Юлия Шамаль

Система

Серия «Виноваты звезды»

Дизайн обложки: Юлия Межова

© Юлия Шамаль, текст, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Будущему или прошлому – времени, когда мысль свободна, люди отличаются друг от друга и живут не в одиночку, времени, где правда есть правда и былое не превращается в небыль. От эпохи одинаковых, эпохи одиноких, от эпохи Старшего Брата, от эпохи двоемыслия – привет!

Джордж Оруэлл. 1984

Я смотрела на электронное табло за спиной эмиссара абсолютной Свободы и понимала, что время уходит. Такие табло расставили во всех эмиссариатах, чтобы отлавливать нарушителей десятиминутного присутственного правила. В самом деле, очереди большие, если каждый начнет рассусоливать за счет свободы других… Мое время истекало: из десяти минут прошло уже пять, а мы до сих пор не сдвинулись с мертвой точки.

Я попыталась еще раз:

– Поймите, у меня не может быть такого низкого рейтинга! Это какая-то ошибка!..

Эмиссар душераздирающе зевнула, посмотрела сквозь меня и навалилась большой грудью на стол. Гладкая, полная, самодовольная, она все еще носила прическу, которая вышла из моды эдак в середине две тысячи тридцатых.

– Какие наши главные ценности? – задала эмиссар казенный вопрос.

Не отвечать на такие вопросы было нельзя.

– Свобода, доверие, открытость, – сказала я несколько более вяло, чем надо бы.

– Вот! – Эмиссар подняла указательный палец, на котором сияло крупное кольцо с нефротом – не путать с нефритом – новейшим достижением биобижутерии. – Вот именно! Свобода, Доверие и Открытость!

Я с тоской посмотрела на табло. Оставалось три минуты сорок секунд.

– Разве Свободой и Доверием объясняются ваши поступки? Вы опоздали на три дня с платежом по кредиту! И не предупредили банк!.. Вы не могли не понимать, что это автоматически понизит ваш рейтинг.

– Да, но это же первый раз за всю мою жизнь! У меня всегда была отличная кредитная исто…

– Это не все. – Эмиссар легким прикосновением разбудила стоящий перед ней монитор: вспыхнули и разбежались по экрану разноцветные цифры и графики, в правом верхнем углу всплыл мой профиль. В тревожной грязно-зеленой рамке. – Вот что еще повлияло – ваши запросы в Сети…

Три минуты десять секунд.

– Зачем вы все время ищете гадкие истории? Какие-то убийства, ограбления, маньяки, потом Калигула этот почему-то… Нормальный человек в три часа ночи не будет по двадцати разным источникам собирать информацию про Калигулу, он спать будет… Вот еще запрос: совокуплялась ли Екатерина Вторая с конем или это миф. Ну будь вы зоо, я бы еще поняла, но у вас же в статусе заявлен «гендер традиционный». Вы странно себя ведете.

Две минуты.

– Количество, а главное качество употребляемых вами слов – вот опять-таки, все же как на ладони, я ничего не придумываю – посмотрите сами!

Эмиссар слегка развернула монитор – так, чтобы мне тоже было видно.

– Пожалуйста, последний ментальный скрининг: в вашем ежедневном словаре только четырнадцать и три десятых процента слов лексически соответствуют принципам Свободы, Доверия и Открытости. Только четырнадцать! А семьдесят восемь процентов вашего вокабуляра говорит о том, что вы тревожны. Семь целых семь десятых процента произносимых вами слов свидетельствуют об агрессии по отношению к общественному устройству, ваши СС-друзья, между прочим, это отмечали. И это при всем при том, что у вас есть человеческая работа! Вы что, ее не цените, я не пойму? Слово «Доверие» и производные от него в прошлом месяце вы четырнадцать раз написали с маленькой буквы! У вас же грамотность 99 %, вы зачем это делаете? И вам еще не нравится, что ваш рейтинг снизился до семи? Удивляюсь, что он у вас не три – с такими-то данными.

Одна минута. Я кусала губы и изо всех сил крепилась. Давать волю слезам в эмиссариате – последнее дело. Эта грымза еще один балл может срезать, с нее станется.

– Меня же уволят, – пробормотала я.

– Ну вот, опять, – вздохнула эмиссар. – Слово из прошлого. Свидетельствует о не-Доверии к Системе. Не уволят! А о-Сво-бо-дят!

