зимы. Это было видение о тебе, если помнишь. Ты знал о моем присутствии.

«Я искал вас. Я сам вызвал то видение, потянулся к вам. А до этого?»

Я озадаченно покачала головой:

– Не помню. Несколько лет назад. Я тщательно ухаживаю за садом. Для меня это как обряд.

«Ха! – воскликнул он и наконец улегся с задумчивым выражением лица. – Для вас это как суеверие. Попробуйте не ходить в свой сад. И посмотрите, что произойдет».

– Только не в поездке, – отрезала я, снимая чайник с огня. – Что, если меня охватит видение и я упаду с лошади?

Ответа не последовало. Я повернулась к Абдо и увидела, что он заснул.

На следующее утро мы проснулись рано и уже почти закончили одеваться, когда наши сопровождающие пришли нас будить. Я как раз зашнуровывала бриджи (слава всем святым, что я попросила портного сшить их с подкладкой) и не успела надеть дублет поверх нательной рубашки, – но Абдо все равно открыл дверь. В комнату вошли Жоскан, Мой и Нэн. Мой вид их ничуть не заботил: они принесли горячую буханку хлеба и головку рассыпчатого козьего сыра. Так как стола у нас не было, они поставили завтрак на пол. Я наконец накинула свой синий шерстяной дублет и присоединилась к ним.

Капитан Мой отложил сыр в сторону и разложил перед нами пергамент с картой Ниниса. Из висящего на поясе кошелька он достал очки в золотой оправе и нацепил их на нос, сразу приобретя нелепый вид.

– Так, – начал он, взяв ломоть хлеба из рук дочери, которая рубила буханку кинжалом. – Где вы рассчитываете найти наших дам-полудраконов?

Услышав слово «полудраконов», Нэн бросила на меня быстрый взгляд. Она явно умирала от любопытства.

– К сожалению, я совершенно не знаю Ниниса, – ответила я. – А в видениях могу разглядеть только то, что находится вокруг моих собратьев. Это не многое дает.

К моему удивлению, капитан остался искренне доволен таким ответом.

– Задачка что надо! Две женщины, одна большая страна. Если вы не прибудете в Сегош через шесть недель, Самсам объявит нам войну…

– Не объявит, – торопливо перебил его Жоскан – видимо, на тот случай, если я не пойму, что Мой преувеличивает. – А вот моя прабабушка нас убьет.

Мой пожал плечами и широко улыбнулся.

– Мы трое знаем Нинис как свои пять пальцев. Опишите, что видели.

Больше всего мне было известно о Голубике – художнице, чей аватар оставлял разноцветные круги на воде.

– Одна из них рисует фрески. Сейчас она работает над ликом святого Йобертуса – не знаю, где именно. А до этого она нарисовала потрясающую икону святой Фионнуалы в городе Меши.

– Санти Фионани? – переспросила Нэн. Нинийцы чтили Повелительницу Вод под этим именем.

Мой ткнул пальцем в город, стоявший на реке в восточной части Ниниса.

– Как вы поняли, что это в Меши?

– Мне повезло. Однажды я увидела ее на улице и заметила вывеску.

– А, ту, на которой написано «Меши», под сосной, – промычал Жоскан, жуя кусок сыра.

– В той части страны много вывесок не встретишь, – согласился Мой. Его дочь сняла крышечку с чернильницы, взяла кисточку и аккуратно нарисовала рядом с городом красную точку.

– Настоятель храма Санти Фионани может знать, куда она направилась, – предположил Жоскан. – К тому же Меши упоминается в списке стратегически важных лордов, составленном дамой Окрой. Наверняка она внесла его из-за местных залежей серы.

Это внушало надежду. Я решила попробовать описать вторую итьясаари – Мерцающую Тень.

– Вторая женщина ведет жизнь отшельницы в каком-то огромном сосновом лесу…

– Это в Пинабре, – не моргнув глазом выпалил Мой. – Меши как раз находится у ее западной границы.

Жоскан обвел карту широким жестом.

– Это довольно большой регион. Он опоясывает восточные горы и расходится вниз, словно юбка.

– Здезь легко заблудиться, – нерешительно вставила Нэн. Я впервые услышала, как она говорит на гореддийском. У нее был сильный акцент, но, похоже, ей хорошо удавалось следить за ходом разговора.

– Будем решать проблемы одну за другой, – сказал Мой. – Сейчас нам достаточно одной цели: Меши. К тому же по пути нас ждет немало палашо, в которые нужно заехать.

Он поднялся на ноги, а Нэн скрутила карту. Через полчаса мы уже были в пути.

Палашо и правда усеивали земли Ниниса, как драгоценные камни. Иногда мы останавливались в двух или даже трех за один день. Прошел слух, что я играю на флейте, а Абдо танцует, поэтому нас часто просили выступить. Иногда нинийцы приглашали собственных танцоров. Абдо следил за ними с жадным вниманием, а потом повторял новые прыжки и позы, пока мы поднимались в очередную комнату, где нам предстояло провести ночь. В какой-то момент Мой начал обучать его танцам салтамунти и воли-вола.

– Сегодня баронет Дэс Файяшо накричал на меня, – доложила я Глиссельде и Киггзу из гостевой комнаты Палашо Файяшо. Мы были в пути уже около недели.

– Какой ужас! – воскликнула Глиссельда, а Киггз в это же мгновение произнес: – Ты в порядке?

Я откинулась на мягкие подушки, над моей головой раскинулся шелковый балдахин. Дэс Файяшо умел принимать гостей – даже тех, которых предварительно обругал.

– Все хорошо. Жоскан опять оказался прав: не все лорды относятся к нашей просьбе благосклонно. Некоторые начинают защищаться, стоит им услышать о том, что Нинис многим обязан Горедду.

– Судя по всему, этот Жоскан часто бывает прав, – сухо произнес Киггз.

Мне ужасно захотелось подразнить его, уличив в ревности, но, разумеется, я не могла себе такого позволить. К счастью, в этот момент заговорила Глиссельда:

– Жоскан то, Жоскан это! Не позволяй этому обходительному плуту себя заманить! Когда все это закончится, мы ждем тебя дома.

– Ваше Величество, ревность вам не к лицу! – сказала я Глиссельде, надеясь, что Киггз распознает мое тайное послание. Я перевернулась на живот и подперла голову руками. – Так вот, когда мы объяснили Дэс Файяшо, что Горедд не собирается его ни к чему принуждать, он согласился предоставить нам полторы тысячи солдат с полным вооружением и обеспечением, а также зерно, кузнецов, плотников…

Глиссельда перестала слушать, когда я назвала число воинов. Она издала вопль ликования, совершенно не подобающий королеве.

– Это же целый отряд! К нам на помощь придет настоящее войско! Разве это не чудесно?

Однако я понимала, что Киггз добросовестно записывает всю информацию, которую я сообщаю, поэтому продолжила перечислять припасы и специалистов, обещанных нам. Под конец я рассказала о самом странном предложении баронета:

– Дэс Файяшо закупает на южных архипелагах масло сабайских тритонов. Он настаивает, что это качественная замена горному маслу, которое необходимо для пирии. – Пирией называлась липкая, легко воспламеняющаяся смесь, которой пользовались рыцари-дракомахисты.

– Он уверен, что это сработает? – спросила Глиссельда, снова начав прислушиваться к моим словам.

– Я уверена, что он хочет нам его продать, – отозвалась я. – Можно попросить его отправить нам образцы.

– Пусть отошлет их сэру Маурицио в форт Надморье, чтобы рыцари могли их опробовать, – распорядилась Глиссельда. – Здесь никто не умеет изготавливать огонь святого Огдо.

– Не совсем так, – тихо возразил Киггз. – При убийстве на складе не обошлось без пирии. Если наш подозреваемый не изготовляет ее сам, ему точно известно, кто умеет это делать.

– Что за убийство? – обеспокоенно переспросила я.

– Я все время забываю, что ты не знаешь о наших новостях, – сказала Глиссельда. – Вскоре после того, как вы уехали, Комонот создал драконий гарнизон. Он назвал это «широким жестом доброй воли». Несколько раз повторил, чтобы я точно запомнила.

Я обрадовалась, что он решил последовать моему совету, и не удивилась тому, как неуклюже у него это получилось.

– Ничего хорошего из этого не вышло, – продолжил Киггз. – Сыновья святого Огдо снова вылезают наружу, словно крысы из щелей. В основном выходят на протесты, но уже успели устроить серьезные беспорядки, во время которых несколько саарантраи получили ранения и одна женщина-дракон пропала без вести. Позднее мы нашли ее тело на складе у реки.

Я закрыла глаза, почувствовав приступ тошноты. Сыновьями святого Огдо называли себя люди, ненавидящие драконов. На совести этого тайного братства лежала половина бед, случившихся зимой. Их презрение к драконам было настолько велико, что дракону Имланну, принявшему человеческий облик, не составило труда убедить их совершить покушение на жизнь Комонота. Джозеф, граф Апсига, приходившийся Ларсу братом (но не общавшийся с ним), оказался в самой гуще событий. В конце концов он вернулся в Самсам, поджав хвост, страшно униженный тем, что он, оказывается, выполнял волю дракона.

– Его широкий жест доброй воли обернулся страшной головной болью для городской охраны, – заключил Киггз.

– Он хотел как лучше, – возразила Глиссельда. Я впервые слышала, чтобы она оправдывала неуклюжие действия Комонота. – Как бы то ни было, сыновья святого Огдо понесут наказание за убийство саарантраи. Ты же знаешь Люсиана, он не отступит, пока не раскроет это дело. Мы примем все необходимые меры, чтобы сохранить мир.

– Лоялисты Комонота – наши союзники. Такова объективная ситуация, – сказал Киггз. – Горедду необходимо подстроиться под нее.

– Разумеется, – слабо проговорила я. – Я знаю, что у вас все под контролем.

Однако когда мы закончили разговор, я еще долго лежала на кровати, прикрыв глаза рукой. Меня охватило ноющее разочарование. Неужели я всерьез рассчитывала, что после того, как открою правду о своем происхождении и обнажу чешую, в Горедде что-то изменится? Неужели думала, что сыновья святого Огдо рассыплются в прах? Неужели надеялась, что гореддийцы за четыре месяца научатся доверию, которое не пришло к ним за сорок лет?

Конечно же, это было невозможно. Но я все равно мечтала в одиночку изменить отношение гореддийцев к драконам, достучаться до их сердец и научить здравому смыслу.

Несмотря на заверения Жоскана, наши нинийские охранники были не в восторге от сопровождения полудраконов. Они скрывали свои чувства за маской профессионализма, но чем дольше мы путешествовали, тем чаще я замечала их истинное отношение. А стоило мне увидеть его однажды, я уже не могла не обращать на него внимания.

Некоторые солдаты Восьмерки делали знак святого Огдо, когда мы с Абдо подходили к ним слишком близко. Это был несложный жест – два пальца, сложенные в колечко, – который якобы оберегал человека от драконьего зла. Сначала я решила, что мне померещилось. Мужчина, седлавший нам лошадей, держал руку на гриве, и его пальцы вроде бы были сложены в кольцо, но когда я посмотрела на него прямо, они оказались распрямлены. В другой раз я заговорила с одной из женщин, и она сложила знак на груди – или у нее просто зачесалась кожа?

А потом наступил день, когда Нэн купила целую связку ячменных веточек – тонких, хрустящих хлебных палочек, которые Абдо просто обожал. Конечно, Абдо выхватил из ее рук сразу три штуки. Двое из наших солдат, которые подъехали к Нэн, чтобы угоститься, нерешительно застыли на месте, внезапно передумав. Наконец один из них сложил пальцы в знаке святого Огдо – так незаметно, как только мог. Но Абдо все равно увидел и замер. Он провел в Горедде достаточно много времени, чтобы знать, что это за жест.

Нэн тоже заметила знак и пришла в ярость. Уронив оставшиеся ячменные веточки, она соскочила с лошади и стянула на землю своего товарища по Восьмерке, а затем набросилась на него с кулаками. Капитану пришлось их разнимать.

Нэн отделалась рассеченной губой, а вот ее противник вышел из битвы с подбитым глазом. Капитан отругал обоих и пообещал наказание. Я слишком плохо знала нинийский, чтобы понять, какое именно, но Жоскан, услышав его слова, побледнел. Нэн вела себя так, будто ей все равно. Она подошла к нам, погладила лошадь Абдо и хрипло проговорила:

– Не плинимай близко к зердцу, муш.

В переводе с нинийского «муш» означало «мушка» – так Нэн обычно обращалась к Абдо. Тот посмотрел на нее широкими глазами и кивнул.

Ну а я приняла это близко к сердцу.

Теперь мне было некомфортно рядом с ними. Это беспокоило меня по вечерам, когда я играла на флейте. Жоскан заметил перемену, но если и догадался о ее причине, то не подал виду.

– Ты посланник Горедда, а не цирковой медведь, – сказал он мне однажды. – Ты можешь и отказать.

Но я не отказывала. Флейта была единственным известным мне средством, благодаря которому люди могли увидеть во мне человека, а не чудовище.

Примерно через неделю на горизонте замаячили восточные горы. Сначала я приняла их за облака, но, когда мы подъехали ближе, смогла различить заснеженные пики и лес, который темным пятном разливался у их подножия. Легендарная Пинабра.

Еще через два дня мы прибыли в Меши. Город стоял у самой кромки леса, возле реки, которая отделяла долины от сосен, а возделанные западные земли – от восточных лесопилок и рудников. Зубчатые башни Палашо Меши возвышались над самым центром города. Местный баронет был одним из самых значительных лордов Ниниса и занимался добычей двух необходимых для пирии ингредиентов: серы и сосновой смолы. Этой ночью нам предстояло воспользоваться его гостеприимством.

Тем не менее, когда мы въехали в городские ворота, еще не было и полудня. Так рано являться в палашо было нельзя.

– Давайте съездим в храм Святой Фионнуалы и спросим священника о девушке, которая рисовала фреску, – предложила я Жоскану.

Быстро переговорив с капитаном, Жоскан повел нас по солнечным улицам к реке – логично, что храм, посвященный Повелительнице Вод, построили именно там. Солдаты Восьмерки весело спорили о том, куда нужно идти – вниз или вверх по реке, когда Нэн вдруг что-то воскликнула и указала направление жестом. Храм стоял на севере, вверх по течению.

Подойдя поближе, я смогла рассмотреть фасад. Я никогда не видела ничего подобного: это была настоящая какофония витых колонн, изогнутых листочков, вырезанных из камня, статуй святых в углублениях стен, позолоченных ракушек и ниспадающих мраморных лент. От изобилия украшений терялась их красота – по крайней мере, по гореддийским меркам.

«Эта церковь шевелит бровями, – произнес Абдо, обведя взглядом изогнутые карнизы. – А еще здесь есть рыба».

«Святая Фионнуала дарует дождь, – отозвалась я. – Поэтому фасад храма такой текучий».

Внутри храма украшения точно так же струились по стенам, но с этим было легче мириться благодаря полутьме: пламя свечей отражалось от позолоченных поверхностей – потолка, колонн и статуй. Мы зашли втроем – Жоскан, Абдо и я, – чтобы не пугать священника. Звук наших шагов по мраморному полу эхом раздавался по сводчатому залу.

Мои глаза привыкли к полутьме, и я увидела над алтарем фреску, освещенную рассеянным солнечным светом. Жоскан прерывисто вздохнул и прошептал: «Санти Мерди!» Святая Фионнуала смотрела на нас ясными глазами, полными сочувствия. Ее полное великодушия лицо казалось одновременно неземным и совершенно реальным. Светло-зеленые волосы струились по ее плечам и потоком ниспадали к стопам. Ее одеяния были мерцающим потоком, который орошал благодатную землю. Казалось, еще чуть-чуть, и она заговорит. Мы замерли на месте, словно ожидали услышать ее слова.

– Беневенедо дэс Селешти, амини! – раздался голос справа, заставив нас подпрыгнуть. Из тени вышел высокий, сутулый священник. У него была седая борода и белая одежда, но свет как-то странно падал на них, окрашивая в другие цвета. Его накидку украшала вышивка золотистых волн святой Фионнуалы.

Жоскан благочестиво поцеловал ему руку – в этом нинийские обычаи не отличались от гореддийских. Я последовала его примеру. Абдо не стал утруждать себя исполнением обряда, зато наклонился, чтобы изучить содержимое глиняного блюда, которое священник держал в узловатых пальцах.

– Да, обязательно попробуйте, – сказал Жоскан, улыбаясь в ответ на вопросительный взгляд Абдо, и мальчик тут же взял с блюда нечто, напоминающее печенье в форме улиточного панциря, политое сиропом. – Ракушки Санти Фионани, – пояснил Жоскан. – Настоящий деликатес Пинабры.

Абдо откусил печенье, и его глаза едва не вылезли из орбит. Проглотив первый кусочек, он обхватил ракушку губами и вгрызся в нее еще раз. «Мадамина Фина, попробуйте, – сказал он. – Не задавайте вопросов. Ешьте». Он схватил с блюда еще один липкий рулетик и сунул его мне в руки. Священник засиял от радости и сказал что-то по-нинийски. Жоскан кивнул, наблюдая, как я надкусываю печенье.

Оно оказалось несладким. У него был горький, яростный, легко узнаваемый сосновый вкус.

Я не осмелилась его выплюнуть. Абдо уже не сдерживал свой беззвучный смех. Жоскан, улыбаясь, обменялся со священником парой слов.

– Я сказал ему, что вы из Горедда, – произнес Жоскан. – А он ответил, что в Горедде нет хорошей кухни.

– Здесь считаются хорошей кухней булки с сосной? – Я попыталась языком отскрести смолу от зубов.

– Привыкайте к этому вкусу. В Пинабре он повсюду, – ответил Жоскан и широко мне улыбнулся.

– Спросите его насчет художницы, – проворчала я, жестом указав на картину.

Жоскан тихонько переговорил со священником. Остаток моего соснового печенья каким-то образом оказался под алтарем: я уверена, что он порадовал церковных мышек. Я сжала липкие руки за спиной и пригляделась к фреске. В нижнем уголке художница оставила подпись: Од Фредрика дэс Уурне.

Я подождала, пока разговор затихнет, а потом указала на подпись Жоскану.

– «Од» – это титул, используемый на архипелагах. Переводится как «великая», – объяснил Жоскан. – Видимо, она очень скромна. Как вы и говорили, ей дали новую работу – нарисовать Санти Йобирти. Она сейчас в Вайу. Это в самой чаще леса, так что вам еще долго придется жевать смолу.

Вместо ответа я закатила глаза. Потом почтительно поклонилась священнику и поцеловала ему руку, что, видимо, тут же приблизило меня к Небу. Жоскан положил что-то в коробку для пожертвований.

Снаружи сияло полуденное солнце, и его свет отражался от поверхности реки и отштукатуренных стен. У двери была лишь одна ступенька, но мы все споткнулись на ней, включая Абдо.

«А Вайу очень далеко отсюда?» – спросил Абдо.

«Жоскан сказал, что в самой чаще леса. Поэтому, видимо, да, – ответила я. – А что?»

Абдо прикрыл глаза от солнца, а другой рукой показал на восточный берег реки. «Потому что я вижу сияние итьясаари вон там. Вовсе это не далеко».

6

В погоне за внезапно появившимся огнем сознания мы пересекли широкую, но мелкую реку по каменной дамбе. Абдо скакал впереди. Солдаты Восьмерки держались за ним, взволнованно переговариваясь.

– Они поражены его умением видеть сознание полудраконов, – перевел Жоскан. – Им кажется, что это упростит нам задачу.

Это должно было упростить и мою задачу тоже. Я изо всех сил старалась подавить раздражение, но все равно не могла перестать гадать, кто это. Не художница. Могли ли мы случайно столкнуться с отшельницей Мерцающей Тенью?

Поселение на другой стороне реки больше напоминало деревню, чем город. Здесь было не так много домов, как в западной части Меши. Улицы были немощеными и неухоженными.

– На этой стороне живут шахтеры, – объяснил Жоскан, указав на вереницу мужчин, которые брели по направлению к городу. Они были с головы до ног покрыты желтоватой серой пылью.

Мы ехали мимо шахтерских таверн и продуктовых лавок. Мимо нас пробегали стаи полудиких собак, за которыми гонялись совершенно дикие дети.

Абдо повел нас мимо деревни, свернул с дороги и стал подниматься по песчаной тропинке, уходившей в лес. Между высокими соснами и низкими кустарниками не было деревьев средней высоты, поэтому я могла посмотреть далеко вперед – там не было ничего, кроме бесконечной колоннады идеально ровных красновато-коричневых стволов. Между узловатыми корнями виднелась желтая почва.

Абдо придержал свою лошадь и растерянно осмотрелся, потом вынул ноги из стремени и вскочил на седло, чтобы расширить обзор. Его лошадь нерешительно сдвинулась с места, но Абдо удержал равновесие.

«Что-то случилось?» – спросила я.

«Нет, – ответил он, почесав голову между пучками волос и всматриваясь в восточную часть дороги, за которой виднелся небольшой холм. – У нее просто какой-то странный свет. Я потянулся к ней – хотел сказать, что мы идем, – и он сжался настолько, что стал почти незаметным. Как будто цветок, который сворачивает листочки, стоит к нему прикоснуться». Для наглядности он сложил пальцы наподобие бутона, но я все равно никогда не слышала о таком растении.

«Она сейчас за этим холмом? Сошла с дороги?» – спросила я.

«Да, но… – он побарабанил пальцем по губам. – Думаю, нам стоит дать ей немного времени, чтобы ее огонь снова распустился. Может, сначала перекусим?»

Я передала новости Жоскану и капитану Мою. Идея устроить перевал всех обрадовала. Солдаты достали из сумок наши нехитрые съестные запасы – хлеб из палашо, где мы останавливались накануне, сыр и яблоки, – а затем устроились на поляне. Некоторые из них прислонились к покрытым смолой стволам сосен. Казалось, что они вот-вот уснут.

Видимо, я сильно проголодалась, потому что не сразу заметила исчезновение Абдо. Сначала я подумала, что он отошел «поговорить с птичками» – по словам Жоскана, нинийцы использовали этот эвфемизм, говоря о необходимости справить нужду, – но тут Нэн начала жаловаться, что куда-то пропала целая буханка хлеба. Тогда я мысленно потянулась к нему: «Абдо? Ты где?»

«Последний километр я пройду один, – ответил он. – Мне кажется, она страшно робкая. Солдаты напугают ее, а она – их. Я не хочу, чтобы они обидели ее паучков».

«Паучков?» – переспросила я, озираясь по сторонам в надежде увидеть его. Разговаривая с ним в своей голове, я, к сожалению, понятия не имела, где он находится.

Жоскан наблюдал за мной.

– У вас все хорошо? – спросил он.

Наверное, на моем лице проступила недовольная гримаса.

– Абдо пошел вперед один. – Я пересказала ему наш разговор и объяснила, кого именно мы отыскали – странную, бледную отшельницу, которую в саду моего сознания окружала стайка бабочек.

– Нам не нужна Восьмерка, – сказал Жоскан, оборачиваясь на наших вооруженных солдат, некоторые из которых уже успели героически задремать. – Но я думаю, не стоит отпускать Абдо одного.

Я согласилась. Жоскан сообщил о нашем намерении капитану, который тут же нахмурился и заставил его взять с собой кинжал. Я стала взбираться на холм, Жоскан последовал за мной. Добравшись до вершины, я увидела между булыжниками едва различимую тропу, которая вилась вниз. Абдо нигде не было видно, но я подумала, что он вряд ли стал бы брести по высокой траве. Мы пошли по тропинке. Она становилась все круче, и вскоре мы оказались в небольшом ущелье, на дне которого журчала река. Здесь сосны росли ближе друг к другу, а камни казались более замшелыми. Дорожка шла вниз по течению, и вскоре наши ноги стали утопать в желтоватой глине. Мы кое-как пробирались вперед, поскальзываясь на каждом шагу, но все же умудряясь не упасть в грязь или в реку. Наконец мы дошли до огромного поваленного дерева, покрытого грибами и мхом.

Похоже, это был единственный мост, так что мы перешли на другую сторону. Здесь тропинка снова сворачивала в лес.

Пройдя еще около пятидесяти метров, мы оказались на поляне. Солнечные лучи освещали покосившуюся хижину, сделанную из коры и папоротников. Абдо осторожно двигался по направлению к ней, несмело ступая вперед и уклоняясь от чего-то невидимого мне. Я вспомнила, что он говорил о пауках, и мне стало казаться, что он действительно пробирается сквозь паутину, но я не могла разглядеть в солнечном свете ни одной шелковой нити.

Абдо оглянулся на нас через плечо и раздраженно воскликнул: «Остановитесь сейчас же».

Что-то в его голосе заставило меня тут же замереть, а вот Жоскан его услышать не мог. Я попыталась схватить герольда за руку, когда он проходил мимо, но промахнулась.

– Жоскан! – прошипела я.

Он обернулся и бросил на меня вопросительный взгляд.

Раздался треск веток, и Жоскан провалился под землю.

Я испугалась и бросилась к тому месту, где он только что стоял. Снова хрустнули ветки, и Абдо вскрикнул: «Пригнитесь!»

Я бросилась на землю, и в ту же секунду над моей головой пролетел топор и воткнулся в ствол ближайшего дерева.

– Что происходит? – закричала я.

«Здесь повсюду нити ее света. Он словно гигантская паутина, – проговорил Абдо. – Это ловушки. Нужно идти очень осторожно. – Он помахал рукой, в которой держал пропавшую буханку. – Я рассказал ей про хлеб, и она очень заинтересовалась. По крайней мере, мне так кажется. Она посылает мне мысленные образы, но не говорит ни слова».

Юноша снова стал осторожно продвигаться вперед. Я прокралась к папоротникам, росшим у края ямы, в которую провалился Жоскан, и заглянула внутрь. Он стоял посреди гнезда из сломанных веточек. Увидев меня, он помахал мне рукой.

– Пострадала одна лишь моя репутация, – проговорил герольд, подергав бороду. – Услышав меня, некоторые знакомцы сказали бы, что в таком случае я обошелся без потерь.

Я рассказала ему про паутину.

– Я даже не уверена, безопасно ли здесь дышать.

«Ой», – проговорил Абдо. Я подняла взгляд – как раз вовремя, чтобы увидеть, как несколько небольших бревен катятся ему под ноги и сбивают его на землю. Он сделал кувырок, чтобы смягчить падение, но при этом, видимо, задел еще одну невидимую ниточку. Три холмика опавших сосновых иголок начали расти, и вскоре каждый из них стал размером с обеденный стол. Самый ближний ко мне дернулся и сбросил иголки, обнажив мохнатое тельце размером с человеческую голову на восьми длинных, тонких лапках.

Наверное, я закричала от страха, потому что из ямы послышался встревоженный голос Жоскана:

– Что там такое?

– П-пауки, – выдавила я. Жоскан встал на цыпочки и протянул мне кинжал Моя. Я присела и взяла его, не зная, как он может мне пригодиться. Как дотянуться до пауков – или до Абдо, – не задев других ниточек?

Абдо, в свою очередь, не сводил с пауков восторженного взгляда и широко улыбался. «Ох, мадамина Фина, как бы я хотел, чтобы вы это увидели!»

«Мне хватает того, что я и так вижу», – пробормотала я. Пауки, пошатываясь, поползли к нему.

«Это механизмы», – сказал Абдо.

– Что? Такие же, как у Ларса? – спросила я, не веря своим ушам. Глядя на аппараты Ларса, я понимала их устройство. Они не были похожи на живых существ.

«Не совсем. Она каким-то образом связала их со светом своей души. Они двигаются не только благодаря пружинам и шестеренкам, но и при помощи ее сознания. – Он восхищенно покачал головой. – Это ее сад, Фина. Только его населяют не люди, а вещи. Она может прикасаться к предметам силой мысли».

Абдо поднялся на ноги и, шагнув к ближайшему пауку, протянул к нему руку, словно тот был ласковым песиком.

– Не надо! – вскрикнула я, в мгновение ока вскочив на ноги. Я сделала всего один шаг, и тут же раздался зловещий щелчок. Я бросилась назад. Из того места, где я стояла всего мгновение назад, вырвалась струя огня.

«Не шевелитесь!» – сердито крикнул Абдо. Он гладил паука. Тот на него не нападал.

За его спиной бесшумно распахнулась заросшая лишайником дверь, и из нее вышла бледная, миниатюрная женщина.

Я угадала с прозвищем. Мерцающая Тень приблизилась к Абдо так плавно, словно летела по воздуху. Она казалась очень худой и какой-то неземной, будто ей удалось найти способ стать прозрачной. Она выглядела довольно молодо, но ее длинные волосы были седыми и настолько тонкими, что развевались вокруг ее головы от малейшего дуновения ветерка. Ее кожу испещряли шелушащиеся пятнышки – отдельные драконьи чешуйки, которые издали напоминали оспины. Платье Мерцающей Тени было грязным и замшелым.

В ее фиалковых глазах светилось любопытство. Она подошла к Абдо еще на один шаг, вытянув вперед руку – точно так же, как он приближался к пауку.

Он обернулся, и они на секунду молча застыли друг перед другом, объятые прозрачным солнечным светом. Абдо протянул ей хлеб, и она взяла его. По лицу женщины проскользнула тень улыбки. Она подала ему вторую руку, и они вместе вошли в ее незатейливое жилище. «Мне понадобится некоторое время, – произнес Абдо где-то через четверть часа. – У нее начинает болеть голова, когда я много говорю. Свет ее души одновременно мощный и хрупкий, словно паутина».

Пока мы ждали Абдо, я вызволила Жоскана (хотя позднее, сообщая о случившемся капитану Мою, он настаивал, что помощь ему не требовалась, и я просто подала ему руку). Прошел час, потом еще один. Я мерила шагами край поляны, где паутины вроде бы не было. Жоскан сходил к нашей охране, чтобы ввести их в курс дела, а потом вернулся обратно.

Наконец Абдо сказал: «Она хочет пойти с нами – ей любопытно. Но вместе с тем она очень робкая. Она не привыкла к обществу людей. Я не хочу ее торопить. Мне нужно остаться здесь на ночь».

Я начала возражать, но он меня перебил: «Здесь я в безопасности. Да и в любом случае вы не можете зайти сюда, чтобы защитить меня или вытащить наружу. Возвращайтесь в Меши и идите в палашо. Обещаю, утром я буду ждать вас тут».

Эта идея мне не понравилась. Солдатам – когда мы вернулись и поделились с ними новостями – она понравилась еще меньше. После длительной дискуссии, мы оставили на краю полянки (там, докуда не дотягивалось охранное поле Мерцающей Тени) отряд из четырех человек под предводительством Нэн и отправились обратно в город к баронету Меши, согласно изначальному плану. Я вызывала Абдо так часто, что он начал на меня сердиться, и была так рассеянна, что не услышала вопрос баронета о состоянии здоровья нашей старой королевы. Жоскан с присущим ему красноречием загладил неловкость, пихнув меня ногой под столом.

На следующее утро меня разбудил голос Абдо: «Сможете принести с собой еще хлеба? Бланш его очень любит, но так и не научилась печь его сама».

Значит, у нее все-таки было имя. Но этой новости было недостаточно, чтобы я перестала злиться на Абдо за то, что он разбудил меня ни свет ни заря.

Тем утром мы принесли ей хлеб, и следующим – тоже. Баронет Меши провел для нас экскурсию по месторождениям серы. Я всю дорогу то и дело вздрагивала от нетерпения. Наконец, на третье утро, Абдо сообщил, что Бланш готова отправиться в путь, если мы найдем ей средство передвижения. Она боялась лошадей.

Лошадей и людей. Я прикусила язык, едва удержавшись от того, чтобы предложить отправить ее в Сегош на спине одного из гигантских пауков.

Жоскан встретился со знакомыми ему глашатаями в каком-то трактире к западу от Меши. Через час он вернулся в палашо с почтовой каретой и пожилым герольдом по имени Фолла, который был готов сопроводить Бланш к даме Окре. Видимо, на моем лице отразилось недоверие, потому что старичок взял мои руки своими дрожащими пальцами и проговорил на ломаном гореддийском:

– Я заботиться о ней как о родная внучка. Неделя пути. Быстрая карета. Она в Сегоше, невредимая. Я обещать.

Мы отправились вслед за каретой верхом на лошадях и встретили отряд под предводительством Нэн и Абдо в том самом месте, где несколько дней назад юноша отправился на поиски замшелой хижины. Я озиралась, пытаясь найти взглядом отшельницу, пока Абдо не подошел к одной из сосен и не указал наверх. Мерцающая Тень сидела на ветке, очень высоко (я никогда не подумала бы, что она может туда забраться) и пристально смотрела на нас.

«Не беспокойтесь, она спустится, – пообещал Абдо. – Она хотела сначала на всех посмотреть».

Как по мне, спускаться она не собиралась – одной рукой женщина крепко ухватилась за ствол, а другую прижала ко рту. Абдо посмотрел на нее и, улыбнувшись, протянул ей руку. Стоило ей увидеть юношу, ее лицо расслабилось, и она судорожно закивала. Потом сделала глубокий вдох, как будто собираясь с силами, и слезла с дерева проворно, словно белка.

Через худенькое плечо Бланш была перекинута заляпанная кожаная сумка на тонком ремешке.

«Мадамина, вы бы видели, какие механизмы она здесь бросает, – сказал Абдо, не сводя с нее восхищенного взгляда. – Она взяла с собой только одного паучка. Положила его в сумку».

Всего лишь одного паучка. Дама Окра будет просто счастлива.

Увидев карету, Бланш замерла на месте. Но тут Абдо взял ее за руку, и они вместе обошли экипаж кругом, изучая колеса и пружины. Когда она испугалась лошадей и захныкала, Абдо терпеливо показал ей, что животные надежно привязаны и не смогут добраться до нее, а потом погладил одну из лошадей по шершавому носу. Бланш отказалась подходить ближе, но щурилась уже не так подозрительно.

«Она должна связать карету со своим сознанием, – объяснил мне Абдо. – Она прикасается к вещам светом своей души и делает их частью себя. Вот бы вы увидели, как светится сейчас вся карета. Я уверен, она смогла бы заставить ее поехать и без лошадей».

Старик Фолла высунул голову из окна кареты. Бланш удивленно вскрикнула и сжала руку Абдо. Юноша преувеличенно улыбнулся, словно показывая ей, как лучше реагировать на появление Фоллы. Она кивнула, серьезно глядя на старика своими фиолетовыми глазами, а затем выдавила смешок:

– Ха. Ха.

Бланш подошла ко мне и, не глядя в глаза, присела в реверансе, словно знатная дама.

– Спасибо, – произнесла она по-гореддийски, четко выговаривая каждый звук.

«За что она меня благодарит?» – озадаченно спросила я у Абдо.

«Она жила здесь в одиночестве целых тридцать лет, – ответил Абдо, гладя руку Бланш. – Чешуя проступила на ее коже, когда она была еще ребенком, и муж ее матери – сам лорд Меши – выгнал ее из дома».

Бланш в последний раз бросила печальный взгляд на холм, а потом наклонилась и поцеловала Абдо в лоб. Абдо помог ей усесться в карету, не сводя с нее глаз ни на секунду.

«Как жаль, что я не могу поехать с ней», – беспокойно произнес Абдо, провожая карету взглядом.

«Ты нужен мне здесь», – сказала я.

Призрачное лицо Бланш показалось в заднем окне кареты. Абдо помахал ей рукой. «Она говорит на пяти языках. Бланш спрятала эти знания глубоко в своем сознании, потому что ей было не с кем общаться. Когда-то ее любили и обучали всему на свете, а потом выбросили, словно мусор».

Карета исчезла за поворотом, и у меня защемило сердце. Если на долю моих собратьев не выпадала милость всех святых, все они разделяли похожую судьбу, даже в Нинисе. Чудесно, что мы смогли помочь Бланш, именно на такие результаты я и надеялась.

Абдо взял меня за руку, переплетя свои пальцы с моими, и ободряюще улыбнулся: «Пойдемте, мадамина. Нам с вами еще нужно найти художницу».

Тем вечером я впервые связалась с дамой Окрой с помощью тника, чтобы сообщить ей о приезде Бланш.

– Поздравляю, – протянула дама Окра. – Не думала, что у тебя получится отыскать еще хоть кого-нибудь. Мы с Недуаром даже поспорили. Но он победит, только если ты найдешь обеих.

– Надеюсь, вы поладили, – сказала я.

Она фыркнула:

– По крайней мере, я вернула себе ложки. Теперь, когда он живет под моей крышей, я могу красть обратно сворованные им вещи, стоит ему куда-нибудь уйти. Он не продает мое серебро, просто тащит все подряд и прячет в своей комнате.

Я озадаченно потерла лоб, но решила не вдаваться в расспросы. Главное, она нашла способ примириться с ним: этого было достаточно.

А мы с моими спутниками отправились в глубь Пинабры и через четыре дня добрались до Вайу, деревеньки лесорубов, расположенной в песчаной низине. Храм Святого Йобертуса, возведенный на святом источнике, оказался самой высокой постройкой в этой местности. Фреска на сосновом потолке часовни была выполнена в фиолетовых и зеленых тонах и изображала, как Йобертус излечивает больных и помогает нуждающимся. Его полные сострадания глаза поразительно напоминали глаза Недуара.

Она успела окончить работу и отправилась в другое место.

К нам неслышно подошел священник и заговорил с Жосканом. Я расслышала только имя графа Пезавольта. Священник запустил руку в свою фиолетовую сутану и вручил Жоскану обрывок старого пергамента.

– Я все думал, когда принесет плоды мое сообщение о награде, – проговорил Жоскан, подойдя ко мне, – но такого не ожидал. Послушайте только: «До меня дошел слух, что за информацию о моем местонахождении положена награда. Я в монастыре Монтесанти. Приносите деньги или не приходите вообще». – Жоскан постучал пергаментом по руке. – Звучит немного недружелюбно.

– Вам знаком этот монастырь? – спросила я.

– Да, – ответил он, поджав губы. – Он хорошо известен, но сам я в нем ни разу не бывал. Забраться на утес, где он стоит, задача не из легких. Монахи спускают лестницу не для всех.

Я была очень рада, что мы точно узнали, куда нам предстояло держать путь, и вообще чувствовала себя довольно уверенно после успеха с Недуаром и Бланш, несмотря на тон записки Од Фредрики. Следующие три дня прошли быстро. Мы поднимались по заросшим соснами холмам, пока не оказались у подножия иссеченной ветром скалы.

– Вот и дошли, – сказал Жоскан и поднял взгляд вверх, прикрыв глаза рукой. – Монастырь возвели на этой скале, вырезав его из горной породы. Вход находится вон там.

Я разглядела нечто, напоминающее вход в пещеру, который был украшен колоннадой. Он располагался примерно на полпути к вершине утеса.

«О боги, – произнес Абдо, снова став ногами на седло. – Я ее вижу. Как же яростно горит ее свет!»

С выступа, на котором располагался вход, свисали две веревки. Мой дернул за одну из них, и где-то наверху зазвонил колокольчик. Ко второй были привязаны дощечка и кусок мела. Жоскан взял табличку и написал на ней по-нинийски: «Мы пришли к Од Фредрике». Из монастыря показались двое бледных мужчин, – видимо, они услышали колокольчик. Они взглянули на нас с высоты, а потом стали поднимать дощечку, ударяя ее о выступавшие из скалы камни, стебли винограда и шишковатые корни.

Через несколько минут они спустили дощечку обратно. «Подняться может только один».

– Идти нужно мне, – сказала я. Жоскан нахмурился, капитан Мой что-то пробормотал и тревожно переступил с ноги на ногу. – Это же просто монахи, – добавила я, сложив руки на груди. – Они меня не обидят.

– Это Орден святого Абастера, образованный в Самсаме, – проговорил Мой. – Их порядки строже, чем в наших монастырях. Здесь вряд ли обрадуются женщине, причем… – Он жестом указал на мое запястье. Чешую скрывал длинный рукав дублета, но я все-таки смущенно потерла руку.

Разумеется, он был прав. Я сама могла процитировать подходящие строки из писания. К тому же именно святой Абастер придумал ловушку, убивающую драконов, которую мы пытались воссоздать. Я не питала никаких иллюзий насчет того, как эти монахи относятся к моему народу.

– Вы только держитесь скромно и будьте осторожны, – посоветовал Жоскан. – В Самсаме люди не так терпимы, как мы, нинийцы.

«Вы, нинийцы, терпимы только на словах», – произнес Абдо, эхом отражая мои собственные мысли.

Над нашими головами раздался такой звук, будто что-то перевалилось через край утеса и летит вниз. Мы инстинктивно отпрянули назад, но это была веревочная лестница. Когда она развернулась до конца, нижняя перекладина все равно не доставала до земли. Жоскан передал мне бумагу, выданную графом Пезавольта, – обещанную художнице награду. Я положила ее в дублет и начала карабкаться вверх. Лестница раскачивалась и терлась о камни, отчего хвататься за перекладины становилось сложнее. К тому времени как я добралась до конца лестницы, костяшки моих пальцев были стерты до крови. Двое монахов в коричневых рясах схватили меня под локти и поставили на землю.

Вход походил на неглубокую пещеру с плоским дном. По всей ее ширине на равном расстоянии друг от друга располагались четыре декоративные колонны. Головы монахов были побриты, если не считать маленьких квадратиков волос на затылках. Отпустив меня, мужчины недовольно вытерли обтянутые перчатками руки о свои рясы, словно я могла их чем-то заразить, а потом повели меня к дальней стене пещеры. Я последовала за ними без слов. Мы прошли через дубовую дверь, закрывавшуюся на железные засовы, и направились по освещенному факелами коридору в самое сердце скалы. Арочные двери по обеим сторонам были закрыты, стояла неестественная тишина. Возможно, Орден святого Абастера приносил обет молчания.

В конце коридора обнаружилась каменная лестница, спиралью уходившая во мрак. Один из монахов снял со стены факел, вручил его мне и указал наверх. Очевидно, здесь они собирались со мной расстаться. Я на секунду помедлила, а потом стала взбираться по крутым ступеням.

Я поднялась на высоту не менее шести этажей. У меня уже начало перехватывать дыхание и закружилась голова, когда в конце лестницы наконец показалась тяжелая дверь. Я слегка толкнула ее, но она не сдвинулась с места. Тогда я навалилась на нее всем своим весом, и дверь, застонав, открылась. Я стояла на пороге просторной и до рези в глазах светлой комнаты. Поморгав и прищурившись, я различила высокие застекленные окна, выложенный плиткой пол, кованый канделябр и строительные леса. Я оказалась в отдельной восьмиугольной часовне на самой вершине скалы.

Я опустила факел в настенное крепление у двери и огляделась в поисках Од Фредрики. На строительных лесах стояла женщина, которая рисовала кусочком угля по голой штукатурке. Она уже успела набросать овал высотой в свой рост, похожий на луковицу нос с раздутыми ноздрями, изогнутый рот и уши с длинными мочками. Теперь я наблюдала, как она дорисовывает пару жестоких, ледяных глаз.

О, эти глаза. Я не сомневалась, что буду видеть их в дурных снах. Казалось, они пронзают меня насквозь и видят мою неполноценность.

Художница сделала шаг назад и внимательно изучила свою работу, затем вытерла руки о рубашку, оставив на спине угольные следы. Ее голову покрывала тонкая шаль, за которой не было видно ее отличительной полудраконьей черты, но я не сомневалась, что это и есть Од Фредрика. Даже в этом схематичном наброске виднелась тень той реалистичной мощи, которой вскоре предстояло воплотиться – здесь было эхо ее предыдущих работ.

Не поворачивая головы, она заговорила ясным, звонким голосом – по всей видимости, со мной. Она, конечно же, услышала стенания открывающейся двери. Увы, я слишком плохо знала нинийский, чтобы понять хоть что-нибудь. Мне удалось расслышать лишь имя святого Абастера.

– Паллэ-дит Горелиано? – Я спросила ее, говорит ли она на моем языке, стараясь не думать о том, насколько ужасно мое произношение.

Она оглянулась через плечо, и на ее веснушчатом лице проступила презрительная усмешка.

– Нэн. Самсамйя?

По-самсамийски я объяснялась сносно.

– Что вы только что сказали?

Она стала спускаться с лесов – неуклюже, словно старушка, страдающая артритом.

– Что всегда читаю писания, прежде чем рисовать лик святого.

– А, – проговорила я. – Разумно.

– За шесть сотен лет картины прошлого исказились. Единственное, что дошло до нас в неизменном виде – это слова святых, – произнесла она, продолжая спускаться. – Заповеди, постулаты, философские замечания. Выдумки. Святой Абастер написал больше всех, и каким же он был монструойго.

Догадаться о значении этого нинийского слова не составляло труда.

– Только посмотрите на него, – сказала она, на секунду замерев, чтобы еще раз взглянуть на рисунок. – Он вас ненавидит.

В его глазах определенно читалась ненависть. Я вздрогнула.

– Он ненавидит нас всех, – продолжила она и с трудом переставила ногу на следующую ступеньку. – Он сбивал с неба драконов силой мысли. Он убил пятерых святых. Самсамийцы надеются, что однажды он вернется. Должны ли мы из-за этого беспокоиться?

Она наконец слезла на пол и стянула шаль с головы. Увиденное не стало для меня неожиданностью, но все равно вызвало шок: ее череп был покрыт серебряной чешуей, как головка младенца бывает покрыта корочками – только гораздо сильнее и страшнее. Огненно-рыжие волосы, пробивавшиеся сквозь просветы между чешуйками, стояли торчком.

Она была высокой и полной. На ее рубашке виднелись пятна – голубые, зеленые и красные, заставлявшие поневоле задуматься об их происхождении. Ее круглое детское личико совершенно не сочеталось с внушительной грудью. Определить ее возраст было не просто, но я могла предположить, что ей около тридцати. Женщина неспешно направилась ко мне, небрежным жестом достав из кармана нож и принявшись чистить им свои ногти.

– Итак, – сказала Од Фредрика, – зачем граф Пезавольта отправил за мной гореддийку? Что за дьявольские козни он строит? – Я открыла рот, чтобы ее успокоить, но она не дала мне сказать ни слова. – Не имеет значения. Я выполнила его условие. Теперь отдайте мне мои деньги.

Я протянула ей полученный от Жоскана вексель. Она мельком взглянула на него, смяла и бросила на пол.

– Чтобы обменять эту бумажку на деньги, мне придется идти в большой город.

Я наклонилась, чтобы поднять вексель. Она пнула по нему ногой, и он отлетел в другую сторону.

– Зачем графу Пезавольта меня искать? – спросила она, обходя меня по кругу с ножом в руке. – Очевидно, не для того, чтобы пригласить на стаканчик соснового бренди. Ему что-то от меня нужно. Стоит мне получить деньги по этой расписке, как меня схватят его люди.

– Возникло недопонимание, – начала я, пытаясь говорить одновременно мягко и внушительно, как это делал Жоскан.

– Сомневаюсь, – перебила она. – Сообщение само по себе звучало подозрительно: «любая информация о местонахождении». Как будто я преступник. Вам не удастся увезти меня отсюда, не применив силы.

– Вы не нужны графу Пезавольта, – сказала я. – Вы нужны Горедду.

– Горедду? – выкрикнула она, еще сильнее изгибая губы в злой усмешке. – Лгунья. Награду обещал Пезавольта.

– Взгляните, – проговорила я и начала закатывать рукав, чтобы показать ей чешую. – Я ваша сестра.

Она смотрела на меня круглыми глазами, потеряв дар речи.

– Меня зовут Серафина Домбег. Я гореддийка и совсем не говорю по-нинийски. Горедд пытается собрать всех полудраконов вместе, чтобы они могли помочь, когда драконья война придет на юг. Вы упомянули ловушку святого Абастера. Мы хотим создать нечто подобное с помощью наших сознаний, установить в воздухе невидимый барьер.

Ее лицо как-то странно посинело, словно она перестала дышать. Я поспешно продолжила:

– Вот почему я ищу наших собратьев. Но это только официальная причина. Я знаю, что каждому из нас иногда бывает одиноко, а порой мы даже чувствуем себя отверженными. Я надеялась, что мы сможем стать друг для друга настоящей семьей, готовой поддержать…

– С каждым словом ваша речь звучит все глупее, – заявила Од Фредрика с категоричностью мясницкого ножа, вонзающегося в кость. – Я должна переехать в Горедд, чтобы мы были семьей – черт подери весь наш род! – только потому, что у нас обеих растет чешуя? Может, нам еще стать лучшими подружками? – Она прижала руки к груди. – Если бы мы только держались вместе, все наши проблемы тут же чудесным образом разрешились бы!

Я в ужасе смотрела на нее, не находя слов. Она ответила мне жестоким взглядом, и я внезапно поняла, что у нее самой точно такие же глаза, как те, которые она нарисовала на стене.

– Вы тупица и невежа, – произнесла она, наклоняясь ко мне. У нее плохо пахло изо рта. – Уходите сейчас, и чтобы я больше никогда вас не видела.

– Пожалуйста, обдумайте мои слова, – сказала я, изо всех сил стараясь, чтобы не дрожал голос. – Если передумаете, приезжайте в Сегош, в дом дамы Окры Кармин. Она одна из нас…

– Одна из нас! – повторила Од Фредрика нараспев. А потом широко распахнула рот и пронзительно завизжала мне прямо в лицо. Я отшатнулась. Тогда она подняла нож и снова закричала. Я схватила с пола смятую бумагу и бросилась вон из комнаты, забыв о факеле. Мне пришлось спускаться по винтовой лестнице на ощупь, в абсолютной темноте.

Внизу меня ждал хмурый аббат. Он явно слышал вопли Од Фредрики.

– Святой отец, – проговорила я, тяжело дыша, – мне очень жаль. – Я торопливо расправила вексель, приложив его к дублету. – Вот. Возьмите это, пожалуйста. В качестве извинения. Простите меня.

Деньги он взял, но до прощения дело, видимо, не дошло. Он повел меня к выходу, подталкивая в спину, а когда я снова оказалась на открытой всем ветрам скале, захлопнул за мной дверь – точнее, тихонько закрыл, чтобы я больше не нарушала его драгоценный порядок, но в этом тихом, строгом звуке нельзя было не узнать презрительный хлопок. Монах, одиноко стоящий у выхода, видимо, только что закончил сворачивать веревочную лестницу и совсем мне не обрадовался.

Он снова сбросил лестницу вниз, но я дрожала всем телом и боялась по ней спускаться. Я оступлюсь. Скала раскрошится от моего прикосновения.

Мне казалось, что рушится весь мир. Я прислонилась к одному из столбов, пытаясь успокоиться.

Да как она посмела? Я проделала весь этот непростой путь, чтобы оказать ей неоценимую услугу, а она плюнула мне в лицо. Какая кошмарная неблагодарность! Ей не было дела до моей печали, до моего одиночества, до моих бескорыстных попыток объединить наше племя. На одно стремительное мгновение я ее возненавидела.

Но удержать это чувство я не смогла. Ненавидеть себя у меня получалось гораздо лучше.

В моей голове зашевелились вопросы. Чего я ожидала? Я решила спасти человека, который не хотел, чтобы его спасали – да и не нуждался в этом, если признаться честно. Какое право я имела влезать в жизнь этой женщины и доказывать, что лучше ее знаю о ее страданиях и о том, как их облегчить?

Возможно, стоило обратиться к ней как-то иначе? Она была художником, я была музыкантом. Наверняка мы могли найти что-то общее и хоть как-то подружиться?

Я считала свою миссию – поиск итьясаари – актом милосердия, но на самом деле это было не так. Я ставила себя выше их, считала себя героем, которому предназначено их спасти. С такого расстояния я не могла разглядеть их боль. Вероятно, я не хотела ее видеть. Вероятно, я хотела, чтобы они увидели мои страдания и, словно зеркало, отразили их, тем самым подтвердив их существование.

Я пришла сюда не для того, чтобы помочь Од Фредрике, а для того, чтобы исцелить себя. Дама Окра предупреждала меня об этом, а я ее не послушала.

Я с ужасом представила себе, как буду рассказывать Глиссельде и Киггзу об этом упущенном шансе, хотя и не сомневалась, что они отнесутся к ситуации с пониманием. Незримый барьер будет работать и без Од Фредрики. Мы уже заручились помощью Недуара и Бланш и все еще продолжали поиски.

Только вот теперь я ни в чем не могла быть уверена. Моя уверенность пошатнулась.

Я двумя пальцами потерла заслезившиеся глаза и сделала глубокий вдох, чтобы собраться с силами, а потом взглянула на зияющую пропасть и восточные горы, которые возвышались за ней.

Вдруг я заметила изогнутый, заснеженный горный пик, который выделялся на фоне других. Я знала его: в моем саду гротесков находилась его миниатюрная копия. Раньше я не представляла, где его искать. Меня охватила смесь радости и ужаса.

Пусть я начала сомневаться в себе, но Горедд по-прежнему нуждался в итьясаари. Я стала спускаться по веревочной лестнице так быстро, как только могла.

Мои сопровождающие сидели у подножия скалы и ужинали. Увидев меня, Жоскан вскочил на ноги и бросился придерживать лестницу. Я взяла протянутую мне руку и спрыгнула на ковер из сосновых иголок.

– Она с нами не пойдет, – громко произнесла я, опережая неизбежные расспросы.

– Садитесь и покушайте, – мягко предложил Жоскан, жестом указывая мне на свободное место рядом с Абдо. – У вас убитый вид.

Тревожно нахмурившаяся Нэн протянула мне хлеб с сыром.

– Видите ту изогнутую гору на востоке? – спросила я, благодарно кивнув. – Сколько времени нам нужно, чтобы до нее добраться?

– Три дня, – ответил Мой, выпрямив спину. – Ее название – Пашаголь, или Рог Безумной Козы. Я вырос под ее сенью.

– У нас нет времени туда ехать, – вмешался Жоскан, переводя взгляд с капитана на меня. – Дама Окра сказала, что у вас есть только шесть недель. В Самсаме вас ждет много дел.

– Я понимаю. Но на той горе живет итьясаари. Я не знала, что это в Нинисе.

– Если поскачем быстро, можем успеть и за два дня, – сказал Мой. – Тогда вы задержитесь всего на четыре. Я думаю, вы наверстаете это время в Нинисе.

Жоскан поднял руки вверх, будто сдаваясь.

– Если вы не бросите меня наедине с разгневанной прабабушкой, я к вашим услугам. Давайте проедем через Донкэс.

Я смотрела на свой хлеб, удивляясь тому, как сильно проголодалась. Абдо подсел поближе и прижался щекой к моему плечу. Я заглянула в его мудрые глаза.

«Вы разочарованы», – сказал он.

«Да нет, просто избавилась от иллюзий, – ответила я, снимая со своего сыра сосновую иголку. – Я поняла, в чем сама себя обманывала».

Он серьезно кивнул и перевел взгляд на монастырь.

«С ней все будет хорошо. У ее души свет мощный и колючий, как у ежика. Все равно что у дамы Окры. С этим, наверное, ничего не поделаешь. К тому же нам одной дамы Окры хватает с головой, правда?»

Он пытался меня развеселить, но, если честно, я бы с радостью собрала под одной крышей и тысячу дам Окр, согласись они прийти.

7

После двух дней езды по дороге, которая все сильнее поднималась вверх, мы наконец добрались до деревеньки Донкэс, расположенной на склоне изогнутой горы. Где-то неподалеку жил мой дикарь, Малыш Том. Наверняка он держался подальше от деревни – с его-то ростом и когтями на пальцах ног. Мы собирались остановиться в местном палашо и провести несколько дней, прочесывая всю округу.

Рассказывая о своем провале с Од Фредрикой, я упомянула, что у нас есть шанс найти Малыша Тома.

– Конечно, попытайся, – сказала Глиссельда. – Но не забывай, что вам нужно приехать во Фнарк – в Самсам – ко дню святого Абастера. Вы успеете, если заедете в Донкэс?

– Жоскан говорит, что да, – ответила я, хотя меня терзало беспокойство. Святой Абастер словно преследовал меня.

Никто не мог дать гарантий, что я найду кого-нибудь из самсамийских итьясаари, даже если доберусь до Фнарка вовремя, а задержавшись в Донкэсе, я получала возможность привести домой еще одного полудракона. Я была готова настаивать на своем. Малыш Том казался мне синицей в руке.

Когда мы завернули за последний поворот извилистой горной дороги, перед нами предстал Донкэс, на улицы которого высыпали едва ли не все его жители. Мужчины надели щегольские вышитые рубашки и шляпы, а женщины вплели в свои русые косы ленты и нарядили детей. Деревня имела праздничный вид: над каждой крышей развевался золотисто-оранжево-алый флаг Ниниса, а подоконники были усеяны горшками с розовыми и желтыми цветами.

Толпа шествовала вслед за повозкой, запряженной быком, которая едва виднелась вдали. Она была украшена яркими лентами и цветочными гирляндами, и в ней находилась статуя, завернутая в полупрозрачные ткани. Капитан Мой, скакавший рядом со мной, широко улыбнулся:

– Сегодня праздник Санти Агнести. Она наша покровительница. Помогает делать хороший сыр.

Люди следовали за статуей со скоростью похоронной процессии. Услышав стук копыт, они разошлись в стороны, чтобы дать нам проехать. «Значит, мы теперь тоже участвуем в церемонии?» – спросил Абдо. Он не стал дожидаться ответа и вскочил ногами на седло, уверенно и изящно сжав поводья одной рукой. Селяне смотрели на него, разинув рты, а он улыбался им, махал своей худенькой, загорелой ручкой и посылал воздушные поцелуи. Когда он сделал сальто назад, устояв на седле, толпа сначала затаила дыхание, а затем разразилась аплодисментами.

– Мы им не мешаем? – спросила я у Моя, но по его довольному виду было понятно, что он всем доволен.

– Где-то здесь должны быть мои кузины. Им это зрелище точно понравится! Только осторожнее, муш! – крикнул он, назвав Абдо прозвищем, которое ему дала Нэн. – Не упади головой вниз!

Абдо захлопал глазами, как само воплощение невинности, а потом схватился за край седла и сделал стойку на руках.

– Санти Мерди! – пробасил Мой и рассмеялся: – Мне придется привязать тебя к лошади!

Абдо разжал одну руку, не выходя из стойки.

Рыночная площадь была забита людьми. Повозка со статуей Санти Агнести свернула к ее розовому храму, украшенному изображениями птиц, коров и горных цветов, но толпа задержалась среди прилавков с едой, палаток торговцев и кукольников.

– Чтобы попасть в палашо, нужно свернуть налево, – крикнул Жоскан, но нашему отряду пришлось остановиться, поскольку капитан Мой издал радостный вопль, слез с лошади и попал в объятия каких-то людей, которые сжимали его ладони и дружески хлопали по спине. Когда к капитану подбегали малыши, он брал их на руки и подбрасывал в воздух, а потом целовал в лоб.

К нам с Жосканом подъехала Нэн.

– Кузен, кузина, дальняя кузина, – говорила она, указывая на селян. Казалось, что она ведет подсчет. – Как эдо у вас говоридся… дьядья.

– Не спрыгнете с лошади, чтобы с ними поздороваться? – спросила я.

– Меня вырастили в Сегош, – Нэн гордо задрала подбородок вверх. – А не чтобы коров доить.

Жоскан побарабанил пальцами по луке седла, прищурился, взглянул на небо и вздохнул:

– Солнце уже почти садится. Мы в любом случае не стали бы искать вашего итьясаари в темноте.

Я только открыла рот, чтобы его приободрить, когда меня перебил Абдо: «Мадамина Фина, Малыш Том где-то рядом. – Абдо смотрел на восток. Он выгнул шею, словно это помогало ему смотреть сквозь дома. – Его сознание странного цвета. Как будто там целый водоворот».

«Поняла». Я прикинула, не стоит ли оставить капитана здесь и отправиться за Томом маленьким отрядом. Конечно, этот итьясаари был силен и выглядел устрашающе, но он не внушал мне чувства опасности.

Мой пробирался к нам через толпу, крича что-то по-нинийски. По его тону и недовольному взгляду Нэн я догадалась, что он дразнит дочь за то, что та не поздоровалась с кузинами.

– Поиграете для нас на флейте, Серафина? – громко попросил он, перейдя на гореддийский. – Устроим представление для моих кузин. Мы с Абдо можем станцевать салтамунти.

Я замерла в нерешительности, но Абдо уже с энтузиазмом спрыгивал с лошади.

«Да, давайте так и сделаем! Это просто идеально. Малыш Том услышит вашу игру и сам к нам придет».

«Ты же понимаешь, что он на самом деле не малыш, – сказала я, задумываясь о том, как жители моего сада выглядели в глазах Абдо, если сам сад казался ему чем-то другим. – Он может напугать людей».

«Если что, Восьмерка всех защитит», – разуверил меня он и, взяв Моя за руку, потащил его в самый центр площади.

Я спешилась и полезла в седельную сумку за флейтой. Жоскан осознал, что Мой не шутит, и тоже спрыгнул на землю, после чего поправил дублет и представил нас толпе, используя самые высокопарные выражения. Селяне освободили нам центр площади, взволнованно переговариваясь друг с другом. На их розовых лицах был написан жгучий интерес.

Мой бросил свой шлем Нэн и стал напротив Абдо, подняв руки вверх. Вместе они представляли собой забавный контраст: низкий и высокий, худой и дородный, темный и светлый. Когда я заиграла упражнение, чтобы разогреться, Абдо топнул ногой, театрально выказывая свое нетерпение. Я сделала глубокий вдох и мысленно пожелала нам удачи. В следующую секунду грянул неистовый салтамунти.

Это танец, изобилующий гимнастическими трюками и мужественными позами, был создан для солдат и крепких фермеров. Яростно улыбаясь, Мой двигался так, что его сапоги и нагрудник сверкали на солнце. Отсутствие элегантности с лихвой окупалось его задором и азартом. Абдо, наоборот, исполнял все па с необыкновенным изяществом, но ему не хватало дородности, чтобы справляться с позами. Они оказались на удивление хорошей командой. Мой скакал и топал ногами, в то время как Абдо делал кувырки вокруг него. Толпа одобрительно гудела и свистела.

«Малышу Тому нравится твоя музыка, – сказал Абдо. – Он идет».

Я огляделась. Стоило Малышу Тому подойти ближе, я бы тут же заметила над головами людей его огромную мохнатую макушку.

Мой встал на колени, и Абдо перепрыгнул через него. Мой сложил руки в форме стремени, поднял Абдо и подбросил его в воздух. Толпа взревела. Мой подсадил Абдо на свои плечи, после чего мальчик сделал стойку, упершись в его ладони. Восьмерка зааплодировала, стуча мечами по щитам.

Внезапно среди всего этого гомона раздался леденящий кровь вопль.

Я прервала мелодию посреди ноты и стала в панике озираться по сторонам. Люди глядели на меня с изумлением, и я вдруг поняла, что никто, кроме меня, не слышал этого звука: в моей голове кричал Абдо.

Он все еще не вышел из стойки на руках капитана, но теперь из его левого предплечья торчал нож. Он стал оседать, но Мой – слава Небесам! – успел поймать его прежде, чем он коснулся земли.

– Дэс Ошо! – проревел Мой, и солдаты тут же окружили его, лихорадочно озираясь в поисках нападавшего. Капитан взял на руки корчившегося от боли Абдо. Голубая туника мальчика стала мокрой от крови.

– Вот он! – вдруг вскрикнул Жоскан и указал на фигуру, видневшуюся на балконе трактира, который стоял на другой стороне площади. Мужчина в рясе Ордена святого Абастера торопливо перелезал на крышу. Его одеяния мешали ему, но было понятно, что, если он выберется на крышу, нам его уже не поймать.

Монах уже карабкался по наклонной шиферной кровле, когда с другой стороны, словно полная луна, показалось бледное лицо с взъерошенными волосами и спутанной бородой, из которой торчали опавшие листья. Вслед за головой появилось огромное волосатое тело, облаченное в скудную, сшитую из лоскутов одежду. Великан был два с половиной метра ростом. Его лодыжки заросли серебряной чешуей, а на пальцах его ног вместо ногтей виднелись драконьи когти. Они скрипели о шифер, пока гигант спускался по склону крыши, приближаясь к монаху, который в ужасе застыл на месте, выронив из пальцев второй нож.

Малыш Том схватил нападавшего, будто тряпичную куклу, а потом свернул ему шею и сбросил с крыши под ноги толпе.

На секунду весь мир словно замер. Потом кто-то закричал: «Джианни Патто!» – и на площади разверзся настоящий ад. Одни люди спасались бегством, другие пытались оттащить в сторону тело монаха, третьи бросали камни в чудовище на крыше.

Мой бросился к Жоскану и Нэн, прижимая Абдо к груди. Мальчик смотрел в пустоту: он был в таком шоке, что даже не плакал. Нэн сорвала нинийский флаг, висевший над таверной, а Жоскан забрал Абдо у своего отца. Вместе они достали нож и перевязали ему руку разноцветным лоскутом. Мой двинулся к Восьмерке, выпускавшей стрелы в монстра на крыше. Я подбежала к капитану, схватила его за руку и попыталась перекричать рев толпы:

– Скажите им, чтобы не стреляли! Это тот, кого мы ищем!

– Вы же говорили, что он малыш! – проорал Мой мне в ответ, пробиваясь сквозь толпу к своим солдатам.

На другой стороне площади Джианни Патто перепрыгнул с крыши на балкон трактира. Стрелы отскакивали от его крепкой, как панцирь, кожи, а он ухмылялся, обнажая отвратительные гнилые зубы. В следующую секунду он спрыгнул в гущу толпы, и селяне разбежались прочь, словно круги на воде. Солдаты, которыми теперь командовал Мой, окружили дикаря и обнажили мечи. Джианни Патто не делал никаких резких движений; он сложил руки запястьями друг к другу, как будто прося, чтобы его связали. Именно так Мой и поступил, хотя на это ушло несколько попыток. Джианни не сопротивлялся.

Джианни Патто смотрел на меня с другой стороны площади, а я не сводила взгляда с него. Он выглядел не так, как в моих видениях. Точнее, его внешность была мне привычна, но в глазах великана светился ум и что-то, чему я не могла подобрать название, – какая-то кошачья хитрость.

Он прокричал что-то нечленораздельное. Потом повторил еще раз, теперь уже выговорив слово, от которого мои внутренности превратились в лед:

– Сера! Фииии-на!

«Откуда он знает мое имя?» – спросила я у Абдо, но он не ответил. Я испуганно обернулась: Нэн сидела в седле, держа поникшего мальчика перед собой.

Жоскан дернул меня за рукав. Оказывается, он что-то мне говорил.

– …Абдо в палашо, – повторил он, и его голос пролился бальзамом на мое лихорадочно бившееся сердце. – Баронет найдет лучшего врача. Нужно спешить.

Я оцепенело кивнула и забралась на лошадь. Один страж поскакал вперед. Двое солдат несли спеленатое тело монаха, остальные вели Джианни – двое тянули его за связанные запястья, а еще двое шли по сторонам с обнаженными мечами. Нэн везла Абдо, а мы с капитаном Моем замыкали процессию. Джианни Патто покорно шел вперед, скребя когтями по камням мостовой и не сводя с меня взгляда. Я отстала настолько, насколько могла себе позволить; он едва не свернул шею, но продолжал на меня глазеть.

– Жаль, что вы не сказали мне, что нам нужен Джианни Патто, – тяжело вздохнул капитан Мой. – Мы могли бы сделать все иначе.

– Я не знала, что он знаменит, – отозвалась я.

Мой подергал себя за бороду.

– Я сомневался, что он существует, но в этой местности им любят попугать людей. Моя мама говорила мне: «Веди себя хорошо, или мы привяжем тебя к дереву и оставим на съедение Джианни Патто». Будьте уверены: история о том, как он убил монаха, будет передаваться из поколения в поколение.

– Но монах ведь хотел убить Абдо! – воскликнула я, чувствуя, как в горле образуется ком.

Монах из Ордена святого Абастера. Неужели он следил за нами с тех пор, как мы побывали в монастыре? Неужели знал, кто мы на самом деле?

Дорога к палашо резко уходила в гору, петляя между камнями и чахлыми деревьями. Жоскан несся галопом впереди меня, отчаянно пришпоривая коня. К тому моменту, как мы добрались до ворот, он уже договорился, чтобы решетку подняли, и продолжал раздавать распоряжения. Два коренастых кузнеца присоединились к солдатам и повели Джианни к круглой башне, а слуги взяли тело монаха и направились к часовне. Нэн понесла Абдо в лазарет, находящийся в бараках. Конюхи забрали у нас лошадей.

Я смотрела в пустоту невидящим взглядом. Жоскан взял меня за руку и сказал:

– Я договорился, чтобы вы встретились с лордом Донкэсом наедине. Я понимаю, что сегодня вы вряд ли сможете… – Я подняла на него глаза, и он осекся. – Нет. Конечно, сначала Абдо. Нужно убедиться, что с ним все хорошо.

Мы торопливо пересекли двор и вошли в бараки. Нэн стояла у двери в лазарет, держа шлем под мышкой. Ее светлые пряди прилипли к вспотевшим щекам.

– Вам не нужно на это смодреть, – проговорила она.

– Серафина может сама решить, что ей делать, – сказал Жоскан. Он похлопал меня по плечу и тихонько сказал: – Когда освободитесь, найдите меня в цитадели. Я сам поговорю с лордом Донкэсом. Он, без сомнения, потребует, чтобы вашего дикаря судили за убийство. Вы по-прежнему хотите забрать это существо в Сегош?

– Да, – ответила я. – Этот монах вынашивал в голове план убийства. У него был второй нож. Свернув ему шею, Джианни Патто спас жизнь Абдо, а быть может, мне.

– Согласен. Я приведу этот аргумент. – Жоскан серьезно посмотрел на меня, поклонился и ушел.

Нэн отошла в сторону, чтобы я могла пройти. Абдо лежал на простом соломенном тюфяке, расстеленном на полу. Женщина средних лет, на голове которой был повязан платок, освободила его руку от одежды и обмывала ее над тазом. Вода успела приобрести розоватый оттенок.

– Насколько серьезна его рана, доктор? – спросила я по-гореддийски.

Женщина бросила на меня серьезный взгляд и сказала что-то по-нинийски. Нэн перевела.

– Она не врач. Солдаты из гарнизона оходятся на медведя. Доктор з ними. Она… эээ… – Нэн щелкнула пальцами, но вспомнить гореддийское слово не получалось.

– Повитуха, – прогремел голос за спиной Нэн, и мимо нее в дверь протиснулся капитан Мой.

Я встретилась взглядом с Абдо. Он потянулся ко мне своим сознанием, и я присела на пол рядом с ним. Повитуха взглянула на меня через плечо, но не прогнала. Она тщательно ощупала запястье Абдо. Он поморщился и заскрипел зубами. Я взяла его за здоровую руку, и он до боли ее сжал. Повитуха заговорила, и Нэн снова начала переводить:

– Пошевели пальцами, мой милый апельсинчик. По очереди, начиная с… – она подвигала большим пальцем.

Абдо согнул большой палец. Потом согнул его еще раз.

– Теперь озтальные, – сказала Нэн, но Абдо лишь расплакался. На глаза повитухи навернулись слезы сочувствия.

– Повреждены сухожилия. – На этот раз переводил Мой. – Она не может ничего с этим делать. Она зашьет рану и наложит компресс, чтобы предотвратить инфекцию.

Нэн что-то пробормотала недобрым голосом.

– Врач баронета тоже не смог бы помочь, – мрачно проговорил ее отец. – Возможно, у графа Пезавольта есть хирург, который умеет сшивать сухожилия, а возможно, и нет. Это тонкая работа.

– Ему нужна эда рука, – проревела Нэн.

Повитуха сделала настой, смешав вино с целительными травами. Я помогла Абдо его выпить. Когда он начал действовать, шок стал проходить, и мальчик заговорил со мной – слабо и сонно.

«Этот монах пытался меня убить. Мне повезло, что он промахнулся. Я жив благодаря воле случая».

Я взяла его за здоровую руку.

«Ведь за нее отвечает твой бог? За волю случая?»

«Но какой случайности я обязан тем, что его отправили за мной?» – спросил Абдо. Его речь становилась все медленнее, а голос звучал все слабее.

«Я не знаю». Я сама никак не могла осознать произошедшее. Неужели его послала за нами Од Фредрика? Или аббат? А если так, значит ли это, что Од Фредрика тоже в опасности? Возможно, она выдала нашу тайну, чтобы спасти себя? Увы, монах был мертв и не мог ответить на наши вопросы.

«Спасибо богам за Джианни Патто», – неясно произнес Абдо и в следующую секунду уснул.

Я держала его ладонь, пока повитуха зашивала ему рану, наносила на руку мази и завязывала ее бинтом. Я бы провела рядом с ним всю ночь, если бы Нэн не подняла меня на ноги и не повела на ужин.

Я страшно хотела, чтобы этот день закончился как можно быстрее, но сон ускользал от меня, не оставляя ничего, кроме угрызений совести. Лучше бы я разрешила Абдо вернуться в Сегош вместе с Бланш. Лучше бы вообще не ходила в монастырь и оставила Од Фредрику в покое. Лучше бы не искала Джианни Патто, который разговаривал еще меньше, чем Бланш, и развлекался драками с медведями. Теперь я понимала, как сильно заблуждалась, считая, что он не представляет опасности. Он сломал монаху шею голыми руками. Пока я ворочалась в кровати, перед моими глазами снова и снова вставала кошмарная картина: с крыши падает бездыханное тело.

Я вспомнила, как Джианни позвал меня по имени, и вздрогнула. Этот кошачий взгляд…

Я резко села в кровати, объятая ужасом. Было уже далеко за полночь, но я встала, натянула бриджи с сапогами и крадучись вышла из комнаты.

Оказавшись у комнаты Жоскана, я замерла в нерешительности. Мне хотелось разбудить его, но я боялась представить, что он увидит, если я возьму его с собой, и что станет думать обо мне потом. Внезапно я поняла, что он стал мне другом.

Я не могла потерять его расположение. Пускай спит.

Найдя выход из цитадели, я пересекла залитый лунным светом двор и оказалась у круглой башни. У двери стоял охранник. Я слишком плохо говорила по-нинийски, чтобы уговорить его впустить меня, но он, видимо, уже имел некоторое представление о том, кто я такая. Жестом попросив меня подождать, он зашел внутрь; к моему удивлению, вернулся он вместе с капитаном.

– Мы стережем дикаря по очереди, – сказал Мой с улыбкой. – Хотите нам помочь? Простите, что сразу не предложили.

– Я хотела бы поговорить с ним… наедине, – проговорила я. – Как он сейчас себя ведет?

Мой пожал плечами:

– Он сидит за дубовой дверью тихо, как ягненок. Вы можете поговорить с ним через решетку, хотя я не уверен, доступна ли ему вообще человеческая речь.

Джианни Патто не должен был говорить ни на одном языке. Почему я не подумала об этом, как только он произнес мое имя? Я тогда слишком беспокоилась за Абдо.

Мой придержал мне дверь, а потом закрыл ее за моей спиной. Я оказалась в коротком коридорчике с высоким потолком, который освещался одним-единственным факелом. На табуретке лежали нож и обтесанная палочка; видимо, Мой точил ее, чтобы чем-то себя занять. Все камеры были пусты – кроме той, что располагалась слева в дальнем конце коридора. В воздухе висел тяжелый запах немытого тела.

– Джианни? – проговорила я, заглянув в камеру через решетку. Сквозь окно со стальными прутьями лилась струйка лунного света, но этого было недостаточно, чтобы разглядеть заключенного. Я позвала его еще раз. Внезапно перед решеткой возник его глаз – бледный, слезящийся и совершенно дикий.

Я испугалась и подалась назад, но заставила себя не отвернуться.

– Ты назвал меня по имени, – тихонько проговорила я. – Тебя кто-то научил. Кто это был?

Его взгляд метался туда-сюда, ни на чем не останавливаясь. Он меня не понимал. Если он и говорил на каком-то языке – это по-прежнему казалось мне маловероятным, – то только на нинийском. Очевидно, Джианни прожил на этом склоне не одно десятилетие. Вероятно, когда он остался один, он был даже младше, чем Бланш. Я могла вообразить, что произошло: его мать поняла, какое существо произвела на свет, и, плача, увела его в горы во время снежной бури, чтобы таким благопристойным образом он пропал навсегда.

Общаться с ним было невозможно. Не стоило даже и пробовать. Я повернулась к двери, но внезапно услышала, как сзади меня что-то скребется. Оглянувшись, я увидела, что он просунул пальцы с желтыми, обломанными ногтями между прутьями решетки.

– Фи, – произнес он хлюпающим голосом. Было слышно, что в его глотке скопилась слизь. Он сплюнул. – Фи. На.

Именно этого я так ждала и боялась.

– Да, правильно, – подтвердила я, откашлявшись.

– Этооот голоссс, – медленно проговорил Джианни, растягивая гласные и произнося согласные слишком четко. Он говорил по-гореддийски. Кровь застыла у меня в жилах. – Сссстооолько лет не польззооовался языкоооом, – прохрипел он. – Трудноооо зззаставить егооо делать тоооо, чтооо я… ггхаргх! – Раздался шлепающий звук – он снова сплюнул. – Какой у меня мерзкий привкус во рту!

Мое сердце забилось так сильно, что я ощутила боль. Теперь, когда я услышала этот голос, сомнений не осталось. Я знала эти интонации, пусть даже они исходили из непокорного, непривычного к ним рта Джианни. Я понятия не имела, как ей такое удалось.

– Что тебе нужно, Джаннула?

За решеткой снова возник глаз Джианни. На этот раз он смотрел прямо на меня, пронзая насквозь.

– Серафина, – произнес он – точнее, произнесла она с помощью его хриплого, причмокивающего голоса. – Ты совсем выросла.

– Что тебе нужно? – повторила я.

Джианни с осуждением цокнул языком.

– И даже не поздороваешься? Не скажешь: «Как у тебя дела, Джаннула? Надеюсь, ты не гниешь в тюрьме». Видимо, злобный дядюшка все еще отравляет тебе душу, настраивая тебя против меня.

От упоминания об Орме у меня заныло сердце, но я сохранила невозмутимое выражение лица.

– Ты о дядюшке, который меня спас? Насколько я помню, это ты отравляла все вокруг.

Светлая бровь Джианни нависла над глазом, уголок которого был покрыт корочками. Великан прищурился.

– Я заметила, что ты собираешь наших собратьев.

– Откуда ты могла об этом узнать?

Из камеры донесся булькающий смех.

– Мне рассказал один наш общий друг. Знаешь, а ведь я бы могла помочь. Я способна дотянуться своим сознанием до наших соплеменников – так же, как и ты.

«Так же, как и раньше», – произнесла в моей голове Джаннула/Джианни. Так со мной обычно говорил Абдо.

Я ударилась спиной о темную стену напротив двери – оказывается, все это время я невольно отступала назад.

Этого не могло произойти, она не могла вырваться из своего коттеджа! Не могла бродить по моему разуму!

Я зажмурилась и в панике попыталась найти вход в сад гротесков. Я делала это неправильно – чтобы попасть в сад, нужно было расслабиться. В моей голове по-прежнему эхом раздавался голос: в его основе лежал хриплый бас Джианни, но также в нем слышались и обертоны Джаннулы: «Вот где ты теперь держишь остальных? В этой узкой дыре? А ведь раньше это был сад, который соединялся с остальной частью твоего разума».

Я разозлилась и, наконец, попала в свой сад. Малыш Том стоял передо мной. Пространство вокруг нас и правда казалось удивительно тесным, но сейчас мне было не до этого. Разум Джаннулы заполнил контуры Джианни, словно рука в перчаточной кукле, но ей еще не удалось прорваться сквозь него и оказаться в моем сознании. Она пыталась изо всех сил: толкала и царапала его ногтями. Я видела, как она светится у него в глубине. Вокруг Малыша Тома тоже виднелось сияние – но оно было его собственным и имело другой цвет. Я никогда раньше не замечала его и рассмотрела лишь сейчас, когда этот огонь прорывался сквозь чужеродное свечение, исходившее изнутри гротеска.

«Малыш Том» был частичкой, выделившейся из огня сознания Джианни Патто. Абдо пытался мне объяснить, но я разглядела это лишь сейчас, когда меня приперли к стенке.

Джаннула извивалась и билась, искажая облик Малыша Тома, и я испугалась, что она вот-вот вырвется. Я понимала, как освободить огонь сознания Джианни – это было все равно что расстегнуть пуговицу. Тем не менее я сомневалась: вдруг, когда я разорву эту связь, меня снова начнут мучить неуправляемые видения? Но Джаннула продолжала корчиться внутри него, и я запаниковала. С помощью всего одной мысли я отпустила Джианни Патто из своего сознания. Стоило мне отстегнуть эту пуговицу, как она исчезла вместе с петлей, словно их никогда и не было.

Я не почувствовала облегчения: наоборот, меня охватила боль утраты. Приступ печали. Я распахнула глаза в реальном мире и уставилась в глаз Джианни, который был виден сквозь прутья решетки на двери тюремной камеры.

– И зачем было так горячиться? – произнесла Джаннула. – Все равно что отрезать руку, на которой вскочил прыщ. Чем я могла тебе навредить, запертая в этом чулане вместе с остальными?

Я ничего не ответила. У меня стучали зубы. Как она нашла его? Как ей удалось войти в его сознание? Что ей было нужно от меня? Почему за все эти годы я так и не смогла от нее освободиться?

Я выбежала из комнаты, слыша, как она кричит мне вслед. Меня утешало лишь одно: пробиться в мою голову ее голос не мог.

8

Однажды, когда мне было одиннадцать – еще до того, как я создала свой сад, – мы с моей мачехой Анной-Мари шли по рыбному рынку. Внезапно меня охватило видение, и я упала лицом на прилавок, сбив корзины на брусчатку. Речные угри высыпались из них и лежали, корчась на камнях. Я насквозь промокла и провоняла рыбой, а торговки с красными от работы руками накричали на нас. Анна-Мари ничего не сказала, но заплатила за угрей, а потом готовила их нам всю неделю. Меня до сих пор передергивало при мысли о рыбном пироге.

В том видении перед моими глазами предстала женщина, свернувшаяся клубочком на каменном полу камеры. Крошечное окошко закрывала решетка, а кровать представляла собой насыпанную на доски солому. Она была заключенной или, может быть, затворницей – монахиней, давшей обет жить в одиночестве. Правда, ее одежда не походила ни на один наряд, который мне доводилось до этого видеть – облегающий цельный костюм из разномастных шкур животных, сшитых вместе мехом наружу, с отстегивающимся лоскутом между ног. Если бы не бритая голова и голые ноги, ее можно было спутать с большой, облезлой выдрой. Угадать ее возраст не получалось. Я поняла только, что она взрослая.

Мой мысленный взор парил под потолком. Люди из видений никогда меня не замечали: лишь однажды мой голос вроде бы услышали, и то я не могла сказать наверняка. Но эта женщина вдруг вскочила и уставилась на меня, а потом потянулась ко мне рукой, словно пытаясь нащупать. У нее были длинные, грязные ногти. Выйти из неуправляемого видения я не могла, как бы оно меня ни пугало. Оставалось только ждать.

Наконец видение начало бледнеть. Женщина тоже это почувствовала и что-то выкрикнула. Я не поняла ее слов, но заметила, что в ее глазах светились проницательность и ум.

Заключенная в меховом костюме стала семнадцатым – и последним – необычным человеком из моих видений. Я назвала ее Выдрой.

Конечно, я винила дядю Орму с его скудным воображением в том, что он не распознал в людях из моих видений полудраконов, хотя, на самом деле, виноваты были мы вдвоем. Разговаривать о таком было не принято ни в его народе, ни в моем. К тому же я сама испытывала к себе ужасное отвращение. По этим причинам мы оба даже подумать не могли, что жуткий эксперимент моих родителей мог повторить кто-то еще. К тому же люди в видениях совсем не были на меня похожи. Некоторые – например, Мастер Разбиватель, Наг и Нагини – были довольно красивы. У меня не было причин полагать, что в них есть что-то ненормальное. С другой стороны, Малыш Том и огромный слизняк Пандовди выглядели гораздо чудовищнее меня. Ни в одном из этих существ я не узнавала себя и не могла понять, почему я обречена видеть их снова и снова.

Орма собирался обучать меня музыке, но в течение нескольких месяцев после того, как на моей коже проступила чешуя, мы посвящали большую часть времени попыткам сдержать видения. Я медитировала и визуализировала. А еще меня часто тошнило, потому что теперь я слишком часто теряла равновесие.

Потом Орме в голову пришла идея с садом гротесков, и, наконец, сработало. Под его чутким руководством я намеренно потянулась своим сознанием к каждому из семнадцати существ, которых видела, и установила с ними постоянную связь, используя гротески в качестве якорей, чтобы мой мозг перестал перескакивать к ним самовольно. Я не вполне понимала, что делаю, но это помогло. Я дала аватарам имена и поместила их в определенные части сада: Фруктовую Летучую Мышь – в рощу, Человека-пеликана – на полянку с садовыми скульптурами, Мастера Разбивателя – на луг с мраморными статуями.

К саду Выдры я приступила в последнюю очередь. Ее печальное положение вызывало во мне такую жалость, что я хотела создать для нее особое, безмятежное пространство – садик, полный цветов и благоуханных трав, посреди которого стоял бы узорчатый деревенский домик с соломенной крышей. Коттедж не предназначался для жилья: я размещала всех своих гротесков на свежем воздухе и старалась быть последовательной. Я вообразила в ее саду купальню для птиц, лавочку и маленький столик, за которым можно было бы пить чай.

Потом я мысленно поместила туда Выдру – точно так же, как и остальных. Ее образ материализовался в саду, прямо передо мной. Я осмотрела ее и убедилась, что правильно передала все детали, только вот меня продолжала беспокоить ее странная одежда. Очевидно, не она сама выбрала для себя этот меховой костюм. Я решила его поменять и вообразила ее в практичном зеленом платье, какое могла бы носить недавно вышедшая замуж горожанка. А еще я мысленно добавила ей светлые волосы, напоминающие локоны моей мачехи. Мне было приятно думать, что настоящая Выдра одобрила бы мой выбор, хотя она, конечно, никак не могла о нем узнать. Гротески в моей голове были лишь символами и не обладали сознанием. Я произнесла ритуальные слова, чтобы подготовить свой разум к тому, что ему предстояло совершить, и взяла Выдру за руки.

Я перенеслась в видение и снова увидела женщину в меховом костюме, которая сидела на низкой кровати в своей камере, обхватив колени руками. Она тут же заметила мое присутствие и вскочила на ноги. Однако на этот раз я контролировала происходящее. Усилием воли я вернулась в свой мысленный сад, захватив с собой нечто – я сама не знала, что именно – и закрепив эту последнюю связь, чтобы видения больше никогда не смогли застать меня врасплох.

– Все в арде, – сказала я Выдре и выпустила ее руки. Точнее, попыталась.

Она лишь сильнее сжала мои ладони.

– Все в арде, – повторила она. Ее голос звучал как-то глухо, но в резких чертах лица читались собранность и настороженность. – Кто ты такая? Что это за место?

– Святые кости! – вскричала я. Как же так? Почему она могла со мной говорить?

Она отпустила мои руки и подняла на меня глаза – столь же зеленые, как и ее наряд.

– Как ты перенесла меня сюда? – спросила она. – Зачем?

– Я… я не переносила, – произнесла я, заикаясь. Ее сознание присутствовало в аватаре. Такого никогда еще не случалось. – В смысле, я не пыталась… Так не должно было получиться…

– Значит, ты пыталась что-то сделать. – Она прищурила глаза и окинула взглядом штокрозы и наперстянки, лавочку и столик. Выражение ее лица смягчилось. Она потянулась к цветку и дотронулась до него. – Здесь красиво, – сказала она тихим, восхищенным голосом. Она сделала несколько нерешительных шагов по мощеной дорожке и тут заметила, что на ней непривычно свободная одежда. Она закружилась, глядя, как развевается широкая юбка.

– Ты дала мне красивое платье! – Она взглянула на меня, едва ли не плача. – Что я сделала, чтобы заслужить твою доброту?

– Вы казались такой несчастной, – пробормотала я, все еще пытаясь понять, что происходит. Ее сознание каким-то образом последовало за мной и перенеслось внутрь моего разума. – Я хотела, чтобы вам жилось хотя бы немного полегче.

Она выглядела старше меня лет на десять, но вела себя словно ребенок. Встав на цыпочки, она прошлась по дорожке, понюхала цветы, потрогала зубчатые краешки листочков, а когда увидела тени, отбрасываемые растениями, удивленно воскликнула.

– Мне так здесь нравится! – сообщила она. – Хочу остаться здесь навсегда. Но только вот где мы?

Она задавала мне этот вопрос уже второй раз. Я вела себя как плохая хозяйка.

– Меня зовут Серафина, и это мой… мой сад. Эээ… а как ваше имя?

– Мое имя? – Она положила руку на сердце, как будто я сказала что-то невероятно трогательное. – Это так важно. У каждого должно быть имя, и мое, конечно же… – Она сложила губы в трубочку, старательно размышляя. – Джаннула. Как считаешь, поэтичное имя?

Я не сдержалась и улыбнулась.

– Очень красивое, – заверила ее я.

– Мы станем сестричками, – провозгласила она. – Ох, как же я мечтала о таком месте!

Она обняла меня. Сначала я не знала, что делать, и просто стояла, одеревенев всем телом – так, наверное, вел бы себя Орма, если бы кто-нибудь заключил его в объятия. Но потом она сказала:

– Ты спасла меня от отчаяния. Спасибо, Серафина!

Меня снова охватила жалость. Конечно, происходило нечто странное, но, возможно, в этом не было ничего ужасного. Кажется, я и правда ей помогла. Я осторожно обняла ее в ответ.

Я оставила ее кружиться среди цветов, она все еще размахивала подолом новой юбки, а сама я отправилась обходить свои владения по периметру, приговаривая: «Это мой сад. Он закончен, и он в моей власти». Наконец я пришла в себя на полу кабинета Ормы. Уже стемнело. Мне понадобилось шесть часов, чтобы проделать эту работу до конца.

– Все связи получились прочными и надежными? – спросил Орма, провожая меня домой по улицам, скользким от дождевой воды. – Тебя ничего не беспокоит? Нет ощущения, что тебя вот-вот забросит в видение? Помни, что тебе придется ухаживать за своим садом каждый вечер и следить, чтобы ни один из гротесков не покинул назначенного ему места.

Он потратил на это столько времени и так терпеливо меня поддерживал, что я не хотела высказывать сомнений, но ему нужно было знать:

– Одна из них отличается от остальных. Она со мной заговорила.

Орма замер на месте.

– Расскажи мне обо всем, – потребовал он, сложив руки на груди и нависнув надо мной так зловеще, что меня охватили страх и чувство вины. Я напомнила себе, что он всегда выглядит так, когда ведет серьезный разговор. Когда я закончила, он покачал головой и произнес:

– Мне все время не хватает знаний, чтобы помочь тебе, Серафина. Я не знаю, каким образом Джаннуле удается говорить с тобой, если остальные на это не способны. Будь осторожна. Наблюдай за ней. Если она напугает тебя или причинит вред, сразу же скажи мне. Обещай, что скажешь.

– Конечно, – ответила я, чувствуя, как в сердце вновь поднимается тревога. Я не знала, чем он сможет мне помочь, если что-то пойдет не так, но по его взволнованному тону стало понятно, что он и правда обо мне заботится. Это было для меня очень важно.

Следующие несколько дней и недель я уделяла особое внимание той части сада, где жила Джаннула. Сознание не всегда присутствовало в ее аватаре, когда я укладывала гротесков спать. Иногда она тихонечко сидела среди маков с таким же отсутствующим взглядом, как и у остальных. Когда же ее разум возвращался в сад, она гонялась за бабочками или пила чай, сидя за своим столиком. Я останавливалась рядом с ней и спрашивала:

– Как ваши дела?

Обычно Джаннула улыбалась, кивала в ответ и возвращалась к своим делам, но однажды она вздохнула и сказала:

– Моя настоящая жизнь полна печали. Я так рада, что у меня появилось это убежище. Вот бы только понять, где мы находимся.

– Внутри моего сознания, – ответила я и присела за столик рядом с ней. – Я создала этот сад, потому что… – Я вдруг засомневалась, стоит ли говорить ей правду. Я не хотела рассказывать, что я полудракон и что мой разум порой творит странные вещи. Мне было слишком стыдно, к тому же я не знала, как она отреагирует. Да и Орма посчитал бы такой поступок верхом неосторожности. – Мне было одиноко, – проговорила я наконец. Я не солгала. Папа подходил к моему воспитанию очень строго, и у меня никогда не было друзей. Дядя не считался.

Джаннула с готовностью кивнула.

– Мне тоже. Я ведь сижу в камере и не вижу никого, кроме тех, кто держит меня в плену.

– Почему вас заключили в камеру?

Она печально улыбнулась и подлила мне чаю.

Однажды, когда ее сознание не присутствовало в саду, я взяла ее аватара за руки и вызвала видение. Я пыталась быть ей другом. Мне хотелось понять, как ей живется на самом деле, потому что я за нее беспокоилась. Джаннула, как всегда, сидела в своей мрачной камере. Ее бритая голова и потрепанный меховой костюм сами по себе представляли печальное зрелище, но потом я заметила кое-что, расстроившее меня еще сильнее. Рукава ее костюма были закатаны, так что я могла разглядеть ее предплечья. Вся кожа от запястий до локтей была изувечена: на ней виднелись волдыри, ссадины, синяки и ожоги. Казалось, все это сделали с ней совсем недавно. А ее лицо… она словно остолбенела. Она даже не плакала.

Вдруг Джаннула подняла на меня взгляд, и ее лицо исказилось от ярости.

Я испугалась и вынырнула из видения. Джаннула последовала за мной, и на мгновение мне показалось, что она хочет меня ударить. Она подняла руки, но тут же безвольно их опустила и начала ходить передо мной взад-вперед. Наконец она крикнула:

– Не подглядывай за мной без спроса!

Она выглядела так же, как и всегда, в моем саду – зеленое платье, светлые волосы, – но я не могла выбросить из головы воспоминание о ее обожженных руках.

– Кто сделал это с вами? – спросила я. – И почему?

Она отвела взгляд.

– Пожалуйста, не спрашивай. Мне стыдно, что ты видела меня в таком виде. Ты мой единственный приют, Серафина. Единственный способ, с помощью которого я могу сбежать. Пожалуйста, не отравляй его жалостью.

Но я не жалела Джаннулу. Я искала способы сделать ее жизнь более-менее сносной. Хотела чем-нибудь заинтересовать ее и отвлечь от печальных мыслей. Я внимательно изучала Лавондавиль, когда шла на уроки музыки и возвращалась с них (этими прогулками мое скучное существование и ограничивалось). Ночью, к ее огромной радости, я рассказывала обо всем, что видела. Я оставляла ей подарки в ее саду – то пазл, то черепашку, то розы, – и она встречала каждый из них счастливым восклицанием. Ей было так легко сделать приятное.

Однажды вечером, когда мы пили чай, наблюдая за прекрасным закатом, который я вообразила, она сказала мне:

– Пожалуйста, не сердись, но я сегодня слышала твои мысли.

Я застыла, не донеся чашку до губ. Я так привыкла к ней, что забыла: в отличие от остальных, она не была изолирована от меня. Ее сознание жило внутри моей головы. Насколько сильно могли сплестись наши разумы? Насколько сильно они уже успели сплестись?

– Не думай, что я слышу каждую твою мысль, – торопливо продолжила она. – Либо ты слишком мало думаешь. Но мне показалось, что сегодня ты намеренно заговорила со мной, когда стояла у реки и смотрела на баржи.

Я действительно представляла, как буду рассказывать ей о них. Картина была потрясающая: зеленоватая вода между красными и синими баржами.

– Я просто хотела попросить, – проговорила она, очаровательно краснея. – Не могла бы ты еще раз описать мне что-нибудь, когда будешь гулять по городу? Я бы очень хотела послушать.

Я слегка успокоилась. Как бы мне ни было жутко вспоминать о нашей таинственной связи, Джаннула не сделала ничего, что могло бы причинить мне вред.

– Конечно, – сказала я. – С радостью.

На следующий день по дороге на урок музыки я думала о Джаннуле и описывала ей все, что видела: каменные завитушки на перилах Соборного моста; похожего на ящерицу квигутла, который перебирался между домами по бельевой веревке, свисая головой вниз; крики уличных торговцев, а также ароматное содержимое их корзин.

Я не была уверена, доходят ли мои описания до адресата, пока она не сказала: «Пожалуйста, съешь пирожок за меня, раз я не могу попробовать его сама».

Общеизвестно, что не стоит подчиняться голосам, звучащим в твоей голове. Услышав Джаннулу, я на мгновение замерла. Меня пугало то, что она могла говорить со мной, когда я не находилась в своем мысленном саду. С другой стороны, это ее умение было столь же странным, как и способность слышать меня – не более того. Да и просьба показалась мне такой милой… Я помимо воли улыбнулась и ответила: «Хорошо, если вы настаиваете…»

Я надеялась, что она сможет ощутить вкус пирожка вместе со мной, но она не могла. Я описывала ей, как сладка яблочная начинка и как воздушно слоеное тесто, пока она не произнесла сквозь смех: «Хватит! Я начинаю завидовать».

Теперь мы разговаривали в течение дня, пока я куда-нибудь шла, и впервые в жизни я чувствовала себя так, будто у меня появился друг. Она не всегда была со мной; она сказала, что иногда ее настоящая жизнь (или ее тюремщики? Я боялась себе представить) требует ее внимания. Она не могла быть в двух местах одновременно. Когда она уходила, я копила интересные мелочи, чтобы потом рассказать ей о них: вот безногий нищий поет на площади Святой Лулы; вот красные листья клена танцуют гавот на осеннем ветру.

«А что такое гавот? – спросила она, когда я озвучила ей свои наблюдения. – И, раз уж мы об этом заговорили, как это – петь?»

– Ты никогда не слышала музыки? – воскликнула я вслух. От изумления я забыла, что ужинаю с семьей. Отец и мачеха недоуменно на меня посмотрели, а маленькие сводные сестрички захихикали. Я отковырнула вилкой большой кусок заливного из угря и засунула его в рот.

Бедняжка Джаннула. Если она и правда была лишена музыки, я должна была ей помочь.

Сделать это было не так-то просто. Джаннула слышала мысли, обращенные к ней, но не разделяла мои ощущения. Мои ежедневные занятия с Ормой ничего ей не давали. Она не слышала, как я играю на музыкальных инструментах. Я пыталась думать о ней во время игры, но от этого лишь начинала ошибаться. Уложив остальных гротесков спать, я пела ей в саду, но даже в своем сознании оставалась безучастной и стеснительной певицей. Я воображала лютню и играла на ней, но у меня получалась лишь блеклая тень того, что звучало в настоящем мире. Джаннула каждый раз вежливо хвалила меня, но я видела: она по-прежнему не понимает, в чем смысл.

Как-то раз я занималась музыкой и думала вовсе не о Джаннуле, а о противных арпеджио, которые никак мне не давались. Каждый раз, когда я до них доходила, мои руки зажимались, я начинала слишком усердно думать и не попадала в ноты. Совет Ормы – сыграть это место очень медленно столько раз, сколько нужно, чтобы освоить технику, – помогал ровно до того момента, пока я снова не увеличивала скорость. А потом я все так же деревенела, и из-за этого моя флейта издавала пронзительный, невыносимый писк.

Решить проблему с нотами было не так сложно, а вот избавиться от страха у меня никак не получалось.

Я отдохнула, размяла спину, попробовала еще раз, сделала ошибку, пнула ногой по пюпитру (этим я не горжусь) и решила, что достигла предела своих музыкальных способностей. Возможно, у меня их никогда и не было. Несомненно, человеку, обладавшему хотя бы малой толикой таланта, не пришлось бы так страшно мучиться.

Пюпитр ударился о стол, и с него посыпалась лавина книг и свитков. Увы, я унаследовала дядину привычку складировать вещи на всех возможных поверхностях. Я собрала все, что увидела, и проглядела получившуюся кучку в надежде, что смогу засунуть ее на нижнюю полку шкафа и забыть о ней. В основном передо мной лежали ноты, которые мне предстояло разобрать, но тут я заметила надпись, сделанную рукой Ормы: «О пустоте». Это был коротенький трактат, который он написал для меня в те времена, когда мы пытались бороться с видениями с помощью медитации. Я присела на кровать и еще раз его перечитала.

У меня появилась идея.

Мне нужно было перестать мешать себе, отпустить свой страх и сыграть арпеджио расслабленно. Я ведь научилась избавляться от любых мыслей. Это, конечно, звучало смешно и могло бы стать поводом для шуток, но, если серьезно, благодаря мотивации мне удалось создать свой сад и регулярно его навещать. Я легла на спину и мысленно опустошила себя, а потом нарисовала в своем сердце дверь и вообразила, что могу ее распахнуть. Я превратилась в полый сосуд; я была готова стать музыкальным инструментом и зазвучать.

Не вставая и не открывая глаз, я поднесла флейту к губам и заиграла.

«Ох! – воскликнула Джаннула в моей голове. В ее голосе прозвучала такая боль, что я испугалась и остановилась. – Нет, продолжай!»

Лишь через мгновение я осознала: она наконец-то меня услышала – моими ли ушами или как-то иначе? Я не знала ответа. Я понимала лишь то, что нашла способ открыться ей. Она продолжала что-то бормотать, а я засмеялась – долго и громко. «Слушаюсь, Ваше Величество», – произнесла я, широко улыбаясь. А потом сделала глубокий вдох, одновременно наполняя и опустошая себя, и позволила всему своему существу снова зазвенеть музыкой.

К моему удивлению, на следующем уроке Орма заметил, что я стала играть немного иначе.

– Это рондо теперь звучит гораздо лучше, – произнес он, сидя на столе, словно на насесте. – Но я тебя такому не учил. Ты сама придумала, как придать ему глубину. Твоя игра вызывает такие чувства, будто… – он осекся.

Я ждала продолжения. Он никогда раньше не начинал предложения с этих слов.

– Я хочу сказать, – продолжил Орма, почесывая накладную бородку, – что ты играешь так хорошо, как только может играть человек. Наполняешь музыку какой-то ощутимой… – Он взмахнул руками. Эта речь давалась ему с большим трудом. – Эмоцией? Осознанностью? Возможно, когда-нибудь ты станешь моим учителем и объяснишь мне.

– Но это ты меня научил, – я охотно пустилась в объяснения. – Твой трактат о медитациях натолкнул меня на мысль. Я избавилась от всякого мусора, и теперь она слышит, как я играю.

Наступила неприятная тишина.

– Она? – переспросил Орма спокойным голосом.

Я не говорила ему о том, что происходило между нами с Джаннулой, даже когда она начала слышать мои мысли и музыку. Теперь все это вышло наружу: что мы разговаривали каждый день, что моя музыка и некоторые из моих мыслей оказались ей доступны. Орма слушал молча, в его черных глазах, скрытых за стеклами очков, ничего нельзя было прочитать. От этой подчеркнутой нейтральности в моей груди стало разливаться желание защитить Джаннулу.

– Она скромная и добрая, – сказала я, сложив руки на груди. – Ее жизнь – сплошное страдание, и я рада, что могу ее утешить.

Орма облизнул тонкие губы.

– Она сказала тебе, где ее держат и почему?

– Нет, – ответила я. – И ей необязательно это делать. Она моя подруга, и я доверяю ей.

Подруга. Так оно и было. У меня появилась первая в жизни подруга.

