Стрельникова Александра

ЖИЗНЬ — ЖЕСТЯНКА

Не стоит бегать от снайпера — умрёшь уставшим

Станислав Ежи Лец

Глава 1

«Эх, жизнь моя — жестянка, а ну ее в болото!» — гнусавит радиоприемник. Я подпеваю, потому что поет он правильно.

Стою в пробке. Небо серое. Машины вокруг тоже серые. Да и лица людей в них… Здесь, в этой чертовой пробке, и не верится, что где-то там, в остальном мире, тем временем наступила весна. Птички поют, ручейки бегут… Тут, под колесами, правда, что-то тоже журчит, но такое, что смотреть тошно. Кислотные реки, асфальтовые берега…

«А мне лета-а-ать, а мне лета-а-ать, а мне лета-а-ать охота…»

Когда в пасмурную погоду на самолете куда-то летишь, рано или поздно наступает чудный миг, когда душа сама собой говорит негромкое «ах!». Вот только что по стеклу длинными цепочками устремлялись назад размазанные скоростью дождевые капли, и вдруг… ах! …алюминиевая птица пробивает облака, и в глаза ударяет солнце! Тучи из серых цементных громадин, кажется, готовых рухнуть прямо на тебя и придавить намертво, вдруг превращаются в бело-розовые манящие перины, в которые так и тянет упасть, раскинув руки…

Здесь, внизу, я другой раз насильно заставляю себя думать о том, что там, за тучами, всегда солнце. И надо просто перетерпеть и дождаться, чтобы оно пробилось сквозь них.

«Не ной!» — одергиваю сама себя и переключаю радиостанцию.

«Таких расстреливать надо!» — радиоэфир взрывается чьими-то злобными эмоциями так яростно, что я невольно вздрагиваю. О Господи! Торопливо давлю на кнопку, листая дальше… Ну так-то лучше: «Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнется под нас… Однажды он прогнется под нас…»

Вопрос — когда? Но ничего, я подожду. И этого тоже подожду… Уж что-что, а ждать и терпеть я умею. Правда не в пробке, чтоб ее. Тут даже моего тренированного терпения не хватает.

Злобно поглядываю на соседей по мученьям. Вон тот, на полкорпуса впереди, явно нацелился перестроиться передо мной. Поворотник, естественно, не включает (кто ж в Москве при совершении маневра о нем заранее предупреждает?), но по тому, как жмется в сторону моего ряда, все и так понятно — как только пробка хоть чуть-чуть зашевелится, будет влезать. Как же! Пускай вас всех, так и останешься стоять!

Давеча вот так же в пробке волоклась, смотрела по сторонам от безысходности. Вдруг вижу: у обочины, возле трамвайных путей, которые пересекают улицу, будка. Возле нее на солнышке греются две бабы в оранжевых жилетах. Сидят на ступенечках, уписывают батон хлеба на двоих и запивают его молоком из общего пакета. Морды счастливые-е-е… Эх… Может бросить все и пойти работать на какую-нибудь вот такую совершенно бездумную работу, сидеть на солнышке, трепаться с подружкой, запивая сплетни молоком?..

Так ведь нет! Жизнь моя конечно — жестянка, но все же не до такой степени, чтобы менять ее столь радикально. Да к тому же подружек у меня нет и молоко я терпеть не могу.

Пробовала решить проблему. Сходила к доктору. Был серьезен до крайности: «Оптимизм, конечно, прекрасная вещь. И мне нравится, как вы относитесь к своему состоянию. Но без серьезного медикаментозного вмешательства выйти из вашей депрессии, Ксения Михайловна, не получится». Выписал антидепрессанты. Сходила купила. Уже дома почитала. Среди «побочных действий» — «остановка сердца, которая может привести к внезапной смерти»… И это бы еще ничего: иногда мне кажется, что мое сердце уже давно остановилось как-то само по себе, вместе с жизнью, которая — жестянка. Так что обещанную производителем чудо-таблеток повторную остановку я за какую-то особую трагедию, наверно, даже не приняла бы. А вот то, что пока принимаешь это «счастье» (а это два месяца!) пить нельзя и водить машину «запрещается» — ну совсем не мой размерчик… Мне без машины — никак. Мне без машины, движения, скорости — хоть сразу в петлю.

Влюбиться бы сейчас. Весна вон, птички где-то там поют… Гм… Что-то я, по-моему, на второй круг захожу. А все пробка! Вытаскиваю телефон. Может народ напишет из-за чего столпотворение-то такое? Нет. Ничего. Ни про аварию, ни про ремонт дороги. Как всегда в этом чертовом городе. Стоишь намертво, потом «достаиваешь» до некоей точки… и дальше едешь, как ни в чем не бывало. Из-за чего стояли, что тому было причиной?..

Зараза!

Пока я разбиралась с телефоном и пробками в нем, тот тип все-таки влез передо мной! Делаю вид, что пропустила его из великой вежливости. Он делает вид, что поверил мне и даже мигает «габаритами» — благодарит.

Машина у него, кстати, отличная. Обожаю такие маленькие и быстрые. Обожаю скорость. Скорость — мое единственное лекарство от жизни, которая… Ну, вы помните.

Но что это он задумал? Вот это да! Такой наглости я в Москве уже давно не наблюдала. Желание пересекать двойную сплошную из московских водителей гаишники все-таки выбили основательно. А тут — прямо посреди Садового! Развернулся, правда, красиво. С ревом и дымом из-под колес.

Только трогаюсь вперед, чтобы сократить расстояние до впередистоящего, как какой-то идиот на черном джипе резко всовывает свое рыло прямо перед моим бампером. Затормозить, естественно, не успеваю…

Да чтоб тебя приподняло да опустило неласково пару раз!

Включаю аварийку и уже собираюсь заглушить мотор, когда понимаю, что этот кретин на джипе и не думает останавливаться! Не обращая никакого внимания на то, что продолжает раздирать о мой бампер свою же бочину, он давит на газ.

Скрежет, рев мотора, визг резины, нервный вой сигналов тех, на встречке, кто, как и я, обалдел от такой наглости.

Джип разворачивается не так красиво. Но эмоций у меня его финт вызывает куда как больше! Все как всегда: бешенство вскипает черной волной. Одно желание — догнать и убить на месте голыми руками. Как? Да черт его знает как! Как-нибудь! Не это важно. Важно догнать. И наказать паразита!

Педаль газа в пол, разворачиваюсь и вперед. Джипарь — вон он, впереди. Да и тот, за которым он ринулся, еще виден… Стоп! А куда это я ввязываюсь? Ведь совершенно ясно, что джип несется вдогонку за тем первым. И явно не для того, чтобы объясниться в любви. И я туда же. Следом…

Пока мозг переваривает скудные данные, нога продолжает выжимать из машины максимум. Любопытство и кошку погубило, несмотря на ее девять жизней. А я не кошка. Была бы кошкой — меня бы мужики любили, а так… Только уважают. Хоть весна и птички… Тьфу! Не о том!

Продолжаю мчаться вперед. Понятно. Сворачивают в сторону Звенигородки. Значит потом скорее всего на Новую Ригу. Трасса скоростная. Если там свободно, то со своими 5-ю секундами до сотни этот маленький дьявол с циферками 911 от тяжелого джипа уйдет не напрягаясь.

И он бы ушел! Если бы ему дали. Видели, как в американских боевиках нехорошие дяди, которые как раз традиционно разъезжают на черных джипах, палят по хорошим — тем, что от них убегают? Вот и тут все так же. С той только разницей, что если в голливудских блокбастерах догоняющие палят долго и бестолково, то эти — явно не актеры и работают не на хронометраж, а на результат. Одна короткая очередь, и я вижу, как впереди маленький Порше теряет управление и с мучительным грохотом врезается в отбойник. Машину подбрасывает вверх, она совершает немыслимый кульбит и приземляется на крышу. Скрежет металла, искры… Думала, будет взрыв, но и тут голливудские умельцы поднаврали — покалеченный Порш просто замирает колесами вверх.

Вокруг переполох. Водители машин, которые стали свидетелями произошедшего кошмара, останавливаются, глушат моторы и выходят, растеряно глядя на перевернутый спорткар. Приближаться явно боятся. Все, кроме тех, кто стрелял. Джип замирает рядом, оттуда выпрыгивает мужик, торопливо подбегает к Поршу, падает на четвереньки, но вместо того, чтобы помочь человеку в нем, начинает его торопливо обыскивать. Это я вижу совершенно точно, потому, как в угаре погони выскакиваю из своей машины и оказываюсь совсем рядом.

— Эй!..

Мой голос звучит хрипло. Сама слышу в нем дикий испуг. Противно. Откашливаюсь.

Мужик, который рылся в карманах пиджака погибшего, вскакивает, нервно оглядывается, мазнув взглядом по мне, и кидается обратно в джип. Водитель газует и машина срывается с места…

Я в шоке. Только этим можно объяснить то, что я делаю дальше, вместо того, чтобы убраться отсюда куда подальше. Иду к перевернутому Поршу и сажусь на корточки у водительской двери. Парень внутри — мертвее не бывает. Лицо — страшная черно-красная маска. Окровавленная и какая-то смятая рука вывалилась через разбитое боковое стекло на асфальт. Пальцы, судорожно сжатые в кулак, неподвижны…

Неподвижны? Господи, да он жив!!!

Вскакиваю и ору так, что чуть не срываю голос:

— Врача! Есть тут врач?! Скорую! Он жив!

Народ, собравшийся вокруг, начинает шевелиться. Но так нерешительно и вяло! Бегу к своей машине, хватаю телефон. Трясясь от возбуждения набираю службу спасения. Занудная барышня принимает вызов и при этом уточняет — кто я, кой-черт меня занес на место происшествия и как со мной в случае чего можно будет связаться. Обещает прислать и полицию, и скорую. Умоляю поторопиться. Вдруг для парня еще не все потеряно?

Бегу назад, к Поршу. Никто по-прежнему не рискует приближаться к окровавленному телу в нем. Не верится, что он жив — в таком виде живыми не бывают. Но он стонет. Снова присаживаюсь рядом.

— Терпи. Не помри теперь только. А то получится, что все зря. Слышишь меня? Дай знать, что слышишь.

И тут он открывает глаза.

Ничего сверхъестественного. Самые обычные серые глаза. Но на лице залитом черно-красной кровью они — серые, живые — выглядят так, что я вздрагиваю. Словно на грязном стекле кто-то два чистых окошка протер. А там свет. И боль. И ярость.

Испытывая мучительную жалость, которая норовит скопиться комком в горле и потечь из глаз, спрашиваю:

— Ты как?

Смотрит, молчит. То ли не слышит, то ли не понимает.

— Да не молчи же! Поговори со мной!

Пытается. Я вижу, что пытается, но ничего кроме жуткого хрипа из его рта не вырывается. Но уже хоть что-то! Вдали слышна сирена. Скорее!

Вижу, что парень опять силится что-то сказать. Наклоняюсь к нему ближе. И чуть не вскрикиваю от неожиданности. Его рука, которая поначалу мне показалась совершенно мертвой, внезапно тянется ко мне и окровавленные пальцы охватывают мою кисть. Это усилие забирает у мужика последние силы. Глаза закатываются, рука слабеет и падает обратно на асфальт, и только после этого я понимаю, что хватал он меня не просто так — у меня в ладони оказывается небольшой ключ.

Просто ключ. Ни тебе бирки с цифрами, ни тем более брелочка с вложенными в него инструкциями. Смотрю на него, ощущая себя Буратино… Крекс, пекс, фекс…

И что мне теперь с этим делать?

А тем временем вокруг начинается суета. Спасатели с пилами и здоровенными кусачками. Врачи с капельницей и носилками. Господа полиционеры с вопросами и протоколами. Водитель Порша каким-то чудом переживает не только аварию, но и операцию по собственному спасению. Судя по тому, как торопятся и суетятся медики, в скорую его загружают не в виде трупа. Иду к своей замершей рядом машине, но так до нее и не добираюсь, надолго влипая в объяснения. Ведь это именно я звонила в службу спасения! И это мой бампер изувечил тот самый джип, который теперь преспокойненько удалился с места происшествия! В отличие от меня, дуры любопытной! Вот ведь…

* * *

Надо работать. Повторяю это себе как мантру уже второй час. Еще вчера решила: сегодня, прямо с утра сажусь и начинаю писать. Начинаю писа-а-ать! Начина-а-аю…

Как же не хочется!

Надо бы взять себя за шкирку, но голова забита чем угодно, только не мыслями о работе. А как писать, если думаешь совершенно о другом? В итоге начатый было текст так и не продвигается ни на строчку. А я все не могу избавиться от видения — серые, словно промытые изнутри яростью глаза на окровавленном лице. И звук — хрип, который вырывается из его горла. По ощущениям — предсмертный…

Хотя полицейские, которые не слезают с меня второй день, все стараясь выпытать у меня еще какие-то им одним ведомые подробности, уверяют, что мужик тот пока что жив. Правда упорно пребывает без сознания, так что одна надежда на меня — ведь я все видела. И как я не пытаюсь объяснить, что все (а точнее кое-что) видеть и «все знать» — две большие одесские разницы, они меня словно не слышат. Наверно, это называется чутьем. Ведь про ключ я им так ничего и не говорю…

Телевизионщики увлеченно мусолят в новостях вчерашнее событие. Еще бы! Перестрелка. Порше. В И-нете тоже прописали. Здесь обо всем поподробнее. Узнаю, что мужик из Порша — какой-то бизнесмен. А зовут его Егор Стрельников. Стрельников — Застрельников… Такая вот подходящая к случаю фамилия…

Читаю дальше. Все больше версии — кому этот самый Стрельников так сильно мог дорожку перейти. Но эти гадания на кофейной гуще, естественно, ни к чему толковому не приводят. Интерес к происшествию закономерно затихает. Для всех кроме меня. Я ведь уже успела себе напридумывать всяких страстей! Вот иду я по темной улице, или выхожу из лифта возле своей квартиры, и тот самый мужик, который стрелял по Поршу, и которого я спугнула, сказав «Эй!», тычет мне пистолетом в бок.

Возникает за спиной и тычет, сволочь!

Воображение у меня хорошее. Страшно. Но дни идут. Мужик не появляется. Джип, номера которого запомнил кто-то более внимательный, чем я, оказывается в угоне. Концы в воду. Страховая, которой еще предстоит заплатить денежки за ремонт моего бампера, в тоске. А жизнь… Жизнь опять сбавляет темп и медленно волочется по привычным рельсам, уныло погромыхивая на стыках…

Действительно что ли начать пить антидепрессанты?..

* * *

Работать не могу. Сидеть дома тоже уже нет никакой возможности. Куда б податься? Машина в ремонте, а в общественном транспорте я ездить не могу. Нервы — ни к черту. Как зажмут, плохо становится. Выползешь на остановку, отдышишься, тошноту прогонишь и снова в путь… Ничто так не вырабатывает силу воли, как борьба с собственными тараканами в голове. И не извести их, паразитов, никак. Зато хоть какая-то компания. Они-то всегда со мной. В отличие от кого-то более разумного и симпатичного…

Иногда так себя жалко становится! Потом злиться начинаю. Думаю: «Дура ты, дура. И как можно вообще жить с таким характером? Одиноко тебе — так позвони кому-нибудь. Хоть бабушке, хоть друзьям, хоть коллегам по работе». Так ведь нет! Не позвоню! Не люблю, когда меня жалеть начинают. А они ведь так и норовят начать делать это. Слышу это в их голосах, в их бравурно-веселых интонациях…

Неожиданно начинаю думать о мужике из Порша. О том, что лежит он там в больнице прямо как я — один-одинешенек. Только к тому же весь и бинтах, и в марле. В горле какая-нибудь пакостная трубка торчит и похлюпывает. А под задницей — заскорузлая коричневая клеенка, прикрытая куцей простыней.

Мое воображение — враг мой. Эта самая сиротская клеенка почему-то совершеннейшим образом выводит меня из равновесия. Аж глаза щиплет, так мне этого самого Стрельникова — Недострельникова жалко становится. Решение приходит само собой: а что как мне съездить к нему в больницу? Навестить, авоську с веселыми оранжевыми апельсинками отнести…

Беда. Авоськи нету. Кончились авоськи вместе с советской властью. Одни целлофановые пакетики остались. Одноразовые, как все в нынешней жизни. Ладно, можно ведь и без авоськи, и даже без апельсинов. Все равно он в отключке, на фиг ему апельсины? Да и, небось, меня к нему и не пустит никто. Жертва бандитского нападения все-таки… Зато время убью, доброе дело сделаю, и вообще…

Вызываю такси. Едем. В отличие от бомбил даже не спрашивает традиционное:

— Э… Слюшай, а как ехать скажешь?

Сразу вводит нужный адрес в навигатор, закрепленный на торпеде и все.

В больнице спрашиваю, в какой палате лежит пациент по фамилии Стрельников. Думаю, что тут-то и начнутся проблемы, но нет — дородная дама в справочном окошке, полистав какой-то замызганный журнал, преспокойненько сообщает мне номер нужной палаты, отделение и этаж, на который мне надо будет подняться. Сажусь в лифт и опять-таки морально готовлюсь к тому, что встречу препоны уже на этаже. Ну или по крайней мере перед палатой. Какой-нибудь полицейский пост, или что-то вроде…

Самое поразительное, что ничего подобного нет и в помине. Мне казалось, что после того, как кто-то покушался на его жить, мужика этого должны как-то охранять что ли. Такого-то беспомощного добить — раз плюнуть. Но нет. Ни одного полиционера в округе не наблюдается вовсе. Зато все остальное выглядит так, как я и предполагала — мерзопакостная трубочка в углу рта, серое, под цвет наволочки и пододеяльника, лицо, местами замотанное бинтами, местами обросшее щетиной, и коричневая клееночка. В одном ошиблась — лежит он прямо на ней. Простыни не наблюдается вовсе.

— Ссытся… — кратко поясняет мне пойманная в коридоре баба в белом халате.

Я в шоке. Даже ответить на это нечего. Низкие зарплаты и тяжелые условия труда младшего медицинского персонала? Ничего не хочу про это слышать. Злобное равнодушие к ближнему — не от них. Доброту и сострадание ни за какие деньги не купишь. Они либо есть, либо их нет. Зато за деньги можно купить многое другое.

Ловлю в коридоре какую-то другую тетку в медицинском халате. С куда более вменяемым лицом, чем у первой. Договариваемся. «Бабло» в очередной раз побеждает зло. Уже через час мой подопечный лежит не в палате на задворках, где на соседних кроватях ожидают смерти четверо бомжей (судя по виду и запаху), а в боксе на двоих. Сосед — молодой энергичный парень со сломанным носом, веселыми совершенно бандитскими глазами и пулевым ранением в плечо. Узнав от меня, что мумия с трубкой во рту — тот самый «перец» из Порша, про которого по телику давеча говорили, он тут же заверяет меня, что за «знаменитостью» присмотрит и санитаркам спуску не даст, чтобы те ухаживали за мужиком как следует. В том, что так и будет, я, собственно, и не сомневаюсь — денег я этим злобным гарпиям отстегнула преизрядно и обещала премии за доблестный труд.

Что ж… Умирающий мужик, похоже, никому кроме своих убийц и меня, дуры, не нужный, пристроен… Вот только что мне делать с ключом, который он мне дал, ничего не объяснив? Что заперто с его помощью? Какие секреты? Или, может, бриллиант размером с яйцо?

Ключ от квартиры, где деньги лежат… Ключ от сердца… Ключ от двери за нарисованным очагом в каморке папы Карло… Опять фантазия разыгралась…

Сосед моего подопечного неожиданно выражает желание проводить меня до лифта. В больнице час пик — посетители валом валят. Навстречу как раз шествует какой-то тип. В руках у него классическая авоська в сеточку, в которой празднично светятся яркие апельсины… Я улыбаюсь.

А спустя час мне звонит следователь, который уже не раз допрашивал меня до этого, и сообщает, что подопечный мой — гражданин Стрельников Егор Степанович, приказал долго жить. Попросту говоря бедолагу придушили. Причем, судя по всему, сразу после того, как больного покинула я…

Не отправляюсь в СИЗО только потому, что ушла из палаты вместе с соседом убитого. Он оказался человеком настойчивым и проводил меня не до лифта, а прямо до такси, которое меня смирно дожидалось все это время. А потом, вернувшись назад, как раз и обнаружил свежий труп, возле которого была аккуратно пристроена авоська с апельсинами…

* * *

Свернувшись клубком лежу на диване. Мысли — одна чернее другой. Думаю о том, какая же я все-таки дура — нет чтоб не на апельсины в авоське смотреть, а в лицо тому гаду глянуть. Думаю, что если бы не мое вмешательство, может мужик из Порша был бы жив — при четверых бомжах, хоть и полумертвых, душить его было бы менее сподручно. Думаю… Да ничего нового я не думаю. Мысль у меня в последнее время одна: жизнь — дерьмо!!!

Утром становится еще хуже. В первую очередь потому, что вчера я злостно нарушила основное правило — пить надо с радости, а не с горя. С горя можно только антидепрессанты, а водочку — ни-ни. И ведь не люблю я ее, заразу! Но больше в доме моих друзей, куда я внезапно отправилась зализывать раны, ничего не было, а так хотелось сделать как-то так, чтобы немного отпустило…

Я бываю у них, прямо скажем, не часто. Такая уж я по натуре — одиночка и домоседка. Они — совсем другие. Вечно полон дом друзей, своих и чужих детей, приблудных собак и спасенных где-то кошек. Наверно поэтому мне у них и хорошо так. Приеду, насосусь как вампир положительной энергии, которой у них так много, что они с радостью делятся ей со всеми, и снова надолго заползаю в свою нору.

Я им не завидую. Просто потому, что понимаю — занятие это бесполезное. Я так, как они, не смогу никогда.

Мы сидим долго и вдумчиво. Я рассказываю о своих последних приключениях. Мои друзья слушают, охают, обсуждают и периодически подливают… В общем, утро в очередной раз подтверждает, что добрым оно не бывает. Еще и потому, что звонит мой продюсер и дружески интересуется, когда ему можно будет почитать свеженаписанный сценарий… За который я еще по сути дела и не бралась.

При этом за дружеским тоном мне отчетливо слышится свист рассекающего воздух кнута. О! Он прекрасно знает, что если меня не подстегивать в самом прямом смысле этого слова, то можно вообще ничего от меня не дождаться. Тигры только тогда прыгнут через кольцо, когда жареным запахнет, все сроки выйдут и отступать будет некуда как героям-панфиловцам. Иногда он пускается на мелкие хитрости. Я их знаю. Например, врет о сроках сдачи очередного моего творенья, чтобы я села за работу раньше. Или талантливо (он вообще очень талантливый мужик) «плачет», рассказывая о собственной тяжелой жизни, полной лишений, финансовых неурядиц, тупиц-сотрудников и нерадивых авторов. Я слушаю… Мы очень давно работаем вместе и знаем друг друга как облупленных… И все-таки обычно эти его несложные демарши оказывают на меня самое благотворное влияние. Меня начинает грызть совесть, я из-за этого раздражаюсь и сержусь, как следствие взбадриваюсь и все-таки выдаю на гора ожидаемый всеми текст.

В последнее время, правда, и тут все не так, как всегда. Мои тексты не нравятся ему, не нравятся моему режиссеру. Но самое главное они не нравятся мне. Я не умею работать плохо. Либо хорошо, либо никак. Если получается плохо — лучше не делать вовсе. А не делать нельзя. Замкнутый круг. Даже не круг — спираль уводящая куда-то вниз.

В среде творческой интеллигенции это называется красиво — творческий кризис. Но суть от этого не меняется. Выбираться из этого все равно придется. Причем самой. В таком деле никто мне не поможет. Ну разве только красавец-мужчина, умница и единовластный владелец несметных богатств, который влюбится в меня с первого взгляда, будет носить на руках, задаривать подарками и комплиментами, примет на свои широкие плечи весь ворох моих проблем, решит, разрулит, спасет, успокоит…

Вот только где ж его взять? Это в кино они появляются невесть откуда словно белые концертные рояли в кустах. В реальной жизни — ищи свищи. Да и кроме шуток — где знакомиться? На улице? Но я по улице не хожу — из дома в машину и обратно. На работе? Только дураки разводят амуры там, где работают. Да и появляюсь я на работе раз в сто лет. Моя работа у меня всегда с собой — ноутбук на живот и вперед. Было бы настроение. А вот его-то как раз…

В очередную пьяную и очень грустную ночь даже регистрируюсь на сайте знакомств в И-нете. Что-то вроде: «Одинокий крокодил желает познакомиться…» Но выходит из этого какая-то ерунда. Делаю для себя из этого опыта лишь два вывода — в моем огромном, перенаселенном городе страшное количество одиноких и несчастных людей, и еще большее количество убогих идиотов.

* * *

Опять звонит телефон. Это та самая тетка из больницы, которой я давала деньги для санитарок, чтобы те ухаживали за Недострельниковым. Изумилась было — думала у нее совесть проснулась, и она мне не отработанные деньги вернуть хочет. Наивная! Вернет она — держи карман шире! Мрачным голосом сообщает, что мужика похоронили сегодня. Это я и сама знаю — деньги на похороны, думаете, откуда взялись? Но тетка опять не о том. Говорит: не знает, куда девать его вещи. Никто, мол, им не интересовался кроме меня, неразумной. В голосе тетки явно слышатся те же нотки, что у торговок на рынке. Все понятно. Хочет втюхать мне эти вещички. Внутренне негодую, но что-то мне мешает сказать — выкидывайте.

Вызываю такси. Еду.

В больничке мне выдают целлофановый пакет для мусора с окровавленным тряпьем внутри. Мороз по коже… Так и несу его до машины с рукой на отлете — подальше от себя. Приезжаю домой и зашвыриваю вещи в угол…

Или глянуть?

Вдруг понимаю, что они — моя последняя надежда хоть что-то понять про ключ и вообще про этого бедолагу. Может, парень подстраховался, спрятал что-то за подкладкой или в подметке? Смеюсь сама над собой. По всему видать — мысли мои результат тлетворного влияния все того же Голливуда. Но что поделаешь? В меня вселился дух авантюризма.

Вытряхиваю мешок. Брезгливо осматриваю скомканную заскорузлую кучу и бегу в кладовку за перчатками. Белье сразу откладываю в сторону. Остальное осматриваю. Начинаю с пиджака, как с наиболее вероятного вместилища. Пусто. Ботинки… Иду на кухню за ножом. Нет… Ни под стелькой, ни в каблуках… Брюки… Ремень с пряжкой… Самый обычный. Ничего.

Я бы посмеялась над собой, если бы мне не было так грустно. Сижу и реву над вещами убитого парня. Я не знаю, каким он был человеком. Может дрянь — дрянью. Но он, как и я, любил быструю езду. Он был молод и полон сил. И у него были серые глаза…

И ключ, который он в последний момент передал мне.

Почему-то уверена, что те, в джипе, которые гнались за Стрельниковым, а потом подбили его на лету, как птицу, искали именно этот штампованный кусочек холодного металла. И не нашли только потому, что искали внутри машины, в то время как ключ был снаружи — намертво зажатый в руке бедолаги. И уж они-то наверняка знают, к какому замку он подойдет… В отличие от меня. Как быть?

Любопытства ради пробиваю мужика через И-нет. Что бы ни делать — лишь бы не работать! Найти нужную информацию в мировой паутине я могу с легкостью. Многолетний опыт не пропьешь, как ни старайся. Мозги можно, а вот опыт — никак. Мужик мой оказывается человеком совсем не тусовым. Информации о нем немного. Но все же она есть. Бизнес — самый мирный. Сфера услуг — туризм… Свой сайт вполне подробный — с телефонами, явками и адресами… Членство в клубе любителей Порше-911… На аватарке дурацкий кот с автоматом в лапах. Ник — Стрелок. На всякий случай пробегаюсь по популярным социальным сетям. На Одноклассниках не зарегистрирован, ВКонтакте не замечен, в Твиттере, в отличие от нашего самого нанотехнологичного, не тусит. Мне нравится этот парень! Точнее — нравился… И за что его так?

Возвращаюсь назад и неожиданно зависаю на форуме поклонников скоростных Поршей. Ну что поделать — люблю я это. Прокатишься с ветерком и как будто с тебя всю шелуху жизненных неурядиц сдует…

Читаю. С чем-то соглашаюсь, с чем-то спорю, что-то раздражает, что-то смешит. Вроде надрывного мужского стона по поводу баб за рулем. Натыкаюсь на большой фотоотчет, который выложил какой-то парень — судя по всему местный заводила. Некоторое время назад он организовывал что-то вроде слета хозяев 911-х Поршей. Листаю фотографии, любуюсь машинами. И в какой-то момент буквально леденею. На этой фотографии три веселых физиономии. Мужики счастливы и не скрывают это. Стоят в обнимку, за спиной — их машины. Сначала за фотографию зацепляюсь взглядом только потому, что одного из них знаю. Это мой сосед по загородному дому — Сергей Коршунов. Его я ни с кем не перепутаю. Второй — тот самый парень, который и выложил в И-нет фотоотчет. На аватарке — та же личность. А вот третий… Подпись под фотографией: Я, Серега Коршун и Егор Стрелок… Да это ж мой Недострельников! Всматриваюсь в лицо. Я ведь видела его только в кровище, а потом в бинтах и в марле. А тут — вот он, еще живой, веселый, глазищи так и сияют…

Стоп! Торопливо увеличиваю фотографию, сколько позволяет разрешение. И замираю, прикусив палец почти до крови. Глазищи… Пожалуй, это единственное в его внешности, что я помню. То, что не забуду, наверно, никогда. Серые провалы в боль и ярость сквозь кровавую маску лица.

Вот только на фотографии глаза у Егора Стрельникова совсем не серые, а карие…

Интересно, а кого на самом деле задушили вчера в больничке? Кто ехал в том несчастном Порше? И где сейчас настоящий Егор Степанович Стрельников?..

Глава 2

Фантазия у меня разыгрывается не на шутку. К утру я уже сочиняю себе полноформатный блокбастер, полный шпионских хитросплетений, погонь, коварных убийств и любовных страстей. Естественно, я в главной роли с золотым ключиком в руке. Однако утро — серое и промозглое — холодным душем выбивает из меня ночную дурь. Основной вопрос таков: делиться ли мне с полицией своими подозрениями, или нет? Следователь, который ведет это дело, идиотом мне не показался. Вполне способен отнестись к моим словам серьезно. Тем более, если я сдам ему ключ. Вот только надо ли мне это? История, которая и без того пахла прямо скажем не очень, теперь смердит так, что хочется зажать нос и бежать без оглядки.

Сижу. Пью кофе. Думаю. Но в этот самый момент опять звонит мой несчастный продюсер, и все размышления приходится задвинуть далеко и надолго. Действительно — надо и совесть иметь. Сколько можно тянуть?

Сажусь плотно. Не разгибая спины, до рези в глазах и шума в голове целый божий день складываю буковки в слова, слова в предложения, а предложения в мысли и эмоции. Последнее сложнее всего. Теперь я знаю, что такое «исписаться». Ведь устав сочинять, ты не теряешь умения ловко и складно излагать мысли, да и мыслей этих меньше не становится. Зато уходят эмоции. Ты перегораешь. Перестаешь сопереживать героям. Ты сух, выпит до дна, тебе нечем делиться. И слова, сложенные тобой в фразы, перестают «работать». Перестают цеплять зрителя или читателя.

Но думать об этом нельзя. Пишу. А сама нет-нет, да открываю свернутую вниз И-нетовскую страничку с фотографией, на которой обнявшись с приятелями стоит кареглазый и веселый Егор Стрелок… Живой…

Вдруг меня словно кипятком окатывает — а что если того, сероглазого, убили по ошибке? Вдруг, пока я молчу и занимаюсь самокопанием, убийцы разберутся что к чему, и в полицейских сводках появится еще один труп Егора Стрельникова? Только уже с карими глазами…

Кстати о полиции… А с чего там решили, что убитый именно Стрельников? Документы нашли? Наверно так. А физиономия оказалась в таком ужасном состоянии, что сличить фото на них с реальной внешностью не представлялось возможным. Но тогда почему до сих пор никак не проявил себя настоящий Стрельников? Машину у него то ли угнали, то ли он дал ее кому-то, но в любом случае у него ее нет. В Москве не так часто разбиваются в хлам Порши. Да еще при таких обстоятельствах. По телевизору аварию показали, и не раз. Не мог Стрелок не узнать, не мог не спохватиться…

Черт! Это что же у нас получается?

Понимаю, что не смогу спокойно спать, пока не увижу своими глазами — с кареглазым Стрельниковым все в порядке. Он жив, здоров и невредим, как тот самый Вася Бородин. Смотрю на часы. Его турфирма еще трудится во всю.

Вызываю такси. Как же плохо без привычной машины! Еду. На этот раз ждать меня не прошу. Не знаю, как дело повернется. Да и нечего парню от безделья глазами по сторонам шарить…

Контора у Егора Стрельникова вполне приличная. Плакатики — на стенах. Блондинка с отпушапленным по полной бюстом — за стойкой. Все как у людей. Самого Стрельникова не наблюдается. Да было бы и странно, если бы хозяин лично клиентов обслуживал. Как быть?

Говорят — дуракам везет. Вот и мне… Пока я что-то блею блондинке о своем страшном желании срочно поехать куда-нибудь в жаркие страны, дверь за моей спиной распахивается и входит тот самый парень с фотографии — глаза действительно карие.

— Егор Степанович, вы вернулись! А у нас тут такое!..

Блондинка внезапно, видимо повинуясь какому-то немому приказу начальника, замолкает. Зато расцветает такой улыбкой, что я начинаю опасаться за психическое здоровье Стрелка. Мне кажется устоять перед таким просто невозможно. А он ничего — только сдержанно кивает. Физиономия уверенная. Разворот плеч — решительный. Интересно, где это он был, раз только что вернулся? Может, и не знает еще ничего о своей безвременной кончине и незавидной судьбе любимого Порша?

Идет мимо, взгляд рассеянно скользит по моему лицу… И вдруг Стрелок спотыкается. Знает! И меня знает и все остальное тоже знает! Ошибиться нельзя. Моментально берет себя в руки. Идет дальше. И уйдет ведь! Хватаю его за рукав пиджака. Замирает, резко повернув голову. Глаза сужаются, губы — тонкая жесткая линия. Ему достаточно одного взгляда, чтобы понять: явилась я не случайно и просто так не уйду. Как же быстро он соображает! Все. Решение принято. Коротко кивает в сторону двери в дальней стене. Идем. Галантно пропускает меня вперед. Входит сам, и я слышу отчетливый щелчок — дверь в комнату теперь заперта. Поворачиваюсь. Ответный взгляд как бритва.

— Зря ты сюда приперлась.

Безотчетно пугаюсь. Наверняка зря. Но ведь я хотела предупредить… Да какая теперь разница, чего я там хотела, и чего как обычно себе напридумывала?! Лучше б в полицию пошла, ей богу! А еще лучше б дома сидела и молчала в тряпочку.

Надо завести полку с мягкими чистыми тряпочками, на лето — шелковыми, на зиму — теплыми байковыми. В случае чего — раз! — взял и молчишь. В нее.

Рядом с этим мужиком четко понимаю, что все происходящее — не плод моей не в меру буйной фантазии, не кино, а реальная жизнь. В которой на самом деле убивают. И в которой удается выжить только таким парням, как этот — сильным, быстрым, решительным. Такие тюти как я в этой жизни если и сохраняют себя как вид, то только как одно из звеньев пищевой цепочки. Пока мы мирно щиплем травку, другие, вроде этого самого Стрельникова, уже сидят неподалеку в засаде, дожидаясь удобного момента, чтобы прыгнуть и впиться в незащищенное горло…

— Ты на машине?

— На такси…

Глубокий вздох. Вроде бы облегченный. Вот только для кого облегчение? Для него? Или для меня? Кажется для него — парня явно отпускает.

— Значит так: руки в ноги и дуй отсюда на хрен! Идиотка!

Сама знаю, что умственные способности у меня далеки от идеала! Но совершенно не терплю, чтобы об этом мне говорили другие. Нервы, закрученные в тугую спираль событиями последних дней, не выдерживают, и я тоже взрываюсь. В красочной, но предельно доходчивой форме довожу до его сведения, куда следует отправляться ему самому вместе с его мнением обо мне. Знатоки и любители мата мои рулады оценили бы по достоинству, но он, похоже, не из их числа. На физиономии крайняя степень бешенства. Хватает меня за шиворот и волочет к выходу. Слава богу, не к тому, возле которого сидит на боевом посту блондинка. Хоть ее не порадую своим разнесчастным видом. Оказывается из его кабинета имеется еще один, запасной выход в какой-то узкий проулок. Очень удобно.

Выталкивает на улицу. Почти рычит:

— Хочешь жить — забудь. Все забудь, дура несчастная! А еще лучше уезжай далеко и надолго. Может и повезет…

Упираюсь из последних сил. Не могу уйти не спросив!

— Кто был тот, что погиб? Сероглазый…

— Иди уже отсюда, а? Курица безмозглая!

Путаясь в собственных ногах отхожу в сторону. Бреду, толком не понимая куда. Слава богу проулок пуст. Почти дохожу до улицы, на которую выходит фасад его конторы и приваливаюсь к стене. Сердце колотится где-то в горле.

И почему мне вчера казалось, что жизнь — дерьмо? Вчера-то она как раз вполне ничего была. Не то, что сегодня…

* * *

Далеко и надолго, как было рекомендовано, я уезжать не стала. Всю жизнь прятаться не будешь. Да и как это делать я толком не знаю. Так что я просто отбыла на дачу. И вот теперь сижу здесь уже вторую неделю и ничегошеньки понять не могу.

Во что я оказалась замешана? Кто этот мужик с карими глазами? И кто тот — сероглазый, который был убит? Может все дело в том, что я запутала сама себя? И-нет сыграл со мной нехорошую шутку и подсунул координаты другого Стрельникова? Живет себе на свете еще один Егор Степанович Стрельников, который и знать не знает о своем убиенном тезке…

Не вытанцовывается.

Как быть с тем, что сероглазый Стрельников разбился в машине кареглазого? Разбился, успев в последний момент, пока еще был в сознании, предать мне ключ…

Прятать как-то особенно я подарок сероглазого не стала. Где-то вычитала, что самое лучше место, чтобы скрыть что-то — это оставить его на виду. А потому подвесила дареный ключ в общую связку, на которой у меня ключи от квартиры и от дачи. От обычных ключей, которыми отпирают дверные замки, он отличается и размером и формой. Значит все-таки не дверь, а дверца… Ячейка… Вопрос только — где она, эта ячейка? И что в ней такое, если за это можно убить?..

Может все-таки отдать ключик в полицию? Они, наверно, смогут что-то выяснить. Попытаются узнать, где сероглазый бывал в последние дни, сделают запросы в банки…

Ну да, ну да… Не будет этим никто заниматься! Приобщат ключик к остальным материалам, положат в целлофановый пакетик и отправят на полку, снабдив записочкой, что это вещдок по такому — то делу. Так что без разницы, где он будет, этот ключ…

Может я и не права, но собственный горький опыт подсказывает: на наших славных охранителей закона и порядка в таком деле как что-то расследовать или найти, рассчитывать никак нельзя. Это только в кино они умнее всех, а на деле… На деле, как сказал один мудрец: «Не всякая серая масса имеет что-то общее с мозгом».

Меня жизнь столкнула раз с некой дамой, которая занимала в милиции (тогда еще милиции!) должность дознавателя. Несколько лет назад, еще до того, как я перебралась в новый дом с подземным гаражом, у меня угнали машину. Сперли ее ночью прямо из ракушки, в которой она у меня сохранялась. Лихие люди спилили петли вместе с замками, открыли ворота и отбыли в неизвестном мне направлении.

Дознаватель в короткой форменной юбке прибыла на происшествие сразу. Долго осматривала спилы, аккуратно подняла с земли и положила в целлофановые пакеты замки с остатками петель на них. А потом с деловым видом сообщила мне, что будет отправлять замки от моей ракушки на экспертизу: «На подбор ключа».

— В смысле? — недоуменно поинтересовалась я.

— Нужно установить, не проникли ли угонщики в вашу ракушку, подобрав ключи к замкам.

Я, недоумевая все больше, обратила внимание этого профессионального «дознавателя» на то, что замки спилили, а потому вряд ли кто-то подбирал к ним еще и какие-то ключи. Дама посмотрела на меня глазами больше всего похожими на форменные оловянные пуговицы и с твердокаменной убежденностью сказала:

— Все равно надо сделать экспертизу на подбор ключа.

С этого момента судьба моей угнанной машины стала для меня предельно ясна. «Не найдут ее никогда!» — решила я. И, надо признать, не ошиблась. Машина моя до сих пор ездит где-то отдельно от меня…

* * *

Утром мое уединение нарушает Сергей Коршунов. Мой сосед по даче, а по совместительству — тот самый тип, что оказался на одной фотографии с кареглазым Стрельниковым. Не скажу, что мы дружим. Я бы может и хотела, да он… Так что просто здороваемся при встрече и иногда болтаем о достоинствах и недостатках наших с ним машин. У него их целых три. На все случаи жизни. Здоровый джип повышенной проходимости, обычный седан для езды по городу и 911-й Поршик. Как он говорит — для души.

Я давно приставала к нему, чтобы он дал мне порулить на его Порше. Он не отказывался, но все сдвигал счастливый момент на «как-нибудь потом обязательно». В испанском языке есть замечательное слово — «маньяна». Переводится как «завтра» в смысле «как-нибудь потом» или «после дождичка в четверг». Вот этим самым «маньяна» он меня с успехом и кормил. И вдруг мало того, что позвонил мне сам, так еще и пригласил осуществить мою давнишнюю мечту немедленно.

Собралась со скоростью звука — а вдруг передумает? Выскочила из калитки и сразу увидела, что Сергей уже выгоняет свою машинку из гаража. Он у него здоровый, на три «калитки» и выходит прямо на улицу. Удобно. Когда строила свой дом, это решение как раз у него и подсмотрела. Так что у меня все устроено точно так же, правда «калитки» только две. Одна для меня. А вторая… Ну не может же так быть, чтобы всегда совсем никого?..

Здороваюсь с соседом. Он говорит, что посоветовался с приятелем, и тот будет нас ждать на полигоне МАДИ. Он прав: если уж гонять всерьез и без страха лишиться прав, то только там. Давно хотела проехаться по настоящей гоночной трассе. Когда училась в БМВешной школе экстремального вождения, там тоже был полигон, но не тот — просто большая оборудованная площадка.

За руль сразу не пускает. Да я и не настаиваю. С механической коробкой давно не ездила. Тем более, что это — Порше. Знаю, что сцепление здесь капризное. Требует филигранной работы. Ладно, на полигоне и освою.

Дом у меня по Новой Риге. Подпадает под новомодный разряд «дальних дач». Но это он сейчас стал новомодным. Когда я покупала землю, все мои знакомые только пальцем у виска крутили — зачем же так далеко? Но мне это без разницы. На работу мне каждый день не ездить.

Пока выруливаем на трассу, болтовня с общеавтомобильных вопросов, которые мы обычно с Коршуновым и обсуждаем, самым естественным образом перекидывается на историю с разбитым Порше. Даже не поняла, кто за эту тему взялся первым. Мне ведь тоже так и хочется задать соседу простой вопрос: «Ты ведь Стрельникова знаешь? Ведь так?»

Коршунов меня опережает. Делается задумчив и даже печален.

— А ты знаешь, я ведь с ним гонял не раз…

— Знаю.

Глянул быстро и чуть удивленно. Поясняю:

— Видела тебя и его вместе на фотографии с Поршами. На сайте любителей 911-х.

— А-а-а…

— Только тот, что на фото ведь жив-здоров.

Опять быстрый изучающий взгляд. На сей раз без удивления. Серьезный. Сосредоточенный.

— Не успокоилась?

— Ты ведь не случайно расщедрился и покататься повез. Поговорить хотел? Ну так говори.

Кивает утвердительно.

— Чуть позже. До места доберемся и поговорим.

И меня тут же продирает мороз по коже. Что-то в его голосе, в интонациях… Б-р-р-р! Ну что я за дурочка такая? Нет, чтоб раньше испугаться! Теперь-то что? Начать биться в истерике и требовать, чтобы высадил? Так ведь не захочет — не высадит. Светофоров, на которых ему придется остановиться, а я получу возможность выпрыгнуть, впереди не предвидится. Так что сижу, смотрю в окошко на пролетающий пейзаж. Молчу. Он тоже молчит. Изредка поглядывает на меня. Словно мерку прикладывает. В глазах сталь. Физиономия узкая, хищная. Причем это не красивая ухоженная дикость из кино, а исконная, настоящая, страшная… Не сытый лев, а голодный волк.