Раздался электронный сигнал, говорящий о том, что до конца моей присутственной сессии осталось тридцать секунд.

Эмиссар протянула руку и прикрыла ладонью мои дрожащие пальцы.

– Поймите, – сказала она тем проникновенным тоном, каким умеют говорить только профессиональные эмиссары и только под конец очной сессии с посетителем, – у вас нет поводов для беспокойства. Система – абсолютно справедлива. В отличие от людей она не страдает тревожностью, беспокойством, не-Доверием. Она просто отражает вас. Как только вы приведете себя в порядок – ваш рейтинг повысится.

Большая слезинка предательски скользнула по моим ресницам и капнула на жирную ненавистную руку. Как раз рядом с нефротовым кольцом. Раздался звук гонга. Сессия была окончена.

– Все-таки ваш рейтинг не семь, – сказала эмиссар, брезгливо вытирая руку салфеткой. – То-то я удивлялась. Подтверждаю шесть, и то, как говорится, за красивые глаза. Освободите кресло посетителя.

Я не чувствовала в себе достаточно сил, чтобы встать и освободить кресло, и поэтому продолжала сидеть. Рядом вырос худой прыщавый пацан в серой форме и неторопливо загнусавил.

– Госпожа посетитель! Напоминаю о том, что вы живете в Обществе абсолютной Свободы. Согласно статье шестнадцатой главы третьей Всеобщей конституции ваша личная свобода не должна стеснять личную свободу других членов общества…

Я устало поднялась.

– Заткнись, придурок, – сказала я пацану и лишилась еще одного пункта рейтинга.

Глава 1

Пять

Двенадцать баллов – это был рейтинг мечты. Такой рейтинг позволял брать легкие и дешевые кредиты. Получать социальные пособия. Рожать детей. Иметь персональный автомобиль. Покупать и оформлять в собственность недвижимость. Выбирать себе работу из реестра вакансий, а не торчать годами на свободной бирже.

Двенадцатибалльник имел право бесплатно поступить в высшее учебное заведение. Получал доступ к магазинам органических товаров. Пил воду категории А и дышал А-воздухом, так как имел право жить и отдыхать в экологических зонах премиум-класса, соответствующих двенадцати баллам. Мастера биобижутерии выезжали на дом. Двенадцатибалльник пользовался лучшими достижениями цивилизации – то есть практически жил в раю.

Но главное, двенадцать баллов означали уважение и достойное место в обществе.

– Двенадцать – это Доверие. Запоминаем, дети, оба эти слова начинаются на Д, – так учили детей в первом классе Свободной школы.

Говорили, что сам Универсум – универсальное приложение, объединяющее социальные сети, платежную систему и портал госуслуг, – когда-то программировался именно под запросы двенадцатибалльников. Им была доступна престижная рамка профиля – оранжевая.

Оранжевый двенадцатибалльник был ярким и понятным символом того, что такое рейтинг. И что может дать человеку Система, если человек ей доверяет. Нет, не так, Доверяет с большой Д.

Главным в рейтинге была его абсолютная честность и непредвзятость. Впервые в истории людей наконец-то начали оценивать не по рождению, богатству или образованию. А по морально-нравственным качествам и социальным привычкам.

Система действовала просто: если человек вовремя платил кредиты, не имел за душой серьезных правонарушений (а мелкие штрафы гасил исправно), не вел предосудительных речей и не строчил в Сети ничего подозрительного, если его запросы в соцсетях не содержали ничего запрещенного и соответствовали заявленному сексуальному статусу, если в друзьях у человека были, в основном, приличные люди и отзывались о нем хорошо – то такому гражданину Система присваивала искомые десять-двенадцать баллов. Символ состоятельности и успеха.

«Если будешь хорошо учиться, станешь десяти-, а может, если Небо позволит, и двенадцатибалльником. А перед двенадцатибалльником открыты все двери, – так в детстве говорила мне мама. И грустно добавляла: – Как раньше было у отца…» При этом она кивала на храпящего на диване вечно пьяного батяню, который скатился до семерки и тренд имел хуже некуда. Я смотрела на отца с презрением и недоумевала, как можно было до такого дойти – взять да и растерять свой рейтинг!