– Следи за этим доверием, – произнес Орма по-осеннему холодным голосом. – Заметь, когда оно пошатнется.

– Оно не пошатнется, – упрямо сказала я и стала собирать инструменты, чтобы отправиться домой.

До самого вечера от Джаннулы не было никаких вестей, и я решила, что она вернулась к своей настоящей жизни в камере. Но когда я пришла в сад, чтобы уложить своих гротесков спать, ее сознание присутствовало в аватаре. Она всюду ходила за мной, недовольно пиная цветы мыском туфли.

Вернувшись в ее садик, мы подошли к столу, накрытому к чаю. Однако Джаннула не дотронулась до чашки. Она сидела, скрестив руки на груди и глядя на далекие деревья в роще Фруктовой Летучей Мыши. Могла ли она подслушать наш с Ормой разговор? Я не говорила ей о произошедшем и не передавала ей эту мысль. Наверняка дело было в чем-то другом.

– Что случилось, подруга? – спросила я.

Она выдвинула нижнюю губу.

– Мне не нравится твой учитель музыки. «Она сказала, где ее держат и почему?» – произнесла она с насмешкой, повторяя вопрос Ормы слово в слово.

Она все слышала. Внезапно я осознала, что она слишком много обо мне знает. О чем еще она не потрудилась мне сообщить? Возможно, она слышала каждую мою мысль, а не только те, которыми я хотела с ней поделиться?

Эти мысли меня пугали. Я попыталась забыть о них и сосредоточиться на том, чтобы смягчить ее обиду.

– Прости Орму, – сказала я и ласково положила ладонь ей на руку. – Он саар. Он привык так себя вести. Если его не знать, можно подумать, что он злой.

– Ты назвала его дядей, – проговорила она, стряхивая мою руку.

– Я… он… просто я так его зову, – сказала я, чувствуя, как мои внутренности сжимаются в комок. Я еще не сказала ей, что я полудракон, но надеялась, что когда-нибудь смогу этим с ней поделиться. Мне стало бы гораздо легче, если бы у меня была подруга, которая знала бы обо всем. Но одна мысль о том, что Орма может быть моим дядей, вызывала у нее отвращение. Это меня опечалило. Я сменила тему. – Я думала, что ты слышишь моими ушами, только если я намеренно тебе открываюсь.

Она презрительно изогнула губу.

– Только не говори, что твое доверие пошатнулось.

– Нет, что ты, – ответила я и постаралась запрятать тревогу подальше. Но все-таки, озвучивая эти слова, я покривила душой.

Через несколько дней я решила, что эта новая способность Джаннулы имеет много плюсов, и забыла, почему я изначально тревожилась из-за нее. Каждый раз, когда меня отчитывал отец – а это случалось постоянно, потому что он все время волновался, что кто-нибудь узнает о моем полудраконьем происхождении, – Джаннула слышала его и язвительно комментировала в моей голове: «Может, еще запрешь нас в комнате, ты, чудовище?» Когда Анна-Мари просила меня сделать что-то по дому, Джаннула стонала: «Заправлять кровать – настоящая пытка!»

Всякий раз, когда она это делала, мне приходилось закусывать губу: во-первых, чтобы не рассмеяться, а во-вторых, чтобы не произнести этих слов самой.

Она говорила все то, что я сама хотела бы сказать, и я любила ее за это. Мы снова стали сестрами, единой, крепкой как никогда командой. Наши разногласия по поводу Ормы были забыты.

Но все-таки дядя заронил в моем мозгу семя сомнения.

Однажды, закончив с делами, я отправилась в свой сад, но Джаннулы там не было. Точнее, ее гротеск чинно сидел под огромной хризантемой (она попросила меня вообразить такой цветок), но сознание не светилось в его глазах. Джаннула ушла.

Я замялась. Что происходило с ней в настоящей жизни? Стоило мне спросить, она сразу же меняла тему. Заглядывать в ее камеру она мне по-прежнему не разрешала. Она, очевидно, страдала, и я хотела понять, что именно с ней происходит. Я хотела помочь. Могла ли я воспользоваться нашей странной связью и увидеть ее так, чтобы она не догадалась о моем присутствии? В конце концов, этот гротеск был просто-напросто метафорой, способом осознать истину, а вовсе не самой истиной.

Если бы я взяла Выдру за руки, то оказалась бы в своем обычном видении. Она сразу же заметила бы меня и рассердилась. А что, если попасть в ее разум так же, как она попадает в мой?

Я легкомысленно подумала, что, оказавшись внутри аватара Джаннулы, я могла бы попасть внутрь ее сознания. Но как это сделать? Я подумала, что можно разрубить его на две части, но отвергла эту мысль, потому что она была омерзительной. А если бы я стала бестелесной, словно призрак? Я вообразила себя таковой, а потом сложила свои невесомые ладони, словно ныряльщик, и прижала их к лицу гротеска. Они прошли сквозь его нос, словно сквозь туман. Я погрузилась в него по локоть. Мои руки не прошли через его затылок. Я наклонила голову и двинулась вперед, пока…

Я упала на пол тусклого, тесного коридора, больно ударившись. По обеим сторонам виднелись совершенно одинаковые серые двери. Я неуверенно поднялась на ноги и осмотрелась. Я понятия не имела, как вернуться в свое сознание.

Внезапно, без предупреждения воздух вокруг меня начал сжиматься, придавливая меня к земле, и я едва не упала на колени. На секунду боль ослабла, но лишь для того, чтобы снова ударить меня волной агонии. Я молилась, чтобы она отступила, прежде чем я сломаюсь.

Она отступила. Я дрожала всем телом и дышала тяжело, словно собака.

В коридоре раздалось эхо голосов. Я двинулась вперед, пережидая приступы боли. Когда они охватывали меня, я не могла издать ни звука, просто стояла, прислонившись к стене, охваченная паникой и не способная сделать ни шага. Во мне копились крики, которые не могли вырваться наружу.

Я открывала двери, но все они вели во тьму, в которую я не решалась войти. Из одной комнаты вырвался порыв ледяного ветра; из другой на меня пахнуло едкими алхимическими парами; третью заполняли крики. Я тут же закрыла ее, но из-за странной акустики коридора звуки никак не угасали. Эхо не прекращалось, усиливая волну боли. Я мучительно шла вперед, врезаясь в стены и не решаясь заглядывать в другие двери.

Находилась ли я внутри сознания Джаннулы? Неужели она постоянно испытывала эти волны боли?

Сгустилась темнота, и я лишилась возможности видеть. Я нащупывала путь, держась руками за стены, пока они внезапно не исчезли. Я перестала ощущать пол под ногами. Я оглянулась в поисках коридора, из которого пришла, но не разглядела его. Вокруг меня ничего не было. Только пустота. Мои накопленные крики вырвались наружу, но их поглотило густое, всепоглощающее ничто. Эту пропасть было невозможно заполнить.

Вдруг меня мощным ударом откинуло назад. Снова проступили очертания коридора, по обеим сторонам от меня со свистом проносились двери, а я летела все быстрее и быстрее…

Я упала на грязную землю в своем мысленном саду, задыхаясь, будто из меня вышибло весь воздух. Джаннула склонилась надо мной, тяжело дыша. Ее волосы растрепались и спутались, руки были сжаты в кулаки, словно она только что ударила меня в живот. Возможно, так оно и было. Боль – моя собственная – растекалась по моему телу.

– Что ты видела? – закричала она. Ее лицо исказилось от ярости.

– Пожалуйста, прости! – Я закашлялась и уронила голову на землю.

– Никогда… не смей… – Она дышала прерывисто, так же, как я. – Это не твое дело…

Я обхватила голову руками. Она присела рядом со мной, прошуршав платьем и стукнувшись о землю.

– Это же было твое сознание, – отрешенным голосом произнесла я. – Это все твоя боль. Твои крики.

Я подняла взгляд. Она рассеянно сорвала календулу и начала выдергивать ее оранжевые лепестки.

– Пообещай, что никогда больше туда не пойдешь, – попросила она. Ее нижняя губа дрожала. – Достаточно того, что туда нужно возвращаться мне.

Я окинула взглядом ее профиль: резкую линию носа и нежный подбородок.

– Что случится с твоим телом в реальном мире, если ты останешься здесь?

Джаннула посмотрела на меня, не поворачивая головы.

– Мертвой я им не нужна. Наверное, будут кормить меня. Может быть, моя безжизненность даже их позабавит. – Она выдавила сердцевину цветка, вонзив в нее ногти.

– Так оставайся, – сказала я порывисто, но твердо. – Не возвращайся к этой боли или ходи так редко, как только возможно.

Орма бы не одобрил этот план, но дяде было не обязательно о нем знать.

– Ох, Серафина! – Джаннула схватила меня за руку и поцеловала ее. На ее ресницах сверкали слезы. – Раз мы будем жить как сестры, давай покончим с недомолвками. Ты спрашивала, кто заключил меня в тюрьму. Это были враги моего отца.

Я тихонько присвистнула.

– Но зачем?

– Они надеются, что он заплатит за меня огромный выкуп. Но он не станет. Он меня не любит. Он стыдится меня.

– Мне так жаль, – проговорила я, вспомнив собственного отца. Меня, конечно, не держали в тюрьме, но… свободной я тоже не была.

– Разве не ужасна судьба человека, лишенного отцовской любви? – проговорила она.

– Ужасна, – прошептала я. У меня разрывалось сердце от боли за нее.

Ее губы медленно расплылись в кошачьей улыбке.

Как счастливо мы зажили с тех пор!

Конечно, нам обеим пришлось приспосабливаться к тому, что Джаннула теперь жила в моем сознании. А вскоре сад стал для нее слишком тесен.

– Ты так добра ко мне, и я совсем не хочу жаловаться, – сказала она, – но мне так не хватает зрения, и чувства вкуса, и ощущений.

Я пыталась помочь ей, пропустив через себя зрительные картины, а также вкусы и запахи, как тогда – музыку, но у меня не получалось. Возможно, у меня не было достаточно сильной связи с остальными чувствами, поэтому они не могли преодолеть границ сада и передаться ей.

– Ты не могла бы не закрывать ворота в сад? – попросила она однажды вечером. – Я пыталась открыть их, но они были заперты.

– Сначала спрашивай меня о таких вещах, – сказала я, нахмурившись. Мы сидели в ее садике и ели пирожные, которые по вкусу уступали настоящим. Я понимала, почему она расстраивается.

Она округлила свои зеленые глаза.

– Я не знала, что есть места, куда мне нельзя заходить. Я подумала, раз я теперь тут живу… – Она осеклась и печально на меня посмотрела.

На следующий вечер я оставила ворота открытыми – в качестве эксперимента. Джаннула сообщила, что в сад стали просачиваться некоторые эмоции, ощущения и мысли, но все они были слишком блеклыми. А потом спросила – очень робко и вежливо:

– Можно мне выйти за пределы сада?

Я не знала, что сказать. Инстинкт подсказывал мне, что она просит меня об очень большой услуге.

– Я бы не хотела, чтобы ты за мной следила, – наконец произнесла я. – Даже сестрам нужно какое-то личное пространство.

– Я бы никогда так не поступила, – заверила она меня с такой теплотой, что я удивилась собственной глупости: как я могла в ней сомневаться? Я взяла ее за руку и сама вывела за ворота.

Она была на седьмом небе от счастья, как будто ей удалось сбежать из своей настоящей тюрьмы и увидеть мир. Ее счастье оказалось заразным – я никогда раньше не чувствовала ничего подобного. Я решила, что теперь всегда буду оставлять ворота открытыми – по крайней мере, мне казалось, что это решение приняла я.

Отныне Джаннула бродила по моему сознанию, когда ей хотелось. Она была очень осторожна и старалась мне не мешать, но иногда происходили несчастные случаи. Один раз она задела какой-то шлюз, сдерживающий мой гнев, и я несколько часов рвала и метала, пока она разбиралась, как его закрыть. Потом мы вместе посмеялись над тем, как я накричала на сводных сестер и ударила отца подносом по лысой макушке.

– Знаешь, что интересно? – сказала она мне. – На вкус гнев напоминает голубцы.

– Да ладно? – протянула я между приступами смеха. – Какая нелепость!

– Честно, – настаивала она. – А у твоего смеха привкус марципана. Но приятнее всего любовь. Она словно ежевика.

Я ела марципановый пирог с ежевикой накануне вечером; видимо, он произвел на нее большое впечатление. Джаннула всегда придумывала неожиданные ассоциации, и мне это очень нравилось. Они раскрашивали мой мир в новые тона.

«А это у нас что?» – однажды спросила Джаннула, когда я возвращалась домой после урока, и я внезапно забыла, куда иду. Я нашла реку, но она текла не в ту сторону. Я точно знала, что север находится справа от меня. Однако стоило мне повернуться, мой внутренний компас тоже менял направление. Север всегда оказывался справа от меня, куда бы я ни смотрела. Я крутилась на месте, пока у меня не закружилась голова, а в следующую секунду я упала в реку. Ко мне подплыла баржа, и какая-то женщина выловила меня и отвела домой. Я промокла насквозь, но это почему-то меня смешило. Анна-Мари не стала скрывать подозрений и принюхалась к моему дыханию.

– Кто бы согласился дать мне неразведенное вино? – засмеялась я. – Мне же всего одиннадцать!

– Тебе двенадцать, – резко произнесла мачеха. – Иди в свою комнату.

Я с удивлением вспомнила: марципановый пирог с ежевикой. Я ела его на свой день рождения. Как можно было об этом забыть?

Иногда я переставала видеть одним глазом, а порой не могла пошевелить рукой или ногой. Это меня пугало, но потом Джаннула все объясняла. «Мне так сильно захотелось увидеть этот собор своими глазами», – говорила она. Или: «Позволь мне ощутить бархатный корсаж». Ее было очень легко понять. Ей приходилось мириться со страшными лишениями, а мне было не трудно пойти ради нее на маленькую жертву, которая приносила ей столько радости.

А потом, однажды ночью, я проснулась от того, что на край моей кровати сел Орма. Я испугалась и взвизгнула.

– Шшш! Ты весь дом перебудишь, – попытался утихомирить меня он. – А твой отец только и делает, что ищет повода на меня разозлиться. В прошлом месяце он обвинил меня в том, что я напоил тебя вином.

– В прошлом месяце? – прошептала я. Ведь я упала в реку всего… в какой же день это произошло?

Его лицо терялось в тени, но я могла различить белки его глаз.

– Джаннула сейчас бодрствует внутри твоего сознания? – прошептал он в ответ. – Не нужно предположений. Сходи в свой сад и проверь.

Его серьезный тон немного меня напугал. Я спустилась в свой мысленный сад и обнаружила аватар Джаннулы, спящий среди зарослей львиного зева.

Когда я сказала об этом Орме, он коротко кивнул.

– Я предполагал, что она спит тогда же, когда и ты. Проследи за тем, чтобы ничем ее не разбудить. Что ты помнишь о нашем сегодняшнем уроке?

Я потерла глаза и задумалась. На удивление, я помнила очень немногое. Я робко подняла взгляд на Орму.

– Я играла на клавесине и на лютне, а потом мы разговаривали о тональностях и интервалах. А еще мы спорили про «Полифонические трансгрессии» Торика… вроде бы?

– Да, в конце урока. А что произошло до этого?

Я покопалась в памяти. Вспомнился лишь один эпизод, да и он казался бессмысленным.

– Я поцарапала обложку книги медиатором, которым играла на лютне. Но зачем я это сделала?

– Ты на меня разозлилась. Или на меня разозлился кто-то другой. – Его губы сжались в тонкую линию. – Похоже, этот кто-то очень не любит, когда его ставят на место.

– В смысле, ставят на место? – спросила я, чувствуя, как от страха скручивает живот.

– Ты поцеловала меня, – ровным тоном сказал он. – В губы, если быть точным. Это на тебя не похоже. На самом деле, я уверен, что это была не ты.

У меня пересохло горло.

– Но это невозможно. Я бы такое запомнила.

Он снял очки и протер их краешком рукава.

– Как давно она начала пользоваться твоим телом, как своим собственным? Или ты не догадалась, что она на это способна? Очевидно, она стирает твои воспоминания.

Я провела рукой по лицу.

– Я поговорю с ней. Я уверена, она не хотела…

– Она хотела, – перебил меня он. – Она бы не стала красть твои воспоминания, будь они безобидными. Как думаешь, что случится, когда она завладеет твоим телом и откажется тебе его возвращать?

– Она так не поступит! – громким шепотом воскликнула я. – Она моя подруга. Моя единственная…

– Нет, – проговорил Орма неожиданно мягким голосом. – Она тебе вовсе не друг. Что помешает ей приказать тебе убить отца или причинить вред сестрам?

– Она никогда… – начала я, а потом вспомнила, как ударила папу подносом. Как я тогда над этим смеялась.

– Ты не знаешь, чего от нее ждать. Не знаешь, что ей нужно от тебя на самом деле, – продолжил Орма. – Если мои подозрения верны, она хочет быть тобой. Ее собственное тело заперто в тюрьме, а ты ее шанс на счастливую жизнь. Тебе нужно ее изгнать.

– Но я видела, как она страдает, – умоляюще проговорила я. – Выгнать ее было бы жестоко. И я не думаю, что у меня получится, даже если…

– Ты не беспомощна, – произнес Орма.

Однажды он уже обращался ко мне с этими словами. Теперь они больно ударили по мне, и на секунду я его возненавидела. Но тихий голосок разума, к которому я так редко прислушивалась в последнее время, говорил мне, что Орма прав. Теперь, когда я знала, как далеко зашла Джаннула, я не могла позволить ей продолжать пользоваться мной. Я уткнулась лицом в подушку. Мне было ужасно стыдно, что я так легко передала ей бразды правления.

Он не попытался меня утешить. Просто дождался, когда я снова на него посмотрю.

– Нам нужно освободить тебя от нее, – сказал он. – И это необходимо сделать как можно быстрее, чтобы она не успела догадаться о твоих намерениях. Она слышит все твои мысли?

– Когда ворота открыты, скорее всего, да. – Они были открыты уже давно. Стоило мне закрыть их, и она бы сразу догадалась: что-то не так. Могла ли я воспользоваться своими мыслями, чтобы ее обмануть?

Складки возле губ Ормы залегли глубже.

– Полагаю, ты не можешь просто ее отпустить?

Я прерывисто вздохнула:

– Я думаю, она держится за меня так же крепко, как и я за нее. Даже если я ее отпущу, она не сделает этого в ответ.

– Ты могла бы заключить ее в некое подобие тюрьмы? – спросил он.

– Возможно, – ответила я, и у меня болезненно сжалось сердце. Я уловила горькую иронию ситуации.

Следующий час мы разрабатывали план, а когда Орма ушел, я потратила еще несколько часов на подготовку. Я понимала, что надо действовать быстро, пока я не растеряла решимость и пока она не догадалась, что я хочу сделать. Я прокралась в собственное сознание и, войдя в садик Джаннулы, открыла дверь ее расписного домика. Я назвала его Ви-Коттеджем, так как каждой части моего сада, в которой жил аватар, полагалось иметь название. Я создала внутри него специальное помещение, а потом укрепила стены и дверь, вообразив, что они несокрушимы. Потом я обошла вокруг домика семь раз, произнося нараспев ритуальные слова, которые сама придумала. Все это время ее аватар спал неподалеку от меня.

Я знала, что Джаннула скоро проснется, поэтому торопливо очистила сознание и повесила на дверь коттеджа большой замок.

Она не могла его не заметить: на это я и рассчитывала.

Я перевела взгляд на фигуру, спящую среди цветов. Она свернулась в клубочек – точно так же, как в тот день, когда я впервые ее увидела. Мое сердце наполнилось жалостью. Усилием воли я вырастила поганку размером со стол, которая укрыла ее голову тенью. Это ее разбудило. Она сонно потянулась и улыбнулась, увидев меня.

– Доброе утро, сестра! – сказала она и присела. – Ты обычно не приходишь ко мне так рано.

– Смотри, – я указала на гриб, призванный отвлечь ее внимание. – Я сотворила для тебя поганку.

– Это же наш любимый цвет! – Ее невинное личико засветилось от радости, и я с болью вспомнила о первых днях, которые мы провели вместе. – Я бы хотела заполнить ими весь сад!

– Почему бы и нет? – проговорила я радостным голосом, в котором слышалась умышленная нотка отчаяния. Вокруг нас стали выскакивать поганки.

Она сразу же заметила, с какой интонацией были сказаны эти слова, и ее зеленые глаза метнулись к моему лицу, словно проворные рыбешки.

– Ты пытаешься меня отвлечь. Что происходит? – Она на мгновение высунула язык, словно змея. Я задумалась, каково на вкус чувство вины.

– Ну что ты, – запротестовала я излишне горячо. Мои нервы звенели от напряжения.

Она сделала шаг по направлению ко мне, нахмурив лоб и склонив голову набок, будто прислушиваясь к тому, как быстро бьется мой пульс.

– Что ты сделала?

Мои мысли как будто бы случайно метнулись к замку, висящему на двери Ви-Коттеджа. Я попыталась подавить их, и мои усилия привлекли ее внимание. Она бросилась к двери – юбка развевалась вокруг ее лодыжек – и за пять шагов оказалась на пороге. Я побежала за ней.

– Я не вижу, что внутри. Что ты от меня прячешь? – спросила она.

– Ничего.

– Ты лжешь! – Она резко повернулась ко мне лицом. – Зачем ты это делаешь? Мы же сестры, мы должны всем делиться. – Она наклонилась так близко, что я могла разглядеть морщинки вокруг ее глаз, напоминающие тонкие трещинки в старинной вазе. В них читалось наследие ее нелегкой жизни и какая-то неожиданная хрупкость. Я собрала волю в кулак, чтобы не поддаться.

В ее глазах загорелся недобрый огонек.

– А знаешь, что еще я поняла? Ты разговаривала со своим дядей.

– Что? – Ее слова застали меня врасплох. Я не ожидала, что она сможет заметить это так быстро. Мое сердце затрепетало, словно у испуганного кролика. – Ты ошибаешься.

– О нет. Никто другой не оставляет в воздухе такой сильный аромат ежевики. – Она высунула язык, словно пробуя воздух на вкус. – Я всего лишь хотела, – продолжила она сдавленным голосом, – чтобы ты любила меня так же сильно, как его. Только вот этому не бывать. Разве я не прихожусь тебе дорогой сестрой? Неужели я не заслуживаю твоей любви сильнее, чем он? Это же всего лишь злобный, бессердечный дракон, не важно, дядя он тебе или нет!

Я больше не контролировала ход разговора. На садик налетел холодный порыв ветра.

Она почувствовала мой страх и безжалостно улыбнулась.

– Ты наполовину дракон. Ты собиралась мне сообщить хоть когда-нибудь? Я узнала об этом из твоих воспоминаний, гуляя по твоему сознанию. Ты не была со мной честна все это время, а теперь еще прячешь что-то в доме. Открой дверь!

– Нет, – сказала я.

Она подняла руки над головой и медленно растопырила пальцы. Ее кисти неестественно удлинились и стали походить на длинные, корявые ветки или острые, как лезвия, когти. Они заполнили небо, словно изогнутые молнии. Они царапали, давили и раздирали мой череп, а он грозил взорваться от этих жутких касаний. Я упала на землю и закричала, сжав голову руками в настоящем мире и внутри своего сознания, и в сознании сознания – эта бесконечная рекурсия доходила до самой сердцевины моей сущности.

Вдруг боль отступила, и на одно сияющее мгновение перед моими глазами предстал рай.

Наклонившись к моему распростертому телу, Джаннула протянула мне руку, которая снова приобрела нормальные пропорции, и я благодарно сжала ее. Она помогла мне подняться на ноги. Я обняла ее и зарыдала.

Она была моей дорогой сестрой. Я любила ее больше всех на свете. Любовь переполняла меня. Слова не могли этого передать. Я никогда не чувствовала себя так.

– Вот и хорошо, – пропела она своим мелодичным голосом. Она улыбнулась, и меня словно озарило светом солнца. Погладила меня по голове, и это касание было как поцелуй весеннего ветерка. – А теперь просто отопри дверь.

Как я могла ослушаться? Она была моей сестрой. Я уже сжимала ключ в руке. Если мои пальцы и дрожали, так только потому, что я не могла сдержать радости. Я могу быть полезной для нее.

Я открыла замок за пару мгновений, вынула его и показала ей. Она улыбнулась так, как улыбаются святые, глядя на нас с небес. Ее лицо было полно доброты и света, и это наполняло мою душу трепетом.

– Пойдем, – сказала она, беря меня за руку. – Посмотрим, из-за чего был весь этот глупый сыр-бор.

Она открыла дверь и уставилась в темноту.

– Я ничего не вижу, – проговорила она в изящном недоумении. – Что ты здесь спрятала?

– Ничего, – ответила я. В этом я была уверена, как ни в чем другом.

– Не может такого быть. – Раздражение придавало ее голосу низкие обертоны. Теперь он походил на раздосадованный альт.

Я замерла на пороге, вспомнив, что недавно уже была здесь. Я ходила вокруг дома и произносила ритуальные слова. Я вспомнила свой собственный голос, говоривший мне: «Зашла в коттедж, вышла из ума».

Что это могло значить? Я сойду с ума, если шагну за порог?

Джаннула не отпускала моей руки. Как бы я ее ни любила, я не могла решиться зайти в дом. Возможно, ей тоже не стоило погружаться в эту жуткую, густую темноту. Я проговорила:

– Сестра, нам с тобой не нужно сюда идти. Пожалуйста.

– Ну же! – вскрикнула она и что есть силы потянула меня за руку. – Ты хочешь что-то утаить от меня, но я это найду!

– Сестра, пожалуйста, не надо. Я построила это место, чтобы тебя обмануть. Теперь я вижу, как ошибалась. Я могу построить для тебя все, что угодно. Хочешь, я возведу дворец, не уступающий тебе в совершенстве? Только, пожалуйста, не…

Она выпустила мою руку, переступила через порог и захлопнула дверь перед моим носом.

Мои чувства к ней угасли, как огонек свечи от дуновения ветра.

Я заперла замок и упала на колени. Меня всю трясло. Я снова стала собой – ничего не могло сравниться с этим чувством, – но все-таки я не ощущала облегчения. Меня переполняла горечь утраты. Я навсегда лишалась своего друга.

Я зарыдала. Я ведь и правда любила ее – до того, как она меня к этому принудила.

Я видела в ней доброту и уязвимость и знала, что все это не могло быть обманом. Каждый день она испытывала страшную боль. Кто же ее так мучил?

В моей голове воцарилась звенящая, болезненная пустота, напоминающая бездну, с которой я столкнулась в центре сознания Джаннулы, но в то же время отличающаяся от нее. Раньше я сама заполняла все это пространство. Я смогу сделать это снова или позволю музыке затопить себя до краев. Я найду способ с этим справиться.

Я упала на кровать без сил и уснула. Утром мне удалось проснуться вовремя, чтобы не опоздать на урок в консерватории святой Иды. Орма выслушал мой сбивчивый рассказ: я обманула ее, она заперта.

Он сказал:

– Меня поражает мантра, которую ты придумала. Будучи собой, ты знала, что это приказ Джаннуле: «Зашла в коттедж, вышла из ума». Но когда она обрела над тобой контроль – а ты предвидела, что это может случиться, – ты восприняла эти слова как предостережение, совет не заходить внутрь. И это сработало.

На самом деле, в какой-то момент я была на волосок от провала. Я пыталась об этом не думать.

– Что теперь с ней будет? – спросила я. На моих плечах по-прежнему лежал груз вины.

Он задумался.

– Полагаю, окунувшись в твое сознание, она не сможет выйти из того дома. Если она не любит сидеть одна в темноте, она потеряет к тебе интерес и вернет свой разум внутрь себя.

Находиться внутри Джаннулы было страшной судьбой. Мне до сих пор хотелось избавить ее от этой каторги. Я знала, что чувство вины останется со мной надолго.

Я задумчиво постучала флейтой по подбородку. Меня переполняла благодарность Орме за его помощь. Я так хотела обнять его и сказать, что я его люблю, но он к подобному не привык. Мы оба не привыкли. Поэтому я произнесла другие слова:

– Если бы ты не заметил… и если бы тебе было все равно… В общем, если бы ты тогда меня не предупредил, не знаю, что могло бы случиться.

Он фыркнул, поправил очки и проговорил:

– Отдай должное самой себе. Ты прислушалась к моим словам, хотя я сомневался, что ты это сделаешь. А теперь давай начнем. Сыграй-ка мне сюиту Тертиуса.

9

Когда Джаннула заговорила со мной голосом Джианни, воспоминания лавиной обрушились на меня. Я выбежала из камеры, протиснулась мимо озадаченного Моя и бросилась в свою комнату в Палашо Донкэс. Зарывшись под одеяла, я пролежала без сна до утра, снова и снова переживая то, что когда-то произошло: предательство Джаннулы, ужас от случившегося, чувство вины, бесконечную тоску.

Чуть только рассвело, я постучала в дверь Жоскана. Он открыл лишь через несколько минут. У него был заспанный вид, и он на ходу заправлял рубашку в бриджи, которые, очевидно, только что натянул.

Из меня посыпались торопливые, жалкие слова:

– Я тут подумала. Не нужно везти дикаря в Сегош.

– А что вы предлагаете? – хрипло спросил Жоскан. Видимо, я и правда его разбудила. – Отпустить его обратно на волю?

Если Джаннула заставила его говорить, значит, она могла последовать за нами при помощи его когтистых ног – она ведь когда-то гуляла по Лавондавилю в моем теле. Я не знала, что ей нужно, но хотела держаться от нее как можно дальше.

– Разве лорд Донкэс не хотел заключить его в тюрьму прямо здесь – в том месте, где произошло убийство?

– Он бы предпочел поступить именно так, – сказал Жоскан, сложив руки на груди. – Вчера я был вынужден не на шутку испытать его терпение и привести тысячу аргументов, чтобы он позволил нам забрать это существо в Сегош.

– Значит, он обрадуется, узнав, что вы передумали.

– А что вы прикажете делать, когда мне в следующий раз понадобится переговорить с ним или любым другим баронетом? – резким тоном спросил Жоскан. От неожиданности я отпрянула назад – никогда раньше я не видела, чтобы он на кого-то сердился. – Я обращаюсь к ним от лица графа Пезавольта, – продолжил он, – но я должен соблюдать осторожность. Он не какой-нибудь наследный монарх, благословленный небесами, чьи прихоти нельзя ставить под сомнения. Он руководит страной только благодаря поддержке баронетов. Вчера я значительно истощил запас доверия лорда Донкэса и не могу позволить себе попасть в неловкое положение. Если я брошу его позволение ему же в лицо, он тут же усомнится в том, что мне – и графу – можно доверять. А это, несомненно, подорвет баланс сил.

Мне было нечего ответить. Он понимал особенности политики Ниниса, а я – нет. Я слегка поклонилась в знак согласия и пошла прочь, намереваясь проведать Абдо в лазарете. Жоскан, видимо, понял, что повел себя со мной слишком сурово, и крикнул мне вслед:

– Серафина, если вы опасаетесь за нашу безопасность, мы его свяжем. Восьмерка знает толк в своем деле.

Я обернулась к нему и подошла на несколько шагов, после чего снова поклонилась. Я улыбалась, чтобы скрыть безумный ужас, поселившийся в моем сердце. Солдаты Восьмерки могли связать Джианни по рукам и ногам, но меня пугала женщина, которой удалось связать его разум.

Обратный путь до столицы занял у нас в два раза меньше времени, чем путешествие в горы. Во-первых, теперь мы ехали по хорошим дорогам, а во-вторых, нам больше не нужно было никого искать. Жоскан знал, где менять лошадей, и всегда мог сказать, безопасно ли продолжать путь после наступления темноты. Что касается Джианни Патто, солдаты связали ему руки и опутали его туловище свинцовой цепью, напоминающей конскую упряжь. Он с легкостью поспевал за нашими лошадьми и не пытался ни на кого напасть, а в его голубых, как лед, глазах сохранялось отсутствующее выражение.

Я следила за ним с зоркостью ястреба, но Джаннула больше не пыталась говорить его голосом. Приходя ночью в сад гротесков, я ощущала болезненную пустоту на том месте, где раньше жил Малыш Том.

Абдо мучился от боли и почти не разговаривал. Казалось, что кинжал не только перерезал сухожилия на его запястье, но и проткнул его неугомонный, радостный дух. Как ранение скажется на его способности танцевать? Если бы меня лишили возможности играть музыку, это стало бы для меня смертельным ударом. Я не сомневалась, что танцы значили для Абдо не меньше. Солдаты везли его по очереди – даже те, которые когда-то при виде его делали знак святого Огдо. Прежде всего он был ребенком, и это вызывало в них сочувствие. Он сидел, скрючившись, на передней луке седла и опирался головой на чьи-нибудь блестящие доспехи.

Когда перед нами наконец замерцали огоньки столичных факелов, уже наступила темнота и на поля опустился туман. Два самых юных солдата радостно вскрикнули и пришпорили коней, наперегонки поскакав к городским воротам.

– Ох уж эта молодежь, тратит молодость понапрасну! – рассмеялся Мой, который вез Абдо на своей лошади.

Из сторожки послышались встревоженные окрики. В ответ наши солдаты завопили что-то в меру неприличное. За семь недель путешествия мой нинийский пополнился одними грязными ругательствами. Стражи отозвались в той же манере, и со всех сторон зазвучал смех.

Железные засовы жалобно заскрежетали, и городские ворота распахнулись. Из-за них тут же показался миниатюрный бледно-серый ослик, на котором восседала дама Окра Кармин, в свою очередь, извергавшая из себя ругательства; за ней следовал человек в темных одеяниях. Свет факелов отражался от очков дамы Окры, а на ее губах играла презрительная усмешка.

– Перестань смотреть на меня с таким изумлением, – крикнула она, пришпорив своего крошечного скакуна. – В последнее время у меня были дурные предчувствия на твой счет, Серафина. От них у меня болел живот, будто от гнилой свеклы.

– Я больше ассоциирую себя с репой, – ответила я, решив парировать ее выпад нелепой шуткой.

Она коротко рассмеялась, а потом крикнула что-то по-нинийски суровому мужчине, ехавшему вслед за ней.

– Это доктор Белестрос, личный врач графа Пезавольта, – пояснила дама Окра. – Абдо, если хочешь и дальше делать сальто и кувырки, сейчас же отправляйся во дворец с этим парнем.

«Не нравятся мне ее предчувствия, – проворчал Абдо. – Она лезет в жизни людей без их позволения».

«Мне кажется, она ничего не может с этим поделать», – сказала я.

«У нее только что было видение насчет Моя».

– Мой! – крикнула дама Окра. – Не нужно передавать ребенка врачу, вы его уроните. Езжайте вслед за доктором Белестросом в Палашо Пезавольта.

– Хорошо, мадам посол! – Мой склонил голову перед дамой Окрой в знак почтения и пропустил доктора Белестроса вперед. Прежде чем они ускакали прочь, Абдо успел встретиться со мной взглядом. В темноте я не смогла рассмотреть выражение его лица.

«Там о тебе хорошо позаботятся. Увидимся завтра», – сказала ему я. При мысли о том, что его запястье наконец осмотрят подобающим образом, меня накрыла волна облегчения. Абдо ничего мне не ответил.

Позаботившись о руке Абдо, дама Окра направила своего ослика к остальным нашим охранникам. Джианни Патто покорно стоял позади лошадей, разинув свой кривой рот. Громко фыркнув, дама Окра спросила:

– Полагаю, это новый член нашей большой омерзительной семьи? Ты не говорила, что он такой вонючий.

– Не смогла подобрать правильных слов, – отозвалась я.

– Жить у меня он не будет, – отрезала пожилая женщина.

– Строго говоря, он находится под арестом, – вставил Жоскан, останавливая своего коня рядом с моей лошадью.

Дама Окра наморщила свой вздернутый нос и хмуро взглянула на нас.

– Понятия не имею, где вы предложите графу его держать. Эй вы! – крикнула она остаткам нашей охраны. – Отведите это чудище во дворец и оставьте его в третьей конюшне – той, которая пустует. Еще не хватало помимо всего прочего травмировать психику скаковых лошадей графа.

Солдаты засмеялись. Стоило им избавиться от Джианни, и они могли идти к своим семьям. Меня охватил приступ тоски по дому, но я еще не завершила свою миссию даже наполовину. Мне нельзя было здесь задерживаться, если я хотела успеть добраться до самсамийского высокогорья ко дню святого Абастера, а потом меня еще ждала Порфири. Сможет ли Абдо поехать со мной или ему придется остаться здесь, пока его рука не заживет?

Внезапно этот груз показался непомерным, особенно если мне предстояло нести его в одиночку.

Все поскакали к воротам, но Жоскан задержался рядом со мной. Я взглянула на него, а потом – еще раз, потому что он тоже смотрел на меня, приподняв рыжие брови.

– Это было хорошее путешествие, Серафина, – проговорил он и слегка поклонился в седле. – Для меня было честью сопровождать вас.

– Взаимно, – ответила я и, к своему удивлению, обнаружила, что в горле стоит ком. Жоскан стал мне хорошим другом. Я знала, что буду по нему скучать.

– Огромной удачи в предстоящем пути, – сказал он, накручивая на палец всклокоченные волоски своей бороды. – Да пребудет с вами благословение святой Нолы, которая следит за нашим благополучием. Я надеюсь, что, когда ваша миссия подойдет к концу, вы найдете всех своих собратьев, и война окончится, и у вас будет время, чтобы вернуться к нам и рассказать обо всех своих приключениях.

– Небесные святые! Не забывай делать вдохи, мальчик! – сердито воскликнула дама Окра. – И иди-ка за своими ребятами. Ты же прекрасно знаешь, что она предназначена не тебе.

Жоскан напрягся всем телом – похоже, от стыда. В темноте не представлялось возможности разглядеть, покраснел ли он, но, судя по скорости, с которой он поскакал к городским воротам, я предположила, что так оно и было.

Возможно, я тоже покраснела. Кто мог знать наверняка? Было слишком темно.

Ребята Жоскана не успели войти в город. Джианни Патто впервые за всю дорогу заволновался. Он остановился у ворот, зарылся когтями в землю и отказывался сделать хотя бы один шаг, крича во весь голос и пытаясь сорвать с себя путы. Стражи окружили его, благоразумно спешившись, чтобы лошади не скинули их на землю.

Когда Жоскан подъехал к ним, чтобы помочь, я спросила у дамы Окры:

– Обязательно было это говорить?

Она усмехнулась:

– Моему сопливому двоюродному праправнуку? Я удивлена, что тебе не все равно. Еще секунда, и он бы полез к тебе целоваться.

Конечно, она преувеличивала, но мое зардевшееся лицо явно так не думало. Я нетерпеливо отмахнулась от нее:

– Только не говорите, что у вас было видение.

– Есть вещи, которые можно увидеть и без ви… де…

Я посмотрела на нее, прищурившись. Может, до этого у нее и не было видения, но сейчас она точно видела что-то важное. Она схватилась рукой за живот, а ее глаза будто остекленели.

– Дама Окра? – позвала ее я.

Внезапно она вынырнула из транса, покачнулась в седле и крикнула:

– Жоскан, держись!

Жоскан растерянно обернулся к нам, как будто не понял смысла ее слов. Джианни Патто запрокинул голову назад и издал вопль – самый громкий и кошмарный крик, который я только слышала в жизни. Этот звук напугал лошадей, и конь Жоскана встал на дыбы. Жоскан яростно взмахнул руками, но не успел вовремя ухватиться за луку седла. Конь сбросил его, и он упал на брусчатку. Раздался тошнотворный хруст.

Я соскочила с лошади и побежала к нему, даже не успев понять, что делаю. Ноги Жоскана были изогнуты под жутким углом; его лицо блестело от пота и при свете факела казалось зеленоватым. Я опустилась на колени рядом с герольдом. Горло свело так сильно, что я не могла вымолвить ни слова.

– Не чувствую ног, – едва слышно проговорил Жоскан, изо всех сил пытаясь улыбнуться. – Я знаю, что это плохо, но… если бы я их чувствовал, наверное, было бы… хуже.

К нам подбежали стражи с носилками в руках и прогнали меня прочь. Жоскан успел одарить меня еще одной отважной улыбкой, пока его поднимали и укладывали на полотно. Потом его унесли, а я смотрела ему вслед. В ушах жужжало, будто в них забрался рой ос.

Джианни Патто обмяк, вернувшись в состояние спокойного оцепенения. Окружавшие его солдаты что-то неразборчиво вопили и размахивали клинками перед его носом. Джианни не уворачивался и не пытался защититься. Он даже не пискнул, когда они повалили его на землю и начали пинать ногами.

– Прекратите! – воскликнула я, но мой голос прозвучал слишком слабо, чтобы возыметь эффект. – Прекратите! – крикнула я громче и, подбежав к Нэн, потянула ее за рукав. Она взглянула на меня и, увидев выражение моего лица, тут же остановилась. Нэн оттащила от Джианни женщину, стоявшую рядом с ней, а затем они вдвоем быстро положили побоям конец. Солдаты, тяжело дыша, отступили на несколько шагов назад; оказалось, что слезы струились не только по моему лицу.

Джианни Патто оторвал голову от брусчатки и посмотрел на меня своими ледяными глазами, в которых читалась абсолютная ясность мысли. Я отшатнулась, словно от удара. Он зловеще улыбнулся.

На секунду мне показалось, что меня вот-вот стошнит.

– Фии-наааа! – пророкотал Джианни. Его крик походил на раскат грома.

– Уведите его, – сказала я, отводя от него взгляд. – И, ради всех святых, будьте осторожны!

Солдаты стреножили его и привязали ему руки к туловищу. Он неловко встал, не оказывая никакого сопротивления, и побрел вслед за ними в город, скребя когтями по камням брусчатки.

К моему удивлению, дама Окра не спрыгнула с осла. Она сидела, не шевелясь и тяжело дыша, и вглядывалась в темноту. Ее глаза вылезли из орбит, а на лбу блестели капельки пота.

Я кое-как залезла на лошадь, пытаясь успокоить отчаянно колотившееся сердце. Все произошло так быстро.

– Он обычно так себя не ведет, – глухо проговорила я, как будто это могло утешить даму Окру или меня саму. Очевидно, в него снова вселилась Джаннула. Это она заставила Джианни закричать? Неужели она причинила ему боль? Чего она добивалась? Я не могла связно мыслить – страх прилип ко мне, как мокрое одеяло.

– А? – внезапно произнесла дама Окра, словно очнувшись ото сна. – Ты что-то сказала?

Я открыла рот и тут же снова его закрыла. У меня не было слов. Дама Окра даже никак не отреагировала на травму Жоскана. Конечно, она была противной, но обычно все-таки не до такой степени.

– Поехали домой. У меня страшно болит голова, и уже поздно. – В ее голосе слышалось порицание, как будто это я была виновата в том, что сегодня ей предстояло лечь спать позже обычного.

Она пришпорила ослика, не потрудившись взглянуть, следую ли я за ней.

Той ночью я так и не уснула. Не смогла. Вместо этого я мерила шагами зеленую гостевую комнату дамы Окры, пока не взошло солнце.

Собираясь в путь, я ни разу не задумалась о том, что за найденных итьясаари мне придется заплатить не только своим временем, усилиями и ресурсами. Смерть монаха – пусть даже он ее и заслуживал – была слишком высокой ценой. Запястье Абдо было слишком высокой ценой. Позвоночник Жоскана… я даже думать об этом не могла. Одна мысль о нем наполняла меня отчаянием.

Вдобавок ко всему прочему мои поиски привлекли внимание Джаннулы. Это она приказала Джианни убить монаха? И зачем кричал Джианни, когда лошадь Жоскана стала на дыбы? Возможно, он хотел привлечь мое внимание. Джаннула сказала, что может помочь мне в поисках, но такая помощь мне была не нужна.

Я не знала, что мне делать. От одной мысли о дальнейших поисках к горлу подступала тошнота. Мне хотелось все бросить, вернуться домой и спрятаться. Но тогда ужасные жертвы, которые мы принесли, оказались бы напрасными. Моим долгом было придать им хоть какой-нибудь смысл.

Я снова опустилась на кровать, чувствуя, как тяжесть мыслей прижимает меня к земле. Когда я засыпала, снаружи уже пели птицы.

Проснулась я уже после полудня, определив время по положению солнца. Пока я умывалась и одевалась, в моей голове созрело решение: везти Джианни Патто в Горедд нельзя. Возможно, он был жесток и непредсказуем сам по себе, но я не могла отделаться от мысли, что его поведение объяснялось влиянием Джаннулы. Я не хотела, чтобы Джианни Патто принес ее в мой дом, а вместе с тем и к людям, которых я люблю. В Донкэсе я думала точно так же: зря я позволила Жоскану себя переубедить. Теперь мне нужно было сказать даме Окре, чтобы она передала графу Пезавольта, что это существо – а вместе с ним и Джаннулу – нужно держать в заточении.

Существо. Звать его так было несправедливо. Я знала это, но не могла думать о нем никак иначе.

Накануне вечером я забыла заглянуть в свой сад; не так давно Абдо предлагал мне именно так и поступить. Стоило мне вспомнить об Абдо, как у меня заныло сердце. Я подумала отправиться в сад, но было очевидно, что мои гротески не беспокоились – иначе меня бы мучила головная боль.

Раз они не нуждались во мне, я могла к ним не ходить, тем более мне не очень-то и хотелось. Я бывала там лишь для того, чтобы успокоить себя. Возможно, все это время я только этим и занималась. Вероятно, этот сад изначально был нужен мне одной.

Я устало спустилась на первый этаж. Недуар и Бланш бок о бок сидели в гостевой столовой дамы Окры. В комнате царило комфортное, дружеское молчание. На идеально белой скатерти между двумя нелепыми букетами сирени были раскиданы хирургические инструменты, обрезки металла и грязные тарелки. Бланш, обматывавшая железный прут медной проволокой, увидела меня и, широко улыбнувшись, вскочила на ноги. Она выглядела гораздо лучше: на ее щеках проступил румянец, а чешуйки блестели и уже не так сильно походили на коросту. На ней было бледно-зеленое платье, казавшееся более вещественным, чем то одеяние, которое она носила раньше.

– Привет, привет, хотеть завтракать? Могу приготовлю тебе, – гореддийский лился из ее рта очаровательным, забавным потоком. – Кухня вся еда.

Мою душу до краев наполнили умиление и радость, и мне пришлось сглотнуть комок в горле, чтобы ей ответить. Возможно, нам все-таки удалось сделать что-то стоящее.

– Спасибо большое, я не голодна, – выговорила наконец я. Кажется, Бланш поразила сама мысль о том, что можно не хотеть есть, но она плюхнулась обратно на стул и вернулась к своей проволоке.

– Она заново учится пользоваться словами, – сказал Недуар. Без маски и кожаного фартука он тоже казался счастливее. Сейчас на нем были шерстяной дублет простого кроя и холщовая рубашка – обычная одежда для мужчины среднего достатка. Его клюв не мог передать улыбку, но она виднелась в его глазах. Он был занят тем, что начищал пилу, которая, как по мне, выглядела довольно зловеще. – С возвращением, – добавил он и опробовал лезвие, срезав малюсенькую заусеницу у ногтя на большом пальце.

– Дама Окра дома? – спросила я. Мне хотелось быстрее переговорить с ней о Джианни и покончить с этим.

– Она в библиотеке, – ответил Недуар, отложив пилу в сторону и рассеянным жестом потянувшись за крошечной серебряной мисочкой. Затем он взял малюсенькую ложечку и помешал лежавшую там соль.

– Она одна говорить с призраки! – воскликнула Бланш, широко округлив фиалковые глаза.

Чумной доктор положил руку на плечо Бланш и тихонечко с ней заговорил. Хныкнув, она кивнула и снова сосредоточилась на проволоке.

– Дама Окра не спала всю ночь, – пояснил Недуар. – И все это время разговаривала. Это разбудило Бланш.

– С кем разговаривала? – спросила я, наблюдая, как он высыпает содержимое мисочки в вазу с цветами.

Он посмотрел на меня своими ласковыми голубыми глазами.

– Мне кажется, сама с собой. У стариков часто бывает такая привычка, хотя я никогда раньше не замечал в ней такой склонности. Меня скорее беспокоит то, что сегодня она в удивительно хорошем настроении.

– Это действительно пугает, – произнесла я, не сдержав улыбки. – Пока сама не увижу, не поверю. Но обещаю, что непременно разберусь, в чем там дело.

Пока я говорила, Недуар деловито засунул серебряную мисочку в передний карман рубашки. Я красноречиво на него взглянула: ему понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что я хочу этим сказать, после чего он стыдливо достал солонку и поставил обратно на стол.

– Многие пациенты слишком бедны, чтобы мне платить, – проговорил он. – Боюсь, во мне развилась привычка забирать оплату самому – у тех, кто может пережить потерю некоторых вещей. Теперь отделаться от этого очень непросто.

Я подозревала, что он не сказал мне всей правды и что солонка снова исчезнет в кармане его рубашки, как только я выйду из комнаты. Однако я кивнула ему и отправилась на поиски дамы Окры, которая, судя по слухам, пребывала в хорошем настроении.

Обычно найти даму Окру в ее доме не составляло труда. Ее трубный голос сам был словно видение – он сообщал о ее приближении задолго до того, как она оказывалась в поле зрения. Подходя к библиотеке, я слышала, как она разговаривает, а прижав ухо к двери, легко различила слова:

– …больше сотни лет, думая, что я одна на всем белом свете. Можешь представить, как я себя чувствовала. Хотя тебе даже представлять не надо, так ведь? Ты знаешь, каково это.

Для разговора с самой собой это была довольно насыщенная речь. Я осторожно открыла дверь. Дама Окра сидела за резным столом из красного дерева в дальней части библиотеки, разложив перед собой бумаги и держа в руке перо. Стоило ей услышать скрип двери, она подняла взгляд и радостно улыбнулась.

От удивления я сделала шаг назад. И дело было не только в улыбке: дама Окра находилась в кабинете одна.

– Серафина, заходи! Так хорошо, что ты наконец проснулась! – воскликнула она и жестом указала на стул, стоящий напротив стола. Я окинула взглядом то, что на нем лежало: свитки пергамента, чернильницу, книги, перья, сургуч. Тников видно не было. С кем же она разговаривала?

– Я пишу отчет о твоем путешествии для графа Пезавольта и записываю все расходы, – сказала дама Окра. Судя по ее виду, она не замечала моей озадаченности. – Не переживай, тебе не придется иметь с ним дела. Только подпиши эту благодарственную записку, пожалуйста. – Она махнула рукой, чтобы я подошла поближе, а потом протянула мне письмо и перо.

Я опустилась на кожаный стул, стоящий перед столом, и изучила страничку. Дама Окра красноречиво описала, какую неоценимую помощь он оказал, позволив мне отправиться в путешествие по Нинису. В письме говорилось, что Горедд перед ним в долгу, но никаких конкретных обещаний не приводилось. Похоже, я могла подписать его без опасений.

– Нам нужно поговорить о Джианни Патто, – сказала я, возвращая ей письмо и перо.

– Не беспокойся, – отозвалась она. – Я уже успела договориться о том, чтобы его освободили.

Я вытаращила на нее глаза.

– Эээ… Извините, вы… что сделали?

Дама Окра радостно кивнула.

– Как только он приведет себя в порядок, он сюда придет.

– Сюда, в смысле сюда? – спросила я, указывая на пространство рядом со своим стулом.

– У меня просторный дом, а граф держал бы его на конюшне, не позволяя ему заходить во дворец. К тому же он вряд ли взялся бы за его воспитание. Это будет длительный процесс. – В ее словах была логика.

– Вам нельзя пускать его в дом, – проговорила я, стряхнув с себя изумление и вспомнив о том, зачем я сюда пришла. – Я совершила ошибку, приведя его с собой. Он жесток, непредсказуем и не вполне себя контролирует. – А еще он был до краев переполнен Джаннулой. Я собиралась сказать это вслух, но вдруг засомневалась.

С кем же она все-таки разговаривала? У меня по коже побежали мурашки.

– Тебе-то как раз должно быть все равно, пущу я его в дом или нет, – сказала дама Окра, прищурив выпученные глаза. – Ты отправляешься в Самсам завтра на рассвете. Твои сопровождающие ждут тебя в палашо уже неделю, и графу Пезавольта не терпится от них избавиться.

Так скоро? Разумеется, нельзя было терять ни дня.

– Абдо сможет поехать со мной? – У меня упало сердце при мысли о том, что я обещала навестить его утром, но проспала.

– Конечно же, нет, – отрезала дама Окра с возмущенным видом. – Ближайшие несколько недель Абдо нужен абсолютный покой. Я отвезу его в Горедд вместе с Джианни, Бланш и Нэдом.

– Я смогу навестить его до отъезда?

– Ему сейчас делают операцию – сшивают поврежденные сухожилия, – ответила она. – Не беспокойся, доктор Белестрос лучший драконий врач, которого Пезавольта только смог найти.

Мне предстояло уехать, даже не попрощавшись.

– А что с Жосканом? – спросила я.

– Белестрос дал ему снотворное. Всю ночь его терзала ужасная боль, – печально произнесла дама Окра. Впервые за все это время в ее голосе прозвучало сочувствие к дальнему родственнику, однако в следующую секунду ее губы снова изогнулись в улыбке. – К нему тебя тоже не пустят, но ты можешь написать ему письмо. Я знаю, что он твой друг.

Она вывалила на меня слишком много неприятных новостей, но помимо шока и печали меня тревожило что-то еще. Я пыталась распутать клубок своих чувств и понять, в чем именно дело, но мне это никак не удавалось, пока дама Окра не сказала:

– Все наши страдания окупятся, Серафина. Когда мы соберемся вместе и наконец заживем счастливо.

Дама Окра никогда не сказала бы ничего подобного.

Она была в хорошем настроении. Передумала насчет Джианни. Разговаривала сама с собой…

Накануне мои мысли были так заняты травмой Жоскана, что я не заметила происходящее перед самым моим носом. Прежде чем Джианни закричал, а Жоскан упал с лошади, у дамы Окры было видение.

Она потянулась своим разумом к Джианни и обнаружила там Джаннулу.

Я вгляделась в лягушачье лицо дамы Окры. На нем было счастливое выражение, совершенно не характерное для Джаннулы. Дама Окра выглядела совсем не так, как Джианни, когда Джаннула обращалась ко мне через него. Бланш сказала, что дама Окра не спала всю ночь. Могла ли Джаннула проговорить с ней все это время и с помощью манипуляций перетянуть на свою сторону? Или даже… изменить ее?

Если дама Окра действительно вступила в контакт с Джаннулой, каким образом они общались? Пожилая женщина слышала ее голос в своей голове, как это было с Абдо? Или Джаннула проникла в ее разум гораздо глубже, как в случае с Джианни и мной? Вселившись в меня, она меняла мои мысли и эмоции, но, с другой стороны, стоило ей исчезнуть, все вернулось в обычное русло.

Я вспомнила, как она бродила по моему разуму и подслушивала мои разговоры.

– Покажи свое лицо, Джаннула, – проговорила я.

В ту же секунду лицо дамы Окры заострилось, и она с кошачьей хитрецой прищурила свои выпученные глаза.

– Привет, Серафина, – сказала она с интонацией Джаннулы. – Не думаю, что эту ситуацию можно назвать неожиданностью, но тем не менее она и вправду очень приятная.

Как бы она ни назвала эту ситуацию, меня от нее тошнило.

– Отпусти даму Окру. Оставь ее сейчас же.

Джанн-Окра покачала головой и цокнула языком.

– Опять ты все портишь, Серафина. Зачем? Сознание милой Окры само ко мне потянулось. Я пыталась в него постучаться – это сработало с Джианни и другими доверчивыми простачками, – но она мне не отвечала. Она была очень закрытой. У меня никак не получалось до нее добраться.

Дама Окра так яростно противилась тому, чтобы к ее сознанию прикасались. Наверняка она слышала «стук» Джаннулы, но, будучи подозрительной по своей натуре, отзываться на него не стала. Джианни для этого, конечно, не хватило сообразительности, но кто еще успел пустить ее в свой разум? Кто-то должен был рассказать ей о моих поисках.

– Благодаря мне старушка теперь чувствует себя не так одиноко, – сказала Джанн-Окра. – Ты, конечно, слышала, как она со мной говорила? Разумеется, ты не могла не слышать. У нее голос, как у осла.

– Слышала. – Я бросила на нее испепеляющий взгляд.

– Раз ей нравится проводить время в моей компании, зачем лишать ее этой радости? – Она неприятно усмехнулась. Это выражение смотрелось на лице дамы Окры совершенно естественно. – Знаешь, мне очень хочется тебя проучить. Я ведь могу снова попасть в твою голову с помощью мисс Суетливость, и тогда тебе придется разорвать с ней связь – так же, как и с Джианни. Я могу заставить тебя изгнать из сада каждого из них, пока ты не останешься одна-одинешенька.

Она горько улыбнулась:

– Ты никогда не ценила своего счастья. Твой разум сам дотянулся до каждого из наших собратьев, в то время как мне пришлось их искать. Но моя настойчивость дала хороший урожай. Поиски увенчались успехом. Конечно, мне очень повезло, что я увидела аватаров в твоей голове. Ты стала для меня картой.

– Зачем? – проговорила я. – Зачем ты это делаешь?

Мой вопрос, кажется, слегка ее удивил.

– Я хочу ровно того же, что и ты, Серафина: собрать всех полудраконов вместе. У нас с тобой одна миссия. Я считаю тебя своей компаньонкой.

– Я делаю это не для тебя! – закричала я.

Но она уже меня не слушала. Ее взгляд остекленел, морщинистые щеки побледнели, а на лбу выступили капельки пота. Я наклонилась к ней, затаив дыхание, надеясь, что это первый залп внутренней войны, что у дамы Окры все-таки получится дать отпор. Она была такой неуживчивой, она не могла сдаться без боя. Если кто и мог справиться с Джаннулой, то, конечно же…

Ее взгляд снова сфокусировался, и голос Джаннулы произнес:

– Так вот он какой, ее знаменитый дар предвидения. Интригующе и на удивление болезненно. – Она потерла накладной живот дамы Окры и тяжело сглотнула, словно борясь с тошнотой. – Однако это видение мне понравилось. Серафина, ты мне помогла, хотела ты того или нет. А через несколько мгновений ты узнаешь, как я помогла тебе.

В парадную дверь постучали.

Одна из служанок дамы Окры пробежала мимо библиотеки. Дверь открылась, и после короткого и тихого разговора послышался тяжелый звук шагов: посетитель направлялся в кабинет. Джанн-Окра поджала мясистые губы в едва заметной улыбке. Я обернулась к двери, собираясь с духом. Я понятия не имела, кого или что ожидать.

На пороге показалась Од Фредрика. Ее рыжие волосы спутались еще сильнее, ботинки были покрыты слоем грязи. Она смотрела перед собой диким взглядом, как будто не спала уже много дней. Спотыкаясь, она зашла в библиотеку, прижала руки к сердцу и рухнула на колени у моих ног.

– Серафина. Сестра. Слава всем святым, что я успела вовремя, – хрипло проговорила Од Фредрика по-самсамийски. – Даже не знаю, как заслужить твое прощение. Это было ужасно. Я насмехалась над тобой. Я причинила тебе вред. Ведь это я сказала монахам, что ты чудовище, а они отправили за тобой погоню.

Я в ужасе прижала ладонь ко рту. Вот кто был виноват в страданиях Абдо.

– Я была одинока всю жизнь, – продолжила она умоляющим голосом, сложив руки горстью, словно я могла влить в них прощение. – Я возвела ограду, защищающую меня от всего мира. Она охраняла меня от боли, но через нее ко мне не могла пробиться чужая доброта. Я не поверила – просто не смогла поверить! – в твою дружбу. Теперь-то я вижу, как одинока была моя жизнь, – продолжила художница, ползая у моих ног. – Я не хочу умирать одна. Хочу, чтобы мы все жили вместе. Прости, что незаслуженно тебя обидела.

Я бросила быстрый взгляд на даму Окру. Она невинно подняла руки вверх и сказала голосом Джаннулы:

– Не думай, что это я ее заставляю. Я не могу занимать больше одного сознания за раз. Пока я в голове у дамы Окры, я даже о себе позаботиться не могу. Может, моим телом сейчас обедают волки – я понятия не имею.

Я пропустила ее выступление мимо ушей.

– Ты что-то с ней сделала. Изменила ее разум.

– Я просто открыла пару дверей и показала истину, которую она сама от себя скрывала. Она на самом деле очень одинока.

– Ты сделала это против ее воли.

Джаннула пожала плечами дамы Окры.

– Если ее воля заключалась в том, чтобы быть печальной чудачкой, значит, это была воля упертой ослицы. Мне не стыдно, что я ее переубедила.

Од Фредрика не понимала нашу гореддийскую речь, но разобрала в ней свое имя. Она подняла голову с пола и спросила:

– Что?

Лицо дамы Окры на мгновение расслабилось. Она быстро заморгала, сжав подлокотники кресла, как будто ее внезапно охватили слабость и головокружение. Я вглядывалась в ее лицо в надежде, что дама Окра вот-вот снова начнет контролировать свое тело. По-видимому, к этому все и шло, но я знала: даже после этого сознание Джаннулы может тихонько свернуться клубком в голове у дамы Окры, наблюдая за происходящим с помощью ее зрения и слуха.

Дама Окра с достоинством встала на ноги и обошла вокруг стола.

– Мой милый, дорогой друг, – сказала она, взяв Од Фредрику за руки, и ласково помогла ей подняться. – Я так рада, что мы наконец вместе.

Они обнялись, словно сестры, разлученные в детстве. Я отвернулась, чувствуя приступ тошноты. Меня обуревала гремучая смесь эмоций.

Именно об этом я и мечтала – о саде, где полудраконы будут жить вместе и любить друг друга, словно одна семья. Но как я могла мечтать об этом теперь?

10

Я вышла из библиотеки и нос к носу столкнулась с Бланш и Недуаром. Они подняли на меня широко распахнутые глаза, в которых плескалась тревога.

– Мы подслушивали, – прошептал Недуар.

– Она иметь голос как у осел! – добавила Бланш. – Как этот дух попасть в ее голова?

Я положила руки им на плечи и повела обратно к столовой.

– Это Джаннула, еще один полудракон. Она умеет пробираться в чужие сознания, – тихо объяснила я. – Вы слышали ее зов?

Недуар тут же отрицательно закачал головой, а вот Бланш испуганно пискнула. Она поднесла руку к моей голове и постучала костяшками мне по виску. Я поняла: Джаннула так и сказала – она стучалась.

– Чтобы ее не впустить, достаточно просто не открывать дверь? – спросил Недуар.

– Вероятно, – ответила я, хотя опасалась, что все было не так просто. Джаннула обманом заставила даму Окру потянуться к ней своим разумом. Возможно, все итьясаари могли касаться друг друга огнем сознания? Сколько полудраконов делали это, сами того не осознавая?

Бланш положила голову мне на плечо и захныкала. Недуар спросил:

– Чего Джаннула пытается добиться, вселяясь в чужие головы?

– Она говорит, что хочет нас объединить, – отозвалась я. – Точно так же, как я. Насчет остального я не уверена. – Я попыталась улыбнуться, но мне не хватило самообладания. Оставив этих двоих тихонечко перешептываться, я уныло поплелась в свою комнату. Мне нужно было готовиться к поездке в Самсам.

Мне предстояло выехать следующим утром. Я не видела способа этого избежать. Я машинально выполняла необходимые действия: помогала горничным стирать мою одежду и развешивать ее на веревках, натянутых над каретным двором, но мои мысли и сердце унеслись куда-то далеко. Я беспокоилась.

Мне казалось бесполезным настаивать на том, чтобы Джианни не брали в Горедд. Дама Окра являлась послом Ниниса, и я не могла запретить ей вернуться в Горедд – вместе с Джаннулой в голове. Но Киггзу и Глиссельде нужно было знать, что их ожидало. Закончив развешивать белье, я вернулась в комнату, достала ожерелье и щелкнула по крошечному переключателю на сердечке-узелке.

– Замок Оризон. Пожалуйста, представьтесь, – услышала я голос Глиссельды через несколько секунд. Видимо, она как раз сидела за рабочим столом; обычно я так рано не звонила.

– Сера… – начала я.

– Фина! – вскрикнула она. – Как же я рада слышать твой голос! Ты в Сегоше? С Абдо все будет хорошо?

Вчера я не только забыла позаботиться о своем саде, но и не отчиталась перед своей королевой.

– Ему делают операцию. Дама Окра считает, что его рука восстановится, но ему нужен отдых. Он останется здесь и вернется в Горедд через несколько недель.

– Мне так жаль, – проговорила Глиссельда. – Я обещаю, мы будем хорошо о нем заботиться.

Я стояла у окна, глядя на улицу. Мимо нашего дома скакал отряд графа Пезавольта. Я сменила тему.

– Принц Люсиан рядом с вами?

– Он производит аресты, – ответила она. – Мы дали сыновьям святого Огдо два дня на то, чтобы покинуть город. Слава Небесам, большинство из них подчинились. Но некоторые решили усложнить жизнь нашим копателям – горожанам, которые пытаются сделать подземные туннели пригодными для жилья. Сыновья расшатали некоторые подпорки и устроили обвал. Под землю провалилась половина апсиды[3] церкви Святого Йобертуса.

– Святой небесный дом! – вскрикнула я. – Кто-то пострадал? Драконы-ученые…

Внезапно она рассмеялась.

– Я говорю о новой церкви. В тот момент там никого не было. Сыновья не осмелились бы заползти в старую, она же находится в Квигхоуле. Там все кишит квигами, – прочирикала она. – Люсиан знает, кого мы ищем, но я пока больше ничего не могу сказать. Это устройство недостаточно надежно, хотя я не представляю себе сына святого Огдо, который подслушивал бы нас с помощью устройства, сделанного квигутлами. Он бы, наверное, тут же отравился иронией ситуации и умер.

Я коротко усмехнулась:

– Было бы неплохо, да только вряд ли.

– Ну вот, ты хотя бы рассмеялась, – произнесла Глиссельда. – У тебя такой мрачный голос, будто это ты ползала по мрачным туннелям.

Судя по моим ощущениям, так оно и было.

– У меня есть новости, – начала я, прислонившись лбом к оконной раме. Потом сделала глубокий вдох и выложила ей историю о Джаннуле, с начала и до конца. Как я боролась с ней в детстве. Как она захватила контроль над телом Джианни Патто. Как заставила Од Фредрику прийти сюда пешком от самой Пинабры и как изменила личность дамы Окры. Как она хотела собрать всех полудраконов вместе.

Глиссельда долго молчала.

– Фина, тебе нужно было нам рассказать, – сказала она наконец.

– Мне очень жаль. Я не знала, что она вернется, – с отчаянием в голосе произнесла я. – Не знала, что она найдет остальных и что захочет их объединить, и…

– Конечно, ты не знала. – Теперь голос Глиссельды звучал сердито. – Я не это имела в виду. Тебе нужно было нам рассказать, что она с тобой сделала.

– Зачем? – спросила я, чувствуя, как у меня сводит горло.

– Потому что мы твои друзья и могли бы помочь тебе с этим справиться, – сказала королева. – Я знаю, что Люсиан согласился бы со мной. Если бы он сейчас был тут, сам так бы и сказал.

Я не привыкла рассказывать людям о сокровенном. Один лишь дядя Орма, который долгое время оставался моим единственным близким другом, знал о Джаннуле, да и то он имел лишь смутное представление о случившемся. Он не мог понять моих чувств.

Я забыла, что другим людям может быть дело до того, что творится в моем сердце.

Слова Глиссельды несли утешение, но мне было спокойнее до того, как она их произнесла. Раньше я хранила всю свою боль и все чувства, с которыми не могла справиться при себе, а теперь ее сочувствие выталкивало их на поверхность.

Юная королева была очень проницательна. Она почувствовала, что стоит за моим молчанием.

– Скажи-ка мне, – произнесла она, искусно меняя направление разговора. – Джаннула может вселиться в сознание любого человека или только итьясаари?

Я на шаг отошла от окна и потерла глаза рукой.

– Эээ. Насколько я знаю, только итьясаари, потому что иначе она могла бы заставить своих тюремщиков себя освободить. – Я полагала, что она по-прежнему сидит в своей камере, но не заглядывала к ней уже пять лет.

– Чего же она хочет? – задумалась Глиссельда. – Как бы прекрасно ей ни жилось в сознании Джианни Патто, вряд ли это ее конечная цель, как считаешь? Она же не может провести остаток жизни в телах других людей.

– Она собиралась захватить мое тело и остаться в нем навсегда, – произнесла я дрожащим голосом.

– Но зачем? Просто чтобы сбежать из тюрьмы или с каким-то тайным, недобрым намерением? Я пытаюсь понять: она всего лишь бесчувственная эгоистка или настоящая злодейка?

Именно такой вопрос задал бы и Люсиан Киггз. Я расхаживала туда-сюда перед окном своей комнаты, погрузившись в раздумья. Была ли разница между тем, чтобы делать зло и быть злом? Я по-прежнему жалела Джаннулу, вынужденную сидеть в заключении. Я сочувствовала ее страданиям и мучениям и ощущала вину за то, что заставила ее ко всему этому вернуться. Но если несчастье, которое она испытывала каждый день, уже тогда исказило ее понятия о правильном и неправильном, чего можно было ожидать от нее сейчас?

– Я не думаю, что она воплощение зла, – медленно проговорила я. – Но она ни перед чем не остановится, чтобы сбежать из заключения. Возможно, разум Джианни не слишком подходил для долгосрочного пользования, но теперь у нее есть дама Окра. А это уже настоящая власть. Она ведь посол Ниниса. Граф Пезавольта доверяет ей – и вы тоже.

– Уже не доверяю, – сказала Глиссельда. – Но я поняла, о чем ты. Она возвратится в Горедд.

– Они все приедут – даже Од Фредрика. Если вы, конечно, по-прежнему хотите создать ловушку святого Абастера. – Я присела на краешек кровати.

– Думаешь, не стоит? – спросила она.

Я закрыла глаза. Мне хотелось сказать: «Совершенно точно не стоит. Мы же не знаем, что сделает Джаннула», – но я не доверяла своим суждениям. Нам нужен был свежий и более объективный взгляд на эту проблему. – Завтра я уезжаю в Самсам. Я продолжу поиски, пока вы не прикажете мне отправляться домой. Поведайте обо всем принцу Люсиану. У него точно появятся какие-нибудь мысли. Так бывает всегда.

– Конечно, – оживилась Глиссельда. – А ты, пожалуйста, не переживай так сильно.

– Слушаюсь и повинуюсь. – Я улыбнулась помимо воли: пообещав не переживать «так сильно», я оставила себе поле для маневра.

– Целую тебя в обе щеки, – сказала она. – И Люсиан тоже поцеловал бы, будь он здесь.

Я отключила тник и повалилась на кровать, пытаясь собрать себя по частям: вот радость при мысли о неколебимой дружбе, которую предлагала мне Глиссельда; вот сожаление из-за того, что Киггз услышит мою историю не от меня; вот особая разновидность печали, накрывавшая меня, когда я сопереживала Джаннуле. Ее обожженные руки стояли у меня перед глазами. В какой-то степени она не отвечала за то, во что превратилась – по крайней мере, не больше, чем Джианни Патто. История нашего знакомства и мой страх мешали мне вести с ней диалог, но что, если Киггзу или Глиссельде удалось бы заслужить ее доверие и договориться о сотрудничестве? Наверняка должен существовать какой-то способ.

Так ни к чему и не придя, я заставила себя встать с кровати и начала собирать вещи.

Джианни Патто пришел в дом дамы Окры сразу после ужина. Его побрили – теперь у него не было ни бороды, ни волос, ни бровей – и одели в дублет и короткие штаны, перешитые из палатки. Он тяжело дышал, приоткрыв свой огромный красный рот, его взгляд бродил по комнате, ни на чем не останавливаясь. Дама Окра подала ему поздний ужин: она ласково ворковала, щедро добавляя подливу в кашу из репы. Он был так высок, что уселся прямо на полу, поджав под себя когтистые ноги. Ел он прямо со стола, не имея никакого представления о столовых приборах. Дама Окра то и дело плевала на салфетку и начинала промокать его одутловатое лицо. Я больше не могла на это смотреть. Сославшись на свой ранний отъезд, я отправилась спать. Никто не пытался меня удержать.

Я омыла чешую и проведала обитателей сада. Но едва я успела заснуть, как меня разбудил стук в окно. Я сонно открыла глаза и снова их закрыла. А потом до меня дошло, что происходит, и я тут же села в кровати.

Кто-то лез в мое окно.

«Не беспокойся, – в моей голове зазвучал знакомый голос. – Это всего лишь я».

Я вскочила на ноги и бросилась помогать Абдо. Мы крепко обнялись и простояли так несколько мгновений, ничего не говоря. Я чувствовала, что его левая рука, лежащая на моей спине, крепко забинтована. Наконец я выпустила его из объятий и закрыла окно. Абдо пробежался по моей комнате и запрыгнул на кровать, широко улыбаясь.

– Судя по твоему необычному появлению, я могу сделать вывод, что ты покинул лазарет палашо столь же незаконным образом, – проговорила я, присаживаясь рядом с ним.

«Им не помешало бы укрепить охрану, – весело сказал Абдо, теребя один из пучков своих волос. – Любой проходимец может войти в палашо и выйти из него, если захочет этого достаточно сильно».

Я подозревала, что для большинства проходимцев стены палашо стали бы гораздо более серьезным препятствием.

– Не хочу тебя расстраивать, – проговорила я, придав голосу сестринскую строгость и указав на его забинтованное запястье, – но мне сказали, что тебе нужно отдыхать несколько недель после операции. Хоть я очень хочу взять тебя с собой, я не могу потащить тебя в Самсам, если твоя рука…

«Доктор Белестрос еще не делал мне операцию, – удивленно ответил мне Абдо. – Он собирался сделать ее завтра».

Я открыла рот и снова его закрыла. Дама Окра солгала мне.

Зачем? Чтобы я уехала без Абдо? Чтобы она – точнее, Джаннула – могла забрать его в Горедд и следить там за ним? А на досуге захватить его сознание?

Абдо приподнял означенную конечность – она была забинтована от локтя до кончиков пальцев.

«Она не болит. В любом случае было всего лишь пятьдесят процентов вероятности, что операция поможет. Я прочитал его заметки».

– Нужно попытаться, – сказала я. – Как ты будешь теперь делать стойки на руках?

«На одной руке, – лукаво произнес он. – Я хочу поехать с вами, мадамина Фина. Как вы отыщете самсамийских итьясаари без меня? Кто представит вас порфирийским итьясаари и убедит их отправиться с вами на юг? Если вы явитесь туда и начнете командовать, ничего не получится».

Я услышала в его голосе нотку грусти.

– Ты скучаешь по дому? – спросила я. – Ты сможешь отправиться в Порфири сразу после операции. Не обязательно ехать со мной.

«Сначала дама Ворчунья потащит меня в Горедд. А потом еще надо положить конец вашей войне. – Теперь он едва ли не плакал. – Я очень скучаю по Порфири. Скучаю по тетушке Найе, и по морю, и по своей постели, и по баклажанам, и… Но дело не в этом. Я хочу остаться с вами».

Я взяла его забинтованную руку в свои ладони.

– Давай спросим Недуара, насколько тяжело будет ухаживать за твоим запястьем в пути. Если он скажет, что можно ехать…

Абдо высвободил руку и кинулся к двери.

– Тихо! – воскликнула я громким шепотом, бросаясь вслед за ним. – Я не хочу, чтобы дама Окра узнала, что ты здесь. – Она – или Джаннула – не хотела, чтобы Абдо поехал со мной в Самсам.

Комната Недуара находилась на чердаке. Хотя теперь Абдо мог держаться за перила только одной рукой, он взбирался по лестнице почти так же быстро, как и раньше. В щель под дверью доктора виднелся свет. Стоило Абдо постучать, Недуар тут же возник на пороге. За его спиной виднелось призрачное лицо Бланш. При виде Абдо в ее глазах загорелся радостный огонек.

– О, еще полуночники пожаловали! – воскликнул доктор. – Заходите, заходите!

Из-за скошенного потолка комната казалась меньше, чем она была на самом деле. Недуар перенес сюда все свои вещи: бутылки, ковшики, вытянутые стеклянные колбы, ингредиенты для лекарств, а также коллекцию блестящих вещиц, которую он старательно рассовал во все щели.

На полу растянулся один из механических пауков Бланш. Похоже, они как раз его препарировали. Заметив, что я смотрю на шестеренки, она пустилась в объяснения:

– Я грустно слышать, что Жоскан сломаться. Ему надо паук. Надо его ноги, так? Ноги для него.

Я несмело кивнула, не совсем разобравшись в том, что она пыталась сказать. Недуар посмотрел на нее своими теплыми голубыми глазами и проговорил, раскрывая заостренный клюв:

– Ты так добра, сестра. Молодец, что подумала о нем.

Лицо Бланш на мгновение озарила улыбка. Она склонилась над пауком и стала складывать его в мешок, Абдо бросился ей помогать. Выходя из комнаты, она поцеловала его в лоб.

– Она очень стеснительная девочка, – сказал Недуар, потирая свою покрытую пятнами макушку. – Не принимайте ее уход на свой счет. Чем я могу вам помочь?

– Нам нужно знать, достаточно ли Абдо здоров, чтобы отправиться в путешествие, – сказала я.

«Конечно же, да», – проворчал Абдо в моей голове, но Недуар, не слышавший нашего разговора, придвинул ему стул, а потом сам опустился на табуретку напротив. Абдо нехотя сел и протянул ему руку.

Недуар развязал бинты и проговорил:

– Очаровательно.

– Очаровательно? – переспросила я и, собравшись с духом, перевела взгляд на руку Абдо. Повитуха из Донкэса сделала все, что могла. Доктор Белестрос снял швы, и теперь на коже мальчика остался лишь выпуклый шрам.

– Она болит? – спросил Недуар. Последовало долгое молчание – Абдо безмолвно отвечал доктору. – Угроза заражения миновала, но рука будет плохо гнуться. – Еще одна очень длинная пауза. – Твои сухожилия уже успели срастись, но совсем не так, как надо. Распутать их ужасно непросто. Не знаю, как Белестрос собирался это делать. Ох уж этот высокомерный дракон. – Пауза. – Может быть, в Танамуте. В стране драконов есть очень хорошее оборудование.

Недуар поднялся на ноги и, открыв шкафчик, достал из него мазь и мыло.

– Самое главное, поддерживай ее в чистоте, – сказал он. – Мы, южане, часто недооцениваем важность гигиены, а потом горько за это расплачиваемся. – Он передал вещи Абдо. – Положи это в сумку, а потом поспи. Серафина, можно поговорить с вами наедине?

– Конечно, – сказала я. Судя по виду Абдо, он не очень-то обрадовался такому раскладу, но все же сделал так, как попросил доктор. Тогда Недуар пригласил меня присесть на стул, где только что сидел Абдо.

– Бланш не была нужна помощь с ее механизмом – да и чем бы я смог ей помочь. Ей страшно, – тихонько проговорил Недуар. – И мне тоже. А еще я ужасно боюсь за даму Окру. Можем ли мы хоть чем-то ей помочь?

В этом вопросе отразилась вся его доброта.

– Я не знаю, – с отчаянием в голосе ответила я. – Дама Окра наверняка могла бы дать Джаннуле отпор, но она, похоже, просто не хочет.

– Можно ли изгнать Джаннулу из своего разума после того, как она туда попала? – спросил пожилой доктор.

– У меня получилось, но это было нелегко. Я построила место, способное ее удержать, и обманом заставила ее туда войти. Но я не знаю, сработает ли это снова. Теперь она будет настороже.

– Обнадеживает уже то, что это возможно, – проговорил он, крутя в пальцах пуговицу дублета. – Услышав голос Абдо в своей голове, я не могу сделать ничего, чтобы перестать его слышать. Я боюсь, что не смогу удержать Джаннулу, когда она придет за мной.

– Ее стук наверняка напоминает голос Абдо, – сказала я, лихорадочно размышляя. Раньше эта мысль не приходила мне в голову. – Абдо не может управлять вашим телом или слышать хоть какие-то ваши мысли, кроме тех, которые вы направляете ему в качестве ответа.

– Он не слышит мысли, которые я направляю ему в качестве ответа, – проговорил Недуар, выпрямив спину. – Я всегда отвечаю ему вслух.

Внезапно я поняла, что Ларс и дама Окра тоже всегда говорили с Абдо с помощью голоса. Я никогда об этом не задумывалась, мне казалось, что они так делают, чтобы не исключать меня из разговора.

Абдо слышал мои ответы в своей голове, но ведь его частичка уже и так присутствовала в моем сознании.

– Это очень хорошо, – сказала я. – Правда. Возможно, Джаннула не сможет зайти дальше, если вы сами ее не пустите.

Даме Окре не нравилось слышать голос Абдо в своей голове. Она не любила, когда кто-то вторгался в ее личное пространство. Вдруг я вспомнила, как Абдо предлагал изменить воспоминания дамы Окры. Означало ли это, что он мог бы погрузиться в чужое сознание глубже, если бы захотел – и не важно, с позволением или без? Я не знала наверняка.

– Если услышите голос Джаннулы, не отвечайте, – посоветовала я, надеясь, что этого будет достаточно.

– Звучит легко, – мрачно произнес Недуар. – Но почему тогда дама Окра попалась на крючок?

– Ее сознание само потянулось к Джианни, – сказала я. – Так к ней приходят ее видения. Видимо, это же делает ее уязвимой. Вот Джаннуле и удалось ее схватить.

– Дама Окра никогда ни к кому не тянулась – я имею в виду по-дружески. Видимо, она не хотела быть даже слегка уязвимой, – проговорил Недуар, качая лысой головой. – Должен признаться, все это весьма интересно. Что делает нас такими, какие мы есть?

– Вы имеете в виду колючий характер дамы Окры? – спросила я, когда Недуар встал и пошел через всю комнату к своей кровати. – Или желание Джаннулы завладевать сознаниями людей?

– И то, и другое. – Он встал на колени, приподнял матрас и стал копаться под ним. – А еще я говорю про одного человека, что берет вещи, которые ему не принадлежат. – Он нашел то, что искал: свернутый и запечатанный пергамент, а также какой-то маленький блестящий предмет. Он с нежностью посмотрел на эти вещи. – Неужели мы сломлены навсегда или нас все-таки еще можно починить?

Дрожащими руками он положил мне на колени письмо и серебряное колечко с крошечной жемчужиной. Стоило мне увидеть угловатые буквы на пергаменте, мое сердце подпрыгнуло: это был почерк Ормы. Я взяла руки Недуара в свои ладони – чтобы успокоить и поблагодарить его. Он отстранился и проговорил:

– Это пришло, пока вы путешествовали. Простите меня.

Я зажала кольцо в кулаке, и только тогда доктор оторвал от него взгляд.

– Счастливой поездки, – сказал он.

Я поцеловала его в покрытый пятнами лоб и ушла. Сквозь маленькое окошко у основания лестницы виднелось сияние звезд.

Абдо спал на моей кровати, безраздельно властвуя над всеми одеялами. Удивительно, как такой маленький мальчик мог добиться такого поразительного результата.

Достав из камина тлеющий уголек, я зажгла фонарь, а затем открыла письмо. Свет был таким тусклым, что я едва могла разглядеть на пергаменте буквы, но меня это не заботило. Каждое новое слово давалось с трудом, и этот труд был мне в радость.

Эскар сообщила мне, что оставила тебя в добром здравии, а также что ты решила последовать моему совету и отправиться на поиски итьясаари. Я не знаю твоего точного маршрута, но предполагаю, что если отправлю это послание даме Окре, рано или поздно оно до тебя дойдет.

Новостей у меня немного. Эскар общается с изгнанниками, пытаясь перетянуть их на сторону Комонота. Она считает, что ардмагар изменит свое мнение, и хочет, чтобы к тому времени все было готово. Я не говорю ей, что она ведет себя иррационально, но эта мысль доставляет мне определенное удовлетворение.

Мои исследования продвигаются довольно быстро. Я с нетерпением жду, когда ты приедешь сюда. Есть вещи, которыми можно поделиться только при личной встрече. Эскар считает, что мне вообще не стоит тебе писать, так как это слишком неосторожно и опрометчиво.

Я улыбнулась. Дядя Орма никак не подходил под определение «неосторожный» – кроме как по драконьим стандартам. Орма продолжал:

Но я все равно тебе пишу, потому что этот риск оправдан. Я отправляю тебе один предмет. Храни его. Он чрезвычайно важен. Эта вещь плюс ничего равняется всему.

На этом письмо заканчивалось. Я повернула его другой стороной, он даже не подписал свое имя.

Я осмотрела кольцо при свете фонаря. А что, если это устройство, сделанное квигутлами? Если так, то я не могла не согласиться с Эскар – отправлять его было слишком рискованно. Орма прятался от Цензоров, а тники с легкостью отслеживались. Кольцо представляло собой одну-единственную жемчужину в серебряной оправе. Никакого переключателя я не видела. На внутренней стороне не было никаких надписей, кроме клейма ювелира. Конечно, сама жемчужина могла оказаться переключателем, но я не рискнула на нее нажимать. Я попыталась надеть кольцо на указательный палец, но оно застряло на втором суставе. В итоге оно налезло на мизинец правой руки. Жемчужина мне подмигнула.

Конечно же, я собиралась его хранить. Со временем я наверняка пойму, зачем оно нужно. К тому же эта вещица – плюс или минус ничего – равнялась очаровательности.

Абдо тихонечко всхрапнул. Я осторожно прилегла рядом – хотя, видимо, не так уж осторожно, потому что этого хватило, чтобы его потревожить.

«Прекратите», – пробормотал он, переворачиваясь на другой бок.

– Мне нужно будет освежить свои знания порфирийского, – прошептала я. – Мой учитель преподал мне основы, но…

«Южане не могут на нем говорить, – сонно отозвался Абдо. – Он слишком сложен для ваших хлипких иностранных мозгов. В нашем языке шесть родов и семь падежей».

Когда-то я учила нечто подобное. Я вытянулась на лишенной одеял половине кровати и попыталась вспомнить: наивно-мужской, наивно-женский, стихийно-мужской, стихийно-женский, космически-средний, сущностно-средний. Именительный, творительный, родительный, дательный… предложный? Звательный? Небесные псы, мне все это никогда не давалось.

Но все-таки. Орма был в Порфири. Ради этого стоило выучить всю грамматику на свете.

Но сначала мне предстояло объехать Самсам.

11

Мы с Абдо стояли в дорожной одежде на крыльце дома и дрожали от холода, окутанные предрассветным туманом. Я собрала вещи так тихо, как могла. Дама Окра ни разу не попалась мне на глаза, и я надеялась, что так оно и продолжится до нашего отъезда.

Между Недуаром и сном я не успела рассказать Абдо про Джаннулу и решила попытаться объяснить ему теперь.

– Помнишь, ты говорил, что у Джианни Патто сознание странного цвета? Оно оказалось перемешано с разумом другой итьясаари – Джаннулы. Она вселилась в него и заставила исполнять ее волю.

«Мне знакомо это имя», – произнес Абдо, задумчиво скривив рот.

– Это та женщина, которую я выгнала из своего сада, – напомнила ему я.

Он округлил глаза.

«Так это была Джаннула? У нас дома, в Порфири, она забирается в умы итьясаари, а старый жрец Паулос Пэнде ее выгоняет».

Я изумленно уставилась на него.

– К-как долго это продолжается?

Абдо сложил губы в трубочку и издал грубый звук, похожий на фырканье лошади.

«Не знаю. На самом деле, она ужасно надоедлива. Пэнде хватает ее и вытаскивает, словно клеща. Он мне показывал, как это делать».

Прежде чем я успела спросить что-то еще, наш разговор прервала какофония звуков: по брусчатке зацокали лошадиные копыта, и в следующую секунду из-за угла улицы показалась наша самсамийская охрана. Впереди ехал пожилой охотник с седой косой, падавшей ему на спину. На нем была засаленная одежда, а из крепления на ноге торчал зловещий нож. За ним показался темноволосый парень в чистом самсамийском костюме черного цвета. На его боку виднелась рапира, а на губах – веселая усмешка. Он вел за собой еще четыре лошади.

Регент Самсама, за которым закрепилась дурная слава скупца, отправил нам в помощь всего двух человек. Я надеялась, они смогут защитить нас от самсамийцев, известных своей нетерпимостью.

Молодой человек помахал нам и крикнул – достаточно громко, чтобы заставить меня съежиться.

– Добрый день, граусляйн! Регент отправил нас, чтобы мы доставили вас – и вашего маленького мальчика – в Самсам.

«Сам ты маленький мальчик», – фыркнул Абдо, сложив худенькие руки на груди.

Мужчины остановились перед домом.

– Я Родия, – веселым голосом представился молодой парень, не обращая внимания на взгляд Абдо. – А моего неразговорчивого товарища – ха! – зовут Ганс. Не сомнефайтесь, мы ребята смелые и умелые. – По его лицу растеклось самодовольство от такого удачного, на его взгляд, выбора слов. – Регент сказал достафить вас на Эрлмит, который пройдет в день святого Абастера. И мы достафим – быстро и надежно! – Он стукнул себя по груди в области сердца. – Мы обещаем.

До дня святого Абастера оставалось всего две недели. Я надеялась, что он не заблуждается.

Пожилой охотник по имени Ганс молча спешился и начал навьючивать наши немногочисленные сумки на одну из лошадей. Он кивнул, подтверждая слова Родии. Я кивнула в ответ.

Родия попытался подсадить Абдо на лошадь. Мальчик нырнул вниз и запрыгнул в седло с другой стороны, после чего широко улыбнулся озадаченному Родии. Этот трюк смутил не только нашего сопровождающего – лошадь испуганно фыркнула и заходила по кругу, но Абдо погладил ее по гриве и прижался щекой к ее шее, усмиряя тревогу.

– Эээ, фы уже умеете обращаться с лошадьми! Хорошо! – наконец сказал он и рассмеялся. Затем он решил помочь мне, и я ему позволила – из жалости.

– И даже не собираешься попрощаться? – раздался пронзительный голос за нашими спинами. Дама Окра стояла на крыльце, уперев руки в бедра и неприязненно глядя на меня. – Абдо не может поехать с тобой. Ему нужно лечиться.

«Ох да, с ней все гораздо очевиднее, чем с дикарем, – мудро произнес Абдо, поджав губы. – Свет его души был нечетким, но сейчас я вижу два тесно переплетенных цвета. Это должно быть совсем не…»

– Абдо, не надо! – выкрикнула я, но опоздала – он уже успел заговорить с ней и потянуться к ее сознанию. В следующую секунду он сжал голову ладонями, как будто ощутив приступ боли. Мне страшно захотелось обладать его способностью заглядывать в чужие головы или любой другой, чтобы хоть на мгновение увидеть то, что разворачивается за их безмолвием. Его лицо всегда хорошо передавало эмоции: сейчас на нем стремительно сменяли друг друга выражения ужаса, боли, триумфа – и снова ужаса. Внезапно дама Окра пошатнулась и сделала шаг назад, еще больше выпучив слезящиеся глаза. Ее рот изогнулся в неприятной улыбке.

– Ну ладно, – выдохнула она, глядя в пустоту. Ее лицо приобрело бледно-зеленоватый оттенок. – Езжайте. Хорошо. Замечательно. – И она, прихрамывая, скрылась за входной дверью.

Я перевела взгляд на пепельно-бледное лицо Абдо. Один из пучков на его голове развязался, как будто он только что вышел из настоящей драки, кучерявая прядь упала ему на лоб.

«Абдо, скажи мне что-нибудь! – крикнула я. Мое сердце бешено стучало. – Джаннула схватила тебя?»

Он покрутил головой, потом потряс ей, словно пытаясь выбить из уха воду или убедиться, что внутри него не плещется голос Джаннулы. «Нет. Я от нее отбился», – произнес он наконец.

Я прерывисто выдохнула. Судя по всему, каким бы скромным ни было образование, полученное им в храме, оно помогло ему развить свои способности гораздо лучше любого итьясаари из Южных земель. Никто, кроме него, не умел видеть огонь сознания и разговаривать в головах других людей, а еще он практически в одиночку понял, как создать ловушку святого Абастера. Если кто и мог прогнать Джаннулу, так это он.

Тем не менее я не могла отделаться от чувства, что ему только что очень повезло.

В его глазах появилось виноватое выражение. «Но я не смог отцепить ее от дамы Окры. Не понимаю, почему не получилось. Я делал все как надо».

«Наверное, стоит спросить об этом у жреца, когда мы доберемся до Порфири», – предложила я.

«Спасибо, но нет, – кисло произнес Абдо. – Он скажет, что мне надо больше заниматься».

– Ладно, – произнесла я вслух, пытаясь собраться с силами. – Пора выезжать.

Старый охотник Ганс все это время наблюдал за нами с отсутствующим выражением лица, почесывая щетинистый подбородок и ожидая, когда мы закончим копаться. Молодой Родия перевел ему мои слова. Пожилой мужчина кивнул и повел нас через городские ворота по направлению к Самсаму.

В Самсаме я рассчитывала найти лишь одного итьясаари, если, конечно, судьба не готовила нам второго такого сюрприза, как с Джианни Патто. Это был лысый, крепкий мужчина средних лет, носивший квадратные очки. Когда он надевал одежду, то казался горбуном. Но однажды мне выпала сомнительная честь увидеть его в ванной, и я знала, что на самом деле на его спине были аккуратно сложены рудиментарные крылья, перепончатые, как у летучей мыши. Я назвала его аватара Библиотекарем, потому что ни разу не видела его без книги в руке – даже в ванной. Он жил в обветшалом особняке, стоящем в хмурой долине, где, похоже, всегда шел дождь.

– Тогда это точно Самсамийское высокогорье, – заявил Ларс, когда я описала нужную мне местность за два дня до начала путешествия.

– Высокогорье необъятно, – сказала я, изучая карту, разложенную на рабочем столе Виридиуса. – Сможешь определить поточнее, если я вспомню подробности? Там неподалеку деревня, и река, и…

Ларс рассмеялся и стукнул по столу своим крепким кулаком.

– Кашдый благородный дом стоит рядом с дерефней и с рекой. У нас даже есть поговорка: «В высокогорье кашдый человек – граф своей собственной долины». Это сначит, что у нас много долин. А еще, по-самсамийски это неприличная шутка.

– В пояснениях нет необходимости, – перебила его я.

– Фина, у нас даше в долинах есть долины. На поиски мошет уйти не один месяц. – Он ткнул пальцем в южную часть гор. – Поэтому тебе стоит отправиться во Фнарк. Тут находится могила святого Абастера. На день святого Абастера сюда съезшаются все графы и устраивают совет. Он насывается Эрлмит.

– Он идет всего один день? – учитывая превратности дороги, доехать туда так быстро могло оказаться непросто.

– Иногда он длится нетелю, иногда несколько. Но гарантий нет. А фот начинается он всегда в день святого Абастера. Там ты встретишь фсех графоф срасу и отыщешь нушного.

– Почему ты так уверен, что он граф?

Его серые глаза сверкнули.

– А кто еще в высокогорье мошет позволить себе покупать так много книг?

– А что, если он не приедет на эту встречу? – спросила я. – Он кажется одиночкой.

Ларс пожал широкими плечами:

– Все равно останется возмошность, что его знает какой-то другой граф. Приехав туда, ты сэкономишь месяцы поисков. Это твой лучший шанс.

Я так и не набралась мужества задать другой вопрос, который незамедлительно пришел мне на ум: «А что, если я встречу там твоего сводного брата Джозефа, графа Апсигу?» После событий середины зимы мы с Джозефом расстались на плохой ноте. Он презирал полудраконов, а мне не очень нравились несостоявшиеся убийцы.

Если граф Джозеф окажется на Эрлмите и узнает, что Библиотекарь тоже полудракон… Я боялась представить, какая беда могла случиться.

Было бы преувеличением сказать, что, когда мы пересекли границу Самсама, небеса разверзлись – но лишь совсем небольшим.

Следующие две недели, пока мы на всех парах скакали по направлению к Фнарку мимо топких пастбищ и ржаных полей, на которых тут и там виднелись валуны, я старалась не думать о графе Джозефе, хотя опыт общения с ним, несомненно, помог мне терпимее относиться к нашим самсамийским проводникам. Я им не доверяла. Даже солдаты Восьмерки из более-менее терпимого Ниниса с подозрением относились к тому, чтобы путешествовать с двумя полудраконами. Не могло идти и речи о том, чтобы сообщить о нашем происхождении Гансу и Родии, которые жили на родине святого Абастера. Судя по всему, регент не рассказал им, что мы ищем полудракона. Они знали только, что нужно доставить нас к началу Эрлмита. Просвещать их я не собиралась.

А еще я не призналась, что говорю по-самсамийски, безжалостно перегибая палку в сторону осторожности.

Каждую ночь шел дождь, на утро сменявшийся туманом. Днем наступала пора ливней. Когда на нашем пути попадались постоялые дворы, мы останавливались на ночлег в них, но каждую вторую ночь нам приходилось спать в палатках. Наши вещи все сильнее пропитывались влагой. Мы привыкли к тому, что подушечки наших пальцев постоянно сморщены; на пальцы ног я старалась лишний раз не смотреть. Но, по крайней мере, мы не замерзали. День святого Абастера выпадает на ту часть весны, в которую уже появляются первые проблески лета.

Родия в своем промасленном плаще и широкополой шляпе, с которой падали капли, оставался неизменным источником дождливого оптимизма.

– У нас в Самсаме только два сезона: дождь и снег. На поберешье климат лучше. Летом там бывает солнечно в течение целой недели!

«Если я услышу еще хоть одну шутку о дожде, я пойду и утоплюсь в нем, – изрек Абдо, сгорбившись в седле. Погода действовала на меня угнетающе, но на него она давила еще сильнее. – Для этого наверняка нужно просто запрокинуть голову, открыв рот…»

«Как сказать по-порфирийски «он слишком много разговаривает»?» – торопливо спросила я, чтобы отвлечь Абдо от его печали, а потом высказала свой вариант – несомненно, с ужасным произношением.

Абдо бросил на меня ожидаемо недовольный взгляд – но по неожиданной причине: «Неправильный род. Говоря о незнакомце, нужно использовать космически-средний».

Я взглянула на Родию. Он нагнулся в сторону и сплюнул на землю. «Какой же он теперь незнакомец? И если существует воплощение наивно-мужского рода, так это, конечно…»

«Чтобы говорить о незнакомце, нужен космически-средний род, – повторил Абдо. – А он останется для вас незнакомцем, пока вы не спросите у него: «Каким местоимением мне вас звать?»

«Но ты же сказал, что космически-средний род используется, когда мы говорим о богах и баклажанах», – проговорила я, не вполне понимая, зачем спорю с носителем его же языка.

«Людям можно самим выбирать, каким местоимением к ним обращаться, – объяснил Абдо. – Но, говоря о незнакомце, мы используем вежливый вариант. Даже если вы почти уверены, что он не баклажан, он все еще может оказаться посланцем богов».

Абдо нравилось исправлять мои ошибки, но одной этой радости надолго не хватало, и я стала задаваться вопросом, только ли в дожде дело. Он каждый день часами смотрел в серый горизонт и растирал темный, бугристый шрам на запястье. Еще он плохо ел – но тут я его вполне понимала. Самсамийцы слишком любят капусту и комковатую подливу. Я ругала себя за то, что взяла его с собой: через неделю я окончательно пришла к выводу, что с ним что-то не так. Когда я спросила его напрямую, он лишь равнодушно пожал плечами.

Я тщательно следила за временем. Прошли дни святой Сьюкр и святого Мунна, а также Скаладора – день, когда мы почитаем падших рыцарей, – и не принесли с собой ничего, кроме проливных дождей. Утро дня святого Абастера выдалось солнечным, что показалось мне дурным знаком. Сразу после завтрака мы поднялись на холм, и перед нами впервые открылся вид на Самсамийские горы. Они резко вздымались за равниной, находившейся перед нами, и представляли собой зеленое плоскогорье, усеянное упитанными овцами и низкорослым желтым дроком. Дожди, столетиями разрушавшие его, оставили на склонах глубокие борозды; куски горной породы выдавались вперед, напоминая голые кости. Над горами уже успели сгуститься тяжелые тучи; серые полоски дождя походили на волосы старой женщины.

Ганс указал на южную окраину высокогорья.

– Фнарк находится за той грядой, – сказал он по-самсамийски. – Мы доберемся туда послезавтра.

Родия перевел его слова на гореддийский, не зная, что в этом нет необходимости.

– Мы опаздываем, – сказала я.

– Не беспокойтесь, – отмахнулся Родия от моих слов, наполненных раздражением. – Графы никогда не собираются всего лишь на один день. Наверняка большинство еще в пути. Никто никогда не приезжает вовремя.

Я захлопнула рот, понимая, что ругань не поможет мне добраться до Фнарка быстрее, хотя мне бы этого очень хотелось. Я посмотрела на Абдо, надеясь безмолвно поделиться с ним своей досадой, но он смотрел вдаль невидящим взглядом.

Через два дня мы наконец прибыли во Фнарк. Я не ожидала, что город окажется таким большим – в нем даже были улицы и какие-то производства вроде гончарной мастерской. Вдоль реки тянулся ряд складов. Дома упирались друг в друга и делили между собой общую черепичную крышу, небо пронизывали шпили церквей. Мы перешли через реку по изогнутому каменному мосту и пересекли рыночную площадь. Отважные торговцы жались друг к другу, столпившись под соломенным навесом, словно овцы под раскидистым деревом.

Видимо, с таким климатом нужно было торговать под дождем – иначе когда вообще торговать?

Мы поскакали на север по дороге, петляющей вдоль реки. У самого подножия гор стоял укрепленный комплекс, напоминающий нинийский палашо. Когда мы въехали в железные ворота, оказалось, что это храм – и не обычная придорожная часовня, а огромное сооружение. Внутри этих стен было все, о чем только мог мечтать паломник: спальни, сувенирные палатки, молельни и столовые. На столики, стоявшие на улице, падали капли дождя.

Людей видно не было. Во мне снова начало закипать раздражение.

– Вы же сказали, что графы проведут здесь всю неделю, – тихо проговорила я Родии.

Он пожал плечами:

– Должно быть, они внутри. Мы, самсамийцы, народ вынослифый, но это не сначит, что мы будем стоять под дошдем.

Или графы уже разъехались по домам. Раз их собрания не были никак ограничены по времени, наверняка иногда они заканчивали пораньше. Я заскрежетала зубами и поскакала вслед за Гансом по выложенной булыжниками дорожке по направлению к громадной церкви, возвышающейся на холме.

Мы привязали лошадей и вошли внутрь. Там не было никого, кроме кучки насквозь промокших паломников, стоящих у алтаря и певших вместе со священником. Я знала эту мелодию – у нас в Горедде так звучала одна застольная песня. Но здесь слова были совсем иными:

О, безбожный невежда, отрицающий Небо,

Надменно сидящий на дне неверия,

О, крикливый бесстыдник, презирающий писания,

Самоуверенно стоящий в луже греха!

Вас поразит молния,

Вас ждет кровавое возмездие,

Ваши головы полетят, словно мячи,

Вас ждет самая страшная судьба,

Когда Золотой Абастер вернется с карой для вас,

А нам принесет спасение в виде чудесных цветов…

Родия начал подпевать себе под нос. Ганс смиренно снял шляпу и поднес ее к сердцу. Абдо прислонился к гладкой колонне и закрыл глаза.