Еще когда только познакомились, все пыталась понять, что же меня влечет к нему? Так и не разобралась в своих чувствах. Больше всего это похоже на то, что испытываешь, глядя с большой высоты вниз. И страшно до чертиков, так что дыхание перехватывает, а сердце начинает случать глухо и торопливо, и в то же время открывшаяся бездна манит неостановимо, почти гипнотически. И только диким усилием воли, в последний момент, заставляешь себя перестать смотреть и отступить назад…

Коршун включает приемник. В салоне начинает весело ныть Markscheider Kunst: «Проблеме, я не люблю совсеме. Зачеме, проблеме вообще зачеме?..» Вот именно — зачеме? Принимаюсь подпевать: «Я не слежу базар, не люблю расклады, гады. Отдельно я, и трогать меня не надо».

Косится, в глазах веселое изумление. Воспользоваться что ли моментом? Своего рода последняя сигарета для висельника…

— Прокатиться-то дашь? Или сразу… говорить будем?

— Героическая девочка. Последнее желание перед казнью?

Забавно! Похоже думает о том же! Пожимаю плечами:

— Угу.

Внезапно тормозит у обочины.

— Перебирайся. Только без глупостей.

Сказать, что я удивлена, значит не сказать ничего. Пока меняемся местами, все время следит за мной. Глаза настороженные, но какие-то шальные. Поиграть любим? Сажусь за руль, подстраиваю под себя кресло, зеркала. Пробую тронуться. Сцепление и правда капризное, но я уже чувствую, что мы с этой машинкой поймем друг друга. А если газку? Йо-хо! Да она просто волшебная! Покатаемся всерьез?

Дорога — дрянь. После зимы стала буквально на глазах разваливаться на куски и ямы. Все волокутся, как клопы, травленые дустом. Периодически приходится обгонять по обочине — благо она широкая. Коршунов, сволочь такая, то хохочет, то матерится. Тяжело ему дается мое водительство. Понимаю. Тоже нервничаю, когда в пассажирах оказываюсь. Всего несколько человек из моих знакомых водят так, что я могу расслабиться и получать удовольствие.

Периодически кто-то пытается держаться нашего темпа, но хватает их не на долго. Более или менее постоянно держится только один тип. То отстает, то снова догоняет, пытаясь перегнать, но я не даю. Скоро сворачивать на «бетонку», если мы и правда едем в сторону полигона, а значит на Ленинградку. Ну точно:

— Все, хватит. Развлеклась и будет.

Притормаживаю, перестраиваясь в правый ряд и сбрасывая свою скорость до скорости потока. Поворачиваюсь к нему. Собираюсь, что-то сказать и вдруг вижу, как его взгляд, устремленный куда-то за мое левое плечо резко меняет свое выражение. И одновременно с этим волосы у меня на затылке, который как раз обращен туда, куда он смотрит, встают дыбом, словно наэлектризованные. Резко оборачиваюсь и успеваю увидеть в боковом окне машины, которая поравнялась с нами (кажется, той самой, что от нас не отставала!), черный зрачок дула.

!!!

Первое категорическое желание — драпать. Оно такое яростное, что в тот момент, когда я еще только начинаю осознавать его суть, нога уже давит на педаль газа.

Ласточка моя! Как же эта машина стартует! Выпущенные в нас пули разносят заднее боковое стекло и барабанят по кузову. Но сама я из-под выстрела ухожу. Уезжаю. Нет! Улетаю! И лечу дальше так, словно за мной черти гонятся. Коршунов рядом на удивление спокоен. Не кричит, не бьется в истерике (в отличие от меня, между прочим), а просто вынимает телефон и принимается куда-то звонить. Мне не до него. Мне бы с дороги не слететь и не врезаться ни в кого. И главное не дать тем сволочам сзади опять приблизиться на расстояние прицельного выстрела. Я уже знаю, чем это может кончиться. Причем на этот раз у них, к сожалению не джип, а машина, которая, судя по всему, не многим уступает Порше по количеству лошадок под капотом. Значит на одной мощи не уйдем…

— Сворачивай на бетонку.

— С ума сошел? Там же…

— Сворачивай, говорю. Нас там встретят.

Вот даже как? Встретят? И кто бы это?

Сворачиваю. Если кто не знает, «бетонка» — узкая. По полосе в каждую сторону. И вечно забитая тяжелыми грузовиками. Обгон только по встречной и весьма эпизодически. Коршунов помалкивает. Редкий все-таки мужчина! Ни одного руководящего указания! Впереди уже маячит пересечение с Дмитровкой. Там встанем в пробку. А как только встанем — нам конец. Скашиваю глаза на соседа. Сидит, ноготь грызет. Звонит его телефон.

— Найди место и развернись. Попробуем сбросить их с хвоста… Не успевает он.

Ладно. Вот и перекресток — и вроде встречных нет. Дергаю ручник и одновременно начинаю бешено крутить руль. Нас заносит, разворачивает, бросает из стороны в сторону. Машина окутывается вонючим дымом и запахом горелой резины с покрышек. Но главное достигнуто — мы на встречной и носом в нужную сторону. Обалдевшие преследователи, никак не ожидая от меня ничего подобного, пролетают мимо. Но счастье длится недолго. У них за рулем явно не лох какой-то.

— Проедешь несколько километров и повторим фокус.

Устала страшно. И взмокла как мышь. Нервы ни к черту. Антидепрессантов мне! И жизнь… Черт! А жизнь-то как раз, вроде бы налаживается! Кажется, что она у меня совсем не жестянка дребезгучая, а напротив — приятная штука. По крайней мере умирать ну очень не хочется.

Подгоняю авто-лошадей. Высматриваю разворот. Коршунов все это время не выпускает из рук телефон. Переговаривается с кем-то. Наверно с тем, кто нас должен был встретить да не успел. Вот и подходящее для разворота местечко. Только на встречной уже совсем близко здоровенный тяжелый грузовик. Из числа тех, что иные легковушки на трассе обгоняет. Мигаю ему фарами и опять захожу в разворот с заносом.

Визг тормозов, рев клаксона, а секундой позже — дикий, раздирающий барабанные перепонки грохот. Невольно вжимаю голову в плечи.

Коршунов устало:

— Тормози.

Смотрю на него непонимающе.

— Все. Ребята доездились. Надо взглянуть.

Смотрю в зеркало заднего вида. Картинка, которая стремительно удаляется от нас потому, что я все еще давлю на газ, впечатляет — грузовик съехал в лес, а рядом с ним колесами вверх лежит изуродованная машина наших преследователей. Все-таки зря говорят, что нет в мире справедливости.

Притормаживаю. С визгом сдаю назад. Коршунов выпрыгивает из машины и бежит к перевернутой тачке. Я же иду к грузовику. Водитель уже выбрался из кабины и сидит, тяжело опустившись на подножку.

— Вы как? Нормально?

Поднимает полусумасшедшие глаза. Переводит взгляд на Порше за моей спиной. И прямо на глазах звереет.

— Ах ты сука! Да ты что ж это творишь?

Кулачищи у него — будь здрав. Невольно отступаю. Но тут за моей спиной возникает хмурый Коршунов. Вроде и не делает ничего и даже ни слова не произносит, но водитель грузовика как-то мгновенно успокаивается, перестает орать и размахивать руками и опускается назад — на ступеньку.

— Ты извини мужик, у нас вариантов не было.

Достает из кармана бумажник, вынимает из него все, что есть. Шофер недоверчиво переводит взгляд с Коршунова на деньги, которые тот ему протягивает. Пачка впечатляет.

— Это тебе за нервы. И за забывчивость…

— Какую еще?..

Коршунов перебивает нетерпеливо.

— Такую. Ты вот прямо сейчас, сразу, без разговоров забудешь о том, что мы здесь были и все. Та тачка, — кивает на перевернутую машину, — неожиданно, сама собой вылетела на встречную, ты тормозил и вообще сделал все, что мог. Любая экспертиза это подтвердит. Там два трупа. Они с тобой спорить не станут. Лады?

Мужик молча забирает купюры. Мы уже идем в сторону Порша, когда я слышу за спиной его ворчание:

— Черт знает что такое…

Согласна. Целиком и полностью.

Садимся в машину. Коршунов на место водителя. И слава богу. Прокатилась уже. Спасибо, больше пока не хочу. Заводит мотор, но трогаться не спешит. Задумчиво смотрит вперед. Руки на руле. Между прочим красивые — пальцы длинные, сильные, ногти чистые, коротко стриженные. Кожа на костяшках и на внешнем ребре ладони темнее, даже на взгляд более плотная. Какие-нибудь восточные единоборства? С него станется — гибкий как кошка. И ростом всего на полголовы выше меня. А мне нравятся мужики высоченные, с плечищами в косую сажень, с кулаками, как у давешнего водителя грузовика… Хм… Вот только когда тот начал махать этими своими кулаками у меня перед носом, Коршунову одного взгляда хватило, чтобы тот отступил. А все потому, что мы хоть и человеки, но все равно — звери. Всегда чуем сильнейшего… Не в смысле размера кулаков, а в смысле злой решимости идти до конца любой ценой.

Сижу, развлекаю себя подобными околофилософскими мыслями. Жду. Он по-прежнему молча смотрит перед собой, потом переводит взгляд на меня. С дуру не отвожу глаза и снова попадаюсь. Опять тот же манящий зов бездны под ногами. Мне кажется еще мгновение, и я все-таки шагну за край. Туда, откуда возврата уже не будет. Но в этот самый миг он вновь отворачивается, включает передачу и выруливает на дорогу.

Фуф…

Едем. Уже не торопясь, но и не особо медленно. В потоке. Видимо, чтобы не привлекать ненужного внимания. Хотя не очень понимаю, как можно не обратить внимания на Порше, кузов которого изрешечен дырками от пуль…

Коршунов молчит. Даже о моих водительских подвигах — ни слова. Опять плюсик ему. Мужики — народ странный. Практически каждый считает своим долгом прокомментировать то, как водит машину женщина. Оч-ч-чень ценю, когда после очередной поездки мой пассажир поворачивается ко мне и с легким удивлением в голосе говорит, как ему кажется, комплимент: «А ты неплохо водишь!» Почему-то ни одному из них даже в голову не приходит сказать что-то подобное водителю-мужчине.

Едем по-прежнему молча. Коршунов только перекидывается парой слов по телефону. Уточняет место встречи. Посмотрим. Не удивлюсь, если узнаю во встречающем кареглазого Стрельникова.

Точно. Он. Улыбается, стоя у здоровенного, утомительно черного джипа.

— А ты оказывается Шумахер…

У этого реакция на раздражитель в виде «бабы за рулем» нормальная. Как у большинства. Усмехаюсь в ответ:

— В отличие от тебя.

Темнеет лицом, но возразить нечего. Он-то к нам на подмогу действительно не успел. Молчит. Зато заговаривает Коршунов.

— Ты лучше скажи мне, почему не сбежала, когда я из машины выскочил и помчался смотреть, что там с ребятками, которые с нами наперегонки гонялись. Могла ведь педальку в пол — и только бы я тебя и видал. Спохватился, уже собрался назад бежать, смотрю, а ты следом мчишься… Не сообразила что ль?

Смотрю хмуро. Ответить нечего. Ведь и правда могла бы… Только вот какой в том толк?

— Нет, а правда… — вступает в разговор Стрельников.

Тут уж не выдерживаю, больно тон у него противный.

— Да не понимаю я ничего! А раз не понимаю, чего бегать-то? Только пыль глотать…

Стрельников:

— Да чего ты, курица, понимать мо…

Молча пинаю его ногой в голень. Еще в студенческом возрасте мне доходчиво объяснили, что от дамы в первую очередь все ждут классическую пощечину. И руку более опытный противник всегда перехватит. Яйца? Их все мужики берегут пуще глаза. А вот такую подлость, как удар по незащищенной косточке голени пропускают практически все. Стрельников наглядно доказывает это. Надо же — действительно сработало! Скачет на одной ноге, матерясь. Ему и больно, и обидно. Скверное сочетание. Неперспективное для наших дальнейших отношений.

Поясняю:

— Это тебе за курицу.

Хороший мальчик. На женщину руку поднять воспитание не позволяет. Только шипит:

— Сука.

Улыбаюсь. Когда это слово произносят в такой ситуации и таким тоном — это уже не оскорбление, а чистой воды комплимент. Коршунов за спиной хохочет. Жду, пока Стрельников закончит прыгать и ругаться, и предлагаю:

— Давайте вы мне что-нибудь интересное расскажете, а я вам в ответ.

— А ты никогда не слышала такую присказку: меньше знаешь, лучше спишь?

— Раз меня уже все равно собрались пристрелить, незнание меня точно не спасет. А знание может.

Переглядываются. Стрельников:

— Все, что тебе сейчас нужно знать, это как кратчайшим путем добраться до аэропорта и свалить из этой страны в счастливые дали.

— Это мы уже проходили. Не годится.

Опять переглядываются. Что-то мне в выражениях их лиц не нра… Движение за спиной, рука Коршунова у меня на шее и темнота.

Глава 3

Я теряю сознание так быстро, словно у меня есть большая красная кнопка, как на компьютере — нажал и все. Потом правда, когда включать будешь, ругаться начнет. Пенять на то, что некорректно отрубила питание. Ну так и что? Я когда прихожу в себя тоже ругаюсь. Но меня, в точности как и компьютер, полностью игнорируют. В первую очередь потому, что слушать мою ругань просто некому.

Оглядываюсь. Окон нет. Матрас на полу, ведро в углу. Пять звезд! Комфорт по высшему разряду. Они меня что же, похитили? А зачем? Будут пытать, выбивая показания? Так я им и без этого все расскажу. Мне таить особо нечего. Да и кому еще-то рассказывать, как не им?.. Сероглазый Стрельников ведь точно из их команды. С другой стороны — почему я так решила?.. Только потому, что меня с Коршуновым пытались убить тем же способом, что и того парня?

Волосы на загривке опять мгновенно встают дыбом, едва перед глазами возникает картинка: провал автомобильного окна, из которого как чей-то злобный глаз смотрит дуло… Несмотря на накативший приступ страха пытаюсь эту картинку удержать. Уж с чем, с чем, а с собственными страхами я воевать за столько лет научилась просто виртуозно. Враг не пройдет! И победа всегда за мной. Пока что по крайней мере…

Смотрю на застывшую перед внутренним взором картинку. Что-то… Да, точно. Хоть лицо человека, который стрелял в нас с Коршуном, полускрыто оружейным прикладом, совершенно ясно, что это не убийца сероглазого. Масть не та. Тот был типичным русаком — светлый и волосами, и глазами, а этот темный до черноты. Кто-то совсем другой по мою голову? Или у них там целая шайка, и желающие развлечь себя очередным убийством в очередь выстраиваются?

В замке поворачивается ключ. Входит Сергей. В руках пластиковая бутылка с водой. Протягивает. Киваю с благодарностью — пить действительно хочется зверски.

— И что теперь?

— Посидишь тут, пока все не разрулится. Целее будешь. А то ты у нас девушка шустрая. Того гляди добегаешься…

— Вот и спасай тебя от бандитов!

— Это ты себя спасала, не путай. Они ведь тебя пристрелить хотели.

— А вот это ты с чего взял? Твоя машина, ты в ней. Я — лишь случайный попутчик, случайно же оказавшийся за рулем в случайном месте. Так с чего ты решил, что охотились они именно за мной?

Молчит. Смотрит исподлобья.

— Ничего мне рассказывать вы, конечно, не собираетесь?

Вздыхает картинно.

— Нет, конечно.

— Тогда ведь и я молчать буду.

— Да про что ты можешь…

— Про ключ.

Шах и мат. У моего соседа натуральным образом отвисает челюсть. Надо отдать ему должное, он быстро берет себя в руки. Молча выходит, не забыв аккуратно запереть за собой дверь. Кто же они такие — Коршун и Стрелок? И почему я — дура распроклятая, — изучив все в И-нете про Стрельникова, и не подумала поискать там информацию о Коршунове. Сосед, а что я про него знаю? Да ничегошеньки!

Живет один. Постоянной дамы сердца нет. Или хорошо ее прячет. Откуда я это знаю? Да что уж тут юлить? Придется признаться: я пыталась ее увидеть и периодически подсматривала за теми, кто приезжал к Коршуну в гости! Кстати, друзей-приятелей у него в отличие от меня полным полно. Несмотря на то, что участки у нас здоровые, с его территории до меня регулярно доносятся звуки, которые безошибочно дают понять, что мужик умеет провести время весело. Не беден — одни машины чего стоят. Да и дом… Покруче моего будет. Но чем занимается — не понятно. По крайней мере на работу к 9 часам утра ежедневно не ездит. Впрочем, как и я… Зато я могу сидеть на даче безвылазно неделями, никуда нос не высовывая. Он — нет. Отправляется куда-то считай ежедневно. Вот только что это все мне дает? Да ничего.

Несколько раз видела у его дома черный мерседес с мигалкой и неизменным джипом охраны. Как-то даже удалось подсмотреть, кто же в этом мерседесе к соседу прибывает. Что ж, мир действительно до отвращения тесен. Этого человека знают все. По телевизору его показывают не реже Президента с Премьером…

В очередной раз осматриваю место своего заточения и пожимаю плечами. Во всем следует видеть хорошее. Подумаешь — матрас вместо кровати и ведро вместо унитаза! Зато похищение — прекрасный повод закосить от работы! Улыбаясь почти счастливо укладываюсь на матрас. Хоть бы простынку дали! Одно слово мужики…

Черт! Я замираю и приподнимаюсь. Мужики… Мужики…

Внезапно в моем и без того перетруженном мозгу начинается какое-то мучительное шевеление. Что-то такое, связанное с работой… С работой и мужиками…

Точно!

Я все вспоминаю. Дело было действительно в нашем офисе, куда я езжу только на совещания, когда затевается какой-нибудь новый проект. Ну или чтобы обсудить текущий. Мы сидели тогда в кабинете у моего продюсера и как раз мозговали над очередным. Была я, продюсер и Олег — будущий ведущий проекта, матерый новостийщик, вхожий в самый высокие правительственные кабинеты. Когда обговорили все дела, мужики как обычно ударились в сплетни.

Мужики…

Олег тогда что-то такое рассказывал… Причем в этом его рассказе как раз присутствовало имя того самого типа, который регулярно наезжает на дачу к Коршуну… Что же? Я не люблю все эти политические сплетни. Не интересны мне они. Тем более, что ничего конкретного он не говорил. Какой-то там, по словам Олега, назревал скандал в высоком семействе… Первый что ли? Или, может, последний? Ничего экстраординарного. Вот и слушала невнимательно… В чем же там была суть?

Вспомнить мне не дали. В замке опять завозился ключ и на пороге на этот раз возникли сразу оба моих тюремщика. Хму-у-урые. Демонстративно принесли скотч, паяльник и какие-то железки явно из гаража. Я даже развеселилась. Почему-то совершенно не верю в то, что они на самом деле будут меня пытать.

Коршунов:

— Ты извини, соседка. Но если ты нам не расскажешь все про этот самый ключ, тебе придется плакать. Чес-слово не хочу тебя мучить, но ты ведь девочка взрослая, знаешь, что дело — превыше всего. Как говорится — ничего личного, только бизнес.

— Так это именно бизнес? Никакой политики?

Пробный шар удался. Хоть они и пытаются скрыть свою реакцию, она несомненно есть.

— Дура! От любопытства кошка сдохла.

Отвечаю почти на автомате, занятая другими мыслями:

— Я не кошка. Была бы кошка, меня бы мужики любили…

Тьфу ты! Нашла кому говорить такое. Осклабились оба. Стрельников:

— Ну хочешь мы тебя сейчас полюбим? По очереди.

А вот это он зря. Нельзя безнаказанно наступать женщине на больную мозоль. Отвечаю с энтузиазмом:

— Хочу. Телевизор вы мне не предоставили, компьютера лишили, даже книг здесь нет. Пусть хотя бы здоровый секс будет. Надо же как-то время убить…

Коршунов, который все это время старательно хранит на лице злобную мину, вдруг отворачивается, хлопает себя по бедрам и принимается смеяться. Стрельников только разводит руками.

— Ну что с этой идиоткой делать? Не боится она почему-то нас с тобой, братишка, совершенно. Хотя надо бы.

Теперь оба смотрят на меня спокойно и серьезно. И именно эти их спокойствие и серьезность вдруг пугают меня по-настоящему. Потому что на этот раз они ничего не разыгрывают. Теперь они те, кто есть на самом деле. Нормальные ребята, которые просто делают свое дело. И сделают его несмотря ни на что.

Игры кончились.

Я встаю. Иду в угол, в котором раззявив молнию словно перекошенный от боли рот валяется моя сумка. Отстегиваю от связки с ключами тот самый, заветный, для меня уже на самом деле золотой ключик и молча на открытой ладони протягиваю его Коршунову. Просто потому, что нравится он мне больше, чем Стрельников…

Оба смотрят на мою ладонь с недоверием.

— Вот так просто?

— Вот так просто. Предвосхищая дальнейшие расспросы, говорю сразу — что это за ключ, не знаю. Он был зажат в кулаке у того мужика, которого подстрелили в Порше, а потом добили в больнице. Он мне его вроде как передал, но говорить не мог — только хрипел…

Замолкаю, сглатывая. Перед глазами серые глаза на залитом кровью лице, в ушах — хрип вместо нормальной человеческой речи. Так могло бы хрипеть большое, пока еще сильное, но смертельно раненое животное… Прокашливаюсь.

— Так что только ключ и больше ничего.

Коршунов:

— И все это время он просто висел у тебя на связке домашних ключей?!

Пожимаю плечами, отводя глаза. Смотреть на него тошно. Столько презрения и откровенной, ничем не замутненной злости у него на лице.

— Ну ты и…

Коротко размахивается и бьет меня в живот. Растерянный Стрельников пытается Коршунова перехватить, но не успевает… Господи, как это оказывается больно, когда кулаком прямо поддых!.. Больно и страшно. Потому, что хочешь вдохнуть и не можешь. Ну никак не можешь! А они просто стоят рядом и смотрят, как я корчусь и ловлю ртом неподатливый воздух. И Стрельников продолжает придерживать Коршунова за плечо, чтобы тот еще раз меня не ударил… А у того глаза бешеные и руки дрожат…

* * *

Выпускают меня только через неделю. В один прекрасный момент молчаливый и хмурый Коршунов просто отпирает дверь и уходит, оставив ее нараспашку. Ни угроз, не обещаний. Все всё прекрасно понимают. Я молчу — и он ничего не предпринимает. Я начинаю болтать — и тут же получаю по заслугам. Причем ему для этого даже ходить далеко не надо будет. Соседи, черт бы его подрал!

Вылезаю на белый свет и только тогда понимаю, что все это время просидела в подвале собственного дома. В дальней кладовке, в которой не бывала по-моему ни разу с того момента, как закончилось строительство. Изящненько, ничего не скажешь…

Больше всех моему возвращению в мир живых радуется мой продюсер. И тут же начинает требовать сценарий, который пока что так и не написан. Еще очень рады мужики из сервиса, в котором зависла моя машина. Она уже несколько дней как готова, а я куда-то пропала.

Больше радоваться некому…

Друзья давно привыкли, что я объявляюсь на их горизонте весьма эпизодически, зато могу неделями просто не брать трубку при включенном телефоне. Так что они меня и не теряли. А бабушка в отъезде. Вернется только через четыре дня тогда и позвонит.

Собаку что ли завести? Буду с ней гулять… И она никогда меня не бросит и не предаст… И в живот кулаком не ударит…

Сижу дома. Забрала только машину из сервиса — вот и все. Видеть никого не хочу. Покопалась в И-нете. Хотелось знать, что же произошло в большом мире за время моего вынужденного отсутствия. Кое-что нарыла. Во-первых, сообщение об аварии на «бетонке». Тут все, как Коршунов и планировал — сумасшедшие лихачи не справились с управлением и вылетели на встречку прямо под грузовик. Об участии в аварии шального Порше со мной за рулем — ни слова.

Во-вторых, натыкаюсь на статью, в которой рассказывается о крупной антитеррористической операции, в ходе которой погибло несколько боевиков. Первоначально удивляет, что проводилась она не на Кавказе, а в Москве. А потом вижу кое-что, что объясняет мне очень многое. В том числе и о тех людях, с которыми я невольно связалась — о Коршуне и Стрелке. Дело в том, что к статье прилагаются до дрожи реалистичные фотографии, которые плохо знакомые с нормами морали журналисты ничтоже сумняшеся выложили на всеобщее обозрение. На одной из них как раз и запечатлен труп того самого мужика, который стрелял в сероглазого Стрельникова. Стало быть этот вопрос закрыт…

* * *

Через пару дней на дорожке, которая ведет в порогу моего дома, прямо у калитки нахожу здоровенный букет цветов, а в нем карточку с одним единственным словом: «Извини».

Почему-то сразу решаю, что это Коршунов, который как и я до сих пор переживает тот факт, что сгоряча ударил меня. Сердце радостно подпрыгивает. Беру ручку, быстро пишу ниже: «Извинения приняты». Перебегаю улицу и сую кусочек картона в щель между досками его калитки.

Реакция есть, но совсем не такая, как я, дура наивная, ждала. Следующим утром нахожу ту же карточку торчащей уже в моей калитке. С короткой угловатой припиской: «Не по адресу». Значит не он… Делаю вид, что факт этот меня совсем не задевает. Вот только врать самой себе — занятие бесперспективное…

Но если это не Коршун, кто же тогда передо мной надумал извиняться? Собственно вариант остается только один — Егор Стрельников. Стрелок… Позвонить узнать? Вот только позвонить я никогда не решусь. Не дружу я с телефоном. Редкая у нас с этим достижением технической мысли антипатия. Проще подъехать. Тем более знаю куда. И даже блондинку и ее выдающийся бюст тревожить не стану. Сразу в к задней двери можно подойти. Подкараулю, увижу, что он в это свое турагентство вошел, зайду в проулок и постучу. Такой вот чудо-план…

Как ни странно он довольно быстро приносит свои плоды — хороша б я была, если бы Стрельников на работе неделю не появлялся! Но нет — слава богу, вот он. Вижу, как он паркуется на огороженное специальными съемными столбиками (видимо именно для него) место и входит в свое агентство. Заставляю себя немного подождать — ведь нужно же ему какое-то время, чтобы поговорить со своей блондинкой, дойти до кабинета…

Все, пора. Запираю свою машину, удачно припаркованную на другой стороне улицы, но как раз напротив щели между домами, в которую выходит Стрельниковская задняя дверь. Начинаю неуверенно топтаться, прицеливаясь, чтобы половчее перебежать дорогу. Пока не получается. Стою. И вдруг вижу, как Егор Степанович Стрельников собственной персоной появляется в проулке, поводит вокруг себя глазами и деловито следует куда-то в сторону от проезжей части.

Эт-то что еще такое?

Наконец машины останавливаются на светофор и мне удается перебраться на ту сторону. Не раздумывая ныряю в проулок — следом за Стрелком. А что мне еще остается? Во-первых, любопытно узнать, что это он такое затеял, а во-вторых, следующий раз могу и не решиться, чтобы приехать поговорить.

Когда добираюсь до конца проулка, то обнаруживаю, что впереди тупик, а Стрельникова и след простыл. Вот те на! Куда ж он мог?.. Ведь не Гарри Поттер, чтобы через магические стены ходить. Да и плащ-невидимку ему вроде бы взять негде.

У низкого строения, которое замыкает собой проулок, свалена куча ящиков и стоит помойный бак, аккуратно прикрытый крышкой, а не раззявленный как обычно. Выглядит это… не по-московски. Странно. Чем черт не шутит? Лезу сначала на ящики, потом на бак. Так и есть. Отсюда легко можно попасть на крышу. Перебираюсь, иду вперед и понимаю, что если спрыгну, то окажусь в гаражах. Стоят они где-то стена к стене, где-то между ними имеются узкие проходы. Очень удобно, если ты хочешь, чтобы все думали, что ты сидишь себе тихонько в офисе, а тебе до зарезу надо куда-то по-тихому отлучиться.

Немного поколебавшись — высоко, зараза! — спрыгиваю… И тут же оказываюсь в чьих-то объятиях. Мужик, который меня так ловко прихватил, огромен. И силен. Я понимаю это после первой же попытки выдраться из его захвата. Кричать я тоже не могу — его лапища закрывает мне большую часть лица вместе со ртом и носом.

Из-за соседнего гаража появляется Стрельников с нехорошим выраженьем на лице. И столбенеет. Словно не меня, а Медузу Горгону увидел. Мужик за моей спиной тоже видит его реакцию.

— Ты ее что ль знаешь?

Стрельников кивает.

— Отпустить? — это тот, что сзади.

Все еще лишенный дара речи Стрельников кивает опять. Капкан из рук неизвестного разжимается. Тут же отпрыгиваю в сторону. Теперь могу получше рассмотреть того, кто меня поймал. Если бы я не была в столь плачевном моральном состоянии, обязательно бы влюбилась не сходя с места. Мечта! Плечи, руки… Глаза веселые и кажется даже умные.

— Чему обязан?

Это Стрельников. Вежливый. Наверно от изумления. Пожимаю плечами.

— Цветам и записке.

Дергает уголком рта.

— Так это ты из-за них за мной по крышам лазаешь? Интересно, что было бы, если б я тебе еще и колечко с камушком каким-нибудь подарил?

— Ну так не подарил же!

Взводит очи к небесам. Картинно вздыхает. Мужик, которого мне никто так и не потрудился представить, тихо посмеивается. Я решаюсь.

— Я… Мне ничего не надо. Просто… Просто скажи — почему? Почему он меня тогда ударил? Я же ничего…

Сначала думаю, что не ответит. Но потом Егор все-таки начинает говорить.

— Сорвался он на тебя просто. Крайней ты оказалась. Тот парень-то нам всем друг был. Настоящий. Понимаешь? Коршун с ним воевал вместе. Через такое прошли… А тут это. А главное нас никого рядом тогда не было. Дела кое-какие разруливали довольно далеко от столицы… Если бы ты в игры свои идиотские играть не принялась, а ключик сразу ментам отдала, Андрюха, может, был бы жив. Раз ключ уже у ментов — какой резон его добивать? По крайней мере, Коршун именно так думает.

— Но я ведь… Я не играла ни во что, пойми! Я просто не знала, что мне делать. Что я — агент 007? Я никогда в жизни ни с чем таким не сталкивалась. Одно знала точно — нет ничего глупее отдавать ключ, из-за которого парень погиб, в полицию. Была уверена, что те или потеряют его, или просто засунут в вещдоки и забудут… Я… Я не хотела. Я просто не знала. И страшно очень было. Все ждала, что ко мне явятся и прихлопнут как муху.

Стрельников морщится, но по крайней мере слушает. Дожидается пока я закончу, а потом берет под локоток и традиционно направляет в сторону от себя. Получается, что в одну из щелей, что ведут из гаражей на волю.

— Высказалась? Полегчало? Ну и дуй отсюда.

Я почти не сопротивляюсь. Ну почти…

— Ты ему передашь мои извинения?

— Нет. Хочешь — иди и убеждай его в своей невиновности сама.

Сама! Все-то я бедная одна да сама…

Стрельников опять подпихивает меня в спину, побуждая шевелить ногами. Но я опять упираюсь. С моим пространственным кретинизмом я в дворах старой Москвы как пить дать заблужусь. Не хочу я туда!

— Ну что еще? — в голосе Стрелка хорошо сыгранная мука.

— А вы не могли бы меня подсадить обратно?

— Куда, блин? — на сей раз не играет. Страдание вполне искреннее.

Киваю на крышу гаража, с которой только что спрыгнула.

— У меня машина там…

Переглядываются с тем мужиком. Взгляды соответственные. Разве только пальцем у виска не вертят. Наконец здоровяк пожимает своими пудовыми плечищами, подхватывает меня и как пушинку закидывает на крышу.

— Так годится? — смотрит снизу вверх, улыбается.

Все-таки он мне нравится. Не то, что Стрельников, хамло этакое. А вот и он:

— И прекрати шляться да воду мутить. Или в самом деле жить надоело?

Надоело! Еще как надоело. По крайней мере так, как я живу. Все-таки надо что-то менять. Заведу собаку, начну опять ходить в бассейн и… И… на выставки какие-нибудь что ли? А зимой буду кататься на лыжах. Там обязательно с кем-нибудь познакомлюсь, он в меня влюбится, женится, и я рожу ему кучу детей. Чтобы уже больше никогда не чувствовать себя такой одинокой и никому не нужной. Чем не план? Просто отличный.

Поднимаюсь на ноги, отряхиваю джинсы, поворачиваюсь… И вдруг вижу чудную картину: какой-то тип быстро присаживается на корточки между моей машиной и той, что стоит перед ней — мне его как раз отлично видно с этой никем не запланированной верхней точки. Рука его при этом проскальзывает под днище моей тачки и на мгновение задерживается там. Затем тип старательно подтягивает шнурок на ботинке, ловко перебегает дорогу и скрывается из моего поля зрения за углом Стрельниковской конторы.

И вот что теперь мне делать? В полицию звонить? Так может он там просто надоевшую жвачку прилепил. Неуверенно оборачиваюсь на оставшуюся позади парочку. Смотрят выжидательно. На лицах — истончившееся долготерпение. Может у Стрельникова в конторе есть фонарик, и мы посмотрим?.. Только посмотрим, а потом я, ежели что, сама же позвоню куда следует… Ох и начнет же он сейчас орать!..

— Егор… Тут такое дело… Там какой-то мужик…

Я начинаю мямлить, и он прогнозируемо звереет.

— Что, справить малую нужду зашел? Твою тонкую натуру это шокирует? Ну так не хрен по помойкам лазить!

— Да нет. Я у тебя просто фонарик попросить хотела.

— Какой на фиг фонарик?!! У тебя крыша что ли окончательно поехала?!!

Так и не представленный мне мужик с живейшим интересом наблюдает за нашей беседой. Ухмылка на его физиономии так меня злит, что я внезапно перестаю мямлить, и тоже начинаю орать.

— Пока нет! На месте крыша! А вот под днищем моей машины теперь какая-то дрянь, которую только что, прямо на моих глазах прилепил какой-то хмырь.

Повисает нехорошая тишина.

— Ты… Ты там не врешь?

Отчаянно трясу головой. Переставший улыбаться здоровяк одним слитным стремительным движением возносит свое крупное тело на крышу гаража рядом со мной.

— Где она?

Показываю ему свою машину. Объясняю.

— Стой тут.

Стою. Он спрыгивает вниз, не пользуясь никакими ящиками. Зачем они ему, когда он вон какой! Вижу как он быстро идет по проулку, ловко лавируя между машинами пересекает улицу и, не обращая никакого внимания на прохожих, ложится прямо на асфальт. При этом голова его ныряет под днище моей машины…

Когда он выбирается наружу, у него в руках я вижу, как мне поначалу кажется издалека, кусок халвы, которая почему-то продается под названием «ойло». Но по тому, как он с ним обращается, понимаю — это не халва. Растерянно смотрю вниз, на Стрельникова. На крышу он взбирается совсем не так красиво и ловко, как его приятель, но результат тот же — Стрелок уже рядом, а потом спрыгивает обратно в проулок и идет навстречу тому мужику с халвой в руках.

— Твою мать!!!

Это Стрельников, и голос у него почему-то сиплый и звучит на октаву ниже обычного. Я торопливо лезу по ящикам следом за ним. С близкого расстояния та штука, которую здоровяк снял с днища моей машины, выглядит все-таки не как халва, а как здоровый кусок сероватого пластилина. Мужик демонстрирует Стрельникову сначала его, а потом какую-то трубочку, которую, судя по дырке в пластилине, он недавно вытащил из него.

— Твою-то мать… — почти что шепотом повторяет Егор.

Мужик с отвращением осматривает свою добычу и кивает:

— Вот и я про то же…

* * *

На этот раз на место происшествия прибывает не только полиция, но и крепкие ребята в черном, на спинах которых четыре четких буквы — СОБР. Уже знаю почему. Здоровенный приятель Стрельникова на поверку оказывается офицером спецназа как раз из СОБРа. Чуть позже появляются и другие «люди в черном», но уже в штатском. Еще бы — чудом предотвращен взрыв в самом центре города! К моменту их приезда Стрельников уже проводит со мной подготовительную беседу. А потому я на допросах по большей части молчу как партизан в гестапо.

Охотно рассказываю только о том, что пришла в турагентство за путевкой, беседовала с владельцем — господином Стрельниковым, который проявил к моей проблеме живейший интерес. На это и полицейские, и фсбешники реагируют одинаково — понимающе ухмыляясь косятся сначала на мои ноги, а потом переводят взгляд на грудь: мол мы бы к вашей проблеме при таких-то обстоятельствах тоже отнеслись с огромнейшим пониманием. Идиоты! Но что делать? Дальше сообщаю, что по завершении беседы хозяин кабинета предложил мне покинуть его контору через заднюю дверь. Я вышла и тут же увидела человека, который что-то прилепил к днищу моей машины. Все.

Человека я описала, но более ничего полезного рассказать оказалась не в состоянии — Стрельников и его приятель категорически запретили мне хоть как-то упоминать мои недавние приключения и историю с сероглазым парнем в Порше. Сами додумаются и увяжут — тогда и кумекать, мол, и будем. А нет — так и слава богу.

Меня терзают еще какое-то время, а потом отпускают, напоследок сообщив, что мне чертовки повезло. Причем повезло дважды. Первый раз, когда я успела увидеть, как мне подсовывают взрывчатку. И второй раз, когда рядом со мной в такой кошмарный момент оказался цельный майор и спец по борьбе с оргпреступностью во всех ее проявлениях. «Это просто чудо, что Кондратьев в это время мимо шел…» Да уж конечно, мимо…

* * *

Еду на дачу, но даже не успеваю толком загнать машину в гараж, как рядом со мной вырастает фигура Коршунова. Он мрачен и недвусмысленно дает мне понять, что идти мне следует не к себе, а через улицу в дом напротив — то есть в его тихую обитель. Еще пару недель назад много бы отдала, чтобы он пригласил меня к себе в гости, но теперь изменилось слишком многое.

Начинаю бузить и упираться, почему-то совершенно уверенная, что пластид под днищем моей машины появился не без его участия. О чем и сообщаю этому охочему до рукоприкладства типу в доходчивой форме. От таких моих слов он опять звереет. Но я его не боюсь — собственное раздражение и злость оказываются сильнее страха. Тем не менее наш неравный бой все равно для меня кончается плохо. Коршунов буквально волоком переправляет за порог своего дома. Я визжу и брыкаюсь. Прекращаю только после того, как обнаруживаю в гостиной у камина мирно беседующих Стрельникова и моего нового знакомца — майора Кондратьева.

Оба смотрят на меня с высокомерным удивлением, как два аристократа на капризного ребенка «из простых», с которым не могут справиться его убогие родители. Мне становится стыдно. Стряхиваю с себя руки Коршунова и злобно топая прохожу к свободному креслу.

— Эта та самая девица, которая Андрюху в последний путь проводила?

Это Кондратьев. Интересуется…

И тут я не выдерживаю и начинаю реветь. От того, что жизнь — дерьмо. От страха. От того, что до сих пор не могу забыть того сероглазого, которого оказывается звали Андрей и его такую глупую и страшную смерть…

— Я не понял, это что запоздалая истерика?

Опять Кондратьев. Коршунов и Стрельников молчат. Только после того как мой трубный рев плавно перетекает в редкие всхлипывания больше всего похожие на икоту, я вижу перед собой руку, которая держит стакан с водой. Коршунов. А думала Стрельников. Опять ошиблась. Черт их разберет…

Как только я успокаиваюсь, все трое берут меня в оборот. В отличие от моих друзей, эти меня совершенно не жалеют. И это мне… Да, черт побери! Это мне нравится! Я так устала быть белой вороной, отличной от всех, и вызывающей в первую очередь желание защитить, утешить и пригладить разлохматившиеся перышки, что теперь сам факт, что мне не дают спуску как равной по силе, приносит… ну не удовольствие, конечно, но удовлетворение так точно.

Вопросы из них сыплются как из рога изобилия. Не трудно понять, что все они уверены: история со взрывчаткой — есть продолжение истории с ключом. А из этого следуют два вывода. Первый: я рассказала им про те дела не все. И второй: они сами что-то или вернее кого-то тогда упустили. Били-били и не добили… И этот кто-то теперь хочет добить меня. Просто потому, что я что-то там такое знаю.

Как ни пытаюсь убедить их в том, что рассказала все и даже больше — и слушать не хотят. Работают они надо мной профессионально. Даже на перекуры не прерываются — некурящие все оказались. За здоровьем своим, сволочи, следят. Спрашивают вроде об одном и том же, но каждый раз как-то по-новому. Причем так, что я нет-нет да вспоминаю какие-то детали, которые, казалось, в принципе запомнить было нельзя. Как ни странно, именно Коршунов выступает в роли «доброго» следователя. Стрельников матерится и бесится от моей «тупости». Майор забивает вопросы как гвозди. Словно механизм какой-то, а не живой человек.

Чувствую: еще немного и меня кондрат от всего этого обнимет. О чем им и сообщаю мрачно. Коршунов переглядывается со Стрельниковым и как обычно начинает хохотать. Стрельников же, усмехаясь весьма игриво, лишь сообщает:

— И не мечтай. Кондрат у нас человек разборчивый. Кого попало не обнимает.

Только после того, как Егор хлопает Кондратьева по плечу, до меня доходит, о чем он говорит. Смотрю на Стрельникова злобно. Взгляд майора тоже не светится любовью — видно шуточки такого рода его уже давно и крепко достали.

Звонит мой телефон. Это, конечно же продюсер, который уже даже не плачет, а откровенно рычит. На этот раз я превзошла сама себя. Сроки действительно не то что поджимают, а уж и не знаю как сказать… Клятвенно заверяю его, что завтра… ну ладно, завтра к вечеру готовый сценарий будет у него на электронной почте. Троица моих новых друзей-приятелей смотрит на то, как я извиваюсь и лепечу с удовольствием истинных палачей.

— Стало быть завтра предстоит сидеть дома и трудиться в поте лица?

Это Кондратьев. Тут же мелко мщу ему за выбранный тон:

— Да. Чем же еще мне время занять, раз вы, господин майор, обниматься со мной отказываетесь?

— У нее жестокая спермофилия на почве полного отсутствия какого бы то ни было присутствия, — пояснят Стрельников и тут же огребает носком туфли по голени.

Он прыгает и матерится, а я тихо радуюсь тому, что в нашем теплом коллективе даже какие-то традиции начинают устанавливаться. Коршунов вот тоже как обычно смеется. Кондратьев лишь качает головой. А я внезапно задумываюсь о том, что же связывает этих троих. Майор спецназа (теперь я даже догадываюсь, кто именно проводил ту антитеррористическую операцию, в ходе которой устранили убийцу Андрея), хозяин турагентства, в котором есть задняя комнатка с такой удобной дверью в безлюдный проулок, и мутный тип, который вообще не понятно чем себе на жизнь зарабатывает, при этом запросто общаясь с представителями нашей правящей элиты. По крайней мере с одним так точно.

— Скажите, господин майор, а у вас Порше есть?

Кондратьев похоже обалдевает от смены темы. Так и возникают в головах мужиков мысли о неисповедимости женской логики. А ведь она есть. Просто не очевидная ему.

— Нету у меня никаких Поршей. С чего вы взяли?

— Да вот все думаю: что у вас троих, таких разных, общего? Такого, чтобы в одних и тех же пострелушках участвовать, от одних и тех же убийц бегать. Или за ними… Одни и те же секреты иметь. И общий ключ к ним… (Про ключ — это я нарочно, с намеком.) И, наконец, не является ли объединяющей силой в вашем тройственном союзе неявный, но очень влиятельный советник Президента Всея Руси нашей Александр Петрович Борзунов…

Повисает нехорошая тишина. Коршунов перестает ухмыляться. Стрельников издеваться. А Кондратьев… Этот просто еще больше хмурится. Интересно кто заговорит первым? Естественно Стрельников:

— Вот думаешь — дура дурой, а как иной раз выскажется, так кажется не просто дура, а вообще мозгов у бабы нет. Тебя куда несет, юродивая?

Отмахиваюсь раздраженно. Ясно ж — ничего они мне не скажут. Встаю.

— Пойду я. Мне завтра рано вставать. Как справедливо подметил господин майор — трудиться надо.

— Труд сделал из обезьяны человека. Глядишь и из тебя толк выйдет.

Это Коршунов. Опять рот до ушей.

— Твоими молитвами…

Небрежно, немного рисуясь, указываю рукой на стойку возле телевизора. Уже давно приметила, что на ней моих фильмов стоит немало. Оглянулся. Вижу, что не понимает. Иду, беру первый попавшийся диск, тот, что лежит прямо возле телевизора — видно недавно смотрел. Подношу ему к носу и тычу пальцем в собственную фамилию, что стоит рядом со словом сценарист. Хмурится, а потом вижу как глаза его лезут на лоб.

— Так это ты?!!

Здрасте вам!

— Паспорт предъявить?

— Нет, ну я знал, что твоя фамилия Соболева…

— И зовут меня, что характерно, Ксения.

— Я просто не думал, что ты… это ты.