Я всегда была уверена, что со мной такого в принципе не могло произойти: в отличие от отца я не пила, работала, соответствовала статусу и вообще. И вот поди ж ты.

* * *

«Как мама все это переживет?» Это было первое, о чем я подумала, когда на ватных ногах спустилась по ступенькам эмиссариата. Сейчас она заглянет в мой профиль, чтобы узнать, как дела, увидит пять баллов и все… Разразится катастрофа.

Знаете это чувство, когда происходящее кажется кошмарным сном?..

Не понимая, что теперь делать, я присела на скамеечку у входа рядом с хорошо одетой пожилой женщиной. Дама равнодушно смерила меня взглядом, привычно скользнула глазами по моим биочасам, заметила цвет профиля и подскочила как ужаленная. Встала, отошла в сторонку, кутаясь в натуральную шаль, – с севера дул холодный ветер. Ну и скребь с ней, с этой стервой. Я натянула рукав пальто пониже, чтобы прикрыть экран биочасов.

Не отморозить бы себе на этой скамейке пятую точку – в замечательном-то климате нашей зоны В. Которую мне, кстати, предстоит скоро покинуть, если я не верну прежние цифры… При этой мысли меня прошиб холодный пот. Я всю жизнь прожила в благополучном районе и понятия не имела, что происходит с людьми, которым приходится уезжать в нижние зоны.

В детстве, кстати, этот вопрос живо меня интересовал. Когда я училась во втором классе Свободной школы, я как-то раз спросила учительницу, что происходит с людьми, у которых рейтинг падает до нуля? Высокая чернявая и очень молодая Рита Фаустовна разволновалась и сказала, что таких людей не бывает. Именно поэтому, мол, школьная табличка номер один ставит нулевикам прочерк. Их не существует. Это, мол, гипотетическая вероятность. И вообще люди всегда только улучшают, а не ухудшают свой рейтинг. Такой ответ меня не устроил, и я повторила вопрос дома. Мама тоже сказала, что нулевиков не бывает. А отец возразил, улыбаясь:

– Еще как бывают…

– Фу, Федя, прекрати, – сказала мама испуганно.

Отец подмигнул мне:

– Не слушай женщину, Лара, она трусит сказать правду. Бывает такое, что человек скатывается до нуля.

– Это я трушу?!

– И что тогда с человеком происходит?!

Эти два вопроса мы задали хором. Мамин вопрос отец проигнорировал, а мне ответил задумчиво:

– Ну как тебе сказать… Скажем, его отключают от Системы.

Тут мама возмущенно прервала разговор, и у них началась обычная перепалка про «с ума сошел» и «не при ребенке».

– Уж я-то имею право это ей сказать!

– Зачем ей вообще это все знать? Ей это, тьфу-тьфу, не грозит!

– А с чего ты взяла, что не грозит?!

– Система не допустит!

– Ах, Система?!

Тут батя громко и грозно выругался по адресу Системы, всех ее создателей и их подлинных намерений. Мама зажала ему рот:

– Тихо, ты! Баллы и так хуже некуда.

И добавила горько:

– Мою жизнь ты сломал, не смей портить будущее моей дочери… У нее есть все шансы.

Это была правда, в школе я подавала большие надежды – по крайней мере так считали учителя и родители. В день девятилетия меня, как и всех достигающих этого возраста школьников, зарегистрировали в Системе. В моем случае это сделал не классный руководитель, а лично директор – да еще с небольшой поздравительной речью, потому что я была отличницей. На следующий день эмиссар торжественно надела на меня первые, пока еще простенькие биочасы. Это было важное событие для всей семьи – мама заплела мне красивую косу и заказала столик в органическом ресторане.

Этот вечер врезался в мою память: батя, как обычно, выпил лишнего и начал громко ерничать на тему, какое же это чудо – биочасы! Как здорово, что их изобрели. Какое же мы счастливое поколение – у нас есть рейтинги, биочасы, а главное – биобижутерия! Каждый желающий теперь может вставить себе в задницу умный, а главное – красивый сфинктер! «Что такое сфинктер?» – спросила я громко. Сидевшая за соседним столиком женщина оглянулась на нас и рассмеялась. После этого мама окончательно вышла из себя и пригрозила эмиссариатом, а батя вздохнул, иронически выпил:

– Ну, за Свободу, – и надолго замолчал.