Нужно было подойти к священнику и спросить его, разминулись ли мы с графами. Когда он закончил службу и благословил паломников именем святого Абастера, я зашагала к алтарю. После храмов Ниниса, полных вычурных украшений, простота этой церкви едва ли не шокировала. Самсамийцы признавали свою доктрину строгой, но я не думала, что она найдет такое явное выражение в архитектуре. Здесь не было ни статуй, ни картин, ни украшений – только надписи, сделанные простыми, квадратными буквами.

Я прочитала некоторые из них. «Под этой плитой покоятся бренные останки святого Абастера, который вернется, окутанный славой и…» Брр. Снова кровавое возмездие. Мне бы не хотелось оказаться рядом с этим святым Абастером, даже после смерти. «Вот что изрек святой Абастер: «Не терпите рядом с собой неверных, порочных женщин, распутных мужчин, драконов и их омерзительных отпрысков…» Я не стала дочитывать до конца, но решила посчитать общее количество категорий людей и существ, которых нельзя терпеть. Их было пятьдесят три.

Однако одну надпись я все-таки дочитала, потому что она была короткой и упомянутые в ней имена – легко поддающиеся переводу на гореддийский – бросились мне в глаза. «Святые тоже могут подвергнуться осуждению. Святой Абастер справедливо покарал: святого Маша, святого Даана, святого Таркуса, святого Пандовди, святую Йиртрудис».

Сначала я заметила имя святой Йиртрудис, которая, согласно псалтырю, должна была меня охранять, но в этот список попали не только еретики. Святых Маша и Даана широко почитали в Горедде: да, эти двое мужчин любили друг друга и были преданы мученической смерти другими святыми, но все же сохранили свой благословенный статус. А про святых Таркуса и Пандовди я никогда ничего не слышала, хоть и дала имя Пандовди самому чудовищному своему гротеску – тому, которого решила не искать в настоящем мире.

Я выбрала его, потому что так назывался пудинг, который иногда готовила моя мачеха, – бесформенное кулинарное чудовище, полностью состоящее из жира и изюма. Вспомнив об этих изюминках, скользких и распухших от бренди, я и назвала своего монстра в честь десерта. Как странно, что существует святой с таким именем.

Но Йиртрудис? Мне показалось странным, что ее имя вошло в этот список. Я так мало знала о ней, что любая новая деталь казалась мне интересной. Я никогда не слышала от гореддийцев, что ее покарал святой Абастер, но, с другой стороны, мы не увлекались возмездиями так сильно, как наши соседи.

Последняя паломница получила свою порцию угля, что было еще одной местной религиозной традицией – на мой взгляд, весьма странной: хотя мы молились одним и тем же святым, самсамийцы оставались для меня загадкой. Затем священник наконец обернулся к нам, приподняв бледные брови в легком недоумении. Родия и Ганс опустились на колени и получили его благословение. Я отошла на шаг назад, сложив руки на груди.

– Насколько мне известно, сейчас здесь должен проходить Эрлмит, – сказала я по-гореддийски, поручив перевод Родии.

– Не в этом году, – буркнул священник.

Я ожидала, что он скажет: «Он уже закончился», – хотя, конечно, лихорадочно надеялась на: «Все здесь, вы просто не туда зашли». Теперь я не знала, как реагировать на эту новость, поэтому просто выпалила:

– Почему?

Он нахмурился:

– Вам нужно благословение или нет?

Вдруг Родия вскочил на ноги и вытащил из ножен меч. В церкви. Я уставилась на него.

– Отвечай на ее вопрос, – медленно произнес он. – Она здесь от лица королевы Горши.

– Мне нет дела, даже если она здесь от лица всех святых, – ответил священник. – Я могу сказать лишь то, что мы получаем половину ежегодного дохода во время Эрлмита, а в этот раз нас даже не предупредили и ничего не объяснили.

У меня упало сердце. Я не знала, как мне теперь найти Библиотекаря. Ларс говорил, что поиски в высокогорье могут затянуться на долгие месяцы, а нам нужно было прибыть в Порфири к летнему солнцестоянию. Я не могла потратить столько времени на одного полудракона, когда в Порфири нас ждали семеро итьясаари, обнаружить которых было гораздо легче. Мы позвали Абдо, который свернулся калачиком у основания колонны, положив голову на руки, и снова вышли под дождь.

Мы заночевали в спальнях храма, которые были строго поделены на мужские и женские. Абдо выглядел очень нездорово. Я спорила с монахами, доказывая, что он – ребенок, а я его опекун, и мне необходимо быть рядом с ним, чтобы о нем позаботиться. После долгих пререканий они наконец согласились и позволили нам провести ночь в лазарете. Кроме нас там никого не было, иначе я бы возмущалась гораздо сильнее.

Абдо повалился на койку в дорожной одежде, как поступил бы на его месте гореддиец. Он не переоделся в свою ночную тунику и не повязал на голову шарф, хотя раньше всегда это делал. Я присела на соседнюю кровать и, упершись локтями в колени, обеспокоенно наблюдала за ним. Вскоре его дыхание выровнялось, и я решила, что он заснул.

Я закрыла глаза, чувствуя, что усталость добралась до самой моей души.

Я никогда не верила, что святые смотрят на меня с небес, но за время этого путешествия у меня начало складываться впечатление, что святой Абастер неумолимо следует за мной по пятам. Я не очень разбиралась в писаниях и старалась по возможности их избегать, но прекрасно знала каждую строчку, написанную о моем племени благодаря брошюре, которую сделал для меня Орма. «Он человек лишь наполовину, но вся его сущность – воплощение зла», – это была одна из лучших цитат Абастера. Или вот еще: «Если женщина провела ночь со зверем, бейте ее колотушками, пока у нее не случится выкидыш или она не умрет. А лучше пусть свершится и то, и другое, чтобы ее отвратительный плод не прогрыз путь наружу и чтобы эта женщина никогда не зачала зло снова».

– Дорогой мой старина, святой Абастер, – пробормотала я, уткнувшись лицом в ладони. – Я тоже тебя люблю.

«А ведь он предавал людей мукам за подобный сарказм», – произнес голос в моей голове. Говорил не Абдо, хотя звук точно исходил от его аватара в моем саду.

Я подняла взгляд. Глаза Абдо были открыты, а его губы изогнулись в знакомой хитрой усмешке.

Я схватилась за край кровати, стараясь справиться с охватившим меня ужасом.

– Абдо сказал, что сбежал от тебя, – проговорила я, прикладывая все усилия, чтобы мой голос не дрожал.

«Конечно, я позволила ему так думать, – сказала Джаннула и заставила Абдо сесть. Она высунула изо рта чешуйчатый язык и втянула его обратно. – Фу. Мальчик и правда не может говорить. А я думала, он преувеличивает».

– Он знал о твоем присутствии, – сказала я, внезапно догадавшись о причине плохого настроения, не отпускающего его последние дни. Он с ней боролся.

Боролся совершенно один. Почему он ничего мне не сказал?

«Его разум совершенно не похож на остальные, – сказала она. – Он так ловко умеет обращаться с огнем своего сознания. Гораздо лучше других». Джаннула попробовала согнуть пальцы на руках и ногах, а потом разогнуть их, и нахмурилась, увидев, что пальцы одной руки ее не слушаются. «Какое мощное сознание, а оказалось в таком маленьком, несовершенном теле».

– Если он так силен, как ты победила его?

«Ему необходимо иногда спать. Я тут покопалась в его воспоминаниях и увидела, что сегодня вы зашли в тупик. Ты могла бы обратиться за помощью ко мне», – сказала Джаннула.

– Ты захватила его тело, когда он оказался беззащитен, – я повысила голос. – Мне не нужна такая помощь.

«Осторожнее. Он ведь проснется, если ты будешь кричать. А еще я могу сделать слишком резкое движение». – Темные глаза Абдо посмотрели на меня искоса, словно подчеркивая конец предложения. Было ли это угрозой?

«Я лишь хочу помочь тебе найти остальных, дорогая моя Серафина, – проговорила она елейным голоском. – Тебе нужен Ингар, граф Гастена – тот, кого ты зовешь Библиотекарем. Если бы ты прикасалась к его сознанию правильно, ты бы знала его имя. Но ты, к сожалению, только и умеешь, что подглядывать. Это не очень мощный талант».

– Как же мне повезло, что у меня есть ты, – сказала я, натянув на лицо неестественную улыбку.

«Так оно и есть, – произнесла она. – Ты найдешь его в Бластэйне, при дворе регента».

– Что он там делает? – спросила я. – И откуда мне знать, что ты говоришь правду?

Джанн-Абдо бросил на меня злой взгляд. «Ты всегда так подозрительна. У нас с тобой одна и та же цель, Серафина. Лазай по этим унылым горам, если тебе так хочется, либо будь так любезна, поверь мне на слово».

По лицу Абдо я поняла, что она исчезла из его сознания – в его глазах тут же отразились отвращение и ужас. «О нет, – сказал он – и это был действительно он, совершенно проснувшийся. – О боги, пожалуйста, нет».

Я тут же вскочила на ноги и, присев на кровать рядом с ним, крепко его обняла. Он уткнулся в мое плечо и заплакал. «Я не мог… я не…»

– Почему ты не сказал, что борешься с ней? – спросила я у его макушки.

«Потому что это была моя глупая ошибка, и я думал, что смогу избавиться от нее и что не нужно вас этим беспокоить».

Я не знала, что сказать, чтобы его утешить. Поэтому я просто обнимала его в тишине, роняя слезы на родную макушку, пока он не отстранился сам.

12

Я дождалась утра, чтобы сообщить Глиссельде и Киггзу о смене курса.

– Мы отправляемся в Бластэйн, – сообщила я в сердечко-тник. Абдо, которому явно всю ночь не спалось, лежал на соседней койке с безразличным видом. – Мне сказали, что наш итьясаари отправился в столицу в гости к регенту.

– Ты доверяешь этой информации? – прошуршал голос Киггза.

Абдо тут же привстал. На его лице была написана тревога.

«Не рассказывайте им, мадамина. Пожалуйста!»

Ему было стыдно, что Джаннула залезла в его мозг. Я знала это чувство не понаслышке. Я попыталась приободрить его: «Я ничего не скажу про тебя; но им необходимо знать, что она лезет в наши дела».

– Мне сказала Джаннула, – произнесла я. – И – нет, я ей не доверяю. Однако это единственная зацепка, которая у меня сейчас есть.

Кузены долго молчали. Я смотрела на Абдо, который снова упал на спину и закрыл голову руками. Киггз и Сельда, несомненно, задавались вопросом: «Как Фина могла поговорить с Джаннулой в мрачном Самсаме, находясь в компании Абдо и двух самсамийцев?»

Я надеялась на их сообразительность. Они должны были догадаться, что Джаннула захватила сознание Абдо и что у меня есть серьезные причины не говорить об этом вслух. Джаннула могла сидеть сейчас в его голове, подслушивая все, о чем мы говорим.

– Больше у меня новостей нет, – добавила я, чтобы подчеркнуть то, что осталось несказанным.

Глиссельда откашлялась.

– У нас похожие новости. Дама Окра и остальные прибыли из Ниниса вчера. У них вроде бы все в порядке. Дама Окра, как всегда, в прекрасном настроении.

– Мы разместили всех итьясаари в южном крыле, где им будет комфортно и спокойно, – сказал Киггз. – Если им что-нибудь понадобится, мы сразу сможем помочь.

Значит, они держали итьясаари под стражей и внимательно за ними следили. Раз мы пока не собирались отказываться от изначального плана и отправлять всех по домам, это было, пожалуй, самое надежное и верное решение.

– Похоже, вы все держите под контролем, – проговорила я.

– Хорошо, что ты собралась в Бластэйн. От регента уже десять дней нет новостей, – сказала Глиссельда. – Возможно, у него сломался тник или… не хочу даже думать об этом. Рыцари в форте Надморье тоже не выходили на связь со столицей.

– Если что-то случилось, нам нужен свой человек на месте событий, – сказал Киггз. – Как доберешься, незамедлительно сообщи нам.

– Хорошо, – пообещала я. Мне хотелось спросить, неужели у них не было шпионов в столице, но я не могла этого сделать, пока Абдо слушал наш разговор. Святые кости, это становилось серьезной проблемой. Как мне теперь было разговаривать с ними – и с ним – открыто?

– Нам нужно идти, Серафина, – резко произнесла Глиссельда.

– Состояние бабушки резко ухудшилось, – добавил Киггз.

– Мне очень жаль, – сказала я. А потом связь оборвалась.

Мы с Абдо собрали сумки и направились к конюшням. Абдо шел сзади меня, волоча ноги. В воздухе висел зыбкий туман, внушительные контуры деревьев и зданий нависали в полутьме над нашими головами.

– Она беспокоила тебя утром? – тихонечко спросила я у Абдо, помахав Родии, который стоял у входа в конюшни, уперев руки в бедра.

«Сейчас она бездействует, – сказала Абдо. – Но, боюсь, она постоянно сидит в моем мозгу. Я словно пойманная рыба. Ее крючок находится внутри меня, и я не могу от него избавиться».

Мы подошли слишком близко к Родии, чтобы продолжать этот разговор вслух. «Должен быть способ тебя освободить, – сказала я. – И мы его найдем».

Абдо взял меня за руку и изо всех сил ее сжал.

Дорога до Бластэйна находилась в хорошем состоянии по сравнению с другими, по которым нам доводилось путешествовать в Самсаме. Только вот где-то на полпути мы потеряли своих проводников.

Мы остановились на ночлег. Я сидела одна в палатке, обнаженная выше талии, и чистила чешую на предплечье, когда сзади меня зашуршало откидное полотнище входа. Я подумала, что Абдо пришел, не дождавшись конца моего вечернего омовения, и обернулась, чтобы попросить его подождать еще несколько минут. Но на меня смотрели другие темные глаза.

Это был Родия, в ужасе изучающий чешую на моей спине.

Он закричал и, попятившись, сбил опорную стойку. Палатка упала. Я завозилась, пытаясь выбраться, и вывернула тазик с водой на одеяла. Потом я задела ногой фонарь, устроив небольшое возгорание, но влажная ткань задушила огонь в зародыше. Было вероятно, что скоро подобное случится и со мной. Снаружи раздавались истерические крики Родии. Наконец чьи-то спокойные и сильные руки приподняли край палатки, высвобождая меня. Я перекатилась на влажную землю.

Я тут же сложила руки на груди, прикрыв то, что можно было прикрыть, но серебряные чешуйки опоясывали мою талию широким поясом. Ганс стоял надо мной, перекинув край палатки через плечо. Выражение его лица невозможно было прочитать. Сбоку от него в бликах от костра виднелся Родия, едва ли не приплясывающий на месте.

– Вот! Видишь! Что она такое? Демон? Саар?

– Что вы такое, граусляйн? – спросил меня Ганс на удивительно правильном гореддийском.

– Моя мать была драконом, – ответила я, стуча зубами.

Ганс приподнял бровь.

– А мальчик?

Я кивнула.

– Тоже полудракон.

Тут Родия снова закричал. Оказывается, Абдо вытащил из костра тлеющую ветку и, держа ее одной рукой, ударил Родию по обратной стороне коленей, после чего тот упал на землю.

«Я видел, как он отошел от костра. Нужно было сразу его ударить», – мрачно произнес Абдо и ударил лежащего на земле Родию еще раз.

Я нащупала рубашку, которая упала на влажную, грязную землю. Только сейчас я поняла, как мне повезло, что Родия не взял с собой меч, направляясь в мою палатку. Снова подняв взгляд, я увидела, что он уже вскочил на ноги и бегает за Абдо вокруг костра. Против его меча у Абдо не было никаких шансов. Казалось, еще чуть-чуть, и Родия его поймает. Абдо уклонялся и перекатывался, чтобы костер оставался между ними.

Ганс наблюдал за происходящим, закусив щеку изнури и явно делая какие-то свои выводы. Когда Родия пробегал мимо него, пытаясь поймать Абдо, Ганс схватил его за ворот рубашки, развернул и ударил кулаком в челюсть.

– Ты же видел ее! – прокричал Родия по-самсамийски. – Как ты можешь принимать ее сторону?

– Нет, это ты увидел ее, когда не должен был, – сказал Ганс. – Мальчик, ты что, не слушал сказки, которые тебе на ночь рассказывала мать? Никогда не подглядывай за тем, как моются незнакомые девушки. – Он ударил Родию еще раз. – Всегда выясняется, что они не те, чем кажутся.

На следующее утро Родия исчез вместе с лошадью и вещами. Ганс со мной почти не разговаривал, что не стало большой новостью, однако в свете последних событий и в отсутствии Родии, который мог бы заполнить неловкие паузы, это оказалось тяжело. Да и, на мой взгляд, нам было что обсудить.

«Я надеюсь, мы не пожалеем, что лишились меча Родии», – сказала я, пока мы собирали вещи.

«Родии еще повезло, что после вчерашней ночи у него остался меч», – отозвался Абдо, запрыгивая на лошадь.

Ганс вел нас по направлению к равнине, находящейся на побережье, поэтому дожди стали идти реже. Происшествие с Родией и редкие просветы в пелене туч слегка развеселили Абдо, но долго это не продлилось. Он плохо спал, его глаза казались запавшими. Теперь нас окружала возделанная равнина, на которой фермеры выращивали ячмень и лен. По обеим сторонам дороги росли тополя, напоминающие колонны. Их округлые листики тревожно дрожали на ветру.

Наконец вдали показались зубчатые стены Бластэйна. Шпиль собора поднимался выше всех прочих зданий, но я также заметила крепость, ощетинившуюся башнями, и сделала вывод, что правительство заседает именно там. Глядя на город, можно было подумать, что он протекает сквозь крепостные стены и выплескивается на окружающую равнину. К северу даже виднелся палаточный городок, что меня очень удивило – совсем неудобно жить на земле в таком сыром климате.

Ганс придержал лошадь. Я остановилась рядом и бросила на него вопросительный взгляд.

– Вы приехали, – сказал Ганс, и его глаза неожиданно погрустнели. – Если не будете копаться, доберетесь до крепостных ворот через три часа. Задолго до заката.

– Вы не поедете с нами? – спросила я.

Он почесал щетинистый подбородок.

– Я вижу, что вы достойный человек, граусляйн, поэтому я не мог оставить вас черт знает где без малейшего представления, куда держать путь. Но в то же время я не могу… – Он надолго замолчал, и мне показалось, что он не закончит свое предложение.

Он и не стал. Развернув лошадь, он махнул нам рукой, чтобы мы ехали вперед. Мы пришпорили лошадей, не веря происходящему и оглядываясь через плечо. Ганс поскакал в другую сторону, ни разу не обернувшись.

«Значит, он все-таки принял сторону Родии», – сказал Абдо.

– Он поступал так, как ему подсказывала совесть, – медленно проговорила я, размышляя о случившемся. – Даже когда это шло вразрез с тем, что она говорила.

Мы поскакали вперед в безрадостной тишине.

Чем ближе мы подъезжали к городу, тем менее хаотичным казался палаточный городок. Палатки были расставлены в определенном порядке, на многих виднелись одинаковые черные или синие полоски, над другими развевались стяги. Вокруг ходили лошади, толпились вооруженные люди, горели костры. «Абдо, – мысленно сказала я. – Что здесь происходит?»

«Это похоже на армию», – ответил он.

Мне тоже так казалось, но что делать армии снаружи Бластэйна? Я внимательно осмотрела небо над городом, пытаясь заметить дым от горящих зданий, и прислушалась, не доносятся ли из-за стен крики. Но ничего подобного не наблюдалось. Мимо нас проезжал беспрерывный поток фермеров, купцов и погонщиков. Казалось, что город живет нормальной жизнью.

У ворот нас остановили стражники в темных одеждах и спросили, зачем мы направляемся в город.

– Мы посланники королевы Горедда, Глиссельды, к Его Высочеству регенту Самсама, – проговорила я, ожидая, что этого будет достаточно. Но даже если они попросили бы доказательство, у меня были официальные бумаги – правда, слегка намокшие.

Страж – усатый мужчина в смехотворно остроконечном шлеме, перетягивающем на себя все внимание собеседника – чопорно поджал губы.

– Вы говорите про Его Высочество достопочтимого и благородного верного слугу святого Абастера, регента небес до священного возвращения, Харальда, бывшего графа Плимпи?

– Я думаю, да, – проговорила я. Мы в Горедде никогда не использовали его полный титул. Теперь я начинала понимать почему.

– Вы думаете неправильно, – злобно сказал страж. – Его больше с нами нет – да осудят святые его душу по всей справедливости. Видимо, эта новость еще не успела дойти до Горедда.

Подтвердились самые страшные наши предположения. Я призвала на помощь долгие годы вранья, а также запасы герольдского хладнокровия, привезенные мной из Ниниса, чтобы сохранить невозмутимость. Я бросила на него взгляд свысока и высокомерно изогнула бровь.

– И что мне теперь, скакать домой к королеве и просить дальнейших инструкций?

– Я просто хотел предупредить вас для вашего же блага, – проговорил он, сразу растеряв злобность перед лицом моего хладнокровия. – Вы бы сами не хотели выказать неподобающее изумление, представ перед нашим новым правителем – Его Высочеством достопочтимым и благородным верным слугой святого Абастера, регентом небес до священного возвращения, Джозефом, бывшим графом Апсигой.

Услышав эту новость, я чуть не упала с лошади.

Мы въехали в город в сопровождении двух стражей – по их словам, для нашей же безопасности. Я не возражала. Я пребывала в таком шоке, что все равно не поняла бы, куда нам нужно сворачивать. Лишь на полпути к замку мне удалось снова собраться с мыслями. Мы проезжали мимо деревянно-кирпичных магазинов: меня обнадеживало то, что никаких разрушений не наблюдалось. Мощеные улочки в основном пустовали, но я не видела на них никаких признаков жестокости или насилия. Люди тоже не выказывали страха.

Так почему же у ворот города стояла армия? Прошла ли смена власти мирным путем? Возможно, регент умер от чего-то, хотя бы отдаленно напоминавшего естественные причины? Я вспомнила слова, сказанные Джозефом в последний раз, когда я его видела; он говорил, что он «заставит регента образумиться… поставив людей превыше животных». Нужно было передать этот разговор Киггзу и Глиссельде. Но он так меня напугал, что я невольно сохранила все в тайне. Теперь мне оставалось надеяться, что мы не заплатим высокую цену за мое молчание.

Старый регент всегда был союзником Горедда. От Джозефа же можно было ожидать чего угодно.

Стражи в остроконечных шлемах привели нас в замок и сопроводили до самого тронного зала. Очевидно, они за нами приглядывали.

Тронный зал, как и храм святого Абастера во Фнарке, отражал национальный характер самсамийцев: панели из темного дерева на стенах, высокие застекленные окна, перпендикулярные линии. Единственными украшениями служили охотничьи трофеи. Самым грандиозным из них была огромная люстра из переплетенных оленьих рогов, напоминающая гнездо какого-то гигантского орла. В дальней части зала на специальном возвышении стоял алебастровый трон, предназначенный для благословенного зада святого Абастера на тот случай, если он все же исполнит свою угрозу и вернется на землю. Рядом стоял скромный приземистый стульчик из полированного дерева, на котором полагалось сидеть регенту. А перед ним я увидела Джозефа, бывшего графа Апсигу, нынешнего официального представителя святого Абастера в этом мире.

Я узнала его мгновенно. На нем, как всегда, был простой черный дублет с белым гофрированным воротником. Его светлые волосы отросли. Пока я наблюдала за ним, он поднес руку к голове и заправил непослушную прядь за ухо. Он стоял лицом к длинной скамье, предназначенной для советников. Сейчас на ней сидело всего два человека, и регент тихонько с ними переговаривался.

Стражи остановились по обе стороны двери, громко лязгнув доспехами, и жестом показали нам пройти вперед. Я понимала, что при необходимости они перекроют нам выход. Мое сердце заколотилось от страха, но я сжала руку Абдо и повела его по залу по направлению к Джозефу и остальным.

Один из сидящих на скамейке оказался лысым, полным горбачом, одетым в короткий коричневый упелянд, сшитый по его необычной фигуре. Он взглянул на нас, и я тут же узнала его квадратные очки. Это был Библиотекарь, которого Джаннула назвала Ингаром. Я сочла это приятной неожиданностью.

Рядом с ним я различила женщину, облаченную в простой зеленый стихарь[4]. Ее голова, увенчивавшая лебединую шею, казалась непропорционально маленькой из-за короткой стрижки. Глядя на ее худощавую фигуру и фарфоровую кожу, нельзя было не подивиться ее хрупкости.

Она подняла голову и взглянула мне прямо в глаза.

Это была Джаннула.

Невозможно. Мой разум моментально отверг такую вероятность. Она же сидела в тюрьме, она просто не могла здесь находиться.

Я перевела взгляд на Абдо. Он отпустил мою руку и теперь махал ей перед своим лицом, как будто отгоняя невидимых мух. Он заметил, что я смотрю на него, и робко проговорил: «Стоя рядом с ней, я вижу нить, на которую она меня поймала. Но хоть я и провожу сквозь нее рукой, она не рвется. – Он указал забинтованной рукой на Ингара. – От него тоже тянется такая нить».

Его слова лишили меня последней возможности отрицать очевидное, и у меня внутри все похолодело. Как такое могло произойти? Как она здесь оказалась? Возможно ли, что ее держали в заключении где-то в Самсаме, а Джозеф выпустил ее на волю?

Джозеф проследил за взглядом Джаннулы и увидел меня. Его красивое лицо тут же исказила ухмылка.

– Серафина! Вот это сюрприз, – произнес он на безупречном гореддийском.

Я присела в очень долгом, медленном реверансе, чтобы потянуть время. Снова видеть лицо Джозефа само по себе было нелегко, но присутствие Джаннулы совершенно выбило меня из колеи.

– Я прибыла к вашему двору в качестве посланницы королевы Глиссельды, – проговорила я.

– Похоже, у нее серьезная нехватка придворных, раз она отправила сюда вас, – ответил он, вальяжно подходя к нам. У Джозефа был такой же заостренный нос, как и у его сводного брата, но Ларс никогда не раздувал ноздри так презрительно.

– Что вы сделали? – спросила я Джозефа, и мой взгляд непроизвольно метнулся к Джаннуле. Возможно, этот вопрос предназначался и ей тоже. Я никак не могла смириться с тем, что она находилась в этой комнате. Я заставила себя снова посмотреть на нового регента. – Это ваша армия стоит у ворот города?

– Да, – сказал Джозеф, натянуто улыбаясь. – А сделал я очень простую вещь. Я пришел к воротам столицы со своим войском. Регент подумал, что я собрал армию, чтобы отправить ее на помощь Горедду, и впустил меня в замок. А теперь его нет в живых.

– А как же горожане и придворные? Им… нечего сказать по этому вопросу? – выговорила я.

– Мои дорогие собратья-графы могли бы причинить мне головную боль, потребуй они созвать собрание, но их Эрлмит пришлось отменить, так как, по слухам, во Фнарке свирепствует чума. – Джозеф и Джаннула многозначительно переглянулись. – К тому времени, как они узнают правду, новость успеет превратиться в урок и станет частью истории.

Я внимательно посмотрела на Джаннулу, пытаясь понять, что означал их обмен взглядами. Это Джаннула придумала пустить слух о чуме? Она стала советницей Джозефа?

Она беззастенчиво уставилась на меня в ответ.

– Я уже отправил к графам послов, – продолжил Джозеф. – Они узнают обо всем через два дня и будут вынуждены принять случившееся. Пока у меня нет возможности поставить в известность Нинис, так как граф Пезавольта, несомненно, передаст новость в Горедд. А королева Глиссельда должна услышать о моем восхождении на трон, только когда я этого захочу.

– Когда же? – спросила я, оторвав взгляд от Джаннулы. – Когда ей понадобится помощь Самсама, а вы бросите ее на произвол судьбы?

– Горедд избрал своими союзниками драконов, – произнес Джозеф, откинув волосы с лица. – Никакой истинно верующий человек, никакой настоящий самсамиец не может одобрить подобное. На моей стороне небеса, Серафина. Причем не только напутствия святого Огдо и суровые заветы святого Абастера, но и благословение святого отшельника.

Я посмотрела на Ингара в некотором замешательстве. Джозеф заметил направление моего взгляда и сказал:

– Я не о нем. Он всего лишь ее ученик. Позвольте мне представить вам сестру Джаннулу. – Он протянул к ней руку. Женщина потупила взгляд и, поднявшись на ноги, скромно присела в реверансе.

Наконец мы перешли к самому важному. Я сложила руки на груди, демонстрируя, что актерская игра Джаннулы меня не впечатлила. Во взгляде Джозефа явно читалась любовь – правда, я не могла понять, романтическая или религиозная. Возможно, грань была слишком тонкой.

Святой она не была точно. Я не понимала, зачем ей это представление и какую связь оно имеет с ее желанием объединить всех итьясаари.

– Ну что ж, тебе удалось обвести вокруг пальца нового регента, – громко произнесла я, обращаясь к ней так, словно мы по-прежнему вели беседу один на один в моей голове. Так, будто мы были старыми знакомыми. Я не сомневалась, что это заставит Джозефа задуматься. – Значит, тюремную камеру теперь называют приютом отшельника?

– Да как ты смеешь! – выкрикнул Джозеф, становясь между нами.

Джаннула положила руку ему на локоть.

– Прошу вас, Ваше Величество. Я могу постоять за себя в беседе с неверующими.

– Я видел чудеса! – настойчиво продолжил Джозеф. – Я видел свет Небес, сияющий вокруг нее! Слышишь, ты, бездушное чудовище?

Джаннула посмотрела мне в глаза, и я выдержала ее взгляд. Выходит, она не рассказала новому регенту, что тоже является бездушным чудовищем. У меня было преимущество.

– Один из моих родителей и правда был драконом. – Я указала на святую отшельницу и ее подслеповатого приятеля, Библиотекаря Ингара. – Но и их тоже.

– Ты лжешь! – прокричал Джозеф.

Я придержала язык, чтобы посмотреть, как поведет себя Джаннула, надеясь угадать ее намерения по тому, как она будет говорить с новым регентом. Ее лицо ничего не выражало, словно на ней была надета маска.

Тишину нарушил Ингар.

– Разве это не чудесно, о Благословенная? – сказал он по-самсамийски, сжав пухлые ручки на груди. – Наконец случилось то, чего мы так долго ждали. Перед нами предстали наши собратья.

Джозеф слегка позеленел. Он медленно повернул голову к Джаннуле и произнес:

– Объяснись.

На ее лице появилось выражение скорби и раскаяния, которое я так хорошо помнила. Мое сердце тут же ожесточилось. Она склонила голову и произнесла:

– Серафина говорит правду, мой лорд. Я… я не хотела вам говорить. Я боялась, что вы отвергнете меня, как это уже множество раз случалось в моей жизни. Из-за моего происхождения меня заключили в камеру. Это сделали люди, которые были неспособны больше ничего во мне разглядеть.

Она расстегнула серебряные пуговички на рукавах и закатала ткань, обнажив предплечья. Я знала, что увижу, но меня все равно охватили жалость и ужас, как и в тот день, видимо, мое сердце все-таки ожесточилось не так сильно, как я думала.

– Они содрали с меня чешую, – мягко произнесла она, – и прижгли раны раскаленным железом.

Я прижала ладонь ко рту. Об этом она никогда мне не говорила.

Ее глаза заблестели от подступивших слез.

– Небеса смилостивились надо мной, и я потеряла сознание. Тогда я увидела святых. Они заговорили со мной и благословили меня.

Заостренное лицо Джозефа смягчилось, и на нем отразилась печаль. Эта история тронула регента. Я никогда в жизни не видела его таким участливым и – можно ли осмелиться на такое слово? – человечным. В следующую секунду выражение его лица снова изменилось: он округлил глаза и изумленно раскрыл рот. Прерывисто вздохнув, он упал на колени, не отводя взгляда от пространства над головой Джаннулы.

«О боги, – благоговейно проговорил Абдо. – Огонь ее сознания… он как пожар».

Разумеется, я ничего такого не видела.

«Она управляет его разумом?»

Абдо склонил голову набок, изучая происходящее. «Не в прямом смысле этого слова; она не вцепилась в него так, как в Ингара или в меня. Это что-то иное».

– Прости меня, о Благословенная, – произнес Джозеф, притрагиваясь к подолу ее платья. – Несомненно, святые избрали тебя, несмотря на твое наследие.

– Или благодаря ему, – проговорила она, глядя на него прищуренными глазами. – Чтобы преподать тебе урок.

– Тогда я постараюсь быть смиренным и выучить его, – сказал он, а потом склонил голову и сжал руки на груди. – Как писала святая Катанда: «Даже самые чудовищные насекомые могут иметь божественное предназначение; не судите о благости Небес по одной только внешности».

Это уже было даже не смешно.

– Святой Даан на сковородке! – выкрикнула я. – Вы же не можете и правда поверить, что она…

– С меня хватит твоих сомнений и неверных суждений, Серафина, – сказал Джозеф, поднявшись на ноги и смерив меня злым взглядом. – Даже не надейся, что я признаю тебя Благословенной лишь из-за сходства вашего происхождения.

– Да спасут меня от этого Небеса, – произнесла я, сложив руки на груди.

– Мне еще нужно решить, что с тобой делать, – проговорил он. – Я не могу позволить тебе отчитаться перед королевой. Поэтому ты отдашь мне все устройства квигутлов, которые у тебя есть при себе. – Увидев, что я не подчиняюсь, он добавил: – Если будет нужно, я прикажу стражам тебя раздеть.

Я достала ожерелье. К моему сожалению, медальон святой Капити, подаренный Киггзом, висел на нем рядом с двумя тниками. Джозеф забрал цепочку и осмотрел меня в поисках других запрещенных вещей.

– Кольцо, – сказал он, и я сняла с пальца присланное Ормой украшение. Он оглядел его, потом нажал на жемчужину и ущипнул ее. Я сжалась от страха, ожидая, что в зале вот-вот раздастся голос Ормы.

Ничего не произошло, что принесло мне облегчение, но и разочарование тоже.

Джозеф вернул кольцо. Обыск Абдо ни к чему не привел.

– Теперь вы мои заключенные, – сказал регент. – Любая попытка связаться с королевой или ее шпионами приведет к суровой…

– Простите, лорд регент, – прервала его Джаннула, ласково подняв брови, – но вы не можете держать Серафину под стражей. Ей нужно отправиться в Порфири.

Джозеф бросил на нее взгляд, полный неописуемого изумления. Не сомневаюсь, что я выглядела схожим образом.

– Это священная миссия, – настаивала Джаннула. – Святые говорят мне, что нельзя ее удерживать.

Джозеф выпрямил спину. В его глазах плескалось негодование, и я понадеялась, что вспыльчивый характер возьмет над ним верх. Не то чтобы я хотела оказаться запертой в Самсаме, но мне ужасно не нравилась власть, которой Джаннула обладала над регентом. Мне хотелось верить, что где-то есть граница, которую она не может перейти.

– Мы обсудим это наедине, Благословенная, – сказал Джозеф. В его голосе слышалось предостережение, но я подозревала, что эту битву он уже проиграл. Губы Джаннулы изогнулись в хитрой усмешке. Джозеф прокричал: – Охрана! Заприте этих двоих в покоях восточного коридора и не спускайте с них глаз!

Два стража, сопровождавшие нас с Абдо по городу, сделали шаг вперед, а вслед за ними показались еще два с алебардами[5] в руках (на мой взгляд, расхаживать с таким оружием внутри замка было верхом абсурда). Джозеф передал нас им.

Когда нас с Абдо выводили из тронного зала, я бросила на Джаннулу еще один взгляд. Она тоже смотрела на меня, и в ее глазах светился расчетливый огонек.

13

Нас с Абдо разместили в разных спальнях. Комната была удобной – если забыть про стража, стоящего у двери. Следующие несколько часов я шагала туда-сюда по ковру, лежащему перед камином, и размышляла о том, что нас ожидало. Кроме того, я сожалела об утрате тников: Глиссельде и Киггзу было необходимо узнать про Джозефа и Джаннулу. Наконец я залезла в кровать, укрытую пологом, и попыталась успокоиться, проведав обитателей своего сада. Стоило мне уснуть (по крайней мере, мне так показалось), Джаннула уже трясла меня за плечо. Я решила, что сплю и вижу сон.

– Вставай, – резко сказала она и ущипнула меня. – Тебе нужно сесть на корабль до Порфири, пока этот упертый регент снова не передумал.

Я кое-как влезла в свою одежду и вышла вслед за Джаннулой. В полутьме коридора нас ждал Ингар с чемоданом в руке. Его глаза, скрытые за стеклами квадратных очков, казались мутными. Рядом с ним стоял Абдо.

Джаннула взяла меня за руку. Я вздрогнула, почувствовав ее прикосновение, но не решилась вырываться. Я не сопротивлялась, пока она вела меня по коридору, а потом вниз по винтовой лестнице, и время от времени я украдкой бросала на нее взгляды. Теперь, когда я выросла, она была немного ниже меня, но от этого пугала не меньше: казалось, я сжимаюсь от одного ее присутствия, и вес нашего прошлого вдавливает меня внутрь моего же тела.

Злилась ли она на меня? По ее лицу ничего нельзя было понять.

Мы вышли из замка через ворота, которые вели к гавани, и от холодного морского ветра я проснулась окончательно. Над нами раскинулось бледно-розовое небо, а Джаннула шла впереди мимо мола и вниз по скользким каменным ступеням, пока мы не подошли к корабельной шлюпке, привязанной к огромному железному кольцу. Седовласый гребец сидел на борту и спал, укрыв глаза промасленной шляпой – когда Джаннула окликнула его, он подскочил на месте и уронил весло в воду.

– Давайте забирайтесь быстрее, – сказала она, передавая Абдо на борт. Ингар на удивление ловко перепрыгнул через темную полоску воды.

– Ингар тоже едет в Порфири? – спросила я.

– Я отправляю его с вами, – проговорила Джаннула и потерла ладони друг о друга, чтобы их согреть.

– Почему не поедешь сама? – спросила я. Не то чтобы я этого желала, но оставлять ее здесь мне хотелось еще меньше: она могла внушить Джозефу неизвестно что.

Она ничего не сказала, но я подозревала, что и так знаю ответ. Абдо рассказывал про жреца-итьясаари Паулоса Пэнде, который мог выгнать огонь ее сознания из чужих голов. Порфирийцы уже знали, кто она такая, и не очень-то жаловали.

Но я не могла уехать, не получив ответы хоть на какие-нибудь вопросы.

– Чего ты надеешься добиться, втершись в доверие к Джозефу?

Она раздула ноздри.

– Я преследую наши общие интересы, не волнуйся, – произнесла она, обхватив себя руками. Дул промозглый, сильный ветер. – Этот регент слегка… непредсказуем. Я не думала, что он захочет заключить тебя под стражу. Я, конечно, не могу этого позволить – ты должна продолжить поиски. Ингар поможет тебе заниматься делом и не отвлекаться на своего ужасного дядюшку.

Я вздрогнула, осознав, что она знает, где скрывается Орма. Джаннула усмехнулась, наклонилась ко мне и прошептала:

– Когда Джозеф рассматривал твое кольцо, Абдо вспомнил кое-какую интересную и важную информацию. Пока он спал, я зашла в его сознание и обнаружила ее.

Она попыталась подтолкнуть меня к шлюпке. Я не поддалась, крикнув:

– Чего ты хочешь здесь добиться? Почему Джозеф?

Она прекратила меня толкать.

– Твоим вопросам не видно конца. Вот она я, помогаю тебе как могу, а ты все равно мне не доверяешь. Как мне тебя убедить, Серафина?

– О, это очень легко. Отпусти Абдо, даму Окру и всех остальных, чьи сознания ты поймала на крючок, и тогда я подумаю…

Она толкнула меня что было сил, и внезапно земля ушла из-под моих ног. Я полетела спиной к морю, и глаза Джаннулы округлились, как будто она не ожидала, что лишит меня равновесия.

Я больно приземлилась на колени к Ингару. Лодка зашаталась, и нас обдало морской водой. Ингар, который, похоже, ничего подобного не ожидал, пропищал: «Ой!» Абдо кинулся мне помогать, но я отстранилась от него и сама вскочила на ноги в отчаянно качающейся шлюпке.

– Я еду в Порфири ради королевы, а не ради тебя, – прокричала я Джаннуле. – Я не стану тебе помогать!

Джаннула повернулась ко мне спиной и стала медленно подниматься по направлению к замку, башни которого темнели на фоне рассветного неба.

Оказалось, что нам предстояло отправиться в путь на двухмачтовом порфирийском торговом корабле, стоящем на якоре довольно далеко от берега. У Ингара были документы, подтверждающие наше право ступить на борт, так что моряки подняли нас наверх на специальном подвесном стуле одного за другим. Поднимаясь, Абдо оттолкнулся ногами от борта корабля и приземлился на палубу в прыжке. Ингар шлепнулся на нее, как мешок с зерном.

Мне ужасно не хотелось признавать, что Джаннула нам помогает, но ей удалось вывезти нас из Бластэйна быстро, да еще и за счет регента. Какими бы ни были ее мотивы – которым я в любом случае не могла доверять, – мы продолжили наш путь. Оставался последний этап. В Порфири мне предстояло найти семь итьясаари и своего ужасного дядюшку (как величала его Джаннула). А потом можно было наконец отправляться домой.

Домой. Это слово эхом отозвалось в моем сердце. Больше всего на свете я хотела вернуться домой. Даже мысль об Орме не воодушевляла меня так сильно, как обычно.

Я знала, что Абдо тоже скучает по дому. Казалось, ему доставляет огромную радость просто находиться на борту среди других порфирийцев и слушать их разговоры. Он весело скакал по палубе, желая обследовать все на свете. Ингар отважно бродил за ним. Я подошла к моряку и кое-как задала ему вопрос по-порфирийски. В конце концов, он меня понял и провел меня по узкому коридору, находящемуся в передней части корабля, до тесной каюты, где нам троим предстояло жить.

Я поблагодарила моряка, и он вернулся к своим делам, а я стала постигать жизненно необходимое искусство: как правильно нагнуть голову, чтобы пройти в низкую дверцу.

Когда я оказалась внутри, даже не набив при этом ни одной шишки, то увидела, что в каюте находятся три узкие койки: две с левой стороны и одна с правой – над небольшим комодом. Я решила занять левую нижнюю, не сомневаясь, что Абдо захочет спать наверху. Ингар мог в одиночку разместиться на другой стороне комнаты, в полуметре от нас. Я досадливо пнула пустую койку. Мне не хотелось видеть его рядом с собой. Может, нам повезет и он свалится в воду? Я прилегла, согнувшись в три погибели на колючем одеяле и свесив ноги в ботинках. Корабль качался подо мной.

А внутри меня покачивалось чувство, которое я предпочла бы не замечать.

Вся моя экспедиция пошла не по плану. Она начиналась так чудесно: Недуар и Бланш оказались родственными душами, и мне казалось, что я на самом деле им помогла. А потом все начало потихоньку разваливаться. Джианни Патто, ненароком совершающий убийства. Злобная Од Фредрика, вдруг ставшая дружелюбной после манипуляций Джаннулы. Абдо и дама Окра, лишившиеся власти над своими собственными сознаниями.

В мою голову Джаннула по-прежнему проникнуть не могла, но теперь она вышла из тюрьмы и свободно бродила по миру, забираясь в чужие разумы. Она была способна причинить ужасный вред. Злобный граф Джозеф признал, что в его восхождении на трон есть и ее заслуга. Я подозревала, что это только начало.

Я закрыла глаза ладонями. Она хотела, чтобы я привезла порфирийских итьясаари в Горедд. Но как я могла просить их об этом, не зная, что у нее на уме? Даже если Киггзу и Глиссельде удастся поймать ее на границе и запереть в камеру, что это даст, если она может перемещаться по чужим сознаниям?

В каюту вошел Ингар.

– Ой, исфините. Решили пошпать? – Он говорил с акцентом, крепким, как замороженное масло.

Я перевернулась на бок, спиной к нему. У меня не было желания говорить со шпионом Джаннулы, но он явно пытался завести разговор со мной.

– Я… эээ… ошэнь рат поснакомиться с фами. Фсе так, как она и гофорила. Шкоро мы будем фсе фместе!

Я бросила на него взгляд через плечо. По лицу Ингара растеклась глуповатая улыбка. Его карие глазки за стеклами квадратных очков бегали от одного предмета к другому, ни на чем не останавливаясь. На его бледной, напоминающей луну голове отражались блики света из иллюминатора. Вероятно, этот шпион мог сослужить службу и мне.

– Что еще говорила Джаннула? – спросила я, аккуратно привстав.

– Только хорошее о фас, фсегда! – воскликнул он и восторженно всплеснул своими полными руками. – Фы ее люпимица. Фам так повесло.

Я была ее любимицей. К горлу подступила тошнота.

– Сколько вы уже ее знаете?

– Четыре года, – ответил он и застенчиво опустил взгляд, как будто я спросила, как давно он ее любит. Возможно, он и правда ее любил. – Но мы фстретились… встретились – так прафильнее? – Я кивнула, и он продолжил: – Я с ней встретились только два месяца насат. Прешде… Нет, надо сказать «прежде». Прежде я говорил с ней только в голове. Фы понимаете.

– Понимаю, – сказала я, производя мысленные подсчеты. Получается, она нашла его вскоре после того, как я заперла ее аватар в Ви-Коттедже, закрыв ей доступ к своему сознанию. Недолго же она оставалась в одиночестве. – Как она нашла вас четыре года назад?

Ингар взгромоздился на койку над комодом и, просияв, ответил:

– Она видит меня так же, как и остальных: с помощью глаза Небес, благодаря швятым.

Это заявление несло в себе не слишком-то много информации. Я попробовала задать вопрос иначе.

– Но что она сделала, когда святые помогли ей вас отыскать? Просто однажды появилась в вашей голове?

Он моргнул.

– Я ушлышал ее голос. Она сказала: «Друг мой, ты не один. Посволь мне войти. Я такая ше, как ты. Нам обоим дано благословение». – Он поцеловал костяшки пальцев и поднял руку к Небесам.

Значит, он услышал ее голос и решил ответить. Мог ли он просто не обратить на него внимания? Ответь он что-то вроде: «Нет, не позволю», – хватило бы этого Джаннуле, чтобы проникнуть в его сознание? По ее словам, можно было сделать вывод, что даме Окре довольно долго удавалось от нее защищаться.

Я решила задать другой вопрос.

– Она говорила, что о моем путешествии ей сообщил наш общий друг. Кто бы это мог быть?

– Еще один полудракон? Она протянула свои бошественные руки к сознаниям шести из нас.

Я лихорадочно посчитала всех жертв Джаннулы. Что-то не сходилось.

– Кто именно связан с ней?

Он начал перечислять, загибая пальцы.

– Абдо, я – разумеется, – эээ… Джианни, Окра, Од Фредрика и мой шоотечештвенник Ларс.

Я прижала ладонь ко рту. Внезапно каюта стала слишком тесной. Мне было нечем дышать.

– Простите, – прошептала я и, протиснувшись мимо колен Ингара, бросилась к двери.

– Корабль слишком качается, – весело произнес он, сопровождая свои слова соответствующим жестом. – Я понимаю.

Но он не понимал. Я захлопнула дверь перед его носом.

Я должна была задать Абдо вопрос. Меня не волновало даже то, что Джаннула могла узнать об этом.

– Она была у Ларса в голове до того, как мы покинули Горедд?

«Нет, – уверенно произнес Абдо. – Пока мы не встретили Джианни Патто, я ни разу не видел ее крючки в чужом сознании. Но мы расстались с Ларсом три месяца назад».

Мы стояли у самого носа корабля, стуча зубами на соленом ветру. Вокруг нас сновали матросы, занятые своими делами: куда-то залезали, что-то связывали, драили палубу, распускали паруса. Мы старались не болтаться у них под ногами.

– Если верить Ингару, она еще не вселилась в Бланш и Недуара, – сказала я, пытаясь хоть чем-нибудь себя обнадежить. Абдо перегнулся через ограждение, и ему в лицо тут же ударили брызги. Он всем видом показал, что так и было задумано, а потом сухо произнес:

«Еще вселится».

Я украдкой взглянула на него, не поворачивая головы, и увидела на его лице выражение мрачной обреченности и отчаяния. У меня оборвалось сердце. Я положила руку ему на плечо.

– Как только мы выйдем на берег Порфири, найдем этого Паулоса Пэнде, и он отцепит ее от твоего сознания.

Абдо отстранился от меня и ничего не сказал.

Наш разговор о Ларсе подал мне идею. В своем сознании я могла разговаривать с итьясаари, которых встречала лично; для этого было достаточно вызвать видение.

– Ларс может рассказать королеве о том, что на трон Самсама взошел Джозеф. Нужно только связаться с ним раньше, чем Джаннула догадается, что я могу это сделать.

«Откуда ты знаешь, что во время вашего разговора Джаннулы не будет в голове у Ларса? – спросил Абдо и спрыгнул с ограждения на палубу, следуя за мной к лестнице. – Или что она не подслушивает нас прямо сейчас с помощью моих ушей? Ей очень легко сделать так, чтобы Ларс ни о чем не сообщил королеве».

– Я и не знаю, – произнесла я, спускаясь по узким ступеням. – Но я должна попробовать. Меня больше беспокоит Ингар. Если он заметит, что я говорю с Ларсом, тут же передаст об этом Джаннуле. Мне нужно, чтобы ты его отвлек.

Ингар по-прежнему лежал на своей койке и читал книгу размером со свою ладонь. Рядом с ним стояла открытая сумка, и, судя по тому, что я могла разглядеть, она была целиком набита книгами. Я задумалась, сколько всего книг он взял с собой и не могли ли они оказаться… чем? Способом манипуляции? Ценностью, которой его можно подкупить?

Абдо, стоящий напротив колен Ингара, очаровательно округлил глаза и улыбнулся. Видимо, он что-то мысленно сказал Ингару, потому что тот приподнял свою похожую на репу голову и ответил по-порфирийски:

– Какую рыбу? Я бы очень хотел взглянуть!

«Он говорит по-порфирийски лучше тебя», – сказал Абдо и выскользнул за дверь, уводя за собой пожилого поклонника чтения.

Я опустилась на колючее одеяло и попыталась сосредоточиться. Постоянное покачивание мешало мне, но в конце концов я смогла успокоиться и найти свой сад гротесков. После неумышленных экспериментов последних дней я больше не хотела его запускать и следила за ним так тщательно, как только могла, хотя ничего плохого вроде бы не случилось. Возможно, обитатели моего сада не так уж нуждались в моем присмотре, но это успокаивало.

Однако мать, проводящая с ребенком каждый день, не видит, как он растет. Так и я, постоянно заглядывая в сад, не замечала, что он постепенно меняется. Решив отправиться на поиски Громогласа, я тут же оказалась на краю его ущелья. Сегодня оно оказалось в опасной близости от выхода: между воротами и пропастью едва хватало места, чтобы стоять. Я резко наклонилась и, избежав падения в ущелье, приземлилась на спину. Лежа в грязи, я увидела на другой стороне Громогласа. Я помахала ему, ожидая, что он сейчас построит свой странный мост и подойдет ко мне.

Он не стал этого делать, а просто перескочил через ущелье. Я бы никогда не рискнула прыгнуть на такое расстояние. Громоглас тоже едва не упал – его черные сапоги приземлились на самом краю. Ему пришлось схватиться за кусты, чтобы не свалиться вниз, и это был тревожный знак. Но все-таки меня больше волновало то, что он в принципе решил прыгать через ущелье.

Я не сомневалась, что раньше оно было шире. Оно сжалось. Но когда? Как?

Неужели весь мой сад сжимался? Я взглянула на безоблачное небо, отдаленные дюны и фруктовые деревья. Все казалось таким же, как вчера, но я не могла полагаться на свои ощущения. Наверняка я могла как-то измерить расстояния в саду? Нужно было придумать, как это сделать.

Громоглас отряхнул с себя пыль и аккуратно зашагал ко мне по краю ущелья. Я взяла его за руки, и меня затянуло в водоворот видения.

Мое сознание зависло под потолком гостиной замка Оризон. После перемещения у меня все плыло перед глазами, но я и так знала эту комнату до мельчайших подробностей: клавесин с выцветшей мозаикой на крышке, атласные занавески, роскошные ковры, привезенные из Зибу, и обилие подушек. На широком диване с поднятым изножьем лежал мастер Виридиус, мой бывший начальник. Его глаза были закрыты, и он мечтательно покачивал перевязанной рукой, дирижируя оглушительной музыкой, которая наполняла комнату и грозила снова выбить в ней все стекла.

На резном стульчике, стоящем напротив, неловко пристроился Ларс. Он играл на инструменте с двойной тростью – шалмее сопрано. Для этого требовалось немало воздуха – его лицо покраснело до корней волос, – но зато звук получался внушительным.

Меня охватила тоска по дому. Я бы отдала что угодно, чтобы оказаться сейчас в этой комнате, освещенной огнем камина, и импровизировать вместе с ним, пусть даже оглохнув от грохота.

Ларс взглянул наверх. Он знал, что я смотрю на него – или что я взялась за огонь его сознания в своем саду? Я не была уверена, как именно это работает. Он доиграл пьесу до конца.

– Браво! – вскричал Виридиус. – Мою вторую тему нужно еще подправить, но работа идет в нужном направлении.

– Мой дорогой, – произнес Ларс, разглядывая трости своего инструмента. – Помнишь, я гофорил, что Серафина может смотреть на меня, даже когда находится далеко? Она делает это сейчас.

– Правда? Она меня слышит? – Виридиус нахмурил рыжие брови, посмотрел в другой конец комнаты и по слогам произнес: – При-вет, Се-ра-фи-на! Мы все по тебе скучаем.

Ларс с любовью улыбнулся старику.

– Я сказал тебе, чтобы ты не думал, что я разгофариваю сам с собой. Ну что ж, Фина! Добрый фечер!

«Я не знала, что ты играешь на шалмее», – удивленно проговорила я.

– Я недафно снова начал заниматься после долгого перерыфа, – сказал он, и его пальцы забегали по отверстиям, наигрывая призрак какой-то мелодии. – Но это не совсем шалмей. Это самсамийская бомбарда.

«Громкая», – сказала я.

Его круглое лицо расплылось в довольной улыбке.

Я продолжила: «Послушай, мне нужно, чтобы ты передал сообщение королеве и принцу Люсиану».

– Конечно. Ты что, потеряла сфое ожерелье?

«Его украли, – мне было неловко продолжать. – Твой брат».

Ларс нахмурился.

– Мой брат? Он был на Эрлмите?

«На Эрлмите не было никого, но об этом королева Глиссельда уже знает. Скажи ей, что старый регент погиб – вероятно, был убит во время переворота. А новым регентом стал… Джозеф».

Ларс сгорбился, опустил голову и мрачно вздохнул. Он всегда плохо реагировал на новости о брате. До того как он познакомился с Виридиусом, его семейную жизнь нельзя было назвать простой. Узнав о том, что Ларс полудракон, его отец убил свою жену, а Джозеф, в свою очередь, отомстил отцу и сбросил его с башни. Что-то помешало Джозефу избавиться и от Ларса тоже, но все-таки братская любовь никогда не была частью этого уравнения.

– Как это произошло? – спросил он.

– Что там опять наделал твой братец? – донесся театральный шепот Виридиуса из другого конца комнаты. Старик был готов вознегодовать вместе с Ларсом, но тот лишь досадливо от него отмахнулся.

«Пожалуйста, расскажи Виридиусу», – попросила я, понимая, что если Джаннула заглянет в голову Ларса прежде, чем он успеет передать новость королеве, она попытается ему помешать. Очевидно, что Джозеф не хотел, чтобы Глиссельда узнала. Я предполагала, что Джаннула с ним согласна. А вот помешать Виридиусу не могло ничего.

– Но ты еще не догофорила, – резко сказал Ларс. – Мой фердамдте братец лично убил регента? – Виридиус прижал забинтованную руку ко рту. Ларс ущипнул себя за переносицу и продолжил: – Почему графы и епископы согласились назначить ефо регентом? Они должны были созвать собрание и провести голосование.

«Для этого необходимо присутствие всех графов?»

– Нет, только тех, кто соберется, – произнес он, покачав головой. – Поэтому графы высокогорья часто чувствуют себя… эээ, отстраненными от дел.

«Графы высокогорья еще не знают о случившемся. Что до остальных… – Я нерешительно осеклась. В замке находился Ингар. Было ли его согласия достаточно? Я не знала, как отреагирует Ларс, если заговорить с ним о Джаннуле, и решила не рисковать. – Необходимо сейчас же сообщить об этом королеве Глиссельде».

– Мы расскажем ей немедленно, – сказал Ларс, встретившись взглядом с Виридиусом. Тот энергично закивал и потянулся за своими отполированными тросточками для ходьбы.

«А еще скажи ей, что я не смогу выходить на связь, пока не получу новый тник в посольстве Порфири. Это будет не раньше чем через пару недель».

Виридиус уже поднимался на ноги, что давалось ему непросто.

– Фина, если ты меня слышишь, – проговорил он, – возвращайся домой побыстрее. Хористы без тебя совсем от рук отбились. Теперь тут все не так, как надо.

«Передай Виридиусу, что я скучаю по его брюзжанию», – попросила я Ларса, но он меня уже не слушал.

Мне страшно хотелось поцеловать Ларса в лоб, чтобы его утешить, но, конечно же, я не могла дотянуться до него по-настоящему. Зато Виридиус сделал это за меня.

Я очнулась от видения, и на меня нахлынула новая волна тоски по дому.

А, нет. Это была волна другого рода.

«Абдо, – мысленно позвала я. – Возвращайся в каюту. Быстрее. И принеси ведро».

Он успел, но едва-едва.

Следующие два дня мой желудок пытался вывернуть себя наизнанку. Он бесновался и буйствовал так, что я не могла подняться на ноги. Абдо и Ингар по очереди дежурили у моей койки, прикладывая к моему лбу влажную губку и кормя меня с ложечки подслащенной медом водой, половина которой тут же выплескивалась обратно.

«Вы такая зеленая, – сообщил мне Абдо на вторую ночь, глядя на меня округленными глазами. – Зеленая, как ящерица».

На третью ночь я наконец уснула, и мне приснилось, что я расставляю по алфавиту книги в бесконечной библиотеке, а потом оказалось, что эта библиотека – я сама. Проснувшись, я кое-как поднялась на палубу и заморгала от солнышка и ветра. Выяснилось, что без меня жизнь шла своим чередом. Несмотря на забинтованную руку, Абдо разрешили залезать на снасти, а Ингар теперь не просто изъяснялся по-порфирийски лучше меня, но еще и говорил на непостижимом морском жаргоне как на втором родном языке.

– Выучить его было не так-то сложно, – объяснял Ингар за обедом, перекрикивая гвалт моряков. Мы втроем втиснулись за один из боковых столов и теперь ели соленую треску и толченую чечевицу с квадратных тарелок. – Стоило мне заметить, что они говорят «брэйхэй» вместо стандартного порфирийского «брэхэс», я понял: нужно просто заменять гласные дифтонгами и…

– Вам так хорошо даются языки. – Я была впечатлена против своей воли. Теперь он говорил по-гореддийски гораздо лучше. Во время первого же нашего разговора его акцент таял прямо на глазах… то есть ушах.

Он покраснел до самой макушки.

– Я много читаю, на разных языках. Это дает мне основу, но я не мог правильно произносить звуки, пока не услышал их.

– Но как вы научились читать на стольких языках? – допытывалась я.

Он поднял взгляд, отвлекшись от чечевицы, и в линзах его очков отразился свет от фонаря.

– Я рассматривал слова под разными углами, пока они не приобрели смысл. А вы разве не так учите?

Я широко улыбнулась – впервые за много дней. Мне уже начало казаться, что я забыла, как это делается. Как училась я? Наобум, с большим трудом, наперекор невозможному. И все же мне казалось, что у меня начало получаться видеть настоящего Ингара, а не пешку Джаннулы.

– Вы не могли бы помочь мне с порфирийской грамматикой? – попросила я. – У меня никак не получается…

Абдо пнул меня ногой под столом. «Это я учу вас порфирийскому!»

«Конечно, учишь, – согласилась я. – Но мне не помешает любая помощь, которую я могу получить».

Абдо скрестил руки на груди и бросил на меня сердитый взгляд. Ингар возникшего за столом напряжения не заметил.

– Дайте угадаю: вы используете правильный род существительных только в очевидных случаях, путаете дательный и творительный падежи и совершенно не понимаете, зачем нужен условно-желательный.

У Абдо упала челюсть. «Такое ощущение, что он вас знает!» – воскликнул он, а потом заговорил с Ингаром – неслышимо для меня. Ингар доброжелательно ему улыбался и время от времени отвечал вслух по-порфирийски. Я понимала практически все, что он говорил. Вот что-что, а различать речь на слух мне удавалось неплохо, к тому же мое живое воображение помогало восполнить пробелы в понимании.

Однако вскоре воодушевление Ингара начало сходить на нет. Его глаза заволокла пленка, а речь стала медленнее и невнятнее. Я бросила на Абдо обеспокоенный взгляд и увидела, как он завороженно смотрит на пространство над головой Ингара.

«О боги, – проговорил он. – Она вливается в его разум, заполняя его, словно кувшин. Большой, пустой кувшин».

Я инстинктивно отпрянула от стола. Ингар смотрел в одну точку, и его губы расплывались в умиротворенной улыбке. Я ждала, замерев, словно заяц, которому угрожает опасность, но Ингар лишь время от времени мигал. «Что она делает? – спросила я у Абдо. – Она пришла, чтобы поговорить со мной?»

Абдо нахмурился. «Не все, что она делает, должно касаться тебя. Она приходит к Ингару уже много лет. Наверняка им есть о чем поговорить».

Голова Ингара медленно склонялась набок, словно кусок масла, плавящийся на сковороде. Он вздохнул.

Мы с Абдо помогли Ингару подняться на ноги, закинув его руки себе на плечи. Из-за разницы в росте мы поддерживали Ингара под углом, его голова склонилась в сторону Абдо. Моряки провожали нас понимающими смешками, думая, что мы ведем спать подвыпившего товарища.

14

Через десять дней на горизонте наконец показался город Порфири, переливающийся словно жемчужина. Он был построен внутри двух огромных лощин на склоне горы с двумя вершинами. Два потока-близнеца реки Омиги впадали в море, образуя череду водопадов на западе и один гигантский – на востоке. Когда наш корабль проплыл мимо маяков и вошел в гавань, я смогла различить колоннообразные деревья, вздымающиеся над частными садами, словно пальцы рук. На алебастровых куполах храмов сияли позолоченные скульптуры, колоннады и крытые галереи, возведенные из мрамора с пурпурным оттенком, которому город был обязан своим названием[6], бросали на землю живописные тени. Город поднимался вертикально, терраса за террасой, и напоминал гигантский амфитеатр, наполненный зданиями, которые наблюдали за увлекательной морской комедией, разворачивающейся далеко внизу, на пристани.

По крайней мере, я надеялась, что мы представляли собой комедию – альтернатива нравилась мне гораздо меньше.

Строго говоря, Порфири не являлась частью Южных земель, и самих порфирийцев такое предположение сильно оскорбило бы. Однажды Абдо сказал мне, что его народ считает Нинис, Самсам и Горедд захолустьем. Порфири была самым южным городом-государством в обширной торговой сети, которая тянулась на юг и перетекала через западный океан к странам, о которых мы лишь отдаленно что-то слышали – Зизибе, Фиору, Таджи.

Двенадцать семей-основателей, известные как Агогой, заложили Порфири в устье реки Омиги более тысячи лет назад. Это место показалось им стратегически выгодным для контроля над торговлей с Южными землями. Они не ошиблись, но прошло еще несколько сотен лет, прежде чем Южные земли достигли такого уровня развития, чтобы с ними можно было торговать.

В те дни Южные земли представляли собой дюжины разрозненных княжеств, воевавших друг с другом, на которые охотились драконы северных гор. Восемь сотен лет назад легендарная королева Белондвег объединила Горедд под одним флагом и впервые дала драконам отпор. Этого оказалось мало: драконы усилили свое войско и устроили нападение, вошедшее в историю как «Огромная волна».

Война окончилась лишь шестьсот лет назад, с наступлением эпохи святых. В те дни святые ходили по Южным землям и учили людей сражаться с драконами. Наступило затишье, длившееся двести лет, – Мир святого Огдо. Именно тогда были основаны Нинис и Самсам. Но как оказалось, драконы только выжидали.

Последние четыреста лет прошли в набегах и кратких затишьях, но настоящий мир – первый со времен мира святого Огдо – наступил лишь тогда, когда Комонот подписал Мирный Договор.

Все это время порфирийцы наблюдали и ждали, оставаясь в стороне. Они заключили с драконами мир, как только те опустились на их землю, и не могли понять, почему нам не сделать того же – или почему не перебраться туда, где драконы не охотятся. Торговля с хаотичным югом шла с перебоями, а с отдаленными севером и западом – более стабильно, и не то чтобы это приносило в город несметные богатства, но люди жили достаточно комфортно и могли позволить себе увлекаться философией и прочими науками и даже развивать культуру.

Лишь в последние сорок лет, благодаря стабильности, которую принес Мирный Договор Комонота, и еще потому, что южанам было необходимо восстанавливать свои города, порфирийцы наконец получили тот размах торговли, на который рассчитывали их прародители. Сколько себя помню, я видела на гореддийских рынках порфирийских торговцев. Многие из них обосновались в Южных землях, чтобы лично руководить товарным обменом и на нашей территории тоже.

Так как Порфири заключила мирный договор с Танамутом еще в глубокой древности, к драконам тут относились совсем иначе. Сообщество драконов-изгнанников, которое Эскар пыталась склонить на сторону Комонота, не могло бы образоваться в Горедде – мы предпочитали, чтобы драконы заглядывали к нам ненадолго и носили колокольчики. Одно только отношение порфирийцев к итьясаари – если историю Абдо можно брать за типичный пример – свидетельствовало о положительной динамике в отношениях между драконами и людьми. Мне не терпелось увидеть ее в действии.

Что касается Абдо, ему просто не терпелось. Как только на горизонте замаячил его родной город, он вскочил на кабестан[7] и запрыгал от безудержной радости.

Мое внимание привлекло какое-то движение в небе. Над горами, возвышавшимися за городом, ныряли и пикировали темные тени. Они пропадали из поля зрения и снова появлялись. Кажется, их было несколько дюжин, но они летали так быстро, что я не могла сказать наверняка. Постучав Абдо по плечу, я указала на них.

– Драконы!

Абдо прикрыл глаза от солнца здоровой рукой.

«Судя по всему, это наши изгнанники. Им разрешено летать во время четырех поворотных точек года – солнцестояний и равноденствий, – когда мы проводим игры Бога и Богини».

– Только не говори, что мы успели к летнему солнцестоянию! – воскликнула я. Заболев, я перестала считать дни.

Ингар, стоящий рядом с нами на носу корабля, обратился к пробегавшему мимо моряку.

– Он говорит, солнцестояние было пять дней назад. Сегодня последний день игр.

Мы добрались до Порфири на пять дней позднее, чем запланировали Киггз и Глиссельда, сидя в уютном замке Оризон. На нашем пути случилось немало задержек и неожиданных поворотов, и я с трудом могла поверить, что мы оказались настолько пунктуальными.

Мне оставалось только надеяться, что факторы, которые королева и принц не могли учесть – ход гражданской войны среди драконов и то, угрожала она Горедду или нет, – не успели сделать наше путешествие бессмысленным.

Наш корабль пришвартовался в восточной части гавани, рядом со складами. Во время путешествия я стеснялась говорить с моряками на порфирийском, но пока мы ожидали, когда спустят трап, все-таки решилась обратиться к молодому боцману, стоящему между нами.

– Обладаете ли вы знанием того, где мы способны найти эту желаемую вещь, гореддийский голубятник?

Парень уставился на меня с недоумением.

«Что вы делаете?» – спросил Абдо, толкая меня локтем в бок, причем незаслуженно сильно.

«Спрашиваю, где находится посольство Горедда», – ответила я.

«Нет, вы не то спросили, – отрезал Абдо. – К тому же он наверняка не знает. Конечно, вы иностранка и можете рассчитывать, что вам будут прощать глупости, но только до определенной степени».

«Прощать глупости?» – переспросила я.

«Порфирийцы ожидают от вас неграмотной речи и козлиных манер. Нам это кажется забавным, и мы немного расстраиваемся, если все оказывается не так. Моряки уже слегка наклонились к вам, чтобы расслышать, какую нелепицу вы скажете в следующий раз».

Я оглянулась через плечо. Пожилой моряк улыбался мне широкой беззубой улыбкой. Я смутилась и снова перевела взгляд на почти опустившийся трап.

– Мне правда нужно найти посольство, – сказала я Абдо. – И мы с тобой должны сходить в Храм Чахона, к этому жрецу, Паулосу Пэнде.

«Позже, – проговорил Абдо. Он выглядел так, будто был готов умчаться с корабля в ту же секунду, как представится возможность. – Сначала я хочу пойти домой и отдохнуть».

С тех самых пор, как Абдо ушел из храма – по причинам, которые оставались для меня загадкой, – он жил со своей тетушкой Найей, которая работала счетоводом в корабельной компании. Ее квартира находилась недалеко от портового рынка, в районе под названием Скондия. Дедушка Абдо, который должен был вернуться в Порфири несколько месяцев назад, собирался предупредить Найю о нашем приезде.

В окрестностях гавани на каждом шагу встречались моряки, грузчики, краны, ловушки для крабов и торговки рыбой. Мимо то и дело пролетали нахальные чайки, пытающиеся украсть лакомый кусочек. Абдо лавировал между людьми так же уверенно и проворно, как птицы. Следовать за ним было непросто, в частности потому, что я не знала, куда мы идем. Стоило увидеть его рядом с сетью, полной рыбы, как он пропадал из вида, а потом выныривал у столбика, покрытого птичьим пометом; исчезал снова и возникал рядом с музыкантом, играющим на миниатюрной лютне. Так мы пробирались на восток, пока не оказались на улице, уходящей вниз под небольшим уклоном. Людей здесь было меньше, а деревьев – больше, а по обе стороны от дороги стояли многоквартирные дома.

За Ингаром я не следила, надеясь, что он поскользнется на рыболовной сети и упадет в море, но он упорно шел за нами.

Нижний этаж дома, где жила тетушка Найя, занимали магазины и рабочие помещения. Абдо повел нас с Ингаром вверх по лестнице, ютившейся между многолюдной таверной и магазином, в котором продавались товары для починки сетей. Нас встретил запах кардамона и чего-то жареного. Где-то раздался детский плач, эхом отразившийся от стен. Какие-то соседи, спускавшиеся в полутьме, радостно восклицали при виде Абдо и недоверчиво косились на нас с Ингаром. Квартира тетушки находилась на самом верху, на пятом этаже.

Когда Абдо постучал в дверь, ее открыла низкая, кругленькая женщина, одетая в удобную желтую тунику и брюки. Ее короткие каштановые волосы были закручены в бессчетное множество пучков, украшенных синими и зелеными бусинами. На ее носу сидели очки в золотой оправе, а из-за уха торчала палочка для письма. Увидев Абдо, она просияла и раскрыла объятия.

Абдо расплакался и прижался к ее груди. От неожиданности она сделала шаг назад, а потом обняла его и поцеловала в лоб. Женщина не выпускала мальчика, ожидая, пока он успокоится.

– Что такое, горошинка моя? – бормотала она, уткнувшись в пучки на его голове. – Что случилось?

Абдо вытер глаза и показал ей левую руку. Он мог бы ее и не забинтовывать – рана полностью затянулась, – но все-таки держал ее замотанной. Тетушка Найя нахмурилась и что-то затараторила, так быстро, что я ничего не поняла. Абдо пытался отвечать ей с помощью жестов – я видела, как он общался таким образом с дедушкой, – но поврежденная рука ему мешала.

Тетушка Найя ответила ему, тоже при помощи рук. Я задумалась, сколько времени понадобится Ингару, который внимательно за ними следил, чтобы изучить язык жестов.

– Простите меня, – внезапно обратилась к нам Найя на упрощенном порфирийском. – Вы друзья Абдо. Пожалуйста, заходите. Гости – посланцы богов.

Из нас двоих один Ингар знал, как на это ответить:

– Щедрое сердце – вот истинный храм.

Тетушка Найя провела нас в гостиную, обставленную простой мебелью: там были диван без спинки, низкий столик, заваленный учетными журналами, и угольная жаровня. Повсюду лежали коврики и подушки. Сквозь окно с видом на гавань лился вечерний свет: задернутые шторы скрывали проходы в три другие комнаты.

Абдо плюхнулся на диван и вытянул забинтованную руку. «Помогите мне снять бинты, мадамина Фина, – потребовал он. – И расскажите ей, что произошло. У меня не получается».

Я опустилась на диван рядом с ним и, развязывая бинты, рассказала тетушке Найе о нашем путешествии по Южным землям, о том, как сильно мне помогал Абдо, и о нападении, которое привело к его ранению.

Рука Абдо безвольно лежала на его коленях.

– Покажи мне, финичек, – попросила тетушка Найя, опускаясь на колени.

Абдо сглотнул комок и разогнул большой палец. Потом снова его согнул. Остальные пальцы остались лежать на месте, неподвижные словно палочки.

На следующее утро Абдо сказал, что ему нехорошо, и остался в постели: он спал на запасном матрасе в укромном уголке комнаты, отделенном шторой. Мы с Найей и Ингаром ходили на цыпочках, чтобы его не потревожить. Купив в ресторане на первом этаже рыбу и оладьи из баклажанов, мы быстренько позавтракали. Найя пошла к Абдо спросить, будет ли он есть, но, показавшись из-за шторы, печально покачала головой.

– Он оплакивает свою руку, – проговорила она, потирая лоб большим пальцем. – Ему нужно время.

Я подозревала, что дело не только в руке. Он страдал, потому что в его сознание проникла Джаннула. Но если раньше ему нельзя было раскисать, чтобы добраться домой, теперь он достиг своей цели, и тяжесть произошедшего свалилась на его плечи.

После завтрака Найя настоятельно посоветовала нам сходить в общественную баню.

– Я знаю, вы там, в своих Южных землях, боитесь, что вместе с водой утекут ваши души, – твердо проговорила она, – но это лишь суеверие. Быть чистым приятно.

Ингара это предложение заинтересовало, чему я несказанно удивилась, учитывая, что горб под его рубашкой на самом деле был парой рудиментарных крыльев. Мое сердце сжималось при мысли о том, что придется обнажить чешую на руке и талии перед дюжинами – а может, даже сотнями? – незнакомцев. Моя пламенная речь о том, как сильно я стесняюсь, возымела действие, и Найя оставила меня в покое – по крайней мере до наступления полудня.

– Отведу вас днем, в то время, когда старики моются, – решительно произнесла она, собирая в корзину банные принадлежности. Она оставила Абдо записку и одним пальцем вытолкнула Ингара за дверь.

Я тоже вышла из дома и направилась в противоположную сторону, следуя указаниям Найи – свернуть на запад, потом пересечь дорогу, по которой ходят носильщики с тележками, и следовать по мощеной улице вдоль дамбы. Я искала посольство Горедда, чтобы получить тник и связаться с королевой Глиссельдой. Невероятно чистое, голубое небо возвышалось надо мной, словно арка. Солнце светило в спину, и я чувствовала, как она начинает потеть под шерстяной тканью дублета. На всех прохожих – от портового мальчишки, гонявшего голубей, до бородатого, пахнущего духами купца, который проверял товары по списку, – была легкая и просторная одежда. Я сняла с себя верхний слой, но холщовая рубашка успела промокнуть насквозь.

Найя оказалась права: мне нужно было принять ванну. И купить одежду полегче.

Я настолько преувеличила важность Горедда, что стала искать посольство среди монументальных зданий с мраморными фасадами, стоящими по периметру центральной площади города, которая называлась Зокалаа. Поглазев на колоннады храмов, Василикон (увенчанный куполом зал, в котором собиралась ассамблея Агогой) и Гранд Эмпорио (набитый людьми крытый рынок), я была вынуждена применить свои сомнительные знания порфирийского на прохожих. Сначала я попробовала обратиться к одному из курьеров, мечущемуся по площади, как пчела, но он даже не остановился, не желая тратить время на такого незначительного человека, как я. Потом я подошла к молодой матери, за которой следовали две служанки – одна несла огромную корзину для покупок, а вторая – ребенка. Она снисходительно улыбнулась мне и указала на переулок, такой крутой, что подниматься нужно было по ступеням, и такой узкий, что я запросто могла дотронуться до побеленных стен по обе стороны. По пути я встретила только одного мужчину, который вел за собой ослика, груженного медной посудой. Мне пришлось нырнуть на чье-то крыльцо, чтобы его пропустить.

Наконец в тенистом углублении стены я увидела простую деревянную дверь с бронзовой табличкой, на которой на двух языках было написано «Посольство». Дверной молоток оказался выполнен в форме кролика Пау-Хеноа, гореддийского героя-хитреца.

Привратник-порфириец приоткрыл крошечную дверку на уровне моих глаз, записал мое имя, после чего захлопнул ее. Я ждала, прикрыв глаза от солнца, которое пекло все сильнее. Наконец он вернулся. Его рука вылезла из дверки, словно кукушка из часов, выдала мне сложенный пергаментный конверт и снова исчезла.

Я застыла, раздумывая, стоит ли мне постучаться еще раз и попросить встречи с послом, но потом решила, что если бы они хотели меня увидеть, то сами пригласили бы пройти. Возможно, посол куда-нибудь вышел; например, чтобы отстаивать интересы Горедда перед ассамблеей Агогой.

Вот как обстояли дела в Порфири. Королевских особ здесь не существовало.

Я открыла конверт, и на мою ладонь выпал тускло блестящий тник – еще одно сердечко-узелок. Значит, мне все-таки не придется использовать тник посла. Видимо, Глиссельда сообщила, что мне нужен свой собственный. Я стала спускаться обратно к гавани, озираясь в поисках укромного места, где я могла бы поговорить со своей королевой. Сделать это у Найи я не могла, опасаясь, что ушами Абдо меня подслушает Джаннула.

У западной пристани были пришвартованы как большие корабли, так и прогулочные лодки, а на дальней ее стороне виднелся волнорез, тянущийся через узкую часть гавани не меньше чем на полкилометра. В самом конце возвышался маяк – верный друг сигнальной башни на другой стороне. Я направилась в сторону волнореза.

Это место оказалось популярным среди желающих прогуляться: здесь можно было подышать морским воздухом вдали от вездесущих зловонных рыбацких лодок. Молодые и пожилые парочки наслаждались прохладным ветерком. На некотором расстоянии друг от друга стояли торговцы, предлагающие оладьи из баклажанов и сардины на палочке – на случай, если кто-то не успел позавтракать. У большинства людей на головах были золотые обручи – знак того, что они принадлежали к знатным Агогой. За некоторыми из них следовали слуги – кто с зонтиком от солнца, кто с малышом на руках. И хозяева, и прислуга смотрели на меня со смесью удивления и замешательства. Глупая иностранка, бледная, чересчур тепло одетая, да еще и потная, как свинья, казалась им этим солнечным утром затейливой диковиной.

В дальней части волнореза дорожка делилась пополам, огибая основание маяка. Здесь люди разворачивались и шли обратно, не задерживаясь. Неужели можно было перестать замечать красоту моря, сливающегося с небом? На юго-западе виднелся остров Лайка, где стоял морской флот Порфири. Морские птицы кружили вокруг него как угорелые. Когда ветер дул в определенном направлении, можно было услышать рев морских львов, хотя мне никак не удавалось различить их среди валунов. Я присела на камешек, согретый солнцем и почти не испачканный птичьим пометом. В первый раз за многие недели я могла позвонить домой.

– Замок Оризон. Пожалуйста, представьтесь, – произнес паж.

– Серафина Дом… – начала я, но Глиссельда, видимо, стояла рядом с ним.

– Фина! – вскрикнула она. – Ты добралась до Порфири! У всех все хорошо?

Ее воодушевление заставило меня улыбнуться.

– Если говорить обо всех, придется долго рассказывать, – проговорила я. – Но да, я в порядке. Абдо…

Не был в порядке. Я осеклась.

– Мы получили сообщение, которое ты отправила через Ларса, – сказала она. – Ты здорово придумала, что поставила в известность Виридиуса. Ларс себя скомпрометировал.

Ветер подул в другую сторону; где-то закричала чайка.

– Что случилось? – спросила я.

– Ларс пришел рассказать нам новости, – начала она. – Сама можешь себе представить. Большой верный Ларс, а рядом с ним Виридиус, опирающийся на свои тросточки. Ларс сказал, что ты попала в беду и потеряла свой тник, но все же села на корабль до Порфири, где нам нужно найти тебе новый тник. Все это время Виридиус перебивал его, говоря: «Да, мой милый, но расскажи им про…» – А он продолжал говорить, не обращая на старика внимания. Наконец Виридиусу это надоело, и он прокричал: «Послушайте, самая важная новость – это то, что брат Ларса, Джозеф, узурпировал…» В этот момент тросточка выскользнула из руки Виридиуса, и он упал, – мрачно произнесла Глиссельда. – Сама я не видела того, что произошло, но Люсиан никогда ничего не упускает. Ларс специально выбил трость из его рук.

Подо мной рокотало море. Внезапно я почувствовала, что у меня кружится голова, и ухватилась за край камня. Ларс никогда бы так не поступил.

Если только Джаннула, сидящая в его разуме и подслушивающая, не захватила его тело и не сделала это движение за него.

Голос Глиссельды дрогнул.

– Виридиус ударился головой и два дня пролежал без сознания. Ларс просто с ума сходил, что, на мой взгляд, подтверждает его невиновность – но Люсиан все равно настаивает, что все видел… В итоге эти двое расстались. Ларс переехал в южное крыло, где живут дама Окра и нинийские итьясаари. Он продолжает работать над военными машинами, но практически ни с кем не разговаривает. Люсиан за ним наблюдает.

– А Виридиус поправился? – пересохшим горлом спросила я. Каким бы сварливым ни был старый композитор, я его любила.

– В физическом смысле, да. Но ты можешь представить, как он переживает из-за Ларса. Он все-таки рассказал нам о перевороте в Самсаме. Люсиан считает, что Ларс стыдится брата и поэтому хотел все от нас скрыть, но, как по мне, это совсем не похоже на Ларса.

– Нет, – мрачно произнесла я. – Ларс рассказал бы вам обо всем и никогда бы… – Мой голос сорвался. Я сделала глубокий вдох. – Джаннула сейчас в Самсаме. Я ее видела. Я думаю, она помогает Джозефу – возможно, это она устроила его восхождение на трон. И она захватила Ларса.

Наступило долгое молчание.

– Сколько новостей сразу, – проговорила наконец Глиссельда. – Получается, что бы мы ни сказали рядом с Ларсом, может быть услышано в Самсаме?

– С Ларсом, дамой Окрой, Од Фредрикой и Джианни Патто, – сказала я. – Возможно, ей уже удалось проникнуть в головы Недуара и Бланш. Не говорите ничего важного в их присутствии. – Я подняла взгляд на небо. – А здесь она захватила Ингара и Абдо.

– О святой Маша с его камнем, – выдохнула королева. – Мы боялись, что ты имела в виду Абдо, когда говорила с нами из Фнарка.

– Как бы я хотела понять, чего пытается добиться Джаннула, – печально произнесла я.

– Нам известно достаточно, – мрачно отозвалась Глиссельда. – В Самсаме завязалась любовная интрижка. Содействие регенту-негодяю само по себе является враждебным намерением. Есть ли шансы, что Джаннула контролирует сознание Джозефа?

– Она давит на его набожность, – пояснила я. – Абдо заверил меня, что в разум Джозефа она не проникла. Однако она… – Я не знала, как объяснить. – Она может показать людям огонь своего сознания. Благодаря этому трюку они думают, что она посланница Небес. Берегитесь ее.

Можно ли было сопротивляться очарованию Джаннулы? Я искренне надеялась, что да.

– О, я не собираюсь пускать ее в Горедд, если только это будет от меня зависеть, – произнесла королева. – Увы, человек, который бы с удовольствием встретил ее на границе и арестовал за… кто знает за что? Он бы придумал что-то умное, причем совершенно законное.

Я не смогла сдержать улыбки: Глиссельда хорошо знала своего кузена.

– К сожалению, его здесь не будет, – продолжила Глиссельда.

– Что? – воскликнула я. – А где же он будет?

– Ну, – начала она, – мне нельзя сообщать детали по тнику, но, думаю, я могу сказать, что старый генерал увидел в плане Эскар определенные достоинства. Он отправляется в Порфири и тащит Люсиана с собой.

Значит, Комонот отбросил в сторону опасения, что из-за плана Эскар война перебросится на юг, в Горедд. Я попыталась угадать, как к этому относится Глиссельда, но в ее голосе не было никаких подсказок.

– Мне нужно, чтобы ты довела до конца свою миссию в Порфири, Серафина, – произнесла Глиссельда. – Ардмагар прибудет примерно через две недели. Мы сказали Эскар и рыцарям из форта Надморье, чтобы к этому времени они были готовы. Все твои фигуры тоже должны быть на местах. Вы с итьясаари отправитесь домой вместе с Люсианом.

– Неужели! – пискнула я. – Мое сердце подпрыгнуло при упоминании дома.

Или принца Люсиана.

– У меня сердце кровью обливается при мысли о вас двоих, – произнесла Глиссельда с ласковой укоризной.

– О ч-чем вы? – аккуратно переспросила я, не вполне понимая, что она имеет в виду.

– Святые на Небесах, я, королева, сижу на одном месте, а вы разъезжаете по миру от моего имени. Это ужасно несправедливо!

Я выдохнула:

– Так вы завидуете.

– Ну да, я же так и сказала! – В ее голосе прозвучало недовольство, я испытывала ее терпение. Невинные мысли королевы и моя нечистая совесть плохо сочетались друг с другом.

Кто-то негромко заговорил с Глиссельдой, и она воскликнула:

– Святой Даан на сковородке, мне нужно идти. Держи меня в курсе своих достижений.

– Разумеется, – отозвалась я, но она уже отключила свое устройство.

Я зашагала обратно по волнорезу. Мое сердце разрывалось надвое: от чувства вины и его причины – радостного предвкушения, которое вызывала во мне мысль о скором приезде принца Люсиана Киггза.

15

Назад я решила пойти через портовый рынок. Там я купила себе легкую одежду, оливковое масло для чешуи и большую вышитую подушку в подарок Найе.

Тетушке Абдо подушка понравилась, но она все-таки исполнила свою угрозу и повела меня в баню. Я выжила лишь благодаря тому, что сосредоточилась на деталях с достойной дракона отстраненностью: вот морская сцена, выложенная мозаикой на своде потолка, вот зеленоватая, слегка зацветшая вода; вот мой старомодный гореддийский стыд из-за собственной наготы; вот старички, пристально, с удивлением, рассматривающие меня; вот я, самая бледная и чешуйчатая из всех.

Все это было довольно занятно. Я могла бы написать на эту тему трактат.

Я понимала, что Абдо нужно время, чтобы побыть наедине с собой, и с радостью предоставила ему такую возможность, отправившись сначала в посольство, а потом в баню. Но когда он не встал с кровати на второй день, я не на шутку забеспокоилась. У нас оставалось всего две недели до приезда Киггза и Комонота, чтобы найти оставшихся итьясаари и Орму. К тому же Абдо наверняка хотел, чтобы жрец-итьясаари Паулос Пэнде освободил его от Джаннулы как можно скорее.

– Можно я разбужу Абдо? – спросила я Найю после завтрака. Я говорила тихим голосом, чтобы меня не услышал Ингар. – Он хотел как можно скорее попасть в Храм Чахона.

Судя по выражению лица Найи, мои слова ее ужаснули.

– Сомневаюсь, – проговорила она. – Вы, наверное, неправильно поняли.

Я мысленно вернулась к нашему последнему разговору на эту тему – тогда, на палубе корабля. Он и правда был не очень воодушевлен.

– С чего бы ему не хотеть туда идти?

Она поджала губы и бросила взгляд на штору, отгораживавшую от нас Абдо, как будто размышляла, что именно он позволил бы ей рассказать.

– Они с Паулосом Пэнде сильно поссорились и расстались очень плохо. Я думаю, жрец тоже будет ему не рад.

Теперь я начинала понимать, почему Абдо отказывался обсуждать эту тему. Но даже если старый жрец не захочет встречаться с Абдо, он наверняка согласится увидеться со мной. Возможно, мне удастся восстановить мир между ними в достаточной степени, чтобы старик согласился прогнать Джаннулу из головы Абдо. К тому же было логично начать поиски порфирийских итьясаари с Паулоса Пэнде. Накануне, проходя по площади Зокалаа, я мельком видела Храм Чахона.

Пока я разговаривала с тетушкой Найей, к нам присоединился Ингар. Он оставался проблемой. Я не хотела, чтобы полукровка следил за моими действиями и сообщал о них Джаннуле, но он, конечно же, всюду ходил за мной, словно пес.

Я решила отвести нашего лысого книжного червя в знаменитую библиотеку Порфири – Библиагатон, где Орма проводил свое исследование на тему полудраконов. Я рассудила, что книги отвлекут Ингара, а я в это время смогу поискать своего дядю. Мы вышли незадолго до полудня и направились к богатым кварталам города, возвышающимся на западе.

– Я столько… слышал… – задыхаясь, проговорил Ингар. Я шла в гору слишком быстро, но такая мелочь, как нехватка воздуха, не могла заставить его замолчать. – Моя собственная библиотека… не хочу хвастаться, но…

Я остановилась, чтобы передохнуть. По лысой голове Ингара бежали струйки пота, и она приобрела тревожный, красноватый оттенок. Я отвернулась и окинула взглядом город, раскинувшийся перед нами, словно разноцветная миска с парой ложек фиолетового моря на донышке. Ингар прислонился к садовой ограде, заросшей лозой и дарившей спасительную тень – прямо над его головой сквозь трещину пробивался ярко-розовый цветок.

– Я отправил ее в Горедд, – сказал он, как только отдышался и понял, что может произнести целое предложение, не ловя воздух ртом.

– Что отправили? – я потеряла нить его мысли.

– Мою библиотеку, – ответил он. – Джаннула хочет построить Небесное царство на земле, а какой еще вклад может сделать такой ничтожный человек, как я? Согласитесь, без книг рай получился бы не очень хорошим.

– Небесное царство на земле? – переспросила я. Это было что-то новенькое. – Как это возможно?

– Ну, вы сами понимаете, – начал он, округлив свои маленькие глазки. – Оно наступит, когда мы все соберемся вместе. И заживем в Горедде вместе с вами. Нас ждут безопасные, счастливые времена.

Я открыла рот и снова его захлопнула. Она действительно этого хотела или просто внушила Ингару, что хочет этого, чтобы им управлять? А еще она могла сказать Ингару такие слова, чтобы управлять мной – чтобы показать, что она тоже стремится воссоздать мой сад в реальном мире.

Теперь эта мечта казалась мне горькой на вкус.

К тому же слова о Небесном царстве не объясняли ее действий в Самсаме. Регентство Джозефа не могло поспособствовать безопасности полудраконов, как бы тот ни был очарован Джаннулой. Она замышляла что-то, о чем Ингар не догадывался.

– В моей библиотеке примерно двадцать семь тысяч книг. – Ингар внезапно сдвинулся с места и снова зашагал вперед, будто услышав зов Библиагатона. Я молча последовала за ним. – Моя мать собирала книги, – продолжил он. – Так она познакомилась с моим отцом, который был саарантрасом. Он приобретал для нее очень редкие книги, поэтому в моей коллекции есть настоящие жемчужины. Например, оригиналы заветов святых Витта, Нолы и Юстаса.

– Вы хотите сказать, что святые сами написали их от руки? – спросила я.

Он скромно пожал плечами.

– Более искушенный теолог, чем я, провел бы исследование, чтобы в этом убедиться. Но я думаю, да, так оно и было. Их точно написали в эпоху святых. В рукописях той поры можно заметить характерные черты…

Он замолчал на полуслове, потому что в этот момент перед нами показалось то самое знаменитое здание: изящные колонны и летящий купол, крытые галереи и дворы, где когда-то бродили философы, ведя между собой ученые диспуты. Будучи хранилищем знаний, накопленных веками, Библиагатон занимал целый квартал и даже выходил за его пределы. Орма рассказывал, что половина книг находилась в трех пристройках – одна предназначалась для древних и хрупких свитков, другая – для чрезвычайно непонятных текстов, а третья – для новых приобретений, категорию которых не удавалось определить.

Ингар подпрыгнул на месте и встал на цыпочки, словно ребенок. В этот момент я его понимала: он явно оказался в своем собственном раю на земле.

В моем плане – оставить Ингара в библиотеке – был один большой недостаток: я сама не умела противостоять зову книжных сирен. Я побрела по библиотеке, зачарованная бесконечными полками и нишами для свитков, колоннадой внутренних двориков и журчанием фонтанов, пятнами света на полах открытых коридоров, а также страстью, с которой ученые писали свои трактаты, сидя за длинными деревянными столами.

Мысли о том, что Орма может сидеть сейчас где-то здесь, хватило, чтобы оправдать перед собой желание остаться. Если он искал исторические справки о полудраконах, где он мог находиться? Мне удавалось читать надписи на дверях, но с большим трудом – у порфирийцев был свой алфавит, поэтому приходилось задумываться над каждой буквой. К счастью, надписи сопровождались барельефами; некоторые из них казались мне странными – почему лягушка символизировала философию? – но изображение музыкальных инструментов допускало лишь одно толкование.

По образованию Орма был музыковедом. Отсюда и стоило начинать поиски.

Зал музыковедения пустовал, если не считать бюста поэта-философа Неканса, который стоял в дальнем конце. Бронзовый нос изваяния блестел – видимо, не одно поколение ученых не устояло перед искушением его потереть. Я внимательно оглядела содержимое полок, заметив – не без гордости, – что в нашей лавондавильской библиотеке святой Иды книг по музыке было больше. Да и мой дядя мог похвастаться почти такой же обширной коллекцией в своем кабинете.

Некоторые книги были написаны на южных языках; какие-то из них я даже помнила с юношеской поры. Увесистый том «Полифонических трансгрессий» Торика в обложке из белой телячьей кожи так живо напомнил мне о старом экземпляре Ормы, что я вынула эту книгу из сентиментальных побуждений, но, взглянув на обложку, едва ее не уронила.

Ее пересекала царапина, которую я сделала медиатором в тот день, когда Джаннула воспользовалась моими губами, чтобы поцеловать Орму.

Сомнений не оставалось: этот том принадлежал моему дяде. Покидая Горедд, он взял с собой столько книг, сколько мог унести. Как позднее сообщил библиотекарь, некоторые из них ему даже не принадлежали. Неужели он устал носить их с собой? Но он так ревностно относился к книгам, что я не могла представить, как он мог добровольно расстаться с одной из них.

Книга показалась мне подозрительно пухлой. Рядом с бюстом Неканса стоял лекторий – специальный столик для чтения. Я открыла труд Торика и нашла внутри него тоненькую брошюрку. Под ней обнаружилась стопка бумаг, которые тут же разлетелись по столу и, соскользнув с края, опустились на пол, словно осенние листья. Я собрала их, чувствуя, как в сердце разгорается огонек предвкушения. Я узнала угловатый почерк Ормы; это были его записи. Раз он оставил их здесь, значит, несомненно, собирался вернуться.

Я попыталась разложить перепутанные листочки по порядку, но они не были пронумерованы. Я начала читать, и содержание первой страницы, к счастью, вскоре стало мне понятно. Вверху странички большими буквами был подписан заголовок: «ТЕЗИС». Далее говорилось:

Непросто найти задокументированные случаи скрещивания драконов и людей. Драконы едва ли признают, что подобное явление возможно: если такое и происходило, никаких записей не сохранилось. Человеческие источники периодически ссылаются на вероятность связи такого рода, но без письменных доказательств (исключение: порфирийские книги). А что, если полудраконы существовали, но их происхождение оставалось для людей тайной? Я предлагаю найти записи о людях с необычными способностями или характеристиками, попытаться выявить общую схему и на основе этих данных вывести гипотезу.

Все это время у нас под носом хранилось широкое, скрупулезно составленное собрание историй о таких людях. Я говорю про святых Южных земель.

Про святых?

– Что за сумасшедшая теория, дядя, – пробормотала я.

Но все-таки продолжила читать его записи, перестав замечать красоты библиотеки и движение солнца по небу. Орма провел систематическое исследование по каждому из святых Южных земель – включая тех, о ком я раньше никогда не слышала, – и перечислил их нечеловеческие характеристики: голубую кожу святой Пру, лишние ноги святого Полипуса, видения святой Клэр. Он нарисовал схему, на которой разделил их особые черты на несколько категорий: вероятные, метафорические и совершено точно придуманные (к последней группе он отнес якобы существовавшую отдельно от тела голову святой Капити; смысл в этом решении определенно был).

Это исследование изумило меня и привело в ужас. В Самсаме за такое могли сжечь на костре, обвинив в ереси. А в Горедде… Орме просто никто бы не поверил. Все-таки он был драконом. И сам же признавался, что строит догадки. Его аргументация представляла собой огромный карточный домик, и я ожидала неизбежного порыва ветра, который его разрушит. Но вместо этого нашла следующее:

Это гораздо более полное и содержательное свидетельство, чем я мог надеяться. Теперь я понимаю, почему старый священник прислал его сюда, как только с ним ознакомился. Он не осмелился уничтожить святую реликвию, но в то же время не мог допустить, чтобы кто-нибудь еще узнал о ее существовании и тем более прочитал. Сложно придумать более удачный тайник, чем эта библиотека.

Относились ли эти слова к рукописи, которую я нашла среди его записей? Я торопливо ее открыла: корешок осуждающе затрещал. Древние страницы были тонкими и хрупкими, словно слоеное тесто, и я не осмелилась притронуться к ним, но успела увидеть, что алфавит мне незнаком.

По двору прошел библиотекарь с гонгом в руках. Я просидела здесь несколько часов, Библиагатон закрывался через десять минут. Шансов дождаться Орму не оставалось. Наверное, я зря потратила столько времени на чтение его записей – лучше бы я отправилась на поиски Паулоса Пэнде в храме. На лектории лежало несколько угольных карандашей, предназначенных для ученых; я взяла один и нацарапала адрес Найи и подпись: «Найди меня!» на последней страничке записей Ормы, а потом вложила листы и брошюру обратно в книгу. Я могла регулярно заглядывать сюда, не отвлекаясь от поисков итьясаари. Размышляя об этом, я вышла из библиотеки и спустилась по мраморным ступеням.

Стоило ли мне подождать Ингара? Да ну. Добраться до дома он мог и сам.

У основания лестницы четверо мужчин в ливреях опустили на землю паланкин. Занавес отодвинула рука, унизанная кольцами, а вслед за ней показалась величественная женщина в изящном платье цвета шафрана с высокой талией и обилием складок. Ее крепкие плечи были обнажены, а волосы заплетены в сложную, едва ли не архитектурную композицию, которую украшал золотой обруч.

Он свидетельствовал о том, что она происходила из рода Агогой. Абдо говорил, что такой обруч являлся предупреждающим знаком, как полосатая окраска пчелы. Опасайтесь ее, она может ужалить.

Женщина направилась ко мне, стуча деревянными подошвами сандалий по ступеням. Она была лет на десять старше меня, а стоило ей приблизиться, оказалось, что она выше меня на полголовы – притом что сама я на рост не жаловалась. Я постаралась не смотреть на нее снизу вверх.

Она заговорила по-гореддийски – чеканным и звучным голосом:

– Вы Серафина Домбег.

Я подумала, что нужно присесть в реверансе, но на мне даже не было юбки. По одежде – тунике и штанам, купленным вчера, – я походила на рабочую из гавани. Рук порфирийцы не пожимали. Я решила прибегнуть к последнему средству и поклонилась. Женщина не улыбнулась в ответ.

– Меня зовут Зития Пэрдиксис Камба, – торжественно проговорила она. – Вы можете называть меня…

– Камба. – Мне хотелось показать, что Абдо научил меня, как правильно обращаться к порфирийцам. Конечно же, чтобы продемонстрировать знание хороших манер, мне пришлось ее перебить.

– Паулос Пэнде поручил мне найти вас, – продолжила она.

– В самом деле? – произнесла я, обрадовавшись, что день все-таки прошел не зря. Хотя осведомленность этого жреца казалась жутковатой. Ему было известно, что я в городе, и он даже знал меня по имени.

Камба взглянула на двери библиотеки.

– Мне также необходимо дождаться вашего компаньона.

– Не уверена, что это хорошая идея, – начала я, но именно в этот момент на пороге показался Ингар. Два библиотекаря вели его под локти, а третий аккуратно пытался забрать книги из его рук.

Камба окинула полную, горбатую фигуру Ингара скептическим взглядом.

– Он тоже итьясаари?

Я кивнула. Было так странно слышать, как итьясаари упоминаются вскользь, словно в этом нет ничего необычного. Видимо, хорошо зная Пэнде, она привыкла к нашему племени.

Но откуда все-таки Пэнде про нас узнал?

Ингар стал спускаться по ступеням. Его круглое, как луна, лицо озаряла счастливая улыбка. При виде Камбы его брови поползли вверх.

– Приветствую вас, друг. Я отведу вас к Паулосу Пэнде, – обратилась она к нему по-гореддийски.

Ингар уставился на нее, выпучив глаза, словно забыл все известные ему языки. Потом он развернулся и полез обратно вверх по ступеням. Озадаченная его поведением, я несколько раз крикнула ему вслед, а потом подумала, что, возможно, он не хочет встречаться с Пэнде. Абдо говорил, что тот умеет доставать Джаннулу из чужих сознаний – вряд ли Ингар был готов пойти на такое добровольно.

Камба безмолвно подняла руку, и двое из мужчин, которые несли ее паланкин, бросились за Ингаром.

Добежав до дверей библиотеки, Ингар судорожно содрал с себя дублет и стянул через голову холщовую рубашку, обнажив бледный, обвисший торс. Я заметила, что этот пройдоха успел припрятать между своими рудиментарными крыльями книгу. В следующую секунду он расправил крылья, и томик со стуком упал на ступеньки.

Он расправил крылья еще шире.

Возможно, они были совсем не рудиментарными.

Его преследователи замерли, уставившись на серебристые, перепончатые, как у дракона, крылья. Ингар попытался с разбегу запрыгнуть на стену библиотеки, размахивая крыльями с элегантностью и эффективностью испуганного цыпленка. Он даже смог приподняться над крыльцом а потом, забравшись на несколько каменных блоков, зацепиться за край крыши и влезть на нее.

Оказавшись наверху, он согнулся, положив ладони на колени, и попытался отдышаться. Что бы там ни было, он оставался толстым книжным червем.

Камба скинула с ног сандалии и целеустремленно двинулась к высокой стене. Изучив ее на предмет щелей, за которые можно ухватиться, она полезла вверх, проворная, словно кошка.

Она была на удивление сильной, и я подумала, что она сама может оказаться итьясаари. Но я ни разу не наблюдала за ней в видениях и не создавала ее аватар в саду гротесков. Возможно, я все-таки видела не всех полудраконов?

Камба добралась до Ингара, а затем, не беспокоясь о походившей на соты прическе, забросила его на плечо, словно мешок с песком, и полезла вниз. Ингар хлопал крыльями и кричал, но Камба дотащила его до паланкина с такой невозмутимостью, будто проделывала такое каждый день.

