Дарья Аркадьевна Донцова

Большой куш нищей герцогини

© Донцова Д.А., 2020

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2020

Глава 1

Из двух зол выбрать ничего хорошего не получится.

Я молча смотрела на жалюзи, лежавшие на подоконнике. Утро у тебя, Лампа, сегодня началось бурно. У вас бывают дни, когда все идет наперекосяк? «Крокодил не ловится, не растет кокос» – такие вроде слова есть в песне из любимого россиянами советского кинофильма «Бриллиантовая рука». А ведь когда я только открыла глаза и потянулась в уютной кровати, мне казалось, что сегодня все непременно пойдет как по маслу. Ай как здорово, я проснулась до звонка будильника с ощущением, что провела в объятиях Морфея часов эдак девять. Пребывая в прекрасном настроении, я включила свет и удивилась: правая сторона кровати была пуста. Куда подевался Макс? Обычно муж встает позже меня. Сколько у нас натикало? Я взглянула на часы на тумбочке и подпрыгнула. Восемь пятьдесят!

Я начала летать по квартире на реактивной метле. Киса бегом отправилась в школу, позавтракать она не успела, уже у лифта я сунула ей в руку бутерброд. Мопсиха Фира напрудила в холле лужу, ругать ее за это не стоило, собака привыкла гулять во дворе в семь. Муся, сестра Фиры, вроде ничего такого не сделала, но, торопясь за тряпкой, я поскользнулась в коридорчике, который ведет в кладовку, и поняла, что Муся тоже нарушила свод законов домашней псины, совершила большое преступление. В прямом смысле слова «большое».

В пол-одиннадцатого я навела в доме порядок. Кровать была убрана, пол помыт, мопсихи погуляли и поели. И я выяснила, почему не прозвенел будильник: я просто забыла его завести. Теперь можно спокойно попить кофе. Давно знаю, если день начинается с неприятностей, то их до вечера будет не менее трех. Просто отлично, что сегодня все они пришли толпой утром: будильник, собачьи безобразия и… Я вздохнула. Это две напасти. Жди, Лампа, третьего пинка, надеюсь, он не задержится и дальше день пройдет спокойно. Нет ничего хуже ожидания пакости.

Я вошла в кухню, чихнула, и… на подоконник упали жалюзи. Вместо того чтобы схватиться за голову и завопить: «Ну, за что мне все это?», я обрадовалась. Ура! Три неприятности! Все! Выдыхаю. Сегодня обошлось малым: опоздание Кисы на уроки, собачьи испражнения – это мелочь, а жалюзи давно пора менять, они старые, плохо открывались-закрывались, пообтрепались. Все, что ни делается, все к лучшему. Кисуля не попала на контрольную по математике? Отлично! Девочка хорошо учится, но ведь любой может двойку получить. Здорово, что я забыла включить будильник. Муся и Фира оставили «визитные карточки»? Зато долго гулять с ними не пришлось. На улице февраль, дует пронизывающий ветер, а Муся обычно выбирает место для, как говорит Киса, «покака» так долго, будто там всю жизнь провести собралась. Что лучше: бегать, трясясь от холода, полчаса по площадке для выгула или за пять минут вымыть коридор? Повезло тебе, Лампа. А упавшая штора вообще праздник, теперь-то я ее точно поменяю. Хорошо, что жалюзи свалились утром, потому что я обычно ставлю на подоконник открытую кастрюлю с готовым супом, остужаю его перед отправкой в холодильник. Бульон с приправой из жалюзи вряд ли оценили бы домочадцы. Мне сегодня феерически повезло со всех сторон.

Я нажала на кнопку, кофемашина заурчала, я улыбнулась. Жизнь налаживается, можно расслабиться до завтра. Сейчас выпью капучино, займусь домашними делами…

Агрегат всхлипнул, чихнул, из двух носиков вылилась в кружку прозрачная вода, на панели появилась надпись: «Ошибка 185». Я растерялась. Аппарат новый, мы купили его всего несколько месяцев назад взамен старого, который безотказно варил кофе много лет, а потом умер.

Секунду я смотрела на надпись и сообразила, что знаю самый правильный способ «вылечить» любой прибор: его надо выключить, а потом снова включить. Сказано – сделано. Теперь в окошке высветилось новое сообщение: «Ошибка 289».

Я опешила. Число стало больше. Почему? Надо почитать инструкцию. Интересно, где она? Кофеварка неожиданно стала трястись, издала воющий звук и обновила информацию: «Ошибка 500. Во избежание пожара, взрыва, потопа немедленно отключите прибор от сети и обратитесь в сервисный центр». Я выдернула вилку из розетки и выдохнула. День явно шел не по плану. Четвертая неприятность. Это странно. Может, какая-то из первых трех не считается? Я так радовалась короткой прогулке во дворе, что «покак» и «попис» в доме не засчитались как неприятное событие?

В прихожей раздался звонок. Я вздрогнула. Надеюсь, за порогом не пятая напасть. Может, не открывать? Прикинуться, что дома никого нет? Гостей я не жду, да и время для них неподходящее, по утрам к нам ходит только Винни Пух. Звонок стих. Очередная неудача поняла: ее тут не ждут, и удалилась. Я обрадовалась, раз не удалось побаловаться кофейком, значит, заварю себе «Блаженство из Цейлона». Рука потянулась к чайнику и замерла на полпути. Стоит ли включать прибор? Вдруг он тоже сломается? Но не попробуешь, не узнаешь. Я нажала на клавишу и выдохнула. Работает. И тут раздалась трель телефона. Я схватила трубку и, не отрывая взгляда от носика чайника, из которого пошел пар, сказала:

– Алло!

– Лампа, Гриша Стеклов на проводе, – закричали в ухо, – я отправил Максу на почту приглашение. У моего телеканала «ПР» юбилей, десять лет со дня основания. Вам вручат премию.

– За что? – удивилась я.

– Тебе за красоту. Максу за ум, – усмехнулся Стеклов. – Дай честное слово, что придете.

– Даю, – пообещала я, – надеюсь, что к премии прилагается толстый конверт.

– Еще напомню, чтобы ты не забыла, – проорал Стеклов и отсоединился.

Я протянула руку к жестянке с заваркой. Гришу нельзя назвать лучшим другом Вульфа. Я с ним лично не знакома. Он не очень близкий приятель мужа, но вроде симпатичный, интеллигентный человек. В то же мгновение из холла снова донесся звонок. На сей раз незваный гость не собирался уходить, звон разносился по квартире без перерыва. Через несколько минут я не выдержала, подошла к домофону и спросила:

– Кто там?

– Я, – ответил женский голос, – впустите меня.

Мне опять вспомнился замечательный мультик про Винни Пуха, хотелось ответить словами Кролика: «„Я“ бывают разные». Усилием воли я подавила свой порыв.

– Не вижу почему-то вашего лица.

– Ой, неужели не узнала свою подружку?

– Не вижу вас, – повторила я.

– Так по голосу понятно, – заявила незваная гостья. – Это же я! Моя Лаурочка на днях вашей Фире ухо расцарапала.

– Анастасия Егоровна? – уточнила я, вспомнив, как зовут хозяйку вздорной болонки.

– Ну, конечно, откройте, дорогая.

Делать нечего, я распахнула дверь и поняла, почему на экране домофона вместо человека маячило нечто серое. Соседка держала в руках большую коробку таким образом, что та закрывала ее лицо.

– Помогите, пожалуйста, – попросила Петрова.

Я взяла у нее ношу.

– Лучше пройти на кухню, там уютно, – засуетилась Анастасия и пошла по коридору. – Ох, мне так нужна ваша помощь. Кофейком угостите? Всю ночь не спала, теперь глаза слипаются.

– Машина сломалась, – пояснила я, ставя коробку на табуретку. – Хотите чаю?

– Что угодно, лишь бы проснуться, – сказала Петрова и села.

Я опять взяла жестянку с заваркой.

– Что случилось?

– Это долгий рассказ, – ответила Анастасия, – если его сократить, то вы ничего не поймете.

Я потянулась за пустыми бумажными пакетиками. Всегда кладу в них чай, потом выкидываю использованные.

– Боюсь отнять у вас много времени, – говорила тем временем Анастасия.

Вам никогда не встречались люди, которые, явившись без приглашения и собираясь вылить вам на голову кучу ненужной информации, начинают кокетничать: «Ох, ты, наверное, торопишься. Я появилась некстати. Ой, у тебя определенно нет и минутки, чтобы мне помочь. Ах, как неудобно отрывать тебя от важных дел из-за своих пустяков». Почему они так поступают? Да чтобы им вежливо ответили: «Нет, нет, я совершенно свободна, говори спокойно». И тогда гостья самозабвенно начинает вещать. Теперь у нее нет ни малейших угрызений совести, вы же сами зажгли для болтуньи зеленый свет.

– Так не хочется вас грузить своими проблемами, – вела в это время свою партию соседка, – право, мне очень неудобно. Потратите на меня много времени. А оно у вас есть? А?

– Нет, – коротко ответила я, – на работу собираюсь.

– У вас нет времени? – изумилась Петрова, явно ожидавшая другого ответа.

– Нет, – повторила я, – у меня сегодня плотный график.

– Не найдете пару часов, чтобы помочь мне? – опешила Петрова.

– Смогу ответить, только если вы кратко изложите суть вопроса, – объяснила я.

– Но мы близкие подруги! – всхлипнула нахалка.

Я молча налила воды в чайник. Сейчас многие люди называют своими лучшими друзьями тех, кто пишет им в соцсетях комментарии. Но я не очень хорошо владею компьютером, у меня нет аккаунта. Я до сих пор думаю, что дружба – это яблоня, плоды которой созревают не сразу после посадки. Друг – это испытанный в разных боях человек, тот, кто тебя не предаст, не бросит ни при каких обстоятельствах, не потребует ничего взамен. Настоящий друг часто ближе сестры-брата, он член семьи. Мы с Анастасией Егоровной встречаемся порой на площадке, где гуляют наши собаки. Петрова словоохотлива, она рассказывает мне про свою дочь, сына, зятя, невестку, производит впечатление доброй женщины, которой не с кем дома поговорить. Вот ее болонка Лаура добрых чувств у меня не вызывает. Кудлатая псина вечно скалит зубы, пытается укусить наших мопсих. Вероятно, Петрова считает меня своей близкой подругой, но у меня другое мнение по этому поводу.

– Кратко изложить? – повторила гостья. – Ну… Если в двух словах… Хочу, чтобы ваш муж мне помог.

– Так вам нужен Макс, – обрадовалась я.

– Да, да, да, – закивала соседка.

– Сейчас дам вам адрес офиса, – пообещала я.

Анастасия взмолилась:

– Отвезите меня к своему супругу, пожалуйста! Мы же подруги. Очень прошу. Или мне лучше дождаться Максима здесь, в квартире?

Перспектива видеть целый день Петрову дома не пришлась мне по душе. Из двух зол: Анастасия у нас дома сидит или она рушит мозг Вульфу в агентстве – трудно выбрать то, что лучше. Но я все же решилась.

– Встретимся через полчаса на парковке.

– Спасибо, дорогая, – обрадовалась Петрова, – ты ангел.

Я отметила, что соседка перешла со мной на «ты», проводила ее до двери, вернулась в кухню и вылила так и не тронутый чай в раковину. Теперь надо избавиться от заварки. Я бросила пакетик в помойное ведро. Обычно я в него легко попадаю. Но сегодня мешочек почему-то угодил мимо контейнера прямо на макушку Фиры, лежавшей неподалеку. Мопсиха взвизгнула, шарахнулась в сторону, толкнула стул, тот задел спинкой стол. Дзинь! Моя любимая чашка с изображениями собачек в розовых платьях превратилась в осколки.

Я замерла. Будильник, загаженный коридор, жалюзи, кофемашина, появление Петровой, необходимость везти ее в офис и разбитая чашка. А ведь день только начался! Надо перестать считать неприятности и смириться с тем, что сегодня события развиваются не так, как всегда.

Глава 2

По дороге Анастасия рассказывала, какой прекрасный человек был ее покойный муж. За час поездки Петрова молчала минуты две, пока пила воду. На парковку я въехала в полуобморочном состоянии и почти поверила в то, что существуют энергетические вампиры.

Запарковав свою «букашку», я вышла и удивилась. Соседнее со мной место принадлежит нашему заведующему отделом компьютерного поиска Захару Рамкину. У парня старая-престарая иномарка, она хрипит, кряхтит, но едет. Захар мечтал о новой машине, несколько раз я заставала его за разглядыванием сайтов с джипами. Но денег у Рамкина нет, он выплачивает ипотеку за квартиру. Сейчас же вместо развалюхи-прабабушки немецкой автопромышленности стоит роскошный японский дорогой внедорожник. Именно о таком мечтал наш компьютерщик. Понятно, что джип не принадлежит Захару, кто-то из посетителей детективного агентства не обратил внимания на табличку «Место десять для сотрудника» и нагло припарковался на нем. Ох, наверное, Рамкин обзавидуется при виде джипа своей мечты.

– Лампа, а вы как считаете? – врезался в ухо голос Петровой.

Я вздрогнула. Боже, Анастасия все говорит и говорит, но теперь ей нужна моя реакция.

– Ваше мнение? – продолжала соседка.

– На мой взгляд, вы правы, но надо учитывать положение дел, – отделалась я общей фразой и побежала к лифту.

Когда мы наконец очутились в просторной комнате, где принимаем клиентов, и увидели Костина, я живо сказала:

– Сейчас вернусь, – и унеслась в туалет.

Через пару минут в дверь дамской комнаты постучали, раздался голос Вовки:

– Эй, ты жива?

Я перестала умываться холодной водой и взяла бумажное полотенце.

– Лампудель, ты как? – не утихал Володя.

Пришлось открыть дверь.

– Нормально.

– А почему лицо зеленого цвета? – осведомился Костин.

– Затошнило от болтовни Петровой, – честно ответила я.

– У меня есть гомеопатический спрей от проблем с желудком. Дать тебе? – предложил приятель. – Встряхнись, соберись, и пошли к Анастасии Егоровне.

– Ни за что, – отрезала я, – и вообще, ей нужен Макс!

– Он уехал, – сообщил приятель.

– Сам с ней разбирайся, – буркнула я.

– Не получится, – ухмыльнулся Костин. – Раз Вульфа нет, дама готова беседовать с его заместителем, но только в присутствии его лучшей, единственной подруги.

Я издала стон.

– О боже! Я впервые встретила человека, который своей болтовней довел меня почти до обморока.

– А вот мне доводилось иметь дело с такой особой, – серьезно ответил Вова. – Одна дама бродила несколько часов по торговому центру, выбирая себе домашний халат. Муж ее малодушно сбежал, а я из вежливости остался. Представляешь, это милое создание трясло передо мной разными тряпками и как заевшая пластинка повторяло: «Какой лучше? Розовый в цветочек или голубой в клеточку?» Я, наивный, ответил первый раз: «Бери розовый, и уходим». «Голубой элегантнее», – возразила блондинка. Спорить я не стал: «Конечно, покупай его». И у нас замечательный разговор состоялся.

– Розовый в цветочек.

– Бери его!

– А голубой в клеточку.

– Значит, голубой.

– А у розового кармашки есть!

– Покупай этот.

– А у голубого пуговички красивые.

И так два часа. С кем это я, бедный, по магазину бродил? Не припоминаешь?

– А вот и неправда, я выбрала тогда халат за десять минут, – парировала я.

– Да ну? – прищурился Вовка. – Мне минуты показались годами. Двигаем в переговорную. Кто клиента привел, тот его и танцует.

Делать было нечего, я вышла в коридор и увидела Макса, который на ходу натягивал куртку. Я спросила:

– Ты куда?

– У нас форс-мажор, – объяснил муж, – улетаю, вернусь через пару дней.

– Стеклов звонил, он решил нам премию вручить, – сообщила я.

Вульф улыбнулся.

– Знаю. В почте есть его приглашение. Простил меня, наконец.

– За что? – удивилась я. – Вроде вы в хороших отношениях.

– Дело давнее, я над ним подшутил, перегнул палку, – объяснил муж, – разыграл Гришу. Мне смешно было, а ему не очень. Пару лет Стеклов губу дул, отношения разорвал, потом стал со мной разговаривать. И вот, наконец, премия! Это конец холодной войны.

– Значит, придется идти ее получать, – приуныла я.

– Терпеть не могу тусовки, – вздохнул Вульф, – но эту пропустить не могу. Если не придем, Стеклов снова обидится насмерть, а мне не хочется окончательно с ним отношения портить. Думаю, ты будешь рада повеселиться.

– Не передать словами, как я счастлива. – Вздыхая, я вернулась в кабинет и села за стол.

– Излагаю свою проблему, – обрадовалась Анастасия, – коротенечко!

Чтобы не доводить вас до потери пульса, не стану приводить полностью историю соседки, передам только суть.

Анастасия вышла замуж, когда советская власть казалась незыблемой. Брак она заключила по большой любви, в которой не было даже капли расчета. Да и о какой корысти со стороны юной девушки могла идти речь? Настенька, дочь генерала и директора школы, выросла в полном достатке: пятикомнатная квартира в паре минут ходьбы от дома, где работал папа, дача на Николиной Горе, машина. Училась девочка в школе, где царствовала мать, на занятия Настю возил на «Волге» шофер. Отец часто летал в командировки по всему соцлагерю: ГДР, Польша, Венгрия, Чехословакия. Он привозил любимой дочке красивые вещи. А порой его забрасывало и в капиталистические страны. Вся школа изнывала от зависти, глядя на туфли, куртки, шубки Настеньки. Многие мечтали дружить с ней, одноклассники часто приходили к девочке домой, мать привечала всех, кормила, поила. В распоряжении Насти была тридцатиметровая спаленка, до отказа забитая игрушками. И какими! Никто из девочек в те годы в СССР не слышал о Барби, а у Федоровой кукла была в нескольких вариантах, да еще с домом, автомобилем, мужем и шкафами с одеждой. В недоступный для многих выпускников вуз МГИМО Настенька попала легко. Она, как золотая медалистка, сдавала один экзамен. Правда злые языки шептали, что директриса приказала учителям ставить своей дочурке одни пятерки, но на то они и злые языки, чтобы болтать гадости. Настя всегда прекрасно училась.

Если уж говорить о расчете, то скорей в корысти можно было заподозрить ее жениха Алексея. У невесты было все: деньги, жилье, перспектива получить прекрасную работу, любовь окружающих, заботливые мать и отец. А жених по всем этим показателям проигрывал: жил он в общежитии в комнате с тремя вьетнамцами, те постоянно жарили селедку. Остальным обитателям общаги «аромат», который издавало кушанье, никак не нравился. Но Леша радовался, добрые азиаты не жадничали, всегда угощали нищего соседа. Кошелек у Петрова был вечно пуст, он постоянно носил две рубашки, свитер да единственные брюки. Летом и зимой парень бегал в «семисезонных» ботинках. Отца своего он никогда не видел, имени его сильно пьющая мать попросту не знала. Что было у Алексея? Светлая голова и отчаянное желание выбраться из нищеты. Он еще в школе понял, что билетом в прекрасное завтра может стать диплом престижного вуза. Алеша выбрал для себя самый недоступный для простого смертного институт, пропуском в который для выпускника, не имеющего никаких связей, могла стать золотая медаль вкупе с прекрасными знаниями.

Одноклассники потешались над Петровым, обзывали его зубрилой, подхалимом. Но Алеша плевать хотел на их мнение о себе. Он занимался, не разгибая спины, был бесплатным домработником у директрисы школы: убирал ее квартиру, бегал за покупками, копал огород на ее даче. Петров знал, что на школу выделят только две золотые медали. Одну получит дочь главы города, а вторая должна непременно достаться ему. И он добился своего. На вступительных экзаменах в МГИМО его попытались завалить, но, как ни старались экзаменаторы, паренек знал ответ на любой вопрос. В конце концов педагоги не выдержали:

– Аксиос [1]! Отлично.

Родители Насти встретили будущего зятя приветливо. Они ни в чем не отказывали дочери. Анастасии показалось, что отец и мать с пониманием отнеслись к ее желанию выйти замуж за голого и босого провинциала. В ночь перед свадьбой Настя пошла в туалет и услышала тихий плач мамы в спальне.

– Оля, перестань, – попросил отец, – у нас не похороны!

– Егор, я не верю в любовь со стороны жениха, – всхлипывала жена. – Квартира, дача, деньги – вот что у него на первом месте. Поселится у нас на всем готовом, сделает Настеньке ребенка, начнет на сторону бегать.

– Пристрелю его тогда, – пообещал отец, – и если даже он налево не двинет, но я увижу, что зять захребетник, то выгоню его. А вдруг он приличный человек? Вспомни, ты замуж за генерала выходила?

– За курсанта, – всхлипнула мама.

– Вот и утри сопли, – скомандовал супруг, – ать-два, и с песней в ванную.

После свадьбы молодые улетели на черноморский курорт, Егор Николаевич подарил им путевку в дом отдыха. К возвращению новобрачных мать, Ольга Васильевна, превратила детскую Насти в супружескую спальню. Но новоиспеченные супруги хором заявили:

– Простите, мы сняли комнату. Хотим жить самостоятельно.

К огромному удивлению родителей Насти, Алеша стал работать везде, где только можно. Даже когда на свет появился маленький Костя, молодые родители не попросили помощи. Ольгу Васильевну, которая хотела одеть первого внука как куклу, во все импортное, Настя остановила:

– Мы не захребетники. Спасибо. Я возьму один костюмчик.

После окончания вуза Лешу не распределили за границу. Когда генерал решил посодействовать зятю в отправке за кордон, тот вежливо возразил:

– Благодарю, Егор Николаевич, но вас никто не поддерживал. Сами всего добились и поэтому себя уважаете. Вы для меня пример, я тоже хочу себя уважать.

А потом грянула перестройка.

Глава 3

Генерал умер в середине девяностых, но успел поездить на шикарном «Мерседесе», который ему купил зять. У Алексея оказался талант делать деньги из воздуха.

– Уж прости меня, сынок, – сказал ему один раз уже никому не нужный, потерявший все свое влияние генерал, – я думал, что ты на Настеньке по расчету женился.

– Я это знал, – улыбнулся зять, – и благодарен вам за то, что не мешали нам с женой жить так, как мы считали нужным. Человек слаб. Начни вы настаивать, зазывать нас с младенцем из коммуналки в свою роскошную квартиру, я мог бы и соблазниться. Но вы уважали наше решение, а жизнь заставила меня вертеться. Когда власть сменилась, этот опыт очень мне помог.

Не один год Настя жила счастливо за спиной любящего и любимого мужа. И вдруг неожиданно на фоне полного здоровья Алексей умер. Муж приехал домой с работы, пожаловался на усталость, лег спать и не проснулся. У него просто остановилось сердце.

Похороны, поминки, девять дней, сорок… время прошло для Насти как в тумане. Поминальные трапезы организовывали дети: Костя, Лиза, невестка Валентина и зять Евгений.

Не успела земля на могиле осесть, откуда ни возьмись появились люди, которым Алексей остался должен массу денег. Никто из его родни ничего не понимал в финансовых делах. Костя владеет салоном красоты, он стилист, попросту говоря, парикмахер. Его жена Валентина – поэтесса. Дочь Лиза все никак не найдет свое место в жизни, то одно попробует, то другое, и ничего у нее не получается. Зять Евгений компьютерщик. Чем он занимается, Анастасия Егоровна не знает, но денег у него никогда нет. Да и у остальных членов семьи карманы не набиты золотом.

Поняв, что среди молодого поколения нет бойцов и никто из детей не способен разобраться в том, что творится с финансами покойного, Анастасия обратилась к семейному юристу. Василий Петрович без особой радости ответил:

– Хоть я больше и не на зарплате у вас, но попробую по дружбе помочь.

И «помог» так, что Петрова лишилась всего, чем владел ее покойный супруг. У семьи остались лишь дом да квартира в Москве.

Когда неоплаченные счета за коммунальные услуги превратились в рулоны, по объему сравнимые с упаковкой туалетной бумаги, Анастасия приняла историческое решение, она объявила родным:

– Переезжаем в столицу, особняк сдаем.

Можно ли считать тесной многокомнатную квартиру размером в несколько сотен квадратных метров? Но семья ранее жила в трехэтажном доме, который высился на гектаре земли. Столичные апартаменты показались всем, кроме Насти, собачьей конурой.

– У нас в комнате всего одно окно, – ныла Лиза.

– Нет веранды, – вторила ей Валентина, которая принципиально отзывалась только на имя Тина, – я не могу творить в таких условиях, муза не живет в заточении.

Анастасия Егоровна пыталась угодить всем. Она предоставила Тине и Косте две комнаты, одну из них превратили в кабинет для поэтессы.

Узнав о решении матери, Лиза обиделась и стала демонстративно жаловаться на узкую кровать.

– Мы купим самую широкую, двухметровую, – пообещала ей Настя.

– Разве она влезет в нашу крохотную каморку? – всхлипнула Елизавета.

– Не фигасе! У вас пятьдесят метров площади, – возмутился Костя.

– А у тебя жена, которая, ничего не делая, имеет кабинет, – парировала Лиза.

Слово за слово, сахарницей по столу, разразился скандал, по сравнению с которым битва на реке Калке [2] просто возня в песочнице. В результате дети получили по две комнаты на семью. В апартаментах еще существовали общая столовая с кухней. Анастасии Егоровне досталась пятнадцатиметровая гардеробная, хорошо что в ней было крошечное окно.

О собственной спальне мечтает не одна женщина, размер бывшей гардеробной был вполне достаточен для опочивальни, но Настенька много лет провела в других условиях. Однако самым горьким оказалось не отселение на задворки жилья. Хуже всего было понимание: дети уважали и любили мать, пока у нее был толстый кошелек, сейчас, когда денег не стало, отношения резко похолодели. Анастасия получает арендную плату за дом, ее хватает, чтобы погасить коммунальные расходы в городе и купить продукты. Настя сама готовит, убирает, домработницы нет, на прислуге сэкономили. Но на модную одежду, отдых, дорогие машины денег нет. Сколько получают остальные члены семьи, зарабатывают ли они хоть что-нибудь, Петрова понятия не имеет, никто, кроме нее, не заботится о быте, оплате счетов, продуктах. И, конечно, после того, как ты жила в окружении штата прислуги, трудно самой чистить картошку, выносить помойку, убирать. Нет, не физически, Настя крепкая женщина, которая умеет делать все, она отнюдь не белоручка. Но, собираясь отправиться к бачкам во двор, Петрова всегда берет с собой болонку Лауру. Зачем? А для того, чтобы сказать соседям, которые могут повстречаться в лифте, подъезде или на улице:

– Мы с Лаурочкой пошли гулять, заодно я пакет с мусором прихватила. Дети не разрешают мне помойку выносить, но я потихоньку. Они-то много работают, устают.

На самом деле Косте, Лизе, Тине и Евгению и в голову не приходит самим пробежаться к бачкам с отбросами. Да и зачем? В доме есть хозяйка, это ее забота. Анастасии же очень хочется выглядеть в глазах соседей так, как раньше: богатой женщиной, матерью детей, которые ее обожают. Но всего этого нет и в помине. Очень часто, вернувшись домой и вымыв руки, Настя берет Лауру, сажает ее на колени и изливает собачке все свои горести, делится воспоминаниями о счастливой жизни. Лаура единственная, кто слушает Настю и жалеет ее.

Неделю назад Анастасия пошла в магазин, по дороге сообразила, что оставила кошелек дома, и вернулась. В квартире тогда находились только Лиза и Евгений. Они знали, что Настя ушла, и поэтому беседовали громко и откровенно.

– Думаешь, у старухи совсем с деньгами швах? – осведомился Женя.

– Да небось нычит от нас, – ответила Лиза.

– Сколько она за аренду особняка получает? – спросил зять.

– А… знает, – хмыкнула дочь, – старая ведьма молчит. Интересно, куда она запрятала брюлики, которые ей отец дарил?

– На мужиков спустила, – заржал зять.

– Надо у нее в комнате пошарить. И как мы раньше до этого не додумались? – огорчилась Лиза.

– Интересно, сейф в доме есть? – пробормотал ее муж.

– … знает, – снова выругалась Елизавета, – при мне о нем никогда не говорили. Но если он есть, то находится или в бывшей родительской спальне, или в кабинете папахена. Теперь там Костя живет.

– …! – рассердился Евгений.

– Не злись, – остановила его жена, – надо выждать момент и у них пошарить.

– Если они сами уже его не нашли! И почему мы только сейчас подумали о сейфе? Когда Настька умрет, квартира будет чьей?

– Нашей.

– Ха. Меня она здесь не прописала, я в своей коммуналке числюсь, – возразил зять.

– Я имела в виду, моя и брата.

– М-да! После того как мамахен тапки откинет, делиться с Костей придется. Давай попрыгай перед матерью, постарайся, послушай ее тупые рассказы, прояви внимание. Она на тебя завещание напишет, особняк только тебе достанется.

– Если я буду внимать всем ее бредням, времени жить не останется, – отрезала Лиза, – у матери пасть не захлопывается. Я все ее байки давно наизусть выучила. Твоя очередь пыхтеть. Начинай к теще подлизываться. Букет ей купи.

– У меня кошелек пустой.

– У Настьки попроси.

– Она не дает.

– Плохо просишь. Хочешь, чтобы нам дом достался?

– А ты нет?

– Тогда не отворачивай рожу от тещи. Улыбайся ей, говори комплименты, жрачку, которую она готовит, хвали.

– Дочь ты. Она любви не от меня ждет.

– Валька ей вчера платок купила. Мамахен аж зарыдала от радости, теперь невестка стала ей роднее всех. Принеси теще подарок.

– Сказал уже: у меня денег нет.

– Заработай.

– У меня проблемы.

– У тебя они всегда.

Мирная беседа перешла в перепалку. Анастасия взяла кошелек, вышла во двор, добрела до садика, села на скамейку и впала в состояние окаменевшей черепашки. Сколько времени она провела в оцепенении, Петрова не знает, но когда очнулась, решила все же пойти за продуктами в супермаркет.

Глава 4

Как все бедные люди, Анастасия теперь точно знает, сколько у нее денег в кошельке до копейки. В тот день там было шесть тысяч сто тридцать два рубля. Петрова катила меж стеллажей тележку, методично складывая туда макароны, муку, рис, подсолнечное масло… В доме закончились все припасы. Взяв очередной пакет, Настя вынимала калькулятор и приплюсовывала его стоимость к уже набранной сумме. Когда она перевалила за четыре тысячи сто тридцать два рубля, Петрова направилась к кассе. Она решила оплатить гору продуктов, а потом устроить себе праздник, сходить в кафе, выпить латте, съесть пирожное, почувствовать себя счастливой, молодой, любимой женой при богатом муже. Она очень давно не позволяла себе таких походов. Но сегодня после ненароком услышанной беседы дочки с зятем у нее стало темно на душе. Анастасия надеялась, что маленькая радость смоет черный осадок.

Из длинного ряда касс работали только две. Петрова встала в конце очереди и вынула кошелек. Почему она решила пересчитать деньги? Настя прекрасно помнила, что перед уходом в магазин тщательно проверила количество денег. А потом ушла, забыв портмоне в холле. Сейчас не стоило волноваться, но непонятно почему она испытывала беспокойство. Чтобы избавиться от некомфортного ощущения, она и вынула дорогой, некогда подаренный Алексеем кошелек, и… внутри оказалось тысяча сто тридцать два рубля.

Настя не поверила своим глазам. Она потрогала деньги, проверила остальные отделения. Пять тысяч одной купюрой испарились.

Анастасия оглянулась, увидела, что за ней выстроилась очередь, и попросила мужчину, который почти въехал своей тележкой ей в спину:

– Отойду ненадолго, кефир забыла.

Незнакомец молча кивнул. Настя дотолкала корзину на колесах до каких-то стеллажей, зарулила в проход, увидела коробку с собачьим кормом и обрадовалась, на одной была изображена болонка.

– Понимаешь, Лаура, – всхлипнула Настя, глядя на картинку, – в кошельке было две крупные купюры: одна тысяча и пять. Еще сотня, три десятки и мелочь. А теперь пятерки нет. Давай, Лаура, думать. Кошелек остался в холле. Когда я уходила, там точно было шесть тысяч сто тридцать два рубля. Я вернулась, взяла портмоне и не открывала его по дороге. Спасибо, что сейчас меня осенило в него заглянуть. И нет пятерочки! Ох, хорошо, что мне чек не пробили. Понимаешь, как стыдно было бы! Люди стоят, смотрят, а я кассиру говорю:

– Простите, денег нет, куда подевались, не знаю. И что теперь делать?

– Пойти со мной в кафе, – произнес баритон.

Анастасия ахнула.

– Кто здесь?

Пачки с кормом зашевелились, за ними показалось лицо мужчины.

– Я. Простите, услышал ваши слова.

Петрова чуть не задохнулась от неожиданности.

– Вам плохо? – испугался мужик.

– Леша, – выдохнула Анастасия, – ты вернулся! Ты со мной! Ты снова рядом!

Настя сделала глубокий вдох, из ее глаз хлынули слезы. Тот, кого она приняла за мужа, исчез. Петрова вытерла ладонью лицо. Ну вот! Она начинает сходить с ума. Скоро дети запрут ее в психушке и забудут о ней до того момента, когда придется организовывать похороны, начнут грызться из-за квартиры и дома.

Настя отыскала глазами пачку с изображением болонки, схватила ее, прижала к груди, потом отстранила.

– Понимаешь, Лаура, я решила, что здесь находится любимый Леша. Мне так его не хватает. Но я не сдамся из-за тебя. Что будет с тобой, если меня упрячут в сумасшедший дом?

– Анастасия Егоровна, пожалуйста, не пугайтесь, – сказал за спиной знакомый до слез голос, – я не призрак, я не Алексей Николаевич. Я его сын!

Настя обернулась, споткнулась о тележку, чуть не упала, но ее подхватили крепкие руки.

– Я живой, я не фантом. Вы любите кофе? – задал вопрос клон покойного.

– Да, – кивнула Петрова, – очень. В особенности латте.

Клон Алексея повел ее к выходу.

– Знаю прекрасный ресторанчик поблизости, там изумительные пирожные.

– У меня нет денег, – прошептала вдова.

– Даме не следует за себя платить, – улыбнулся мужчина.

– Эй, вы, стойте, – воскликнул охранник. – Где чек на корм?

Только сейчас Настя поняла, что она до сих пор прижимает к груди упаковку корма с портретом Лауры.

– Ой! – рассмеялся ее спутник. – А я и не заметил. Мы не берем этот товар.

– Нет-нет, – испугалась Настя, – там на картинке Лаура, моя собачка. Нет-нет, я заплачу. Сколько надо?

– На кассу идите, – буркнул секьюрити.

Сопровождающий Петрову мужик подошел к нему, что-то тихо сказал, потом протянул купюру.

– Пожалуйста, уладьте это сами.

– О’кей, парень, – повеселел охранник, и пара оказалась на улице.

– Меня зовут Федор Харитонов, – представился ее спутник, когда они сели за стол.

– Очень приятно, Анастасия Егоровна, – прошептала она.

– А чего вы хотите? – спросила официантка.

Федор посмотрел на Настю.

– Латте?

Та кивнула.

– Отличный выбор, – одобрила девушка, – он у нас великолепный.

– Самый большой стакан, и чтобы все было как для президента, блюдо разных пирожных, – скомандовал Федор, – у нас праздник.

Когда официантка ушла, Настя, у которой прошла истерика и заработал мозг, выпалила:

– Вы не сын Алексея!

– Не похож? – расстроился Федор.

– Одно лицо, – честно ответила она, – и голос ваш мне кажется родным. Но муж никогда мне не изменял. У нас всегда были честные открытые отношения. Я Леше только счастья желала. Он знал, что я всегда на его стороне, отпущу мужа без скандала, если он полюбит кого-то еще. Он никогда не врал мне.

– Разве я сказал о любовнице? – мягко осведомился Федя. – Намекнул на адюльтер?

– Нет, но ребенка без женщины не получишь, – разумно возразила Настя.

– У меня была прекрасная мама, – пояснил Федор, – она погибла, когда мне исполнилось восемь. Мы переходили улицу на зеленый свет при пустом шоссе. Вдруг откуда ни возьмись вылетела машина. Мама каким-то чудом отпихнула меня в сторону. Я остался жив, она погибла.

– Ужас, – ахнула Настя.

– Приятного мало, – согласился Федор, – я попал в детдом. Очень хотел домой, плакал постоянно, потом смирился. В восьмом классе меня осенило. Отец! Он есть у каждого ребенка. Надо его найти. Мама говорила, что папа был полярным летчиком, геройски погиб, спасая людей, которых на льдине унесло в океан. Я ей верил, гордился отцом, тоже хотел стать летчиком. Но в интернате дети живо объяснили домашнему наивному мальчику, что женщины, которые родили от любовника, всегда поют детям песни про подвиги погибшего родителя.

– Жив твой папахен, – вещал мне Володя Пирогов, – просто у него настоящая жена есть. А с твоей мамкой мужик развлекался. Тебе повезло, что дома жил. Меня в пять лет органы опеки забрали, мамахен пила. Наверное, у нас хорошие папы, но мы их никогда не найдем.

Федор взял из рук официантки блюдо и сам поставил его на стол.

– Анастасия Егоровна, какое пирожное вам больше по вкусу?

– Корзиночка со взбитыми сливками и клубникой, – сказала Петрова.

– Это чудесный выбор, – согласился Федор и пододвинул блюдо поближе к ней.

Анастасия Егоровна сделала глоток из высокого бокала и закрыла глаза.

– Невкусно? – забеспокоился Федя.

– Наоборот, – ответила Настя, – давно так не наслаждалась. Феденька, вы мне, конечно, сейчас расскажете историю, которая должна объяснить, что Алексей Николаевич мне не изменял. Но, друг мой, согласитесь, это смешно. Я не маленькая девочка. Муж мой умер, у вас нет матери. Вы часть Алексея Николаевича, поэтому я готова взять вас под свое крыло. Увы, я не богата, материально не помогу, но постараюсь вас полюбить.

– Вы ангел, – воскликнул Федор, – но господин Петров чист перед вами. Слышали когда-нибудь о донорском оплодотворении?

Глава 5

Анастасия потрясла головой.

– Донорское оплодотворение? Это что?

Федор взял эклер.

– Мужчина сдает… э… семенную жидкость, потом ее вводят женщине, супруг которой не способен зачать ребенка по медицинским показаниям.

– Как? – растерялась Настя.

Собеседник почесал щеку.

– Деталей я не знаю. Наверное, шприцем.

Анастасия потупилась.

– Я о другом. Женщина рожает малыша неизвестно от кого, а муж согласен?

Федор кашлянул.

– Бесплодная пара может взять ребенка из приюта. Но тогда он будет стопроцентно чужим, а в случае донора – наполовину свой. И забирая младенца из интерната, вы сильно рискуете. Генетика работает независимо от желания человека. Кто может бросить свое дитя?

– Несчастная девушка, попавшая в сложные обстоятельства, – вздохнула Анастасия. – Например, школьница. Ее родители настояли на отказе от ребенка. Или жертва изнасилования. Ну… алкоголичка, наркоманка, проститутка.

– Любая женщина, хорошая, порядочная, может стать жертвой сексуального насилия, – продолжал Федор, – мне понятно, почему такие в случае беременности от подонка решаются на аборт. Но, если такая родила ребенка и отдала его в приют, то в ее сыне-дочери будет половина генов преступника, и неизвестно, проснутся они в подростке или нет. Про пьяниц, наркоманов и говорить не стоит. Да, врачи осмотрят в роддоме ребенка, вероятно, он окажется физически здоров. У него появится приемная семья, и бабах, лет в двенадцать парень потянется к бутылке, таблеткам-порошкам. В нем заговорят хромосомы отца. Это не всегда происходит, но случается.

– А чем донор лучше? – спросила Настя. – Та же генетическая лотерея.

– Так, да не так, – возразил Федор, – в клиниках предъявляют очень жесткие требования к донору, он проходит полное обследование, психологическое тестирование. Предпочтительный возраст восемнадцать – тридцать пять лет, отменное физическое и психическое здоровье, прекрасный медико-генетический статус, соответствие сдаваемой семенной жидкости всем критериям Всемирной организации здоровья. Придется заполнить анкету, вопросов в ней тьма: образование, наличие своих детей, цвет глаз-волос, вес, какие лекарства принимал, чем болел, вероисповедание, профессия, национальность. И это не праздное любопытство врачей. Согласитесь, странно, если в славянской семье появится ребенок восточного типа. Женщины своих мужей, от которых в законном браке родить собрались, так тщательно не проверяют, а зря. Донорство неплохо оплачивается, это денежное подспорье для тех, кто оказался в сложных финансовых обстоятельствах. Как правило, мужчина анонимно сдает материал. Бесплодная пара изучает анкету, в ней нет паспортных данных. Но есть лица, которые разрешают сообщать бездетной семье всю информацию о себе, включая адрес, телефон и фото.

Анастасия только моргала, а Федор продолжил:

– Мне и в голову не могло прийти, что моя мать воспользовалась такой услугой. Это я сейчас про донорство почти все знаю, а раньше, как и вы, даже не слышал о нем. Жил бы себе дальше, полагая, что являюсь плодом внебрачной связи, сыном непорядочного мужика, который бросил беременную любовницу. Правда открылась случайно, я попал в курьезную ситуацию, как в глупом кино. Приехал в гости к другу. Мы поужинали, и Антон с женой стали на меня наседать:

– Тебе жениться пора.

Я привычно ответил:

– Не нашел пока свою единственную. И вообще отстаньте, на меня не смотрите, лучше в телек гляньте.

Мы с Антошей работаем в одном банке, развлекательные телешоу нас с ним не интересуют, смотрим иногда канал «Финансы-деньги-биржа». И в тот день он фоном нашей обычной беседы был. Болтали о всякой ерунде, вдруг Ирина, жена Антона, как подпрыгнет.

– Федя! Ты!

Я засмеялся.

– Отлично. Сижу уже часа два, а ты только сейчас сообразила, кто у тебя в гостях?

Ира рукой на экран показывает.

– Смотри.

Я повернул голову, телевизор демонстрировал фото. А на нем я! Потом присмотрелся… Ну, не было у меня никогда такой одежды! А снимки меняются. Я на море, явно в Крыму, пляж каменистый, вместо лежаков полотенца, и народ русский, женщины в дурацких купальниках. Сейчас такие не носят. Щелк. Я в ушанке, драповом пальто с меховым воротником, в руках страхолюдский портфель с раздутыми боками. Антон тоже изумился.

– Федька! Ты чего так вырядился?

Я ничего не понимаю. Лицо точно мое, а шмотки чужие!

Потом появилась студия, ведущая с гостем кокетничает:

– Алексей Николаевич, а вы в молодости были красавчиком! Наверное, от девушек отбоя не было?

Гость улыбнулся.

– Я и сейчас еще ничего, ого-го какой. Но никогда не интересовался прекрасными дамами, рано женился, всю жизнь люблю свою супругу.