Ну да. Живет через улицу какое-то одинокое, до крайности чудаковатое чучело. Ходит в рваных джинсах и растянутых майках, любит иногда о машинах поболтать и вроде толк в них знает… А в остальном, как справедливо заметил Стрельников, — дура дурой. Кто ж действительно подумает, что я — это я?.. Ох, грехи наши тяжкие…

Кондратьев тоже встает, идет к стойке и начинает перебирать диски, высматривая на них мою фамилию. Набирается немало. Оказывается, меня очень греет тот факт, что Коршунов мой поклонник. Точнее не так: поклонник моего творчества. Вздыхаю тяжко, собираюсь уже уходить и вдруг натыкаюсь на глыбу Кондратьева.

— Так вы оказывается звездища?

— Звездищи у нас по сцене скачут в блестящих лифчиках и трусах и время от времени делают вид, что поют. Под их фотками в журнальчиках для настоящих мужчин еще подпись специальную ставят, чтобы путаницы не возникло: Франческа Сидоренко, певица.

— Да не ерепенься ты!

Как видно умею я расположить к себе людей! И этот съехал с вежливого «вы» и начал «тыкать»… Продолжает просматривать диски. Отбирает пачку в свою здоровенную лапищу.

— Вот эти все смотрел. Молодец ты. Про войну хорошо пишешь. Не врешь особо, как другие любят. Со своей колокольни, по-бабски, но все равно хорошо. С душой.

Улыбаюсь криво. Терпеть не могу говорить о своей работе с поклонниками. Внезапно заговаривает Стрельников. И я совершенно не ожидаю того поворота, который он задает нашей беседе. И вообще моей жизни в целом.

— Мужики? А с чего мы с вами уперлись в то, что сегодняшняя история с пластидом — продолжение старых дел? Может у нашей звездищи почитатель таланта не совсем здоровый на голову завелся? Чем-то ему последний ее фильм не понравился, и он решил ее того-с — взорвать к едрене Фене.

— Ага! И сделать он это надумал как раз у дверей твоей, Стрелок, конторы.

— А я тебе и это объясню. Девушка она у нас странненькая. Все больше дома сидит безвылазно, с компьютером в обнимку. Когда она здесь — машинка в гараже под замком. Когда в Москве — тоже в подземном гараже, где камер понатыкано как свечек в деньрожденном торте. Я проверил. Если едет в город, то к себе на работу, а там тоже охраняемая стоянка, где за ней специальное место зарезервировано прямо рядом с будкой охранника. Я ничего не путаю?

Я вздыхаю — все он верно говорит. У потенциального маньяка до крайности мало возможностей подвесить мне взрывчатку. В магазины я выбираюсь весьма редко, потому как в основном закупками продуктов занимается моя домомучительница Зоя Федоровна, а одежду, если возникает такая нужда, я покупаю за границей. В кино и театры не хожу. Бассейн — и тот забросила. Вот моему убивцу и пришлось использовать первый же подвернувшийся момент.

— Как правило, самое простое решение оказывается самым верным.

Это уже Коршунов. Задумчиво так. У меня от этой его задумчивости мурашки по коже и шерсть дыбом. Еще только маньяка мне и не хватало. Кондрат решает меня утешить. По своему.

— Бред. Маньяк просто прирезал бы ее в том переулочке прямо у тебя, Стрелок, под дверью, кишки бы по помоечным бакам развесил себе на радость — и вся недолга. А вот чтобы пластиковой взрывчаткой с дистанционно управляемым взрывателем… Нет, братишка, это не маньяк.

— Почему? Есть вариант. Даже два. Первый: он бывший военный и пластид для него — естественное и привычное решение. Второй: маньяк — лишь заказчик. Для того, чтобы осуществить собственно убийство, он нанял профессионального киллера.

— Ну ты и накрутил! Тебе, конечно, как раз за это и платят (я навостряю ушки), но все ж в этот раз ты чересчур перемудрил, Стрелок.

Беседа наша заканчивается неожиданно. До сих пор почти не принимавший участия в ней Коршунов встает, поворачивается ко мне и изрекает негромко:

— Ночевать будешь здесь.

Тут же упираюсь:

— Я девушка честная.

На меня только косят глазом. Даже отвечать на мои «глупости» никто не собирается. Начинаю грустить.

— И сколько мне здесь ночевать?

— Пока не разберемся.

— А если вообще не разберемся? Вашему Коршуну на мне жениться придется, потому как я у него тогда окончательно поселюсь. До конца дней. Или мы будем все вместе жить? Дружной шведской семьей?

— Дура, блин. Кто про что, а вшивый про баньку.

Препирается со мной опять-таки Стрельников. Коршунов молчит. Он для себя уже все решил. И мне приходится смириться. Из моего дома перетаскиваются кой-какие вещи, зубная щетка и мой верный ноутбук. Меняются местами машины — в мой гараж Коршун загоняет свой посеченный пулями Порше, а моя девочка переселяется к нему под крыло. Боится что ли очередной порции взрывчатки? Потом все тот же Коршунов провожает меня в комнату, в которой мне предстоит коротать ближайшие дни. Окна выходят в сад. Но всей красотой вида не позволяют насладиться решетки. Очередная, на этот раз вполне фешенебельная, но все-таки тюрьма…

Мой продюсер будет в восторге. Я давно подозреваю, что это его тайная мечта — посадить меня под замок, чтобы я ни на что не отвлекалась и только и делала, что писала.

Обхожу комнату по кругу, осматриваясь. Коршунов от порога хмуро наблюдает за моими перемещениями. Поворачиваюсь к нему.

— Спасибо. Мне здесь, наверно, будет вполне… спокойно.

— Чувствуй себя как дома. Жратва — в холодильнике. Есть захочешь — приготовишь.

Ушел. И слава богу! В сердцах сбрасываю пакеты со своими вещами на пол, а сама плюхаюсь на кровать. Что ж за жизнь-то у меня такая, хитровывернутая?..

Глава 4

Приблизительно до часу ночи делаю все, чтобы наконец заснуть. Принимаю ванну, считаю овец, потом баранов, потом козлов. Этих в моей жизни в последнее время как-то особенно много. Но, видимо, все-таки все равно недостаточно для того, чтобы я могла спокойно спать.

Встаю, натягиваю джинсы и футболку и, стараясь не шуметь, иду вниз. С вполне конкретной целью — хочу выпить. Должна же быть в доме молодого мужика хоть какая-то выпивка? Должна. Но ее нет. Тихонько ругаюсь. И вдруг в ответ слышу такой же тихий смех. Коршунов. Эта сволочь стоит в дверном проеме и как обычно улыбается этак высокомерно-иронически. И ведь, небось, давно стоит.

— Золото и брильянты я в другом месте держу. Как впрочем и компрометирующие меня документы и фотографии. Или ты не их искала?

— Да иди ты!

— Так что за поиски в ночи?

— Выпить хочу.

Хмыкает недоверчиво.

— Что, правда что ли?

— Нет, шучу я так!

— Тогда ты шаришь не здесь.

Он толкает какую-то дверь. За ней оказывается что-то вроде библиотеки или кабинета. Здесь тоже есть камин и удобное кресло возле. А отдельный шкафчик буквально забит разнокалиберными бутылками. Есть даже специальный винный холодильник. Видимо хозяин любит выпить бокальчик-другой, сидя с книгой у огня. Кстати, и книг здесь изрядно. Оцениваю критическим взглядом. Приличная библиотека. Тысячи на три томов точно тянет. Правда Коршунова с книгой я себе представляю с трудом. Хотя, что я о нем на самом деле знаю?

Речь у него, несмотря на обилие сленговых словечек, правильная, мысли формулирует четко, все ударения на своих местах… Короче говоря, речь образованного человека из соответствующей семьи. Для меня это многое значит. И о многом говорит. Сама, покрутившись на телевидении с десяток лет, нахватала в свою речь прорву всякой дряни — «на телике» матом не ругаются, там на нем говорят. Но одно дело мат, сказанный с душой и к месту, и совсем другое — «звонить», «ихний» и прочие слова-маркеры, которые для меня сразу определяют бекграунд того или иного человека. У Коршунова с этим все в порядке. Нелады с другим… Вздыхаю. И угораздило ж меня так в него…

А ведь была уверена — мой предыдущий жизненный опыт навсегда отвратил меня от людей, которые способны причинить боль другим. Мне бы теперь от Коршуна бежать, как от прокаженного, а я… Я стараюсь убедить себя, что на самом деле он не такой. Что на самом деле человек просто сорвался тогда, что всему виной нервы, а с нервами у меня особые счеты…

Выбираю почти полную бутылку виски и тащу ее на кухню. Теперь мне нужна минералка. Желательно из холодильника. Виски на самом деле терпеть не могу. Потому и запиваю. Спросите — зачем же я тогда вообще пью эту гадость? Опьянение нравится. Коньяк давит, водка дурит, а виски почему-то веселит. А мне сейчас ох как нужно хоть чуть-чуть, хоть взаймы, но развеселиться…

Готовлюсь переправить добычу в свою комнату, но Коршунов не дает.

— Ты что ж это собралась надраться в гордом одиночестве? Женский алкоголизм не лечится, знаешь?

— Зато менее распространен, чем мужской.

— И все равно пить в одиночку — не лучшая идея.

— Другой нет. И потом я так привыкла.

— Отвыкай.

Решительно отбирает у меня бутылки и несет их на низкий столик перед камином.

— Закусывать будем?

— Закуска градус крадет.

— Балда.

Мне его приготовления не нравятся. А он деловит, как пчелка. На столике появляются стаканы, лед в вазочке для особо тонких ценителей, ловко нарезанная колбаса на тарелочке и толстый золотистый лаваш. Я внезапно понимаю, что зверски хочу есть и набрасываюсь на хлеб. Он смеется.

— Мы ж вроде напиться, а не наесться договаривались?

— И ничего я не собираюсь с тобой напиваться. Заснуть просто не могу. Выпью вот стаканчик и на боковую.

— Ага. Ври больше.

Он пьет виски чистым, но со льдом. По крайней мере поначалу. Все, пока трезвые, всякие там традиции в питие соблюдают. Потом, набравшись, и текилу пьют безо всяких там лаймов и соли. Чистоганом. Кстати, это прекрасный показатель — как только начали просто разливать и заглатывать, пора заканчивать — набрались. Пьем не чокаясь. Пьянею сразу. Ничего удивительного — на голодный-то желудок. А Коршун только и знает, что подливает.

— Ты алкоголик?

— Нет. А ты?

— И я нет.

— Тогда пей и не выделывайся.

— Железная логика. А за что пьем?

— Поминаем.

Желание пить сразу пропадает. И как-то вроде мгновенное отрезвление наступает… Гляжу затравлено.

— Тебе будет полезно знать, что загубила ты отличного парня. Пей давай!

Пью. И он пьет. Так, как будто неприятную работу делает. Только если меня развозит окончательно, то его, похоже, вообще не берет, хотя выпил он значительно больше моего. Финал пьянки практически не помню. Вроде я плакала и извинялась, как могла. Пыталась что-то объяснить и снова плакала. У пьяных баб слезы всегда где-то близко и льются по поводу и без…

* * *

Утро лучше бы не наступало. В голову словно из пушки крупнокалиберной в упор выстрелили. А ведь я ею сегодня собиралась работать! Чертов Коршунов!

А вот и он в дверях. Бодрый до отвращения. Словно и не пил вовсе.

— Если ты меня вчера хотел убить, то тебе это удалось.

— Не умеешь пить, не берись.

— Иди к черту!

Какое все-таки чудесное утро!

Вскоре на смену Коршунову прибывает Стрельников. Похоже, они решили караулить меня по очереди. Этот добрее. Приносит водички и какие-то шипучие таблетки. И даже почти не ухмыляется, когда я категорически отказываюсь похмеляться. К вечеру, когда мне наконец-то становится полегче, подтягивается Кондратьев, а следом за ним и Коршун. Теперь вся семья в сборе.

Может не заводить собаку? Эти трое и сами того гляди кусаться начнут. А уж рычат так, что любо-дорого. Причем, как ни странно, не на меня, а друг на друга. Как видно затеянное ими расследование буксует. Пока они ругаются, узнаю кое-что полезное.

Моего приятеля с пластиковой взрывчаткой, который так профессионально позаботился о том, чтобы я отправилась на тот свет самым кратчайшим путем, засекли. У основательно подготовленного к жизни Стрельникова весь фасад дома его туристической конторы — в камерах. Причем в отличие от обычных, которые висят на виду, призванные одним своим видом отпугивать всяких злоумышленников, у Егора они как раз хорошо замаскированы. Потому и записывают другой раз весьма интересные вещи. Так и бандит с пластидом на них оказался.

Смотрю. Человек как человек. Ни рогов ни копыт. Даже симпатичный.

В полиции за фотки поблагодарили. Обещали объявить в розыск. Но мы-то знаем, как это у них обычно получается…

Кондратьев оборачивается ко мне.

— А ты кончай пить. Завтра тебе на допрос. Следователь — тот, что дело Андрюхи ведет, а теперь и покушение на тебя, в бой так и рвется. Дотумкали они все-таки одно с другим увязать. Хорошо еще про ваши с Коршуном гонки по пересеченной местности никто не знает. Хотел он дернуть тебя сегодня, да я попросил отложить малясь…

Вот так вот — взял и попросил… Какие интересные у меня приятели! Одному платят за то, чтобы он самые дикие версии строил, другой с «оборотнями в погонах» накоротке и о чем хочешь попросить их может. Опять-таки не ясна пока роль Коршунова. Кстати об этом типе. Вчера, пока пила с ним — только и делала, что занималась безостановочным самобичеванием, а он только знай нос воротил. А с утра протрезвела и разозлилась.

Если сероглазый Андрей Коршунову так дорог, где ж он был, когда парень на заскорузлой клееночке один-одинешенек валялся? Дела у них, понимаешь, имелись, разруливать их самая пора была! А мужик тем временем…

Мысли эти так и крутятся в голове, а потому, как только Коршун в очередной раз принимается наезжать на меня, бью ими наотмашь. Коршунов начинает вставать с кресла. Я выпрыгиваю из своего еще резвее. При этом тут же обегаю его так, чтобы этот здоровенный кожаный монстр в стиле хай-тек оказался между мной и разъяренным мужиком. Продолжаю задираться — терять-то мне нечего.

— И похоронили твоего друга на мои деньги, а так бы валялся в общей могиле с бомжами.

Коршунов все-таки кидается на меня. Кондратьев перехватывает его одним стремительным движеньем. Оба валятся на ковер, завязывается драка. Похожа она больше всего на возню, потому как оба не хотят бить друг друга всерьез, а просто вымещают на боках и спине приятеля свое дурное настроение. Стрельников в драке, которая происходит по сути прямо у него под креслом, участия не принимает. Сидит, качает ножкой. На физиономии презрение. Очевидно адресованное мне.

— Я вот никак не пойму ты просто дура или еще и сука?

— А что я, по-твоему, любой ценой должна беречь его чувства? А мои кто-то здесь планирует даже не то что беречь, но хотя бы учитывать?

— А они у тебя что ль есть?

Это хрипит с полу полупридушенный Кондратьевым Коршун. Майор, думая, что раз противник вступил в переговоры, то уже драться не будет, несколько ослабляет захват и тут же огребает кулаком в живот. Ну любит Коршунов это дело! Чуть что — кулаком в пузо. Но Кондрат — не я. Коршунову опять становится не до разговоров, и я переключаю свой гнев обратно на Стрельникова.

— Вы же все крутые ребята. Настоящие мужики. Каменные лица, стальные яйца. Подумаешь, какая-то то ли дура, то ли сука, то ли курица безмозглая перед носом крутится. Мы ей рассказывать ничего не будем. Зачем? Все равно ничего не поймет. Да и к чему ей вообще понимать, почему ее убить хотят? Зачем знать, за что убили того сероглазого, который вам всем вроде как друг, но никто из вас даже не явился в больницу, чтобы его вещи забрать…

Внезапно понимаю, что мужики мои замерли. Причем все трое теперь пялятся на меня с одинаковым выражением на лицах. И Стрельников из кресла, и Коршун и Кондратом с пола.

Наконец Стрельников страдальчески прикрывает глаза ладонью.

— Бля-я-я… Они у нее. Они как и ключ все это время были у нее, твою мать! Я мог бы догадаться! Я должен был понять, что та метелка крашеная в больнице мне соврала: мол, вещички вашего Андрея сожгли в крематории вместе с ним. Гнида!!! Видел же, что она нервничает…

Кондрат, стряхнув с себя руки Коршуна, который по инерции все еще продолжает держать его за грудки, встает с пола, перешагивает приятеля и делает несмелый шажок ко мне.

— Ты ведь их не выкинула, голуба-душа?

Чуть ли не бегом пересекаем улицу и оказываемся у меня дома. Вещи Андрея все в том же мешке для мусора лежат в кладовке среди прочего дорогого мне хлама. С тех самых пор, как я перевезла их сюда из Москвы, обыскав и не найдя ничего интересного. О чем и сообщаю мужикам. Они только отмахиваются.

Вываленные на пол заскорузлые от засохшей крови тряпки выглядят ужасно. Я отворачиваюсь, а когда нахожу в себе силы взглянуть вновь, вижу, как Коршунов одним движеньем выдергивает из мятых брюк ремень, как-то странно зажимает в пальцах пряжку, и она вдруг щелкнув раскрывается…

Что там такое не вижу, но лица у всех троих делаются такие! Молчат, смотрят друг на друга так, словно научились разговаривать, обмениваясь одними только мыслями. Первым вслух произносит что-то Коршунов. Но и эта фраза лично мне ничего не объясняет:

— Мне надо ехать, мужики. Вы уж тут…

Короткий взгляд в мою сторону. Если можно было бы придушить вот так на расстоянии, только силой эмоций, я бы уже валялась на полу с выпученными глазами и вывалившимся изо рта черным языком. Как всегда слишком богатое воображение подводит. Меня начинает колотить. Коршунов уходит, намотав на кулак ремень сероглазого, а Кондрат наконец-то обнимает меня. В смысле Кондратьев.

— Пойдем…

Мы вновь пересекаем улицу и возвращаемся в дом Коршунова. Я падаю в кресло. Все тот же Кондрат (кстати, как его зовут? Звание знаю, фамилию знаю, а вот имя…) с неожиданной заботливостью подносит мне стакан воды. Глотаю… и начинаю судорожно кашлять, вытаращившись полными слез глазами перед собой. Это не вода, а водка! Сиплю:

— Хоть предупредил бы!

— Пей.

Это я вчера уже слышала и хорошо помню чем дело кончилось. Отставляю водку в сторону.

— Что там было, в этой пряжке?

— Много будешь знать, скоро состаришься.

Это опять Кондратьев. А Стрельников о своем.

— И как ты жива-то до сих пор с таким талантом влипать во все неприятности, какие только есть?

— Да ни во что я не влипаю! Если только во сне или в историях, которые придумываю. В первый раз вот. И сразу так… Не знаю, просто понравился мне этот парень, Андрей ваш. Как объяснить?.. Зацепил. Притягивал словно магнитом. И знать его не знала, а чувствовала, что человек хороший. И уж так мне его жалко было! Убивалась, как по самому близкому. А вы всё — сука, дрянь, из-за тебя…

Дальше уже почти шепчу:

— И кулаком в живот…

Машу рукой и отворачиваюсь.

— Это ее Коршун что ль?

Кондрат интересуется. Стрельников в ответ только морщится.

— Он. Как узнал, что ключ, из-за которого Андрюху убили, у нее был, так и сорвался.

— Дела…

Тяжелые шаги. Кондрат присаживается рядом с моим креслом на корточки, кладет руку на плечо.

— Не реви.

— Я не реву.

— Нет, ревешь. Только внутри. А это еще хуже. Андрюха и правда был отличным парнем. Его все любили. Такой вот дар у человека был. Тянулись к нему люди, как цветы к солнышку… Все рассказывали, как родной маме…

— В такой роли вы его и использовали…

Молчит. Даже руку с плеча убрал.

— Трудно с тобой. Никак не пойму — то ли шею тебе свернуть, то ли…

— Сверни.

Поднимаю голову, открывая горло его рукам и взгляду. Смотрю в упор. Встает и отходит в сторону.

— Ты пойми, идиотка, если мы тебе хоть что-то, хоть самую малость расскажем — ты точно не жилец.

— А может я вам чем-то пригожусь?..

Они размышляют! Я точно вижу, что какое-то время они на полном серьезе размышляют. Но — нет.

— Иди-ка ты девица-краса в свою комнатку и садись писать свои сценарии.

Ну да, ну да…

Иду. И даже что-то такое пишу. Мне, собственно, не так и много осталось-то. Всегда главное начать. А уж потом как-то само собой идет. По крайней мере у меня так. Кто-то ничего написать не может, пока не придумает финал. А я чаще всего, садясь за сценарий, даже не знаю, чем у меня там в принципе дело кончится. Знаю, что хорошо. Мне плохих концов и в жизни хватает, чтобы их еще в фантазиях множить. Так что к середине ночи я все наконец-таки доделываю и даже уже было собираюсь отправлять написанное продюсеру — на предварительную рецензию, но с какой-то дури в последний момент решаю еще раз пройтись по тексту на предмет опечаток. Отматываю назад, принимаюсь читать, что-то правлю…

Как вдруг экран нервно взмаргивает, и все написанные мной буковки почему-то превращаются в звездочки. Поначалу я не осознаю всю глубину постигшего меня п…ца. Нажимаю какие-то кнопочки, бестолково суечусь и добиваюсь лишь того, что компьютер мой повисает вглухую.

Это оказывается для меня той самой последней каплей, которая переполняет чашу терпения. С яростным воплем отшвыриваю поганую железяку от себя (к счастью, как потом выясняется, падает она удачно) и кидаюсь на подушку рыдать. Мой вой, видимо, будит весь дом, потому что через пять минут в дверях комнаты возникают Кондрат со Стрелком. Оба обряженные в мятые труселя — у одного в клеточку, у другого в полосочку.

Я увлеченно реву, они топчутся рядом и по-моему даже подпихивают друг друга в бок, тем самым торгуясь — кому из них первому выходить на неравный бой с одичавшей от чувств-с дамой. Этот молчаливый поединок выигрывает Стрельников, потому что первым заговаривает все-таки Кондрат.

— Ксюх, да ты чего?.. Да не убивайся ты так…

Матрас рядом со мной проминается и тяжелая рука ложится мне на плечо.

— Вот увидишь, все образуется. Ты из-за чего? Из-за Андрюхи?

Я реву и только трясу головой. Кондрат мнется, видимо взглядом совещаясь со Стрельниковым.

— Из-за Коршуна? Ну хочешь мы со Стрелком его подержим, а ты тоже в пузо ему треснешь? От него не убудет, а тебе, может, полегчает…

Бешенство буквально взрывает меня изнутри. Выворачиваюсь из-под его руки и сажусь, размазывая слезы по щекам. Уже через секунду оба узнают, что я думаю про их Коршуна, про них самих и про всеобщую мужскую уверенность в том, что если где-то что-то происходит, то только из-за них или по их поводу.

— Тогда чего ты ревешь, курица безмозглая? — не выдерживает Стрельников.

Я пытаюсь пнуть его, но из сидячего положения это неудобно, да и он уже ученый — отскакивает. С большим трудом им удается наконец-то понять, что реву я не из-за Андрея, не из-за Коршунова и даже не потому, что меня пытались убить.

— Твою мать!!!

Кондрат рявкает так, что я невольно вздрагиваю и даже сидя на кровати норовлю выпрямиться, расправить плечи и втянуть живот, словно новобранец перед строгим сержантом.

— Я думал у нее жизнь кончилась — так ревет, а у нее компьютер просто заглючил.

Поясняю, что заглючивший компьютер для меня — как раз и есть конец жизни. Переписать заново весь здоровенный сценарий для меня — смерти подобно.

— Дура! — произносит Стрельников на этот раз с явным облегчением. — Где он, твой ящик?

Машу рукой в угол, в который я его перед этим отправила.

— Не разбился. Уже неплохо.

Стрельников открывает крышку ноутбука и начинает деловито стучать по клавишам. Пальцы его мелькают над клавиатурой как бабочки — даже я так быстро не умею, хотя в свое время закончила курсы и с тех пор много и регулярно практикуюсь. Я заглядываю ему через плечо и понимаю, что ничего не понимаю. Даже картинку на мониторе не узнаю. Да и как узнавать, если я ее никогда в жизни не видела — какие-то сплошные и малопонятные строчки цифр, которые сменяют друг друга с потрясающей скоростью. Периодически выплывают какие-то окна, но Стрельников разбирается с ними так быстро, что я и прочитать-то ничего не успеваю.

— Не бзди. Полечим. Утром получишь свой сценарий в лучшем виде. Все равно после того как проснулся от твоего вопля, больше уж, наверно, не засну. Поджилки до сих пор трясутся. Идиотка, блин!

— А ты, девица-краса, ложись и спи.

Это уже Кондрат. Смотрю на него и только шмыгаю носом. Стрельников деловито поддергивает трусы и выходит прочь с моим ноутбуком подмышкой. А Кондрат подталкивает меня на подушки и даже заботливо укрывает одеялком. Ну просто родная мама… Даже лучше. Меня моя никогда вот так не укладывала…

— Спи. А в следующий раз надумаешь среди ночи так орать — пять раз подумай. Выпорю, как сидорову козу. Ремнем по заднице. Поняла?

Преданно киваю. После того, как Стрельников так ловко пошурудил с моим компьютером и пообещал все исправить, я неожиданно совершенно успокаиваюсь. Странно, никогда и не думала, что он такой спец. Наверно не только за дикие версии и дурацкие идеи ему деньги платят… Кондрат у них — силовое прикрытие. Андрей был чем-то вроде опера — собирал информацию, контактировал с людьми. Стрельников — компьютерный маг и кудесник, который кроме того благодаря своей турфирме и визы куда угодно сделать может, и вообще все необходимые документики надо думать умеет… того-с… Сам Борзунов — административный ресурс и денежный мешок. А кто же у них мой сосед Серега Коршунов?.. Специалист по решению трудных вопросов, которые требуют тонкого вмешательства? Или… мозговой центр?.. Темная лошадка. Это я знаю совершенно точно.

Глава 5

А утром мы все узнаем, что Коршун арестован за двойное убийство. Кондрат и Стрельников, услышав новости, стремительно отбывают в неизвестном направлении. Возвращаются часа через три. Злые и дерганые. Тем не менее склоняют свой высочайший слух к моим мольбам и кое-что рассказывают.

Оказывается Коршуна взяли прямо «на месте преступления». Свидетелями убийства, которое он совершил, стали сразу трое. Добры молодцы утверждают, что сами они люди не местные, гуляли себе по темной предрассветной улице, потому как у тамошней помойки очень уж красиво было, никого не трогали, и тут на них ни с того, ни с сего напал Коршунов. Один. На пятерых. Двоих убил голыми руками, третьего покалечил, а двое отделались легкими повреждениями.

Все это шито белыми нитками. А потому, вывод, к которому приходит Стрельников, ни у кого никаких сомнений не вызывает:

— Это подстава.

— А сам-то он как?..

Мне страшно. Один против пятерых. Кондратьев только плечами пожимает.

— Да что ему сделается-то? Ну физиономия расквашена… Подумаешь…

Подумаешь! Ничего себе — подумаешь!

— Мы должны ему помочь!

В ответ оба косятся на меня весьма иронически.

— Мне нравится это «мы», — ворчит себе под нос Стрельников, а Кондратьев только пожимает плечами.

— Как?

— По-моему, это очевидно. Нужно звонить Борзунову. Административный ресурс в нашей стране — это сила.

Переглядываются.

— Если уж ты настаиваешь на упоминании этой фамилии, то во-первых, я уверен, что господин Борзунов об аресте Коршуна уже прекрасно осведомлен, во-вторых, наверняка, как и мы, не сомневается, что затеянная подстава — шаг не против Коршуна, а против него самого, в-третьих… В-третьих, звонить мы ему просто не будем.

— Почему?

— Потому что Коршун нам этого не простит, а ссорится я с ним никак не намерен.

Опять они загадками заговорили…

— Слушайте, а это нападение на него как-то связано с тем, что Сергей нашел в пряжке? Что там все-таки было?

— Не твоего ума дело! Вот ведь неугомонная баба! Навязалась на нашу голову…

— Я не навязывалась! Хоть сейчас уйду.

— Ага. И тебя тут же кокнут, а потом из тюряги выйдет Коршун и кокнет нас.

— Как же он выйдет, если вы ему помочь не хотите?

— Бля-я-я…

Стрельников опять страдальчески прикрывает рукой глаза, всячески демонстрируя мне, как же я его замучила.

— Тогда я сама позвоню Борзунову. Мне бояться поссориться с вашим Коршуном нечего. Я ему и так — вражина. Так что…

— Вот так прям возьмешь и позвонишь?

— Вот так прям возьму и позвоню!

И действительно звоню, пока запал не прошел. Номер его мобильного зашит в моем телефоне уже давно. Да, мы знакомы, но я предпочитаю вспоминать об этом пореже… Трубку долго не берут. Потом сухой мужской голос коротко произносит:

— Да.

— Александр Петрович, здравствуйте. Это вас Ксения Соболева беспокоит. Вы… Вы можете со мной поговорить?

Длинная пауза. Вряд ли он забыл меня. Наверно просто прикидывает, чем ему грозит этот звонок. Тоже молчу, жду. Наконец:

— Да.

— Я по поводу Сергея Коршунова…

Пауза еще длиннее.

— Я не могу и не хочу сейчас об этом говорить даже с вами, Ксения. Простите…

— А когда?

— Когда что-то буду понимать.

Молчим. Вздыхает.

— Вы-то какой судьбой в этом деле?

— Мы… Мы с ним соседи.

— Ну да… Позвоните мне через неделю, Ксения, может быть…

Я закипаю.

— Неделя в вашем высоком кресле и неделя в СИЗО — это разные вещи.

Опять молчит, видимо сдерживая себя. Потом:

— Я знаю.

И короткие гудки.

— Ну ты даешь!

Это Стрельников. Кондратьев более практичен:

— Что сказал? Послал?

— Что-то типа того.

Стискиваю зубы. Не могу это все так оставить. Ничего… Еще поглядим как он после запоет… Набираю еще один номер и с всегдашним облегчением слышу дорогой мне голос. Бабушка. Она — моя единственная близкая душа на всей земле. Родители уже довольно давно не имеют к моей жизни никакого отношения. Причем каждый по отдельности. Объединяет их теперь только это — полное неимение отношения ко мне…

Еще лет пятнадцать назад бабушка вышла замуж за какого-то французика и с тех пор проживает в городе Париже. Сейчас ей семьдесят, в пору замужества соответственно было 55, но французик словно ума лишился. Да и было от чего. Бабуля и сегодня даст фору любой молодой красотке. Глаз горит, спина прямая… Аристократка. И откуда что взялось?

Недавно она овдовела — французик не вынес ее темперамента и, хоть и был моложе, слег в могилу. И что вы думаете? Года не прошло, как у бабушки завелся «сердешный друг». Это она так говорит. Роскошный седовласый бонвиван, гроза дамских сердец, который ходит теперь за бабушкой как хорошо дрессированная болонка. По крайней мере тапочки точно приносит — я видела. И почему я пошла неизвестно в кого, а не в эту шикарную роковую женщину?!

Бабуля тут же спрашивает подозрительно:

— Что у тебя случилось?

— Почему сразу…

— Ах брось, Ксюш. Ты ж никогда и никому не звонишь. Если уж переборола себя и набрала, значит и правда что-то серьезное.

Умная женщина, не то что я.

Кошусь на Кондратьева и Стрельникова. У обоих на лицах написан веселый скепсис. Еще бы! Бабушка какая-то нарисовалась. Но я знаю, что делаю. Дело в том, что до помянутого мной француза бабушка в течение многих лет была замужем за другим человеком. За моим дедом. Любила она его без памяти, несмотря на разницу почти в двадцать лет. И долго убивалась, когда тот скончался от сердечного приступа.

Дед занимал более чем значимый пост в иерархии почившей в бозе Страны Советов. Был уважаем и чтим. Причем не за сам пост, а за свои человеческие качества. Говорят, лютый был мужик. Жаль, что я его почти не помню. Только фотографии — он, как дуб, лицо по-крестьянски широкоскулое, нос короткий, губ почти нет — так плотно сжаты. А рядом бабуля — фея, принцесса, эльфийка. Глазищи в пол лица, улыбка… Да такая, что мужики, которые ту фотку видели, всегда вздыхали над ней ну совершенно одинаково. Талия — тончайшая. Белый газовый шарф не столько прячет, сколько делает еще более притягательной стройную шею и верх высокой груди. Только видя бабулю, понимаешь как огромен дед. Выше ее больше чем на голову. Плечи, руки… Эх! Мечта, а не мужчина. Не прост, как и все по-настоящему сильные мужики. Бабуля говорила — ох как тяжело ей с ним было. Умен, честолюбив, мстителен, никому ничего не прощал и не спускал. Даже ей. Точнее так: ей в особенности. Но и случись чего — убил бы за нее не раздумывая.

Он умер, а она осталась. И остались те, кого он к себе приблизил — его ученики и последователи. И бабулю они никогда не забывали. Не потому, что дед так им наказал, а потому, что ее саму уважали, ценили и наверно все-таки были в нее немного влюблены. Иначе к ней нормальный мужик относиться просто не в состоянии. Что сказать еще? Сегодня все люди из былой команды деда если и не на самой вершине власти, то очень близко к ней. Александр Петрович Борзунов среди них — не последний человек.

Бабуля выслушивает мой сбивчивый рассказ. А дальше события полностью выходят из-под моего контроля. Мне приказано сидеть тихо, перестать суетится и ждать.

— Я буду в Москве уже сегодня к вечеру. Шарль (это ее «сердешный друг») даст мне свой самолет. Встречать меня не надо. Знаю я, как ты ездишь. Убиться из-за твоего лихачества я совершенно не хочу.

— А… А Борзунов?

— А что Борзунов? Будет тебе и Борзунов. Позвоню ему сейчас. Кто-то же должен меня встретить в аэропорту… Чем он хуже других?

Это бабуля! Я качаю головой и улыбаясь завершаю разговор.

— Бабуле привет! — язвительно усмехается Стрельников и даже сидя изображает что-то вроде поклона.

Я игнорирую его сарказм.

— Сам сегодня лично передашь.

— А она у тебя легка на подъем!

— Это точно. И сама легко снимается с места и других так же легко поднимает. А теперь скажите-ка мне быстро, что именно связывает Сергея Коршунова и Александра Борзунова? Вечером, если верить бабуле, он мне сам это расскажет, но не хотелось бы выглядеть как всегда — то есть идиоткой.

— Это ты о чем?

— О том, что бабушка сказала — Борзунов сегодня будет в гости к нам.

— Ты издеваешься.

Не вопрос. Утверждение. Отрицательно качаю головой. Все равно не верят.

— Александр Петрович человек занятой…

— Только не в тот момент, когда его просит об услуге моя бабушка.

Стрельников и Кондратьев переглядываются.

— Да она нас точно разыгрывает! Ты ведь это все только что придумала, да?

— Балда!

Убедить их в том, что сегодня вечером в этом самом доме действительно появится господин Борзунов, мне так и не удается. Оба опять уезжают по своим серьезным мужским делам, а я остаюсь одна. Это провоцирует… Короче говоря, через час с небольшим я обнаруживаю, что мой сосед Серега Коршунов не имеет привычки хранить личные документы вроде паспорта и свидетельства о рождении в сейфе.

Имею ли я право во все это лезть? Конечно нет. Сама я бы никогда не простила подобное вмешательство любому человеку — хоть близкому, хоть чужому. Так что планирую хранить свои свежеобретенные знания в себе. Ковырялась я в Коршуновских бумажках очень осторожно и искренне надеюсь, что он постороннего вмешательства в свои личные дела не заметит. Тем более, что еще через час на пороге Коршуновского дома появляется полиция с обыском. Эти переворошат все так, что будет у меня «алиби» — лучше не придумаешь.

Следователь берется за меня, а приехавшая с ним команда начинает обшаривать дом, пригласив в качестве понятых двух таджиков с улицы. Мне это не нравится, и несмотря на все протесты следователя я упорно отказываюсь беседовать с ним, предпочитая таскаться по комнатам вслед за теми, кто их обыскивает. Мое присутствие их явно сильно напрягает, и досмотр свой они заканчивают очень быстро.

Тут выясняется, что и следователю от меня мало что нужно. Да и сам он какой бы то ни было новой информацией не обладает. Ни по делу сероглазого Андрея, ни по части поисков моего потенциального убийцы с пластидом.

Расстаемся одинаково недовольные друг другом. В следующий раз обещает вызвать на допрос повесткой. Нашел чем испугать!

* * *

Близится вечер. В доме один за другим появляются Стрельников и Кондратьев. Оба старательно делают вид, что так и не верят в мои слова про Борзунова и бабушку, но по тому как подрагивают у них кончики навостренных ушей и блестят глаза, понимаю — обоим чертовски любопытно увидеть, как я в очередной раз сяду в лужу. Сообщают последние новости. Коршуну нанят хороший адвокат, и его перевели в одиночную камеру. До этого момента он сидел в общей куче.

Бр-р… Невольно передергиваю плечами. В свое время писала сценарий к фильму про СИЗО. Продюсер договаривался, и я ходила в одно из таких мест. За впечатлениями. Хватило мне их надолго… Еще ведь и оскандалилась как обычно. Показывали мне карцер. А, надо сказать, ходили со мной ни много не мало — начальник тюрьмы, его зам и дежурный. То есть все тюремное начальство. Ну и зашли в карцер, а тут мне в голову пришло посмотреть как именно дверь закрывается… Дальше понятно?

Дверь естественно захлопнулась. Я осталась одна в пустом мрачном коридоре, окрашенном густо-зеленой масляной краской. А они все — запертыми в карцере. Само собой с ключами от него и вообще от всей тюрьмы… Пока они дозвонились до кого-то ответственного, у кого были запасные ключи, пока он приехал… В общем, когда они выбрались наружу, то смотрели на меня так, что мне захотелось не просто провалиться под землю, а еще и, как кот Том из знаменитого мультфильма, накрыться гробовой плитой. Чтобы ко мне у них вообще уже больше никаких претензий не было. Умерла, так умерла…

Кондратьев замечает на столе бумажки, которые мне оставили полицейские.

— Неужто с обыском приходили?

— Ага…

— Суки продажные!

Хватает телефон и принимается куда-то названивать. Судя по всему пытается выяснить, кто давал санкцию и почему он, Кондрат, об этом не знал. Стрельников же поворачивается ко мне.

— Ничего не нашли?

Иду ва-банк.

— Как наткнулись на бумажки, по которым выяснилось, что Коршун — сын Александра Петровича Борзунова от первого брака, так сразу и свалили.

Стрелок начинает тосковать.

— Нет, ну что за баба-то?!! Опять свой нос длинный…

— А ты что ж хотел, чтобы я им позволила свободно по дому разгуливать? Ну чтобы им сподручнее было что-нибудь подсунуть? Нет? Вот и следила за тем, куда лезут, откуда какие вещи и документы вытаскивают и что читают… Не права была?

— Да права, блин! Только… А, ладно! Что уж теперь…

Решаю продвинуться еще чуть-чуть на пути удовлетворения любопытства. Тем более, что пока что мы тет-а-тет. Кондратьев по-прежнему бубнит в телефон в отдалении.

— А с отцом они что, в контрах? Ты-то тогда говорил, что вы с Кондратом Борзунову звонить не будете, потому что вам Коршун этого не простит.

— Не в контрах, но… Не просто у них все. И уже отстань, репей!

Но я так просто отстать не могу. Репей же!

— А почему Коршун с женой развелся?

— Сука была. Такая вот как ты. Так что особо губу-то на него не раскатывай. Больше шею в хомут совать дурней нет.

— Хомут… Моя бабушка с дедом тридцать лет прожила. И когда он умер, чуть следом за ним не ушла. Еле удержали. А ты говоришь…

— Прям сказка. Русская народная, блатная хороводная… Небось дальше про матушку с батюшкой заливать станешь?

— Не стану. Не о чем. Развелась она с ним, когда мне десять лет было.

— Чего ж развелась?

— Гондон был. Такой вот как ты.

Ответить Стрельников не успевает. В дверь звонят. Увлеченные очередной «дружеской» беседой, мы как-то совершенно упускаем тот факт, что вечер наступил уже давно. Игриво оглядываясь на меня, Стрелок идет открывать. Я тоже плетусь следом, чтобы встретить гостей.

Первой в дом, естественно, вступает бабушка. Стрельников и подоспевший к дверям Кондратьев замирают в изумлении. Вид у них такой, словно обоих тянет вытянуться во фрунт и щелкнуть каблуками. Знай наших! Шляпка из итальянской соломки. Костюм от Шанель. Сумочка Хермес. Туфельки, перчатки… Черный жемчуг в ушах и вокруг шеи, белое золото на пальцах и запястьях, благородное серебро в волосах.

Я молча горжусь. А потом случайно ловлю свое собственное отражение в зеркале прихожей и понимаю, что мне конец: драные джинсы и футболка. Бабушка меня пристрелит!!! Пока она здоровается со Стрельниковым и Кондратьевым, обводя обоих благосклонно-заинтересованным взглядом, я делаю шаг назад, потом еще, еще… И стремительно удираю наверх. Бабушка, которая прекрасно разгадала мой маневр, смеется. Я не слышу, но знаю что это так.

Выбор у меня невелик. К Коршунову я переезжала прямо скажем не на совсем. Меняю джинсы и футболку на платье, которое взяла, чтобы можно было поехать в случае чего на совещание к моему продюсеру или на допрос к полицейским. Так… Туфли. Быстро прохожусь щеткой по давно не стриженным волосам. Немного помады на губы и… Я готова. Все, что могу…

Спускаюсь вниз. Еще с лестницы вижу, что бабушка прибыла не одна. Борзунова нет, зато имеется почетный эскорт в виде двух генералов. Судя по тому, как их ест глазами Кондратьев, мужики весомые.

Погрузневшие, морщинистые и лысые вояки смеются, наперегонки ухаживают за бабушкой и, как мне кажется, прямо на глазах молодеют, становятся красивыми, легкими, смелыми… Звон шпор, ветер в перьях плюмажей и легкий шелест выдвигаемой из ножен шпаги… Бабушка умеет превращать даже серых канцелярских мышей в грозных камышовых котов. Что уж говорить о бравых вояках?

На меня внимания никто не обращает. Не удивительно. Когда в помещении находится моя бабуля, все взгляды бывают направлены только на нее. Она замечает меня первой. Улыбается широко и радостно и раскидывает руки, готовая встретить меня объятиями. От нее пахнет духами и корвалолом. Я внезапно пугаюсь. Ей ведь уже скоро 70! Шепчу тихонько:

— Ты в порядке? Хорошо себя чувствуешь?

Так же тихо в ответ:

— Когда вокруг столько мужчин, я всегда себя чувствую хорошо.

Смеется. Отстраняет меня. Осматривает. Явно остается недовольной. А я ведь старалась!

— Господа!

Поворачивается к генералам.

— Позвольте представить вам мою внучку — Ксению Соболеву.

Господа по очереди прикладываются к моей ручке, но тусить возвращаются к бабушке. Не котируюсь я рядом с ней. Отступаю в сторону. Сажусь в кресло, закинув ногу на ногу. Стрельников и Кондратьев, замершие в некотором отдалении у стены, как по команде уставляются на мои коленки. Это бодрит. Может не так все и плохо у меня? Или им просто совсем уж нечего делать?

Внезапно ловлю на себе недоумевающий взгляд бабушки и осознаю всю степень своей неправоты. Я в этом доме хоть и не хозяйка, но… Но должна же хоть что-то предложить гостям! Вскакиваю, но двинуться в сторону шкафчика с напитками так и не успеваю. Дверь, ведущая в гостиную из прихожей, открывается — мне видно, что ее придерживает здоровенный тип в черном костюме и с микрофончиком в ухе — и к нашему обществу присоединяется Александр Петрович Борзунов собственной персоной. А за ним… За ним идет хмурый Коршун. Видимо бабушка Александра Петровича хорошенько пресанула, если он начал шевелиться с такой быстротой. Завидую я ей! Это великий талант вот так — не повышая голоса, спокойно, не сказав вроде ничего такого, заставить человека чувствовать себя распоследней свиньей. Или напротив — лучшим из людей.

Физиономия Коршуна уже окрасилась всеми цветами радуги, над бровью едва поджившая рана — кровь запеклась сама собой, никто не позаботился даже йодом обработать. Одежда грязна и местами порвана. Когда его представляют бабушке, и он с изяществом истинного дамского угодника склоняется над ее пальчиками (как же иначе?) вижу, что и руки его сильно пострадали — костяшки сбиты.

Борзунов волнуется и выглядит несколько смущенным. Коршунов ясен как июльский полдень. Стрельников и Кондратьев затаились и кажется даже не дышат. А я… Я понимаю, что в самое ближайшее время мне из этого дома придется съезжать… Взгляд Коршунова, который нет-нет да задерживается на мне, до такой степени ничего не выражает, что мне становится жутко. Впрочем, он не долго остается с нами. Галантно извинившись и сославшись на необходимость привести себя в порядок, Коршун уходит наверх. Я же подбираюсь бочком к Борзунову.