Как только мы забрались внутрь, носильщики подняли паланкин и двинулись вперед. Кто-то из наших сопровождающих успел заботливо поднять рубашку Ингара и положить на сиденье. Ингар натянул ее через голову, морщась:

– Моя госпожа предупреждала меня о Паулосе Пэнде. Он опасен.

– Паулос Пэнде – добрейшее существо из когда-либо живших, – беззаботно произнесла Камба, разглаживая юбки и поправляя волосы. – Опасность представляю я. Хоть я такое и не люблю, но могу переломать ваши руки, как если бы они были сделаны из печенья. Вспомните об этом, прежде чем предпринять что-нибудь неразумное.

Ингар тихонько кивнул, глядя на нее расширившимися от ужаса глазами. Я задумалась, каким человеком должен быть жрец, нанимающий на работу беспощадную женщину, готовую сломать тебе руки. Видимо, таким, который таинственным образом узнает, что кто-то его ищет. Конечно, я и так собиралась с ним встретиться, но не могла не признать, что меня мучила тревога, пока наш перегруженный паланкин, трясясь и подскакивая, двигался вниз с холма.

А вот Камба, ничего не говоря, достала из-за подушки небольшой свиток и принялась читать, не обращая на нас ни малейшего внимания.

16

Поездка в раскачивавшемся паланкине, на мой вкус, чересчур напоминала путешествие на корабле. Когда он наконец остановился, мы вылезли наружу, моргая и потягиваясь, и оказались на людной площади Зокалаа. На ее западной стороне стоял Храм Осенней Лахис, мрачной богини беспощадной неизбежности, а на восточной – гораздо более популярная святыня, судя по толпам молельщиков, спускавшимся и поднимавшимся по ступеням: Храм Весеннего Чахона, веселого бога случая в его плодородном обличье.

Камба повела Ингара вверх по мраморным ступеням сквозь спускающуюся толпу девушек. Мы пересекли украшенный колоннадой внутренний двор и вошли в какую-то дверь, мгновенно погрузившись в темноту. В нос ударил тяжелый запах благовоний, а вокруг обнаружилось множество толстых, шершавых веревок, переплетенных между собой, словно заросли виноградной лозы. Стоило нам откинуть их, как где-то высоко под потолком зазвенели колокола, порождая переливчатую какофонию. Сначала она меня напугала, но потом мои губы расплылись в улыбке: это была приятная неожиданность. Кажется, у нас с богом случая было схожее чувство юмора. Я вытянула руки вперед, намеренно задевая еще больше веревок.

– Вы ведете себя неблагочестиво, – прошептала Камба, пихнув меня локтем в бок. – Идите на свет.

Где-то впереди светились большие жаровни. Мы вылезли из гущи веревок и оказались в просторном помещении, напоминающем неф собора. Перед нами возвышалась статуя красивого мужчины с завязанными глазами, который сидел, скрестив ноги: его руки покоились на коленях ладонями вверх. Молельщики стояли возле веревок, подходя к алтарю лишь тогда, когда их подталкивал сам бог.

Камба не стала ждать зова бога или ощутила его сразу же. Она встала на колени, махнула рукой от жаровни к своему лицу, чтобы лучше ощутить аромат благовоний, а затем встала и поклонилась.

– Послушайте, нелепые иностранцы, – проговорила она, не отводя взгляда от Великого Чахона. – Сейчас мы вступим в ту часть храма, куда обычно не пускают чужаков. Я настаивала, что приводить вас сюда неразумно, но Пэнде стар и не любит путешествовать. Делайте все то же, что делаю я. Ни к чему не прикасайтесь. Не смотрите в глаза жрицам. Я могу на вас полагаться?

Меня немного напугала перспектива оскорбить всех и каждого, но я кивнула. Ингар слегка оживился и сказал:

– Я читал об этой части храма. Я знаю, что…

– Что бы вы ни читали, эта информация была неполной и недостаточной, – отрезала Камба.

Она провела нас через дверь, скрытую за статуей Чахона, и мы оказались в небольшой комнатке, где нас попросили снять обувь. Затем мы подошли к журчащему фонтану, чтобы омыть руки, ноги и мысли. Мне не хотелось закатывать рукав, но других вариантов не было. Камба искоса глянула на серебристые чешуйки, но ничего не сказала. Символическое омовение мыслей заключалось в том, что нужно было набрать воду в рот и сделать так, чтобы она выплеснулась через нос. Будучи ни на что не годными южанами, мы не смогли справиться с этой задачей, не зайдясь кашлем. Камба закатила глаза, но провозгласила, что теперь мы достаточно чисты.

Мы прошли в крытую аркаду, где одетый в белое новопосвященный протянул нам корзину с Хлебом Случая. Ингар хотел попробовать кусочек, очевидно решив, что может взять предложенное, но Камба стукнула его по руке. Похоже, дар предназначался не нам. Сама Камба взяла маленький ломтик, а потом, как мне показалось, исподтишка вытащила изо рта камешки и положила в маленький мешочек, висящий на талии.

Сестры Случая ходили по аркаде, закрыв глаза. Когда бог приказывал им, они останавливались и с медлительной торжественностью поднимали веки. Помня о словах Камбы, мы отводили взгляд. Ингар прошептал, что если посмотреть в глаза жрице, она потеряет связь с богом. Камба услышала его и пробормотала:

– Неполная информация.

Мы заглянули в полупустую келью Пэнде, но его там не было. Камба обратилась к проходившему мимо послушнику, и тот направил нас еще глубже, в сердце храма. Покинув аркаду, мы оказались в саду, полном деревьев, которые когда-то были аккуратно подстрижены, а теперь разрослись и, потеряв художественные очертания, стали больше напоминать глыбы или луковицы.

Или они так и должны были выглядеть? Возможно, это были деревья случая.

На каменной скамейке сидел древний старичок, облаченный в белое одеяние жреца. Он близоруко прищурился, держа одну руку на красной петушиной сережке, напоминающей мешочек, которая росла у него из горла.

Я сразу же узнала этого мужчину. В своем саду я называла его Человеком-пеликаном: он всегда сидел на скамейке, рассматривая звезды, и казался мне мягким и мудрым.

Камба преклонила перед ним колени, опустившись на заросшую мхом лужайку, и жестом приказала нам сделать то же самое. Когда мы выказали свое смирение подобающим образом, Пэнде заговорил. Его голос звучал хрипло. У него были вставные зубы из слоновой кости, которые стучали друг о друга, пока он говорил, и весьма затрудняли понимание.

Камба перевела слова Пэнде.

– Ты не найдешь здесь других итьясаари, Серафина Домбег. Я сказал им держаться от тебя подальше. Я предупреждаю тебя: мое сознание тоже наделено особыми дарами. Я защищу свой народ. Такого серьезного врага, как я, ты еще не встречала.

Я почувствовала, как к щекам приливает жар. Я иногда воображала, что веду разговор с Человеком-пеликаном, и не один из них не начинался таким образом. Я сглотнула ком.

– Похоже, произошло недопонимание, – проговорила я. – Ни вам, ни другим итьясаари не нужно меня опасаться.

– Лгунья! – взревел старик. Его тонкие седые волосы встали дыбом вокруг его головы, словно бледное пламя. – Захватчица сознаний Джаннула сказала Брасидасу, что пришлет сюда своего агента, человека, который должен собрать нас всех и привезти ей. Не притворяйся, что удивлена. Брасидас рассказал мне все, как только я отцепил Джаннулу от его разума.

Пэнде издал звук, полный пренебрежения, и отвернулся, в то время как Камба внимательно за мной наблюдала.

– Джаннула вторглась в мое сознание помимо моей воли, когда я еще была ребенком, – сказала я. – Теперь она изменяет разумы и сердца людей, которых я люблю, и управляет ими словно марионетками. Я не знаю, на что способна Джаннула, и она мне не друг.

Стоявший рядом Ингар смотрел на меня, раскрыв рот от изумления. Очевидно, он не знал моего мнения о Джаннуле. Я не могла решиться посмотреть ему в глаза.

Собравшись с духом, я продолжила:

– Сейчас ее нет в моем сознании. Я от нее избавилась.

Камба обменялась взглядами с Пэнде, недоверчиво изогнув тонкие брови.

– От нее невозможно избавиться самостоятельно, – проговорила она. – Для этого нужна чужая помощь.

– Я этого и не делала, – начала я, и тут до меня дошло, что, по сути, я прицепила к себе всех остальных, включая Пэнде, с помощью аватаров. Осудит ли он меня за это? Я торопливо продолжила: – Я заманила ее в ловушку, которая не позволяет ей вернуться.

Камба едва слышно переговорила со жрецом, а потом обратилась ко мне:

– Разрешите ли вы Паулосу Пэнде положить руки вам на голову? Он может заглянуть в ваше будущее и прошлое, но для этого ему нужно до вас дотронуться.

Я сомневалась, но не видела других способов убедить его, что мне можно доверять. Я пододвинулась к нему, не вставая с колен. Пэнде потянулся ко мне дрожащими, распухшими от артрита пальцами. Левую руку он тыльной стороной положил мне на лоб, а правой взялся за мой затылок. Его бездонные карие глаза заглянули в мои.

Я почувствовала себя так, будто в мой череп залетела птица, которая теперь пыталась вырваться из тесной костяной клетки. Глаза Пэнде удивленно округлились, но он тут же решительно насупил брови, сосредотачиваясь на своей задаче. На этот раз птица забилась еще отчаяннее. Она клюнула меня изнутри между глаз. Я дернулась.

Паулос Пэнде опустил руки и склонил голову набок.

– Как странно. Я могу зайти в крошечный атриум, где ты хранишь кусочки других итьясаари – в том числе и мой. – Он бросил на меня суровый взгляд. – Но дальше пройти не могу. Двери в более важные здания заперты. И есть еще одна – та, что таинственнее всех. Я не смог понять, куда она ведет.

– Даже я сама не могу зайти в ту дверь, – проговорила я, догадавшись, о какой двери он вел речь. – С помощью нее я изгнала Джаннулу.

Он покачал головой. В его глазах сверкал слабый огонек восхищения.

– Я не вижу в тебе ни единого ее следа. Ты не ее создание. И у тебя есть сила. Либо когда-то была.

Я удивленно взглянула на него. Мое сердце непонятно отчего заколотилось в груди.

– Я… была?

Морщинки у его губ залегли глубже.

– Она есть в тебе до сих пор, только ты связала ее и спрятала. Ты не сможешь пользоваться своей мощью, пока не отпустишь ее – и саму себя тоже. Я совершенно не вижу света твоей души – вот насколько ты закрыта.

– Вы имеете в виду стену, которой я обнесла свой сад? – спросила я, пытаясь понять, о чем он говорит. – Мой разум тянулся к другим итьясаари без моего ведома. У меня не было выбора.

– О, выбор есть всегда, – сказал он, постукивая вставными зубами, а потом поправил их языком. – Что касается частички меня, которую ты держишь в своем сознании: ты взяла ее помимо моей воли. Я прошу, чтобы ты ее отпустила.

– Я могу это сделать, – торопливо проговорила я. Когда я отстегнула от себя Джианни Патто, ничего плохого не произошло – мой сад лишь слегка сжался. Я заглянула внутрь себя и сосредоточилась, чтобы попасть в сад побыстрее, после чего отпустила Паулоса Пэнде из ткани своего разума. А потом согнулась пополам и сидела так, ощущая, как влажный мох щекочет мне лоб, пока волна тоски не начала отступать. Теперь я знала, чего ожидать, но легче от этого не становилось. Наконец мысль о том, чтобы разогнуться, перестала казаться невыносимой, и я выпрямила спину. Пэнде с любопытством за мной наблюдал.

– Тебе было больно, – удивленно произнес он. – Чем мы являемся для тебя?

– Долгие годы вы оставались моими единственными друзьями, – сказала я. Но я начала подозревать, что дело было не только в этом. Эти частички других людей стали частичками меня самой.

Камба перевела мои слова. Темные глаза Пэнде немного смягчились, но в следующую секунду он уже смотрел на Ингара своим ястребиным взглядом.

– Теперь твоя очередь, человечек.

Ингар дернулся всем телом и яростно закачал бледной головой.

Пэнде заговорил с Камбой, показывая рукой на пространство вокруг головы Ингара. Моих знаний порфирийского не хватало, чтобы их понять, но ответ Камбы я разобрала:

– Я вижу два цвета, но какой из них какой?

Значит, Камба тоже умела видеть огонь сознания. Абдо говорил, что итьясаари могли развить в себе эту способность – получается, Камба все-таки была полудраконом. Обучал ли ее Пэнде тому, как управлять огнем своего сознания? И, если она итьясаари, почему я никогда ее не видела? Возможно, я связала свой разум – как выразился Пэнде, – прежде чем отыскала всех?

– Паулосу Пэнде нужно прикоснуться к твоей голове, Перепончатокрыл, – не терпящим возражений голосом сказала Камба, нависнув над ним с руками, сложенными на груди. Судя по ее виду, она в любой момент была готова снова взять на себя роль надсмотрщика.

– Его зовут Ингар. – Внезапно мне стало его жалко. – Что вы с ним сделаете?

– Мы не можем оставить Джаннулу в твоей голове, Ингар. – Паулос говорил медленно, словно обращался к ребенку. Камба перевела его слова, сохранив интонацию. Они не знали, что перевод Ингару не нужен. – Чем больше итьясаари ловит Джаннула, тем могущественнее она становится. Я должен отцепить ее от тебя, чтобы отнять у нее твою силу.

Ингар, по-прежнему стоящий на коленях, попробовал попятиться назад. Камба встала позади него.

– Вы не понимаете, – дрожащим голосом прошептал Ингар. Его очки немного сбились набок. – Я запутался в жизни, а она нашла меня. Я был чудовищем, а она обо мне позаботилась. Без нее я никто, я умру, если вы ее прогоните. Я не знаю, как жить в этом мире.

Неожиданно карие глаза Камбы наполнились сочувствием.

– Другого способа нет, – проговорила она и склонилась над ним, словно дерево, защищающее усталого путника.

Ингар склонил голову и зашептал что-то напоминающее молитву, похлопывая себя по вискам. Голос Камбы снова зазвучал резко:

– Не призывай ее. Пэнде не сможет отстегнуть ее, если она в тебя вселится.

Камба заломила руки Ингара ему за спину и потащила его к скамейке. Ингар рыдал. Камба шептала что-то ему в ухо, но это не помогало. Паулос Пэнде схватил Ингара за лоб и затылок. Губы старого жреца сжались от напряжения, а руки заскользили, как будто он хотел открутить от лысой головы Ингара макушку. Затем Пэнде поднял руки, словно снимая с него тяжелую корону, и победным жестом поднял ее над собой.

Камба смотрела на жреца так, как будто он и правда что-то держал в руках – возможно, это был огонь сознания. А потом Пэнде резким движением свел руки вместе, и раздался оглушительный звук, который эхом отразился от стен сада. По громкости он сильно превосходил любой обычный хлопок, и у меня тут же зазвенело в ушах.

Ингар потерял сознание, но Камба удержала его от падения. У мужчины было отсутствующее выражение лица, его глаза бессмысленно бегали за стеклами очков.

– Ты свободен, друг, – проговорила Камба, помогая ему присесть. Ингар безвольно упал назад, но Камба настойчивым движением снова его усадила. В этот раз он сохранял равновесие успешнее, но Камба все равно на всякий случай придерживала его своими сильными руками.

Пэнде погладил петушиную сережку и закрыл глаза. Его лицо посерело, и он слегка покачивался, сидя на скамейке, как будто, отцепив Джаннулу от Ингара, лишился всех сил. Я не хотела приставать к нему, пока он был в таком состоянии, но один мой гораздо более близкий друг сейчас тоже мучился из-за власти Джаннулы, причем гораздо сильнее.

– Камба, не могли бы вы передать Пэнде, что сознание Абдо тоже захвачено? Я хочу привести его сюда, но он тревожится из-за того, что ему снова придется встретиться со жрецом.

– Нужно подождать, прежде чем обсуждать это, – проговорила Камба, бросив на Пэнде обеспокоенный взгляд.

Услышав имя Абдо, Пэнде распахнул запавшие глаза и заговорил – сначала тихо, а потом со все большей горячностью. Я ничего не понимала, но в его голосе звучала неприкрытая злость. Неужели это все из-за Абдо?

Камба оставила Ингара и присела у ног старого жреца. Коснувшись их, она заговорила тихим голосом, но Пэнде никак не хотел успокаиваться. Его стенания достигли кульминации: глаза закатились, а на губах выступила слюна. Наконец он перевел недобрый взгляд на меня и с сильным акцентом прокричал на гореддийском:

– А ты! Ты хочешь забрать у меня и остальных! Не позволю!

Я отшатнулась словно громом пораженная. Он так быстро рассердился на меня. Что я сделала не так?

Камба поднялась на ноги, судя по всему, прервав новую тираду. Она почтительно поклонилась, и старый жрец дотронулся до верхушки ее высокой прически. Я не знала, нужно ли мне поклониться или сказать что-нибудь, но Камба рывком подняла Ингара на ноги и потянула меня за собой.

– Молчите, – прошептала она. – Идите за мной.

Я послушалась, но еще долго не отводила взгляда от Пэнде. Он не смотрел на меня: закрыв глаза, он сложил руки и ноги так, будто собирался медитировать.

– Я должна была вас предупредить, что после обряда изгнания с ним нельзя разговаривать, – пробормотала Камба, пока мы шли обратно по аркаде жриц. – Ему две сотни лет. Когда он устает, то легко выходит из себя. Тем более Абдо – самая больная из его мозолей.

– Что Абдо… – начала я, но Камба шикнула на меня и приложила палец к губам. Я проследила за ее взглядом – она смотрела на одну из жриц, чье лицо было закрыто вуалью. Могла ли она быть матерью Абдо? Я смотрела, как она проходит мимо нас, но бог не открыл ей глаза.

Камба, одной рукой поддерживавшая Ингара, другой потянула меня вперед.

– Он разбил Пэнде сердце, – прошептала она. – Абдо должен был стать его преемником. А теперь у него никого нет.

– У него есть вы, – наугад сказала я, надеясь, что верно истолковала их отношения.

Она бросила на меня печальный взгляд из-под ресниц. Мы дошли до маленькой комнатки, где нас дожидалась наша обувь. Камба просунула ноги в сандалии и помогла Ингару натянуть потертые сапоги, прежде чем ответить:

– Если повезет, я смогу временно замещать жреца, пока бог не отыщет нам более мощный разум. Это может случиться, а может и нет. Такова натура бога случая, да не будет жестока к нам его рука.

Я последовала за Камбой через тусклое, затянутое дымом благовоний святилище, погрузившись в свои мысли. Пэнде явно не хотел, чтобы я увозила итьясаари на юг. Насколько была велика его власть, чтобы он мог настоять на исполнении своего желания? Если бы он сказал итьясаари никуда не ехать, приняли бы они его волю? Даже если бы сами хотели иного?

Было очевидно, что Камба уважала и оберегала жреца, но в то же время осознавала, что он вспыльчив, стар и здоровье начинает его подводить. Кроме того, итьясаари могли помочь Горедду, а затем вернуться в Порфири. Когда-то я надеялась, что мы будем жить вместе до скончания веков, но теперь эта мечта казалась глупой и наивной.

Я полагала, что сам Пэнде откажется ехать – похоже, я нашла вторую Од Фредрику. Только вот его сознание было гораздо сильнее и могло противостоять Джаннуле.

Мы вышли на каменное крыльцо и увидели, что над площадью Зокалаа пылает изумительный закат. Толпа поредела: люди, спешившие домой на ужин, отбрасывали на покрытую золотом брусчатку длинные тени.

Камба нагнула длинную шею, чтобы оказаться на одном уровне с Ингаром, и зашептала ему на ухо.

– Чувствуете, как ветер касается вашего лица? – услышала я ее слова. – Он ваш, и он стоит того, чтобы его ощутить. Взгляните на оранжевые облака. Можно пережить любые трудности, которые приготовил для вас день, если знать, что в его конце вас ждет такое небо. Бывали такие дни, когда я просила свое сердце подождать, совсем чуть-чуть, потому что закат снова расскажет, что моя боль не значит ничего по сравнению с вечным куполом неба.

Я не могла не признать, что небо действительно было прекрасно. Облака напоминали слои тонкого розового и фиолетового шелка, а позади нас голубизна становилась все насыщеннее и превращалась в черноту, проступали первые звезды.

– Наконец-то вы можете увидеть все это своими глазами и больше ничьими, – произнесла Камба, и ее собственные глаза засияли. – Вам может показаться, что это невыносимо, но я рядом, я помогу вам все перенести.

Ее слова тронули меня. Я надеялась, что они подействовали и на Ингара, но он выглядел слишком ошеломленным и вряд ли многое осознавал. Мне не хотелось ее перебивать, но пора было отвезти его к Найе. Однако Камба первой перевела на меня взгляд и спросила:

– Когда вы возвращаетесь в Южные земли?

– Примерно через две недели, когда за нами приедут друзья. – Я говорила про Киггза и Комонота. Нужно ли было держать их прибытие в тайне?

Ингар застонал и начал оседать на подгибающихся ногах, сильная рука Камбы не позволила ему упасть.

– Две недели – не слишком большой срок для восстановления, – проговорила она тихим, задумчивым голосом. – В эти дни Ингару понадобится помощь. Сначала он будет ощущать себя потерянным без Джаннулы и поэтому может пригласить ее снова.

Я заглянула в пустые глаза Ингара.

– Абдо говорил, что Джаннула ловит сознания на крючок. Пэнде использовал тот же образ, сказав, что нужно «отцепить» ее от его разума. Так почему же Ингар так… опустошен?

Камба неожиданно улыбнулась и взглянула на Ингара едва ли не с нежностью.

– Никогда не видела, чтобы человек сдувался настолько – в нем почти не осталось собственного света, который заполнил бы его. Дело в том, что Джаннула крадет чужой разум, если ей это позволить. Ее крючок напоминает корни дерева или ленточного червя, который оборачивается вокруг тебя и крадет свет твоей души. Она забирает, ничего не давая взамен. Но она убедила его, что ему это нравится и что он этого заслуживает.

Глаза Камбы грустно сверкнули в наступившей полутьме.

– Вы позволите мне забрать его к себе и позаботиться о нем? Из вас никогда не изгоняли Джаннулу. А я знаю, каково это.

Я серьезно кивнула, не желая, чтобы она заметила, что я рада от него избавиться. Однако я заметила кое-что еще – в голосе Камбы прозвучала знакомая мне хрипотца. Внезапно я поняла, что знаю ее голос. Но вот откуда? Не из видений, это точно.

– Камба, вы ведь итьясаари, но я почему-то никогда вас не видела.

Свободной рукой Камба скромно приподняла полупрозрачный подол, и я увидела серебряные драконьи чешуйки, опоясывающие ее колени.

Теперь сомнений не оставалось, хотя я и до этого была практически уверена, что права.

– Я говорю про видения, – продолжила я. – Мой разум тянулся к остальным – прежде чем я ему запретила. Но к вам почему-то нет.

Камба выпрямила спину, за башней ее волос поднималась горбатая луна.

– Вы тянулись ко мне. И даже заговорили со мной. Я узнала ваш голос.

– Вы точно ошибаетесь, – возразила я. – Лишь два итьясаари слышали, как я говорю, – Джаннула и…

– Человек на горе, который бросался ящиками и кричал, – закончила она и указала на север: там над городом высилась гора с двумя вершинами. – Тогда я выглядела иначе. Я родилась в мужском теле и назвала себя неправильным местоимением.

Я сразу узнала ее голос, но не поверила своим ушам. Значит, она все-таки жила в моем саду. Я стала копаться в памяти в поисках порфирийского глагола, которому меня научил Абдо, – вежливого вопроса, которого в Южных землях даже не существовало.

– Каким местоимением мне вас называть?

Камба тепло улыбнулась и наклонила величавую голову.

– Я говорю о себе в стихийно-женском, – сказала она по-порфирийски, а потом добавила на моем родном языке: – По крайней мере теперь. В свой День определения я объявила, что мне подходит наивно-мужской. Я уже и так была итьясаари и стыдилась того, что со мной все настолько сложно.

Она повела Ингара вниз по ступенькам храма и усадила в ожидающий ее паланкин. Я следила за ее движениями, пытаясь узнать хоть что-то из своего видения – из того дня, когда она была готова умереть. Было трудно заглянуть за все эти украшения, сложную прическу и шафрановые одеяния, но внезапно закатное солнце озарило ее плечи оранжевым пламенем. Ее руки, сильные и уверенные, показались мне отголоском того человека, которого я однажды встретила. Побочной мелодией, которую я приняла за основную.

Она была тем, чье отчаяние я однажды почувствовала и к кому потянулась, исполнившись сочувствия. В моем саду она жила на лугу с мраморными статуями, и я звала ее Мастером Разбивателем.

17

Я отправилась к Найе пешком, блуждая в воспоминаниях о том видении, а затем заблудилась по-настоящему. После заката Порфири превращалась в лабиринт. Найти дом Найи не должно было составить никакого труда: гавань лежала внизу, а восток находился в правой части берега. Но, увы, Порфири состояла из тупиков, глухих переулков и нелинейной геометрии. Три раза повернуть направо не значило повернуть налево. Я начала опасаться, что мне навстречу вот-вот выйдет прошлая я.

В конце концов я нашла нужный дом и поднялась на четыре пролета лестницы. Найя оставила для меня лампу зажженной. Сама она спала на диване, завернувшись в напоминающую паутину шаль и прижав щеку к подушке, которую я ей подарила. Я погасила лампу, но она даже не пошевелилась.

Потом я решила тихонечко заглянуть за штору, чтобы проведать Абдо. Помирить их с Пэнде оказалось труднее, чем я думала, а тем временем Абдо страдал, и мне это не нравилось. Я напрягла слух, ожидая услышать ровное дыхание спящего ребенка, но меня встретила тишина.

Когда мои глаза привыкли к темноте, я увидела, что Абдо присел, опершись на локоть, и теперь смотрел на меня.

Я надеялась, что это и правда Абдо, а не Джаннула.

– Как ты себя чувствуешь? – прошептала я и отодвинула в сторону занавеску, закрывающую окно, чтобы впустить в комнату лунный свет. Его матрас занимал половину закутка. Я присела рядом с ним на деревянный пол, прислонившись спиной к полкам с учетными журналами Найи.

Абдо снова лег и некоторое время ничего не говорил. Наконец он произнес:

«Я чувствую себя ужасно. Когда мы были на корабле, Джаннула почти не обращала на меня внимания. Может, была занята. Может, ей было проще следить за тобой с помощью Ингара. Но последние несколько дней она меня преследует – особенно последние несколько часов. Она накинулась на меня с ужасной силой. Мне кажется, еще чуть-чуть, и у меня взорвется голова».

Я почувствовала, как в животе заплескался ужас. Без сомнения, Джаннула мстила за освобождение Ингара.

– Ты не можешь впустить ее, чтобы я с ней поговорила? – произнеся эти слова, я понимала, что идея была ужасной, но мне не терпелось ввязаться с Джаннулой в драку.

Абдо яростно закачал головой. В белках его глаз отражался лунный свет. «Если я позволю ей захватить себя, пока я не сплю, она больше никогда меня не отпустит. Мне приходится отталкивать ее каждую минуту. – Он закрыл голову руками и беззвучно зарыдал. – Я боюсь спать. Боюсь шевелиться. Боюсь сосредотачиваться».

Его слова разбивали мне сердце.

– Пэнде вытащил ее из головы Ингара, – сказала я. – Он может помочь и тебе. Если хочешь, мы пойдем в Храм Чахона, как только проснемся.

Он зарыдал сильнее, прерывисто всхлипывая каждый раз, когда делал вдох. Я не знала, чем ему помочь: мое собственное зрение затуманивали слезы сочувствия. Наконец я взяла в руки его здоровую ладонь и тихонечко запела одну из колыбельных Южных земель. Постепенно его дыхание выровнялось, и он вытер слезы тыльной стороной ладони, которая теперь была бесполезной.

«Нужно пойти в храм и позволить ему меня починить, – сказал он. – Но это все равно что признать поражение».

– О чем ты? – спросила я, поглаживая его по руке.

«Пэнде тоже залезал ко мне в сознание, – проговорил Абдо. – Не в буквальном смысле, но его ожидания тянулись ко мне словно удушающая виноградная лоза. Он говорил, что за последние десять поколений не рождалось человека с разумом мощнее моего и что только я могу быть его преемником. Его надежды поглощали меня, и… мне пришлось их оттолкнуть. Иначе я растворился бы в них».

«А тебе было необходимо танцевать», – беззвучно сказала я, чувствуя, что понимаю его. Я ушла из отцовского дома, несмотря на риск быть разоблаченной, потому что мне было необходимо играть музыку, расти и становиться собой отдельно от папы. Я вспомнила, как настойчиво танцевал Абдо, когда я увидела его в первый раз. Словно он с помощью движений убеждал весь мир в своем существовании.

Он прерывисто вздохнул. «Я пойду с вами в храм. Эта мысль невыносима, но мне слишком больно. Я не могу сражаться вечно».

– Пэнде не сможет забрать тебя против твоей воли, – твердо сказала я, хотя на самом деле не была уверена, что говорю правду. Тем не менее нужно было срочно достать Джаннулу из головы Абдо, а потом уже разбираться с последствиями.

Вскоре Абдо все-таки заснул. Я надеялась, что Джаннула смилостивится и не будет ему мешать. Он по-прежнему сжимал мою руку, и я не могла высвободиться, не разбудив его, так что я прилегла на деревянный пол рядом с матрасом и каким-то образом смогла заполучить свою долю сна.

Несколько часов спустя я резко проснулась от осознания того, что опять забыла навести порядок в саду. Закрыв глаза, я быстро отправилась туда. Все жители вели себя спокойно и тихо, как будто ничего не произошло. Я все яснее видела, что они не зависят от моих ежедневных визитов. Я проходила кругами несколько минут, и только потом поняла, что ищу Человека-пеликана – гротеска Пэнде, – которого отныне не было на лужайке с фигурными деревьями.

Похоже, сад снова сжался. Деревья в роще Фруктовой Летучей Мыши стали ниже – теперь я могла сорвать апельсины, которые раньше висели слишком высоко. Сад уменьшался, когда я переставала за ним следить, или это просто бросалось в глаза после долгого отсутствия? Я хотела как-нибудь измерить происходящие перемены и поместила два больших камня в противоположных концах розового сада мисс Суетливость. Я назвала их километровыми столбами, хотя расстояние между ними не составляло километра, и прошла от одного до другого три раза, чтобы убедиться, что не ошиблась с подсчетами. Между ними было сорок девять шагов. Мне оставалось лишь запомнить эту цифру и измерять расстояние каждый раз, когда я приходила сюда.

Вернувшись в реальность, я потянулась. После ночи, проведенной на полу, спина болела. Абдо выпустил мою руку, поэтому я встала, задернула занавеску и на цыпочках прошла к узкой кровати, которую мне постелила Найя. Следующие несколько часов я проворочалась в постели, переживая из-за того, что происходило с садом. Как бы я ни пыталась, я не могла понять, что это означало.

Когда я проснулась в следующий раз, солнце уже стояло высоко над горизонтом. Меня разбудило множество голосов, которые говорили по-порфирийски так быстро, что я ничего не могла разобрать. Я вышла из гостевой комнаты, сонно мигая, и внезапно оказалась лицом к лицу с парой дюжин людей, набившихся в гостиную Найи. На них были яркие туники и штаны, которые носили в нижней части города. У многих за поясами торчали ножи для разделывания рыбы; некоторые украсили волосы разноцветными лоскутами. На диване скакали хихикающие дети. Две женщины доставали из сумок пышущие жаром тарелки с ячменем, баклажанами и рыбой, превращая рабочий стол Найи в обеденный.

Стоило мне появиться, наступила тишина. На меня без смущения воззрились две дюжины темных глаз. Наконец какая-то низенькая женщина с такими же круглыми щеками, как у Найи, проговорила очень медленно, так, что даже я ее поняла:

– Что здесь делает эта иностранка?

Найя протолкнулась ко мне и начала представлять всех по очереди – тетушка Мили, дядюшка Марус, кузен Мнесиас… Она тараторила так быстро, что я не сомневалась: она не надеется, что я запомню хоть кого-нибудь из них. Они коротко кивали с таким видом, будто мое нахальное появление из ниоткуда их оскорбило. Отец Найи – Тайтон – улыбнулся мне, но она так быстро перешла к следующему кузену, что я не успела улыбнуться в ответ. Мы пробрались к выходу на лестницу. Племянники и племянницы сидели прямо на ступеньках, передавая друг другу миску с финиками.

Когда мы спустились на третий этаж, Найя прошептала:

– Я сказала одной из своих сестер, что беспокоюсь за Абдо, и теперь на нас набросилась вся семья. Мы придумаем, как ему помочь, не беспокойтесь.

Найя похлопала меня по плечу, и, хотя она не произнесла ничего вслух, я поняла, что семья считает мое присутствие излишним. Меня выгоняли.

– Я знаю, как помочь Абдо, – сказала я. – В его разум проникла другая итьясаари и теперь мучает его. Я надеялась отвести его в храм сегодня же утром.

И судя по тому, как Паулос Пэнде отреагировал, услышав имя Абдо, было бы лучше, чтобы его отвели туда родственники.

Найя недоверчиво нахмурилась:

– Абдо не захочет идти в храм.

– Вчера ночью он сказал, что согласен, – возразила я, надеясь, что он не успел передумать за ночь. – Ему нужно пойти туда как можно скорее, чтобы Паулос Пэнде прогнал эту итьясаари из разума Абдо, пока она полностью не подчинила его себе. Она может заставить Абдо сделать что угодно, даже убить Паулоса Пэнде или самого себя.

Найя бросила взгляд через плечо, из ее квартиры доносилась ругань.

– У моей семьи сложные взаимоотношения с Чахоном, – вздохнула она. – Но я докажу им, что это необходимо, даже если мне придется нести Абдо до храма на собственной спине.

Она развернулась и стала подниматься по ступенькам, не оглядываясь. Ее племянницы и племянники смотрели на меня круглыми глазами. Я решила, что им нужно узнать о беде, в которую угодил их кузен. Чем больше людей было в курсе, тем лучше.

– Абдо нужен Храм Чахона так сильно, как будто… будто он объят огнем, – проговорила я по-порфирийски, надеясь, что они хотя бы поймут чувство, которое я вложила в свои слова. Дети серьезно кивнули, и уголки их губ напряглись, будто они припрятывали смех на потом.

Он раздался еще до того, как я спустилась с лестницы.

Я вышла на залитую солнцем улицу в изрядной задумчивости. Нужно было чем-то занять себя, иначе мне предстояло весь день мучиться от беспокойства за Абдо. К счастью, мне предстояло найти дядю и еще пять итьясаари – без помощи Паулоса Пэнде и, как я подозревала, наперекор его воле.

Я как раз размышляла, с чего бы начать, когда поняла, что кто-то зовет меня по имени. Я обернулась и увидела прыщавого мальчика в красной остроконечной кепке. Он стоял на пороге дома Найи; я только что прошла мимо него. Мальчик сверкнул широкой улыбкой и заговорил, преувеличенно медленно произнося каждое слово и вытягивая губы, словно лошадь:

– Вы иностранка, которая живет у Найи? Серафина?

– Да, это я, да, Серафина, – выговорила я. Он сделал странный поклон, напоминающий искаженную версию нашего южного реверанса, и вручил мне металлическую коробочку размером с маленькую книжку. Посланник указал на нарядную защелку, с помощью которой эта штука открывалась. Изнутри она состояла из двух плоских поверхностей, покрытых воском, на них были выцарапаны слова на гореддийском:

Серафина, приветствую вас и прошу вашего внимания.

Ингар сейчас спит. Я не давала ему уснуть почти всю ночь. Задавала вопросы о его жизни, заставляла вспоминать разные ее эпизоды. Смысл в том, чтобы поддержать его и показать, что он может жить без Джаннулы, а также чтобы утомить его и гарантировать хороший сон. Она часто возвращается, и мы должны принимать все меры предосторожности. Пэнде не очень обрадуется, если ему придется прогонять ее второй раз.

Насколько я понимаю, Ингар оставил свой багаж у Найи и тот по большей части состоит из книг. Ему совершенно необходимо чем-нибудь себя занять – видят боги, иногда мне все-таки нужно спать. Вы не могли бы принести эти книги в дом Пэрдиксис? Это стало бы для нас настоящим благословением.

Камба

Когда я снова подняла взгляд, посланник в красной кепке широко улыбался. Нужно ли было ему платить? Кажется, он просто ожидал, чтобы я вернула ему коробочку.

– Будете отвечать? – спросил он. Я покачала головой.

Разумеется, вещи Ингара были в квартире на пятом этаже, но мне не хотелось снова сталкиваться с семьей Абдо, особенно после того, как меня оттуда бесцеремонно вышвырнули.

Однако мне в голову пришла другая книга – трудная и зашифрованная, – которая могла занять Ингара на некоторое время. Нужно было достать ее из томика Ормы, лежащего в Библиагатоне, принести Камбе, узнать, где найти других итьясаари (Камба наверняка знала), и заняться поисками всерьез.

По пути в библиотеку я решила остановиться у палатки одного из торговцев, стоящих на площади Зокалаа. Он предлагал всевозможные виды еды, нанизанные на палочки, и я купила себе на завтрак две порции баклажанов. Небо было ясным, и ветерок приносил с собой запахи горящего угля, рыбы и неизвестных мне цветов. Несколько раз в день глашатай сообщал горожанам новости, стоя на специальном пьедестале. Это был крупный мужчина, и по сравнению с его басом голос Жоскана показался бы слабеньким писком. Я стояла и слушала, завтракая баклажанами и радуясь тому, как много мне удается понять. Он говорил медленно и четко, и это очень мне помогало. Я пошла дальше, улыбаясь продавцам, раскладывавшим фрукты в крошечные пирамидки, и детям, скакавшим по крутым улицам так, будто склоны не представляли собой ни малейшего препятствия.

Оказавшись в Библиагатоне, я направилась прямиком в зал музыковедения. Я собиралась забрать тонкую книжечку, которую нашла среди дядиных записей, но при этом, конечно же, мне не терпелось проверить, не вернулся ли сам Орма. Он даже мог сидеть там прямо сейчас, с головой погруженный в работу. Увы, маленькая комната пустовала, и записи лежали в томике Торика точно так же, как я оставила их накануне. Я обернулась через плечо, надеясь, что он вот-вот завернет за угол, положит вещи на стол с видимым безразличием, медленно поднимет взгляд и… не улыбнется.

Конечно, он не появился. Искать его таким образом было глупо. Я напоминала себе стеснительного юношу, который мечтательно стоит возле дома возлюбленной, надеясь увидеть ее хоть одним глазком. Орма прибыл в Порфири вместе с Эскар, а Эскар занималась переговорами с изгнанниками. Интересно, они жили в каком-то определенном квартале? С этого и нужно было начать.

Тем не менее я достала брошюру в кожаной обложке, которую Орма спрятал в своей книге. Я не только хотела дать Ингару пищу для размышлений (хотя это должно было отлично сработать), но еще и надеялась, что Орма заметит пропажу и свяжется со мной по адресу, который я написала на его заметке.

Накануне библиотекари обыскивали Ингара: я не могла выйти наружу с книгой под мышкой, поэтому засунула рукопись под тунику.

Разумеется, после этой неэлегантной махинации мне было неловко говорить с библиотекарями, очевидно, нужно было решать эти вопросы в другом порядке. Сложив руки на груди, которая теперь выглядела еще площе обычного, я подошла к двум библиотекарям, толкавшим по коридору тележку со свитками. Они внимательно выслушали мои корявые вопросы, но ни один не вспомнил высокого, густоволосого, очкастого иностранца с крючковатым носом и полным отсутствием манер.

– У него нет манер по вашим стандартам или по нашим? – уточнил молодой библиотекарь, с мудрым видом поглаживая пушок на подбородке.

– По моим.

– Значит, он должен был скакать по полкам и пить чернила, – заключила вторая библиотекарь, крепкая женщина с угольным карандашом в кучерявых волосах. Я не была уверена, знает ли она о его присутствии. – Такого невоспитанного южанина я бы запомнила.

– Ха-ха. – Я попыталась сохранить веселое выражение лица. – Но где есть находится квартал саарантраи? В где части города?

Губы молодого человека расплылись в улыбке.

– Почти все изгнанники живут в Метасаари. С этим мы можем вам помочь.

Оказалось, что женщина прекрасно знала о карандаше, она привычным движением достала его и нарисовала на клочке бумаги карту, чтобы я могла добраться до Метасаари, а потом (по моей просьбе) еще одну, демонстрирующую, как пройти до дома Пэрдиксис, который оказался очень близко отсюда. Я поблагодарила библиотекарей так официально, как только могла. Молодой человек бросил на меня странный взгляд и сказал на безупречном гореддийском:

– Иногда чем проще, тем лучше. Если вы мило проговорите обычное «чариматизи» и, может быть, еще похлопаете ресницами, никто к вам не придерется.

– Что ж, тогда чариматизи, – сказала я и заморгала что было сил. Это, конечно, не совсем то же самое, что хлопать ресницами, но больше ему ничего не светило.

Увидев, как библиотекари обменялись ухмылками, я поняла, что на целую неделю обеспечила их историями о глупой иностранке. Прижав руки к груди, я удалилась, согретая мыслью о том, что посмеялись не они одни.

Сначала я отправилась к Камбе, так как ее дом был всего в трех кварталах к северу и двух к востоку. Библиотекари описали мне его, а иначе я бы никогда не догадалась: между винным магазином и кондитерской лавкой виднелась только резная деревянная дверь. По обе стороны стояли простые мраморные колонны, основания которых были украшены мозаикой с геометрическими фигурами контрастных цветов. Понять, что здесь живут богатые люди, можно было только если знать, куда смотреть. Дом Пэрдиксис не хвастался своим величием.

Я достала из-под туники похищенную рукопись и изучила потрепанную обложку. Согласно заметкам Ормы, этот невзрачный текст доказывал полудраконье происхождение святых. Эта мысль приводила меня в смятение. Пока сумасшедшей идее Ормы не было никаких подтверждений, я могла над ней смеяться – меня и правда обуревало непреодолимое желание засмеяться. Не укладывалось в голове, что святые могли оказаться такими же приземленными, как я сама.

Что это значило для всех нас – и людей, и итьясаари? Почему об этом не говорилось ни в одном писании? Неужели святые критиковали межвидовое скрещивание, чтобы скрыть правду о себе – прячась точно так же, как я?

Не было смысла мучить себя этими мыслями, пока я не знала наверняка, о чем говорится в брошюре. Оставалось лишь дожидаться, когда Ингар закончит перевод.

Бронзовый молоточек в форме руки предназначался для настойчивого стука в дверь. На пороге моментально появился пожилой дворецкий, но впустить меня отказался. Камбы не было дома: она повела Ингара на встречу какого-то математического кружка, если я правильно его поняла. Я оставила рукопись для Ингара и разочарованно ушла. Оставалось только прийти на следующий день. Я смогла бы занести вещи Ингара и спросить Камбу о других итьясаари.

Я уже повернулась, чтобы уйти, как вдруг услышала над головой какой-то звук, будто кто-то скребся когтями о черепицу. Я подняла взгляд и увидела женщину в черном костюме, которая сидела на крыше винного магазина и смотрела на меня. Она казалась крошечной, не больше Абдо, а вместо рук у нее были крылья, увенчанные человеческими кистями с длинными когтями. Вместо перьев на них виднелись длинные серебристые чешуйки. Седые косы обхватывали ее череп зигзагообразными линиями – за ее спиной торчали два меча.

Я знала ее. В своем саду я звала ее Мизерер. В видениях я наблюдала, как она арестовывает карманников в Гранд-Эмпорио и ловит расхитителей соборов, быстро и искусно орудуя мечами. Она была представителем закона: ее одетые в черное коллеги патрулировали площадь Зокалаа. Что она здесь делала? Следила за мной? Возможно, ее попросил об этом Пэнде. Но я все-таки надеялась, что ею двигало обычное любопытство.

– Здравствуйте! – прокричала я, а потом более вежливо добавила по-порфирийски: – Я приветствую вас, как океан приветствует утреннее солнце.

В глазах женщины загорелся веселый огонек – а может быть, и злобный. По ее губам, сжатым в тонкую полоску, ничего нельзя было сказать. Она расправила крылья и взлетела в небо.

Ее полет был так изящен, что у меня перехватило дыхание.

Я дошла до Метасаари за час. Верхняя часть города делилась на две части выступом горы, поэтому мне пришлось возвращаться к гавани, идти на восток, а потом снова лезть наверх. Восточные кварталы, так же как и западные, по мере подъема становились все богаче. Здесь было меньше многоэтажных домов и больше коттеджей, некоторые из которых могли похвастаться цветными мраморными фасадами или колоннами с вертикальными желобками. Вдоль улиц росли темные кедры и подстриженные платаны с побеленными стволами. Я добралась до большого парка с общественным фонтаном. Возле него стояли женщины, прижимая к бедрам кувшины, и оживленно сплетничали. По периметру расположились продавцы фруктов и орехов со своими тележками; мимо пробегали слуги, шлепая ногами по мощеной дорожке.

Если верить карте, которую нарисовали мне библиотекари, этот парк был сердцем Метасаари. Это место не имело ничего общего с Квигхоулом – мрачным гетто для сааров в Горедде.

Но куда же делись драконы? Я не заметила ни одного человека с землистым, как у меня, цветом лица. Все горожане, которые вели разговоры в тени низкорослых платанов или толкали тележки вверх по холму, были смуглыми порфирийцами.

Я остановилась у ресторанчика на углу, где в огромных котлах, встроенных прямо в прилавок, булькала еда. Там можно было заказать похлебку из баклажанов и осьминожьи шарики в подливе (которые на самом деле вкуснее, чем кажутся), но я пришла туда не для того, чтобы есть. Я встала в очередь за худым и, по всей видимости, очень голодным мужчиной, который делал огромный заказ. Наконец он побрел к столику на свежем воздухе, неся в каждой руке по наполненной доверху тарелке, а я подошла к прилавку.

– Извините, – обратилась я к морщинистой хозяйке. – Ваш рот изъясняется по-гореддийски?

Она нетерпеливо помахала половником и спросила по-порфирийски:

– Что будете заказывать?

– Стакан чая, – проговорила я, роясь в сумочке в поисках монеты. – Не знаете гореддийский? Это справедливо. Я попробую еще. Вы видите саарантраи в круге этого парка?

Она покачала головой и пробормотала: «Глупая иностранка», – протягивая мне сдачу. Страшно смутившись, я отвернулась и направилась к выходу.

– Вы чай забыли! – крикнула мне женщина.

Я вернулась и взяла его. Чашка ходила в моей руке ходуном и звенела о блюдце.

– Извините, – сказал кто-то тихим, приятным голосом. Это оказался мужчина, стоящий передо мной в очереди. Теперь он сидел за столиком во дворе ресторана и махал мне рукой, чтобы я точно его заметила. – Я не хотел подслушивать, – сказал он по-гореддийски, – но я говорю на вашем языке. Я могу чем-то помочь?

Я нерешительно остановилась, потом поставила чай на его столик и отодвинула стул. Он окликнул хозяйку ресторанчика, и она неохотно принесла ему вино со специями.

– Она всем грубит, – театральным шепотом заявил он. – Это часть ее обаяния.

На его длинном прямом носу сидели маленькие очки, свои длинные прямые волосы он по нинийской моде собрал в хвост у основания шеи. На нем были короткий гореддийский упелянд и порфирийские штаны. Очевидно, передо мной был человек, который много путешествовал.

– Вы бывали в Горедде? – спросила я, отгоняя от себя волну тоски по дому.

– Я жил там много лет, – с теплотой произнес мужчина и протянул мне руку. – Я Лало.

– Серафина, – сказала я, пожимая его руку. Этот обычай тоже моментально напомнил мне о доме.

– Я слышал, вы ищете драконов? – спросил он, запустив ложку в миску с осьминогами.

Я сделала глоток обжигающего чая. У него был неожиданно мятный привкус.

– Да, ищу. Здесь должны жить драконы-изгнанники.

– Все правильно, – сказал Лало. – Метасаари. Это здесь.

Я огляделась по сторонам. Хозяева других ресторанчиков, женщины у фонтана, продавцы фруктов и пешеходы… Я видела только порфирийцев.

– Где же все саарантраи?

Он рассмеялся. Его зубы блеснули на солнце.

– Так повсюду, птенчик. Я один из них.

Я едва не подавилась чаем и уставилась на Лало – на его веселую усмешку и темную кожу. Святые на Небесах. Я никогда не видела дракона, похожего на него.

Он наклонился ко мне, положив локти на стол.

– Я знаю, о чем вы думаете. Все саарантраи, которых вы встречали, были бледны, как рыбы, живущие в пещерах. На самом деле, смуглая кожа для нас более естественна. Смотрите. – Он положил свою большую кисть на выложенный плиткой стол и растопырил пальцы. Его кожа начала светлеть прямо на моих глазах, пока не стала почти такой же бледной, как у меня. Затем она снова потемнела.

От изумления я потеряла дар речи.

– Серебряная кровь, – объяснил он. – Если заставить ее подняться на поверхность, мы бледнеем. Такой камуфляж полезен в нашей естественной среде обитания, где самую большую опасность представляют другие драконы, или в Южных землях, где нам не очень хочется выделяться.

К своему стыду, я сделала выводы, как только увидела цвет кожи этих людей, и не стала думать дальше. Но теперь, оглядывая Метасаари еще раз, я поняла, что упустила много деталей: люди вокруг двигались слегка угловато и носили одежду приглушенных цветов без каких-либо украшений; у них были короткие, практичные стрижки. Продавцы фруктов не кричали и не пели о своих товарах, а вода в фонтане журчала громче, чем сплетни женщин. Если это и правда были саарантраи, они казались гораздо сдержаннее своих порфирийских друзей.

Лало по-прежнему широко улыбался. Это тоже совсем не походило на саарантраи, которых я знала в Горедде.

Наверняка у Ормы здесь тоже была темная кожа. Могла ли я пройти мимо, не заметив его? И у библиотекарей я спрашивала о таком же бледном иностранце, как и я.

– Вы ищете кого-то определенного? – спросил Лало, изучая баклажаны на своей тарелке.

Я глотнула чай еще раз.

– Его зовут Орма.

– Сын Имланна и Эри? Брат Линн?

Мое сердце радостно забилось.

– Да! Вы его видели?

Лало покачал головой:

– Лишь много лет назад. Я учился в университете с его сестрой.

Конечно, Орма был осторожен, опасаясь всех вокруг, включая других драконов. Это меня не удивило. Я попыталась подойти к вопросу с другой стороны.

– Он здесь вместе с женщиной-драконом по имени Эскар.

– Да, я знаю Эскар. Она здесь уже несколько месяцев, – сказал он, махнув в мою сторону ложкой, а потом понизил голос: – Она пытается уговорить нас вернуться в Танамут. Не все считают эту мысль мудрой. Что касается меня, я не воин, но сделаю, что потребуется, чтобы снова оказаться дома. Здесь я не нашел ничего, кроме печали.

– А почему вы оказались в изгнании? – спросила я, помимо воли тоже заговорив тише.

Лало вздохнул настолько печально, что это меня слегка обескуражило, и выскреб со дна миски остатки подливки.

– А я и не оказался. Я влюбился в гореддийку и отправился домой на отсечение памяти, как и полагается послушному саару. – Он сделал глоток вина и взглянул в безоблачное небо. – Однако в припадке романтического бреда я решил сначала сделать себе воспоминание-жемчужину.

Я представляла, о чем он говорил. Таким способом драконы могли выделить воспоминание и спрятать его. Мама оставила несколько воспоминаний-жемчужин в моей голове, о чем я даже не догадывалась, пока вид Ормы в естественном обличье не заставил их раскрыться. Спусковым механизмом можно было сделать что угодно.

Я покрутила в пальцах кольцо с жемчужиной на своем мизинце, внезапно задумавшись, что имел в виду Орма, когда написал: «Эта вещь плюс ничего равняется всему». Может быть, он тоже создал такое воспоминание? Что он пытался мне сказать?

Взгляд Лало затуманился.

– Я просто хотел, чтобы эти дни жили внутри меня, пусть я и не мог о них вспомнить. Я специально забыл, что должно было заставить жемчужину раскрыться, потому что никогда не собирался этого делать. Увы, я случайно наткнулся на забытый спусковой механизм, обо всем вспомнил, снова нашел ту женщину и… оказалось, что она оставила меня в прошлом. Теперь она замужем, а я сижу здесь, погрязнув в печали.

– Мне очень жаль, – проговорила я. Как по мне, разговор зашел в очень личное и неловкое русло. Я не могла представить, чтобы Орма или Эскар сделали такое признание. – Эээ. Вы знаете, где я могу найти Эскар?

Он набивал рот рисом и баклажанами и глядел в тарелку.

– Эскар исчезла. Ее никто не видел уже две недели.

Это было неожиданно. Все-таки порфирийский план Комонота был полностью идеей Эскар. Она не могла никуда улететь, только не теперь, когда до прибытия Комонота оставалось меньше двух недель. Куда она могла деться?

– С ней был еще один дракон? – уперто спросила я.

Лало раздраженно пожал плечами:

– Не знаю.

Его грубость меня не обидела: я привыкла, что драконы общаются именно так. Он явно считал наш разговор оконченным. Я поднялась на ноги и придвинула стул обратно.

– Спасибо, что уделили мне время.

Он кивнул и стряхнул крошки со стола, чтобы их склевали птицы.

Я пошла обратно к дому Найи. Чем больше я размышляла о загадке Ормы и о недомолвках в его письме, тем больше убеждалась, что он создал воспоминание-жемчужину и хотел сообщить мне об этом. Была ли это лишь мера предосторожности или он опасался, что Цензоры взяли его след?

Мог ли он улететь отсюда с Эскар – а точнее, могла ли Эскар улететь вместе с ним? Чтобы защитить Орму, она могла покинуть Порфири, даже несмотря на скорое прибытие ардмагара.

Я пожалела, что кольцо Ормы все-таки не оказалось тником – мне страшно хотелось связаться с ним и наконец успокоиться. Вместо этого я нервничала всю дорогу до нижнего города, пока полуденное солнце светило мне в затылок.

Этот день заводил меня в один тупик за другим. Я надеялась, что хотя бы Абдо удалось победно завершить свою борьбу. Увы, стоило мне войти в дом Найи, я сразу же поняла, что все пошло наперекосяк. Кузены Абдо по-прежнему сидели на ступеньках, но уже не смеялись. В квартире остались только старшие женщины: они зажигали свечи, которые кругом стояли на полу. Я замерла на пороге, испугавшись, что пришла слишком рано, но Найя тут же подбежала ко мне. Не сказав ни слова, она взяла меня за локоть и повела в закуток Абдо. Когда она отдернула штору, я увидела, что он судорожно дергается, лежа на своем матрасе. Его глаза были открыты, но смотрели в пустоту. Пожилая женщина промокала его лоб губкой, смоченной в морской воде.

– Мы отвели его к Паулосу Пэнде, – прошептала Найя. – Не сомневайтесь. Вы были правы. Старый жрец отбросил свой гнев в сторону – да и как он мог поступить иначе, увидев Абдо в таком состоянии?

– Он был в таком состоянии? – в ужасе спросила я.

– Еще хуже. Он дрался с нами, даже укусил дядюшку Фасиаса. Если бы он мог кричать, то, несомненно, кричал бы. – Она замолчала, и я увидела, что она изо всех сил старается не расплакаться. Ее ноздри раздувались, когда она делала вдох, а губы дрожали. – Пэнде не смог ничего сделать. Джаннула заполучила Абдо, и он изо всех сил с ней сражается. Нам нужно подождать, пока он победит и снова отправит ее в полусон или пока он проиграет. Тогда Джаннула успокоится.

Я опустилась на колени рядом с пожилой тетушкой Абдо, протянула руку и спросила:

– Можно теперь я?

Ничего не сказав, она отдала мне губку, но не ушла. Мы остались сидеть вместе, разделив печаль на двоих.

18

А затем наступили две недели, полные безысходности.

На следующий же день я решила отнести вещи Ингара в дом Камбы, но дворецкий сказал, что она отправилась на пьесу Неканса «Горькое ничто» с друзьями из Клуба любителей трагедии. Я сказала, что зайду в другой раз.

Многочисленные родственники Абдо заботились о нем по очереди. У Найи было восемь братьев и сестер, поэтому каждый день – как мне казалось – я встречала новых тетушек, дядюшек и кузенов. Они приносили горячую еду и кормили его по очереди. Кузены брали с собой развлечения – кости, игрушки с выскакивающими из них фигурками, настольную игру с зигзагообразным полем, которая называлась «сайсикс», – но Абдо был не в том состоянии, чтобы играть. Он метался и ворочался либо беспокойно спал. Порой, когда он просыпался, я видела в его глазах Джаннулу, но ей ни разу не удалось захватить контроль настолько, чтобы поговорить со мной.

Утром и вечером я пыталась разговаривать с Абдо. Он ответил лишь однажды: «Я строю стену, мадамина Фина. Как сделали вы. Я думаю, у меня получится удержать ее от…»

И он снова провалился в собственное сознание, где шла война.

Каждый день я выходила на улицу, ощущая в животе плотный, холодный комок беспокойства. Иногда у меня кружилась голова, и звенело в ушах от страха, но я приказывала себе держаться и, переставляя одну ногу за другой, настойчиво шла вперед. Только вот все мои действия ни к чему не приводили.

Я снова пришла к Камбе. Она мыла волосы и не могла меня принять.

Я лучше научилась распознавать саарантраи в Метасаари. По драконьим меркам они были эмоциональны, но все-таки недотягивали до порфирийцев по уровню манерности. Им не удавалось скопировать энергичную жестикуляцию, которую можно было наблюдать в других частях города. Они целовали друг друга в щеку в качестве приветствия, но делали это с абсолютной серьезностью. Я заходила в магазины саарантраи, кабинеты врачей, компании, занимающиеся импортом, и приемные юристов. Везде мне рассказывали одну и ту же историю: Эскар была здесь, а потом исчезла. Никто ни разу не видел Орму, его записи в Библиагатоне оставались нетронутыми.

Следующие четыре или пять дней я регулярно писала Камбе, но ответа так и не получила. В итоге я решила отправиться на поиски итьясаари без ее помощи. В конце концов, у меня по-прежнему оставался мой сад – хотя он стремительно сжимался (сорок семь шагов между километровыми столбами; сорок два; тридцать девять). Я могла вызвать видение с любым из полудраконов.

Чтобы найти крылатую Мизерер, не требовалось даже этого. Я замечала ее почти каждый день – то на крыше, то на какой-нибудь статуе. Она следила за порядком в городе, словно зловещий гриф, и одного ее присутствия было достаточно, чтобы предупредить преступление. Увы, добраться до этих мест я не могла, а она ни разу не соблаговолила спуститься ко мне. Я подумала, что самый верный способ встретиться с ней – это сделать что-то незаконное. Конечно же, я не обдумывала этот вариант всерьез – Киггз и Глиссельда сгорели бы от стыда.

Я обнаружила высоких, мускулистых близнецов из своих видений (аватары которых я звала Наг и Нагини) в тот день, когда их награждали и чествовали за победы на городских Играх Солнцестояния. Я успела добежать до площади Зокалаа почти вовремя и увидела бо́льшую часть церемонии. Я оказалась позади толпы, и мне пришлось вставать на цыпочки и изгибать шею, чтобы хоть что-то рассмотреть. Выяснилось, что они и правда близнецы, юноша и девушка, почти не отличимые друг от друга: у обоих были коротко подстриженные волосы, белые туники и очень темная кожа – даже по порфирийским меркам. Я бы дала им лет шестнадцать-семнадцать, вряд ли они были старше меня. Они стояли на ступенях Василикона, держась за руки и скромно опустив головы, пока герольд громогласно зачитывал официальное решение Ассамблеи о вручении им наград, а жрица богини Лахис надевала им на головы роскошные зеленые венки.

Какой-то бородатый мужчина (правда, так можно описать половину мужского населения Порфири), стоящий рядом, улыбнулся, заметив мой интерес, и наклонился ко мне:

– Они лучшие бегуны за последние несколько поколений, – проговорил он по-самсамийски, не угадав мою национальность.

Он долго рассказывал про их скорость и рекорды, а также про славу богини. Я все ждала, скажет ли он, что они итьясаари, но он так об этом и не упомянул. Была ли эта деталь малозначительной или он ничего о ней не знал?

Близнецы жили вместе с другими священными спортсменами в особом квартале за храмом Лахис. Таким, как я, вход туда был воспрещен.

В своих видениях я часто видела, как женщина, чей аватар я звала Гаргойеллой, взбегает по ступеням Василикона. Она была немолода: ее седые косы оплетали золотой венец, показывающий ее принадлежность к роду Агогой. Она всегда носила красный шарф с голубыми краями – видимо, это был опознавательный знак ее должности. Я поспрашивала горожан на площади и узнала, что она юрист, а точнее, главный прокурор Ассамблеи, и зовут ее Маага Рэджис Флоксия.

Однажды вечером я набралась храбрости и подошла к ней, когда она спускалась по ступеням. Она была гораздо ниже меня и, видимо, не любила, когда ее останавливают. Она улыбнулась мне.

Я знала эту улыбку благодаря видениям, поэтому не удивилась, но выглядела она все равно пугающе. Ее губы, обычно плотно сжатые, растянулись неестественно широко, практически от уха до уха, а за ними показались зубы, заостренные как у акулы.

– Прочь с дороги, – сказала она на чистом гореддийском.

– Простите меня, Флоксия, – начала я. – Меня зовут Серафина Домбег.

– Я знаю, кто ты, – резко произнесла Флоксия. – Паулос Пэнде запретил мне с тобой разговаривать. Знаешь ли ты о последствиях, которые в соответствии с законодательством ждут тебя за нарушение предписания жреца?

Она была юристом до мозга костей и ужасно напоминала отца, поэтому я едва не засмеялась. Но я понимала, что сейчас получу выговор, поэтому подняла руки в знак того, что сдаюсь ее акульей улыбке, и сделала шаг назад.

– Я ничего не знаю о порфирийских законах, – сказала я. – Так что поверю вам на слово, что бы вы ни сказали.

Ее взгляд немного смягчился.

– Мне кажется, он лишает нас чудесной возможности. Я всегда подозревала, что у нас есть кузены в Южных землях. Я ищу способ обойти его запрет, – тихонько добавила она, неестественно шевеля губами. – Но пока не нашла.

А потом она обернула шею шарфом и слилась с толпой на площади.

Последний итьясаари, Тритон, был певцом. Мне нравились видения с ним: я могла бы слушать его целую вечность. Я знала, что он часто выступает на портовом рынке, выводя мелодии за рядами торговых палаток или присоединяясь к рыбакам, когда те вынимали крабов из ловушек. Я начала приходить на рынок и играть там на флейте. Он держался на расстоянии, но до меня доносился его голос, который вторил моей песне, словно тень. Так мы ходили по кругу, стесняясь и избегая друг друга, пока однажды утром я не заметила его сидящим на краешке фонтана. Он был седым, веснушчатым стариком с неестественно длинным торсом и скрюченными конечностями.

Его глаза были мутными из-за катаракты, но, стоило мне подойти, он поднял взгляд, словно почувствовал мое приближение, и его губы расплылись в прекрасной улыбке. Его тонкие волосы развевались на ветру, как облачка над вершиной горы. Он закрыл свои чешуйчатые глаза, поднял подбородок и взял низкую ноту. Гул толпы стих до еле слышного шепота: люди пихали друг друга локтями, будто знали его пение и ценили его. Не прерывая монотонной ноты, он стал насвистывать мелодию – эфемерную, призрачную, легкую и подрагивающую, словно пламя, что танцует на воде.

Эта техника пришла из Зизибы и называлась синус-пением, или носовой песней. Я читала о ней и спорила с Ормой о том, как ее исполнять, но никогда не слышала своими ушами. Я не знала, что это искусство практикуют в Порфири.

Не с первого раза, но мне все-таки удалось найти способ подыграть его небесной мелодии на своей неуклюжей, приземленной флейте. Вместе мы спели песню о земле и море, а также о смертных, живущих где-то посередине.

Загудела труба, поразив нашу музыку своим медным ножом, и мы остановились посреди ноты. Толпа расступилась, чтобы пропустить большой паланкин, который несли мускулистые юноши. За полупрозрачными белыми шторами я различила трех жрецов Чахона, включая Паулоса Пэнде. Вспомнив о «предписании жреца», упомянутом Флоксией, я инстинктивно отвернулась, чтобы он меня не увидел. Я не хотела, чтобы Тритон попал из-за меня в неприятности.

Носильщики прошли мимо, и рыночная площадь снова загудела, но мой музыкальный партнер успел исчезнуть в лабиринте прилавков и палаток.

Камба все-таки ответила мне. С того дня, когда Пэнде изгнал Джаннулу из сознания Ингара, успело пройти две недели.

Большое спасибо за любопытный зашыфрованный журнал. Как вы наверняка предвидели, Ингар не может перестать о нем думать: он постоянно делает заметки и пытается его перевести. Он хочет с вами встретиться. Приходите сейчас же, пока не стало слишком жарко, и мы посидим у нас в саду.

Квадратный и отрывистый почерк явно принадлежал не Камбе. На секунду я подумала, что записку написал Ингар, но он никак не мог сделать ошибку в слове «зашифрованный» – с его-то языковыми способностями. Все это было очень странно.

Тем не менее я обрадовалась возможности отвлечься. А еще с удивлением осознала, что мне не терпится увидеть Ингара.

Престарелый дворецкий впустил меня в дом Пэрдиксис. Похоже, меня ожидали, значит, по крайней мере, записка была написана с ведома Камбы. Я ожидала ее в полутемном, выцветшем атриуме[8], где журчал фонтан. Аллегорическая статуя Торговли грозно смотрела в воду: все ее щели и трещины заросли мхом. Длинношеяя и величавая Камба вышла ко мне и торжественно поцеловала в обе щеки, после чего попросила разуться. На пороге за ее спиной маячила маленькая седая женщина в элегантном наряде, изучающая меня проницательными, как у ворона, глазами.

– Моя мать, Амалия Пэрдиксис Лита, – представила ее Камба, сопровождая слова изящным жестом.

Я покопалась в памяти, пытаясь вспомнить, как обращаться к женщине, превосходящей тебя по возрасту, классу и общей порфиристости, но мать Камбы повела себя неожиданно. Она подошла ко мне и поцеловала в обе щеки, а потом взяла в руки мою голову и прижалась губами к моему лбу. Могу лишь представить, насколько ошарашенный у меня был вид – губы женщины расплылись в улыбке.

– Камба рассказала мне, что это вы заговорили с ней на склоне горы в тот страшный день, – сказала старушка по-порфирийски. – Она думала, что уничтожила репутацию дома Пэрдиксис из-за той ядовитой посуды, но вы убедили ее спуститься и объясниться с братьями. Как ее мать, я должна поблагодарить вас за это.

Я недоуменно заморгала, решив, что мои знания порфирийского меня подвели.

Камба взяла меня за руку и увела прочь, сказав:

– Мама, мы будем в саду.

Мы свернули в темный коридор.

– Ядовитая посуда? – спросила я по-гореддийски.

Камба отвела взгляд.

– Я привезла ее из Зизибы. Я тогда в первый раз отправилась в деловую поездку одна. Сделка получилась очень выгодной, но меня это не смутило. Потом мы узнали, что вся посуда была покрыта переливчатым лаком – красивым, но легко растворявшимся под действием жидкости. Из-за этой посуды умер ребенок.

Так вот почему она хотела покончить с собой. Я думала, она стыдилась своей полудраконьей сущности. Узнав, что она неправильно определила свой пол, я решила, что дело в этом, но снова ошиблась.

Я подумала, что одно и то же действие может иметь разные причины. Никогда нельзя строить догадки.

Мы прошли через кабинет, стены которого были заставлены книжными шкафами. Два мальчика примерно такого же возраста, как Абдо, сидели за столом и решали сложные геометрические задачи.

– Местор, Паулос, – проговорила Камба, остановившись у стола, чтобы взглянуть на результат их работы. – Когда закончите теорему Эвдема, можете быть свободны.

– Да, тетя Камба, – протянули они.

– В последнее время я оставила торговлю старшим братьям, – сказала Камба, когда мы вышли из комнаты, и застенчиво улыбнулась. – Теперь я обучаю племянников математике и сама учусь у Паулоса Пэнде.

Мы оказались в ухоженном саду, который представлял собой аккуратный квадрат лужайки, обсаженный темными кедрами, с двумя длинными прямоугольными водоемами по бокам. Холщовый навес слегка трепетал на ветру, а под ним на кованых стульях сидело шестеро человек. Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы глаза привыкли к свету, а потом я узнала Ингара, адвоката Флоксию, крылатую Мизерер, рыночного певца Тритона и улыбающихся близнецов.

– Флоксия нашла способ обойти запрет, – тихонько проговорила Камба. – Нас нельзя обвинить в нечестивости, раз мы не знали, что вы придете.

– Вы же меня пригласили! – изумленно воскликнула я.

Ее глаза хитро сверкнули.

– Вовсе нет. Мои племянники просто писали диктант на уроке гореддийского. Эту записку отправили случайно. Несомненно, Чахон приложил к этому свою руку – с этим не сможет поспорить даже Пэнде. Именем милостивой Неизбежности, богини гостей, мы приветствуем вас.

Меня переполняли эмоции. Они все собрались в саду. Это было именно то, о чем я так долго мечтала – до последней прохладной травинки и аккуратно подстриженного кустика. Я встретилась взглядом с Ингаром. Он улыбнулся и кивнул мне, но остался сидеть под навесом, пока остальные выстроились в очередь, чтобы расцеловать меня в обе щеки.

– Мина, – представилась Мизерер.

– Мне так приятно, – прохрипела я, сжав в ладонях ее когтистую руку.

Мина помогла Тритону подойти ко мне: он почти ничего не видел.

– Меня зовут Брасидас, – сказал он по-порфирийски и протянул мне коротенькую руку. Я пожала ее и расцеловала его в веснушчатые щеки. Он просиял и добавил: – Вы не захватили флейту?

– Она не могла знать, что мы будем здесь! – рявкнула Флоксия по-гореддийски.

– Но теперь, когда я пришла, законно ли вам здесь оставаться? – поддразнила я Флоксию, когда она поцеловала воздух возле моих ушей.

– Я пришла по делу, – произнесла Флоксия, и в ее глазах блеснул озорной огонек. Она протянула золотую филигранную брошь. – Возвращаю эту вещицу Камбе. Я не могу доверить ее слугам и, разумеется, не могу уйти, пока она не возьмет брошь у меня из рук.

– Может быть, Серафина споет нам, – с надеждой произнес Брасидас по-порфирийски.

– Подвинься-ка в сторону. Давай пропустим вперед близнецов, – сказала прокурор с акульими зубами, оттаскивая Брасидаса прочь.

Высокие, изящные близнецы по очереди поцеловали меня в щеки.

– Гайос, Гелина, – произнесли они голосами, которые было трудно отличить друг от друга. Драконье наследие изуродовало многих из нас, но эти двое родились до смешного прекрасными. Даже серебристые чешуйки вели себя благопристойно и аккуратно выглядывали из-за их ушей. Близнецы были одеты в простые туники без тщеславных украшений, согласно воле богини Неизбежности, но это лишь подчеркивало их естественное обаяние.

Слуги принесли столик и уставили его тарелочками с финиками, оливками и пшеничными пирожными, пропитанными медом. Камба взяла в руки серебряный кувшин, на боках которого выступили капельки воды, и разлила по стаканам холодный, густой напиток из лимона, меда и снега. У меня от него сразу свело зубы.

Мы разговаривали на смеси гореддийского и порфирийского. Ингар и Флоксия помогали мне с переводом, когда это было нужно. Я попросила каждого рассказать свою историю. Они поведали мне, как Пэнде еще в детстве взял их под свое крыло и как они какое-то время служили в Храме Чахона. Мина до сих пор в некотором смысле его охраняла, а Брасидас пел там по праздникам.

– Пэнде наш духовный отец, – грустно улыбнулась Флоксия. – А каждый из нас его ребенок, не оправдавший ожиданий.

– Он доволен Камбой, – произнес Брасидас и закинул в рот горсть фиников.

– Ну да, Камба к нему вернулась, и Пэнде обучил ее видеть свет души, – сказала Флоксия. Она наклонилась над тарелкой пшеничных пирожных и громким шепотом добавила: – Все остальные оказались неудачниками. Мы так и не увидели никакого света. Сомневаюсь, что на это способен каждый из нас.

– Я вижу свет Гелины, – сказал Гайос, смотря на нас круглыми, серьезными глазами.

– И я вижу твой, брат, – ответила Гелина, положив свою красивую голову ему на плечо.

– Близнецы – ходячее воплощение философии солипсизма[9]: они видят себя друг в друге, – проговорила Флоксия, глядя на них с нежностью. Она была как дама Окра, только немного мягче. – В общем, они разбили старику сердце, оставив Чахона ради Лахис.

– Это было необходимо, – сказала Гелина, тревожно насупив брови. Гайос кивнул.

Крылатая Мина поглощала оливки с пугающей скоростью, причем не выплевывая косточек. Когда она заговорила, ее голос звучал хрипловато:

– Бог призывает не всех. Пэнде понимает, почему мы уходим от него.

– Я объяснила Пэнде, что мне нужно было уйти по логике самого же Чахона, – сказала Флоксия. – Если я служу богу случая, мое присутствие в храме тоже должно быть делом случая.

Ингар расхохотался, качая лысой головой. Кажется, он чувствовал себя здесь как дома.

– Флоксия, – сказала сидящая рядом с ним Камба, – ты искажаешь логику, чтобы она соответствовала твоим целям.

– Это обязанность юриста, – хмыкнула Флоксия, надув свои подрагивающие губы.

В глазах Камбы сверкнула нежность.

– Кажется, ты говорила, что принесла мне брошь?

– Это утверждение основано на слухах! – крикнула Флоксия. – Я не могу ни подтвердить его, ни опровергнуть…

Я встала и подошла к столику с едой, пока слуги не успели унести последние пшеничные пирожные. Итьясаари за моей спиной весело рассмеялись. У них было общее прошлое, и все они знали друг друга так хорошо… Во мне забурлили эмоции. Именно такую компанию я хотела создать в Горедде. Точь-в-точь такую.

Они решились встретиться со мной наперекор запрету Пэнде, но я сомневалась, что они ослушаются его настолько, чтобы отправиться в Горедд – да и зачем им это? Чтобы защитить чужую страну? Чтобы воссоздать то, что у них уже и так есть?

Я не могла просить их отправиться в Горедд, особенно сейчас, когда Джаннула была готова наброситься на них, как только они ступят на Южную землю. Тем более что единственный, кто обладал способностью их освободить, точно никуда ехать не собирался.

– Вы выглядите печальной, – сказал Ингар, который бесшумно подошел ко мне, заставив подпрыгнуть от неожиданности. – Я могу догадаться почему. Я тоже мечтал о таком саде. И Джаннула. Но этого можно добиться и без нее.

Рядом со мной стоял новый Ингар. Его проницательный и сосредоточенный взгляд поразил меня.

– Вы хорошо выглядите, – сказала я.

Он серьезно кивнул и поправил квадратные очки.

– Спасибо Камбе. Она поверила в меня, когда этого самого «меня» почти не оставалось. – Мясистые губы Ингара задрожали, он сделал глубокий вдох. – Но знаете, что еще мне помогло? Я покажу вам.

Ингар повел меня к дому. Мы остановились в тенистой галерее, где возле стопки книг, словно часовые, стояло два кованых стула. Ингар взял в руки томик, лежащий сверху. Я моментально его узнала.

– Я расшифровал эту книжицу, – проговорил Ингар и жестом предложил мне присесть. – Она на гореддийском, только слова записаны с помощью порфирийского алфавита и в зеркальном отражении. Буквы разделены пробелами с равным интервалом, чтобы текст стал похож на шифр. Если честно, было не очень трудно, и я не первый, кому удалось это прочесть. Посмотрите.

Он открыл брошюру на последней странице, где кто-то подписал по-гореддийски:

Библиотекарям:

Я считаю, что этот том представляет собой историческую ценность. Его нельзя оставлять в Горедде, но уничтожить его я тоже не могу. Пожалуйста, поставьте эту книгу в тот зал, где вы храните неканоничные религиозные тексты. Да пребудут с вами Небеса.

Отец Рэйнар из храма Святого Витта, Баустаг Вэллоу

Внизу страницы отец Рэйнар приписал еще одну еле видимую строчку:

Святая Йиртрудис, если ты и правда святая – если они вообще существуют, – прости меня за то, что я обязан сделать.

– Эта книга о святой Йиртрудис? Иначе зачем бы этому священнику к ней обращаться, – проговорила я, чувствуя, как в груди поднимается нежданная надежда. Я всегда ощущала бессознательную связь с тайной покровительницей моего тайного наследия.

Внезапно меня накрыло осознание: теория Ормы может оказаться правдой. По крайней мере, тогда моя покровительница сможет по-настоящему стать моей.

Ингар нахмурил брови:

– Это единственная копия писания святой Йиртрудис. Возможно, даже оригинал. Как у вас с историей религии?

– Безнадежно плохо, – отозвалась я.

Ингар этому только обрадовался.

– Всего два поколения назад этот отец Рэйнар стал епископом Рэйнаром из Бластэйна. Обладая властью и поддержкой моего народа – агрессивно настроенных верующих самсамийцев, – он признал святую Йиртрудис еретичкой.

– Из-за каких-то слов в этом писании?

– Из-за всего писания целиком! – воскликнул Ингар. – Йиртрудис ставит с ног на голову все, что мы знаем о святых.

Я понизила голос, как будто порфирийцам было до этого хоть какое-то дело.

– В нем говорится, что святые на самом деле полудраконы?

Ингар отодвинулся, чтобы рассмотреть меня с большего расстояния.

– Это одно из множества ее поразительных заявлений. Но как вы догадались?

Я рассказала ему о теориях Ормы.

– Я нашла эту книгу среди его записок. Он упомянул, что прочитал ее, но не оставил в библиотеке перевода.

– Я запишу его для вас, – сказал Ингар, уверенно кивая. – Теперь, когда я взломал шифр, я могу читать текст с легкостью. Вам стоит узнать эту историю из первых рук. Теперь все стало для меня так очевидно.

Я открыла рот, чтобы узнать, что он имеет в виду, но Ингар перевел взгляд на что-то за моим плечом. Я обернулась и увидела, что к нам приближается Камба, постукивая сандалиями по плитке.

– Мы слышали новости про Абдо, – мрачно сказала Камба. – Мне жаль, что он страдает. Я знаю, это небольшое утешение, но борьба с Абдо может помешать Джаннуле осуществить другие злобные планы. Вот. – Она протянула мне сверток, закутанный салфеткой. – Пирожные для Абдо и его семьи. Пожалуйста, передайте им, что мы их любим и возносим за них свои молитвы. – Я поняла, что пришла пора уходить. Поднявшись на ноги, я взглянула на Ингара.

Он смотрел на Камбу, и его глаза светились, словно полные надежды звезды. В это мгновение я поняла, что он тоже не поедет в Горедд. Я не могла винить его, но печаль вернулась в мое сердце и следовала за мной по пятам до самого дома Найи.

Когда я вошла в сад гротесков той ночью, меня, как никогда, наполняла осмысленность. Я собиралась не просто успокоить гротесков – или саму себя, – но еще и исправить то, что терзало меня уже некоторое время. Я ощущала все возрастающую неловкость из-за глупых имен, которые я дала связанным со мной людям. Мастер Разбиватель был не того рода (даже на гореддийском); а прозвища Тритон (из-за скрюченных конечностей) и Гаргойелла[10] (из-за огромного рта) звучали очень обидно.

Хватало того, что я, не спросив, присвоила себе кусочки огня их сознаний. Теперь я как минимум должна была дать им верные имена.

Я брела по извилистым тропинкам и широким лугам, переходила через реки и шагала сквозь густую листву, чтобы прикоснуться к голове каждого аватара и переименовать их: Брасидас, Флоксия, Мина, Гайос, Гелина, Ингар, Камба, Бланш, Недуар, Од Фредрика, дама Окра, Ларс, Абдо.

Еще я надеялась, что, дав аватарам верные имена, я острее почувствую их присутствие. Возможно, мной двигало не только чувство стыда, но и надежда на обновление (километровые столбы стояли сейчас всего в двадцати трех шагах друг от друга). Если мой сад не мог воплотиться в реальном мире, так тому и быть, но я должна была сохранить его в своем сознании. Я постоянно чувствовала отсутствие Пэнде и Джианни, словно потеряла два зуба и не могла прекратить ощупывать десны языком.

Лишь добравшись до Пандовди, единственного итьясаари, которого я не успела встретить в настоящем мире, я начала осознавать свою ошибку. Огромный чешуйчатый слизняк, облепленный грязью, стал вылезать из болота. Скоро он навис надо мной, дотянувшись до неба.

В буквальном смысле слова.

Его нос – или как правильно назвать заостренный кончик в передней части безликого червя – ударился в ясное небо, словно в потолок брезентовой палатки. Я глазела на него, не веря глазам, а затем повернулась взглянуть на оставшуюся часть сада и ударилась головой о другой кусок обвиснувшего неба.

Я упала на колени, приземлившись на мох – нет, вовсе не на мох, а на землю крошечного розового сада с крошечными солнечными часами в центре и с крошечной дамой Окрой рядом. Размером она не превышала миниатюрную кеглю. Я взяла ее на руку и уставилась на нее. Рядом с миниатюрным розовым садом виднелась узкая щель, которая когда-то была внушительным ущельем. Внутри оказался зажат кеглеобразный Ларс.

Продолжавшее обрушиваться небо коснулось моей шеи. Оно было влажное и холодное.

Я могла достать рукой до любого из уменьшившихся жителей моего сада и до заборов, помечавших границы, до главных ворот и потрескавшейся, но по-прежнему большой двери в домик Джаннулы. Он не сжался: лишь благодаря ему небо не падало на землю.

Я собрала своих людей, словно веточки, и уложила их на лужайку рядом друг с другом. Как это произошло? Неужели я стала виной всему, дав им имена? Я хотела сделать как лучше, просто собиралась… признать их истинную сущность.

Возможно ли, что я в первый раз ясно взглянула на результат собственного труда? Однажды Абдо назвал мой сад узкой будкой. Я ведь всего лишь вообразила все эти человеческие обличья; возможно, когда я переименовала их, иллюзия разрушилась. Мне остались лишь язычки огня сознаний, которые я украла. Когда я прищуривалась, напоминающие кукол аватары слабо светились. Наконец я смогла увидеть огонь сознания, но это меня ничуть не утешало.

Пространство, которое когда-то было таким широким, теперь пугало меня теснотой. Я отодвинула влажную ткань неба и поползла к выходу.

– Это мой сад, все в арде, – сказала я, чувствуя, как слова застревают в горле. – Я исправно ухаживаю за ним. Пускай он верит в меня.

Я открыла глаза в темной квартире Найи. Несколько мгновений я лежала без движения, пытаясь отдышаться и прислушиваясь к шагам, которые эхом раздавались на улице, а еще к поскрипыванию кораблей на волнах никогда не замирающего моря. Мое сердце начало успокаиваться, но справиться с мечущимися мыслями было не так легко.

19

Я связывалась с Глиссельдой с помощью тника, а она, в свою очередь, звонила Киггзу. Все эти бесплодные четырнадцать дней она информировала меня о том, когда прибудет его корабль. В названную дату я с раннего утра болталась у доков, путаясь под ногами рыбаков и портовых грузчиков. Наконец я купила себе обед и была занята попытками отогнать от него наглых чаек, как вдруг я услышала чей-то крик: «Гареджа!», что по-порфирийски значило Горедд.

В гавань вошло одномачтовое судно, которое теперь медленно дрейфовало на запад в поисках свободного места у причала. На нем развевался фиолетово-зеленый флаг, украшенный изображением скачущего кролика – эмблемы королевского дома Горедда.

Я оставила оладьи из баклажанов чайкам и бросилась к западным докам, добравшись до них за пару мгновений.

Я бежала вдоль берега за кораблем. Огибала торговавшихся купцов, ловушки для крабов и сваленные в кучу рыболовные сети. Уворачивалась от груд коробок и толп бородатых моряков, стараясь не упускать мачту с флагом из вида. Я добежала до правого причала, ловя воздух ртом, как раз в тот момент, когда матросы начали опускать трап. Я прошлась взглядом по лицам людей, стоящих на палубе, и заметила ястребиный нос и обширный подбородок ардмагара Комонота, свергнутого предводителя драконьего племени.

Он заметил меня с носа корабля и выкрикнул приветствие. Его кожа уже успела приобрести более темный оттенок: волосы были старательно зализаны, но все равно завивались на концах. Комонот энергично замахал мне, не заботясь о безопасности окружающих. «Серафина!» – крикнул он и бросился к трапу, расталкивая моряков локтями. На нем было длинное голубое одеяние, собранное в складки и вышитое в модном среди порфирийских господ стиле. Когда он подошел ближе, я разглядела в его внешности кое-что новое: по его подбородку тянулся бледный шрам.

Комонот воодушевленно расцеловал мои щеки по порфирийскому обычаю, непонятно зачем схватив меня при этом за уши. Я изо всех сил сдерживала смех. Он старался усерднее большинства драконов, но всегда оставался какой-то нюанс человеческого поведения, который от него ускользал.

Сделав шаг назад, он оглядел меня и заключил в более присущей драконам манере:

– Твой нос сгорел на солнце, но, судя по твоему виду, питаешься ты хорошо.

Я улыбнулась, но тут же выгнула шею, пытаясь увидеть в толпе Киггза. Мне на глаза попадались лишь гореддийские моряки и свита ардмагара, состоящая из секретарей-сааров и их телохранителей-людей.

– Где принц Люсиан? – спросила я, чувствуя, как тревожно сжимается желудок.

– Вот уж чего не знаю, – проговорил Комонот, постукивая пухлым пальцем по губам. Он обернулся к матросу, который терпеливо стоял позади.

– Принц спустился на берег или мы выбросили его за борт, когда разыгрался тот кошмарный шторм?

Я взглянула на моряка. Это был незнакомец с редкой бородкой, чьи волосы были чересчур длинны, а улыбка чересчур… Нет, я знала эту улыбку. Мое сердце знало ее, даже если мои глаза оказались слишком глупы, чтобы понять, кто стоит прямо перед ними.

– Насколько я знаю, принц раздумывал выброситься за борт, пока длился тот шторм. – Киггз говорил серьезно, но его глаза смеялись. – В конце концов он решил, что все-таки стоит потерпеть.

От моего остроумия не осталось и следа.

– Я рада вас видеть, принц.

Киггз последовал примеру Комонота и поцеловал меня в щеки – только вот за уши тянуть не стал. Я поцеловала воздух возле его нелепой бородки. Он пах солью, затхлостью корабля и самим собой.

Внезапно меня охватила неловкость. За эти месяцы мы стали друг другу чужими.

Ардмагар втиснулся между нами и схватил меня за руку.

– Я пошутил – ты заметила? Сказал, что не знаю, хотя на самом деле знал, а потом я притворился, что…

– Заметила, ардмагар. Вы молодец, – произнесла я.

– Он начал шутить, как только мы покинули Лавондавиль, и тренировался на мне всю дорогу, – произнес принц Люсиан Киггз, улыбаясь поверх головы Комонота. – Мне понадобилась всего неделя, чтобы понять, что он шутит.

– Старый саар, новые фокусы, – улыбнулась я в ответ.

– Не думай, что я все так же плохо распознаю насмешки, – проговорил ардмагар, но в его голосе не было злости. Он глазел на толпы народа, корабли и склады. Хотя он провел уже не один месяц в тесном контакте с людьми, человеческое разнообразие все так же поражало его.

Киггз удалился, чтобы переговорить с сопровождающими их людьми и саарами, у которых возникли какие-то проблемы с багажом и носильщиками. Комонот, стоящий у моего плеча, тихонько проговорил:

– В общем, опробовав все другие варианты, я все же согласился с планом Эскар. Я прокрадусь через заднюю дверь, пока мои лоялисты совершат отвлекающий маневр на юге. Конечно, если мне удастся убедить порфирийцев нарушить многовековой договор и разрешить мне пролететь по долине реки Омиги.

– И отпустить изгнанников, – добавила я. – С некоторыми из них я уже встретилась. Похоже, Эскар подготовила вам почву. Вы знаете, где она?

– Она здесь, – произнес Комонот. – Ты же сама только что сказала.

– Нет, она была здесь. Ее нет уже почти месяц, – сказала я, мысленно добавив прошедшие две недели к сроку, который сообщил Лало. – Так ли хорошо вы следите за своими сотрудниками?

– Я о них не беспокоюсь, если ты это имеешь в виду, – отозвался Комонот. Он достал из-за ворота ворох золотых цепочек и начал перебирать их в поисках нужного тника.

Киггз возвращался к нам, пробиваясь сквозь толпу.

– Мы отправили посыльного в дом Малау, – крикнул он. – И они нашли нам носильщиков… – Он осекся при виде драгоценностей ардмагара. – Не размахивайте тниками, – прошипел он и бросился к нему, попытавшись заслонить его от любопытных прохожих.

– Порфирийцы не боятся драконов, – заверила его я.

Ардмагар закатил глаза. Он успел найти нужное средство связи – серебряный продолговатый тник – и уже говорил в него:

– Эскар. Где ты? Сообщи сейчас же.

Мы напрягли слух. Толпа гудела, волны разбивались о берег, две чайки кричали, сражаясь за оладью – не исключено, что мою, – но тник так и не запищал. Комонот пожал плечами:

– Молчание еще ни о чем не говорит. Может, она просто не может сейчас ответить. Она свяжется со мной, как только сможет.

Я почувствовала, как на меня накатывает новый приступ паники.

– Орма тоже исчез.

– А. В таком случае я могу предположить, что их обнаружили Цензоры и они решили спрятаться получше, – произнес ардмагар и отвернулся. К старому генералу подбежал один из секретарей и повел его к паланкину, который они наконец нашли.

– Разве договор между Танамутом и Порфири не запрещает Цензорам забирать отсюда изгнанников? – спросила я, стараясь не отставать. Киггз шел сразу за мной.

– Это относится только к тем, кто официально зарегистрирован, – бросил Комонот через плечо, добравшись до похожего на коробку средства передвижения. Носильщик отодвинул фиолетовую в белую полоску штору, и ардмагар неуклюже залез внутрь. – Твой дядя, скорее всего, не регистрировался.

Киггз, стоящий рядом со мной, тихонько сказал:

– Не волнуйся, мы выясним, что случилось.

Я глупо кивнула. Обжигающий страх вернулся: я ощутила его всплеск где-то под ребрами. Все это время я пыталась подавить беспокойство об Орме, но слова Комонота о Цензорах снова его всколыхнули. Я сделала чуть заметный вдох и жестом указала на паланкин.

– Куда вы отправляетесь сейчас?

– В дом Малау. Там нас ждут, – сказал принц. Вместо того чтобы сесть в паланкин вслед за Комонотом, он всматривался в мои глаза. На его собственном лице была написана смесь обеспокоенности и сожаления. Волосы Киггза развевались на ветру, залетая в разделяющее нас пространство.

Ардмагар высунул голову из-за полосатых шторок.

– Хватит бездельничать, принц. Вам сейчас встречаться с родом Агогой и выступать от лица нации.

– Дайте мне минутку. – Киггз раздраженно махнул рукой, не отводя глаз от моего лица. Ардмагар фыркнул и втянул голову обратно в паланкин.

Киггз подался вперед, и у меня перехватило дыхание, что было очень глупо.

– Сельда рассказывала о твоих новостях. Она беспокоится. Не хочет, чтобы ты чувствовала, что потерпела поражение.

Я перевела взгляд на каменный причал, который омывали волны. Смотреть в глаза Киггза я больше не могла.

– А еще она сказала, – упрямо продолжил он, – Люсиан, позаботься о ней, ведь она сейчас так ранима. Скажи ей, что мы все так же любим ее и очень радуемся тому, что она попыталась. И что все будет хорошо.

Раньше я не думала о своей ранимости, но теперь его слова вызывали в моей душе яростный прилив эмоций. Я не смогла найти Орму, не смогла защитить Абдо от Джаннулы, не смогла собрать итьясаари. Я обрела сад, о котором так мечтала, но не могла сохранить его в своей жизни. Принц, к которому так рвалось мое сердце, приплыл сюда, но его ответ оставался таким же, как и раньше. На секунду мне показалось, что я не выдержу. Я помедлила, собираясь с силами, чтобы дать ответ.

– Она очень добра. Добрее, чем я того заслуживаю.

– Мы еще обсудим, что ты заслуживаешь, – сказал он. Хотя я по-прежнему на него не смотрела, я услышала улыбку в его голосе. – У нас будет много времени.

– Да, будет! – крикнул Комонот за нашими спинами, снова высовывая голову, словно нетерпеливая черепаха. – Принц, идите сюда сейчас же. Серафина, приезжай вечером в дом Малау. Там состоится торжественный ужин в честь нашего прибытия, хозяева не станут возражать против еще одного гостя. Говорите там уже друг другу то, что полагается.

Наконец я все-таки посмотрела Киггзу в глаза. В них плескались надежда и тревога. Он отстранился и полез в паланкин. Носильщики взялись за ручки и медленно побрели прочь, вверх по холму, по направлению к разноцветным мраморным фасадам западной части города.

Я проводила его взглядом, размышляя, сможем ли мы с Киггзом когда-нибудь сказать друг другу все, что нам нужно было сказать, и сколько времени на это уйдет. Где-то высоко над моей головой рассмеялась чайка.

Мне было совершенно необходимо вымыться, если я этим вечером собиралась выйти в свет. Я вернулась в квартиру Найи, чтобы взять вещи и узнать, как дела у Абдо.

Сегодня здесь собралась почти вся семья. По серьезным выражениям лиц я поняла, что ничего не изменилось. Чтобы достать из-за шторы коробку с банными принадлежностями, мне нужно было пройти через всю квартиру, что заняло у меня некоторое время. После туманных намеков со стороны тетушек и прямого выговора со стороны Найи я наконец поняла, что здороваться со всеми сразу – это страшная грубость. К старшим подобало обращаться по очереди, называя его или ее по имени. Забрав коробку, я снова пошла через всю комнату и попрощалась с каждым по отдельности. Тетушки Абдо рассмеялись и крикнули мне вслед: «Мы почти тебя воспитали!» и «Не забудь дать чаевые смотрителю!».

Я уже несколько раз бывала в бане, три из них – без сопровождения. Я все еще ходила днем, в час, предназначенный для стариков: у моей храбрости были границы. Когда на меня глазели пожилые люди, я могла притвориться, что все дело в их плохом зрении.

Я оставила одежду в специальной ячейке (не забыв дать смотрителю чаевые), прошла под струей холодной воды, лившейся изо рта декоративного дельфина (мучительная процедура, которая, по словам Найи, была совершенно необходима для гигиены) и залезла в теплый общий бассейн. Старики – всех полов и родов, которые могла предложить Порфири – устроились по периметру, усевшись на длинную скамейку, под водой. Их головы болтались на поверхности, как веселые кочаны капусты. Некоторые уже знали меня в лицо и приветственно кивали. Другие глазели, но, кажется, их больше удивляло мое белое, как у призрака, тело, а не чешуя на поясе.

– А правда, что южане живут в пещерах? – громко спросил старичок, не заботясь о том, понимаю я его или нет. – Как те сверчки, похожие на пауков. Посмотрите, она же почти прозрачная.

К моему неописуемому облегчению, о чешуе никто не говорил. Однако сейчас я почувствовала, как кто-то проводит пальцем по моей спине – как раз по линии, где человеческая кожа уступала драконьей. Эти места часто краснели и воспалялись: моя плоть вела бой с острыми чешуйками, пробивавшимися сквозь нее. Неожиданное прикосновение вызвало острую боль, и я вздрогнула, едва сдержав крик. Беззубая бабушка справа от меня широко улыбнулась, и в ее глазах загорелись озорные полумесяцы.

Она промямлила что-то – я даже не надеялась понять, что именно. Женщина, сидевшая с другой стороны от нее, захихикала так, что ее тело заходило ходуном, а потом громко и медленно произнесла:

– Одолжи ей серебряных зубов, колючая иностранка. У тебя их слишком много, а у нее не осталось ни одного.

Я не смогла сдержать смех, и ко мне тут же присоединились все остальные. Найя предупреждала, что, глядя на меня, люди будут одновременно испытывать трепет перед итьясаари и недоумение из-за моей национальности. Похоже, эти два чувства наконец слились в одно, и получилось чистое веселье.

Но самым удивительным было то, что я не возражала. Эта чешуя, видимая эмблема моего стыда, когда-то вселила ужас в Родию. Я скрывала и подавляла ее, а однажды даже попыталась избавиться от нее с помощью ножа – так почему я теперь могла смеяться над ней вместе с незнакомцами? Что-то во мне изменилось. За моими плечами был долгий путь.

Я вытерлась и надела свой самый красивый наряд – темно-голубую тунику, вышитую красными, золотыми цветами и стеклянными кругляшками. Юбка была длиннее и объемнее, чем обычная – она ниспадала ниже колен четкими, отглаженными складками. Я купила ее в магазине у пристани, предполагая, что рано или поздно мне придется выйти в общество, и не желая надевать полупрозрачные платья без рукавов, популярные среди дам.

Комонот сказал, что ужин состоится вечером, но не дал мне адреса дома Малау. Я оставила коробку с банными принадлежностями у смотрителя (на ночь, за щедрые чаевые) и побрела в библиотеку, замерев на полпути, чтобы полюбоваться оранжевыми и лиловыми тонами закатного неба.

Дом Малау (как сообщили мне библиотекари, с интересом рассматривая мою новую тунику) находился в четырех улицах от дома Камбы. Он не прятался за магазинчиками, а без стеснения занимал весь квартал. Найти его не составило труда. На синей двери висел блестящий латунный молоточек в форме листа аканта[11]. Я переживала, что меня не пустит дворецкий, но его, видимо, предупредили о моем приходе. Он провел меня в атриум с высоким потолком, который выглядел новее и изысканнее того, что я видела у Камбы. Потолок покрывали мозаики с изображениями полуконей-полурыб, осьминогов и морских собак, в стеклянной и позолоченной плитке отражались огни. Из дома доносилось журчание воды и голосов. Статуя внутри фонтана представляла собой мужчину, который держал на голове что-то, сначала показавшееся мне розоватым собором. Взглянув поближе, я поняла: это миниатюрный город с храмами и рынками, вырезанный из розового коралла. Название аллегорической статуи было написано на постаменте, но этого слова я не знала.

– Долг, – произнес знакомый баритон, напугав меня так, что я едва не угодила ногой в фонтан. Киггз хотел подхватить меня под локоть, но я смогла удержать равновесие без его помощи.

– Ты хорошо знаешь порфирийский, – сказала я.

Он скромно улыбнулся:

– Я спросил у дворецкого.

Он привел себя в порядок и переоделся в алый дублет, его волосы еще не до конца просохли после ванны. Я с удовольствием отметила, что он не сбрил бороду, а потом удивилась, почему это меня порадовало. Он заметил, что я смотрю на него, и застенчиво провел рукой по лицу.

– Мне сказали, что люди из рода Агогой скорее воспримут тебя всерьез, если у тебя есть борода, – произнес он.

– Надо попробовать, – произнесла я.

Его губы слегка изогнулись, как будто он сдержал смешок. Я потихоньку вспоминала, чем мне так нравился принц.

– Комонот в столовой вместе с хозяевами, – сказал Киггз и повел меня вперед. – Точнее, в одной из столовых. Я успел найти три, возможно, их тут еще больше.

– Вы просто ужинаете? – спросила я, следуя за ним по коридору. – Никакой политики?

– О нет, здесь сплошная политика, – проговорил Киггз, и в его глазах зажегся проницательный огонек. – Комоноту такие вечера иногда даются очень хорошо. Ну, знаешь, он встречает людей и очаровывает их своим… эээ… очарованием. Нужно за ним приглядывать.

Мы отправились в глубь дома, пройдя мимо просторного зала с куполом вместо потолка, частной бани, напоминающей искусственное озеро, библиотеки и двух садов в классическом стиле. Наконец мы оказались в открытом дворике, мощенном мраморными плитками пяти разных цветов. По периметру стояли диваны, в центре дворика журчал винный фонтан, а все пространство вокруг него было заставлено столиками, на которых грудой лежали деликатесы. Здесь находилось около сотни человек: они прогуливались, угощались едой и вином, вальяжно сидели на диванах, ели и смеялись.

– Здесь действуют законы равноправия, – восторженно прошептал Киггз мне на ухо. – Нет никакой иерархии: мы можем есть и присаживаться, где хотим. Хочу попробовать устроить подобное в Горедде.

Я не хотела с ним спорить. Вероятно, он не замечал слуг, которые бегали по дворику, просачивались сквозь трещины в толпе, наполняя бокалы и забирая пустые тарелки. Вероятно, я замечала их только потому, что сама жила у гавани. Две тетушки Абдо работали служанками в богатых домах.

Киггз повел меня мимо щебечущих гостей к дородной пожилой женщине с бульдожьим лицом. У нее была бритая голова, что являлось символом вдовства (я видела несколько вдов в бане), но она все равно носила золотой венец Агогой, впивавшийся ей в кожу. Она выжидающе подняла брови, глядя на Киггза, как будто уже была с ним знакома.

– Мадам спикер, – проговорил он, уважительно кланяясь. – Позвольте представить вам Серафину Домбег, посланницу королевы Глиссельды к вашим итьясаари. Серафина, это Ее Честь Филлида Малау Милэй.

Я не знала, как полагается приветствовать спикера Ассамблеи. Я попыталась присесть в реверансе, что наверняка выглядело немного странно в моем одеянии, купленном на портовом рынке. Я вдруг поняла, что само мое платье в этой обстановке выглядит немного странно. Не то чтобы я была одета недостаточно официально – я просто принадлежала совершенно другому классу.

Спикер Милэй недоверчиво раздула ноздри.

– Я слышала о вас, – сказала она по-гореддийски. – Если вы хотели временно забрать наших итьясаари, вам следовало сразу со мной поговорить. Я могла бы что-нибудь придумать – даже у жрецов есть своя цена. Но вы вызвали гнев служителей Храма Чахона. Теперь вам никогда с ними не договориться.

Я знала, что Пэнде недоволен, но разве он был в гневе? И все служители храма тоже? Я сделала реверанс, чтобы скрыть смущение, и выговорила:

– Я сделаю вывод из своей ошибки, Ваша Честь.

Она что-то хмыкнула и махнула рукой, чтобы я уходила. Ее свободные полупрозрачные рукава раздувались, когда она двигалась, делая ее похожей на эксцентричную бабочку.

– Это ничего не изменило бы, – мягко сказал Киггз, когда мы пошли прочь. – Сельда сказала, что этот жрец-итьясаари изначально был настроен против тебя. Милэй не смогла бы его купить.

– Возможно. А возможно, смогла бы. – Я вздохнула. Мне не приходило в голову, что Ассамблея может высказаться насчет того, допустимо ли итьясаари ехать на юг и стоит ли им это делать. Теперь я жалела, что не попробовала подойти к проблеме с этой стороны.

– Фина, – проговорил Киггз, и я подняла на него взгляд. Его улыбка излучала тепло и сочувствие. – Я получил строгий приказ не давать тебе грустить. Если я не справлюсь, Сельда с меня шкуру сдерет.