– Думал ли студент Петров, что станет богатым человеком? – продолжала журналистка.

– Вы показали старые кадры, – пояснил Алексей. – В то время у меня капитала не было. Имелись жена, ребенок, ждали второго. Я был весь в долгах, не знал, как их отдавать. Но во мне почему-то жила твердая уверенность – все непременно будет хорошо.

– Судя по тому, что вы живы, долги удалось погасить вовремя? Где деньги взяли? – бесцеремонно осведомилась ведущая.

Петров склонил голову к плечу.

– Полагаете, что я скажу правду? Не надо путать интервью телеканалу и исповедь. Могу лишь сообщить, что мне в голову пришла оригинальная идея, и я ею воспользовался.

– И стали богатым человеком, – подвела итог ведущая. – Последний вопрос: назовите свои жизненные принципы.

Петров взглянул на девушку, как паук на муху.

– Ничего оригинального. Можно врать окружающим, но никогда нельзя лгать самому себе и жене. Взял в долг? Верни. Не можешь? Честно объясни партнеру ситуацию, не бегай от него. Плати налоги. Жертвуй часть денег на благотворительность. Никогда не бросай своих детей, всегда им помогай. Не изменяй жене, не меняй супругу пятидесяти лет на двух красоток по двадцать пять, день, когда ты пожалеешь, что разрушил семью, непременно настанет. Закон бумеранга срабатывает всегда, поэтому не твори зла, оно к тебе непременно вернется. Совершай добрые поступки, и все будет хорошо.

– У нас в гостях был Алексей Николаевич Петров, – затараторила ведущая, – успешный бизнесмен, верный муж, заботливый отец, богатый человек, меценат, благотворитель.

После этого интервью Антон и Ирина налетели на Федю.

– Он точно твой отец! Найди его.

Харитонов отнекивался, друзья настаивали, в конце концов Ира сказала:

– За спрос не бьют. Пришли Петрову свое фото на Ватсап, попроси о приватной беседе. Телефон мужика найду завтра.

Жена Антона работала в прокуратуре, у нее было множество знакомств, поэтому нужные сведения быстро оказались у Федора. По наущению приятелей он отправил свое фото Петрову. Ответ прилетел неожиданно быстро.

– Откуда у вас снимок меня молодого, но в современной одежде?

Федор написал:

– Это не вы, а я. Есть ли возможность нам встретиться?

– Сегодня в девять вечера, кафе «Букино», – сообщил олигарх, – оденьтесь попроще.

В назначенный час Федор вошел в трактир, где гудел народ. Появление парня не привлекло внимания, за столиками сидели в основном дальнобойщики, похоже, это были постоянные клиенты.

– Эй, сюда, – закричал человек в дешевой куртке.

Федор подсел к нему. После обстоятельного разговора Алексей Николаевич подбил итог:

– Тест ДНК сдашь?

– Без проблем, – согласился Федор.

Петров дал адрес.

– Завтра в полдень, не опаздывай.

Глава 6

Анализ ДНК показал, что Федя с девяносто восьми процентной точностью родной сын Алексея. Петров не скрыл удивления.

– Я думал, ты просто на меня похож.

– Помните мою маму? – спросил Харитонов.

Биологический отец покачал головой.

– У вас было столько баб, что они тасовались как карты в колоде? – хмыкнул Федя. – Сразу уточню, чтобы вы не нервничали: мне ничего от вас не надо. Квартиру сам купил, работаю на престижной должности, есть перспективы карьерного роста. Денег мне хватает.

– Чего тогда ко мне обратился? – прищурился Петров.

– Сам не знаю, – честно ответил Федя, – друзья заставили после того, как передачу по телику увидели. Если мы родня, вам надо знать, что у вас есть кто-то близкий. Вдруг беда случится, будет кому вам помочь.

– У меня нет проблем с деньгами, – отмахнулся Алексей.

– Отлично, – обрадовался Харитонов, – но капитал, бизнес легко потерять. Или здоровье подведет. Если понадобится моя помощь, просто позвоните, я приеду. Я в сыновья не навязываюсь. Но, не скрою, мне очень приятно, что мой отец вы, а не какой-то маргинал, алкоголик, андеграунд ходячий. Хотя навряд ли моя мама могла связаться с такой личностью. Правда, я ее плохо знал, она погибла, когда я был совсем маленьким, мне тогда она казалась самой лучшей на свете. Но теперь я понимаю, что некоторых умных девушек тянет на мужиков-дерьмо. Нравится им спасать наркоманов, пьяниц, терпеть побои. Я рад, что вы не такой. До свидания!

Федор встал.

– Сядь, – велел отец, – не дуй губу. Я никогда не изменял жене.

– Учитывая результат анализа, в ваши слова трудно поверить, – заметил Харитонов.

Алексей посмотрел ему в глаза.

– Я подрабатывал донором спермы.

Федя ожидал услышать от отца все что угодно, но такой вариант ему в голову не приходил, от растерянности он по-детски спросил:

– Чего?

– Задолжал одному мужику денег, занял на оплату врача, у которого жена рожала, тогда все вроде было бесплатно, но в карман доктору положить было надо, а то и не подойдет к бабе. И вовремя отдать не смог. Не было средств, – объяснял только что обретенный папаша. – На мой сегодняшний взгляд, это была ерунда, а не сумма, но тогда она казалась мне огромной. Человек тот был не браток, не ростовщик, просто знакомый, не очень обеспеченный, копил на квартиру, но мне сказал: «Вернешь, когда наскребешь». От его слов я ощутил себя последней сволочью. В студенческие годы я кровь за деньги сдавал, решил повторить этот опыт, пришел на станцию переливания, узнал расценки, приуныл: там копейки платили. И тут тетка в регистратуре подсказала: «Молодой человек, с виду вы здоровый, симпатичный. Вот адрес клиники, там нужны анонимные отцы. Оплата в разы больше, чем у нас, заодно бесплатное обследование сделаете». И я отправился в медцентр. Оказалось, ничего сложного, я по всем параметрам в элитные отцы прошел. Приходил туда не один раз, отдал долг и закончил карьеру донора. Я не знал, воспользовался ли кто-то моими услугами, не думал о детях: родились они или нет. Ни одна душа не знала, чем я занимался. В медцентре мне сразу объяснили, что бездетные пары или одинокие бабы фото доноров не видят, ничего о них, кроме номера в картотеке, не знают. Им дают описание внешности, привычек, талантов анонимного отца. Если супруги, допустим, музыканты, то биоматериал от студента консерватории прямо для них. Странно, конечно, сейчас обрести взрослого сына, но я не против. Вот только ни с женой, ни с детьми знакомить тебя не стану. Зачем им стресс?

Харитонов стал общаться с отцом, пару раз в месяц они вместе обедали, много разговаривали. У них нашлись общие интересы, они на многие проблемы смотрели одинаково.

– Ты больше мой сын, чем Костя, – как-то раз признался Алексей, – ему только деньги нужны. И Елизавете тоже.

– От бабок никто не откажется, – улыбнулся Федор, – но у каждого свой способ их получить. Можно выпросить, а можно заработать. Мне второе больше нравится, я себя тогда уважаю.

– Ты прям, как я, – протянул Алексей, – ни копейки я у родителей жены не взял.

Время шло, потом вдруг отец прислал Федору сообщение – адрес и предложение: «Приезжай скорей».

Федя бросил все дела, ринулся на незнакомую ему улицу. Там в дорогом жилом новом доме его ждал отец.

– Значит, так, парень, – сказал он, – я был сегодня на обследовании. Нашли у меня фигню. В таком месте, что не прооперировать. Как сказал доктор: «Мы пока этого не умеем». За границу ехать бесполезно, там тоже откажут. Самолетом летать запрещено. Нервничать запрещено. Стресс любой, даже радостный, противопоказан, легче сказать, что мне можно: смирно и молча сидеть в кресле и ждать смерти.

– Надо ехать в Германию, – занервничал Федя, – поездом, спокойно.

– А, – отмахнулся отец, – я уже говорил с медицинским консультантом, моя проблема при сегодняшнем уровне развития мировой медицины не решаема. Очень редкий случай.

– Да что с тобой? – перешел с отцом на «ты» Федя.

– В мозгу граната с выдернутой чекой, – ухмыльнулся Петров, – когда рванет, неведомо. Я ни дома, ни на работе никому правды не скажу. Но дела необходимо привести в порядок. Завещание давно на всякий случай составил, но подозреваю, что кое-какие гниды налетят и лапы погреют. Чтобы Настя не умерла с голоду, я кое-что припрятал в надежных местах. Это не банковские вклады. Просто нычки, отыскать их чужому человеку невозможно. Там масса всего, документы и много чего еще, включая очень большую сумму наличкой в валюте. Анастасии я это не оставлю. Она добрый податливый человек. Дети ее в грош не ставят, после моей смерти все отнимут. Костя дурак и лентяй. Стилист, е-мое! Жена у него поэтесса. Лиза непонятно чем занимается, зять у компьютера сопит. Все бездельники от меня ежемесячно очень приличную сумму получают. Да никому ее не хватает. Константин недавно заныл:

– Пап, купи мне новую машину.

– Твоя еще не старая, – возразил я.

– Ей уже два года, – обиделся командир расчески с феном. – Что тебе, три миллиона жалко? Это же недорого!

– Парикмахер – нужная профессия, – вступился за незнакомого брата Федя.

– А ты спроси, сколько человек к нему в месяц приходит, – нахмурился Алексей, – салон великого стилиста открыт один день в неделю. Короче, видишь коробку?

– Да, – ответил Федор.

– В ней ключ. Понял?

– Нет, – признался Федя.

Отец снял крышку, вынул картину и спросил:

– Что это?

– Пейзаж, – ответил сын.

– Верно. Но это одновременно ключ, – пояснил Алексей. – Когда я умру, тебе нужно выждать время. Будь внимателен, осторожен. На Анастасию налетят грифы, станут обжирать наследство, все, как им покажется, отберут. Но это им только покажется. На виду лишь одна четверть денег, остальное припрятано. Дом и квартиру не отхапают. Они изначально находятся в собственности Насти, не по завещанию получены. Если совсем семью прижмет, особняк сдадут, на кефир с булочкой хватит. Несколько лет сиди, Федя, не вылезай. Потом поедешь в деревню Муркино, покажешь картину одному человеку, он тебе растолкует, как найти огород, где мой клад закопан.

Речь Петрова прервал звонок.

– Да, – резко ответил Алексей, – нет. Я в дороге, еду на комбинат. Так. Поворачиваю назад. Спасибо, что предупредил, уже лечу. Задержи их.

Алексей встал.

– Федя, завтра договорим. Приезжай сюда к десяти утра. Это единственное место, где я могу без опаски все объяснить. Вот, держи ключ от апартаментов.

– Кому принадлежит квартира? – проявил любопытство сын.

– Все завтра, – бросил на ходу отец.

– Ты куда? – не успокаивался парень, входя с Алексеем в лифт.

– Бизнес, – отмахнулся Алексей, – вечный адреналин и непредсказуемость. Люблю его за то, что не дает от скуки пропасть.

На следующий день точно в указанное время Федор приехал в жилой комплекс, открыл полученным от отца ключом дверь, вошел в апартаменты, понял, что он здесь один, и не удержался, пошел бродить по комнатам. Чем дольше Харитонов ходил, тем больше ему нравилась квартира. Четыре комнаты, столько же санузлов, кабинет, гостиная, столовая с кухней, выход на крышу, там крытая терраса. Имей Федя возможность, он бы купил именно такое жилье: просторное, светлое, с панорамными окнами. И мебель правильная, и осветительные приборы замечательные, и кухня что надо.

Осмотрев все, парень вернулся в кабинет, сел в кресло за столом и увидел папку с надписью: «Отдать Федору Харитонову». Прочитав свою фамилию, он удивился, открыл скоросшиватель и обомлел. Внутри лежали документы на квартиру, в которой он сейчас находился. Апартаменты принадлежали ему.

Несколько раз прочитав бумаги, Федор позвонил отцу.

– Алло, – ответил незнакомый женский голос.

– Простите, я ошибся номером, – сказал Харитонов.

– Вам нужен господин Петров? – спросила незнакомка.

– Да, – изумился Федя.

– С прискорбием сообщаю, что Алексей Николаевич скоропостижно скончался, – почти шепотом договорила дама, – ваш номер определился как телефон Харитонова.

– Это я, – ошарашенно подтвердил Федор.

– Анна, помощник секретаря Алексея Николаевича, – представилась женщина, – о дате похорон сообщим вам на Ватсап. Убедительная просьба не звонить по домашнему телефону. Семья в шоке.

– Да, – пробормотал Федор, – конечно. Понимаю.

На похороны он не пошел. Нет, он очень хотел проститься с отцом, но его невероятная схожесть с покойным могла вызвать недоумение, перешептывания и сплетни.

Глава 7

Анастасия Егоровна замолчала.

– Чем мы можем вам помочь? – осведомился Костин.

Моя соседка показала на коробку, которую принесла к нам домой, а теперь привезла в офис.

– Откройте, пожалуйста.

Володя встал и снял крышку.

– Достаньте содержимое, – попросила Петрова.

И тут зазвонил телефон.

– Простите, – сказал Костин и взял трубку. – Кто? Харитонов?

– Федя! – обрадовалась Анастасия. – Я написала ему, куда направляюсь, просила приехать.

– Пусть поднимается, – распорядился Володя.

– Мальчик вам сейчас все сам объяснит, – обрадовалась Анастасия.

Спустя время в кабинет вошел крепкий молодой мужчина.

– Феденька, – обрадовалась Анастасия, – я рассказала детективам о нашем знакомстве, сообщила все, что от тебя узнала.

– Добрый день, господа, – поздоровался Харитонов.

Костин не стал тянуть кота за бантик.

– Зачем мы вам понадобились?

Федор убрал рукой челку, упавшую ему на лоб.

– Отец объяснил: человек, который увидит картину, покажет, где находится состояние, о котором Алексей Николаевич говорил. Оно спрятано в надежном месте. Что это? Квартира? Дом? Погреб? Огород? Ответа нет. В каком месте зарыты, заперты, замурованы ценности? Я понятия не имею. Эти сведения должен получить, отдав картину. Кому? Где искать доверенное лицо? Даже приблизительно не знаю. Все подробности отец собирался сообщить во время нашей встречи, но ее прервал телефонный звонок. Алексей Николаевич велел мне приехать на следующий день, но беседа не состоялась из-за его скоропостижной смерти. Что я знаю? Надо отдать кому-то картину. Все. Я пребываю в растерянности. После кончины отца я выполнил его просьбу, наблюдал за вдовой. Знал, что ей не очень-то сладко, выждал срок, который Алексей Николаевич велел соблюсти. Но подошел к ней в супермаркете чуть раньше, чем следовало. Потому что она тогда оказалась в крайне плачевном состоянии.

– Почему вы не приехали к ней домой? – спросила я.

Федор замялся.

– Ну… э… Отец не хотел, чтобы члены семьи узнали о деньгах. Он полагал, что дети отберут у матери все.

– Вы получили от отца дорогое жилье, – сказал Володя.

– Да, – согласился Харитонов, – но я его об этом не просил. Понятия не имел, что Алексей Николаевич на мое имя хоромы приобрел. Если Анастасия Егоровна захочет, я отдам ей апартаменты.

– Федя вылитый Леша в молодые годы, – всхлипнула Петрова, – смотрю на него, и сердце переворачивается.

– Значит, все, что у вас есть, – это пейзаж, – резюмировал Костин.

– Еще название деревни – Муркино, – подсказал Федор, – последние слова отца звучали так: «Поедешь в деревню Муркино…» И тут его отвлек телефон.

– Это снимок? – удивился Костин. – Я думал, что картина.

Федор закинул ногу за ногу.

– Да, он так сказал. Я сам удивился, когда увидел, решил, что передо мной акварель.

И тут ожил до сих пор молчавший Захар Рамкин, наш компьютерщик.

– Берется фотография, обрабатывается определенным образом, получается полотно в любом виде: акварель, масло. Можно изменить местность, что-то добавить, убрать. На снимке развалины храма, я могу из них воссоздать собор.

– От церкви остался только первый этаж, как вы поймете, что было выше? – изумился Федор.

Рамкин посмотрел на Костина.

– Можно?

– Давай, – разрешил Володя.

Захар пощелкал своим телефоном над снимком, потом велел:

– Смотрите на плазму.

Мы все перевели глаза на экран, который висел на стене. На нем появилось изображение пейзажа. Оно раздвинулось, развалины остались слева, справа появилась колонка с крохотными фотографиями.

– Мы видим нижнюю часть окон с декором, ищем верхнюю, – пояснил Захар.

В левой части замелькали картинки, потом несколько штук остановилось и «переехало» на наш снимок.

– Вуаля вам битте, – обрадовался Рамкин, – быстренько управился, имеем законченный первый этаж и начало второго. Ясно?

– Весьма наглядно, – похвалил Захара Федор.

– Это ерунда, – заявил Рамкин, – детская забава.

– Вы поможете нам найти деньги? – по-детски попросила Костина Анастасия. – Только я пока заплатить вам не могу.

– У меня хватит средств на ваш гонорар и расходы, – сказал Федор.

– Это непростое дело, – протянул Костин, – нет гарантии, что мы справимся.

– Мы гарантий и не просим, – сказал Федор. – Жадные мерзавцы отняли у Анастасии Егоровны, как они думают, весь капитал мужа. А дети беззастенчиво растаскивают крохи, оставшиеся у их матери.

Костин посмотрел на меня.

– Можно попробовать. Но мы ничего не обещаем.

– Попытка не пытка, – парировал Федор. – Сколько с меня в качестве аванса?

Когда наши клиенты ушли, Костин позволил себе оценить ситуацию:

– Странная история.

– Я воссоздал храм, – подал голос Рамкин, – любуйтесь.

– Красивый, – восхитилась я, – на свадебный торт похож.

– Церковь находится в селе Муркино, – начал читать Захар, – построена в тысяча триста двадцать третьем году Емельяном Радовым с целью удержать своих крепостных от пьянства. Но архитектор Николай Панин, которого нанял Радов, сам любил выпить. И за пьянство был посажен в клетку. Барину пришлось отдать немалые деньги за его освобождение. Службы в церкви велись до тысяча девятьсот тридцать пятого года. Потом иконостас сожгли, уничтожили внутреннее убранство, сбросили колокола. Последующие сорок лет храм служил хранилищем сена. Потом случился пожар, сейчас от церкви остались руины.

– Строили, чтобы отучить народ от водки, однако архитектор угодил в острог за пристрастие к зеленому змию, – хмыкнул Володя, – забавно. Ну зачем жечь то, что не одно столетие мирно существовало?

– Обычная для советского времени история, – вздохнула я, – у моего папы был приятель, его сняли с должности, лишили звания полковника за то, что он участвовал в отпевании жены.

– Это тоже бред, – поморщился Костин. – Есть мысли насчет того, что рассказали клиенты? Раз мы подписали договор, начнем работу.

– Съезжу завтра в Муркино, – пообещала я. – Захар, это большое село?

– Нет, – тут же объяснил Рамкин, – двадцать пять домов. Но постоянно живут: Питирима Владимировна Молоканова, пенсионерка, ее адрес: улица Пионерская, дом два; Зотовы – Ангелина Михайловна с дочкой Валерией, у нее инвалидность по заболеванию ДЦП, на улице Октябрьская, десять; Фролова Лариса Олеговна, переулок Молодежный, четыре. Список ходок дамы на зону можно использовать вместо рулона туалетной бумаги. До недавнего времени она жила по принципу: украла – выпила – села – вышла – украла – выпила – села – вышла. Преступления, на мой не юридический взгляд, пустяковые. В последний раз она сперла в электричке банку сметаны у пассажирки.

– И ее за это отдали под суд? – изумилась я.

Захар развел руками.

– Пострадавшая написала заявление, преступница не отрицала своей вины. Уехала опять в барак, но скоро вернулась, вышла по амнистии. Последние четыре года ведет себя прилично. Больше ее пока не привлекали, но еще не вечер, все может случиться.

– Питирима, – повторила я, – имя как из сказки. Бабуля, которой немало лет, живет одна в селе? Сама таскает ведра, дрова колет, печь топит, за огородом ухаживает?

Захар оторвался от ноутбука.

– Я назвал тех, кто там прописан постоянно, однако старушка могла куда-то уехать. Правда, у нее родни нет. Но возможны разные варианты. Жильца пустила бесплатно за помощь и уход. Или дом кому-то сдает, на выручку сняла квартиру со всеми удобствами в новой Москве.

Глава 8

Войдя в холл, я услышала незнакомый мужской голос.

– Что решили насчет цвета?

– Сейчас хозяйка придет, она объяснит, – ответила Роза Леопольдовна.

В ту же секунду Фира и Муся вылетели в холл с лаем. Следом за мопсихами появилась няня Кисы.

– Мастер прикатил, – шепотом сказала она, – рулонку вешать.

Я посмотрела на часы, которые висели над зеркалом.

– Я вызывала его на семь, а сейчас пять.

Краузе развела руками.

– Он раньше появился. Недовольный!

– Ау, хозяева, – закричал из столовой надтреснутый тенор, – вас до первого мая ждать?

Я пошла в кухню.

– Здрассти, – раздраженно произнес тощий носатый парень, – вы не единственные мои клиенты.

– Вызов оформлен на… – начала я, но юноша не дал мне договорить.

– Девять утра. Знаю. Вот вы на сколько задержались? А? И все так! Поэтому я припер только в пять.

– Не на девять, а на девятнадцать, – поправила я, – вы прибыли раньше.

– Поспорить решили? – разозлился мастер и вытащил трубку. – Лен, глянь, Романова у нас во скока?

– Опять перепутал, козел? – так громко, что ее визгливое сопрано разлетелось по всей комнате, осведомилась невидимая Елена. – Девятнадцать, урод!

– Да ты чего! – возмутился парень. – Она на девять утра.

– Жаба, если ты опять с бодунища, то готовься на вылет из нашей фирмы, – заорала диспетчер, – … ты мне! Вообще! Енот вонючий! Вот настрочит Романова на тебя телегу, пойдешь вон со всеми своими закидонами. Усек?

Парень спрятал телефон и стал приветливым.

– Здрассти, я Жаба!

Роза Леопольдовна хихикнула, но мне удалось сохранить серьезность.

– Рада знакомству, Лампа.

– Если я жаба, то это еще не повод стебаться, – надулся парень.

– Никакого стеба, – заверила я, – меня зовут Евлампия, сокращенно Лампа.

– А я просто Жаба, – хмуро уточнил юноша, – фамилия такая. Жаба. Ничего смешного.

– Дорогой Жаба, – защебетала Роза Леопольдовна, – мы даже не улыбаемся.

– А как вас зовут? – поинтересовалась я. – Наверное, лучше обращаться к вам по имени.

– Просто Жаба, – отрезал мастер.

– Роза Леопольдовна, – представилась Краузе.

Юноша сделал шаг назад.

– Роза… как?

– Леопольдовна, – подсказала я.

Парень расхохотался.

– Ой, не могу! Она дочь кота Леопольда!

Краузе развернулась, направилась к двери, но на пороге обернулась.

– Леопольд – весьма распространенное немецкое имя. А вам, Жаба, нечего потешаться над другими.

– Да просто мне смешно стало, – признался мастер, – представил, как котяра из мультика коляску с вами катит. Ой, умираю!

Каузе вздернула голову и выплыла в коридор.

– Работать когда начнете? – осведомилась я.

Юноша показал пальцем на стол.

– Там каталог. Выбирайте рулонку.

– А потом ждать придется пару недель, пока штора со склада приедет? – уточнила я.

– Не! У вас одно окно, в машине есть запас на этот случай, фиговый заказ, кучу времени потратишь, а пшик получишь, – поморщился парень. – Сейчас самый хит «Африка». На пятой странице.

Я пролистала альбом и увидела рисунок. Голубое небо, солнце, пальмы, река, разные животные на водопое.

– Супер, да? – восхитился мастер.

– Красиво, – согласилась я.

– Ой, как здорово, – закричала Киса, вошедшая в столовую, когда я начала рассматривать каталог. – Лампуша, давай Африку повесим.

– Я хотела самую простую рулонку, белую, такую, какая висела, – сопротивлялась я.

– По офису тоскуете? – съехидничал парень. – Чисто белых рулонок сейчас не делают, выпускают сероватые, они выглядят грязными.

– Африка симпатичная, – сказала из коридора Краузе, и я поняла, что няня не ушла далеко, ей интересно, что я выберу.

Киса молитвенно сложила руки.

– Лампушенька! Ну, пожалуйста! Африку!

– Внесите в жизнь жаркое солнце, – сказал Жаба, – добавьте яркие краски в серые будни.

Похоже, юноша цитировал рекламный слоган.

– В холодное время года хочется тепла, – высказалась Краузе.

Киса начала пританцовывать.

– Животные! Зебры, жирафы, слоники.

– Жаба прав, – встала на сторону мастера Роза Леопольдовна, – белая штора офисная. Тоскливая.

– Есть кремовая с черепами, – оживился парень, – если не хотите симпотных обезьянок…

– Кости никогда, – отказалась я, – даже не предлагайте.

– Геометрический узор, – продолжал мастер, – круги, линии всякие.

– От них голова заболит, – возразила Краузе, – у меня точно мигрень начнется.

– Катастрофы! – предложил парень. – Падение самолета, пожар.

– Нет, – хором заявили мы с няней.

– Африку, – канючила Киса, – зверушек.

– Люстра, чего вы с ребенком спорите, – укорил меня Жаба, – не машину покупаете. Ну, повисит недолго. Надоест, снимете, не разоритесь. Вон девчонка чуть не плачет.

Я посмотрела на расстроенное личико Кисы.

– Вешайте Африку.

– Ну, наконец-то! – обрадовался мастер. – Выбирали, будто квартиру покупали. Давайте договорчик подпишем. Читайте!

Парень вытащил из сумки пачку бумаги и положил на стол.

– Это что? – поразилась я.

– Договор, – повторил Жаба. – Изучите быстренько.

– В нем тьма страниц с мелким шрифтом, – приуныла я.

– Люстра, вы подпись поставьте и забудьте, – посоветовал мастер.

– Кролик, я никогда не подписываю то, что не читала, – отрезала я.

– Меня зовут не Кролик, а Жаба, – опять оскорбился юноша.

– А меня не Люстра, а Лампа, – отбила я подачу.

– Ну похоже ведь, – хихикнул мастер, – все с электричеством связано.

– Кролик и Жаба вообще ближайшие родственники, – пришла мне на помощь Краузе.

– Еще скажите, что они похожи, – ввязался в глупый спор парень.

– Да просто брат с сестрой, – фыркнула Роза Леопольдовна, – и уши одинаковые.

– У жабы ухов нет, – заявил мастер.

– Да вы зоолог! – восхитилась няня. – Жаль, плохо родной язык освоили. Не ухов, а ушей.

Пока Краузе и парень вели глубокомысленную беседу, я углубилась в чтение. «Общество с ограниченной ответственностью „Рулзанавескрасота“, именуемое в дальнейшем „Исполнитель“, с одной стороны, и гражданин Российской Федерации (вписать ФИО), именуемый „Заказчик“, с другой стороны, именуемые вместе в дальнейшем „Стороны“, а по отдельности „Сторона“, заключили нижеследующий договор (далее „Договор“) о нижеследующем:

1. Терминология. В договоре нижеперечисленные термины имеют следующее определение. Исполнитель – это…»

Меня затошнило, я быстро указала свои данные, подписала последнюю страницу и вздохнула с облегчением.

– Сейчас притащу из машины что надо, – пообещал мастер и умчался.

Киса побежала за ним в холл.

– Лампа, не переживайте по поводу рулонки, – утешила меня Краузе. – Киса порадуется, позовет подружек, покажет им Африку и забудет про нее. Вы потом ее безболезненно поменяете. Недорогая вещь-то.

Глава 9

– Сейчас буду вешать, – сказал Жаба, входя в столовую, – временно посидите в другом месте.

– Почему? – удивилась Краузе.

– Боитесь, что сопру что-нибудь? – хихикнул мастер. – Стул, например? Ну, и зачем он мне? Как мимо хозяйки его пропру незаметно? Дрель издает противный звук. Только поэтому предложил выйти.

– Мне никакой скрежет не мешает, – отрезала Краузе, – и вообще мы хотим чаю попить.

Жаба пожал плечами и включил электроприбор. Через секунду я зажала уши, но отвратительный свист по-прежнему ввинчивался в мозг.

– Роза Леопольдовна, – закричала я, глядя на невозмутимую Краузе, – как вы себя чувствуете?

– Прекрасно, а что? – завопила в ответ няня.

– Позовите меня, когда мастер завершит работу, – попросила я и убежала.

Слава богу, в спальне царила восхитительная тишина. Я помылась, надела халат, села в кресло, собралась читать новый роман любимой Татьяны Устиновой, и тут дверь открылась и появилась Краузе.

– Готово.

Я встала.

– Хорошо получилось?

Но няня уже убежала. Я пошла за ней в столовую.

– Ваще супер, – завопил мастер, увидев меня, – оригинально! Оплату можно оформить наличкой или картой, чаевые на ваше усмотрение.

– Рулонка свернута, опустите ее, пожалуйста, – попросила я.

– Вы оплачивайте, – потребовал юноша, – я ее специально закатал, чтобы видели, что она прекрасно поднимается.

Я вытащила из кошелька деньги.

– Теперь можно и посмотреть на Африку во всей ее красе.

– Вы любуйтесь, а я пока инструмент в холл отнесу, – засуетился парень, – у меня есть еще заказ сегодня. На щедрые чаевые пожадились, но лучше так, чем ничего.

Дав нелицеприятную оценку моей щедрости, мастер убежал со словами:

– Незачем нам его ждать, – Краузе дернула за шнурок.

Рулонка скатилась вниз, закрыв полностью окно.

Я икнула, Роза Леопольдовна попятилась, мы обе лишились дара речи. А вы бы как отреагировали, увидев на шторе изображение здоровенной, страшной, как атомная война, обезьяны, стоявшей к нам спиной, неприлично сверкая голой красной попой. Голова ее была повернута, она через плечо с ухмылкой глядела на нас. Одну руку представитель рода павианов поднял и демонстрировал отвратительный жест, свидетельствующий о его отношении к окружающим.

Краузе отмерла первой и с воплем:

– Жаба, стой, – кинулась в коридор.

Я тоже обрела способность двигаться, схватилась за шнурок, дернула за него раз, другой, третий… Но ничего не изменилось, рулонка не собиралась подниматься.

Радуясь тому, что Киса уже легла спать, я молча рассматривала «картину».

– Он успел уехать! – воскликнула Краузе, входя в столовую.

Я взяла телефон и набрала номер мастера.

– Ваши пожелания закон для нас, – провозгласил парень. – Слушаю. Что вы хотите?

– Жаба! Что это у меня на окне? – изо всех сил удерживаясь от крика, спросила я.

– Это кто? – прикинулся дурачком собеседник.

– Люстра, – ответила я.

– А! Добрый вечер.

– Что у меня на окне? – повторила я.

– На каком?

– В кухне.

– Так вы сами заказали. Африка!

Я потеряла самообладание.

– Там омерзительная обезьяна! С голым задом и неприличным жестом! Вы показывали другую картинку в каталоге.

– Жалюзи продаются на метры, – зачастил Жаба, – в одном рулоне их двадцать. Он режется как режется. Я отмерил нужное количество и отчикал его.

– Я заказала другой рисунок! – заорала я.

– Интересное кино! – возмутился парень. – Я что, должен развернуть всю упаковку, найти понравившееся вам и вырезать? А остатки куда дену? Если хотели с подбором, надо было об этом сказать и купить весь ролик. Делайте тогда с ним что вам вздумается. Он ваш.

– Обманщик, – закричала Краузе, – мы напишем жалобу.

– Пожалуйста, – не испугался парень, – хозяйка договор подписала. Там указано, что рисунок варьируется. Претензии направляйте по адресу, который указан на двадцать пятой странице.

– Мало тебе не покажется, – пригрозила Роза Леопольдовна.

Я отсоединилась и опять уставилась на павиана. Краузе схватила договор, перелистала его и взвизгнула.

– Острова Красного архипелага!

Я потрясла головой.

– Роза Леопольдовна! Успокойтесь.

Краузе сунула мне под нос страницу.

– Адрес, по которому надо отправлять жалобу!

Я взяла страницу. «Если у вас возникнут претензии, то адресуйте их в головной офис фирмы по почте. Острова Красного архипелага, дом один. Или на адрес: „Ostrova Kracnogo arhipelaga.com“. Ваше мнение очень важно для нас. Вам непременно ответят. Мы заботимся о комфорте наших клиентов. Срок рассмотрения жалобы пятьсот шестьдесят девять дней с момента ее получения головным офисом. Если вы по истечении данного срока не получите официального ответа, направьте нам жалобу на неполучение официального ответа. Срок ответа на жалобу неполученного официального ответа составляет семьсот дней с момента ее получения головным офисом. Виновные в неответе вам сотрудники будут строго наказаны. Мы работаем для вас. Мы любим вас».

Я положила договор на стол. Слов, чтобы отреагировать на этот текст, не нашлось. Таких выражений еще не придумали.

– И что теперь делать? – растерялась Краузе. – Где находятся острова Красного архипелага?

– У меня географический кретинизм, – призналась я, – не знаю. Но думаю, что где-то очень далеко. За Кондибрасом.

– А где Кондибрас? – жалобно осведомилась няня.

– Понятия не имею, – отмахнулась я, – просто вспомнила сейчас, как моя классная говорила: «Романова, перестань болтать на уроках. Ты не на краю света учишься, не в Кондибрасе живешь, а в Москве».

Няня сдвинула брови.

– Для начала надо скатать сие чудовище! Не дай бог, Киса утром эту «красоту» увидит.

– Я пыталась это сделать, – призналась я, – но не получилось!

– Надо посильней дернуть, – решила Краузе, схватилась за веревку и сделала резкое движение рукой.

Рулонка вместе с креплением с грохотом упала на подоконник.

– Вот здорово, – обрадовалась я, – вопрос решен, скажем Кисе, что мастер не справился с работой. Она расстроится, но быстро забудет.

– Окно все равно нужно прикрыть, – протянула няня.

– Надо поискать приличную фирму, а не звонить в первую попавшуюся, – вздохнула я, – завтра я рано уезжаю, не знаю, когда вернусь.

– Сама этим займусь, – решила Роза Леопольдовна, – не верю интернету. Воспользуюсь старым методом.

– Каким? – заинтересовалась я.

Краузе показала на телефон.

– «Алло, Таня, это я. Нет ли у тебя хорошего мастера, чтобы рулонки повесил?» Сарафанное радио. Не беспокойтесь, вернетесь домой, и все будет в порядке. Я применила этот метод для поиска специалиста по кофемашинам. Он завтра вечером приедет. Мне его рекомендовала Мария Вильямовна. Уж будьте уверены, Трубина у него все анализы потребовала, родню мастера до всемирного потопа проверила. Если она чей-то телефон дает, можно расслабиться.

Глава 10

Село Муркино находилось недалеко от Москвы, но когда я вышла из машины, мне показалось, что я нахожусь на краю света.

Автомобиль стоял у руин церкви, асфальт закончился. Далее шла колея в размокшей глине. Я увидела табличку на первом доме: «Пионерская, дом 2». Именно в этой избе прописана Питирима.

Надо было надеть резиновые сапоги, но я отправилась на прогулку по сельской местности в тонких кожаных сапожках. Ну и как дойти до избы Питиримы? Почему я не натянула в промозглом марте угги? Так я за рулем сижу, в меховой обуви мне трудно управлять автомобилем. Я хотела взять с собой обувь из овчины, а потом решила, что деревня невелика, я не замерзну, пройдя небольшое расстояние.

– Краса ненаглядная, – сказал за моей спиной тихий голос, – что, соображаешь, как вперед пройти и не утонуть?

Я обернулась и увидела симпатичную пожилую тетушку с доброй улыбкой.

– Ты неправильно нарядилась, – продолжала она, – постой-ка тут смирно, я тебя выручу.

Шлепая по грязи резиновыми сапогами, которые явно были велики ей, старушка, несмотря на возраст, резво дошла до первого дома, исчезла за калиткой и скоро вернулась. В руках она держала боты странного вида, более всего они походили на высокие, до щиколотки, калоши.

– Во, вездеходы всепогодные, – весело сказала незнакомка, – засовывайся в них прямо в своих фу-ты ну-ты сапожках.

– Испачкаю подкладку, – предостерегла я.

Бабуля поставила передо мной непромокаемые башмаки.

– А она там есть? Нету. Зато подошва – микропорка. Знаешь такое слово?

– Слышала его от мамы, – сказала я, – ботинки на микропорке.

– Отличная вещь микропорка, – цокнула языком бабуля, – вечная. Я их купила… дай бог памяти, в шестьдесят восьмом, сносу им нет. Ты к нам зачем? Уж не дачу ли снять?

– Да, – обрадовалась я подсказке.

– Рано озаботилась, – удивилась старуха, – март на дворе.

– Сейчас, наверное, можно договориться дешевле, – предположила я.

Старушка окинула меня взглядом.

– Наоборот. Я сама не сдаю. Не люблю чужих под боком, и не надо мне денег. Наша инвалидская команда, которая дачников пускает, состоит из двух человек. Зотова сейчас такую сумму заломит, что у тебя глаза на лоб полезут. Она до тридцатого мая ни рубля не уступит. Потом до сквалыги дойдет, что она, как всегда, пережадничала, без жильцов осталась, тут-то враз цену снизит. Вторая любительница деньги за свой сарай состричь – Ларка Фролова. Она с дачницей хоть сейчас за смешную плату сторгуется, аванс возьмет. Но приедешь первого июня с хабаром-табаром-детьми-кошкой… Опаньки! А в халабуде уже живут, Ларка руками разведет.

– Вас не помню.

Ты на нее налетишь.

– Я аванс тебе вручила!

Она в ответ:

– Расписку покажите!

И нечем крыть. Вообще не советую с нашими связываться. Зотова, если к себе пустит, до кондратия доведет, на половину, которую жильцам предоставит, ходить будет, замечаниями сыпать: «не наступай на половики, затопчешь», «не лежи на диване, он новый». А если Ларка не обманет, то ты в ее сарае окочуришься. Там крыша течет, печка дымит, плита-развалина, включить страшно. Сортир впритык к твоей, прости господи, даче стоит. Вонища! Езжай в Захаровку, но не раньше апреля. К весне все нервные вроде тебя уже договорятся с хозяевами. Наши колхознички-огороднички, те, кто без жильцов остался, задергаются, испугаются, что нет у них дачников. И цены скинут.

– Спасибо, – поблагодарила я. – Холодно-то как! Прямо мороз.

– Ноль на дворе, – пояснила бабуля, – сыро. А когда сыро, всегда зябко.

– Как к вам обращаться? – спросила я.

– А зачем тебе со мной обращаться? – рассмеялась пенсионерка. – Хочешь спросить, как звать бабу-ягу? Так и скажи. Татьяна Владимировна.

– Вы, наверное, родственница Питиримы? – предположила я.

– Ишь ты! – хмыкнула собеседница. – Откуда знаешь про Питириму?

– Тут недавно проходила женщина, я поинтересовалась у нее, где лучше дачу снять, – соврала я, – она сказала, что в доме, куда вы за калошами ходили…

– Ботиками, – поправила старуха.

– Ну да, простите, ботиками, – исправилась я, – там живет Питирима Владимировна, она одинокая. Я подумала, что спрошу у хозяйки насчет съема дачи. Изба красивая, похоже, ее недавно отремонтировали, значит, владелица аккуратная. А потом вы во двор вышли, ботики вынесли. Но вы не Питирима, имя-то другое.

– А-а-а, – протянула собеседница, – ясно. Тетка, та, что про владелицу дома болтала, толстая, в зеленой куртке? Шапка синяя? Пошла в конец дороги?

– Да, да, да, – закивала я, – она самая.

– Ох, здорова ты врать, – улыбнулась Татьяна, – нет у нас такой, в зеленой куртке. Выдумала я ее, чтобы проверить, солжешь ты или нет.

Я смутилась.

– И чего тебе от Питиримы надо? – спросила бабушка.

– Хотела поговорить с ней и другими жителями села, – на сей раз честно ответила я.

Старушка поправила платок.

– Звать тебя как?

– Евлампия, – вздохнула я, – отзываюсь на Лампу.

Бабка засмеялась.

– Кто ж тебя так наградил? Дед?

– Долгая история, сначала я была Ефросиньей, потом взяла другое имя [3], – объяснила я.

– Махнуться Ефросиньей на Евлампию все равно что колбасу на сосиску выменять, – развеселилась собеседница, – ладно, бедолага, шагай за мной. Я Питирима. Только кто ж это имечко выговорит? Да и объяснять каждому, что меня крестили по Святцам, при коммунистах было опасно. Вот и говорю всем: Таня я. Со школьных лет так себя именую. В паспорт редко кто смотрит. Чего ты от меня хочешь? Только не лги. Не люблю врунов.

– Не буду, – пообещала я.

– Двигай за мной, – скомандовала Молоканова, – чаем угощу с конфетами.

Усадив меня за круглый стол, накрытый кружевной скатертью, хозяйка достала из буфета дорогой шоколадный набор, печенье, домашнее варенье, сыр, колбасу, масло. Потом из шкафчика на свет явилась коробка с настоящим английским чаем. Судя по тому, как Молоканова принимала меня, она жила не только на пенсию, которую ей платит государство. Да и убранство дома свидетельствовало об отсутствии материальных проблем.

– Ну, говори, – велела хозяйка, которую я решила, как и все, называть Татьяной. – Зачем прирулила?

– Сама не знаю, – призналась я, – работаю в детективном агентстве.

– Сыщица! – восхитилась хозяйка. – Ну, я прямо как в кино попала.

– К нам обратился один мужчина, – продолжала я. – Его отец, узнав, что смертельно болен, решил рассказать сыну, где хранятся деньги, которые он скопил за всю жизнь. Похоже, папаша не доверял банкам.

– И правильно, – одобрила хозяйка, – вот я в советские годы все хранила на сберкнижке. Большая сумма образовалась. И что? Когда к нам капитализм нагрянул, в один миг все пропало! А в сороковые-пятидесятые прошлого века мою маму с государственным займом обманули. Приказали всем облигации покупать, обещали потом деньги с процентами вернуть. Ага! Отдали должок спустя лет тридцать, а то и поболее. Но, понимаешь, сто рублей в сороковые – это ну очень серьезные денежки были, сто рублей в начале восьмидесятых тоже приятно получить, но это сумма средней зарплаты. Были оклады ниже, но и выше были.

– Отец отдал сыну коробку, – продолжала я, – в ней была картина, сделанная по фото. Теперь так практикуют: берут снимок и с помощью…

– Компьютера, – перебила Татьяна, – превращают его в красивый пейзаж или натюрморт. Вон на стене вроде акварель, а на самом деле снимочек.