— Александр Петрович!

— А… Ксения…

— Я не хотела загонять вас в угол…

— Однако вы это сделали.

— Я не могла иначе. Простите.

Твердо встречаю его взгляд. Он ничего не отвечает и снова поворачивается к бабушке, полностью игнорируя меня. Уйти бы отсюда прямо сейчас. Открыть дверь, пересечь улицу и оказаться дома. Одной. И зачем я позвонила бабушке? Теперь ведь она с меня не слезет, пока не разрулит всю мою жизнь по своему усмотрению…

Медленно, глядя в пол, бреду в сторону лестницы и почти налетаю на спустившегося вниз Коршунова. Он смотрит на меня в упор, глаза в глаза — на каблуках я почти такого же роста, что и он. От него уже пахнет не тюрьмой, а одеколоном. Волосы влажные. В распахнутом вороте свежей рубашки, в беззащитной ямке в основании шеи блестит капелька воды. Сглатываю и отвожу глаза. Он молчит. Пауза ощутимо затягивается. Жду его слов, невольно начиная втягивать голову в плечи. И оказываюсь совершенно не готова к тому, что он произносит.

— Ты сегодня очень красивая.

— Что?!!

Наклоняется ближе.

— Убивать я тебя буду потом. Без лишних глаз и ушей. А пока, будь любезна вернись к своим гостям.

Слово «своим» он выделяет и интонацией, и движением бровей. А потом делает широкий приглашающей жест рукой в сторону гостиной, из которой я так хотела улизнуть незаметно. Ну да. Как известно, ни одно доброе дело не остается безнаказанным… Впрочем, я ведь знала, что этим все и кончится. Так что — чего ж теперь?

Мужчины толпятся возле благосклонно взирающей на них бабушки. Я столбом торчу в стороне. Но одно полезное дело все-таки сделала — под руководством Коршунова накрыла на стол какие-то легкие закуски, расставила стаканы и выпивку. Таскать все это мне помогают Стрельников и Кондратьев. По-прежнему — образцовая шведская семья.

Коршунов уже все знает. Видимо Борзунов просветил его о моем участии в его освобождении по полной. Замечаю, что он перебросился парой слов и со своими «подельниками» — Стрелком и Кондратом. Меня все по-прежнему игнорируют, как чумную. Опять строю план смыться по-тихому, но не тут-то было. Коршун, оказывается, только прикидывается, что даже и не смотрит в мою сторону, а на самом деле не выпускает меня из поля зрения ни на минуту. Мой побег пресечен.

Бабушка наконец-то обращает внимание на мои страдания и принимает меня под свое крыло. В прямом смысле этого слова: усаживает рядом с собой и обнимает за плечи. Она маленькая — я выше ее и вообще крупнее, но все равно как-то так получается, что я ее цыпленок, ее девочка, ее маленькая мышка. Хочется уткнуться носом ей в шею и провести так остаток жизни. Ну или по крайней мере остаток вечера. И чтобы больше никого…

Она хорошо чувствует меня.

— Господа. Я бесконечно благодарна вам…

Не проходит и четверти часа, как бабуля ловко и очень быстро выпроваживает всех. Первыми ретируются генералы, следом за ними в прихожую прокрадываются Стрелок с Кондратом. Борзунов тоже собирается уходить. Напоследок сообщает нам с бабушкой, что мой дом будет взят под охрану. Просит выдать ключ, чтобы его ребята могли ознакомиться с планировкой и вообще все осмотреть. Я бездумно отдаю его, а потом вдруг впадаю в панику, только сейчас вспомнив, что после нашего с Коршуновым дорожного приключения на Порше, он загнал изрешеченную пулями машину в мой гараж. Как я догадываюсь теперь — в том числе и для того, чтобы ее не увидел отец и его ребята…

Ну точно. Вот один из них возвращается и что-то шепчет на ухо Борзунову. Лицо у того вытягивается, и он направляется к Коршуну. О чем они говорят, я не слышу, но обращенный на меня взгляд моего соседа полон самых разнообразных обещаний. В том смысле, что убивать он меня будет не просто так, а долго и изощренно. Теперь главное для меня не остаться с ним наедине. Бабушка!!! Я вцепляюсь в нее с удвоенной силой. Она даже смотрит на меня удивленно.

К счастью все само собой образуется так, что мы с Коршуном не остаемся один на один ни на одно мгновенье. Борзунов приказывает своим парням препроводить меня и бабушку в мой дом. Мы уходим, а он сам остается с сыном. Разговор у них идет непростой. Это я вижу своими глазами. Дело в том, что из окна дальней гостевой спальни моего дома открывается прекрасный вид на гостиную в доме Коршуна. У меня там на подоконнике даже бинокль с некоторых пор лежит. Подсматривать, конечно, нехорошо, но…

На следующий день сосед несколько раз пытается мне дозвониться, но я трусливо не беру трубку. Бабушка принимает нескончаемую череду гостей, и у меня постоянно находится дело, которым я вполне успешно прикрываюсь от необходимости что-то решать с Коршуновым и Ко. Но поздним вечером, когда уже ничто не может меня отвлечь от ненужных мыслей, я как последняя дура иду на свой боевой пост и беру в руки бинокль…

То, что я вижу, повергает меня… Даже не знаю, как и назвать то чувство, которое ударяет словно поддых, аж дыхание сбивается… В гостиной у Коршуна ярко горит свет. То что творится там, мне видно как в аквариуме. Их шестеро. Коршунов, Кондрат и Стрельников. И три совершенно голые девицы. Впрочем и мужики одеты разве что в презервативы. Ну за неимением пенсне, как у поручика Ржевского в анекдоте…

Групповуха. Такое я видела только в порнофильмах на компьютере.

После того, как уходит первый шок, и я трясущимися руками вновь подношу бинокль к глазам, получаю возможность рассмотреть все внимательнее. Все девки фигуристые и в туфлях на смешных платформах, которые почему-то так любят создатели порнушки. Мужики… Черт бы их побрал всех!!!

Самым выдающимся «достоинством» обладает Стрелок. Когда он не особо церемонясь засаживает всю эту красоту в одну из девиц, я даже губу прикусываю. Мне кажется он ее сейчас порвет. Но ничего, она справляется, причем судя по выражению лица без особых проблем.

Кондрат — здоровенный, весь перевитый мышцами. Ручищи в обхвате, как мое бедро, наверно. Направляю бинокль ниже… Тут все тоже очень достойно. Выглядит не так внушительно, как у Стрелка, но скорее всего просто потому, что и сам Кондрат много массивнее. Именно на общем фоне громадного тела его член и выглядит небольшим.

А вот и Коршун. Сука. Такой, как мне и представлялось. Гибкий, тонкий в талии. Прямые плечи. Спина, грудь и руки с особенно рельефными при общей его сухощавости мышцами. Стройные длинные ноги. Задница… Загляденье, а не задница. Вот на нее ложатся женские ладони и взлохмаченная шевелюра чертовой шлюхи перекрывает мне вид на остальные его прелести, хотя он словно нарочно в последний момент поворачивается лицом к окну.

— Мальчики развлекаются?

От неожиданности подпрыгиваю и с грохотом роняю бинокль на пол. Хорошо не на ногу! Рядом со мной у окна стоит бабушка в роскошном пеньюаре и держит у глаз изящный театральный бинокль. Это ж надо было так увлечься созерцанием, чтобы не услышать, как она подошла ко мне почти вплотную!

— Твой лучше всех.

Опять чуть не роняю бинокль, который только что подобрала с ковра.

— Какой еще мой?

— Ксюш. Ну со мной-то не финти. Тот самый, ради которого ты меня из Парижа как морковку выдернула. Тот, что сегодня звонит тебе целый день, а ты трубку не берешь. Тот, что сейчас засовывает свой член в рот какой-то девке и при этом злобно смотрит через окно на твой дом.

— Этот урод…

— А по-моему красавчик…

— Бабушка!

— Да и два других тоже очень ничего. Какой у этого вашего Стрельникова…

— Бабушка!!!

— А что бабушка? Я женщина старая. Когда родилась, секса у нас в СССР, как теперь всем известно, не было. Потом Петьку встретила. Один он у меня был. Да ни о ком другом и не думала. Когда после смерти твоего деда в себя пришла, мне уж за 50 было. Какая тут групповушка?.. Но я все равно попробовала.

— Ба-а-абушка…

— И ты своего не упускай, дорогая. Ты же знаешь мой принцип — жить надо так, чтобы рассказать было стыдно, а вспоминать сладко.

Пошла прочь. Но в дверях обернулась. Как без парфянской стрелы напоследок?

— Любуйся, дорогая. Это ведь все на твой счет устроено. И мизансцена, и занавесочки специально раздернутые… Так что давай, наслаждайся. Продолжай сидеть у себя в норе, глядя в окошко на проходящую мимо жизнь.

— А что бы сделала на моем месте ты?

— Сейчас? Ничего. А чуть раньше… Чуть раньше я бы все устроила так, чтобы там, рядом с ним, — кивнула в сторону Коршуновского дома, — вместо этих трех потаскушек была одна женщина. Я.

— Бабушка! Я ведь серьезно!

— Я тоже. Ты красивая молодая девка, успешная, умная, рисковая, если судить по тому, как ты гоняешь на своей сумасшедшей тачке. И при этом умудряешься жить так, словно ты старая безмозглая уродина. Сама загнала себя в жопу, а теперь сидишь там и обливаешься слезами от жалости к себе.

Ушла. А я плюхнулась на кровать и уткнула лицо в сложенные ковшиком ладони. Смотреть на действо в соседнем доме больше не хочется. Вообще больше ничего не хочется. Эх жизнь моя… И в болото-то ее не отправишь — сама в нем сижу, права бабуля…

Глава 6

Наутро Коршун как ни в чем не бывало появляется на пороге моего дома. Собственно, даже не на пороге, а в гостиной, куда его ничтоже сумняшеся пропускают наши с бабушкой горе-охранники.

— Второй день машину из твоего гаража забрать хочу, а ты трубку не берешь. Прячешься?

— С чего бы?

— С того, что трусло.

— Да иди ты!

Он поворачивается, чтобы последовать моему совету, я перевожу дыхание… И ровно в этот момент в гостиную вплывает бабушка.

— Сергей, какой приятный сюрприз!

Тьфу, пропасть!

— Вы с нами позавтракаете?

— Нет, спасибо, Виктория Прокопьевна, я уже поел.

— Какой вы… шустрый. Легли поздно, встали рано.

Я возвожу глаза к потолку. Что сейчас буде-е-ет?!

— У меня были гости, — косится на меня победно.

Сука! Сволочь! Паразит хренов!

— Да… — бабушка расцветает нежнейшей улыбкой. — Я видела. Из окна моей спальни такой прекрасный вид… Вы меня очень… развлекли.

Старая мошенница склоняет голову перед Коршуном будто бы так смущена, что просто не в силах смотреть ему в лицо, а сама подмигивает мне из-под упавшей на глаза челки. Коршун меняется в лице настолько зримо, что я отвернувшись кусаю себя за палец, чтобы постараться сохранить на лице полнейшую незаинтересованность и непонимание. К счастью он очень торопится покинуть наше общество, и долго сдерживать эмоции мне не приходится.

Господи. Я уже забыла, когда так хохотала! Бабушка хохочет вместе со мной.

— Мне кажется, или он рассчитывал совсем на другой зрительский состав? Какая оказывается нежная натура — аж пятнами пошел.

— Пойдет он, держи карман шире.

— Ты сидела далеко, а я точно видела — пятна были.

Опять смеемся. А потом бабуля развивает бурную деятельность. Ей стольких надо обзвонить! Со столькими встретиться!

На моем же горизонте нарисовывается мой продюсер и назначает очередное совещание — как раз по поводу спасенного Стрельниковым из моего заглючившего компа сценария. Торопливо одеваюсь. Торопливо, но с тем прицелом, что Коршун вполне возможно все еще толчется возле моего гаража, занимаясь со своим Порше. Так что никаких джинсов. Юбка и туфли на каблуке. Причесываюсь и даже прохожусь помадой по губам — вот до чего дошла! Быстренько прокручиваюсь перед зеркалом. Ну, что выросло, то выросло. Хватаю сумку с компьютером, который Стрельников тоже сумел «вылечить». Иду вниз. В дверях сталкиваюсь с первыми бабушкиными гостями — это опять те самые два генерала, которые встречали ее в аэропорту. Интересно, почему они все время ходят парой? Как санитары. «Мы с Тамарой ходим парой, мы с Тамарой — санитары…» Или это мудрая бабушка специально их по одному не приглашает, чтобы лишних надежд им не давать?

Раскланиваемся. Я ухожу. Они остаются. В гараже Порше уже нет. Да и улица пуста. Зря старалась и наряжалась. Ну и фиг с ним! Пусть ему же будет хуже! Выгоняю машину. Начинаю закрывать ворота, и тут под движущуюся вниз створку подныривает парень из охраны Борзунова.

— Уезжаете?

Киваю несколько удивленно. Он обходит машину и ни слова ни говоря садится рядом со мной на пассажирское сиденье.

— Вас… Вас надо куда-то подвезти?

— Нет, Ксения Михайловна. У меня просто приказ — куда вы, туда и я.

Улыбается. Телохранитель, блин. Кино и домино. А что делать? Придется производить фурор в родном офисе. Явлюсь на совещание вся такая таинственная, непонятная вся, с вооруженным охранником за плечом. Пытаюсь вспомнить, когда последний раз выбиралась с дачи. Выходит — сто лет назад, на Коршуновском Порше… Начинаю невольно с особым вниманием поглядывать в зеркала заднего вида. Но там, за спиной, вроде все в норме. Никаких бешеных преследователей с оружием наперевес не наблюдается.

До офиса мы добираемся безо всяких проблем. Трачу три часа на перетирание разных рабочих моментов. Все это время Антон — так зовут моего неожиданного охранника — скучает в приемной, сидя напротив водителя моего продюсера. Вот ведь работенка, прости господи!

На обратном пути заезжаю на заправку. Там как всегда очередь. Сидим ждем. Антон курит в окошко, предварительно испросив на то мое согласие. Я слушаю музыку. Нашла хорошую станцию, где одна старенькая песенка сменяет другую почти что без рекламы. Постукиваю пальцами по рулю в такт: «Я, ты, он, она, вместе дружная семья…» Почти как у меня… Не очень, конечно, дружная, но почти семья… Я, Коршун и Кондрат со Стрелком… Правда София Ротару выкрикивает эти свои «я, ты, он» так энергично, как будто счет безвозвратных потерь ведет. Чпок, чпок, чпок… Один готов, второй… Бр-р… Какие-то неправильные у меня ассоциации. Мрачные слишком. Не буду. Не хочу и не буду. Переключаю станцию на полпесни и так решительно, что Антон косит на меня внимательным глазом. А потом когда подходит моя очередь на заправку, отказывается остаться в машине и волочется следом за мной.

За спинами девушек на кассе работает телевизор. Идут вечерние новости. Я обращаю внимание на экран после того, как вижу на нем физиономию Коршунова. Типичный бандит — криминальное фото, фас, профиль. Морда разбита, взгляд злой. Исподлобья. Прошу сделать погромче и успеваю все-таки ухватить суть. Общественности представлен профессионально сляпанный компромат на господина Борзунова.

Бандит и убийца по кличке Коршун, который под давлением Борзунова был освобожден из-под стражи, проходит в сюжетике как основное доказательство коррумпированности высокопоставленного чиновника. Прав был Стрельников — подстава. С кем-то Борзунов не поделился или не договорился, и его решили свалить. Какая интересная все-таки у них там наверху жизнь! Полная неожиданных поворотов и многочисленных сортиров, в которых несмотря на обещанное, почему-то мочат не чужих, а своих…

Плачу за бензин и уже из машины звоню Олегу. Тому самому матерому информационщику, с которым у нас идет совместный проект. Быстро договариваемся о встрече. Разворачиваюсь и снова еду в Москву. Антон молчит. На лице его явственно читается: «Наше дело — холопье… Куда барин скажет, туда мы и…»

Встречаемся на нейтральной территории. В кафе рядом с телецентром. Там еще громадная то ли пластмассовая, то ли надувная свинья стоит. Усаживаемся на крыше, на низкие диванчики, укрытые восточными ткаными кошмами. Здесь малолюдно — вечер ветреный и основная масса посетителей осела внутри.

Чтобы долго не тянуть кота за общеизвестное место, сразу прошу Олега о двух вещах. Во-первых, хочу узнать, кто именно проплатил сюжет в новостях. Ну или не проплатил, а по чьему приказу он был сделан. Такой вариант даже более вероятен, как мне кажется. А во-вторых, предлагаю поделиться со мной последними сплетнями «нашего городка» — кто с кем и против кого нынче дружит. Опять-таки, — поясняю я, — в первую очередь меня интересует фигура Борзунова.

Олег хмурится.

— Тебе зачем?

— Надо.

— А что за тип у тебя за спиной сегодня все время маячит?

— Охрана.

— Кучеряво живешь.

— Ты даже не представляешь до какой степени.

— Я его рядом с Борзуновым вчера видел.

— А сегодня он со мной.

— Ксюх, что за фигня?

— Это не фигня. Это жизнь у меня такая на фигню похожая. Ладно. Предлагаю честный бартер. Ты — мне, я — тебе. Так годится?

Прищуривается.

— Ходят слухи, что в Москву прибыла маркиза Виктория де Ментенон, в прошлой жизни Виктория Прокопьевна Соболева… Я было сунулся, но меня изящненько послали. Устроишь эксклюзивчик со старушкой?

— Да легко! Только если ты назовешь мою бабулю старушкой в присутствии ее многочисленных поклонников, они тебя пристрелят из табельного оружия как собаку и им за это ничего не будет.

— Почему это?

— А попробуй в нашей стране посадить за решетку цельного генерала! А они вокруг нее стаями ходят. Сама видела.

Усмехается недоверчиво. Ну-ну! Посмотрим, как он потом, после знакомства с бабушкой заговорит. Звоню ей. Она встречает просьбу Олега об интервью без энтузиазма, но раз уж я за него прошу… В итоге мы с ним наконец-то ударяем по рукам. Про сюжет — откуда у него ноги растут, обещает узнать уже на днях. Что же до политических сплетен, ему к этому готовиться и собирать дополнительную информацию не надо — и так все знает. Скоро я уже вполне четко понимаю расклад сил и получаю подробнейшее описание фигур, которые вполне могут иметь зуб на Александра Борзунова.

— Олег, а помнишь ты нам как-то рассказывал о каком-то скандале, который раскручивался вокруг Борузнова? В чем там была суть?

Смотрит задумчиво.

— Предупреждаю — это только сплетни и то, что я совершенно случайно подслушал в кулуарах…

— Вываливай.

— Наверняка не помнишь, но некоторое время назад в Лондоне объявился какой-то хмырь, который стал направо и налево рассказывать о том, что у него есть кое-какие бумаги. А в них — некие доказательства того, что Россия в обход всех договоренностей продает оружие Ирану. Не напрямую, конечно, а по хитрым схемам, но стоит за этим, якобы, вполне конкретный человек или группа лиц в нашем правительстве. Тогда-то и прозвучала фамилия Борзунова… Америкашки, естественно, в того лондонского болтуна вцепились как бульдоги. Но как-то не доглядели. Парень очень быстро исчез и больше его никто живым или мертвым не видел. Заинтересованных в том, чтобы он заткнулся раз и навсегда, было более чем достаточно, так что никого конкретно обвинить в его убийстве так и не удалось. Повоняли в прессе и казалось бы успокоились. Но именно что «казалось бы». Подковерная суета началась такая, что даже я, человек посторонний, понял — дело смертью того перца не закончилось. Вывод из этого может следовать только один — документы с доказательствами, о которых он трещал, так и не нашли. Ни наши, ни америкашки. То ли не было их вовсе, то ли где-то он их припрятал хорошенько.

«Ключ, — подумала я. — И шифр, который был спрятан в пряжке».

Вполне возможно, что бумажки тот тип спрятал здесь, а сам налегке отбыл за границу. Пока Коршун со товарищи рыскали по Туманному Альбиону и помогали предателю качественно исчезнуть, Андрей нашел документы, но его выследили и устранили. Воображение у меня, конечно, буйное, но чем не вариант?

— А что ты говоришь сам подслушал в кулуарах?

— Да ты понимаешь… Может, я что не так понял…

— Это ты-то?

Усмехается. Доброе слово и кошке приятно.

— В общем дело было так. Брал я интервью у одного чувачка, напрямую связанного с нашей оборонкой. В том числе стал спрашивать и про скандал с продажей оружия. Интересовался: насколько такое возможно, кому выгодно нас обвинять в подобном, то да се. Ну ты понимаешь, что можно спрашивать, если хочешь, чтобы тебе вообще хоть что-то сказали. Он в ответ говорил, естественно то, что и положено говорить в таких случаях. Стало быть все отрицал. Но я-то не первый год замужем. Понимаю, что на самом деле продавать оружие иранцам нам с любой стороны выгодно. Связи у нас с ними старые, вполне себе добрососедские еще с Советских времен. Да и вообще враг нашего врага — наш друг. А наш главный политический и какой угодно другой противник — это все-таки, как ни крути, США… Так вот. Закончили мы с ним в полном взаимопонимании. А потом я, уж извини за реализм, пошел в сортир. Что-то накануне сожрал и целый день после маялся. Сижу себе в кабинке, думаю о вечном. Вдруг слышу, открывается дверь из коридора. Кто-то входит и прямиком к писсуарам двигает. Звуки соответствующие. Потом слышу — мобильник у него начинает названивать. А надо сказать, у того чувачка, с которым я только что простился, на телефоне очень уж характерная мелодия стоит — «Вставай страна огромная…». Я как первый раз услышал еще у него в кабинете, аж вздрогнул — как грянуло! Стало понятно, что это он самый облегчиться и пришел. Сижу дальше, не здороваться же мне с ним из кабинки… Чувачек берет трубу. Звонившего явно узнал. Послушал немного, потом: «Я не у себя, перезвоню позже…» Но тот, второй, видно в ажитации и продолжает что-то верещать. Даже мне на толчке слышно, как он что-то там в трубку орет радостно. Слов не разобрать, а интонации — яснее ясного. Моего тоже пробирает. «Неужто нашли? Ну, блин! Все-таки молодец он у тебя». Потом еще что-то про принятое его собеседником ранее решение и свое несогласие с ним. А потом все. Ушел. Так что вот так. Может гриб под елкой нашли, может его баба сережку с брюликом где обронила, а может…

— Может как раз те самые бумажки с компроматом обнаружились… Когда это было?

— Утром седьмого. Рано довольно-таки. Вояки пташки ранние, привыкли ни свет ни заря на плацу маршировать…

Я его уже не слушаю. 6-го в ночи Коршун как раз забрал из одежды Андрея ремень с пряжкой. Все недостающие кусочки шарады встали на места. Он уехал. А поздним утром следующего дня мы узнали, что его загребли в ментовку… Зато теперь ясно, что те пятеро все-таки опоздали. Коршун в очередной раз их обставил и успел передать то ли бумаги, то ли просто ключ с шифром в надежные руки. Иначе тот тип, что звонил «чувачку», которого подслушал в сортире Олег, не был бы так счастлив. На чьей стороне играет Коршун понятно. Но кто интересно те, другие? Чьи интересы представляют они и чего добиваются?

— Спасибо.

Это я уже Олегу. Он кивает. Больше нам сказать друг другу нечего, и мы разбегаемся. На дворе уже темно. Если бы не бабушка, осталась бы ночевать в своей московской квартире. А так приходится тащиться на дачу. Зато есть время подумать. Антон дремлет — и так наболтались мы с ним за день выше крыши, нашли полное взаимопонимание, перешли на «ты» и вроде как даже подружились. Так что я по сути дела одна…

Верчу ситуацию и так, и этак. Все в общем-то понятно. В стройную картину лишь никак не хочет вписываться пластид, который подсунули под днище моей машины. Людям, которые противостояли членам нашей крепкой шведской семьи — читай: Коршуну, Стрелку и Кондрату, взрывать меня нет никакого смысла. Какой-то избыточный, ненужный шаг. Может, прав Стрелок, и этот эпизод на самом деле — часть какой-то совсем другой истории? Но какой?..

Так и не придя к какому бы то ни было ясному выводу, добираюсь до дачи. Антон наконец-то покидает меня, присоединяясь к своим товарищам из охраны. Я загоняю машину в гараж и иду в дом. Есть не хочу — перекусила, пока болтала с Олегом. Нешто выпить? Выбираю вино, поднапрягшись выдергиваю пробку.

Хорошо…

Прихватив бокал выхожу в гостиную и только тут слышу голоса, которые долетают до меня через приоткрытую дверь с террасы. Неужто генералы все еще не убрались восвояси? Или им на смену новые прибыли?

Оказывается — да, прибыли. Только не генералы. А майор и два его сотоварища в неизвестных мне чинах — Стрелок и Коршун. Все пьяны в стельку. Одна бабушка — тверда и совершенна как роза каслинского литья. Смотрит на меня трезвым взглядом и улыбается.

— У нас тут опять групповушка.

— Ну Виктория Прокопьевна, ну сколько можно! — Стрельников еле ворочает языком. Глаза у него смотрят в разные стороны, как у Очумелого Зайца из «Алисы в стране чудес». Тот, как известно, очумел в марте, так что очень подходяще получается. Весна, птички… Тьфу!

Тогда Кондратьев — явно Шляпник. Вон у него на лысой от регулярной стрижки «под ноль» башке как раз беретик имеется — краповый, предмет его особой гордости. Сейчас он, правда, почему-то надет задом наперед. Допился! Я… Я конечно маленький зверек соня, на которого привычно не обращают внимания до такой степени, что кладут локти как на подушку. Коршун — Чеширский кот. Улыбается с пьяной загадочностью. Бабушка же естественно — Алиса. Все кроме нее пьют как ненормальные. Вот только не чай…

Бабушка:

— Я их подловила, подпоила и пользуюсь моментом. Не хочешь присоединиться? Смотри, какие хорошенькие. Как на подбор…

Плюхаюсь в свободное кресло из ротанга. Закидываю ногу на ногу. Мужики видимо автоматически уставляются на мои коленки. Бабуля, пока они заняты созерцанием, наливает дорогим гостям еще по стопочке. Пьют они водку. И судя по звону бутылок на полу под столом, которые задевает ногой завозившийся в своем кресле Коршун, пьют давно. Ну, бабуля!! Это ж надо так ухайдакать троих здоровенных мужиков!

Сидим еще какое-то время. Нить беседы я уловить так и не могу. Видимо по причине ее отсутствия. Как гусь свинье не товарищ, так и трезвый пьяному — не компаньон. Встаю, чтобы сходить на кухню и налить себе еще вина — может удастся их хотя бы чуть-чуть догнать? Бабуля придерживает меня с укоризненным видом — в доме же полно мужчин, чтобы поухаживать за дамой. С пьяным гусарством вскакивает Стрельников. Однако ноги его уже держат очень плохо. При резком переходе из сидячего положения в стоячее он теряет равновесие и падает прямо на меня. Мы оба валимся в кресло из которого я только что встала. Я принимаюсь спихивать этого алкаша, но он не шевелится. Вот ведь надрался!

Под пьяный хохот Кондрата и Коршунова начинаю его тормошить изо всех сил и вдруг чувствую под пальцами что-то теплое и мокрое. Ничего не понимая подношу руку к глазам и в полосе света, который падает на террасу из окон гостиной, вижу, что ладонь моя перепачкана чем-то темным… И тут я начинаю кричать.

Мгновенно протрезвевшему Кондрату оказывается достаточно одного взгляда, чтобы понять причину моего визга. Как и Коршуну. Тот незамедлительно подхватывает бабулю под локоток и уводит ее вглубь дома. Мы с Кондратом тащим Стрельникова.

Нам навстречу из дверей дома уже мчатся бравые охранники.

— Оттуда.

Кондрат машет рукой вглубь сада, и мужики на ходу выхватывая оружие чешут туда со всей прыти. Мы же кладем Стрельникова на диван. Лицом вниз, потому что вся одежда у него на спине уже пропиталась кровью. Возникает Коршунов и быстро проходится по периметру гостиной, задергивая плотные шторы.

— Звони в скорую.

Звоню. Это уже становится скверной традицией — вызывать врачей и полицию к телу очередного Стрельникова. Может ему стоит задуматься о том, чтобы сменить фамилию?..

Кондрат не теряет времени даром. У него в руках откуда ни возьмись возникает нож, которым он ловко вспарывает одежду на спине раненого Егора.

— Воды и бинтов. А лучше всю аптечку тащи. Все, что есть.

Срываюсь с места. Как-то раз хохол, который строил мне навес для дров, болгаркой вскрыл себе руку так, что залил кровью все. У меня тогда не оказалось ничего, кроме полузасохшего пузырька йода. Пришлось рвать на бинты старую, но чистую простыню, которая была предназначена на тряпки.

Повезла его в местную больничку, но ничего путного из этого не вышло. Из кабинета, в который сидела грандиозная очередь, выгрузилась молодая и в свободное от работы время наверняка очень хорошенькая медсестра, окинула нас отвратительным презрительно-равнодушным взглядом и усиленно «акая» и гундося поинтересовалась.

— Мужчина-а. У вас там что-о? Шить нада-а?

Хохол мой закивал усиленно — шить было очень нада-а. Просто очень. Повязка из простыни, неумело наложенная мной, уже вся пропиталась бурой кровью.

— Тогда в другу-ую больницу езжайте. Нечем у на-ас. Кончилось все…

— Но вы хоть посмотрите…

Ушла… Даже не обернувшись… Типа: не слышала… А «другая больница» соответственно — в другом районе… И не факт, что там есть чем шить и вообще хоть как-то лечить…

С тех пор у меня дома всегда имеется полный комплект стерильных бинтов, марли и всего подобного. И куча таблеток. Но они сейчас, кажется, не понадобятся… Если только мне. Антидепрессанты! Где вы позабытые и позаброшенные?..

Взглянув на бинты, квадратные упаковки со стерильной марлей и какие-то средства для дезинфекции, которые я притащила, Кондрат одобрительно кивает. А потом принимается ловко колдовать над Стрельниковым, который к моему ужасу не подает никаких признаков жизни. Но раз Кондрат возится с ним, значит жив?..

Возвращаются хмурые и расхристанные охранники. Дышат тяжело, морды красные и потные.

— Ушел. У него, видно, мотоцикл за забором спрятан был. Только и услышали, как его движок в лесу среди сосен ревет.

Кондрат кивает не переставая бинтовать плечо Стрельникову. Один из парней начинает куда-то названивать, второй останавливается над распростертым на диване телом.

— Жив?

— Да.

— Твою-то маму… — начинает за моей спиной Коршунов и вдруг смолкает, словно подавившись — в гостиной появляется бабушка.

При ней никто никогда не матерится. При мне вот — запросто, а при ней — ни-ни. Хотя бабуля крепкое словцо ценит и сама другой раз припечатать может так, что любо дорого.

— Мальчики…

— Все в порядке, Виктория Прокопьевна.

— Да уж. Я вижу. Врачей вызвали?

— Да, конечно.

— Он?..

— Под таким наркозом, что наверно ничего и не почувствовал, — Коршунов нервно хмыкает.

— А я вот протрезвел совершенно, — уныло жалуется Кондрат, аккуратно завязывая узелок на спине Стрельникова. — Перевернем его на бок?

Мужики общими усилиями ловко укладывают Егора на здоровый бок. Теперь я вижу его лицо. Лицо как лицо. Слава богу. Бабушка — все-таки она великая женщина — приносит всем по чашке чаю. Потом усаживается на диван в ногах у раненого, словно оберегая его, и спрашивает:

— Кто-нибудь мне объяснит, что все это значит?

Горе-охранники отводят глаза. Кондрат только молча поводит пудовыми плечищами. Зато Коршунов рапортует коротко и четко:

— Кто-то совершил покушение на жизнь вашей внучки, Виктория Прокопьевна.

Я смотрю на него в немом изумлении. Сказанное им мне кажется какой-то несусветной чушью. Но никто из мужиков и не думает Коршуну возражать. Прокручиваю в голове все произошедшее — а ведь они могут быть правы. Если бы пьяный Стрельников не потерял неожиданно равновесие и не упал на меня, то с пулей в башке или в сердце сейчас бы лежала я. Бабушка тоже не спорит с очевидным. Более того, она уже все для себя решила.

— Ксения! Завтра же утром ты улетаешь со мной в Париж. Если нынешние мужчины в России годятся только на то, чтобы штаны протирать (охранники отводят постные взгляды), или снимать их перед дешевыми шлюхами (краснеет даже закаленный в боях Кондрат), то нам с тобой тут делать нечего.

Коршун стискивает зубы так, что мне кажется, они вот-вот начнут крошиться. Но при этом отвечает на бабушкин довольно жестокий выпад с прежней ледяной вежливостью.

— Если Ксения даст себе труд вспомнить, то подтвердит — я и мои друзья уже давно рекомендовали ей уехать.

— Но ведь история с продажей оружия уже вроде как закончилась… — блею я и вижу, как в очередной раз меняются в лице Коршун и Кондрат.

Бабушка поднимается, разворачивает меня к лестнице на второй этаж и молча уводит прочь. Уже из коридора слышу за спиной тихое чертыханье Коршунова и Кондрата, в голосе которого сквозит откровенное изумление:

— Нет, ну что за баба, а?..

Обычно эту реплику произносит Стрельников, но сейчас он лежит на диване без сознания и с пулей в спине.

Глава 7

Уехать прямо с утра нам не дают. Господа полиционеры, прибывшие на «место происшествия», ни о чем подобном и слышать не хотят. Бабушка берет в руки телефон и уже к вечеру все запреты преодолены. Париж встречает нас улыбкой Шарля, который прибыл в аэропорт, чтобы встретить бабушку лично. А кроме того чудесной, уже совсем летней погодой.

Бабушка живет в небольшом доме в довольно-таки пафосном парижском предместье. Шарль уже давно уговаривает ее переехать к нему. Но бабушка остается непреклонной. «Жить во грехе» под общей крышей ей не позволяют убеждения, а выходить замуж в 70 лет, как она считает, смешно.

Не так давно, после того, как бабуля ответила отказом на очередное предложение Шарля, тот впал в такое отчаяние, что даже позвонил мне. Он плакал мне в жилетку долго и все пытался узнать, есть ли хоть какое-то разумное или даже совсем неразумное средство для того, чтобы ему удалось все-таки победить бабушкино упорство.

— Я ведь уже не мальчик, чтобы каждое утро, если на ночь я остаюсь у Виви (так в его устах звучит бабушкино имя), зачем-то вставать ни свет ни заря, натягивать штаны и отправляться в свою пустую квартиру только потому, что она из каких-то дурацких принципов не позволяет мне остаться. Была бы тогда принципиальной до конца и выходила бы за меня замуж, раз уж ей так дороги ее моральные устои. Так ведь нет! Не хочет! О mon Dieu, ну что за женщина?!

Мне нечем утешить беднягу Шарля. Одно могу сказать: была бы бабушка чуть более покладистой и предсказуемой, тот же Шарль ходил бы гоголем и помыкал ей, как ему вздумается. А так — вот, весь от чувств-с как натянутая струна. Пушкин был прав ровно наполовину, когда писал свое знаменитое: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей. И тем ее вернее губим средь обольстительных сетей». Почему на половину? Только потому, что по отношению к мужчинам это жестокое правило работает столь же успешно.

На следующий день бабуля знакомит меня с чудесным французским Кристофом. Он немного старше меня, ездит на спортбайке БМВ и улыбается чуть кривоватой, полной убийственного эротизма улыбкой. Кристоф — старший сын ныне покойного бабушкиного мужа, маркиза де Ментенон. Маркиз был по-моему лет на десять младше бабушки, так и получилось что ее родная внучка и ее приемный сын — ныне действующий маркиз — почти ровесники.

Кристоф окружает меня всяческим вниманием. Ухаживает по-французски пылко и легко. Французы это умеют как никто другой, и по-моему еще не родилась на свет женщина, которая бы могла устоять перед ними, особенно если им приходит в голову начать нашептывать ей что-то на ушко. Ну что за язык, одних переливов которого хватает для того, чтобы начать таять как сливочное мороженое?

Я и таю.

Но дальше дело не идет. В конце концов формально Кристоф — мой близкий родственник. Так что получится какой-то инцест… По крайней мере я все себе объясняю именно так. Но на самом деле всему виной проклятый Коршун. Чтоб ему пусто было! Обещаю себе, что приложу все усилия для того, чтобы изгнать это мрачное привидение из закоулков своей души.

Сегодня Кристоф везет меня на мотоплощадку. Решаю не терять времени даром и поучиться водить мотоцикл. Железный конь самого Кристофа мне не подходит. Дури в нем столько, что мне поначалу точно не справиться. Да и велик он мне. Я даже не достаю с его сиденья до земли. Зато у Кристофа есть приятель, который держит свою мотошколу. К нему мы и направляемся.

Анри — алжирец. Он радостно скалит нам навстречу потрясающе белые зубы и тут же подбирает мне подходящий байк. Хвалит амуницию, которую мне подарил Кристоф, говорит, что она крутая. Я улыбаюсь. Но вскоре понимаю, что он прав. Первое занятие проходит довольно-таки нудно: трогаюсь, торможу, трогаюсь, торможу. Нервно вихляя рулем, чтобы удержать равновесие, которое так и норовит ускользнуть, на самой малой скорости вхожу в повороты. Дважды падаю, но не больно — амуниция действительно защищает очень здорово.

Обратно едем с ветерком — Кристоф желает показать мне класс. Это правда здорово. Я увлекаюсь. Причем настолько, что как-то незаметно оказываюсь в его постели.

Все очень мило.

Я получаю массу удовольствия. Он, по-моему, тоже. По крайней мере сразу после этого, даже не успев надеть штаны, он делает мне предложение. Чувствую себя странно. Еще никогда никто не говорил мне таких слов ни на французском, ни на русском, ни на каком-то другом языке. Уверена, что бабушка будет счастлива, если у нас все сложится. Но что-то (а вернее кто-то, будь он неладен!) мешает мне просто взять и сказать Кристофу «да». Прошу время на раздумья. Он расстроен, но ловко прячет это за бодрой улыбкой.

Дома пересказываю бабушке последние события. Жду, что она сейчас же назовет меня дурой и посоветует хватать Кристофа и держать покрепче, но, как это часто случается со мной в последнее время, ошибаюсь. Бабушка рекомендует сначала получше разобраться с собой, а уж потом принимать какие-то решения.

Ночью пишу о сделанном мне предложении Стрельникову. Надо сказать, что он единственный из нашей «шведской семьи», с кем я поддерживаю регулярный контакт. Ему скучно лежать на больничной койке, и он с удовольствием то переписывается со мной, то созванивается, используя скайп. Кстати, именно от него я узнаю, что обвинение в предумышленном убийстве с Коршунова снято. Его заменили на самооборону. Так что теперь на тюремные нары отправится не он, а «свидетели», от которых ему пришлось тогда отбиваться.

Стрельников на мое послание ничего не отвечает, и я начинаю отчаянно фантазировать. Вот Стрелок сообщает Коршунову о том, что я того гляди выскочу замуж, тот незамедлительно возникает на пороге бабушкиного дома с покаянной мордой и букетом цветов… Но время идет, а Коршуна как не было, так и нет. И Стрельников молчит.

Появляется он на моем горизонте только через неделю. Радостно сообщает, что его выпустили из больнички. И теперь он — в санатории, на долечивании. Не появлялся, потому как на новом месте обустраивался. Мне уже начинает казаться, что-то мое ночное письмо до него просто не дошло, затерявшись на просторах мировой паутины. Но тут он заговаривает о нем сам.

— Ну что, замуж еще не вышла?

— Пока нет.

— Хороший парень?

— Приемный сын моей бабушки.

— Поня-я-ятно… Ох и ленивая ты баба! То, чтоб далеко не ходить, соседу глазки строила, то теперь вот родственнику в штаны залезла…

Нажимаю в окошке скайпа на красную кнопку с трубочкой. Скайп блюмкает и обрывает связь. Не хочу говорить обо всем этом в таком тоне. Стрельников тут же перезванивает. Я не реагирую. Секундой позже от него сваливается письмо: «Не сердись. Я не подумавши. Как-то само собой получилось». Отвечаю: «Иди ты!» В ответ — смайлик. Кретин! Господи, что ж так хреново-то мне?!!

* * *

Только я более или менее привыкаю к особой музыке Франции — ее вкусу, запахам, ритму жизни, как звонит мой продюсер и начинает канючить. Дело в том, что спонсоры нашего с ним последнего фильма затевают грандиозный прием в связи с премьерой. Запланированы «свадебные генералы», «звездищи» на сцене, халявная жратва и выпивка. Мое присутствие до крайности желательно.

— Ксения, ну хотя бы на пару дней вы же можете приехать?

Соглашаюсь. Бабушка не в восторге. Кристоф тем более. Но я уже все решила. Пишу о своем скором приезде Стрельникову — обещаю его непременно навестить. Он тут же перезванивает.

— Ты просто какая-то вселенская дура! Куда тебя опять-то несет? Сиди в своем Париже, шей свадебное платье, прическу крути или что там вы, бабы, еще?..

Опять прерываю разговор. Больше он не перезванивает.

В Москву прилетаю ближе к вечеру, забираю свою сумку и начинаю пропихиваться через толпу встречающих и таксистов. Настойчивость последних настолько отвратительна, что я каждый раз искренне недоумеваю — неужели их услугами действительно кто-то пользуется? Планирую добраться до города на аэроэкспрессе, но планам моим сбыться не суждено. Чуть в стороне от общей толпы меня поджидает Кондратьев. Молча отбирает у меня сумку и ведет на парковку. Даже не думаю спрашивать у него, как он узнал, в какой день и каким именно рейсом я прилечу. Каждый имеет свои источники информации и может распоряжаться полученными знаниями по своему усмотрению.

Кондрат привозит меня в мою московскую квартиру. Ближе, и машина моя, позабытая и позаброшенная, стоит здесь, в подземном гараже. Договариваемся, что утром он заедет за мной, и мы отправимся в гости к Стрельникову.

Пансионат, в котором он зализывает свои боевые раны, расположен за Калязином, на берегу Волги. Места красивейшие. Мы немного гуляем. Стрельников выглядит уже вполне бодро, хотя Кондрат до этого дорогой сообщил мне, что ранение оказалось очень тяжелым. Пуля разворотила легкое, и только чудом Стрелок остался жив и относительно здоров.

Теперь же сил ему вполне хватает на то, чтобы поучать меня.

— Ну вот чего, спрашивается, приперлась? Премьера у тебя? Ну так сбегай на свою премьеру по быстрому и дуй до городу Парижу, ихде твой миленькай живет.

Он все это именно так и произносит: «ихде» и «миленькай». Это из моего любимого мультика про волшебное кольцо. Смеюсь.

К середине дня мы уже опять в Москве. Мне еще надо сделать прическу и вообще снарядиться для похода на великосветский раут. Думаю ехать туда на такси, чтобы иметь возможность хотя бы немного скрасить свое существование там выпивкой, но звонит продюсер и предлагает заехать за мной. Ему проще, у него шофер.

К объявленному в приглашении началу опаздываем ровно настолько, чтобы оказаться в общей толпе прибывающих. На нас никто не обращает особого внимания. Общеизвестно, что тусовки такого рода собирают не для того, чтобы смотреть кино и уж тем более не для того, чтобы чествовать его создателей. Просто удобный предлог, чтобы пригласить нужных людей и всласть потусить с ними.

Подходит Олег и пеняет мне на то, что свое обещание устроить ему интервью с бабушкой я так и не выполнила. Тут же предлагаю ему приехать в Париж, на что он только кривится. Уходит ворча себе под нос:

— В Париж, по делу, срочно…

Издалека вижу Борзунова и нерешительно киваю ему. Он чуть медлит и отвечает мне тем же. Минут через десять подходит, чтобы поинтересоваться здоровьем бабушки. После подобного знака внимания со стороны главного на этой тусовке «свадебного генерала» прочие гости радикально пересматривают свое отношение ко мне и начинают валить валом, чтобы высказать свои восторги. Как я все это ненавижу!

Уже собираюсь тихонько вызвать такси и удрать — мой продюсер в отличие от меня чувствует себя здесь как рыба в воде и явно не намерен уезжать, пока не окучит всех нужных ему людей. Но тут возле меня возникает Антон — тот самый парень из охраны Борзунова, которому довелось поохранять и меня. Сообщает, что его шеф просил меня прибыть для приватной беседы. Иду следом за ним. Выходим из общего зала, минуем сортир, возле которого курит небольшая толпа, и сворачиваем в короткий коридорчик. Антон приводит нас к дверям относительно небольшого зала. Он, по всей видимости, предназначен для гостей, которым статус не позволяет жрать халявную водку вместе с простыми смертными вроде меня.