Отец был диссидентом-одиночкой. Я ни разу не слышала, чтобы кто-либо кроме него когда-либо ругал Систему. Это было так же глупо, как поносить беспилотники, или телемедицину, или научный прогресс как таковой. Система была нашей средой, нашим воздухом, нашей защитой, высшим достижением и мягким климатом нашей цивилизации.

Интересно, что мой отец и его близкий друг дядя Леня были прародителями Системы.

В молодости они работали программистами первой категории, это их отдел писал программы первых ментальных скринингов, на которых сейчас строится работа всех эмиссариатов и всей Системной полиции. Отчетов о личности человека и его намерениях.

Толчком к созданию скринингов стали так называемые школьные расстрелы. Я не понимала, что это такое, а отец объяснял:

– Дети приходили в школу с оружием и расстреливали одноклассников. Убивали, да. Я видел собственными глазами: весь класс в крови, учительница дергается в конвульсиях на полу между партами…

В этом месте мама, как правило, просила избавить нас от подробностей, и отец продолжал:

– И самое удивительное, что эти подростки долго и откровенно готовились. За полгода начинали выкладывать в Сети фотографии преступлений, восхищаться ими. Писали в открытую: «Я всех ненавижу! Я буду убивать!» – и никто не реагировал.

– Почему?

Отец пожимал плечами.

– Не верили. Тогда считалось, мало ли, кто что пишет. А Леня первый сказал: надо заниматься преступлением не ПОСЛЕ того, как оно совершилось, а до!

Этот Леня одно время часто захаживал к нам в гости по вечерам. Среднего роста, скромный и, на первый взгляд, очень застенчивый человек. Узкие внимательные глаза. «Когито, эрго сум» – первая фраза на латыни, которой меня зачем-то учил дядя Леня: «Мыслю – следовательно, существую». Он развивал эту идею: «И, следовательно, действую. Мысль о преступлении – сама по себе уже преступление, правы были древние христиане».

Отец был не согласен, они часто спорили и даже ругались, и вся дяди-Ленина застенчивость при этом куда-то девалась. «Нельзя же судить и наказывать за мысли!» – кричал батя. «Это ты родителям убитых детей скажи, про мысли!.. – У дяди Лени был высокий голос, который, когда он волновался, срывался фистулой. – Мысли становятся реальностью, пойми ты!» «Я не буду в этом участвовать! Нужна грань!» – и, вспоминая про грань, папа, как правило, грохал кулаком по столу.

Так они ругались, наверное, с год, батя то и дело громогласно «уходил с проекта», но в итоге им удалось найти загадочную грань и алгоритмизировать ее. Написанная дядей Леней и моим отцом программа фьючерсных ментальных скринингов произвела фурор и мгновенно сделала их знаменитыми. Программа Фельдмана – Смирнова (фамилии дяди Лени и моего отца соответственно) определяла с вероятностью 99,9 %, перейдет ли потенциальный преступник от слов к делу.

Это была революция.

Дядю Леню назначили координатором Единой межгосударственной программы по контролю над агрессией, отец стал его первым замом. Многие годы ушли на то, чтобы отладить программу и встроить ее в Систему. Это благодаря отцу и его лучшему другу ни одно грубое слово больше никому не проходит даром. Отец лично добивался того, чтобы алгоритмы, анализирующие лексикон человека, не просто маркировали агрессивные слова, но и учились читать между строк – использовали психологические и психолингвистические аналитические платформы. Плюс – считывали через биочасы и кончики пальцев давление, температуру и прочие кожно-гальванические реакции в момент употребления человеком тех или иных слов. В итоге Система научилась узнавать намерения преступника раньше, чем он сам!

Это была гигантская работа. Отец и дядя Леня были награждены орденами «За особые заслуги перед Обществом абсолютной Свободы» первой степени.

Помню вечер, когда они пришли с орденами на груди, мама суетилась и накрывала на стол, а они сидели рядом и молчали. Труд всей их жизни был завершен, мечты сбылись, и им было нечего больше друг другу сказать. Идеальная система контроля была создана, отлажена и запущена в мировом масштабе.

Дядя Леня после этого исчез, я больше его никогда не видела. А отец запил.