Молоканова все больше и больше удивляла меня. Лично я только вчера услышала о такой технике, а моя собеседница со знанием дела говорит о новых технологиях.

– Чего затормозила? Дальше излагай, – поторопила меня Татьяна.

Я сообщила хозяйке о том, что Алексей рассказал Федору, но скорректировала информацию, ни словом не упомянула о деньгах, документах и слегка приврала:

– Федору Петров объяснил: «Настя привыкла жить за спиной мужа. Боюсь, после моей кончины ей придется плохо. О сыне и дочке не беспокоюсь, они молодые, справятся. А супруга уже не юная. У меня был друг, жизнь нас развела, но он единственный, кому я могу доверить Настю. Тебе надо поехать в Муркино…» И беседа оборвалась, потому что Алексея вызвали на работу. Он обещал Федору дать на следующий день контакт друга, но не успел, умер. Мы подумали: вдруг с церковью связана некая история, а в деревне живет человек, который может рассказать нам нечто, назовет фамилию друга Петрова. Мы узнаем, кого Алексей имел в виду, поможем Анастасии.

– Ой, а чаек-то, – спохватилась хозяйка. – Какой ты любишь?

– Любой, – ответила я.

Татьяна подошла к буферу, вынула еще несколько банок с чаем и начала колдовать. Она насыпала в чайник по чуть-чуть из одной жестянки, потом из другой, затем из третьей. Поколдовав, хозяйка залила смесь кипятком, через несколько минут налила мне в чашку чай и велела:

– Попробуй, может, чего не так?

Я сделала глоток и чуть не выплюнула чай. В нем был анис, который я терпеть не могу.

– Ну как? Нравится? – осведомилась Татьяна.

– Восторг, – вдохновенно соврала я.

– Лимон, – спохватилась собеседница, – совсем забыла, сейчас принесу.

Хозяйка убежала. Я огляделась по сторонам, увидела, что окно приоткрыто, быстро выплеснула во двор чаек и села на место.

Татьяна вернулась с блюдечком, на котором лежали кружки лимона.

– Дай поглядеть поближе фото.

Я протянула ей картинку. Бабка стала ее рассматривать, говоря вслух:

– Ну, чего про церковь сказать? Помню, что очень она красивая была. Меня в ней крестили, родители еще до моего рождения там венчались. Эхе-хе. Потом большевики ее порушили, до сих пор не восстановят. А почему ты подумала, что с храмом какая-то связь есть?

– Он на снимке занимает центральное место, – объяснила я, – кроме него тут мало что видно. Деревья, небо, сарай какой-то.

– Если что-то спрятать хотят, по-хитрому поступают, – засмеялась Татьяна. – Дедушка мой в храме этом служил алтарником. Когда Божий дом разгромили, он унес Евангелие и семисвечник из алтаря. Священное Писание поставил в шкаф, не прятал, подсвечник на комод водрузил, типа лампа это. Мама после смерти отца ничего не убрала. В начале пятидесятых на нее сосед донос наклепал, дескать, Серафима ведет пропаганду, людям головы церковными байками туманит. К нам пришли с обыском. Книжный шкаф мельком осмотрели, на Евангелие внимания не обратили, по семисвечнику взглядом пробежали и ушли к маме в спальню. А там на одной стене картинки в рамках старые, там люди всякие. На другой портрет Ленина здоровенный. Главный, который дом обшаривал, рот разинул.

– Где иконы?

Мама спокойно ответила:

– Отец завещал его со всеми досками похоронить. Я так и сделала. Небось на меня кляузу Быков сочинил? Он давно хочет наш участок получить, вот и придумывает всякую чушь. Вы спросите в сельсовете-то обо мне. Я доярка-передовик, медалью награждена.

Ну и ушли проверяющие. Они в храм никогда не ходили, небось считали, что икона – обязательно изображение одного святого или женщины с младенцем. То, что на одной доске могут написать много святых, что образа бывают яркие, на них изображены стол, океан, лодка… Им это было неизвестно. Дед свои иконы вставил в рамы, получились картины. Главное, не прятать то, что скрыть хочешь. Имеешь драгоценность? Просто в шкаф на полку ее положи, все подумают: раз на виду блестит, ерундовая вещь, дорогую заныкают в укромном месте. И надо что-то отвлекающее неподалеку разместить. У мамоньки портрет Ленина висел. Если кто в ее спальню входил, тока на него и глазел! А на фото, которое ты показала, церковь на себя весь интерес перетягивает. Но, думаю, не храм главный. А он!

Татьяна показала пальцем на картинку.

– Сарайчик? – удивилась я. – Что в нем интересного?

Глава 11

Татьяна расстегнула воротник блузки.

– Все, кто про Ивана-ключника знал, давно покойные. Это мрачная история. В моем детстве им маленьких детей пугали. Если они безобразничать начинали, бабушки говорили: остановись, а то Ванька тебя заберет, в подвал засунет, голодом заморит.

Мы его боялись до обморока. Выглядел Иван не по-нашему, выделялся на фоне крестьян. В те годы мужики особо не заморачивались, что надеть. Зимой телогрейка, штаны ватные, ушанка, валенки. Летом сапоги, брюки из какой-нибудь тряпки, тельняшка или майка, которую сейчас «алкоголичкой» называют, трусы семейные. В последних в речке купались, загорали, в огороде работали, они типа современных плавок-шорт были. А Иван зимой ходил в пальто с меховым воротником, в ботинках с калошами, с тростью, на голове «пирожок» из каракуля. Летом он носил парусиновый светлый костюм, шляпу соломенную. Огорода не имел, скотину не держал, дрова не колол. Все, что надо, покупал у селян втридорога. Сколько хозяева заламывали, столько и отдавал. Жены не завел, детей тоже. Ездил работать в Москву. Чем занимался? Никто не знал. Чудо-юдо в куриных перьях. Разговаривал не по-людски. «Сделайте одолжение, продайте мне два кило картошки. Благодарствую. Еще бы хотелось капусты кочан. Буду очень рад, коли найдете». Водку никогда не пил. Дом ему убирала Марфа Епифанова. Она славилась своей мрачностью. Скажешь ей: «Здрассти!», ответа не дождешься. Все дачники думали, что женщина немая, потом понимали: она говорить умеет, но не хочет. От всех вопросов Епифанова отделывалась словами «да», «нет», «не знаю». Но один раз она вдруг ни с того ни с сего разболталась. Моя мать с подругами сидела на скамейке у забора, вечер был тихий, летний, теплый. Часов семь. Бабы дела переделали, отдохнуть устроились. Раиса Королева где-то разузнала рецепт цукатов из тыквы, принесла большую тарелку, угостила подруг. Едят они, нахваливают, мне дали. Я тогда была совсем молодая, но уже работала в колхозе. И тут Марфа идет, Раиса шепотом сказала:

– Предложу немтыке нашей тыквеннички для смеха. Поглядим, как она морду скосорылит и уйдет.

И крикнула:

– Марфуша, иди попробуй, я сама конфеты сделала!

Тетушки захихикали, они предполагали, что Епифанова молча мимо прошмыгнет. А та остановилась и сказала:

– Коли не шутите, угощусь!

Ну, тут все чуть со скамейки не попадали. Марфа заговорила! А она взяла один цукат, съела, похвалила:

– Вкусно очень. Я похожие из моркови делаю. Только не в сахарном сиропе, а в меду варю. Могу рецепт дать.

У баб ступор, не знают, как реагировать. Вдали Иван показался, Марфа вздохнула.

– Пойду! Ключнику ужин погреть надо.

– Почему ты его ключником зовешь? – удивилась Раиса.

– Он на шее здоровенный ключ носит, – ухмыльнулась Епифанова и ушла.

И что интересно. Больше она с бабами не беседовала, один раз только разговорилась. Ну и конечно, деревня стала истории выдумывать. Про погреб с сундуками, где золотые монеты хранятся. Про шкаф в доме Ивана, который деньгами набит. Фантазировали со смаком. Ну и дотрепались. В шестидесятых кто-то ключника убил. Тело его Марфа нашла, пришла убирать, а в доме труп. Милиция приехала, участковый наш прикатил. Давай всех опрашивать. Наши ему про несметные богатства сообщили.

Андрей Никифорович про сундуки с червонцами слушал, слушал… Потом собрал народ в клубе и речь толкнул:

– Иван был ученый, работал с документами. В деревне жил, потому что все его предки купцы богатые были. Их раскулачили, расстреляли. Остался один маленький Ваня. Его взял на воспитание профессор. Иван боялся, что его тоже за непролетарское происхождение убьют, поэтому и сидел тихо в селе. Даже после того, как партия и правительство реабилитировали всех жертв репрессий, он все равно боялся. Не было у мужика золота, денег, богатства. Скромно жил. Одни книги в комнатах.

– Марфа говорила про ключи на шее Ивана, – крикнул кто-то из зала, – я сама слышала. Зачем их беречь, если схроны пустые?

– Медальон у него был, – пояснил участковый, – пустяковый, такими в табачных киосках торгуют. Железная цепочка, на ней цветок вроде ромашки. Марфе надо сказки писать, напридумывала кренделей.

Епифанова встала.

– Я видела у него именно ключ, брелока не было.

Наш Андрей Никифорович аж позеленел.

– Уймись, отрава!

Татьяна всплеснула руками.

– И не нашли убийцу ключника. Во как!

Последние слова я слышала как сквозь вату. Хозяйка впилась в меня взглядом.

– Эй! Тебе плохо?

– Голова кружится, – с трудом произнесла я.

– Ну-ка пошли, – засуетилась хозяйка, – давай помогу тебе.

На мягких ногах, которые гнулись в коленях так, словно их слепили из пластилина, я кое-как добралась до маленькой комнаты и упала на кровать лицом в подушку. В носу запахло незнакомой травой.

– Поспи чуток, давление, наверное, упало, – донеслось до меня издалека.

Я закрыла глаза, через секунду открыла их и увидела в полумраке небольшую спальню с трехстворчатым гардеробом и старым потертым креслом. За окном царила темнота. Стало ясно: я проспала почти целый день, уже вечер.

– Совсем с ума сошла? Замутила историю! – спросил чей-то хриплый голос. – Что теперь с бабой делать? Когда она очнется?

Еле шевеля пальцами, я нащупала в кармане мобильный и включила диктофон.

– Трудно сказать, – ответила Татьяна, – в зависимости от роста, веса.

– Ну ты прямо… ну слов нет!

– Неча ругаться! Все я правильно рассчитала. Глупостей ей наболтала.

– Ну просто слов нет, – прохрипел неизвестно кто. – Как тебе в голову пришло отраву свою бабе налить?

– Давай поучи меня, – рассердилась Татьяна, – сначала в избе тут посидит, потом шасть по округе. Нам это надо?

– Шасть и шасть, – просипел гость, – ладно, потом с тобой разберусь. Болтаем тут, а вдруг она очнулась?

– Никогда, – отрезала старуха, – здоровенные мужики от него сутками спят. А бабенка мелкая, типа мыши.

– Иди посмотри, – велел гость.

Послышался скрип. Я закрыла глаза и начала ровно дышать. Треск половиц усилился, крепкая рука потрогала меня за плечо.

– Лампа, – позвала Татьяна, – эй! Ты как?

Я продолжала сопеть. Спустя какое-то время до меня опять донесся голос хозяйки:

– Дрыхнет. Я скажу, что ей плохо стало, когда мы беседовали. Пожалела я ее, уложила отдохнуть.

– Дозу правильно рассчитала? – забеспокоился хриплый. – Вдруг слишком ядрено заварила?

– Кто из нас целитель? – рассердилась Татьяна. – К кому народ со всех краев едет? К тебе?

– Ну, нет, – буркнули в ответ.

– Кабы мои травы не помогали, не видать бы мне денег, – продолжала хозяйка, – не есть мне вкусно, не жить в достатке. Если не доверяешь чаям Молокановой, то не приезжай ко мне. Конец истории. До свиданья!

– Зело зол однако человечище, ладно, не кипи, – пошел на попятную гость. – Чего ты ей сообщила?

– Историю про Ваню-ключника, как его убили. Правда это. На самом деле было, – отрезала Татьяна.

– Ну ё мое! Кто тебя просил это рассказывать? Совсем без ума, да?

– Мне холодильник нужен, стиральная машина. Ты мне денег наконец дашь? – прошипела Молоканова.

– Да, – буркнул посетитель, – держи, я привез.

– Вот и славно, – отрезала хозяйка. – Значит, тебе можно зарабатывать, комедию ломать, а мне нет? Специально про ключника сообщила. Просто отличная мысль в голову пришла! Эк ты хрипишь. Как из бочки гудишь!

– Тебе не нравится?

Я пребывала в недоумении, понять, кто беседует с хозяйкой, не могла. Гость сипит, хрипит, кашляет. В комнате мужчина или женщина?

– Капельки сейчас намешаю, – пообещала хозяйка, – мигом легче станет.

– Я на твою отраву даже смотреть не стану.

– Да ты чего?

– Того! Сама пей.

– Ой, как неприятно это слышать.

– Переживешь!

– Разве я тебя когда-нибудь обижала?

– Не начинай!

– Хоть раз оскорбила?

– Раз завела свой нудеж, до свидания.

– Ладно, ладно, молчу. Послушай меня, – сказала Татьяна. – Когда сыщица очнется, спою ей про низкое давление на улице, плохую, совсем не мартовскую погоду. Ночевать ей тут нельзя. Растолкаю сразу после твоего отъезда, дам вонючку понюхать.

– Ну и пусть катится, – пожелал мне гость. – Ты прямо ненормальная, звонить начала, гонорар требовать.

– Провожу тебя, – воскликнула Татьяна. – Не надо нам лаяться. Понервничали и успокоились. Деньги мне были нужны. Теперь я их получила.

Разговор стих. Я встала с кровати, подошла к окну, спряталась за занавеской и осторожно отодвинула ее край. В небольшую щель увидела темный двор. Ну вот! Зря надеялась рассмотреть посетителя. И вдруг вспыхнули фонари. Перед моими глазами появились две темные фигуры. В одной, на которой была лишь короткая душегрейка, сразу узнала Татьяну. Половая принадлежность второй осталась загадкой: вроде черный или темно-синий пуховик с капюшоном, брюки, угги. Не понятно кто стоял спиной к окну. Неопознанная личность открыла дверь джипа, который был запаркован во дворе. Через пару минут машина уехала. И лишь тогда я сообразила, что могла сделать фото.

Глава 12

– Вот пакостная баба! – вскипел Володя. – Чем она тебя опоила?

Я развела руками.

– Хороший вопрос. Добрая хозяюшка поинтересовалась, какой вид напитка я предпочитаю. Я хотела ей понравиться, поэтому ответила: «Любой». Бабуля захлопотала над чайником, пообещала свой фирменный чаек. Начала колдовать с банками. Из одной щепотку, из другой ложечку. На вид ничего опасного, трава сушеная.

Захар потер глаза.

– Эхе-хе. Недооценивает наш народ силу листочков-лепесточков, а зря. Большая химия сравнительно недавно появилась. В прежние времена народ лечился тем, что росло в лесу, в поле, на огороде. Весьма успешно, кстати. Русские крестьяне, если кто-то падал в кровать и горел в жару, брали кусок хлеба, на котором выросла зеленая пушистая плесень, и кормили им недужного. До открытия в тысяча девятьсот двадцать восьмом году пенициллина оставались столетия. Прапрапрадед и бабка Александра Флеминга, который догадался, что из плесени можно получить лекарство, еще и на свет не появились, а русские селяне уже знали о действии «зеленого» хлебушка.

– Остановись, Рамкин, – скомандовал Костин. – Лампуша, она на твоих глазах зелье заварила, а ты и не поняла.

– Вообще не сообразила, – призналась я, – решила, что она чаек хочет повкусней намешать. Хорошо хоть не успела всю чашку выпить. Хозяйка добавила в заварку анис, а я его терпеть не могу. Сделала глоток, второй. Фуу!!! Татьяна спрашивает:

– Ну? Как? Нравится?

Я соврала, что прямо восторг. Она обрадовалась, потом спохватилась.

– Лимон! Совсем забыла. Сейчас принесу.

И убежала. Я же быстро выплеснула остатки пойла в окошко. Оно у Татьяны, несмотря на плохую погоду, приоткрыто было. Я сделала всего два глотка, но их хватило, чтобы заснуть.

– Не стоит пить чай везде, где предлагают, – подвел итог Костин.

Я повернулась к Захару.

– Надо было предупредить меня, что Питирима травница.

Компьютерщик смутился.

– Увидел, сколько ей лет, и не стал о бабке подробности читать.

– Почему? – удивилась я.

Рамкин пригладил ладонью волосы на макушке.

– Ну… старая она. В таком возрасте люди уже… того… голова у них не соображает.

– У некоторых голова уже в тридцать не варит, – насупился Костин, – есть тьма активных людей, которые перешагнули за пенсионный возраст и работают, пишут книги, ведут домашнее хозяйство. Что за дурь тебе в голову влетела?

– Виноват, исправлюсь, – прогудел Захар.

– Значит, неизвестно кто остался недоволен тем, что Питирима рассказала тебе про ключника? – спросил Костин.

– Да, – подтвердила я, – но этот Ваня, у которого на шее что-то висело, давным-давно умер. Муж Анастасии ничего ему на хранение отдать не мог.

– Странная какая-то история, – пробормотал Володя.

– Прямо сейчас могу сообщить про бабку, – перебил его Рамкин. – Питирима Владимировна Молоканова родилась и живет в Муркине. Никогда не меняла адрес. Ее отец и мать пошли весной по льду через реку, провалились в воду и утонули. Но это случилось, когда дочь была уже взрослой. У нее осталась бабушка, Матрена Васильевна. Ее в начале тридцатых арестовали. Жена председателя колхоза накатала на Матрену «телегу». Она пришла к бабке и попросила у нее капельки, чтобы отвадить мужа от молодой соседки. Знахарка дала ей пузырек, так после этого мужик не только с любовницей, но и с женой спать отказывался. Знахарка просидела пару месяцев, потом ее отпустили. Странно, что так в тридцатые поступили, все-таки председатель колхоза, могли бы обвинить Матрену в покушении на него. Повезло ей просто.

– Лучше называй нашу пенсионерку Татьяной, а то мы запутаемся, – велел Костин.

– Татьяна окончила восемь классов, в те годы это было шикарное образование, поступила в медицинское училище, работала потом в местной больнице. В загс не ходила, детей не родила. Но это официальная биография, она любовников не учитывает. Начиная с конца восьмидесятых Молоканова постоянно публикует объявления в бесплатных газетах. Я прогуглил ее и нашел текст, он везде одинаковый. «Помогу в решении любых проблем. Много денег не беру. Неимущих обслуживаю бесплатно. Потомственная целительница с медицинским образованием. Гомеопат. Татьяна».

– И ведь не соврала, – подытожил Костин, – она медсестра, а бабка ее народ лечила.

Я потянулась к бутылке с водой.

– Судя по интерьеру дома и по конфетам, которые Молоканова мне предложила, она не нуждается.

Рамкин, который смотрел в ноутбук, захихикал.

Костин нахмурился.

– Не знаю, что тебя развеселило, но лучше сиди тихо. Ты не проверил Татьяну как положено. Представь, что могло бы произойти, не вылей Лампа чай в окно.

– Вот вы тут на меня наехали, заклевали ястребами за то, что я старуху сумасшедшей считал, – заявил Захар, – Костин до сих пор злится. А я, между прочим, обратил внимание на одну странность! Сказать какую?

– Говори уж, наконец! – поторопил Володя.

– Молоканова начала работать в двадцать один год! – объявил компьютерщик.

– И что? – спросила я. – Окончила школу в семнадцать, плюс пять лет института. На последнем курсе устроилась куда-то.

– Да нет, – пробормотал Костин, – ты невнимательно слушала Захара. У нее всего-то медучилище. И в те годы дети в основном получали семилетнее образование.

– В городах, – подчеркнул Рамкин, – а на селе обязательной семилетку собирались сделать к началу сороковых. Но из-за войны не успели. Сельские дети сидели за партой кто пять, а кто и четыре года. Только в пятидесятых деревенские ребята стали учиться столько же лет, сколько и городские. Татьяна жила в Московской области. Но получила аттестат за восьмилетку. Как ей это удалось? Вам не странно?

– Что в этом необычного? – спросила я.

Костин направился к кофемашине.

– Сделай мне капучино, – попросила я.

– Ты его никогда в офисе не пьешь, говоришь, что он тут плохой, – удивился Вовка.

– У нас дома кофеварка сломалась, – объяснила я, – мастер только сегодня придет.

– Почему мне кажется удивительным, что деревенская девочка окончила восьмилетку? – продолжил прерванный разговор Захар. – Война недавно окончилась. Многие мужчины на фронте погибли, да и женщины тоже. Кто остался в селе? Совсем маленькие ребятишки, глубокие старики, инвалиды, очень больные люди. Потом вернулись фронтовики, многие были ранены. Мы уже знаем, что Татьяна отучилась восемь классов. Но Молоканова не москвичка, она колхозница. По идее, сельские дети в те годы должны были сидеть за партой семь лет. Но кто тогда станет страну кормить? Кому заниматься хозяйством? Старикам, инвалидам? Крепких здоровых мужиков было мало. Поэтому двенадцати-тринадцатилетние дети с тяпкой на поле работали, в коровниках пахали. Четыре-пять лет за партой просидели, и хватит им. Да, это нарушение закона об обязательном всеобщем образовании, но в деревнях до середины шестидесятых на обучение детей смотрели сквозь пальцы. А Молоканова? У нее на руках аттестат об окончании восьмилетки, она поступила в медучилище. Сколько тогда длилось обучение на фельдшера? Я не знаю. Но сейчас, если у тебя восьмилетка за плечами, на это необходимо три года и шесть месяцев. Ну навряд ли в пятидесятых дольше готовили средний медперсонал. Пусть для ровного счета четыре года. Путем простого сложения получаем цифру восемнадцать. В этом возрасте Татьяна должна была пойти работать. Сидеть дома, ничего не делая, она не могла. В то время не работать разрешали только беременным, да и то на короткий срок, и инвалидам в колясках. Но Молоканова появляется в больнице только в двадцать один год. Почему? Есть ответ?

– Нет, – хором ответили мы с Костиным.

– А у меня есть предположение, – прищурился Захар. – Она родила ребенка! Поэтому и сидела дома!

– И где ребенок? – задала я резонный вопрос. – Сам недавно говорил: она в загс не ходила, детей не имеет.

– Это по документам, – кинулся в бой Захар, – а что на самом деле было, никто не знает!

– Младенца должны были зарегистрировать, – напомнила я.

– Она могла его кому-то отдать, – стоял на своем Рамкин.

– Но тогда юная мать никак не могла просидеть дома три года, – подключился к беседе Костин, – нет ребенка – нет декрета.

– Мама моя говорила, что в пятидесятые годы давали два месяца и еще три за свой счет, – протянула я.

– Я уверен, что прав! – отрезал Рамкин. – У нее есть ребенок! Она его родила лет в восемнадцать.

Глава 13

– Лампа! У нас дома два мастера, – закричала Киса, когда я вошла в холл.

Я удивилась.

– Зачем столько на одну кофемашину?

– Второй рулонку вешает, – объяснила девочка.

Я вздохнула.

– Жаба вернулся!

– Нет, пришел дедушка, – пояснила Киса, – его зовут Какуан Какуанович.

Я постаралась не расхохотаться.

– Спасибо, солнышко. Ты уже сделала уроки?

– Да, – запрыгала Киса.

– Стих наизусть не задали учить? – с надеждой осведомилась я.

– Не-а! – еще сильнее обрадовалась девочка. – Буду смотреть, как люди работают.

Я поспешила в столовую и увидела замечательное зрелище.

Около окна стоял дедуля лет этак двухсот с виду. Ростом он был чуть ниже меня, а меня никогда не возьмут в модели. Но в отличие от госпожи Романовой, которой велики все джинсы, старик, похоже, носил пятьдесят шестой размер. Более всего он походил на колобка, весь круглый, лицо почти полностью скрывала лопатообразная длинная борода весьма странного вида. Ее окончание было фиолетового оттенка, справа шла полоса синего, а слева красного цвета. Первое, что пришло мне в голову: дедуля пошел в салон, чтобы постричься, а его уговорили на окрашивание бороды. Я еще раз окинула взглядом мастера. Ну нет, он совершенно не похож на модника. Брюки старые, непонятно когда и где купленные, свитер – их ближайший родственник.

– Добрый вечер, – неожиданно звонко закричал пенсионер, – я прибыл по вызову.

– Спасибо, – сказала я.

– Каталог посмотрим? – предложил дед.

– Нет, да, – сказали мы с Кисой одновременно, потом девочка повторила: – Да.

– Нет, – возразила я, – хотим самую обычную рулонку, белую.

– У матросов нет вопросов, – гаркнул дедок, положил на стол альбом, – здесь сто сорок восемь вариантов рулонок.

– Просто белую, – повторила я, полагая, что мастер меня не понял.

– Так я не черный каталог показываю, – удивился дедуля.

– Нам нужна просто белая рулонка, – настаивала я, – не важно, какого цвета прейскурант.

Дед склонил голову набок.

– В альбоме даны образцы тех жалюзи, которые вам нужны. Смотрите. Открываю. Первая страница. Пять моделей. Молочный. Жемчужный. Снежный. Антарктический. Арктический. Вторая…

– Сколько их тут? – оторопела я.

– Вариантов? – уточнил дедуля. – Уже сказал, сто сорок восемь.

– Нам просто белый нужен, – пролепетала я.

– Ну, мы же не во времена монголо-татарского ига живем, – засмеялся мастер, – теперь оттенков белого много.

– Чем арктический отличается от антарктического? – полюбопытствовала Краузе.

– Неужели не видите? – изумился дедок. – Первый с голубинкой, второй с зеленцой. На второй странице московский, питерский. Гламурный, металлургический, жасминовый. Рассказываю о каждом. Один с розовинкой. Другой грязновато-серый, третий с блестками, четвертый, как питерский, но почернее. Жасминовый, как антарктический, но аромат! Закачаешься, упадешь и не встанешь. Если вешаете в санузле, к жасминовому идет подарок – туалетная бумага с тем же запахом.

– Хозяйка, – позвал меня похожий на двухметровый гвоздь парень, – оно понятно, что каталог посмотреть надо. Но я тоже тут. Здрассти. Леша, мастер по ремонту кофейных машин международного класса.

– Добрый день, Евлампия, можете звать меня Лампой, – привычно представилась я, – извините, что сразу не обратила на вас внимания. А вы чините только аппараты международного класса? У нас обычный.

– Надо выбрать рулонку, – заныл дедушка.

– А я хочу узнать насчет ремонта, – парировал Леша, – я исправлю что угодно. Это я про себя сказал, мастер международного класса.

– У меня еще заказы есть, – не сдался дедуля.

– И у меня, – не дрогнул Алексей.

Я улыбнулась.

– Простите, как вас зовут?

– Леша, – повторил парень.

– Да, да, ваше имя я запомнила, – защебетала я, – а вот с вашим коллегой пока не познакомилась.

– Я не калека! – закричал старичок.

– Конечно, нет, я сказала «коллега», – уточнила я.

– Не калека я, – завопил дедок.

– Кол-лега! – что есть силы прокричали мы с Краузе.

– Товарищи, – перевела Киса.

Старик уставился на девочку.

– Кто с кем дружит?

Кисуля затараторила:

– Вы работаете у нас, и он работает у нас. Значит, вы товарищи.

– Гусь свинье не товарищ, – отрезал дедуля.

– Кто свинья? – заморгал Леша. – Я?

Мне стало понятно, что пенсионер глуховат, поэтому я обрадовалась тихому голосу Алексея и решила уладить дело миром.

– Роза Леопольдовна, Киса, выбирайте рулонку! Леша, какой у вас вопрос?

– В машине долбанулся штуцер, – ответил парень, – створожился редуктор, не квакает хомут.

Я втянула голову в плечи.

– В приборе что-то должно квакать? До сих пор не слышала таких звуков. Нам продали дефектную машину?

Леша пару секунд молча и с нескрываемой жалостью во взоре смотрел на меня. Потом тоном генерального конструктора, который непонятно по какой причине вынужден объяснять пятилетнему ребенку, как устроен космический корабль, завел:

– Да за фигом вам въезжать в тоннель?

Я потеряла нить беседы, но согласилась:

– На данном этапе мне в тоннель не надо.

– Какая вам разница, че делает штуцер? Он полетел!

– Куда? – опешила я.

Леша махнул рукой в сторону окна.

– Туда.

– На улицу? – уточнила я.

Ну и ну! Из моей кофемашины, махая крыльями, выпорхнул кто-то и полетел! Куда? Зачем? Зато на месте остался другой, он перестал квакать. Наверное, мне лучше сесть.

Чувствуя себя Алисой в Стране чудес, я опустилась на табуретку и слушала замечательную беседу, которую вели Киса, Краузе и дедок.

– Сине-зелено-розовый цвет мне не нравится, – заявила Роза Леопольдовна. – Простите, как вас зовут?

– Какуан Какуанович, – шепнула Киса, – он уже говорил. Неприлично постоянно спрашивать.

– Отличный цвет, – возразил старик.

– Уважаемый Какуан Какуанович, мы не в восторге, – закричала Киса. – давайте посмотрим сорок восьмой вариант!

– Африка! – сообщил мастер.

– Нет, нет, – завопила няня, – дорогой Какуан, пролистываем это сразу.

– Вы не любите животных? – поразился дедок. – У меня живет болотная мексиканская змея. Такая милая.

Леша потряс меня за плечо.

– Ау! Вы поняли?

Я вздрогнула и кивнула.

– Да, Какуан Какуанович.

Алексей хихикнул.

– Это вы про кого?

Я опомнилась.

– Извините, я задумалась. Все поняла. Одно улетело, второе не квакает.

– Что берем?

Я потрясла головой и повторила:

– Что берем?

Леша улыбнулся.

– Сосредоточьтесь! Родное или левое?

Я заморгала.

Алексей сел на табуретку.

– Объясняю еще раз. Есть детали оригинальные. Они дорогие. Можно взять Китай. Дешевле получится. Родные хорошего качества, а с теми, что не свои, – как повезет, но и с родными нарваться можно. Решайте, какие вам подходят?

И тут у меня зазвонил телефон, я схватила трубку.

– Володя! Что стряслось?

– Нет, нет, только не терракотовый с черными крестами! – закричала Краузе.

– Это оригинально, – заорал Какуан, – нестандартно.

– Ситуация меня встревожила, – говорил тем временем Костин.

– Могу предложить родные, но без гарантии, – гудел Леша.

– Лампа, какую рулонку вешать? – взмолилась Краузе.

– Так нести безгарантийные? – осведомился Алексей.

– Как ты считаешь? – спросил Костин.

Я ощутила себя предводителем войска, которое забрело в болото и теперь, бряцая доспехами, идет ко дну. Но уже через секунду я встряхнулась.

– Леша, несите то, что, на ваш взгляд, лучше!

– Ты это мне? – удивился Костин. – Я Володя!

– Родные без гарантии, расчет наликом будет? – уточнил парень.

– Прекрасно, – одобрила я. – Какуан Какуанович, повесьте нам номер семь!

– Эй, ты со мной беседуешь? – не утихал Вовка. – Я не Какун!

– Да, мне нравится номер семь! – отрезала я. – Начинайте работать! Разом. Дружно. Киса отправляется смотреть мультики. Роза Леопольдовна, шоу Балахова уже вовсю идет, вы пропустили начало. Может, в студии дерутся, а вы это не видите. Или, не дай бог, пропустите объявление результатов анализа ДНК.

Через секунду комната опустела.

– Володя, слушаю тебя, – выдохнула я и направилась в спальню.

Костин заявил:

– Сын Анастасии Егоровны хотел убить свою жену, а отравил другую тетку.

– Ну и ну, – пробормотала я, – события принимают неожиданный оборот.

– Жизнь полна сюрпризов, – решил пофилософствовать лучший друг, – идет веселый мужик с букетом на свидание, а ему на темечко с высокого этажа чугунная гусятница планирует. Бумс! И только одно радует.

– Что может радовать человека, которого убила кухонная утварь? – перебила я Костина.

– Нельзя быть такой пессимисткой, – укорил меня Володя, – букет он не зря купил, пригодится ему на похороны, это экономия. Анастасия Егоровна в шоке. Хочет с нами поговорить. Можешь приехать?

– Конечно, – согласилась я, – прямо сейчас и отправлюсь.

– Макс улетел в Минск. С кем Киса останется? – спросил Володя.

– Когда Вульфа нет, Роза Леопольдовна всегда у нас ночует, – объяснила я, – уже бегу.

Краузе не удивилась моему неожиданному уходу, она пообещала:

– Не волнуйтесь, я за всеми прослежу, качество работы проверю, Кису уложу.

Я поспешила в коридор, говоря на ходу:

– Надеюсь, Какуан и Леша быстро справятся со своими задачами.

– Хочется так думать, – вздохнула Роза Леопольдовна.

Глава 14

– Простите нас, – залепетала Анастасия, – мы не понимаем, что происходит!

– А нечего тут понимать, – мрачно перебила ее молодая женщина.

Я исподтишка оглядела незнакомку. На ней были свитер и трапециевидная юбка, которые должны быть на размер больше. Все вещи итальянской фирмы «Дольче и Габбана». В комплекте шли сумочка от «Диор» и сапоги «Шанель». На фоне Петровой, скромно одетой в серое шерстяное платье и неновые угги, ее спутница казалась принцессой. Это впечатление усиливали «блестючие», как говорит Киса, серьги, ожерелье, идеальная укладка и сложный макияж. Удивительно, что женщина, которую хотел убить муж, так нарядилась и разукрасилась, направляясь к нам. Хотя, возможно, это не невестка, а просто знакомая Петровой, решившая сопроводить Анастасию к нам.

– Нечего тут понимать, – повторила «принцесса», – я давно подозревала, что Костя налево ходит.

– Познакомьтесь с Валечкой, – всхлипнула наша клиентка, – она очень талантливая поэтесса.

– Член союза стихотворцев, – уточнила ее спутница, – прошу, зовите меня Тиной. Мой псевдоним Тина Вален. Я переставила местами части имени «Валентина». Получилось элегантно.

– Чем мы можем вам помочь? – вернул разговор в нужное русло Костин.

– Некоторое время назад, – начала Валентина, – точно не скажу когда, весной Костя стал странным. Я днем творю. Мне для вдохновения нужны впечатления, эмоциональная подпитка, лучи энергии. Поэтому я отправляюсь в людскую гущу! В торговый центр!

– Я всегда думала, что поэты ценят тишину и природу, – удивилась я.

– Я ловлю потоки волновых колебаний толпы и создаю поэмы, – снисходительно объяснила Тина. – Пушкин скрипел пером по бумаге и обожал тусовки. А я пользуюсь компьютером. В остальном между мной и Александром Сергеевичем разницы нет. Костю же из дома не вытянуть.

– Он не работает? – уточнил Володя.

Тина вздернула подбородок.

– Муж владеет элитным салоном, клиентов принимает исключительно по записи. С улицы никого. У Константина свободный график. Но речь сейчас идет о другом. У него два мобильника. Один для близких, другой для клиентов. В последнее время он со вторым айфоном прямо слился, просто прилип к рабочей трубке. Даже в туалет с ней ходил. Раньше такого не было. Вроде волноваться нечего. Паниковать надо, когда красавчик ушел из дома вечером, неделю отсутствовал и вернулся весь в губной помаде. Но! Раньше у Кости ни один телефон не был запаролен. И вдруг код на служебном появился. Потом муж вдруг сказал:

– Вот ты вечно в «Дольче Габбане» ходишь. С головы до ног. Тотал лук давно не в моде. Не позорься, поменяй стиль.

Тина посмотрела на меня и спросила:

– Ваш муж замечает, как вы одеты?

– Ну, он знает, что я голой на улицу не выйду, – усмехнулась я.

– Вот! – обрадовалась Валентина. – У нас раньше та же история была, а весной все изменилось. Я стала постоянным объектом его ехидной критики. По мнению супруга, я вечно не то покупала. Переплачивала. Напяливала на себя давно не модные бренды, мол, нынче на пике моды молодые дизайнеры. Я удивилась. Понимаете?

Костин решил успокоить поэтессу.

– Начни я так себя вести, моя жена точно занервничала бы, потому что я не способен отличить сандалии от ботинок. Но ваш муж стилист. Конечно, он обращает внимание на одежду.

– И да, – согласилась Тина, – и нет. Костя любит над шмотками позубоскалить, и чаще всего он прав. Но меня он никогда не задевал. Наоборот. Собираемся куда-то идти, я к нему с вопросом:

– Посмотри, может, мне переодеться?

Костик рукой махнет.

– Прекрасно. «Дольче с Габбаной» беспроигрышный выбор. Нравится? Носи. Тебе идет.

Я не отстаю:

– А макияж? Помада?

Снова слышу:

– Дорогая, у тебя безупречный вкус.

И вдруг мой «безупречный вкус» превратился, по словам Костика, в «колхоз-стайл». Его раздражало все: мои наряды, косметика, духи, обувь, сумки. До смешного дошло. Поехали с ним на день рождения приятеля, я в новом платье, веселая. Поднимаемся на лифте, слышу, муженек сопит. Спрашиваю:

– Дорогой, что не так?

Он как на меня накинется:

– Перестань говорить: «Дарааагой». Что за деревенская манера! Еще семечки лузгать начни!

Потом он завел разговор о моем возрасте. Морщины на лице углядел, объявил:

– Ботокс пора колоть!

Затем выяснилось, что грудь у меня жуткая, нужны импланты. И тут Настя меня спросила…

– Что ты такая грустная, – перебила невестку свекровь. – Услышала в ответ то, что вы сейчас слышали, за сердце схватилась. Тиночка мне как дочь родная, но я опытная боевая лошадь! Отлично знаю: если спутник жизни задудел про импланты, неумение одеваться, значит, у него появилась любовница, которая на жену мусор метет. Верный муж не обращает внимания на неидеальные формы жены, он к ним давно привык. И скажите мне, как представитель другого лагеря: неужели Тина уродина?

– Конечно, нет, – с готовностью ответил Вовка, – она очень красивая для своего возраста дама.

Я пнула Костина под столом ногой. Он замолчал. Я обрадовалась, Володя понял, что сморозил глупость, и постарается ее исправить.

Костин кашлянул.

– Прошу меня простить, устал немного, вот и выразился не так. Валентина для своего возраста просто бутон!

– Который непременно распустится в прекрасную розу, когда ей исполнится двадцать пять лет, – быстро добавила я. – Значит, по вашему мнению, Константин завел даму сердца?

– Скорей уж она королева того, что находится ниже пояса, – рассердилась Анастасия. – Тиночка совершенно правильно решила проверить телефон Константина.

– Это ты мне подсказала, – улыбнулась Тина.

– Ох, нет, кисонька, ты начала первой, а я развила тему, – возразила свекровь.

Но невестка твердо стояла на своем:

– Прекрасно помню твои слова: «Интересно, с кем он по Ватсапу в интернете общается».

– Я просто ответила на твой вопрос: «Почему он все время теперь уткнувшись в трубку носом сидит? Зачем купил еще один айфон? Ему один клиент в месяц звонит!»

– Да нет… – завела Тина, но Анастасии явно надоел глупый спор.

– Какая разница, кто из нас что сказал. Важны последствия. Мы решили влезть в его личную переписку. Но как?

– Можно отправить парня в магазин, воспользоваться трубкой, пока его дома нет, – подсказал Костин.

– Пароль мы не знали, – воскликнула Анастасия, – и тут Тиночка проявила нечеловеческую догадливость! Она сообразила, какой код использует муж.

Невестка отвернулась к стене.

– Мне просто повезло. Мы с мамой Настей всю голову сломали, не знали, как в сотовый влезть. Вечером я стою у зеркала в спальне, муж сидит на диване спиной ко мне с телефоном в руке, набирает на экране пароль, а я его в зеркале вижу! И запомнила!

– Умница! – похвалила ее Анастасия Егоровна. – Оставалось только его из дома удалить, да так, чтобы он оба телефона не взял. И мы придумали. Я попросила Костю отвезти меня в центр на томограф, велела оставить дома все трубки, потому что из-за сотовой связи оборудование неверную информацию выдает. Он сначала отказался, но Тина ему шепнула:

– Не нервируй маму, она боится обследования. Неужели тебе трудно ненадолго без связи остаться? Запомнит Настя, как ты ей, больной, не уступил. Придешь к ней деньги на новую машину просить, она тебе скажет:

– Нету, сыночек, рубликов. Я их Лизе отдала, она меня вместо тебя повезла на томограф и без возражений оставила дома все, что к интернету подключается.

Анастасия Егоровна хлопнула ладонью по подлокотнику кресла.

– И он сдался!

– Они уехали, – продолжала Тина, – я влезла в его Ватсап и догадалась, кто она, кошка драная. Майя. Подружка моя. Мы с ней давно вместе, полгода уже как в «Одноклассниках» познакомились. Фамилии ее я не знаю. Догадываюсь, что вы сейчас скажете про подруг. Но я не опасалась, что Майка на Костю рот разинет. Она замужем, муж богатый, правда старый. И где Костя мог бы эту обезьяну увидеть? Так нашла она его! Майка постоянно Костику свои фотки бросала, выглядела на них хуже проститутки. В купальнике, которого почти нет. На кровати в непристойной позе. Константин в ответ: «Обворожительна», «Хороша невероятно». А потом! Я своим телефоном наснимала с экрана, что они друг другу писали. Сейчас.

Обожательница «Дольче и Габбана» начала рыться в сумке.

Глава 15

– Я не ханжа, – негодующе заявила Анастасия Егоровна, – никогда ею не была, но эта переписка возмутительна.

– Вот! Почитайте, – предложила Тина, протягивая Костину телефон.

Володя прищурился, через пару секунд его брови поползли вверх.

– М-да, очень откровенно и даже грубо, – оценил он текст, отдавая аппарат владелице.

– Я представить не могла, что муж такой, – сникла Тина, – у нас в постели никогда подобных забав не было. Все тихо, мирно, прилично, и вон чем это закончилось!

Обманутая жена замолчала.

– Мы пребывали в расстроенных чувствах, – заговорила вместо нее свекровь. – Что делать? Устроить ему скандал? Только хуже будет! Терпеть? Ждать, пока ему развратная девица надоест?

– А вдруг он меня бросит? – всхлипнула Тина.

Анастасия погрозила кулаком в сторону окна.

– Через мой труп! Не разрешу в свой дом девицу с панели привести. У меня одна невестка: Тиночка. Деточка, успокойся, подзаборная шлюха никогда от своего дряхлого мешка с золотом не уйдет. Костя нужен этой дряни для секса. И мы не знаем: они на практике осуществили то, о чем пишут или сексом посредством телефона занимаются. Ну, не плачь!

Тани шмыгнула носом.