Борзунов стоит чуть в сторонке от места недавнего пиршества, которое теперь выглядит так, как будто по всем этим блюдам ходили ногами. Хотя чем черт не шутит? Может так и было? «Звездищи»-то горазды скакать не только по сцене, но и на столах вполне лихо управляются…

Антон вводит меня в комнату, а сам прикрывает за моей спиной дверь, оставаясь снаружи. Александр Петрович смотрит на меня изучающе. Я тоже молчу.

— Хорошо выглядите. Говорят, замуж собрались?

Как стремительно, однако, распространяется информация среди этих мужчин, которые, как они сами говорят, ненавидят сплетни!

— Вы об этом со мной хотели говорить?..

— Нет. Нет, конечно. Извините.

Замолкает, делает пару шагов в мою сторону. Нервно трет переносицу. Я помню это его движение и невольно сглатываю.

— Ксения. Я вот что хотел вам сказать. Вокруг вас происходят какие-то очень странные вещи, которые, я уверен, не имеют никакого отношения ни к моим делам, ни к делам моего… сына.

Я замечаю эту странную заминку в его речи перед словом «сын», но, естественно, никак не комментирую ее. Не мое это дело.

— Я не понимаю, с чем они связаны. А когда я не понимаю, то нервничаю. Я мог бы снова приставить к вам охрану, но недавние события показали, что ее присутствие — не панацея. Понимаю, что вы прилетели в Москву на это мероприятие, но теперь настойчиво рекомендую — уезжайте обратно в Париж. Моего… сына нет в городе, да и в стране. Не будет его долго, так что…

Он так настойчиво тычет мне в нос тем фактом, что его сына нет в городе (и откуда такая уверенность, что для меня это так важно?), что я чувствую острое раздражение. Которое становится еще сильнее после того, как я осознаю неутешительный факт: как бы я там хвостом ни крутила, но себе не соврешь. Я на самом деле очень надеялась повидаться с Коршуном. Теперь же мои надежды на это рассыпались прахом. Из-за раздражения и заговариваю с Борзуновым довольно-таки резко.

— Мне уже не пять лет, Александр Петрович, и я сама в состоянии решить когда и куда мне ехать.

Вижу, что слова задевают его. Щека нервно дергается в глазах вспыхивает злость.

— Вот и решайте побыстрее! Езжайте к этому вашему мужу…

— Я не замужем.

— Ну к любовнику. Хахалю. Ё…рю. Или как это теперь у вас там называется?!

Как мило! А может ему в морду дать? Интересно, когда его в последний раз били? Не в смысле обмена политическими ударами, а конкретно — по физиономии. От женщины ведь ждут только пощечину? Ну что ж будем вести себя прилично и соответствовать…

Борзунов замирает, ухватившись за начинающую наливаться красным щеку. Мы смотрим друг на друга. Смотрим долго, мне кажется целую вечность… И он вдруг торопливо и как-то воровато отводит глаза. Как же хорошо я знаю эту его манеру — воровато отворачиваться, сделав гадость. Впрочем, раньше я подмечала за ним нечто подобное только по отношению к другим, меня он никогда не стеснялся.

Я была еще подростком. Бабушка уговаривала меня уехать с ней в Париж. Я была не против, но зато возражали мои родители, которые тогда еще не окончательно исчезли с моего горизонта. Оба считали, что мое место на Родине дедов и отцов, а отъезд за рубеж — это «предательство». Как ни странно, советская пропаганда оказала на них куда более серьезное влияние, чем на моего деда и бабушку. То ли те двое сильнее были, то ли просто умнее. Но факт тот, что бабушке отец и мать свое согласие на мой отъезд во Францию так и не дали. В итоге бабуля жила на два дома — металась между Парижем и Москвой, как заведенная.

Я была по большей части предоставлена сама себе. Витала в облаках, как большинство девчонок в том нежном возрасте. Со сверстниками мне всегда было скучно. В том числе и потому, что как только в доме появлялась бабушка, вокруг нее начинали толпиться настоящие мужчины — сильные, уверенные в себе, умные, опытные, властные. В одного из них, в того, кто бывал в нашем доме чаще прочих, я имела неосторожность влюбиться…

Поначалу это была чистой воды детская влюбленность, никоим образом не замешанная на сексе или каком-то физическом влечении. Но чувство было таким сильным, что превратило меня в настоящую рабыню. Все усугубилось еще и тем, что предмет моей влюбленности прекрасно понимал, что со мной происходит и, пользуясь своим опытом и несомненно тонким умом, очень ловко направлял меня в нужную ему сторону. И тогда, и сегодня это называется одинаково — совращение малолетних. Но мне-то в моем возрасте казалось, что мой любимый просто снизошел к моим чувствам, наконец-то ответил мне взаимностью. Я была готова ради него на все. И он не замедлил этим воспользоваться. Бабушка и не подозревала, во что превращались мои дни и ночи, как только она отбывала во Францию.

Наверно, про подобное как раз и говорят «пройти через ад». Что, кстати сказать, заставляет лишний раз задуматься об этом месте. Раз через него можно «пройти», значит в аду есть не только вход, но и выход… Кстати про рай никто и не подумал говорить так: пройти через рай. Раз попав в него, никто уходить не хочет? Или просто нет выхода? В таком случае я бы, наверно, все-таки предпочла место, где выход изначальной инженерной конструкцией предусмотрен. Ведь любое безвыходное положение — уже ад…

Круто. Дофилософствовалась. Получается, что выбор вообще отсутствует — ад везде. И на небе, и под землей… И на земле, что характерно. Или это мой личный ад так хитро трансформировался? Ровно в тот момент, когда Александр Петрович Борзунов обратил на меня свое взыскательное внимание.

Много позднее, уже став взрослой, я видела все то, что он со мной проделывал, в И-нете, на самых грязных порносайтах. Все эти штучки демонстрировались в отдельных рубриках: Садо/мазо, Бондаж, Анал и просто Жесткий секс. Но тогда я и слов-то таких не знала.

Александр Петрович всегда был предельно вежлив. Даже причиняя мне боль, он неизменно оставался со мной на «вы». «Ксения, вы не могли бы еще немного прогнуться. Спасибо. Так значительно удобнее». «Ксения, мы ведь не будем тревожить вашу бабушку по пустякам». «Ксения, вы же знаете, как я вас люблю…»

Почему я ему все это позволяла? На этот вопрос у меня нет ответа и сейчас. Я была словно под гипнозом. Он мог делать со мной все, что угодно. Я позволяла это. Позволяла с радостью. Главной целью моей жизни стало одно — наиболее полно выполнить любое его желание.

Моя любовь и мой ночной кошмар, мой хозяин и мой палач Александр Борзунов в ту пору в основном был занят тем, что очень быстро и очень решительно строил свою карьеру. Не гнушаясь делать это в том числе и в супружеской постели. Первую его жену, как я теперь понимаю — мать Сергея Коршунова, я не застала. Он развелся с ней до того, как стал спать со мной. Знаю только, что она была дочерью какого-то весьма высокопоставленного советского чиновника. Но СССР развалился, этот человек остался не у дел. И Борзунов тут же развелся. Второй его женой стала дочь другого крупного государственного деятеля, который в отличие от первого Борзуновского тестя, сумел удержаться у власти и выстроил себя заново уже на руинах некогда великой империи. Сейчас, насколько я знаю, Борзунов женат в третий раз. И тоже на очередной «дочери»…

Но второй развод и третья женитьба тоже прошли мимо меня. Потому что наступил момент, когда Борзунов решил расстаться со мной. Сделал он это одним махом, ничего особо не объясняя. Сейчас я отчетливо осознаю, что если бы не это его решение, я погибла бы. У меня самой никогда не хватило бы душевных сил избавиться от его власти надо мной. Слишком далеко все зашло. Но он меня бросил.

Может быть потому, что я стала взрослеть, уже прекрасно понимала, что такое статья «за совращение малолетних», и чем она грозит Борзунову. А может он просто нашел кого-то моложе. По крайней мере расставание наше произошло ровно после того, как я в течение одного лета превратилась из гадкого утенка с тощими ногами и руками, во вполне сформировавшуюся девушку.

Для меня наше расставание стало настоящей трагедией. Бабушка не знала, что и думать. Я то билась в истерике, то страшно хамила ей, то запиралась в своей комнате и просиживала там по целым дням. Слышала, как она говорила обо мне по телефону. Советовалась и спрашивала, с чем может быть связан такой феномен: практически весь проблемный подростковый возраст я была, как говорят сегодня — совершенно адекватной, а теперь слетела с катушек. Беспокоясь за меня, бабушка все-таки додавила моих родителей, и те позволили ей забрать меня в Париж.

И этот город вылечил меня! Новая школа, новые друзья. Затем институт — училась я во Франции и получила диплом в Сорбонне. Новые люди, новые отношения между ними — легкие, какие-то искристые, лишенные обычной для русских надрывности. Вернулась я на родину может и со своими «закидонами», но главное мне все же удалось — я победила свою зависимость от этого человека. Более того — я победила его!

Сейчас, когда он стоит передо мной, воровато отводя глаза и придерживая горящую после пощечины щеку, я понимаю это яснее, чем когда бы то ни было.

Иду к дверям.

— Ксения…

Останавливаюсь, но так и не поворачиваюсь к нему.

— Я только хотел сказать, что все сказанное ранее, в том числе и то, что так оскорбило вас, вызвано тем, что я все еще люблю вас.

Меня словно током ударяет. Кидаюсь к двери и вылетаю в коридор. Взгляд, которым меня провожает Антон, говорит о том, что парень подслушивал. Но меня это не волнует — пусть об этом болит голова у Борзунова.

Вызываю такси и убираюсь с этого праздника жизни восвояси. В Москве находиться не могу. Доезжаю до своего дома, спускаюсь в гараж и не переодеваясь, прямо в вечернем платье сажусь за руль. Хочу немедленно уехать из этого города.

Дом Коршунова темен и тих, как и мой напротив. Значит, он действительно отсутствует, как и сказал Борзунов. Интересно, где его черти носят, что он там поделывает, о чем думает?

Разворачиваюсь и захожу в свой дом.

Звонит бабушка и спрашивает, как прошло мероприятие. Разговариваю с ней и иду по дому, везде на своем пути зажигая свет. Почему-то мне неуютно в моем таком обжитом и привычном логове… Бабушка сообщает, что к ней заезжал печальный Кристоф, просил ее повлиять на меня.

— Ты звонишь, чтобы влиять?

— И не думаю, дорогая.

— Спасибо.

— Не за что. Приезжай скорее. Мне без тебя одиноко.

— И даже сейчас не влияешь?

— Нет. Всего лишь говорю то, что думаю и чувствую.

— Выходи замуж за Шарля. Будешь нянчить его внуков.

— Они уже все выше меня на голову. Их нянчить — только до греха себя доводить. А я ведь никогда не любила мужчин моложе себя.

Бабуля верна себе. Но врет. Если маркиз, ее второй муж, был младше ее на 10 лет, то Шарль по-моему на все 15… Или он просто так хорошо сохранился?

Гну свою линию.

— Тогда начинай нянчить правнуков.

Но бабуле палец в рот не клади. Реагирует она на мои происки исключительно быстро.

— Вот это с удовольствием. Когда ты предоставишь мне такую возможность?

Я смеюсь, и мы прощаемся. Холодильник пуст. Да и откуда там чему-то взяться? На полках в кухне нахожу галеты и банку тушёнки. То, что надо. И водка есть. Картина наверно еще та: дамочка в длинном вечернем платье жрет вилкой тушенку прямо из банки и запивает ее водкой из первого попавшегося стакана.

Засыпаю на диване в гостиной — идти на второй этаж лень. Будит меня Кристоф. Если в Москве еще очень рано, то в Париже — вообще еще по сути дела ночь. Не спится ему… Спрашивает то же, что и бабушка накануне: когда я думаю возвращаться? За этим его несложным вопросом отчетливо слышу другой. На него и отвечаю.

— Нет, Кристоф, наверно я не смогу выйти за тебя замуж. Это будет неправильно. Я ведь не люблю тебя, понимаешь?

Молчит, дышит в трубку, потом звучат гудки отбоя. Что ж все так в этой жизни наперекосяк? Те кому нужны мы, совершенно не нужны нам и наоборот. Поднимаюсь к себе в комнату, чтобы переодеться. На участке Коршунова замечаю какое-то движение. Сдерживая волнение несусь в дальнюю спальню и хватаю бинокль.

Это не он… Понимаю это сразу, хотя вижу только затылок и ухо мужика, который в этот момент присаживается на полускрытую кустами лавочку. Сидит, греется на солнышке, попивает из бутылки пиво, курит. Кто же это? Коршун поручил кому-то присматривать за своим хозяйством, пока он отсутствует? Сигарета заканчивается и мужик встает, чтобы вернуться в дом. Теперь я узнаю его. Это Антон. Тот самый, из свиты Борзунова. Ничего удивительного…

Еду на запланированное еще вчера совещание. Долго сидим и перетрясаем написанное мною. Текст не нравится продюсеру, не нравится режиссеру. А мне в свою очередь не нравится то, что у нас получается после того, как я вношу все их правки. И здесь все наперекосяк…

Возвращаюсь домой уже к вечеру. Едва успеваю засунуть в холодильник еду, за которой заезжала в магазин, как в дверь звонят. Кто бы это? Оказывается — Кондратьев. Они со Стрельниковым меня потеряли, и теперь он некоторое время ругается на меня — почему не сообщила о том, что собралась на дачу. Я любуюсь им. До чего хорош. Физиономия встревоженная. Плечищи пудовые. От него так и прет темной мужской энергией. Очень мне нравится. О чем ему и сообщаю. Кривится в ответ.

— Был-бы хоть тут Коршун, приглядел бы за тобой, а так… Уезжай. Слышь, голуба-душа? Уезжай ты…

— До городу Парижу, ихде мой миленькай живет?

Он кивает, не сводя с меня просительного взгляда. Тихонько смеюсь.

— Скажи-ка мне, Кондрат, а как тебя зовут-то? Уж столько мы знакомы, вместе пили, под одной крышей спали, обнимал ты меня даже, а как твое имя, я так и не знаю — все Кондрат, да Кондрат.

Смущается.

— Федя я…

Смеюсь уже в полный голос. Вот такой вот дядя Федя силой ровно в три медведя. Вижу, что смех мой его обижает. Делаю шаг вперед и обнимаю его за бычью шею. Стоит словно оглоблю проглотил.

— Кондрат, ты мне друг?

— Друг. Только, Ксюх, ты отцепись от меня Христа ради. А то Коршун вернется и мне голову отвинтит за такую нашу… дружбу.

Убираю руки с его шеи и отступаю в сторону. Вздыхает с облегчением и так громко, что я снова смеюсь.

— Этот ваш Коршун и сам не «ам» и другому не дам.

— Он бы может и «ам», да вот только…

Машет рукой.

— Что только?

— Женат он был. Знаешь?

Киваю.

— И… В общем не повезло. Любил он ее очень, а она… Короче, изменяла она ему. И не поверишь с кем — с отцом Коршуна. Другого убил бы просто, а тут как? Да и вообще: двойное получается предательство. Вдвойне больно. Ты себе такое, небось, и представить не можешь…

Почему же? Очень даже могу… Потому как слишком хорошо знаю Александра Петровича Борзунова. Вот только не подозревала, что его не только на юных девочек, но и на чужих жен хватает…

— Коршун, естественно, на развод подал. Так она тут же заявила, что беременна. Такие скандалы закатывала… Ребенок родился. Коршун вроде немного упокоился. Не то что простил ее, но как-то смирился что ли. Говорю же, любил ее сильно. Да и отец тогда перед ним много извинялся, говорил, мол, бес попутал… Вроде отношения у них даже налаживаться стали. А потом Серега снова ее уже с другим мужиком в постели застукал. Из командировки раньше времени вернулся — и нате вам подарочек.

— Да уж… И что потом?

— Ну что потом? Он ушел. Она его сыном шантажировать стала. Он озверел. Короче дело кончилось тем, что анализ генетический сделали, а мальчик-то не его… Коршун деньги мальчишке по-прежнему перечисляет, но видеться — нет. Наверно слишком больно. Да и к противоположному полу стал с тех пор очень непросто относиться. Столько крови ему та дрянь дурная и до левого «траха» охочая попила…

Настроение у меня портится. Я почему-то представляю, как Александр Петрович Борзунов за рюмочкой чаю небрежно рассказывает своему сыну о том, что в свое время регулярно и с большой фантазией трахал некую Ксению Соболеву. И что она тоже была очень «охоча» до такого вот времяпрепровождения. «Ну в точности, как твоя, сынок, жена…» При этом совершенно ведь не обязательно сообщать слушателю, что эта самая Ксения тогда была подростком… А может наоборот… Как-никак пикантно… Мне становится противно. Может и Коршуну противно, вот он и?.. Обрываю сама себя.

— Где он сам, кстати, Коршун-то?

— Борзунов куда-то в командировку услал. За границу. Сказал — надолго.

Киваю. Командировка — это понятно. Командировка — дело святое.

От чая Кондрат отказывается, обходит дом, проверяет хорошо ли закрыты окна и двери, строго-настрого наказывает мне одной по темнотище не шляться и уезжает. Я ужинаю в одиночестве. Потом поднимаюсь наверх. Собираюсь принять ванну перед сном.

Где-то вычитала, что для того, чтобы расслабиться надо использовать прохладную воду — чуть выше температуры тела. А горячая вода наоборот действует возбуждающе. Наверно я не такая как все, потому как люблю отмокать именно в горячей воде. И действует она на меня исключительно благотворно. Вот и сейчас. Сижу, млею. Когда мысли в голове становятся вязкими, липкими и тягучими, как переваренные макароны, вылезаю, обматываюсь полотенцем и иду в спальню. Здесь темно, хотя мне казалось, что я оставляла свет включенным. Ну и фиг с ним. Зажгу ночник у кровати. Делаю шаг… и получаю чем-то твердым прямо в висок.

Глава 8

«Пробуждение» трудно назвать приятным. Голова чувствует себя так, словно ей играли в футбол. Руки и ноги связаны. Сама — в чем мама родила. Даже полотенчика, в котором я из ванной вышла, нет. Зато знаю где я и даже вижу с кем. И то и другое не радует. Это хорошо знакомая мне дальняя кладовка в подвале моего же дома. Матрас отсюда я так и не убрала, и вот — гляди ж ты — пригодился! Напротив на стульчике, лениво раскачиваясь вперед-назад, сидит тот самый тип, который подсунул мне в машину взрывчатку. Смотрит с удовлетворением. И мне это его удовлетворение ох как не нравится.

— Какого хрена тебе надо?

Голос хриплый, словно бы и не мой. Особо не жду, что он ответит, но у парня отличное настроение. Видимо потому, что я лежу там, где лежу и в таком виде, в каком есть. Он настроен поговорить. Главное, что я выношу из его рассказа, который он перемежает пинками и зуботычинами в особо волнительных для него местах, это то, что он профессионал, а из-за меня его профессиональная честь задета.

— Чтоб я три месяца безо всякого толку бегал за какой-то мокрощелкой? Две попытки — и обе коту под хвост. Первый раз вообще не понял, как ты, убогая, догадалась о бомбе. Второй раз этот тип придурочный вместо тебя пулю схлопотал. Из-за тебя, сучка, менты мне на хвост сели так плотно, что пришлось менять документы, место жительства, работу, которая служила мне отличной прикрышкой. Даже бабу, к которой я привык. А все это стоит денег. А за тебя мне так и не заплатили. Дело-то не сделано! Но теперь все — добегалась, дрянь!

Он ухватывает меня за волосы так, что шея моя выворачивается под неестественным углом. Зато теперь он имеет возможность смотреть мне прямо в глаза. Он так близко, что я чувствую как пахнет его лосьон после бритья, вижу как бьется жилка возле глаза. Вроде обычный Homo sapiens. Но что-то с ним не так. Да и что может быть «так» с человеком, который хладнокровно, просто за деньги лишает других людей их жизней?

— Кто тебе платить-то будет?

— А мне знать это без надобности. Кто, за что, почему… Не мое это дело. Мне надо знать только: как и за сколько.

— И как?

— На мое усмотрение, — улыбается так мерзопакостно, что я не выдерживаю и отвожу глаза.

Судя по тому, как он разговорчив — я точно не жилец. Ждать внезапных гостей не приходится, надеяться не на кого… Отпускает мои волосы, отходит в сторону и начинает расстегивать на себе брюки.

— Собственно, мне платят только за то, чтобы я тебя грохнул. Остальное — бонус за хлопоты. Я тебя сначала оттрахаю, потом изобью до полусмерти, а уже после этого сломаю тебе шею.

Стаскивает с себя майку, садится, чтобы снять ботинки и носки, одним движением смахивает брюки с трусами.

— И самый прикол в том, что все то время, что я буду тебя трахать, а затем калечить, ты будешь знать, что после всего этого я тебя убью.

Если я и надеялась оказать ему хоть какое-то сопротивление, то мои надежды развеялись как дым. Он и не думает развязывать меня. Просто переваливает так, чтобы было удобнее насиловать и все. Когда я дергаюсь и извиваюсь слишком активно, он прерывает свое занятие, чтобы отвесить мне несколько оплеух и пинков, а потом опять возвращается к прерванному процессу. Я пытаюсь лягаться, стараюсь укусить его, как только его рука оказывается более или менее рядом с моим ртом. Поняв, что зубы у меня здоровые, и пускаю я их в ход с отменной прыткостью, он не рискует насладиться минетом в моем исполнении. Зато сполна компенсирует себе это всеми другими доступными способами.

Я кричу от боли, он дышит шумно, с пристоном на каждом выдохе. Не удивительно, что ни он, ни я не слышим, как дверь за его спиной открывается…

Выстрел из пистолета без глушителя шарахает так, что у меня закладывает уши. Мой мучитель то ли всхлипывает, то ли икает и заваливается сначала на меня, а потом медленно сползает в сторону. Кто-то подхватывает мое тело на руки и несет прочь из кладовки, потом вверх по лестнице. Кто — я не вижу, слышу лишь тяжелое дыхание. В глазах плывет, резкость наводиться отказывается.

* * *

Прихожу в себя уже в машине скорой помощи. Медики колдуют надо мной, что-то рассматривают, ощупывают. Это что-то — я. Но своего тела я не чувствую совершенно. Даже не больно, когда они втыкают в меня иголки и вливают какие-то лекарства. Они рады, что я очухалась и прилагают массу усилий, чтобы не позволить мне снова отключиться. Когда я совершаю такие попытки, в ход идут грозные окрики, нашатырь и даже звонкие пощечины. Моя разбитая физиономия их тоже не ощущает, только слышу звук. До больницы меня довозят живой и уже там берутся за меня всерьез. Сообщают, что придется зашивать, но общий наркоз мне сейчас давать нельзя. Будут под местным. Они возятся где-то там, ближе к моим ногам, и я наконец-то начинаю что-то чувствовать. Это разные виды боли — тянущая, острая, режущая. Но зато я понимаю, что это мое тело так реагирует на их вмешательство, а значит мы с ним начинаем снова обретать друг друга.

После того, как меня перевозят в палату, первыми ко мне на свидание являются естественно полицейские. Они-то и сообщают, что моим спасителем стал Антон. Оказалось, что не только я видела его у дома Коршунова, но и он наблюдал за мной. Сказал, что по привычке. Ведь он пусть и не долго, но был моим телохранителем и чувствовал за меня ответственность. С тех самых времен у него сохранился ключ от моего дома (какая прелесть!), и когда Антон увидел через мои окна какое-то странное движение, решил сходить и проверить все ли в порядке. Правда нашел он меня не сразу. Вот ведь незадача какая…

Киллер мой после его выстрела тут же сделался покойником. По этому поводу полицейские очень переживали. Но я их успокоила, рассказав, что к человеку, который заказал меня, этот тип все равно бы, наверно, не привел. Он был уверен, что убьет меня, а значит ему не было никакого резона врать мне. А он ведь совершенно четко сказал, что не знает заказчика.

Следом за полицейскими приходят Кондрат и Стрельников. Последний — бледный до синевы. Похоже добрался он сюда не столько своими усилиями, сколько благодаря выносливости Кондратьева. Феди…

Они сидят по сторонам от моей кровати, которая больше всего похожа на какую-то пыточную машину будущего — вся обставлена аппаратурой, от которой ко мне тянутся провода и шланги. Сидят и по очереди тяжело вздыхают. Кондрат убивается не на шутку. Ведь это он был в моем доме непосредственно перед покушением, он проверял заперты ли окна и двери, и он в конце концов оставил меня одну-одинешеньку.

Как честно признается в порыве самобичевания — из-за трусости. Я, по его словам, была какая-то странная, не такая как раньше, и он побоялся, что если останется у меня ночевать, то не совладает с собой и все-таки… гм… перестанет быть мне другом, а как следствие и другом Коршуну…

Дурачина здоровенный!

Больше в тот день никто меня не беспокоит. А утром следующего в палату врывается бабушка в сопровождении Кристофа. Он наполняет больничный покой совершенно неуместными здесь французскими эмоциями. Она просто садится рядом со мной, берет мою свободную от капельницы руку, и я чувствую, что ее ледяные пальцы мелко дрожат.

Кристоф и Кондрат (иногда вместе со Стрельниковым) появляются и исчезают. Бабушка сидит рядом со мной безвылазно. И как-то так получается, что штаб операции по расследованию серии преступлений против ее внучки, перемещается в мою палату. Именно сюда — на доклад к бабушке — ходят ее генералы и простые полицейские. Сюда же приходят отчитываться о проделанной работе доктора.

Но меня вся эта суета интересует мало. Даже думать о чем-то нет никаких сил. У меня вообще больше ни на что нет сил. Даже на то, чтобы просто жить… Лежу, отвернувшись к окну, стараюсь не слышать того, что происходит рядом, терплю. Когда терпеть оказывает невмоготу, рядом неизменно возникает медсестричка и делает мне очередной укол.

И что за несправедливость? Когда мужик бьется с другим мужиком, он ведь просто убивает противника и все. Никому ведь и в голову не придет его сначала изнасиловать! То же на войне. Входят, к примеру, фрицы в русское село, и что? Мужиков просто разгоняют или сразу стреляют, баб же опять-таки насилуют и только потом отправляют по домам или все-таки стреляют. Несправедливо! Почему нам вечно двойное наказание?

Пытаюсь представить себе войны, в ходе которых баб никто не трогает, зато мужики — ну те, что победили — планомерно дерут в зад своих недавних противников и всех мирных жителей мужеского полу… Ну, допустим, традиция такая новая. Бред, конечно, но интересно, что бы стало с миром, начнись такое? Может меньше бы стали воевать? Или просто число педерастов стало бы увеличиваться не в арифметической, а в геометрической прогрессии?

С другой стороны, если бы козел, которого наняли меня убить, был бы голубым и моя нагота не подвела бы его к мыслям о «сладеньком», Антон мог бы ко мне просто не успеть…

Какая все-таки странная штука жизнь… В течение многих лет я по сути дела пряталась от нее. Ныла, что она — дерьмо, но ведь на самом деле у меня ее — этой самой жизни — просто не было. Теперь я в самой ее гуще. Стало мне от этого лучше? Спросите что-нибудь полегче. Как любит говаривать в критические моменты работы над фильмом один из моих режиссеров: «Да здравствует мыло душистое и веревка пушистая!»

Житие мое больничное начинает блистать новыми красками. Вы когда-нибудь пробовали ходить в туалет по большому, когда у вас в заднице несколько еще не подживших швов? Попробуйте. Не пожалеете. Масса впечатлений. Зато я уже встаю и даже могу дойти до туалета сама.

Еще один знак того, что я иду на поправку: бабушка перестает просиживать возле моей кровати дни напролет. Стрельников в один из своих приходов притаскивает мне ай-пад, и я теперь развлекаю себя новостями из всемирной паутины. Даже странно — мой личный мир полностью перевернулся, а тот, большой, что вокруг меня, этого даже не заметил. Все те же новости, все те же политические и экономические склоки, все те же «звездищи», которые то женятся, то разводятся в качестве бесплатной рекламы себя любимых.

Силикон в бюстах, силикон в задницах, силикон в губищах и как мне кажется — силикон в мозгах.

Кристоф и бабушка непреклонны — после того как я буду приведена в более или менее транспортабельный вид, меня ожидает поездка во Францию без малейшего шанса вернуться домой, на мою родину-уродину. Со смертью исполнителя потенциально возможная ниточка к заказчику окончательно делается эфемерной. Остановится ли он на достигнутом?

Вскрытие покажет. Это так Стрельников говорит и веселится над собственной шуткой. Кретин! Коршунов так и не появляется. Не звонит, не пишет, и, наверно, даже не думает обо мне. Странно, но ни разу не заглядывает и мой спаситель — Антон. Борзунов приходит один раз. Я так понимаю, только ради того, чтобы поторговать физиономией перед бабушкой — дескать вот он я, пришел, отметился. А может ему и правда хочется взглянуть на то, что от меня осталось? До сих пор бросает в дрожь от его внезапного признания там, на приеме. Он говорил тогда о любви… Хотелось бы знать, что он понимает под этим словом?

Точнее так: ничего не хочу об этом знать, и слышать тоже не желаю. Упаси господи от такой любви, как его…

Хочу спросить Борзунова о Коршуне, но трушу и вместо этого интересуюсь Антоном. Говорю, что хотела бы поблагодарить парня лично. Через пару дней он появляется. Антон сильно не в своей тарелке, на меня смотрит странно. Благодарности, которые я рассыпаю перед ним щедрой рукой, его скорее смущают, чем бодрят. Не понимаю, что с ним. Как раз в тот момент, когда он сидит у меня, в палату вваливаются Кондрат со Стрельниковым. Оба рады встрече. Тоже благодарят Антона, хлопают его по плечам и спине, жмут руку так, что того гляди оторвут. На их восторги он опять-таки реагирует как-то болезненно. Что-то его гложет, но что?..

На смену Антону и двум моим друзьям-приятелям прибывает бабуля в сопровождении очередных генералов. Сообщает, что Кристоф отправился на родину, чтобы подготовить все к моему приезду. Бабуля уверена, что в Париже из-за наступившей жары находиться невозможно, а потому решает, что мы остановимся в одном из поместий маркиза де Ментенон на севере страны. Оно, по словам бабули, стоит прямо на берегу моря-окияна, в исключительно красивом месте.

— Тебе там будет хорошо, — говорит она и похлопывает меня по лежащей поверх одеяла руке.

Жизнь в очередной раз начинает замедлять ход. Но все же не на столько, чтобы совсем остановиться. Кто-то никак не может успокоиться и периодически подбрасывает в топку локомотива, который тянет мой поезд, все новые порции угля.

Это приносят мне с «передачей» — большим пакетом со всякой снедью. Начинаю рыться в нем, потому как не понимаю, от кого он может быть — ни записки, ни визитки, ничего. Зато на самом дне обнаруживается плотный конверт, тщательно заклеенный скотчем. В нем проявленные фотопленки, фотографии и диск. Его мне просмотреть не на чем, но достаточно и фотографий, чтобы понять, что именно на нем может быть.

На поблекших от времени снимках все прекрасно видно. Сердце мое подпрыгивает к горлу, ладони становятся мокрыми от пота, во рту отчетливо появляется вкус гнили. На фотографиях я и Александр Петрович Борзунов… Никогда и подумать не могла, что он не просто наслаждается действом, но еще и фотографирует его на память… Теперь уверена, что на диске еще и видео обнаружится.

Мне всегда было интересно, что он чувствовал тогда? Пыталась поставить себя на его место, влезть в его голову, увидеть все его глазами. Теперь вижу со стороны… Себя — совсем еще детская мордаха, выпирающие лопатки, острые локти, по жеребячьи длинные, какие-то неуклюжие ноги… И его — мужчина в расцвете лет… Строен и, если абстрагироваться, недурен собой… О чем он думает вот в этот самый момент, когда я передним на коленях, а глаза устремлены наверх, следят за выражением его лица? Чтобы убедиться в том, что я все делаю правильно, хорошо, так, как он хочет…

Первое желание — немедленно уничтожить эту погань. Но в больнице это просто невозможно. Не спускать же в унитаз? Глупо. Так что до поры прячу конверт вглубь прикроватной тумбочки.

Прячу и задумываюсь…

Кто мне прислал это? Борзунов? Ну не идиот же он! Да и какой смысл? Этим меня шантажировать трудно. А вот его как раз — очень удобно. Значит кто-то другой. Тот, кто имеет доступ к тайникам Александра Петровича, потому как я сильно сомневаюсь в том, что он держит подобное просто в верхнем ящике своего письменного стола.

Может его недавние признания в неземной любви как раз и связаны с тем, что кто-то спер у него компромат (а это компромат страшной убойной силы, хоть срок давности по тому, что когда-то совершил по отношению ко мне Борзунов, уже истек!), и он перепугался? Но кто же это мог сделать? И почему фотографии и диск отправили мне, а не на телевидение или не выложили в И-нет? Размышления ни к чему путному меня не приводят, кроме четкого понимания — фотографии уничтожать ни в коем случае нельзя. Быть может неизвестный доброжелатель дал мне в руки мощнейшее оружие…

Или он вовсе не доброжелатель, а враг, который просто хочет еще раз причинить мне боль? Унизить, растоптать? Быть может, копии фотографий как раз в это самое время рассматривает моя бабушка или… Или Коршунов. Мне становится дурно.

На что в данный момент смотрит Коршун установить не представляется возможным. Зато бабушка — в широком доступе. Набираю ей. Сначала она пугается — чего это я вообще решилась звонить? Потом радуется. У нее все в порядке, бабуля весела как птичка, и я несколько успокаиваюсь. Она сообщает мне, что ее посетил «чудный мальчик» по имени Олег — «тот самый, за которого ты просила» — и долго беседовал с ней о прошлом. Я понимаю, что свои обязательства по отношению к нему я могу считать исполненными — свое интервью он получил. Интересно, что бабуля там наговорила?..

Эксклюзивный материал — интервью с самой маркизой де Ментенон — выходит в эфир через несколько дней. За это время его украшают обилием фотографий и даже кое-какой хроникой из Госфильмофонда. Я смотрю получившийся фильм лежа в кровати в своей палате и попивая чай. Бабуля бесподобна. Рассказывает о своей любви к деду, о том, каким он был человеком — таких теперь не осталось. О тех весьма непростых временах. Потом ее рассказ плавно перетекает на более поздние годы. Говорит она и о том, как мучилась, прыгая из Парижа в Москву, чтобы успевать уделять внимание внучке, и как бесился по этому поводу ее муж — Маркус де Ментенон, которого она упорно называет Маркушей… Ничего такого, что было бы неизвестно заинтересованным лицам. Я и подумать не могла, что именно это совершенно невинное, полное великолепной грусти по уходящему прошлому интервью, способно вызвать настоящую бурю.

На следующий же день дверь в мою палату распахивается, и я в изумлении вижу… маму. Последний раз я ее видела… Ну-у-у… Ну год назад так точно.

Она уже в том возрасте, который у нас почему-то называют «бальзаковским», хотя этот господин, соответствуясь с эпохой, считал «вышедшими в тираж» женщин не за пятьдесят, а чуть за тридцать. От бабушки моя мама унаследовала разве только осанку — прямую, как доска спину. Лицом пошла в деда. Широкие крестьянские скулы, короткий тоже широкий нос, узкие губы, которые совсем не портили жесткое мужское лицо Петра Соболева, но ужасны на лице его дочери. В первую очередь потому, что она постоянно пытается исправить их форму с помощью карандаша для губ и помады. В итоге получается что-то страшное. Помада расплывается, контур губ — и без того причудливый и фальшивый — размазывается… В общем жуть.

Причина ее неожиданного появления вскоре становится ясна: мама в ярости, хоть и пытается это скрыть. Интервью, которое «посмела дать» бабуля, как ей кажется, наносит ущерб ее доброму имени. «Как она могла утверждать, что я не уделяла тебе достаточного внимания?!» О Господи! Самое смешное, что она сама не понимает, что несет, и в каком виде выставляет себя. Просто здорово: и не подумать хотя бы по телефону проведать дочь после того, как все СМИ в два захода (по количеству известных им попыток) трезвонили про совершенные на меня покушения, но примчаться выяснять отношения после бабушкиного интервью.

Но главный ужас в том, что она решает раз и навсегда доказать «общественности», что на самом деле она прекрасная мать. Похоже некоторое время — по крайней мере, пока я лежу на глазах у всех в больнице — мне предстоит с ней общаться ежедневно. Лучше б я все еще валялась без сознания! В коме. Такое отличное, теплое, уютное слово. Лежишь себе, ни на что не реагируешь, ни за что не отвечаешь. Поют тебя и кормят внутривенно. Даже глотать и жевать не надо. И швы в заднице не волнуют никак.

Я оказываюсь права — мама появляется в больнице и на следующий день. Сидит, со всей строгостью расспрашивает меня о моей непутевой жизни. Оказывается, она все-таки следит за моим творчеством, и я подвергаюсь строгому взысканию за то, что своим «циничным отношением к своей работе, которая суть — служение обществу», ставлю ее — маму — в сложное положение. «В то время как я…» «А ты…» «Ты же рупор, через который общественность может доносить до власть имущих, погрязших в бесконечной драчке за дележ нефтедолларов…» «Ты обязана воспитывать простых людей в должном духе и вести за собой…» Ну да. Надо полагать вперед, заре на встречу…

«Бля-я-я!» — как сказал бы Стрельников.

На свою беду минут через десять после маминого прихода в палату заглядывает Кондрат в своей черной форме и краповом берете, на сей раз надетом не задом наперед, а как положено. Мама усаживает его перед собой, спиной ко мне. Так что выражения его лица я не вижу, но вскоре замечаю, как складки кожи на его здоровенной шее и бритом затылке розовеют, потом приобретают устрашающий красно-коричневый оттенок, а после начинают шевелиться по-моему сами собой. А ведь мама к нему относится хоть и строго, но справедливо. Как ей кажется. Еще бы! Ей в руки попал «жандарм», «душитель прекрасных порывов народа» (Пушкин бы плакал), «палач на побегушках у власти» (палач на побегушках — это сильно! Я оценила!), и прочая, прочая, прочая.

Все-таки удивительная у нее каша в голове. Какая-то жуткая помесь идей и словечек эпохи раннего Ленина, эпохи начала 90-х с ее дикой демократией, которую в народе много позднее никто и не именовал кроме как «дерьмократией», и непонятно еще какой эпохи, скорее всего придуманной ей самой. С отцом вот все более или менее понятно. Он фанатичный коммунист. А вот куда занесло маму, по-моему даже она плохо понимает… После того, как она принимается именовать Кондрата — офицера СОБРа — «омоновцем», чем по незнанию наносит ему самое жестокое оскорбление, мне приходится спасать боевого товарища.

— Мам, оставь Федора в покое. Он у нас натура тонкая, твоего напора может и не снести.

«Тонкая натура» смотрит на меня затравленно и нервно стискивает пудовые кулаки. Похоже, бежать без оглядки ему не позволяет только офицерская честь. Мама возмущенно смолкает. Обрадованный Кондрат вскакивает, быстро передает мне приветы от Стрельникова, «который, видно, умом тронулся в этом своем санатории — девицу завел и носится с ней, как с писаной торбой». Рассказывает о том, как его самого и все его подразделение «дрючат» в связи с прошедшими майскими и подступающим Днем независимости — «навещать часто не смогу, душа-девица, все учения какие-то и усиления. Учат нас, понимаешь, террористов ловить. Усиленно. Сегодня вот и то еле вырвался».

После того, как Кондрат уходит, мама клещом вцепляется в меня. «Кто такой? Какие у вас с ним отношения? Что значит друг? Он же молодой мужчина, а ты молодая женщина!» Железная логика! Меня спасает только появление моей подруги Ирки с двумя младшими детьми. Палата тут же наполняется суетой, беготней и детским смехом. Мама торопливо простившись отваливает. Я всегда подозревала, что причина ее отношения ко мне в том, что она просто боится детей. Боится и не понимает, как ей с ними быть. С детьми же нельзя вести политические дискуссии…

Иногда мне ее жаль. Иногда жаль себя — ведь если бы она была мне хоть чуть-чуть ближе, если бы я ее хоть сколько-нибудь интересовала, я может и не попала бы в ситуацию под названием «Александр Петрович Борзунов». Кто знает? С Борзунова мысли мои по давно протоптанной тропинке переходят на Коршуна. И что это за семейка такая, оказывающая на меня какое-то фатальное влияние? То отец, то теперь сын.

Когда я осознала, что Коршун — сын Борзунова, у меня даже в глазах потемнело, так стало нехорошо. Долго приходила в себя, держа в трясущихся руках свидетельство о рождении Сергея, в котором черным по белому были прописаны имена и фамилии его родителей… Потом как-то свыклась с этим. Родственников ведь не выбирают. Да и потом, Борзунов развелся со своей первой женой, когда его сыну — кстати единственному сыну! — едва исполнилось пять лет. Яблочко недалеко падает от яблоньки только тогда, когда зреет на ней. А если ветку срезали, а потом успешно привили на другое дерево, то созревшее на ней яблочко, хоть и сохранит свой изначальный сорт, но будет напитано совсем другими соками… Сергей ведь не Борзунов, а Коршунов, и я очень надеюсь, что его отчим дал мальчику больше, чем биологический отец.

Но что это я? Коршуна рядом со мной нет и вряд ли будет. Если только в привычной роли малоразговорчивого соседа…

Ирка с детьми заскакивает ко мне совсем не на долго. У них в планах еще бассейн и изостудия. Так что через пятнадцать минут я уже предоставлена сама себе. Смотрю телевизор, что в обычной жизни не делаю практически никогда. Потом включаю скайп. Стрельникова в сети нет. Действительно что-то новенькое! Зато тут же начинает названивать Кристоф. Он в поместье, в которое бабушка планирует меня отвезти после выздоровления. С планшетом в руках он специально выходит из дома, чтобы по вебке показать мне окрестности. И правда очень красиво. На таком фоне самое то снимать фильм, в основе сюжета которого красивая любовная история времен рыцарей и прекрасных дам.

Жаль только, что нет уж ни тех, ни других. И любви тоже нет. «Любовь придумали мужчины, чтобы не платить женщинам». Это еще один старый анекдот, но очень жизненный. Правда недавно прочитала, что Всемирная организация здравоохранения пошла еще дальше. Любовь теперь объявлена болезнью и занесена в список человеческих хворей наряду с гриппом, кариесом и аденомой простаты. Чудо-доктора даже номер болезни под названием «любовь» присвоили, описали симптоматику и последствия, которые наступают для человеческого организма при отсутствии должного лечения. Почитала. У меня точно все налицо!

Проклятый Коршун! И где его интересно черти носят? Знает он о том, что со мной приключилось или нет?..

Опять разыгрывается фантазия. Вот он узнает о моих страданиях. Вот заливаясь горючими слезами и терзаясь мыслями о том, что мог меня потерять, мчится в Москву, врывается в мою палату, падает на колени и… И ничего. Одни швы в заднице и кое-где еще тоже!

* * *

Бабушка забирает меня из больницы, как только это становится возможным. Мой бедный организм, несколько оправившись от шока, дальше уже идет на поправку довольно быстро. Хотя до самолета меня везут как какую-нибудь древнюю старушку на раскладном инвалидном кресле. Но я себя утешаю тем, что просто залежалась. Вот поэтому-то в вертикальном положении и кружится голова.

Шарль опять-таки присылает за нами свой самолет. Поэтому дорогу до Франции я проделываю в условиях повышенного комфорта. Мы садимся в Париже, но только для того, чтобы дозаправиться и пройти необходимые при международном перелете формальности. Дальше наш путь лежит на север. Пилот аккуратно сажает самолет в небольшом аэропорту Туке. Полное его название — Ле Туке Опаловый берег (Le Touquet Cote d'Opale Airport). Вокруг городки, в само название которых входит слово «пляж»: Ле-Туке-Париж-Пляж, Фор-Маон-Пляж. Улочки, сбегающие к проливу Ла Манш тоже сплошь и рядом называются Пляж.

Но мы оставляем пляжную тусовку и толпы туристов в стороне. У трапа самолета нас встречает машина, и мы едем в сторону от центров местной жизни. Дорога вьется вдоль побережья. Затем сворачивает чуть в сторону. Морской берег теперь только угадывается справа за деревьями, а потом и вовсе теряется. Наконец машина сворачивает направо, и я вижу знак — частная дорога. Вскоре, подтверждая это, путь нам преграждают витые кованые ворота. Водитель лезет в бардачок, вытаскивает пульт, нажимает кнопку, и их створки словно бы нехотя начинают расходиться.

Улыбающийся и по-моему совершенно счастливый Кристоф встречает нас на пороге небольшого особняка. С удовольствием объясняет, что дому уже не одна сотня лет. Что кто-то из его предков получил его в подарок от одного из многочисленных французских королей. Он полон гордости и трепета, прекрасно помнит все имена и даты, все обстоятельства и нюансы, но я слишком устала с дороги, чтобы они могли задержаться в моей голове.