В тот вечер я попробовала много новых блюд – например, осьминога с длиннющими щупальцами, фаршированного кальмаром, фаршированного каракатицей, – и была представлена множеству людей, но тарелки и лица вскоре стали сливаться перед моими глазами в неразборчивые пятна. Некоторые гости бывали в Южных землях (в том числе восьмидесятилетний старичок, который доказывал, что мы в Горедде отравляем себя, поедая сосны. Киггза это высказывание озадачило, но я внутренне рассмеялась, вспомнив Жоскана и капитана Моя). Я познакомилась с главами всех семей-основателей, но запомнила лишь женщину, которую уже встречала, – Амалию Пэрдиксис Лита. С ней были два ее сына – улыбчивые бородатые мужчины лет сорока. Видимо, Камба была в семье самой младшей.

Комонот то попадался нам на глаза, то снова терялся из виду. Где-то в середине вечера он подошел к фонтану и стал рассказывать истории слегка заплетающимся языком. Киггз тут же бросился к Комоноту, и я тоже пошла за ним. Вино сделало ардмагара разговорчивым, а принц не хотел, чтобы толпа гостей узнала о вопросах государственной и стратегической важности.

– Я видел войны и кровавую резню, – говорил старый саар. – Я убивал людей, сжигал деревни, поедал детей и затаптывал собак. Я даже убивал других драконов – не часто, но мне пришлось перекусить не одну шею, умываясь кровью, от которой шел пар. Казалось бы, что нового в том, чтобы сразиться со Старым Ардом?

Вечер выдался жарким, и широкое лицо ардмагара блестело от пота. Он глотнул еще вина.

– Однако никогда еще я не видел подобного. Крики, раздирающие небеса, удушливый серный дым, обжигающий глаза даже сквозь веки. А внизу – долина, устланная обожженным мясом, из которого сочится кровь. И это мясо даже нельзя съесть, потому что совсем недавно оно еще было драконами – соседями по гнезду, попутчиками в полетах. Ты узнаешь то растерзанное крыло, то искалеченную голову – чуешь запахи сотен личностей, заглушаемые вонью смерти.

– Скольких я убил? Они первыми накинулись на нас, распахнув зевы и обнажив клыки. Я надеялся, что мне вообще не придется убивать. Думал, просто укушу кого-нибудь за загривок, чтобы доказать свое главенство, и они отступят. Именно так мы когда-то решали наши споры. Но когда чьи-то когти пытаются выколоть тебе глаза, а твое крыло горит, у тебя не остается выбора.

– Мы победили в той битве, если это можно назвать победой. Лишь на нашей стороне остались драконы, еще способные летать. Наши враги сражались до последнего вдоха – все до единого. – Ардмагар замолчал, и его взгляд остекленел. Он снова переживал тот день.

– Это просто немыслимо, – наконец сказал он. – Эскар была права. Я не могу смириться с таким количеством смертей. В нашей кладке может быть лишь одно яйцо, и мы высиживаем его в течение трех лет. Наши дети медленно взрослеют. Подумать только, сколько времени, ресурсов и знаний осталось лежать на дне той долины – и все лишь для того, чтобы не дать мне вернуться на север… – Он покачал головой, и его рот мрачно искривился. – Какая напрасная жертва.

– Почему они сражались до последнего вдоха? – спросил высокий мужчина, стоящий в первом ряду толпы, которая слушала ардмагара. Я узнала его: это был один из братьев Камбы. Свет люстры бросал блики на его лицо. – Старый Ард – это ведь тоже драконы. Они ценят логику так же сильно, как и вы. Но какая логика в том, чтобы умереть? – Люди согласно зашептались.

Комонот задумался.

– Логика может привести к разным решениям, горожанин. Никто не любит в этом признаваться, даже ваши философы. Драконы чтят ее несокрушимую чистоту, но логика может заставить вас спрыгнуть с холма. Все зависит от того, с чего вы начинаете. От того, какие принципы лежат в основе вашей логики.

– Старый Ард нашел новую идеологию. Потенциально она может привести к тысячам смертей, включая их собственные. И я могу вас заверить: они пришли к таким выводам с помощью беспощадной, непоколебимой логики, исходя из вполне определенного принципа. Теоретически мы могли бы построить обратную логическую цепочку, чтобы узнать, что это был за принцип. Но я не уверен, что хочу это делать.

– Почему? – спросил еще один человек.

Брови Комонота изумленно взлетели вверх.

– Что, если в нем есть смысл?

Порфирийцы засмеялись над этой прекрасной шуткой. Комонот глядел на них, моргая, словно сова. Похоже, он совершенно не собирался шутить.

Наша хозяйка, почтенная Филлида Малау Милэй, успела присоединиться к кругу слушателей. Она приподняла свой бульдожий подбородок и заговорила:

– Падение Старого Арда в интересах Порфири. Их генералы хотят вернуть себе Южные земли, от которых зависит половина нашего достатка. Однако как бы мы ни хотели поддержать вас, ардмагар, вы сами должны признать, что для нас это сильный риск. Что, если мы поможем вам, а вы проиграете? Старый Ард не оставит такое без внимания. Они могут даже обрушиться на нас с возмездием раньше, чем пойдут войной на юг.

Комонот поклонился, глядя на нее с теплотой.

– Я уважаю вашу осторожность, мадам спикер.

– Вы должны сбалансировать этот риск адекватной компенсацией, – проговорила она, наполнив бокал вином из фонтана. – Наш народ придумал множество теорий, но есть одна, с которой согласны мы все: если вам предлагают подходящую цену, всегда можно пойти на уступки.

– Я на это и рассчитывал, – сказал Комонот. – Я готов вести переговоры насчет…

Киггз пихнул ардмагара локтем в бок, из-за чего тот пролил на пол вино. Тут же откуда ни возьмись возник слуга и вытер пятно. Комонот хмурился, пока Киггз что-то быстро шептал ему на ухо.

– Я и не собирался раскрывать все карты! – пророкотал он в ответ. – За кого вы меня принимаете, принц?

Спикер Милэй подняла бокал.

– Переговоры состоятся в комитете в ближайшие несколько дней. А теперь давайте насладимся ужином. Деловые разговоры придают блюдам горький привкус.

Комонот безмолвно поднял свой бокал в ответ и осушил до дна.

20

После ужина все переместились на большую террасу в южной части дома, где полыхали огнем две жаровни. Поэт Шердиль, живший при доме Малау, начал зачитывать свои стихи. Слушая его, гости пили инжирное вино и с нетерпением ждали восхода луны.

Мои знания порфирийского не позволяли мне проникнуться метром и метафорами стихов. Я вслушивалась так внимательно, что подскочила на месте, когда Киггз дотронулся до моего плеча.

– Ой, простите, – прошептал он с легким удивлением. – Вам и правда нравится.

Я пожала плечами:

– Поэзия – это сложно.

– Значит, нравится. – Он улыбнулся. – Не притворяйтесь, я вас знаю. Вы мчитесь за сложным сломя голову, как только представляется возможность. Но я не буду мешать вам, раз вы увлечены стихами.

Меня охватила необъяснимая легкость, словно поднимающийся вверх пузырек.

– Если бы я слушала музыку, у вас не было бы ни единого шанса, но пропустить это представление мне не жалко.

Но он все-таки сомневался. Я взяла его за руку, чтобы придать ему решительности. Мы одновременно подумали об одном и том же и стали оглядываться в поисках Комонота. Ардмагар сидел в дальнем конце террасы и приятно проводил время с бокалом вина. Старясь не попасться ему на глаза, мы стали подниматься вверх по террасе мимо веселых гостей и покрытых глазурью горшков с декоративными растениями по направлению к затихшему дому.

В коридорах было прохладно и пустынно. Киггз провел меня в треугольный сад, который разбили на месте, оставшемся после пристройки нового флигеля. Воздух пьянил ароматами лимона и жасмина. Матовые окна излучали теплое свечение: в доме горели лампы. Крыша закрывала восходящую луну, но по таинственному сиянию можно было понять, откуда она вот-вот появится. Мы присели на прохладную каменную скамейку на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы между нами могло вместиться толстое существо – Благоприличие.

Благоприличие. Если бы в Горедде решили высекать аллегорические статуи, начать стоило бы именно с него.

– Вы не говорили мне, что Комонот отправился на фронт, – сказала я, поправив юбку туники. – Я думала, он все это время бродил по замку и сводил Глиссельду с ума.

– Ему удается делать это даже на расстоянии, – сказал Киггз, скрестив ноги, словно ребенок. Благодаря бородке его улыбка казалась еще добрее. – Мы не могли рассказать тебе по тнику, но он уехал почти сразу же после тебя. Решил, что больше не будет вести войну на расстоянии. Теперь, увидев, что там действительно происходит, он изо всех сил старается положить этому конец. Он согласен с Эскар, что стоит ему попасть в Кераму, война прекратится, потому что вопрос престолонаследия будет решен как подобает. Конечно, он может проиграть в споре за трон – или в бою, или что они там устроят. Но гражданская война окончится.

– А как же новая идеология? – спросила я. – Они не продолжат биться за нее?

Киггз покачал головой и вздохнул:

– Именно эти вопросы мешают мне спокойно спать. Комонот считает, что закон и обычай одержат верх. Нам остается только доверять ему, потому что кому нам доверять, если не ему? Но я не могу делать вид, что такого риска нет.

Киггз потянулся к потайному карману дублета и достал оттуда бронзовый тник в форме медальона святой Клэр.

– Сельде завтра исполняется шестнадцать, – сказал он, взвесив аппаратик на ладони. – Мы с Комонотом, скорее всего, допоздна просидим в Ассамблее. Сейчас дома за полночь, но будет лучше, если мы разбудим ее в день рождения, а не на следующий день.

– Гораздо лучше, – сказала я, грустно улыбаясь его методичной заботливости.

Он щелкнул переключатель, и мы принялись ждать. Никто не отвечал. Прошла минута, и Киггз нахмурился.

– Этот бездельник паж наверняка опять уснул под столом в кабинете.

– Возможно, он пристрастился к выпивке из-за напряженной работы, – мрачно пошутила я.

Киггз помрачнел еще сильнее.

– Видимо, придется попробовать еще раз завтра.

– Л-люсиан? – прохрипел голос Глиссельды. – Это ты?

Его лицо озарила улыбка облегчения.

– Да! А еще…

– Слава всем святым на Небесах! Но кто успел тебе сообщить? – крикнула она звенящим от слез голосом. – Я как раз шла связаться с тобой…

Киггз поймал мой взгляд. В его круглых глазах читалась тревога.

– Что значит – кто успел мне сообщить? Это счастливое событие произошло шестнадцать лет назад. Времени было достаточно.

Повисло молчание, пока она осознавала смысл этих слов.

– Ах ты злодей! – воскликнула она. – Ты ничего не знаешь. Звонишь просто, чтобы поздравить с днем рождения.

– Конечно, гусынюшка! – подтвердил он.

– Представляешь, – произнесла Глиссельда дрожащим голосом, – я совершенно о нем забыла.

Киггз прерывисто вздохнул:

– Что случилось?

Глиссельда разрыдалась.

– Ох, Люсиан! Святой Юстас все-таки пришел за бабушкой, да упокоится она с уютом в Небесных ладонях.

– Д-да устроится она за Небесным столом, – отозвался принц, глядя перед собой пустым взглядом. Он потер бороду указательным и большим пальцами. А потом поднес их к глазам.

Я наблюдала за Киггзом, прижав ладонь к сердцу. После событий середины зимы королева Лавонда медленно угасала, но весть о ее смерти все равно стала шоком.

– Она ушла без мучений, – рассказывала Глиссельда. – Я накормила ее завтраком. Медсестра сказала, что за обедом она была какой-то сонной. К ужину мы ее не добудились. Весь вечер она медленно ускользала от нас. – У Глиссельды сорвался голос, и она тихонько откашлялась. – Она начала восхождение по Золотой Лестнице. Мама наверняка ждет ее наверху. Хочет отругать, что она пришла так скоро.

– Нет, – мягко сказал Киггз. – Дядя Руфус не позволит ей ругаться. Он тоже ее дождется – вместе со святым Брэндоллом и пирогом с патокой.

– Бабушка никогда не любила пироги с патокой, – возмутилась Глиссельда.

– Поверь мне, на это он и рассчитывает.

Они еле слышно рассмеялись и снова заплакали. Я прижала костяшки пальцев к губам. Меньше чем за год они потеряли принца Руфуса, принцессу Дион, а теперь еще и бабушку – всю свою семью.

– Ты говорил, рядом с тобой кто-то есть? – спросила Глиссельда, внезапно устыдившись своей слабости.

– Тут Фина, – сказал Киггз.

– Привет, – проговорила я, глупо помахав рукой, как будто она могла меня видеть.

– Фина! – вскрикнула Глиссельда. – Как удачно, что ты здесь! Теперь мое сердце спокойно – раз вы вместе, целые, невредимые и… живые. Скоро вы вернетесь домой, и все снова будет хорошо. Или почти хорошо.

Киггз не ответил. Он закрыл глаза и уронил голову в ладони. Я откашлялась и произнесла:

– Я готова отправиться домой, Ваше Величество. Я так соскучилась по дому…

– Я тоже! – воскликнула юная королева. – Разве это не глупо, учитывая, что я и так дома? Но с тех пор как умерла мама, это место стало чужим, а когда уехал Люсиан, оно помрачнело еще больше. Люсиан, ты рассказал ей про форт Надморье?

Он поднял голову, собираясь ответить, но Глиссельда не дала ему произнести ни слова:

– Заберите рыцарей и отправляйтесь домой. – Ее прервал чей-то едва слышный голос. – Меня зовут. Мой долг – сидеть у постели бабушки вместе со святым Юстасом. – У нее снова перехватило дыхание. – Но спасибо вам. Вы позвонили в самый подходящий момент и сделали невыносимое чуть более выносимым. Я так благодарна вам обоим.

Она отключилась. Киггз убрал тник и снова сжал голову руками, упершись локтями в колени. Его плечи дрожали. Я сложила руки перед собой. Как мне хотелось утешить его, прижав к сердцу! Может быть, все-таки стоило это сделать, пусть мы и пообещали друг другу, что не будем допускать вольностей? Он так непреклонно сохранял верность Глиссельде – и я была в целом согласна с ним. Но ведь иногда можно отступить от правил, чтобы проявить доброту?

К сожалению, я не была уверена, что это доброта, а не эгоизм. Я зажала руки между колен.

Киггз провел пальцами по кучерявым волосам.

– Прости меня, Фина. Я думал, что мы пожелаем ей счастливого дня рождения, а потом поговорим или… – Он безжизненным жестом указал на полную луну, успевшую подняться над крышей.

– У нас еще будет время, – утешила его я. – Мы проговорим всю дорогу до форта Надморье.

– Да, будет, – повторил он с неожиданной горечью. – Именно этого я и хотел. Мне было необязательно плыть сюда с Комонотом, как ты понимаешь. Он может о себе позаботиться. Ты добралась бы до дома сама, да и рыцари способны отыскать Горедд на карте.

– Ты хотел меня увидеть, – тихонько проговорила я, чувствуя, как обрывается мое сердце.

– И теперь из-за моего эгоизма Сельде придется в одиночестве переживать смерть бабушки. – Киггз вскочил на ноги и беспокойно зашагал взад и вперед. – Даже когда я с ней, на самом деле я далеко. Я знаю, это была моя идея… солгать. Но ложь, пусть состоящая из одних недоговорок, тоже возводит стену между людьми. Теперь я заключен за этой стеной и не могу дать Сельде безоговорочную поддержку, которую она заслуживает.

– Можешь не объяснять мне, – произнесла я, сложив руки на груди. – Я тоже с этим живу. Вообще, я не удивилась бы, если бы ты давно уже обо всем ей рассказал.

Он печально рассмеялся:

– О, я об этом думал. Только разрушится ли тогда стена – или, наоборот, станет еще выше? – Он замолчал, вытирая слезы. – Как ты жила, скрывая правду о себе все эти годы? Ты, наверное, чувствовала себя отрезанной от всего мира.

Я сглотнула комок в горле.

– Так оно и было. А потом я встретила принца, который видел меня насквозь. Он сумел различить правду за маскарадом лжи, и это было ужасно и прекрасно одновременно. Но, к моему удивлению, оказалось, что когда кто-то видит твою истинную суть, тебя охватывает невероятное облегчение.

Темные глаза Киггза смягчились.

– То, что скрывала ты, было не так ужасно. То, что скрываю я, причинит Сельде боль, а я люблю ее как родную сестру.

Между нами с Киггзом тоже стояла стена, построенная из благопристойности и обещаний. Я не могла потянуться к нему, не могла поцеловать его в нахмуренный лоб. Держать себя в руках было невыносимо, но я не сомневалась, что он будет люто корить себя за любой срыв.

– Да, это ее ранит. Но… – я нерешительно осеклась. В моей голове формировалась мысль, которую нужно было одеть в верные слова. – Если бы ты позволил ей нести собственную боль, это могло бы стать знаком уважения.

Он опустился на скамейку, не сводя с меня глаз.

– Что?

– Я имею в виду, – начала я, все еще пытаясь подобрать правильную формулировку, – что ты взвалил на себя всю тяжесть этой тайны, чтобы защитить Глиссельду. Ты решил, что она слишком хрупка, чтобы вынести правду, но так ли это? Может, лучше дать ей возможность проявить силу? В какой-то мере ты окажешь ей этим честь.

Он фыркнул, но я видела, что заставила его задуматься. Вот что я любила больше всего на свете – задумчивого Киггза. В его глазах зажглись огоньки. Я снова сжала руки между колен.

– Это самый мудреный софизм[12], который я слышал в своей жизни, – сказал он, грозя мне пальцем. – Вероятно, мне стоит дать ей пощечину, если болью можно оказать ей честь?

– И кто из нас софист? – поинтересовалась я. – Ты же сам понимаешь, что это нелогичный аргумент.

Он скорбно улыбнулся:

– Я еще поспорю с тобой, потому что ты не права, но сейчас у меня нет сил. – Он потер глаза. – Завтра меня ждут долгие переговоры. – Он зевнул.

Я поняла намек, хоть мне очень этого не хотелось.

– Мне нужно дать тебе поспать, – сказала я и поднялась на ноги, но тут Киггз взял меня за руку. В этот момент целый мир сжался до одной точки. Все, что мы чувствовали и понимали, все сущее и весь вакуум оказались заключены между двумя ладонями – одна из них была теплой, а другая холодной. Я не знала, какая кому из нас принадлежит.

Он еле слышно перевел дыхание и отпустил меня.

– Увидимся завтра, – сказал он. – И я с тобой поспорю.

Я поклонилась.

– Доброй ночи, принц, – сказала я, не сомневаюсь, что за моими словами он услышит другие слова – то невысказанное, что я не имела права произнести.

21

Меня не пригласили на встречу Комонота с главами семейств Агогой, но я на это и не рассчитывала. Сомнений не оставалось: нам с Киггзом в скором времени предстояло покинуть Порфири. Сколько дней могло уйти на переговоры? Я решила, что не буду тратить оставшееся время на то, чтобы убедить итьясаари отправиться со мной на юг. Они счастливы здесь, пусть так оно и остается. Я приеду к ним в гости, когда настанут более мирные времена.

Отказавшись от бесплодных попыток, я провела следующее утро с Абдо и его семьей. Последние два дня он не так мучился из-за жара и казался спокойнее, но все время спал. Я надеялась, что Джаннула отступила и что, как только он откроет глаза, Найя сможет отвести его к Паулосу Пэнде. Где-то около полудня я отправилась на портовый рынок и поиграла на флейте, стоя на солнышке. Дети скакали вокруг меня и водили хороводы. Я надеялась, что ко мне подойдет Брасидас, но его не оказалось поблизости.

Я вернулась к Найе ближе к вечеру. Оказалось, что ардмагар Комонот прислал мне записку: «Мы с принцем будем ждать вас в общественном саду Метасаари на закате». Вот и все, никаких намеков на то, как прошли переговоры.

Я пришла пораньше и поужинала в ресторанчике, в котором когда-то встретила саара Лало. Я полюбила осьминожьи шарики в подливе и не сомневалась, что, вернувшись в Горедд, буду скучать по порфирийской кухне. Я сидела за столиком, потягивала мятный чай и смотрела, как садится солнце.

Наконец появились Киггз и Комонот – две длинные тени в сгущающихся сумерках. Мы встретились у общественного фонтана, представляющего собой статую морской собаки, из мордочки которой била вода.

– Сюда, – произнес ардмагар вместо приветствия, и мы направились к длинному, низкому дому с колоннадой, стоящему в северной части площади.

– Как прошли переговоры? – шепотом спросила я у Киггза.

Принц покачал головой:

– Мы поклялись держать это в тайне. Пусть это и не мои боги, но я бы не хотел встретиться со Страшной Неизбежностью в темном переулке, – сказал он. – Однако я могу намекнуть, что драгоценный камень, который мы жаждем получить, может быть выкуплен по очень высокой цене, а наш ардмагар еще тот скупердяй.

– Я тебя слышу, – бросил Комонот через плечо и постучал в дверь.

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Тем не менее намек Киггза меня озадачил. Комонот был готов заплатить, чтобы положить конец войне. Какую цену запросили порфирийцы?

Дверь открыла женщина средних лет с короткой стрижкой и серьезным выражением лица.

– Ардмагар, – произнесла она и отдала честь. Она явно была саарантрасом.

– Люсиан, Серафина, – проговорил Комонот. – Познакомьтесь с Икат, предводительницей изгнанных драконов и – насколько я понял – прекрасным врачом.

Икат, по драконьей традиции, никак не отреагировала на представление, но придержала для нас дверь. Она была одета в простую тунику и штаны из неокрашенного хлопка без всяких узоров. Туфель на ее смуглых ногах не наблюдалось. Ничего не говоря, она провела нас через атриум в квадратный сад, находившийся в сердце дома. Под сферическими фонариками, на расставленных по кругу стульях и скамейках, сидело десять саарантраи. По крайней мере, я предположила, что все они были саарантраи. Среди них я заметила Лало. Икат хлопнула в ладоши три раза, и худенькая девочка принесла в сад еще одну скамейку для нас с Киггзом. Мы сели, а Комонот стал обходить всех присутствующих по кругу, представляясь им.

– Я надеюсь, что это не все изгнанники, согласившиеся помочь, – прошептала я Киггзу.

– Это один из вопросов, которые нам предстоит сегодня выяснить, – прошептал он в ответ. – Это «Бесполезный Совет», как его называет Эскар. У саарантраи нет права голоса в Ассамблее, поэтому они создали свое собственное правительство. Оно ничего не решает, но периодически отправляет семействам Агогой петиции, которые те успешно игнорируют.

– Ардмагар нашел Эскар? – спросила я. Принц покачал головой.

Девочка предложила нам медовые пирожные с миндалем. Киггз взял одно и пробормотал себе под нос:

– Если саары будут говорить на мутья, тебе придется их переводить.

– Вы хотите сказать, на мягкоротовом мутья, – сказала девочка по-гореддийски. Киггз поднял на нее взгляд. Ее заостренное лицо напоминало крысиную мордочку, а обнаженные смуглые руки походили на веточки. Она была высокого роста, но, судя по ее дерзкой реплике, я дала бы ей лет десять. Она криво улыбнулась принцу и пояснила: – Если вы ожидаете, что мы будем рычать друг на друга, то будете разочарованы. Мы поменяли звуки мутья на аналоги, которые можно произносить нашими мягкими ртами. Но это один и тот же язык.

Киггз был хорошо образован и сам прекрасно это знал, но все равно вежливо склонил голову. Девушка уставилась на него, выпучив глаза.

– Вот почему вы знаете такие наши слова, как «Танамут» или «ард», – продолжила она ненужное разъяснение. – В то время как на твердоротовом мутья «ард» звучит вот так. – Она откинула голову назад и закричала.

Саарантраи, до этого оживленно разговаривавшие, резко замолчали.

– Ты кричишь на принца Горедда, – сказала Икат и, подойдя к нам, взяла девушку за плечи, как будто хотела увести ее прочь.

– Все хорошо, – произнес Киггз, пытаясь выдавить улыбку. – Мы обсуждали лингвистику.

Икат слегка нахмурилась.

– Принц, это моя дочь Колибрис.

– Бризи, – поправила ее девочка, непокорно задрав подбородок.

Это было порфирийское имя, да и одежда девочки сильно отличалась от других саарантраи. Взрослые носили простые туники и штаны неприметных цветов, а волосы стригли коротко – если не считать Лало с его прической в нинийском стиле.

Однако Бризи была одета в полупрозрачное платье, расшитое аляповатыми бабочками и птичками. Копна волос опасно нависла над ее головой – она явно подражала сложным высоким прическам, которые носили такие дамы, как Камба. Стоило ей пошевелиться, и волосы начинали ходить ходуном. Когда девочка закричала, один локон все-таки выскочил, но она ничего не заметила. Теперь эта прядь свисала ей на плечо, поникшая и одинокая.

Она закончила подавать гостям еду и исчезла в тени дома.

Икат начала встречу, сказав (на мягкоротовом мутья):

– Эскар еще не вернулась. Правильно ли я понимаю, что никто не знает, куда она исчезла?

Никто из сидящих в круге не пошевелился.

– Ты многим обязан ее неутомимой настойчивости, ардмагар, – сказала Икат. – Когда она прилетела сюда прошлой зимой, один только Лало всерьез задумался о том, чтобы покинуть Порфири. У каждого из нас здесь своя жизнь, к тому же мы не до конца доверяем тебе. Твое правительство относилось к драконам с эмоциональными отклонениями гораздо суровее, чем предыдущие три.

– Я сожалею об этом, – произнес Комонот, сидящий на скамейке рядом с Икат. – Я потратил слишком много времени в погоне за недостижимым идеалом абсолютной чистоты драконов. Теперь Старый Ард довел эту идею до крайности, но она изначально была нереалистичной. Для прогресса – или, если выразиться прозаичнее, для выживания нашего вида – потребуется сдвиг в противоположном направлении, к более широкому определению того, кем является дракон. – Он улыбнулся уголком губ, и на его щеке появилась ямочка. Было странно видеть на его лице такое скромное выражение. – Конечно, моя предыдущая попытка потащить наш народ навстречу реформам привела к гражданской войне. Возможно, я не тот, за кем стоит идти.

Когда я перевела его слова Киггзу, тот тихонько присвистнул.

– Только не говори, что он научился смирению!

Сидящие вокруг нас саарантраи что-то серьезно забормотали друг другу. Комонот сидел, сложив крупные руки на коленях, и наблюдал за ними ястребиным взглядом.

– Ты демонстрируешь поразительную гибкость мысли для дракона без эмоциональных отклонений, – сказала Икат, и Комонот склонил голову. – Многие из нас давно потеряли надежду вернуться и прогнали из своих сердец желание снова увидеть родную землю, посчитав его неосуществимым. Мы убедили себя, что прекрасно вписываемся в общество порфирийцев, да и они приняли нас без условий и ограничений…

– Они однозначно не хотят, чтобы вы улетали, – перебил ее Комонот. – Переговоры зашли в тупик не из-за долины Омиги. Порфирийцы просят почти невозможную компенсацию – за вас.

Икат выпрямила спину и прищурила глаза.

– Они нам не надсмотрщики.

– Это так, – ответил Комонот. – Но у них есть договор с Танамутом и огромное нежелание терять так много врачей, купцов, ученых…

– Не говоря уже о завышенных налогах для лиц, которые не являются гражданами Порфири, – пробормотал кто-то.

– Многие из наших купцов и сами не хотят улетать, – проговорила Икат. – Они нашли новый способ обрести сокровища, а больше им ничего и не нужно. Тем не менее бо́льшая часть нашего племени негодует из-за ограничений. Мы можем принимать истинное обличье лишь четыре раза в год, во время игр. Это осложняет процесс вынашивания детей, я уже не говорю о том, как их потом растить.

– Прекрати говорить обо мне, мама! – пропищал пронзительный голос по-порфирийски, и из-за колонны высунулась Бризи.

Икат не обратила на нее внимания.

– Отложить яйцо за отпущенное нам время невозможно, а человеческая беременность все равно занимает у нас три года. За это время дети становятся слишком большими. Мне пришлось собственными руками вырезать из себя Колибрис, а на следующий день она уже начала ходить.

– Я не хочу в Танамут! – закричала Бризи, заглушая мать. – Это не мой дом! Я порфирийка, хочешь ты этого или нет. Ты не заставишь меня уехать. По порфирийским законам я уже взрослая и могу жить одна.

– Ты не взрослая, – произнесла Икат, перейдя на порфирийский. – И, согласно порфирийским законам, даже взрослые должны подчиняться главе семейства.

Бризи фыркнула, развернулась на каблуках и выбежала прочь. Икат крикнула ей вслед:

– Я собираюсь прожить еще лет двести. Так что лучше тебе смириться с этой мыслью.

Где-то в глубине дома хлопнула дверь. Икат медленно выдохнула, раздув ноздри, а потом спокойно проговорила:

– Ей приходится трудно. Дети, с которыми она играла в раннем детстве, не просто выросли – они успели состариться. А она достигнет интеллектуальной и половой зрелости только лет через пять. Она не понимает наши обычаи, а мы никак не можем понять ее.

– Укуси ее, – серьезно предложил Комонот. – Прямо за загривок.

Икат покачала головой:

– Порфирийские законы запрещают наносить детям физический вред.

– Какой вред? – воскликнул Комонот. – Моя мать кусала меня каждый день в течение тридцати лет.

– Я же говорил тебе, – вставил саарантрас, сидевший напротив Икат. – Их законы подрывают наши культурные традиции. Они видят варварство в вещах, которые не могут понять.

– Но для человеческих особей укус не безопасен, – возразил Лало. – Их кожа тонкая, и инфекция…

Неожиданный оборот, который принял этот разговор, так меня поразил, что я перестала переводить. Киггз ткнул меня локтем в бок.

– О чем они спорят?

Я открыла рот, не зная, как ему объяснить, но тут кто-то застучал в дверь. Бризи вылезла из тени дома, чтобы впустить гостя, и через несколько секунд в сад зашла высокая черноволосая Эскар. Все смотрели на нее, разинув рты, – и я не была исключением, – но она не обратила на наши взгляды внимания и даже не поздоровалась. Вместо этого она подошла к одной из скамеек и, ничего не говоря, подождала, пока саарантраи подвинутся, чтобы она могла присесть.

Тишина приобретала неловкий оттенок. Наконец Комонот произнес:

– Ты опоздала.

– Это так, – проговорила Эскар, откинув с глаз челку. Она окинула комнату взглядом, отмечая собравшихся, и коротко кивнула нам с Киггзом. – Но теперь я пришла. Полагаю, вы обсуждаете детали путешествия вверх по Омиге? Продолжайте.

– Где ты была? – спросил Комонот, пронзая ее взглядом. – Я ожидал увидеть тебя здесь. Рассчитывал на твою помощь в планировании операции.

– Я и помогала, – холодно произнесла Эскар. – Я разведывала обстановку и прорабатывала маршрут за пределами долины Омиги. В этой части Танамута патрули Старого Арда встречаются редко, но все-таки они там есть.

– Ты узнала их маршруты? – спросил Комонот.

Эскар уселась поудобнее.

– Некоторые из них. Но нам понадобятся укрытия. Я предлагаю захватить служебное здание Цензоров по пути к Кераме. Мы легко сможем добраться до лаборатории номер четыре, если полетим вдоль реки Мекони и…

– Подожди, – перебил ее Комонот, нахмурив брови. – Я не ссорился с Цензорами.

– Разве ты только что не пообещал ослабить гонения на драконов с эмоциональными отклонениями? – воскликнула Икат. – А Цензоры как раз и выступают их инициаторами!

– Если ты приведешь этих изгнанников домой, Цензоры поссорятся с тобой, – отрезала Эскар. – Это место подходит нам со стратегической точки зрения. Его плохо охраняют, патрулей там тоже нет. Я когда-то работала в этой лаборатории и до сих пор поддерживаю контакт с квигутлом из бойлерной.

Комонот покачал головой:

– Ты слишком много на себя берешь, Эскар. Мне нужно обдумать все возможные…

– Это разумный план, – возразила она. Ее голос внезапно напрягся, словно перетянутая струна. Глаза Эскар – два черных озера – отыскали мои, и я почувствовала, как желудок сжимается от дурного предчувствия. – В лаборатории № 4 заперт Орма.

22

Мир поплыл у меня перед глазами, стало не хватать воздуха. Я не могла думать.

К тому времени, как я поняла, что иду, мы были уже у гавани – словно я уснула, а запах рыбы меня разбудил.

Киггз взял меня за руку. Я замерла и глупо заморгала. Вокруг было темно и безлюдно.

Думать было больно. Память таяла словно туман, стоило схватиться за нее слишком крепко.

Киггз всматривался в мое лицо.

– Как ты себя чувствуешь?

Я опустила мысленный палец в воду своего сознания, чтобы проверить температуру.

– Я… я не чувствую. Вообще ничего.

– Мы почти у дома Найи, – сказал он. – Сможешь дойти?

Цензоры уже давно преследовали Орму. Теперь они вырежут его воспоминания, и, когда мы снова встретимся, мой любимый дядя меня не узнает.

Я сильнее сжала руку Киггза. Мир кружился; принц оставался единственной точкой опоры. Он задал какой-то вопрос. Я попыталась вспомнить.

– Э, я не… это не… Прости.

Единственным источником света были окна и бессердечная луна – его едва хватало, чтобы разглядеть тревогу на лице принца. Он положил вторую руку на мою щеку.

Я наблюдала с безопасного расстояния, как если бы он был осой.

Он потянул меня за собой, и мы пошли на восток (за этим я тоже наблюдала со стороны). Мы прошли мимо дома Найи, потому что Киггз не знал, где именно она живет. Нужно было ему сказать (я заметила, что говорю).

С нами поздоровалась Найя. Абдо (бедняжка Абдо) лежал в своем закутке и не шевелился.

– Она очень огорчилась, – сказал Киггз (он говорил о какой-то общей знакомой). – Ее дядю забрали Цензоры.

(Почему никто не удалил мои воспоминания? Какое бы это было благо.)

– Разумеется, вы можете остаться, – сказала Найя, отвечая на чей-то вопрос.

Потом я оказалась в постели. Киггз сидел на полу рядом со мной и держал меня за руку. В руке Найи была лампа.

Я заметила границу между явью и сном. Она была голубого цвета.

Проснувшись на заре, я наконец смогла ясно мыслить и вспомнила все: отчет Эскар, ярость саарантраи по отношению к Цензорам. То, как отключился мой разум. Киггз…

По-прежнему был здесь. Он заснул у кровати, сложив руки на простыне. Я с легкостью могла дотянуться до его вьющейся бороды. Поколебавшись, я поправила прядь волос, упавшую ему на глаза.

Он проснулся и заморгал.

– Как ты? – прошептал он, растирая плечи.

– Это не я спала сидя.

– Я в порядке. Только вот Комонот, наверное, удивляется, куда я пропал. – Киггз потер рукой глаза. – А может, и нет. Его реакции трудно предсказать.

– Мне так жаль, что я…

– Тебе не за что извиняться, – сказал он, серьезно посмотрев на меня. – Я знаю, как много Орма для тебя значит и как ты за него боялась. Если это сможет хоть как-то тебя утешить, изгнанники в ярости из-за того, что Цензоры украли Орму, пусть он и не был одним из них. Все согласились захватить лабораторию № 4 по пути в Кераму. Комонот по-прежнему сомневается, но они, скорее всего, не оставят ему выбора.

Это не слишком обнадеживало – у Цензоров было предостаточно времени, чтобы лишить Орму воспоминаний, – но я героически попыталась улыбнуться.

Киггз с нежностью посмотрел на меня и положил руку мне на волосы.

– Страшно не хочется этого говорить, но я должен идти. С тобой точно все будет нормально?

– Наверное, – сказала я, присев на кровати. Киггз встал и потянул меня за собой. Мы оказались лицом к лицу в утренней полутьме. Я не знаю, кто из нас первым обнял другого – или мы пришли к этому безмолвному решению вместе. Мы прижались друг к другу. Его борода царапала мне щеку. У меня бешено забилось сердце, и я вдруг поняла, что наша способность к самоконтролю еще не прошла ни одной серьезной проверки. Если нам предстояло вместе плыть на корабле, нашу решительность ожидало испытание.

Хотя совместное возвращение домой не было моим единственным вариантом. Меня терзало ощущение, что я должна сделать кое-что другое.

Ход моих мыслей прервал звук, донесшийся из гостиной. Мы виновато отстранились друг от друга. Я слегка отдернула штору и, к своему изумлению, увидела Абдо, который стоял у стола Найи и накладывал в тарелку вчерашние хлебные лепешки и оставшийся гаар – пасту из анчоусов, оливок, чеснока и кошачьей мяты. Потом он присел на диван, поставив блюдо рядом с собой, и начал ложкой намазывать гаар на треугольные кусочки хлеба. Он делал это медленно, одной рукой, но, как только закончил, мгновенно все проглотил. Он ел с закрытыми глазами, будто никогда в жизни не пробовал еды вкуснее.

Не было ничего прекраснее, чем смотреть на проснувшегося Абдо, но я боялась себя обнадеживать. Он мог быть собой, а мог оказаться Джаннулой. Я прижала руку к губам, пытаясь решить, что делать дальше.

– Ох, слава всем святым, – выдохнул Киггз, стоящий рядом со мной. Я ему почти ничего не рассказывала, видимо, они с Найей проговорили больше, чем я думала. Он сделал шаг вперед, но я подняла руку, останавливая его.

Абдо услышал слова Киггза или уловил звук его движения, и карие глаза мальчика широко распахнулись. Я вгляделась в них в поисках Джаннулы, но безрезультатно. Стояло раннее утро, и в квартире царила полутьма. Возможно, ее там все же не было.

Абдо намазывал еще один ломтик хлеба, и тут до меня дошло: он ел неправильно, намазывая гаар ложкой, как сделал бы южанин. Порфирийцы макали в гаар лепешку.

– Уходи сейчас же, – прошептала я с тяжелым сердцем. – Он до краев наполнен Джаннулой.

Киггз прошептал в ответ:

– Наверняка с ней можно вступить в переговоры. Разреши мне попробовать?

Я многозначительно уставилась на него. Неужели он не понимал, что Джаннула увидела его на пороге моей спальни и теперь она могла использовать эту информацию против нас двоих? Однако, судя по всему, он лишь сделал вывод, что ему пора уходить. Конечно, он не осмелился меня поцеловать, лишь дотронулся до моей спины, а потом пятью быстрыми шагами пересек комнату.

– Абдо, очень рад видеть тебя в добром здравии! – сказал он, на секунду остановившись перед диваном, и вышел из квартиры.

Я закусила губу. Зачем он привлек к себе внимание Джаннулы? Теперь добра не жди.

Абдо наслаждался едой, не поднимая на меня глаз. Я прошептала, чтобы не разбудить Найю:

– Я знаю, что ты здесь.

Он посмотрел мне в лицо. «Как же вкусно, – произнесла Джаннула с помощью сознания Абдо. – Мне до смерти надоела самсамийская еда».

Значит, она по-прежнему оставалась в Самсаме? По крайней мере, она хотела, чтобы я так думала.

– Как твои дела? – спросила я, делая несколько шагов вперед, к середине комнаты. – Как старый добрый Джозеф?

Абдо искоса посмотрел на меня. «Он совершенно ручной, что очень удобно, так как мне пришлось провести много времени в священном трансе, пока Абдо боролся со мной. – Лицо Абдо исказила уродливая гримаса. – Он причинил мне множество неудобств, пока я пыталась заниматься другими вещами».

– Какими вещами?

Абдо засунул в рот еще один кусочек хлеба. «Ты узнаешь, когда придет пора. А пока тебе нужно удвоить усилия, чтобы собрать наш народ. У меня не осталось связей с порфирийцами. Я пыталась поймать близнецов – с ними проще всего, – но они слишком бесхитростны, и мне негде спрятаться. Этот мерзкий Зитос Морс постоянно меня замечает».

Мне совершенно не хотелось узнавать это имя от Джаннулы.

– Ты хочешь сказать, Камба, – холодно поправила ее я.

«Не говори мне, что я хочу сказать, – произнесла она, прищурив темные глаза Абдо. – Тебе пора перестать тратить время впустую. Абдо вчера слышал ваш разговор. Ты наконец поняла, что твой зловредный дядюшка попал к Цензорам – туда ему и дорога. Прямо сейчас они со всей жестокостью перебирают его сознание, ниточка за ниточкой, и стирают воспоминания в порошок».

Я почувствовала себя так, будто она ударила меня ногой в живот, но постаралась сохранить спокойствие. В ее голосе звучала нотка презрения – и не только к Орме. К кому же? К его похитителям? Но с чего бы ей презирать Цензоров? Возможно, они тоже украли у нее любимого человека?

«Одним отвлекающим фактором меньше, – продолжила она. – Но как насчет остальных? Я не думала, что ты из тех, кто заводит интрижки. Абдо знает с кем. – Она пронзила меня взглядом. – Я отыщу здесь его имя, не волнуйся».

Лицо Абдо исказилось от боли. Он схватил себя за пучок волос и, потянув за него, свалился с дивана. Я успела его подхватить, чтобы он не ударился головой, но он забился в моих руках. В своем сознании я услышала, как Джаннула вопит от ярости.

Через мгновение к нам подбежала Найя и обхватила Абдо своими сильными руками, словно хотела стать якорем и удержать его. Он сражался еще несколько мгновений, а потом затих.

– Абдо! – крикнула она голосом, наполненным болью, но он поднял здоровую руку и погладил ее по волосам.

«Я… я устроил засаду», – раздался его настоящий голос внутри моей головы.

На мои глаза навернулись слезы. «Она снова завладела тобой во сне?»

«Я спрятался и выманил ее, а потом нанес удар, – сказал он. – Я все еще сражаюсь, Фина, но я так устал…»

Он тихонько расплакался на плече Найи. Она баюкала его и шептала что-то, уткнувшись в его волосы. Ее очки в золотой оправе сбились набок, но она их не поправляла.

Следующие несколько минут он молчал.

– Абдо, ты еще тут? – спросила я дрожащим голосом.

Абдо не ответил. Темная пучина борьбы снова сомкнулась над его головой.

Вскоре к нам пришли три тетушки Абдо и принесли с собой завтрак. Я не могла проглотить ни кусочка. Найя рассказала им, что Абдо очнулся на несколько мгновений, и настроение в квартире сразу значительно улучшилось. Пусть они не могли отвести мальчика к Пэнде прямо сейчас, конечно же, это был лишь вопрос времени.

Я не была в этом уверена, но не хотела разбивать их надежды. Отправившись на прогулку вдоль пристани, я постаралась затеряться среди моряков и сетей, в которых бились серебристые рыбки. Небо было оскорбительно, неприлично голубым. Какое право оно имело улыбаться кому-то в такое утро?

Как я могла вернуться домой и не узнать, чем закончится битва Абдо? Возможность остаться здесь, среди итьясаари, в которых не могла проникнуть Джаннула, показалась вдруг соблазнительной – но это было невозможно. Я не могла сбросить с себя обязательства, да и ради чего? Я все равно не могла помочь Абдо.

Как и своим друзьям в Горедде, которых Джаннула тоже поймала в сети. Я почувствовала себя абсолютно беспомощной.

Я гуляла так несколько часов, пытаясь отправить отчаяние в тот ящик своего сознания, где оно обычно хранилось. Видимо, я долго наблюдала за темным дымом, заклубившимся на юге, прежде чем поняла, на что смотрю: в море что-то горело. Вокруг меня собралась толпа людей, пытающихся разглядеть, что происходит. Протиснувшись мимо зевак ближе к краю западного волнореза, я увидела, что остров Лайка огибают два корабля. Один из них гнался за другим. Корабль-преследователь горел.

Оба корабля плыли под самсамийскими трехцветными флагами. Мир вокруг меня вдруг обрел резкие очертания.

Первый корабль на полной скорости несся к гавани, в то время как преследовавшее его судно замедлило ход, так как огонь перекинулся с корпуса на паруса. Из порта Лайки выплыли два быстрых порфирийских баркаса. Они с легкостью окружили дрейфующий, полыхающий огнем корабль, и начали спасать моряков, которые спрыгивали в море, чтобы уберечься от пламени.

Люди вокруг меня что-то кричали, а потом начали визжать: второй корабль приближался к гавани слишком быстро. Стоит ему миновать маяки, и он уже не сможет остановиться. Команда явно была неопытной: моряки спустили паруса, чтобы ветер не гнал корабль вперед, но сделали это недостаточно быстро. Судно проскользнуло между маяками, поменяв курс так, что теперь неслось вперед кормой, и не остановилось, пока не врезалось в пришвартованный порфирийский военный корабль. До наших ушей донесся треск дерева, но это произошло не сразу, потому что нас разделяло приличное расстояние.

Моряки на военном корабле, очевидно, не ожидали такого поворота событий. Они перекинули на борт самсамийского судна доски и бросились на палубу.

Команда новоприбывшего корабля была странно одета. Даже с такого расстояния они не походили на моряков – на них были черные доспехи. Приземистый, лысеющий мужчина с белыми усами, споривший с порфирийским капитаном, казался мне на удивление знакомым. Я бросилась на восток, чтобы рассмотреть получше, и тут до меня дошло: это был гореддийский рыцарь сэр Катберт. Я видела его прошлой зимой в темнице замка Оризон. Что он здесь делал? Он должен был тренировать дракомахистов в форте Надморье.

В самсамийском форте Надморье. Я ускорила шаг.

Моряки военного судна спустили на воду шлюпку. Два офицера в блестящих нагрудниках, надетых поверх туник, и восемь матросов в обычной одежде везли к берегу одного-единственного долговязого, сгорбленного человека. Я узнала сэра Маурицио, бывшего оруженосца сэра Катберта. Его волосы, как всегда, были растрепаны, а лицо приобрело зеленоватый оттенок.

Я бросилась к причалу, надеясь успеть к тому моменту, как они подплывут. Сэр Маурицио заметил меня в толпе и, когда матросы пришвартовали шлюпку к берегу, крикнул:

– Девушка, ваш вид – отдых для уставших от моря глаз!

Мне никак не удавалось подойти поближе, но сэр Маурицио сказал пленившим его порфирийцам пару слов. Ко мне тут же подошел один из моряков и помог протиснуться сквозь любопытную толпу. Маурицио, который вблизи выглядел еще более изможденным, пожал мне руку и похлопал по плечу.

– Принц Люсиан еще здесь? Я бы не удивился, если бы мы разминулись, как в море корабли. – Он осекся, и его золотистые глаза приобрели отсутствующее выражение. – Именно как корабли.

– Принц здесь, – заверила его я, не зная, известно ли ему что-нибудь о переговорах.

– Хорошо, – отозвался Маурицио и почесал колючий подбородок. – Отведите меня к нему и дайте хоть чем-нибудь позавтракать.

А вот это от меня не зависело. Морские офицеры, сопровождающие Маурицио, настаивали, чтобы он предстал перед Ассамблеей Агогой в Василиконе. Мне позволили идти вместе с ним только потому, что он мертвой хваткой вцепился в мою руку.

– Она мой переводчик, – повторял он на вполне сносном порфирийском.

– Мы с Киггзом собирались забрать вас, – тихонько сказала я юному рыцарю, когда мы начали подниматься на холм по направлению к площади Зокалаа. – В форте Надморье что-то произошло?

Сэр Маурицио шмыгнул носом и устало покачал головой.

– Проклятые самсамийцы нарушили свое слово перед Гореддом и Нинисом. Мы должны были тренироваться вместе ради защиты Южных земель, но их новый регент решил иначе.

У меня внутри все похолодело. Неужели Джаннула убедила Джозефа напасть на рыцарей и дракомахистов? Было ли это одной из тех вещей, которые она пыталась проделать, пока не сражалась с Абдо в его голове? Маурицио не хотел вдаваться в детали в окружении порфирийцев. Я надеялась, что мне позволят присутствовать при их разговоре с принцем.

Я не раз видела Василикон с фасада, но никогда не пересекала его порога. За украшенной колоннами пронайей – величественным крыльцом – находились тяжелые бронзовые двери, которые вели в просторный зал с окнами в верхней части стен. На потолочной фреске были изображены Справедливость, Торговля и Философия, вкушавшие метафорические сардины на аллегорическом пикнике.

Страж, стоящий у второй пары дверей, пробубнил клятву и заставил нас повторить ее: «Клянусь, что мои губы будут хранить тайну, и вверяю себя Страшной Неизбежности».

Мы зашли в зал, оказавшийся огромным амфитеатром под куполом потолка. Людей было немного; все представители семейств Агогой являлись членами Ассамблеи по праву рождения, но многие из них руководили собственной фирмой или промышленной компанией, а другие получали образование. Лишь старики, лентяи и главы семейств-основателей приходили сюда каждый день; деловых людей привлекали исключительно срочные, неоднозначные дела.

Оказалось, что главы великих домов уединились с Комонотом и Киггзом для переговоров. Морские офицеры подошли к женщине, сидящей на самом верху, и она отправила посыльного в глубь Василикона.

Чтобы скоротать ожидание, мы с Маурицио стали наблюдать за работой Ассамблеи. Шло голосование по петициям фермеров, живших в верховьях Омиги. Каждый член Ассамблеи выходил к центру амфитеатра и бросал камешек в невысокую урну из порфирийского пурпурного мрамора. На скамейке позади урны сидел старичок с тяжелым посохом, который увенчивал наконечник, напоминающий шишку. Когда все проголосовали, он высыпал содержимое урны на колени и, отделив белые камешки от красных, записал результат в толстую книгу.

Посыльный вернулся с запиской, в которой говорилось, что офицеры могут быть свободны, чему они, похоже, очень обрадовались. Женщина, с которой они говорили, провела нас по амфитеатру, а затем свернула в коридор со сводчатым потолком и остановилась перед украшенной выпуклым орнаментом дверью. Там она передала нас стражу; он попросил произнести все ту же клятву, после чего открыл нам дверь. Мы оказались в восьмиугольном дворе, мощенном плиткой и залитым солнцем, и отчаянно заморгали.

Главы великих домов, восемнадцать почтенных женщин и мужчин в струящихся шелковых одеяниях и с золотыми венцами на головах, сидели на бронзовых треногих стульях, расставленных по кругу. Многие держали в руках складные веера. Спикер Милэй сидела ближе всех к двери и сжимала в ладони шишковатый посох. Еще я узнала мать Камбы, Амалию Пэрдиксис Лита. Киггз и Комонот сидели вдали. Рядом с ними я, к своему удивлению, заметила Эскар.

Спикер Милэй указала Маурицио встать в центр круга: он подчинился, обливаясь потом. Я подумала, что мне нужно уйти, так как меня сюда никто не звал и мне было негде сидеть. Однако мой взгляд поймала Эскар и жестом поманила к себе. Я тихонечко обогнула двор по периметру и стала рядом с ней. Она обернулась ко мне, окинув мое лицо пронзительным взглядом черных глаз.

– Ты отошла от шока?

– Да, спасибо, – прошептала я в ответ, не желая обсуждать этот вопрос при посторонних. Как мило с ее стороны поинтересоваться моим состоянием – и как странно. Неужели она беспокоилась за меня?

– Твой дядя… – начала она, но в этот момент спикер Милэй ударила посохом о плитку, требуя тишины, и окинула двор суровым взглядом.

– Сейчас мы выслушаем отчет этого рыцаря, – провозгласила Милэй на гореддийском, тем самым показав, на каком языке будет идти разговор. Сидящие по кругу члены семейств Агогой обмахивали себя веерами и согласно кивали.

Сэр Маурицио поклонился Милэй, повернувшись к нам спиной.

– Мне нужно переговорить с принцем Люсианом Киггзом и ардмагаром Комонотом наедине, Ваша Светлость. Я не могу выступать перед…

– Отклонено, – рявкнула она. – Ваш корабль вошел в нашу гавань и нанес ущерб нашему военному судну. Мы представляем этот город, мы выслушаем вас.

Я стояла за спинами друзей и не видела, хмурится ли Киггз, но его напряженные плечи свидетельствовали о раздражении.

– Все хорошо, Маурицио, – сказал он.

Маурицио неловко повернулся, будто боялся, что оскорбит присутствующих, став к ним спиной. Наконец он принял положение, позволяющее ему смотреть на Киггза. Он провел рукой по косматой бородке и медленно выдохнул.

– Хорошо. В общем. Джозеф Апсига, регент Самсама, захватил рыцарей и дракомахистов форта Надморье. Лишь одному кораблю удалось ускользнуть; на нем были я, сэр Катберт, сэр Джошуа и еще примерно три с половиной подразделения дракомахистов. Нас преследовали до самой гавани, и я уверен, что в скором времени за нами пошлют и другие корабли.

– Джозеф Апсига сразился с рыцарями трех наций и победил? – вскричал Киггз.

– Он действовал прежде всего силой убеждения, против которой устояли рыцари лишь двух наций. Нинийцы могли бы оказать большее сопротивление. Я не хочу сказать, что они трусы… – произнес Маурицио, явно имея в виду, что нинийцы были трусами.

Киггз провел рукой по бородке – вторую ладонь, покоившуюся на коленях, он сжал в кулак. Комонот воспользовался возможностью задать вопрос:

– Бежавшие дракомахисты достаточно хорошо обучены?

– К сожалению, этого нельзя сказать наверняка, пока они не столкнутся лицом к лицу с настоящим драконом, – сказал сэр Маурицио, щурясь на солнце и облизывая сухие губы. – Я думаю, у большинства хватит духа, чтобы прикончить пустозвона, как мы говаривали раньше. Не обижайтесь, ардмагар.

– Даже и не думал, – отозвался старый саар.

– Сколько подразделений осталось в плену? – спросил Киггз хриплым голосом.

Маурицио сглотнул ком, и его кадык дернулся.

– Пятнадцать, принц. Когда закончится обучение новых рекрутов, цифра возрастет до двадцати пяти.

– И какого дьявола Джозеф хочет добиться, лишив Горедда защиты? – закричал принц, больше не в силах сдерживать гнев.

Сэр Маурицио пожал костлявыми плечами:

– Возможно, его план заключается в чем-то другом, принц. Что можно делать с армией дракомахистов, если не сражаться с драконами? Мы с Катбертом думаем, что Джозеф хочет вовлечь Самсам в войну на своей стороне. Когда лоялисты… – Он осекся, неловко глядя на собравшийся Агогой.

– Комонот подробно описал нам свою стратегию, – неожиданно мягко сказала спикер Милэй. – К тому же все мы принесли клятву. Мы относимся к ней очень серьезно.

Маурицио поморщился:

– Спасибо, миледи. Нам кажется, что когда война придет на юг, Горедду нанесут удар со спины и он столкнется с необходимостью сражаться сразу на двух фронтах.

Со всех сторон зазвучал шепот. Главы семейств переговаривались, прикрыв рты веерами. Дама в голубой шелковой тунике подняла веер, и Милэй указала на нее посохом.

– Ситуация гораздо хуже, чем вы ее описываете, ардмагар! – воскликнула женщина. – Мы не ссорились с Самсамом. Мы придерживаемся политики нейтралитета!

– Наш главный приоритет – торговля, – возразила Милэй. – Увы, в драконьей гражданской войне нейтралитет может привести к фатальному исходу.

– Вы хотите сказать, к фатальному исходу для южан. У нас с драконами договор. Они никогда не нарушают его! – воскликнул седобородый мужчина.

– Это еще вопрос, – вмешался Комонот, складывая толстые пальцы домиком. – У Старого Арда новая идеология, которая проповедует абсолютную нетерпимость к людям. По их мнению, даже верные мне генералы запятнали себя общением с человечеством. Есть у вас договор или нет, когда остальные люди погибнут, гибельный взор Старого Арда обратится на вас.

Спикер Милэй стукнула посохом, и все присутствующие выжидающе на нее посмотрели.

– Вы не предупреждали, что мы окажемся втянуты в конфликт с Самсамом, ардмагар, – сказала она.

Комонот начал доказывать, что не обладает даром ясновидения, но она подняла руку, заставляя его замолчать.

– К вечеру здесь не должно остаться ни рыцарей, ни их корабля, чтобы Самсам не обвинил нас в том, что мы укрываем беглецов. По крайней мере, они не смогут объявить нам войну, воспользовавшись этим поводом.

Киггз поднял руку. Милэй указала на него посохом.

– Наша фракция хотела бы обсудить этот вопрос в частном порядке.

– Принято, – высокомерно произнесла Милэй. Главы семей Агогой подняли веера и зашептались с соседями. Мои друзья отвернулись и пододвинули стулья ближе друг к другу. Я опустилась на колени и наклонилась к ним.

– Если рыцари поплывут сегодня вечером в Горедд, я сяду на корабль вместе с ними, – тихо произнес Киггз. – Я нужен дома.

– Я понимаю, – ответил старый саар.

– Я сомневаюсь, что вы понимаете, – сказал Киггз. – Я не хочу уплывать, не закончив переговоры. С такой неопределенностью мы не сможем координировать военную операцию. Вам придется согласиться на их условия. Мне нужно знать, что вы отправитесь в Танамут через верховья Омиги.

Следующие несколько секунд Киггз с Комонотом молча смотрели друг другу в глаза.

Заговорила Эскар:

– Ардмагар, прекрати упрямиться. Дай порфирийцам то, что они просят.

– Они просят слишком многого! – прошипел Комонот.

– Какова цена драконьей жизни? – спросила Эскар. – Каждый день приносит новые смерти, а Старый Ард со своей губительной идеологией набирают мощь. Склонись, словно ива, ардмагар. Мы должны сделать это, если хотим выжить.

Лицо ардмагара налилось краской, а сжатые губы зашевелились. Мне показалось, что из его ушей вот-вот повалит пар, но он каким-то чудом сдержался. Наша компания развернула стулья обратно. Комонот обратился к Милэй, заговорил тонким, напряженным голосом, словно рассерженный фагот.

– Спикер, мне необходимо попасть в Кераму. Я согласен на ваше новое предложение, хотя оно едва ли является более приемлемым, чем первое. Я возьму с собой всех саарантраи, которые захотят сопровождать меня. Ваш город обеспечит нас припасами, и мы улетим, как только все будет готово.

Милэй прозорливо прищурила глаза.

– Вы даете мне слово, ардмагар, именем Страшной Неизбежности, а я даю вам свое. Мы должны составить текст соглашения и подписать его. – Она направила посох на одну из женщин и та подошла к двери, чтобы выдать стражнику распоряжения.

Комонот отрывисто поклонился и снова опустился на стул.

– Склонись, словно ива, – прошептал он Эскар уголком рта. – Ты говоришь так, словно это очень просто.

– Но это действительно было просто, – невозмутимо ответила Эскар.

– Действительно. Я склонился и все изменил. У этого решения будут последствия.

Во дворе показалась вереница секретарей со складными столами и стопками пергамента в руках. Я наклонилась к уху Комонота и прошептала:

– На что вы согласились, ардмагар?

Он закатил глаза.

– Порфирийцы получат доступ к устройству квигутлов. Причем не только право хранить и использовать их, но и возможность ими торговать. – Он покачал головой. – Южные земли никогда уже не будут прежними. Я в одно мгновение изменил весь ваш мир ради собственной выгоды. Мне от этого неспокойно.

Киггз поднялся на ноги.

– Все равно спасибо, ардмагар, – сказал он, похлопав старого саара по широкому плечу. – Мы уходим.

Взгляд Комонота метнулся к моему лицу, а потом к лицу принца.

– Тогда увидимся с вами в Горедде, когда я смогу пожать вам руки над дымящимся пеплом, в который обратятся мои враги.

– Разве вы не этого пытаетесь избежать, пробравшись в Танамут через верховья Омиги? – спросил Киггз.

Комонот задумался.

– Да, но мне нравится, как звучат эти слова. Любопытно.

Киггз поклонился. Ардмагар взял его голову в руки и расцеловал в щеки, а потом повторил эту неуклюжую операцию со мной, после чего вернулся к составлению соглашения. Шесть секретарей приготовились записывать, чтобы одновременно сделать шесть копий договора.

Мы забрали Маурицио и вышли из Василикона; Киггз знал, как попасть на улицу, не проходя через зал Ассамблеи. Когда мы оказались на шумной площади, Маурицио прикрыл глаза от солнца и сказал:

– Нужно уплывать, пока мы не угодили в ловушку. Может статься, что на закате будет уже слишком сложно. Мы погрузим продовольствие и отчалим, если, конечно, после столкновения на корабле не осталась огромная дыра. Об этом я даже думать не хочу.

– Хорошо, – сказал Киггз, и на его лице отразилась усталость. – Мы с Серафиной заберем вещи и придем. Скоро увидимся. – Он похлопал Маурицио по плечу. Рыцарь поклонился и пошел по направлению к гавани.

Киггз провел рукой по лицу и выдохнул:

– Клянусь святой Клэр, я не ожидал, что Эскар удастся уговорить ардмагара. Эти переговоры могли длиться не одну неделю. Комонот был словно неподвижная скала, а Милэй напоминала неукротимый ветер. – Он попытался улыбнуться. – Заберем вещи вместе или встретимся у причала? Последний вариант быстрее, хотя первый, безусловно, приятнее.

Мысль, которая уже почти успела оформиться в моем мозгу (неужели только сегодня утром?), внезапно поразила меня всей своей мощью, и теперь уже я не могла о ней забыть.

– Не знаю, как сказать тебе, – прошептала я, ненавидя себя за то, что собиралась сказать. – Я не могу вернуться с тобой в Горедд.

Брови Киггза поползли вверх.

– Как? – Его взгляд метался из стороны в сторону, как будто он не мог заставить себя заглянуть сразу в оба моих глаза. – Я думал, ты отказалась от идеи собирать порфирийских итьясаари. И… Сельда соскучилась по тебе.

– Не только Сельда, – проговорила я, коснувшись его руки. Он сжал мои пальцы. – Но дядя Орма… – я осеклась. – Если я отправлюсь с Комонотом и Эскар, я могу его найти. Я должна попытаться.

Чувства отражались на лице Киггза, словно блики света на воде, освещая и поверхность, и сокрытое в глубине; и известное, и неизвестное. Он закрыл глаза и дотронулся своим лбом до моего. Шумная площадь текла мимо нас, солнце клонилось к закату.

– Конечно, должна, – сказал он наконец. – А я должен отправиться домой и помочь Сельде. Так устроен мир, и он снова и снова разделяет нас с тобой.

– Прости меня за… – начала я.

– Надеюсь, ты не собираешься извиняться за то, что любишь дядю, – перебил меня Киггз, отстраняясь и вытирая слезы с моей щеки. – Но я еще не уехал. Проводи меня до дома Малау.

Мы молча шли вверх по холму, а между нами танцевал безразличный ветер. Дворецкий узнал принца и впустил нас, звук шагов эхом раздавался по пустым коридорам. За все это время Киггз доставал какие-то вещи, но их было немного, поэтому ему понадобилась всего минута, чтобы все собрать. Я помогла ему донести сундук до атриума, где он заплатил поваренку, чтобы тот дотащил вещи до корабля.

Мы еще немного постояли на улице, пустынной из-за полуденной жары. Я приготовилась к прощанию, которое неотступно приближалось, но тут Киггз заговорил – таким мрачным голосом, что это было даже почти смешно:

– Я бы хотел еще раз увидеть Библиагатон.

Я знала подходящее место. Я провела Киггза сначала по знойным улицам, а потом по слегка заросшей дорожке, и мы оказались в саду. В самом дальнем его краю кусты расступились, и перед нами открылся вид на Библиагатон. Купол библиотеки блестел на полуденном солнце, а дворы прятались в прохладной голубой тени.

– Он большой, словно собор, – вздохнул принц. – Я обязательно сюда вернусь. Может быть, мы вернемся сюда вместе. – Он провел пальцами по моей руке.

– Мы с Ормой так мечтали об этом месте, – сказала я, и мое горло болезненно сжалось, так что я могла лишь шептать. – Когда я снова увижу Орму, он, наверное, уже не будет собой.

Киггз сжал мою ладонь.

– Эти перемены окружают тебя со всех сторон, – тихонько произнес он. – Не только с Ормой. Джаннула меняет сознания твоих друзей. Тебе, должно быть, кажется, что весь мир превратился в зыбучие пески.

– Пообещай, что не станешь ее слушать и не пустишь в город, – попросила я. – Если сможешь, сделай так, чтобы она держалась от Горедда подальше.

– Конечно, – проговорил он и слегка приподнял мою руку, сжав ее своими ладонями. – Я говорю сейчас и от лица Сельды тоже. У тебя есть два верных друга, и они готовы сражаться против Джаннулы. Пусть это утешит твое сердце. А мое уже нашло утешение.

Я вопросительно на него посмотрела. Он улыбнулся и слегка наклонился ко мне:

– Потому что я встретил тебя. Как бы мир ни пытался нас разлучить, какой бы долгой ни была разлука, мы меняемся не для того, чтобы разбиться о скалы. Я знал тебя тогда, знаю сейчас и узнаю снова, когда ты вернешься домой.

Сказав эти слова, он ушел. Мне не хватило мужества отправиться его провожать. Когда я вернулась к Найе, корабль уже покинул гавань. Пустота была такой ощутимой, что я, казалось, могла прикоснуться к ней рукой.

23

На подготовку к отбытию у Комонота и драконов-изгнанников должно было уйти около недели. Тем же вечером я написала ардмагару записку, сообщив, что отправлюсь в Танамут вместе с ним. Ответ пришел раньше, чем через час – от Эскар. Она приглашала меня в Василикон на следующий день, чтобы обсудить все подробности драконьего исхода.

Однако той же ночью, пока Порфири спала, самсамийская армада бесшумно окружила гавань. Баррикада, которую жители города увидели в утреннем свете, состояла примерно из двадцати пяти кораблей и тянулась от Порфири до острова Лайка. Утлая лодочка с рыцарями явно не заслуживала привлечения такой мощи. Адмирал самсамийцев спустился на берег и заперся с Ассамблеей в Василиконе.

Нашу встречу отложили на следующий день. Я провела неожиданно освободившееся время с кузенами Абдо, наблюдая за флотилией с дамбы.

Пересекая площадь Зокалаа следующим утром, я увидела на ступенях герольда. Я стала протискиваться сквозь толпу, собравшуюся перед Василиконом, и услышала его слова.

– Самсамийцы требуют вернуть их соотечественников и сгоревший корабль. Мать Порфири с радостью возвращает их. Они требуют выдать им гореддийских рыцарей, но мать Порфири их не укрывает. Теперь же они требуют отдать наших итьясаари.

Эти слова привлекли мое внимание. Я знала в Самсаме одного человека, который интересовался итьясаари. Я вытянула шею, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть между затейливыми прическами.

– Мать Порфири отклоняет это требование! – пророкотал голос глашатая, и толпа одобрительно загудела. – Граждане, эта немощная блокада не заслуживает нашего внимания. Наш флот мог бы раздавить самсамийцев, наказав их за дерзость, но мы не станем этого делать. Ассамблея призывает жителей города к тому, чтобы они проявили доброту и терпение в эти неприятные времена. Поставки продуктов из долины Омиги не прекратятся. Рыбаки, которые не смогут работать из-за блокады, получат компенсацию…

Я не сомневалась, что блокада усложнит отбытие Комонота. По изначальному плану изгнанники должны были принять свою естественную форму и взлететь с водопадов Омиги, но как спрятать две сотни взмывающих в небо драконов? Слухи о них дойдут до Джозефа, и кто знает, как он распорядится этой информацией?

Когда я добралась до кабинета спикера Милэй, Эскар, Комонот, Икат и другие предводители саарантраи уже пришли, но встреча еще не началась. Я отвела Комонота в сторону и тихонько рассказала о своих опасениях. Он фыркнул.

– Регент Джозеф не станет рассказывать Старому Арду, что мы летим. Зачем ему помогать им?

– Может, он захочет причинить вред вам, – настояла я. – Если драконы продолжат сражаться друг с другом, он потеряет меньше людей, когда сам станет биться с драконами. Даже Джозеф не сможет не признать эту логику.

– В ненависти нет логики, – высокопарно заявил Комонот. – Он хочет сам сражаться с драконами, а не возвращать войну обратно в горы.

Спикер Милэй слушала наш разговор.

– Если регент услышит, что Порфири доброжелательно относится к драконам, – заговорила она, – разве он не воспользуется этим поводом, чтобы напасть на нас?

– Мы вылетим ночью, – пожал плечами Комонот. – Меня это не беспокоит.

Моего беспокойства могло хватить на нас обоих.

Но, разумеется, беспокоила меня не только блокада. Абдо оставался в прежнем состоянии. Я страшно не хотела уезжать, не узнав, что с ним станет, но ничем не могла ему помочь. Похоже, ему никто не мог ничем помочь.

На седьмое утро блокады Комонот прислал мне записку, в которой говорилось, что мы отбываем на закате. Я положила ее на рабочий стол Найи, и та поправила очки, чтобы ее прочитать.

Но прежде чем Найя успела хоть что-то сказать, штора, отделяющая закуток, отъехала в сторону, и в гостиную вошел Абдо, пошатываясь и дыша так тяжело, словно только что взбежал на пятый этаж. Найя тут же подбежала к нему. Я настороженно выжидала, но по лучезарной улыбке, с которой Абдо смотрел на тетю, я догадывалась, что это и правда он.

«Как ты себя чувствуешь?» – спросила я.

Абдо вылез из объятий Найи и нетвердым шагом подошел поближе ко мне.

«Она заманила меня в мою же ловушку. Я не мог ни заснуть, ни проснуться без ее команды. Но внезапно она… просто ушла. Не знаю почему. – Он покачал головой, как будто не мог поверить в произошедшее. – Ее крючок по-прежнему внутри меня, и она может вернуться в любой момент. Можете отвести меня к Пэнде как можно быстрее?»

Несколько слов, брошенных Найе, и вот мы уже были у двери. Найя подхватила Абдо на спину, и мы побежали к площади Зокалаа и Храму Чахона.

На ступеньках храма Абдо потребовал, чтобы Найя его опустила. Он объяснялся жестами, насколько это было возможно с помощью одной руки. Найя его поняла. Она кивнула, глядя на него полными слез глазами, и расцеловала его в щеки.

– Иди. Я буду ждать тебя здесь.

Я замерла. Может быть, Абдо хотел, чтобы я тоже осталась снаружи? Но он взял меня за руку и потащил за собой. Мы прошли сквозь оглушительный лес веревок и колоколов, а затем мимо великой статуи Случая, совершили омовения и откусили по кусочку хлеба (нужно было положиться на случай; я молилась так пылко, как молился бы любой на моем месте). Абдо потянул меня через двор, но вдруг одна из жриц – с закрытыми глазами – преградила нам путь. При виде ее Абдо замер. Она сделала шаг нам навстречу, хоть ничего и не видела, словно ее ногами управлял бог.

«Это твоя мать?» – беззвучно спросила я.

Абдо лишь бросил на меня полный сожаления взгляд.

Мы добрались до сада с фигурными деревьями. Жрец оказался там – он сидел на лавочке, скрестив ноги. Камба стояла на коленях на мшистой лужайке напротив него. Услышав звук наших шагов, она раздраженно обернулась, но стоило ей увидеть Абдо, как ее лицо смягчилось.

– Клянусь именами богов-близнецов, – произнесла она, поднимаясь на ноги и протягивая ему руку, – я так рада видеть тебя в добром здравии.

Даже Паулос Пэнде не смог сохранить строгий вид. Уголки его губ слегка дернулись кверху – это была тень улыбки.

Абдо не поднимал глаз от земли.

– Значит, ты вернулся, – проговорил Пэнде, задумчиво потирая петушиную сережку на горле. В его голосе звучала нотка печали. – Ты вытолкнул ее, а на это требуется немало сил. – Он подождал, закусив губу вставными зубами и с цоканьем втягивая воздух, пока Абдо что-то ему отвечал. – Отцепить Джаннулу от других не составляет особого труда, – сказал Пэнде наконец. – Насколько я знаю, отцепить ее от себя невозможно. Разве что с помощью медитации превратить свое сознание в воду – тогда крючок может выпасть сам, но… насколько мне известно, никто не пытался такое проделать.

– Камба, – сказал Пэнде, обернувшись к ней. – Скажи, что ты видишь.

– Я вижу пустой крючок, – сказала Камба, изучая голову Абдо, словно она была картой звездного неба. – Свечение слабое, как огонек свечи. Ее здесь нет.

– Верно, – согласился старый жрец. – Возблагодарим за это Случай. Она поймала его на самую тонкую удочку. Я думаю, ты сможешь освободить его, Камба. Это твоя первая возможность.

На лице Камбы отразилась смесь благодарности и нерешительности. Она прищурила глаза, изучая пучки волос на голове Абдо, словно искала самый подходящий. Нерешительность росла. На мгновение она бросила взгляд на меня, и мне показалось, что нас терзает одно и то же сомнение: Абдо сражался с Джаннулой не одну неделю. Разве может такое быть, чтобы его удерживала самая тонкая удочка?

– Отец, – тихонько произнесла Камба. – Боюсь, эта связь сложнее, чем кажется. Джаннула может маскироваться…

– О колени Чахона, дитя! – воскликнул Пэнде. Его снова охватил внезапный приступ ярости. – Вот почему я предпочел бы обучать Абдо, а не тебя. Он не стал бы осторожничать, сомневаться и слишком долго думать. Он инстинктивно догадался бы, что делать, смело потянулся и… – Старый жрец бешено взмахнул руками. Он слишком разозлился, чтобы что-то объяснять. Камба поджала губы и опустила глаза. Ей было стыдно.

– Подойди ближе, Абдо! – воскликнул Пэнде, и Абдо стал на колени перед ним. Паулос Пэнде положил одну руку на лоб Абдо, а другую – на затылок, так же, как когда-то Ингару, а потом медленно раздвинул пальцы, вытягивая Джаннулу из сознания Абдо. Я снова увидела, как костлявые руки Пэнде сжимают нечто невидимое и поднимают его над головой. Я приготовилась к тому, что сейчас раздастся оглушительный хлопок.

Но этого не произошло. Пэнде опустил руки, глядя перед собой остекленевшими глазами, словно забыл, что хотел сделать. Мы с Камбой обменялись озадаченными взглядами. Паулос Пэнде испуганно мяукнул, словно котенок, и повалился спиной на мшистую лужайку. У него начался припадок.

Камба обежала скамейку и упала на колени рядом с ним. Я помогла ей перевернуть жреца на бок, чтобы он не задохнулся. Я попыталась выпрямить ему ноги, но он безудержно ими колотил. Абдо замер на месте, в ужасе глядя на происходящее.

Это длилось целую вечность. Внезапно костер, бушующий в сознании жреца, догорел дотла. Пэнде обмяк. Он все еще был без сознания, но дышал ровно и спокойно.

– Что случилось? – пропищала я.

Камба покачала головой. Локон выбился из ее прически и упал ей на глаза. Она ничего мне не ответила, только пробормотала себе под нос:

– Нет. Невозможно. Только не Пэнде.

«Это моя вина», – сказал Абдо в моей голове. Я резко подняла взгляд. Его лицо посерело.

– Он отцепил Джаннулу от твоего разума, а что случилось потом? – спросила я.

Голова Абдо качнулась вперед, словно она была слишком тяжела, чтобы держаться на шее. «Он не отцепил ее до конца. Она одурачила его. Я по-прежнему у нее на крючке».

– Ох, Абдо, – прошептала я, но он еще не закончил.

Дрожащим пальцем он указал на жреца: «Теперь она заполучила и его тоже. Она перехитрила нас всех».

Два новопосвященных помогли Камбе перенести Пэнде в его келью и уложили на низкую кровать. Я последовала за ними. Послали за врачом – за Икат, предводительницей драконов-изгнанников, матерью Бризи. Она измерила пульс Пэнде, подняла ему веки и прощупала горло.

– Его зрачки не реагируют на свет. В его возрасте самый вероятный диагноз – инсульт. Но сказать наверняка можно будет, только когда он очнется. Я принесла обезболивающий порошок, если понадобится, – проговорила Икат. Ее голос лился спокойно, словно бальзам.

Когда она начала объяснять дозировку одному из новопосвященных, Камба вывела меня из комнаты и закрыла за собой дверь.

– Мы в страшной беде, – тихо проговорила Камба, складывая руки на груди. В коридоре появился еще один жрец, он спешил в келью Пэнде. Камба подождала, пока за ним закроется дверь, и лишь потом заговорила: – Если Джаннуле удастся захватить его разум полностью, она попытается воспользоваться его силой. И тогда ни один из нас не будет от нее защищен.

– Она так билась с Абдо, чтобы установить над ним контроль, – прошептала я. – Вы думаете, она сможет подавить волю Пэнде?

– К сожалению, сказать наверняка невозможно. Мы все противостоим ей по-разному. Пэнде хорошо удавалось держать ее на расстоянии, но какие средства защиты остались в его распоряжении теперь, когда она пробила брешь в стене? Он так стар. Вы же видели, он едва может контролировать собственный гнев.

– Он тренировал вас отстегивать ее. Вы можете ему помочь?

– Не знаю! – Камба была на грани слез. – Видимо, я чересчур много думаю. Но вы могли бы ее отцепить – если бы только захотели.

– Ч-что? – выдавила я.

– Пэнде сказал, что ваши природные данные лучше моих, но вы связали свои силы и не хотите их выпускать.

Я ощутила, как в груди поднимается жар.

– Вы думаете, что я могла бы освободить всех, но просто… не хочу?

Камба бессильно покачала головой, звеня сережками. Этот радостный звук казался сейчас нелепым.

– Конечно же, нет. Но раз вы связали себя, то наверняка можете и развязать.

Я внезапно поняла, что очень бы этого хотела. Я заключила огонь своего сознания в саду, который теперь стремительно сжимался. Каждый раз, когда я заглядывала туда, там становилось все теснее. Увы, я не знала, как от него избавиться.

Я медленно выдохнула, цепляясь за соломинки.

– Сдерживаться меня научил дядя Орма. Сегодня я отправляюсь на его поиски. Возможно, он знает, как вернуть все назад. – Если, конечно, Орма вообще меня узнает. О небесные псы. – Сама я тоже буду пытаться, – добавила я. – Как-нибудь выясню, как себя развязать.

Все это была лишь бравада. Я даже не знала, с чего начинать.

Камба коротко кивнула.

– Вам нужно поторопиться. Пэнде обучал нас медитациям и техникам, чтобы сопротивляться ей. Я смогу помочь остальным – может быть, даже отцеплю ее от кого-нибудь. Но я не знаю, как долго мы продержимся, особенно если в распоряжении Джаннулы окажется образованность Пэнде и его способности. Она станет гораздо сильнее, чем раньше.

Я мрачно последовала за Камбой обратно в храм. Абдо стоял у святилища, сложив руки на груди и глядя на статую Чахона. Услышав наши шаги, он обернулся. В его глазах сияла непривычная решительность. «Я все это натворил, – сказал он. – Теперь мне нужно все исправить».

Я прекрасно знала, как он себя чувствует.

Нэн отвела Абдо домой. Я задержалась, чтобы поговорить с Камбой, но нам больше было особенно нечего друг другу сказать. Она пообещала передать Ингару привет, а потом ее высокая фигура в одеянии из шелкового шафрана слилась с толпой на площади Зокалаа.

С тяжелым сердцем я обернулась к пристани. Нужно было забрать вещи, а на закате мы с Комонотом и изгнанниками встречались в Метасаари. Проходя мимо Василикона, я услышала, как кто-то выкрикивает со ступеней какие-то слова. Я замедлила шаг, чтобы посмотреть, что происходит, и увидела неуклюжую, худенькую девочку, которая была мне знакома: Бризи, дочь Икар. Рядом с ней, в тени пронайи, стояли еще четыре подростка, на вид младше ее – вероятно, тоже дети изгнанных саарантраи.

Бризи театрально всплеснула руками.

– Жители Порфири, у меня есть слова, которые я хочу вам сказать!

Перед ней начала собираться толпа. Я подошла ближе, пытаясь найти глазами хотя бы одного знакомого саара, но никого не видела. Неужели эти птенцы были здесь одни?

Бризи стояла в запахнутом халате – порфирийцы надевали такие в бане. Ее товарищи стали снимать туники и штаны. Толпа глазела, но никто не пошевелился, чтобы их остановить.

– Моя порфирийская семья, вы должны узнать, что происходит! – прокричала Бризи. – Пока мы с вами говорим, главы великих домов сговариваются, чтобы отослать изгнанников обратно в Танамут. Некоторые из нас прожили здесь три сотни лет. Мы ваши друзья и соседи, коллеги и деловые партнеры. Мы важная часть общества и усердно трудились, чтобы заслужить свое место. Не дайте им отослать нас!

Люди в толпе начали недоверчиво перешептываться. Я не могла понять, верят они Бризи или нет. Разумеется, теперь все узнают, что большая часть изгнанников улетела.

– Но это еще не все! – кричала Бризи. – Мы внезапно оказались вовлечены в конфликт с Самсамом. Только посмотрите, что они сделали с нашей гаванью! Неужели мы позволим им такое?

По толпе тут же пронесся гул одобрения. Правда, в Горедде он прозвучал бы немного иначе – мы сразу возмутились бы тем, что самсамийцам все сходит с рук. Порфирийцы реагировали гораздо сдержаннее.

– Ассамблея решила это переждать, – выкрикнул кто-то.

– Наш флот гораздо мощнее, мы просто не хотим вступать в конфликт! – воскликнул кто-то еще. Толпа согласно закивала.

– Наш флот, – фыркнула Бризи. Это было ошибкой – люди вокруг меня начали расходиться. – Он может справиться с самсамийцами, – быстро добавила юная саарантрас, – но только зачем? Зачем нашим гражданам умирать, когда у нас в распоряжении есть драконы – настоящий ард, который никто не ценит и не использует?

Толпа затихла. «Не может такого быть, чтобы она это имела в виду», – подумала я.

Бризи развязала халат и сбросила его. Толпа ахнула. Ростом девочка-дракон походила на взрослую, но у нее было тело ребенка. Бризи закинула голову назад и начала оборачиваться. У нее удлинилась шея, затвердела кожа и проявились крылья. Вдоль ее костей надулись мышцы. Остальные птенцы последовали ее примеру, словно мотыльки, вылезающие из коконов. Порыв серного ветра отбросил толпу на несколько шагов, но порфирийцы не разбегались.

– Сейчас же вернитесь в свои саарантраи! – закричал на мягкоротовом мутья какой-то мужчина из задних рядов толпы. Это оказался саар Лало – он расталкивал людей локтями, пробираясь к птенцам. – Вы недостаточно хорошо это обдумали!

Я ни разу не видела, чтобы молодые драконы были такими большими. Они казались изящными и напоминали птиц, при этом они выросли до размеров взрослых особей. Лало в обличье человека едва доходил Бризи до плеча. Она нагнула голову, заглянув Лало в глаза, и заклекотала:

– Это наш город! Мы не оставим его. Мы хотим помочь нашему народу.

– Ваш народ, – крикнул Лало, – требует, чтобы вы обратились обратно!

– Нет, это наш народ, – прокричала Бризи и расправила крылья, словно хотела проверить, достаточно ли они укрепились.

Пять юных драконов понеслись вперед, заставив толпу расступиться, а затем неуклюже замахали крыльями. Им понадобилось несколько попыток, чтобы подняться в воздух. Их качало из стороны в сторону, и они врезались друг в друга, словно шмели. Один из них едва не задел крылом крышу храма Лахис. Но всего через несколько минут проб и ошибок у них стало получаться лучше, и вскоре они уже дружно кружили над пристанью, огибая маяк и набирая скорость.

Лало глядел им вслед, открыв рот. Члены Ассамблеи высыпали из дверей Василикона и бросились на площадь, огибая саара, словно поток. Некоторые размахивали руками, как будто это могло помочь остановить происходящее.

Птенцы сделали вираж, устремились вниз и начали поджигать самсамийские корабли.

Ни один из двадцати пяти самсамийских кораблей не укрылся от пламени. Затем четверо младших драконов полетели к Сестрам – так называлась гора с двумя вершинами, нависшая над северной частью города, где я когда-то увидела Камбу, которая сбрасывала ящики с обрыва. Драконы сохранили свое естественное обличье, но не было ясно, несут ли они городу угрозу или по-прежнему намерены его защищать.

На площадь вернулась одна Бризи. Она била крыльями, словно неуклюжая колибри, но ей все же как-то удалось приземлиться, никого не раздавив. Толпа поредела, но члены Ассамблеи по-прежнему стояли у пронайи Василикона со смесью ужаса и гнева на лицах. Бризи не стала обращаться в человека; вместо этого она изогнула шею и расправила крылья, встав в позу перед представителями рода Агогой, словно надеялась их этим впечатлить.

– Птенец, – раздался властный голос, говоривший на мутья. – Что ты натворила?

С восточной стороны площади к нам приближался ардмагар Комонот, всем своим видом излучавший спокойствие. Он протянул руку к Бризи, словно она была испуганной лошадью, и повторил на порфирийском, чтобы люди его поняли:

– Что ты натворила?

– Я пылала! – крикнула Бризи, хлопая крыльями.

– Но сейчас ты уже не горишь изнутри, – серьезно проговорил Комонот. Он понял ее заявление совсем не так, как я. – Что говорит тебе твой разум, птенец?

Бризи опустила веки, словно вуаль, которая позволила ей скрыть замешательство.

– Т-теперь я больше этого не чувствую.

– Верно. Мы все требуем, чтобы ты приняла человеческое обличье, – произнес ардмагар. – И твои помощники тоже.

Юная девушка-дракон не ответила. Вместо этого она стала сжиматься. Крылья, рожки и клыки вросли внутрь нее, и она снова стала выглядеть как человек. Комонот протянул ей одежду, и она быстро, стыдливо оделась, бормоча:

– Я думала…

– Ты чувствовала, – ласково поправил ее Комонот. – И, видимо, с огромной силой.

Кажется, чувства охватывали ее снова. Она дрожала всем телом так, что с трудом завязала халат.

– Остальные пошли за мной, ардмагар. Пусть их вина ляжет на мои плечи.

– Это не мне решать, – сказал Комонот. – За ваши преступления вас будет судить Ассамблея.

– Ассамблее не нужно обсуждение, чтобы принять решение по этому вопросу, – заявила спикер Милэй. Она вышла из толпы Агогой и стала подниматься по ступеням Василикона. Ее шелковые одеяния раздувались вокруг нее, и она походила на мстительного призрака. – Ваши действия, несомненно, приведут к войне с Самсамом. Разжигание войны против интересов государства – это государственная измена, а измена – единственное преступление, которое в нашей стране карается смертной казнью.

– Вы не можете ее казнить! Она же еще ребенок! – прокричал хриплый голос с другой стороны площади, и мы увидели, как к нам бежит Икат, которая только-только вышла из Храма Чахона, где заботилась о Пэнде. Саар Лало помогал ей пробиться сквозь толпу. Добравшись до лестницы Василикона, она обняла свою шальную дочь и еле слышно отругала:

– Нужно было тебя укусить. Я еще могу это сделать!

Комонот в изумлении уставился на это проявление материнских гнева и нежности.

Спикер Милэй покачала бритой головой.

– Этому «ребенку» почти шестьдесят лет.

– Я знаю, для вас это странно, – сказала Икат, поглаживая рыдающую Бризи по волосам. – Для меня не менее странно, почему она так любит этот город. Может быть, уничтожив самсамийский флот, она и совершила измену, но она сделала это для вас.

– Я принимаю наказание! – воскликнула Бризи, оттолкнув мать. – Я лучше умру, чем вернусь в Танамут! Я не хочу постоянно жить в этом ужасном, холодном драконьем сознании.

Спикер Милэй поморщилась. В ее глазах неожиданно зажглись искорки сочувствия.

– Колибрис, дочь Икат, мы изгоняем из Порфири тебя и твоих приспешников. Это решение вступает в силу немедленно. Отправляйтесь куда хотите, только бы наши взоры больше никогда не падали на вас. – Она повернулась к саарантраи спиной и зашла в Василикон. Остальные Агогой последовали за ней.

Бризи зарыдала и повалилась на землю, но к ней в то же мгновение подбежали Комонот, Икат и Лало. Они помогли ей подняться на ноги и повели обратно в Метасаари. Комонот заметил меня среди толпы и крикнул:

– Быстрее бы уже закат.

Я помахала ему рукой и поспешила к гавани за своими вещами.

24

Зайдя в дом Найи, я с удивлением обнаружила, что Абдо сидит на диване и читает, пробуя темно-красную сливу. Он тут же захлопнул книгу и бросился ко мне, чтобы поздороваться. Он казался таким счастливым, что мое сердце болезненно сжалось.

– Сегодня ты больше похож на себя, – сказала я подрагивающим голосом.

Он печально улыбнулся.

«У меня есть ощущение, что Джаннула некоторое время будет занята Паулосом Пэнде. Он наверняка не сдастся без боя».

– Что ты читал? – спросила я.

Абдо пожал узкими плечами и забросил в рот последнюю сливу.

«Старинную книгу по медитации. «Понимая пустоту» Моллокса. Много лет ее не открывал. Слова Пэнде навели меня на одну мысль. Не знаю. Не хочу зря тебя обнадеживать».

– «Превратить свое сознание в воду», – вспомнила я. – Что это означает?

Он снова пожал плечами и выплюнул косточку на ладонь: «Так ты уезжаешь?»

Я вздохнула:

– Прости, что не могу ни о чем рассказать.

«Нет, я понимаю. Просто…» Он торопливо заморгал, и тут я поняла, что мои глаза тоже щиплет от подступающих слез. Абдо обнял меня за талию своими худыми ручками. Я наклонилась и поцеловала один из пучков его волос.

– Я найду способ, как помочь вам всем справиться с Джаннулой, – тихонько проговорила я.

Он выпустил меня и лукаво улыбнулся: «Только если я тебя не обгоню».

У меня было такое чувство, что я не видела его улыбки тысячу лет. Эта чистейшая, блестящая эссенция счастья ранила меня в самое сердце.

Моя одежда не влезла в сумку. Я оставила свои порфирийские приобретения у Найи, чтобы она потом отправила их в Горедд, и переоделась в дублет и бриджи для верховой езды. Они были слишком теплые для того, чтобы гулять в них днем по Порфири, но я слышала, что в небе гораздо холоднее.

К обеду в квартире собралась вся семья Абдо. Меня поцеловали на прощание семьдесят два раза, и, взбираясь на холм по направлению к Метасаари, я чувствовала, как у меня горят щеки и глаза.

В драконьем квартале кипели приготовления. Изгнанники провели в сборах целую неделю и были готовы отправиться в путь немедленно. Ассамблея, как и обещала, обеспечила их всем необходимым, но скоропортящиеся товары решили доставить в последний момент. По дорогам тянулись бесконечные телеги.

А еще в квартал пришли люди: соседи, коллеги и давние друзья. Они принесли ячменный хлеб, одеяла и маленькие памятные вещицы. Люди и саарантраи целовали друг друга в щеки и обещали оставаться на связи.

Я тоскливо вздохнула. Когда я наконец снова окажусь в Горедде?

Когда солнце опустилось за горизонт, саарантраи стали собираться на открытом участке общественного сада Метасаари. Они обращались парами, пока площадь не заняло полдюжины величественных драконов, подсушивающих раскрытые крылья перед полетом. Больше на площади никто не вместился бы: стало понятно, что на обращение двух сотен сааров уйдет не один час. Саарантраи крепко связывали свертки с припасами, чтобы уже обратившиеся драконы могли унести их в когтях. Бывшие соседи стояли в тени и глазели на парад рогов и клыков.

Наконец взлетел первый дракон. Он усердно взмахивал громадными крыльями, обдавая нас горячим серным ветром, а затем повернул к океану. Он оставлял землю все дальше и дальше от себя, пока его не подхватили восходящие воздушные потоки. Мы восхищенно затаили дыхание. Порфирийцы зааплодировали и восторженно закричали.

Откуда ни возьмись возник Комонот и похлопал меня по спине.

– Ты когда-нибудь летала, Серафина?

– Только в материнских воспоминаниях, – ответила я.

– Ардмагар! – закричал кто-то с другой стороны площади. Поджарая и клыкастая Эскар, успевшая принять естественное обличье, изогнула шею и снова заклекотала:

– Я хочу сама повезти Серафину!

– Карета подана, о прекрасная дева, – сказал ардмагар, взяв у меня сумку и повесив ее на плечо. – Я прослежу, чтобы это не потерялось. – За его спиной взлетел еще один дракон.

Я побежала по площади, задыхаясь от серного смрада. Саарантраи продолжали перевоплощаться. В пламеневшем закатом небе было уже пять темных фигур, которые напоминали стайку летучих мышей. Когда я приблизилась, Эскар поднялась на задние лапы и протянула ко мне передние, расправляя и сжимая когти. Меня накрыла волна ужаса. Я с сожалением взглянула на ее шипастую спину – лучше бы ее анатомия больше напоминала лошадиную, – но все-таки сделала шаг вперед и позволила ей себя схватить.

Я ощутила сталь ее острых когтей сквозь все слои одежды, которые набросила на себя, чтобы не замерзнуть в небе. Уже было понятно, какие из моих ребер и суставов заболят на следующее утро. Чтобы оторваться от земли, Эскар пришлось немного разогнаться – от ее бега мои зубы стучали друг о друга, – но потом, резко встряхнув телом в последний раз, она начала двигаться плавно. Глядя на землю, которая все сильнее удалялась от меня, я могла только моргать.

Радость превозмогла страх. Я не закрывала глаз. Возможно, уменьшающийся город с крышами, залитыми мягким светом встающей луны, казался слишком нереальным, и мой разум не доверял тому, что видели глаза.

Нет, я все-таки чувствовала реальность происходящего. Мне казалось, что с моих плеч упала гора. Глаза слезились на ледяном ветру.

Эскар развернулась, направившись к Сестрам. Я заметила древнюю крепостную стену, с которой Камба когда-то давным-давно бросала посуду. С этой высоты было отчетливо видно, что гора с двумя пиками стоит отдельно от прибрежных хребтов. Река Омига напоминала прямую линию, которая, огибая гору, разделялась надвое. Я увидела грозный водопад на западе, но Эскар полетела вдоль восточного ущелья, мимо каскада водопадов меньшего размера, называющегося Лестницей.

Небо было заполнено драконами – тенями, которые взмахивали крыльями, образуя за собой потоки ветра с запахом серы.

Мы миновали занавес прибрежных хребтов и оказались в длинной, широкой долине Омиги. У разветвления реки стоял небольшой город – Анапорфи, – где порфирийцы четыре раза в год проводили спортивные игры. В лунном свете можно было различить беговые дорожки и арены.

Мы летели вдоль долины примерно до полуночи, а потом приземлились у пустынного участка реки. Драконы, прибывающие парами в течение нескольких часов, принимали обличье саарантраи и устраивались на ночлег. В каждой палатке разместилось пятеро сааров – кто-то из них рассчитал, что это самое эффективное палаточное соотношение. Из-за непривычной близости остальных, храпа и болезненных ушибов от когтей Эскар, я уснула лишь на рассвете. Через час меня разбудил саар Лало – они уже складывали палатку.

Я побрела к реке, чтобы омыть чешую. По поверхности воды стелился туман, а где-то в камышах кричала какая-то водоплавающая птица. Чувствуя, как холодная вода стекает по талии, я наконец проснулась до конца. Когда я вернулась, остальные уже почти собрались и закидывали на плечи свертки и палатки, которые раньше несли в когтях.

Они решили пройти пешком по долине до следующего уровня водопадов. Я была рада, что мои ушибы успеют зажить, прежде чем Эскар снова схватит меня когтями. Тем не менее, забрав свою сумку и поравнявшись с женщиной-сааром, я не могла не спросить:

– Неужели ходьба – лучший способ путешествия по долине? Так же гораздо медленнее.

Эскар изогнула бровь.

– Бесполезный Совет проголосовал за то, чтобы идти пешком.

– И Комонот согласился? – уточнила я.

– Неохотно, – отозвалась она. – Многие сказали, что не пойдут с нами, если им не дадут права голоса. Это уже не те саарантраи, к которым мы привыкли, на каком-то уровне они вобрали в себя порфирийские ценности. Их заботит, что о них думают порфирийцы. И у них было разумное основание для того, чтобы идти по долине пешком: обретая истинное обличье, мы больше едим, а из добычи здесь лишь порфирийский скот.

– И вам не пришла в голову мысль просто схватить его, ничего им не сказав? – поддразнила ее я.

Она посмотрела на меня, непонимающе моргая.

– Конечно же, пришла. Но я проиграла голосование.

Долина представляла собой изумрудное пастбище, которое с обеих сторон грубовато теснили горы. Потом оно уступило место ячменным полям, а когда террасы стали сужаться, на них появились плантации чая и гряды овощей. С каждым новым днем мы взбирались все выше, и безоблачное небо как будто все сильнее отдалялось от нас. Впервые за долгие месяцы у меня на сердце было легко. Я не думала ни о чем, кроме дороги и голубого купола над головой.

На восьмой день драконы свернули в сторону от Омиги, приняли естественное обличье и полетели над трехсотметровыми водопадами, образованными рекой-притоком под названием Мекони, которая добежала досюда из самого Танамута. Теперь ей предстояло привести драконов домой.

Эскар снова несла меня в когтях, но на этот раз я завернулась в одеяло, чтобы смягчить ее безжалостную хватку.

– Тебе удобно? – заботливо прорычала Эскар.

– Как мило, что ты беспокоишься! – крикнула я в ответ. Она фыркнула, пахнув серой мне в лицо.

С высоты птичьего полета пейзаж разительно отличался от того, что мы видели снизу. Горы казались сырыми и недоделанными; деревьев было все меньше, и выглядели они чахлыми. Я впервые смотрела на Танамут – гористую, холодную и дикую родину моей матери.

Изгнанники сохранили свое естественное обличье – за исключением пяти птенцов, которые вернулись в человеческую ипостась. Я побрела между зарослей колючих кустарников по направлению к Бризи и, добравшись, спросила у нее:

– Ты сохраняешь человеческое обличье, чтобы составить мне компанию?

Бризи наморщила нос, как будто от меня плохо пахло.

– У нас нет такого опыта маскировки, как у старших. Они считают, что мы можем всех выдать.

Я окинула взглядом две сотни громадных существ – фыркающих, бьющих крыльями и кричащих, – с лап которых свисали многочисленные свертки.

– Как возможно все это замаскировать? – спросила я, качая головой.

Она сдула прядь волос, упавшую ей на глаза.

– В горах драконы могут бояться лишь друг друга. Поверьте мне, они знают, как прятаться. – Она нарочито отошла от меня на несколько шагов, явно не желая разговаривать.

К моему удивлению, они пошли пешком. Можно было подумать, что две сотни драконов оставят на земле огромный, легко различимый след, но теперь они были в своем естественном обличье. Бризи оказалась права: они знали, как скрываться в горах. Они наступали на камни, чтобы не оставлять отпечатков на песчаном берегу реки, и заметали еле видимые следы крыльями, двигаясь при этом на удивление тихо.

Мы шли по узкой долине, выбрав самый удобный путь. По обеим сторонам, на расстоянии полета камня, находились еловые рощи. На южных склонах гор виднелся снег, несмотря на то, что это был разгар лета. Вода в реке Мекони была ледяной; ее дыхание охлаждало воздух, выпуская вверх пряди тумана. По мере того как мы поднимались, долина становилась шире. Мекони разделилась на дюжину крошечных речек, которые переплетались между собой среди маленьких топких островков. Деревья были все ниже и тоньше, словно на макушке леса образовывалась проплешина. Нас окружала земля прутьев, лишайника и громадных комаров. Лысоватые ели отбрасывали лишь тонкие полоски тени, и от вечного яркого света болела голова.

Красота этого места тронула меня до глубины души. Мне нравилось вдыхать в легкие чистый воздух, а еще мне нравилось находиться вдали от всего, что я знала в этой жизни. От тех людей, которым я причинила боль и которых подвела. От тех, кто считал меня чудовищем. Здесь не было чудовища страшнее скалистых, зубчатых гор.

На третий день нашего путешествия по земле драконов один из разведчиков издал стрекочущий свист – значит, они заметили в небе патруль. Изгнанники тут же прикрыли свои тела крыльями и заставили кожу покрыться пятнышками, превратившись в весьма убедительные валуны.

Я хотела спрятаться под крылом Эскар, но Бризи схватила меня за руку и потянула за колючий куст.

– Когда мы маскируемся, то направляем тепло наших тел вниз, – недовольно прошептала она мне на ухо. – Иначе дракон, летящий в небе, его заметит. Под крылом Эскар ты бы запеклась до смерти.

– Тогда спасибо, – сказала я и вздрогнула. – Хорошо, что ты знаешь такие вещи.

Уголки ее губ уныло опустились.

– Они могли бы поверить в меня. Я бы сделала все правильно.

Я могла назвать пару причин, по которым старшие теперь ей не доверяли. Она, конечно, тоже о них помнила – она выглядела как ребенок, который неустанно бичует себя изнутри.

С наступлением темноты изгнанники разбивались на пары и проводили тренировочные бои. Мало кто был в хорошей боевой форме – лишь некоторые хоть раз в жизни сражались с более серьезным противником, чем дикий тур. Но Комонота, судя по его виду, это не беспокоило. Он демонстрировал разные техники, объяснял ошибки и все время повторял:

– Ваши умы – вот вернейшее оружие. Сражайтесь, словно порфирийские рыбаки. Сражайтесь, как купцы. Они никогда не поймут, кто нанес им удар.

Однажды вечером, после двух недель дневного пути и вечерних боев, все взрослые драконы перекинулись в человеческое обличье. Лало заметил мои удивленные взгляды и пояснил:

– Мы добрались до разветвления Мекони. Это значит, что мы неподалеку от лаборатории № 4. Нам нужно обсудить следующий шаг, а разговор двух сотен драконов получился бы чересчур громким.

Я последовала за ним и другими саарантраи в узкую боковую долину, которая скорее напоминала расщелину в горах. Комонот дожидался остальных в самой глубине. Рядом с ним стояла хмурая Эскар; остальные драконы опустились на гравий или присели на корточки. Лало тянул меня за собой, пробираясь сквозь толпу, пока мы не оказались почти что в самых передних рядах.

– Мне нужны добровольцы, которые отправятся вместе с Эскар в лабораторию № 4, – произнес ардмагар, сразу переходя к сути вопроса. – Она раньше работала там и полагает, что мы можем рассчитывать на помощь одного из служащих там квигутлов. Тем не менее нам нельзя рисковать и отправлять туда всех, пока она не установит с ним контакт. Когда мы убедимся в его поддержке, разобьем войско надвое. Самые сильные бойцы отправятся штурмовать ворота, а остальные незаметно проникнут внутрь по запасному тоннелю в горе…

Кто-то поднял руку. Ардмагар раздраженно моргнул, потом спросил:

– Да?

– Похоже, ты составил весь план за нас, – проговорил плотный пожилой мужчина. – Нам обещали право голоса…

– Только не по этому вопросу, – отрезал ардмагар. По толпе прокатился недовольный ропот. Некоторые саарантраи поднялись на ноги, собираясь уйти, но Комонот проревел:

– Остановитесь. Сядьте и выслушайте меня.

Саарантраи сели, недоверчиво сложив руки на груди.

– Вам известно, зачем существуют Цензоры? – спросил он. – Некоторые полагают, что если мы не будем сурово подавлять свои эмоции, то начнется анархия. Они считают, что драконов настолько поразят чувства, что они забудут о логике, этике и своих обязанностях.