– Костя стал злым, нервным, ничего ему во мне теперь не нравится. При матери он старается изображать, что все у нас прекрасно. Демонстрирует заботу обо мне, улыбается. Губы растянет, а взгляд как у змеи, холодный, тяжелый. Мне прямо не по себе становилось. А потом…

Тина закрыла глаза руками.

– Не могу говорить. Язык не поворачивается.

Анастасия Егоровна поджала губы.

– Девочку тошнить стало, с желудком появились проблемы, иногда из дома не могла выйти, предпочитала поближе к туалету держаться.

– Голова болела каждый день, – пожаловалась Тина, – кружилась, шатало меня из стороны в сторону.

– Мы поехали к доктору, – повысила голос Анастасия, – тот диагноз поставил: вегетососудистая дистония, выписал таблетки.

Тина махнула рукой.

– От них мне только хуже стало. Мама через неделю говорит…

Свекровь опять не дала невестке завершить фразу.

– Я почитала медицинские статьи в серьезных журналах. Выяснила – диагноз ВСД ставят только в России, в других странах его нет. Дистония – это на самом деле какие-то неполадки или в сердечно-сосудистой системе, или в щитовидной железе, или в почках, печени, или еще где-то. Искать надо врача, анализы изучать. Но это же долго и муторно, быстрее и удобнее сообщить про вегетососудистое нарушение и навыписывать лекарства подороже. Ну я и решила сама девочку лечить! Собрала информацию, отвела Тину в одну лабораторию и велела сдать анализы на все! Не обычные, которые из вены-пальца берут, а на все, что только существует. Потом мы поехали к профессору, он великолепный диагност. И что он нам сказал? «Ступайте к эндокринологу, пусть вам лечение от диабета пересмотрят, и кардиолог должен свои препараты скорректировать. Дозы, похоже, Валентине запредельные выписали».

– Диабетом я не страдаю, – поддакнула Тина, – на сердце никогда не жаловалась, сроду никаких лекарств не пила. Так ему и сказала. Профессор по бумаге пальцем застучал.

– Слева ваши цифры. Справа приведены средние, нормальные значения. Вот где лекарства видны. Ну не может у человека…

Тина остановилась.

– Забыла слово. Короче, без пилюль у меня таких показателей быть не могло бы. Доктор опять спросил:

– Вы никакие препараты не принимаете?

Пришлось повторить:

– Нет.

Врач занервничал.

– Значит, вам их кто-то подбрасывает, скорей всего в еду. Следует обратиться в полицию.

Анастасия Егоровна прижала ладони к вискам.

– Боже! Я все уладила, успокоила эскулапа. Велела Тине от своей тарелки не отходить. Ну, знаете, как бывает: налила суп, телефон зазвонил, побежала за ним, поговорила, поела…

– Я прямо стерегла свою еду, – подчеркнула Тина, – мне лучше стало, я поздоровела. А вчера…

– Лучше я объясню, – опять бросилась в бой свекровь, – у меня есть друзья: Миша и Катя Яковлевы. Их сына Петю я считаю своим племянником, прекрасный молодой человек. А вот с женой ему не повезло. Нашел жадную девицу, имя ее Анжелика. Не нашего круга птица, выросла в семье столяра и санитарки. Поймите меня правильно, сама я не королевских кровей, служила в разных местах, никакой работы не гнушалась. Дело не в том, что они столяр и санитарка, а в том, что у них из книг в доме – глянцевые журналы в туалете, которые обожает мать Анжелики. Главное для этой семьи – деньги. Квартира, дача, машина и тугой кошелек. Дочь у них дремучая, над такими экземплярами в телевизоре потешаются. Добрые папа с мамой ей ни в чем не отказывают. Хочешь губы утенка? Пожалуйста. Кофточку со стразами, «золотые» сапоги, красную кожаную мини-юбку? На здоровье. Она вся переделанная. Жуть ходячая! Ресницы, волосы нарастила, брови каким-то новомодным татуажем переделала, выглядит чудовищно. И поди ж ты! Петенька, которого с детства в консерваторию водили, языкам учили, хорошую литературу читали, мальчик из интеллигентной семьи, пришел в восторг при виде этого силиконового чудища. Без памяти влюбился. Анжелика узнала, что у парня отец профессор, мать заведует кафедрой, и решила: «О, вот оно, Поле чудес, есть шанс влезть ну в очень богатое общество». Глупая баба понятия не имела, что преподаватели вузов сидят на небольших окладах. Первое время они неплохо жили, потом красотка стала всего требовать, Петя ей это «все» предоставить не мог, начались дрязги, скандалы. Отношения сейчас в семье не самые лучшие. Но до развода пока не дошло. Чудище пещерное – жена Пети, значит, мне надо ее гостеприимно принимать. Вчера друзья к нам на обед приехали. Все поели, я чай подала, чашки наполнила, Тина пошла в кладовку за вареньем. Остальные сидели в столовой. Анжелика встает, садится около Кости, прижимается к нему и воркует:

– Чей это телефон на столе?

Сын мой отвечает:

– Тинин.

И разговор такой потек:

– Ой, твоей жены?

– Да.

– Небось ты ей подарил?

– Нет, мама ей купила на день рождения.

– Вот повезло. Давно о таком мечтаю. Петя, смотри, какая классная трубка! Не стыдно из сумки вынуть.

Анастасия Егоровна с шумом выдохнула.

– И ластится к Косте нагло. Мне не понравилось ее поведение, я сказала: «Анжелика, сядь около Пети, Тина вернется, а ее место рядом с мужем занято».

Она даже не пошевелилась, заявила:

– Тетя Настя, разве Костику плохо от моего соседства? Валентина может рядом с Петром устроиться. Я совсем не против. Ой, Костя, какие у тебя запонки! С бриллиантами! Шик!

«Тетя Настя»! Какая я ей тетя! Хамство беспредельное, прямо не знаешь, как реагировать. А девица хвать чашку Тины и выпила все содержимое. Застолбила за собой и место, и чашку. Внаглую, откровенно Косте на шею вешалась. Катя с Мишей тоже в восторг не пришли. Моему сыну стало неловко, Лиза хихикает. Тина вернулась, смутилась. Всем было неудобно, одной Анжелике весело. Катя первая не выдержала:

– Ой! Завтра у нас первая пара! Вставать рано придется, поехали, дети.

Никто из нас их останавливать не стал. Я решила, что вечером позвоню Кате, поболтаю с ней. Набрала домашний номер Яковлевых, никто не ответил. Волноваться не стала. Сегодня в районе полудня получила сообщение на телефон от Пети: «Анжелика умирает». Я три раза перечитала, пока поняла, о чем речь. Решила, что это неуместная шутка или дурацкая опечатка. Иногда одно слово печатаешь, а телефон его редактирует, сам исправляет. Но нет! Лика и правда под утро в больницу попала. И что выяснилось? Когда Яковлевы домой ехали, Катя сделала невестке замечание:

– Некрасиво так к чужому мужу приставать.

Анжелика ей все, что про супруга и его родителей думает, выложила! Скандал у них до полуночи гремел, мог и дольше продолжаться, но невестка за голову схватилась:

– Мне плохо!

Ей никто не поверил, все решили, что она прикидывается. Петя впервые на жену рассердился. Уж очень она грубо с его матерью говорила. Анжелика легла в постель, супруг в гостиной на диване остался. Утром, в восемь, все встали, а невестка спит. Ее решили не будить. Злость уже прошла, Катя подумала: пусть девица дрыхнет сколько ей хочется. Уходят все Яковлевы в десять. За полчаса до отбытия Петя пошел в спальню одеться. Боже! Анжелика без сознания!

Анастасия налила воды в стакан.

– Ужас! Солнышко, расскажи, что было дальше. У меня сил нет.

– Петя накричал на нашу маму, – мрачно продолжала Тина, – орал так, что голос из телефона по всему дому разносился. Назвал Анастасию Егоровну убийцей. «Вы ненавидели мою жену. Нам сказали, что Лику отравили! У нее в организме много лекарств. Чай вы наливали, бросили моей жене яд в чашку». Потом трубку бросил, слова Насте сказать не дал.

– Через час Катя проявилась, – вздохнула свекровь, – попросила не обижаться на ее сына. «Настюша, он пребывает в страшном волнении, любит это чудовище, теперь ищет виновного в ее отравлении. Обезумел! Естественно, нам с мужем и в голову не пришло заподозрить тебя хоть в чем-то плохом. Умоляю, не сердись».

Анастасия замолчала, потом сказала:

– Понимаете? Анжелика-то выпила не свой чай!

– Она мою чашку взяла, – прошептала Тина, – я до того, как вышла, сидела возле Кости. Ну, и шоко-локо-моко…

Глава 16

– Что? – не поняла я.

Анастасия обняла невестку.

– Мы с Анжеликой не часто общались. Встречались исключительно друг у друга в гостях. С Катей постоянно пересекались, то она ко мне забежит, то я к ней – просто языки почесать, кофе глотнуть. Анжелика разговаривает, как подросток. Мысли детские, амбиции взрослые, лексика оригинальная. Английским языком она владела на уровне «бормочу, никто не понимает». Убогий словарный запас, полученный в обычной школе во время зазубривания текстов: «Моя комната», «Москва – столица», ну и так далее. Произношение! «Хай, мазер!» Вот как-то так. Моя собачка Лаура, умей она говорить, и та бы понятнее выражалась. Невестка Яковлевых постоянно произносила загадочные фразы, потом хихикала: «Неужели кинушку эту не смотрели?» Она вечно цитировала перлы из идиотских фильмов. Употребляла жаргонные выражения школьников. Спросишь Анжелику из вежливости:

– Как дела, дорогая?

А она в ответ:

– Шоко-локо-моко! Супер. Спасибки. А как ваше ничего себе?

Разве такие выражения позволительны умной взрослой девушке, жене, будущей матери? Сленг пьяного исчадия трущоб! Катю тоже манера невестки говорить раздражала, один раз моя подруга не выдержала и сказала ей:

– Хватит уже твоего «шоко-локо-моко», перестань.

– Окейси, – неожиданно согласилась Анжелика.

То-то Катя удивилась, подумала, что девица решила нормальным русским языком пользоваться. Как же! Сели они ужинать, Катюша завела соответствующую случаю беседу:

– Анжелика, как тебе запеканка по новому рецепту?

– Шоломо! – воскликнула пакостница.

Моя подруга решила, что жена сына на еврейский перешла, не сдержала удивления.

– Шолом? Мы уже здоровались сегодня. И давай говорить нормально: «Добрый день».

– Шоломо! – повторила Анжелика. – Мне запретили произносить шоко-локо-моко, я послушалась, теперь говорю: «шоломо», из трех слов одно сделала!

И как прикажете относиться к этому чучелу?

У меня звякнул телефон, прилетело сообщение. Я переслала его Костину. Тот прочитал и кивнул. Я встала.

– На время покину вас. Скоро вернусь.

Выйдя в коридор, я соединилась с Розой Леопольдовной и спросила:

– Оба мастера завершили работу?

– Да, – сообщила Краузе, – с Какуаном Какуановичем я расплатилась. А на кофемашину денег не хватило. Алексей ждет.

Я побежала на парковку.

– Лечу на всех парах, надеюсь минут через двадцать приехать.

Иногда дороги в Москве бывают свободными. Вычислить, в какой час лучше ездить по столице, чтобы не тосковать в пробках, невозможно. Порой и в три утра можно застрять в толпе машин. Но сегодня мне повезло, до дома я добралась быстро и нашла Алексея в холле.

– Ну, наконец-то, – сказал он, – вот квитанция. Там сумма указана.

И тут только я сообразила, что у меня нет наличных.

– Что не так? – насторожился мастер.

– Деньги на карте, – призналась я.

– У меня терминал с собой, – усмехнулся Леша, – давайте пластик.

Не прошло и десяти минут, как мы с Краузе остались вдвоем и пошли в столовую.

– Скучная рулонка, но зато ею можно управлять пультом, – сказала Киса.

– Можно и за веревочку дергать, – добавила Краузе.

– Пультом интереснее, – в полном восторге заявила девочка, размахивая рукой, в которой было зажато дистанционное устройство.

Она вытянула руку вперед и нажала на кнопку. Рулон, который висел в самом верху окна, начал медленно опускаться.

– Ну, и как вам? – спросила Краузе.

Я обозрела жалюзи.

– Вроде ничего.

– Смотри, как они поднимаются, – ликовала Киса, – быстро очень.

Под аккомпанемент радостных возгласов ребенка я решила проверить исправность кофемашины, поставила в углубление чашку, ткнула пальцем в надпись «эспрессо».

Агрегат загудел, затем раздался громкий хлопок. Я вздрогнула, но не оторвала взгляда от кофеварки, которая исправно молола зерна.

– Рулонка! – ахнула Краузе.

Я повернула голову и увидела новые жалюзи в положении лежа на подоконнике.

– Упали! – расстроилась Киса.

– Сейчас верну Какуана Какуановича, – сквозь зубы прошипела я.

– Он оставил визитку на столе, – услужливо подсказала Роза Леопольдовна.

Я схватила глянцевую карточку. «Акакий Акакиевич Чеховский, ваш лучший мастер».

Негодование мигом испарилось.

– Он не Какуан Какуанович, – стараясь не расхохотаться, объяснила я Краузе, – учитывая фамилию, дед парня считал себя родней Антона Павловича Чехова, наверно, он назвал сына и внука в честь героя повести «Шинель».

– Для меня косорукий пенсионер навсегда будет Какуаном, – отрезала Краузе, – напортачил и ушел. Что за звук?

Я услышала громкий свист, стук, посмотрела в ту сторону, откуда шел шум, и поняла, что его издает кофемашина. Она уже не стояла неподвижно, тряслась, ерзала на месте, а потом, издав нечеловеческий вой, начала медленно подниматься в воздух.

– Мама, – взвизгнула Краузе и, схватив Кису, нырнула под стол.

Я же кинулась в коридор, вслед мне несся рык разъяренного носорога, но через пару секунд он стих. Я осторожно заглянула в столовую, выдохнула, двинулась в зону кухни, и тут из арки, через которую я собиралась пройти, вылетело нечто огромное и блестящее. Оно неслось прямо на меня. Со скоростью юной обезьянки я юркнула за кресло, закрыла голову руками и пожалела, что не знаю ни одной молитвы. Что принято говорить в момент опасности? «Добрый Боженька, брось мне с небес каску, хочу прикрыть буйную головушку?» Раздалось оглушительное: бабах! Потом стало так тихо, что я испугалась еще сильнее.

– Лампа, – прохрипел чей-то бас, – вы живы?

– Да, – откликнулась я. – Кто со мной разговаривает?

– Роза Леопольдовна.

– Что у вас с голосом? – испугалась я, вылезая из-за кресла и оглядывая пейзаж.

Вид столовой меня впечатлил. Помните картину «После побоища Игоря Святославича с половцами» кисти великого художника Виктора Васнецова? Наша столовая выглядела как поле, на котором только что закончилась сия отчаянная битва.

– Что произошло? – выпалила я.

Глава 17

Краузе высунула голову из-под стола и закричала:

– Когда загудело, я сразу поняла: случится катастрофа, схватила Кису, спряталась вместе с ней, но решила понаблюдать из укрытия за развитием событий! Представляете…

Краузе перешла в верхний регистр.

– Машина как подпрыгнет! Как заорет! Как крякнет! Верхняя крышка отвалилась! Изнутри вылетела какая-то фигня. Она стала метаться по кухне, крушить все, что видела.

– У фигни глаз нет, – вставила свои пять копеек Киса, выползая из укрытия, – она железяка. Носилась туды-сюды. Вжик-брык!

– Туда-сюда, – машинально поправила я.

– Затем фигня врезалась в холодильник, помяла дверцу, плюхнулась на пол, расколошматила плитку, подскочила и как… о стол, – продолжала кричать няня, вылезая из-под стола, – я думала, что и он… на фиг! Но тут воцарилась тишина.

– Что такое «… на фиг»? – спросила Кисуля.

– Господи, – всплеснула руками Краузе, – ну и денек выдался сегодня. Со всех сторон приключения! Одно похлеще другого. Детонька, где ты слышала выражение, которое воспитанные люди не то что произнести не могут, но даже знать не должны?

Киса заморгала.

– Так ты его сама только что сказала.

Краузе опешила.

– Я? Да быть того не может. Вот мой прадедушка, тот мог загнуть такой оборот. Но я никогда! Немедленно забудь эти слова. Сию секунду выкинь их из головы.

Как у всех людей, у нашей няни есть недостатки, но они настолько мелкие, что и упоминать их не стоит. А вот достоинств у нее много. Главным, на мой взгляд, является ее честность. Роза Леопольдовна никогда не врет. Если она разбивает очередную чашку (вот вам ее пустяковый недостаток – бить посуду), то честно говорит: «Простите, опять кружечку кокнула». Искать причины, по которым чашка вывалилась из рук, оправдывать себя Краузе не станет, воскликнет: «Экая вам попалась неуклюжая няня. Вечно из рук все вываливается». И конечно, Роза Леопольдовна никогда не матерится. Сейчас я смотрела на удивленное лицо няни и понимала: она искренне уверена в том, что не произносила ругательств. И я понимаю: просто в момент сильного стресса в ней ожил ее прадедушка, это он от души высказался.

– Надо все убрать, – засуетилась Краузе. – А как собаки? Лампа, вы выбежали из кухни, помчались спасать Мусю и Фиру. Они в каком состоянии?

Я уставилась в пол. Няня слишком хорошо думает о хозяйке. Я унеслась в страхе за собственное здоровье, про мопсих и не вспомнила.

– Пойду посмотрю на них, – решила Краузе, не дождавшись от меня ответа.

Роза Леопольдовна убежала.

И тут в дверь позвонили. У меня заломило виски. Что еще прибило к нашему порогу? Ураган? Потоп? Эпидемия чумы вместе с холерой? Меня уже ничем не удивишь!

– Вот кто к нам вернулся, – закричала Краузе, – входите, господин хороший!

– Кто-то замечательный пришел, – обрадовалась Киса, восприняв слова «господин хороший» буквально.

Но я, в отличие от девочки, мигом сообразила: на пороге очень противный гость, кинулась быстрее Кисули в холл и увидела… Лешу.

– Отлично, что вы вернулись, – голосом, не обещавшим ничего хорошего, произнесла Роза Леопольдовна.

Парень разозлился.

– Из офиса позвонили, платеж ваш не прошел. Не стыдно людей обманывать?

Краузе схватила мастера за руку и потащила по коридору.

– Кредитка в полном порядке. Знаю я вас, мошенников. Сейчас наличку попросишь, мы дадим, а ты ее себе в карман.

– Отстаньте, – отбивался Алеша, – говорю же, позвонили мне. Я вообще ни при чем, приказали назад ехать.

Няня втолкнула косорукого Кулибина в комнату.

– Отлично, что ты решил руки погреть. Придется все заново чинить!

В дверь снова позвонили. Теперь я не почувствовала тревоги, на смену ей пришло ожидание: а это какое чудо прибыло?

– Лампа, можете открыть? – закричала басом Краузе. – Не хочу негодяя отпускать, еще удерет.

Я распахнула дверь и ухмыльнулась.

– Какуан Какуанович!

– Прошу пардону, – прокурлыкал старичок, – забыл у вас отверточку, дорогую, немецкую. Для рабочего человека инструмент важнее обеда. Можете ее принести?

– Боюсь перепутать вашу отвертку с кухонными принадлежностями, – пропела я, – пройдите, посмотрите сами.

– Вы весьма любезны, – расшаркался дедок и шмыгнул в коридор, я поспешила за ним, а когда мы очутились в столовой, сказала:

– Какуан Какуанович, немедленно повесьте рулонку так, чтобы она сразу после вашего исчезновения не упала на подоконник.

Старик смутился.

– Деточка, я все сделал тщательно, но мне дают плохой материал. Хозяин экономит на каждом саморезе. Вот когда я на космос работал в советские годы, тогда такие комплектующие были! Сказка. А теперь! Эх!

Дед махнул рукой.

– На пенсию меня отправили, никому мой опыт не нужен, и характер неуживчивый. Если увижу, что кто-то из рабочих косячит, мигом подойду, по шапке дам. За это народ начальника цеха не любил. Директор же от меня избавиться решил за то, что я не позволил ему в перестройку все разворовать, брата его убогого, когда тот с зоны вернулся, из своего цеха турнул.

Старик покраснел.

– Братец директора в конце восьмидесятых грабил квартиры. Отсидел срок, когда мужика выпустили, его ко мне в цех определили. Признаю, руки у него из нужного места росли. Фрезеровщик был от бога. Но я к нему с настороженностью относился, чуяло сердце беду. И не ошибся. Поймал Мирона за изготовлением ключей. Он клялся, божился: «Соседка попросила сделать, свои потеряла». Ага! Десять штук, и все разные. Выгнал его, а директору пригрозил кому надо про ключи рассказать.

Мастер протяжно вздохнул.

– Мирон плохо закончил, да еще Кольку Ивакина с собой утащил на тот свет. Николаша хорошим человеком был, пока с Мироном не сдружился. Не пил, не курил, да только очень уж баб любил, ни одной не пропускал. Из-за женщин и сгинул. Как сейчас помню, приехала в цех милиция…

Я поняла, что вечер воспоминаний Какуана Какуановича затянется, и, наплевав на воспитание, остановила его:

– Уже поздно. Мы спать хотим.

– Опять я разболтался, – спохватился пенсионер, – жена умерла, поговорить не с кем. А где моя отвертка?

Мастер начал ходить по кухне и остановился у кофемашины.

– Тю! Эк ее разворотило.

– Хозяйка предпочла дешевую китайскую деталь, – мигом пожаловался Леша.

– Ну, не весь Китай плох, – пробормотал дедуля, – надо знать, какой покупать. Но разворотило-то потроха не потому, что ты, мил человек, некачественную деталь поставил. А из-за твоей глупости.

Старичок засунул руку внутрь неисправного агрегата и вытащил оттуда нечто блестящее.

– Верх у нее, где кругло! А ты как ее впихнул?

– Нет, – заспорил Леша, – надо, чтобы острие было сверху.

Дедок нахмурился.

– Пацан, не спорь с тем, кто космические корабли собирал. Найди мою отвертку, а я это живо починю. Только притащи сюда…

Какуан Какуанович произносил слова, которые я слышала впервые, повторить их не смогу, что-то вроде: тройник штуцера, переходник на термоблок, мембрана-регулятор…

– Наша машинка может заработать? – с надеждой осведомилась Роза Леопольдовна.

– Если у меня кое-что старое на новое поменять, двести лет проживу, – хмыкнул мастер. – И где моя отвертка? Без нее я как голый!

Леша открыл свой чемодан, вынул оттуда отвертку.

– Вот!

– Эй, как она туда попала? – изумился дед.

– Ну… – замялся парень, – я подумал, что хозяйская. Зачем такая бабам? Им и простая сойдет. Хотел спасти инструмент от гибели в женских руках!

Какуан Какуанович всплеснул руками.

– Во дурак! Заканчивай с воровством. А то как Колька Петров закончишь.

– Это как? – поинтересовался Леша.

Дедуля откашлялся.

– Значит, началось все…

На этот раз поток воспоминаний старика прервала Роза Леопольдовна:

– Нам нужна работающая кофемашина и жалюзи, которые висят на окне. До утра справитесь?

Мастера переглянулись.

– Пусть Какуан Какуанович кофейным прибором займется, – решил Леша, – а я рулонку повешу. Мне это влегкую. В машину сгоняю, принесу одну хитрую штуку, и все будет о’кей.

Леша понесся в коридор. Какуан посмотрел на Краузе.

– Красавица, иди с ним. Не ровен час уедет хитрюга.

– Парень оставил свой чемодан с инструментами, – воскликнула я.

– Разве ж это инструмент, – засмеялся Какуан Какуанович, – барахло. Давай, красавица. Ты молодая, резвая, рыси. Не доверяю я тем, кто чужое без спроса прихватывает.

Роза Леопольдовна резвой белкой ринулась за Лешей.

Глава 18

Утром я вышла на кухню, ткнула пальцем в кнопку на кофемашине и юркнула под стол. За мной кинулись Фира и Муся. Я обняла мопсих.

– У вас, оказывается, прекрасная память.

Раздалось шипение, бульканье, потом голос Краузе:

– Кофеек!

Я высунулась из-под скатерти.

– Это мой!

Роза Леопольдовна уронила чашку и обернулась.

– Фу! Как вы меня напугали!

Я вылезла из укрытия.

– Простите, не хотела. Включила машину и на всякий случай спряталась. Вдруг опять взорвется.

Краузе взяла тряпку и начала вытирать пол.

– У нас все работает. И рулонка туда-сюда двигается. Ее Алексей повесил. А Какуан Какуанович починил агрегат.

– Просто отлично, – сказала я и взяла мигающий телефон.

– Что поделываешь? – осведомился Костин.

– А что я должна поделывать? – спросила я.

Раздался шорох, шепот: «Лучше я сам объясню», и в трубке раздался голос Захара:

– Привет.

– Доброе утро, – поздоровалась я.

– Вчера я долго не спал, думал, – заявил Рамкин.

– Хорошее дело, – раздался вдали баритон Костина, – голова должна соображать, она не только для еды предназначена.

– Бессонница напала, – продолжал компьютерщик, – и пришла мне в голову одна мысль. Полез я в интернет, стал изучать историю села Муркино. Накопал гору информации. Ты меня слушаешь?

– Очень внимательно, – заверила я.

– А почему ты молчишь? – удивился Рамкин.

– Потому что слушаю, – пояснила я.

– Обычно ты сразу спорить начинаешь, – укорил меня Захар.

Из трубки донесся треск, и я опять услышала Костина:

– Приезжай в офис.

– Уже выхожу, – пообещала я, – через пять минут.

– «Пять минут подожди, только глаза накрашу», – фыркнул Вовка, – ох уж эти женские «пять минут».

– Лампа не женщина, – заявил Рамкин, – она скоро примчится.

В глубочайшем недоумении я оделась, села в машину, без приключений выехала на проспект, и тут раздался звонок абонента, которого не было в моих контактах.

– Лампа, Стеклов беспокоит.

– Доброе утро, – ответила я.

– Прошу тебя! – продолжал Григорий. – Проследи, чтобы Вульф пришел на прием, и сама не проигнорируй вручение премии. Хочу хоть немного порадовать Макса. У нас с ним порой случались недоразумения. Твой муж получит Гран-при. Если вы не появитесь, весь праздник пойдет насмарку. Кха-кха! Уж не подведите!

– Обязательно приедем, – пообещала я.

– Очень надеюсь на это, – прокашлял Гриша.

– Ты простудился? – спросила я.

– Погода гнилая, – пожаловался Стеклов, – вроде весна уже, а по ощущениям хуже февраля. Я вас очень жду. Кстати! К статуэтке прилагается конверт. Озаботься забрать его у Вульфа. Ха-ха.

Через полчаса я добралась до офиса и спросила у Захара:

– Почему это я не женщина?

Рамкин оторвался от ноутбука.

– Не понял.

– Ты сказал Володе: «Лампа не женщина, она скоро примчится», – напомнила я.

– А-а-а, – протянул Захар, – ну… я имел в виду… что ты не красишься, на голове у тебя всегда причесон под названием «фейерверк в норе у ежиков». Одежда не гламурная, вместо шубы полупердончик из чебурашки.

Я посмотрела на Костина.

– Попроси его рассказать о деле, отложив обсуждение моей внешности.

– Ты сама спросила: «Почему я не женщина?», – стал оправдываться Рамкин, – я всего-то честно ответил.

– Захар, если человек при тебе скажет: «Ну и дурак же я», не стоит подтверждать: «Конечно, ты абсолютно прав», – отрезала я и села за стол.

– Во! – изумился парень. – Разве я произносил слово «дура»?

Костин поморщился.

– Рассказывай, что нашел.

Захар ткнул пальцем в клавиатуру. Экран на стене засветился.

– Перед вами картина крепостного художника Петра Фокина.

– На раме табличка «Село Муркино», – прочитал Костин, – «Возвращение Емельяна Радова из похода». И что?

– Дайте объяснить, – буркнул Захар, – давным-давно жил дворянин Емельян Федосеевич Радов. Он торговал всякой всячиной, денег много заработал. Был, похоже, грамотным и не дураком. Ему пришла в голову идея привезти из Индии товар, которого в России нет. Ну и поплыл он на корабле.

Я подняла руку.

– Вопрос можно? Захар, ты случайно Радова с Афанасием Никитиным не перепутал?

– Нет, – ответил Рамкин, – тот в тысяча четыреста шестьдесят восьмом году спустился по Волге из Твери в Астрахань, пересек Каспийское море, проехал Персию и через океан достиг Индии, где прожил три года. Домой он вернулся в тысяча четыреста семьдесят втором году. И спустя несколько лет написал книгу «Хождение за три моря». Это первое произведение русской литературы о путешествии, которое имело не религиозные, а торговые цели. Радов же двинул по стопам Никитина через несколько столетий. Он тоже вел дневник, куда методично записывал свои впечатления. В Россию Емельян привез ткани, драгоценные камни, всякое разное, открыл лавку. Похоже, дело у него успешно пошло.

– Я не знаток истории, – пробормотал Костин, – но разве дворянам разрешалось торговать?

– Манифест от первого января тысяча восемьсот седьмого года разрешил дворянам записываться в две первые купеческие гильдии, – объяснил Захар, – а с тысяча восемьсот двадцать седьмого года аристократы могли и в третью вступать. Эти законы позволили представителям дворянских, но нищих родов заниматься, как мы теперь говорим, бизнесом. Как следствие в России резко уменьшилось число дворян, которые жили в долг или попросту голодали. Радов как раз из таких князей-оборванцев. Ему досталась от отца деревня Зябликово.

– Молодой человек, похоже, вы тщательно проштудировали мой труд, – произнес густой бас.

– А вот и Емельян Федосеевич Радов, – обрадовался Рамкин. – Я его нашел и пригласил к нам.

Я повернулась к двери, увидела бородатого мужчину в косоворотке, брюках-галифе, сапогах и от неожиданности выпалила:

– Емельян Федосеевич Радов? Вы до сих пор живы и прекрасно выглядите?

Захар ехидно захихикал, а Костин пробурчал:

– Рамкин, теперь ты понимаешь, что Лампа, несмотря на негламурную одежду, является настоящей женщиной?

Глава 19

– Душа моя, я Радов Емельян Федосеевич, но не тот Емельян Федосеевич, который поплыл в Индию и вследствие ошибки капитана попал в какую-то другую страну. Название того государства мне неведомо.

– Простите, – смутилась я, – сморозила глупость.

– Любой мог отреагировать так же, как вы, – улыбнулся гость, – речь шла о Емельяне Федосеевиче, который в девятнадцатом веке решил заняться торговлей, и вдруг он появляется в вашем офисе. В нашей семье это родовое имя, у меня сын Федосей Емельянович, а внук Емельян Федосеевич. Обычай предками заведен, не нам его нарушать.

– Я нашел господина Радова в интернете, – пояснил Захар, – обнаружил книгу: «Новое путешествие за три моря от Муркина. Емельян Радов». В названии село упомянуто. Меня это заинтересовало. Но пусть он сам расскажет.

Гость одернул косоворотку.

– Если разрешите, я сяду и посвящу вас в интересную историю.

– Внимательно слушаем, – сказал Костин.

По выражению глаз Володи я сразу поняла, что он, как и я, не знает, о чем пойдет речь. А Радов начал свой рассказ.

Его предок Емельян появился на свет в некогда обеспеченной дворянской семье, которая владела обширными землями. Род уходил корнями в далекие столетия и процветал. Но дед Емельяна женился на девушке, которая родила ему только одного сына. Да еще дед оказался, на беду, страстным картежником. Он ухитрился проиграть почти половину имущества. Отец будущего удачливого торговца к картам, слава богу, не прикасался, зато он любил повеселиться, каждый день устраивал балы, созывал в гости чуть ли не всю губернию и, когда Емельяну исполнилось десять лет, умер от неумеренности в еде и питии, оставив жену с кучей долгов. Анне Ивановне пришлось самой взяться изнеженными руками за вожжи правления хозяйством. Но у нее ничего путного не получилось. Чтобы удовлетворить аппетит кредиторов, барыня пустила с молотка все, что имела. В конце концов у нее осталась только маленькая деревенька Муркино с горсткой крепостных, которые кормили хозяйку и мальчика. Денег у аристократки не было вовсе. Платить гувернеру, который учил Емельяна, стало нечем. Учитель собрал пожитки и, уезжая, подарил бывшему воспитаннику книгу Афанасия Никитина, она перевернула сознание парня. В шестнадцать лет Емельян взял тайком все драгоценности матери, продал их и нанял корабль, чтобы плыть в Индию. Юноша решил заняться торговлей, поэтому тайно сбежал из дома, оставив записку: «Маменька, нет мочи смотреть, как вы по ночам рыдаете, поелику не знаете, чем нам жить. Скоро вернусь с капиталом». Неизвестно, как отреагировала на это сообщение Анна, но Емельян ее не обманул. Спустя пару лет он вернулся с товаром, открыл в Москве лавку и стал богатеть не по дням, а по часам. Деньги любили Емельяна, они к нему стекались со всех сторон, каждое дело, которое затевал Радов, мигом начинало приносить баснословные барыши. Остаток своей жизни Анна провела в достатке, она опять стала светской дамой, которую бесперебойно зазывали в гости. Село Муркино тоже воспряло, Емельян вернул себе земли, которые пропили-прогуляли-проиграли его предки. После кончины Емельяна у руля встал его сын Федосей, а потом управлять поместьем начал внук Емельян. Муркино превратилось в большое поселение, для крестьянских детей построили школу. Жители теперь вели трезвый образ жизни, несколько местных пьяниц не портили картину благополучия. У внука Радова подрастал сын, ясное дело, по имени Федосей, будущее казалось светлым, счастливым… А потом грянул большевистский переворот.

Емельян Федосеевич вынул из кармана батистовый носовой платок и промокнул лоб.

– Имение отняли у нас в восемнадцатом году. Спустя некоторое время после того, как бабушка с годовалым сыном, моим отцом, сбежала в Москву и затаилась, в Муркине поубивали всех, как тогда говорили, кулаков. А кто они были такие? Работящие, трезвые, хозяйственные мужики и бабы, в основном многодетные. Их расстреляли, кого прямо на месте, кого в тюрьмах, отняли хозяйство. В селе осталась беднота. А кто в деревне, на земле-кормилице, был нищим? Пьянь, рвань ленивая, жившая за счет доброты дворян Радовых. Коммунисты организовали колхоз, но дела в нем не шли, а ползли. Муркино захирело. Потом разорили храм, убили батюшку с семьей. Все было очень плохо.

Емельян Федосеевич горько вздохнул.

– Детство мое прошло в бараке на Беговой улице. Бабушка Елизавета Федоровна работала на ипподроме уборщицей. Она не прикасалась к алкоголю, маменька тоже спиртное не уважала. Никто у нас в семье не буянил, не курил, не ругался. Отец был тихий, работал преподавателем, защитил кандидатскую. В моем детстве случилось лишь два потрясения. Первое: когда я был совсем мал, просыпаюсь как-то утром и вижу на столе штоф с водкой, пироги. Родители и бабушка – все счастливы. И они пьют из рюмок! Бабулин шкаф открыт, там на полке стоит картина, мама, папа песню поют, протяжную, кланяются. Я не понял, что происходит.

Второй раз потрясение я испытал на юбилее бабули. Она прожила сто два года. В тот день отмечали ее девяностолетие. Я был вполне взрослый, подросток. Мы уже не в бараке жили, родители вступили в жилищный кооператив, купили трехкомнатную квартиру. Я вернулся из школы в приподнятом настроении, знал, что мы пойдем обедать в ресторан, туда были приглашены знакомые. Для простого советского человека такой поход был редкой радостью. А мне предстояло впервые посетить ресторан. Я заглянул в комнату бабушки и ахнул. Она выглядела настоящей королевой. Платье в пол, я таких в жизни не видел, разве что в музее. На шее ожерелье. Стою ошалелый. И тут папа появляется.

– Мама! Вы же не собираетесь так в ресторан идти! Уж снимите с себя Алмазный фонд и наряд по нашим деньгам подберите.

Емельян Федосеевич открыл портфель, вытащил из него футляр и очки, но не надел их, а начал вертеть в руке.

– За год до смерти бабуля, которая не потеряла ни ума, ни памяти, провела со мной беседу. Рассказала, что в год октябрьского переворота она, молодая женщина, родила сына. Когда большевики стали убивать кулаков, дворян Радовых вывез из имения крестьянин Шныркин. Бабуля ему доверила спрятать состояние семьи, с собой она взяла немного драгоценностей, одно платье и сына. Муж ее погиб на фронте во время Первой мировой войны, вскоре после свадьбы. Дворянское происхождение Елизавета Федоровна тщательно скрывала. Мое детское воспоминание, как семья водку пьет, поет песню, кланяется картине, которая стоит в шкафу, – это день смерти Иосифа Сталина. Его бабуля ненавидела. Картина – икона, песня – молитва благодарности Господу за то, что тирана забрал. А в день девяностолетнего юбилея бабуле захотелось родовое украшение примерить, и платье, которое она берегла как память о прошлом. У нее тогда осталось одно ожерелье. Остальное все продали, когда мама моя заболела, хотели спасти ее. Не получилось, но на некоторое время жизнь ее продлили. Матушка умерла, когда я был подростком. А еще вместе с украшением бабуля передала мне потрясающий документ – дневник моего предка и тезки, Емельяна Федосеевича Радова, который он скрупулезно вел каждый день. Елизавета Федоровна попросила написать книгу на его основе. Записи предка, который успешно занялся торговлей, бережно хранила бабушка, она дополняла их своими заметками. Елизавета Федоровна попросила меня подредактировать дневник Емельяна, адаптировать его для современного читателя. Выполнить последний наказ бабули мне удалось не сразу, сначала я закончил исторический факультет, потом защитил кандидатскую, докторскую и только тогда выпустил книгу. Правда, за свой счет и всего тысячу экземпляров. Сделал я еще и электронный вариант, он доступен в интернете каждому бесплатно.

Гость вынул из портфеля томик и положил на стол.

– Вот плод наших совместных усилий: моего предка Емельяна, бабули и вашего покорного слуги.

– Человек по фамилии Шныркин, тот, что спас Елизавету Федоровну и младенца, какова его судьба? – поинтересовалась я.

Глава 20

– Хороший вопрос, – похвалил меня ученый. – Я решил найти Шныркина, вернее, его потомков, рассказать им, что их предок спас мою бабушку и ее сына. Ну согласитесь, приятно узнать что-то достойное о своем родственнике.

Емельян Федосеевич замялся, потом продолжил:

– Вроде красиво звучит: профессор, доктор наук. Люди думают, что я зарабатываю больше олигарха. На самом деле преподавателям вузов платят немного. Достойно содержать семью на зарплату не получается, поэтому я зарабатываю составлением родословных. Модное нынче дело. Опыт поисков чужих предков у меня огромный, поэтому с обнаружением Шныркиных я справился довольно быстро.

Емельян Федосеевич сложил руки на груди.

– Крестьянина, который спас Елизавету с малышом от смерти, звали Никитой Ивановичем. Бабуля записала это в дневнике.

Радов прервал рассказ, взял томик, перелистнул страницы и воскликнул:

– Вот здесь. Читаю заметки бабули: «Черный день моей жизни случился, пишу не в своем доме. Я нахожусь в чужой квартире. Сюда меня с сыном привез Никита Иванович, верный наш слуга, храни его Господь. Что с нами будет завтра? Не знаю. Ни денег, ни еды нет. На ужин пила воду из крана. Она в Москве совсем не вкусная, не то что в имении. Никита Иванович просил не беспокоиться, утром он доставит нас в надежное место. Я верю, что Господь устроит все наилучшим образом. Бог сирых и убогих любит, в обиду не даст. Стану молиться за тех, кто по неразумению своему отравился большевистской пропагандой и убил много людей. Господи, помилуй невинно погибших, не накажи их палачей, ибо они не ведают, что творят. У меня с собой шкатулка с драгоценностями. Слава богу, Матрена Киселева ходила вчера вечером в Павлихино и увидела, как туда прибыли чекисты. Они громко говорили, что рано утром поедут в Муркино, им велено доставить Радовых в Москву. Матрена посреди ночи влетела к нам в дом, я позвала Никиту, сложила все, что было в доме, в чемоданы, Шныркин их надежно спрятал. С собой я взяла немного, чтобы прожить лет пять. За это время коммунистов прогонят, в России снова взойдет на престол царь-батюшка. Боже, храни Матрену. Господи, спаси Никиту. Святой Николай Угодник, помоги нам с сыном. Все будет хорошо. Я вернусь в Муркино, в родовое поместье мужа, Никита принесет спрятанные чемоданы. Жизнь станет прежней».

Емельян закрыл дневник.

– Надежды ее не сбылись. В Муркино мы так и не вернулись. Куда Никита дел семейные ценности Радовых, покрыто мраком. Это темная история. Я подозреваю, что он все же обманул барыню. Потомки Шныркина погибли в начале девяностых, у них была дача в Муркине. Сейчас в живых остался только Роман.

– Дача в Муркине! – подпрыгнула я. – Кто сейчас там живет?

Гость склонил голову к плечу.

– Дом возвели во время перестройки на том месте, где ранее стояла изба Никиты, спасителя моей бабушки. Весьма комфортабельное здание из бруса, с туалетом, ванной, отоплением. Семья Шныркиных там лето проводила. Меня сей факт немного удивил. М-да.

– Что же вас удивило? – тут же полюбопытствовал Володя и спросил: – Хотите эспрессо?

– Не откажусь, – ответил Емельян.

Я встала и направилась к кофемашине.

– Я уже говорил, – продолжал наш гость, – что составляю родословные, привык изучать чужие истории, волей-неволей научился отличить правду от лжи. Наверное, Шныркины производили на окружающих благоприятное впечатление. Георгий Петрович, отец семейства, был адвокатом. Мать, Юлия Андреевна, художником-портретистом, сын Роман – школьник. Думаю, все считали, что в семье полный достаток. Но я копнул поглубже, и вылезла неприглядная истина. Георгий числился при юридической консультации, но его в основном назначали защитником на те процессы, где у обвиняемых не было денег на оплату адвоката. Юлия не участвовала ни в выставках, ни в каких-либо мероприятиях, правда, являлась членом Союза художников, работала в издательстве, которое выпускало почтовые открытки. Квартира им досталась от родителей Юли, стандартные три комнаты. Но в те годы это было роскошью для небольшой семьи. Имелся и участок в Муркине, он к Георгию от Петра, отца, перешел, тот всю жизнь в деревне жил, был внуком Никиты. И в отличие от своего деда, был опустившимся человеком, пьяницей. Таким родственником не похвастаешься. После смерти Петра Шныркина изба долго стояла пустой. В перестройку ее снесли, построили новый дом, чем вызвали дикую зависть у соседей. Про Шныркиных даже написала местная газета. В статье говорилось, что Георгий нарушил все правила, обустраивая участок. Возвел сарай вплотную к соседскому забору, вместо того чтобы отступить пять метров. Газовые баллоны хранил в доме, и вообще стыдно такой дорогой дом строить, когда вокруг нищета. Люди рубероидом крышу кроют и счастливы. А у Шныркина черепица! Дача деревянная, но не из бревен, как у простых жителей. Брус ему из Прибалтики привезли. Ишь, адвокат! Наживается на горе рядовых граждан.