Он на руках легко относит меня в спальню, из окон которой видны прибрежные скалы и море. Обещает свозить на мотоцикле в Брюгге — до него отсюда рукой подать. Потом спохватывается:

— Конечно, после того как ты поправишься, Ксения.

Я улыбаюсь. Ободренный этим Кристоф склоняется ко мне и нерешительно целует. Я позволяю ему это. Вскоре он оставляет меня одну, и я откидываюсь на подушки. Ветерок доносит через открытое окно шум волн и соленый терпкий запах.

Сказка.

Или опять-таки декорация к кино (ну что поделать так уж заточены мои мозги!) под названием «Богатые тоже плачут». Вокруг все так хорошо — и дом, и комната, и вид из окна, и даже шикарный, кажется действительно влюбленный в меня француз. Но все равно почему-то хочется плакать. Однако по мере выздоровления настроение мое все улучшается и улучшается. Я много гуляю, когда погода позволяет — купаюсь. Мы играем с бабушкой в петанг, и я неизменно обыгрываю ее. Зато она раз за разом отставляет меня с носом в преферанс. Мы уже объехали все окрестности. Я за рулем, она с картой на коленях.

Кристоф улетел в Париж. У него работа. Бабушка рассказывает, что на нем все дела, связанные с фамильным бизнесом, управлением поместьями и фабрикой в Лилле, вполне приличным банком и даже газетой. Именно он сейчас финансовый центр, на котором держится достаток семьи де Ментенон.

— Стало быть и твой тоже.

Я возражаю. Какое я имею отношение к высокородному маркизу де Ментенон и его деньгам?

— Ты имеешь самое прямое отношение ко мне, дорогая. Этого достаточно.

Кристоф пересылает мне из Парижа мою мотоциклетную амуницию, визитку ближайшего мотосалона и кредитную карточку. На ней его подарок к моменту моего выздоровления. Еду на такси в Этапль и возвращаюсь уже своим ходом. На свежекупленной Хонде. Поначалу трушу и еле тащусь, но потом осваиваюсь. Дорога великолепна. Ее плавные изгибы позволяют по-настоящему почувствовать мотоцикл. Его мощное железное тело у меня между ног вибрирует и урчит — то ласково и томно, то яростно, зло. Закладываешь его в поворот и всем телом провожаешь это движение. Словно сложный парный танец полный силы и тягучей, тянущей эротичности. Прямые же участки так и провоцируют прибавить газу. Но я сдерживаю себя. В конце концов я ведь натуральная преступница — прав-то на управление мотоциклом у меня нет…

Впрочем, вопрос этот решается удивительно легко. Бабушка кому-то звонит. Потом мы едем к какому-то очередному «генералу». На этот раз французскому. Он тотчас вызывает к себе в кабинет кого-то рангом пониже. У меня быстро принимают какой-то, честно говоря, чисто символический экзамен, и вот я уже — законопослушный водитель мотокобылы.

* * *

Наконец-то объявляется в скайпе Стрельников. Он уже не в санатории, а дома. Но, похоже, часть персонала этого заведения он забрал-таки с собой. Пока мы болтаем, в поле зрения камеры попадает совершенно голая девица. Она подходит к окну, чтобы раздернуть шторы, и я вижу ее всю — мальчишеская фигурка с узкими бедрами, маленькой, едва обозначенной грудью и копной рыжих мягко вьющихся волос.

— О-о-о! — одобрительно говорю я.

Девчонка оборачивается, ойкает и единым прыжком исчезает из кадра. Стрельников ржет. До меня долетают ее возмущенные повизгивания. Потом Егор исчезает от компа, а возвращается уже с ней. Мы знакомимся. Она смущена и даже немного рассержена, но очень мила. А Стрельников так просто счастлив. Я рада за них.

Ночью начинаю представлять себе их вместе. Она такая крошка, а у Стрелка, насколько мы с бабушкой успели рассмотреть, оборудование весьма внушительных размеров… Внезапно понимаю, что банальным образом возбуждена. Забавно. Это мои первые сексуально заряженные эмоции с тех пор, как… Короче говоря, с давних пор. Неужели и правда иду на поправку?

Через неделю врач, на прием к которому я еду на моем новом мотоцикле опять-таки в Этапль, подтверждает: если осторожненько, то мне уже все можно…

На связь по электронке выходит Кондрат. Он не мастер писать письма, поэтому продираюсь через его писанину с трудом — ни тебе заглавных букв, ни тебе запятых. Впрочем, для тех, кто общается на И-нетовских форумах это скорее правило, чем исключение. Федя интересуется моим самочувствием, немного пишет о себе, сплетничает по поводу Стрельникова и его девицы. Завершает он свое послание сообщением о том, что о Коршуне пока что никаких вестей. Мне кажется или он немного встревожен?

Приказываю себе не забивать голову ерундой, захлопываю крышку ноутбука и вприпрыжку спускаюсь вниз. Сегодня мы с Кристофом собираемся совершить запланированное в самом начале моего пребывания во Франции путешествие в Брюгге. Предлагаю ехать на двух мотоциклах, но у него другие планы. Хочет сам прокатить меня, и чтобы я хоть и вынужденно, но всю дорогу обнимала его.

Это уже не Франция, а Бельгия, но то, что мы давно пересекли границу, я понимаю только после того, как Кристоф паркуется в центре Брюгге, стаскивает шлем и сообщает:

— Приехали.

Я влюбляюсь в этот городишко сразу, всей душой. В узкие улочки, каналы, горбатые мостики через них. Кристоф катает меня на лодке и с хитрым видом показывает одну из местных достопримечательностей — самое маленькое окно Брюгге. Оно размером с женский носовой платок, но в него вставлена рама и стекло — все чин-чином. Зачем оно кому-то понадобилось, совершенно не понятно. Кристоф предполагает, что для того, чтобы выпускать почтовых голубей. Я — для того, чтобы бросать пустые бутылки прямо в канал. Мы смеемся, и он меня целует. Целует всерьез, уже без скидок на мою болезнь. И так, словно бы и не помнит, что я отказалась выходить за него замуж.

Мы могли бы остаться здесь, в Брюгге. Снять номер в маленьком уютном отеле и провести остаток дня и ночь вдвоем. Но что-то опять удерживает меня от этого. Извиняюсь и, сославшись на плохое самочувствие, прошу отвезти меня домой, к бабушке.

Едем. Провожает меня до дверей комнаты и натянутым тоном спрашивает:

— Когда тебе уже будет можно?

— Скоро.

— Твой врач говорит, что уже.

Как мило! Я даже рот приоткрываю от подобного заявления. А как же врачебная тайна, как же этика и обычная тактичность?

— Я сказал ему, что мы помолвлены.

— И дал денег.

Кивает пристыженно. Что ж. Радует по крайней мере то, что люди одинаково продажны везде. Делает шаг ко мне, обнимает.

— Может ты просто боишься? После всего, что было… Я буду очень осторожен. Обещаю.

Легонько отталкиваю его.

— Прости, Кристоф. Ты прав, наверно это страх. Но я с ним должна справиться сама. Ты будешь первым, кто узнает, что это произошло. Причем не от доктора, а от меня лично.

Заканчиваю я довольно-таки резко. Все же не самое приятное дело — узнать, что кто-то копался без твоего ведома в столь интимных вещах.

Кристоф уехал, я проворочалась всю ночь, а наутро собралась и поехала к тому ублюдку-врачу. Медсестра попробовала меня остановить — ведь я шла без записи, но у нее ничего не вышло. Он вскинул голову. По тому, как этот с позволения сказать врач с постным видом тут же стал отводить глазки, мне не составило труда понять, что Кристоф не соврал. Говорить мне с ним было не о чем. Я развернулась и пошла прочь. Он вскочил на ноги и попытался остановить меня. Даже схватил за руку. Вот этого ему точно не следовало делать. Я развернулась и заехала ему шлемом. В пах. Удар равноценный содеянному им, я считаю. Тоже ниже пояса.

Ждала, что объявится полиция. За границей они правильные, свои права отстаивать горазды с использованием властных структур, а не при личном контакте. Но никто к нам с бабушкой так и не пришел. Да оно и понятно, если бы он рассказал об ударе, я бы в ответ поведала о его трепливости. Еще неизвестно, кто бы потерял в результате больше. В полиции ведь работают нормальные мужики, у которых есть жены и дочери. И никому не охота, чтобы какой-то гад сливал о них интимную информацию. По уму, так следовало бы подать в суд, чтобы больше ему неповадно было. Но сутяжничество — занятие не для меня. Увольте.

Одно хорошо: здесь, у бабушки, меня не рискует тревожить мама, которая за то время, что я лежала в больнице, видимо вошла во вкус общения со мной. Процесс воспитания просто-таки захватил ее. Она мне иногда звонит, но точно не явится пред бабушкины светлы очи. Они с ней терпеть друг друга не могут. Причем до такой степени, что бабушка как-то сказала мне, что у нее нет дочери. Только внучка.

В ящике электронной почты меня ждет еще одно сообщение от Кондрата. Майор отбывает куда-то к южным границам нашей немаленькой даже после развала СССР страны. Чуть-чуть повоевать, как он пишет. Я тревожусь за него, о чем и пишу. Он коряво отбрехивается — мол, дело обычное, работа. Обещаю ждать его с войны лучше любой преданной жены и даже попробую за него молиться. Отвечает: «Спасибо! Я тоже помолюсь. И за тебя, Ксень, тоже».

Знаю, что он человек верующий. Не «воцерковленный», как говорят о тех, кто строго соблюдает все посты, регулярно ходит в церковь на службы, исповедуется и причащается, но в Бога наш Федя верит. Вот тоже момент, о который я все время спотыкаюсь, когда думаю о религии. Почему меня все время призывают поверить в кого-то — в Бога, в частности? «Поверь в него!» Почему никто не говорит: «Поверьте ЕМУ?» Слепо верить в кого-то или доверять ему, твердо зная, что этот кто-то никогда тебя не подведет, всегда поддержит, поможет и так далее — что лучше? На мой взгляд ответ очевиден. Вера и доверие — это все-таки разные вещи. Или я как всегда просто цепляюсь к словам?..

Как-то говорили с Федькой об этом. Меня всегда интересовало: как это — взял и уверовал? Понимаю своим ущербным рациональным умом, что вот если бы чудо было явлено, тогда любой бы верующим стал, а если чуда нет, тогда как? Он сказал тогда: «Как-то само. На войне иначе не получается. А вера… Вера устойчивость какую-то внутреннюю дает. И надежду… Ты тоже, если худо совсем, попроси. Мне, бывало, помогал он…»

Может и правда попробовать? Просто взять и попросить? Это выглядит таким простым, таким по-детски очевидным действием — попросить взрослого о помощи в полной уверенности, что он — такой сильный, самостоятельный, уверенный в себе, все знающий, обязательно сможет разрешить все твои проблемы… Но мне почему-то это кажется нечестным. Я же ему ничего взамен не даю — толком в него не верю, в церковь не хожу, не молюсь регулярно, как положено, зато грешу направо и налево. А тут как плохо стало — вспомнила, явилась попрошайничать. Нечестно…

Как-то высказала все эти свои размышления бабушке. Она лишь головой покачала.

— А наглости тебе не занимать…

— То есть?

— Ты что же себя, глупое создание, наравне с Богом поставить норовишь?

— Нет.

— Как нет, если хочешь с ним какой-то там торгово-выгодный обмен вести? Ты ему, он тебе. Балда ты все-таки! Он потому и Бог, что несоизмеримо выше, добрее, умнее…

— Только не говори мне о том, что он справедлив.

— Не буду. Но скажу другое: а не может так получиться, что ты его просто не понимаешь? Он же не волшебная палочка, чтобы тупо исполнять наши людские желания. У него и свои соображения на наш счет наверняка есть.

Очень хотелось бы знать, что он задумал в отношении меня… Как мне следует жить дальше, чтобы это было правильно? Чтобы он остался мной доволен и перестал проверять на прочность?..

Глава 9

Как-то возвращаюсь домой и застаю у нас гостью. Бабушка ухаживает за ней с таким тщанием, что я понимаю — человек этот ей дорог. Близок и дорог. Почему не знаю ее? Или знаю, но не помню?

Оказывается это одна из сестер Кристофа — Эллен. Сижу молча, наблюдаю за происходящим. Как, оказывается, все хорошо видно, когда смотришь со стороны… Сразу понятно, что бабуля нервничает, проявляет излишнюю предупредительность, делает все, чтобы угодить, а эта женщина лишь позволяет ей это. При этом с ее миловидного лица не сходит какая-то неприятная гримаска. Наверняка заметная только мне — потому что я-то со стороны…

Интересно, когда кто-то столь же посторонний наблюдает за мной, мои скрытые эмоции становятся такими же очевидными?

Сижу, смотрю, все больше внутренне мрачнея. В первый раз вижу, чтобы бабушке кого-то не удалось обаять… Кстати, вот вопрос, которым я раньше почему-то совершенно не задавалась: как получилось, что за 15 лет бабушкиного замужества с тремя детьми ее супруга — Маркуса де Ментенон, я так ни разу и не познакомилась? И по-моему, даже не встречалась ни разу… Бабуля осознанно нас разводила? Или они сами были против?.. Странно. Надо будет спросить об этом бабушку после того, как эта курица уедет. Или не спрашивать? И так она на себя не похожа — так взволновал бабулю этот внезапный визит…

Когда чаепитие, затеянное в честь приезда Эллен, подходит к концу, она неожиданно просит меня проводить ее до машины. И всю дорогу строго отчитывает за то, что я совсем извела ее старшего брата. Ради этого что ли и приезжала? Потому как, насколько я успела понять, раньше эта дама своими визитами бабушку, прямо скажем, не баловала…

Не нравится мне она. А я, наверняка, ей. Такие чувства, как правило, если уж возникают, то возникают обоюдно. Эллен выговаривает мне за обиженного мной Кристофа так, словно она воспитательница в детском саду, а я дурно воспитанный ребенок, который так и не научился в туалете пользоваться туалетной бумагой. Не понятно только, если я так плоха, зачем меня убеждать наконец-то ответить ему взаимностью? А она убеждает, да еще как! Твердит свое настойчиво и хмурит тонкие выщипанные бровки:

— Он любит вас, Ксения, а вы ведете себя так словно…

— Словно не люблю его? Но это правда.

— Он достоин лучшего.

Да, наверняка это так, но что же я могу сделать, если при взгляде на него мое бедное сердце не начинает стучать, не сбивается дыхание и не тянет кинуться в объятия, словно с обрыва в бездну?.. Что же делать, если он не чертов Сергей Коршунов?

Вечером приезжает уже сам Кристоф. Ведет меня к морю, чтобы показать одно важное для него место в скалах. Вскоре понимаю, что классический вариант сделанного мне приглашения звучит несколько иначе — мужчины зовут таких вот наивных вроде меня к себе в комнату, чтобы показать редкие гравюры…

Кристоф настойчив. Поцелуи его полны страсти. Руки обнимают так крепко, что вырваться из его объятий мне удается с трудом… И только потому, что он человек действительно порядочный. Грань между настойчивостью и насилием он переступить, как видно, просто не может. Но я отчетливо понимаю, что оставаться дольше в этом доме, да и в этой стране у меня просто нет возможности. Я не в состоянии выдерживать подобный прессинг. От решения уехать назад в Россию меня не может отговорить даже бабушка.

То, что я осознала, когда наблюдала за Эллен и бабулей, то понимание ситуации, которое возникло у меня только потому, что я наблюдала за ней со стороны, не дает мне покоя. Теперь я убеждена: для того, чтобы разобраться в себе, мне нужно каким-то образом оказаться в стороне если и не от самой себя, что, наверно, просто невозможно, то по крайней мере в стороне от эпицентра событий. Мне необходимо попробовать взглянуть и на Кристофа, и на наши с ним отношения издалека. А затем оценить их и наконец-то определиться, для начала окончательно поняв и осознав, что такого человека как Сергей Коршунов в моей жизни нет и не будет…

* * *

В аэропорту меня встречают мрачные Кондрат и Стрельников.

— Приперлась-таки. Мало тебе прежних приключений. Еще, видно, охота.

Стрельников ворчит и говорит всяческие гадости в своем стиле, но я так рада видеть их обоих, что настроение этим он мне испортить не сможет никак. Решаем ехать на дачу и закатить там пирушку по случаю моего приезда и, заодно, отметить успешное возвращение Федьки с очередной «войнушки».

Дом встречает меня чистотой и приятно заполненным холодильником. Это моя домомучительница, Зоя Федоровна расстаралась. Все-таки иногда бывает полезно оказаться человеком предусмотрительным и заранее побеспокоиться о том, чтобы предупредить людей о своих действиях. Правда, следует признать, что предусмотрительность и в этот раз проявила не я, а бабушка.

Сидеть на террасе Стрельников отказывается категорически — «нет уж, хватит, насиделся». Так что устраиваемся без затей — на кухне. Когда я задергиваю шторы на окнах за их спинами, вижу часть дома Коршуна. Он за все это время так и не объявился.

— Зато Антона я тут вижу регулярно, — делится наблюдениями Кондрат. — Я сюда иногда наезжаю. Думаю, может Коршун приехал, да затаился. Сидит и ни с кем не хочет общаться. Он у нас парень своеобразный, вроде тебя. Вполне может так поступить.

Киваю. Когда разбирала вещи в своей спальне, своими глазами видела в саду Антона. Он опять-таки курил и неторопливо пил пиво. Дому вредно пустовать. Наверно из этих соображений Борзунов сюда парня и отправил пожить.

Когда мы уже выпиваем достаточно много, в моей голове рождается светлая мысль пригласить в нашу уже очень теплую компанию и Антона. А то чего он там сидит один? Сказано — сделано. Все втроем пересекаем улицу и начинаем названивать в дверь Коршуновского дома. Не открывают нам очень долго. Но мы с пьяной настойчивостью не отступаемся. Кондрат уже начинает примеряться перелезть через забор, чтобы начать ломиться не в калитку, а непосредственно в дверь дома, когда нас наконец-то пускают.

Не могу сказать, что Антон нам рад. Да и кто будет рад трем сильно подвыпившим ребятам, которые явились к тебе безо всякого спросу в то время, когда приличные люди уже в общем-то спят? Мы начинаем зазывать его ко мне. Он отказывается. Тогда предлагаем переместить наши посиделки к нему. Он опять возражает. Мол, хата не моя, не могу здесь гостей принимать. Тогда Кондрат обнимает его своей здоровенной ручищей и тащит парня вглубь дома, уверяя его, что если бы Коршун был здесь, то он однозначно был бы только рад, если бы Антон немножко выпил с друзьями. Если уж Кондрат кого-то обнимает, спорить с ним невозможно…

Стрельников по-хозяйски ловко накрывает на стол, идет за водкой. В холодильнике ее не оказывается и приходится брать теплую, из бара. Кондрат сидит рядом с Антоном и не снимает руки с его плеч, словно боится, что парень убежит. Он и правда здорово дергается. Вот ведь их Борзунов как выдрессировал!

Сидим мы у него на самом деле не так и долго. Я начинаю клевать носом и прикладываться к подушечке-думке на диване, где сижу. Далеко мне до бабушки, не умею я пить наравне с тремя здоровенными мужиками. Антон, как самый трезвый в нашей гоп-компании, первым оценивает мое состояние и указывает Стрелку и Кондрату на очевидное — пора и честь знать. Он идет нас провожать. Коршунов и Стрельников плетутся впереди, поддерживая друг друга в особо сложных местах. Меня тащит на себе Антон. Прощаемся с ним на пороге моего дома. Мужикам он пожимает руки, меня обнимает, и я слышу у своего уха его быстрый полушепот:

— Это очень хорошо, что ты вернулась.

* * *

Первые дни в Москве занимаюсь тем, что общаюсь со своим продюсером и режиссером, покупаю себе амуницию, мотоцикл и, особо не заморачиваясь, права. Точнее меняю их на те, в которых открыта уже не только категория «В», но и «А». С шиком приезжаю к Стрельникову в контору и произвожу настоящий фурор. Правда совсем не такой, как ждала. Егор орет на меня как резаный.

— Ты что дура? Какой мотоцикл еще? Мало тебе, идиотке, что в тебя стреляют, тебя взрывают и насилуют. Тебе еще надо собственноручно на этой штуке убиться! Здесь тебе не Франция. Здесь тебя о грязную фуру размажут и скажут, что так и было.

Расстаемся в очередной раз поругавшись. Все-таки общаться с ним иногда совершенно невозможно. И как его та рыжая медсестричка терпит?..

Еду на дачу. Загоняю мотоцикл на свободное место в своем гараже. Не такие надежды я возлагала на вторые гаражные ворота в своем доме, ну да что делать, если единственный мужик, который замуж позвал, мне почему-то совсем не нужен?

Вожусь в гараже возле своей новой игрушки. Протираю тряпочкой зеркала и хромированные детали. Ворота открыты — лето все-таки. Жарко. Внезапно слышу шум подъезжающей машины. Мой дом хоть и рядом с домом Коршунова, но все же не строго напротив. Выглядываю. У соседских ворот как раз паркуется джип.

Выхожу из гаража, нажимаю на брелоке кнопку. Ворота начинают ехать вниз, я же медленно иду вперед, вроде как к калитке, при этом неторопливо вытирая тряпкой руки. Кто же это пожаловал? Делаю вид, что мне это не так и интересно, но сердце сбивает ритм — а вдруг Коршун вернулся? Нет, не он. Какие-то дуболомы в черном, а с ними… С ними человек, которого я стала в последнее время видеть непозволительно часто.

Александр Петрович Борзунов.

Почему не на своем мерседесе с правительственными номерами? Звук сирены и миганье синей «люстры» надоело? По пробкам соскучился? Вылезает, оглядывается… и замирает словно видит не меня, а привидение. Я киваю. Мужики за спиной Борзунова переглядываются. Тот же сначала медленно, потом все быстрее идет в мою сторону.

— Здравствуйте, Ксения. Не знал, что вы вернулись.

Значит что же? Антон предпочел не говорить шефу о том нашем ночном визите? Ну и правильно, а то бы получил ни за что, ни про что.

— Я только что…

— У вас все в порядке? Самочувствие… наладилось?

— Спасибо, все хорошо.

Кивает и простившись торопливо идет в Коршуновский дом. Дуболомы гурьбой следуют за ним. Любопытство меня так и распирает. Что ему здесь понадобилось? Сразу иду на второй этаж и приникаю к заветному биноклю. В гостиной никого. Все остальные окна мне почти не видно. Жаль… Ах нет! Вот они. Как раз возникают в поле зрения. Мужики, что прибыли с Борзуновым выстраиваются вдоль стены, складывая руки перед собой характерным жестом футболистов в «стенке». Антон останавливается посреди гостиной. Борзунов же начинает бегать туда-сюда. Естественно ничего не слышу, но по выражениям лиц и по жестикуляции нетрудно догадаться, что он чем-то недоволен и орет. По всей видимости на Антона. Не хотела бы я сейчас оказаться на его месте…

Антон что-то пытается возражать. Даже складывает руки каким-то просительным жестом. Борзунов в ответ лишь окончательно выходит из себя. Это я понимаю совершенно четко после того, как Александр Петрович подскакивает к замершему парню и со всей дури бьет его кулаком в лицо.

Какие, однако, «высокие» отношения у наших политических деятелей со своими наемными работниками!

Коренастому и широкоплечему Антону выпад Борзунова, который никогда не был качком — что слону дробина. Он мог бы одним ударом отправить обидчика в нокаут. Но лишь стоит, опустив руки и голову. А за его спиной с каменными, совершенно неживыми рожами замерли другие парни из Борзуновской охраны. Корпоративная этика в действии…

Мне становится дико противно. Тянет вот прямо сейчас позвонить Борзунову, сказать какую-нибудь гадость и в бинокль понаблюдать за его реакцией на нее. Но понимаю, что это — глупость чистой воды.

Видимо, воспитательный процесс завершен. Борзунов машет рукой, и вся толпа следом за ним отбывает куда-то вглубь дома. Бегу к другому окну и жду, когда они появятся из калитки, но и через десять минут так никто и не выходит. Пожимаю плечами — не стоять же целый день в ожидании. Еще надо сообразить что-то поесть…

Только через час я слышу, как взревывает мощный турбированный двигатель их джипа. Отбыли, стало быть. Интересно, что Борзунову понадобилось в доме Коршуна? Что он делал тут час с лишком? Искал что-то? Или наоборот, прекрасно зная, где это что-то лежит, просто изучал вдали от любопытных глаз? Гадай, не гадай — все равно ведь не узнаю… Может, сходить к Антону, узнать как у него настроение после барской оплеухи? Но тут у меня начинает трезвонить телефон. То целыми днями молчит, то его словно прорывает.

Первой звонит бабушка. Люблю ее. Она все-таки у меня чудо. Вроде и не сказала ничего такого, а настроение подняла. Следом за ней в телефоне возникает Кристоф. Говорит о том, как он скучает по мне, о том, что уехав я совершила глупость. Своим хрипловатым эротичным голосом рассказывает, что он будет делать со мной, как целовать и ласкать, когда я наконец-то образумлюсь и вернусь во Францию, к нему… Французские грассирующе-обволакивающие слова так и текут мне в ухо. И, похоже, просачиваются ниже… Картинки, нарисованные им, и без аккомпанемента французской речи, сами по себе образные, горячие и яркие. А воображение у меня, как известно, богатое… Да. Наверно мы действительно могли бы быть счастливы, если бы все в моей жизни сложилось иначе. Или еще не все потеряно?.. Я ведь и приехала сюда, в Москву, как раз для того, чтобы попытаться увидеть большое издалека…

Третьим звонит мрачный Стрельников. Сговорились они что ли?

— Ну как, еще не убилась?

— Не дождетесь.

Это еще один старый анекдот. Один из моих самых любимых. Целиком звучит он так: старый еврей идет по улице. Сосед кричит ему вслед: «Соломон Израилевич, как ваше здоровье?» Еврей: «Не дождетесь».

Стрельников анекдот про старого еврея, видно, тоже знает, потому что начинает хихикать. Я же, все еще поглощенная мыслями об увиденном в гостиной Коршунова, беру и вываливаю на него рассказ о том, как Борзунов ударил Антона.

— Скотина он. Я это давно знал.

— Чего ж работаешь на него?

— Дура ты! На этого урода я никогда не работал. Я просто с Коршуном…

Передразниваю:

— С Коршуном… А Коршун твой на кого и сейчас где-то там трудится? Да и вообще, по большому счету все мы на них работаем. Удивительная страна, в которой весь народ целыми днями горбатится на своих слуг.

— Ладно. Ты это… Большую политику не тронь. Меньше отмываться потом придется.

Спорить с этим утверждением трудно. Мы прощаемся. К Антону идти уже не хочу. Выговорилась. Но все равно нет-нет да вспоминаю о нем. По какой причине взрослые сильные мужики вроде него терпят подобное обращение? Только потому, что работу боятся потерять?

Почему из одних получаются герои, а из других трусы или убийцы? Современные ученые утверждают, что все наши психические и поведенческие реакции — результат реакций химических… Тех, что происходят в нашем мозгу. Но понять это так же трудно, как гипотезу Пуанкаре, которую взял да и доказал на зависть всем полубезумный, как кажется очень многим, математик Григорий Перельман.

* * *

Вечереет.

Обхожу гостиную и кухню и на всех окнах задергиваю шторы. После того выстрела, который чуть не отправил на тот свет Стрельникова, мне в темное время суток с не зашторенными окнами до крайности неуютно. Внезапно замечаю в кустах у террасы какое-то шевеление. Еще один киллер?! Уже готова бежать куда-то сломя голову… И вдруг вижу, что это Антон. Всего лишь Антон.

Фуф!

Распахиваю дверь на террасу и уже хочу начать ругаться на него за свой дикий испуг, но тут он подносит палец к губам и манит меня к себе. Что за ерунда? Вот так пойдешь с приятным во всех отношениях человеком, а потом он тебе шею попробует свернуть! Знаем! Опыт есть. Не пойду я никуда! Или пойти? Нет, все-таки я точно дура какая-то. И куда несет? Спускаюсь по ступенькам в темноту сада, подхожу ближе, и он тут же втягивает меня поглубже в кусты.

— Ты…

— Не боись. Так надо. А то слишком много ушей лишних вокруг развелось.

Даже в темноте вижу, что левый глаз его припух, а под ним налился фиолетовым цветом приличный бланш. Здорово его все-таки Борзунов «приласкал»… Касаюсь пальцами синяка. Он тут же перехватывает руку и отводит ее в сторону.

— Мне помощь твоя и твоих приятелей нужна. И думаю, вы не откажетесь. Дело-то такое… Для вас еще важнее моего будет.

Интересно. Сначала подумала, что он хочет Борзунова проучить, но похоже нет. Что-то другое. Но что? И он рассказывает. Когда Антон смолкает, меня колотит в мелком противном ознобе так, что я невольно охватываю себя руками за плечи.

— Когда, говоришь, все произойдет?

— В любой момент, начиная с завтрашнего утра. Сразу после того, как ты из дома свалишь. Ты ведь, если уезжаешь, то не иначе как в Москву. Значит надолго. Тут-то они и сделают все.

Киваю. Все понятно. Надо связываться со Стрельниковым и Кондратьевым. Одна голова хорошо, две — мутант, а три — Змей-Горыныч. А это уже сила.

— Спасибо тебе, что решил вмешаться.

— Да какое — спасибо? Не могу больше, понимаешь? Не могу больше позволять этой скотине…

Стискивает зубы и отворачивается. Уже собираюсь уходить, когда он вновь останавливает меня, ухватив за руку.

— Ты конвертик-то в больнице получила?

— Ты?..

— Я. Давно решил этому гаду как-то насолить. Подсмотрел раз как он сейф открывает. Как-то при удобном стечении обстоятельств порылся. И вот… Нашел. Сначала хотел себе оставить, для страховки. Тебя-то там на фотках не узнать сразу, если в детстве не видел. А потом подслушал, как он на той презентации тебе в любви-то объяснятся начал, а ты потом вылетела с таким цветом лица, что краше в гроб кладут, и вдруг все понял. Пришел, посмотрел еще раз фотки — точно ты. Знал, что он — дрянь, но даже не подозревал, что до такой степени.

Я закрываю глаза и отворачиваюсь. Он сопит рядом.

— Больше у него ничего такого не осталось. Я все выгреб. Он осторожный, сука, в электронном виде такое не хранит. Видно боится, что какой-нибудь хакер взломает его комп, а там такое… Так что можешь не бояться и делать с этим, что хочешь…

Благодарю через силу:

— Спасибо тебе и за это.

— Да не за что. И ты это… Не держи на меня зла, что я сунул свой нос и все это увидел… Я обещаю забыть… А потом, я подумал, это ведь реальное оружие против него…

Я киваю и наконец ухожу. Иду и думаю, что он прав. И если даже веник хоть раз в год да стреляет, то такое тем более.

Звоню по скайпу Стрельникову. Он еще не спит. Хотя вид как у сытого котяры. Натрахался уже наверно со своей рыжей. Сначала ни о какой встрече в столь неурочное время он и слышать не хочет. Но я могу быть убедительной, и он соглашается. Обещает вызвать и Кондрата. Встречаемся у Стрельникова в конторе.

— Ну расскажи нам голуба-душа за каким-таким хреном ты Стрелка с теплой бабы сняла, а меня с бутылочкой холодного пива разлучила?

Это Кондрат. Он благодушен. Пока что благодушен. Все это с него слетит после того, как я расскажу им… Сама до сих пор не пришла в себя.

Стрельников плюхается на диван. Кондрат занимает место на углу стола, явно намекая мне на то, что надолго здесь задерживаться не собирается. Я вздыхаю и начинаю с главного.

— Это касается Коршуна.

* * *

Мы обсуждаем подробности и строим планы уже час, не меньше. Кое-что вырисовывается.

— К сожалению, не могу приказать участвовать в этом моим ребятам, — Кондрат недовольно крякает. — Не мне распоряжаться их судьбой.

— А чисто по-дружески?..

Усмехается.

— А чисто по-дружески у тебя есть я и, вон, Стрелок.

— «У тебя»! Можно подумать вы именно мне одолжение какое делаете.

Оба становятся серьезными. Кондрат молча хлопает меня по плечу, признавая, что был не прав. Задуманное нами на завтра ведь напрямую касается жизни их друга.

История, которую мне рассказал Антон, проста и страшна. Все то время, что мы считали — Сергей Коршунов находится в длительной командировке, он на самом деле сидел, прикованный цепью к стене в подвале собственного дома. Все то время, пока мы выпивали, смеялись, решали проблемы, ездили как я во Францию или как Кондрат «на войнушку», Коршуна били и пытали в двух шагах от моей дачи… Только улицу перейти… Это меня мучает особенно сильно. Мне кажется, что я должна, просто обязана была почувствовать его боль. Его страдания. Мне верится, что любовь — это все-таки не заразное заболевание вроде скарлатины, а нечто большее. Связь, которая возникает между людьми… Или все дело в том, что работает она только тогда, когда становится двусторонней?..

Антон не знал, откуда в истории Коршуна ноги растут, и почему Борзунов взъелся на собственного сына, но точно был уверен — долго парню не протянуть.

— Ты понимаешь, — шептал он мне в кустах моего сада. — Я ведь что? Меня только сторожить и кормить его приставили. В допросах я не участвовал. Только видел потом, когда с очередной порцайкой жратвы приходил, во что они его каждый раз превращали. Пальцы переломали, ногти повыдрали. Как-то отделали так, что потом даже докторишку какого-то привозили. Чинить, значит. С завязанными глазами привезли и так же увезли. Потом вроде бить Серегу перестали. Вообще отстали от парня. Сказали мне — будет сидеть, пока не сдохнет. А он очень здорово за все предыдущее время ослабел. А тут ты вернулась. Когда вы с ребятами ко мне с выпивкой завалились, знаешь как мне хреново было? Сидим, пьем, они мне рассказывают, какой Коршун парень отличный, а я-то знаю, что он прямо под нами в подвале сидит. Шефу, ясен пень, про ваш приход говорить не стал. Он бы мне реально башку оторвал за то, что я вас пустил. Но тут ты сама ему на глаза попалась. Как он сегодня орал! «Почему не доложил, что Ксения домой вернулась?» «Сам должен понимать, дегенерат, что теперь его в соседнем с ней доме держать опасно. У нее и ключ может быть. Этот мудак внизу ведь к ней дышал неровно». Я что-то мямлить стал, оправдываться, как мог. А он как подскочит, как мне в глаз даст…

Эту сцену я видела, так что подробности не интересны. Да и вообще Антона мне теперь как-то не больно-то жалко. Что ж за сволочная натура все-таки у людей? Вот сейчас вроде доброе дело делает. А на поверку? Почему только сейчас? Потому что в рыло получил и сильно обидно стало? Почему, когда видел, что с Коршуном творят, просто не отпустил его?.. Обрываю себя: ну это вряд ли… Это ж себе самому смертный приговор подписать… Ну ладно! Стукнул бы в полицию как-нибудь анонимно, по-тихому! Так ведь нет, молчал.

Возвращаюсь к злобе сего дня.

— А потом вы все куда пошли?

Смотрит удивленно. Пожимаю плечами.

— Я за вами в бинокль наблюдала. Очень уж мне Борзунов при нашей встрече странным показался. И говорил как-то странно и приехал не в своей машине с правительственными номерами, а на каком-то джипе непонятном.

Качает головой.

— Умный он все-таки мужик. И тебя, видно, хорошо знает. Я бы и не подумал. А он как увидел, что ты вернулась, сразу смекнул — будут проблемы.

— Ну поцелуй его за то, что он такой классный.

Антон сплевывает и смеется.

— Можно не буду?

— Можно. Так куда пошли? К Коршуну?

— Ага. Тогда-то я и услышал, что Борзунов приказывает подготовить все для того, чтобы перевезти парня в другое место.

— А еще что подслушал?

— Спрашивал он его про какие-то бумажки. Мол, не надумал отдать? А тот: «Иди на х.!» Ну один из парней Сереге по зубам. Борзунов прикрикнул, и они ушли от него. Потом еще какое-то время совещались. Решали как быть, куда его девать. Борзунов говорил, что тянуть нельзя — завтра все и надо сделать. Я должен проследить за тем, что ты из дома убралась, и тут же позвонить — мол, можно начинать.

* * *

— Значит, он позвонит…

Это уже Стрельников, который, нахмурясь вновь и вновь прокручивает ситуацию. Я киваю.

— Он позвонит, как мы договорились, в 10 часов утра. Они приедут, чтобы Коршуна забрать, а мы проследим куда.

Кондратьев не согласен.

— Нельзя им давать довезти его до места. Там сложнее будет. И потом — риск. Может они его надумают довезти до ближайшего лесочка и в расход пустить.

Мне становится страшно. Видно, все мои чувства слишком хорошо написаны у меня на физиономии, потому что Кондрат принимается меня утешать. Как умеет.

— Не бзди. Прорвемся. Организуем операцию по перехвату объекта лучше, чем «не бывает». Собственно, уже знаю, как поступать будем.

Обсуждаем. Все вроде понятно. Но все равно всем не по себе. Ждать момента, когда события начнут развиваться, всегда тяжело. Вот и Стрельников:

— А что нам мешает просто прийти и вынуть его из подвала вот прямо сейчас?

Качаю головой.

— Не выйдет. Только если Кондратовских ребят подключать и вообще тяжелую артиллерию. Антон, думаешь, чего так сложно до меня добирался, чтобы поговорить? Там сейчас полна коробочка. Он сказал — человек десять. И все вооружены… Приехали по-тихому, от автобусной остановки пешочком шли.

— И чего ж они так боятся? Что это за бумажки?..

Смотрю хмуро.

— Это вам должно быть виднее. Вы же мне рассказывать о вашей возне вокруг продажи оружия так ничего и не хотите.

— Нет, Ксюх. Это что-то другое. Те бумажки Коршун куда надо сразу передал. С таким не шутят.

— Тогда что же это?

Кондрат хлопает себя по коленям и поднимается.

— Вот выдернем Серегу, все и узнаем.

— А я вот думаю… Может нам на дом Коршуна полицию просто навести? Анонимный звонок — мол, есть сведения, что там террористы человека в заложниках держат…

— Плохая идея, Ксюх. Пока менты и кто-то вроде моих ребяток еще только будет готовиться штурмовать дом, один из тех, что засел в нем, в подвал спустится и отправит Коршуна на тот свет… Нет уж. Будем действовать, как договорились.

Собираемся расходиться. Все детали обсуждены, действия каждого ясны. По крайней мере «на бумаге». Что выйдет на деле — сможет показать только вскрытие…

Глава 10

Мотоцикл оставляю на одной из соседних улиц. Есть у нас там заброшенный участок. Люди купили, забором обнесли, а строиться так и не начали. Загоняю моц туда, а потом пешком, дав кругаля через лесок, возвращаюсь к себе. На участок захожу через заднюю калитку. Ночь не сплю. Да и когда спать-то? Вернулась я, считай, уже под утро. Прислушиваюсь к себе. Странно. Эмоций нет. Словно все замерзло внутри. Даже жалость к Коршуну и ненависть к его отцу какие-то неживые. Они есть, но будь я в другом состоянии, переживала бы их совсем по другому. А сейчас ни слез, ничего такого. Чувствую себя универсальным солдатом. Получила команду и теперь мертво дожидаюсь момента, когда нужно будет начинать ее исполнять.

Утром оставляю свой телефон дома. Так велел Стрельников. Взамен он мне выдал другой — дешевенький аппаратик с «левой» симкой внутри. С него и буду связываться со своими «подельниками». Причем звонить должна тоже на такие же «одноразовые» номера. Шпионские страсти. Я пыталась поиздеваться над ними, но на меня только прицыкнули. Ребята готовятся к операции дотошно. Видимо, знают, с кем дело иметь будут.

Без пятнадцати десять сажусь за руль своей машины и выезжаю из гаража. За мной никто не следит — это на пустой улице было бы слишком заметно. Еду недалеко — до все того же заброшенного участка, огороженного профнастилом. Выталкиваю мотоцикл. Загоняю машину, закрываю ворота, замок на которых сломал кто-то еще задолго до меня. Вот хозяева удивятся, если вдруг нагрянут — среди бурьяна дорогая иномарка стоит! Снимаю номер с мотоцикла и засовываю его под сиденье. Так вернее.

Считаю, что мой железный конь — наш туз в рукаве. Я ведь только-только его купила. Никто в Москве не знает о том, что я теперь вроде как байкерша. А значит никто и не свяжет одинокого мотоциклиста в неприметном черном обмундировании со мной. Или вообще с кем бы то ни было. Мотоциклисты для водителей автомобилей — все на одно лицо. Вжикнул мимо — и все.

Приблизительно через час вижу, как в сторону моей и соответственно Коршуновской улицы через перекресток проезжает уже знакомый черный и наглухо затонированный джип. Черт! Два джипа. Мы так рассчитывали, что Коршуна повезут одной машиной! Все десять человек охраны в нее не влезут, а значит нам придется иметь дело с меньшим количеством противников.

Не прокатило.

Набираю Кондрату. Диктую госномера машин, которые повезут Коршуна. Тот отвечает коротко:

— Принято.

И в этот момент я на самом деле начинаю чувствовать себя участником реальной военной операции. Становится не по себе. Наконец-то какие-то эмоции проснулись! Некоторое время спустя джипы проезжают мимо меня в обратном направлении — из нашей-то деревни выезд один. Смотрю на экран телефона. Антон присылает мне смайлик. Значит Коршун внутри. Завожусь и на приличном расстоянии следую за джипами.

Звонит Стрельников. Я специально покупала мотошлем с гарнитурой, чтобы можно было отвечать на звонки не останавливаясь и разговаривать во время движения. Еще во Франции оценила удобство этого гаджета. Так что отвечаю свободно. Он подтверждает, что тоже выдвинулся на точку.

В основе наш план прост — предполагается, что Стрельников с Кондратом остановят джипы, выдернут из них Серегу и постараются отвлечь на себя тех Борзуновских охранников, которые еще к тому моменту останутся живы. Моя задача — быть рядом, чтобы посадить Коршуна себе за спину и вывезти его с поля сражения. И дальше. Его ведь еще предстоит спрятать… На мотоцикле эта задача представляется более выполнимой. Поди, угонись за ним.

На контакт с противником Кондрат и Стрельников планируют пойти на одном из мостов на Новой Риге, который в очередной раз встал на ремонт. Пробки там — в любое время дня и ночи, а Кондрат еще обещает их усугубить. Когда я интересуюсь, как он это собирается сделать, шельмец только подмигивает.

Еду, стараясь не терять джипы из виду. Боюсь думать о том, что станется с нашим планом, если они сейчас возьмут и свернут куда-нибудь. К счастью с Новой Риги не так много съездов, но они все же есть… Пока движемся строго в сторону Москвы. Наконец поток машин замедляется — впереди мост и обещанная пробка. Начинаю неторопливо пробираться между рядами. Действие оправданное — будет выглядеть слишком странным, если мотоциклист останется как дурак прозябать вместе со всеми в дорожном заторе.

Двигаясь мимо джипов, пытаюсь хоть что-то рассмотреть внутри салонов. С тем, что едет вторым, ничего не выходит — затемненные стекла бликуют на солнце. Зараза! Пробираюсь дальше и вижу, что во втором джипаре открыто переднее боковое окно, из которого торчит рука с сигаретой. Все-таки курение действительно — порок. Мельком заглядываю в салон и вижу, что там Коршуна нет. Уже легче. Хоть какая-то ясность.

Двигаюсь вперед и наконец-то вижу истинную причину пробки. Занимая одну из двух и без того суженных из-за ремонта полос, прямо перед полуразобранным мостом стоит трактор. Никого особо это не удивляет — стройка же. Но я подозреваю, что тут не обошлось без Кондрата. Вижу на обочине Стрельникова в оранжевой робе и взревываю мотором, привлекая к себе его внимание.

— Он во втором джипе. Заглянула в первый — там только четверо мордоворотов.

— Молодца ты, Ксюха. А теперь становись за трактором и не высовывайся, пока мы с Кондратом не закончим.

Когда джипы с Коршуном втягиваются в единственный движущийся ряд, Стрельников начинает действовать.

Человек в строительной робе — это человек-функция, по сути дела человек-невидимка. Никто не смотрит ему в лицо. Даже если оно не прикрыто специальными строительными очками совершенно дурацкого, но при этом очень делового вида. А у Стрельникова они есть. Егор выходит на дорогу и начинает размахивать зажатым в руке красным флажком, останавливая медленно ползущий поток. Окажись я за рулем одного из автомобилей в этой пробке, глядя на него решила бы, что он хочет перекрыть дорогу, чтобы дать возможность трактору совершить какой-то маневр, например развернуться. На это, видно, и расчет. Интересующие нас джипы стоят не в самом начале очереди страдальцев, которые и до этого ехали со скоростью пешехода, а теперь и вовсе стали. Но так и было задумано. Теперь Стрельников идет вдоль ряда остановленных им машин и объясняется с взволнованными водителями.