В восемнадцать лет я закончила Свободную школу и сдала ЕРЭ (единый рейтинг-экзамен) на восемь целых девяносто восемь сотых балла. Система оценила меня очень неплохо – особенно если учесть, что мой ближайший родственник пил и вел себя неадекватно. Правильное поведение в Сети и регулярное участие в Системных программах позволили мне поднять баллы до девяти, а потом и до десяти. Но на десятке я застряла. До престижных двенадцати мне вечно чего-то не хватало.

– Почему они могут, а я нет? Какое-то во мне «недо»… – понуро размышляла я, разглядывая в Универсуме жгуче красивые профили знакомых двенадцатибалльниц, успешно переехавших в зону А.

Мама считала, что во всем виноват отец.

Жить десятибалльницей вполне себе было можно, но, конечно, не на очень широкую ногу. Я имела право на желтый цвет профиля в Универсуме, на органические продукты, но в целом качество жизни мне полагалось гораздо скромнее, чем двенадцатибалльникам. Жить, например, я могла только в зоне В, не выше. А это значило, что приличные климат, вода и воздух, так же как безболезненная ВИП-косметология и биобижутерия премиум-класса тоже пока были недоступны. Я утешалась тем, что, например, у восьмибалльников не было и того, они носили, ели и пили сплошь дешевую синтетику, а жить могли только в непрестижных регионах – на запад дальше Уральского хребта вход им был заказан.

Я жила с родителями – так было экономнее и добавляло четверть балла в рамках Программы поддержки пожилых людей.

Однажды мама отвела меня на кухню и сказала, что нам нужно серьезно поговорить. Я догадывалась, о чем. Папино состояние в последние дни и огромные темные круги вокруг маминых глаз. Двух тем для серьезного разговора у нас быть не могло. Так и оказалось.

– Дочка, пора принимать решение, – мама теребила пластиковый ремешок биочасов, было видно, что этот разговор дается ей тяжело. – Ситуация сложилась так, что… В общем, мне нужно выбирать между тобой и им. И я выбрала.

Отец окончательно все испортил. Ладно бы он просто пил, болел и сквернословил, как раньше. Мамина подруга-врач со связями в эмиссариате уже много лет позволяла нашей семье успешно лавировать, не выходя за рамки зоны В. Так оно продолжалось бы и дальше, если бы позавчера отец не начал методично и ежечасно ругать Систему. В самых отборных выражениях. Он говорил, что мы построили не общество свободы, а общество подавления. Что это фарисейство и лицемерие. Что все это нужно разрушить и вернуться к тому, с чего начали. Что зря он тогда Леньку слушал… При этом он мучительно кашлял, а вчера мама заметила на его носовом платке кровь.

Личный батин рейтинг, понятное дело, падал каждые сутки – перезагрузка профиля происходила в полночь. Мы разговаривали в 23.45. На этот момент рейтинг моего отца, оказывается, составлял уже три балла. Я ужаснулась. Плохо дело.

– Через пятнадцать минут мы можем увидеть все что угодно, – шептала мама, комкая скатерть. – Выход у нас только один…

Я понимала, о чем она говорит. Если рейтинг члена семьи резко падает – Система дает трое суток на исправление. Если член семьи не исправился – рейтинг всех остальных понижается до его уровня. Либо семья может отказаться от такого родственника, официально уведомив эмиссариат. Батя исправляться не собирался – о чем свидетельствовал доносившийся из его комнаты поток пьяной брани в адрес Системы. Которая, как известно, нас защищала, кормила и сохраняла в целости и здравии.

Мама снова заплакала насчет «этого придурка», который сломал ей всю жизнь. В общем-то, она была права. Если нас понизят до батиного трехбалльного уровня – зоны D – это означает переезд за две тысячи километров в промышленный район с отравленным воздухом. О любимом органическом кофе и йогурте из настоящего молока, который так любит моя худенькая, вечно мучающаяся гастритом мама, можно забыть навсегда. Как и о подругах, которые сейчас как ошпаренные выскакивали из маминых СС-друзей в Универсуме, видя, как грозно валится рейтинг ее мужа.

– Сучки, – оценила их мама, вытирая слезы. – Но главное-то, главное – ты!

Это тоже была правда. Если я попаду в зону D, я могу практически навсегда забыть о приличном замужестве и вообще о нормальном будущем.

В 23.58 мамин палец с безупречным маникюром нажал кнопку «отправить» под «Уведомлением о расторжении родственных связей» на имя эмиссара. В полночь батины биочасы показали два балла. Мы успели.