Емельян поморщился.

– При советской власти после публикации подобного пасквиля в периодической печати семье Шныркиных пришлось бы худо. Георгия точно могли бы уволить со службы, да и Юлии, вероятно, предложили бы уйти из издательства. Но к власти уже пришел Горбачев. СМИ истолковали свободу слова как свободу лгать и писать что угодно. Зависть страшна. Думаю, что автор статьи или сам обитал в Муркине, или там жили его родные.

Через некоторое время новый дом сгорел, хозяева, приехавшие на лето, погибли, задохнувшись в дыму.

– А мальчик? – воскликнул Володя.

Емельян взял чашку с кофе и сделал глоток.

– Он остался жив, но пожар здорово напугал его, беднягу отправили в психиатрическую клинику. Роман провел там какое-то время и переместился в приют, из которого вскоре вернулся в ту же больницу. После второго курса лечения мальчик оказался в психоневрологическом интернате. Сейчас проживает в частном центре. У меня после изучения всех материалов возник тот же вопрос, что и у автора злобного пасквиля: откуда у Шныркиных деньги?

– Догадываюсь, какой ответ вы нашли, – вздохнула я, – сокровища вашей бабушки попали в чужие руки.

– Верно, – согласился Емельян, – я решил, что добрый крестьянин Никита спрятал драгоценности Радовых, а потом не вернул их Елизавете Федоровне. Но вскоре прочитал запись, которую бабуля сделала в день моего появления на свет. Секундочку.

Профессор перелистнул страницы.

– Вот. «Слава Богу! Родился Емельян. Радости нет предела. Вчера я поехала к Никите, надумала вернуть чемоданы с драгоценностями, которые ему на хранение отдала. Я решила, что прошло много времени, никто уже не помнит про моего покойного мужа и его родителей. Добралась до Муркина, нашла избу, а она заколочена! Стою у ворот, мимо женщина идет, я спросила у нее: „Не подскажете, где Никиту Ивановича найти?“ Та в ответ: „Так он в понедельник умер. Внезапно. С утра по хозяйству возился, а в ужин скончался“. Не помню, как я до станции добралась. Если бы Никита долго болел, он бы точно нашел способ мне о плохом состоянии здоровья сообщить, рассказал бы, куда баулы спрятал. А я не ведаю, где они. Села в электричку, заплакала. Хотела семейное состояние забрать, решить вопрос с квартирой. Да вон что вышло. Ничего, уныние надо гнать, страшный грех оно. Господи, помилуй. Господи, управи. Господи, помоги мальчика на ноги поставить, выучить, в вере воспитать. Дай мне сил, Боже. Прости грешную рабу твою. Плачу. Но что поделаешь? Надо смириться и жить дальше. И если правду мне про драгоценности рассказали, то лучше бы большому кушу нищей герцогини сгинуть. Нехорошо пришел, так же ушел. Не судья я предкам. Прости, Господи, меня, рабу твою маловерующую».

Емельян Федосеевич закрыл дневник.

– Вот такие дела. Никита умер. Где чемоданы с сокровищами, никому не известно.

– Большой куш нищей герцогини? – повторила я. – Это что?

– Это большой куш нищей герцогини, – усмехнулся Радов, – история тоже из дневника бабули. Немного математики. Елизавета, как я уже говорил, прожила более ста лет. Для семьи Радовых это не редкость, почти все мои предки были долгожителями. Бабуля появилась на свет в тысяча восемьсот восемьдесят девятом. Это девятнадцатый век. А у нас сейчас двадцать первый. И, кажется, что столетие, когда жил Пушкин, очень далекое. Ан нет. Моя бабушка родилась всего через двадцать восемь лет после отмены крепостного права. Правда, забавно?

Радов обвел нас пристальным взглядом.

Глава 21

– Крепостное право! Оно вообще кажется чем-то из эпохи Древнего Египта. Но нет! Я стою перед вами, меня воспитывала женщина, у которой в детстве была няня Ольга, бывшая крепостная. Получив вольную, Оля не ушла, осталась с господами, которых любила. И остальные слуги не покинули Радовых. Двинем далее в глубь веков. Няня Ольга появилась на свет в тысяча восемьсот тридцатом. В десять лет ее взяли помощницей горничной в барский дом. Девочке поначалу поручали вытирать пыль с небьющихся предметов. Няня часто рассказывала маленькой Елизавете, как ей выдали войлочные тапочки, в которых она должна была скользить по паркетным наборным полам. Работу надлежало выполнять тихо, молча, а если она слышала шаги кого-то из хозяев, должна была немедленно убегать, чтобы не попасться на глаза никому из Радовых. Господа ругать ребенка не станут, но приучаться к порядку горничной нужно с младых ногтей.

Один раз Оля обмахивала тряпкой книги в библиотеке, задумалась и не услышала, как в комнату вошли Емельян Федосеевич с сыном. Оля перепугалась и от страха залезла за шкаф. Маленькая, худенькая девочка сумела протиснуться в узкое пространство и стала свидетельницей разговора, явно не предназначенного для ее ушей.

Хозяин и его наследник завели беседу. Емельян сказал Федосею:

– Ты уже взрослый, поэтому должен знать: когда я отойду к Господу, вести все дела придется тебе. Более некому.

Отец долго объяснял сыну, как и что ему предстоит делать, и предупредил:

– Десятую часть всех полученных тобой от торговли денег всегда отдавай бедным. Дом призрения для нищих, калек, юродивых, который я содержу, ни в коем случае не закрывай. И молись за меня исправно, грехи на мне гроздьями висят.

– Папенька, вы слишком к себе суровы, – возразил Федосей, – никто столько добра убогим, как вы, не сделал. Даете им и кров, и стол, одеваете, обуваете, лечите. Если и был на вас какой грешок, то Господь о нем давно забыл.

Емельян остановил сына вопросом:

– Откуда наше богатство, знаешь?

– Оно пришло благодаря вашему уму, папенька, – ответил Федосей, – мне бабушка много раз рассказывала, как вы храбро пустились в путешествие в Индию.

Отец рассмеялся.

– Плыл-то я в Индию, решил вторым Афанасием Никитиным стать. Да капитан корабля заплутал, оказались мы в другой стране. Люди там мелкие, как дети, кожа у них желтая, волосы черные, говорят, словно птицы щебечут. А наши матросы рослые, светлые. Испугался народ гостей, никто нас ночевать не хотел пускать, торговать с приезжими опасались. Мы на корабле остались жить, несколько месяцев я пытался товар найти, чтобы домой его отвезти, стал чужой язык понимать, заговорил кое-как. Люди тоже к нам привыкли и объяснили, что мне надо получить одобрение нищей герцогини. Если она добро даст, тут нам будет и ночлег на суше, и еда, и товар.

– Нищая герцогиня? – изумился Федосей.

– Да, сынок, – подтвердил отец, – жара в той стране с ног валит, жители все кое-как одеты, снега не видели, мороза не знают. Главной в том городе, где мы оказались, считалась женщина, она босиком всегда ходила. Жила в убогом доме. Мне нашептали, что она дочь очень богатого человека. Тот хотел ее замуж силой выдать, а девка оказалась непокорной, сбежала в другую страну. Теперь всем помогает, тем, кто без крова, скотины остался, овдовел или еще по какой причине голодает, раздает драгоценные камни. Сама кое-как одета, дом у нее такой, что я бы в нем козу держать постеснялся. Но когда она по улицам идет, все на колени перед ней, как перед аристократкой, падают. Оттого и прозвище – нищая герцогиня.

– И вы к ней пошли! – пришел в восторг Федосей.

– Так что делать? – вздохнул Емельян. – Отправился, но ничего хорошего не ждал. Переживал, что имя бабы запомнить не получается, длинное такое, трудное. Но она меня с почетом приняла, накормила, напоила, обещала помочь, спать уложила, сама легла на террасе. Не врал народ, жила герцогиня в маленьком домике, на наш сарай похожем, спальня крохотная, и все! Ночью я от духоты проснулся, гляжу, хозяйка открыла дверь в стене, там еще одна комната, а в ней! Сплошь драгоценности! Несметные сокровища. На следующий день к нам жители стали по-иному относиться, мы им прямо родней сделались. В свои дома зазывают, угощают, переночевать предлагают. Товар продали задешево. Спустя время забили мы трюмы, я объявил утром, что отплываем через день. А вечером я, взяв мешки покрепче и побольше, пошел к нищей герцогине, поблагодарил ее за помощь. Она меня опять за стол усадила, я ей тайком подсыпал в еду сонный порошок.

– Папенька, – пролепетал Федосей.

– Хвастаться, сынок, нечем, – признался отец, – но что сделано, то сделано. Женщина быстро заснула, я ее тайную комнату открыл, набил свои пустые мешки. Думал: «Не последнее отнимаю, вон тут сколько, герцогиня и не заметит, что клад поуменьшился. Здесь мне на сто жизней хватит. И не сама баба богатство заработала, небось украла у отца, когда от него сбежала. Большой куш нищей герцогине достался». Еще дурой ее про себя назвал. Разве умный человек оставит сокровища вот так, без замка? Уговорил себя, что ничего дурного не совершаю, перенес торбы на корабль, еле-еле управился, не один раз ходил. Потом выдохнул, спрятал украденное в своей каюте и велел живо отплывать. Когда солнце встало, мы уже далеко были. Жителям той страны нас на своих утлых лодочках не нагнать. По прибытии домой я магазин открыл, товар продал, дом отремонтировал. Муркино обустроил, лавки стали прибыль приносить. Но корень моих успехов крылся в воровстве, в куске от большого куша нищей герцогини. С годами стыдно мне стало, что вором сделался, каялся отцу Аристарху. И теперь десятую часть вырученных денег бедным отдаю. Понял?

– Да, папенька, – выдохнул Федосей, – а та часть богатства нищей герцогини… Еще что-то от нее осталось?

– Хватит и тебе, и детям, и внукам, и другим поколениям, – заверил Емельян, – перед смертью я покажу, где все хранится.

Наш гость налил воды в стакан и медленно осушил его.

– Вот такая история. Елизавета Федоровна, убегая от большевиков, прихватила чемоданы с сокровищами, отдала их Никите Шныркину. Тот обещал сохранить их до лучших времен.

– Но умер, – пробормотала я, – никто не знает, где сокровища. Но откуда у Шныркиных средства на строительство нового дома? И на все остальное? Вы же сами говорили, что Георгий и Юлия получали копейки.

Когда Емельян Федосеевич ушел, Костин потянулся и произнес:

– Лампуша, вопрос о судьбе большого куша нищей герцогини интересен, но не он главный. Нам нужно озаботиться другой проблемой: какое отношение Алексей Николаевич Петров имеет ко всей этой таинственной истории?

– Ты думаешь… – начала я.

– Думаю, – перебил меня Костин, – у меня возникла версия. Покойный бизнесмен быстро разбогател.

– Петров съездил в Китай, привез товар, – напомнил Захар.

Вовка отмахнулся от Рамкина.

– Полстраны челноками были. И где они все? Единицы вылезли. Если в биографии нынешних олигархов с упоением порыться, то у многих докопаешься до лотка у метро, там будущий «форбс» на морозе прыгал, платьями-трусами тряс, которые из Поднебесной приволок. Но у него всегда был хоть какой-то стартовый капитал для начала дела. Бабушка дачу продала, внуку деньги на бизнес вручила, дедушка в наследство квартиру оставил… А у Алексея никого не было! И перед смертью он вручает сыну Федору фото храма в Муркине. Вероятно, Петров знал про сокровища. Возможно, он в них лапу запустил, утащил часть. Потом захотел, чтобы Федор клад получил, Анастасию Егоровну поддержал. В детях от законного брака он разочаровался, знал им цену. А Федя ему нравился.

Беседу прервал телефонный звонок.

– Слушаю вас внимательно, – произнес в трубку Костин. – Ясно. Спасибо. Какое? Понятно.

– Что-то случилось? – встрепенулась я.

– Анжелика Яковлева, невестка подруги Анастасии Егоровны, которая выпила чай, предназначенный для Валентины, жива, но впала в состояние сопора.

– Не поняла, – призналась я.

Захар пробежал пальцами по клавиатуре.

– Сопор – глубокое угнетение сознания. Больной не реагирует на окружающую обстановку, не отвечает на вопросы, не контактен. Это не кома, но близко к ней.

Володя опять взял мобильный и через секунду произнес:

– Еще раз добрый день, Анастасия Егоровна. Да, разъединю нас.

Потом положил сотовый на стол и включил громкую связь:

– Вот что мне Катя сказала, – услышала я голос Петровой, – моя подруга, свекровь Анжелики.

Ее врач в больнице спросил: «Вы принимаете кардиоритмо [4]?» А она даже названия такого не слышала. А вот я пью это лекарство постоянно. Откуда Анжелика его взяла? В клинике выяснили, что она большую дозу выпила.

– Где вы храните препарат? – задал вопрос Володя.

– Я? В холодильнике, так написано на упаковке, – уточнила вдова.

Диалог продолжался.

– Кто-то мог его взять без вашего ведома?

– Ну да. Холодильник-то не запирается. Но кардиологические проблемы есть только у меня.

– А вы заметите, если количество препарата во флаконе изменится?

– Не понимаю вас.

– Допустим, вы вчера открыли новую упаковку, а сегодня она наполовину пустой оказалась.

– Пузырек небольшой, из темного стекла, он почти ничего не весит. Да нет, не замечу, что лекарства стало меньше. К чему эти странные вопросы? А! Пять минут назад я говорила с Яковлевой! Анжелике стало хуже, она без сознания. Боже! Неужели Костя на самом деле решил убить Тину, а бедная Лика выпила отраву, которую он предназначал своей жене? О, нет! Господи!!!

– Анастасия Егоровна, у нас есть лишь информация о том, что невестка вашей подруги приняла большую дозу препарата, который употребляют не ложками, а каплями. Он свободно продается в аптеках. Давайте пока не будем делать скоропалительных выводов, – принялся успокаивать вдову Володя.

Глава 22

На следующий день около полудня я припарковалась возле мрачного серого дома, вышла из машины и нажала кнопку домофона.

– К кому? – прохрипели из динамика.

– Меня ждет Вениамин Григорьевич, главный врач, – ответила я, далее разговор потек своим чередом.

– Кто?

– Вениамин Григорьевич, ваш главный врач, – повторила я.

– Так я и без вас знаю, кто он. Кто?

– Что кто?

– Вы кто?

– Романова.

– Имя?

– Евлампия.

– Чего?

– Евлампия Романова, – по складам произнесла я, – имя такое, Евлампия.

– Гастарбайтерша? Нам такие не нужны.

– Меня ждет главврач! Я москвичка.

– Сейчас любой чучмек считает себя столичным жителем. Ща узнаю.

Из домофона донеслось шарканье, потом звуки стихли. Я осталась стоять на крыльце. Через пять минут замерз нос, потом руки, спина, ноги, в конце концов заледенела я вся. Но из круглого окошечка не доносилось даже шороха. Когда я превратилась в эскимо, опять ткнула пальцем в кнопку и услышала знакомый голос.

– Вам кого?

– Меня ждет ваш главный врач.

– Кто?

– Евлампия Романова.

– Он вас не ждет!

– Проверьте еще раз, – взмолилась я, – из Москвы ехала. Может, впустите меня? Я замерзла, как…

Подходящее сравнение не пришло в голову.

– Если всем разрешать в холле сидеть, нас обворуют! Не ждет вас Вениамин Григорьевич. Он уехал, – прорычали из домофона.

– Куда? – от неожиданности спросила я.

– Так я тебе и сказала, – разозлилась невидимая собеседница, – это медицинская тайна. Отойди от двери, пока по башке не получила.

На всякий случай я попятилась, налетела на полного мужчину, который неожиданно оказался сзади, и извинилась:

– Простите, не видела вас.

– На спине у людей глаз нет, – улыбнулся незнакомец. – Синий цвет лица у вас от рождения? Достался от родителей?

– Нет, – засмеялась я. – Это от холода. Мороз неожиданно ударил, а мне не пришло в голову, что придется долго прыгать под дверью.

– Почему не входите? – удивился незнакомец.

– Не пускают, – вздохнула я, – о моем визите мы договорились с главврачом, но, похоже, он забыл о встрече, уехал.

– Вениамин Григорьевич такой, – ухмыльнулся мужчина, – то перчатки потеряет, то в тапках на улицу выскочить норовит. Он о вас не запамятовал, просто вышел в другой корпус. Там срочно его присутствие понадобилось. Пошли со мной, кофе угощу. Или вы начитались «умных» статей в интернете, считаете кофе, чай, компот, кисель отравой, заменили их соком из экологически чистой табуретки?

– Перед вами редкий нынче экземпляр человека, не имеющего ни одного аккаунта в соцсетях, – призналась я, – о полезности сока из табуретки я понятия не имею. По старинке люблю кофеек, чаек, сушки-пряники.

– Супер, – обрадовался собеседник, – наш человек. Как насчет наперстка коньяка?

– Я за рулем, – отрапортовала я, – и, если выпью, мигом засну, останусь у вас на пару суток.

Мужчина распахнул дверь.

– Прошу. Если решите отдохнуть, нет проблем. У нас есть пустые палаты.

Я вошла в холл.

– Вениамин Григорьевич, – закричала пожилая женщина, сидевшая за столом, – к вам какая-то идиотка рвалась. Но я ее не пустила. Вас же нет!

– Анна Николаевна, я отбегал на десять минут, – мягко ответил главврач, – предупредил вас: если появится Евлампия Романова, пусть подождет меня в приемной.

– Такой не было! – возразила пенсионерка. – В домофоне вопила Ева Лампароманина.

Главврач посмотрел на меня, я сказала:

– Я четко назвала несколько раз свое имя.

Доктор сделал шаг в сторону лестницы.

– Пойдемте.

– Эй, эй, стой, куда, – заверещала бабуля.

– Анна Николаевна, эта дама со мной, – успокоил ее главврач.

– Зачем она вам? – задала гениальный вопрос дежурная. – А в третьей палате мужик не наш сидит. Откуда он взялся? Вы правы, тут дурдом.

– Анна Николаевна не дежурная, – объяснил доктор, отойдя от стола, – она пациентка. Работала врачом, и вот что случилось. Когда ее оставляют в палате, она впадает в редкостное уныние. Пришлось сказать ей, что она за порядком следит, старшая в отделении. Сидит теперь тут с завтрака до ужина. Слава богу, после отбоя сразу засыпает. Дверь открыть не может, забывает где кнопка, и это хорошо. У персонала ключи есть, а посторонних медсестра встречает. Прошу прощения, я отошел на пару минут, да задержался.

Мы начали подниматься по лестнице.

– Бравая у вас охрана, – похвалила я, – враг не пройдет, мышь не проскочит.

– Наш контингент не склонен к побегам, – пояснил врач, – большинство пациентов плохо ориентируется даже в своей палате. Родственники проведать своих больных не рвутся. У меня здесь люди с грустными историями. Деменция. Разные психические проблемы. Большинство родственников рады от таких членов семьи избавиться. А те, кто их осуждает, никогда не ухаживали за человеком, который перепутал день с ночью, а кресло в гостиной с унитазом. Даже у самой преданной дочери через пару лет ухода за любимой мамой с болезнью Альцгеймера появляется желание сбежать куда глаза глядят.

Продолжая говорить, главврач довел меня до своего кабинета, усадил в кресло и спросил:

– Что вас к нам привело?

– Роман Шныркин… – начала я.

– Есть такой, – кивнул Вениамин Григорьевич.

– С ним можно поговорить? – спросила я.

Доктор приподнял бровь.

– Поговорить и со стулом можно, но вот ответит ли он вам? Шныркин избирательно контактен. Утром он готов выслушать ваш вопрос и даже что-то ответит, в обед продемонстрирует полное безразличие, в ужин кинется к вам с объятиями. Порой он неделю недоступен для общения, иногда ведет себя как обычный человек, даже хорошо воспитанный.

– Что с ним? – спросила я.

– Маниакально-депрессивный психоз, – пояснил врач, – почему возникает это заболевание, неизвестно. Считается, что основную роль играет наследственный фактор. Но это лишь предположение. Почему у одних людей МДП стартует в подростковом возрасте, а у других в пенсионном, тоже неизвестно. Роману диагноз поставили не сразу, но, судя по тому, что он мне рассказывал в минуты просветления, колебания настроения начались у Шныркина в раннем детстве. Родители, как это часто бывает, не верили сыну, говорившему:

– Я устал, спать хочу, можно останусь дома?

Отец возмущался, обзывал его лентяем, силой тащил Рому на занятия.

Депрессивная фаза, когда человек еле способен шевелиться, сменялась маниакальной. Рома переполнялся энергией, бегал, кричал. Это тоже не нравилось родителям, Роме велели вести себя тихо, сесть за книгу, сделать уроки… То, что сын болен, старшим стало понятно, когда Роман однажды не вернулся домой из школы. Стояла холодная, дождливая осень. Подростка сутки безрезультатно искала милиция. Обнаружили его на скамейке у метро в противоположном от родного дома конце Москвы. Шныркин сидел без зонта под ливнем. На странного школьника обратила внимание женщина, она же вызвала «Скорую». У мальчика диагностировали расстройство психики. Хорошо, что при нем был портфель с дневником и тетрадями, личность бедолаги установили сразу. Рому подлечили, он вернулся домой. Пару лет я о нем ничего не знал, потом позвонили из социального приюта. Выяснилось, что Романа нашли на железнодорожных путях, он шел в сторону Московской области. Хорошо, что его обнаружили паломники, которые ехали в монастырь. Они обратили внимание на странного паренька, вызвали врачей… В кармане у него нашли мою визитку. Я ее родителям Шныркина при его выписке из больницы дал, тогда еще своего центра не имел, работал в муниципальной клинике. Велел им звонить, если что-то нехорошее заметят. Но они пропали.

Вениамин Григорьевич пододвинул ко мне поближе коробку конфет.

– Угощайтесь.

Я вытащила из ячейки одну конфету.

– Родители Шныркина погибли при пожаре.

– Да, – согласился доктор, – я быстро это выяснил. Больного МДП даже самая малая неприятность, например заноза в пальце, может из колеи выбить. А тут гибель семьи. Ну и дальше у нас пошло так: подлечили – отпустили – рецидив – положили – подлечили – отпустили – рецидив. Сейчас Шныркин находится у нас постоянно, над ним оформил опеку фонд, который сдает квартиру Романа. Вырученных денег хватает на оплату его пребывания у нас. Я знаю, что Роман абсолютно одинок, представляю, что с ним произойдет, если его определят в интернат. Нам денег достаточно.

– Он шел в Московскую область, – повторила я. – А в какую сторону?

Вениамин Григорьевич открыл ноутбук.

– Секунду. Так. «Скорая» забрала его со станции Манихино. Это близко от столицы.

– Можно поговорить с Романом? – спросила я.

– Давайте попробуем, – согласился врач, – но я ничего не обещаю. Если он не в настроении, мы сразу уйдем.

Глава 23

Мужчина, сидевший в кресле у окна, держал в руках детскую книгу с картинками, совсем не походил на больного.

– Здравствуй, Рома, – приветствовал его врач. – Как дела?

– Прекрасно! – воскликнул Шныркин. – Домой собираюсь. Хотел сумку сложить, но Наина Алексеевна попросила подождать, она решила мои вещи постирать. Уеду завтра, когда все высушат и погладят.

– Мудрое решение, – одобрил доктор, – мы без тебя скучать будем.

– Кто это с вами? – проявил любопытство больной.

– Адвокат, – соврала я, – господин Шныркин…

– Зовите меня просто Ромой, – перебил мужчина.

– Рома, – сказала я, – речь идет о наследстве. Вы можете получить очень большие деньги.

– Зачем они мне? – удивился Шныркин. – У меня и так все есть. Я не мама, вот она всегда говорила: «Ну почему все вокруг богатые, а я нищая».

Я принялась самозабвенно врать:

– Человек, который желает завещать вам свое имущество, решил удостовериться, что вы тот самый Роман, с которым он в детстве не разлучался.

– И как я это ему докажу? – изумился Шныркин.

– Ответами на его вопросы, – сказала я. – У вас есть друг детства?

– Да, – улыбнулся собеседник, – я летом ездил в лагерь, родители были вечно заняты, куда меня деть? Лагерь я любил. «Ежик с фонариком». Там было очень хорошо. Там мой лучший друг нашелся.

Шныркин отложил книгу.

– Я очень мороженое люблю. С детства. Но мне его не давали. Мать моя странная очень, думаю, она меня ненавидела. Если понимала, что мне что-то нравится, мигом говорила:

– Это вредно для твоего здоровья!

Я был маленький, глупый. Сначала мультиков лишился. Пила услышала, как я радуюсь, когда их смотрю, и запретила телевизор включать.

– Пила? – примкнул к беседе врач. – Ты так маму называл?

– Нет, – засмеялся Роман, – это папины слова. Родители вечно ругались. Пила визжала:

– У нас денег нет!

Дятел отвечал:

– Меньше дерьма себе покупай.

– Дятел – это ваш отец, – сообразила я.

– Ага, – подтвердил Шныркин, – они только так общались. Отец жене орал: «Пила», жена ему: «Дятел». Я их имена забыл! Они для меня всегда пила и дятел. Скандалили постоянно. Пила начинала:

– Езжай к старику, выдави из него правду, где он чемоданы спрятал.

Дятел отказывался:

– Нет у него ничего. Он все выдумал.

Пила настаивала, дятел злился. Ор такой стоял, что люстра качалась. Иногда они дрались. Я в своей комнате всегда сидел, прекрасно знал: если на глаза им попадусь, родители мигом помирятся, на меня гурьбой налетят. Очень радовался, когда лето наставало и меня в «Ежик с фонариком» отправляли. Я там любил нянечку, тетю Таню. Имена родителей забыл. А ее помню. Она меня тоже любила, говорила:

– Рома, ты очень хороший мальчик.

Тетя Таня мне мороженое покупала. Я в лагере всегда три смены жил. Но потом мне не повезло. Все из-за дяди одного. Мишей его звали.

Шныркин постучал ладонью по подлокотнику кресла.

– Он добрый, эскимо мне носил. Он спросил: любишь страшные приключения?

Я ответил:

– Очень.

Дядя предложил:

– Покажу тебе в доме тайный ход, если сможешь по нему пройти и где-то выйти, каждый день будешь получать по четыре порции.

О как! Я сразу согласился, но спросил:

– Куда ход ведет?

Миша засмеялся.

– Так это мне и надо узнать. Не испугаешься? Там темно, окон нет.

– Разве я глупая девчонка? – Так вот я ему ответил. – И фонари же есть.

Дядя меня похвалил:

– Рома, ты самый храбрый на свете! И умный! И ловкий. И не болтливый. Знаю, ты никому не расскажешь о моей просьбе. Дождемся пересменки и будем действовать.

На следующую смену осталось мало ребят. Два мальчика: я и Павлушка. Мы с ним подружились. Павлуша был хороший, но косой на один глаз, его за это дразнили, а я ему никогда ничего обидного не говорил. Дядя Миша велел мне сказать, что я чихаю, ребята пойдут на речку купаться, а меня в лагере оставят. Так и получилось. Мы с дядей Мишей вдвоем остались, он мне фонарик дал, отвел в кладовку, отодвинул шкаф, а за ним шла лестница вниз. Дядя велел:

– Запоминай, сюда надо нажать, чтобы тайный ход открылся. Завтра с утра опять начинай носом шмыгать, поэтому, когда все на речку уйдут, как и сегодня, тебя в лагере оставят. А ты – в кладовку, потом иди под землей. Думаю, вылезешь в деревне Муркино. Но где? Не знаю. Беги сразу в лагерь. Если встретишь нянечку Таню или еще кого, скажи: «В село носился, хотел посмотреть, что в магазине есть». Я вернусь поздно вечером, привезу тебе эскимо, расскажешь, где ты из-под земли вышел.

Шныркин оглянулся по сторонам и зашептал:

– Обманул я дядю-то!

– Не полез в подземный ход? – предположила я.

– Кто ж от четырех эскимо в день откажется, – усмехнулся Роман, – мне страшно стало. Когда Миша шкаф отодвинул, за ним оказалась дыра в полу, темно в ней, пахло неприятно. Фонарь дядя мне дал, но все равно было жутко. Вдруг он потухнет? И я все Павлушке рассказал, предложил ему со мной пойти.

– Ты взял с собой приятеля? – уточнил главврач.

Роман закивал.

– Я решил так: четыре эскимо очень хорошо. Но в одиночку идти в подземелье страшно. Лучше я два Павлушке отдам, и он со мной пойдет. Все равно мне его угощать мороженым придется. Не могу же я как жадина один его лопать? Павлушка точно откусить попросит.

Шныркин замолчал.

– И вы отправились в поход? – осведомилась я.

Рома кивнул.

– Вдвоем?

Снова утвердительный кивок.

Меня переполняло любопытство.

– И что вы там увидели?

Шныркин молчал. Доктор встал.

– Мы тебя утомили. Извини нас.

Роман закрыл лицо руками и заплакал.

– Нет, нет… их много… чемоданы… там… много… много… Павлушка… я… кости… много… много…

Роман отчаянно зарыдал, Вениамин Григорьевич сделал жест рукой. Я правильно поняла врача, выбежала в коридор и прижалась к стене. Спустя минут десять в коридор вышел сам доктор.

– Понятия не имел об этом случае, – признался он. – Вы знаете, сколько мальчику тогда было лет?

– Нет, – ответила я, – но раз он находился в лагере, то… может, восемь-девять? Где-то так.

– А в одиннадцать мы с ним впервые встретились, – протянул психиатр, – возможно, экскурсия по подземному ходу стала сильно травмировавшим ребенка событием. Что он там видел?

– Понятия не имею, – вздохнула я, – впервые сейчас про подземелье услышала.

Вениамин Григорьевич пошел по коридору, я двинулась вместе с ним, доктор продолжал:

– Роман сегодня находился на редкость в положительном расположении духа. Охотно разговаривал, вел себя позитивно. Но как только речь зашла о подземном ходе, его настроение изменилось, и все! Он закрылся. Очень хочется узнать, что там случилось. Но расспрашивать Романа нельзя, это вызовет у него сильный стресс. Много лет прошло, а триггерная душевная точка болит. Вы нажали на нее, и вот результат.

– Не хотела причинить Роману боль, – расстроилась я.

– Ни вы, ни я не знали о том, как поведет себя Шныркин, вспоминая прошлое, – произнес врач. – Я должен был уловить первые признаки стресса, которые транслировал Роман, и прекратить разговор. Это я накосячил. Надо выяснить правду про подземный ход. Но навряд ли это получится.

Глава 24

– Лампуша! – закричала Киса, едва я появилась в квартире. – Зайди на школьный чат.

Я удивилась.

– Зачем? Там всегда Макс общается.

– Он три дня туда не заглядывал, – сказала Кисуля. – Наталья Николаевна сегодня сердилась, потому что никто из Романовых не участвует в решении проблемы.

– Какой? – поинтересовалась я.

– Не знаю, – ответила Киса, – но если ты сейчас там не появишься, мне не дадут хорошую роль в спектакле.

Я опешила.

– Ну и ну! – рассердилась Роза Леопольдовна. – Настоящий шантаж! Используют ребенка для достижения своих целей.

Из коридора послышался грохот.

– Мой замок! – закричала девочка. – Муся! Ты опять клей съела?

Я взяла чашку с чаем, залпом осушила ее и встала.

– Мопсиху надо срочно везти к ветеринару.

Краузе отреагировала на редкость спокойно.

– Зачем?

– Кисуля секунду назад сообщила, что собака слопала клей, – напомнила я.

Роза Леопольдовна махнула рукой.

– Она его уже третий раз хомячит!

– Ужас! – ахнула я. – Муся, Муся, иди скорей сюда!

Послышался бодрый цокот, передо мной возникла черная мопсиха.

– Фира, ты мне не нужна, где Муся? – занервничала я.

– Не волнуйтесь, все хорошо, – оптимистично заявила Краузе.

Я схватила трубку.

– Не надо звонить доктору, – меланхолично продолжала няня, – Киса мастерит замок для выставки «Бережем экологию». Все его детали картонные, соединяются с помощью клейстера. Я сама его сварила.

– Вода и мука? – выдохнула я.

– Конечно, – ответила няня, – Мусе очень понравился его запах. Уж не знаю, что она в нем привлекательного нашла. В понедельник Кисуля пошла ужинать, оставила поделку на столе. Собака проявила чудеса акробатики, залезла на стол и слопала весь клейстер. Во вторник Муся повторила свой подвиг. Ну и сегодня очередной чемпионский трюк.

Я выдохнула.

– Клейстер тоже не лучшая еда для собак. Попрошу Кису прятать перед уходом из комнаты клей на подоконнике.

– Так туда я мисочку и поставила, – сказала девочка, вбегая в кухню, – а Муся на него забралась, вылизала клей, уронила миску, а слезть не смогла.

Я замерла.

– Каким образом маленькая псинка с короткими лапами и толстой попой, не способная запрыгнуть на низкое кресло, оказалась на подоконнике?

– Не знаю, – ответила Кисуля.

– Загадка природы, – вздохнула я и отправилась в кабинет Макса.

Вульф адекватно оценивает мой талант как компьютерных дел мастерицы. На крышке ноутбука я нашла записку: «Лампудель, если тебе в мое отсутствие велели поболтать с толпой бешеных обезьян, открой адское изобретение, подожди, когда на экране появятся маленькие картинки, и нажми на ту, где нарисованы два ребенка. Сразу попадешь в школьный чат. Внимание! Ты входишь в нору сумасшедших кроликов. Не удивляйся, когда тебя назовут Доброгнева Фистилимоновна. Я зарегистрировался, как прабабушка Кисы. Меня считают придурковатой двухсотлетней старушкой и особо не привязываются. Предвосхищаю твой вопрос: почему я некоторое время отсутствовал в чате? Устал. Отдыхаю. Пообщайся с местным зоопарком и все поймешь».

Я подняла крышку, нашла нужную «иконку» и ткнула в нее пальцем. Появились страница и текст.

– Не понимаю, почему я должна сдавать сто рублей.

– Ой, девочки, кто умеет делать пиццу по-партизански?

– Не жадься, Крися!

– Мне не жаль денег, объясните, почему мы собираем по стольнику.

– Женька, где ты купила помаду?

– Какую?

– Розовую.

– Не помню.

– Девочки, кто умеет готовить пиццу по-партизански?

– М-м-м! Опять эта сумасшедшая с рецептами.

– Сама такая.

– Вспомни, Женек, очень надо.

– Бордовую помаду я брала в «Коко-Роко». Точно.

– Розовую!

– Почему по сто рублей?

– Потому что наш родительский комитет так решил.

– Всем привет. Это я. О чем ругаемся?

– Привет, Ань. Почему сдаем по стольнику?

– Анюта, ты умеешь готовить пиццу по-партизански?

– Нет, пиццу не умею, но знаю, почему она так называется.

– Да? Почему?

– Правда, почему?

– Ой, интересно, почему?

– Почему?

– ???

– Потому что вечером ты ее ешь, а ночью она тебя тихо, исподтишка убивает.

– Ха-ха.

– Ржака.

– Мне правда нужен рецепт пиццы по-партизански.

– За фигом какой-то родительский комитет решает за меня, что училке дарить? Может, я не хочу стольник сдавать.

– О-о! Катька, ты на «Порше» ездишь! Что для тебя сто рублей?

– Из принципа не сдам.

– Жлобина!

– …!

– Тсс! Бабулька тут.

– Здрассти, ДФ.

– Рада вас видеть, ДФ.

– Ой, ДФ, вы знаете рецепт пиццы по-партизански?

– ДФ, как там Киса? Можно ей коробку киндеров подарить?

– Во Катька зажигает! Стольник училке на подарок жалко, а Романовой грузовик шоколадных яиц подогнать хочет.

– Да! Наташка моего Юрика никак не защитила. Мальчика урод из пятого класса бил, а Наталья Николаевна рылом не повела. Спасибо Киса этому хулигану за шиворот банку лака для пола вылила.

– ДФ, ваша внучка огонь.

– ДФ! Киса заслужила киндеры.

Я поняла, что мамаши ленятся писать длинное Доброгнева Фистилимоновна, сократили сложное имя-отчество до простого ДФ, и ответила:

– Спасибо. Классная руководительница просила меня зайти в чат. Случайно, не знаете, почему?

– Ха-ха.

– Хи-хи.

– Охо-хо!

– У нее др.

Я уставилась на последнее сообщение и задала вопрос:

– Что такое др?

В ответ прилетели разные версии:

– День рождения.

– Днюха.

– День варенья.

– Наташке надо подарок купить.

– Она боится, что кто-нибудь не поучаствует, вот и предлагает всем: «Зайдите в чат, давно не заглядывали».

– Ой! Юра пришел.

– Привет, кошечки.

– Юрочка, ты знаешь рецепт пиццы по-партизански?

– Юрасик, где твоя жена купила розовую помаду?

– Юрец, объясни, почему я обязана сдавать сто рублей на др Наташки, которая моего мальчика разрешала этому… из пятого гнобить?

– Катьк, тут ДФ.

– И чего, она, по-твоему, таких слов не знает? ДФ, вы поняли, что я написала?

Я ответила:

– Да.

– Вас это шокировало?

Я решила ответить честно:

– Нет. Удивило.

– Чем?

Я потерла глаза и продолжила увлекательную беседу.

– Слово, которое вы написали, состоит из пяти букв, а у вас четыре. Вы допустили две ошибки. На конце там не «т», а «д», и мягкий знак завершает всю конструкцию.

– ДФ! Умираю!

– ДФ зажигает.

– ДФ, я вас обожаю.

– Ой, ДФ, вы сделали мой день.

– Хи-хи.

– Ха-ха.

– Мягкий знак не буква.

– Катька, не позорься, мы это в первом классе проходили.

– Пусть так. Но мне вы не объяснили, почему я обязана стольник Наташке дарить? Мой «Порше» и сумка «Гуччи» вместе с сапогами той же фирмы тут ни при чем.

– Пицца, пицца, напишите рецепт пиццы по-партизански!

– Атас! Жабы на водопой слетаются!

Не успело это сообщение появиться на экране, как все участницы чата исчезли. Таинственным образом остались только мои сообщения.

Потом появилась фраза:

– Добрый вечер, уважаемые родители. Кто здесь присутствует?

На экране появилась надпись:

– ДФ! Жми на красную звездочку.

Я послушно выполнила приказ, открылось окошко, в нем возник текст:

– ДФ, это Катя. Тыкайте пальцем в закорючку слева, потом в кружок справа. Вся ваша переписка удалится. Ясно? Жаба прилетела!..!

Я кивнула, потом сообразила, что меня никто не видит, выполнила маневр и покинула чат. А Катя-то оказалась хорошей ученицей. Теперь она написала нецензурное слово правильно и мягкий знак в конце поставила.

Глава 25

– Задача, которую передо мной поставили, любому человеку покажется невыполнимой, – произнес Захар. – Как, по-вашему, можно найти человека, о котором известно лишь одно: его в детстве звали Павлушей? Если кто-нибудь мне объяснит способ решения этой проблемы, сделаю ему ценный подарок.

– Я не только его имя назвала, но еще и то, что мальчик проводил лето в лагере «Ежик с фонариком», – напомнила я, – три месяца он жил неподалеку от Муркина.

– Что в лоб, что по лбу, все одинаково, – еще сильнее разозлился Рамкин, – во времена, когда работал этот «Фонарик», никто про интернет понятия не имел! Темные времена бронтозавров!

– Люди, жившие в темные годы бронтозавров, воспитали Стива Джобса, который потом создал любимое тобой животное по имени «доступный для всех интернет», – напомнила я.

Захар открыл рот, он явно собирался поспорить, но Костин не позволил ему высказать свое мнение, он разразился длинной речью.

– Что создал Джобс, я не знаю. Но благодаря айфону-айпаду мы теперь имеем новый человеческий вид – «homo гаденыш». На работе с начальством, дома с родными сей индивидуум вполне вежлив, аккуратен, он примерный родитель, почитает отца и мать. Но как только «homo гаденыш» включает ноутбук и заходит в соцсеть, вот тут он начинает с восторгом изрыгать гадости. Называет всех, кто старше сорока лет, «стариками вонючими», пишет в аккаунтах звезд пакости и постоянно комментирует фото новых автомобилей, квартир, вещей, которые купили разные люди, отнюдь не селебрити. Реакция «homo гаденыша» на чье-то приобретение всегда одинакова: «Джип дрянь. Деньжищ стоит немереных, а сломается завтра. Не стыдно такие дорогие колеса приобретать? Или наворовал так много, что ничего и не надо уже? В стране полно сирот, лучше детям бабки отдай».

Захар засопел, потыкал пальцами в клавиатуру и повернул лэптоп экраном к Володе.

– Читайте вслух, что видите?

– «Ежик с фонариком», – озвучил Костин, – это их сайт.

Рамкин откашлялся.

– Продолжаю! Текст озвучиваю. «Ура! Юбилей! Наш лагерь отдыха открылся сразу после окончания Великой Отечественной войны. Сначала он предназначался для детей, один из родителей которых не вернулся с фронта домой. Потом стал местом летнего оздоровления мальчиков и девочек во время каникул. В отличие от многих подобных учреждений „Ежик с фонариком“ никогда не закрывался. Десять лет назад мы переехали в новое комфортабельное место, теперь находимся вблизи деревни Вишнево. А до этого принимали детей неподалеку от Муркина. Мы приглашаем на празднование юбилея всех, кто когда-либо отдыхал у нас. Специально для вас мы сделали подборку фотографий отдыхающих. С сорок девятого года у нас появилась традиция: перед отъездом каждой смены домой делаются общие снимки всех отрядов. Ищите себя на фото, вспоминайте веселое лето в нашем „Ежике с фонариком“. Приезжайте на праздник, угостим вас фирменной гречневой кашей, пирожками, компотом и порадуемся, как дети».

– Кто-то из сотрудников лагеря проделал весьма кропотливую работу, – восхитился Костин. – Небось долго трудился. Слева мы видим фото отряда, например, год тысяча девятьсот пятьдесят третий, младший справа в выстроенном в алфавитном порядке списке ребят: Шныркин.

– Он точно есть, – оживился Захар. – Показать?

– Спасибо, но Роман нам больше не нужен, – сказал Костин. – Ты уже с ним поговорила, сомневаюсь, что доктор еще раз позволит его беспокоить. Сейчас нас интересует Павел.