Я взглянула назад и увидела, как Бризи вздрогнула.

– Последние полгода я пытаюсь понять, действительно ли это так. Я живу в человеческом обличье и хожу по лезвию эмоций, – продолжил Комонот. – Со временем мое мнение изменилось. Чувства – это не всегда слабость, как я считал раньше.

– Теперь мы хотим сами нанести удар по Цензорам. Не по Старому Арду, а по организации, которая якобы придерживается нейтралитета и лишь следит за законом, вынося приговоры и приводя их в исполнение. Как и Старый Ард, Цензоры хотят отбросить нас назад, но я думаю, мы прошли слишком долгий путь, чтобы это допустить. Вы жили и той, и другой жизнью. Вы видели обе стороны медали. Я считаю, что это сделало вас сильнее, изгнанники. Вы – средство, с помощью которого мы можем двигаться вперед, по направлению к миру с людьми и возрождению драконьего племени.

– Но вам нужно доказать мне, что избавиться от Цензоров – это не глупый шаг. Убедите меня, что две сотни драконов, испытывающих чувства, могут поддерживать дисциплину, повиноваться приказам и работать вместе. Последний пункт – совместная работа – незнаком нашим врагам. Я считаю, что в этом отношении наши эмоции точно делают нас сильнее.

Изгнанники выпрямляли спины, взволнованно перешептываясь между собой. Комонот решил воззвать к их эмоциям, и это сработало. У него в руках появился новый, необыкновенно мощный инструмент.

– Итак, – проговорил Комонот. – Кто отправится с Эскар на разведку в лабораторию № 4?

Лало, стоящий рядом со мной, тут же поднял руку.

– Лало, сын Ниилата, – проговорил ардмагар, окидывая взглядом толпу. – Еще двое.

– С нами должна пойти Серафина, – произнесла Эскар.

– Хорошо, – согласился Комонот, не потрудившись спросить моего мнения. Раз Эскар хотела, чтобы я отправилась с ними, это, несомненно, было как-то связано с Ормой. Я не стала спорить.

В задних рядах начался какой-то спор. Я оглянулась и увидела, что Бризи доказывает что-то матери.

– Птенец хочет что-то сказать? – спросил Комонот, бросив на них взгляд свысока.

Бризи вскочила на ноги, вырвавшись из хватки Икат.

– Я вызываюсь идти с Эскар!

– Ты уже и так принесла довольно неприятностей! – крикнула мать, дергая Бризи за тунику.

Ардмагар переглянулся с Эскар. Она слегка пожала плечами.

– Если птенец хочет искупить свою вину, – произнесла Эскар, – это отличная возможность.

Вопрос был решен.

Эскар, Лало и Бризи обратились в драконов, как только над дальними горами показалась луна. С каждым разом полет пугал меня все сильнее: у меня все больше болела шея, под ребрами оставалось все больше синяков. Передвигаться по воздуху было быстрее, хотя сразу становилось труднее прятаться. Мы держались ниже горных вершин, едва ли не касаясь дна долин и поверхности ледников. Один раз я вытянула руку и схватила охапку снега – так низко мы летели. Мы приземлились, лишь когда на востоке забрезжила заря – в этот момент Эскар заметила пещеру. Она зашла туда первой, убила медведя, которого там обнаружила, а потом провела внутрь остальных.

Мои спутники съели медведя. Я поняла, что не голодна.

Мы ждали наступления вечера. Мне нужно было поспать, но дно пещеры было каменистым, а мои спутники – три огромных дракона – храпели, плохо пахли и излучали страшный жар. Я присела на корточки у входа в пещеру, где воздух был хотя бы немного свежее, и прислонилась спиной к булыжнику. Я то дремала, то вслушивалась в гармонии драконьего храпа. У них получался странный квинтаккорд[13], у этих драконов, а иногда даже уменьшенный…

Внезапно аккорд сменился, и с меня тут же слетела вся сонливость. Теперь храпели лишь два дракона. Я оглянулась и увидела, что Эскар обращается в человека. Не спросив разрешения, она залезла в мою сумку, достала одеяло и повязала его на талии. Потом она подошла к выходу из пещеры и присела на некотором отдалении от меня.

– В том обличье я не могу говорить тихо, – прошептала она. – А мне нужно кое-что тебе рассказать.

Я выпрямила спину и кивнула, ожидая, что она сейчас в деталях поделится со мной своим планом. Вместо этого она сказала:

– Мы с твоим дядей спаривались.

– Вот как, – произнесла я, смутившись выбранной формулировкой. Такие детали мне слушать не хотелось. – Значит ли это, что вы теперь моя тетя? – спросила я, попытавшись пошутить.

Она принялась обдумывать этот вопрос со всей серьезностью, не сводя взгляда с ледника, который возвышался напротив входа в пещеру. Наконец она сказала:

– Ты не совершишь ошибку, назвав меня так. – Она помолчала еще несколько секунд, а потом с неожиданной нежностью добавила: – В обличье дракона он никогда мне не нравился. Он маленький. Цепкий воин, это да. Летает тоже неплохо, учитывая, что у него когда-то было сломано крыло, но за мной ему все равно не угнаться. Давным-давно я укусила его за загривок и отослала прочь. Но вот в обличье саарантраса… – Она замолчала, приложив палец к губам. – Он нечто невероятное.

Перед моими глазами предстали взлохмаченные волосы и крючковатый нос моего дяди, его очки, накладная бородка, костлявые руки и ноги – каждая деталь, совершенно абсурдная и вместе с тем дорогая моему сердцу. У меня задрожал подбородок.

– Сначала человечьи глаза казались мне слабыми, – продолжала Эскар, по-прежнему глядя в сторону и почесывая кожу головы под короткими черными волосами. – Они различают меньше цветов, и четкость ужасная. Однако они способны видеть то, чего не могут разглядеть глаза драконов. Они проникают в глубь вещей. Я не знаю, как такое возможно, но по мере нашего путешествия с Ормой, я начала видеть его суть и с каждым днем все больше и больше погружалась в нее. У него такая ищущая, мягкая натура. И такая убежденность. Я видела все это в самых глупых, повседневных жестах. В том, как он сжимал пальцами чашку. В том, как блестели его глаза, когда он говорил о тебе.

Она перевела на меня взгляд, острый как игла.

– Что это за внутреннее существо? Человек внутри человека? Это вы называете душой?

Согласно теологии Южных земель, у драконов не было души – Эскар знала об этом. Я помедлила, но теперь я могла ответить ей честно – после того, что произошло с Ормой, в этом не было никакой опасности.

– У него была великая душа. Самая великая из всех, кого я знала.

– Ты говоришь о нем так, будто он умер, – сурово сказала она.

Из моих глаз полились слезы, и я ничего не смогла ответить.

Она внимательно наблюдала за мной совершенно сухими темными глазами, обняв колени руками.

– Цензоры пошли на риск, тайно проникнув в Порфири. Они должны были подать петицию в Ассамблею, но я выяснила, что они этого не делали. В те дни, когда я работала Цензором, мы могли бы пойти на такое, только если бы Орма незамедлительно понадобился кому-то очень важному. Это дает мне надежду, что его схватили не только из-за эмоционального расстройства. Возможно, они привели его не на отсечение памяти, а с какой-то другой целью.

От слова «отсечение» у меня все внутри похолодело.

– А что, если это уже произошло? – спросила я, вытирая глаза. – Он останется собой?

– Зависит от того, что они решили забрать. Обычно они удаляют лишь воспоминания. Нейронные связи остаются по большей части одинаковыми и в драконьем, и в человеческом обличье. – Она говорила так отстраненно, будто рассказывала, что ела на завтрак. – Центры, отвечающие за эмоции в человеческом мозге, пересекаются с центрами, которые отвечают за полет в облике дракона. Если их удалить, дракон останется инвалидом. Они не стали бы навсегда лишать его возможности летать. При первом отсечении так не поступают. Поэтому они могли удалить его воспоминания, напоить средством, подавляющим эмоции – раствором дестальции, – и дать ему второй шанс.

– Многие драконы проходят через отсечение памяти. Смотри, – она нагнула голову и отодвинула рукой волосы за левым ухом, обнажив белую полоску шрама. – Когда я ушла от Цензоров, они удалили мои рабочие воспоминания, чтобы я не выдала их тайн. Но я осталась собой. Мне не причинили никакого невосполнимого ущерба.

Я в ужасе отшатнулась назад.

– Но… вы же помните, что работали Цензором!

Она сжала губы.

– После операции мне сообщили, что я была их сотрудником, чтобы я не решила заново проситься на эту работу. Но еще я сделала себе воспоминание-жемчужину, чтобы не забыть, почему решила уйти. Это было для меня важно.

– И почему вы ушли? – спросила я.

– По нескольким причинам, – ответила она. – Они не стали наказывать Зейд – агента, которую я отправила проверить твоего дядю, – за то, что ради этой проверки она поставила под угрозу твою жизнь.

Я поднесла руку к сердцу, тронутая ее словами.

– Но вы же меня даже не знали!

– Мне было необязательно тебя знать. – Ее черные глаза метнулись ко мне. – Ловушки – недопустимое средство при подобной проверке.

Значит, она осуждала Зейд за то, что та обманом заставила Орму проявить эмоции, а не за то, что агент едва не сбросила меня с соборной башни. Я вздохнула и решила сменить тему.

– Мама оставила мне несколько воспоминаний-жемчужин. Их трудно делать?

Эскар пожала плечами:

– Матери делают для своих детей самые простые их разновидности. Но чтобы заключить в капсулу много воспоминаний и хорошенько их спрятать, нужна посторонняя помощь. Есть саарантраи, которые специализируются на подобной тайной медитации, но это незаконно и дорого. – Ее взгляд остекленел. – Ты задаешься вопросом, не сделал ли Орма воспоминание-жемчужину.

Я вытянула руку и пошевелила мизинцем, показав ей жемчужное кольцо.

– Он отправил мне это, когда я была в Нинисе, вместе с запиской, в которой говорилось: «Эта вещь плюс ничего равняется всему». Я думаю, он хотел сказать мне, что сделал такое воспоминание.

Эскар взяла меня за руку и легонько коснулась жемчужины большим пальцем. Видеть искру надежды в ее глазах было почти невыносимо.

– Может, и так, – полушепотом сказала она. – Но я не знаю, когда он мог это успеть. Точно не в моем присутствии. Возможно, он сам создал простую жемчужину с основными фактами, краткими образами. С твоим именем.

Я высвободила руку из ее ладони и покрутила кольцо на пальце.

– Воспоминания-жемчужины зачастую трудно привести в действие, потому что ты не знаешь, что станет для них спусковым крючком, – проговорила Эскар, поднимаясь на ноги. Поколебавшись, она добавила: – Орма навсегда останется твоим дядей, не важно, будет он об этом помнить или нет.

Она наклонилась, еле ощутимо поцеловала меня в макушку и зашагала назад в пещеру к Лало и Бризи.

– До заката четыре часа, – сказала она через плечо. – Спи.

Я прислонилась к булыжнику и закрыла глаза.

Я поняла, что все-таки спала той ночью, только потому, что видела сон об Абдо. Он ехал в повозке с еще несколькими людьми, трясясь и подпрыгивая на неровной деревенской дороге. Она вела в Королевские леса, которые только начали облачаться в золотые осенние краски. На повороте, где кусты росли особенно густо, Абдо внезапно вскочил на ноги и выпрыгнул из повозки. Его спутники недовольно закричали, и некоторые даже потянули за ним руки, но не смогли его достать. Он уже несся вниз с холма, по папоротникам и кустам, кувыркаясь через голову, пока не скрылся из вида.

Я услышала его голос: «Не ищите меня».

В повозке Паулос Пэнде, пошатываясь, поднялся на ноги. Его глаза закатились, и он повалился на спину. Он был мертв.

– Серафина! – прогудел паровой котел, который, стоило мне открыть глаза, оказался Эскар в драконьем обличье. – Собирайся. Пора вылетать.

Я еще не до конца проснулась и плохо понимала, что происходит. Первой моей мыслью было найти Абдо у себя в голове. Сон был таким ярким, что мне казалось, будто он говорил со мной на самом деле.

Только вот он сказал мне его не искать. Моя решимость скрутилась, запутавшись в узелки.

В любом случае у меня не было времени – Эскар уже нетерпеливо фыркала. Я торопливо обернула одеяло вокруг ребер, и Эскар снова схватила меня своими когтями. Лететь оставалось недолго: три дракона пересекли еще одну долину и приземлились на краю ледника, блестящего серебром при свете узкого месяца. Из глубокой расщелины поднимались призрачные струйки пара. Эскар опустила меня, просунула туда голову и полыхнула огнем. Остальные драконы побледнели, чтобы слиться со льдом, и расправили крылья, скрывая ее свет. Когда Эскар достаточно расширила щель, сквозь нее протиснулись остальные. Я хотела пройти туда сама, но Эскар заботливо взяла меня и занесла внутрь. Я этому очень обрадовалась, когда поняла, что мы спускаемся по круто уходящему вниз ледяному туннелю, который был длиннее, чем казался на первый взгляд. Даже лапы Эскар с трудом находили точку опоры.

Наконец мы спустились на плоское дно. Под ледником мои глаза оказались почти полностью бесполезны; сияние луны не проникало сквозь толстый слой льда, и свет в пещере был очень тусклым. Но меня больше беспокоил запах. Влажное, навязчивое серное зловоние ударило в наши носы, когда мы были еще в середине туннеля – и я не преувеличиваю: оно ударило нас так, словно мы наткнулись на кирпичную стену смрада. У меня заслезились глаза. Нос заявил, что с него достаточно, и перестал чувствовать запахи, но мое горло все еще ощущало плотность окружавшего нас воздуха и в целях самозащиты судорожно сжималось. Пол был покрыт холодной кашицей, доходившей мне до щиколоток.

Какое-то шуршание эхом отразилось над нашими головами, в то время как внизу раздался всплеск. В темноте замерцали вспышки. Сначала я подумала, что это обман зрения, но вскоре вспышки превратились в огонечки на кончиках пятидесяти длинных языков, которые принадлежали квигутлам – кузенам драконов, похожим на ящериц. Мои глаза привыкли к свету; пещера оказалась гораздо больше, чем я себе представляла – настоящий собор льда и камня, окружающий громадную гору гниющего навоза. Квиги толпились вокруг нее. У некоторых из них были лопаты, привязанные к передним рукам, которые росли у них из животов.

– Вы вторглисссь в чушшие владения, – шепеляво произнес квигутл на полумутья, становясь перед нами и поднимая шипастую голову, похожую на голову ящерицы. Когда он стоял на задних лапах, он был немногим ниже меня. Его глаза вращались, разглядывая нас.

– Нам нужно увидеться с Митой! – крикнула Эскар.

– Есссли вы знаете Миту, – сказал квиг, недоверчиво раздувая шипы на голове, – тогда долшшны знать, шшто он не работает в выгребной яме.

Выгребная яма. Это объясняло навозную гору. Я закрыла лицо рукой, чувствуя, как снова непроизвольно сжимается горло, и постаралась не думать о том, на что похожи мои сапоги.

Началась какая-то возня, а потом крепкий квигутл перелез через кучу навоза по головам своих собратьев и встал перед нами. Он повернулся лицом к своим товарищам и поднял руки, чтобы призвать их к тишине. Рук у него было всего три.

– Я Тмата, куссен Миты, – проговорил он. – Я знаю этого дракона. Она ссспассла меня от экссперимента доктора Гомлана. Он отнял у меня руку, но я живу в яме, а не плаваю в банке. – Тмата поприветствовал Эскар. – Я сейчас приведу Миту.

Он нырнул в темноту, а мы остались ждать.

– Вы голодны? У насс ессть навосс, – засмеялся один из оставшихся квигов.

Эскар прокричала:

– Серафина, доставай флейту!

Вряд ли она увидела взгляд, который я бросила на нее в темноте. А даже если бы и увидела, все равно бы не поняла его значения.

– Вы хотите, чтобы я поиграла на флейте? В выгребной яме?

– Да! – проорала она. – Квигам понравится.

Чтобы играть на флейте, приходилось вдыхать глубже, чем мне хотелось бы, но я решила быть хорошим спутником и сделать так, как она просит. В заполненной навозом ледяной пещере была очень странная акустика: несколько нот, которые я сыграла для разогрева, отразились от стен неприятным эхом. В темноте раздался шорох – раскачивающиеся на кончиках языков огонечки приблизились ко мне. Я испугалась, что звук не понравился квигам, и только потом поняла, что они что-то мне говорят.

– Шшто это? Давай ещще. И целься в западную стену. Это дасст интерессное звучание.

Я повернулась в указанном направлении и начала наигрывать детскую мелодию – «Танцуй, моя куница». Квиги оживленно переговаривались о длине волны каждой ноты, о том, можно ли сделать такой инструмент из бедренной кости овцебыка и какие в него привнести изменения, чтобы играть без губ.

Я бросила взгляд на Эскар, она еле заметно кивнула. Видимо, все это входило в ее план.

Тмата вернулся через час. Я поняла это, когда квиги отвлеклись от музыки. Тмату и его спутника пропустили вперед, и новоприбывший – видимо, Мита – отсалютовал Эскар, как сделал бы саарантрас: жестом, направленным к небу. Эскар отсалютовала ему в ответ. Квигутлы зашептались, как правило, драконы не салютовали квигутлам.

– Ты принессла нам новшшество, – сказал Мита Эскар. – Ты вссегда была к нам шщедра.

– Мне понадобилось много времени, чтобы вернуться, – проревела Эскар. – Это ничтожная компенсация.

Мита пожал двумя парами плеч – что выглядело немного странно – и сказал:

– Не важно. Мы готовы. Мы были готовы многие годы. Надеюссь, это не всся огненная ссила, которую ты привела с ссобой.

25

Я смотрела на силуэт Эскар, едва различимый в тусклом свете: на тень от ее рогов и шипов, на сложенные крылья. Внезапно она показалась мне незнакомкой, хранящей множество тайн. Она не просто ушла от Цензоров. Не просто заглянула сюда, чтобы попытаться убедить квигов помочь ей. Она уже организовала их – Эскар планировала эту операцию долгое время.

Она оказалась не такой простой, как я полагала. Впервые я подумала, что они с дядей хорошо друг другу подходят.

Эскар переговорила с Митой, подтвердив, что ему делать и в какой момент.

– Вссе будет так, как вы проссили. Мы искусссно перенасстроили лабораторию, поэтому нам нужно только…

– Я доверяю вам! – крикнула она, видимо, не заботясь о деталях. – У вас два дня. Эти птенцы, Серафина и Бризи, помогут вам устроить саботаж.

– Отлично! – произнес Мита, вращая своими конусовидными глазами так, чтобы они смотрели в нашу сторону. – Я поззабочуссь о них, как о ссобсственной кладке яиц.

Эскар подала сигнал Лало, и тот начал карабкаться вверх по туннелю. Она сделала движение, будто собиралась последовать за ним, потом замерла в нерешительности и обернулась ко мне.

– Три вещи, Серафина, – проревела она, изрыгая мне в лицо едкий дым. – Первая: найди Орму. Вторая: прекрати операцию по отсечению памяти, если сможешь. Третья: спрячься куда-нибудь на время боя.

Она развернулась так быстро, что ударила меня кончиком хвоста. Мита не дал мне упасть спиной в грязную жижу, но, когда я снова обрела равновесие, не выпустил мою руку, а принюхался к запястью.

– Ого, сссаламандра меня подери: ты получеловек. Как ссстранно. Пошшли. – Он двинулся по направлению к туннелю, находившемуся справа от нас, потом замер и взглянул на Бризи, беспомощно повесившую крылья.

– Оберниссь, птенец, – сказал он. – Эти туннели сслишком малы для тебя.

Бризи непонимающе моргнула, как будто ее парализовало от запаха. Я коснулась ее чешуйчатого плеча.

– В саарантраса, – пояснила я по-порфирийски, предположив, что она не может понять акцент квигутла.

Она приняла человеческое обличье, но одежды у нее с собой не оказалось. Эскар ее не предупредила: сама она, возможно, ходила бы по лаборатории голой, ни о чем не беспокоясь. Я достала из сумки холщовую рубашку, дублет и бриджи, провела ее в чуть менее скользкий коридор и помогла одеться: застежки и шнурки гореддийской одежды ее пугали. Мита ждал, зажигая пламя на своем языке и гася снова.

Когда Бризи наконец оделась, Мита поднялся на задние лапы и пошел рядом со мной. Одной из своих рук он слегка упирался в мой локоть, чтобы было легче держать равновесие. Мы оказались у помещения, стеной которому служила горная порода. Здесь квиги сортировали драконьи отходы. Под потолком висели прозрачные шарики, излучающие странный, немигающий свет.

– Метан и твердое топливо, – проговорил Мита, жестом показав на трубы, баки, датчики и печи. – Лаборатории работают на отходах. Это помогает сскрыть наши учрешшдения, ессли поблизоссти нет долин сс отходами.

Проход снова сузился. По стене бежали многочисленные трубы; фонари, горевшие без огня, свисали с потолка на равных интервалах. Мы подошли к любопытному устройству, напоминающему безголового пони с шестью ногами. Оно было шириной с кровать, в основном состояло из шестеренок и громко трещало. Глядя на него, я вспомнила пауков Бланш. Правда, оно все же было не таким жутким.

При мысли о Бланш у меня сжалось сердце. Если не считать сон про Абдо, я уже несколько недель почти не вспоминала о других итьясаари. Я перестала заходить в свой скукожившийся сад – это было слишком мучительно. Скоро я найду Орму, и мы вместе разберемся, как освободить мои силы и как освободить остальных от Джаннулы.

Если, конечно, Орма меня узнает. Я постаралась отбросить этот страх в сторону.

Сидений на механическом пони не было – квигутлы не сидят так, как это делают люди. Мита сказал нам лечь на живот. Я осторожно залезла наверх, схватившись за два кожаных колечка, чтобы не сползти обратно. Бризи легла рядом со мной, стиснув мою руку острыми, как когти, пальцами. Мита прижался к задней части устройства, находящейся за ревущим мотором, и наклонился набок, чтобы нажать на рычаг. Безголовый пони лязгнул и покатился по коридору, выпуская пар из того места, где у настоящего пони была бы пятая точка. Мы ехали быстрее, чем могли бы идти пешком, по коридорам, слишком узким для драконов. Потолочные шарики, горевшие тусклым, ровным светом, проносились мимо нас. Я старалась не думать о том, что могу свалиться и оказаться раздавленной.

Через полчаса мы остановились в помещении с высоким сводчатым потолком, где стояло несколько шипящих и жужжащих устройств, подобных нашему. Мита помог мне слезть на пол. У меня дрожали колени.

– Лаборатория № 4, – проговорил он, – находится под отдельной горой. Мы ссейчасс на квигсском уровне номер пять, но любой туннель, в который не влезет дракон, безопассен. Пойду найду вам гнездо. Вы голодны?

Я покачала головой. Бризи глазела на квига. Увидев его при хорошем освещении, она снова пришла в шок. Я положила руку ей на плечо, и это вывело ее из транса.

– Извините, – сказала она по-порфирийски, ущипнув себя за переносицу. – Я часто слышала про квигов от матери, но у нас в Порфири их нет. Они такие… безобразные.

Я надеялась, что Мита ее не понял. По крайней мере, он никак этого не показал. Наш разговор прервало прибытие еще нескольких квигутлов. Они работали в лаборатории и выглядели чище своих товарищей из выгребной ямы. Не переставая оживленно переговариваться, они подошли к нам и стали обследовать нашу одежду, взяв в руки подол моей туники и отвороты штанов Бризи.

– Порфирийсский хлопок, – произнесла одна из них с видом знатока. – Вот чего нам не хватает, хорошшего волокнисстого растения. Мне не ошшень нравятся бычья шерссть и кора. Видите, какая хрупкая? – Она ткнула мне пальцем в лицо. – Кора бысстро сстирается.

– Как они это делают? – спросил другой, проводя пальцем по геометрическому орнаменту, который шел по краю моего подола.

– Это называется вышивка, – сказала я. Его вытянутые глаза вопросительно заворочались, и я поняла, что название ему ничего не дало. – Это делается с помощью иголки и шелковой нити.

Квиг засунул руку в рот, покопался в горловом мешке и вытащил оттуда шило.

– Иголка. Такая?

– Тоньше. Острее.

– Эй! – перебил меня еще один квиг, уже некоторое время невежливо меня обнюхивавший. – Она полукровка!

Квигутлы разразились одобрительными охами и ахами. В этот момент Мита решил, что пора положить развлечению конец, и начал их отгонять.

– Эсскар вернулассь, – сообщил он, уводя их в сторону. – У насс ссорок воссемь чассов. Еще усспеете нассмотреться на ткани.

– Когда отправимсся на юг! – закричала особенно маленькая девушка-квиг. Все на нее зашикали.

– Рассскажите вссем, – сказал Мита. – Только тихо.

Они проворно удалились. Я выдохнула. От их пристального внимания мне было некомфортно.

Мита пошел по другому коридору и открыл дверь в огромную комнату, доверху набитую чрезвычайно шумной техникой. Говорить там было невозможно, но он обратился к находившимся внутри квигам с помощью замысловатых жестов, пытаясь передать им что-то без слов – вероятно, то, что «Эсскар вернулась». Судя по их виду, все они сразу поняли, что это значит.

– Генератор, – проговорил он, закрыв дверь. Это слово мне ни о чем не говорило.

Он повел нас с Бризи в туннель, где было гораздо тише; здесь потолок опускался еще ниже, и из него торчали полукруглые фонарики. Нам пришлось согнуть спины. Вместо дверей в стенах виднелись отверстия, примерно в полуметре над полом; воздух пах землей и сыростью.

– Это гнездовье, – сказал Мита, указав рукой на целую сеть отверстий, напоминющих дырки в сыре. Теперь он шел на четырех лапах, скромно сложив на спине заднюю пару рук, и принюхивался в поисках нужного прохода. Я поняла, что мне придется вести подсчеты.

– Мое гнездо, – проговорил он, приглашая нас внутрь. – Вы вссю ночь не сспали, хотя у васс и не ночной образ жизни.

Мы с Бризи протиснулись в отверстие и оказались в практически круглой комнате. Пол был выстелен шкурами животных и сухими листьями. Кроватей нигде не наблюдалось. Бризи без сил рухнула на землю. Я вручила ей свою сумку вместо подушки, и она благодарна ее взяла.

– Я сейчас вернусь, – прошептала я. – Мне нужно кое-что спросить у Миты.

Она не возражала. Возможно, она уже успела уснуть.

Я просунула голову в отверстие и прошипела:

– Мита!

Он не успел уйти далеко. Остановившись, он дождался, пока я доберусь до него, переваливаясь с ноги на ногу, словно утка. Я дважды ударилась головой, но не о низкий каменный потолок, а о свисавшие с него полукруглые фонарики.

– Эскар приказала мне кое-кого найти. Это один из заключенных.

– Мы называем их жертвами, – поправил меня он. – Да, я могу помочь поисскать.

Он вывел меня из гнездовья, и мы прошли по еще одному служебному туннелю в комнату с… Я предположила, что это был какой-то аппарат. Он состоял из зарослей светящихся металлических стеблей и любопытного тонкого куска серебристого льда, приделанного к стене. Мита плюхнулся животом на квигский стул, напоминающий небольшой спуск, который никуда не вел, а потом достал из спутанных серебряных стеблей гроздь чашечек и придвинул ее к себе. У них были тонкие, гибкие черенки, из-за чего они походили на цветы жимолости. В каждый из цветков он засунул по когтю, а потом пошевелил пальцами, и на куске льда появилась сияющая надпись.

Это был не лед, а стекло. Я почувствовала себя немного глупо.

Я видела письменный мутья в одном из маминых воспоминаний – она как раз использовала приспособление, которое назвала «блоком записей». Этот аппарат был очень на него похож, только гораздо больше.

– Так, – проговорил Мита и, прищурившись, посмотрел на панель. – Лучше сделать это сейчас, пока мы не перенаправили всю энергию. Какую жертву мы ищем?

– Моего дядю Орму, – сказала я. Услышав слово «жертва», я почувствовала, как потеют ладони. – Ты можешь связаться с ним с помощью этой… эээ… машины?

– Нет-нет, – пробормотал квиг. – Это медицинсские записси. Мы можем поссмотреть, в какой он камере и усспели ли они уже ссделать из него фаршш.

Я сжала губы. Пусть Мита делает… что бы он ни делал. Его вытянутые глаза бегали взад-вперед, пока он читал; на кончике языка потрескивали нетерпеливые вспышки. Наконец он произнес:

– На него заведено огромное дело, но нет никаких записсей о том, что он здессь.

Я успела приготовиться к худшему, но эта новость застала меня врасплох.

– Они могли перевести его в другую лабораторию?

Один из глаз Миты повернулся ко мне.

– Я проверил. Он не записсан ни в одном из цензорсских учрешшдений. Это он? – Мита указал на панель одной из своих задних рук.

Я ахнула. Орма смотрел на меня, словно из окна, любознательно изогнув брови.

– Почему ты говоришь, что его здесь нет? – вскрикнула я. – Вот же он!

– Это только картинка, – сказал Мита и стукнул по стеклу. Орма не моргнул.

Если за стеклом могли появиться слова, почему бы там не возникнуть портрету? Я почувствовала себя глупо. Но эта картина так сильно напоминала реальность!

Мита заговорил:

– Иногда записси удаляют из ссоображений безопассноссти. Мы разнюхаем: возможно, что-то еще найдетсся. – Слова скользили по экрану. Мита читал, шевеля губами. – Я так понимаю, твоей матерью была дракон Линн? – Его пальцы лихорадочно двигались внутри своих футляров. За стеклом появились две картины с изображением моей мамы – в драконьем и человечьем облике. Я прижала ладонь ко рту, сдерживая то ли смех, то ли слезы.

Я никогда не видела ее лица. Она была очень похожа на Орму. Только красивее.

– Они с Эсскар были подругами, – сказал Мита. – Когда Линн сскомпрометировала ссебя, Эсскар присслала ей писсьмо, в котором умоляла вернуться домой. Но она не посслушшалась.

– Драконы пишут письма? – спросила я, удивившись этой странной информации.

Мита повернул на меня свой глазной конус.

– Твоя мать была в человечесском обличье. Она не ссмогла бы прочитать воздушную гравировку на шшкуре горного животного. Иначе Эсскар бы продиктовала тексст одному из насс. Я хотел ссказать, что сс этого началсся конец карьеры Эсскар. Она сстала ссомневаться.

– Эскар сказала, что ушла, потому что Зейд поставила мою жизнь под угрозу, – сказала я.

Шипы на голове Миты заходили ходуном.

– Это тоже. Потом она наняла моего кузена, чтобы он сследил за ее начальником. Он узнал, что тот держит в заключении получеловека. Это окончательно ее убедило.

Я уставилась на него, чувствуя, как сжимается желудок.

– Держит в заключении получеловека? – медленно повторила я. Я знала всех полулюдей, и только одна из них сидела под стражей.

– Да. Они взяли ее еще ребенком и проводили на ней экссперименты, – спокойно произнес Мита, снимая чашечки с пальцев.

Мои внутренности сжала ледяная уверенность.

– О-она жила в камере с крошечным окошком и носила ужасный костюм из кроличьих шкур?

– Так ты ее знаешшь! – воскликнул Мита. – Только не называй такие косстюмы ужассными при осстальных. У насс в горах не расстут хорошшие волокнисстые расстения.

Я пришла сюда не для того, чтобы узнать о детстве Джаннулы. Рассказ Миты поверг меня в ужас, но я не могла просто закрыть на него глаза. Я должна была все узнать. Должна была понять, кем являлась Джаннула и что делала. Здесь наверняка можно было найти ответы на те вопросы, от которых она всегда уклонялась.

Мита не хотел вести меня в ее камеру, но я настояла. Мы побрели по лабиринту служебных коридоров, останавливаясь только для того, чтобы сказать проходившим мимо квигам, что Эскар вернулась и что у них было много дел. Когда перед нами показался большой коридор, предназначенный для драконов, Мита сначала убедился, что он пуст, и лишь потом позвал меня за собой.

Один туннель проходил сквозь операционную, в которой три врача-дракона изымали память какого-то несчастного саара, лежавшего на высоком металлическом столе. Его черепная коробка была открыта; врачи что-то из нее вырезали с помощью механических рук, напоминающих сочлененные ножки насекомого, которые оканчивались скальпелями. При виде хирургов я в ужасе замерла, но Мита схватил меня за плечо своей тонкой задней рукой и потянул за собой мимо стальных полок с оборудованием. У врачей на каждом глазу было чашеобразное устройство, позволявшее им сосредоточиться исключительно на работе. Мита махнул квигутлам-фельдшерам, и они стали подносить губки и нити для сшивания особенно шумно.

Я съежилась и поспешила за Митой.

Следующий служебный коридор привел нас к ряду обычных человеческих камер. Все они пустовали. Сквозь узкие зарешеченные окна лился серый утренний свет.

– Не вссе жертвы дают ссоглассие, – пояснил Мита. – Некоторые не хотят возвращаться в есстесственный облик. Этих негодяев держат здессь, а ее камера была в ссамом конце.

Я прошла по коридору, чувствуя, что сердце колотится где-то в горле, и открыла тяжелую дверь, которая вела в бывший дом Джаннулы. Я узнала эту камеру: грязный пол, низкая кровать, холодные стены. Костюм из кроличьих шкурок висел на крючке рядом с дверью.

Они ставили на ней эксперименты. У меня свело живот.

Неудивительно, что она отреагировала на меня так, как отреагировала. Возможно, я была первым участливым человеком, которого она видела за всю свою жизнь. Я появилась ниоткуда и проявила к ней доброту.

А потом выгнала из своего сада, заставив вернуться в эту жизнь.

Мое горло пересохло настолько, что я едва могла говорить.

– В конце концов, они ее отпустили. Я не смею надеяться, что это был акт милосердия, но… но почему они ее отпустили?

– Отпусстили? – повторил Мита. – Ее, в дикую жизнь? Они ее не отпусскали.

Я нахмурилась:

– Но я видела ее в Самсаме.

Он открыл рот и снова его захлопнул, обдумывая мои слова.

– Она научилассь сстратегичесским играм, научилассь хорошшо. Они сстали сспрашшивать ее мнение по разным вопроссам.

– Стратегическим играм, – механически повторила я.

– Генерал Палонн взял ее сс ссобой на ссражение при Гоманд-Айнн, – сказал Мита. – Мы надели ей на шшею цепь и ссделали хорошший косстюм из шшерсти овцебыка, потому что они должны были сследить за происсходящим сс ледника.

Я дрожала всем телом. Присев на ее маленькую деревянную кровать, я спрятала лицо в ладони.

– Гоманд-Айнн – это место, где лоялисты потерпели одно из первых поражений. Комонот рассказывал мне. Старый Ард застал верных Комоноту генералов врасплох, спрятавшись в гнезде, где самки откладывают яйца.

– И подверг опасности собственных птенцов, – закончил за меня Мита, вращая глазами. – Рискованный план, но он сработал. Генерал Палонн был невероятно рад. Он хвастался перед докторами: «Наконец-то вы создали что-то полезное: генерала из леди».

Я вздрогнула: Мита произнес гореддийское слово «леди».

– Палонн использовал именно это слово?

– Они стали ее так называть, – пояснил Мита. – И она помогла Старому Арду одержать еще не одну победу.

Все это время мы считали, что Лэди – это фамилия дракона, даже не допустив, что это может быть слово из нашего собственного языка. Печально знаменитым генералом Лэди была Джаннула.

26

Я должна была немедленно сообщить Глиссельде, что Джаннула служит Старому Арду и, вероятно, действует в Самсаме по приказу драконов. Я понимала: она скоро отправится в Горедд, чтобы присоединиться к другим итьясаари, если уже не отправилась. Королеве было необходимо схватить ее и запереть в тюрьме, чтобы она не успела натворить новых бед.

Я вытащила тник, приобретенный в Порфири, и немедленно бы его использовала, если бы Мита не закричал:

– Они услышат вас!

Он выхватил устройство у меня из руки и проглотил его вместе с цепочкой.

Я впилась в него полным ужаса взглядом.

Мита издал горлом странный щелкающий звук. Я так и не поняла, злился он на меня или извинялся.

– Цензоры заметят нессанкционированную транссмиссию. Пойдем. Поговорим еще поссле того, как посспишшь.

Я пошатывалась от усталости, и сил спорить у меня не было. Он повел меня к гнездовью по другому маршруту – без всяких операционных, – но когда мы добрались до его гнезда, оно было забито доверху. Около двадцати квигутлов лежали друг на друге. – Тут еще ессть мессто, – заявил Мита. – Давай, заходи.

Я окинула взглядом спящих квигов.

– Они не испугаются, когда увидят меня?

– Не иссключено, – сказал он и убежал прочь.

Я нашла себе местечко, куда можно было лечь, никого не задев, но этот участок пола был покрыт кусочками коры, которые впивались мне в кожу. Хотя я ужасно устала, мои нервы были натянуты словно струны и тревожно дрожали. Я подумала войти в свой заброшенный сад и снова отправить сообщение через Ларса, но, когда я сделала это в прошлый раз, пострадал Виридиус. С кем еще я могла связаться? Кто еще не успел себя скомпрометировать? Я еще долго лежала, мучаясь от отчаяния.

Сон накрыл меня, как лавина.

Кто-то тыкал меня в щеку липкими подушечками пальцев. Стоило мне вспомнить, кто это может быть, я резко села. Полдюжины квигов разбежались от меня в разные стороны: некоторые взобрались на стены, а один заскочил на потолок. Я потерла глаза большим и указательным пальцами. Единственный свет проникал в помещение из коридора. Я понятия не имела, сколько сейчас времени.

– Мита ссказал тебя разбудить, – с вызовом произнес квиг, сидевший на потолке.

– Мы ссобираем тники, – сказал другой. – Ты должна нам помочь.

– Сколько я проспала? – спросила я, снова опускаясь на пол.

– Очень долго! Ссегодня уже не ссегодня, а завтра. Порфирийская дракониха встала и помогает. – Они все издали такой же странный звук, как и Мита, и я мысленно предположила, что они так смеются.

Они накормили меня жесткими горными овощами и недоваренным мясом яка. Вкус был отвратительный, но, по крайней мере, продукты не успели испортиться. Потом я последовала за группой подростков по служебным тоннелям, настолько низким, что я не могла встать в полный рост. Квиги проникали в личные логова Цензоров и врачей, находили в них тники и тними (устройства, которые могли также транслировать изображение) и прятали их у себя в горле. Возвращаясь в туннель, они отрыгивали их и складывали в небольшую тележку, а я катила ее мимо гнездовища в далекую и тесную комнатку, в которую сама едва могла протиснуться. Там их принимал еще один квиг и отправлял на склад.

Конечно, некоторые устройства висели на шеях и запястьях Цензоров и докторов. Когда мы закончили с логовами, Мита воспользовался внутренним тнимом, и его узловатое лицо появилось в каждом уголке лаборатории № 4, а шепелявый голос во всеуслышание объявил:

– Внимание, Цензоры! Необходимо сдать все транслирующие устройства для их обновления в обязательном порядке, согласно Цензорскому Приказу № 59506—9.

Драконы подчинились. Отстояв очередь в одном из громадных коридоров недалеко от химических лабораторий, они сбрасывали свои тники в тележку, оставленную Митой. Лежа в вентиляционной трубе, я подслушивала будничные разговоры драконов – кто кого укусил, с чего это Инна отправился в отпуск, каков молекулярный состав того нового нейротоксина, почему яки сейчас набирают вес не так быстро, как раньше. Их тники были больше, чем те, которые носили саарантраи, – драконий браслет показался бы человеку тяжелой нашейной цепью, а кольцо сошло бы за браслет. Некоторые прикрепляли тники к своим головам с помощью нитей, напоминающих паутину, чтобы можно было разговаривать, не занимая когтей.

Я лежала на животе у вентиляционной решетки. С обеих сторон ко мне прижимались квигутлы. Они терлись об меня головами, словно кошки. В какой-то момент мне это надоело, и я прошипела:

– Прекратите!

– Не можем, – проговорил тот, что был ближе к моему лицу. – Ессли они почуют вашш запах, то убьют васс, и всся работа Эсскар пойдет нассмарку.

Было трудно поверить, что существа, ведущие такие унылые разговоры, могут меня убить, но в тот день четверым инженерам-квигутлам прижгли кожу факелами: одному за то, что без причины подошел слишком близко к Цензору, а остальных потому, что они искали тники, спрятанные в драконьих логовах. Окончив работу, мы с соседями Миты по гнезду отправились в квигский лазарет, чтобы их навестить. Это было ярко освещенное помещение с несколькими бассейнами в форме яиц, встроенными в пол. Каждый из раненых инженеров лежал в отдельном резервуаре, наполненном какой-то вязкой жидкостью. Бризи помогала квигам-фельдшерам, зачерпывая жижу половником и выливая ее на нежные, обожженные головы. Пострадавшие квигутлы выглядели довольно радостными, учитывая, что с их тел слезала почерневшая кожа.

– Не переживай, им дают десстальцию, – прошептал мне на ухо один из квигов. – Они чувсствуют боль, но им вссе равно.

Я размышляла над этим высказыванием, когда в палату вошел Мита. Он по очереди поприветствовал каждого из своих инженеров, а потом посеменил ко мне. Оказалось, что он принес из гнезда мою флейту; теперь он торжественно вручил мне ее своей задней парой рук.

– Я надеялся, что ты ссможешь ссыграть нам пессню, – попросил он, проведя рукой по конусовидному глазу. – Я ее написсал. Я буду петь, а ты подыграешшь.

– Мне нравятся квинты! – раздался чей-то голос. – Длины их волн кратны друг другу!

– А я люблю тритоны! – воскликнул кто-то еще.

Мита выкашлял уголек, сплюнул его на пол и начал петь:

О, ссаар, берегиссь!

Берегиссь орды,

Которую не замечаешшь.

Мы сстроим твое логово,

Чиним, изобретаем,

Не получаем за это денег.

Ты выжигаешь нам кожу,

Ломаешь нам коссти,

Убиваешшь безнаказанно.

Но отныне мы

Не бесспомощны.

Наш день грядет.

Мы ссвободны.

Я ошеломленно на него глазела. Не только потому, что он сочинил стих, который на его языке звучал ритмично и рифмовался, но еще и потому, что мелодия была абсолютно немузыкальной, и я понятия не имела, как ей подыграть. Я даже не могла выстроить квинту, потому что не понимала, какую ноту он поет – это скорее походило не на определенный звук, а на низкий, горловой рык. Но тут он стал через нос выводить пронзительные, посвистывающие гармонии, напомнившие мне пение Брасидаса на портовом рынке.

Я забеспокоилась, не разнесется ли этот звук по туннелям, но квигов это, похоже, не волновало, а они явно знали свою гору лучше, чем я. Тогда я решила, что тоже могу поверещать. Я сыграла несколько пробных нот, и квиги вокруг меня начали издавать шелестящие звуки. Это походило на одобрение, но я не была уверена, пока они не запели вместе с нами.

Мы создавали чудовищную какофонию – словно дерущиеся коты или доменные печи ада. У меня на глаза навернулись слезы, и вовсе не из-за того, что наша музыка диссонировала до зубного скрежета. Квигутлы были ей поглощены. Они взялись за руки, переплелись хвостами – один обернулся вокруг моей лодыжки – и мурлычущими нотами. Закрыв глаза, я слышала, что они делают: завитки звуков звали друг друга и скручивались в единое целое, словно гороховые побеги вокруг подпорки. Подпоркой были слова Миты, единственная повторяющаяся константа. Так звучало искусство, искусство квигутлов, и в каком-то странном смысле я нашла то, что искала – то, над чем когда-то смеялась дама Окра.

Я нашла свой народ, хотя на самом деле он даже не был моим.

Время шло. Никто не хотел возвращаться в гнездовье, тем более квигским этикетом не возбранялось засыпать где придется. Несколько квигов прилегли на пол, другие сгрудились на них, и все дружно захрапели. Я подползла к Бризи, которая сидела, обняв руками колени.

– Как ты? – спросила я по-порфирийски.

Она медленно покачала головой:

– Родители говорили, что они как крысы – грязные, хитрые, вороватые и больные. А я… я вижу, что в них есть нечто большее, но мне все равно здесь некомфортно. Зачем Эскар решила с ними сотрудничать? Не из жалости. Она не знает, что это такое.

Все это время я интуитивно полагала, что Эскар могла посочувствовать Джаннуле, Орме или квигутлам и вознегодовать из-за того, как Цензоры с ними обращаются. Но Бризи была права. Эскар таких эмоций не испытывала.

– С логикой дела обстоят так, – медленно произнесла я, вспоминая слова Комонота, – что она во многом состоит из геометрии. Она движется по прямой линии, поэтому начальные точки, незначительно отличающиеся друг от друга, могут привести тебя к противоположным результатам. Я думаю, Эскар исходила из того, что все разумные существа равны.

– Даже если они воняют? – уточнила Бризи, зевая.

Мы тоже нашли себе местечко на полу. Бризи быстро задремала, но я не могла перестать думать об изначальном принципе Эскар. Действительно ли все разумные существа равны? Это больше походило на убеждение, чем на факт, пусть я и была с ним согласна. Неужели, если проследить логическую цепь до самого основания, неизбежно придешь к нелогичному утверждению, которое можно только принять на веру? Даже бесспорному факту нужно, чтобы в его ценность кто-то поверил и начал строить на его основе свои рассуждения.

На каком-то этапе этой логической битвы мой мозг сдался. Утром меня облепили квиги. Я проснулась о того, что чей-то хвост оплетал мое лицо, а кто-то другой наполовину заполз мне под бок. Бризи они не трогали – видимо, недоверие сааров и квигутлов было взаимным.

Настал день, когда Эскар должна была вернуться вместе с Комонотом и изгнанниками, и на этажах, где работали квигутлы, царило нетерпеливое предвкушение. Мита приказал квигам отправляться на свои посты – судя по всему, все знали, куда им идти. Нас с Бризи он повел в кабинет электростатики (как он сам его называл), где мы с наименьшей вероятностью могли подвернуться под горячую руку бойцов, когда начнется сражение.

– В большинсстве коридоров будет абссолютно темно, – говорил он, привязывая к моему запястью переносную лампу. Она отбрасывала призрачный голубоватый свет. – Почти все запассные иссточники энергии уже отключены. То, что оссталось, будет ссветить еле-еле, а, в конце концов, все равно замигает и погасснет.

В кабинете электростатики был высокий потолок. Мы с Бризи с благодарным видом вытянулись во весь рост, потягивая замлевшие спины. Всю комнату занимал огромный вращающийся механизм, который шумел так сильно, что Мите пришлось встать на задние лапы и прокричать мне в ухо:

– Это генератор! Он производит энергию для ссвета и машин! – Он вгляделся в мое лицо, пытаясь разобрать, поняла ли я его. Я не поняла. Он продолжил: – Вы, люди, делаете крассивые ткани и музыку, эээ, но у васс не хватает знаний по есстесственной филоссофии. Вссе вещи в мире ссделаны из других, крошечных вещей, и мы засставляем некоторые из ссамых маленьких вещей выполнять за насс работу, тревожа их магнитами.

Мита повернул ко мне один глаз. Как я начала догадываться, у квигов это означало подмигивание.

– Внутри миров есть другие миры, Серафина.

Он крикнул что-то своим друзьям, стоящим в дальней части комнаты, на расстоянии от генератора, а потом схватил нас с Бризи и потащил к ним. Они настраивали большую линзу, фокусируя ее на изображении гор.

– Электронный глаз, – проговорил Мита, как будто это что-то объясняло.

Один из его товарищей указал на точку над горами, видневшуюся на экране. Мы стали за ней наблюдать, и вскоре она разделилась на две точки, которые оказались летящими драконами. По мере того как они приближались, угол обзора менялся, так что эта пара оставалась на виду, даже когда приземлилась под самым глазом, на пороге, который выдавался из горы, словно скалистая губа.

Я знала, кем они окажутся, но все равно вздрогнула, узнав их: это были Эскар и ардмагар Комонот.

Огромные двери бесшумно открылись, отъехав назад, в гору. Из них выбежал небольшой батальон квигутлов, которые тут же обступили драконов.

– Нюхачи, – объяснил Мита нам с Бризи. – Чтобы с точностью определить их личности. – Квиги забежали обратно, и вскоре после этого мы увидели пятерых Цензоров, которые окружили Эскар и Комонота. Те опустили головы, разрешая им укусить себя за загривки.

Потом самый большой из Цензоров заговорил, и его голос глухо зазвучал из маленькой колонки, расположенной рядом с линзой.

– Эскар, дочь Асканна, бывший агент первого класса, и Комонот, бывший ардмагар! – прокричал он, обходя их по кругу. – Мы не ожидали увидеть на своем пороге такую странную пару. Что привело вас сюда, бывший агент?

Эскар отсалютовала к небу:

– Все в арде, агент. Цензор-магистр призвал меня к активному исполнению долга.

– У вас есть соответствующие бумаги?

– Это дело подвернулось случайно. – Эскар протянула крыло по направлению к Комоноту. – Мне представилась уникальная возможность схватить бывшего ардмагара.

Окружающие меня квиги задрожали от волнения, шепотом повторяя друг другу имя Эскар.

– Она так изыссканно хитра! – сказал один из них.

Один лишь Мита распластал свои шипы, не соглашаясь с ними, и пробормотал:

– Недостаточно хитра.

Главный агент закричал:

– Кажется, вы не понимаете, что мы недавно получили обновленную информацию по вашему делу, бывший агент. В Порфири вы общались с особями, которые страдают отклонениями.

Эскар даже не вздрогнула.

– Ваши агенты нарушили закон, пробравшись в Порфири без разрешения Ассамблеи, – сказала она, презрительно выгнув шею.

Вокруг меня молодые квигутлы вдохновенно раскрывали рты и захлопывали их. Мита раздувал ноздри и хлопал самых рьяных по головам.

Главный агент тоже изогнул шею.

– Близкий контакт с изгнанниками тоже является нарушением закона. А под «близким контактом» я подразумеваю…

– Он знал, где найти бывшего ардмагара, – перебила его Эскар. Комонот, по-прежнему лежавший на земле, смотрел на нее с интересом. Видимо, никто не объяснил генералу специфику отношений между Эскар и моим дядей. – Но ваши агенты схватили Орму до того, как он успел что-то мне рассказать. Вы отбросили мое расследование назад. Я могу потребовать, чтобы на вас наложили штраф.

Их позы в точности отражали друг друга: оба изогнули шеи и расправили крылья. Сочетание такого агрессивного поведения с разговорами о штрафах вызвали у меня когнитивный диссонанс.

– Мне приказали сопроводить бывшего ардмагара до ближайшего учреждения Цензоров, – прорычала Эскар. – Мне сказали, что вы нас ожидаете и незамедлительно позаботитесь о моем пленнике. Этот допрос неуместен.

– Я выше вас по должности. Я имею на это право. – Слова Цензора прозвучали нечетко. Он наращивал в пасти пламя, собираясь как минимум поджарить Эскар пятки. Квиги испуганно съежились. Мита издал рычащий горловой звук, чтобы их успокоить.

Не отводя взгляда от агента, Эскар позвенела цепочкой, висящей у нее на запястье, будто это был тник.

– Я уже отправила сигнал Комиссии, – проревела она.

– Прекрасно. Они пришлют ревизора, который подтвердит мое право.

– Нет, – произнесла Эскар едва ли не милым для дракона голосом. – Они пришлют сюда ард.

В этот момент сотня драконов поднялась над горами за спиной Эскар, выстроившись двойным клином, а внутри горы Цензоров раздался громкий, рокочущий гул, будто у земли случилось несварение.

Это было сигналом для нас. Мита с товарищами окружили генератор. Я не отводила глаз от сцены, разворачивающейся в линзе, зная, что она вот-вот пропадет. Время как будто замерло, и за одно мгновение я увидела, как четыре агента-подчиненных бросаются обратно в лабораторию, главный агент тянется к шее, чтобы взять тник, которого там нет. Комонот подпрыгивает, широко раскрыв челюсть, чтобы нанести ему удар, а Эскар смотрит прямо в электронный глаз.

Картинка мигнула, и свет погас. Бризи вскрикнула словно ребенок.

Эскар приказала квигам сидеть тихо и сражаться, только если это будет необходимо, но, как только отключился генератор, они выскочили из дверей и побежали напрашиваться на неприятности.

– Вот и всся диссциплина, – вздохнул Мита без особого удивления. – Ссерафина, я тут подумал: если Орма был здесь и его записси сстерли сспециально, Цензоры вряд ли отссекли память каждому доктору, который имел сс ним дело. Кто-то из них может знать, куда Орму отправили потом. Подозреваю, медицинсский перссонал будет отссиживаться в сстороне во время ссражения. Мы можем подсстеречь кого-нибудь в операционной. Хочешшь попробовать?

Я не могла представить, как квигутл, человек и… Бризи могут подстеречь дракона в истинном обличье, но наверняка от врачей можно было добиться ответов на вопросы с помощью разума и логики. Все лучше, чем сидеть сложа руки.

– Веди нас вперед, мой друг.

Мита помчался прочь из кабинета и вверх по коридору. Я схватила Бризи за локоть и потащила с собой. На ее лице было странное выражение, будто она изо всех сил к чему-то прислушивалась. Драконьи крики отражались от скал вокруг нас. Бризи дрожала – я только не знала, от радостного предвкушения или от страха.

Мита пробежал по темному боковому коридору, настолько узкому, что мои локти терлись о стены, и потянул за рычаг, чтобы открыть тяжелую каменную дверь. На нас тут же пахнула волна страшного жара, и мы едва не ослепли от бушевавшего там пламени. Мне стало нечем дышать, словно драконий огонь выжег отсюда весь жизнетворный воздух. Мита оттолкнул меня с воплем:

– Не туда! Не думал, что они уже ссражаются в этом коридоре.

Но я не могла пошевелиться. Бризи пыталась пролезть вперед меня, извиваясь и дергаясь. В спешке она толкнула меня об стену, а потом, застыв в дверном проеме, сбросила с себя одежду. Ее силуэт с худющими руками и ногами четко выделялся на фоне огня – и вдруг она стала чем-то большим. Она вытянулась и обратилась в ужасную шипастую тень, после чего, не колеблясь, прыгнула в гущу сражения.

Я закричала в страхе за нее, но Мита уже потянул за рычаг, закрывая дверь. Язычки пламени лизнули ее края, а потом погасли.

– Ну что шш, – проговорил Мита слегка подрагивавшим голосом. – Это ее битва. Вссе правильно. Пойдем, я придумал маршшрут получшше.

Он повел меня по ужасно тесным тоннелям. Я ползла на локтях и животе, стараясь не думать о том, что могу застрять. Наконец мы пролезли в люк и оказались в операционной, совершенно пустынной, если не считать массивных металлических столов и хирургических аппаратов; в свете моей наручной лампы они отбрасывали зловещие тени. На полу блестела лужица серебристой крови.

Вдруг в соседней операционной послышался крик дракона. Мита побежал туда, но мне совершенно не хотелось к нему присоединяться. Я подкралась к огромной двери и заглянула в комнату, которую со всех сторон освещали призрачные огоньки – наручные фонарики квигутлов. Посередине стоял обратившийся дракон, и его взгляд был совершенно диким. Он схватил ртом какого-то квига и, помотав головой, словно терьер, перекусил ему шею. На металлическом столе неподалеку распластались еще два мертвых квигутла: по их ногам, свисающим с края, текла серебристая кровь, капая на каменный пол и сворачиваясь.

Вокруг дракона – на стенах и потолке, под шкафчиками и зловещей хирургической техникой – кишели дюжины квигутлов. Дракон подбросил в воздух труп квига и попытался схватить другого; он уклонился и спрятался под металлический стол.

– Доктор Фила! – закричал Мита. Он выбежал на середину комнаты, держа по огромному драконьему скальпелю в каждой из четырех рук. В руках квига они скорее напоминали мечи.

Драконий доктор обернулся. С его зубов капала кровь квигутлов.

– Помнишшь, как касстрировал моего брата? – спросил Мита, размахивая хирургическими приборами. – Помнишшь, как вырезал голоссовой аппарат моей матери?

Доктор плюнул в него огнем. Мита уклонился – пламя ударило в операционный стол, отбросив его в стену. Я в ужасе подалась назад.

– Помнишшь, как приссвоил сславу за изобретение моего дяди? – крикнул другой квиг за спиной дракона. – Помнишшь, что не помнишшь о нашшем ссуществовании, пока у тебя что-то не ссломается или пока не решшишшь ссломать одного из насс?

По всей комнате квиги глухо запели песню Миты. «Но отныне мы не бесспомощны…»

Мита затанцевал по комнате, уклоняясь от челюстей доктора Филы. Дракон не расправлял крыльев – места было недостаточно, и, разверни он их, тут же запутался бы в проводах и подвешенных инструментах. Мита запрыгнул на стол; доктор ударил, промахнулся и впился зубами в металл. Раздался скрежет. Я ощутила его позвоночником, и у меня застучали зубы. Судя по виду доктора, он на секунду перестал ориентироваться в пространстве.

Квиги набросились на него все разом.

Они двигались так быстро, что я не видела ничего, кроме росчерков света от их наручных ламп, которые словно писали в воздухе слово «опасность». За несколько секунд они связали доктора Филу тонкими, но крепкими проводами, которые, впиваясь в дракона, скрепляли его челюсть, чтобы он не мог плеваться огнем, и лишали его способности двигаться.

Закончив, они не стали насмехаться над ним или его мучить. Они разбежались по комнате, смывая кровь, поправляя сбитое оборудование и – что, на мой взгляд, было совершенно абсурдно – делая мелкие починки. Тела павших братьев они унесли прочь.

Я осторожно зашла в операционную. Из-за того, что по комнате бегали огоньки фонарей, было трудно идти по лабиринту из сломанного металла и разбитого стекла. Воняло дыханием квигов и серой. Дракон вперил в меня блестящие, черные глаза. Из его ноздрей вырвался дымок.

Мита, собиравший в рот осколки, поднял взгляд и махнул мне рукой, а потом жестом показал на металлический тазик, в который была налита вода. Я передала ему таз, и он выплюнул в воду расплавленное стекло, которое охладилось и застыло, превратившись в длинную, прозрачную лапшу. Мита вычистил краешки рта, проведя по ним своим огненным языком, а потом сказал:

– Ну что, допроссим этого парня?

– Будет ли он в настроении, чтобы нам ответить? – спросила я легкомысленно, хотя меня до сих пор трясло. – Ему же скрутили челюсти.

Голова дракона лежала на полу. Мита тазом ударил его по носу, а потом залез ему на шею и уселся среди шипов, приставив к его глазу скальпель.

– Ссейчас мы расспутаем тебе рот, – пояснил квигутл. – И ты вежливо ответишшь на вопроссы Ссерафины. Если ссделаешь хоть одно движение, угрожающее ее жизни, я выковыряю твой глаз, пролезу в осставшшуюся дырку и ссъем твой мозг. А потом моя подруга отложит яйца в твоей носсовой пазухе…

– Мита, хватит, – попросила я. Мита переговорил с другим квигутлом, и тот ослабил провода настолько, чтобы дракон мог произносить членораздельные слова сквозь сжатые зубы.

– Серафина, – пророкотал он. – Я знаю твое имя. У меня для тебя послание.

Страх ледяной коркой сжал мое сердце.

– От кого?

– От твоей сестры-получеловека. От генерала Лэди, – рявкнул он. – Твой дядя у нее. Мы отправили его к ней на юг. Ты должна сейчас же возвращаться в Горедд. Она больше не будет тебе потакать.

– Вы удалили ему память, прежде чем отправить на юг? – спросила я хриплым, полным ужаса голосом.

Доктор Фила фыркнул:

– Если бы мы это сделали, он уже не смог бы послужить приманкой. Ей нужна ты, Серафина. Знай она, на что ты готова его искать, она бы никогда не позволила нам привести его сюда, а с самого начала держала бы при себе.

В этот момент Мита по одним ему понятным причинам снова ударил доктора Филу тазом, и дракон потерял сознание.

27

Через час Комонот и изгнанники захватили лабораторию.

Позднее Эскар рассказала мне, что произошло: сильные воины начали штурм ворот, приманив лучшую часть охраны к главному входу. Тем временем более слабые воины прокрались в запасной тоннель, полагаясь на свою незаметность и хитрость. Они подстерегали Цензоров и ученых по одному и добрались до сердца горы, не встретив почти никакого сопротивления. Цензорам ничего больше не оставалось, кроме как признать поражение.

Точнее, большинство решило, что им ничего не остается. Некоторые Цензоры разделяли новую идеологию Старого Арда: пятеро из них сражались до последнего вздоха, забрав с собой жизни трех изгнанников и ранив еще одного. Другие были готовы подписаться под античеловеческой философией, но умирать за нее не собирались. Их отвели в камеры, находившиеся глубоко под землей, где им предстояло не спеша обдумать свои политические взгляды.

Я была в комнате с доктором Филой, когда за ним пришло два изгнанника. Я отправилась за ними по извивающимся темным коридорам и оказалась в огромном атриуме в самом сердце горы. Сюда проникал хоть какой-то свет – через проделанные в потолке маленькие окошки, которые были так высоко, что больше напоминали петли для пуговиц. По атриуму разгуливали сотни драконов. Они обрабатывали друг другу раны и подсчитывали припасы. Доктора Филу, еще до конца не отошедшего после встречи с Митой, отправили в дальний конец зала к другим ученым, техникам и пленникам, вызволенным из камер.

– Ардмагар призывает вас помочь ему, – клекотал саар Лало. – Мир меняется, и у вас еще есть шанс измениться вместе с ним.

К моему безграничному облегчению, квиги снова включили потолочные фонарики. Теперь было меньше шансов, что меня растопчет какой-нибудь дракон.

Мне нужно было найти Комонота. Орму отослали обратно в Горедд, значит, мне тоже нужно было туда. Оставалось лишь надеяться, что ардмагар мог выделить мне одного дракона, который отнес бы меня на юг. Я прошла мимо Бризи и других четырех порфирийских птенцов. Они снова приняли вид саарантраи и взахлеб обсуждали первую в своей жизни драконью битву.

– Я укусил ученого прямо в носовой вырост! – хвастался один.

– Это еще что, – сказала Бризи. – Я поджарила одному аудитору клоачное отверстие!

Я ходила от одного дракона к другому, спрашивая, где найти Комонота, но только Икат, которая терпеливо разъясняла квигам назначение напоминавших паутину бинтов, заметила, куда они ушли:

– Эскар повела его по северному коридору в архив Цензоров.

Она указала на широкий проход. Он поднимался вверх так резко, что идти по нему было все равно что карабкаться по склону. Пока я добралась до просторного зала, в котором располагался архив, успела вся покрыться потом и запыхаться – а в следующую секунду пришла в ужас при виде танцующего в комнате ардмагара, на котором не было ничего, кроме его человеческого обличья. Позади него Эскар в своей естественной форме управляла аппаратом, похожим на тот, что использовал Мита, только предназначенный для драконов. В дальнем углу зала я заметила еще двух драконов. Один из них был чрезвычайно стар: его глаза затянула пленка, а морду покрывали странные, напоминающие бородавки наросты. Второй казался еще совсем маленьким птенцом; его шипы были острыми и блестели на свету. Старик опирался на молодого дракона, словно пожилой дедушка, которому помогает внук.

Ардмагар Комонот заметил меня и вприпрыжку бросился навстречу. Я старалась на него не смотреть, но его живот болтался очень красноречиво.

– Серафина! – крикнул он, и на одно кошмарное мгновение мне показалось, что он сейчас меня обнимет. – У нас получилось! Лаборатория теперь принадлежит нам, и скоро мы узнаем все секреты Цензоров.

– Вы в обличье саарантраса, – заметила я, уставившись в высокий каменный потолок.

Он расхохотался. Я перевела на него взгляд и увидела, что его тело трясется, как холодец в миске.

– Я хочу все прочувствовать! – воскликнул он. – Это же триумф, да? Мне нравится эта эмоция. Она очень вдохновляет.

– Мне нужно с вами поговорить, – сказала я.

– Сейчас, – произнес он, подняв ладонь. – Эскар кое-что ищет. Она сделала потрясающее предположение, основываясь на одном воспоминании-жемчужине, и теперь мне нужно подтверждение.

На другом конце комнаты Эскар махнула крылом в знак согласия.

– Что она предположила? – спросила я, подозревая, что уже знаю ответ. – Случайно не то, что Цензоры тайно держали здесь женщину-полудракона и ставили на ней эксперименты?

– Откуда ты знаешь? – спросил Комонот. Эскар изогнула шею и уставилась на меня.

Я перевела взгляд на двух незнакомых драконов в углу. Мне не хотелось вести этот разговор при незнакомцах.

– Квигутл сказал мне, что именно из-за нее Эскар покинула ряды Цензоров, хотя сама Эскар забыла об этом упомянуть.

Третье веко Эскар затрепетало. Кажется, она была в замешательстве.

– Я не думала, что это важно.

– Она планировала эту операцию много лет! – с восхищением произнес Комонот. – Она ушла от Цензоров из-за обдуманного морального протеста. – Я забыла, что не стоит на него смотреть: он отвратительно мне подмигнул. – Я знаю, вы, люди, предпочитаете сопереживать и проявлять милосердие, но это все равно что угадать ответ уравнения при помощи интуиции: чтобы знать наверняка, все равно придется вернуться назад и решить его. Мы можем сделать поистине высокоморальные заключения, следуя своим путем.

Древний дракон фыркнул, закашлялся и сплюнул в угол огромный сгусток слизи, который тут же начал тлеть.

– Вы найдете записи в документе «Эксперимент 723а», – прохрипел он. – Но я нашел бы быстрее… Если бы вы дали мне воспользоваться собственным аппаратом…

– И стереть что-нибудь еще? – проревела Эскар. – Не думаю.

– Это было текущее обновление, – провыл старый хранитель архива, словно сломанная волынка. – Все, что я стираю, хранится у меня в голове. Я ничего не забываю.

Эскар нашла нужный документ и теперь быстро его просматривала, нетерпеливо раздувая ноздри и выпуская из них струйки дымка.

– Да, все так! – крикнула она наконец. – Племянница генерала Палонна, дочь его умерший сестры Эбайнд. Это существо заперли на двадцать семь лет и использовали как подопытное животное.

Комонот замер, сложив руки на груди.

– Я разделяю твое мнение, что это сомнительный поступок. На его основе ты предлагаешь полностью избавиться от института Цензоров?

– Она была умна, а ум имеет ценность, – сказала Эскар. – Вы применяете этот же принцип по отношению к человечеству. Это здравый принцип, но его надо расширять, а не сжимать.

– Смехотворный принцип! – проскрипел незнакомый голос, и мы обернулись к птенцу, который поддерживал старого хранителя архива. Тот обнажил зубы. – Другие существа могут обладать умом, но лишь драконы по-настоящему логичны. Логика чиста и неразрушима. Соображения не драконов могут испортить нас до такой степени, что мы перестанем быть драконами. Общение с людьми разрушает нас, и мы должны выжечь эту заразу из нашего вида.

Его слова заставили меня вздрогнуть. Я взглянула на Комонота, как будто он мог ощутить то же самое, что и я, но он внимательно смотрел на молодого дракона. Слова птенца явно его заинтересовали.

– Вот оно что, – проговорил он, решительно кивнув. – Это и есть новая логика: в твоем понимании я не дракон, и ты готов отдать свою жизнь, чтобы положить конец моей. Теперь я четко услышал вашу позицию. Но откуда она появилась?

– От этого существа, – проворчал старый хранитель архива, и из уголка его рта потекла слюна. – Из эксперимента 723а. Ты считала его умным, Эскар? Оно оказалось даже чересчур умным.

Я больше не могла сдерживаться.

– Ее зовут Джаннула. Она помогала им придумывать стратегии. Помните, как рассказывали мне о генерале Лэди, Комонот? Это была она.

– Они выслушивают советы от полудракона, в то время как существуют полноценные драконы, которых они вообще не принимают за драконов? – спросил ардмагар, поднимая кустистые брови.

– Лэди полезна – пока, – проскрипел молодой помощник хранителя архива. – Не думайте, что мы оставим ее в живых, когда закончится эта гражданская распря.

– У нее талант убеждения, – сказала я Комоноту. – Она сейчас в Южных землях, где служит на благо Старого Арда. Она приказала отправить Орму в Горедд.

– Цензоры пытали ее! – закричала Эскар, скидывая с когтей чашечки, управляющие аппаратом. – Они сделали из нее чудовище.

– Чудовище, которое подчиняется нашим приказам, – ухмыльнулся молодой дракон.

Эскар бросила на него испепеляющий взгляд свысока.

– Вы и правда на это рассчитываете?

Возможно, Эскар просто хотела его спровоцировать, но она подняла важный вопрос. Я сомневалась, что Старый Ард может всерьез положиться на Джаннулу. Она ненавидела драконов: я помнила, с каким презрением она говорила о них и как расстраивалась, что мы с Ормой дружим. Я подозревала, что ей удалось выбраться из тюрьмы при помощи сладких речей. Теперь Старый Ард был уверен, что использует ее, а она их в этом не разубеждает.

Эскар удалось рассердить молодого дракона. Он дрожал всем телом, и из его ноздрей вылетали струйки дыма. Ему не терпелось броситься в драку, но он не мог этого сделать, потому что на него опирался престарелый хранитель архива.

– Ты пятно на лике драконьей чистоты, Эскар. Мы все про тебя знаем: как ты жила с эмоциональным уродом в Порфири и любила его, и с каким омерзительным сочувствием относишься к квигам. Мы будем выжигать эту заразу до последнего вдоха. Пусть многие из нас погибнут, хватит всего двух чистых драконов, чтобы вернуть нашу расу к ее былому…

Он осекся и вскрикнул. Старый хранитель архива внезапно, словно змея, сжал свои закостенелые челюсти на шее птенца, у самого основания головы. Рот юнца рефлекторно открывался и закрывался, а глаза закатились. Хранитель архива держал его так, пока тот не потерял сознание. Когда он разжал челюсть, голова молодого дракона повалилась на пол, подпрыгнула и замерла. Его язык неестественно вывалился наружу.

– Нужно было давно его укусить, – проскрипел старый дракон, – мои глаза уже не те, что раньше. У меня был лишь один шанс попасть в нужный нерв, и я был обязан воспользоваться им правильно. – Хранитель архива подполз к лежащему без сознания птенцу и прислонился к его телу: без поддержки его сильно кренило в сторону.

Ардмагар отсалютовал к небу:

– Все в арде. Я так понимаю, что ты не согласен с новой философией?

– Я слишком стар для философии, – проклекотал хранитель архива. – И этому получеловеку не нужно было так сильно стараться. Можно было просто протянуть зеркало, чтобы в нем отразились все наши предубеждения, и сказать: «Посмотрите, какие вы правильные!»

– Эти озлобленные генералы не одно десятилетие вынашивали свой заговор против тебя, ардмагар. Но, возможно, они бы так и провели всю жизнь, строя планы и шпионя за вами, если бы получеловеческое существо не побудило их к действию. Его дядя, генерал Палонн, приезжал сюда раз в год, но эксперимент 723а не требовал много времени. «Комонот запятнал себя, дядя. Но вы можете все исправить. Если бы у вас был шпион в Горедде, он мог бы одним ударом положить конец этому глупому договору».

– Она знала об Имланне? – Этот вопрос сам собой выскочил из моего рта. Меня привела в ужас мысль о том, что мой дедушка напал на Комонота и королеву, находясь под влиянием Джаннулы.

Престарелый дракон презрительно обнажил обломанные клыки.

– По имени нет. Но это существо необычайно хорошо умело строить догадки. Оно предположило, что у генералов должен быть свой шпион. Один я понимал, что в его интуиции кроется опасность. Больше никто не воспринимал его всерьез.

Хранитель архива закашлялся. Звук был такой, будто он крошит булыжники.

– И вот так мы запятнали собственное гнездо. Один лишь я достаточно стар и прозорлив, чтобы увидеть, как из частей складывается целое, и прочитать слова, высеченные на этой шкуре. Цензоры подвергали амнезии весь наш вид, думая, что смогут защитить и спасти драконье племя, но из-за этого мы стали восприимчивы к лести и неспособны нестандартно мыслить. Возможно, я последний живой дракон, который помнит о Великой Ошибке. Те, кто не послушал меня и оставил получеловеческое существо в живых, на всех парах идут к тому, чтобы ее повторить.

Эскар, которая все это время внимательно слушала старого дракона, кротко склонила голову:

– Учитель, о какой Великой Ошибке ты говоришь? Мои воспоминания о работе здесь были изъяты.

– Ты бы все равно ничего не знала, потому что никто тебе об этом не рассказывал. Я заговорил сейчас лишь потому, что вижу: ардмагар хочет избавиться от Цензоров. – Хранитель архива моргнул затянутым пленкой глазом, не встречаясь взглядом с Комонотом. – Почти семь сотен лет назад драконы из поколения моего дедушки решили провести тайный эксперимент. Они схватили человеческих женщин и специально спарились с ними, чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

У меня перехватило дыхание. Вот он, эксперимент, упоминание о котором так долго искал Орма. Более того, он проходил примерно в эпоху святых. Еще одно доказательство того, что Орма оказался прав и святые действительно были полудраконами?

– С-сколько полудраконов они вывели? – спросила я тонким голосом, который был еле слышен в огромном зале.

– Четыреста двадцать одно получеловеческое существо! – выкрикнул хранитель архива, сварливо настаивая на собственной терминологии. Разумеется, он знал точное число, он же был драконом. Увы, я не помнила, сколько всего святых насчитывалось в Южных землях. Как минимум по одному на каждый день года.

Это оставалось моим главным аргументом против теории дяди Ормы: межвидовое скрещивание такого масштаба не представлялось мне возможным. Однако, если предположить, что рождение святых было частью драконьего эксперимента, вероятность их существования сразу серьезно возрастала.

– Лишь ардмагар Томба и его генералы знали об этом, – продолжил старый хранитель архива. – У этих полулюдей были способности, которыми не обладали обычные драконы. Они должны были стать расой воинов и навсегда уничтожить человеческую популяцию Южных земель.

– Томба и другие генералы не подумали, что получеловеческие существа могут принять сторону людей, – просвистел хранитель архива, подрагивая пораженными параличом крыльями. – Они направили свои умы против нас и создали военное искусство, чтобы нам противостоять. С тех пор войны с людьми стали совсем иными.

Этим военным искусством была дракомахия. Я больше не сомневалась: Орма был прав.

Хранитель архива фыркнул и снова сплюнул на пол.

– Мой дедушка лично вырастил троих полулюдей и, когда драконы потерпели позорное поражение, помог создать институт Цензоров, чтобы предотвратить новые случаи скрещивания. Мы должны были следить, чтобы никто и никогда больше не совершил Великую Ошибку.

– Подавляя воспоминания о ней? – воскликнула я.

– И предупреждая противоестественные наклонности, которые приводят к появлению кого-то вроде тебя. Очевидно, мы не справились с задачей, – рявкнул он, щуря белесые глаза, как будто это могло помочь ему меня увидеть. – Я чую, кто ты на самом деле, существо. Тебя тоже нужно было стереть с лица земли. Я бы убил тебя прямо сейчас, если бы не Комонот и его грозная самка.

– И ты винишь в этом мой Мирный Договор? – спросил Комонот, настороженно глядя на старшего дракона.

Хранитель архива взмахнул тщедушными крыльями – так драконы пожимали плечами.

– Если наша задача состояла в том, чтобы удержать от сдвига тектонические плиты, на которых стоит мир, она была обречена на провал с самого начала. Возможно, наши идеалы невозможно воплотить в жизнь. Некоторые вещи понимаешь только после того, как они происходят.

Он снова закашлялся и никак не мог остановиться.

Эскар бросилась к хранителю архива, повалила его на бок и запрыгнула на него.

– Она пытается прочистить его дыхательные пути, заставив диафрагму сжаться, – пояснил Комонот, стоящий за моим плечом. – Не пугайся. Это очень эффективно.

Я отвела его в сторону от творящей насилие Эскар.

– Ардмагар, мне нужно отправиться домой. Я узнала, что Джаннула – генерал Лэди, эксперимент 723а – собирается ехать в Горедд. Вы не могли бы предупредить королеву? Я не могла с ней связаться, потому что квиги отобрали у меня тник.

– Конечно, – сказал Комонот, то и дело поглядывая на Эскар. – Я скажу королеве Глиссельде про Джаннулу и про то, что ты в пути.

– Вы могли бы отпустить Эскар со мной?

– Однозначно нет. Эскар нужна мне здесь. По пути к Кераме нам нужно захватить еще две лаборатории. Тебя могут отнести птенцы.

Я поклонилась. Этот вариант меня устраивал. По крайней мере, мне предстояло улететь домой.

Взгляд Комонота снова метнулся к Эскар. Она продолжала скакать на боку хранителя архива, хотя тот уже выкашлял свернувшуюся в шарик шкуру яка и маленький булыжник.

– Как считаешь, – начал Комонот, доверительно наклонившись ко мне, – Эскар согласится со мной спариться?

Я подавилась. Ардмагар похлопал меня по спине.

– Я знаю насчет твоего дяди, – добавил он. – Это навело меня на мысль. Эскар воплощает все то, что я хочу для нашего народа, – переоценку мнений и гибкость, которая нужна для того, чтобы избирать нетривиальные варианты.

– Она выбрала Орму, – прохрипела я, до конца не откашлявшись.

– А что ей помешает выбрать еще и меня? – Старый саарантрас искоса бросил на меня лукавый взгляд. – Иногда логика приводит нас к той же морали, к которой вас привели бы человечность и эмоции. А иногда нет. Это так… – Его губы округлились, ожидая, когда мозг подберет необходимые слова. – Опьяняет? – предположил он наконец.

Я не была уверена на этот счет, но мне предстояло вот-вот отправиться домой, и этой мысли хватало, чтобы опьянить меня.

Я вернулась в атриум, где бывшие изгнанники развели огромный костер и готовились к праздничному пиру – в лучших традициях порфирийцев. Готовка ни в коей мере не была искусством, подвластным драконам: они, как и все хищники, проглатывали добычу теплой и истекающей кровью. Изгнанники с удовольствием ловили оленей зубами за горло и трясли, пока у тех не переламывались шеи; за время нашего путешествия я наблюдала такое не раз. Они могли есть сырую пищу. Единственное, что им не нравилось – это ее пресность.

Среди продуктов, которыми порфирийцы снабдили изгнанников, были мешки перца, кардамона и имбиря. Эту ношу драконы несли безропотно. Сейчас же они обильно посыпали приправами жарившихся на вертелах яков, чтобы придать еде утонченный вкус.

Комонот пришел, когда все уже было готово. Мы праздновали до поздней ночи. Я спала рядом с Эскар, которой уже передали, что я улетаю.

– Нужно было сначала спросить меня, – пожурила она меня, обдав серным дыханием. – Я могла бы убедить Комонота меня отпустить.

Она больше ничего не сказала, но я подозревала, что она осталась бы в Горедде, пока я не обнаружила бы Орму. Я сомневалась, что Комонот согласился бы на такое.

Мне не терпелось отправиться в путь, но прошло еще полдня, прежде чем птенцы закончили приготовления.

– Нам нужно было кое-что доделать, – объяснила Бризи – в обличье саарантраса, – ведя меня за руку в маленькую комнату в стороне от атриума.

Я изумленно охнула. Юные драконы сделали корзину из дерева и проволоки.

– Вы выглядели так несчастно, когда Эскар несла вас в когтях. Теперь вы сможете сидеть. Это летучий паланкин.

Я помогла им перенести корзину в атриум. Птенцы изменили обличье, и зал наполнился их расправленными крыльями. Квиги залезли на потолок, чтобы отпереть находившуюся там механическую дверь. Как только она открылась, в зал хлынул яркий лунный свет. Я этого не ожидала: за последние дни я полностью потеряла представление о том, какое сейчас время суток. Схватив корзину передними лапами, Бризи полетела к вершине горы, а затем – в открытое небо. Остальные четверо вились вокруг нас.

Идея с паланкином была гениальной, но Бризи летала не так плавно и умело, как Эскар. Стоило подуть ветру, и моя корзина резко опускалась вниз, отчего у меня каждый раз скручивало желудок. Над ледником меня стошнило. Бризи с интересом на это посмотрела и проскрипела:

– Представь: пройдет тысяча лет, а эта жижа останется здесь, вмерзшая в лед. Если только ее не съест квиг.

Мы летели до рассвета. Потом прятались и отдыхали, а ранним вечером снова отправлялись в путь. Так проходили дни. Птенцы несли меня по очереди, но ни один из них не обладал размахом крыла Эскар. Мой желудок адаптировался к постоянной качке, но, когда приходила пора спать, я дергалась и крутилась на непривычно неподвижной земле.

К моему удивлению, птенцы хорошо представляли, как добраться до Горедда. Однажды утром, когда мы остановились на завтрак, я спросила об этом Бризи.

– Материнские воспоминания, – проклекотала она. – Они всегда у меня были, просто раньше немного не укладывались в голове. Теперь они впервые обретают смысл.

Мы пролетали мимо лагерных стоянок – ледниковых долин, которые были заполнены драконами Старого Арда. Моя свита старательно облетела привал. Птенцы пристально высматривали шпионов, но не попадаться на глаза драконам оказалось легче, чем я думала. Благодаря какому-то инстинкту или материнским воспоминаниям молодые драконы мастерски пользовались преимуществами окружавшего нас ландшафта. Они летели по самому низу долин и ныряли в ущелья. Когда облака низко нависали над горами – белый океан среди хмурых пиков, походивших на острова, – птенцы использовали их для камуфляжа. Несколько раз они приземлялись и замирали, притворяясь камнями или снегом (после того, как засовывали меня за чахлые деревья или под ледник).

Однако на шестую ночь, перелетев через горный кряж, мы оказались над «долиной грифов» – драконьей выгребной ямой. Оказалось, что на земле отдыхал огромный дракон, скрытый от наших глаз горным выступом. Он заметил нас и полетел навстречу с криком: «Приземлитесь и назовите себя!»

Комонот дал птенцам строгое указание подчиняться любым требованиям подобного рода. Юнцы должны были сесть на ближайший заснеженный пик и объяснить, что я еще один опасный дракон с эмоциональными отклонениями (видимо, такой же опасный, как Орма) и что они несут меня генералу Лэди.

Однако у моей свиты были на этот счет другие идеи. Бризи внезапно спикировала к острой как нож гряде. Ее резкое движение спровоцировало в старом драконе инстинкт охотника, и он понесся следом. Ледяной ветер кусал мои щеки, я не могла дышать. Земля закружилась и наклонилась в сторону, когда Бризи расправила крылья. У меня все поплыло перед глазами, а в ушах зазвенело. Голова болезненно откинулась назад.

Она сделала круг и вернулась к остальным. Мое зрение начало проясняться, и я увидела, что два юных дракона натянули сеть, сплетенную из цепей. Они летели прямо на старого саара, но он был сосредоточен на Бризи и не успел вовремя уклониться. Его когти и шипы запутались, и он начал биться и выворачиваться, вырвав сеть из хватки птенцов. Они в смятении закричали, но сеть сделала свое дело: вражеский дракон не мог взлететь. Он начал стремительно падать и ударился об острую, скалистую гряду, распластавшись под ужасающим углом. Он умер мгновенно, сломав шею.

Встревоженные птенцы роились над ним, как пчелы. Они всего лишь хотели поймать его, чтобы сбежать от преследования, но ничего изменить уже было нельзя. Быстро обсудив ситуацию, они с помощью сети перенесли тело дракона в более укромное ущелье, где пламя не могло привлечь наших врагов, и сожгли его по порфирийскому обычаю. Бризи произносила слова, которых я не узнавала. Вдруг я поняла, что она говорит на твердоротовом порфирийском – на своем родном языке, но с помощью речевого аппарата дракона. Расслышав несколько слов, я догадалась, что она возносит молитвы своим богам: Лахис и Чахону.

Я задумалась. Птенцы посчитали, что им подобает устроить похороны незнакомому дракону. Комонот не хотел давать порфирийцам квигские устройства, но он совершенно не предвидел, что изгнанники принесут с собой порфирийские нововведения: голосование, кухню, а теперь еще и похоронные обряды. Мир действительно менялся.

Уже светало, поэтому мы нашли другую глубокую лощину, чтобы поспать. Пытаясь устроиться поудобнее на скалистой земле, я сказала птенцам:

– Взять с собой сеть из цепей было хорошей идеей. И вы знали, как ей воспользоваться. Всем известно, что драконы не умеют работать вместе, но у вас получилось.

Бризи внимательно рассматривала свои когти – типичный жест для скромничающей девочки, но совершенно неожиданный для дракона.

– Рыбаки научили нас пользоваться сетями.

Остальные тихо прошептали: «Порфири!» – словно это слово было еще одной молитвой.

Через три ночи Бризи указала на тонкую полоску реки Акаты, которую Комонот назвал границей территории, находящейся под контролем верных ему генералов. Всего через час нас обнаружили: лоялисты, ожидающие нашего прибытия, прислали нам навстречу батальон из тринадцати драконов, чтобы они за нами приглядели. Птенцы выкрикнули пароль, но лоялисты все равно щипали их за крылья и хвосты, уводя на юг к покатой долине, возвышавшейся над макушками деревьев. Там располагалась стоянка арда.

Генерал Зира была мудрой пожилой женщиной-драконом, маленькой, но с невероятной харизмой. Видимо, что-то в ее взгляде напомнило птенцам об их матерях, они тут же почтительно склонились перед ней.

– Я получила приказ ардмагара! – крикнула Зира. – В Лавондавиль Серафину доставит дракон из моего арда. – Порфирийские драконы, стоящие вокруг меня, начали протестовать, но Зира перебила их громогласным ревом. – Птенцы должны остаться здесь. Ардмагар надеется, что я смогу сделать из вас приличных, дисциплинированных воинов.

– Мы уже воины! – крикнула Бризи, прижимая к себе мою корзину. – Ардмагар доверил эту обязанность нам. Чтобы доказать, что мы дисциплинированны, мы должны довести ее до конца.

Зиру этот аргумент не впечатлил, но она предложила компромисс: Бризи продолжит путешествие в компании опытного проводника, а ее друзья останутся с лоялистами.

Мы проспали весь день и продолжили путь, как только опустились сумерки. До Лавондавиля оставалось лететь всего одну долгую ночь – строго на юг. Бризи бормотала себе под нос, что найти его – плевое дело, и она прекрасно справилась бы и без помощи. Наш провожатый, покрытый шипами самец по имени Фаша, недавно вернулся на фронт из городского гарнизона в Лавондавиле. Он указывал путь и стоически молчал. Мы пролетели мимо форта Дьюкомб, самого северного гореддийского поселения, и пронеслись над грядой холмов Королевских лесов. А потом, как раз в тот момент, когда солнце показало свой сияющий нос из-за восточных холмов, я увидела свой город. На городских стенах стояли новые конструкции – метательные машины, баллисты и другие военные аппараты, изобретенные Ларсом, – но я узнавала силуэты крыш, узнавала замок и соборную башню. Это был мой дом, как бы далеко от него я ни забрела в своих путешествиях. К моему горлу подступил комок.

– Можно я опущу тебя на той лужайке? – закричала Бризи, кружась вокруг относительно безлесного пространства на южной окраине Королевских лесов. Она предлагала бросить меня в болото. Я понимала, что пока добреду домой, промокну насквозь и вымажусь в грязи.

– Не здесь! – крикнула я. – В замке Оризон.

Саар Фаша услышал наш разговор и прокричал:

– Драконам запрещено садиться у замка.

Это правило действительно показалось мне разумным, и я задумалась, что произошло, чтобы оно стало необходимым. Фаша полетел на запад, обогнув город, пересек реку Мьюз и свернул на юг к вооруженному лагерю, развернутому на равнине.

Сначала я не поняла, чья это армия, но потом увидела, что над большими палатками развеваются зелено-фиолетовые гореддийские флаги. Видимо, это были наши рыцари – те, что сбежали из форта Надморье с сэром Маурицио.

Ночные сторожа, играющие в карты и любующиеся рассветом, при нашем появлении закричали и вскочили, приняв более воинственную позу с алебардами наперевес. Из большой палатки выбежал худой мужчина в одних бриджах – сэр Маурицио собственной персоной. Он моргал и потирал косматую бороду. Когда мы подлетели поближе, он заметил меня, энергично помахал рукой и натянул рубашку через голову.

Мы сели на ближайшем свекольном поле. Бризи недооценила мягкость земли, поэтому ей пришлось колотить крыльями, словно колибри, чтобы мой паланкин не упал в грязь и не разбился. Сэру Маурицио пришлось сразиться со знойным ветром, дующим ему прямо в лицо, но вскоре он все-таки добежал до моей корзины, чтобы помочь мне выпутаться.

Он достал меня из-под вздымавшихся и опускавшихся крыльев, а потом отсалютовал обоим драконам и крикнул:

– Спасибо вам, саар Фаша и саар Второй-Дракон-Которого-Я-Не-Знаю!

– Колибрис! – проревела в ответ Бризи, гордо изгибая шею. – Порфирийский дракон. Видишь, я не такая бесполезная, как ты думал!

Видимо, последние слова были адресованы саару Фаше. Он тут же взлетел, не сказав ни слова. Бризи пришлось поторопиться, чтобы его нагнать. Поднявшись в небо, она стала дерзко нарезать вокруг него круги, словно ворона, пристающая к орлу. Я не смогла сдержать улыбку. Этот птенец найдет свою дорогу.

Дракомахисты успели повыскакивать из палаток и принять оборонительные позы. По их виду создавалось впечатление, что они даже спали с алебардами в руках. Осознав, что угрозы нет, они расслабились. Одни потягивались, другие направлялись на завтрак. Сэр Маурицио отвел меня в одну из палаток командования, которые можно было узнать по полоскам и тому факту, что в них взрослый мог выпрямиться во весь рост. Мы только собирались войти, как из палатки стремглав выбежал молодой человек, на ходу застегивающий свой алый дублет, и едва в нас не врезался.

Это был принц Люсиан Киггз.

– Серафина! – воскликнул он, сжав мои руки в порыве чувств и так же быстро их отпустив. Он не сбрил бороду, что вызвало во мне нелепую радость.

– Она упала с неба, словно комета, – лукаво улыбнулся Маурицио. – У сэра Катберта все хорошо? Я имею в виду его физическое здоровье. С головой у него всегда не в порядке.

– Тут очень тонкие стены, знаешь ли! – раздался ворчливый голос, еле-еле приглушенный брезентом палатки. – И, конечно, все хорошо! Я встал раньше вас всех, бездельники.

– Доброе утро, принц Люсиан, – проговорила я. Мой голос звучал хрипло от усталости и отсутствия практики. – Мне нужно немедленно переговорить с королевой, а потом я хотела бы отдохнуть. Последнюю неделю я вела ночной образ жизни, так что мне давно уже пора спать.

Все улыбки мгновенно померкли. Киггз и Маурицио обменялись взглядами, значение которых я не могла понять. Меня запоздало поразил тот необъяснимый факт, что Киггз живет в палатке вместе с рыцарями.

– Что такое? – тихо спросила я. – Что произошло?

Уголки губ Киггза опустились, будто он ощутил вкус желчи.

– Я не могу отвести тебя к королеве. Она запретила мне входить в город.

– Что? – произнесла я. – Я ничего не понимаю.

Киггз покачал головой. От злости он не мог вымолвить ни слова. На помощь пришел Маурицио.

– Мы прибыли две недели назад. Джаннула приехала за три дня до нас.

Я прерывисто вдохнула. Мое сердце упало вниз, словно камень.

– Святые псы!

– Стражникам, охраняющим ворота, было приказано схватить ее, как только она появится, но она уговорила их этого не делать. По крайней мере, так рассказывают, – пустился в объяснения сэр Маурицио. – А во дворец ее вроде как тайно провел Ларс из рода Апсига, который руководит боевыми машинами на городских стенах.

– Она обманом проникла в мой дом, – сказал Киггз. В его глазах явственно читалась тревога. – И, несомненно, повлияла на Сельду…

– Этого мы пока не знаем, – вклинился Маурицио.

– А самое худшее – то, – произнес дородный старик с обвислыми седыми усами, отодвинув кусок брезента, служащий палатке дверью, – что Джаннула объявила себя святой, и вместо того, чтобы взять ее за ухо и выкинуть за ворота, горожане не могут на нее налюбоваться.

Я заглянула в грустные глаза сэра Катберта. Он открыл проход пошире.

– Заходите, вы все. Серафина еще не поведала нам свои новости. Я подозреваю, нам стоит присесть.

28

Сэр Катберт Петтибоун, прихрамывая, вошел в полутемную палатку и нетерпеливо опустился на складной стул с тремя ножками. Сэр Маурицио жестом указал нам присаживаться на пол рядом с большой картой, на которой стояли маленькие фигурки. Лучи утреннего солнца проникали сквозь крошечные дырочки в брезентовом потолке.

– Серафина, принц, простите старика за то, что занял единственный стул, – сказал сэр Катберт, потирая колени так, будто они болели. Если не считать длинных седых усов, все оставшиеся на его голове волосы торчали из-за ушей, словно бледное птичье гнездо. – Едва ли это учтиво с моей стороны, но я уже не так проворен, как когда-то.

– Лжец, – произнес сэр Маурицио. – Мы-то знаем, что ты копишь свою учтивость, чтобы потом поразить ей драконов!

Сэр Катберт рассмеялся и тут же закашлялся.

Мои глаза привыкли к полутьме, и я заметила, что отметки на карте были не фигурками, а камешками, комочками дерна и горсткой бобов. Сама карта была нарисована углем на одеяле.

– Старый Ард – это камни, – начал объяснять Маурицио, заметив, куда я смотрю. – Наша коалиция – гореддийцы, лоялисты и нинийцы, если они когда-нибудь до нас доберутся – это дерн. Мне показалось, что это удачный выбор. Бобы – это самсамийцы. Наши разведчики сообщают, что они идут с юга и юго-востока, а еще, что они очень вкусны, если добавить их в тушеное мясо.

Сэр Катберт нехотя ухмыльнулся в усы.

– Простите нашего оруженосца, Серафина. Вы же помните, какой он надоедливый зануда.

– Теперь я сэр Надоедливый Зануда, – фыркнул Маурицио, делая вид, что обиделся.

– Похоже, самсамийцы уже близко, – сказала я. – Как скоро они доберутся сюда?

– Где-то через неделю, – ответил Маурицио.

– А когда лоялисты начнут отвлекающий маневр? – Несмотря на карикатурность комочков дерна и карты, я внезапно почувствовала всю реальность нависшей над нами военной угрозы.

– Опираясь на отчеты Комонота, генерал Зира прикидывает, что недели через три, – сказал сэр Маурицио. – Ардмагар только что захватил лабораторию № 6, если кому-нибудь это хоть о чем-то говорит. Он хочет собрать лоялистов, которые еще не присоединились к основному войску, и только потом отправляться в столицу.

Я уставилась на Маурицио:

– Получается, нам придется сражаться с самсамийцами еще до того, как сюда прилетит Старый Ард?

– Возможно, – ответил он. – Мы не до конца понимаем, что замышляет регент.

– Когда самсамийцы захватили форт Надморье, – мрачным голосом произнес сэр Катберт, – я подумал, что Джозефу не терпится начать войну с драконами. Я не понимал, как он собирается убедить нинийских и гореддийских дракомахистов сотрудничать с ним. – Он достал из внутреннего кармана накидки серебряную цепочку с кулоном в форме драконьей головы. – Вы помните моего товарища по оружию сэра Карала?

– Конечно, – кивнула я. – Карал сидел в темнице с Катбертом, когда я расспрашивала их о бродячем драконе.

– Вы же помните, какой он недоверчивый старикан. Он бы никогда не пошел на поводу у вероломных самсамийцев. – Катберт помахал тником в форме драконьей головы. – С помощью этой штуки я могу с ним общаться. В течение нескольких дней после нашего побега он искал лазейки и придумывал планы, как освободиться от самсамийской тирании. А потом что-то произошло.

У меня появилось нехорошее чувство. Кажется, я знала, что он сейчас скажет.

– К рыцарям и дракомахистам явилась «живая святая», – горько произнес сэр Катберт. – Сэр Карал сказал мне – с радостью в голосе! – что увидел в ней Небесный свет и поэтому счастлив, что не сбежал вместе с нами, а иначе он не узнал бы о своем высшем предназначении.

– И что это за высшее предназначение? – уточнила я, заранее боясь услышать ответ.

– Убивать драконов, – ответил сэр Катберт, глядя на меня из-под бровей, словно сова внушительных размеров. – Всех драконов, даже союзников Горедда.

Я попыталась осознать услышанное. Если Джаннула была генералом Лэди и служила Старому Арду, зачем ей собирать армию самсамийцев для сражения с драконами? Может, она рассчитывала, что они поразят больше лоялистов, чем драконов Старого Арда? Или надеялась, что они нападут еще и на Горедд и ослабят нас? Я вспомнила о победах Старого Арда, одержанных благодаря ее планам. С обеих сторон полегло столько драконов, что исход этих сражений с трудом можно было назвать словом «победа». Она считала, что все потери оправданны?

Драконы Старого Арда с их новой логикой, похоже, думали именно так. У меня возникло ощущение, что передо мной лежат все нужные кусочки, но я не могу правильно их сложить.

– Андерс тоже узрел свет Небес, – вставил Киггз. – Фине нужно услышать его историю.

Маурицио поднялся во весь свой высоченный рост и вышел из палатки. Вскоре он вернулся, ведя за собой молоденького дракомахиста с копной похожих на солому волос. Мальчика явно оторвали от завтрака – на его верхней губе виднелась пенка от козлиного молока. Он вытер ее рукавом.

– Сквайр Андерс, – строго проговорил сэр Катберт, нахмурившись. – Это Серафина. Она хочет, чтобы ты рассказал ей о своей встрече с королевой.

– Я доставлял ваше послание, как вы и приказали, – начал юный Андерс, вытянувшись в струнку. – Я проследил, чтобы королева его дочитала и все такое. Она бросила его в огонь и сказала, что принцу Люсиану ни при каких обстоятельствах нельзя заходить в город и чтобы он хоть раз в жизни подчинился своей королеве, злодей этакий. – Сквайр побледнел и учтиво склонил голову перед принцем. – Прошу простить, Ваше Высочество.

Киггз рассеянно кивнул и жестом попросил его продолжать.

– Что произошло, когда ты уходил? – подсказал ему сэр Катберт.

Лицо Андерса расслабилось, а в глазах появилось отсутствующее выражение.

– Ах, именно тогда я и увидел живую святую. Вот прямо когда уходил. Она знала меня по имени, дотронулась до моего подбородка и сказала: «Теперь ты один из тех, кто получил благословение. Иди к своим товарищам и расскажи им». А потом она… она…

– Рассказывай до конца, – настоял сэр Катберт.

Андерс постучал по земле мысом сапога.

– Никто мне не верит. Если вы привели меня сюда, чтобы эта девушка надо мной посмеялась, я не…

– Нет-нет, – мягко произнес сэр Маурицио, похлопав оруженосца по плечу. – Она воспитанная. Она подождет, пока ты уйдешь.

– В общем, – произнес Андерс, нерешительно поглядывая на меня, – потом я узрел Небесный свет. Клянусь именем святой Пру, он окружал ее, светился, словно фонарь на празднике зимнего солнцестояния, или как луна, или… как сердце целого мира.

Я не рассмеялась. Меня охватила ужасная грусть, и я даже не могла сказать почему. Может быть, потому, что Джаннула ловила в свои сети доверчивых людей, а может, потому, что даже доверчивые люди могли видеть этот свет, а я не могла.

– Спасибо, Андерс, это все, – проговорил сэр Маурицио и отпустил юношу. Кусок брезента, служащий дверью, качнулся за его спиной, и Маурицио снова опустился на пол.

Киггз поймал мой взгляд. В его глазах читалась тихая ярость.

– Как люди могут вестись на такую уловку? – Он больше ничего не сказал, но я чувствовала, что за этим вопросом скрывается еще один: «Думаешь, Глиссельду тоже одурачили?»

– Я предупреждала об этом королеву, – заговорила я, надеясь обнадежить принца. – Это огонь сознания итьясаари – та субстанция, из которой они сплетают ловушку святого Абастера. – Я махнула рукой вокруг головы, будто надо мной тоже светился этот невидимый ореол. – Джаннула может делать огонь своего сознания видимым для людей. Именно так ей и удалось повлиять на Джозефа, хотя он ненавидит и боится полудраконов.

Киггз ударил себя по бедру.

– Я знал, что это какой-то фокус! Она такая же святая, как и ты.

Его слова больно ударили по мне, ведь он был прав в таком смысле, о котором даже не догадывался. Но я не могла рассказать ему о теории Ормы, о писании святой Йиртрудис или о Великой Ошибке. Только не сейчас, не перед всеми. Я не знала, как на это отреагируют рыцари.

Да и, если честно, я понятия не имела, как отреагирует Киггз. Я не сомневалась, что его это заинтересует, но, с другой стороны, он был религиознее меня. Не расстроит ли его такая новость?

Киггз, внимательно изучающий выражение моего лица, мягко произнес:

– Ты о чем-то хотела рассказать Сельде. О чем же?

Я сделала глубокий вдох и выпалила:

– В лаборатории № 4 я узнала кое-что о Джаннуле. Ее дядя, генерал Палонн… вам известно это имя?

Сэр Катберт серьезно кивнул.

– Это самый воинственный генерал Старого Арда. Скорее всего, станет следующим ардмагаром, если – или когда – они прикончат нынешнего.

Я сморщилась.

– Палонн отдал Джаннулу Цензорам, когда она была еще совсем ребенком, и они ставили на ней эксперименты. – По палатке пронеслась череда прерывистых вздохов. Я продолжила: – Генералы Старого Арда узнали, что она талантливый стратег. Они дали ей прозвище генерал Лэди.

– Тот самый мясник Гоманд-Айнн?

– И Сельда сейчас рядом с ней! – взревел Киггз. Казалось, он готов вскочить на ноги и побежать в одиночку штурмовать ворота Лавондавиля.

Сэр Маурицио покачал головой, облекая в слова аргумент, который пришел ему в голову.

– Если Джаннула служит врагу и она такой прекрасный стратег, зачем ей подстрекать самсамийцев кусать за мягкое место своих же хозяев?

– Я не знаю, – ответила я. – Старый Ард считает, что она действует в их интересах, но тем не менее собирается убить ее, когда она перестанет приносить пользу. Я думаю, она достаточно проницательна, чтобы это понимать. Возможно, она принимает контрмеры, чтобы спастись? – Все равно что-то здесь не складывалось. – Нам нужно выяснить ее истинную цель и узнать, насколько сильно она влияет на королеву Глиссельду.

– Если королева не пускает в город собственного жениха, я предполагаю, что влияние Джаннулы гораздо сильнее, чем должно быть, – мрачно произнес сэр Катберт. – Мы не можем позволить Джаннуле вести войну от лица Горедда, что бы она там ни задумала.

Мы все с этим согласились, но так и не смогли решить, как лучше действовать. Рыцари нерешительно предложили напасть на город и схватить Джаннулу, но глупо было вступать в сражение с городским гарнизоном накануне настоящей войны. Всем нашим войскам нужно было поберечь ресурсы для будущих сражений, а не наносить ранения друг другу.