В зоне B отец больше находиться не мог. Утром прибыл беспилотник с сотрудниками эмиссариата. Мать старалась, чтобы я этого не видела, я и не хотела смотреть, но как-то само вышло: помятого, грязного и похмельного, моего отца во дворе запихивали в салон беспилотника. Собрались соседи. Я смотрела на него, испытывая законное отвращение, и вдруг в памяти всплыло, как он водил меня за руку в школу. Не знаю, почему я вспомнила. Он шел рядом со мной, статный, красивый, в идеально выглаженной белой рубашке, на него весело посматривали соседки, а я страшно гордилась новеньким орденом на его груди… В тот момент, когда я это вспомнила, отец поднял голову, и мы встретились глазами. Больше я его никогда не видела и понятия не имею, что с ним стало. Его должны были отвезти в зону Е, куда-то на юго-запад за пределы Московии, – согласно его двум баллам. Что там делали с людьми – я не знала. В голову не приходило, что нужно бы знать…

Как из-под земли рядом с мамой выросла тетка-эмиссар, чтобы зачитать обычную в этих случаях благодарность за «сохранение базовых ценностей общества абсолютной Свободы». Закончив зачитывать официальный текст, эмиссар от себя поблагодарила нас за гражданскую позицию и подтвердила прежние девять маминых и десять моих баллов. Мы могли выдохнуть.

…«Пилик-пилик!» – сигнал биочасов прервал мои воспоминания. Я вздрогнула, осознала, что по-прежнему сижу на скамейке под зданием эмиссариата, тупо уставившись в одну точку, и с трудом заставила себя посмотреть на экран биочасов. Небесная благодать, это пока не мама. Это уведомление о температуре тела – 37,3. Скребь Небесная, еще и простуда начинается…

Удивительно, что мать не звонит – наверное, просто еще не заглядывала в мой профиль. И, хвала Небу, пока не звонит Тим.

Я вспомнила про Тима, и мне стало бесконечно стыдно. В сотый раз подведу этого бесконечно терпеливого ко мне человека. Как мне теперь смотреть ему в глаза…

«Ты такая же, как я, только похуже немного», – с такой эсэмэски когда-то начался наш роман. Сначала я обиделась, но потом поняла, что это он так заигрывает. Одиннадцатибалльник пишет десятибалльнице из самой зоны А. Это же явный виртуальный рывок за косичку! А я-то уж думала, что наши отношения закончены…

Хотя то, что было у нас в Московии, отношениями в полноценном смысле этого слова, наверное, назвать было нельзя. Мы немножко гуляли по осеннему золотому парку, немножко ходили в кафе, один раз подержались за руку и ни разу не целовались. Потом он уехал в зону А, и я думала, что на этом все кончено, но, оказывается, на этом как раз все только началось. У Тима появилось, что мне предложить.

Наша свадьба была скромной, в духе моды: я, Тим, представитель эмиссариата и родители с обеих сторон. По иронии судьбы мы сидели в том же ресторане, где когда-то отмечали мои первые биочасы. Только моего отца теперь с нами не было… Мама была довольна – Тим был молчалив, терпелив и добродушен, часто улыбался и не спорил по пустякам. Но главное, мы ждали, что Система поднимет мне баллы до уровня супруга, мой тренд был положительным, и все, казалось бы, шло именно к этому.

Прямую трансляцию нашего брака в Универсуме было не видно из-под лавины виртуальных сердечек, подружки подружек писали Тиму дифирамбы и наперебой добавлялись ко мне в СС-друзья.

Однако все вышло не совсем так, как мы рассчитывали. Точнее, совсем не так. На третий день после свадьбы оказалось, что мой рейтинг остался прежним, а вот у Тима пропал один пункт. Он снова стал десятибалльником. Видимо, что-то в браке со мной насторожило Систему, несмотря на мой положительный тренд.

Мы написали апелляцию в эмиссариат, просили пересмотреть наши ментальные скрининги, но без толку, цифры остались те же.