– Их тут два, – зачастил Захар, – Колесов и Цапкин, то есть в общем списке детей мальчиков с этим именем больше. Но я имею данные по Шныркину и предположил, что в его отряде все были примерно одного возраста. До этого я внимательно изучил весь сайт, выяснил, что в лагере со дня его основания и по сей день соблюдается строгое деление отдыхающих. Семь-девять лет – младшие, десять-двенадцать – средние, тринадцать-шестнадцать – старшие. Мне удалось найти Павла Колесова и Павла Цапкина, зная только имя.

Я молча кивнула.

Захар посмотрел на Костина, он явно ждал похвалы, но Володя произнес иные слова:

– Лампуша, как насчет того, чтобы попить кофейку, но не в переговорной. А ты, Захар, пока выясни подробности про Цапкина и Колесова.

– С удовольствием, – согласилась я, – но с условием, что о работе мы не разговариваем.

Мы пошли в кафе на соседней улице, устроились за столиком и стали болтать о всякой чепухе. Минут через двадцать у Костина запищал телефон.

– Сделал? – уточнил Владимир. – Сейчас вернемся.

– Ты недоволен Захаром? – спросила я. – Он старается.

– Мне не понравилось, что он сказал: «Я молодец?» – пояснил Костин. – Он просто выполнил свою работу. Перестань его хвалить! Рамкину это нравится и не идет ему на пользу.

– Я хотела поощрить парня и захвалила его, – вздохнула я. – Сейчас поняла, что ты прав, он загордится. Давай оба реагировать индифферентно на его работу. Не давать никаких оценок. Просто кивать: сделал и ладно.

– У самой-то получится? – прищурился Вовка.

– Да! – заявила я.

Глава 26

Едва мы появились на пороге, как Захар затараторил:

– Павел Колесов в четырнадцать лет убил в драке человека, очутился в колонии малолетних и там погиб. Павел Цапкин жив, сейчас он вполне успешный торговец автозапчастями. В его биографии я нашел интересные моменты.

Рамкин замолчал.

– Молодец, – воскликнула я, получила пинок под столом и прикусила язык.

– Докладывай, – распорядился Володя.

Захар обвел нас торжествующим взглядом.

– Ну, я же молодец! Родители Цапкина простые люди, отец Валерий Иванович, мастер спорта, занимал призовые места на чемпионатах СССР, правда выше третьего никогда не поднимался. Окончил педагогический институт, пошел работать в школу учителем физкультуры. Мать, Лиана Кареновна, в девичестве Галунян, окончила медицинское училище, работала в больнице, потом осела дома. У Цапкиных родилась дочь Светлана, у нее был нехороший диагноз – ДЦП. Лиана не могла оставить ее одну, сидела с девочкой. Через три года на свет появился Павел, тот был здоров. Обитала семья в двух комнатах коммунальной квартиры, у них была одна соседка. Светлане, как инвалиду, по закону полагалась отдельная комната. Но количество квадратных метров семьи Цапкиных превышало норму. Не уверен, но думаю, что на заявление об улучшении жилищных условий Цапкиным ответили:

– У вас метража хватает. Поселите инвалида в отдельной комнате, сами с сыном живите в другой.

Двое взрослых и такое же количество детей жили на одну зарплату отца. А она в СССР зависела от стажа и занятости педагога. Думаю, что на момент поездки Павла в лагерь Валерий получал около восьмидесяти рублей в месяц. Вполне прилично для семьи, где работают оба взрослых, а дети здоровы. Но у Цапкиных было другое положение. Лиана занималась Светой, а той требовались лекарства, услуги массажиста, логопеда… Наверное, родители с трудом дотягивали от аванса до получки. Чтобы поправить материальное положение, педагоги обычно занимаются репетиторством. Но каких «левых» учеников может взять физрук?

Захар исподлобья взглянул на Костина.

– Я подробно рассказываю о материальном положении Цапкиных, чтобы вы поняли, по какой причине я удивился. Живет семья трудно, пытается поставить на ноги девочку-инвалида. Скорей всего, на мальчика уже ни денег, ни моральных сил не хватало. Бабушек-дедушек у них в Москве нет. В Армении жили родители Лианы, но Павла отправили на лето не к ним, а в «Ежик с фонариком» на три смены. Вот что было в СССР хорошо организовано, так это детский летний отдых. За малую цену работающий человек мог отправить ребенка на все лето в Подмосковье или даже на море.

Павел вернулся домой в конце августа, пошел в школу в третий класс. Четвертого сентября ему исполнилось девять.

Рамкин выпрямился.

– Теперь внимание! Вы помните, что в августе Павел прибыл из «Ежика с фонариком» в Москву? Осень, зима – ничего у его родителей не меняется. А в апреле стали происходить чудеса. Соседка Цапкиных неожиданно выписалась из своей комнаты и отправилась жить к сестре в деревню. Вот просто так взяла и покинула столицу. Ее комнату отдали Цапкиным, так как к семье с инвалидом было запрещено подселять постороннего человека. Мать и отец Павла стали обладателями роскошных даже по нашим временам апартаментов: три комнаты, кухня, санузел. Общая площадь жилья – сто пятьдесят квадратов. Дом постройки начала двадцатого века стоял в Малом Харитоньевском переулке, в двух шагах от станции метро «Лермонтовская», теперь она именуется «Красные ворота». Тихий центр города. Повезло Цапкиным?

– Безусловно, – согласилась я.

Захар прищурился.

– Да им прямо поперло счастье. В мае Валерий уволился из школы, его взяли тренером в спортивное общество ЦСКА.

– Ну и ну, – протянул Володя, – серьезный карьерный скачок вверх.

– Конечно, – согласился Рамкин, – он стал вести занятия по общей физической подготовке у профессиональных спортсменов. ЦСКА всегда заботился о своих сотрудниках, зарплату там платили хорошую, плюс талоны на питание, бесплатная форма. А это, между прочим, не только олимпийский костюм, но и летняя-зимняя куртка, обувь. И еще много всяких благ вроде спортивного лагеря на море. Но самое приятное – зарубежные командировки в качестве сопровождающего спортсменов. Подумайте, легко ли без нужных знакомств получить такое место?

– Невозможно, – снова согласилась я, – скорей всего, у Валерия был друг, который его туда устроил.

– И это еще не все, – усмехнулся Рамкин, – богиня Удачи открыла свой сундук и высыпала на головы Цапкиных ливень подарков. Больную ДЦП Светлану взяли в детское отделение Кремлевской больницы.

– Куда? – изумился Костин.

– В Кремлевку, – повторил Захар, – правда не в ту клинику, где обслуживались члены ЦК, Политбюро, их родня и прочие очень значимые люди, а в больницу попроще. В ту, где лечили обслуживающий персонал первого лица и его верных слуг: шоферов, поваров, домработниц, ну и так далее. Но это медучреждение, так сказать, второго сорта в то время было на несколько голов выше обычных московских лечебниц. А потом Светлану направили в Польшу.

– Куда? – снова изумился Вовка.

– В Варшаву на несколько месяцев, в реабилитационный центр для детей с ДЦП, – пояснил Захар, – оказаться на лечении в какой-то социалистической стране – немыслимая радость для советского человека. Рассказываю дальше. В ноябре Цапкины сносят халупу в Муркине и одновременно приобретают дом с участком неподалеку от этой деревни. Угадайте размер купленных угодий.

Костин призадумался.

– Если не ошибаюсь, нормальным участком в СССР считались шесть соток. Такой участок давали простым людям под дачи. А вот у элиты землицы могло быть немерено. Верно, Лампа? Ты у нас представитель того золотого слоя общества. Сколько у родителей га имелось?

Я смутилась.

– Мой отец-генерал и мама-певица не имели дачи. Отцу многократно предлагали, как государственный дом в области, так и надел для личного строительства. Но папа категорически не хотел отправляться на лето в Подмосковье. Да и мама говорила:

– Вечно плохая погода, дождь, мало тепла. Надо думать об угле для топки котла, о крыше, которая вечно течет. И я грядки ненавижу, лучше куплю овощи-фрукты-ягоды на рынке.

На все летние месяцы мы с мамой улетали на море в санаторий, где отдыхало руководство армии. Нам давали домик на берегу, еду приносили из столовой. Вот у дяди Бори, адмирала, лучшего друга отца, была дача. Участок при ней был огромный, один раз я заблудилась в лесной зоне и очень испугалась.

– Не все жили так, как ты, – пробормотал Рамкин, – меня подкидывали на каникулы к бабке в село. Вода из колодца, сортир во дворе. Да, твоя мама права, едва начинался дождик, как с потолка в комнатах звенела капель. Костин тоже верно сказал, шесть соток нарезали простому народу. Но это лучший вариант. Некоторым доставалось по две.

Я удивилась.

– Что можно построить на таком лоскуте?

– Не поверишь, находчивые советские люди возводили дома и еще огород разбивали, – засмеялся Костин. – Помнишь холодильник «Морозко»?

– Крохотный такой, размером меньше среднего чемодана? – уточнила я. – Да, видела у приятелей. В него влезала миска с котлетами. Ну, может, еще пакет молока.

– Моя мама ухитрялась запихнуть в «Морозко» кастрюли с обедом на три дня, – стал перечислять Володя, – плюс запас провизии на неделю.

– Это невозможно, – отрезала я.

Вовка возразил:

– Советская женщина была способна на невозможное.

– Цапкины стали владельцами двухэтажного кирпичного дома с отоплением, канализацией, горячей-холодной водой, городским телефоном, короче, особняка со всеми удобствами. На участке находилась сторожка, избушка из трех комнат. Ну и землицы там было полтора гектара.

– Офигеть! – выпалил Костин. – Как им это удалось?

Захар обрадовался вопросу.

– Да просто. Они сначала приобрели сторожку у вдовы любимого народом и властями киноактера, которой это имение принадлежало. Хозяйка была отнюдь не молода, супруга давно похоронила, похоже, деньги у нее закончились, а недвижимость в Подмосковье осталась. Через несколько лет после того, как Цапкины купили у нее сторожку, старушка скончалась, большой дом, сад и лес она завещала Цапкиным.

– Знакомая схема, – сказал Костин, – скрытая сделка. Человек покупает у одинокого пенсионера квартиру, а тот потом оставляет ему все свое имущество: дачу, машину, еще одно жилье. На самом деле старики продают все, что имеют, с условием, что они останутся жить до своей кончины в родных пенатах. Или они пишут завещание на предъявителя в качестве оплаты за свое содержание.

Рамкин погладил клавиатуру.

– Не совру, если скажу, что знаю многих асов компьютерного поиска. Кое-кто побольше моего может. Пришел я вчера домой, и тут звонит Рваный Лис.

– Надо же, какое забавное имя, – пробормотала я.

– В паспорте у него другое, – уточнил Захар, – мы с ним сто лет дружим, еще со школы. Начали беседовать, он мне про свои заботы, я ему тоже пожаловался. Рассказал, что вот такое дело, явно кто-то семье Цапкиных помог, но как благодетеля найти, я понятия не имею.

– Эй! – возмутился Володя. – Ты треплешься о наших делах с приятелем?

– Да, мы все так поступаем, если в тупик заехали, – подтвердил Захар, – но заказчика я не называл. Рваный Лис мне пару раз помог, а я ему. Он работает сам на себя. Данные своих клиентов он тоже не сообщает. А вот кого мы ищем, того обсуждаем.

– Хм, – буркнул Костин.

– Лис мне кинул контакт, – зачастил Захар, – князя Нуаре. Сказал, что он мог раньше все! Что ни попроси, сделает. Дорого. Но стопроцентно. Как все получили Цапкины, только Нуаре может узнать. Такого про него рассказал, что я очень даже впечатлился! Познакомиться с ним решил.

Захар взял телефон.

– Лампа, отправляю тебе адрес. Князь Нуаре Альберт Алексеевич. Не уверен, что это имя настоящее, просто передаю, что от Лиса получил. Тебе придется ехать к аристократу, я дозвонился до него. Конечно, мне хочется поглядеть на легендарную личность, но он мужчин терпеть не может, общается с ними только если они клиенты. А вот женщинам у него всегда зеленый свет.

– Да кто он такой, твой князь? – спросила я. – Сколько ему лет?

– Человек, который в советское время мог все. И сейчас может все. Лис сказал, что Нуаре уникальный мужик с потрясающей памятью. Вдруг он и впрямь помог Цапкиным? Попытайся разговорить деда. Про его возраст я понятия не имею, – выпалил Рамкин.

Глава 27

– Свет души моей, угадай кто к нам пришел! – закричал хозяин, впуская меня в холл загородного дома. – Дорогая, разрешите взять вашу шубку. Не волнуйтесь, непременно ее верну. Конечно, я жулик, но красть у дамы манто… Согласитесь, это было бы совсем уж низко.

– Берти, – раздалось из глубины дома, – наша гостья хочет кофе, чаю?

– Конечно, твой кофеек, Лу, – не спросив меня, решил князь. – Ангел наш, соизвольте проследовать в столовую.

С этими словами он распахнул роскошную дубовую дверь с фарфоровыми медальонами. Я увидела коридор, устланный паркетом с перламутровыми вставками, и скинула угги.

Князь заломил руки.

– Душенька! Зачем вы снимаете очаровательные валеночки?

Говорить хозяину, что боюсь испачкать пол, явно не стоило.

– У вас, наверное, тепло, а моя обувь меховая.

Нуаре хлопнул в ладоши, перед нами возникла девушка в черном платье и бежевом переднике. Я не поняла, откуда она взялась, горничная словно материализовалась из воздуха. Князь посмотрел на прислугу, та исчезла.

– Берти, – прозвучало из недр дома, – кофе готов.

Мы с князем двинулись по бесконечному коридору, он плавно перетек в гостиную, по сравнению с которой залы Эрмитажа показались бы бедно обставленными конурками. В комнате размером с футбольное поле все стены были увешаны картинами. Произведений современных художников я не заметила. И если полотна Репина, Нестерова, Васнецова, Моне, Ренуара, которые украшали стены гостиной, являлись подлинниками, то коллекция стоила баснословных денег.

В уютном кресле сидела дама, чей возраст было трудно определить. От пятидесяти до ста лет. Если вам когда-либо попадались на глаза изображения цариц в парадных одеяниях, то вы прекрасно представите, как выглядела незнакомка.

– Душенька, разрешите вам представить мою сестру Лукрецию, – торжественно произнес хозяин дома.

– Младшую сестру, – уточнила дама.

– Ты одна, других нет, – подчеркнул Нуаре.

– Я родилась после тебя, – не уступала родственница.

– На десять минут, – хмыкнул князь.

– Как зовут очаровательную малышку, которая посетила нас? – ушла от темы возраста Лукреция.

– Евлампия, – представилась я.

– О-о-о! – хором воскликнули хозяева. – Очаровательно, потрясающе, великолепно.

– Сейчас все заполонили Светланы, – вздохнул князь, – народ забыл исконно нашу Фотинию. Это происки Жуковского! Василий Андреевич, на мой взгляд не очень талантливый рифмоплет, написал поэму «Светлана», и Россия с ума сошла, а Фотиния исчезла. Вместо нее появились Светы. Ангел мой, усаживайтесь в креслице. На всякий случай я велел вам туфельки принести. С размером не ошибся?

Я опустилась в кресло и надела туфли, которые совершенно точно были новыми.

– Они мне как раз!

– Берти никогда не ошибается, – промурлыкала Лукреция, – у него глаз – алмаз. Угощайтесь, солнышко, кофе в нашем доме я варю сама. Не подпускаю к джезве повара. Откушайте в удовольствие. Кексы выпекает нанятый кондитер. Конечно, в доме у нашей маменьки кексы и выглядели аппетитнее, и были вкуснее. Но тогда масло было масляное, сахар сахаристый. Нынче все иначе. О господи!

Лукреция протяжно вздохнула. Повисла пауза, я сообразила, что настала моя очередь продолжить беседу.

– Уважаемый Альберт Алексеевич…

Князь прижал ладонь к груди.

– Евлампия, умоляю вас, зовите меня Берти. Когда я слышу отчество, мигом представляю себя развалиной времен библейских патриархов.

Лукреция засмеялась.

– Лампи, Берти шалун. Едва увидит красивую юную девочку, сразу гоголем ходит. О-о-о! Я сократила ваше имя. Лампи. Не хотела вас обидеть, это случайно получилось.

– Ну что вы, мне очень приятно, – улыбнулась я, – обычно слышу в свой адрес: Лампа. Но Лампи мне нравится больше.

– Берти, она такая очаровательная! – восхитилась Лукреция.

– И красавица, – отметил князь, – нынче редко встретишь аристократически изящную даму. А Лампи просто статуэтка.

– Берти, посмотри на руки Лампи, – защебетала Лукреция, – длинные пальцы, светлая кожа, сквозь которую просвечивают вены, ногти миндалевидные, не квадратные, как у крестьян. Солнышко, как ваша фамилия?

– Романова, – ответила я, сделала глоток из чашки и воскликнула: – Прекрасный напиток! Впервые пью такой вкусный кофе.

Хозяева переглянулись.

– Вы, солнышко, Романова по мужу? – уточнила дама.

– Нет, от рождения, – пояснила я, – мой супруг Макс Вульф.

В глазах Берти вспыхнул огонь.

– О! Романовых в России мало. Вы же знаете, что Михаил Федорович Романов в тысяча шестьсот тринадцатом году стал царем, и династия правила более трехсот лет. В темную годину большевистского правления людей с вашей фамилией отправляли в лагеря, справедливо полагая, что они могут быть дальней родней свергнутого царя-батюшки Николая Второго. Поэтому большинство Романовых поменяло паспорта, стали Кузнецовыми, Петровыми, Васильевыми.

– Берти, к нам пришло очаровательное создание с аристократическими корнями, – сделала вывод Лукреция.

– Да, Лу, понимаю, – кивнул брат, – мы поможем Лампи! Ангел наш, изложите нам свою печаль. Что привело вас сюда? Знаем только то, вы служите в детективном агентстве.

– Обожаю криминальные истории, – подпрыгнула Лукреция.

– Нас интересует, каким образом Цапкин Валерий Иванович, простой учитель физкультуры, вдруг получил престижное место работы и обзавелся немалым количеством денег, – пояснила я. – Нам посоветовали обсудить эту тему с вами.

Хозяин поднялся.

– Прошу меня простить. Покину вас на некоторое время. Вернусь с ответами.

– У Берти была уникальная память, – промурлыкала Лукреция, – но она слегка подкосилась, когда ему стукнуло девяносто. Теперь брату надо свериться с архивом, – объяснила Лукреция.

Я поперхнулась кофе. Бойкому говорливому мужчине, похоже, любителю прекрасного пола, пошел десятый десяток?

Послышался шорох, на колени хозяйки запрыгнула белоснежная пушистая кошка с оранжевым ошейником на шее.

– Аманда, любовь моя, – обрадовалась Лукреция.

Кошка оттолкнулась всеми лапами от ног дамы и перелетела ко мне в кресло. Я начала ее гладить, она замурлыкала, приподнялась, опустила мордочку в мою чашку с кофе и стала с наслаждением пить.

– Ваш напиток даже Аманде нравится, – засмеялась я.

– О! Она обожает кофе, – подтвердила Лукреция. – Пока Берти отсутствует, расскажу вам о нас.

Я слушала хозяйку, не забывая при этом гладить кошку, которая выпила кофе, съела гущу и уютно устроилась на моих коленях.

Князья Нуаре жили в России несколько веков и не покинули страну даже после печально известного тысяча девятьсот семнадцатого года.

– Если все достойные люди сбегут, кто сдержит распоясавшихся холопов? – заявил отец Альберта и Лукреции, когда его жена заикнулась о том, что друзья уже сбежали за границу. Супруга никогда не спорила с мужем, но тогда она заплакала: «Нас убьют».

Удивительное дело, но репрессии не коснулись семьи Нуаре. Более того, князей не выгнали из родного поместья, не передали их особняк под санаторий. Отец по-прежнему служил главврачом крупной больницы, мать занималась домом, потом родились близнецы. Альберта и Лукрецию воспитывали по-современному, они не сидели в своих комнатах, всегда выходили к гостям. А друзья приходили к Нуаре каждый вечер. Даже во время войны дом не опустел. Теперь он превратился в гостиницу для знакомых, которые из-за бомбежек лишились жилья. Гости переместились в левый малый флигель. Отец, возглавлявший огромный госпиталь, жил там, домой он приезжал редко. Мать работала вместе с ним. Брат по возрасту попадал под призыв, но его не отправили на фронт. У Альберта и Лукреции была сильная близорукость. Дети работали с родителями. В сорок первом году перед началом войны близнецы успели подать документы в мединститут. В мирное время вчерашних школьников не подпустили бы к операционному столу на пушечный выстрел, но на войне как на войне. Младшее поколение Нуаре стало учиться медицинскому делу на практике.

– О, да, – сказал Альберт, возвращаясь в гостиную, – помню свой ужас, когда пришлось ампутировать бойцу руку. Я чуть сознание не потерял. Хорошо Лу меня по затылку эмалированным лотком треснула. Она, в отличие от меня, никогда присутствия духа не теряла.

– Родители умерли через десять лет после окончания войны, – продолжала Лукреция, – мы остались вдвоем, уже получили дипломы, работали врачами. И впервые столкнулись с материальными проблемами.

– Ранее мы не задумывались о деньгах, – добавила после паузы Лукреция, – отец распоряжался финансами, они с мамой скончались в один день. А мы не нашли никаких накоплений и поняли, что не способны содержать дом.

– Ужасно! – вздохнул Альберт. – Еле поминки организовали. На девятый день к нам приехал Егор Кузьмич, старинный папин друг, и рассказал, что они с нашим отцом организовали бюро помощи, которое приносит большие дивиденды. Объяснил, где родители спрятали семейную казну.

– У папеньки и дяди Егора были обширные связи, – подхватила Лу, – люди к ним обращались с разными просьбами, а они их выполняли. Все было совершенно законно. Могли посодействовать в устройстве на работу. Определить в больницу к нужному врачу. Получить квартиру. Пристроить ребенка в вуз. И мы продолжили дело старшего поколения. Сначала работали под руководством Егора Кузьмича, использовали контакты нашего отца. Вскоре обросли своими связями.

– Не хвастаясь, замечу: мы можем все, – улыбнулся Берти.

– Наверное, ваши услуги дороги, – предположила я.

– Единого прейскуранта нет, – объяснил князь, – каждый случай индивидуален. Порой мы не берем ни копейки, но потом просим клиента выполнить нашу просьбу. А если понимаем, что заказчик богат, то не стесняемся.

Я решила приступить к интересующей меня теме.

– У Цапкиных не было средств. Значит, они оказывали вам услуги?

– Цапкин, – повторил Берти, – м-да. Мы никогда не распространяемся о своих клиентах. Но ваша фамилия Романова. И господа Цапкины… Не наш круг! Холопы!

Глава 28

– Чем холоп отличается от аристократа? – нараспев произнесла Лукреция. – Первый очень зависит от денег. Нет у него средств? Лизоблюд станет до приторности угодлив с богатым человеком, засыплет комплиментами его, жену, детей, поцелует лапку хозяйской собачке. Он покажется милейшим, покорнейшим… Но как только к прихвостню в руки упадет большая сумма и вы окажетесь беднее его, куда только денется его любовь. Спесивый индюк вас даже на порог к себе не пустит.

– Холоп – состояние души, а не социальный статус, – уточнил Альберт, – нищий в рубище, тот, кто стоит на паперти, может оказаться подлинным аристократом, добрым, смиренным человеком. А несметно богатый индивидуум – холопом. Для благородной личности деньги не являются основным показателем успеха и свидетельством порядочности. Лично для меня кое-кто из сильных мира сего нерукопожатен. Лампи, я понятно объясняю?

Я кивнула.

– Более чем.

– Валерия Ивановича Цапкина со мной свел Руди Бородин, – начал рассказ Альберт, – он сказал: «Берти, вроде у него есть немалые деньги, но он человек не нашего круга. С людоедски примитивными понятиями. Поговори с ним. Если он тебе не понравится, не сердись. Сам знаешь, в каких я обстоятельствах. Взял с Цапкина гонорар за встречу с тобой».

– Ну, и молодец, что заработал, – похвалил я приятеля.

Берти закашлялся, я терпеливо ждала, когда он продолжит рассказ, и вскоре узнала всю историю.

Нуаре согласился пообщаться с Цапкиным, а тот представил список своих желаний. Аппетит у Валерия Ивановича был поболе, чем у Гаргантюа: выгнать соседку, сделать коммунальную квартиру его собственностью, купить дачу в престижном месте, да не на шести сотках, стать владельцем автомобиля, получить хорошо оплачиваемую работу с командировками за границу.

Нуаре изучил список и сказал:

– Возможно все. Вопрос лишь в оплате.

– На этот счет не беспокойтесь, – заверил Валерий, – там еще кое-что есть, переверните лист.

Альберт послушался и увидел перечень: «Норковая женская шуба и шапка. Мужская ушанка из ондатры. Дубленка, портфель „дипломат“, импортные сигареты, блок американской жвачки».

Альберту Алексеевичу стало противно, потом это чувство сменила жалость.

– Деньги есть, – повторил Цапкин, – вы начинайте, на первом месте квартира. Как только старуху вон отправите, я отдам деньги за услугу.

– Я работаю исключительно со стопроцентной предоплатой, – предупредил Берти.

Клиент открыл портфель, достал коробочку и выложил на стол пару камней, при виде которых у Берти, в юности мечтавшего стать ювелиром, дух захватило.

– Можете это продать? – спросил заказчик.

– Постараюсь, – ответил Альберт, – это и есть ваша плата?

– Не нравится? – ощерился Цапкин.

– Наоборот, – возразил князь, – они прекрасны. Но я не хочу ни малейших трений с милицией. Займусь бриллиантами только после того, как вы объясните откуда они у вас.

– От бабки остались, – спокойно ответил посетитель, – она их в коробке хранила. Старуха недавно умерла, она часто говорила, что камушки очень ценные. Ей их подарила перед смертью женщина, у которой бабуля хозяйство вела.

Альберт осторожно взял один кристалл.

– Поступим так. Я покажу бриллиант знающему человеку. Если он подтвердит его подлинность и отсутствие кровавого следа за ним, тогда я реализую все камни. Предупреждаю: расписок я не составляю.

После ухода Цапкина Берти поехал к близкому другу Антону, продемонстрировал ему камень. Ювелир пришел в восторг.

– Роскошный бриллиант.

– А что это к нему приделано? – спросил Берти. – Светло-синее, сверху.

– Голубой янтарь, – ответил Антон.

– Впервые о таком слышу, – удивился Нуаре.

– Редкое чудо природы, – забубнил ювелир, – думаю, этому комплекту очень много лет. Никогда не встречал такую работу. Не понимаю, как соединили камни. Янтарь сидит шапочкой на бриллианте. Ни я и никто из тех, с кем я знаком, не может выполнить нечто подобное. Посиди-ка смирно.

Антон оделся и убежал. Через полчаса он вернулся с худеньким стариком. Тот вставил в глаз лупу, посмотрел на то, что принес Берти, и мягко спросил:

– Молодой человек, откуда это у вас?

– Клиент принес, – не соврал Нуаре, – попросил продать. А что?

Старик отвел взгляд в сторону.

– Олег Ефимович, расскажите, – заныл Антон, – Альберт вам заплатит за информацию.

Берти вытащил кошелек, дед спрятал купюры и заговорил:

– Подробностей я не знаю. В середине двадцатого века в Москву приехала выставка драгоценных камней, частная коллекция американца, который не раскрывал своего имени. Естественно, на нее были оформлены все страховые документы. Наиболее ценными экспонатами являлись камни времен инков, они были в украшениях, которые предположительно носили наиболее знатные люди. Потом раритеты исчезли из музея, их попросту украли, да так и не нашли. Как камни попали к американцу? Никто не знает. И точной уверенности в том, что невероятной красоты бриллианты-изумруды-рубины и впрямь носили те, кто управлял государством инков, нет. Ювелирные шедевры: ожерелья, тиары, браслеты, колье имели оправы. А коллекционер представил только камни. Специалисты пребывали в уверенности, что их просто вынули из золотых оправ. Они пропали ночью накануне перевозки камней из выставочного зала в аэропорт для возвращения владельцу.

Понятное дело, что разразился скандал. Страховая компания потребовала от советской стороны провести расследование. Некоторое время сыщики шли по следу. Основными подозреваемыми стали два охранника музея и научный сотрудник. Но когда с ними попытались связаться, оказалось, что все трое исчезли. За их семьями установили тайное наблюдение, прослушивали телефоны, но безрезультатно. Вскоре стало понятно, что жены и дети ничего не знают, мужчины с ними не связываются. Мало-помалу у следствия возникла уверенность, что план похищения разработал научный сотрудник, а охранники его осуществили на практике.

Альберт взял чашку, сделал глоток кофе и продолжил:

– Лампи, не стану вас мучить рассказами, как хищной троице удалось украсть коллекцию. Главное сейчас другое: подозреваемые в преступлении бесследно исчезли. Скорей всего, они украли камни по заказу для какого-то коллекционера. Продать такие раритеты трудно. Они баснословно дорогие и приметные. Правда, в той коллекции были и менее ценные экспонаты: рубины, изумруды. Вот их можно было сбыть с рук. Просто надо знать кому и не соглашаться на маленькую цену.

– Вы сами никогда не продадите этот уникальный бриллиант, – подвел итог дед, – без моей помощи не справитесь.

– Сколько вы хотите за свою работу? – спросил Нуаре.

– Три четверти суммы мне, остальное вам, – предложил дедок.

– Грабеж на большой дороге, – не выдержал Альберт.

Старик спокойно сказал:

– Я не настаиваю. Но без меня ничего у вас не получится. У меня есть клиенты, готовые сразу взять камушек. Подумайте. Если понадоблюсь, звоните.

Глава 29

Берти, встревоженный рассказом старика, решил как следует потрясти Цапкина, резко потребовал у него:

– Камни краденые. Или вы рассказываете, где их взяли, или уходите.

– Нет, нет, – занервничал Валерий, – они случайно мне в руки попали.

– Кто вам их дал? – не дрогнул Альберт. – Сразу предупреждаю, фразу: «Подобрал на улице» произносить не стоит.

– Да я и не собирался, – заныл Цапкин, – пацан дал, сын мой. Вроде он их в подвале нашел.

Альберт рассмеялся.

– В подвале? Где?

Цапкин почесал в затылке.

– Сами у него спросите.

– Приведите мальчика, – велел Альберт, поняв, что клиент не врет.

На следующий день на съемной квартире, где Берти встречался с заказчиками, появился тощий мальчик лет девяти-десяти. Услышав вопрос Нуаре, он зашмыгал носом.

– Дяденька! Чес слово! Все это Шныркин придумал. Ему мороженое обещали. Он один побоялся идти, мне по два эскимо каждый день предложил.

Берти потряс головой, начал с пристрастием допрашивать паренька и выяснил, что случилось.

Нуаре опять выпил кофе и продолжил. Я очень внимательно слушала его и удивлялась. Оказывается, не совсем нормальный Роман рассказал мне правду. Павлик, беседуя с Альбертом, сообщил то же самое: Шныркин предложил ему по две порции лакомства каждый день. Это была оплата за услугу, которая Павлику казалась пустяковой: пройти тайным ходом. Цапкину стало невероятно любопытно. В доме, где располагался лагерь, оказывается, есть подземелье? И у него неизвестно где есть выход? Это же так интересно! Павлуша засыпал друга вопросами. Рома ответил:

– Если со мной пойдешь, сам все увидишь.

Конечно, Цапкин согласился.

На следующий день любители эскимо прикинулись больными, выждали, когда воспитательница с ребятами, которые остались на пересменку, отправится на пляж, и порулили в кладовку. Шкаф они отодвинули без проблем, включили фонарь, спустились вниз по лестнице.

Когда ноги Павлика ступили на землю, он мигом расхотел эскимо. Подземелье выглядело жутко. Мальчика испугали кирпичные полукруглые своды, из стен торчали небольшие, бог весть для чего предназначенные железные крюки, и воняло там так, что волосы поднимались дыбом. Цапкин тогда впервые понял: нечто ужасное можно не только увидеть, но и унюхать. Больше всего на свете Павлику хотелось удрать, у него тряслись поджилки.

А вот Рома выглядел нормально.

– Двигаем? – спросил он приятеля.

Ответить правду: «Нет, я никуда не пойду», кинуться к лестнице, подняться и удрать как можно дальше от жуткого подвала Цапкин не мог. Он не хотел выглядеть трусом, поэтому кивнул:

– Угу!

Дети двинулись вперед по узкому проходу, по дороге им попадались какие-то грязные тряпки, потом они заметили пистолет.

– Ух ты! – обрадовался Шныркин и хотел поднять оружие. Павлик перепугался до колик в животе.

– Не бери!

– Почему? – удивился приятель. – Он настоящий.

– Вдруг выстрелит, – прошептал Павлик, – как ты в лагере объяснишь: откуда у тебя оружие?

Роман насупился, но прошел мимо вожделенной для большинства мальчишек вещи.

Коридор сделал поворот, и они наткнулись на старый потертый чемодан.

– Надо посмотреть, что в нем, – решил Шныркин и, прежде чем Павлик успел возразить, попытался поднять крышку. Но оказалось, что она заперта. Рома вытащил из кармана перочинный нож, без которого в то время ни один мальчик не выходил на улицу, сломал запоры и открыл чемодан.

Внутри был поднос с ячейками, в них лежали стальные коробочки. Неугомонный Шныркин схватил одну, открыл. Внутри он увидел три ярко-красных граненых камня.

– Наверное, дорогие, – деловито заметил Рома и засунул находку в карман, – нам подфартило, нашли клад пиратов. Классная книгу читала про остров, где они сокровища прятали. Бери, Павлуха, отдашь родителям, тебе железную дорогу купят. Проси ту, что из ГДР. Она самая лучшая.

– Нельзя брать чужое, – напомнил Цапкин.

– Чемодан пыльный, – возразил Роман, – он здесь миллион лет стоял. Пираты давно умерли. Клад уже ничейный, давай хватай! Папа с мамой обрадуются. Или у вас много денег?

– У нас их совсем нет, – признался Цапкин, – мать вечно на отца орет.

– Моя тоже, – вздохнул Рома, – принесем им сокровища, они их продадут, скандалить перестанут.

– Все нам не унести, – оценил его предложение Цапкин. – И где камни спрячем? В тумбочке? В лагере кто-нибудь обязательно их увидит и себе заберет. Надо сейчас немножко взять, уйти и постоянно носить камушки с собой. А в день отъезда, когда домой отправимся, сюда вернемся, поделим клад, в свои рюкзаки его сложим и уедем. Хорошо я придумал?

– Здорово, – одобрил Рома, который больше всего обрадовался предложению приятеля «уйти».

Мальчики договорились взять по несколько камушков и начали выбирать кристаллы. Почему им понравилась странная идея прихватить малую толику драгоценностей и таскать их в карманах? Ответ прост: кладоискателям тогда исполнилось всего по восемь лет. Детям хотелось отобрать самые красивые камни. Чтобы не ошибиться, мальчики вынули из чемодана все подносы, коих оказалось четыре, и стали рассматривать содержимое ячеек.

– Смотри! – воскликнул Рома. – А там еще что-то навалено, подальше у стен.

Паша завертел головой и понял, что Шныркин прав. Они направились к новой находке и увидели, что там не один, а шесть, может, семь таких же старых кожаных чемоданов. Юные исследователи подземелья сразу не заметили их, потому что кофры стояли впритык к стене, они были покрыты рыжей то ли пылью, то ли грязью и почти сливались с кирпичами.

– Ух ты! – прошептал Рома. – Папка сможет «Волгу» купить, он о ней мечтает.

Павлуша тоже оценил находку.

– Мы не унесем столько в рюкзаках.

Шныркин задумался, потом решил:

– Давай возьмем по три камушка из того чемодана, что открыли. В день отъезда унесем сколько сможем. Потом родителям расскажем, они сами остальное заберут.

Дети вернулись на прежнее место и продолжили прерванное занятие. Роме понравились ярко-красные камни, а Павлику прозрачные с голубыми «нахлобучками». Не успел он положить их в карман, как приятель опять показал в глубь подвала.

– Надо посмотреть, что там. Вдруг еще клад. И нам надо выход найти, а то эскимо не получим.

Мальчики опять приблизились к месту, где стояли чемоданы.

– Коридор видишь? – спросил Шныркин.

– Ага, – кивнул Павлик.

– Надо в него войти, – деловито предложил Рома, – изучить местность. Мороженое просто так не получишь.

Больше всего Цапкину хотелось удрать, но выглядеть трусом было как-то не с руки, поэтому он поплелся за Романом, который резво потопал по галерее, узкая часть стала чуть шире, Рома остановился и прошептал:

– Там мертвецы.

Павлик выглянул из-за плеча товарища, увидел несколько скелетов в одежде и перепугался до ужаса. Рома тоже струсил, но он почему-то шагнул вперед и наступил на какую-то круглую штуку. Из-под ноги Шныркина пошел дым, Роман закашлялся. Дальнейшее Павлуша помнил урывками. Он бежит к лестнице. Падает. Встает. Бежит. Падает, встает. Поднимается по ступенькам. Закрывает вход. Бежит в спальню. Падает на кровать. Все.

Глава 30

Утром Павлик сообразил, что Рома остался в подземелье, и стал испытывать жестокие душевные муки. Как поступить? Рассказать старшим, где Шныркин? Но тогда все узнают про клад. Молчать? Но тогда погибнет Рома. Тем временем Шныркина стали искать. А Павлик все никак не мог определиться: как ему быть?! День прошел. Цапкин лег в кровать. Из-за пересменки они со Шныркиным временно жили вдвоем в комнате, рассчитанной на шестерых человек. Но сейчас Цапкин был один, и ему стало не по себе. В конце концов он решил пойти рассказать все взрослым, но тут в спальню вошел дядя Миша, сел к мальчику на кровать и строго сказал:

– Живо говори, что вы со Шныркиным придумали и где он?

– Я вообще ни при чем, – заныл Павлик, который минуту назад собирался отправиться к воспитательнице, – это все Ромка. Он мне пообещал два эскимо, если я полезу с ним в подвал. Одному ему было страшно.

Со всегда улыбчивого лица дяди Миши сползла улыбка, а доброе выражение сменилось откровенно злым.

– Здорово вы придумали. И ты пошел?

– Не-а, – соврал Цапкин, – отказался. Зачем мне туда? В подвалах грязно, темно, крысы.

– Ясно, – буркнул дядя Миша и ушел.

Альберт замолчал.

– Вот откуда камни, – воскликнула я. – Но почему Роман стал после посещения подземелья психически больным человеком? Что его так напугало?

Берти покосился на Лукрецию.

– Сказав «а», надо назвать и остальные буквы алфавита, – сказала сестра.

– Детям свойственно фантазировать, – продолжил рассказ ее брат, – и очень часто выдумка, залетев в юную голову, воспринимается мозгом как реальность. Вы в детстве любили страшилки? «В черной-черной комнате стоит черный-черный гроб, из него высовывается черная-черная рука. А-а-а! Сейчас она тебя схватит!»

– Он меня лет в восемь чуть до смерти не напугал, – рассмеялась Лукреция, – после того как нас уложили спать, Берти замотался с головой в старый халат, выпрыгнул из окна своей комнаты, подкрался к открытой раме моей спальни, залез внутрь и стал вещать про черную-черную руку. А я, открыв глаза, увидела жуть и завопила с такой силой, что сбежались все, находившиеся в доме. Берти лишили сладкого на месяц. А я неделю икала, как заведенная. Ничего не помогало от истерической реакции избавиться, потом икота сама прошла.

Я тоже пустилась в воспоминания:

– Родители сняли дачу в Прибалтике, в местечке Дубулты. Маме врач сказал, что там лучший климат для ребенка. Я подружилась с соседкой Марикой, нам было лет по девять. Ее брат Мариус как-то вечером поведал историю о торте, который подарили одной девочке на день рождения. Именинница решила съесть его без гостей, спрятала в своей комнате, легла в кровать. Ночью из торта выскочила рука и задушила жадину. Марика засмеялась, а я потом отказывалась спать одна, бежала к маме.

– Вот-вот, – кивнул Берти, – Лукреция поверила, что видит привидение, а вы посчитали басню про торт правдой. В юном возрасте такое поведение не удивительно. Павлик и Роман решили, что они нашли клад пиратов. Рома говорил, что учительница им книгу про морских разбойников читала, думаю, это был «Остров сокровищ» Стивенсона, его весьма часто издавали в СССР. Я не изумился, узнав об этой версии. И понял, что в подземелье спрятана украденная коллекция американца. Как она туда попала? Вопрос повис без ответа. Но мы с Лукрецией решили заглянуть в подземелье.

– Ваша сестра очень храбрая женщина, – восхитилась я.

– О нет, – засмеялась дама, – я просто жадная. Представила, сколько всего можно купить на содержимое пещеры Али-Бабы, и заставила Берти организовать экспедицию.

Альберт наполнил мою чашку.

– Не стану перечислять все подробности: как мы подготовили экспедицию, нашли проводника, дождались зимы, когда лагерь не функционировал. Готовились пару лет. Эти детали вам неинтересны. В конце концов мы спустились в подземелье. И…

Нуаре замолчал, меня охватило нечеловеческое любопытство.

– Что там было?

– Почти ничего, – пожала плечами Лукреция, – чемоданов мы не нашли, скелетов тоже.

– Я уж подумал, что Павлик талантливый лгун, – поморщился Альберт, – мал да удал. Придумал историю на зависть моему любимому Стивенсону. Но потом в том месте, где, по заверению Цапкина, у стены находились контейнеры, я заметил раздавленную коробочку, поднял ее и понял, что вижу давно запрещенную в разных странах мира, в том числе и в России, «газовуху». Вернее, пустую упаковку, понимаете?

– Нет, – честно ответила я, – впервые слышу о «газовухе».

– Что не удивительно, учитывая ваш возраст, – включилась в разговор Лукреция. – Берти, ну откуда девочке про нее знать? Она еще не родилась, когда отраву подвергли остракизму. Объясни ей по-человечески.

– В тридцатых годах двадцатого века в Америке и Европе случился мощный всплеск грабежей банков, спровоцировал его Голливуд, выпуская картины про удачливых гангстеров, – начал Альберт, – простой народ любит кино, в котором в офисе оказывается группа разбойников в масках, стреляет в потолок из автоматов и кричит:

– Всем лечь на пол!

Не спорю, это бывает, идиотов в мире много. Насмотрятся подобных лент и берут их за образец. Но в кинотеатрах СССР американские фильмы показывали очень редко. И вообще мы тогда больше читали книги, а в них часто рассказывалось о благородных разбойниках, которые отнимали деньги у богатых и раздавали бедным. Например, Робин Гуд! В СССР выпустили собрание сочинений американского писателя Брета Гарта, а он реалистично описывал жизнь золотоискателей в Калифорнии: разбой, грабежи банков. Я очень удивился, когда узнал об этом. Уж не знаю, какое влияние книги оказали на умы граждан, из-за Брета Гарта ли, но и в СССР начались ограбления сберкасс. Налетчики появились и у нас, но, в отличие от прямолинейных американцев, которые размахивали оружием, советские преступники действовали хитро.