— Сейчас, граждане, потерпите малясь. Сейчас…

Таким макаром он добирается до первого джипа. Минует его. Подходит ко второму. Поднимает руку, в которой совершенно неожиданно оказывается пистолет и молча стреляет в боковое водительское стекло. Кондрата я не вижу. Но судя по тому, что тут же с другой стороны джипа раздаются новые выстрелы, он тоже не теряет времени даром. Такой наглости никто, похоже, не ждет. Стоять на месте не могу. Разворачиваюсь за трактором и по обочине начинаю пробираться ближе к месту событий. Вижу, что мордовороты из впередистоящего джипа палят, высовываясь из него, назад, в сторону того, в котором везли Коршуна. Оттуда им отвечают столь же увлеченно. Продвигаюсь еще дальше и через выбитые окна вижу, что в салоне этой машины — одни трупы. Стрельников, Кондрат и Коршун притаились за джипом. Стрельников отстреливается высовываясь слева, Кондрат (в очках да еще и с лицом замотанным тряпкой) делает то же самое, но справа. Коршун стоит посередке. У него в руках тоже пистолет, но вид такой, словно он вот-вот свалится под колеса в обморок. Боже! Какой же он измученный!

Не могу больше ждать. Газую, мотоцикл прыгает вперед, и я оказываюсь за спинами у ребят, прикрытая от пуль тем же джипом, что и они. Кондрат оборачивается, оценивает положение и одним мощным движением закидывает Коршуна мне за спину.

— Держись, братишка. Крепко держись. Мы тебя вытащим.

Чувствую, что Коршун обхватывает меня и вцепляется в мою куртку на животе. Стартую. Чертя резиной по асфальту разворачиваюсь за джипом, вновь выруливаю на обочину и проскакиваю мимо поля сражения все за тем же трактором. После выравниваю машину и жму на газ. У себя за спиной снова слышу выстрелы и только ускоряю ход, пригибаясь к рулю. Коршун держится крепко, прижимаясь ко мне и пряча голову за моим плечом. Молодец!

Летим, лавируя между машинами. Движение довольно плотное. Это хорошо.

Звонит телефон. Это Стрельников. Сообщает, что за мной погоня — первый джип выдрался-таки на стратегический простор. Но не это главное — в плотном потоке машина мотоцикл не догонит никогда. Тем более, что у меня приличная фора. Главное, что Кондрату кто-то из его ребят в полиции стукнул, что на происшествие по команде сверху уже поднят вертолет. И наводка ему дана вполне конкретная: спортбайк, на котором сидят двое, причем пассажир — без шлема.

Плохо. Очень плохо. От вертолета даже на мотоцикле не уйти, выследит. Свернуть в лес? Но по обочинам Новой Риги все больше коттеджи, а не леса. Не Брянщина чай… Да и не кроссовый у меня вариант мототехники, чтобы по бездорожью скакать. Ломаю голову, но скорости не снижаю. Развязка? Съехать по ней и спрятаться под эстакадой? И долго я там простою? Как быть-то?!

И тут звонит Кондрат. Гениальный, великолепный, умница Кондрат! Нет, ну правду говорят, что профессионализм не пропьешь! Все продумал! Он сообщает мне, что через десять минут в тоннеле под МКАДом в правом ряду меня будет ждать машина с включенной аварийкой.

— Отдашь водителю свой чудо-агрегат. Он тебе — ключи от тачки. Давай, девица-краса. Не бзди! Не бздишь?

— Не бздю.

— Нет такого слова в русском языке! Тоже мне писательница.

Он делает ударение именно на букве «и» и принимается довольно ржать. Из чего я заключаю, что их со Стрельниковым, что называется «отпустило». Враг повержен, оба вышли из боя без потерь. Что ж, раз они не бздят, я и подавно не буду.

В тоннель въезжаю по правому ряду. Здесь уже не тороплюсь. Все равно движение по-прежнему плотное. Хо! Впервые в жизни я заранее знаю почему образуется пробка!

Это оказывается ничем не примечательный седан. Иномарка. Не новая, но и не старая. Чистая, но не очень. Окраска, что называется, немаркая. Идеально. Останавливаюсь перед ней, так чтобы она прикрывала меня от потока. Из машины тут же выбирается какой-то тип. У него на голове уже шлем и даже солнцезащитный щиток опущен. Что ж, человек имеет право на анонимность. И так ему низкий поклон, что решился ввязаться. Он кивает Коршуну на машину. Тот молча перебирается в нее. Хочет сесть за руль, но наш спаситель отрицательно качает головой и указывает в сторону заднего сиденья. Коршун не спорит. Сил у него на это явно нет. Я ставлю моц на подножку и слезаю с него сама.

— Ключи в зажигании. Твою рухлядь (это он про мой новенький мотоцикл, который еще и первую тысячу километров не проехал!) поставлю на парковку у салона Хонда. Здесь, в Строгино. Ключи суну под сиденье. Если угонят — не взыщи. Эту тачку просто брось где-нибудь. Только не забудь пальчики на руле и дверцах стереть. И телефончик, которым все это время пользовалась, в окошко выкинь. Удачи.

Киваю и на ходу расстегивая застежку шлема бегу к машине. Когда я сажусь на водительское место, того мужика уже и след простыл. С облегчением стаскиваю с головы свой пластиковый кофр для мозгов.

— Ты?!

Коршун замирает пораженно. Даже рот приоткрыл от изумления. Не могу на него смотреть. Иначе начну реветь, а мне отвлекаться от дороги никак нельзя.

— Ложись лучше, не светись. Мы теперь будем ехать медленно и печально.

Только качает головой потрясенно, а потом со вздохом, который больше всего похож на стон сползает на сиденье.

Дальше все просто: разворачиваюсь при первой же возможности и тихим ходом еду назад, в сторону своей дачи. Кому придет в голову искать беглеца, которого с дикой скоростью утащили в сторону Москвы, на той же самой дороге, но едущим в обратную сторону, да еще, считай в то же самое место, откуда его только что вывезли? Решаю спрятать Сергея у себя. В моем доме ему будет безопаснее, чем где бы то ни было. По крайней мере мне очень хочется на это рассчитывать.

Звоню Стрельникову. Рассказываю о своих планах. Он некоторое время обдумывает их и соглашается со мной. Еще раз напоминает мне, что с телефоном надо срочно расстаться. Действуя одной рукой, вскрываю его, и выкидываю в окошко по частям, каждую в отдельности вытирая салфеточкой. Вот как меня натаскали! Хоть сейчас забрасывай на вражескую территорию с заданием особой секретности! Коршун с заднего сиденья следит за моими действиями, а потом вздыхает.

— Зря ты во все это ввязалась, Ксюха… И Стрельников с Кондратом тоже зря.

— Не могли ж мы тебя бросить…

— Как узнали-то?

— Твой сторож, Антон, ко мне пришел. Совесть его заела.

— Ишь ты… Оказывается еще есть люди, у которых она есть.

Замолкает. И я тоже молчу. Все в том же молчании добираемся до заброшенного участка, на котором дожидается меня моя машина. Выгоняю ее. На ее место ставлю ту, на которой мы прибыли. Потом мужики о ней позаботятся. Пока же, следуя данному совету, протираю руль и все ручки, за которые могли хвататься Коршун и я. Его самого отправляю в багажник моей машины. Потерпит, ехать недалеко. Выезжаю на перекресток и, не встретив никого подозрительного, сворачиваю на нашу с ним улицу. С помощью брелока открываю ворота гаража, заезжаю. Ворота с тихим шелестом опускаются на место. Все. Мы дома.

Выпускаю Коршуна на волю. Стоит привалившись к багажнику. Смотрит словно сам себе не верит. Худой, бледный. Тут я все-таки начинаю реветь и реву все то время, что он обнимает меня. Пахнет от него, хуже чем от козла. И волосы отросли и слиплись сальными сосульками. Кудлатая борода выглядит еще хуже. Ясное дело! Можно подумать на курорте был. Кто ж ему мыться-то и бриться давал?

Оставляю его в гараже. Иду в гостиную и планомерно задергиваю на окнах плотные шторы. Ничего подозрительного — последнее время я именно так все время и поступаю. Теперь можно переправить Коршуна в ванну на первом этаже. Здесь окон нет, и он может не бояться, что его кто-то заметит. Выдаю ему мыло, шампунь и одноразовую бритву. Иду за полотенцем и халатом. Есть у меня такой… Безразмерно-унисексовый. Когда возвращаюсь, вода уже во всю течет в ванну, а он стоит перед зеркалом и смотрит на себя тяжелым взглядом. Усмехается, когда замечает мое отражение. Вижу, что у него впереди не хватает двух зубов.

— Давно себя не видел. Сидел там в подвале, смотрел на свои руки, ноги и почему-то думал о том, что вот помру, а свою рожу больше так и не увижу. А очень хотелось…

Торопливо кладу на корзину для грязного белья полотенце и халат и выхожу. Опять хочется плакать.

Он появляется из ванной не скоро. Без бороды его худоба еще сильнее бросается в глаза. Суетливо принимаюсь шарить в холодильнике и метать на стол перед ним все, что нахожу.

— Мне бы супчику горяченького… Может, сваришь?

Кидаюсь к морозильнику.

— Да не суетись ты так. Я пока уходить никуда не собираюсь. До завтра так точно.

— С ума сошел? Куда ты пойдешь завтра?

— Ну, может, не завтра. Может, послезавтра.

Сидит улыбается своей такой незнакомой щербатой улыбкой. Мне почему-то становится жестоко обидно. Что ж ему до такой степени противно рядом со мной, что он не чает, когда свинтит отсюда? Отворачиваюсь. Заливаю мясо водой и ставлю его на огонь. Неожиданно его руки обхватывают меня сзади. Дышит мне в затылок. Молчит. Потом:

— Ты, Ксюх, пойми. Любой, кто рядом со мной — потенциальный труп. А я не хочу стать виновником чьей бы то ни было смерти.

— Из-за чего все? Не расскажешь?

Вздыхает.

— Расскажу. Вот Стрелок с Кондратом прибудут, и расскажу.

Они приезжают только поздно вечером. Коршун к этому времени уже поел супа и теперь спит на диване в гостиной. Рядом. Так близко. Сижу, смотрю на него. Вижу, как нервно подрагивают во сне его пальцы. Как только раздается дверной звонок — просыпается и садится рывком, едва не сбросив меня с дивана. Во взгляде паника. Сжимаю его плечо.

— Это скорее всего Егор и Федька.

— Проверь прежде чем открывать.

В голосе сталь, из-под подушки появляется тот самый пистолет, с которым он уехал с моста на Новой Риге. Это действительно Стрелок и Кондрат. Прибыли на одной машине, причем здоровенный Кондрат разлегся на заднем сиденье — делает вид, что его на самом деле тут и нет. Я сразу запускаю их в гараж на свободное место. Первым делом интересуются состоянием Коршуна. Потом Кондрат спрашивает про машину, на которую я не глядя махнула свой моц. Рассказываю ему, где она. Кивает удовлетворенно. Проходим в гостиную. Мужики молча обнимаются.

Я, сдерживая опять подступившие слезы, выставляю на стол водку. Понятно же, что за успех нашего безнадежного предприятия они захотят выпить. Но Кондрат просит отсрочки. Сначала надо доделать дела. Он покидает нас, выбираясь на улицу через дверь неосвещенной котельной. И бесшумно исчезает во тьме. Возвращается через час. На такси. И уже не скрываясь звонит в дверь моего дома. Открываю. Дом напротив тих и темен. Кондрат громко здоровается, точно видит меня сегодня в первый раз, и вваливается в прихожую. Я ничего не спрашиваю, но понимаю, что проблема с безхозной машиной решена. Теперь остается забрать мотоцикл… Надеюсь что на новую Хонду без номеров, которая стоит во дворе хондовского же мотосалона, никто никакого специального внимания не обратит. Видно, не одна я знаю это правило: подобное надо прятать среди подобного. На виду. Тот мужик, чье имя я, наверно, не узнаю никогда, рассчитал все верно.

Сижу на кухне, смотрю на ребят. Мужики много едят (в особенности Коршун), немного выпивают. Но все больше разговаривают. Стрельников при помощи Кондрата быстро пересказывает Сергею подробности нашей эскапады, которые предшествовали его освобождению. Тот слушает, хмурится.

— Зря вы Ксюхе позволили во все это вмешаться.

— Можно подумать, ей можно что-то запретить, если уж она себе какую-то идею в голову вбила. И потом она у нас девчонка боевая. Ванька-встанька, а не баба! Били ее били, а она хоть бы что.

Мрачно ворчу:

— Ага! Дед бил, баба била, а потом мышка бежала, хвостиком махнула…

— Это вы о чем?

И тут мы все трое осознаем, что Коршун-то выпал из жизни еще до того, как на меня свалились мои последние беды. Странно. Сейчас мне кажется, что все произошедшее со мной совсем недавно, здесь, в этом доме, или снилось мне, или это были эпизоды из какой-то иной реальности. Так далеко все это теперь отодвинулось.

Рассказывать не хочется. Но Стрельников уже начал, а Кондрат продолжил. Коршун смотрит на меня исподлобья. Взгляд тяжелый, задумчивый. О чем думает? Что там творится в его голове, под шапкой отросших темных волос, в которых я с удивлением вижу серебристые нити?

Слава богу и Стрелок, и Кондрат не сговариваясь опускают все детали, связанные с изнасилованием и вообще все интимное. Не хотела бы, чтобы Коршун узнал подробности. И так-то неловко… Настолько, что в глаза ему смотреть не могу. Зато взгляд постоянно норовит задержаться на его руках. Помню, что мне говорил Антон про то, что ему ломали пальцы и вырывали ногти… Они, кстати до сих пор еще не отросли — на нескольких пальцах какие-то пока не до конца сформировавшиеся наросты, а не нормальные ногти. Мизинец, безымянный и средний на правой руке. Указательный — на левой. Он замечает мой взгляд и прячет руки под стол.

— Так что этого ублюдка, который Ксюху заказал, не нашли.

Я киваю.

— Значит новые покушения вполне вероятны?

Пожимаю плечами. Что я могу на это сказать? Коршун переводит свой тяжелый взгляд на Стрелка с Кондратом.

— Чтобы одна она и думать не могла где-то находиться. Ночевать будете здесь по очереди, или как вы уж там договоритесь. Но чтобы безопасность ей была обеспечена максимальная. Пройдитесь по периметру участка. Сигнализация, камеры слежения, весь фарш. Что я вам буду рассказывать, не дети малые…

Спрашиваю тихонько:

— А ты? Где все это время будешь ты?

— Тебе срифмовать?

Смотрит. Молчит. Забылся и опять вытащил руки из-под стола, постукивает пальцами по столешнице. Опять не могу оторвать взгляд от них.

— Мне, если выжить хочу, теперь одна дорога — в заграничное турне. С заходом к пластическому хирургу. И сваливать мне лучше бы прямо сейчас, да только сил что-то нет совсем.

С усилием трет лоб, словно стирая с него вместе с набежавшими морщинами скверные мысли. Стрельников и Кондрат только переглядываются.

— Зачем сегодня-то? Ксюха увезла тебя чисто. Мы со Стрелком тоже чисты — у обоих хорошо подготовленное алиби, которое будет кому подтвердить.

Коршун только головой качает.

— Да на хрен им ваше алиби? Они менты что ли? Близких друзей, которые на такой идиотизм, что вы совершили, пойти могут, у меня двое. Сколько народу по джипам палило? Тоже двое. Два и два в этом случае выходит не четыре, а Стрелок и Кондрат. Никто ваше алиби и проверять не будет. Возьмут вас под белы рученьки, отвезут в лесок соседний, и все вы там расскажете, как миленькие. А потом еще и могилку себе своими ручками выкопаете. Да и ты, Ксень… Тебя с твоим мотоциклом они сразу к этим двоим привяжут.

— Не привяжут. Я его купила только пару дней назад. Никто не знает…

— Но узнает тут же, как только ты на него снова сядешь.

Понимаю, что он прав. Совершенно прав. Вот и закончилась моя карьера лихой байкерши…

— Так что вы все, друзья мои, живы только до тех пор, пока Борзунову вас убить не захочется.

Борзунов… Не отец, и тем более не папа… И в голосе такое отстраненное спокойствие, что мороз по коже. Мой взгляд опять как притянутый магнитом задерживается на пальцах Коршуна, и в душе вспыхивает дикий гнев. Сердце словно кто-то сжимает в кулаке, в голову ударяет жар.

— Ему не захочется, — говорю я, и сама не узнаю свой голос.

Как же я ненавижу этого человека! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!!!

— Ксюх, ты чего?

Это обеспокоенный Кондрат. Я вскакиваю и иду наверх. В свою спальню, где в дальнем углу шкафа в гардеробной, у меня имеется тайник. Одна из панелей изначально плохо держалась и все время выпадала. Я с ней боролась-боролась, а потом поняла, что это удобно. Чуть-чуть подшаманила ее. Чтобы все-таки держалась и самопроизвольно не вываливалась. И стала использовать для того, чтобы что-то спрятать… Именно сюда перед отъездом во Францию я засунула фотографии и диск, которые мне передал в больницу Антон. Он прав, оружие не должно пылиться в углу, пряча мои страхи, мою боль, но сохраняя мое «доброе имя». Оружие должно стрелять.

Беру конверт и иду вниз. Мужики встречают меня настороженными взглядами. Я показываю им конверт и кладу его в свою сумку.

— Я попробую убедить Александра Петровича оставить нас в покое.

— Что это? — спрашивает Стрельников, а Коршун лишь качает головой.

— Наверняка какой-то, как ей кажется, убойный компромат. Расслабься. Думаешь, чего я в подвале почти три месяца провел? У меня тоже был на него компромат. Да такой, что любо дорого.

— Антон говорил, что слышал, будто бы он с тебя какие-то бумажки требовал…

— Вот этот самый компромат и требовал. Я молчал, потому что четко понимал — как только расколюсь, скажу где он, меня тут же грохнут. Они сначала из меня все место, где я его спрятал, выбивали. А потом успокоились. Поняли, что спрятал я надежно, и пока буду сидеть у них на привязи, компромат тоже будет спокойненько лежать на месте. Убивать, правда, не стали. Наверно все-таки надеялись меня дожать и снять проблему окончательно.

— А что за компромат-то, Коршун?

— Вот ты, Федя, периодически ездишь в разные концы нашей славной отчизны подставлять грудь под пули разного отребья. Ездишь? Ездишь. А задумывался ли ты, откуда у этих людишек оружия и боеприпасов до жопы? Причем не из разряда «эхо войны», а все новенькое, последних образцов…

— Ты хочешь сказать…

— Не хочу, Кондрат, но таковы факты. Среди тех бумаг, что Андрей тогда нашел, а я поехал и из сейфа достал, оказалось много интересного. Не только то, что касалось торговли оружием с иностранными державами, но и с нашими, доморощенными «борцами за идею». Я ж любопытный! Мне ж, твою мать, никак невозможно было просто отвезти эти бумаги отцу и забыть о них, как о страшном сне. Мне обязательно нужно было в них нос сунуть. А сунул и понял, что я с этим жить дальше не смогу. Понимал, что тупо идти к нему и призывать покаяться — смешно. Разделил документы. Те, что касались торговли с Ираном, ему отвез. Те, что про другое — спрятал. Думал, потом поговорю с ним. А вышел из того местечка, где с ним встречался, и меня тут же попытались убить те пятеро. Поначалу еще с Борзуновым это покушение не связал. Отец ведь…

Замолкает на секунду и по его лицу словно судорога короткая пробегает. Мы все не сговариваясь отводим глаза, но Коршун очень быстро справляется с собой и продолжает:

— А потом, уже в подвале сидючи все понял. И Андрюху убить он велел, и меня сразу решил грохнуть. Просто страховки для. Даже я не должен был знать, что в тех бумажках написано. Но я отбился, хоть и оказался на нарах. А он потом бумажки перебрал и понял, что там далеко не все. Помог мне выйти из тюрьмы, еще какое-то время заигрывал со мной, прощупывал. А потом все для себя решил и миндальничать перестал. Спустил меня в подвал и на цепь посадил. Вот тебе и компромат.

— Это другое, Сереж. Те документы, которые есть у тебя, небось не указывают на Борзунова лично. Там не стоит его подпись, не вклеена фотография… Зато они замазывают по сути все наше правительство оптом. Так что с этими бумагами тебя не пустят ни на один телеканал. Все хотят жить. Мой же компромат — очень личный. И бьет точно по твоему… — запинаюсь, уже начав говорить, и торопливо поправляюсь. — По Борзунову. То, что в этом конверте, свалит его без единого выстрела. Никто не станет его защищать, если всплывет то, что о нем знаю я. И он это очень хорошо понимает.

Замолкаю. Смотрят вопросительно, но я не собираюсь ничего пояснять. И уж тем более ничего не хочу показывать. Первым приходит в себя Стрельников.

— Дура ты. Он просто убьет тебя, заберет себе этот конвертик и все. Если ты начнешь его шантажировать.

— Ты не понял. Я не собираюсь его шантажировать. Я просто отдам кое-что из этого конверта его политическим противникам. Выберу самого сильного и влиятельного и отдам. Фамилии нужные я знаю. А уж они его легко задавят.

— Все это детский лепет. Они у тебя за спиной договорятся и все. Борзунов прогнется, они наново переделят сферы влияния и продолжат жить богато и сытно. Как раньше.

Коршун машет рукой и отворачивается.

— Люди, знаешь ли со своей совестью в разных отношениях состоят. Я вот думал, было, со своим компроматом к америкашкам податься. Они б меня с распростертыми объятиями приняли и долго бы еще в жопу целовали за то, что так Россию подставил. Так ведь не могу, блин! Родина, так ее и растак!

Стрельников вдруг принимается декламировать:

— Чем больше Родину мы любим, тем меньше нравимся мы ей. Так я сказал в один из дней, и до сих пор не передумал.

Мужики смотрят на него с веселым изумлением. Он смущается и поясняет:

— То есть это не я так сказал, а Дмитрий Пригов, поэт такой.

Меня Пригов и его поэзия в данный момент ну совсем не интересуют.

— Так что ж? Задрать лапки и сдаться?

— Просто сдаться. Не задирая лапок, чтобы жестами не привлекать к себе лишнего внимания. Я исчезну. Они будут следить за вами какое-то время. Поймут, что вы обо мне по-прежнему и знать ничего не знаете. И, если повезет, от вас отстанут.

Все сидят, повесив головы. Не спорит никто. Очевидно, что Коршун прав. Наконец, мужики крепко обнимаются с ним, словно прощаясь навсегда, и уходят. Мы остаемся наедине…

Молчит. Наконец:

— Что там за компромат-то у тебя? Покажешь?

Качаю головой.

— Нет. Ты прав. Он не поможет. Сожгу его при случае. Пусть прошлое остается в прошлом…

Пора ложиться спать. Сложный момент. Все надеялась, что он как-то подскажет мне о своих намерениях по отношению ко мне, но он сидит, не поднимая глаз. Постелить ему в другой комнате? Еще решит, что я так ему намекаю, что со мной ему спать — не резон. Сразу пригласить к себе… Ну не могу я решиться на такое!!! Да и он хорош. Видит ведь все, понимает. Зачем заставляет мучиться? Уж сказал бы все как есть!

Злюсь. И это все-таки толкает меня на решительные действия. Злобным тоном, совсем не подходящим к моменту, грубо от неуверенности в себе и страха интересуюсь:

— Где спать сегодня будешь?

Лицо его остается спокойным, а в глазах появляется легкая усмешка. Убила бы! А потом провались бы сквозь пол со стыда. Господи, ну почему, почему я влюбилась именно в этого паразита с мерзким нравом? Непонятного, недоступного, иногда даже страшного. И злого, способного ударить хоть словом, хоть кулаком… Неужели именно потому, что он такой? Потому что ему никогда и в голову не приходило относиться ко мне с той бесконечно надоевшей жалостью и заботой, с которой ко мне до сих пор относились все мои друзья-приятели? Потому что он всегда видел во мне человека если и не равного ему, то по крайней мере достаточно сильного, чтобы не миндальничать с ним? Вот и сейчас не собирается… Только еще больше прищуривается, почти пряча глаза за ресницами:

— Есть варианты?

Сказавши «а» по волосам не плачут… А потерявши голову нечем будет сказать «б». Усилием воли сдерживаюсь от того, чтобы спрятать от него свое горящее стыдом лицо. Можно в ладони, но лучше бы вообще на другой планете. Делаю над собой последнее усилие и отвечаю:

— Есть. И много. Но основных два: со мной или без меня.

Смотрит, склонив голову к плечу.

— Зачем я тебе, Ксюх? Ты вон — красавица и умница… Зачем?

Злюсь еще больше — неужели ответ не очевиден?

— Люблю я тебя, козла. Знаешь, как говорят — любовь зла… Вот я тебя и полюбила.

Встает, подходит ближе, смотрит… недоверчиво. Недоверчиво?!! Он что дурак совсем? Наверно действительно дурак, раз продолжает в том же ключе:

— Брось… Это у тебя на почве стресса. Понервничала сегодня, завтра все пройдет…

Размахиваюсь и залепляю ему пощечину. Он даже не пытается перехватить руку, хотя наверняка мог бы. Стоим. Смотрим друг на друга. В его глазах — все та же бездна, которая манит меня, не дает дышать и думать… Делаю шажок вперед и обнимаю его, пряча лицо куда-то ему в основание шеи, туда, где кожа так нежна и жилкой бьется пульс…

Далеко не сразу руки его смыкаются у меня на спине. А потом губы находят мои губы. Наверх, в спальню мы почти бежим. Падаем на кровать. Ему проще, на нем только халат. На мне одежды значительно больше. Зато, когда он еще только возится с пуговицами и молниями на мне, мои руки уже во всю блуждают по его поджарому телу. Когда он наконец-то справляется с моими шмотками, я обвиваю его как лиана. Не могу ничего поделать с желанием прижаться к нему каждой клеточкой кожи, настолько плотно, насколько это только возможно. Смеется с неожиданно глубокой нежностью.

— Пусти, а то нету ходу пароходу…

— Какая ты, — шепчет чуть позже. — Кто бы подумал…

Оргазм накрывает меня с головой, ударяет как океанская волна, крутит, душит, практически лишает сознания. Начинаю погружаться в тягучую дрему сразу после того, как Коршун замирает на мне тяжело, со всхлипами дыша. Всю прошлую ночь ведь не спала. Он и сам без сил. Его хватает только на то, чтобы натянуть на нас одеяло…

Глава 11

Просыпаюсь от того, что его нет рядом. За окном уже светает. Заворачиваюсь в одеяло и, волоча его за собой, спускаюсь вниз. Стоит возле моей сумки. В руках стопка фотографий…

Не удержался. Захотел посмотреть.

Идиотка! Нет, чтоб еще вчера убрать их куда подальше! Но я думала только о том, как затащить его в постель. Жри теперь! Наслаждайся, как сказала бы бабушка. Приваливаюсь к стене. Моего прихода он не мог не заметить. Поворачивает голову.

— Откуда у тебя эта дрянь?

— Антон выкрал из сейфа твоего отца…

— Почему отдал тебе?

Неужели не узнал? Соврать? Нет… Знаю, только хуже будет. Да и не хочу начинать все со лжи.

— Потому что это я.

В глазах непонимание. Переводит взгляд с фотографий в руке на мое лицо и обратно. Понимаю, что поверил. Да и кто станет с таким шутить?

— Ты… Он…

— Я была еще совсем ребенком… И… И так получилось…

Почему-то мне кажется обидным, неправильным пытаться что-то объяснить ему сейчас. Он же видел, что там на этих фотографиях. Должен понимать, что не с моей подачи такое могло делаться. И не меня винить… Видимо переоцениваю его мужские мозги. Он разворачивается ко мне и с ненавистью швыряет мне в лицо всю стопку с оттисками моих страданий, моей болезненной детской любви, моего стыда.

— Ты развратная дрянь. Какой была, такой и осталась. Мне противно думать, что недавно я добровольно совал свой член туда, где уже до этого не раз побывал… этот человек.

Через пять минут он уже уходит, кое-как натянув на себя свои вещи, которые я вчера постирала. Они наверняка еще сырые, но его это, похоже, не смущает. Просто открывает дверь в сад и скрывается среди предрассветных теней. А я так и остаюсь стоять, прижимая к груди одеяло, в складках которого застряло несколько брошенных им фотографий. С ощущением, что я все-таки сорвалась и упала в ту самую бездну, с которой неизменно ассоциировался у меня Коршун. Недолгий полет моей любви разбился об острые камни на самом дне…

Сама не понимаю, как пережила остаток той ночи. Даже заплакать не могу, словно окаменела. Только камень этот — труха. Если толкнуть, то упадет и рассыплется черным сухим песком. Пылью и могильным тленом. Ну почему? Почему он так? За что? Все произошедшее — такая дикая, вопиющая несправедливость по отношению ко мне, что наверно только это и удерживает меня от каких-нибудь непоправимых поступков.

Утром отчетливо понимаю, что мне нужно к бабушке. «В Париж, по делу, срочно…», — как сказал бы Олег. Да. В Париж и срочно. Этот город уже когда-то помог мне оправиться. Поможет и теперь. Я очень хочу верить в это. Очень на это надеюсь. У меня просто нет иных вариантов. Боже, как же я устала вести эту нескончаемую борьбу с судьбой! Как устала…

Рейсы на Париж отправляются регулярно. Забронировать билет, а потом оплатить его карточкой через И-нет не составляет труда. Через два часа я уже в аэропорту. Из зоны ожидания звоню Стрельникову, но он не берет трубку. Еще спит. Тогда набираю Кондрату. Этот бодр как пасхальный заяц. Сообщаю ему, что улетаю в Париж.

— А?.. — начинает он. Перебиваю.

— Я одна. Дом заперла и поставила на охрану. Так что… Ну ты понимаешь.

— Не очень, ну да ладно… Спишемся, когда ты доберешься до места.

— Обязательно.

— Ксюх… — мнется. — У тебя все в порядке?

— Нет, Федь. У меня совсем не все в порядке. Но в этом ничего уже не исправить. Так что… Пока.

— Пока… Береги себя. Я… Мы со Стрелком тебя любим.

— Я вас тоже, ребята.

Выключаю телефон. Как раз объявляют посадку на самолет.

* * *

Бабушка изумлена самим фактом моего прибытия. Мой вид ей не нравится. Она предпринимает активные попытки узнать, в чем причина моего настроения, но очень быстро осознает, что ничего я ей говорить не собираюсь. Я не могу ей рассказать о Коршуне не упомянув фотографии и Борзунова. Она сразу почует несостыковку. А про те давние дела по большому счету говорить ей и вовсе не следует. Это же в первую очередь ударит по ней самой. Ведь она тогда несла за меня ответственность. Получится, что именно из-за ее недосмотра я и оказалась под Борзуновым. Так поступить с ней я не могу. По крайней мере, глядя при этом ей в глаза. Действовать за спиной у кого-то всегда проще…

Кристоф прибывает сразу, как только узнает, что я в Париже. Ему мой вид тоже не нравится. Но суета, которую он развивает вокруг моей особы, только раздражает. Сдерживаю себя. Он ведь не виноват в том, что ощущая на себе его внимание и заботу, я думаю не о нем, а о другом мужчине, который как раз ни вниманием, ни заботой меня, прямо скажем, не баловал. Никогда. А мог бы. Хотя бы из благодарности за спасение…

Большую часть времени провожу в своей комнате. Думать ни о чем не могу. Только о том, как бы забыть… Забыть и не вспоминать Коршуна, нашу единственную ночь… И, главное его слова, которые и сейчас, спустя уже довольно долгое время жгут меня, как каленым железом. Неужели я действительно развратная дрянь вроде жены Коршуна, про которую мне когда-то рассказал Федька Кондратьев? Неужели все так на самом деле? Неужели и Борзунов-то обратил на меня внимание тогда, десяток лет назад, именно потому, что со мной что-то не так? Что я отличаюсь от остальных, нормальных, правильных?

Ну и пусть, если так! Ну и ладно, будем считать, что отличаюсь, раз вам всем так кажется! И пропадите вы все!!!

Способ забыться и не думать я знаю только один. Благо с выпивкой в Париже все в порядке… В итоге утром обнаруживаю себя в чужой постели. Причем это не постель Кристофа.

Приподнимаю гудящую с перепоя голову и вижу рядом какого-то мирно спящего типа. Некоторое время рассматриваю его. Не помогает. Не знаю кто это. Можно сказать — вижу в первый раз. Пытаюсь перевернуться, но что-то мне мешает. Оказывается у меня за спиной лежит еще один экземпляр. Такой же голый, такой же совершенно незнакомый, но по-хозяйски обнимающий меня за талию.

Есть с чем себя поздравить! Первый в жизни l'amour de trois, который я при этом совершенно не помню. С тихим стоном роняю голову обратно на подушку. Вот к чему приводит алкоголизм! Гениальный поляк Станислав Лец как-то сказал: «Бывает, что не хочется жить, но это еще не значит, что хочется не жить». Совершенно точно применительно ко мне. Если так не хотелось жить, пошла бы и утопилась что ли. Так нет. Вместо того, чтобы утопиться, пошла пить… Топить горе в вине… По старой русской традиции… Дура!

Когда мы все немного приходим в себя, заново знакомимся. Жан-Поль и Кнут оказываются отличными ребятами. Жгучий брюнет и голубоглазый блондин. Классика. Мы завтракаем, а потом возвращаемся обратно в постель. Я развратная дрянь? Чем не повод перестать опираться лишь на чужое мнение и наконец-то лично убедиться в этом?

Мы начинаем встречаться регулярно. Бабушка, узнав о том, с кем именно я провожу свое свободное время и, главное, — как, пытается спорить со мной. Доказывать, что так нельзя, так только хуже. Но я лишь напоминаю ей ее же собственные слова: в жизни надо попробовать все. Тем более, что мне с моими французскими мальчиками и правда хорошо. Хорошо и просто. Жан-Поль и Кнут не «грузят» меня, как Кристоф, не рвут мне душу, как Коршун. И в живот не бьют, а целуют.

Они странные ребята. Вроде и не гомосексуалисты: оба говорят, что без женщины не могут. Но по-моему им одинаково хорошо как со мной, так и без меня. Они меня совершенно не стесняются. Неоднократно вижу их совместную страсть. Первый раз, когда застала их вдвоем, смутилась и попыталась уйти, но они начали громко протестовать, а потом и вовсе затащили меня к себе в постель…

Кнут приятеля в себя не пускает. Жан-Поль, напротив, любит, когда Кнут его… Ну, вы понимаете. Но губами и языком оба владеют одинаково виртуозно. Это уже знаю на собственном опыте. Когда-то, еще до того, как близко узнала своих французских мальчиков, думала, что такого рода отношения — извращение чистой воды. Что у людей, которые живут такой жизнью, что-то должно быть не так с мозгами. Но теперь понимаю, что все это неверно.

У ребят просто нет комплексов, их не душат догмы навязанной обществом морали. Причем, заметьте, только там, где речь идет о сексе! В остальном они очень традиционны и более чем добропорядочны! Что же до постельных дел, то они пробуют все. Что-то отметают, что-то, если это им нравится, сохраняют в своей жизни. При этом ни между ними самими, ни между ими и мной нет и намека на любовь. Мы дружим, нам интересно вместе поболтать, нам комфортно в постели. Но это все. Если бы нас было не трое, а традиционно — двое, в результате совместной жизни что-то обязательно бы родилось, а так — нет.

Бабушка, всерьез озабоченная моим душевным состоянием, как выясняется, перелопачивает гору литературы. И даже читает мне лекцию на тему «Любовь втроем. Причины и последствия». У какого-то психолога она узнала, что такие отношения устраивают людей, которые не могут или не хотят идти на более глубокие чувства. В первую очередь из-за пережитых ранее сердечных трагедий. Пожимаю плечами и отворачиваюсь с независимым видом.

— Ксень, — говорит мне бабушка. — Я не понимаю, что с тобой. Не могу поверить, что ты до сих пор терзаешься из-за этого твоего соседа. Он ведь пропал с поля твоего зрения уже давно. Неужели до сих пор любишь его?

Вздыхаю.

— Люблю, бабуль.

— Да брось, — говорит, и я слышу в ее голосе растерянность. — Тебе просто следует снова влюбиться. Лечить подобное надо подобным. А клин выбивать клином.

— Вот я и выбиваю. Сразу двумя.

Бабушка только закатывает глаза, но потом совершенно неожиданно для меня просит познакомить ее с моими французскими мальчишками. Они поначалу смущены и робеют, но потом бабуля с присущей ей легкостью завоевывает их сердца раз и навсегда. Кстати, после этого знакомства и сама бабушка как-то успокаивается.

— Играйся, — говорит и смотрит с одинаковой благосклонностью то на Кнута, то на Жан-Поля. — Они и правда милые и безобидные ребятишки. И такие хорошенькие!.. Так что играйся. Но, Ксень, постарайся не заигрываться. И сделай так, чтобы Кристоф об этих твоих экзерсисах не узнал. Он мальчик воспитанный в очень консервативной католической семье и слегка из-за этого зашоренный. Я, к сожалению, не смогла его излишнюю «правильность» как-то ощутимо смягчить. Зато муж из него получится действительно хороший…

Ну вот, кажется, и бабушка наконец-то определилась, на чьей она стороне. Теперь вопрос моего брака с Кристофом не кажется ей требующим дальнейшего обдумывания… Скорее всего она права, вот только думать об этом по-прежнему не могу совсем.

* * *

А потом в И-нете обнаруживается фотография, на которой Александр Петрович Борзунов противоестественным образом, как пишут в полицейских протоколах, трахает несовершеннолетнюю девочку. Лицо Борзунова, правда, видно не совсем четко. Тут же начинает разворачиваться скандал, по сути и структуре больше всего похожий на скандал вокруг человека «похожего на Генерального Прокурора».

«Подделка и злобный навет», — кричат официальные СМИ.

«Кто же этот подонок?» — возмущается все интернет-сообщество.

Скандальная фотография становится новостью недели. Но это совсем не новость для меня. Неделей позже тот же «анонимный блогер» загружает во всемирную паутину вторую фотку. Не менее откровенную. Но на ней лицо растлителя уже видно получше, как, впрочем и лицо жертвы… Очень надеюсь, что бабушка и ее знакомые в том возрасте, когда с И-нетом плотно не дружат, а значит для нее это все так и останется тайной.

Зато на происходящее очень быстро реагирует Стрельников. Его взволнованная физиономия возникает на моем мониторе на следующий же день после появления второй фотографии.

— Ты это видела?

Стучит по клавишам и мне сваливается ссылка на хорошо известный блог. Тот самый, где выложены фотографии. Киваю. Он видит, что я совсем не удивлена.

— На фотках… Прости, но это ведь ты?..

Опять киваю.

— Я могу вычислить ублюдка через сеть, и Кондрат со своими ребятками к нему наведается…

— Тогда они приедут ко мне.

Молчит опешив.

— Так это ты их выложила?.. Зачем ты это делаешь, Ксюх? И… И что? Ты правда?.. Ну… Это ведь об этом компромате ты тогда говорила?..

— Да, Егор. А что до остального… Я развратная дрянь, как сказал наш общий друг, после того, как пошарив в моей сумке, сунул свой нос в эту чудную порно-подборку. А раз так, стесняться мне нечего. А Борзунова я все-таки свалю. Вот увидишь. Своего поста он после этого скандала лишится.

— Ксень, Коршун идиот, раз сказал тебе такое. Это из-за той суки, его бывшей… Но все равно он просто настоящий идиот и все тут. Брось, не загоняй себя в эту мерзость обратно. Что было, то прошло, Ксень… Борзунов… Он ведь тебе не простит. А у него руки длинные.

— А мне теперь все равно!

Усмехаюсь криво, отрубаю скайп и с садомазохистским наслаждением выкладываю в И-нет еще одну фотку. На ней Борзунова уже совсем легко узнать…

И-нет воет от восторга — еще бы такой скандал! Власти угрюмо отбрехиваются. Еще через день мне на мобильник звонит бабушка. Голос у нее весел и спокоен, и я понимаю, что последние события, которые разворачиваются вокруг имени Борзунова и выложенных мной фотографий — для нее все еще тайна за семью печатями. Фуф! Не хочу причинять ей боль, но иначе поступить просто не могу.

Бабуля бодро сообщает, что вечером у нас намечаются гости. Причем помимо Шарля будет еще и «особый визитер». Кажется, я знаю кто это. Ужин проходит в приличествующей случаю обстановке. Шарль весел и благодушен. Бабуля обходительна и прекрасно справляется с ролью переводчика — Борзунов французским не владеет. Он предельно корректен. Я же просто жду. Жду того момента, когда он попросит разрешения поговорить со мной наедине…

Так все и происходит. Борзунов приглашает меня немного пройтись. Идем по вечерней улице. Вокруг Париж, и этим все сказано. Вот только настроение у нас обоих совсем не парижское. Думала, что будет в первую очередь интересоваться тем, откуда у меня взялись фотографии и даже заготовила на этот случай продуманную ложь, но его это почему-то совершенно не интересует. Спрашивает о другом.

— Ксения, зачем вы это делаете?

— Хочу отомстить, неужели не понятно?

— Вы уже решили все окончательно?

— Да. Решила. Если не хотите еще более громкого скандала, уходите в отставку и уезжайте куда-нибудь на Соловки.

— Вы ничего не боитесь?

— Боюсь, конечно, я ведь не дура. Но только моя смерть для вас ничего не изменит. Фотографии будут появляться в сети и без меня. А потом запущенная мной программа выложит и видео.

— Мы могли бы договориться…

— Нет.

— Но, черт побери, почему именно сейчас?..

Ухожу не оборачиваясь. Странно, я по сути дела простила ему себя, но вот Коршуна я ему простить не могу. Не могу оставить безнаказанным то, что он делал с ним. Не могу забыть, что именно отснятые когда-то Борузуновым для своего развлечения фотографии стали причиной того, что я сейчас здесь и занимаюсь тем, чем занимаюсь, а Коршунов где-то там, и рядом со мной его уже точно не будет никогда.

Что теперь предпримет Борзунов? Начнет угрожать мне? Я готова к этому. Шантажировать меня бабушкой? Этого, пожалуй боюсь больше всего, но знаю — мы с ней справимся. Тем более, что у бабушки за спиной Шарль, а это во Франции сила. Что еще? Угрожать Стрелку и Коршуну? Другим моим друзьям? Он знает только о существовании первых двух, а они — мальчики взрослые, должны суметь за себя постоять.

Через неделю, когда в И-нете появляются еще две новые фотографии, а Президент лично выступает по телевизору с грозным обещанием разобраться, Борзунов появляется вновь. Застаю его в квартире Жан-Поля и Кнута. Собственно, могла бы сразу понять, кто к ним пожаловал. Внизу у подъезда стоит джип, а возле него курят два мордоворота характерной внешности.

Борзунов и ребята сидят, пьют вино и пытаются общаться на скверном английском. Как ни странно понимают друг друга.

— А вот и вы, Ксения.

Моя реакция очевидна:

— Пшел вон.

Мои любовники ничего не понимая вертят головами, глядя то на меня, то на гостя. Веселые улыбки медленно сползают с их лиц.

— Какие у тебя теперь интересные… пристрастия.

Мерзко ухмыляясь Борзунов переводит взгляд на ребят.

— Шантажировать меня этим хотите, Александр Петрович? Не выйдет. Мне наплевать на то, что об этом кто-то узнает. Я женщина незамужняя, свободных взглядов. Общественность же в нашей стране, если там вдруг пойдут слухи, что дескать та самая девица, которую растлил Борузнов, теперь живет сразу с двумя мужиками, не без моей изящной писательской помощи станет думать: вот ведь гад как изуродовал психику девочке. Даже теперь в русло нормальной жизни вернуться не может!

Гаденько улыбаясь смотрю на него и вижу, как он вновь, уже знакомым мне движением, воровато отводит глаза.

— Увольняйтесь, пока не поздно. Пора уже наконец-то заняться семьей, нянчить внуков… Или у вас их нет? Ах да. Сергей Коршунов ведь, кажется, ваш единственный ребенок… Или?.. Мне тут в голову пришло: а его бывшая жена мальчишечку не от вас ли нагуляла? Нет?

Вскидывается, глаза бешеные. Жду, глядя на него в упор. Жан-Поль окончательно поняв, что творится что-то неладное, встает и делает демонстративный шаг вперед, явно собираясь в случае чего встать на мою защиту. Кнут сидит, но и в его прищуренных глазах отчетливо читается готовность в случае чего пустить в ход кулаки…

Борзунов отступает. Громко топая идет в прихожую, но на пороге все же оборачивается. На что-то еще надеется?

— Мы не договоримся, Александр Петрович. Мне терять нечего. И я не отступлюсь.