Я уверена была, что все это сильно ударит по самолюбию Тима и по нашим отношениям. Почти все А-друзья удалились из его окружения, чтобы не портить себе статус. На работе его сняли с проекта и перевели на другой, попроще (хвала Небу, что не тронули зарплату и должность). Но самое ужасное, что ему пришлось оставить свои только что отремонтированные апартаменты в зоне А, в чистейшем климате на берегу моря, и вернуться в зону В, в Московию, откуда он так успешно недавно вырвался. Я ходила, втянув голову в плечи, чувствовала себя страшно виноватой и боялась смотреть ему в глаза.

– Лара, посмотри на меня, – сказал он на десятый день после свадьбы, распаковав последний контейнер с вещами.

Я молчала и отворачивалась.

– Посмотри на меня, сядь рядом и дай мне руку.

Я повиновалась, чувствуя, что подбородок начинает предательски дрожать. Тим обнял меня за плечи и погладил по голове.

– Дурочка, – сказал он ласково, – ну что ты плачешь, это же все ерунда, мы это с тобой поправим. Мне очень жаль, что пока не получается перевезти тебя в зону А, но мы это обязательно сделаем. Переедем на берег океана, снимем дом… У нас родится ребенок, и он будет дышать натуральным воздухом, я тебе обещаю.

Он не винил меня ни на полкрипта, представляете? Я разрыдалась.

Я начала стараться – записалась на все возможные программы по улучшению трендов, на тренинги позитивного мышления, на семинары по преодолению негативной эмоциональности и так далее. Кредиты я старалась платить за два-три дня до срока. Строго контролировала речь и поведение. Питалась и выполняла йога-комплекс строго по календарю «Телемеда». Я делала все для того, чтобы поднять баллы, – по крайней мере, в первые годы нашего брака. Тим тоже старался.

«Переехать в зону А, купить дом и воспитать сына», – такую общую позитивную цель мы указывали во всех программах, направленных на повышение рейтинга.

Двадцать четыре часа в сутки я чувствовала горячую благодарность к Тиму. Он совершил ради меня благородный поступок и баллом заплатил за это.

Смогла ли бы я пожертвовать рейтингом ради любви к нему? Если честно, не знаю. Ни с кем ниже своего уровня я вообще старалась не общаться. Да там и общаться-то было, честно говоря, особо не с кем.

От шести до восьми баллов шла зона С. Работающие обитатели Сибири, Зауралья, Дальнего Востока и Восточного Китая, спившиеся интеллектуалы, плохо воспитанные и малообразованные сотрудники доживающей свой век рыбно-мореходной индустрии. Эмиссары зоны В называли их «недолюди». «Недо» – потому что многие из них все-таки еще работали, принося Обществу абсолютной Свободы хоть какую-то пользу.

Баллом ниже шли и вовсе «нелюди»: бесполезные члены общества, не производящие никакой добавочной стоимости, умеющие только потреблять.

От трех до пяти баллов имел так называемый броветариат (забавное слово, видимо, образовавшееся от устаревшей аббревиатуры БПВ – «безработные прошлого века»). Люди, которые не вписались в научно-технический прогресс. Костяк броветариата составляли водители, пилоты, машинисты электропоездов, операторы башенных кранов, разнорабочие и прочий люд, лишившийся работы после Первой беспилотной революции. Те, кто умел работать только руками. И бывшие мелкие банковские служащие, чьи обязанности гораздо лучше и быстрее выполняли программы. Они не имели права жить за пределами зоны D в Средней Азии. Неприятные термины «гетто» и «резервация», которыми одно время изобиловала пресса, Система перевела в разряд нежелательных после беспорядков, последовавших сразу после Первой беспилотной.

От одного до двух баллов составляли ЛВС – личности вне Свободы. Отбросы общества. Опустившиеся люди с отрицательными трендами. В детстве они меня тоже очень волновали (как будто заранее предчувствовала, Небесная скребь!), но учительница Рита Фаустовна объяснила, что воспитанным девочкам интересоваться такими вопросами неприлично. Меня же не беспокоит, например, куда деваются отбросы, которые я спускаю в канализацию. О них позаботятся специальные службы, это все, что мне нужно знать.

Ноль баллов существовал исключительно в виде страшных фиолетовых слухов и прочерка в школьной табличке номер один.