Альберт усмехнулся.

– Думаю, наши грабители рассуждали так. Стрельба? Люди лежат на полу, но если при ограблении погибнет хоть один человек, это здорово утяжелит срок налетчиков, если их поймают. Выстрелы привлекут внимание прохожих, кто-то позвонит в милицию. Надо иначе работать. Искать контакты с инкассаторами, сотрудниками банков или устраивать спектакль. И вот к одной кассе подходит благообразная старушка, или беременная женщина, или старичок с палкой. Разве их заподозрят в попытке грабежа? Безобидный с виду человек подает кассиру сберкнижку, тот открывает ее, видит записку, ну, например, такую: «Владимир, выдайте мне десять тысяч рублей. Тихо. Не нажимайте ногой кнопку. Если не послушаетесь, то не найдете дома свою жену Таню и дочь Катю. И собаку Плюшку жалко, ей просто шею свернут». В подавляющем большинстве случаев сотрудники банка ретиво исполняли приказ. Между прочим, делать это им велела служебная инструкция. Шаркая ногами, «клиент» медленно уходил. И только тогда кассир кидался к начальству. Конечно, банки старались обезопасить себя, придумывали кодовые слова. Если работник во всеуслышание спрашивал:

– В каких купюрах вклад желаете получить? – то мигом оживлялся охранник.

Слово «желаете» являлось знаком для секьюрити в зале, так как в случае нормальной работы сотруднику предписывалось спрашивать:

– В каких купюрах хотите деньги получить?

Но как только появились видеокамеры, трюк с запиской перестали применять. Чаще всего теперь обокрасть банк помогали девушки-сотрудницы, которых угораздило влюбиться не в того парня, и инкассаторы. На последних якобы нападали в укромном месте, для правдоподобия и шофера, и охранников избивали. В начале пятидесятых в Москве провели эксперимент. Кое-кого из инкассаторов снабдили емкостями с газом, которые были сделаны в виде пачек купюр. При возникновении опасности сотруднику следовало уронить «куклу», наступить на нее, накинуть на голову капюшон куртки, который закрывал полностью лицо и на самом деле являлся разновидностью противогаза. Защита работала минуту, но этого времени хватало, чтобы отбежать подальше. Преступники не успевали сориентироваться, газ срабатывал мгновенно, нападающие падали на землю спелыми грушами. Какое-то время изобретатели устройства ликовали: найдено действенное средство от бандитов. Но потом стало ясно: «газовуха» имеет много минусов. Ее стали использовать и грабители, не каждый инкассатор успевал быстро натянуть защитный капюшон. Но, главное, если распылить газ в закрытом помещении, шансов выжить у тех, кто им дышит, не было. Большое количество жертв среди инкассаторов, в кабины машин которых бросали контейнер с газом, вынудило банки отказаться от этого средства. Налетчики же продолжали им пользоваться, но, в конце концов, поняв, что сами могут погибнуть, тоже от него отказались.

Альберт посмотрел на меня.

– И вот я нахожу пустой контейнер из-под газа в подземелье. Возникла версия происходящего. Коллекцию американца на самом деле украли. Он не имитировал ее пропажу, чтобы получить баснословную страховку. Скорей всего, грабители вступили в сговор с теми, кому велели доставить камни в аэропорт. Воры знали про подземелье, затащили туда контейнеры, но кто-то из них решил стать единоличным владельцем сокровищ. И сей ферт раздавил «газовуху». Судя по тому, что все камни остались в подвале, где их спустя много лет нашли дети, никто тогда не выжил. Погиб и тот, кто активировал бомбочку. В подвале нет притока свежего воздуха. Думаю, что дети не врали. Они на самом деле видели скелеты. А камень, который мне принес Валерий Цапкин, подтверждает эту историю. Ну и, конечно, возникает много вопросов, на которые у меня нет ответов.

Глава 31

– Значит, картина, которую Алексей Петров оставил сыну Федору, подсказывала, где хранятся сокровища, – подпрыгнул на стуле Рамкин.

Костин потер глаза.

– Возникает много вопросов.

Я улыбнулась.

– Те же слова произнес и Берти. Потом он продолжил: «Если все погибли, то откуда дядя Миша мог узнать про место, где спрятали камни?»

– Возможно, кто-то выжил, – предположил Володя.

Я чихнула и начала рыться в сумке в поисках носового платка.

– Ты повторил мои слова. Именно так я и сказала Альберту. Но он настаивал на том, что «газовуха» срабатывала мгновенно. Она на редкость токсична, отравленному необходима медицинская помощь. Если все случилось на открытой местности, был шанс выжить. Но подвал-то как закрытая банка.

– Что сделал Альберт с бриллиантом, который он получил от Цапкина? – спросил Захар.

Я вытащила из упаковки салфетку.

– Продал его. Взял свой процент, выполнил все просьбы Валерия.

– Хорош гусь, – поморщился Костин, – знаю таких, они всегда говорят: «Ничего личного. Это просто бизнес».

Мне понравились и Берти, и Лукреция, поэтому я промолчала.

– Теперь мне ясно, почему родители Шныркина, купив огромный участок у пожилой дамы, построили дом в Муркине, – продолжал Володя. – Роман унес три красных камня. Небось его родители знали им цену, поняли, откуда драгоценности, и поселились поближе к лагерю «Ежик с фонариком», в селе, где жил их предок. Наверное, они решили найти клад и забрать его себе.

Я выбросила платок.

– Каким образом взрослые Шныркины докопались до истины?

– Им сын рассказал, – выдвинул свою версию Вова.

– Так он сошел с ума, – возразила я, – просидел ночь в подземелье, надышался там газа.

– За долгие годы газ выветрился, – подал голос Рамкин, – скорей всего, ребенку от страха крышу снесло. Один в темноте, в компании со скелетами. Тут и у взрослого мужика шифер уедет. Семья Шныркина погибла при пожаре, их дом в Муркине сгорел.

– Так, – протянул Володя.

Захар махнул рукой.

– Загорелось ночью. Старшие погибли, Рома остался жив, потому что спал в летней кухне. После посещения подземелья у него было ужасное психическое состояние. Но он жил дома, ходил в школу. А после пожара ему стало хуже. Сначала он оказался в обычной психушке. Потом главврач открыл собственный медцентр для психиатрических больных и забрал Шныркина к себе.

– Добрый человек, – подхватила я, – я видела палату Романа. Уютная, с нормальной мебелью. Прямо как обычная комната. Доктор сказал, что московскую квартиру Романа сдает фонд, денег, правда, не хватает на оплату услуг, но поскольку Шныркин старожил…

– Лампа, – остановил меня Костин, – во время встречи с эскулапом ты не знала всей информации, но теперь-то владеешь ею.

– Роман – единственный наследник родителей, – влез в разговор Захар, – никакой фонд его недвижимостью не занимается. Опекун Шныркина – главврач. Думаю, вырученных за месяц денег хватает, чтобы содержать Романа.

– Да уж, – согласился Костин и взял зазвонивший телефон. – Здравствуйте. Слушаю вас. Нет, я не родственник… э… э… Просто друг семьи. Что случилось? Да, конечно. Сейчас приедут.

Володя положил трубку.

– Все Петровы, включая Анастасию Егоровну, попали в реанимацию, они находятся в частной клинике, где у них страховка. Вдова в сознании, постоянно спрашивает о своей болонке. Сюда позвонил лечащий врач, Анастасия сообщила ему мой телефон, она просит Лампу позаботиться о Лауре. Ключи от квартиры можно взять у Фомина Кирилла Петровича, это токсиколог, который занимается семьей нашей клиентки.

Я встала.

– Поеду в лечебницу, потом заберу болонку к нам. Чем они отравились?

Володя встал.

– Не знаю. Врач сказал: «Состояние тяжелое». Поторопись, Лампуша. И обязательно поговори с доктором.

Я направилась к двери.

– Конечно, побеседую. А вот приехать в больницу быстро не обещаю. В городе адские пробки.

– Надеюсь, ты в них не попадешь, – сказал Костин.

Пожелание Володи сработало. Я полетела по шоссе птицей и очутилась на месте так скоро, что сама удивилась.

Кирилл Петрович оказался симпатичным мужчиной лет пятидесяти. Он достал из ящика письменного стола ключи и отдал их мне со словами:

– Взял связку на складе.

– Спасибо, – сказала я.

– Не за что, – ответил доктор, – у самого дома четыре мопса.

Я вынула телефон и показала фото своих собак на экране.

– Прелесть, – умилился Фомин, – черная мопсиха редкость.

– Вы опытный собачник, – ответила я, – сразу определили, что это девочки.

– Так выражение лиц совсем другое, чем у мальчиков, – сказал Кирилл Петрович.

Слова «девочки», «мальчики», «лица» сразу дали понять, что для врача четвероногие – члены семьи.

Я поняла, что мы с Фоминым почти родственники, и поинтересовалась:

– Что случилось с Петровыми?

– А вы им кто? – вопросом на вопрос ответил Фомин.

После секундного колебания я показала рабочее удостоверение.

– Мы живем с ними в одном доме, дружим по-соседски. Поэтому, когда Анастасии Егоровне понадобилась информация, она обратилась в детективное агентство, которое принадлежит моему мужу. Я работаю с супругом.

Фомин побарабанил пальцами по столу.

– Ну, особой тайны-то нет. Отравление. Пищевое. Скорее всего, морепродуктами. «Скорую» вызвала… минутку.

Доктор включил компьютер.

– Невестка Петровой Валентина. Она и свекровь находились в сознании. Остальные члены семьи, Елизавета и Евгений, на момент прибытия медиков были без чувств. Анастасия сообщила врачам, что ее сын Константин принес домой упаковку паэльи.

– Паэльи? – повторила я.

– Национальное испанское блюдо, – объяснил Фомин, – оно состоит из риса, овощей, морепродуктов и специй.

Я молча слушала врача. Знаю, что такое паэлья, люблю ее, но ем это блюдо только в Испании, куда мы с Максом иногда летаем отдохнуть. Несколько раз я пыталась полакомиться паэльей в Москве, да только всегда получала рисовую кашу, в которой находились странные ингредиенты. Помню, как в одном ресторане нам принесли блюдо, засыпанное сантиметровым слоем рукколы с укропом. Эти травы постоянно соревнуются друг с другом за звание любимой зелени россиян. Укроп пока побеждает. Но какое отношение он имеет к паэлье? Меня удивило не кушанье, которое притащил Константин, а то, что он им решил угостить родных. Я знаю, что дети Петровой и невестка с зятем не дружат, они конкуренты в набегах на кошелек Анастасии.

– Кальмары, креветки и прочие гады хороши свежими, – продолжал тем временем Фомин, – лучше всего угощаться ими непосредственно после улова, но в Москву они попадают замороженными. Любое нарушение технологии при консервации может спровоцировать отравление. Лет тридцать назад список того, чем травился народ, выглядел так: второе место занимал алкоголь, третье – лекарства. А лидером были грибочки. В сезон люди жарили, консервировали ложные опята, бледную поганку. Не каждого удавалось до больницы довезти. Грибы и сегодня числятся в тройке лидеров, но с первого места их подвинули морские гребешки, ежи, осьминоги и прочие гады. Устрицы! Вообще чума! Сколько ни говори, что их едят живыми, всегда находятся те, кто лопает уснувших…

– А где Константин? – перебила его я.

– Сын Анастасии, который принес паэлью? – уточнил Кирилл Петрович. – Тоже у нас. Но он практически здоров. Поел, лег спать, его «Скорая» разбудила. Валентина решила, что супругу тоже плохо. Но доктор удивился, у Петрова не было признаков отравления. Он просто хотел спать.

– Он не ел паэлью? – поинтересовалась я.

– Отведал, потом заснул, – ответил Фомин.

– Странно, – изумилась я, – все ели из одного котла? Или Костя заказал себе нечто иное? Предпочел мясо?

– Нет, все угостились паэльей, – уточнил Фомин, – меня это не удивляет. Не так давно привезли к нам семью: бабушку, мать и дочь. Взрослые ели рыбу. А девочка не стала есть свою порцию. Капризница потребовала половину той, которой угощалась мать. Ей ее отдали. Результат: бабушка и мать в тяжелом состоянии, ребенок весел, как чижик. Порция матери оказалась испорченной наполовину, малышке досталась лучшая часть. Такое случается. Могу привести в пример двух студенток, они ели консервы из одной банки. Первая слопала верхнюю часть, вторая нижнюю. Одна умерла, другая даже не чихнула.

Глава 32

В квартире Петровых царил беспорядок. В прихожей на полу валялись бахилы, которые теперь надевают сотрудники «Скорой». В столовой я обнаружила грязные тарелки, большое блюдо, на котором, похоже, подавали паэлью, бутылки с минеральной водой. Я взяла Лауру, отнесла дрожащую собачку к нам домой, попросила Розу Леопольдовну приголубить ее, прихватила несколько чистых стеклянных банок, пластмассовые ложки, вернулась в квартиру Петровых и позвонила Вадиму, одному из наших экспертов.

Тот одобрил мои действия.

– Все правильно. Берешь пробу еды с каждой тарелки чистой ложкой, потом кладешь ее в отдельный пакет, не забудь подписать, где чья порция.

– Не знаю, кто из них на каком месте сидел, – пригорюнилась я.

– Сделай фото стола, – велел Вадик, – пометь тарелки – номер один, два и т. д. На банке укажи «взята с тарелки», ну… допустим, под номером четыре, то же самое с ложкой. Прихвати стаканы, рюмки, оформи их так же.

– Может, сам приедешь? – заканючила я.

– Не имею права без согласия хозяев брать материал, – возразил эксперт.

– А мне, значит, можно, да? – возмутилась я.

– Лампудель, – менторским тоном завел Вадик, – ты хоть и носишь при себе удостоверение, не являешься штатным сотрудником агентства. Ты частное лицо. Забеспокоилась, испугалась за подругу, притащила еду для исследования. Ни один суд результат такой экспертизы не примет. Неправильно взят, не по правилам в лабораторию доставлен. И мы дело возбудить не имеем права, а Петрова может поднять шум, телегу настрочить: «Без спроса эксперт в мою квартиру проник, я ему не разрешала в еде копаться».

Прикинь, сколько я неприятностей огребу? А на тебя она капать не станет.

Я поняла, что Вадик хочет, чтобы ответственность за доставку объедков лежала на мне. Пусть лучше меня в случае скандала отшлепают, и сказала:

– Ладно.

– Собирай материал, – обрадовался Вадик, – жаль, что у тебя пакетов для улик нет.

– Есть, – возразила я.

– Откуда? – удивился эксперт.

– Мне их Катя, лаборантка, дала целую коробку, – пояснила я.

– Да зачем? – удивился Вадим.

– Удобно Кисе еду в школу носить, – призналась я, – они герметично закрываются, не пропускают воздух. Девочка открывает упаковку с бутербродами, а их будто минуту назад сделали.

– Ну бабы, – пробурчал Вадик, – во дают! Чего только ни придумают.

– Мы такие, – согласилась я и принялась тщательно собирать все объедки.

В разгар нудной работы позвонил Костин.

– Ты где?

– Скоро приеду, – пообещала я, – привезу для исследования еду, которой полакомились Петровы. Есть новости?

Костин помолчал пару мгновений.

– Не радостные. Елизавета и Евгений очень плохи. Валентина в состоянии крайней тяжести.

– Она же вызвала «Скорую», беседовала с врачами, – ахнула я, – я с Фоминым пообщалась. У него по поводу невестки Анастасии никаких опасений не было. Стало известно, почему сама хозяйка не так сильно отравилась. Она небольшая любительница риса с морепродуктами, предпочитает овощи с обычной рыбой. Но ей не хотелось обидеть сына, который решил всех угостить ужином, поэтому она тоже демонстративно съела пару ложек паэльи, потом под каким-то предлогом ушла на кухню, хлопотала там. Думала, что никто из родных не поймет, что она лишь две ложки съела. На столе есть одна тарелка, по которой еда разбросана. Создается впечатление, что человек много слопал. Это старый трюк. Я им в детстве часто пользовалась. Мама положит мне кашу, я малую толику в себя запихну, остальное по краям тарелки размажу. Матери казалось, что я просто чуточку недоела. А что с Константином?

– У него гипертонический криз, – вздохнул Володя, – из токсикологии его перевели в кардиологию. Заканчивай и приезжай. Рамкин кое-что интересное нарыл.

Сегодня воистину был мой день. Опять миновав все пробки, я приехала в офис и, войдя в кабинет Костина, сразу осведомилась:

– Что нашел Захар?

– Ты видишь перед собой гения, – произнес за моей спиной Рамкин.

Я обернулась.

– Ты стоишь позади меня, я тебя не видела.

– Не стоит придираться к словам, главное, моя гениальность, – объявил парень, – я додумался до того, что вам в голову не пришло.

Я навострила уши.

– До чего?

Компьютерщик сел в кресло и поставил на стол ноутбук.

– Я нашел в архиве дело о пропавшей коллекции. В материалах есть список тех, кого подозревали в причастности к ее краже. Вот он. Читай.

Я посмотрела на фамилии.

– Ни одной знакомой.

Рамкин потер руки.

– Мне тоже так показалось. Там только мужчины. Все они испарились. Никаких сведений о парнях нет, следователи в то время сделали что могли, но у них не было моих возможностей, приходилось читать бумажные документы. Представляю, как они уставали. А эксперт! Изучал при помощи лупы все отпечатки с места преступления! Потом, опять же, взяв увеличительное стекло, сравнивал «пальчики» с картотекой. Рехнуться можно. То, на что я сегодня трачу от силы минут двадцать, бедолаги делали месяц. Жуть!

– Говори по делу, – попытался остановить Захара Костин.

Но нашего повелителя «мышки» нелегко сбить с толку.

– Все, что я сказал, имеет непосредственное отношение к Анастасии Егоровне, – заявил Захар, – разжевываю вам, почему специалисты тех лет не нашли то, что обнаружил я. У них не было компьютера!

– Отлично, мы это поняли, – кивнул Костин, – снял обертку, покажи конфетку.

– В списке подозреваемых трое, – завел Рамкин. – Огоньков Сергей Леонидович, отслужил в армии, стал охранником, женат, со всех сторон положительный. В момент его исчезновения супруга ждала ребенка. Алакин Николай Андреевич, тоже охранник, анкета идеальная, женат, есть дочь, внук. Морозов Игорь Петрович, научный сотрудник, безупречен во всех отношениях, вдовец, жена погибла в ДТП, у него сын. Я решил проверить, как складывалась судьба их родных. Огонькова умерла в родах, ребенок погиб. Алакина уволилась, стала воспитывать внука, дочь была вынуждена выйти на работу. Сейчас вдовы уже нет в живых, внук вырос, стал учителем. Живет скромно в той же квартире, куда его из роддома принесли.

Захар потер руки.

– Какой вывод можно сделать? Про Огонькова и Алакина нам надо забыть. Даже если они и принимали участие в похищении коллекции, их родня никакой выгоды от этого не получила. Точка. Обратимся к Морозову Игорю Петровичу.

Начнем с того, что он, будучи совсем молодым, сменил имя и отчество. Ранее его звали Иринарх Агапьевич.

– Заковыристо, – отметил Володя.

– Вот-вот, – согласился Рамкин, – Иринарх Морозов. Может, сейчас, когда стало модно обзывать детей по-всякому, это имечко и не вызовет смеха. Но во времена юности парня имя «Иринарх» вызывало оторопь. Наверное, он мечтал заполучить в паспорте Ивана, Петра, Михаила. И он осуществил свое желание – превратился в Морозова Игоря Петровича. Диплом об окончании вуза он получил уже на это имя, пошел работать в организацию, которая занималась проведением разных выставок, как советских, так и зарубежных. Морозов служил в отделе, который проводил экспертизу экспонатов, подтверждал их подлинность. Процедура формальная, у тех, кто предоставлял экспонаты, имелись все нужные документы. Игорь Петрович, как вы уже небось догадались, был искусствоведом. Обычный рядовой сотрудник. Женат. Его сына зовут Антоном. По какой причине я так подробно рассказываю о третьем пропавшем? Пойди он служить в военную структуру или в оборонный НИИ, вот тогда бы Игоря проверяли с особым пристрастием, выясняли, какого цвета носки предпочитал его прапрадедушка и не работала ли его бабка на немецкую разведку. Но кому нужно изучать под микроскопом простого дядю, который занят формальной проверкой экспонатов? При приеме на работу Морозов указал свои данные, сообщил, что он Игорь Петрович. Про Иринарха Агапьевича не упомянул.

– Стоп, – скомандовал Костин, – в советских, да и в нынешних анкетах всегда был и есть вопрос: меняли ли вы паспортные данные, если да, укажите прежние.

– Не спорю, ты прав, – согласился Рамкин, – но Морозов просто написал: «Нет». Похоже, он не хотел, чтобы Иринарх Агапьевич вылез из подполья.

– Если учесть, в какие годы мужик устраивался на работу, то он здорово рисковал, – протянул Костин.

– И опять ты прав, – кивнул Захар, – но риск – благородное дело. Игорь Петрович понимал, что станет последней спицей в колеснице, рассчитывал на формальность изучения своих документов и не прогадал. В отделе кадров он числился сиротой. Имени отца-матери не знал. А кадровики особенно заморачиваться изучением его анкеты не стали. Но я-то человек другого склада, знаю его настоящее имя-отчество, у меня есть компьютер! Имя Агапий – редкое даже в наше время, а тогда оно было уникальным. В базе нашелся лишь один мужчина, который мог быть отцом Игоря, – Агапий Парфеньевич Морозов. У него была жена – Воинова Марфа Ивановна.

Рамкин прервал рассказ и стал пить воду из бутылки.

– Продолжай, – поторопил его Костин.

Глава 33

– Заострите внимание, – велел Захар. – У Марфы брак с Агапием второй. В первый раз она вышла замуж за Рыбкина Григория Николаевича. Семейное счастье длилось недолго. Григория арестовали, судили, потом расстреляли. Только не подумайте, что он, как чаще всего происходило в тридцатые годы, был политическим заключенным. Рыбкин подстерегал женщин, которые шли домой с получкой в сумке, и убивал их. Заодно он забирал у жертв золотые украшения, еще какие-то ценные или привлекательные на его взгляд вещи. Для нормального отца зять серийный убийца самое страшное, что могло случиться с его дочерью. Но папаша Марфы не обычный отец. Иван Воинов вор в законе. Короновали его в давние времена, тогда это звание надо было заслужить и жить по правилам. А правила эти не позволяли авторитету заводить семью. Сейчас старые обычаи забыты, новое поколение воров ведет себя как хочет. Воров в законе много, кто им звание дал, непонятно. А Воинов был из патриархов. Он никогда не состоял в браке. Кто Ивану подарил дочь, родная ли она ему по крови, покрыто мраком неизвестности. С Рыбкиным Марфа прожила недолго, но успела родить близнецов Колю и Ваню. Когда приговор суда привели в исполнение, Марфа поменяла фамилию, стала опять Воиновой, детей она переписала на своего отца. До трех лет малыши носили отчество по деду, в метрике Иван Воинов указывался как их отец. От ребят решили скрыть правду о расстрелянном биологическом папаше. Потом Марфа встретила Морозова Агапия Парфеньевича. Вот он ни в чем дурном не был замечен, работал сапожником.

Захар оторвал взгляд от компьютера.

– Но, учитывая, чьим зятем стал Агапий, думаю, он просто ни разу не попал в руки милиции. Второй муж Марфы усыновил ее детей и переименовал их в Иринарха и Парфения. Документы у близнецов оказались чистыми. То, что их биологический папаша преступник, которого расстреляли по приговору суда, было надежно закопано. Мальчишки выросли, и оба поменяли в паспорте данные. Тогда Агапий Парфеньевич и Марфа Ивановна уже скончались. Никакого криминала, отчим умер от инфаркта, а мать заболела воспалением легких и не справилась с недугом. Юношам не пришлось объяснять родным, почему они исправили документы. Иринарх, как нам уже известно, превратился в Игоря Петровича Морозова. Он получает высшее образование, устраивается на работу в тихое место. Думаю, оклад у него был невелик. Игорь женится, на свет появляется мальчик Антон. Соответственно он Антон Игоревич Морозов. К сожалению, ребенок рано стал сиротой. Его мать Арину Молоканову сбил пьяный тракторист, она погибла на месте. Арине с самого детства не везло. Она была сиротой, которую взяла под опеку…

Захар прищурился.

– Кто из вас назовет мне имя благородной женщины, решившей приголубить сироту? Ну? Повторяю фамилию Арины. Мо-ло-ка-но-ва!

– Питирима! – подпрыгнула я. – Она же Татьяна.

– Молодец, конфетку заслужила, – похвалил меня Рамкин. – А теперь подробности про Арину. Когда Питирима закончила медучилище, ее мать забрала из приюта младенца. Дело давнее, я смог лишь установить, что у взрослой Питиримы появилась сестричка. Помните, я вам говорил: «Питирима пошла работать в двадцать один год, это странно, она точно родила кого-то и нянькалась с малышом». И сейчас я совершенно уверен, что Арина дочь знахарки. А почему вы не спрашиваете, какое имя выбрал себе Парфений?

– Какое? – эхом повторила я.

Захар расплылся в улыбке и стал похож на кота, которому повезло полакомиться домашним творогом и сметанкой.

– Он написал в заявлении о трудном произношении имени Парфений Агапьевич. Про фамилию в бумаге речи нет, но она тоже изменилась. Наверное, тетка в загсе потом купила себе новую мебель. Вам понятен намек?

– Более чем, – буркнул Костин, – ей дали взятку. Говори, кем стал Парфений?

Захар поправил свитер, кашлянул, выпил воды и торжественно заявил:

– Морозов Парфений Агапьевич получил паспорт на имя Петрова Алексея Николаевича. Он женился на Анастасии Егоровне, нашей клиентке.

Я потеряла дар речи.

– Ексель-моксель! – выпалил Костин.

Глава 34

– Охохонюшки, какая гостья дорогая приехала, – воскликнула Татьяна, она же Питирима, впуская меня в избу. – Ай, молодец! Сегодня оделась по-нашенски. На ногах резиновые сапоги с утепленкой. Хорошая вещь. Что в сумках тащишь?

– Подарочки вам, – объяснила я, скидывая верхнюю одежду и обувь, которая понравилась хозяйке, – вы меня в прошлый раз так гостеприимно встретили, спать уложили, когда сон меня с ног свалил. Приехала вас поблагодарить. Ну и попросить кое о чем.

– Пошли в зал, – деловито велела бабуля.

Я послушно пошла за ней в комнату. Татьяна поставила пакеты на стол и заахала:

– Конфеты шоколадные! Колбаса дорогая! Сыр не российский! Чай ненашенский. Тебе что, денег девать некуда?

– Все свежее, – заверила я, – а покупал муж, он у меня бизнесмен. Можно ему войти? Если нет, он в машине подождет.

– Давай сюда мужика, – распорядилась Татьяна.

Я вынула телефон, и очень скоро в комнате появился Костин.

– Добрый день, Питирима Владимировна.

– Подготовился, – заискрилась улыбкой Молоканова, – выучил имечко старинное. Не ломай язык. Я привыкла на Татьяну откликаться. Садись.

Костин опустился в кресло.

– Но в паспорте вы Питирима.

– Верно, – согласилась старушка.

– И в лагере «Ежик с фонариком» на работу брали Питириму Владимировну, – не умолкал Костин.

– Эк о чем вспомнил, – удивилась бабка, – много воды с тех пор утекло. По документам так. А дети и взрослые меня звали – няня Таня.

– Вы работали там десять лет, – уточнила я.

Молоканова молча прошла на кухню, принесла чайник, водрузила его на стол. Туда же поставила чашки из парадного сервиза, достала их из буфета и махнула рукой.

– Неспроста вы явились, гости дорогие. О чем погутарить хотите?

– Чай ваш вкусный, да от него в сон кидает, – ответила я и включила диктофон.

В комнате зазвучал голос хозяйки и ее хриплого собеседника.

Бабуля стерла с лица приветливое выражение. Ее губы поджались, взгляд стал холодным.

– Понятно. Глуши запись. Ишь, обхитрила меня, пройда. Зачем пожаловали?

– Хотим получить ответы на некоторые вопросы, – пояснил Костин, – опасаться вам нечего. История с кражей коллекции давно похоронена.

– Кража коллекции, – повторила Татьяна-Питирима. – Что я получу за свой рассказ?

– А что вы хотите? – деловито осведомился Костин.

Хозяйка встала, открыла буфет, вытащила общую тетрадь, перелистала ее и положила открытой перед Володей.

– Тут список нужного мне. Весь выполнить не требую, хотя хорошо бы, конечно. Выберите, что вам по силам.

Костин углубился в чтение. Некоторое время он молчал, потом спросил:

– Крыша. Перекрыть металлочерепицей. И стоит крестик. Что он означает?

Хозяйка сняла шаль, прикрывавшую ее плечи.

– Сразу понятно, что ты, мил человек, от головы до пяток городской житель. Кто ж в марте крышу кроет? Летом ее чинят. Крестик – это значит сделано.

– У вас просто список Деду Морозу, – усмехнулась я, когда Костин вновь погрузился в увлекательное чтение.

Татьяна сделала жест, словно муху отгоняла.

– В старика с бородой я давно не верю. Я уже говорила тебе, что травами людей лечу. Заговорами. За все болезни не берусь. Запомни, ежели кто из травников пообещает рак излечить, беги от такого горе-целителя, роняя тапки. Врет он. Или заблуждается, считает, что способен на это, но на самом деле ничего у него не получится. Больной только время потеряет. С опухолью надо к онкологу идти, да поживей. Вот с мигренью я живо разделаюсь, с панической атакой тоже, с радикулитом, со многим другим. Да, деньги беру за свою работу. А вы разве бесплатно трудитесь?

– Мы? Нет, – ответил Костин.

– Вот и я не собираюсь, – отрезала Татьяна, – кушать каждый день хочется, огород сама не вскопаю, мужика нанимаю, за свет ого-го какая сумма ежемесячно улетает. Но если я вижу, что пришел нищий, помогу ему бесплатно. Кое-кто не может денег дать, зато он услуги предлагает. Сшить мне платье. Починить крыльцо. Ну и так далее. Крышу крыл бизнесмен, который металлочерепицей торгует. Он ее по себестоимости берет, мастера своего пригнал. Ясно?

– Холодильник, – сказал Костин, – он нам подходит.

– Двухкамерный, – уточнила Татьяна, – внизу морозильник с ящиками, наверху полки. Из нержавейки. По рукам?

– Да, – принял решение Костин, – сейчас позвоню сотрудникам, они купят, привезут. Управятся, пока мы тут беседуем. Давайте начнем разговор. Не сомневайтесь, холодильник точно доставят.

Я полагала, что старуха ответит на его предложение категорическим отказом, заявит: «Без предварительной оплаты я не работаю». Но Молоканова повела себя иначе.

– Хорошо.

– Не боитесь, что вас обведут вокруг пальца? – не удержалась я.

Татьяна сложила руки на груди.

– Лампа! Я могу легко снять порчу. Но понимаешь, что те, кто на это способен, могут запросто энергетический удар тебе устроить. Желаешь попробовать?

– Нет, спасибо, – сказала я.

– Правильное решение, – одобрила Татьяна, – у меня еще не было случая, чтобы человек ушел, не заплатив. Ну, спрашивайте.

– Кем вам приходился Алексей Петров? – поинтересовался Володя. – Он же Парфений Агапьевич Морозов.

– Прямо не знаю, что ответить, – вздохнула владелица избы. – Много лет назад в церкви в Муркине батюшка мой служил алтарником. А Агапий Парфеньевич, отец Парфения, пел на клиросе, голос у него был потрясающий, стены от его баса гудели. Талант. Я-то в Муркине всю жизнь живу. А Агапий приехал, когда мне, может, лет шесть-семь было. Жена с ним прибыла, Марфа, и двое сыновей – Парфений да Иринарх, совсем они мелкие были. Родители воцерковленные, в храм на службу пойдут, мне велят за малышами смотреть. Вот я с ними везде и таскалась. Если дети штанишки намочат, их не отругают, а подзатыльник отвесят мне, отец строго спросит:

– Почему на горшок не посадила? Плохая из тебя нянька.

Мальчики подросли, но я-то все равно была старше! Им, например, пять, а мне десять, ну, может, одиннадцать. Теперь их из школы привести надо было, покормить. Взрослые пропадали на работе. В колхозе строго было с дисциплиной, в то время за прогул за решетку посадить могли. Иринарх с Парфением мне вроде братьев стали. Вот как-то так.

– И вы, наверное, знаете, что случилось в подземелье бывшего дома купца Радова? – задал вопрос дня Костин. – В нем располагался долгое время лагерь «Ежик с фонариком».

Татьяна пригладила рукой волосы.

– Кто ж вам сообщил о той истории?

– Нашлись люди, – обтекаемо ответила я, – но нам хочется услышать ваш ответ. Только без вранья.

Хозяйка наполнила чашки чаем.

– Вы мне холодильник, я вам правду. Таков договор-то. А я честно выполняю взятые на себя обязательства. Дети не всегда на отца-мать похожи, иногда они в дальнюю родню удаются. И подчас порядочному мужу достается гулящая жена. Агапий был положительный мужчина: честный, добрый, супругу любил, несмотря на то что отец ее… М-да. Про это промолчу, Марфа же…

Татьяна издала стон.

– Актриса была еще та! Идет по улице, глаза долу, волосы под платком, со всеми, даже с ребятишками, первая здоровается. Голос тихий, одежда скромная, для каждого слово доброе найдет. В деревне Марфу любили, уважали. Она была портниха знатная, в Москву часто ездила, клиентов посещала. У одного заказ взять, другому примерку сделать, третьему готовую вещь отдать. Зарабатывала прилично, имела справку об инвалидности. Болезнь какая-то у нее нашлась. Агапий отцу моему один раз сказал:

– Кабы не жена, сидеть бы нам на одной картошке, я-то почти ничего не зарабатываю. Марфа в семью деньги приносит.

Дома в Муркине у них не было, они снимали избу, жили не один год, их стали местными считать. Из-за Марфы в село подались, она в столице задыхалась. Один раз иду из школы, погода отменная, вот я и решила не по дороге топать, пыль от телег глотать, а через лесок пробежать. Свернула на опушку, да пошла не по той тропинке, заблудилась, вышла к какому-то дому. Вроде не жилой он, заглянула в окно. Матерь Божья! Там Марфа и наш председатель колхоза сами догадайтесь чем занимаются. Вот оно как! Убежала я оттуда, добралась до деревни, села на скамеечку у магазина, не знаю, что делать. Родителям рассказать? Стыдно ужасно. Придется ж объяснять, что видела. И тут Марфа со стороны леса к сельпо подходит: юбка длинная, на голове платок, глазки долу. Увидела меня, закудахтала:

– Питиримочка, устала небось? Я тоже утомилась, из города домой спешу. Слава богу, денег за работу дали. Пошли, угощу тебя конфеткой.

И потащила меня в магазин, вынула кошелек, а там денег! Полно! Тут-то я и сообразила: может, заказчик Марфе и заплатил, но и председатель ей за любовь отсчитал. Ничего я никому тогда не рассказала. Вот такая была Марфа. Двуличная. Притворщица, и один сынок ее, Парфений, в мамашу пошел. Знал, кому что сказать надо, чтобы получить профит. Вот Иринарх был простой, без вывертов. Мне он намного больше нравился. До двенадцати лет они в Муркине жили, потом в Москву уехали. Сельская школа наша знаний достаточных не давала. Агапий хотел, чтобы мальчики в институт поступили, он их как родных любил. И моя мама мечтала мне образование дать, заплатила председателю колхоза, тот поэтому не возражал, когда я стала ездить в райцентр, там школа-восьмилетка работала. Потом я в медучилище поступила, окончила его.

Татьяна замолчала.

– И родила девочку, – договорила за нее я, – которую ваша мать удочерила.

Молоканова взяла из коробки конфету.

– Трюфели люблю, самые вкусные они для меня. Ну был грех. Влюбилась не в того человека, а он мной попользовался да исчез. В гости к дачникам приезжал. Мама сразу поняла: дочь непраздная. Ругать не стала, сказала:

– Хорошо, что диплом медучилища получить успела.

И отправила меня в Тамбов к своей троюродной сестре – тете Кате. Я там у нее дома родила. Екатерина через пару месяцев младенца отвезла в Муркино. Я вернулась недели через три, а у меня сестра появилась. Как мама ухитрилась девочку на себя записать, я понятия не имела. Мамуля только незадолго до смерти рассказала, что она председателю колхоза условие выдвинула: или он помогает оформить Арину как удочеренного подкидыша, или мать расскажет его жене про кривые походы мужа направо и налево. Ну и все у нее получилось. Да, Арину родила я, но воспитывала ее моя мать. Я с ребенком пару лет провела, ждала, пока мамуле пенсию дадут. Как только это произошло, я на работу нанялась. Я очень хорошо к Арине относилась, но, наверное, у меня не было материнской любви. Девочка мне как сестра была. Я радовалась, когда она вышла замуж за Иринарха и когда Антоша родился. Иринарх тогда уже Игорем стал.

Татьяна оперлась ладонями о стол.

– Ладно, вытащу из тьмы на свет правду. Не знаю, о какой коллекции вы говорите, не слышала о ней никогда. А вот про клад, который Никита Шныркин спрятал от большевиков, я знаю. Все женщины в моей семье за сто лет прожили. Бабушка моя, Анастасия Макаровна, родилась в тысяча восемьсот девяносто девятом году, она хорошо знала Никиту, помнила день, когда он к ней прибежал и взмолился:

– Настя! Посиди в моей избе!

Она удивилась:

– Зачем?

Сосед зашептал:

– Елизавету Федоровну с младенцем в Москву везу. Если сегодня их не спрячу, завтра конец Радовым придет. Барыню убьют и крошку не пожалеют.

– Спрячь их скорей, – испугалась Настя.

– У меня переночуй, – попросил Никита, – Елизавета Федоровна не может все вещи с собой взять. Я ее багаж к себе занес, потом его ей переправлю. Сейчас, когда не известно, где она жить будет, неразумно с собой чемоданы таскать. На-ка тебе за помощь!

Сосед протянул Анастасии золотой браслет, она ахнула:

– Убери. Дорогая вещь. Не надо мне награды за услугу.

Никита оставил украшение на столе и убежал. Настя пошла к нему домой и увидела в спальне хозяина чемоданы, на их ручках висели ключи.

Татьяна пригладила волосы рукой.

– Анастасия тогда была юной девушкой. Честной, но любопытной, как кошка. Когда она заметила ключики, не смогла удержаться, открыла один кофр. А там!

Татьяна-Питирима протяжно вздохнула.

– Бабуля мне сказала, что внутри в коробочках хранились разные украшения. А кое-где просто драгоценные камни. Она очень испугалась, всю ночь не спала, тряслась, вдруг большевики в избу вломятся, ее убьют и сокровища украдут. Потом Никита вернулся и с новой просьбой обратился к Насте. Он ей рассказал, что в доме Радовых есть потайной ход, он ведет в храм, в подвал под алтарем. Никита чемоданы туда перетащит, а Настеньке надо постеречь в доме, большевики уехали, особняк разграбили, да вдруг вернутся в неподходящий момент. Анастасия честно ответила:

– Не хочу, страшно мне.

Никита у нее спросил:

– Когда Елизавета Федоровна тебе подарки делала, учиться определила, тогда ты ей кланялась, ручки целовала. А сейчас барыня в бегах, ничего доброго уже для тебя не сотворит. И что? Пусть все ею нажитое разграбят коммуняки? Ты теперь от Елизаветы Федоровны не зависишь и не станешь ей помогать?

Бабуле стало стыдно. Ночью они с Никитой отвезли на тележке чемоданы в господский дом. Верный слуга открыл тайный ход. Потом они спустили чемоданы, и Никита пошел проверить подвал под алтарем. Вернулся он расстроенный. Коридор, который вел из подвала дома в храм, был завален. И кофры они оставили в подземелье.

Татьяна подперла подбородок кулаком.

– Бабуля мне эту историю иногда на ночь рассказывала. И каждый раз добавляла к ней новые подробности. Я все воспринимала как сказку. Анастасия Макаровна была выдумщица да шутница. Любила она меня разыгрывать. Придет домой вся красная. Я к ней бегу.

– Бабуля, почему ты вспотела?

Она в ответ:

– Ой, внуча! Иду сейчас через лес, а из кустов… Змей Горыныч! Как закричит: «У-у-у!».

Я с визгом под кровать бросаюсь.

Рассказчица засмеялась.

– И ведь верила я ей. А когда повзрослела, перестала. Историю про чемоданы посчитала очередной сказкой от Анастасии. Но потом…

Питирима прикрыла глаза.

– Много лет прошло. И много чего за те годы случилось. Арина погибла по вине пьяного мужика. Иринарх тогда уже стал Игорем Петровичем, остался с крохотным сыном Антоном. Ребенка он сдал в круглосуточные ясли. Потом на лето взял да привез его в Муркино. Без предупреждения. Вошел в избу и говорит:

– Таня, посиди с малышом.

Вот здорово! Ответила я ему:

– О таком заранее договариваются, ко мне народ по записи ходит. Некогда с мальчиком тетешкаться. И он в ясли ходит.

Морозов давай меня упрашивать:

– В группе он с понедельника по пятницу. В выходные дома. Мне подработку предложили. Деньги позарез нужны. Ну, посиди, пожалуйста! Заберу Антона в воскресенье вечером, он смирный.

И что было делать? Пришлось согласиться. На дворе стоял ноябрь. Я Игорю строго сказала:

– Мне никто не помогает. Ни ты, ни братец твой. Никогда ничего не привезли, даже шоколадкой не угостили. Я не обижаюсь ни на кого, но раз вы со мной так, почему я должна вам помогать? Выручаю первый и последний раз. Не рассчитывай мне малыша на будущее лето спихнуть, с первого мая я в лагере «Ежик с фонариком» работать начну. Всегда на сезон к ним нанимаюсь.

Говорю, а сама думаю: а в этом году он откроется? В прошлом-то не работал, ремонт затеяли, не закончили, бросили. Раньше-то! Закроется сезон в сентябре, тут же рабочие придут, профилактику сделают, отопление проверят, газ, электричество, на зиму законсервируют. И с ноября топят помаленьку, чтобы не выстудилось здание. Оно старинное, бывший особняк, стены толстые, нельзя ему замерзать. Но советская власть закончилась, в стране наступил бардак, лагерь никому не нужен, его к зиме как надо не подготовили, и все! Лопнули трубы, денег на ремонт нет, летом дом закрытым стоял. Что на следующий сезон будет, неведомо. Прямо испереживалась я. Хоть и сказала Игорю, что клиенты косяком текут в мою избу, да это неправда. Люди приходят, но их мало. Обнищал народ, ему на хлеб не хватает.