– Никаких военных действий, – отрезала я. Заговорив снова, я взглянула на Киггза, в надежде, что хотя бы он меня поймет. – Я чувствую некоторую ответственность за Джаннулу. Если есть способ ее спасти, я должна попытаться.

Киггз смотрел на меня с нежностью и добротой. Я не выдержала его взгляда и уставилась на свои руки.

– Тебя мучает чувство вины. – Его голос приносил утешение, будто поглаживая меня по голове. – Мы с ним старые друзья. Оно словно укус овода, который саднит всю ночь. Оно словно банкет, который никогда не закончится. Именно его испытываешь, когда мчишься домой к невесте, желая высказать ей все, что накопилось у тебя в сердце, а она даже не хочет тебя видеть.

Я была слегка удивлена, что он говорит так прямо в присутствии рыцарей, но, судя по их виду, они из его речи ничего не поняли. Он оперся локтями о колени, наклонился вперед и спросил:

– Что нам делать, Фина?

Я нахмурилась, глядя на кустарную карту. Комочки дерна, означающие нинийцев, гореддийцев и лоялистов, были раскиданы повсюду, неотличимые друг от друга.

– Проведите меня во дворец, – медленно сказала я. – Она так хотела, чтобы я жила в ее земном раю. Так я и поступлю. Я стану ее подругой, подберусь к ней так близко, как только смогу, пока не пойму, чего она хочет и как ее остановить. Я выведу Глиссельду из-под ее влияния. – Три человека, сидящие вокруг карты, кивнули. Мы придвинулись ближе друг к другу и начали обсуждать план.

Я так долго вела ночной образ жизни, что к полудню уже ничего не соображала. Мне разрешили прилечь в палатке командования: складная кушетка показалась мне самой удобной кроватью, на которой я когда-либо спала.

Я проснулась в полдень от звуков, которые доносились с тренировочного поля дракомахистов, но осталась лежать на кушетке. Прежде чем идти в Лавондавиль, мне нужно было собрать столько информации о нинийских итьясаари, Ларсе и Джаннуле, сколько было возможно. Успела ли она поймать на крючок Бланш и Недуара? Что она с ними делала?

Я успокоила дыхание, произнесла ритуальные слова и вошла в мой… я до сих пор думала о нем как о саде, пусть он весь иссох и съежился. С того дня, когда я назвала каждого аватара по имени, ничего не изменилось. Небо так и осталось просевшим. Его по-прежнему поддерживали только домик Джаннулы и деревья вокруг болота Пандовди. Жители сада лежали на лужайке в одну линию, неподвижные, словно куклы. Теперь сад требовал совсем мало времени. Я зашла и пересчитала их всех.

Я нашла куколку Недуара. Если Джаннула поймала его на крючок, она легко обнаружит, что я за ним подсматриваю. Нужно было проявить особую осторожность и не выдать ей никакой важной информации. Я не думала, что она поймет, где я нахожусь, но явно догадается, что я неподалеку. Этот визит в любом случае не мог не вызвать у нее подозрения, но у меня не оставалось выбора: я должна была знать наверняка.

Я взяла крошечные ручки игрушечного Недуара и приготовилась к жуткому водовороту, в который должно было упасть мое сознание, но видение не засосало меня внутрь, как это обычно происходило. Оно казалось далеким и фальшивым, словно я смотрела на мир сквозь подзорную трубу.

Я парила под потолком и смотрела вниз: по крайней мере, это осталось неизменным. Я увидела узкую комнату с белеными стенами и простой деревянной дверью. Подо мной чумной доктор с клювом вместо носа нес в руке чайник, обернув ручку носовым платком, чтобы не обжечься. Он налил кипящую воду в оловянный таз, стоящий у него на столе, а потом расстегнул рубашку. Его впалая грудь и худые плечи были покрыты серебристыми драконьими чешуйками. Он опустил в воду тряпочку, отжал ее, поморщившись от жара, и начал протирать чешую.

Я посмотрела на него несколько секунд, задумавшись над парадоксом: мне нужно было потянуться вовнутрь, чтобы увидеть то, что происходит снаружи. А потом я заговорила с Недуаром в своей голове: «Добрый день, друг».

– Мне как раз показалось, что вы за мной наблюдаете, – проговорил он, осторожно отжимая тряпку. – Должен признать, ее подход мне нравится меньше, чем ваш.

Мне не нужно было спрашивать, с кем он меня сравнивает. «Джаннула все же до вас добралась. Мне так жаль. Как это произошло?»

Старый доктор промокнул плечо, и от его пестрой спины пошел пар.

– Сначала атаке подверглась Бланш. Она пыталась сражаться, и это доставляло ей ужасную боль. Поэтому она залезла в мои запасы и выкрала слезы мака. Хотела умереть, но не рассчитала дозу и очень сильно заболела.

Поэтому я сказал: «Бланш, я могу дать тебе более действенный яд, если ты и правда этого хочешь. Или ты можешь сдаться Джаннуле, а я помогу тебе найти выход».

От его деловитого тона меня передернуло, но Недуар спокойно открыл баночку с мазью, достал кисточку из конского волоса и начал наносить снадобье на свои чешуйки.

Если бы Бланш умерла, я бы, конечно же, об этом узнала. Частичка огня ее сознания, которую я забрала в свой сад, без сомнения, растворилась бы.

Недуар продолжил:

– Как бы там ни было, Бланш последовала моему совету. А когда святая – так Джаннула зовет себя – постучалась в мою дверь, я сам ее пригласил.

«Но зачем?» – в ужасе спросила я.

Он помолчал несколько мгновений, смазывая чешую.

– Я надеялся, – произнес он наконец, застегивая рубашку, – что найду способ освободить Бланш изнутри, но у меня для этого не хватило мысленных способностей. Я могу похвастаться лишь тем, что я чересчур скучен и послушен, поэтому Джаннула уделяет мне мало внимания. Есть множество других, кто требует ее энергии.

Он достал из-под стола кожаный мешочек.

– Я не могу никого освободить с помощью своего разума, но все же у меня есть надежда на нее повлиять. Я могу с ней поговорить и попробовать убедить ее всех отпустить. С этой целью я наблюдал за состоянием ее сознания. Я никогда не встречал никого, похожего на нее. Она полностью лишена некоторых основных свойств – например, способности сопереживать и заботиться, – но она может отражать их, как зеркало, чтобы манипулировать людьми. Я надеялся найти способ вылечить ее, но она настолько сломлена… – Он мрачно пожал плечами.

«Думаете, ее нельзя вылечить?» – спросила я. Мне было страшно даже подумать об этом. Я знала, что если не смогу ее спасти, вина останется со мной навеки, словно муравей в кусочке янтаря.

– Не совсем так, – отозвался он. – Просто чем больше боли она причиняет, тем меньше мне хочется ее спасать. Иногда я спорю сам с собой о значении своей врачебной клятвы. Если я принесу добро, значит ли это, что я не причиню зла?

Произнося эти слова, он рылся в мешочке. Наконец он достал из него пузырек и многозначительно покрутил его в пальцах, заставив переливаться его маслянистое содержимое.

– Могу ли я ее отравить? Пока что ответ – нет. Но если на одной чаше весов лежит моя совесть, то на другой находится непрерывная боль Бланш, изувеченная личность дамы Окры и старый жрец в коме. Когда Джаннула заставила Джианни сбросить Камбу с лестницы, я был близок к тому, чтобы ее убить, – прошептал он. – Так близок. Как бы я хотел не быть таким трусом.

«Вы сказали что-то про Камбу?» – едва смогла вымолвить я.

По моему тону он догадался о том, что я на самом деле хотела спросить.

– Ох, Серафина, – проговорил он, печально сгорбившись. – Вы же не знаете. Все порфирийцы здесь. Все, кроме Абдо.

29

Эта новость так меня расстроила, что крошечный аватар Недуара выпал из моих рук, словно горячий уголек, и видение исчезло. Я стояла на коленях в грязи своего миниатюрного садика и задыхалась.

Порфирийцы не собирались приезжать. Они должны были сопротивляться. Мне стало плохо от мысли о том, что сделала Джаннула, чтобы их переубедить.

Но почему тогда Абдо не приехал с остальными и относились ли слова «старый жрец в коме» к Паулосу Пэнде? Я вспомнила свой сон, в котором Абдо выпрыгивал из телеги, а Пэнде падал замертво. Было ли это скорее видением, а не сном? Я не знала, искать ли мне ответ на этот вопрос с энтузиазмом или ужасом.

Я не сомневалась, что привлеку внимание Джаннулы, но мне нужно было заглянуть ко всем. Нужно было узнать, где они находятся и что Джаннула с ними сделала. Я начала с седовласого порфирийского певца Брасидаса, взяв в руки его аватар и позволив своим глазам заглянуть в реальный мир. Я увидела его в увенчанной куполом комнате, которую хорошо помнила со своих студенческих дней – в зале Одеон консерватории святой Иды. Он давал выступление. Все места были заняты восхищенными горожанами: его неземной голос заполнял собой все пространство.

Я на секунду задержалась, зачарованная красотой его пения, но потом вспомнила, что должна была проверить не его одного. Я заставила себя отправиться дальше и перешла к юристу Флоксии. Она стояла у основания статуи на площади Святой Лулы и вещала что-то громоподобным голосом. Вокруг нее собралось даже больше зрителей, чем на выступлении Брасидаса. Лучи заката окрашивали ее лицо в оранжевато-бронзовый оттенок.

– Вы имеете право спросить меня, жители Лавондавиля! – выкрикнула она, и ее огромный рот задрожал. – Если святые на самом деле были полудраконами, зачем же они так яростно критиковали и драконов, и полудраконов? Почему не сказали нам, кем являлись на самом деле?

Толпа зашепталась, эхом повторяя ее вопросы. На лицах людей было написано жадное внимание.

– Святые не писали о своем происхождении, потому что они боялись, – провозгласила Флоксия. – На этой земле они были чужаками. Горедд ценил их помощь, но человеческая память коротка, а подозрительность глубоко пускает корни в сердца. Кто из вас ни разу не чувствовал предубеждения против тех, кто отличается от вас? Святые несли на себе груз человеческого предубеждения каждый день.

– Они запретили межвидовое скрещивание, потому что не хотели, чтобы следующее поколение итьясаари страдало так же сильно, как они. Они хотели сделать будущее милосерднее, но теперь мы видим, что они перестарались. Полудраконы не чудовища, как вам говорили, а дети Небес.

Речь Флоксии захватила меня не меньше музыки Брасидаса. Должно быть, она была неподражаема в порфирийских залах суда. Но откуда она узнала теологию Южных земель и чем именно сейчас занималась? Проповедовала? Может быть, Джаннула таким образом вербовала себе приспешников?

Выходя из видения, я заметила кое-что на другой стороне площади: фреску высотой в три этажа, еще не оконченную, но уже вполне узнаваемую. Она изображала саму святую Джаннулу. Ее глаза казались такими огромными, зелеными и полными доброты, что мое сердце начало таять. Художницы нигде не было видно, но в авторстве фрески я не сомневалась.

Затем я отправилась посмотреть на крылатого воина Мину. Она обучала городской гарнизон, показывая стражникам, как сражаться двумя мечами одновременно. Она кружила, словно смертельный циклон, исполняя магический танец боли. Еще одна итьясаари демонстрировала чудеса, на которые был способен наш род. Судя по всему, с помощью полудраконов Джаннула просочилась во все части города.

Пришла пора взглянуть на Ларса. Я обнаружила его на городской стене. Он следил за настройкой метательной машины. Рядом с ним стояла Бланш, привязанная к нему веревкой, которая была обмотана вокруг ее талии, словно пуповина. Вот каким образом она сдерживалась, чтобы не причинить себе вред? У меня защемило сердце.

Дальше я проверила Гайоса. Он шагал вниз по Замковому холму по направлению к храму Святой Гобнайт вместе со свой сестрой Гелиной, Джианни Патто и Джаннулой. На всех четверых была одежда похоронного белого цвета. Только тогда я поняла, что все остальные тоже были в белом. Возможно, Джаннула избрала этот цвет? Она выросла не в Горедде и вряд ли связывала белый с чем-то зловещим.

По обе стороны улицы стояли горожане, размахивающие флагами и цветами. Они словно наблюдали за ежедневным парадом. Гайос и Гелина лучезарно улыбались и махали глазеющей на них толпе. В их походке чувствовалась уверенность в своих силах, красота юности и здоровья. Огромный Джианни, чьи бледные волосы начали снова отрастать и напоминали венец, тащился сзади, скребя дорогу когтистыми лапами и не позволяя толпе подойти слишком близко. По его виду было понятно, что шумная, веселая толпа его пугает, и я ощутила укол сочувствия.

Джаннула шла между близнецами, купаясь в их блеске. Она развела руки в стороны, словно хотела обнять весь город. Она делала жесты, изображая, что притягивает к себе любовь людей, а потом вкладывает ее себе в грудь и омывает ей голову. Глядя на нее, можно было подумать, что она медленно плывет по воздуху.

Я старалась держаться тихо, чтобы не привлечь внимание Гайоса, но, видимо, он все-таки почувствовал, что в своем разуме я взяла его за руку. Он стал хлопать руками по воздуху, словно его окружил рой пчел. Джаннула посмотрела на него и прищурила свои зеленые глаза.

Я отпустила его. Я успела увидеть достаточно.

Взяв за руки маленького аватара Камбы, я мысленно готовилась к чему угодно.

С потолка дворцового коридора я увидела Ингара. Его квадратные очки мерцали, а круглое лицо излучало такую же туманную радость, как при нашей первой встрече – это было влияние «святой». Он медленно брел по просторному коридору, толкая перед собой коляску.

Я не сразу узнала в сидящей в коляске женщине высокую порфирийку, но это и правда оказалась Камба. Ей сбрили волосы – я предположила, что ее так наказала Джаннула. Она была одета в простой белый стихарь, который плохо на ней сидел. На обеих ее лодыжках виднелись повязки.

Недуар сказал, что Джианни сбросил ее с лестницы.

Камба подняла руку, и Ингар остановился. Вялая улыбка не сходила с его лица. Порфирийка огляделась, вытягивая длинную шею, но, кроме них, в коридоре никого не было.

– Гуайонг, – произнесла Камба полушепотом.

Внезапно лицо Ингара преобразилось – на нем отразились твердость и ум, и теперь он снова напоминал того себя, которого я видела в Порфири. Он осмотрелся, наклонился вперед и, положив руки на плечи Камбы, тихонько проговорил:

– Что такое, друг? Тебе больно? Она снова мучает тебя?

Теперь голова Камбы была такой же лысой, как и у Ингара. В ее ушах не осталось сережек, и в каждом из них виднелась полоска крошечных дырочек. Камба потянулась к Ингару и сжала его бледные руки.

– Серафина смотрит на меня своим разумом. Помнишь, что говорил Пэнде? У нее есть кусочек света каждого из нас. Я хочу, чтобы она видела, что мы не сдались и продолжаем борьбу.

Ингар криво улыбнулся ей. В его глазах виднелись печаль, доброта и кое-что еще.

– Я не думаю, что моя жалкая попытка создать воспоминание-жемчужину считается за борьбу, – проговорил он. – Я не знаю, сколько раз она сработает. Если вы меня слышите, Серафина, возвращайтесь скорее.

Наконец я заговорила с Камбой: «Я вас слышу. Я уже иду».

Камба закрыла свои темные глаза, Ингар прижался щекой к ее голове. Его лицо медленно растекалось, снова приобретая растерянное выражение.

Я вернулась в сад, уже придумывая стратегию. Воспоминание-жемчужина, которое попытался создать Ингар, видимо, на некоторое время возвращало его в себя. Камба явно считала, что это может как-то помочь. Наверняка у нас получится придумать, как это использовать.

Я оставила Абдо напоследок, потому что боялась его искать. Возможно, он просто остался в Порфири. Возможно, ему удалось с помощью книги научиться превращать сознание в воду, и Джаннула не смогла заставить его отправиться в Горедд.

А может быть, он умер. Но нет, конечно, нет. Разумеется, я бы об этом узнала.

К моему удивлению, его аватара не оказалось рядом с другими гротесками. Я поискала его под солнечными часами и кустами, напоминающими буханку хлеба (я полностью подняла их с земли, а потом аккуратно поставила обратно), посмотрела под большими листьями на краю болота Пандовди и, наконец, нашла его. Он лежал, наполовину окунувшись в грязную лужу, твердый, как палка, и маленький, словно мой мизинец. Я взяла его крошечные ручки указательным и большим пальцами.

И переместилась в настоящий мир. Мой взгляд парил в вечернем небе над лесом. Я знала это место: опушка Королевских лесов. Город мерцал на юго-западе, факелы освещали военные конструкции на стенах. Дорога подо мной петляла и тянулась на север, к форту Дьюкомб, к горам и лагерю генерала Зиры. Я парила над тем местом, где лес встречался с папоротниками. Тронутые дыханием осени деревья блестели золотом даже в сумерках. Листья крутились и танцевали на ветру, словно бледные ночные бабочки.

Я нигде не видела Абдо. Я опустилась пониже, осматривая границу между лесом и болотами. Дорога пересекала их под прямым углом, и на этом подобии перекрестка стоял маленький полуразрушенный храм.

В своем видении я приблизилась к нему. Внутри него царила полутьма, но я разглядела маленькую каменную статую, напоминающую человека, которая стояла на постаменте. У нее не было никаких отличительных черт: ни лица, ни кистей рук. Ее украшал красный фартук, обшитый золотом. Ткань выцвела и прохудилась.

Под статуей висела табличка с надписью:

Всю жизнь он лгал и убивал —

Святого воды погребли.

Но чрез века погибший монстр

Восстанет вновь со дна.

Прочитать имя святого мне не удалось: его скрывал мох.

В самом темном углу храма, скрестив ноги и положив руки на колени, сидел Абдо. Он не шевелился и походил на вторую статую. В храм вошли несколько людей – дровосеки? странники? – приняв его за медитирующего паломника, они оставили ему хлеба, блюдо с фруктами и чашку воды. Я едва не зарыдала от облегчения и пожалела, что у меня сейчас нет рук, чтобы его обнять.

Это, конечно, потревожило бы его. Даже мой взор мог нарушить его сосредоточенность. Была ли Джаннула способна вселиться в него, когда он находился в таком состоянии? Как-то же он все-таки оказался здесь, а не в Порфири, но при этом не жил в городе с остальными.

Я снова вспомнила видение. Возможно, Абдо нашел способ показать мне, что он сбежал. Но мог ли он двигаться, не привлекая ее внимания? Мог ли перестать концентрироваться, чтобы съесть хлеб и фрукты? Он когда-нибудь спал?

Мне очень хотелось проверить Пэнде, но я отстегнула огонь его сознания от своего сада.

«Я найду, как тебе помочь, друг», – прошептала я. Хотя я страшно боялась его отвлечь, мне нужно было показать, что я его видела.

Возможно, мне это почудилось, но уголок его рта слегка изогнулся в едва-едва заметной улыбке.

Раз солнце садилось над болотистым севером города, значит, оно садилось и над нашим лагерем. Давно было пора вылезать из кровати. Я потянула затекшие руки, размяла ноги и вышла из палатки в поисках принца. Судя по звукам, дракомахисты занимались на поле, поэтому я повернула в его направлении.

И застыла на месте. В поле сидел дракон, и его чешуйки казались ржавыми в закатных лучах. Я провела последний месяц среди драконов в их естественном обличье, но все-таки, увидев одного из них так близко к дому, почувствовала, что страх проникает глубоко в кости.

Он лишь притворялся враждебным, нападая всего на шесть дракомахистов-новичков за раз. Сделав ложный выпад вправо, он уклонился влево, избежав выставленных частоколом алебард, а потом плюнул огнем – совсем маленьким пламенем, не идущим в сравнение с тем, что мог бы исторгнуть. Рыцари кувырком перекатились в сторону, чтобы спастись от огня. Дракон расправил крылья и яростно ими забил; взлететь с места было очень трудно, но из-за нацеленных в его грудь копий он не мог разбежаться. Подняться вертикально тоже не удавалось: один изобретательный дракомахист подобрался к нему сзади и приколол к земле его хвост.

Остальные дракомахисты стояли кружком, наблюдая за сэром Джошуа Пендером. Когда я встретила его впервые, он был оруженосцем, как и сэр Маурицио, но сейчас он ходил взад-вперед и рассказывал дракомахистам, что они видят и какие ошибки допускают бойцы. Принц Люсиан Киггз и сэр Маурицио прислонились к низкой каменной ограде и тихо беседовали. Я подошла к ним.

– Я не рад этой войне – вовсе нет, – говорил Маурицио, – но все-таки это зрелище трогает мою душу. Я занимался искусством дракомахии с детства, принимая на веру, что у этих движений есть цель и что есть смысл сохранять традицию. – Он благоговейно покачал головой. – Но пока Соланн не согласился нам помочь, я ни разу не видел, чтобы дракомахию использовали против настоящего дракона. Мне немного не по себе от того, что она кажется мне такой прекрасной.

Я подошла к ограде. Киггз обернулся ко мне:

– Отдохнула?

– Можно было бы и побольше, – сказала я, потирая лоб. – Ты знал, что порфирийские итьясаари здесь?

Его брови взлетели вверх.

– Я не видел, чтобы они заходили в ворота. Но значит ли это… что Джаннуле удалось собрать вместе всех полудраконов?

Я подумала, что он сформулировал это предложение довольно немилосердно, учитывая, что я была той, кому собрать полудраконов не удалось. Заходящее солнце яростно светило мне в глаза, и я прищурилась.

– Она привела сюда всех против их воли – и все-таки не совсем всех. Нет Абдо.

Я подумала, что еще Джаннула не привела Пандовди. Возможно, он тоже показался ей омерзительным, или она не смогла сдвинуть его с места. Как слизняку, у которого нет ни рук, ни ног, самостоятельно добраться до Лавондавиля?

Сэр Маурицио снял с талии какое-то оружие. Накрутив ремни на ножны, он передал его мне. Я потянула за непримечательную ручку из оленьего рога и вытащила наружу невероятно острый кинжал.

– Зачем он мне? – спросила я.

– На всякий случай, – отозвался Маурицио, не отводя взгляда от дракомахистов. – Я военный человек. Рыцари растили меня с семи лет. Я понимаю, что такое воспитание склоняет меня к решениям определенного рода. Я ни на чем не настаиваю, просто хочу, чтобы у вас был такой вариант.

– Вариант убить ее? – спросила я, пытаясь сунуть нож обратно ему в руки.

Сэр Маурицио его не взял. Он указал на двух дракомахистов, стоящих вдали, на лугу. Они колотили друг друга своими огнестойкими перчатками вместо того, чтобы слушать урок сэра Джошуа.

– Видите тех двоих? – спросил Маурицио. – Высокого зовут Бран, ферма его брата находилась недалеко от нашей пещеры. А низкий, Эдгар, на самом деле девушка. У нас есть несколько дракомахисток. Мы делаем вид, что они нас провели, – просто не можем позволить себе отказываться от здоровых рекрутов. Эдгар – внучатая племянница сэра Катберта или что-то в этом духе. Я знаю ее с младенчества.

Я смотрела на то, как они дурачатся. Они были едва ли старше меня.

– Эти люди скоро отправятся на смерть, – тихо произнес Маурицио. – Не забудьте положить их на чашу весов, когда будете принимать решение. И рассматривайте все варианты. Больше я ни о чем не прошу.

Делать было нечего. Я серьезно кивнула и пообещала, что попытаюсь.

30

Я не взяла кинжал с собой. Вместо этого я уронила его за какие-то сумки, стоящие в палатке командования, когда на меня никто не смотрел. По ручке Маурицио сразу поймет, чей это кинжал. Я надеялась, что он меня простит.

Сэр Катберт дал нам с Киггзом набор связанных между собой тников, чтобы мы могли общаться из разных частей замка. Солнце садилось рано, хотя со дня равноденствия прошло еще совсем мало времени. Тем не менее Киггз настоял на том, чтобы дождаться, когда на небе взойдет тонкий месяц. Я смотрела в небо и думала, кто будет собирать урожай в наступающем сезоне войны.

Когда темнота сгустилась достаточно, чтобы принц остался доволен, мы пошли через льняное поле по тропинке, проложенной поколениями крестьян. На городской стене горели факелы – рабочие достраивали военные машины Ларса даже ночью.

Хоть Джаннула пробралась в сознание Ларса, его работа продолжалась. Зачем агенту Старого Арда укреплять защиту Горедда?

Мы собирались незаметно пробраться в замок через северо-западный тайный ход. В середине зимы мы сражались на этом месте с моим дедушкой, драконом Имланном. Я должна была зайти к Глиссельде, чтобы понять, как сильно на нее влияет эта новоявленная «святая», а потом занять свое место среди итьясаари Джаннулы. Киггз шел со мной, чтобы оказать мне помощь и поддержку, но, пока мы не узнали, почему Глиссельда запретила ему входить в город, он должен был шпионить из укрытия.

Пока мы шли по темным полям, я тихим голосом заговорила с ним о Джаннуле, пытаясь подготовить его к тому, что могло нас ожидать:

– Она внушила Андерсу священный трепет всего за пару минут, а с Глиссельдой провела уже не одну неделю. Не удивляйся, если ей удалось полностью изменить взгляды твоей кузины.

Он упрямо покачал головой.

– Ты знаешь Сельду не так хорошо, как я. Она ведет себя как маленькая, хрупкая девочка, но на самом деле она сильная, как сорная трава. Она знала, что нельзя доверять Джаннуле. Я не поверю в это, пока не увижу собственными глазами. И даже увидев, вряд ли смогу поверить.

– Джаннула сделала так, что Джозеф ест у нее из рук, – сказала я. – Она убедила драконов принять ужасную, жестокую идеологию. Не нужно ее недооценивать.

Мы дошли до моста через реку Мьюз. По воде до нас доносились крики переругивающихся фермеров. Киггз повел меня вверх по течению, где была привязана плоская лодочка, и мы переправились через реку, почти не намокнув. Выходя на берег, мы слышали сердитое кваканье осенних лягушек и плюхающие звуки, раздающиеся, когда они прыгали в воду.

– А что все-таки такое этот огонь сознания? И как Джаннула смогла показать его Андерсу? – спросил Киггз, когда мы отошли на достаточное расстояние.

Я сделала глубокий вдох и пересказала ему всю ту скудную информацию, которую знала. Огонь сознания был у всех итьясаари, но только некоторые обладали способностью его видеть. Джаннула умела им манипулировать, всаживая свои крючки в итьясаари, а также демонстрируя свой свет людям. Я вобрала в себя маленькую частичку каждого итьясаари – Абдо говорил, что от меня тянулись тонкие ниточки, – но мой собственный свет не видел никто.

– Я полагаю, что стены сада блокируют мой свет, но это какой-то парадокс, – заключила я. – Потому что где именно скрыт мой свет? Внутри сада? – Я нарисовала руками круг. – Не может быть. Абдо говорил, что мой сад похож на будку. Пэнде не увидел внутри него мой свет. Я думаю, огонь моего сознания, как и большая часть моего разума, находится по другую сторону стены. Но если он за пределами стены, почему никто его не видит? Может, где-то есть еще одна стена? Которую я построила неосознанно?

Мы подошли к заросшему низкими кустами склону, который вел к тайному лазу. Неподалеку находилась конюшня королевской стражи. На окне висел фонарь, излучающий свет, – он походил на истошный вопль. Мы обошли ее вокруг, чтобы никто не заметил нашего присутствия, а потом молча полезли наверх.

Когда мы добрались до кустов, за которыми скрывался вход в пещеру, Киггз наконец заговорил.

– Знаешь, твой рассказ про стены и про их внутреннюю и внешнюю стороны напомнил мне легенду о вывернутом наизнанку доме.

– О вывернутом наизнанку доме? – переспросила я. Это не было попыткой пошутить. Я серьезно понятия не имела, о чем он говорит.

Он остановился внутри пещеры, пытаясь на ощупь найти фонари, чтобы осветить нам путь. Я подумала, что, если ему это не удастся, наш поход закончится, так и не начавшись.

– О доме, вывернутом наизнанку, – повторил он. – Это история про Пау-Хеноа, очень странная. Дошла до нас с языческих времен.

– Мой папа не очень любил истории – только если о юридических прецедентах, – проговорила я. – А нинийка Анна-Мария не очень жаловала гореддийского кролика-хитреца.

Раздался щелчок, и Киггз зажег фонарь с помощью кремня и стали. Желтое сияние осветило его лицо и тут же погасло. Он поправил фитиль.

– В общем, – начал он, высекая еще несколько искр, – история такая. Когда-то давным-давно жил жадный парень по имени Даул, который хотел владеть всем миром. А согласно законам того времени, если что-то находилось внутри твоего дома, считалось, что оно принадлежит тебе.

– Моему отцу понравилась бы эта легенда, – вставила я.

Наконец фонарь загорелся. Киггз улыбнулся, что при таком освещении выглядело жутковато.

– Даул был хитер и решил построить дом, вывернутый наизнанку. Он выглядел как обычный дом, но Даул сказал, что снаружи на самом деле находилось внутри и что теперь целый мир, включая дома всех других существ, заключен в его доме. У него были волшебные способности, поэтому, стоило ему произнести эти слова, как они стали реальностью. Вся вселенная оказалась внутри его дома и теперь принадлежала ему. Как ты понимаешь, не все были довольны таким положением дел, но закон есть закон, да и что они могли сделать? Единственное пространство «вне» дома Даула представляло собой крохотную лачугу.

– Я поняла, к чему все идет, – сказала я, когда Киггз зажег второй фонарь от первого. – Однажды мимо пробегал кролик-хитрец Пау-Хеноа.

– Конечно, пробегал, – подтвердил Киггз и вручил мне фонарь. Мы пошли по тоннелю, напоминающему пещеру, по направлению к запертым дверям замка Оризон. – История очень запутанная и смешная, но я, к сожалению, не помню подробностей. Суть в том, что Пау-Хеноа убедил Даула, что большая часть вещей «внутри» его дома – это ненужный мусор. Горы были сломаны, от океанов плохо пахло, везде кишели паразиты. Даул начал выбрасывать вещи «наружу» одну за другой. Крохотная лачуга росла и росла, пока не превратилась в то, что мы видим сегодня, – в нашу вселенную, которая на самом деле находится «снаружи» дома Даула.

Я засмеялась, представив себе вселенную, ограниченную стенами дома, и одинокого Даула, сидящего по другую сторону – «внутри» них.

– Теперь внутри дома Даула ничего нет, – произнес Киггз полушепотом, будто рассказывал мне страшную историю. – Ничего, кроме желания обладать, отчаянного и неутолимого.

Это было место, которое на самом деле не являлось местом. Внутренняя часть, окружающая внешнюю.

– Почему ты подумал об этом? – спросила я.

Мы дошли до первой из трех запертых дверей. Люсиан достал из рукава ключ и потряс им.

– Из-за парадокса твоего сада. Его стена – это дом, вывернутый наизнанку. Пространство, которое ты считаешь внутренней частью, на самом деле находится снаружи. А остальное твое сознание, включая его огонь, на самом деле надежно спрятано в доме.

Когда я попыталась вообразить себе это, мои мысли завязались узлом, но я внезапно осознала один факт: я строила стену, чтобы сдержать свой разум и чтобы не дать ему тянуться к другим итьясаари. Разумеется, огонь моего сознания должен был находиться внутри пространства, окруженного этой стеной.

Киггз запер дверь за нашими спинами. Его глаза мерцали в свете фонаря.

– Я просто подумал, что можно попробовать подойти к вопросу с этой стороны. Разумеется, на самом деле не существует ни сада, ни стены. – Он дотронулся до моей руки. – Мне так весело, что я сам не могу в это поверить, – продолжил объяснять он. – Я наконец что-то делаю. Какая же это радость и какое облегчение! Я чувствовал себя загнанным в угол и ни на что не способным, но теперь, Серафина, мы с тобой снова вместе идем в неизвестность, как в старые добрые времена, – он сжал мою руку. – Я мог бы рассказать тебе дюжину легенд.

Нас ласково окутывала темнота. Мы шли вперед сквозь нее.

Киггз знал за́мок вдоль и поперек. Замок пронизывали тайные ходы, но они не были связаны друг с другом, поэтому мы не могли добраться до покоев Глиссельды, не перебегая через пустые комнаты или, что еще хуже, людные коридоры. Я следовала за Киггзом, замирая, когда он делал мне знак, после чего снимала сапоги и несла их в руках. Мы крались через опочивальни, в которых спали придворные; в одной из них не спали, но все равно не заметили нас, потому что были сильно увлечены.

Наконец мы добрались до узкого коридора, который тянулся вдоль королевских покоев. Проходя по нему, Киггз печально прижал руку к одной из дверей, и я подумала, не его ли это комната. Примерно через двадцать метров он остановился у другой двери и прижал палец к губам. Я кивнула, показывая, что понимаю. Он поманил меня к себе и прошептал:

– Она, конечно, удивится, увидев тебя. Постарайся разбудить ее аккуратно. В передней стоит стражник, а в коридоре – еще два.

Киггз нажал на защелку, но дверь не открылась. Он передал мне фонарь и попытался еще раз, но ничего не получилось. Разочаровавшись в дверном механизме, он толкнул дверь обеими руками, а потом повернулся к ней спиной и навалился всем весом. Она не сдвинулась с места.

– Ее что-то подпирает с внутренней стороны, – он больше не шептал. – Сундук или книжный шкаф. Что-то тяжелое. Она специально ее заблокировала. – Он еще раз сердито толкнул дверь. – Вот и все, теперь тебе не поговорить с ней до того, как Джаннула узнает, что ты здесь.

– Может, я залезу через окно? – предложила я, но по выражению его лица поняла, что это невозможно. – А что насчет входной двери? – Выражение его лица еще явственнее сообщило мне о том, что ничего не получится. Почему-то это меня развеселило. – Ты же видел, как я однажды провела стражей. Что может произойти в худшем случае?

– Они арестуют тебя и бросят в темницу.

– Что привлечет ко мне внимание Глиссельды. Конечно, я не совсем так себе это представляла, но будем работать с тем, что есть.

Он вздохнул – бедный, исстрадавшийся принц – и повел меня к двери, мимо которой мы недавно проходили. За ней находились красиво обставленные покои. Киггз не сказал, что это его комната, и здесь было слишком мало книг, чтобы утверждать наверняка, но, с другой стороны, его рабочий кабинет находился в Восточной башне. Возможно, в этой комнате он только спал.

У двери, которая вела в главный коридор, он забрал у меня фонари и прошептал:

– Коридор резко сворачивает в сторону, так что они не увидят, что ты вышла из этой комнаты. Осмотрись и подгадай подходящий момент. Ты взяла с собой тник?

Я указала на него пальцем. На этот раз он был в форме кольца.

– Я заметил, что ты оставила кинжал в палатке, – тихо проговорил он. – Я думал захватить его, но решил, что ты сделала осознанный выбор. Надеюсь, мы о нем не пожалеем.

Я быстро поцеловала его в краешек бороды. Я знала, что это не успокоит его тревогу, но зато я почувствовала, как меня наполняет храбрость. Я сделала шаг наружу, и он бесшумно закрыл дверь за моей спиной.

Я подкралась к охранникам Глиссельды, которые сидели на табуретах друг напротив друга и играли в карты. Они не заметили меня, пока я не подошла к ним в упор.

– Ой, дамочка, как это вы сюда пробрались? – вопросил высокий стражник, вытягивая шею, словно пытался разглядеть, не идет ли по коридору кто-нибудь еще.

– Я одна из итьясаари, – сказала я и закатала рукав дублета, чтобы показать им пару чешуек. – Святая Джаннула отправила меня с посланием для королевы.

– Это не может подождать до утра? – спросил другой страж, который был старше, но ниже первого. Его шлем напоминал перевернутый тазик. Он складывал и разворачивал веер карт в руке. – Ее Величество очень бережно относится к своему сну. Передайте сообщение нам, а мы скажем ей, когда она проснется.

– Я должна поговорить с ней лично. Это крайне важно.

Мужчины переглянулись и закатили глаза.

– Королева приказала ночью не пускать к себе даже святую Джаннулу, – произнес высокий страж, вытягивая ноги вперед и перекрывая доступ к двери. – И даже если мы позволим вам пройти – а мы этого не сделаем, – вам придется уговорить ее личного охранника Альберда пропустить вас дальше, а это невозможно.

– Почему? – Я вытянула спину, будто могла говорить на равных со всеми Альбердами в этом мире.

– Потому что он глухой, – ответил старший страж, раскладывая свои карты по мастям. – Он понимает только язык жестов. Не знаю, как вы, а я знаю только один.

Его жест неделикатно намекал, что мне лучше уйти. Я едва заметно присела в реверансе, развернулась и зашагала обратно по коридору с таким достоинством, на которое только была способна. Зайдя за поворот, я быстро нырнула в комнату Киггза и закрыла дверь на щеколду – и как раз вовремя. Я услышала, как стражи прошагали мимо – один раз, два, три, – дергая двери за ручки и пытаясь понять, куда я исчезла.

– Насколько я понял, ничего не вышло, – прошептал Киггз. – Что теперь?

Мне пришло в голову, что мы могли бы остаться в этих покоях до утра. Видимо, Киггз тоже об этом подумал. Но если и так, мы оба отвергли эту мысль, не прибегая к обсуждению. Он повел меня обратно по тайному проходу.

– Днем незаметно перемещаться по замку будет сложнее, – прошептал Киггз, когда мы вышли из его комнаты. – Я думаю, нам стоит пройти в зал советов, пока это еще возможно, и дождаться утреннего собрания. Как ты смотришь на то, чтобы торжественно появиться в такой обстановке?

Это был неплохой вариант. Киггз шел впереди, при любой возможности сворачивая в тайные тоннели и высматривая стражников, когда мы проходили через коридоры замка.

Мы добрались до зала советов без происшествий. По форме он напоминал хор собора – по обе части от центрального прохода шли ряды сидений, расположенные ярусами. В передней части комнаты на возвышении стоял королевский трон. За ним висели зелено-фиолетовые драпировки и большой деревянный герб с нашей национальной эмблемой – скачущим Пау-Хеноа. Киггз подошел к третьей шторе с левой стороны и нащупал за ней зазубрину, которая оказалась дверью. Он открыл замысловатый замок, и мы проскользнули в узкую комнату, где не было ничего, кроме длинной деревянной скамьи.

– В былые времена, когда совет состоял из буйных рыцарей и полководцев, королевы прятали здесь вооруженных охранников, на всякий случай, – сказал Киггз, опуская фонарь. – Теперь про это помещение все забыли.

Мы присели на скамейку и, выяснив, что она слишком неудобная и узкая, уселись на полу, спинами к стене, за которой находился зал советов.

– Поспи, если можешь, – сказал Киггз. – Тебе понадобится вся твоя сообразительность, чтобы утром предстать перед собранием.

Он сидел так близко, что его рука почти касалась моей. Спать мне совершенно не хотелось. Я осторожно опустила голову на его плечо, ожидая, что он тут же отстранится. Но Киггз этого не сделал.

Он наклонил свою голову к моей.

– Ты ни слова не сказала об Орме с того момента, как вернулась, – мягко проговорил Киггз. – Не хотел тебя спрашивать. Боялся расстроить.

– Его не было в лаборатории № 4, – хрипло произнесла я и сделала резкий вдох через нос, чтобы сдержать накатившие чувства. Нельзя было плакать. Только не сейчас. – Я не знаю, сделали ли они что-то с его разумом. Цензоры отослали его сюда по приказу Джаннулы, так что она должна знать, где он находится. Я собираюсь у нее спросить.

– Мне очень жаль. – Голос Киггза излучал солнечный свет. – Как это ужасно – пребывать в неведении.

Я закрыла глаза.

– Я стараюсь об этом не думать.

Наступила тишина. Звук его дыхания меня немного успокоил.

– Знаешь, что некоторые теологи говорят об истории, которую я тебе рассказал? О доме, вывернутом наизнанку?

– Ты же сказал, что это языческая легенда.

– Да, но некоторые религиозные мыслители – те, которые мне нравятся больше других, – считают, что наши предки-язычники были мудры и обладали способностью видеть частички истины. Они говорят, что дом Даула – пустота, окруженная вселенским изобилием – это метафора ада. Ад – это пустота.

Я нахмурилась:

– Мой друг, согласно твоей предыдущей аналогии, дом Даула – это мой разум.

Он усмехнулся мне в волосы, явно наслаждаясь моментом. Как же я любила его в это мгновение. Он, как никто, умел пробираться сквозь непонятные теории и упиваться идеями, называя мой разум адом и не обращая на это внимания. Для него не было ничего важнее мысли, и он рассматривал ее под всеми возможными углами.

– Если ад – это пустой дом, то что же тогда, по их мнению, рай? – спросила я, пихнув его локтем.

– Второй дом, вывернутый наизнанку, внутри – точнее, «снаружи» первого, – ответил он. – Стоит пересечь его порог, и сразу поймешь, что весь мир с его чудесами – всего лишь тень, иная разновидность пустоты. В раю все по-другому.

Я не удержалась и фыркнула. Мне хотелось с ним поспорить.

– Возможно, в раю есть еще один вывернутый наизнанку дом, а в нем – еще один, и так далее в бесконечной рекурсии?

Он рассмеялся.

– Я едва могу представить один, – признался он. – В любом случае это просто метафора.

Я улыбнулась в темноте. Мне начинало казаться, что не бывает «простых» метафор: они следовали за мной повсюду, загораясь и исчезая, а потом загораясь снова.

– Я так по тебе скучала, – проговорила я. Меня с головой накрывали чувства. – Я могла бы провести вечность, лежа у тебя на плече и слушая, как ты рассуждаешь обо всем на свете.

Он поцеловал меня в лоб, а потом – в губы. Я ответила на поцелуй с неожиданной для самой себя настойчивостью. Я жаждала его, у меня кружилась от него голова, он наполнял меня светом. Одна рука Люсиана ерошила мне волосы, другая забралась за полу моего дублета и через рубашку дотронулась до моей талии.

Увы, в этом месте я была драконом, покрытым серебряными чешуйками. Его прикосновение заставило меня задуматься, и это было начало конца.

– Киггз! – проговорила я между его поцелуями, но его губы тут же снова нашли мои. Я ничего на свете не хотела так сильно, как забыть о своих обещаниях и утонуть в нем, но я не могла себе этого позволить. – Люсиан, – сказала я решительнее и взяла его лицо в руки.

– Святой небесный дом, – выдохнул он и, открыв бездонные карие глаза, прижался ко мне лбом. Я ощущала тепло его дыхания. – Прости. Я знаю, что нам нельзя…

– Нельзя сейчас, – сказала я, чувствуя, как колотится сердце. – Нельзя, пока мы все не обсудим и не придем к решению.

Киггз обнял меня, как будто хотел успокоить дрожь в моем теле или якорем притянуть к земле. Я зарылась лицом в его плечо. Мне хотелось плакать. Я ощущала ужасную боль, словно человек, страдающий от бессонницы, у которого все тело ломит от желания уснуть.

Незаметно для себя мы оба нашли свою долю сна в объятиях друг друга.

31

Когда я проснулась, я все еще прижималась щекой к его плечу. Меня разбудили голоса в зале советов и ужасная боль в затекшей шее. Сквозь решетку двери, прикрытую драпировкой, проникал зеленоватый свет. Мы ничего не видели, но прекрасно все слышали. Советники – несколько дюжин министров и знатных горожан – зашли в комнату и расселись по своим местам. Заиграли трубы, призывая всех встать, чтобы поприветствовать королеву.

Киггз пересел с пола на скамейку и оперся локтями о колени, прислушиваясь.

Глиссельда заговорила приглушенным, мягким голосом.

– Благословенная, не могла бы ты, пожалуйста, открыть это заседание молитвой?

Благословенная? Мы с Киггзом переглянулись.

– Сочту за честь, Ваше Величество, – пропел голос-контральто. Это была Джаннула. Киггз вопросительно приподнял брови, и я кивнула. Он беспокойно вздрогнул, как будто сражаясь с желанием тут же положить конец всей этой чепухе с ложной святой. Я дотронулась до предплечья Киггза, чтобы его успокоить. Он положил ладонь на мою руку.

– Внемлите, о прекрасные святые на Небесах, – начала Джаннула, имитируя тяжеловесный религиозный язык. – Взгляните на нас с милосердием. Благословите ваших гореддийских детей и достойных итьясаари, ваших преемников. Даруйте нам силы и храбрость, чтобы сразиться с чудищем, вашим нечестивым противником, и ниспошлите нам смелых союзников в этот час нужды.

Время пришло. Я кивнула Киггзу, и он открыл мне дверь. Я бесшумно выскользнула из-за драпировки и шагнула на возвышение рядом с золотым троном. Джаннула стояла перед королевой. Министры и придворные королевского совета склонили головы в молитве, так же как и дюжина итьясаари по левую сторону от прохода. Никто меня не заметил.

Я бросила взгляд на трон. Потом посмотрела еще раз и наконец уставилась во все глаза. Глиссельду было не узнать. Ее голову венчала настоящая корона, а не привычная диадема. Бледные руки сжимали державу и скипетр – королевские регалии, которые даже ее бабушка редко доставала из хранилища, считая непозволительным бахвальством. На королеве Глиссельде была жесткая золотая мантия, отороченная мехом горностая, колючий кружевной воротник и золотое шелковое платье с золотой же вышивкой. Светлые завитки ее волос словно выточили из камня, а ее лицо, которое всегда было бледным, стало еще белее из-за слоя косметики. Губы Глиссельды казались ярким гранатовым пятном.

Под всей этой роскошью было не разглядеть живую, умную девушку, которую я помнила. Я узнала ее голубые глаза, но они были холодны как лед.

Мы задавались вопросом, насколько Джаннула повлияла на королеву. Без сомнения, ответ был налицо.

Я оторвала взгляд от блестящей королевы. Джаннула в своем белом холщовом одеянии по-прежнему стояла впереди, склонив голову. Ее каштановые волосы едва доходили до шеи.

– И как часто Небеса соглашаются ниспослать тебе смелых союзников, о которых ты просишь? – спросила я громким голосом, чтобы меня услышали все.

Она обернулась. Ее рот приоткрылся, а в глазах читался испуг.

– Т-ты здесь, – заикаясь, проговорила она. – Я знала, что ты придешь.

Она не знала, я застала ее врасплох. Я ощутила небольшой прилив удовлетворения.

– Моя королева! – вскричала Джаннула, поворачиваясь к Глиссельде. – Посмотрите, кто к нам пришел.

Глиссельда смотрела перед собой отсутствующим взглядом, как будто не замечая нас, но Джаннуле было все равно. Она обернулась ко мне, засунув ладони в широкие рукава своего светлого одеяния.

– Я знала, что ты вернешься ко мне по собственному желанию, Серафина, – проговорила она с искренностью, которая явно была направлена на ее зрителей. – Не жалеешь, что бросила свою дорогую сестру?

Это был нелепый, омерзительный вопрос, но ему удалось задеть меня за живое. Она сказала именно те слова, которые могли причинить мне боль.

– Жалею, – ответила я, сглотнув комок. Увы, так оно и было.

Могла ли я как-нибудь проверить, до какой степени Джаннула манипулирует королевой и советом? Для этого я хотела потрясти всех присутствующих, а еще хотела, чтобы Киггз услышал их реакцию. Я откашлялась и оправила дублет, чтобы выиграть время и решить, какую тактику избрать.

– Я в спешке вернулась из лаборатории № 4, потому что боялась за тебя, сестра, – медленно произнесла я. – Меня встревожили новости, которые я узнала.

Рот Джаннулы приоткрылся. Ей удавалось вполне убедительно изображать невинность.

– Что такое?

– Драконы говорят, что ты служишь им. По их словам, это ты разрабатывала все стратегии Старого Арда и давала советы генералам. Они прозвали тебя генерал Лэди, – сказала я, незаметно оглядывая зал. Полудраконы никак не отреагировали на эти новости, но многие члены совета беспокойно зашептались друг с другом. Глиссельда все так же сидела с безразличным видом.

Я затаила дыхание и подумала, что Киггз, наверное, тоже едва дышит. Потребуют ли королева и ее совет, чтобы Джаннула ответила перед ними, услышав эту тревожную информацию? Или она настолько одурманила их, что они были готовы простить ей любое прегрешение?

– Благословенная Джаннула, – произнесла королева, и ее высокий голос прорезался сквозь нарастающий ропот советников. – Серафина говорит, что ты шпион Танамута.

Джаннула взглянула на меня со стальной холодностью, но уже через мгновение ее зеленые глаза округлились.

– Ваше Величество, – чувственно заговорила она. – С болью в сердце должна признаться, что обвинение Серафины правдиво, хотя оно и основано на неполной и не вполне верно понятой информации. Драконы держали меня в заключении всю мою жизнь. Моя мать, дракон Эбайнд, вернулась в Танамут беременной и умерла при родах. Мой дядя, генерал Палонн, отдал меня в лабораторию № 4, когда я была еще ребенком.

Я ожидала, что она снова продемонстрирует шрамы на руках, как сделала это в Самсаме, но вместо этого она развязала корсаж, обнажив живот. Члены совета ахнули, объятые ужасом. Она повернулась лицом к Глиссельде, но та не вздрогнула, не отвела взгляд. От грудной кости Джаннулы к ее пупку тянулся длинный фиолетовый шрам. Его нижний край терялся под одеждой.

– Они вскрыли меня, – проговорила Джаннула и начала зашнуровывать платье, не отводя от меня взгляда. – Они накачали мою кровь ядами, обучили меня физике и языкам, заставили бродить по лабиринтам, чтобы посмотреть, как долго я протяну без еды и тепла. Я умирала дважды, они возвращали меня к жизни с помощью разрядов молнии.

Когда меня родила моя мать, я рыдала. Когда я родилась второй раз, во мне бурлила ярость. Мое третье пробуждение заставило меня осознать, что я пришла в этот мир не просто так. Я поняла, что не покину его, пока не найду свое предназначение и не исполню его.

Она изящно, словно танцовщица, взмахнула юбками, поворачиваясь лицом к советникам, и скрестила руки на груди.

– Однажды меня обнаружила моя соплеменница – наша дорогая Серафина. Она дала мне надежду. Я узнала, что у меня есть свой народ.

Я бросила взгляд на итьясаари: даму Окру, Флоксию, Ларса, Ингара, Од Фредрику, Брасидаса и близнецов. Все они улыбались – смотреть на это было невыносимо.

– С того дня, – продолжала Джаннула, – я сосредоточила все свои силы на том, чтобы сбежать. Если для этого нужно было заслужить доверие дяди, разрабатывая стратегии для Старого Арда, я была готова пойти на это. Они одерживали победы благодаря мне, но каждый раз платили за них ужасную цену. Я об этом позаботилась.

Так я и думала. Я надеялась, что Киггз внимательно слушает.

– Единственной целью, к которой я неуклонно стремилась, – говорила Джаннула громким, ясным голосом, – было вернуться в Горедд, в дом моей родной сестры. Я бы перевернула Небеса ради этого.

У всех советников – и юных, и пожилых – глаза были на мокром месте. Королева незаметно промокала слезы кружевным платочком, итьясаари плакали навзрыд. Джаннула подошла ко мне, взяла мою руку холодными пальцами и победно подняла ее над головой, как будто мы были близкими подругами, которые наконец снова обрели друг друга. Только я ощущала, как ее пальцы впивались мне в кожу.

– О, дорогие собратья! – воскликнула она, сжимая мою руку, словно краб. – Проведем же этот день в ликовании!

Сказав это, она широкими шагами пошла по застеленному ковром проходу, таща меня за собой. Советники за нашими спинами разразились искренними аплодисментами. Джаннула, не оборачиваясь, помахала им рукой. Она молчала, пока мы не оказались в коридоре и не зашагали по дворцу.

Там она отпустила мою руку.

– Что это было? – спросила она сквозь сжатые зубы. – Попытка меня опорочить? Маленькая тайна, о которой, по твоему мнению, всем нужно было узнать?

– Я правда хочу тебе помочь. – Я говорила правду, хотя, вероятно, не в том смысле, на который она надеялась. – Я видела твою камеру в лаборатории № 4, видела меховой костюм на крючке за дверью. Я знаю, что они с тобой сделали. – Стоило мне вспомнить об этом месте, у меня сжалось горло. – Но драконы сказали, что ты по-прежнему принадлежишь им.

Джаннула резко остановилась.

– Я не принадлежу им. Никогда не принадлежала, – прорычала она. – Как же эти драконы невыносимо высокомерны! Ну, ничего, скоро они усвоят урок.

– Правда усвоят? – переспросила я. – Как же ты хочешь их обучить?

Она развела руки в стороны.

– Оглянись по сторонам и скажи: я хоть как-то нарушила вашу подготовку к войне? Благодаря моему присутствию мощь Горедда лишь возросла, поверь мне. Ларс и Бланш совершенствуют военные машины. Мина обучает солдат новым техникам владения мечом, мои художники вдохновляют людей. Ловушка святого Абастера была полна дыр, а я ее починила. Я была нужна Горедду, и вот я здесь.

– А Орма? – спросила я. – Мне обещали, что я найду его здесь.

Ее лицо потемнело.

– Ты увидишь его, когда я решу, что пришла пора.

– Ты недооцениваешь мое упрямство, – сказала я.

Джаннула наклонилась ко мне и проговорила, понизив голос до злобного шепота:

– А ты переоцениваешь мое терпение. Давай проясним одну вещь: я могу уничтожить тебя на виду у всего мира. Я могу убедить любого из этих самодовольных придворных заколоть тебя, или друг друга, или самих себя. Помни об этом.

Я подняла руки в знак того, что сдаюсь. Она мрачно кивнула.

– Пойдем, – произнесла она, больше не дотрагиваясь до моей руки. – Я покажу тебе Сад Благословенных.

Ардовая башня, на вершине которой мы с Глиссельдой ждали прибытия Эскар, стала новым домом для объединенных итьясаари. Она возвышалась над западным крылом дворцового комплекса. С ее колокольни, уже долгие годы не видевшей колоколов, стражи когда-то оповещали жителей Лавондавиля, что пришло время прятаться в подземных тоннелях.

– С вершины можно увидеть всю долину реки Мьюз, – сказала Джаннула, когда мы проходили по последнему открытому двору, который крест-накрест пересекали красные кусты бересклета. – Это будет идеальное место для того, чтобы создать ловушку святого Абастера.

Абдо и Ларс сбили меня с ног с помощью ловушки Абастера, сплетя ее вдвоем. Теперь в распоряжении у Джаннулы было гораздо больше итьясаари. Слишком много мощи сосредоточилось в руках человека, которому я не доверяла.

Джаннула взглянула на вершину башни, прикрыв глаза от солнца.

– Ты же понимаешь, что мы тоже святые. Такие же, как сам святой Абастер.

– Я в это не верю.

– Ингар передал мне писание святой Йиртрудис. Я прочитала перевод, но я и так догадывалась, что итьясаари были святыми. У меня есть дар предвидения.

– Святые были полудраконами. Из этого не следует, что все полудраконы – святые.

– Разве нет? – спросила она, и на ее тонких губах заиграла улыбка. – Разве я не озаряю людей светом Небес? Разве мы все не излучаем свет души? Все, кроме тебя.

Я внимательно посмотрела на ее тонкое лицо, пытаясь понять, где была ее истинная вера, а где циничное притворство. Она казалась искренней, и от этого я сомневалась в ней еще больше.

– Пусть твоя душа совсем чахлая, – сказала Джаннула, – правильно, что ты с нами, Серафина. Здесь зародится новый мир, настанет новая эпоха святых, эра процветания. Мы окружим себя защитой, и больше никто не сможет причинить нам вред.

Об этом – или о чем-то очень похожем – я тоже когда-то мечтала. Меня затошнило.

– Ты станешь моей помощницей, – сказала она и сжала мою руку так, будто в мире не было ничего уютнее. – Нам всем хватит работы.

– И все довольны положением дел? – спросила я, пронзая ее внимательным взглядом. – Из-за тебя святой Пэнде лежит без сознания, лодыжки святой Камбы переломаны, а святая Бланш хочет умереть.

– Это неизбежные жертвы, – огрызнулась Джаннула. – Каждое сознание работает по-своему. Я просто не успела найти легкий способ до них достучаться.

– А святого Абдо ты и вовсе потеряла, – я никак не могла перестать ее подначивать.

– Ты узнала много всего интересного. – Ее улыбка была колючей, а взгляд – напряженным. – Интересно, от кого? Но тебе не нужно о них беспокоиться.

– А я беспокоюсь, – тихо проговорила я.

– Ну что ж, тогда сделаем это твоей обязанностью, – предложила она.

В западной части двора рабочие выравнивали песок, укладывая плитку для новой дорожки.

– Мы называем ее «путь паломника», – пояснила Джаннула. – Она ведет в город. По ней любой, кто хочет воздать нам молитву, может беспрепятственно до нас добраться.

Из башни выходили люди: старухи, маленькие девочки и богатые женщины, недавно вышедшие замуж, за которыми следовали слуги. При виде Джаннулы они прижимали руки к груди и приседали в глубоком реверансе. Две девочки лет пяти врезались друг в друга, делая реверанс, упали и расхохотались. Джаннула помогла им подняться на ноги, проговорив:

– Вставайте, птички, и пусть Небеса всегда улыбаются вам. – Их мать, краснея, поблагодарила Благословенную Джаннулу и увела прочь хихикающих дочерей.

Интересно, Джаннула показала им огонь своего сознания? Я жалела, что не могу понять, когда она это делает.

Джаннула задержалась у входа в башню, глядя им вслед.

– Они приходят, чтобы готовить для нас и стирать нашу одежду. Приносят свежие цветы, развешивают драпировки и подметают полы.

– Как тебе удалось так быстро заслужить такую любовь? – спросила я, даже не пытаясь спрятать сарказм.

– Я показываю им рай, – ответила Джаннула без следа иронии. – Люди так сильно жаждут света.

Она открыла дверь и направилась вверх по винтовой лестнице. Стены недавно побелили, а ступеньки покрасили голубой и золотой краской. На площадке второго этажа я заметила коридор, но мы продолжили подниматься. На третьем этаже мы приостановились. Там располагалась одна просторная комната, своды которой поддерживала широкая колонна, располагавшаяся посередине и напоминающая финиковое дерево. Узенькие бойницы заменили на застекленные окна, в камине горел огонь. В дальнем конце комнаты располагался стол, а перед ним стояли ряды табуреток, расставленные наподобие церковных скамей. Горожанки мыли потолок с помощью тряпок, накинутых на длинные палки, полировали дощатый пол и развешивали гирлянды из листьев лавра.

Джаннула снова потащила меня за собой вверх по лестнице. Наконец мы оказались на пятом этаже, в конце короткого коридора виднелись четыре голубые двери. Она открыла одну из них, показав мне клинообразную комнатку.

– Я скажу, чтобы твои вещи из старых покоев перенесли сюда, – сказала она, склонившись так близко к моему лицу, будто хотела меня поцеловать. – Конечно же, самая желанная комната достается тебе. Она находится прямо напротив моей.

К полудню ретивые паломники перенесли все вещи – инструменты, одежду, книги – из моих старых покоев в Сад Благословенных. Я следовала за ними по пятам и пыталась руководить, морщась, когда они ударяли спинет о ступеньки. Инструмент едва влез между стеной и узкой кроватью, флейту и лютню я уложила под него. Большую часть моих книг оставили во дворце, но мне сказали, что я могу пользоваться библиотекой Ингара, привезенной из Самсама и занимавшей весь седьмой этаж. Я затолкала ноты в сундук вместе с белыми холщовыми нарядами, которые вручила мне Джаннула.

Петли на моей двери пищали, словно неупокоенные духи убиенных котов. Половицы недовольно жаловались, стоило на них ступить. Я понимала, что с Джаннулой по соседству тихо улизнуть из комнаты будет затруднительно; говорить с Киггзом по тнику тоже предстояло с большой осторожностью. Хотя каменные стены и были толстыми, потолочные балки прилегали друг к другу неплотно. Любой разговор здесь могли подслушать.

Мне страшно хотелось связаться с принцем и узнать, чем он занимался после собрания и что делал сейчас. Попытается ли он увидеть Глиссельду? Он мог помочь мне и другими способами, например, разведать обстановку в городе и понять общественное отношение к нашим святым. Если город по-прежнему готовился к войне, верили ли люди рассказам Джаннулы о грядущей мирной эпохе?

А еще он мог попытаться найти моего дядю. У меня не было никакого желания, полагаться на прихоти Джаннулы.

У нее были дела, как и у большинства итьясаари. Я заглянула в каждую комнату, начав осмотр с самого верха, и выяснила, что двери здесь не запирают. Но встречала лишь паломников, занимавшихся готовкой и уборкой, пока не дошла до первого этажа. В побеленной комнате с запачканным сажей камином и маленьким окошком-бойницей, закрытым ставнями, стояла узкая кровать, на которой лежал Паулос Пэнде. Камба сидела в коляске рядом с ним.

Глаза Пэнде были открыты, но он меня не видел. Правая сторона его лица осунулась, как будто подтаяв. Камба держала его шишковатую, пораженную артритом руку.

Увидев меня, она грустно улыбнулась.

– Вы пришли. Извините, что не могу поприветствовать вас стоя. Я теперь не совсем та, что раньше. – Она смущенно прикоснулась к бритой голове. – Я буду носить траур, пока мы снова не станем самими собой.

Я прикрыла дверь, прошла по дощатому полу и поцеловала ее в обе щеки.

– Для меня такое облегчение узнать, что Пэнде жив, и вместе с тем мне так жаль, что вас привели сюда. Что произошло?

Камба перевела на меня серьезный взгляд темных глаз.

– Бедный Пэнде. Он не мог долго ей противостоять. Хоть у него и были умения, ему не хватало сил. Джаннула сделала из него марионетку. Он клал руки нам на головы, как делал раньше, чтобы доставать ее крючки, только теперь он, наоборот, помещал их внутрь наших сознаний. Если кто-то отказывался, он угрожал, что нанесет самому себе вред. – Камба смотрела на старого жреца нежно и печально. – В те краткие мгновения, когда он приходил в себя, он молил меня не поддаваться и позволить ей убить его. Но он мой духовный отец. Я не могла такого допустить.

Дверь за моей спиной открылась, и я вздрогнула, но это был всего лишь Ингар, который нес в руках охапку дров и щепок для растопки. Он склонил голову в знак приветствия и начал разжигать огонь. На его лице застыло выражение рассеянного довольства.

Камба смотрела на него остекленевшим взглядом.

– Она поймала нас всех и однажды ночью отправила в гавань. Мы украли рыбацкую лодку. Я думаю, когда нас хватились, мы уже успели доплыть до середины залива.

– Но она не могла вселиться во всех вас сразу, – возразила я, как будто могла изменить прошлое, сказав ему, что оно было невероятным.

– В этом не было необходимости, – пояснила Камба. – У некоторых не остается никаких барьеров, когда она забрасывает крючок. Так произошло с близнецами, Флоксией и Миной. Она как будто меняет местами стрелки компаса в их головах, и север внезапно становится югом, а запад – востоком. В таком состоянии их можно вести куда угодно. Брасидас может разделять свое сознание. Он не пускает ее в самые важные области, но он очень стар. Что он может сделать против Мины с ее мечами? Что могу сделать я?

Это был мрачный вопрос. Мы сидели в тишине, наблюдая за тем, как Ингар раздувает новорожденное пламя.

– Когда мы уже почти добрались, – продолжила Камба еле слышно, – Абдо выпрыгнул из телеги и убежал в Королевские леса. Я думала, что Джаннула заставит его вернуться или отправит за ним Мину, но тут Пэнде вскочил на ноги и стал кричать, сражаясь с ней в своей голове. Мы это почувствовали – не знаю каким образом. Он метнул в нее свой огонь и обжег всех нас. – Она погладила шишковатую руку старика.

– Это его сломало, – прошептала я в благоговейном ужасе. Он отдал все, что у него было.

– Зато Абдо сбежал, – проговорила Камба, подняв палец. – Это дает мне силы. Возможность бороться есть всегда, а она не может предвидеть все. Наше преимущество в том, что мы разные.

Затрещал огонь в камине. Ингар с растерянным выражением лица отошел назад. Камба мягко позвала его по имени; он подошел и опустился на пол у ее ног, прислонив голову к ее колену.

– Когда я заглядывала к вам вчера, я увидела… то, что вы хотели мне показать. – Я не хотела произносить словосочетание «воспоминание-жемчужина» в присутствии Ингара. Он мог сообщить Джаннуле все, о чем мы говорили. – Расскажете мне об этом?

Я прочитала в темных, серьезных глазах Камбы, что она меня поняла.

– Это была его идея. Он сложил все самое важное в уголок сознания, запечатал его, чтобы она не могла пробраться, и предоставил ей все остальное. Он понимал, что долго не продержится. В его мозгу остались старые трещинки, и она влилась в них, как расплавленное серебро в пустой муравейник. Я удивлена, что его план до сих пор работает, но я не знаю, сколько еще это продлится.

– Поговорим об этом потом, – сказала я. Мне хотелось добавить: «Один на один», – но я не стала. Камба была сообразительна и могла догадаться, что я имею в виду. – Должен быть способ, как использовать… все, о чем мы узнали.

Я рассчитывала на помощь Недуара, но не осмелилась называть его по имени. Лишь мое сознание было достаточно защищено, чтобы хранить в нем все кусочки. Но, увы, это означало, что мне придется собирать этот пазл самостоятельно.

Камба открыла рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент через дыры в потолке до нас донесся топот, как будто в башню зашло веселое стадо коров. Итьясаари вернулись, мне нельзя было здесь задерживаться. Я еще раз расцеловала Камбу в щеки и пошла вверх по лестнице, чтобы увидеть остальных.

Верующие горожане установили длинный обеденный стол в часовне на третьем этаже, и теперь итьясаари деловито рассаживались вокруг него. Я на мгновение задержалась на пороге, с комком в горле наблюдая за полудраконами.

Ингар поднялся по ступеням вслед за мной и проговорил: «Прошу прощения». Я стояла у него на пути. Я попятилась, надеясь незаметно уйти, но меня заметила дама Окра. Она тут же подбежала ко мне и принялась обнимать и плакать, приговаривая: «Наконец-то ты дома, дорогая моя девочка!» Крылатая Мина и зубастая Флоксия расцеловали меня в щеки, Гайос и Гелина отвели к столу. Я села рядом с Брасидасом, который сжал мои пальцы и прошептал: «Вы взяли с собой флейту?» Од Фредрика принесла мне миску чечевичного супа из стоящего у огня котла какой-то горожанки. Недуар, похоже, волновался, что я не замечу, как он мне рад, поэтому ежеминутно кивал, опуская свой клюв. Ларс улыбнулся так тепло, что у меня защемило сердце. Бледная Бланш, по-прежнему привязанная к Ларсу веревкой, не поднимала глаз от стола, ковыряла чешуйку на щеке и не улыбалась. Джианни Патто сидел на поленнице у камина, держа в каждой руке по буханке, и голосил: «Фи-на!» – с полным ртом непрожеванного хлеба.

– Я рада всех вас видеть, – сказала я. Это была правда, но в то же время мое сердце сжималось от ужаса. Я не знала, как удержать это противоречие внутри себя.

Флоксия произнесла молитву, а потом на меня одновременно посыпалась дюжина вопросов. Я отвечала так односложно, как могла, пытаясь понять, кто из полудраконов не очень-то жалует Джаннулу. В этом отношении не выделялся никто – даже Недуар, – но, возможно, они просто проявляли осторожность. Нужно было дать им время.

У меня оставался лишь один вопрос:

– Где Джаннула?

– Она никогда не обедает с нами, – махнула рукой дама Окра.

– По вечерам она встречается со сфоим духофным настафником, – серьезно произнес Ларс. – Даже величайшим из нас нушны наперсники. Никто не способен справляться с жизнью в одиночку.

– Понятно, – проговорила я и решила временно оставить эту тему. Я еще выясню, что это за наставник. Едва ли я могла надеяться, что это Орма – одна мысль о том, что он являлся для кого-то духовным чем-то, вызывала смех – но все-таки… Нужно было узнать наверняка.

Когда я уже готовилась ко сну, невидимая рука просунула под мою дверь связанную между собой стопку потрепанных страниц. Я подняла ее и перевернула. На первом листе Джаннула написала печатными буквами: «Писание святой Йиртрудис, перевод святого Ингара. Только для святых. Прочитайте. Поймите, кто вы такие».

– Как прикажете, Благословенная, – пробормотала я. Спать мне все равно не хотелось. Я уселась поудобнее и приготовилась читать всю ночь.

32

Когда-то давным-давно драконы совершили Великую Ошибку. Понаблюдав за несколькими полулюдьми, которые родились случайно, они заметили, что смешение двух рас приводит к появлению необычных свойств. Создавалось впечатление, что сознания итьясаари проникали в реальный мир и питались из некоего источника силы, недоступного остальным. Эти мыслительные способности очень заинтересовали драконов, и они посчитали, что подобные умения, если их обуздать, могли помочь им изменить ход бесконечной войны с Южными землями. Они осознанно вывели четыре сотни полулюдей.

Но не это было Ошибкой, как бы они ни настаивали, что все дело в рождении итьясаари.

Ошибкой было то, что они не выказывали по отношению к полулюдям ни доброты, ни сочувствия, ни уважения. Итьясаари были для них военным средством и ничем больше.

Пока не настал тот день, когда мой брат Абастер сказал: «Хватит».

Я читала всю ночь. Когда в моей лампе закончилось масло, я спустилась в часовню, помешала угольки в огромном камине и продолжила чтение при свете огня, пока не заслезились глаза и не заболела голова. Как только рассвело, я вышла во двор и дочитала страницы, которые освещали лучи восходящего солнца.

Те итьясаари – поколение святых – восстали против своих хозяев-драконов и после невероятной битвы сбежали из Танамута, а затем отправились на юг, чтобы обучать людей сражаться. Когда драконы впервые столкнулись с дракомахией, они не понимали, что происходит. Их войскам был нанесен мощный удар, и они вернулись в Танамут зализывать раны и восстанавливать популяцию.

В те дни жители Горедда, Ниниса и Самсама были язычниками и почитали множество местных богов, олицетворявших природу. Полудраконы, даже самые уродливые, показались южанам живым воплощением духов, в которые они верили. Некоторые итьясаари сильно из-за этого смущались, но Абастер – всегда готовый водрузить на свои плечи мантию предводителя – собрал их и произнес такую речь:

«Братья и сестры, так ли ошибаются люди? Мы прикоснулись к Сознанию Мира, и теперь нам известно, что мы – нечто большее, чем эта ветшающая плоть. Существует Место, что находится над всеми местами, Момент за пределами времени, Царство бесконечного мира. Если мы не расскажем об этом человечеству, кто сделает это за нас?»

И они позволили людям себя почитать. Они написали законы, заповеди и мистически-эпические стихи. Они рассказывали людям о свете, который видели, и о том, что мир – это всего лишь тень, отбрасываемая тем светом. Они называли его Небесами или Раем. И все складывалось прекрасно, пока один из них не пристрастился к власти и не начал ссориться с остальными.

Ох, этот свет, который я не могла видеть. Судя по всему, он был повсюду.

Пошатываясь, я дошла до кровати, чтобы поспать хотя бы несколько часов, и мне приснилась Война святых (я впервые узнала о ней из писания Йиртрудис). В полдень я проснулась от голода и, нехотя облачившись в белый наряд, спустилась в часовню. Там не было никого, кроме сгорбленной старушки, которая подметала пол.

– Где все? – спросила я.

– Выйдите и посмотрите, – ответила она. – Сегодня я не буду смотреть. Я наложила на себя наказание.

Я немного помолчала, обдумывая ее слова.

– Что же я увижу?

Ее мышиные колючие глазки засияли, когда она произнесла:

– Свет.

Я выбежала во двор. На лужайке собралась толпа горожан и охранников. Все они выжидающе смотрели на Ардовую башню. Прикрыв глаза от солнца, я различила на вершине силуэты итьясаари: из-за высокого роста Джианни Патто был заметнее всех, но еще я узнала крылья Мины и похожие фигуры Гайоса и Гелины. Полудраконы стояли в круге и держались за руки.

Камба со сломанными лодыжками не могла сама подняться на башню. Осталась ли она в своей комнате или ее занесли туда на руках?

Люди, стоявшие вокруг меня, восхищенно заахали. Некоторые упали на колени и склонили головы, другие прижали ладони к груди и завороженно наблюдали. На мой взгляд, ничего особенно не изменилось. Рядом со мной стояла молодая женщина и спокойно смотрела в небо. Я шепотом обратилась к ней:

– Не подскажете, что происходит?

– Вы мешаете мне молиться, – рявкнула она, но в следующий момент заметила мой белый наряд. – Ох, простите… Я не узнала вас. Вы святая-наоборот, та, что не может видеть Небеса, да? Благословенная вчера днем читала о вас проповедь.

В моей груди разгорался пожар. Пока я следила за тем, как переносят мои вещи, Джаннула складывала обо мне легенду. Я прочитала писание: настоящим «святым-наоборот» был Пандовди, предводитель восстания против Абастера, которого за содеянное похоронили заживо. Что Джаннула имела в виду, дав мне такое прозвище? Явно ничего хорошего.

– Она сказала, что вы обязательная часть Небесного плана, – торопливо добавила женщина, как будто все мои чувства были написаны у меня на лице. – Каждая вещь содержит в себе свою противоположность. Так в мире поддерживается равновесие.

Я проглотила раздражение и спросила:

– Так что вы там видите?

– Золотистый свет. – Она снова подняла карие глаза к небесам. – Они сжимают этот свет в огненный шар, похожий на второе солнце, или, наоборот, разворачивают его на все небо, словно волшебный купол, который накрывает весь город и не пропускает драконов.

По словам святой Йиртрудис, этой способностью обладал Абастер, причем он был настолько силен, что мог самостоятельно защитить целый город – хотя, конечно, в те времена города были поменьше. Теперь, когда я узнала, что видят горожане, становилось понятнее, как Джаннула так быстро взрастила семена веры в сердцах людей. С собственным зрением было трудно поспорить.

Вдруг я поняла, что, пока Джаннула и итьясаари заняты, я могу связаться с Киггзом, не опасаясь лишних ушей. Я бросилась в свою комнату, оставив дверь приоткрытой, чтобы не пропустить возвращение полудраконов, и устроилась на кровати с тником, который мне дал сэр Катберт. Он прочирикал несколько раз, прежде чем я услышала громкий шепот Киггза:

– Подожди. Я в толпе.

Я подождала, удивляясь тому, как он мог оказаться в толпе. Я думала, он все еще прятался в замке. Наконец его голос прохрипел:

– Все хорошо. Я зашел в собор.

– Ты в городе?

– В замке я чувствовал себя бесполезным, – объяснил он. – Здесь я проверяю готовность гарнизона, провианта, обороны стен. Что бы ни задумала Джаннула, кажется, она пока никак не мешает подготовке к войне. Это хорошая новость.

– Как ты можешь все это проверять, оставаясь незамеченным? – спросила я.

– Меня замечают. Но я стараюсь попадаться на глаза только верным мне людям. Я сказал, что запрет появляться в городе – часть особой стратегии, так что я могу тайно присматривать за некоторыми личностями. – Он помолчал. Я почти что слышала, как он улыбается. – Не только ты умеешь выпутываться из неприятностей с помощью блефа.

Я столь же искусно умела попадать в неприятности с помощью блефа, но я решила с ним не спорить.

– Ты видишь эту… обновленную ловушку святого Абастера?

– Невероятно, правда? – воскликнул он. – Когда Ларс и Абдо тренировались ее создавать, а дама Окра кидалась чашками, я даже предположить не мог, какой мощной и красивой станет эта ловушка. Мы с Сельдой надеялись, что она будет лишь одним из оборонительных средств, но теперь мне кажется, что с ее помощью можно защитить город и всех его жителей.

– Да, – несчастным голосом произнесла я. – Наверное, можно.

– Способны ли они создать такую ловушку без Джаннулы? – спросил он.

– Не знаю, – ответила я.

– Потому что она нам нужна, – продолжил Киггз. – Если ты не найдешь доказательства, что Джаннула саботирует подготовку к войне или хочет выдать нас Старому Арду, разоблачение ее святости может подождать, как бы мне ни было трудно в этом признаваться. Мы успеем освободить итьясаари после того, как Горедд освободится от войны.

– Наверное, – слабо пискнула я.

– Горедд для нас на первом месте, – сказал он. – Но я должен сказать, что это самое невероятное зрелище за всю мою жизнь. – Он говорил так, будто стоял у двери или окна собора и смотрел на небо.

– Я его не вижу, – произнесла я не без раздражения.

– А могут ли его видеть драконы? Нужно спросить в гарнизоне. Знаешь, что мне это напоминает? Слова святого Юстаса: «Небеса – это золотой дом…»

Я не хотела это выслушивать.

– Пока ты следишь за тем, как идет подготовка к войне, не мог бы ты, пожалуйста, попробовать разузнать новости про дядю Орму? Гарнизон Комонота или ученые в Квигхоуле могли где-нибудь видеть его или почуять его запах.

– Да-да, конечно, – рассеянно отозвался Киггз, и я поняла, что он больше меня не слушает. Все его внимание захватило золотое небо.

Я вернулась в часовню. Когда итьясаари закончили тренировку, они спустились с башни, смеясь и весело переговариваясь. Камбы с ними все-таки не было. А через пару минут я вдруг осознала, что Ларс и Бланш тоже отсутствуют.

С лестницы донесся крик Ларса. Он звал на помощь.

– О голубая кожа святой Пру! – воскликнула дама Окра и протиснулась мимо меня. Ларс показался в дверном проеме. Он шел, перекинув Бланш через плечо. Дама Окра помогла ему занести Бланш в часовню и уложить на пол перед камином. Я думала, что она потеряла сознание, но оказалось, что она бесшумно рыдает. Она обхватила голову руками и свернулась в комочек.

Веревка все еще соединяла ее с Ларсом.

– Неужели опять? – воскликнул Недуар. Через секунду он уже сидел рядом с Бланш, проверяя пульс на ее тонком запястье. Чешуйки были рассыпаны по ее коже, словно струпья, на ее горле багровели синяки.

– Прости, – всхлипывала Бланш. – П-прости.

– Она дошдалась, пока ты спустишься внис, – несчастным голосом объяснил Ларс. Его серые глаза покраснели. – Обфязала верефку вокруг шеи и прыгнула. В этот рас чуть меня с собой не утащила.

– Нельзя заставлять ее тренироваться! – воскликнул Недуар, забыв про осторожность. – Когда мы связываем сознания, ей больно. Это жестоко.

Звук шагов по лестнице затих. Я бросила взгляд через плечо и увидела Джаннулу, которая смотрела на нас, прищурившись. А потом она отвернулась от измученной Бланш и продолжила спускаться по лестнице, не сказав ни слова. В этот момент я ее ненавидела.

Недуар развязал Бланш, я помогла ему отвести ее в комнату. Она все еще рыдала. Мы уложили ее в кровать, и я развернулась, чтобы уйти, но тут доктор сжал мою руку и прошептал:

– Не позволь небесному свету обмануть себя. Вот что Джаннула делает на самом деле. Либо мы сдаемся, либо ломаемся под ее гнетом.

Я накрыла его руку ладонью, чувствуя, как колотится сердце.

– Мы придумаем, как нам выбраться.

Джаннула назвала меня святой-наоборот. Пришло время действовать наоборот – вопреки ее желаниям.

Я быстро выучила расписание святых итьясаари: они просыпались на рассвете и шли молиться в часовню, потом отправлялись на утреннее собрание. Затем – ловушка святого Абастера и обед. Днем они занимались собственными делами – читали проповеди, рисовали, выступали, говорили с народом, – после чего ужинали вместе, проводили в часовне где-то около часа и ложились спать.

Джаннула отсутствовала каждый вечер. Один раз я попробовала проследить за ней, но, судя по всему, она приказала Джианни Патто за мной приглядывать. Он стал у меня на пути, бездумно ковыряясь своими острыми как ножи когтями в грязи. Я собралась с духом и попробовала его обойти, но он схватил меня за предплечье своей огромной рукой и затащил обратно в башню.

Я пыталась найти способ поговорить с Глиссельдой. Королева без возражений проглотила оправдание Джаннулы насчет ее связи со Старым Ардом, но это не означало, что Глиссельду нельзя было убедить логическими аргументами. Я верила, что найду способ до нее достучаться и ослабить влияние Джаннулы так, чтобы она не поняла, что я делаю.

Увы, возможности поговорить с Глиссельдой наедине не представлялось. Джаннула всегда приходила на собрание заранее и уходила вслед за королевой. Днем, когда Ее Благословение читало проповеди, со мной повсюду следовала дама Окра. Отделаться от пожилой нинийки я не могла, как ни пыталась – она прицепилась ко мне словно клещ. Лишь один раз мне удалось встретиться с королевой в ее кабинете. Когда я вошла, сидящая за столом Глиссельда подняла на меня радостный взгляд, но замкнулась, как только увидела даму Окру. Мы провели неловкие полчаса, прихлебывая чай и говоря о ерунде. Дама Окра следила за мной словно ястреб, а поджарый седовласый охранник Глиссельды (тот самый, что был глухим) стоял в углу как статуя. Я намекнула Глиссельде, что она может отослать даму Окру прочь – все-таки она оставалась королевой, – но единственным человеком, который понял намек, оказалась сама дама Окра, злившаяся на меня потом весь остаток дня.

Злиться-то она злилась, но все равно следовала за мной по пятам.

Я пыталась проскользнуть в покои Глиссельды по ночам. Я была уверена, что на этот раз смогу блефовать лучше. Я могла сказать, что Джаннула просит королеву срочно подняться на Ардовую башню и прислала меня ее сопровождать; по пути мы бы смогли поговорить с глазу на глаз. Увы, я даже ни разу не смогла выбраться из Ардовой башни. Когда я открывала входную дверь, передо мной представал Джианни Патто, свернувшийся калачиком во дворе и загораживавший мне путь.

С другой стороны, что сказала бы мне Глиссельда, даже если бы мы с ней встретились? То же самое, что каждый вечер по тнику говорил мне Киггз? Горедду нужна ловушка святого Абастера, и итьясаари могут подождать, пока закончится война?

Прошла неделя, потом еще одна. Армия самсамийцев, которой еще дюжину дней назад оставалась неделя пути, держалась от столицы на расстоянии. Лоялисты должны были начать свой маневр через шесть дней. Я чувствовала себя бесполезной.

Так как по вечерам Джаннула уходила из башни, говорить с Киггзом оказалось легче, чем я опасалась, и это было моим единственным утешением. Однажды вечером он сообщил мне неожиданную новость:

– Я вижу Джаннулу: она в квартале отсюда, на речной дороге. Хочешь, я узнаю, куда она ходит?

– Если ты можешь проследить за ней так, чтобы она не увидела тебя. – Я села в кровати, будто моя собранность могла передаться ему.

Через несколько минут в тнике снова раздался его хриплый голос:

– Мы повернули на юг, продолжаем идти вдоль реки. Люди выходят из таверн и переулков и следуют за ней. Они как чайки, летящие за рыбацкой лодкой. А еще знаешь что? Она разрешает им до нее дотронуться и всем улыбается. Хоть она и самолюбива, но при этом, кажется, добра.

– Она не добра, – отрезала я. Джаннула привлекала людей, даже когда не говорила с ними и не сияла огнем своего сознания.

Он рассмеялся (что привело меня в бешенство), и некоторое время я не слышала ничего, кроме звука шагов. Киггз сообщил, что они прошли по Соборному мосту.

– Она направляется к воротам семинарии, – произнес он. – Если она войдет туда, последовать за ней может оказаться непросто.

– Не ходи за ней. Мне хватит и этой информации, – сказала я, решив, что зайду в семинарию Святой Гобнайт, как только смогу. Я не сомневалась, что ускользну от своей компаньонки; все-таки это был мой город.

Киггз долго не отвечал. Я смотрела на кольцо-тник – я надела его на средний палец, а кольцо Ормы оставалось на мизинце – и думала, не стоит ли его окликнуть. Наконец он сказал:

– Это было несложно. Принц может войти куда угодно.

– Ты пошел за ней в семинарию?

– Не беспокойся. Монах-сторож поверил, что я охранник Джаннулы. Зачем ему докладывать обо мне, когда она и так знает, что я иду?

Я нахмурилась. Мне совсем не нравилось, что он так рискует, но я ничего не могла поделать.

– Ой, – воскликнул он.

– Что там? – прошептала я. В моем горле образовался ком.

– Все в порядке, – сказал он. – Я думал, она пошла по этому коридору, но тут тупик…

Он осекся, что напугало меня сильнее, чем любые слова. Я собиралась позвать его по имени, но, к счастью, засомневалась.

– Ты следил за мной, – услышала я низкий голос Джаннулы. Она говорила так, как будто ее это забавляло.

Я закусила губу. Тник был включен: стоило мне что-то сказать, и она бы меня услышала.

– Ты ошибаешься, – сказал Киггз. Его голос звучал приглушенно, как будто он пытался спрятать переговорное устройство в кулаке.

– Правда? Ты пришел не для того, чтобы отругать меня за нечестивость? Не робей – я вижу в людях скептицизм, и стесняться тут нечего. Как это ни странно, встретить сомневающегося человека – большее облегчение. – Она вздохнула, как человек, который несет на плечах невероятный груз ответственности. – По крайней мере, хоть кого-то я точно не разочарую.

Киггз засмеялся, и к моему горлу подступила тошнота.

Джаннула мгновенно увидела его насквозь и надавила на нужные точки: смиренность, сомнения и ответственность. Он был настороже, но она могла воспользоваться и этим, как только обнаружила правильный подход.

В тнике принца раздался гудок, и он отключился.

33

Джаннула привела Киггза с собой. Насколько я могла судить, он с легкостью вернулся в дворцовую жизнь. Если Глиссельда и злилась из-за того, что он не подчинился приказу и вошел в город, Джаннула наверняка уладила все несогласия между ними. Подробности до моих ушей не дошли, я лишь наблюдала издалека. Киггз ходил на собрания, составлял планы обороны города, поднимался на стену и следил за работами, а также тренировался вместе со стражей королевы.

Подойти к Киггзу было легче, чем к Глиссельде. Через два дня после того, как Джаннула поймала его с поличным, я увидела, как он и еще трое стражей из его полка целеустремленно шагают по Каменному двору. Я окликнула его, и он остановился, сказав остальным, чтобы шли вперед к отводной стрельнице[14]. Я немного запыхалась, пока до него добежала, но мне нужно было знать:

– Ты видел ее духовного наставника? Это Орма?

Он пожал плечами и покрутил в руках шлем.

– Я не видел его, Фина. Но, знаешь, даже если это Орма, у нее могут быть причины, чтобы не подпускать тебя к нему. Она не такая сумасшедшая, как ты всегда ее описывала. У нее выдающийся ум, и, даже если она иногда грубовата, с ней можно договориться…

Я отвернулась, не желая слушать это дальше. Очарование Джаннулы явно на него повлияло. Теперь говорить с ним открыто было небезопасно. Я потеряла еще одного союзника.

Джаннула не злорадствовала из-за Киггза, что казалось мне подозрительным. Конечно же, она не забыла, как видела глазами Абдо, что он выходил из моей комнаты в Порфири. Она знала, что королева Глиссельда отослала его из города. Я задавалась вопросом, не связаны ли эти два факта. Возможно, Джаннула рассказала Глиссельде, что видела в Порфири, и в результате Глиссельда не хотела видеть Киггза.

Но что-то здесь не складывалось. Конечно, Глиссельда не была собой, но, узнай она правду, все равно рассердилась бы на меня не меньше, чем на Киггза. Я не сомневалась, что Джаннула хранит эту информацию для особого случая.

Время неумолимо бежало вперед. Мне становилось все тревожнее. Я хотела остановить ее, прежде чем война придет на юг, чтобы у нас осталось время понять, способны ли другие итьясаари сделать ловушку святого Абастера без нее. Киггз говорил, что ловушка необходима, и я была с ним согласна. Но это означало, что нужно вывести Джаннулу из строя каким-то обратимым способом – на случай, если окажется, что итьясаари не могут сделать ловушку без нее. Это исключало вариант заколоть ее или отравить. Камба, Недуар и я по возможности переговаривались торопливым шепотом, но не могли придумать ничего лучше.

Поразительно, но решение мне подсказало писание святой Йиртрудис. Я прочитала его уже три раза и успела привязаться к своей тайной покровительнице и ее возлюбленному – святому-наоборот, ужасающему Пандовди. Читая в первый раз, я представляла его огромным, омерзительным болотным слизняком – ничего не могла с собой поделать – и считала их отношения отталкивающими. Но во второй раз я уделила больше внимания тому, как его описывала Йиртрудис. Пандовди вовсе не был слизняком. Он оказался высоким и наводящим ужас (я представляла его похожим на Джианни Патто, только моложе, красивее и со здоровыми зубами). Он был могучим, неустрашимым воином, убивавшим драконов голыми руками. После того как драконы потерпели поражение, он потерял смысл и начал чувствовать себя не на своем месте, все чаще впадая в ярость. Одна лишь Йиртрудис по-прежнему видела в нем человека, а не чудовище. С ее помощью он научился себя контролировать: вместе они основали школу медитации.

Но завистливый брат Йиртрудис, Абастер, уже успевший убить трех других святых за то, что они поспорили с его доктринами, похоронил Пандовди заживо. «Мой брат уничтожил лучшего представителя нашего поколения, – писала Йиртрудис, – потому что тот не хотел называть Всемирный Свет «Небесами». Теперь, когда Абастер с ним покончил, никто уже не сможет смотреть на вещи по-своему. Он выкорчует несметное множество наших прекрасных мировоззрений и оставит лишь одно».

От упоминания Всемирного Света у меня мурашки побежали по коже. Я подозревала, что тоже не стала бы называть его Небесами. Этот Пандовди мне нравился.

Но только с третьего прочтения я поняла, что однажды Пандовди сломал ловушку святого Абастера. В писании об этом было лишь одно предложение, которое не сразу бросалось в глаза: «Пандовди стал зеркалом и отражал огонь Абастера в него же, пока тот не обжегся настолько, что мы не могли поднять его три дня».

Стояла последняя ночь перед тем, как лоялисты должны были начать свой маневр – у нас оставался лишь один день, чтобы попытаться что-то предпринять, прежде чем барьер станет необходимой мерой защиты от драконов. Я встретилась с Камбой и показала ей этот абзац. Она сидела в кровати, а Ингар свернулся калачиком у ее ног, как огромный, задумчивый кот.

– Что это означает? – спросила я. – И можем ли мы сделать нечто подобное?

– Отразить огонь ее сознания возможно, – задумчиво произнесла Камба, выпрямляя спину. – Однажды я по наитию пробовала что-то в этом духе. Мы плели ловушку святого Абастера, и я стояла с краю. В какой-то миг я сознательно направила пламя на Джаннулу. Ее словно шмель ужалил. – Камба рассеянно потерла ногу. – Она была в ярости и заставила Джианни сбросить меня с лестницы.

Я поморщилась.

– Но это не лишило ее силы?

Камба покачала головой:

– Это ее ранило, так что теперь она не позволяет мне строить ловушку с остальными. Правда, я даже подняться на башню не могу. А еще она из осторожности становится в середину линии, а не с краю. Если отразить в нее огонь, он прокатится мимо. Разве что итьясаари, стоящие по краям, отразят огонь одновременно. Тогда она окажется зажата между двумя волнами.

– Отразить огонь было трудно?

– Это требует сознательного присутствия, – сказала Камба, складывая руки лодочкой, будто осознанность нужно было хранить именно так. – И необходимо правильно выбрать время, чтобы стать невосприимчивой к нему, когда он до вас дойдет.

– Я не могу плести ловушку святого Абастера, потому что спрятала огонь своего сознания. Вы тоже не можете принять участие. Остается лишь один, кто способен нам помочь, – сказала я, имея в виду Недуара, – и то я не уверена, хватит ли ему на это силы.

– Ингар тоже не откажется, – сказала Камба. Ингар нежился в изножье кровати, что-то беззвучно напевая. – Нужно объяснить ему план, когда он будет в себе, чтобы он понял. Можно проявить воспоминание-жемчужину в последний момент.

Для этого мне самой нужно было подняться на вершину башни во время их тренировки, а Джаннула еще ни разу мне этого не разрешала. Конечно, я могла решить этот вопрос при помощи блефа. Удивительно, но мне не терпелось попробовать.

– Но ведь Джаннула узнает слово, которое вызывает воспоминание-жемчужину, если я произнесу его вслух?

Камба фыркнула:

– Оно сложно произносится, и Ингар приходит в себя, только если выговорить слово абсолютно правильно. У него хороший слух на языки, даже в таком состоянии.

Слово-пароль звучало как «гуайонг», что на древнезибуинском означало «устрица» – видимо, Ингар решил поиграть словами. Я тренировалась произносить его под терпеливым руководством Камбы. Оказалось, что в нем слишком много гласных, но через пятнадцать минут мне все-таки удалось воскресить волю Ингара. Он понял наш план и одобрил его. Я потренировалась еще несколько раз, но потом у него разболелась голова, и нам пришлось закончить. Он лег на колени Камбы, и она стала растирать ему лоб.

В глазах Камбы блестела осторожная надежда.

– Если все пройдет по плану, я попытаюсь отцепить Джаннулу от остальных, – мягко проговорила она. – Я не могу дотянуться до них, не открыв дверь, которая впустит ее в мое сознание. Я пыталась. Даже если она спит, все равно тут же меня замечает.

– А как же вы сами?

Камба покачала головой:

– Не знаю. Пэнде всегда говорил, что самостоятельно освободиться от крючка невозможно. Но есть шанс, что я смогу это сделать, если она будет ослаблена.

Я медленно кивнула, размышляя, есть ли какой-нибудь способ лишить Джаннулу сил. Возможно, у Недуара найдется какое-нибудь подходящее лекарство. Теперь нужно было поговорить с ним.

Я вышла от Камбы и проскользнула по спящей башне в комнату Недуара на шестом этаже. Он не спал. Я вошла, ничего не говоря, закрыла за собой дверь и прошептала на ухо старому доктору:

– У меня есть план на завтра.

– Не рассказывайте мне деталей. – Из-за клюва разобрать шепот Недуара было непросто. – Пока что мне удавалось избегать ее внимания, но если она захочет, узнает из моего сознания что угодно.

Я рассказала ему, что нужно было делать – и ничего больше. Он неуверенно потер за ухом.

– Не уверен, что смогу сделать то, о чем вы просите, – сказал он. – Чтобы отразить огонь, больше ничего не нужно? Просто представить себя зеркалом?

– Да, – твердо сказала я, стараясь скрыть от него свои сомнения.

– Молюсь, чтобы это сработало, – сказал Недуар. Я поцеловала его в щеку на прощание, хотя уже потеряла всякое представление о том, кому или чему молиться.

Последнее мирное утро в Горедде выдалось дождливым и серым. Я не спала почти всю ночь и спустилась на завтрак, слегка пошатываясь. Но прежде чем я успела сесть, ко мне подошла Джаннула.

– Время пришло, – просвистела она мне на ухо. – Сегодня ты идешь со мной.

– Куда иду? – спросила я, тут же насторожившись, но она лишь улыбнулась и вывела меня из башни. Мы пересекли покрытый лужами двор и зашли в сам дворец. Прошагав по нескольким коридорам и поднявшись по лестнице, мы оказались в королевском крыле и остановились перед знакомой дверью. Охранники что-то проворчали и кивнули, даже не глядя на нас.

Я зашла в просторную золотисто-голубую гостиную. У высокого окна по-прежнему стоял стол, у которого кузены когда-то кормили королеву Лавонду, а за ним сидели два моих самых дорогих друга. Киггз тут же поднялся на ноги: его лицо было непривычно выбритым, а глаза мерцали. Глиссельда, одетая к собранию в самые тугие свои шелка, радостно улыбнулась и закричала:

– Сюрприз!

Выражение ее лица поразило меня больше, чем сказанное ей слово. В последний раз она казалась такой счастливой месяцев девять назад. Я ответила ей улыбкой, на секунду забыв о святой, стоящей рядом.

– Через полчаса начнется совет, но мы надеялись, ты сможешь с нами позавтракать, – серьезно проговорил Киггз, оправляя свой алый дублет. – Благословенная Джаннула сказала, что у тебя через два дня день рождения, но тогда мы будем слишком заняты, чтобы его отпраздновать.

Моя улыбка застыла. Когда Джаннула говорила правду, это настораживало меня не меньше, чем когда она врала. Киггз сделал шаг навстречу, чтобы отвести меня к столу. Я позволила ему взять меня за руку, но при этом посматривала на Джаннулу. Она злодейски ухмылялась. Она явно что-то задумала, но я не понимала, что именно, пока не взглянула на блюда на столе. Между чашек чая и на удивление простых блюд – булочек и сыра – стоял марципановый пирог с пухлыми ягодами ежевики наверху.

Этот пирог был единственным, что я помнила о своем двенадцатом дне рождения: тогда я разделила его вкус с Джаннулой. Стоило мне увидеть его, как на меня хлынул поток воспоминаний: как она гуляла по моей голове, как украла мое сознание, как меняла его и лгала, как меня спас Орма.

Я бросила на Джаннулу яростный взгляд. Она ухмыльнулась в ответ.

– Благословенная Джаннула рассказала, что ты любишь ежевику, – сказала Глиссельда.

– Она слишком добра, – выдавила я.

Киггз, стоявший справа от меня, вручил мне плоский сверток, обернутый в холщовую ткань. Он уместился на моей ладони.

– Боюсь, в этом случае замысел важнее, чем исполнение, – сказал он. Я сунула подарок в рукав: если Джаннула помогала выбирать и его тоже, я не хотела, чтобы кузены увидели выражение моего лица, когда я буду его открывать.

Я не сомневалась, что все это было делом ее рук, какой-то игрой, которую она со мной вела. И что хуже всего, Киггз и Глиссельда наконец казались собой. Я не понимала, насколько на них влияет Джаннула. Я не сомневалась, что, когда этот сюрприз выплывет наружу, он окажется весьма неприятным – все равно что найти паука в тапке. Я не могла позволить себе расслабиться – именно в такие моменты она наносила мне самые тяжелые удары.

Я сидела рядом с двумя своими лучшими друзьями и чувствовала себя совершенно одинокой. Джаннула, сидящая слева от меня, улыбалась кошачьей улыбкой.

– Я так благодарна, что мы нашли время встретиться, пока к нам не пришла война, – произнесла она и взяла нож, чтобы нарезать пирог, не обращая внимания на остальную еду. – Для меня было честью узнать вас ближе за эти несколько недель, Ваши Высочества. У нас с вами много общего, и не только любовь к Серафине. – Джаннула погладила мое запястье, слизывая марципан с пальца другой руки. – Хотя, конечно же, мы все ее любим. Серафина прекрасный человек. Благодаря ей мы сегодня здесь собрались.

Джаннула положила себе на тарелку большой кусок пирога.

– Я была особенно счастлива провести эту неделю с тобой, принц Люсиан, – сказала она, указав зубьями вилки на Киггза. – Как же приятно вместе обсуждать теологию и этику! К тому же вы больше всего на свете цените правду. Я восхищаюсь этим до глубины души.

Киггз, очарованно смотревший на нее с другого края стола, при этих словах покраснел. Озаряла ли она его своим сиянием или хватило обычной лести?

– Честность – это основа дружбы, правда ведь? – проговорила Джаннула, глядя на меня и облизывая ежевичный сок с губ. – Правда, эти двое гораздо больше, чем просто друзья. Они кузены, их растили вместе, словно брата и сестру, и скоро им предстоит пожениться. Как того желала их любимая бабушка.

Киггз внезапно принялся нарезать сыр, а Глиссельда стала внимательно изучать дно своей чашки. Я смотрела на Джаннулу, прищурившись, и никак не могла понять, к чему она ведет.

– Я думаю, мы четверо не должны хранить друг от друга секретов, – продолжила Джаннула, и я вдруг поняла, в чем смысл всей этой пантомимы.

В Порфири она видела, как Киггз выходил из моей комнаты. Она хотела вытянуть из меня какое-то признание. Я пнула ее ногой под столом.

– Мы уже закончили, – произнесла я сквозь сжатые зубы. – Мы можем обсудить то, что ты…

– Видишь ли, – проговорила Джаннула, не обращая внимания на мои пинки, – до моего сведения дошло, что кое-кто совершил необдуманный поступок. Нам стоит внести в ситуацию ясность, чтобы мы могли полностью друг другу доверять.

– Прекрати! – рявкнула я. – Ты победила, давай поговорим об этом…

– Кое-кто влюбился в Серафину, – произнесла она с ужасной улыбкой. – Сознайся – это пойдет на пользу твоей душе. И мы сможем все обсудить искренне и открыто.

Киггз позеленел и прижал руку ко рту. Глиссельда, сидящая напротив меня, выглядела еще хуже. Она страшно побледнела и слегка качнулась, как будто вот-вот могла упасть со стула.

Мы причинили ей боль. Она не должна была узнать правду таким образом.

Глиссельда выскочила из-за стола и побежала в глубь своих покоев. Киггз обменялся со мной взглядами и побежал за ней.

Джаннула положила в рот огромный кусок марципана и широко улыбнулась.

– Зачем ты это сделала? – в ярости крикнула я.

– Хотела поздравить с днем рождения, – проговорила она, злобно сверкнув глазами. – Решила подарить тебе откровение: все, что ты любишь, принадлежит мне. И мне решать, что с этим делать: давать или отнимать. – Она выковыряла из пирога ягоды, сложила их в левую руку и встала на ноги. – Пойдем, у нас сегодня тяжелый день.

– Ты заставила моих друзей страдать – одним Небесам известно, насколько сильно! – закричала я. – Не думай, что я оставлю их одних, как какая-то злодейка.

Джаннула положила ладонь на мою руку и рывком заставила подняться на ноги.

– Самое забавное, – произнесла она, наклонившись ко мне так близко, что я кожей ощутила ее влажное, ежевичное дыхание, – что все сложнее, чем ты думаешь. Я знаю твоих друзей лучше тебя. Я знаю столько вещей, которые ты даже не можешь вообразить, Серафина. Я знаю, что лоялисты прилетят сюда раньше, чем все вы думаете, и что я могу в одиночку сплести ловушку святого Абастера.

Ее слова наполнили мое сердце страхом. Ее слова о ловушке… Неужели она узнала о том, что мы собирались сделать? Я не знала наверняка. Она всегда оставляла за собой сплошные сомнения.

Она отвела меня обратно в Ардовую башню. Я не сопротивлялась – на это не было времени. Джаннула втащила меня вверх по ступенькам в часовню, где итьясаари не спеша ели кашу.

– Простите, что прерываю ваш завтрак, братья и сестры, – закричала она, – но время пришло! Лоялисты приближаются, и Старый Ард следует за ними по пятам. Пора исполнить святое назначение ловушки святого Абастера. Сегодня мир узрит, на что способны сознания Благословенных.

Итьясаари вскочили на ноги, воодушевленно переговариваясь, и гуськом стали подниматься по винтовой лестнице. Камбы с ними не было: она ела в комнате, потому что не могла подняться по ступенькам. Она не знала, что события разворачивались быстрее, чем мы рассчитывали. Найти огонь ее сознания в саду, предварительно не успокоившись, было непростой задачей, но порой отчаяние помогает совершать невозможное. «Камба, – подумала я, обращаясь к ней. – Будь готова отцепить людей, если Джаннула падет».

Джаннула снова схватила меня за руку, и я подпрыгнула.

– Пойдем, посмотришь на нас. Даже тот, кто считает, что следует в этом мире своим путем, не может не испытать трепет при виде того, на что мы способны все вместе.