Уходит, а через пару дней я читаю в И-нете о том, что господин Борзунов подал в отставку со своего поста. По состоянию здоровья. Власть наконец-то решила слить его. Отрубить подгнившую ветвь, чтобы сохранить в целости и сохранности остальную развесистую крону. Чуть позже мелькает сообщение о том, что он развелся. Жена оставила его после громкого скандала с выложенными мной фотографиями. Теперь от него отвернутся все. И соседи по дому, и компаньоны по бизнесу. За ними последуют друзья из числа тех, кто поприличнее, и из тех, кто дружил с ним только из-за его положения. А кто же тогда останется? Я могла бы торжествовать. Но на душе пакостно… Я ведь знаю, что он будет мстить и жду этого. Теперь ему терять тоже нечего. Мы в этом так похожи…

Не хочу втягивать во все это своих французских мальчишек — Жан-Поля и Кнута. Они мне помогли пережить первое время после расставания с Коршуном и за это им огромное спасибо. Но теперь — все.

Прошу у бабушки разрешения пожить в том самом поместье в Ле Туке, где я приходила в себя после нападения киллера… Кстати, так и не понятно кем и по какой причине подосланного… Она ничего не имеет против. Только высказывает беспокойство по поводу того, что я там буду совсем одна и так далеко от нее. Улетаю, а утром мне звонит совершенно потрясенный Шарль. Сообщает о том, что кто-то подбросил в почтовый ящик бабушке несколько фотографий и письмо, в котором все про меня и Борзунова. Послание анонимное, однако я не сомневаюсь, что отправил его никто иной, как сам Александр Петрович. Подлая скотина! Сразу бьет в спину и так, чтобы наверняка! И ведь я предполагала, что он может совершить нечто подобное! Думала поговорить с бабулей, предупредить ее, но так и не решилась… Дура!

Бабушку с сердечным приступом на скорой увозят в клинику. Врачи говорят, что вроде бы ничего страшного. Всего лишь микро-инфаркт. Но я пугаюсь очень сильно. Она всегда была такой несгибаемой, такой непоколебимой. Как Атлант, который держит небо над моей непутевой головой. И вот теперь она лежит на больничной койке, лицо ее бледно, и пахнет от нее не духами, а лекарствами.

Шарль буквально поселяется в бабушкиной палате. Они действительно любят друг друга. И возраст тут совершенно не важен. Надо будет все-таки подбить бабушку сыграть свадьбу! О! Это будет что-то феерическое, я уверена.

Застаю в коридоре больницы Кристофа. Он меня не видит, смотрит в окно, нервно тянет себя за губу и хмурится. Вид у него до крайности встревоженный. То, что он так сильно переживает за мою бабушку — свою мачеху, буквально толкает меня к нему. Он хороший человек, и мне становится стыдно, что я столько времени вожу его за нос. Кристоф обнимает меня. Руки его дрожат у меня на спине. А взгляд остается отсутствующим даже после того, как я целую его. Бедняга!

Я должна решиться. Я смогу его полюбить. Я буду верна ему и рожу ему детей, если выйду целой и невредимой из моего противостояния с Борзуновым. И Кристоф в ответ будет любить меня и заботится обо мне…

Еще когда в срочном порядке вернулась из Ле Туке в Париж после того, как бабушка оказалась на больничной койке, решила не ехать в ее дом в предместье — больно далеко, и кинула вещи, которые в Ле Туке так и не успела разобрать, в гостинице рядом с клиникой. Мне там достался номер в мансарде. О чем я Кристофу и сообщаю. Мы будем сидеть там, пить вино и ворковать как два голубка. И я буду, черт возьми, счастлива! Несмотря ни на что!

Чувствую себя… успокоенной. Я сделала свой выбор. Теперь будет легче. По крайней мере, я не буду казаться самой себе такой дрянью из-за Кристофа. Я предлагаю купить вина, но он залихватски машет рукой и требует водки. Раз уж он собрался жениться на русской, ему следует привыкать к этому напитку. Смеюсь и покупаю «Грей гус». Для меня утверждение, что самая лучшая в мире водка — русская, не столь очевидно, как для многих других.

В мансарде моей гостиницы всего два номера. Соседний, я знаю, пуст. Там идет ремонт. Мне и этот, в котором я живу сейчас, дали со скрипом. Еле выпросила, разжалобив тетку на рецепции историей о больной бабушке. Как только я съеду, там тоже начнут красить и белить. Когда мы с Кристофом поднимаемся по лестнице наверх — лифт сюда не ходит, нам навстречу как раз топает бригада маляров. Они закончили на сегодня свои труды и теперь нашему уединению точно никто не помешает.

Окна открыты, за ними лето. Кристоф приносит из ванной комнаты стаканы и разливает водку. В качестве закуски нет даже ириски. Ну да ничего. Мы много не будем. У нас есть дела и поинтереснее. Кристоф нервничает. Я невольно заражаюсь этим его настроением. Он торопливо стаскивает мою одежду, раздевается сам и неожиданно буквально набрасывается на меня, пугая своей страстью. Что это с ним? Просто на себя не похож. Такого темперамента я от него никак не ожидала. Он был мил, нежен и предельно обходителен даже в тот раз, когда я оказалась в его постели впервые. Не то что Коршун с его дикой, яростной страстью, которая оставила на моей коже немало отметин…

Нашла, что вспомнить! Вот ведь дура!

Нет, я не позволю этой крылатой тени портить мне все! Закрываю глаза и стараюсь все-таки получить удовольствие. Кристоф кончает бурно. Я подсматриваю краем глаза. Жилы у него на шее и лбу вздулись, челюсти стиснуты, глаза зажмурены. Он даже не стонет, он рычит. Наконец последний, самый сладкий спазм сотрясает его тело, он падает мне на грудь и замирает, со свистом втягивая воздух. Я улыбаюсь. Мне приятно, что ему так приятно. Думаю именно так, и даже литературная корявость этой фразы меня ничуть не смущает.

Он встает и протягивает мне руку. Все-таки французы патологически чистоплотный народ. Иногда во вред. Сейчас бы я с большим удовольствием просто полежала в его расслабленных объятиях. Но нет! Надо идти в душ. Впрочем, он предлагает мне принять ванну.

— А я буду сидеть рядом и смотреть на тебя.

Он открывает краны, и ванна начинает быстро наполняться. Пробую воду. То, что надо. Пены для ванны нет, добавляю просто шампунь — пенится не хуже. Забираюсь, устраиваюсь поудобнее. Кристоф действительно смотрит. Напряженно. Изучающе.

Уходит.

— Я сейчас водку принесу.

Я лениво прикрываю глаза. Водки совершенно не хочется. Лучше бы мы взяли с собой вино… Наконец он возвращается. Слышу, как звякает стекло о стекло. Видимо он ставит бутылку на полочку у зеркала. Молчит. Потом негромко просит.

— Ксения, посмотри на меня.

Улыбаюсь. Открываю глаза… И ничего не понимаю.

Он стоит в дверях. Уже одетый. А в руке у него… пистолет. Сначала мне кажется, что это шутка. Что сейчас он скажет «Пу!», и из черного дула, которое направлено на меня, брызнет струйка воды. Но его глаза слишком страшны, чтобы я продолжала верить в эту чушь.

— Кристоф…

Губы с трудом складываются, чтобы произнести его имя. Что же это? Он ведь… Мы ведь только что… Я же… Мысли мечутся, как стая волков перед красными флажками.

— Ты пойми, Ксения. К тебе лично я не имею никаких претензий. Я бы даже наверно смог тебя полюбить. Но ты все тянешь с замужеством, у меня нет в тебе никакой уверенности, а бабка вот-вот отдаст богу душу.

Я по-прежнему ничего не понимаю. Растерянно качаю головой и подаюсь вперед. Он нервно дергает пистолетом и оскаливается.

— Сиди, как сидишь.

Его решительность не вызывает сомнений, и я медленно откидываюсь назад.

— Объясни хоть…

— А что объяснять? Все просто. Мой идиот-отец все свои деньги, все до копеечки, завещал этой старухе, твоей бабке. Седина в бороду, бес в ребро. Он для нее и при жизни все сделать был готов, вот и завещание составил так, что мы с сестрами оказались у разбитого корыта.

— Но бабушка всегда относилась к вам, как к своим родным детям. А тебя так и вовсе любит, гордится тобой. Ей уже 70. Осталось немного, а после ее смерти…

— После ее смерти даже при самом хорошем для семьи де Ментенон раскладе, четверть всего, что мы имеем, отойдет тебе. Тебе! Человеку, который вообще не имеет никакого отношения к нам, нашей истории, нашей крови. Столько поколений маркизов Ментенон работали над тем, чтобы преумножить богатства, сохранить величие. Мужчины моей семьи никогда не женились на русских оборванках. Никогда! И вот какая-то дурацкая старческая блажь моего отца готова поставить крест…

— Кристоф! Опомнись! О чем ты? Даже если все так, как ты говоришь, а я уже сказала бабушке, что мне не нужны эти деньги, то для вас тот факт, что часть из них уйдет к другому человеку совсем не крах. Вы же богаты. Действительно очень богаты. Если даже разделить…

Его аж перекашивает. Таким я его не видела никогда.

— Я ничего с тобой делить не хочу. И не буду.

И правда — не хочет и не будет.

— Там, в Москве, человек который охотился за мной… Это ты его нанял?

— Ну, а кто ж еще?

Осклабился.

— Но русские ни на что, видно, вообще не способны. Надо ж так облажаться! А я так хорошо все придумал. Как раз ты связалась с этими явно криминальными типами. Твоя смерть должна была стать еще одним звеном в цепи тех преступлений, которые раскручивались вокруг них. Все получилось бы просто отлично. Никому и в голову бы не пришло связывать это с Францией, со мной.

— Но теперь-то ничего похожего у тебя в запасе нет. Нас видели вместе. Все подтвердят, что мы с тобой поднялись сюда…

— И что? Ну и подтвердят. Я и сам отрицать не буду. У тебя был сильнейший стресс после того, что случилось с тобой в России. Ты стала почти невменяемой. Тот факт, что ты на глазах у медсестры избила своего гинеколога — лучшее тому подтверждение. Твоя единственная опора — бабушка. Благодаря ей ты еще держала себя в руках. А тут у старушки случился сердечный приступ, и ты окончательно слетела с катушек. Я проводил тебя из больницы сюда. Дорогой ты купила водку. Ты, а не я! Продавщица это подтвердит. В номере ты стала пить. Я уговаривал тебя не делать этого, пытался успокоить любым способом, даже занялся с тобой сексом. Тебе ведь этого давно хотелось! Мне показалось, что ты оклемалась. Я ушел, потому что у меня еще были дела. А как только я вышел за дверь, ты допила водку, а потом пьяная пошла в ванну и утонула. Finita la comedia!

Я слушаю его и понимаю, что продумал он все очень хорошо. Комар носа не подточит. Пытаюсь найти хоть одно слабое место в его построениях.

— Если ты меня убьешь, останется еще моя мать.

— Ха-ха, — демонстративно так. — Твоя бабка ее ненавидит. Ей старуха не оставит ни копейки.

— Сукин ты сын…

— Я хуже, но мне на это плевать. Я не позволю…

Перебиваю.

— Скажи-ка Кристоф, а зачем ты устроил весь этот цирк с ухаживанием за мной, с предложением руки и сердца?

— Думал — женюсь, будет масса времени, чтобы устранить тебя предельно аккуратно. А может и не понадобилось бы. Ты… Ты не так плоха…

— Дрянь. Какая же ты дрянь! Ты трахал меня и уже знал, что сразу вслед за этим убьешь… Как у тебя встал-то на меня, почти покойницу?

— Я очень нервничал, — серьезен до умопомрачения. Если бы мне не было так страшно, я бы наверно посмеялась даже. Он что всерьез полагает, что меня в этот момент заботит его потенция? — Но потом оказалось, что ситуация возбуждает.

— Так и появляются маньяки, которые насилуют женщин, чтобы потом их убить.

— Я тебя не насиловал!

— Нет. Но поверь, ты ничем не лучше того типа, которого ты нанял, и который изувечил меня так страшно. И он и ты убиваете из-за денег. Вернее он уже свою карьеру завершил. Труп. Скоро и твоя очередь.

— С чего бы? Я, дорогая, планирую жить долго и счастливо.

Все. Все слова сказаны. Господи, что делать то? Если я его исцарапаю, он скажет полицейским после того как все равно убьет меня, что я сделала это будучи в пьяной истерике. Синяки, которые он вполне возможно мне подставит, когда будет топить — тоже спишут на мое пьянство. Мало ли где я могла стукнуться?

А ведь я уже почти совсем смогла уговорить себя, что полюблю его и даже собиралась родить ему детей… Дура. Прав Стрельников. Какая же я дура… Жизнь прожила дурацкую и по-дурацки умру.

— Ну же, Кристоф, пора решаться. Тебе придется своими собственными руками лишить меня жизни. Топить и смотреть, как я захлебываюсь. Давай, приступай.

Вижу, что он медлит и нервничает. Все-таки, несмотря на всю его решимость, раньше он ничем подобным никогда не занимался. Одно дело все продумать, составить план. Другое — подойти к живому человеку и начать его убивать… Если б еще просто стрельнуть, с расстояния, а так… Чувствовать под руками его еще теплую кожу, слышать, как он дышит… А потом перестает это делать… Бр-р…

Кристоф перекладывает пистолет в другую руку и нервно вытирает освободившуюся ладонь о джинсы. Очень нервничает. Но надежды все равно нет. Ради своих любимых денег, с которыми он почему-то намертво связывает честь семьи, этот тип пойдет на все. Ну вот, решился. Откладывает пистолет в сторону, на раковину и делает маленький шажок ко мне.

— Постой!

Он послушно замирает, уставившись на меня каким-то безумным немигающим взглядом.

— А как же ты потом пойдешь отсюда? Я же начну сопротивляться. Пока будешь топить меня, весь вымокнешь. Так никто не поверит, что я утонула после твоего ухода.

Кретин. Все-таки он кретин! Улыбается, тычет в меня пальцем. Типа: умница, соображаешь! Я жду. Он берется двумя руками за ворот майки. У меня краткий, такой краткий миг, пока он будет тащить ее через голову. Вся сжимаюсь. И как пружина вылетаю из ванной. Ноги мокрые. Скользко, черт побери. Я не успеваю ни схватить пистолет, ни прошмыгнуть мимо него в комнату. Он сдергивает с головы майку и хватает меня. Но тут ему тоже не везет. Моя мокрая кожа покрыта тонкой скользкой пленкой, которую дал шампунь, добавленный мной в воду. Ему не удается ухватить меня по-настоящему крепко. Я вывертываюсь из его рук как могу и кричу. Кричу изо всех сил. Кричу, в надежде, что может быть кто-то меня все-таки услышит. Кричу, хоть и понимаю, что шансов у меня ничтожно мало.

Он хватает меня за шею и начинает колотить моей бедной головой о стену. Я упираюсь ему в грудь, царапая ногтями кожу, а потом вздергиваю колено и пытаюсь ударить его в пах. Он успевает уклониться, но ослабляет свой захват на моей шее. Я ухитряюсь повернуть голову и впиться зубами ему в запястье. Брызжет кровь — я чувствую ее вкус у себя во рту. Теперь уже кричит он. Кристоф пытается отшвырнуть меня в сторону, но я как породистый бульдог повисаю на его руке, ногтями продолжая царапать его лицо, грудь, шею.

Он все очень хорошо продумал, ко всему был готов. Кроме того, что я — такая слабая и несчастная, только-только оправившаяся после тяжелейших травм, захочу так дорого продать свою жизнь. Идиот! Лучше бы изучал не историю своей отдельно взятой семьи, а всемирную. Тогда бы знал, что русские — не сдаются!

Глава 12

Наша потасовка, которую сопровождают крики и грохот, длится слишком долго, чтобы наконец не привлечь к себе внимания. Во входную дверь начинают барабанить. Я разжимаю зубы и зову на помощь. В замке начинает возиться ключ, дверь приоткрывается. Кристоф бросает меня и кидается прочь. Его рывок стремителен. Он отбрасывает в сторону людей, которые стоят в коридоре перед дверью моего номера, и кубарем скатывается вниз. Ему вслед кричат, но никто не торопится его преследовать. Люди просто еще ничего не поняли.

Когда приезжает полиция, я уже немного прихожу в себя под неусыпной заботой толстой тетки с ресепшена. Как раз ее-то я и жалобила, чтобы она все-таки сдала мне номер. Она оказывается хозяйкой гостиницы и наверняка сейчас думает о том, что лучше б ей на те уговоры не поддаваться. Теперь вот расхлебывай…

Я не хочу тревожить бабушку, но все-таки звоню Шарлю. Меня беспокоит то, что, как ни крути, несмотря на мое французское гражданство, которое я получила еще в юности, для местных фараонов я все равно прежде всего — подозрительная иностранка. Шарль прибывает практически одновременно с полицейскими. Те поначалу бузят и норовят выставить его вон, как лицо на месте преступления явно постороннее, но он очень быстро наводит порядок, предъявив свои документы, а заодно для подстраховки позвонив министру внутренних дел. Свою совершенно дикую историю я рассказываю одновременно ему и комиссару полиции. Оба то морщатся, то качают головами. Доказательства налицо — разгром в ванной, следы, которые оставили на моем горле руки Кристофа, оставленный им пистолет с отпечатками его пальцев. Да и сам факт его побега мимо хозяйки отеля и ее мужа говорит в пользу того, что я не вру.

Меня осматривает вызванный на место происшествия врач. Мои показания фиксируют самым тщательным образом. И только потом комиссар позволяет Шарлю увезти меня к себе. Дорогой он оглашает салон машины такими эмоционально насыщенными фразами, что его шофер только и делает, что изумленно косит на шефа глазами. Видимо, ничего подобного ему раньше от мирного и вальяжного Шарля слышать не приходилось.

Кристофа объявляют в розыск. Но по горячим следам задержать его не удается. Забавно. Значит, французская полиция в критические моменты оказывается ничуть не эффективней нашей.

По совету врачей бабушке ничего о произошедшем не сообщают, и я хожу к ней в кофточке с высоким воротом. Только когда здоровье бабули перестает вызывать опасения, мы с Шарлем сообщаем ей тщательно отредактированную версию событий. Но ей и этого оказывается достаточно. Она плачет и не может остановиться. Ее понять не трудно — мальчик, которого она усыновила, которого она вырастила и любила как родного, оказывается ненавидел ее всю жизнь. А потом ради денег поднял руку на самого близкого ей человека.

Но бабушка не была бы бабушкой, если бы не смогла достаточно быстро справиться с собой. Как только слезы высыхают, она начинает действовать. Первым делом вызывается нотариус. В присутствии Шарля и ее лечащего врача бабушка переписывает свое завещание. С этого момента имя Кристофа, маркиза де Ментенон, в нем отсутствует. После к ее ложу прибывает главный управляющий финансовой империи Ментенон — правая рука Кристофа во всех его бизнес-планах. Теперь этому человеку предстоит все делать самому. По-моему он здорово рад. Это прекрасный шанс проявить себя и кое-что отложить на черный день. Никто ведь не станет думать, что все управляющие предельно чисты на руку?

Сестрам Кристофа тоже сообщают о том, что их брат разыскивается за совершение тягчайшего преступления. Почему-то мне кажется, что это известие их не удивляет.

Мне трудно понять, что творится в их головах. Неужели есть люди, для которых деньги настолько важны? Важнее жизни другого человека, важнее собственной совести?.. И ведь Кристоф не был беден! Он собирался убить меня не потому, что в противном случае стали бы голодать его сестры, или он сам. Совсем нет! Нет, не понимаю. И, наверно, никогда не пойму.

Ситуация поворачивается на 180 градусов. Если раньше бабушка тащила меня ради моей же безопасности во Францию, то теперь все уверены, что мне будет спокойнее в России. Стрельников через скайп кричит, чтобы я немедленно ехала назад. Кондрат пишет о том же. Мой продюсер спит и видит, когда же я опять буду к нему поближе, и он сможет наконец-то как следует взять меня в оборот. И я, кажется, ничего не имею против. Неужели последние события все-таки выбили из меня такую дурь, как творческий кризис?

Но ехать в Россию я пока что не могу. Как представлю, что я вновь одна-одинешенька в своем доме… В том самом, где… Нет, не могу и все тут. Спрашиваю у бабушки в силе ли еще ее разрешение пожить в Ле Туке. Она конечно же подтверждает это, хоть и очень беспокоится.

— Ты уедешь, а мы ведь с тобой так и не поговорили толком обо всем этом кошмаре. И о тех фотографиях, которые меня чуть в гроб не вогнали.

— Бабуль, там не о чем говорить. Правда. Что было — то прошло.

— Но как этот мерзавец все это время смел смотреть мне в глаза, появляться в моем доме? Я… Я приняла решение, маленькая моя. Если этот тип еще раз посмеет попасться мне на пути, я просто убью его.

— Бабуля…

Честно говоря, мне страшно. Бабушка никогда не бросает слов на ветер. А сейчас в ее голосе звучит глубокая, искренняя, непоколебимая убежденность.

— А что бабуля? Я — женщина старая, жить мне осталось всего ничего. Мне не страшно. И тюрьме долго сидеть не придется — раньше помру. А этому гаду жизнь я укорочу. С удовольствием.

И добавляет почти шепотом:

— Счастье, что твой дед до этого ужаса не дожил. Ведь как он его любил, этого Сашку. Говорил борзый, далеко пойдет…

— Он и пошел.

— Чтоб ему на этом пути шею свернуть!

* * *

Близится осень. Эта пора во Франции, даже на севере страны, выглядит совсем не так, как у нас в России. Ни тебе гнетущей серости, ни заполоняющей все чавкающей грязи. Иногда промозгло. С моря периодически дует довольно-таки мерзкий ветер. Но лето еще не до конца сдало свои позиции и большинство дней по-прежнему великолепны. Много езжу. В основном на мотоцикле. Здесь мне скрывать свои мото-таланты не от кого и незачем. И каждый день жду каких-то действий со стороны Борзунова… Или со стороны Кристофа.

Ну, кто первый?!

Ставлю на Борзунова, так что почти не удивляюсь, когда в один из дней вижу его у порога своего дома. Входит, грубо оттолкнув меня от двери. Осматривается.

— Очень мило. И чего тебе спокойно не жилось?

На «ты»? Действительно плохо дело…

— Будете убивать?

— Ну да, а ты чего хотела?

— Счастья, любви, мужа, детей…

Вижу, что начинает беситься.

— Тогда не надо было связываться со мной.

Улыбаюсь криво. Хоть все давно для себя решила, умирать страшно. Наверно, это действительно слишком высокая цена: моя жизнь за его испорченную карьеру. Но поскольку я большая любительница заниматься самокопанием, то уже давно поняла: что-то во мне надломилось.

Скорее всего изначальный надлом произошел еще тогда, когда на меня 13-летнюю обратил свои взоры Александр Борзунов. Но потом он сросся и все, скорее всего, обошлось бы. Да вот только все последующие удары, те, что с удивительной настойчивостью настигают меня в последнее время, судя по всему раз за разом приходятся на то же самое, и без того слабое место… А я могу бороться только пока мне есть за что. Сейчас, похоже, ничего такого у меня просто нет… Профессиональный психолог, оценивая ситуацию, которую я же сама и создала, наверняка сказал бы что-нибудь о проявившихся у меня суицидальных наклонностях. Может и так. Им, профессиональным психологам, виднее.

Борзунов делает приглашающий жест.

— Пойдем, пройдемся вон… до скал. Ты ведь не рассчитываешь удрать?

Вынимает пистолет и снимает его с предохранителя. Действует как-то слишком картинно, и моя и без того наверняка вполне себе маньячная улыбка становится еще шире. Не могу поверить, что я когда-то, сидя затворницей в своем тихом загородном доме, мечтала о каких-то приключениях, страстях и чем-то подобном. Прав был мудрец, который сказал: бойтесь мечтать. Мечты иногда имеют неприятную особенность сбываться.

Выходим из дома и идем к морю. Когда я замедляю шаги, больно толкает меня в бок пистолетом. Наверно чувствует себя настоящим мачо, крутым до необычайности. Начинаю хихикать. Смотрит с удивлением.

— Крыша поехала? Да?

— Ага. Тихо шифером шурша крыша едет не спеша.

Есть такое понятие — театр абсурда. Никогда не была театралкой, но в чем там суть примерно знаю. В абсурдистских пьесах мир представлен как лишённое логики и какого бы то ни было смысла нагромождение фактов, поступков, слов и судеб. Определение это настолько идеально подходит к моей теперешней жизни, что я даже не удивляюсь, когда из-за скалы, мимо которой мы должны пройти, чтобы попасть к морю, нам навстречу выходит Кристоф. Еще один по мою душу!

Бабушка как-то сказала мне, что самый серьезный грех — это грех несвоевременности. Когда люди совершают те или иные поступки, говорят те или иные слова невовремя. Несвоевременно. Смотрю на Кристофа и думаю: грешен? Или совсем наоборот? Как все теперь повернется?

— Отойди от нее, ты урод.

Кристоф говорит это Борзунову, но тот ведь по-французски ни в зуб ногой.

— Что ему надо? Это твой хахаль?

Это уже Борзунов интересуется. По-русски. На лице у него написаны изумление и даже испуг. Ведь у Кристофа, как и у него самого, в руках присутствует пистолет. В очередной раз чувствуя, что стала действующим лицом в какой-то сумасшедшей сказке вроде «Алисы в стране чудес» голосом послушной девочки перевожу и даже поясняю:

— Он хочет, чтобы вы убирались отсюда, потому как намерен убить меня сам и делиться ни с кем не желает. И это не мой хахаль.

— Сам вали отсюда, — вскипает Борзунов и направляет пистолет на Кристофа.

Опять перевожу.

— Что это за тип? Ты трахаешься с ним? — это уже Кристоф.

Бздрынь! Словно игла на заезженной пластинке с мерзким звуком перескочила назад. И почему каждого из них так интересует половой вопрос? Секс важнее жизни? «Руки вверх! Секс или жизнь! Что?.. А, нет. Кошелек можете оставить себе».

Поясняю уже Кристофу, что с Борзуновым я не трахаюсь, а иду к морю, чтобы он меня там убил. Причем хочет он это сделать опять-таки сам, так чтобы никакой Кристоф ему не мешал. В конце опять-таки невольно хихикаю. Какой там театр абсурда! Ничья фантазия не сравнится с теми вывертами, что другой раз преподносит нам жизнь! Два убийцы торгуются за то, кто именно из них двоих пустит мне пулю в лоб, а я им их препирательства еще и перевожу!

Стоим. Пистолеты в руках у этих двоих нервно подрагивают. Уж перестреляли бы друг друга что ли? Но они, естественно, и не думают открывать пальбу. Может ребята только что обрели друг друга? Теперь объединят свои усилия. Поставят меня к стенке, как в фильмах про гражданскую войну, и расстреляют сразу из двух пистолетов. «Заряжай! Товсь! Пли!»

Дальнейшее происходит глупо, как все в моей жизни. Кристоф делает шаг назад, видимо, все-таки решив свалить. Смысл стрелять в меня, если за него это готов сделать другой человек? Под ногу ему попадается небольшой камешек, он оступается, чтобы удержать равновесие взмахивает рукой, в которой на его беду зажат пистолет. Борзунов, который и без того на пределе, видимо, воспринимает это как угрозу для себя и стреляет. Раз, другой, третий. И правда перепугался…

Кристоф мертв. Это очевидно даже мне. Идиотская смерть. Вполне достойная его. Борзунов тащит меня за собой. Видно все же хочет проверить, труп перед ним, или нет. Наклоняется. Ну вот. Больше ждать никакого смысла. Толкаю его изо всех сил и отскакиваю в сторону, выхватывая из кобуры под курткой свой пистолет.

Ну да. Я хоть и дура с суицидальными наклонностями, но не настолько, чтобы ждать своих убийц с покорностью жертвенного барана. Сразу после того, как Кристоф ударился в бега, я попросила Шарля сделать мне разрешение на ношение оружия. С его связями это оказалось несложно. Подобрать пистолет мне помог Жан-Поль, который несмотря на всю свою гламурную несерьезность, на самом деле служит во французской полиции. Он же дал мне несколько уроков стрельбы…

Глаз у меня оказался верный, рука, когда я не с перепою, не дрожит. Так что… Мы с Борзуновым стреляем практически одновременно, но результат разный. Я попадаю, он нет.

Он еще жив, когда я подхожу к нему. Пытается что-то сказать, но уже не может. Голова его откидывается, глаза закатываются. Все. Все… Неужели все?.. Сижу какое-то время на корточках между телами, которые лежат друг напротив друга по разные стороны небольшой прогалинки между деревьев. Потом звоню в полицию. Они приезжают моментально. Что значит провинциальное отсутствие пробок! Долго с присущей французам эмоциональностью кричат «О-ла-ла!» над трупами, потом надо мной. Шарля, который мог бы меня «отмазать», нет. И они везут меня в комиссариат.

Допрос. Многочисленные звонки: в Париж, по-моему даже в Москву. Проверка разрешения на мой пистолет. Опять допрос. Я устала. Как же я устала. Но мне хорошо. Многодневное ожидание, связанное с диким ежесекундным напряжением и страхом, наконец-то завершилось. Кристоф мертв. Борзунов тоже. И у меня нет никаких сомнений в том, что ни одного, даже самого захудалого угрызения совести из-за того, что я убила человека, мне испытать не доведется. Просто потому, что это не человек, а Александр Петрович Борзунов…

Сижу в комиссариате до вечера. Обращаются со мной хорошо. Два раза кормят, поят чаем. К вечеру последние проверки завершены. Несколько раз звонит Шарль, а следом за ним кто-то из Парижа в таких полицейских чинах, что у местного начальства даже погоны начинают топорщится от уважения. Меня отпускают.

А с утра пораньше ко мне в дом начинают ломиться журналисты. И французские, и что удивительно наши. Быстро они… Результат их приезда не заставляет себя ждать — уже в вечерних новостях я вижу себя и слушаю, как разные телеканалы по своему пересказывают и комментируют произошедшее.

Звонит бабушка. Она настаивает на том, чтобы я приехала к ней в Париж. Звонят Жан-Поль и Кнут. Мы хоть и расстались с ними, но разошлись так же легко, как и жили. Мальчики беспокоятся, восторгаются и опять-таки кричат «О-ла-ла». Точнее кричит Жан-Поль. Сдержанный Кнут (сказывается скандинавская кровь!) лишь кратко говорит мне: «Ты молодец». Наконец, звонит Стрельников и возмущенно рычит, чтобы я немедленно вышла из тени и включила скайп. Забавно видеть в одном экране сразу две физиономии. Даже три. Потому что рыжая подружка Стрельникова нет-нет да оттесняет то Кондрата, то Егора, чтобы тоже вставить хоть словечко в наш общий разговор. Они в шоке. Они в восторге. Они не понимают…

— Больше никогда не буду спорить с бабами. Вон оно чем кончается, — говорит Стрельников, смеется и качает головой.

Его подружка тут же дергает его за ухо и обещает припомнить ему эти слова.

— Ксюх, ты прям какой-то супер-киллер. Джеймс Бонд отдыхает.

Это уже Кондрат.

Я еще раз пересказываю им все подробности. Они опять приходят в поросячий восторг от того, что враг повержен, а я отделалась лишь легким испугом.

— Ты теперь у нас знаменитость, — опять басит Кондрат. — Я обещал своим мужикам, что познакомлю их с тобой. Пусть учатся, как вопросы надо грамотно закрывать, понимаешь.

— Мне тут Коршун написал, — Стрельников быстро выстреливает в меня взглядом.

Я лишь задираю бровь.

— До него, похоже информация как до жирафа, с задержкой доходит. Требовал, чтобы мы нашли того психа, что фотографии те с его отцом в И-нет выкладывает. Я ему в ответ — это Ксюха.

Мне по-прежнему больно, но я старательно делаю вид, что это не так.

Я, знаете ли, все еще иногда фантазирую. Представляю себе, как Стрельников или Кондрат встречаются с Коршуном. Причем встречаются уже зная со всеми подробностями, как жестоко и несправедливо он поступил со мной. Естественно они целиком и полностью на моей стороне! Вижу, как Коршун к ним со всей душой — мол, братишки. А те в ответ отворачиваются от него, а потом гвоздят его суровыми словами. Как дура ежевечерне придумываю им речи. Одна пламенней и душещипательней другой. Потом сама же редактирую их, и сама же придумываю то, что отвечает им на их гневные эклиптики Коршунов. Как он винится, повизгивает, осознает «свою вину, меру, степень, глубину».

Смешно. Ребята, как бы хорошо они ко мне не относились, из-за бабы со старым, проверенным в боях другом ругаться не станут. Может выскажут разок что-то вроде: «Коршун, ты не прав». И все.

Интересуюсь:

— Как думаешь, про то, что я убила его отца, он уже слышал?

— Да кто его знает. Больше он у меня на горизонте не возникал. Я, знаешь, послал его.

Вот это да!

— С чего это?

— А с того. Идиот он безмозглый.

Не верю своим ушам.

— Это ты из-за меня что ль?

— А из-за кого? Дерьмо он, если после всего того, что ты для него сделала, так с тобой… Причем из-за фоток, за которые его папашку за яйца подвешивать надо было, а не тебя оскорблять. И все. Закрыли тему. Не хочу об этом.

Кондрат и Стрельников молчат. Я тоже молчу. Влезает рыжая, явно желая разрядить атмосферу.

— Ксень, а ты когда назад в Москву-то? Или теперь в Париже так жить и будешь?

— Нет, вряд ли, Маш. Наверно, буду ездить туда-сюда. И без Москвы мне плохо. И без Парижа… Да и бабушка уже старенькая совсем. Того гляди помрет, а за Шарля так замуж и не выйдет.

Рыжая Машка смеется. Наверно, Стрельников ей о моей бабуле рассказывал. Не мог не рассказывать.

— Скоро тебе точно придется приехать.

Это уже Кондрат. Наклоняется к камере заговорщически.

— Егор с Машкой жениться надумали.

Оба начинают на него шикать. Рыжая даже лупит Кондрата кухонным полотенцем по его чугунной башке. Он прикрывается руками и смеется. Тоже смеюсь. Я очень рада за них. И их свадьба — лучший повод приехать домой.

— Осенние свадьбы — счастливые.

— Вот и мы так решили.

Рыжая сияет. Стрельникову сиять с тем же накалом мешает мужская гордость. Дуралей! Вообще странные они, мужики! Искренне, на глазах у всех радуются всякой ерунде вроде удачного выстрела на охоте или новой машины. А вот открыто радоваться вещам куда более важным в жизни — вроде свадьбы с любимой женщиной, почему-то считается… Ну не то что стыдным, но каким-то… не мужским занятием. «Чему тут радоваться? Хомут!» К старости, конечно, мудреют. Думаю, Шарль, если бабушка наконец-то даст ему согласие, своей радости скрывать не станет…

Интересно, на свадьбу Стрельникова придет Коршун? Хотя о чем это я? Для него со смертью отца эпопея не закончилась. Было бы наивно думать, что его оставят в покое. Оружием с боевиками ведь Борзунов не один торговал. Наверняка были те, кто помогал ему на разных этапах и в разных эшелонах власти. Те, кто действовал вместе с ним. Так что Коршуну, если он хочет жить, придется залечь на дно навсегда.

Вскоре после смерти Борзунова в И-нете начинают ходить темные слухи о том, что в правительстве грядут крупные перестановки. Это нормально. Когда на смену одному большому начальнику приходит другой, всегда начинаются утруски и усушки — чужих меняют на своих. Но тут шепчутся, что якобы перестановками дело не закончится, что полетят головы. Мол якобы вскрылись какие-то крупные махинации, а Прокуратура и ФСБ обладают некими неопровержимыми доказательствами, что за спиной у Президента и Премьера руками Борзунова творилось форменное безобразие.

Для меня это говорит лишь об одном: Коршун «ушел в тинку» не сразу. Что бумагами своими он все-таки распорядился. И распорядился грамотно. Что ж, Сергей не дурак. Я могу сколь угодно долго обижаться на него, ненавидеть его, но сомневаться в его умственных способностях я не стану никогда. Жаль, что все у нас сложилось так, как сложилось…

Свадьба Стрельникова и рыжей Машки назначена на начало ноября. В свой медовый месяц они задумали поехать на Пхукет. Сказали, что будут трахаться, купаться, есть «морских гадов», пить Пино Коладу и кататься на слонах. Именно так по степени важности и частоте осуществления. Кондрат ворчит, что ради такой программы даже и он был бы не прочь немножко жениться.

Свадьба проходит тихо, безо всякого размаха. Машка приглашает на свадьбу двух своих подруг. Со стороны Егора — Кондрат и двое его парней, которые тоже дружны со Стрельниковым. Один из них внезапно подмигивает мне, и я начинаю подозревать, что он и был тем самым человеком, который в тоннеле под МКАДом забрал мой мотоцикл и отдал нам с Коршуном свою машину.

Кстати, мотоцикл мой таки сперли! Да и сколько еще он мог стоять безнадзорно с ключом зажигания под сиденьем? Даже не пытаюсь заявлять его в угон. Пусть где-нибудь ездит. Когда-то он мне здорово помог… Вот только ничем хорошим это для меня не закончилось.

Собираюсь продать свой дом. Обращаюсь с этим в первое попавшееся агентство. Описываю состояние, место. Наконец, называю адрес и с удивлением слышу:

— Говорите честно, что у вас там такое? Радиоактивные отходы что ли нашли? На днях дом напротив вашего на продажу выставили. Теперь вот вы пришли.

Значит, Коршун тоже не хочет более владеть своей загородной собственностью… Что ж я понимаю его как никто другой.

Рождество встречаю с бабушкой и Шарлем в Париже. Новый Год с Кондратом, Стрельниковым и его рыжей Машкой в Москве. Со смертью Борзунова, а главное с уходом в «пампасы» Коршуна их контора «Ух» по решению сложных проблем сама собой закрывается. И иногда мне кажется, что мужики скучают по старым добрым временам.

Дом мой никак не хочет продаваться, хотя я прошу за него не так и много — ниже среднерыночной цены. Он словно бы упирается, не желая расставаться со своей первой и единственной хозяйкой. То есть со мной. Риэлтерша рассказывает какие-то страсти про скрипы, голоса и тени, которые пугают покупателей во время осмотра. Про то, как выскальзывают из-под ног половики, цепляются за носки туфель ступени и начинает плеваться водой кран. Когда же на спину очередного желающего приобрести недорогую недвижимость сама собой опускается створка ворот, я решаю снять дом с продажи. Раз уж ему так хочется, пусть будет мой.

Зато дом Коршуна продан. В него въезжает какой-то мужик. Я наблюдаю за его вселением в бинокль. Что поделать, от дурных привычек отказываться труднее всего.

Мне он не нравится. Широченные штаны с многочисленными карманами едва держатся на тощей заднице. Волосы до плеч. Чтобы убрать их от лица, частично собраны на затылке в хвостик. В ухе серьга. Причем не просто колечко, а довольно крупная висюлька. Такой серьгой, если жемчужина в ней настоящая, мог бы похвастаться какой-нибудь пират. Он таскает вещи в дом на пару с водителем Газели. Упаривается. Скидывает на пороге куртку, и я вижу, что все его руки в татуировках. Четкие, очень графичные темно-синие узоры начинаются от кистей и скрываются под рукавами свободной майки. Так мог бы позволить себе выглядеть молодой человек, но у этого в волосах полно седины.

Нестоящая замена бывшему хозяину…

Во Франции уже во всю цветут крокусы и нарциссы. У нас еще сугробы по пояс. Но в воздухе все-таки пахнет весной. Ко мне в гости приезжает бабушка. Зная ее общительность, не удивляюсь, когда в один из дней застаю у нас на кухне того самого мужика — нового хозяина дома напротив. Мы знакомимся. Он говорит по-русски с мягким акцентом. Бабушка рассказывает, что Серджо (мой бог! Ну что за мистика!) итальянец.

— Но бабушка у меня русская, — он улыбается и поднимает вверх палец.

Красивый палец. Длинный, хорошей лепки.

Серджо рассказывает, что в Россию приехал для того, чтобы открыть и раскрутить здесь филиал своей фирмы. Он занимается организацией экстремального туризма для тех, кому хочется чего-нибудь «погорячее». Сам Серджо профессиональный дайвер. Объехал весь мир. Нырял там, где не ныряет никто, имеет какие-то чемпионские титулы по технодайвингу и все такое прочее.

Понятно. Он человек свободной профессии — может себе позволить любой имидж. А этот — длинные волосы, татуировки, свободная, не затрудняющая движения одежда — как раз соответствует его образу жизни.

Серджо оказывается великолепным собеседником. Много что повидал, кучу всего перепробовал — и в смысле еды, и в смысле разного рода авантюрно-экстремальных занятий. Рассказывает интересно и с удовольствием смеется. Бабушка млеет. Ей его вахлацкий, но при этом очень мужественный облик явно нравится.

Опять смотрю на его перевитые мышцами и татуировками руки, на узкие породистые ладони, на пальцы… Потом встаю и, извинившись, ухожу. Пока поднимаюсь по лестнице и иду до своей спальни слышу, как бабушка внизу, явно стремясь загладить неловкость, которая возникла после моего ухода, говорит:

— Девочка в последнее время слишком многое пережила…

Он что-то отвечает, но его низкий голос до меня долетает лишь на уровне интонаций. Зато слова бабушки по-прежнему слышно четко.

— Нет. Она сильная, справится. Если бы еще не этот человек… Тот, у которого вы дом купили… Его, кстати, тоже звали Сергей, вы знали?

Дальше слышать ничего не хочу. Захлопываю дверь.

* * *

Проходит еще несколько месяцев. Теперь мы видимся с соседом почти что каждый день. Сначала не понимаю, что он затевает. Потом все становится очевидно. Серджо ухаживает за мной так красиво, так по книжному правильно, что хоть плачь. Я и плачу. Иногда. По ночам, когда никто не видит. Не хочу слезами портить его замысел. Правда вскоре осознаю, что слезы эти — светлые. Прошлые обиды отпустили меня.

Стрельников и Кондрат куда-то пропали. Ну ладно Стрелок — он по крайней мере молодожен. А куда делся Федя? Меня не оставляет такое чувство, что эти мои так называемые друзья где-то залегли, как в окопе, и ждут, иногда выглядывая, чтобы узнать: будет бомбежка или салют?

Еще через пару месяцев мой новый сосед делает мне предложение, и я принимаю его. Бабушка в восторге. Правда, немного недоумевает, почему мы до сих пор так и не оказались с ее обожаемым итальянцем в постели.

— Очень мило, но… очень несовременно, — с некоторым сомнением говорит она. — А вдруг ты выйдешь за него замуж, а после выяснится, что в постели он ни на что не годен?

Лишь пожимаю плечами, пряча улыбку. Бабуля в своем репертуаре.

Решаем не привлекать церковь к нашим отношениям. Он, как говорит, католик, я вроде бы православная, хотя и не помню уж, когда последний раз в церкви была. Сложности и путаница. Куда проще обычный ЗАГС! Когда мы покидаем его, я уже не Соболева, а Ванцетти. Интересно, каково происхождение этой фамилии?

С моей стороны на свадебном застолье присутствуют бабушка и прибывший по такому случаю Шарль. Стрельников со своей маленькой рыжей супругой. Кондрат по-прежнему сам по себе.

Со стороны молодожена — никого.

Гости засиживаются надолго. Бабушка вместо тамады. Наливает и регулярно подбадривает собравшихся: «Кушайте, кушайте, гости дорогие, все равно нажретесь».

В какой-то момент Серджо под столом ухватывает меня за руку. Смотрю ему в глаза. В них властная тьма… Яростная и порочная. Заглядывая в нее, отчетливо понимаю, сколько скрытой, нами плохо осознаваемой, божественной мощи в том, что происходит между мужчиной и женщиной, если они по-настоящему связаны друг с другом. Как далеко это мистическое действо от банального «туда, сюда, обратно, тебе и мне приятно». Он поднимает меня на ноги и тянет к выходу. Первую брачную ночь мы должны провести в его доме. Бывшем доме Коршуна. Как спутался этот странный клубок…

Мы переходим улицу, он принимается открывать дверь, и я вижу, что рука его дрожит. Ключ не сразу попадает в замочную скважину. Целовать меня он начинает едва переступает порог и не прекращает до самой спальни. Его губы скользят у меня по волосам, по лицу, шее, груди. Я отстраняюсь и любуюсь им. Как же он хорош!

Сложные узоры татуировок обвивают его руки, плавно перетекают на грудь и спину. Я начинаю прослеживать их, ведя по ним то языком, то губами, и так добираюсь до самых кончиков его пальцев. Целую их по очереди. Мизинец, безымянный и средний на правой руке. Указательный на левой. Некогда вырванные с мясом ногти отросли, но все равно они не такие, как те, что рядом. Он замирает, тревожно уставившись на меня. Я же произношу всего одно слово:

— Сережа…

Content

Стрельникова Александра
ЖИЗНЬ — ЖЕСТЯНКА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12