Игорь мне в ответ:

– Арина давно мне сказала, что ты ее мать. Антон твой внук, имей совесть, помоги.

Я от злости онемела. Во! Теперь из меня бабку сделать хотят. Потом нашлись слова! Полаялись мы с парнем, устали, успокоились, сели чай пить. Игорь с Антоном у меня ночевать остались. Утром Морозов ушел, на пороге обнял меня.

– Тань! Если все удачно получится, я разбогатею, дам тебе денег. Много!

Я рассмеялась.

– Дай бог нашему теленку волка съесть. Не вляпайся в дерьмо. Время страшное, не лезь куда не надо. Ты научный сотрудник, вот и занимайся наукой.

– И сдохни с голоду вместе с ребенком! – буркнул он. – Ну, побежал я на станцию, а то опоздаю.

Он ушел, а я на кухню вернулась, в окно глянула и сильно удивилась. Чтобы на платформу попасть, надо налево свернуть. Игорь же направо потопал, а та тропинка только к лагерю вела. Стою, думаю: семь утра на часах. Электричка в шесть пятьдесят уже ушла. Следующая в семь сорок две. У нас не все поезда тормозят. До платформы черепашьим шагом минут десять, а бегом пять. Куда он опаздывает? Почему в «Ежик» направился?

Татьяна провела ладонью по лицу.

– Ну, а потом Игорь пропал. Я позвонила Парфению. Он тоже имя поменял, стал Алексеем. Мне это не понравилось. Как узнала про фокус-покус, тут же ему, как и его брату, заявила:

– Имя тебе отчим Агапий дал с любовью, заботился о тебе, хорошим отцом вам с братом стал. А вы его откинули. Негоже старших обижать. Неуважительно это.

Он рассмеялся.

– Кто бы говорил! Чего сама представляешься: «Я Татьяна!» Почему про Питириму молчишь?

Помнится, я здорово разозлилась, но объяснила:

– Выговорить трудно.

Он такую морду скорчил:

– А Парфений легче? А с отчеством вообще легко? Парфений Агапьевич?

Старуха сердито сдвинула брови.

– Я велела ему срочно ехать в Муркино.

Он примчался в обед.

– Что случилось?

Я на Антона показываю.

– Вот что. Игорь его оставил до вечера воскресенья. Сегодня среда. Где твой брат?

Парень в ответ:

– Понятия не имею. Мы с ним неделю не разговаривали.

Ну, я ему все и выложила про приезд близнеца, велела:

– Забирай ребенка. У тебя жена есть, вот пусть и присмотрит за ним. Я устала.

Он спорить не стал, увез Антона. В марте лагерь стали спешно ремонтировать. Уж где деньги взяли, не знаю. Сделали все тяп-ляп, открыли его, первая смена приехала. Я в начале сезона заболела, желудком маялась, температура высокая. Дней десять провалялась, еле-еле оклемалась, приплелась на работу. Наши бабы меня увидели, давай на все голоса звонить:

– Таня, у нас новый рабочий, Миша. Молодой, услужливый, воспитанный, аккуратный.

А мне все равно. Миша так Миша. Занялась делами, через час слышу знакомый голос.

– Добрый день, Татьяна, я Миша.

Поднимаю голову. О! Парфений, то есть Леша, стоит. Я сначала обомлела, потом подковырнула его.

– Не пойму никак. Ты нынче кто? Алексей? Михаил? Запуталась я совсем.

Он меня за руку схватил.

– Тише. Хватит про мое имя болтать.

Я ему в ответ:

– Просто скажи, как к тебе обращаться?

Он шепотом:

– Здесь я Миша. А в любом другом месте – Алексей.

Ну прямо шпионские страсти. Меня любопытство одолело.

– Почему?

Парень объяснил:

– Меня тут не оформляли официально. Дают конверт в конце недели. Никто налоги платить не желает, ни я, ни хозяин. Документов не спрашивали. Работа простая: возьми ящик, мешок, отнеси туда. Или принеси оттуда тюк с бельем. Не хочу, чтобы знали, кто я.

Я удивилась:

– Да почему?

Он злиться начал:

– Не хочу, и все.

Мне вдруг обидно стало.

– Вы с Игорем два сапога пара. Уж сколько я вам добра сделала, с детства мы вместе. И что? Уехали в Москву, про меня забыли. Сначала на лето хоть возвращались, а потом как утонули. Ничего про вас не знаю. Игорь нашелся?

Леша помрачнел.

– Нет.

Я продолжаю:

– Антон у тебя живет?

Алексей замедлил с ответом:

– Нет. В интернате он.

Я его укорила:

– Племянника выкинул из семьи!

Он скривился.

– А ты внука выгнала!

Вот и поговорили. И я решила относиться к парню как к чужому, вежливо, но и только. Работал он хорошо, все успевал, наши бабоньки его обожали. А потом у нас Шныркин пропал.

Глава 35

Молоканова покачала головой.

– Вот уж мы перепугались! Роман остался на пересменку. Чего греха таить, когда основная масса детей уезжала, весь состав от воспитателей до нянечек расслаблялся. Занятий у тех, кто в лагере, нет. Дети по территории бегают, только купаться их водят. Ребята почуяли свободу, давай безобразничать, спать их вечером не уложить, утром не поднять. Слава богу, хоть мало их было.

Татьяна сняла шаль.

– Уж даже не знаю, как его сейчас называть, чтобы вы не запутались? Парфений? Алексей?

– Лучше Алексей, – подсказал Володя.

– Так он еще и фамилию поменял! – сердито добавила Молоканова. – Стал Петровым! Чем ему Морозов не угодил? И отчество в мусорную корзину отправил! Алексей Николаевич Петров. Каково?

– М-да, – крякнул Костин, – нашли Шныркина?

– Слава богу, да, – поморщилась хозяйка, – иду по коридору, смотрю, Алексей Романа ведет. Тот как сомнамбула был. Я к ним бросилась: «Где обнаружил героя?» Алексей на ходу:

– В кладовке сидел.

Вот уж я удивилась.

– Мы ж ее всю обшарили!

Алексей головой мотнул.

– Не знаю, где и что вы искали. Шныркин там за мешками со всякой дрянью прятался.

Потом мать мальчишки приехала, пообещала позвонить куда следует, пожаловаться, дескать, доверила нам сына здорового и веселого, а сейчас получает больного.

Татьяна опять подлила чаю, правда, на сей раз только в свою чашку.

– Осенью «Ежик» закрылся, заведующая нам сказала: «Не знаю, что дальше будет. Вроде лагерь хочет бизнесмен купить. Если получится, мы все на прежних местах останемся». Зима пролетела, весна пришла. апрель настал, звоню заведующей с вопросом: «Рассчитывать мне на работу или где в другом месте искать?» Она мне радостно: «Таня! Лагерь теперь принадлежит кому-то богатому. Он пока ничего ремонтировать, менять не собирается, но первый заезд планирует в самом конце июня, а заплатят как обычно». Я обрадовалась. В конце мая мне мысль в голову пришла…

Татьяна смутилась.

– Стыдно в этом признаваться, да вы спрашивать будете, зачем я в начале июня ночью поперлась в лагерь.

– Зачем? – тут же повторил Костин.

– Белье мое постельное износилось, – призналась хозяйка, – сплошные дыры, не зашить. А в лагере много комплектов целых. Дом топится, все хорошо сохраняется. Вот я и надумала: возьму пару комплектов потихоньку, и дело в шляпе. Здание заперто, но сторожа нет. И я знала, что окно кухни снаружи легко открыть. Надо в щель рамы узкое лезвие ножа всунуть, задвижку сдвинуть. Ну и потопала ночью, чтобы никто не видел. Не воровка я. Просто денег нет, а бельишка не найти было. Все в стране пропало, когда коммунистов прогнали. Впрочем, простыней-пододеяльников и при прежней власти было не достать.

За полночь, деревня спит. Тропа изгибистая, иду я, впереди последний поворот, потом надо на боковую тропку свернуть, метров двести еще, и задний вход в дом увидишь. Выруливаю, значит, на финишную прямую. Ба! Во дворе машина стоит! Иномарка. Я в них не разбираюсь, но в деревне ни у кого такой нет. Я рот открыла, замерла. А из дома выходит… Алексей. В руках у него два чемодана, старых таких, древних. Полнолуние, луна здоровенная прямо над землей висела. Светло было. Я в кусты шарахнулась, села. Алексей меня не видел, а он как на ладони. Забросил он поклажу в автомобиль и ушел. Скорехонько вернулся, опять чемоданы принес. Три раза так ходил. Потом он припер мешки, самые обычные, дерюжные. Вынул из багажника саперную лопатку и в лес подался, потащил туда кули. Ходил не один раз. Потом дом запер, уехал. Я сижу в кустах, трясусь, боюсь выйти, наконец, с духом собралась, помчалась в село. До утра вертелась в кровати, вопрос в голове вертелся: откуда у него ключи от здания?

– Что Алексей в чемоданах унес? – поинтересовалась я.

Бабка вытерла салфеткой лицо.

– Ну… Не знаю…

– Вроде там в списке еще стиральная машина есть, – вкрадчиво напомнил Костин.

Хозяйка подперла кулаком подбородок.

– «Прачка» новая мне очень нужна, старая то не отжимает, то так воду выдавит, что на белье дырки образуются! Горе одно. Ладно, выложу правду.

– А до этого лгали? – уточнила я.

Глаза бабули потемнели.

– Могу, как все, соврать. Но у нас уговор с вами, поэтому и про свой поход за бельишком я честно сообщила. Не красит меня это, но я человек старого воспитания, для меня уговор дороже денег. Отсюда и полная правдивость.

Я решила не напоминать Татьяне-Питириме про холодильник и добавленную к нему стиральную машину, просто задала вопрос:

– Знаете, что Алексей выносил?

Рассказчица уставилась на меня.

– Чемоданы древние, им лет сто. Таких теперь нет. Точно не знаю, но я подумала: наверное, он утаскивает драгоценности Елизаветы Федоровны. Да только это мои фантазии. Хотя… Я с ним больше не встречалась, Случайно, спустя не один год, узнала, что Петров быстро разбогател. А где он деньги на первый свой музей взял? Если и правда ценности Радовых уволок, то вопросов нет. А мешки… Охо-хо! Плохое дело! Очень! Он сначала по два куля в лес таскал. Потом, похоже, устал, один попер, да споткнулся, упал, куль дерюжный тоже плюхнулся, разорвался, вывалилась…

Татьяна закрыла лицо руками.

– Одежда. Куртка, сапоги, еще какие-то вещи, кости вроде в них были.

Алексей вскочил, побежал к машине, достал новый мешок, давай в него запихивать то, что выпало. Руки у него в перчатках были, в резиновых, толстых. А я одежку узнала! Сапоги красные, вверху у них темная полоса, куртка «серебряная» с капюшоном, на нем мех ядовито-зеленый. Игорь ко мне в таком наряде заявился, когда Антона привез. Помнится, я засмеялась:

– Эй, ты чего попугаем вырядился? Сапоги, куртка прямо как у клоуна.

Он ответил:

– В секонд-хенде нашел, на мой размер только это и было.

Татьяна всхлипнула.

– Ноги мне прямо парализовало. Вот где Игорь! Я с собой не совладала, закричала:

– Ты брата убил!

Алексей подпрыгнул, увидел меня, сел на землю, заплакал и все рассказал. Они с Игорем решили разведать: есть ли в подземелье чемоданы, но вдвоем боялись не справиться. Договорились с двумя приятелями. Приехали в лагерь, открыли черный ход. Помощники первыми вниз пошли. Игорь Леше шепнул:

– Делиться с ними придется, если там чего есть.

А снизу уже кричат:

– Чемоданы тут!

Алексей хотел спуститься, но Игорь его остановил:

– Нет. Отойди в коридор. Не хочу богатством делиться, наше оно. Я прихватил «газовуху» и противогаз. Я сейчас к ним пойду один, газ пущу, сам выскочу. Подождем недельку, отрава развеется. Вернемся, и все наше будет. Трупы никогда не найдут.

– Я с тобой пойду, – решил Алексей.

– Противогаз один, я справлюсь! Отойди подальше, лучше во двор, – велел брат.

Леша послушался, прождал долго на улице. Никто не вышел. Ему стало жутко, он понял: с Игорем беда. И пошел в дом. А там запах! Алексей дыхание задержал, окно выбил, на улицу выбежал. Долго потом его тошнило, рвало. Через несколько часов вошел в дом. Там уже не воняло, вход в подвал оказался открыт. Леша закричал:

– Игорь! Игорь!

Нет ответа. Петров сообразил, что брат погиб, закрыл тайный ход и уехал. Что там случилось? Он не знал. Может, Игорек не успел противогаз надеть? Но чемоданы-то внизу остались и тело брата там. Вот Алексей спустя время и нанялся рабочим в лагерь, назвался Мишей. Ему в голову пришло: вдруг Игорь его обманул, как-то сбежал, все унес. Алексей Романа подбил в подземелье спуститься. Сам побоялся, вдруг газ еще работает. Остальное вы знаете.

Володя вынул из сумки айпад.

– Алексей и Игорь близнецы?

– Да, – подтвердила Татьяна.

– Значит, внешне они похожи? – продолжал Костин. – Или нет?

– Посторонние их отличить не могли, но я братьев никогда не путала, – заверила Питирима.

Костин открыл планшетник.

– Перед вами три фото, их нашел наш компьютерщик. Юноши на них одного возраста. Можете определить, где Игорь, а где Леша?

– Первый! Вот Игорь! – ткнула пальцем в снимок Молоканова. – Уголки рта чуть опущены. А еще он в детстве упал, распорол о куст одну бровь, на ней образовалась лысинка. У Алексея губы ровные, примет особых нет. Его фотка слева.

– А посередине кто? – полюбопытствовала я.

– Антон, сын Игоря, – без задержки ответила Татьяна.

– Как вы его быстро узнали, – удивилась я, – последний раз видели, когда мальчик в коляске лежал.

– Логику включила, – объяснила пенсионерка, – все три фото как одно. Близнецы сразу видны. У Игоря сын. Все ясно. Он копия отца!

– У Алексея тоже сын был, – заметила я. – Почему вы сразу определили, что перед вами Антон?

Татьяна накинула на плечи шаль.

– Решила меня на вранье поймать? Думаешь, встречалась я с внуком? На губы глянь. Углы рта вниз опущены. Как у Игоря. У Алексея нет такого. Но это не все! Слушай дальше.

Глава 36

– Кто-то повадился ставить свою машину на место Захара, – сказала я, войдя в офис, – я сфотографировала номер нахала. Уже не первый раз джип вижу.

– Почему Рамкин молчит? – удивился Костин, взяв телефон.

– Сейчас придет, мы у него и спросим, – предложила я.

– Петя, проверь-ка, чья машина паркуется в нашем гараже, там, где положено стоять Захару? – попросил Костин и сообщил номер.

– А вот и я, – сказал Рамкин, – заглянул в буфет, принес всем булочек.

– Кто? – уточнил в трубку Вовка. – Правда? Не ошибаешься?

– Вкусные, с маком, – нахваливал сдобу Захар, выкладывая ее на тарелку.

– Парень, ты купил новые колеса? – спросил Костин у компьютерщика.

Я опешила.

– Дорогущий джип принадлежит Захару?

– Да, – подтвердил Володя, – он охране дал новые данные.

– С ума сойти! – воскликнула я. – Ты где денег нарыл?

Рамкин молчал.

– Отвечай, парень, – потребовал Володя.

– Я кредит взял, – прошептал Захар.

– С ума сошел? – закричали мы хором.

– Сколько твоя тачка стоит? – спросил Костин.

– У тебя же ипотека! – ахнула я. – Как тебе еще один кредит дали?

Захар опустил глаза.

– Друг в банке работает, он помог. Моя тарантайка умерла. Не пешком же мне ходить.

– Зачем брать безумно дорогую тачку? – налетела я на Захара. – Теперь полжизни часть зарплаты будешь отдавать.

– Да ты просто баклан тупой, – вскипел Вовка, – я катаюсь на бюджетной машине. И Лампа тоже, а она, между прочим, жена Вульфа. С деньгами у них в семье намного лучше, чем у тебя.

– У самого Макса не дешевка в гараже стоит, – огрызнулся Захар. – И вообще, какое ваше дело? Купил и купил. Я вам не мальчик, чтобы отчет давать. Давно вырос.

– А мозг как у младенца остался… – начал Костин и осекся, потому что в кабинет вошла Петрова.

– Доброе утро, – поздоровалась она.

– Мы готовы рассказать вам все про Муркино и большой куш нищей герцогини, – сообщил Костин, глядя на Анастасию Егоровну.

– Как ваше самочувствие, может, лучше подождать с объяснениями? – спросила я. – Ваши родные в реанимации.

Петрова махнула рукой.

– Говорите. Хочу знать правду. И я должна вам заплатить.

– Нет, – сказал Володя, – для вас расследование бесплатное.

– Спасибо, – прошептала Анастасия, – наверное, надо возражать, но у меня с деньгами совсем плохо. Костя не в реанимации, он в психиатрической клинике, его подозревают в попытке отравить меня, жену, сестру и ее мужа. Следователь сказал, что доказательств нет, но кто еще мог сдобрить паэлью ядом? Не знаю, как дальше жить. Полицейский предположил, что мой сын для отвода глаз решил съесть кусочек паэльи, наверное, думал, что слегка отравится. Но яд подействовал на его мозг. Это ужасно. Почти нет шансов, что Костя выйдет из больницы. Поскольку основной подозреваемый безумен, то никто в полиции расследованием заниматься не намерен. Навряд ли вы сообщите что-то более страшное, чем то, что уже случилось!

– Анастасия Егоровна, – сказал Володя, – мы решили проверить Федора, уточнить, какой квартирой он владеет. Кстати, вы у него в гостях бывали?

– Нет, – ответила клиентка. – Зачем?

Костин налил в стакан воды и поставил его перед Петровой, потом продолжил:

– Федоров Харитоновых в Москве много, но они никак не подходят по возрасту вашему.

– Увы, – заявил Костин, – вы к нам вместо Феди приводили Антона Игоревича Морозова, судимого за мошенничество, отсидевшего два года, вышедшего по амнистии. Воспитывался он в детском доме. Его отец, Игорь Морозов, брат-близнец вашего мужа. Может, Алексей Николаевич и был когда-то донором спермы, этого мы не знаем и узнать не можем, но Антон рожден в законном браке, его мать звали Ариной, она дочь Питиримы Молокановой.

– Нет, нет, вы ошибаетесь, – пробормотала Анастасия Егоровна, – у Леши не было родственников. Он приехал из провинции…

Володя пододвинул стакан с водой поближе к Петровой.

– Сейчас постараемся все вам объяснить.

Костин стал подробно рассказывать то, что мы узнали. Анастасия Егоровна молча слушала, потом спросила:

– Значит, Леша украл чемоданы с драгоценностями? Те самые, которые Никита Шныркин много лет назад спрятал в подвале бывшего особняка Радовых?

– Да, – подтвердил Володя, – у этих украшений непростая судьба. В дневнике, который вел Емельян Федосеевич, написано, что некая дама, которую прозвали нищей герцогиней, сбежала от отца, прихватив сокровища. Часть того, что стащила непокорная дочь, увез молодой купец Радов. Никита Шныркин спрятал чемоданы в подвале барского дома. Елизавета Федоровна так и не получила драгоценности, верный слуга внезапно умер, не указав, где спрятал клад. Но о том, где находились чемоданы, знал Агапий Морозов. Каким образом о тайнике прознали близнецы, которых Агапий усыновил и очень любил, мы не выяснили. Вероятно, будучи подростками, они просто подслушали разговор отца и матери. Дети выросли, в стране сменилась власть, Игорь и Алексей решили добыть сокровища нищей герцогини. Игорь погиб, отравился газом, которым собирался убить людей, помогавших ему с братом отыскать чемоданы. Но не смог убежать из подземелья, где бросил «газовуху». Алексей получил сокровища в единоличное пользование, начал бизнес, разбогател. А вам ничего не рассказал об истоках своего капитала.

– Нет! Я впервые слышу эту историю, – прошептала клиентка, – я очень устала. Мне надо отдохнуть. Можем продолжить этот разговор вечером?

Костин замялся, а я честно ответила:

– Извините, не получится. Нас пригласили на вручение премии.

Анастасия не стала спорить.

– Тогда завтра.

Глава 37

Когда клиентка ушла, Володя налил себе кофе и пробормотал:

– Странное ощущение. Вроде мы разобрались, а нет удовлетворения от завершения работы. Когда я служил в полиции, порой отправлял в архив «висяки». При этом неприятные эмоции испытывал. Не смог, не справился, не нашел. Вот и сейчас почему-то мне не по себе.

– У меня тоже остались вопросы, – призналась я. – Анастасия, рассказывая про своего мужа, сообщила, что он приехал из провинции, жил в общежитии, отца не знал, а мать-пьяница даже имени своего случайного любовника не помнила. Алексей получил золотую медаль и поступил не куда-нибудь, а в МГИМО. Там и познакомился с будущей женой. Странно все это.

Володя пустился в объяснения:

– В советское время даже в элитный институт международных отношений, кузницу будущих дипломатов, юристов, журналистов, мог поступить простой выпускник. Золотая медаль и экзамен, который такой поступающий сдал на отлично, открывали перед ним все двери…

– Слово «странно» относится не к тому, что Леша поступил в МГИМО, – остановила я приятеля, – странно, что отец-генерал не проверил жениха дочери под микроскопом. Не выяснил, из какой он семьи. Мой папа мигом бы разобрал претендента на руку дочери по косточкам, но еще более удивительно, что парень, у которого были и мать, и порядочный отчим, прикинулся нищим отпрыском алкоголиков.

– Может, он таким образом хотел проверить чувства невесты? – предположил Захар. – Посмотреть: любит ли она его так, что согласится связать свою судьбу с человеком из социальных низов?

– Глупо это, – поморщился Костин, – девушка будет готова на край света с женихом податься, а ее родители шлагбаум опустят.

– Люди не всегда поступают умно, – отбил мяч Рамкин.

– Меня вот еще что смутило, – продолжал Костин. – Анастасия Егоровна – воспитанная дама из непростой семьи. У нее правильная речь. Не слышал от нее: «ихняя», «ложить взад» и прочих выражансов.

– У Анастасии Егоровны лексика интеллигентного человека, – кивнула я. – Что в этом необычного? Петрова не говорит как тринадцатилетний подросток из семьи асоциальных элементов.

– Вот-вот, – кивнул Володя, – но когда она с Валентиной сидела в нашем офисе, то в пылу разговора произнесла: «Мусор метет». Речь шла о Константине. Муж Валентины, который ранее жену любил, уважал, хвалил, внезапно на нее стал «мусор мести», значит, он завел любовницу. Мусор метет!!! «Попутал берега», «отрицаловка», «правильная хата» – все это сленг уголовников. Ну да, он внедрился в нашу речь в девяностых годах, в бандитское время. Сейчас его используют люди, которые не следят за своим языком, или представители криминальных структур. «Мусор метет» – выражение не для леди.

– Когда нервничаешь, еще не такое скажешь, – вздохнула я.

– Ты во время истерики крикнешь: «Он сел на колеса»? – прищурился Костин.

– Скорей всего, нет, – пробормотала я, – наверное, воскликну: «Он стал наркоманом». Но если меня довести до крайности, то…

– Лампа, оборот «он сел на колеса» не имеет никакого отношения к наркотикам, – остановил меня Костин, – он означает: находиться в бегах, скрываться. Работая в полиции, волей-неволей освоишь феню. А ты даже не поняла, о чем речь. Анастасия же знает выражение «мусор мести». И это странно. Да и вообще все удивительно! Нуаре рассказал историю с похищением коллекции. Она тут при чем? Кто беседовал с Татьяной-Питиримой в избе, чей голос ты слышала, когда очнулась? Вся история, которой мы занимались, напоминает мне…

– Компот из овощей и фруктов, он вроде ничего, но совсем невкусный, – перебила его я.

И тут у меня зазвонил телефон.

– Ты где? – спросил Макс. – Прямо из аэропорта я направлюсь на вручение премии, перекушу по дороге. Домой не успеваю.

– Во сколько начало? – уточнила я.

– В девятнадцать, – напомнил Вульф.

Я встала.

– Поеду домой, наряжусь по полной программе.

– Вот и хорошо, – обрадовался муж, – наконец сходим на мероприятие, как обычные люди, отдохнем. До встречи.

Я бросила мобильный в сумку и ринулась к двери.

– Эй, эй, – попытался притормозить меня Вовка. – Ты куда?

Я обернулась.

– Надо почистить перья и явиться на тусовку во всем блеске.

– Встретимся там прямо в зале, – кивнул Костин, – распечатай приглашение, оно в почте.

Глава 38

Наши места оказались в первом ряду.

– Мне будет удобно выходить за призом, – заметил Макс.

– Почему тебе? – удивился Костин.

– Мне тоже хочется, – заметила я.

– Значит, пойдем втроем, – согласился Вульф. – Лампа, ты шикарно выглядишь.

Я улыбнулась. Вот объясните, почему, если я целый день готовлюсь к торжеству, заранее делаю прическу, профессиональный макияж, покупаю модный наряд, туфли, то всегда выгляжу не лучшим образом. А если как сегодня: примчалась домой, схватила старое платье, наспех вымыла голову; волосы высохли, пока я носилась по квартире; села в машину, мордочку красила, стоя у светофора, – если все кое-как, на скорую руку, то я выгляжу королевой!

– И одна серьга в ухе очень оригинально, – сказал Макс, – не знал, что это модно.

Я вытащила из сумочки зеркальце. М-да. Сережка и впрямь одна. Вторую я просто забыла надеть.

– Мы с тобой отстали от моды, – согласился Костин, – а Лампудель на пике, у нее и туфли крутые! Правая белая, левая черная.

Теперь мой взгляд переместился на ноги. Перед Новым годом я купила на распродаже очень красивые туфли. По цене одной пары можно было брать две разного цвета. Я схватила черные и молочные, понятно почему, они подойдут ко всему, и поставила их в гардеробе рядом. А поскольку я очень торопилась, то не заметила, что влезла в разные туфельки. Моя машина стояла в подземном гараже, сапоги я не взяла, помчалась к тачке в парадном виде. Остается лишь надеяться, что все присутствующие подумают, как Вовка, о моей безудержной креативности.

Раздалась барабанная дробь, в зале погас свет, на сцене он, наоборот, ярко вспыхнул, и появился Гриша Стеклов, он начал без вступления:

– Нам десять лет. И в этот день мне хочется рассказать о человеке, который, сам того не подозревая, подсказал мне идею создания телеканала «Правдивый розыгрыш». Это Макс Вульф!

Луч прожектора упал на моего мужа, я покосилась на него и поняла, что он удивлен.

– Да, да, Макс, это ты, – рассмеялся Гриша. – Вульф любитель пошутить над приятелями.

Я ухмыльнулась. Это правда.

– Сейчас он остепенился, – продолжал Стеклов, – но раньше! Огонь! Не всем шутки Макса нравились. Лично я на него жутко обиделся. Собирался жениться, дошел до загса, и тут Вульф разыграл целый спектакль, представил меня уголовником, сбежавшим из лагеря. Прямо в загсе появилась пьяная «мамаша» жениха, три его брата с наколками. Родители невесты в это поверили, и…

– Макс, – закричал женский голос, – я понятия не имела о том, что Гриша уже кого-то звал под венец!

Я всмотрелась. В ложе, справа от сцены, стояла стройная женщина.

– Если кто не знает, то там Софья, моя жена, – пояснил Гриша.

– Вульф, после вручения премии я расцелую тебя, – продолжала женщина, – и пусть мне Лампа глаза выцарапает. Я очень рада, что ты ему сорвал первую свадьбу.

Зал захохотал.

– Да я и сам рад, – подхватил Стеклов, – но радость пришла через пару лет, когда я встретил Соню. До этого зело зол был, однако высказал Максу все, что про него думал, хотел отношения разорвать.

У меня по спине побежали мурашки, руки стали ледяными, а Гриша вещал дальше:

– Вульф возьми да и скажи: «Я тебе разрешаю меня разыграть. Сделай спектакль лучше того, что я поставил. И будем квиты». В моей голове мигом созрела идея агентства приколов! И я его создал! Потом открыл телеканал «Правдивый розыгрыш». Когда прибыль пошла, я Макса простил.

Присутствующие опять засмеялись.

– И сегодня, в день десятилетия, я хочу вручить Вульфу и лучшим представителям его команды, любимой жене Евлампии, верному другу Владимиру, приз! Но до того, как они получат эксклюзивную статуэтку, над которой трудились лучшие мастера… Макс! Ты предложил мне разыграть тебя. Да так, чтобы переплюнуть на этом поле тебя, Вульфа. Я принял вызов. Ты стал участником нашего розыгрыша. Мы готовили его очень долго. Больше года! И я горжусь тем, что не нанимал актеров. Ты бы сразу почуял профессионалов! Мы подготовили простых людей, самых обычных! Поверьте, они гениальны. Вульф, ты понял, что произошло? Дело Анастасии Егоровны Петровой. Все записано! Сейчас вы увидите. Я временно исчезну. Макс, наслаждайся.

Прожектор погас, зато вспыхнул экран. Я увидела Анастасию Егоровну, которая держала в руках коробку.

– Можем начинать? – спросил чей-то голос.

– Да, – кивнула моя соседка, – ох, боюсь! Вдруг не получится? Не смогу сделать все как надо?

– Вы умница, талант, – произнес тот же баритон, – хотели стать актрисой. Вы прекрасно справитесь! Ну! Вперед без страха. Вы и ваша семья потрясающие. Все у вас получится. Помните, сколько денег заработаете. Они вам нужны?

Анастасия кивнула и нажала на звонок.

– Кто там? – спросил женский голос.

– Я, впустите меня, – сказала моя соседка.

Диалог продолжился:

– Не вижу почему-то вашего лица.

– Ой, неужели не узнали свою подружку?

– Не вижу вас.

– Так по голосу ясно. Это же я. Моя Лаурочка на днях вашей Фире ухо расцарапала.

– Анастасия Егоровна?

– Ну, конечно, откройте, дорогая.

Дверь распахнулась. На пороге стояла… я.

Макс взял меня за руку. А действо стало разворачиваться…

Сколько времени длилось видео? Не знаю. Мне оно показалось бесконечным. Когда зажглись люстры, я шепнула Максу:

– Посмотри, я, наверное, краснее помидора?

Вульф поцеловал меня в щеку.

– Все отлично. Это просто месть. Сделай вид, что тебе смешно.

На сцену снова вышел Стеклов. Он улыбался во всю физиономию.

– Макс, ну как? – спросил он.

– Супер, – ответил Вульф, – мы здорово повеселились!

– Да, да, да, – добавил Костин, – правда смешно. Лампа, как мы назвали это дело?

Я встала.

– Можно мне на сцену?

– Солнышко, я тебе все разрешаю, – сказал Григорий.

Я поднялась по ступенькам и встала у микрофона.

– Мы назвали это дело «Компот из овощей и фруктов». То, что невозможно превратить во вкусный напиток. Из всех щелей торчали уши! Зачем Питирима-Татьяна рассказала мне про ключника, а? Какое отношение эта история имела к расследованию?

Стеклов махнул рукой, из кулисы вышла бабка, которая на ходу заговорила:

– Ну, про ключника в сценарии не было ни слова. Я сама про него сочинила.

– Зачем? – усмехнулась я.

– Интересная такая байка, – ответила старушка.

Я посмотрела на Григория.

– Режиссер неплохо поработал с артистами. Можно их всех позвать? Но ему следовало объяснить им: «Люди, давайте без отсебятины, а то получится капустник». Так и вышло.

– Да они только этого и ждут, – потер руки Стеклов, – искупайте наших ребят в аплодисментах.

Из-за бархатного занавеса потянулась вереница людей. Когда на сцене выстроились все участники розыгрыша, я их похвалила:

– Вы молодцы. А где Рваный Лис, который подсказал нашему сотруднику имя князя Нуаре?

Стеклов ударил себя кулаком в грудь.

– Оцените мой ум. Восхититесь подготовительной работой. Мы узнали все про друзей ваших сотрудников. Но его тут нет.

– Потрясающе, – согласилась я, – хотя это совсем не трудно, вы зашли в соцсеть и получили что надо. Князь Нуаре!

– Да, мой ангел, – улыбнулся Альберт Алексеевич, – я был честен с вами. Все, что мы с Лукрецией сообщили про наших родителей, – правда.

– Только приврали насчет украденной коллекции американца, – подчеркнула я. – Зачем?

– Да его память подводит, – объяснила Лукреция, – он забыл про большой куш нищей герцогини, зато вспомнил про коллекцию камней. Ее и правда украли, но давно. У него склероз: то, что сегодня утром случилось, как ластиком стерло, а события пятидесятилетней давности он помнит. Накосячил брат, но все равно здорово сыграл.

– О! Роман Шныркин, – обрадовалась я, – вы сейчас не будете плакать?

– Нет, – улыбнулся парень, – но ведь я был хорош!

– Очень, – похвалила я, – все талантливы. Но маленький косячок! Тетушка у двери в клинику, куда я приехала к Роману, не участвовала в розыгрыше, она сказала врачу, который прекрасно исполнил свою роль: «В третьей палате не наш мужик сидит». И это подтвердило наши сомнения. Признаюсь, мы сначала поверили Анастасии, но чем дольше занимались этим делом, тем отчетливее понимали – что-то тут не так. Во-первых, у дочери Питиримы Арины огромная разница в возрасте с мужем Игорем. Она родилась, когда ему исполнилось 15 лет. Везде нестыковки во времени. А с лагерем вообще ерунда. Откуда там взялись скелеты, которые видели Рома и Паша, если Алексей с братом были там около года назад? Игорь, что так быстро разложился до костей? И много чего еще. Ну да ладно. Это было увлекательно. Спасибо. Единственное, что мне не понравилось, – это снотворное, которым меня угостила Питирима-Татьяна.

– Крошечку всего подсыпала, кто же знал, что тебя так унесет? – вздохнула Молоканова.

Я дернула Стеклова за рукав.

– Ваши актеры слишком любят импровизацию. Зачем семью Петровой-то отравили? А? Эта линия к чему?

– Лампулечка, это мне в голову пришло, – защебетала моя соседка, – действие разыгрывалось вяло, тягомотно. Вот мы с Тиной и решили внести яркие краски.

Зал захохотал.

Я посмотрела на счастливого Стеклова и незаметно, но больно ущипнула себя за запястье. Давай, Евлампия Романова, ты справишься, ты лучше тех, кто стоит сейчас на этой же сцене. Не знаю, каким образом Гриша вынудил всех этих людей участвовать в своем спектакле. Понятия не имею, как он расплачивался с ними: деньгами или услугами? Или заставил участвовать шантажом? Да мне это и неинтересно. Но я сейчас имею возможность испортить Стеклову его торжество. Надо только убедительно сыграть свою роль. Так, чтобы все поверили. Давай, Лампа, ты справишься.

Я весело улыбнулась.

– Прости, Гриша! Но мы знали, что являемся участниками твоего розыгрыша. Питирима угостила меня снотворным. Зачем?

– Я хотела… – начала старуха.

Я отмахнулась от нее, как от назойливой мухи.

– Ваш ответ мне не нужен и не интересен. Все поняли, что это спектакль. Итак, меня опоили зельем. Но я заснула не на сутки. Почему? Не важно. Питирима считала, что я дрыхну, и позвонила организатору. Конечно, Стеклов купил себе номер на чужое имя. Зачем Питирима ему звонила?

– Я хотела… – снова начала бабка.

– Ой, да ясно, – опять оборвала ее я, вытащила телефон, включила запись и приставила трубку к микрофону.

Зал затаил дыхание.

– Вам ясно? – засмеялась я. – Жадная Питирима, которая, кстати, и с нас потребовала холодильник и стиральную машину, испугалась, что ее надуют, не заплатят, и вызвала к себе Стеклова. Да, да, с ней говорил Гриша. Мы это сразу поняли, услышав его слова: «Зело зол однако». Спящая я стала гарантией получения денег Питиримой. Если ей не заплатят, она меня разбудит и выложит мне правду. Григорий это понимал, поэтому приехал и расплатился. Хрипел он потому, что простудился. Костин обработал запись с помощью компьютера, есть программа, восстанавливающая истинный голос того, кто говорит. Да, Володя?

Я посмотрела в зал. Ну, Костин, не подведи.

– Детский сад, – расхохотался Вовка, – за пять минут я все очистил и услышал голос Гриши. Анекдот просто! Да еще это его «зело зол». Он пару минут назад опять так выразился.

– Нам просто стало интересно, – продолжала я, – как Гриша закончит эту историю? Не зря же он нас позвал, премию вручает. Звонил, беспокоился, мне напоминал, слишком суетился. И вот мы здесь! Спасибо, Гриша, было весело! Правда, Макс? Иди сюда! Вова, ты тоже!

Вульф поднялся на сцену и взял у меня микрофон.

– Гриша, прости меня за тот глупый розыгрыш. С другой стороны, из-за него ты теперь женат на прекрасной Сонечке. Ну да, мы раскусили твой замысел благодаря Лампе, которая вовремя проснулась и сделала запись. Но дали тебе возможность завершить начатое. Почему? Мы с тобой оба гениальные создатели розыгрышей. Давай объединимся? Представляешь, каких дел мы вместе наворочаем?

– Только меня, ребята, не трогайте, – закричал кто-то из публики, – мне уже страшно!

Макс протянул руку Стеклову.

– Мы вместе, как раньше?

Гриша заставил себя улыбнуться и обнял Вульфа.

– Два идиота помирились. И это прекрасно. А приз мы отдадим Лампе! Сонечке корзину цветов. Что бы мы делали без наших жен?

Эпилог

Когда мы сели в машину, Вульф сказал:

– Ты была неподражаема.

– Мне очень хотелось стукнуть Григория по голове скалкой, – призналась я.

– Я подумаю о мести, – протянул Вульф.

– Ой, не надо, – попросила я, – заройте топор войны, хватит уже!

– Ладно, – неожиданно согласился Макс. – А ты умница, отлично выступила на сцене, вытащила нас из неприятной ситуации.

Я молча смотрела в окно. Да, порой мне удается найти выход из непростых приключений, но лучше вообще не вляпываться в них. Впрочем, у меня хватает ума не совершать совсем уж глобальные глупости. Никогда не возьму кредит, как Захар, не куплю джип за огромные деньги…

Внезапно у меня заледенели ноги, руки, мороз пополз по коже.

– Что с тобой? – испугался Вульф. – Тебе дурно? Тошнит?

– Там есть свободное место на парковке, – прошептала я, – встань, пожалуйста. Выслушай меня.

Муж выполнил мою просьбу и взял меня за руку.

– Что случилось?

– Питирима-Татьяна, Анастасия Егоровна, ее невестка, Антон, Федор и все остальные водили нас за нос, – сказала я, – понятно, что никто из них не работал даром.

– Ну, да, – согласился Макс, – похоже, Стеклов врал, что он простил меня. Гришка страстно хотел мне отомстить. Если ты извинил человека, не станешь тратить уйму денег и времени, организовывать масштабный спектакль, платить ему той же монетой. Хотя моя затея ничего мне не стоила, я придумал и осуществил ее за пару часов в порыве вдохновения.

– Вроде все вопросы сняты, – сказала я, – множество нестыковок объясняется желанием артистов разнообразить сценарий собственным творчеством. Стеклов отлично поработал, нашел непрофессиональных актеров, лицедеев и фантазеров по жизни. Всем прилично заплатил. Прекрасный розыгрыш получился. Все события вымышлены. Купца, который получил большой куш нищей герцогини, не существовало, чемоданов с сокровищами тоже. Но! Захар нашел в интернете сведения о купце Радове. Рамкин первым предполагает, что Питирима-Татьяна родила ребенка. Он же обнаружил на сайте лагеря «Ежик с фонариком» снимки воспитанников, список с именем Романа Шныркина. И Павла Цапкина тоже наш ретивый мастер интернет-поиска откопал. Но такого человека нет и не было! Как Цапкин оказался в сети?

Я выдернула из держателя бутылку с водой.

– Только не говори мне, что Стеклов устроил розыгрыш и в интернете. Рамкин нашел Емельяна Федосеевича, но его просто не могло быть, Радов принес дневник никогда не существовавшей Елизаветы Федоровны. Захар нам постоянно, как дрова в топку, подбрасывал все новую и новую информацию. Мы проверили то, о чем нам говорил Рамкин?

– Нет, – мрачно ответил Макс, – мы ему верили.

– Нет, – повторила я, – потому что мы ему верили. Я предлагаю узнать: новый джип, мечта компьютерщика, был куплен в кредит?

Вульф взял телефон. Пока муж беседовал с кем-то, я молча смотрела в окно. Ох, Лампа, тебе следовало быть более внимательной. Ну почему ты не насторожилась, когда бабка, сидевшая у входа в психиатрическую лечебницу, сказала ее владельцу, что в палате находится незнакомец? Доктор отмахнулся, объяснил мне, что старушка не в себе. Но она-то сказала правду. В палате на самом деле находился чужой человек, тот, кто замечательно исполнил роль сумасшедшего Романа. Ну почему я тогда не усомнилась в правдивости происходящего?

– Джип куплен за наличный расчет, – сообщил Макс, он резко отпустил педаль тормоза и включил сирену, маячок и стробоскопы. С воем, визгом и кряканьем мы понеслись в сторону офиса. Я вцепилась в сиденье. Напрасно Вульф так торопится. На что угодно спорю: Захара в агентстве нет! Он уже сбежал, и мы его больше никогда не увидим.

Макс обнял меня.

– Не переживай! Рамкин никогда не был нашим другом. Он просто рядовой сотрудник. Наймем другого, который не продастся за джип.

Я вздохнула:

– Ты прав. Но мне противно. Он с нами работал. Мы ему доверяли. И вообще, он мне казался настоящим мужчиной! Прямо горел на работе.

Макс улыбнулся.

– Лампудель! Многие мужики искрят на работе, но это не является свидетельством их «настоящести».

– Настоящесть, – захихикала я, – ты придумал гениальное слово. И кто, по-твоему, настоящий мужчина? А заодно и настоящая женщина?

Макс улыбнулся.

– Настоящая женщина может всего добиться сама: денег заработать, детей воспитать, но настоящий мужчина никогда не позволит ей это делать самой.

Примечания

1

Аксиос – в переводе с греческого – достоин.

2

Битва на Калке – черная страница русской истории. 1223 г. Сражение между объединенным русско-половецким войском и монгольским корпусом закончилось полной победой монголов.

3

Как Ефросинья стала Евлампией рассказано в книге Дарьи Донцовой «Маникюр для покойника».

4

Лекарства с таким названием не существует. Есть другой препарат с таким же действием, его наименование автор по этическим причинам не указывает.

Content

Дарья Аркадьевна Донцова
Большой куш нищей герцогини

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Эпилог

Примечания