Она предвосхитила мою просьбу. Это было не к добру. Я последовала за ней по ступеням, чувствуя, как сердце уходит в пятки.

Остальные двенадцать итьясаари уже собрались на крыше: Недуар, Бланш, Ларс, Мина, Флоксия, Од Фредрика, Брасидас, Гайос, Гелина, Джианни Патто, дама Окра и Ингар. Тучи разошлись. В солнечных лучах белые одеяния итьясаари светились, словно маяк, словно ардовые костры прошлого. Полудраконы стояли полукругом перед низким каменным ограждением. Бланш была в безопасности помимо своей воли: длины веревки, связывающей ее с Ларсом, не хватило бы, чтобы обернуть вокруг шеи.

Если бы только наш план сработал, Бланш скоро стала бы свободна. Я отчаянно на это надеялась.

Они стояли лицом к северным горам, взявшись за руки и образовав подобие подковы, Недуар с одного края, а Ингар с другого. Я прохаживалась недалеко от последнего. Джаннула находилась в самом центре, и уголки ее губ изгибались в напряженной улыбке. Она начала нараспев произносить ритуальные слова из писания святой Йиртрудис – их говорили святые прошлого, когда связывали сознания с разумом Абастера: «Мы единое сознание, сознание внутри сознания, сознание за границей сознания, сплетение нитей великого сознания».

Я подошла к Ингару и тихонько произнесла:

– Гуайонг.

Ингар пришел в себя, распахнул глаза и кивнул мне. Он помнил, что делать. Недуар на другом краю цепи кивнул в ответ.

Джаннула закрыла глаза. Мне казалось, что я почти могу разглядеть, как огонь ее сознания идет по цепи: все итьясаари по очереди ахали, и их лица растекались в экстазе – кроме Бланш, которая повизгивала от боли.

Ингар и Недуар напрягли плечи, словно готовясь к удару. Они собрали всю свою волю и были готовы дать отпор воле Джаннулы. Я сложила руки на груди и взмолилась, не обращаясь к кому-то определенному. Это должно было сработать.

Джаннула открыла один глаз и взглянула на меня – словно подмигнула в замедленном действии и в обратном порядке. Она ухмыльнулась с кошачьим коварством, отбросила голову назад и закричала. Я подумала – понадеялась, – что ее ударило отраженным огнем, но в следующее мгновение Недуар и Ингар закричали и упали на колени, корчась в агонии.

– Я тоже могу быть зеркалом, – сказала Джаннула. – А Недуар может быть моим шпионом, сам того не зная.

Недуар катался по полу, рыдая и размахивая руками. Ингар в муках сжал голову руками.

– Перестань! – закричала я. – Не наказывай их! Это была моя идея.

– Так я наказываю и тебя тоже, – произнесла она. Недуар и Ингар закричали еще громче. На мои глаза навернулись слезы. Это было невыносимо.

Джаннула стояла между Од Фредрикой и Брасидасом. Выйдя из единой линии, она соединила их руки, словно запирая за собой дверь. Я попятилась от нее, не глядя назад, а потом вспомнила, на какой высоте мы находимся, и упала на колени. Джаннула схватила меня и подняла на ноги. Весь мир покачнулся.

– Смотри! – закричала она, подтаскивая меня к низкому ограждению и указывая на темную линию, поднимавшуюся над горами, словно штормовой фронт. Я никогда не видела столько драконов одновременно. Лоялисты Комонота начали свой стратегический маневр.

– А теперь смотри сюда! – скомандовала она и повернула меня к юго-западу. Мимо наших рыцарей и их палаток, мимо баронетов с их армиями, разбившими лагерь, мимо воинов в разноцветных одеждах, прибывших на этой неделе из Ниниса, шли колонны войск в темной форме. Они тянулись до горизонта.

– Самсамийцы, – прохрипела я. – На чью сторону они станут?

Она пожала плечами:

– Кто знает?

– Конечно же, ты. Ведь это ты ими манипулируешь.

Джаннула рассмеялась:

– В этом и красота – я искренне не знаю. Возможно, Джозеф будет сидеть сложа руки и наблюдать за происходящим. Возможно, на него нападут гореддийские и нинийские рыцари, которых он силой привлек на свою сторону. Будет интересно, правда? И это ты еще не видела Старый Ард. Небо нальется огнем. – Она подняла острый подбородок, подставив лицо ветру, будто позировала для портрета. – Конечно, драконов могло бы быть и больше, но треть сил Старого Арда отправилась обратно в Кераму, чтобы перехватить Комонота.

Эта новость была для меня словно пощечиной. Я считала себя скептиком, единственным человеком, кто видит истинную сущность Джаннулы, но я поверила ей, когда она сказала, что не служит Старому Арду.

Она холодно смотрела на меня.

– Да ладно, не расстраивайся ты так. У Комонота есть шанс. Он захватил четыре лаборатории, набирая обороты и находя все новых союзников; он склонил на свою сторону окраинные поселения, к тому же каждый квиг в Танамуте отныне его друг. – Произнося слово «квиг», она сморщила нос, как будто почувствовала неприятный запах. – По крайней мере, так было, когда мы получали от него вести в последний раз. Единственное средство связи с ним, которое было у королевы, таинственным образом сломалось.

Я подозревала, что ничего таинственного в этом происшествии не было – по крайней мере для Джаннулы.

– В общем, было бы нечестно, если бы он вошел в столицу, не встретив сопротивления, – сказала она. – Тогда никто бы не умер. И мир мог бы воцариться раньше, чем я этого захочу.

– Ты подстраиваешь все обстоятельства этой войны под себя, – прохрипела я. – Ты придумала идеологию драконьей чистоты, чтобы они захотели сами себя принести в жертву.

– В ней нет ничего нового. – Ветер вздымал ее короткие каштановые волосы так, что они стояли дыбом. – Ее просто нужно было доработать, чтобы они охотно шли на гибель. В конце концов, настоящий дракон не должен заботиться о смерти. Забота – это эмоция; а эмоции – удел прогнившего человечества. Дракон, испытывающий заботу, – уже не дракон.

– А вот тебя-то ничего не заботит, – проговорила я. – Меня все это время терзала вина, что я оставила тебя им. Я так сочувствовала тебе и так раскаивалась. А ты просто желаешь смерти драконам!

– Не только драконам, – сказала она, смерив меня острым, как алмаз, взглядом. – Люди ничем не лучше. Мать оставила мне воспоминание о моем отце-человеке и моем ожесточенном зачатии. Она хотела, чтобы я поняла человеческую природу. Она была студенткой с разрешением не носить колокольчик, которая возвращалась ночью домой. Он был насильником. В детстве эта сцена снилась мне в кошмарах, но теперь я побывала в том переулке и поняла, как глупо поступила моя мать. Она могла убить его на месте, наплевав на этот несчастный мирный договор. Он был чудовищем – она была чудовищем не в достаточной мере.

– Мне очень жаль, – сказала я полушепотом, как будто мое сочувствие могло что-то изменить.

Джаннула фыркнула:

– Мы святые, Серафина. Мы вправе решать, кому предстоит умереть. У нас есть право передвигать фигуры на шахматной доске истории. – Она жестом показала, как сталкиваются между собой два камня – или два черепа. – Мы можем ломать этот мир, как захотим.

Ее лицо стало похожим на маску.

– Это моя война. Все стороны уничтожат друг друга, и останется только наша сторона. Мы будем управлять выжившими справедливо и милосердно и наконец обретем свободу. Я повелеваю, чтобы было так.

До нас добралась первая волна лоялистов – они уже кричали над нашими головами. Джаннула усмехнулась и потянулась за рукой дамы Окры над дергающимся телом Ингара. А потом она откинула голову назад, и ее сила заструилась по цепи. Я не видела свет, который они создавали, но в этом не было необходимости.

С неба начали падать драконы.

34

Все это время я так рьяно противилась мысли об убийстве Джаннулы, но теперь это казалось мне верхом наивности. В порыве отчаяния я бросилась на нее, надеясь сбить ее с ног и вывести ловушку из строя.

Даже не открывая глаз, она преградила мне путь огнем коллективного сознания и откинула меня к ограждению, словно надоедливое насекомое.

Джианни Патто зубасто улыбнулся, вышел из строя и направился ко мне, вытянув свои большие руки. Я ударилась головой и не могла сдвинуться с места. Он закинул меня на плечо, о которое я болезненно ударилась животом. На секунду мир как будто замер, и я увидела все разом: голубые шиферные крыши замка Оризон; армии, ползущие по равнине; драконов, зависших в воздухе вокруг нас, словно осенние листья на поверхности пруда. Смеющуюся Джаннулу.

А потом Джианни спустил меня по лестнице, пробежал по мощеному двору на своих огромных куриных лапах и ввалился во дворец. Заходя, он ударил меня головой о косяк, а потом еще об один. Мы достигли пункта назначения – это были какие-то пустые покои на четвертом этаже, выходившие окнами на юг. Джианни бесцеремонно бросил меня на голый деревянный пол и захлопнул дверь снаружи.

Я кое-как поднялась на ноги и толкнула дверь. Она не была заперта. Я чуть-чуть приоткрыла ее и увидела Джианни Патто, сидящего на полу. Он повернул ко мне свою уродливую, напоминающую тыкву голову и ухмыльнулся. Я захлопнула дверь перед его носом.

Я осмотрела комнату, в которую попала. В ней стояла широкая кровать без постельного белья. На высоких окнах не было штор. Пустые полки, пустой сундук из кедровой древесины и пустой камин. В покоях оказалось всего две комнаты. Вторая была меньше и представляла собой гардеробную. Ее окна выходили на юг и запад.

Здесь не было ни простыни, ни шторы, которые я могла бы использовать, чтобы вылезти из окна. Тайных дверей тоже не обнаружилось. Зато отсюда я могла наблюдать за ходом войны. Джаннула продумала все до мелочей.

Битва разворачивалась прямо у меня перед глазами. Лоялисты пролетели мимо города, резко повернули назад и сцепились с драконами Старого Арда в покрытом тучами небе. Старый Ард преследовал лоялистов на таком коротком расстоянии, что до того, как верные Комоноту войска сделали петлю, я даже не догадалась, что видела две армии, а не одну. Драконы дрались и плевались пламенем над городом. Ловушка святого Абастера сбивала наземь десятки бойцов и с одной и с другой стороны.

Жертвы среди наших союзников не были случайностью. Джаннула знала, что делает.

На равнине Самсам ударил войско гореддийцев по флангу: похоже, Джозеф все-таки решил нас наказать. Рыцари покинули стан самсамийцев и присоединились к пехоте Ниниса и Горедда: их задачей было сражаться с драконами. В эпоху святых дракомахисты могли биться с драконами в небе – с помощью снарядов и крыльев, – но эти боевые искусства были потеряны в веках или погибли вместе с изгнанием рыцарей. Девяти месяцев не хватило, чтобы их оживить. Драконы Старого Арда летали высоко в небе, сосредоточившись на лоялистах. Пока что они были недосягаемы для наших дракомахистов.

Как обстояли дела у Комонота на севере? Успел ли он нанести удар по Кераме и обнаружить, что столица защищена гораздо лучше, чем он рассчитывал? Я боялась представить, что нас ожидало, если он потерпит поражение.

Джаннула натравила все стороны друг на друга. Нужно было убить ее несколько недель назад. Тогда я еще могла найти для этого подходящую возможность.

Но я была так убеждена, что смогу отыскать другой выход.

Если бы только я могла выпустить на свободу огонь своего разума, мне бы удалось что-нибудь изменить. Я упала на голую постель и некоторое время медитировала, чтобы найти ворота, затем сказала ритуальные слова и вошла. Мой сад, когда-то полный жизни и надежд, превратился в заросшую сорняками лужайку вокруг Ви-Коттеджа с маленьким болотом на краю. Его окружала изгородь из жердей. Это было просто смешно – в настоящем мире я смогла бы повалить ее одним ударом ноги, но мысленная ограда по-прежнему прочно удерживала меня. Я прошла по периметру – на это ушло пять минут, если не меньше – и даже придумала глупое заклинание: «Освободись, освободись, растворись, растворись». Ничего не произошло.

Я осмотрела жителей моего сада, разбросанных по лужайке, словно веточки. Маленькая веточка Абдо стояла вертикально. Возможно, это был знак. Я дотронулась до его крошечных ручек и перенеслась в видение.

Он все еще сидел в придорожном храме, питаясь подношениями. Похоже, у него даже появились последователи. Кто-то надел ему на голову вязаную шапку, а из его туники торчали обрывки пергамента. Это наверняка были молитвы и просьбы о заступничестве. Человек, способный медитировать так долго, не мог не пользоваться милостью небес.

Абдо уже несколько недель успешно прятался от Джаннулы. Если бы мне удалось сбежать, мы вместе придумали бы, как решить наши проблемы, и нанесли бы врагу ответный удар.

Я вернулась в сад и вдруг подумала, что можно попробовать выйти за ворота и пройти вдоль ограды с внешней стороны. Я никогда не пробовала смотреть на сад с такого угла: обычно ворота просто вырастали передо мной словно из тумана. Я вышла наружу и повернулась к нему лицом. По обе стороны от меня возвышались высокие замковые стены с зубчатыми бойницами. На самом деле меня сдерживала вовсе не хлипкая изгородь.

Конечно, я не могла разрушить эти стены, просто обойдя их кругом, но я все равно попробовала. Больше в голову ничего не приходило.

Внезапный стук в дверь резко вернул меня в реальность. Я завертелась на кровати, пытаясь сориентироваться в пространстве. В комнате было темно: я не заметила, как наступила ночь.

Я на ощупь пробралась к двери и, открыв ее, замерла на пороге, ослепленная светом фонарей. Передо мной маячила призрачная фигура, освещенная со спины, так что я не могла понять, кто это. Рядом стояли два стражника, Джианни Патто нигде не было видно.

– Почему ты сидишь в темноте? – раздался знакомый мне бас, и я подумала, что у меня сейчас сердце разорвется от счастья.

Теперь, когда мои глаза привыкли к свету, я узнала эти пронзительные глаза и крючковатый нос. Накладная бородка исчезла, а кустистые волосы были выстрижены наподобие монашеской тонзуры – и вообще, присмотревшись, я поняла, что он облачен в горчичную рясу монаха Ордена святой Гобнайт.

– Орма, – только и смогла прошептать я.

Он оглянулся, как будто беспокоясь, что стражники меня услышат. Те смотрели на меня со скучающим видом. Орма прочистил горло.

– Брат Норманн, – сказал он. – Меня отправили с сообщением. – Он протянул мне сложенное письмо, написанное на пергаменте и запечатанное воском.

– Н-не зайдешь на минутку? – спросила я. – И захвати фонарь, эээ, пожалуйста. У меня тут нет света.

Орма склонил голову набок, размышляя над предложением. Я едва не расплакалась, снова увидев эту знакомую и такую любимую позу. Растрепанных стражей эта ситуация, кажется, веселила. Один из них взял фонарь с настенной ниши и передал Орме.

– Никуда не торопись, брат, – сказал он и подмигнул.

– Хоть всю ночь тут сиди, – добавил другой, шевеля густыми бровями.

Орма, озадаченный этим намеком, последовал за мной в комнату и закрыл дверь. Он поставил фонарь на сундук, стоящий в изножье кровати, и я заметила за его правым ухом красноречивый шрам – след от изъятия памяти. Теперь я все-таки разрыдалась. Повернувшись к нему спиной, я вскрыла восковую печать. Я шмыгала носом, стараясь дышать ровно, и вытирала глаза холщовым рукавом. Потом взяла письмо так, чтобы на него падал свет, и начала читать слова, написанные печатным почерком Джаннулы.

Чуть не забыла: у меня для тебя есть еще один подарок на день рождения. Точнее, не совсем для тебя. Все, что ты любишь, принадлежит мне. Так должно быть. Разве хоть кто-нибудь ранил меня сильнее, чем ты? Кто подарил мне нежную доброту и мечты о свободе только для того, чтобы сразу отнять? Конечно, это чудовище тоже виновно в случившемся, но теперь он лишь пустая оболочка. Я не могу опустошить тебя таким же способом, но ты еще будешь горько жалеть, что это невозможно.

Я смяла письмо и что было силы бросила его в стену. Орма, который стоял у двери, сложив руки на груди, спокойно произнес:

– Я полагаю, ответа не будет?

Не было смысла спрашивать, помнит ли он меня; он, очевидно, не помнил.

– Джаннула ходит в семинарию, чтобы встречаться с тобой? Ты ее духовный наставник?

– Называть меня наставником не вполне верно, – озадаченно проговорил он. – Она приходит в семинарию, чтобы диктовать свои мемуары. У нее ужасный почерк.

Хотя бы насчет этого я не ошиблась. Это было слабым утешением.

– Но что ты вообще делаешь в семинарии? Ты же не монах. Я знаю, что ты саарантрас.

Он провел языком по зубам.

– Откуда ты это знаешь?

– Мы раньше были знакомы, – проговорила я с отчаянно бьющимся сердцем. Было ли разумно говорить с сааром, которому отсекли память, о вещах, которые он не мог вспомнить? Я нервно покрутила его кольцо на своем мизинце, и меня внезапно озарило: а что, если это кольцо и было спусковым механизмом для воспоминания-жемчужины? Я едва осмеливалась надеяться. Я вытянула руку и покачала перед его лицом кольцом с жемчужиной.

Он непонимающе посмотрел мне на руку, а потом в лицо. В его выражении ничего не изменилось.

– Ты, наверное, ошибаешься, – сказал он. – Человеческий мозг производит поразительное количество ложных воспоминаний…

– У тебя извлекли память! – закричала я, объятая яростью и бессилием. – У тебя есть шрам. Я одна из вещей, которые у тебя забрали. – Я покопалась в памяти в поисках любых фактов, которые Эскар или кто-то из изгнанников рассказывали мне об изъятии памяти. – Ты принимаешь дестальцию?

Моя пылкость заставила его слегка отпрянуть назад.

– Да, но ты снова заблуждаешься. У меня сердечное заболевание, которое называется пирокардией. Когда я принимаю истинное обличье, мое сердце перегревается и загорается внутри меня. В человеческом теле это не так опасно, но все-таки меня может поразить инфаркт. Мне прописали дестальцию и стерли воспоминания о сердечном пожаре, потому что они были слишком неприятны.

– Раньше ты был музыковедом, – проговорила я. – Ничего об этом не помнишь?

Он пожал плечами:

– Я изучаю историю монашества. Ты явно меня с кем-то перепутала. – Он замолчал, как будто разговор стал слишком скучным, и он больше не хотел его продолжать. – Если это все, мне пора возвращаться.

А затем он ушел, взяв с собой фонарь. Я была слишком опустошена, чтобы протестовать.

В какой-то момент я уснула. Из объятий сна меня вытащил очередной стук в дверь. Я уткнулась лицом в перину. Стук не прекратился. Я понятия не имела, сколько сейчас времени, знала лишь, что я ужасно зла и страшно устала. Я вылезла из кровати и рывком открыла дверь. Вместо прежних ухмыляющихся стражников передо мной стоял седовласый поджарый мужчина, облаченный в ливрею королевы, с большим подбородком и шрамами от оспы на щеках. В свете фонаря он выглядел зловеще.

Он протянул мне скрученную записку, и я взяла ее дрожащими руками.

«Это Альберд. Ему можно доверять», – я узнала изящный почерк Глиссельды.

Значит, это был глухой охранник королевы, стоявший за ее спиной во время того неловкого чаепития в кабинете. У него были добрые глаза, напомнившие мне Недуара. И все-таки когда он жестом показал следовать за ним, я медлила. Наверняка здесь был какой-то подвох. Глиссельда не захотела бы меня видеть, только не после того кошмарного завтрака. Наверняка Джаннула снова что-то задумала.

Но это все равно было лучше, чем сидеть в заточении. Мне могла представиться возможность сбежать. Я неохотно вышла из комнаты и закрыла дверь.

Альберд протянул мне объемистый мешочек – из отверстия торчала рукоять короткого меча. Он повел меня по северному коридору, где в одной из стен находилась ниша со статуей королевы Радмунды. Альберд подошел к старой королеве и потянулся куда-то за ее спину. Узкая панель слева отскочила, не издав ни звука. Альберд обернулся ко мне и пошевелил своими кустистыми бровями. Мы спустились в темноту тайного чрева дворца.

Там не было ничего, кроме винтовой лестницы. Мы долго спускались и наконец оказались в сводчатом проходе нижнего подвала дворца. У подножия лестницы нас ждала юная королева с фонарем в руке. Она была в темной мантии, накинутой поверх сорочки.

Ее глаза покраснели – наверняка от слез, – а лицо было таким розовым, как будто она его тщательно оттирала. Она заплела волосы в простую косу для сна, но несколько золотистых локонов успели выбиться. Мы смотрели друг на друга несколько секунд, которые показались мне вечностью. Мое лицо горело от стыда. Конечно, она страшно злилась на меня; я не знала, что сказать.

Прежде чем заговорить со мной, она жестами обратилась к Альберду. Тот ответил ей тем же, отсалютовал и стал подниматься по лестнице.

– Он так мне помог, – проговорила Глиссельда, повернувшись ко мне, и слабо улыбнулась. – Он тоже поддается обаянию Джаннулы – как и мы все, – но ей труднее манипулировать людьми, с которыми она не может общаться. Слава святым на Небесах, она не потрудилась выучить язык жестов.

Глиссельда замерла. В свете фонаря она походила на соборную статую. Меня охватило чувство вины.

– Мне так ужасно жаль… – начала я.

Она жестом остановила меня.

– Не переживай. Люсиан мне во всем признался. Я не возражаю – он мне как брат. Но мне нужно знать: ты тоже его любишь?

– Да, – полушепотом ответила я. Даже сейчас я не могла признаться ей в этом без ужаса.

– Значит, больше нечего сказать. – Ее улыбка погрустнела. – Люсиан победил. Да здравствует Люсиан.

Я уставилась на нее в недоумении. Она громко вздохнула.

– Знаешь, я ведь правда разозлилась – но это пошло мне на пользу. Ей так трудно противостоять, Фина! Я надевала маски и возводила стены, но ее влияние все равно проникало сквозь щели моей обороны. Но гнев окончательно сдернул пелену с моего разума, и я вдруг четко увидела жестокость Джаннулы. Так что он стал редким и прекрасным даром. А вчера вечером Джаннула привела сюда Орму, и я увидела, что она с ним сделала. – В голосе Глиссельды звучали слезы. – Фина, мне так больно за тебя. И я пришла, чтобы тебя освободить. А ты, в свою очередь, должна привести нам помощь.

Она помогала мне сбежать. Похоже, справиться со стенами замка Оризон было легче, чем с теми, что находились в моей голове.

Она протянула мне руку, и мы вместе пошли по извилистым проходам то на север, то на запад, по направлению к тайному лазу.

– Альберд пошел сторожить твою пустую комнату, – сказала она. – Потом его сменят другие стражники, но он будет носить туда еду. Не знаю, как долго мы сможем скрывать твой побег – максимум несколько дней, – так что тебе нужно действовать быстро. Освободи нас от нее. Эта война ужасна сама по себе, но Джаннула делает все еще хуже.

– Она рассказала Старому Арду про замысел Комонота, – сказала я, когда мы дошли до первой запертой двери. – Они отправили в Кераму подкрепление.

Глиссельда, пытавшаяся справиться с замком, печально усмехнулась:

– Я подозреваю, это она испортила переговорное устройство у меня в кабинете. Мы не связывались с ардмагаром уже несколько дней. Я постараюсь добраться до него через генерала Зиру, но, возможно, уже слишком поздно.

Мы молча прошли по веренице пещер, уже ощущая на щеках прохладный и влажный предрассветный ветерок. Глиссельда решила проводить меня до самого выхода. Когда мы добрались до последней пещеры, я сказала:

– Спасибо вам. И мне правда очень жаль.

– Пф, – фыркнула Глиссельда, отмахнувшись от моего извинения. – Только запомни, Серафина, хоть это ничего и не изменит: тебя спасла я, а не Люсиан. Этот глупый мальчишка сидит наверху в полной уверенности, что ему удается противостоять очарованию Джаннулы и что он может спасти ее – и тебя, и всех остальных, – если ему только удастся внушить ей благоразумие. Она использует лучшие наши качества против нас самих.

– Какое из ваших качеств она использовала против вас? – тихонько спросила я.

Она опустила взгляд.

– Увы, мое сердце. Она говорит о тебе и рассказывает, как ее печалит твое презрение, и тогда я не могу ее не пожалеть, потому что это ужасно – потерять твое… то есть…

Ее щеки покраснели. Я ждала, пока она возьмет себя в руки.

– Что за вздор! – воскликнула наконец Глиссельда, топнув ногой. – Вы с Люсианом такие умные, но не видите ничего дальше своего носа.

Глиссельда встала на цыпочки и поцеловала меня в губы.

И тогда я поняла, почему она первой выбежала из-за стола. Почему ее больше заботило, люблю ли я Люсиана, чем любит ли Люсиан меня. Почему она всегда так радовалась, когда мы разговаривали, что бы при этом ни происходило в ее жизни. А еще я поняла кое-что насчет себя, хотя в тот момент у меня не было желания с этим разбираться.

– Ох, – только и выговорила я.

– И правда – ох, – сказала она. В сумерках ее лицо показалось мне неожиданно взрослым. Она отважно попыталась улыбнуться. – А теперь иди и береги себя. Люсиан никогда меня не простит, если тебя там убьют. У него есть недостатки – например, он никак не мог выполнить простейшую просьбу и не возвращаться в город, – но он наверняка настоял бы на том, чтобы отправиться в неизвестность вместе с тобой.

– Вы можете пойти со мной, – сказала я искренне.

Тогда она рассмеялась по-настоящему. Это звук показался мне благословенным дождем после засухи.

– Нет, не могу. Я только что продемонстрировала тебе всю храбрость, на которую способна. Но, пожалуйста, если на нашем веку наступят мирные времена, возвращайся к нам целой и невредимой.

Она растворилась во тьме пещеры, а я повернулась, чтобы лицом к лицу встретиться с синевато-серым миром. Где-то там прятался Абдо. Мы найдем способ освободить огонь моего сознания. В любом случае Абдо был моей последней надеждой, единственным шансом на успех.

Я закинула за спину мешочек и стала спускаться по каменистому, заросшему сорной травой склону.

35

Солнце стремительно поднималось. Мне нужно было где-то укрыться, иначе меня могли заметить стражники на городской стене, зоркие драконы в небе и Джаннула на Ардовой башне. Я ускорила шаг. Спустившись с холма, я пересекла два низменных пастбища, распугав сонных овец, потом перелезла через последнюю каменную ограду, перешла через мостик над дренажным каналом и оказалась на заболоченных землях, где было много деревьев, кроны которых могли скрыть меня от чужих глаз.

Я присела в тени апельсинового дерева и решила посмотреть, что Альберд и Глиссельда положили в мешочек. Кроме меча там обнаружились хлеб и сыр, прочные сапоги и сменная одежда. Я тут же надела сапоги и проглотила еду. Я ничего не ела с тех самых пор, когда мы завтракали в покоях Глиссельды, да и тогда проглотила совсем немного.

Я жевала хлеб и размышляла. Не было никакой уверенности, что хитрость Глиссельды скоро не разгадают. Стражники могут заметить, что охраняют пустую комнату, или Джаннула решит снова поиздеваться надо мной, подослав Орму. К тому же Джаннула могла заговорить со мной в моем саду с помощью огня разума любого из итьясаари – она уже так делала через Джианни и Абдо. Я не думала, что она сможет найти меня таким образом, но не знала наверняка. Если нити огня сознания тянулись из моей головы словно змеи (как один раз очаровательно высказался Абдо), способна ли она их увидеть? Может ли последовать по ним за мной?

Меня озарило: а что, если я смогу освободить себя, выпустив всех из мысленного сада? Он начал сжиматься, когда я отстегнула Джианни Патто. Возможно, это и было решением. Если стена больше не нужна, возможно, она просто исчезнет?

Отпуская из сознания Джианни и Пэнде, я ощущала чудовищную боль. Теперь я свернулась в комочек, готовя себя к худшему. Нужно было разобраться со всеми сразу, иначе я струшу. Это все равно что прыгать в ледяную воду.

Ларс Брасидас Мина Окра Гайос Од Фредрика Флоксия Ингар Гелина Недуар Бланш Пандовди Камба. Я отстегивала итьясаари одного за другим, ни на секунду не останавливаясь.

И наконец – о Небеса, это убьет меня – Абдо.

Я упала спиной на влажную землю, обхватив голову руками. Я плакала и кашляла от рвотных позывов. Мое сердце сжала тоска, а в легких кололо так, словно они были набиты иголками. Я никогда в жизни не ощущала такой пустоты и такого одиночества – они проникали в самую глубь меня. Нужно было как-то закрыть эту дыру. Я могла обрушиться на саму себя.

Драконы уже сражались в розоватом утреннем небе. Крики генералов, зовущих в атаку свои войска, эхом отражались от городских стен. У меня перед глазами поплыли черные круги.

Я открыла глаза, когда невидимая рука ловушки святого Абастера начала колотить по драконам. Они падали, словно птицы, ударившиеся о стекло.

Я по-прежнему не видела ловушку. Мне не удалось высвободить огонь своего сознания. Я напрасно разодрала себя в клочья.

Город заслонял от меня армии, сражавшиеся на земле, но, шагая по болотам к храму Абдо, я видела бесконечные сражения в небе. Драконы ныряли и кружили, извергали пламя и вцеплялись друг в друга, пытаясь сбросить врага наземь или откусить ему голову. Сквозь горевшие осенним огнем деревья я видела, как драконы проносятся вдоль городской стены, поджигая солдат и военные машины лишь для того, чтобы пасть от ловушки святого Абастера.

Я шла вперед, избегая открытых пространств. Где-то около полудня я нашла себе подходящее местечко – склон мшистого холма, на котором росла ива – и позволила себе отдохнуть. Я снова и снова просыпалась от грохота, с которым чешуйчатые тела падали в болота; они бы точно устроили здесь пожар, не будь местная земля такой влажной. Над Королевскими лесами, где было значительно суше, уже клубился дым. Ближе к вечеру я снова проснулась – на этот раз потому, что битва сменила тембр. Прищурившись, я посмотрела в голубое небо. Прямо над моей головой пять юных драконов набросились на значительно превосходившего их по размерам соплеменника.

В когтях они держали сеть. Порфирийская пятерка была в строю и билась на славу.

Лишь с наступлением темноты крики смолкли, и войска вернулись к местам своих стоянок, чтобы перегруппироваться. Я размышляла, как обстоят дела у человеческих армий и какой горький урожай соберут они с равнины сегодня.

Идти по болотам ночью было опасным делом. Я мысленно благодарила Альберда за крепкие сапоги, потому что не раз проваливалась в грязь по колено. Хотя я и подвязала подол своего белого одеяния, он все равно промок. Наконец я вышла на небольшое возвышение и остановилась поискать одежду посуше. Переодевшись в тунику и брюки, я снова погрузилась в болота.

Северная дорога шла через дамбу. Заметив насыпь, я быстро забралась на нее, радуясь, что теперь идти будет легче. Я почти добралась. Поднялась луна, вымостив дорогу серебром. Наконец я увидела полуразрушенный храм, и мое сердце забилось быстрее.

Когда я добежала до него, у меня на лбу выступил пот, хотя погода была прохладная. Я замерла рядом со странной статуей, изображающей человеческую фигуру без черт лица и кистей рук – какое-то подобие пряничного человечка. Украшавший его фартук трепетал на ветру. Мои глаза привыкли к отсутствию света, но я все равно никого не видела.

– Абдо? – спросила я у чернильной темноты за статуей, но ответа не было. Я опустилась на колени, не веря глазам, и начала искать его на ощупь. Я обнаружила его тарелку и чашку – и то, и другое было пустым, – но самого Абдо нигде не было.

Он сидел здесь еще вчера ночью. Куда он мог уйти? Быть может, ему наконец удалось освободиться от Джаннулы, и теперь он мог свободно передвигаться, не боясь, что привлечет ее внимание? Если так, это была чудесная новость, но в очень не подходящее для меня время. Я потеряла последнего союзника и к тому же отстегнула его аватар от своего сознания. Как мне теперь его найти?

Меня снова охватило безнадежное одиночество.

Я не знаю, сколько просидела там, глядя в темноту. Также мне неизвестно, из какого источника упрямства я почерпнула достаточно силы, чтобы подняться на ноги, но в конце концов я вытерла глаза и отряхнула с себя пыль. Луна опустилась, и теперь ее свет лился через дыру в крыше прямо на лысую макушку статуи. Я вспомнила странную надпись и опустилась на колени, чтобы снова ее найти.

Всю жизнь он лгал и убивал —

Святого воды погребли.

Но чрез века погибший монстр

Восстанет вновь со дна.

Святого воды погребли… монстр… У меня все внутри похолодело. Читая эту надпись впервые, я ничего не знала о судьбе святого Пандовди. Какой другой святой мог быть похоронен заживо? Кого еще называли ужасным монстром? Неужели он был похоронен на этом самом болоте, по которому я проходила весь день?

Мой Пандовди – огромный слизняк из мысленного сада – жил на болоте. Все это время я думала, что одинаковые имена – это просто совпадение.

Я очистила мох, который прикрывал нижнюю часть надписи, пытаясь разобрать имя, чтобы убедиться наверняка. Я провела пальцем по букве П, затем А, которая переходила в Н. Никаких сомнений не оставалось.

Была ли какая-то связь между святым Пандовди и чешуйчатым слизняком из моих видений? Они не могли быть одним и тем же существом. Возлюбленный Йиртрудис не был так нечеловечески уродлив. Но… мог ли он как-то выжить после того, как его похоронили? Мог ли измениться за прошедшее время? Строчка «восстанет вновь со дна» вызывала у меня определенные ассоциации: а что, если я видела что-то вроде куколки насекомого?

Это была безумная мысль. Ему уже исполнилось бы семь сотен лет.

Но если Пандовди находился где-то неподалеку, в какой угодно форме – червя, кокона, чудовищного монстра или древнего святого, – был ли шанс, что он сможет нам помочь? Возможно, Абдо заметил огонь его сознания в болоте и отправился на его поиски.

Возможно, я могла пойти за ним. Иначе меня ждал тупик.

Абдо должен был оставить какие-то следы. Я надеялась, что не успела их уничтожить своим неосторожным топотом. Я вернулась по отпечаткам своих же сапог, внимательно изучая залитую лунным светом дорогу, но ничего не увидела. Прошла по высокой траве за храмом, ничего не обнаружив. Грязь была перерыта, но это могла сделать дикая свинья. Я уже хотела бросить поиски, как вдруг перевела взгляд за небольшой смрадный водоем и увидела то, что мне было нужно: следы на другом берегу. Их было всего два, но они совершенно точно были человеческими и идеально подходили по размеру.

Они указывали в самое сердце трясины.

Я полезла в болото вслед за ним. Других вариантов я просто не видела.

Я была неопытным преследователем, зато Абдо и не скрывался. Мне еще несколько раз удалось найти отпечатки его ног, а кое-где я видела примятую листву. Но уже через час я шла, полагаясь исключительно на веру. Я надеялась, что он впереди – у него не было причин петлять наугад. Подобные мысли помогали мне идти вперед еще довольно долго, пока я не обнаружила, что по бедра погрузилась в черное озеро.

Жижа быстро заполняла мои сапоги. Я стала цепляться за кусты и кое-как вскарабкалась на грязный берег, оставив за собой огромную дыру в зарослях водорослей, покрывающих поверхность воды, которые я приняла за мох. Теперь я ясно видела, что это озеро – только вода может быть такой плоской. Я устала, и наблюдательность начала меня подводить.

Внимательно осмотрев озеро, я пришла к еще одному выводу: Абдо в него не падал. На ровной зеленой поверхности не было дыр его размера. Видимо, он обошел его по кругу… если он вообще направлялся сюда. Я сняла сапоги и стала яростно их вытряхивать, вымещая на них расстройство.

Хор осенних лягушек, который я едва ли замечала все это время, внезапно перестал выводить свои песни. Мне показалось, что весь мир затаил дыхание. Что-то приближалось, но это был не Абдо.

Зеленая поверхность озера всколыхнулась – под ней забурлила черная вода.

Я отползла от края озера как раз в тот момент, когда из него вынырнуло чешуйчатое существо без каких-либо черт, тусклый слизняк, покрытый скользкими водорослями.

Из моего горла вырвался короткий, придушенный смешок.

– Вы Пандовди, я так полагаю.

«Серафина», – пророкотало существо голосом, напоминавшим далекий раскат грома. Мое сердце, прежде отчаянно бившееся, теперь почти что остановилось.

– Откуда вы знаете мое имя? – хрипло спросила я.

«Оттуда же, откуда и ты мое. Я видел тебя – пятнышко тьмы среди разноцветья мира», – ответил он. Я чувствовала его голос подошвами ног и позвоночником, как будто это было бормотание самой земли, и вместе с тем мне казалось, что он звучит у меня в голове. «Ты оставляешь себя самой себе. Я не сужу тебя. Иногда по-другому не получается».

Он должен был ощущать не только мое присутствие.

– А что с Абдо? – спросила я. – Он проходил здесь?

«Он искал меня. Он здесь», – произнесла земля. Я понимала слова по вибрации в ногах.

Я огляделась. Абдо тут точно не было, но, с другой стороны, монстр смотрел на мир не глазами. Он видел огонь сознания – или его отсутствие, – но как? С помощью разума? Вероятно, ему было трудно правильно оценивать расстояния.

– Вы же не… святой Пандовди из эпохи святых? – спросила я, продолжая озираться, на случай если Абдо вдруг покажется из-за куста.

«А разве нет? – Земля ритмично запульсировала. Было ли это смехом? – Некоторые называли меня святым. Мать звала меня Уродцем. Я лежу здесь уже несколько столетий».

Налетевший ветерок зашуршал желтеющими листьями орешника над моей головой. Я вздрогнула от холода: моя одежда промокла насквозь. Это существо было поистине древним. Его было не просто понять.

– Мне нужна ваша помощь, – выдавила я.

«Не думаю», – проревел он.

– Пандовди! – прокричала я, увидев, что он начинает погружаться обратно под воду. – Может умереть множество людей и драконов. Джаннула хочет…

«Я знаю, чего хочет Джаннула, – перебил он меня, нежась в воде. – Но как я, по-твоему, могу помочь, Серафина? Прийти в твой город и убить ее?»

Я не представляла, что он может сделать – у него, похоже, не было ни ног, ни рук, – но все-таки он оставался живым святым из эпохи святых. Это должно было значить хоть что-то.

Он начал отвечать на свой же вопрос:

«Люди, драконы, святые. Геологические эпохи. Они приходят и уходят. Я оставил убийства в прошлом. Эту работу за меня выполняет время».

– Мне не нужен убийца, – сказала я, стараясь думать быстро. – Но мне нужен союзник, который может высказать авторитетное мнение. Кто-то, кто может убедить армии отступить, пока Джаннула…

«Я понял, – прогремел он. – Ты пришла за святым-миротворцем, а не за чудовищем-убийцей. К сожалению, в этом я немногим лучше. Я никогда не хотел становиться святым. У меня это никогда особенно хорошо не получалось. Думаешь, хоть кто-нибудь мог поверить в мой особый дар – со всей моей грязью и рокочущим голосом? Думаешь, кто-нибудь стал бы меня слушать?»

– Я не знаю, что мне еще делать, – проговорила я голосом, полным отчаяния. – Я никак не могу высвободить свои силы. В одиночку мне Джаннулу не победить.

Ветер подул со стороны Королевских лесов и принес с собой запах дыма. Чудовище покачивалось в своем озере, словно замшелая черепаха. «Ты права, – проговорил он наконец. – Одной тебе не справиться. Тем любопытнее, что ты прилагаешь такие усилия, чтобы оставаться в одиночестве. Твоя крепость – занятное сооружение, но ты ее переросла. Когда я вырастаю из старой кожи, я ее сбрасываю. Вот как мне удалось прожить так много лет, Серафина. Я продолжаю расти».

– Значит, вы мне не поможете, – произнесла я с горечью, которую не могла скрыть.

«Я уже помог. Но ты, похоже, не заметила».

Серое небо за горами приобретало перламутровый оттенок. Скоро начнется новый день войны. Я в отчаянии попыталась прибегнуть к последнему доводу:

– Святая Йиртрудис – моя святая-покровительница по псалтырю. Я читала ее писание. Я знаю, кем вы были друг другу. Если вы когда-нибудь ее любили, я заклинаю вас ее именем…

Он забился в воде и испустил низкий рев, который больше походил не на звук, а на землетрясение. Земля уплыла из-под моих ног, и я упала в грязь, больно ударившись бедром.

«Я же тебе сказал! – прогромыхал он. – Я не святой!»

– Вы монстр, уставший убивать, – ядовито сказала я. – Я знаю.

«Ничего ты не знаешь. Ты даже не можешь начать знать, – проревел он. Его голос долетел до самых гор и эхом отразился от них, но все-таки я была уверена, что он звучит лишь в моей голове. – Когда пролежишь в грязи шесть сотен лет, тогда, вероятно, сможешь заявить, что у тебя есть что-то, хотя бы отдаленно похожее на знания».

Я оттолкнулась от земли и поднялась на ноги, тяжело, прерывисто дыша. Мне больше было нечего сказать этому существу. Мой ни во что не верящий отец пожал бы плечами и тоном знатока спросил, было ли такое хоть раз, чтобы какой-нибудь святой шевельнул ради кого-нибудь пальцем.

Но этот святой не соглашался даже на то, чтобы побыть чудовищем.

Мне нужно было найти способ, как стать чудовищем за нас двоих.

Я ушла прочь, в отчаянии и без какого-либо представления о том, что делать дальше. Я потеряла след Абдо, солдатам вот-вот предстояло проснуться и начать перегрызать друг другу глотки, а я сама осталась промокшей и абсолютно несчастной. Только с последней из этих проблем я могла сделать хоть что-то. Я отыскала бревно, на которое можно было присесть, и открыла мешочек, размышляя, догадался ли Альберд положить мне сухие чулки.

Он не догадался. Зато я нашла маленький тряпичный сверток – подарок, который отдал мне Киггз. Теперь мне казалось, что это произошло целую вечность назад. Наверное, он выпал из рукава белого платья, когда я переодевалась.

Я вдруг поняла, что мой день рождения уже наступил. Я развернула подарок дрожащими пальцами. Киггз сказал, что в этом подарке важен замысел, но сначала я вообще не могла понять, о чем он думал, когда это выбирал. Принц подарил мне круглое зеркальце в позолоченной рамочке размером с мою ладонь. Зачем оно мне? Чтобы выковыривать шпинат из зубов?

На рамке были выгравированы слова. Луна уже садилась за западные холмы, отнимая у меня последний свет, но я в конце концов различила слово «Серафина» сверху и «Я вижу тебя» снизу.

Я вижу тебя.

Я засмеялась. А потом заплакала. Я едва могла разглядеть себя в этом крошечном зеркальце, огонь моего сознания никак не хотел выходить наружу, а Джаннула забрала все, на что я надеялась, и исказила ради своих целей. Все было не так, как надо, все наоборот, и я даже не видела дорогу, чтобы…

В моем сознании начала оформляться мысль. Все было наоборот: святая, святая-наоборот. Был ли какой-то способ отразить ее свет и направить в нее же?

Я покопалась в мешочке в поисках платья, в котором была до того, как переоделась. Его подол испачкался, но в рассветных сумерках оно все равно выглядело достаточно белым. Я вытянула его из мешка, а вслед за ним достала меч. Конечно, длиной он не поражал, но все-таки должен был сгодиться.

У меня была лишь одна идея, и чтобы ее осуществить, требовалось добежать до середины поля боя, прежде чем хоть какая-то из сторон нанесет первый удар. Держа меч в одной руке, а влажное, липкое платье в другой, я зашагала к городу, а потом перешла на бег. Я плохой спортсмен, но месяцы конной езды и путешествий повысили мою выносливость. Стоило мне выбраться на дорогу, как все пошло гладко, несмотря на мои хлюпающие сапоги.

К тому же я спускалась с холма. Это помогало.

Я бежала наперегонки с солнцем, которое неотвратимо близилось к дверям рассвета. Я пробежала мимо вытоптанных полей и сожженных амбаров. Я всем сердцем надеялась, что фермеры успели добраться до города и спрятаться в тоннелях.

Впереди меня на дорогу вышла отара брошенных овец. Сначала они повернули на юг, перегородив мне путь, а потом на север, и помчались прямо мне навстречу. Я осталась стоять на месте, ожидая, пока этот шерстяной поток пронесется по обе стороны от меня, а потом продолжила свой путь.

Над городом, который находился сейчас слева от меня, поднимался дым, на его стенах виднелись подпалины и трещины. Я заметила движение на городской стене: свежие солдаты заступали на место ночных стражей. Мне стало интересно, видит ли кто-нибудь из них, как я бегу.

Теперь я уже могла разглядеть лагерные стоянки и армии, которые уже начинали приходить в движение. К северу, в Королевских лесах, располагался Старый Ард. Лоялисты находились на юге, за низкими холмами. Отсюда их было не видно, поэтому они могли атаковать с неожиданного угла. Наши рыцари и разношерстная пехота Ниниса и Горедда разбили палатки по всей южной части поля, а на западе расположились самсамийцы. Нинийцы успели соорудить земляные укрепления – видимо, вчера, пока я бродила по болотам. Теперь самсамийцы оказались отброшенными на север, где им скорее предстояло иметь дело со Старым Ардом, чем с гореддийцами.

Я направлялась в самую гущу событий. К этому моменту я едва ли не падала от усталости, хотя позволила себе пройти пешком последние полкилометра – мимо вытоптанных полей и пастбищ, превратившихся в месиво грязи. Все это время я пыталась за длинные рукава привязать платье к мечу.

Когда я подняла над головой этот самодельный флаг, белая холщовая ткань заколыхалась на ветру. Она развевалась за моей спиной и сияла в свете первых лучей, прорезавшихся из-за хмурых туч. Этот флаг должен был возвестить о том, что я сдаюсь.

Лагерные стоянки пришли в движение. Я надеялась, что все солдаты сейчас задаются вопросом: какая из сторон отправила меня сюда и зачем?

Все армии, одна за другой, направляли ко мне своих представителей для переговоров. Сэр Маурицио узнал меня не сразу: увидев, к кому именно он приближается, он на секунду застыл, но потом опустил голову и упорно двинулся дальше по почерневшему полю. За его спиной я заметила знакомую белесую бородку, принадлежащую капитану Мою, который когда-то сопровождал меня по Нинису. Старый Ард направил к нам генерала, сжавшегося в саарантраса. Он представился генералом Палонном, и я поняла, что это дядя Джаннулы, отдавший ее на милость Цензоров. Лоялисты выбрали генерала Зиру, чей саарантрас оказался коренастой, энергичной женщиной. Ни Палонн, ни Зира не стали утруждать себя и делать кожу более бледной, чтобы походить на людей. Регент Самсама, Джозеф, бывший граф Апсига, прибыл последним: он шел расслабленной походкой и излучал беззаботность, неся свой шлем под мышкой и подставив светлые волосы ветру.

– И чью же армию ты представляешь? – язвительно усмехнулся он. – Благословенная Джаннула тебя бы не выбрала. Она предупреждала, что тебе нельзя доверять.

– Она была права. Мне совершенно нельзя доверять, – сказала я, едва на него взглянув. На городскую стену еще никто не вышел.

Джозеф негодующе фыркнул, но возразить ему было нечего, так как я только что с ним согласилась.

Если я хотела отразить огонь Джаннулы, мне нужно было привлечь ее внимание, но вершина Ардовой башни все еще пустовала. Я решила потянуть время.

– Друзья мои, я пришла к вам, чтобы обсудить предательство женщины-полудракона по имени Джаннула…

– Такого же полудракона, как и ты? – уточнила генерал Зира. В обличье саарантраса она была немногословна и внушала страх – так же, как и в естественной форме. – Такого же полудракона, как те, что сбивают с неба моих лоялистов вместе с врагами?

– Это гнилое, противоестественное существо, – вкрадчиво произнес генерал Палонн. – Она нам знакома. Мы убьем ее, когда все это закончится, можете в этом не сомневаться. Ей удалось обхитрить нас на некоторое время, но теперь стало очевидно, что она ведет двойную игру.

– Да, – подтвердила я. – Она лгала каждой из сторон, используя эту войну для собственных целей. Она влияла на вас своим невероятным даром убеждения…

– Человеком, убедившим Нинис помочь Горедду, были вы, – сказал капитан Мой, глядя на меня искоса и подергивая свою длинную светлую бородку. – Нам об этой Джаннуле ничего не известно.

– А кто должен был убить ее, осознав, что не остается другого способа ее остановить? – поинтересовался сэр Маурицио, демонстрируя кинжал с рукояткой из оленьего рога. – Я думаю, мы заслуживаем объяснения.

– Я вам сейчас все объясню, – ехидно проговорил Джозеф. – Серафина лживая змея.

Эти переговоры совершенно вышли из-под моего контроля, но я не могла позволить себе огорчиться, даже из-за Джозефа. Я не собиралась никого ни в чем убеждать, но все-таки было обидно, что у них столько оснований, чтобы во всем обвинить меня.

– Джаннуле все равно, кто победит в этой войне. Она лишь хочет, чтобы мы потеряли как можно больше хороших людей и драконов.

– Хорошие драконы бывают только… – Джозеф резко осекся и схватился за сердце, округлив глаза. Я проследила за его взглядом и увидела ее, нашу Джаннулу, вышагивавшую вдоль зубчатой стены. Одинокий солнечный луч прорезался сквозь облака и осветил ее ослепительно-белое платье, как будто она спланировала это намеренно. За ней, словно стайка голубей, следовали другие итьясаари – те, кто еще мог стоять.

Все взгляды обратились к ней. Она взяла за руку соседнего полудракона, чтобы создать цепь, а потом они все вместе подняли руки над головой, словно празднуя победу. Джозеф упал на колени. «Санти Мерди!» – воскликнул Мой, а Маурицио изумленно ахнул. Даже генералы-драконы казались ошеломленными.

– Вы можете идентифицировать источник этого света? – едва слышно спросила Зира.

Значит, драконы тоже могли его видеть. Я и правда была одинока в своей слепоте.

Тем не менее я дождалась своего шанса. Она пришла, чтобы показать всем свет – или Небеса, или как там назывался огонь сознания у драконов. Я приказала себе отразить ее свет. Ничего не произошло. Недуару и Ингару это удалось, правда, их сознания в тот момент были связаны. Я найду другой способ. Собираясь в путь, я положила в свой рукав зеркальце Киггза. Теперь я сжала его, чтобы оно придало мне сил, и бросила в Джаннулу всем, чем только могла.

«Я превращаю свою волю в зеркало, – пропела я сама себе. – Я превращаю свою стену в серебряную сферу».

Я подняла взгляд. Ничего не изменилось, только теперь Джаннула смотрела на меня. Я не знаю, что она видела в тот момент. Ничего не отражалось и не сияло.

Как глупо было верить, что это может сработать. Джаннула, стоящая на стене, повторила тот жест, который показывала во время нашего разговора на башне, – ударила одним кулаком о другой. Она вышла из ума, и я тоже вышла из ума, раз поверила, что могу противостоять ей.

Я застыла. Вышла из ума.

Зашла в коттедж, вышла из ума. Я произносила эту мантру, когда укрепляла Ви-Коттедж и изгоняла Джаннулу из своего сада. Могла ли я случайно создать еще один дом, вывернутый наизнанку? Что, если та дверь вела из моей крепости в настоящий мир? Неужели выход все это время был у меня под носом?

Я закрыла глаза и тут же попала в свой сжавшийся сад. Я заполняла его точно так же, как заполняла собственную кожу. Передо мной маячила дверь в коттедж. Запиравший ее замок рассыпался в прах, стоило мне сжать его в кулаке. Объятая ужасом, я сделала вдох и шагнула внутрь.

Мой рост составлял сотни метров – я была пламенем величиной с башню, столбом огня, который тянулся в небеса. Я видела все: тонкую полоску реки; измятые поля и ржавые горы; военные стоянки, заполненные существами, которые сияли словно звезды; весь город горел огнями, принадлежащими людям и моему собственному племени. Даже драконы светились, как костры. Я увидела коров, и собак, и каждую белку в лесу. Неужели так сияла жизнь? Неужели так было всегда?

Теперь все стало совершенно, пугающе правильным. Раньше я жила в тени.

Поверхности перестали быть для меня препятствием. Я могла разглядеть в городе Глиссельду и заглянуть ей прямо в сердце. Я видела Жоскана в Сегоше, а Родию и Ганса в стане самсамийцев. Видела Орму в семинарии и Камбу в башне. Комонот, Эскар и Мита сияли в Танамуте – как такое возможно? Киггз был с городским гарнизоном. У меня чаще забилось сердце. Но причиной этому был не только Киггз. Весь этот полный света мир заставлял мое сердце биться быстрее.

Джаннула, стоящая на стене, светилась по-другому. Ее пламя не извергалось из раскаленной сердцевины: в ее груди зияла глубокая, черная пустота, словно дыра на ткани мира.

Я помнила эту пустоту. Мне довелось ощутить ее на себе.

Люди и драконы – все, к кому Джаннула прикоснулась словом или делом – были связаны с ней сияющими нитями. Некоторые нити тянулись в Танамут. Глядя на нее своим обновленным взглядом, я видела паука в огромной паутине. Абдо схожим образом описывал нити огня Бланш, но эта сеть была шире, и каждая ниточка словно притягивала свет к Джаннуле. Полудраконы, выстроившиеся рядом с ней на городской стене, не просто попали на крючок. Они были привязаны к ней яркими полосками, крепкими, как железо.

Бездна в сердце Джаннулы пожирала весь свет, тянувшийся к ней с разных сторон. То, что она отдавала, нельзя было сравнить с тем, что она забирала. Эта жуткая, печальная пустота звала меня. Если бы я смотрела в нее слишком долго, то, несомненно, упала бы в нее.

Джаннула видела меня, знала меня, тянулась ко мне своими огненными щупальцами. Я сама была огнем, но все-таки ее щупальца обжигали меня и рвали на части. Она напала еще раз, но я не могла ударить ее в ответ – только не с такой дырой в сердце.

Я не могла ее ударить – ведь я тоже приложила руку к этой дыре.

Она билась и металась, я терпела ее агонию, принимала боль в себя и рассеивала ее. Но чем больше я впитывала, тем больше она в меня вливала. Эта бесконечная атака начала меня выматывать.

«Я вижу вас, Фина!» – воскликнул знакомый голос, и в Королевских лесах вспыхнул еще один огонек: Абдо. До этого он был для меня невидим: теперь же его разум цвел и плясал.

«Я пытался сделать то же самое! – кричал он. – Но недовольный старик под болотом не хотел давать мне советов. Но теперь я вижу, что вы сделали».

Я едва не расплакалась от облегчения. Я была так ему рада. Но почему я его слышала?

«Я же тебя отпустила», – проговорила я.

Все его существо улыбнулось огнем: «Отпустили. Но я вас не отпускал».

Он потянулся ко мне вспышкой пламени, и расстояние не было ему помехой. Я тоже потянулась к нему и ощутила, что мои силы восстановились. «Мы можем всех освободить?» – спросил он.

Мы начали распутывать паутину – аккуратно, с тех ниточек, которые лежали к нам ближе всего. Было сложно фокусировать огонь на такой тонкой работе. Ниточки легко обрывались, и их сияющие кончики улетали в яркий воздух, но их были тысячи, они переплетались в плотное гнездо, окружающее нас. Чем больше связок мы разрывали, тем больше представало перед нашими глазами.

«Нужно освободить итьясаари, – сказал Абдо. – Возможно, кто-нибудь из них нам поможет».

Джаннула нас услышала. Неужели наши разумы теперь сообщались с воздухом?

– Держитесь от меня подальше! – закричала она. – Или я сброшу их со стены.

Абдо не обратил на ее слова внимания и потянулся к городу своим огненным кулаком.

Со стены с криком сорвался итьясаари. Мы с Абдо бросились его ловить, но он пролетел сквозь наши нематериальные руки и упал на землю.

Это был Недуар. Его свет погас.

Эта потеря эхом прокатилась по всему моему существу. Весь их свет был моим светом.

Даже странное сияние на севере.

Оно было огромным.

«Я вижу вас!» – крикнула я, обращаясь к сиянию. Земля начала трястись – сначала колебания длились по несколько секунд, потом растянулись до минут. От стен откалывались куски камня; метательные машины срывались на землю; котлы с пирией загорались, напоминая гейзеры. Мое тело упало, а разум в отчаянье потянулся к моим горожанам и к итьясаари на стене.

Джаннула отвела итьясаари от края. Дрожь земли была делом не ее рук.

За городом что-то поднималось: жизнь этого существа была такой невыносимо яркой, что я прищурила свой внутренний глаз и посмотрела на него глазами человека. Это была ходячая гора, покрытая грязью и чахлыми деревцами, с которой текла черная жижа. Пока она обходила город, куски земли постепенно от нее отваливались, и она начинала походить на чудовищного человека. Городская стена доходила ему до пояса, он двигался так, будто разучился или слегка заржавел за долгие годы, проведенные под землей. Казалось, что он сделан из металла.

Нет, не из металла. Из серебряных чешуек.

Он оперся огромной рукой о городскую стену. Он говорил мне, что никогда не перестает расти. Оказалось, так оно и было, в буквальном смысле. К чему я обращалась все эти годы? К его пальцу?

Пандовди был необъятен, а огонь его сознания еще необъятнее.

– Ты выпустила себя на волю, Серафина. – Его голос грохотал так, словно весь мир рушился на части. Краем сознания я отметила, что люди вокруг меня затыкают уши и сгибаются под весом этого звука; теперь он разговаривал не только внутри моего сознания.

– Вы тоже, – сказала я. – Вы не тот, кем я вас представляла.

Его глаза, окаймленные грязью, медленно моргнули, а нижняя часть лица разверзлась по горизонтали, обнажив огромный рот и жуткую улыбку.

– Могу сказать то же самое о тебе. Именно поэтому я и пришел. Я вижу, ты застряла, – произнес Пандовди и оперся на покосившуюся стену. – Ты разобралась со своим умом, но иногда нам нужно не сознание, а материя.

Джаннула металась по стене и кричала солдатам, чтобы те поливали Пандовди огнем. Некоторые ее слушались. Пандовди отряхивал с себя пирию: камни метательных машин отскакивали от него, не причиняя вреда.

Он потянулся к стене своей гигантской рукой и схватил Джаннулу. Она закричала. Кто-то бросился вслед за ней, пытаясь проткнуть кисть Пандовди копьем. Оно соскользнуло с чешуйчатого пальца гиганта, и человек, метнувший копье, перевалился через край стены.

Это был Ларс.

Пандовди поймал его другой рукой и аккуратно опустил на землю. Джаннула по-прежнему металась и кричала. Остальные итьясаари направились к краю стены, готовые броситься на великана, как бы бесполезно это ни было.

– Пандовди! – закричала я.

– Не бойся, сестренка, – сказал он, и от его голоса задрожала земля.

Он протянул ладонь вперед и разорвал сияющие нити, словно садовник, отщипывающий бутоны. Он освободил итьясаари, солдат на стене, советников при дворе, регента Самсама, генералов Старого Арда – и здесь, и в Танамуте. Он хотел избавиться от пут, что сковывали Абдо, но Абдо жестом попросил его подождать, потянулся внутрь себя и сам достал крючок из груди. Пандовди уважительно кивнул.

Святой – кем бы ни являлись мы все, он точно был святым – теперь держал в руке горсть оборванных нитей, состоящих из огня сознания.

– Она вся изранена – как телом, так и разумом, – проговорил он, аккуратно укладывая сияющие нити обратно в Джаннулу. – Тебе нужно научиться самой заполнять себя, Благословенная.

– Н-не израньте ее еще сильнее, – попросила я, чувствуя за нее ответственность.

Он бросил на меня взгляд искоса, и на мгновение мне показалось, что я его рассердила. Но он лишь сказал:

– Станешь ли ты разбивать зеркало, Серафина, только потому, что боишься в него смотреть?

– Что вы с ней сделаете?

Он поднял ее к солнечному свету, как будто выискивая в ней трещинки.

– Ее интересует ремесло святых, – проревел он. – После без малого семи сотен лет я вроде бы разобрался, как им овладеть. Теперь меня ждет свободная тысяча лет. Я посмотрю, что можно сделать.

Он сделал движение, как будто собираясь уходить, но тут со всех сторон раздались крики: кричали самсамийцы, стоящие позади меня, гореддийские и нинийские солдаты на юге и весь город вместе с ними.

– Святой Пандовди!

Видимо, они услышали, как я зову его по имени, но как они поняли, что он святой? Что видели они? Различали ли огонь его сознания?

Пандовди замер и посмотрел на крошечных человечков, окружавших его. На его лице отразилась усталость.

– Я не уношу с собой все твои проблемы, Серафина, – провозгласил он. – Только самую маленькую. А вот с этим, – он обвел жестом армии вокруг нас, – придется разбираться тебе.

– Я понимаю. – Мой голос зазвучал тише – потому что теперь я слышала его своими реальными ушами. Я возвращалась в свое тело, но пыталась противиться этому. – Как мне поддерживать такой огонь? – крикнула я.

– Невозможно все время жить вот так, наизнанку, – проговорил Пандовди, обернувшись через свое скалоподобное плечо. – Это как-то чересчур, даже для меня.

– Но я не хочу переставать видеть!

Он рассмеялся, и вместе с ним засмеялась земля под нашими ногами.

– Не перестанешь. Ты вернешься к этому, да и вообще будешь теперь мерять мир совсем иными категориями. Но оставаться здесь нельзя. Отпусти этот огонь, доброе сердце. Отдай его миру. Он еще придет.

Пандовди повернулся на своих гигантских пятках, вырвав кусок земли с пастбища, на котором стоял, сделал четыре огромных шага и оказался на другом конце города. Он направлялся на север, к горам. Он прошел сквозь Королевские леса, переступил через первую гряду холмов и исчез.

Я снова взглянула на огненное пламя, которое звали Абдо. Мы пришли к молчаливому соглашению и снова вернулись в свои тела. Наше огромное пламя взорвалось, распространяя волны справедливости, любви и памяти. Оно пошло кругами по всему миру, постукивая косточками знаний, сотрясая сердце самодовольства и отражаясь эхом в тысячах умов.

Я обнаружила, что лежу спиной в грязи. Меня тошнило, и кружилась голова. Я успела слегка привстать и увидеть, как городские ворота открываются и златоволосая королева на гнедой лошади галопом мчится ко мне, окутанная прозрачным солнечным светом.

А потом опустилась благословенная темнота.

36

Первое, о чем я подумала, когда пробудилась: я попала на Небеса. Я лежала на облачке. Теплый осенний ветерок раздувал прозрачные шторы, походившие на невесомые крылышки Благословенных. Лучики оставляли позолоту на каждом предмете, которого касались. Золотой дом был построен из солнечного света. Теперь все обрело смысл.

Это была не моя комната, ни одна из них. Я с трудом приподняла голову, потому что она была очень тяжелой, и увидела Киггза, который сидел ко мне спиной и что-то писал за столом.

Ох, хорошо – он тоже умер. Я была не одна.

– Она пошевелилась! – воскликнул он, услышав мое тяжелое дыхание – или треск облачков подо мной. Он бросился ко мне, опустился на золотистую поверхность моей призрачной кровати и прилег рядом, подперев голову рукой. Он убрал прядь волос (штормовую тучку) с моего лица и улыбнулся. В его глазах сияли звезды.

– Предупреждая твой вопрос: ты проспала весь день. – Он поднес руку к подбородку, а потом прижал ее к щеке, как будто хотел стереть со своего лица глупую улыбку. Но у него не получалось, и он бросил попытки. – Я переживал. Мы все переживали. Этот огромный святой, и огонь, и ты… – Он развел руками, словно пытаясь показать, насколько все это было непостижимо. – Как ты все это сделала?

Я покачала головой, которую наполняли тысячи солнц, сияющих и звонких. Они мешали мне разговаривать. Возможно, я все-таки была не на Небесах, но я больше не принадлежала этому миру. Вероятно, теперь я сама стала миром. А может, разницы и вовсе не было.

Я закрыла глаза, чтобы усмирить буйство, разворачивающееся вокруг меня. Мир больше не пылал, но отголоски того огня были повсюду. Память об огне. Это по-прежнему было как-то чересчур. Я ощущала все и сразу.

– Война… – начала я голосом, шуршащим как осенние листья.

– Объявлен мир, – сообщил Киггз. – Глиссельда провела переговоры со всеми сторонами. Регент Самсама возвращается домой, поджав хвост. Лоялисты и Старый Ард еще здесь – пытаются залатать порванные крылья и разбитое доверие, но они тоже скоро отбывают. Генерал Зира сообщила, что Комонот пробился в Кераму, но подробностей мы пока не знаем.

Киггз наклонился ко мне, и я почувствовала его дыхание на своем ухе.

– Когда святой Пандовди взял Джаннулу на руки, я что-то ощутил. Какую-то печаль, но и облегчение тоже. Как будто я всего мгновение любил ее и теперь хотел, чтобы у нее все было хорошо. Я хотел, чтобы у всего мира все было хорошо. Невероятное ощущение. А потом, прежде чем ты потеряла сознание, это чувство накрыло меня снова, это взрыв… чего?

Я чувствовала, как пылает его огонь, даже с закрытыми глазами. Он горел слишком ярко, чтобы на него смотреть. Я потянулась к нему и дотронулась до его щеки. Он взял мою руку и поцеловал ладонь.

У меня перехватило дыхание. Я казалась себе открытой раной: все ощущения стали в десять раз острее.

– Я не хочу никак это называть, – проговорила я, пытаясь перевести дыхание.

Он рассмеялся – словно солнечные блики на воде.

– Джаннула сияла, но потом святой Пандовди… и ты…

– И Абдо, – добавила я. Он не знал, что видел с нами Абдо.

Киггз продолжал задавать мне вопросы, на которые нельзя было ответить.

– Я хочу понять, что я видел. Хочу знать…

– Святая ли я?

– Нет, я не это хотел спросить, – мягко ответил он. – Но ни в чем себе не отказывай, ответь и на этот вопрос.

Я прищурила глаза еще сильнее. Я медленно приходила в себя, но этот вопрос ускорил процесс, заставил меня вспомнить о своем физическом теле. Моя сорочка – кто переодел меня? – была слишком жесткой и натирала чешую. На пальцах ног остались ожоги. Во рту неприятно пересохло, и мне совсем не мешало бы сходить в уборную. Мое внимание одновременно концентрировалось на всем, что болело, доставляло дискомфорт и неправильно функционировало. Я накрыла глаза рукой.

– Не знаю насчет всего остального, а Пандовди и правда может быть святым.

– Согласен, – произнес Киггз.

– Я видела все, Киггз. Я держала в своем сознании сразу весь мир. – Больше я его уже не держала: я чувствовала, как он от меня ускользает. – Но не… я не могу назвать себя святой.

– Справедливо, – сказал Киггз. – Возможно, на этот вопрос нужно отвечать не тебе.

Я повернулась к нему лицом, все еще не открывая глаз.

– Но это было… невероятно. Я была чем-то бо́льшим, чем я сама, и весь мир был чем-то большим, чем просто мир. Как мне теперь с этим смириться, Киггз? – мой голос дрогнул под тяжестью этой новой печали.

– С чем, моя любовь? – спросил он.

Я обхватила его лицо ладонями. Было чрезвычайно важно, чтобы он меня понял.

– Как после такого снова научиться быть просто собой?

Он мягко рассмеялся:

– Разве ты не всегда была чем-то большим, чем ты сама? Разве это не у всех так? Никто из нас не является чем-то одним.

Конечно же, он был прав. Я наконец открыла глаза и оглядела его солнечную поверхность. Я заметила, что его зубы слегка кривоваты. Это было единственное, что отличало их от алмазов.

Его лицо было слишком гладким.

– Ты избавился от бороды, – пробормотала я.

Его брови удивленно изогнулись.

– Так она тебе все-таки нравилась? Глиссельда не могла понять, как такое возможно.

– Глиссельда! – воскликнула я, убрав ладони с его лица. – Как она?

Он решительно кивнул.

– Она королева, – насмешливо произнес он. – Да еще какая. Мы таких никогда не видывали. – Он улыбнулся. – Мы с ней поговорили и признались друг другу в проступках наших сердец. Я думаю, мы друг друга поняли. То, что остается сказать, пожалуй, должно быть сказано в твоем присутствии, потому что тебя это тоже касается.

Моя голова наклонилась к нему, а потом упала назад и провалилась в подушку. Он опустил голову рядом с моей и провел пальцем по моей щеке. Я вся пошла кругами, словно океан.

– Все будет хорошо, – сказал он.

Он был прав: я это видела. Все было хорошо – или могло стать, если мы все станем над этим трудиться. Мы были пальцами мира и должны были сами в себе наводить порядок.

У меня не было возможности ему это объяснить, потому что он меня поцеловал.

Кто знает, как долго длился тот поцелуй? Я научилась выходить за границы времени.

К вечеру я уже полностью вернулась в себя. Живые существа вокруг меня по-прежнему светились – итьясаари полыхали, словно факелы, – но я уже не могла видеть все одновременно. «Невозможно все время жить вот так», – сказал Пандовди. В какой-то мере это было облегчением. Оставалось множество повседневных дел, которые требовали моего внимания.

Той ночью все итьясаари сидели вместе со святым Юстасом у постели Недуара. Мы провели частную службу в семинарии и погребли его под святой Гобнайт на рассвете. На церемонии присутствовали лишь итьясаари, принц Люсиан Киггз и королева Глиссельда – семьи в Нинисе у него не было.

Дама Окра Кармин, посол его страны, проследила, чтобы были соблюдены все нинийские обычаи: надела на его голову и ноги еловые венки и положила ему сосновое печенье и сладкое сегошское вино. Она плакала больше остальных: ей было стыдно за все, что она сделала и чем оказалась. Я не знала, как ей помочь. Мое прощение – или прощение Бланш – не могли помочь искупить эту вину.

Недуар был погребен в настенной нише в катакомбах собора. Я плакала, вспоминая доброго, неудачливого доктора. Однажды он спросил меня: «Неужели мы сломлены навсегда?» Тогда я не могла ответить на этот вопрос, но теперь, кажется, знала, что сказать. Когда все стали расходиться, я прошептала могильной плите: «Нас никогда не поздно починить, доброе сердце».

Бланш, стоящая на коленях неподалеку, услышала меня. Она встала, стряхнув пыль веков с темно-синего платья (я заметила, что никто не надел белое, хотя это и была похоронная церемония). А потом взяла меня за руку и, ничего не говоря, повела к выходу из катакомб.

Мы поравнялись с остальными на склоне холма по пути к замку Оризон. Солнце скрылось под одеялом дымки, и ветер нес прохладу; скоро должна была наступить поздняя осень с ее дождями. Мы шли вперед, пока вдруг не услышали за своими спинами крик. Голос одновременно казался чужим и знакомым.

– Фина! Принц Люсиан!

Улица была полна людей, которые следовали за нами, делая вид, что идут по своим делам. Киггз подошел ко мне и указал рукой направление.

– Это же не..?

– Да! – снова раздался крик. Абдо вынырнул из-под телеги, нагруженной дровами, и со всех ног бросился к нам.

– Ты его слышишь? – спросила я у Киггза.

– Как его не слышать? Он же орет.

– И буду орать еще и еще! – кричал Абдо. – Не могу прекратить орать!

Он был весь в грязи, как и подобает мальчику, который несколько недель жил в придорожном храме и бродил по болотам. Его волосы спутались, в них застряли кусочки мха и веточки. Самой чистой его частью была улыбка – огромная и сияющая, как луна.

– Всем привет! – закричал он, не шевеля губами. Остальные полудраконы уже успели распахнуть рты, теперь им оставалось только выпучивать глаза, что они и делали, причем с пугающей интенсивностью.

– Как у тебя это получается? – спросил Ларс.

Абдо завихлял бедрами в танце, высунув язык и приставив к голове руки – целую и больную, – словно это были оленьи рога.

– Я все понял! Мой разум так же огромен, как мир. Если бы мне захотелось, я мог бы поговорить со всеми сразу. Это, конечно, не вполне то же самое, что речь, но звучит так же, правда?

Он пользовался огнем своего сознания – как и я в день встречи со святым Пандовди, когда все услышали, что я назвала его по имени. Теперь его можно было слышать и ушами, и разумом, и сердцем сразу.

– Это было бы не так странно, если бы ты шевелил губами, когда от тфоего лица исходят сфуки, – сказал Ларс.

– О! – воскликнул Абдо, искривив губы. – Я долго не тренировался.

Он делал неверные движения в неподходящее время, явно притворяясь. Смотреть на это было трудно.

– Можешь потренироваться дома перед зеркалом, – предложила я.

Он пожал плечами и широко улыбнулся, слишком довольный собой, чтобы реагировать на критику. Он прыгал вокруг нас, по очереди приветствуя каждого полудракона. Он обнял Камбу, сидящую в кресле, и засмеялся, когда она сказала, что ему нужно в ванную. Бланш, все еще сжимающая мою руку, изумленно на него смотрела, и ее губы медленно расползались в улыбке.

Итьясаари не хотели оставаться на ночь в Саду Благословенных, и я разделяла их позицию. Я при первой же возможности попросила перенести мои вещи обратно в старые покои.

Бланш, Од Фредрика и Джианни Патто устроились в большом посольском доме дамы Окры, пока она готовила все необходимое для их возвращения в Нинис.

– Им понадобятся гарантии и защита, я уже не говорю о поддержке, – объяснила она, навязчиво суетясь вокруг меня. Я зашла к ней в гости. – Граф Пезавольта не уверен, что они ему нужны. Сказал, что они «разрушают устои» и «делят общество на два лагеря». Ну что ж, я думаю, что смогу вбить в него уверенность.

– Мы будем рады, если они останутся в Горедде, – начала я. – Королева сказала…

– Я знаю, – проговорила она, и ее лягушачье лицо исказилось в печальной гримасе. – Но ты должна понимать, что теперь Горедд ассоциируется у них с… с тем временем. Нельзя их за это винить.

Я их не винила, но жалела, что обстоятельства не сложились иначе.

Ларс пока оставался во дворце, но к Виридиусу так и не вернулся. Старик передал ему через меня послание: он прощал Ларса и хотел, чтобы тот снова жил с ним, но юноша лишь грустно улыбнулся и сказал: «Пока что я не могу простить сам себя». Он бродил по дворцу, как привидение.

До нас дошли новости, что Порфири предотвратила дальнейшую агрессию со стороны Самсама, одержав уверенную морскую победу. Порфирийские итьясаари хотели отправиться домой, прежде чем снег затруднит передвижение по дорогам. Гайос, Гелина и Мина говорили, что хотят продолжить свои путешествия после того, как проводят остальных. Им оставалось только дождаться, когда Камба и Пэнде поправятся в достаточной мере, чтобы перенести путешествие.

Камба шла на поправку: она уже начала делать первые неуверенные шаги по замку, опираясь на палочку. Увы, Пэнде повезло меньше. Я надеялась, наперекор рассудку, что после исчезновения Джаннулы ему станет лучше, но он по-прежнему лежал без движения. Его состояние никак не менялось.

Однажды днем Ингар вывез его во двор посмотреть, как Камба тренируется ходить. Светило солнце, подернутое легкой дымкой: старик смотрел в пустоту, уронив обвисший подбородок на грудь.

Я помогала Камбе держать равновесие, а Ингар поправлял одеяло на коленях Пэнде.

– Я чувствую себя страшно виноватой перед Паулосом Пэнде, – тихо проговорила я, удобнее перехватывая руку на талии Камбы. – Если бы я смогла освободиться раньше…

– Я тоже обычно сначала во всем виню себя, – проговорила Камба. Она по-прежнему ходила с бритой головой в знак траура, но уже надела золотые сережки. – Только вот мир редко бывает так прост, чтобы держаться на нас одних. Пэнде сыграл свою роль. Он рассказал вам, что ваш разум скован и что это проблема, но предпринял ли он хотя бы малейшую попытку вам помочь?

– Он этого не заслужил, – сказала я, не понимая, к чему она ведет.

– Конечно, нет, – ответила Камба. – Но вы тоже не заслуживаете нести груз вины на плечах. Иногда люди стараются как могут, но все заканчивается не так, как хотелось бы.

Пока я обдумывала ее слова, к нам подошел Ингар. Он широко улыбался. Я уступила ему место рядом с Камбой.

– Я думаю, мы можем сделать так, чтобы старику было комфортно ехать домой, – сказал Ингар. – Есть специальные кареты для инвалидов: у них хорошие пружины и они почти не трясутся. Я попрошу у Флоксии, чтобы она достала нам такую. Если есть люди, которые родились, чтобы торговаться, так это она.

Я заметила, какие местоимения он использовал.

– Вы возвращаетесь в Порфири, Ингар?

– Я слишком мало времени провел в их библиотеке, – сказал он и поцеловал Камбу в щеку. Камба поцеловала его в лысую макушку.

– Но ваша библиотека теперь здесь, – сказала я и, к своему удивлению, поняла, что хочу, чтобы он остался.

Его глаза виновато смягчились.

– Я уже прочитал все книги в своей библиотеке.

– Разумеется, – сказала я. – Что за глупости я говорю.

Я обняла их обоих. Камба долго не отпускала меня из объятий.

– Приезжайте к нам в гости, – предложила она. – Для вас в нашем саду всегда найдется место.

– Спасибо, сестра, – произнесла я сдавленным голосом.

Порфирийцы подготовились к отъезду за три дня. Отпускать их было больно, но больнее всего было прощаться с Абдо.

Этот мальчик, да благословят его святые, не умолкал с того момента, как встретил нас на холме, но теперь он, по крайней мере, научился шептать. Это было непростой задачей: он мог транслировать свой голос на весь город, если бы захотел. К каждому из нас то и дело обращался его жутковатый, бестелесный голос. Чтобы научиться говорить тихо или только с несколькими людьми за раз, требовалось больше практики.

Накануне отъезда порфирийцев я зашла в маленькую гостиную в королевском крыле дворца, где уже сидели Киггз, Глиссельда и Абдо. Последний, похоже, наконец осознал, что уезжает, и вел себя тише, чем обычно. – Мы будем рады, если ты останешься, – ласково сказала королева. – Мы можем дать тебе множество возможностей проявить свои таланты. Может быть, даже найдем применение твоему озорству.

Абдо покачал головой:

– Мне нужно вернуться домой. – Он опустил взгляд на руки – здоровую и неподвижную, – которые держал на коленях. – Мне нужно помириться с матерью. Когда я увидел… – Он замолчал, подбирая слова. – Каково было вам, Фина, когда вы открыли свое сознание и все увидели?

Кровь прилила к моим щекам. Я еще ни с кем этого не обсуждала, не считая того, что сказала Киггзу (теперь вспоминать те слова было неловко). Я чувствовала, что не в силах об этом говорить.

– Все озарил яркий свет, и… эээ… Представьте, каково бы было увидеть музыку или мысль.

Глаза Глиссельды устремились вдаль, будто она пыталась это представить. Киггз наклонился ко мне, упершись локтями о колени, и спросил:

– Это было словно Небеса?

Его вопрос застал меня врасплох, но у Абдо нашелся ответ:

– Так их описывали ваши святые. Мне же это напомнило наших богов – не буквально, не так, как их ваяют в статуях. Я имею в виду трепещущее пространство между ними, где Неизбежность превращается в Случай, а Случай перетекает в Неизбежность. Мир становится таким, каким должен быть, и таким, каким иногда бывает, и это одно и то же. Все вокруг правильно и соединено между собой, и ты понимаешь все это и любишь, потому что сам находишься во всем, а все находится тебе.

– С любовью ко всему миру, – проговорил Киггз, цитируя Понтеуса.

Именно это я и ощутила тогда – я едва не заплакала от воспоминаний, – но даже красноречивое описание Абдо не полностью это объясняло. Такие вещи нельзя сказать словами. Небеса, боги – все эти концепции были чересчур узки.

– Так что же ты будешь делать после того, как помиришься со своей мамой-жрицей? Будешь служить в храме, который когда-то высмеивал? – Когда я облекла мысль в слова, они прозвучали грубо, но я не представляла, как Абдо смог бы уместить все, что он испытал, в ограниченное пространство храма.

Но, с другой стороны, я же в себя как-то уместилась.

– Что-то вроде того, ответил Абдо, улыбаясь.

– Я думаю, это чудесно, – провозгласила Глиссельда, приподняв подбородок и строго на меня взглянув. – Если ваши жрецы хотя бы чуть-чуть похожи на наших священников, Абдо, в этой профессии нужны такие добрые люди, как ты. У тебя получится помочь своему городу.

Я не могла понять, то ли все это казалось мне плохой задумкой, то ли я просто чувствовала, что буду ужасно по нему скучать.

Вскоре Абдо ушел, поклонившись Глиссельде и пожав руку Киггзу. Они пожелали ему удачного путешествия. Когда пришла пора прощаться с ним, на мои глаза навернулись слезы. Я долго обнимала его в тишине, и он сказал в моей голове: «Я буду не так уж далеко от вас, мадамина Фина. Нельзя пройти через все, через что прошли мы с вами, и не оставить по пути частичку себя».

Я поцеловала его в лоб и выпустила из объятий.

Бланш при помощи квигутлов починила переговорное устройство Глиссельды, и мы наконец связались с ардмагаром Комонотом. Он добрался до Керамы, но не без трудностей.

– Враг превосходил нас числом в два раза, – рассказывал он, – но вы не представляете себе, как бились эти изгнанники! Они вложили в сражение свои чувства. Никогда не видел ничего подобного. И в какой-то степени нам повезло. Я добрался до Глаза Керамы – это огромный амфитеатр в небе, где заседает Кер, – и занял Опаловый офис. Бои вокруг нас стихли. Стоило Старому Арду увидеть, что я сделал, как они вспомнили, что драконы – это нечто большее, чем следование зловредной идеологии, направленной против людей. У нас есть традиции и протоколы, четкий порядок действий. И порядок престолонаследия гласит: можно защищать себя законом или когтями. Больше никаких трусливых махинаций и дорогостоящих войн.

Он окончил войну. Киггз и Глиссельда от всего сердца его с этим поздравили. Его ждали месяцы – а может, даже годы – споров и обсуждений: нужно ли полностью уничтожать институт Цензоров; как ввести изгнанников в жизнь Танамута; должно ли избирать ардмагара и как-то ограничивать срок его власти. Но Комонот радовался этой перспективе:

– Не важно, сколько времени на это уйдет. Мы ведем обсуждения, а не перекусываем друг другу глотки. Это точно перемена к лучшему.

Я рассказала ему о состоянии Ормы, и он сразу посерьезнел.

– Может быть, Эскар догадается, каков спусковой крючок для его воспоминания-жемчужины, – тихо проговорил он. – Но она сможет прилететь к вам только через несколько месяцев. Она передает воспоминания своему будущему яйцу, но как только она его отложит, сможет делать, что захочет.

Глиссельда бросила на меня недоуменный взгляд, не зная, как реагировать на эту новость.

– Я рада за вас, ардмагар, – сказала я, – хотя немного опечалена за дядю.

– Меня еще рано поздравлять, – мрачно сказал старый саар. – Я посматриваю, как идут дела у порфирийских птенцов. Боюсь, чтобы воспитывать детей, недостаточно просто кусать их за загривок. И, Серафина, – добавил он, – я услышал, каким тоном ты сказала предыдущее предложение, и понял, что он противоречит твоим словам. Вот каким прозорливым и чувствительным я стал.

Я закатила глаза перед Киггзом и Глиссельдой.

– И? – спросила я.

– И тебе не нужно бояться за дядю, – проговорил он. – Эскар исполнила свой долг в Танамуте и снова сможет вернуться к Орме, как только появится возможность. Раньше я бы строго ее за это осудил и отправил на отсечение памяти. А теперь я лишь поражаюсь тому, как много могут вместить наши сердца.

Киггз и Глиссельда поженились еще до конца года.

Мы втроем решили, что свадьба необходима, но, я думаю, у каждого из нас были свои причины. Глиссельда не могла вынести мысль о том, чтобы выйти замуж за кого-то другого: если ей нужно было заключить брак, то исключительно с ее милым старым другом, который знал ее лучше всех на свете и соглашался, что союз нужен только лишь в политических целях. Что касается Киггза, можно сказать, что он уже был женат – на Горедде. Его бабушка хотела, чтобы кузены правили вместе: это был вопрос долга и чести, и к тому же я убедила его, что не возражаю.

Это может показаться странным, но я и правда не возражала. Мы трое знали, кем приходимся друг другу. Мы планировали, обговаривали и создавали свой собственный жизненный путь, и это было только наше дело и ничье больше.

Глиссельда оказалась, в некотором смысле, настоящей приверженкой традиций: свадьба должна была включать в себя шикарный ночной пир, службу в соборе, свадебное путешествие и так далее. Она хотела типичную гореддийскую свадьбу, которая стала бы первым праздничным залпом нового правления и мирной эпохи.

Ночной пир представляет собой именно то, что сразу приходит в голову: он длится всю ночь. Мы начали с праздничного ужина, потом пришла пора увеселений, затем – танцев (когда ужин успел немного перевариться), за которыми последовали новые развлечения и стратегический сон (а также пылкие уверения, что никто и не думал засыпать), и наконец, когда солнце поднималось над горизонтом, состоялась торжественная церемония в соборе Святой Гобнайт.

Разумеется, я занималась увеселительной программой. Вернуться к старой работе было странно, но было в этом что-то успокаивающее. В течение вечера я играла на флейте и лютне, дважды скромно танцевала со своим принцем.

Чего я не ожидала, так это молчаливого трепета толпы. Люди с особым интересом следили, когда я играла и танцевала, а также собирались вокруг меня молчаливым кружком, чтобы посмотреть, как я пью прохладительные напитки и пытаюсь незаметно поправить платье.

Все эти люди что-то видели. Я слышала, что даже те, кто прятался в тот день в тоннелях, могли видеть свет Пандовди и чувствовать рокот его голоса. Мы бросили камешек в воду, и от него только начинали расходиться круги.

Я ехала в одной карете с дамой Окрой.

– Что-то ты слишком радостная, – проговорила она с тщательно выверенной небрежностью. – Джаннула не захватывала тебя, поэтому ты не знаешь: ее сознание иногда протекало в наше. Она знала, как ты относишься к принцу.

– Об этом знают все итьясаари? – спросила я. Новости встревожили меня меньше, чем она, возможно, надеялась.

Она пожала плечами, и по ее лягушачьему лицу растеклась усмешка.

– Возможно. У меня только один вопрос: как ты относишься к тому, что от королевы Глиссельды ждут наследника?

Удивительно, но ее бестактность – то, как спокойно она ее произнесла – окончательно меня успокоила.

– Проведем долгое собрание, на котором Киггз будет страдать, а Глиссельда – его дразнить. Обычно порядок таков.

– А ты? – спросила она, бросив на меня хитрый взгляд. – Что будешь делать ты?

– То же, что и обычно, – сказала я, внезапно осознав, как все обстоит на самом деле. – Я буду тянуться к ним и служить мостиком между их мирами.

Никто из людей не является чем-то одним – внутри миров есть другие миры. Те из нас, кто может пересекать такие границы, одновременно благословенны и обременены тяжким грузом.

Я вышла из кареты на солнечный свет и слилась с толпой. На моем лице была улыбка. Я вступала в этот мир.

Эпилог

Мои новые покои раньше принадлежали матери Сельды, принцессе Дион. Обстановку в спальне полностью изменили, но я никому не позволила прикасаться к гостиной: мне нравились темные панели и тяжелая резная мебель. Сельда настояла, чтобы я взяла клавесин, который когда-то украшал южную террасу, и я не смогла устоять. Он странно смотрелся в этой комнате, но нужно же было хоть как-то занимать пространство?

Одним дождливым днем я как раз сидела за инструментом, когда паж привел его ко мне. Я не подняла взгляд – это требовало от меня всей возможной храбрости, и мне нужно было еще немного музыки, чтобы ее обрести. Его моя грубость не беспокоила.

Он уселся рядом с дверью, дожидаясь меня. Я играла одну из фантазий Виридиуса, но потом мягко перешла на музыку, сочиненную моей матерью. Это была фуга, которую она посвятила своему брату. Я любила ее безмерно. Она правильно отражала его характер: солидность басовых нот, рациональность среднего регистра и редкие, неожиданные блестящие нотки в верхах. Покой, движение и легкий привкус грусти – грусти моей матери. Она по нему скучала.

Я тоже по нему скучала, но могла это перенести. Я глубоко вздохнула.

Я сыграла последние арпеджио и обернулась к нему. На Орме по-прежнему была горчичная ряса Ордена святой Гобнайт. Я покрутила на пальце его кольцо, надеясь, что я правильно поняла его намек, и он действительно сделал воспоминание-жемчужину.

Узнать это будет непросто.

Он не обращал на меня внимания. Он изучал потолок с кессонами[15], слегка приоткрыв рот.

– Брат Норманн? – окликнула его я.

Он вздрогнул:

– Я прервал твои занятия.

Я сделала это осознанно.

– Ты не узнал эту песню?

Он уставился на меня круглыми глазами, видимо пытаясь проанализировать неожиданный вопрос. Отныне нам предстояло делать это снова и снова, если мы хотели обнаружить рваный край хотя бы какого-нибудь воспоминания. Нужно будет каждый раз заставать его врасплох.

– Я не знаю тебя, – сказал он наконец.

Я считала хорошим знаком любой ответ, кроме отрицательного.

– Тебе понравилось? – настаивала я.

На его лице проступило непонимание.

– Аббат сказал, что тебе нужен переписчик и ты хочешь провести собеседование, но мне такая работа неинтересна. Я подозреваю, ты хочешь продолжить расспросы, но это бесполезно. У меня нет ни одного воспоминания о тебе до того, как Джаннула привела меня сюда. Я просто хочу закончить учебу и вернуться…

– Тебе правда так интересна история монашества? – спросила я.

В окна бил ледяной дождь. Орма поправил очки. Потом сглотнул, и его кадык дернулся.

– Нет, – наконец признался он. – Но дестальция, которую я принимаю от сердечного заболевания, подавляет эмоции. Так что мне неинтересно вообще ничего.

– Из-за нее ты не можешь летать, когда обращаешься в истинное обличье. – Я готовилась к этому разговору.

Он кивнул.

– Поэтому мы и не принимаем это как само собой разумеющееся.

– Ты помнишь, каково это – летать?

Он поднял на меня свои черные непроницаемые глаза.

– Как я могу не помнить? Если они захотят вырезать это, им придется убирать слишком многое. У меня не останется… воспоминаний… – На секунду его взгляд обратился в пустоту.

– Некоторых кусочков не хватает, – сказала я. – Ты это заметил.

Он провел пальцем по шраму на черепе.

– Пока ты об этом не заговорила, не замечал. Я бы списал это на особенности психологии пациента, но… – Выражение его лица было словно плотно задернутая штора. – Есть вещи, которые не получается объяснить логикой.

В его характере была одна наследственная черта – он любил задавать вопросы. И эта особенность навлекла на него не меньше бед, чем эмоции, а может, даже и больше. Я была уверена, что смогу возродить его любопытство, если продолжу его разжигать.

– Знаешь, та песня, которую я играла… Это ты меня научил. Ты был моим учителем.

За очками я не видела его глаз. Стекла в окнах звенели от ветра.

– Приходи работать у меня, – предложила я. – Ты сможешь постепенно прекратить принимать дестальцию. Я знаю, как это правильно делать. Мы снова найдем то, что они украли. – Я вытянула руку вперед и покачала перед его глазами кольцом. – Я думаю, ты сам себе сделал воспоминание-жемчужину до того, как тебя поймали.

Он переплел свои длинные пальцы.

– Если ты ошибаешься, если у меня правда пирокардия, я могу умереть.

– Да-а, – медленно произнесла я, размышляя, не могли ли Цензоры наделить его пирокардией в качестве приятного подарка. Нужно будет спросить Эскар, когда она прилетит. – Я думаю, это не исключено. Но считаешь ли ты историю монашества мощным стимулом к жизни?

– Я не человек, – сказал он. – Мне не нужен смысл жизни. – Жизнь – это мое состояние по умолчанию.

Я не сдержалась и расхохоталась так, что на глазах выступили слезы. В этом ответе заключалась квинтэссенция Ормы, первоэлемент «орманства» в чистом виде.

Он наблюдал за тем, как я смеюсь, с таким видом, будто я была невиданной шумной птицей.

– Ты не убедила меня, что на это стоит тратить твое и мое время, – сказал он.

Мое сердце болезненно сжалось.

– Разве ты никогда не мечтаешь снова взлететь?

Он пожал плечами:

– Если это грозит мне смертью от пламени, мои желания не имеют значения.

Я приняла этот ответ за однозначное: «Да, мечтаю».

– Раньше ты летал с помощью своего сознания. В метафорическом смысле. Ты интересовался всем на свете. Постоянно задавал неудобные вопросы. – У меня сорвался голос, и я откашлялась.

Он смотрел на меня, но ничего не отвечал.

У меня упало сердце.

– Неужели тебе хотя бы слегка не любопытно?

– Нет, – отрезал он.

Он встал, собираясь уйти. Я тоже встала и в отчаянии подошла к окну. Я не могла заставить его отказаться от дестальции. Не могла принудить стать моим другом. Он мог выйти из этой комнаты, решив никогда больше со мной не встречаться, и я ничего бы с этим не сделала.

За моей спиной раздался скрип скамейки по полу, а потом несколько неуверенных нот на клавесине. Так мог бы играть ребенок, который с осторожностью подходит к инструменту в первый раз в жизни.

Я не отрывала глаз от ручейков, бежавших по стеклу.

Он взял аккорд, потом еще один, а затем прозвучал тихий взрыв искристых нот – первые аккорды «Сюиты к Инфанте» Виридиуса.

Я резко обернулась, чувствуя, как в горле растет ком. Орма сидел с закрытыми глазами. Он сыграл первые три строчки, а потом сбился и остановился.

Он открыл глаза и поймал мой взгляд.

– Единственное, что они не могут удалить, не повредив остальные системы, – это мышечная память, – тихо произнес он. – Это делали мои руки. Что это было?

– Фантазия, которую ты раньше играл, – ответила я.

Он медленно кивнул.

– Мне все еще не любопытно. Но… – Он перевел взгляд на дождь. – Я начинаю этого хотеть.

Я жестом попросила его немного подвинуться. Он освободил мне место, и мы сидели так до самого вечера, ничего не говоря, а просто позволяя рукам гулять по клавишам и вспоминать.

Глоссарий

Агогой – семьи-основатели Порфири, ныне составляющие правящую Ассамблею.

Ард – переводится с мутья, языка драконов, как «порядок, правильность»; также может обозначать батальон драконов.

Ардмагар – титул предводителя драконов; приблизительный перевод – «верховный генерал».

Библиагатон – огромная библиотека в Порфири.

Бластэйн – столица Самсама.

Василикон – зал, где собирается правительство Порфири.

Все святые – все святые на Небесах. Не составляют единое божество; скорее, их стоит рассматривать как коллектив.

Гаар – порфирийская паста из анчоусов; на вкус приятнее, чем кажется по названию.

Гоманд-Айнн – место, где верные Комоноту войска потерпели ужасное поражение.

Горедд – родина Серафины, входит в Южные земли (форма прилагательного – гореддийский).

Дестальция – драконье лекарство, подавляющее эмоции, утоляющее боль и излечивающее пирокардию.

Донкэс – деревушка в нинийских горах.

Дракомахия – военное искусство, используемое для борьбы с драконами; изобретено святым Огдо.

Дублет – короткий приталенный мужской пиджак, часто шьется с подкладкой.

Замок Оризон – здание, где заседает правительство Горедда. Находится в Лавондавиле.

Зокалаа – центральная площадь Порфири.

Итьясаари – полудракон (порфирийское название).

Квигутл – маленький, не умеющий летать подвид драконов, у представителей нет крыльев, зато есть искусные руки; делают грязную и хлопотную работу, которую не могут или не хотят выполнять драконы.

Квигхоул – гетто в Лавондавиле, предназначенное для драконов и квигутлов.

Кер – совет генералов-драконов, который может давать советы ардмагару.

Керама – столица Танамута.

Лаборатория № 4 – тайное служебное здание цензоров в Танамуте.

Лавондавиль – родина Серафины и самый большой город в Горедде, названный в честь королевы Лавонды, заключившей мир с драконами сорок лет назад.

Лайка – остров рядом с Порфири, где стоит порфирийский флот.

Лахис – порфирийская богиня неизбежности, иногда именуемая Страшной Неизбежностью.

Лоялисты – драконы, вставшие на сторону Комонота в гражданской войне.

Лютня – музыкальный инструмент, на котором часто играют медиатором.

Мекони – река, текущая из долины реки Омиги в глубь Танамута.

Метасаари – квартал в Порфири, где живут ссыльные драконы.

Миниатюрная кегля – маленькая кегля, используемая для игры в настольный боулинг, а также в боулинг на лугу.

Мирный Договор Комонота – мирное соглашение между Гореддом и драконьим народом.

Монтесанти – монастырь Ордена святого Абастера в Нинисе.

Мутья – язык драконов, переданный звуками, которые могут быть произнесены с помощью человеческого рта.

Небеса – согласно писаниям святых жизнь после смерти; в нее верят жители Южных земель.

Нинис – страна к юго-востоку от Горедда, входящая в состав Южных земель (форма прилагательного – нинийский).

Омига – главная река Порфири.

Отсечение памяти – хирургическое удаление воспоминаний драконам, в психике которых возникли отклонения, осуществляется Цензорами.

Палашо – дворец (нинийское название).

Пинабра – огромный сосновый лес на юго-востоке Ниниса.

Пирия – липкая, легко воспламеняющаяся субстанция, используемая для того, чтобы поджигать драконов; второе название – огонь святого Огдо.

Пирокардия – смертельное сердечное заболевание у драконов.

Порфири – маленький город-государство в устье реки Омиги, расположенный к северо-западу от Южных земель; первоначально представлял собой колонию темнокожих людей, пришедших с севера; также это название может относиться к территориям вдоль реки Омиги, которые находятся под контролем города.

Псалтырь – сборник религиозных стихов, обычно с рисунками; в гореддийских псалтырях есть молитва каждому из главных святых.

Саар – «дракон» по-порфирийски; часто используется в Горедде в качестве сокращения слова саарантрас.

Саарантрас – «дракон в человечьем обличье» по-порфирийски (множественная форма – саарантраи).

Самсам – страна к югу от Горедда, где вечно идут дожди, входит в состав Южных земель (форма прилагательного – самсамийский).

Святая Гобнайт – покровительница трудолюбивых и настойчивых; в честь нее назван собор в Лавондавиле.

Святая Ида – покровительница музыкантов и исполнителей; в честь нее названа музыкальная консерватория в Лавондавиле.

Святая Йиртрудис – еретичка; истинная покровительница Фины, написавшая одну интересную книжицу.

Святая Капити – воплощает жизнь разума; запасная покровительница Фины.

Святая Клэр – покровительница восприимчивых.

Святая Фионнуала – Повелительница Вод; в Нинисе известна под именем Фионани.

Святой Абастер – защитник веры, ненавидящий драконов, но любящий карать всех и вся; особенно почитаем в Самсаме, но то и дело упоминается повсюду.

Святой Виллибальд – покровитель рынков и новостей; в Нинисе известен под именем Вилибайо, а в Самсаме – под именем Виллибалтус.

Святой Огдо – основатель дракомахии; покровитель рыцарей и всего Горедда.

Святой Пандовди – потерянный святой.

Святой Таркус – еще один.

Сегош – столица Ниниса, центр искусства и культуры (форма прилагательного – сегошский).

Скондия – квартал в Порфири, находящийся недалеко от порта.

Старый Ард – драконы, противостоящие Комоноту и его лоялистам.

Танамут – обширная страна драконов, к северу от Южных земель, дикая и гористая.

Тур – огромный дикий бык, в нашем мире относится к вымершим видам. Жил в Европе до эпохи Ренессанса.

Упелянд – одеяние из богатой ткани с просторными рукавами, обычно носится с поясом; женские упелянды длиной до пола; мужские могут быть короче и доходить до колена.

Фнарк – самсамийская деревенька, в которой находится храм Святого Абастера.

Цензоры – организация драконов, не находящаяся под контролем государства, целью которой является поддержание чистоты драконьего сознания.

Чахон – бог случая в Порфири, которого иногда называют Веселым Случаем.

Шалмей – инструмент, похожий на гобой.

Южные земли – общий термин для Горедда, Ниниса и Самсама.

Благодарности

Писать эту книгу было все равно что растить дикого зверя. Вот те люди, которые не позволили ей меня съесть:

Арвен Бреннеман и Ребекка Шерман, которых я никогда в жизни не смогу отблагодарить в достаточной степени; Фиби Норт и Glassboard Gang; Нейтан Боссэ и Эрл Пич, заставившие меня задуматься о гармониках ровно тогда, когда это было необходимо; Inchoiring Minds и Madrigalians; Бекка, которая показала мне северные леса; Тамора Пирс, умеющая сражаться с чудовищами; Роуз Кертин и Стеф Синклэр, дающие консультации невежественным авторам; Иарла О Лионард; Джейкоб Аркаделт; Жоскен дэс Прэз; Бесси – мой верный велосипед; и, наконец, моя мама, которая всегда рада поговорить со мной об искусстве.

Я очень благодарна покойному Дугласу Адамсу, которому я обязана идеей вывернутого наизнанку дома, а также группе Pink Floyd – в этой книге можно найти бессчетное множество аллюзий на их творчество.

Наконец, спасибо Джиму, Дэну, Маллори и всем чудесным ребятам из издательства Random House, которые неизменно поддерживают меня и всегда очень ко мне добры. А также спасибо Скотту, Байрону и Уне: вы мое сердце и мой дом.

Примечания

1

Concerto grosso («большой концерт») – инструментальный жанр в музыке, зародившийся в эпоху барокко, основывается на чередовании и противопоставлении звучания всего состава исполнителей (итал. ripieno, «рипьено») и группы солистов (итал. concertino, «кончертино»).

2

Слезы мака – опиум.

3

Апсида – полукруглый выступ, примыкающий к церкви, там обычно находится алтарь.

4

Стихарь – облачение священнослужителя до середины колена.

5

Алебарда – секира на длинном древке.

6

Порфира – 1) пурпурная королевская мантия; 2) род морских красных водорослей.

7

Кабестан – механизм для перемещения грузов.

8

Атриум – внутренний дворик в помещении.

9

Солипсизм – философская доктрина, называющая сознание единственной реальностью и отрицающая объективную реальность материального мира.

10

Имя Гаргойелла образовано от слова «горгулья». Горгульи – мифические драконовидные змеи, которые часто изображаются с огромным открытым ртом.

11

Акант – растение с колючими листьями и белыми или пурпурными цветками, собранными в кисть.

12

Софизм – умозаключение, кажущееся правильным, но на самом деле являющееся ложным.

13

Квинтаккорд – двузвучие, состоящее из основного и квинтового тонов, обычно используется в игре на струнных.

14

Отводная стрельница – сооружение для дополнительной защиты входа в крепость.

15

Кессон – углубление в куполе, своде или потолке.

Content

Рэйчел Хартман
Серафина. Серебряная кровь

Персонажи

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Эпилог

Глоссарий

Благодарности

Примечания