Интересно, что всего пятьдесят лет назад никакой Системы не было и в помине. Зон, биочасов и Универсума тоже. Люди пользовались Интернетом, тысячами приложений и – странная штука! – десятками пластиковых карточек. Одни карточки служили для начисления зарплаты, другие подходили для уплаты налогов и соцвзносов, третьи играли какие-то идентификационные роли. Были даже карточки для получения скидок в магазинах, причем каждый магазин выдавал свою отдельную карточку. Мне все это казалось нелепым, я хихикала и не верила, пока мать не залезла на антресоли, не достала поношенную косметичку и не вывалила мне на колени штук пятьдесят тех самых карточек.

«Все это было неудобно», – рассказывал отец и показывал мне маленький бумажный раритет под названием «паспорт» – прапрадедушку Единого идентификационного кода. Дипломы, медицинские страховки, права на недвижимость и автомобиль существовали по отдельности и тоже в бумажном виде, с ума сойти, как же предкам было неудобно!

«Всю эту информацию нужно было объединить, – продолжал отец. – Сначала в качестве эксперимента все персональные данные власти решили держать на так называемых личных чипах…» «На чем?» – перебивала я. «Ах, ну да, – спохватывался отец, – ты же не знаешь… Раньше мы не всю информацию хранили в Системе. Были флешки, диски, чипы, платы…» «Смартфоны забыл», – бурчала мать.

Я слушала родителей вполуха, но улавливала главное. Биочасы появились не сразу.

Сначала власти оцифровали и отменили все бумажные документы. Все счета и персональные данные человека было решено хранить в мобильных телефонах с уникальным номером. Но телефоны терялись, ломались, а хакеры нелегально подключались к ним и воровали информацию.

Тогда власти, наконец, догадались привязать весь массив персональных данных к Единому идентификационному коду и попробовали слить на новый внешний носитель. Отец показывал потрепанный артефакт со смешным названием «чип»: маленькая черная штучка размером не больше дюйма. Терялась она еще быстрее, чем телефон. Ее копию можно было хранить в Сети, но подавляющее большинство населения путалось в многочисленных логинах и кодах доступа, эмиссариаты были завалены жалобами и просьбами о восстановлении паролей и забиты скандалящими на эту тему пенсионерами.

Начали думать над тем, как сделать доступ к персональным данным максимально простым для владельца и максимально сложным – для злоумышленника.

Происходило это все в две тысячи двадцатые, биотехнологии были уже неплохо развиты, а конкурс на биофак МГУ в Московии был прямо-таки неприличным.

Чип вшили под кожу. Самым удобным местом, конечно, была внутренняя сторона запястья правой руки. Провел запястьем по любому транскодеру – и готово. Одним и тем же движением ты можешь оплатить налоги или коммунальные услуги, пройти через турникет метро, купить продукты в магазине, включить зажигание персонального автомобиля… Больше не нужно искать в сумочке пропуск, когда приходишь на работу. Все по мановению руки и очень удобно. Больше никаких бумажек и карточек.

Первые миллионы добровольцев с энтузиазмом тестировали новое изобретение, но тут кто-то вспомнил, что в Откровении Иоанна Богослова, последней и самой мистической книге Библии – именно начертание на правой руке, без которого «нельзя покупать и продавать», названо признаком скорого Апокалипсиса. Эсхатологическая паника, с наслаждением раздуваемая средствами массовой информации, вспыхнула и понеслась как лесной пожар. Стало ясно, что в таком виде население Систему не примет.

Тут-то и подняла голову биобижутерия.

Оказалось, что носителем идентификационного кода необязательно должен быть вшитый под кожу чип с отчетливым эсхатологическим душком. Это могут быть биочасы. Или биокольцо. Или биосерьги. Да хоть запонка на пупок. (Часы, конечно, удобнее, но если это оскорбляет чувства верующих – нет проблем, биоби-мастера изготовят все, что хотите.) Милая и прелестная вещица, элемент моды и престижа, которая может быть частью тела, а может – просто украшением. Может коммутироваться с биофизикой человека (это, конечно, дороже и престижнее, потому что предоставляет дополнительные медицинские возможности), а может и нет (дешевле и проще). Это зависело исключительно от желания хозяина и толщины его кошелька. И полностью соответствовало духу времени абсолютной Свободы.

Теперь уже трудно было понять, кто кого породил: Система биобижутерию или биобижутерия – Систему. Очевидно было лишь, что одно без другого существовать уже не могло.

Сейчас мои биочасы показывали пять баллов. Это означало, что если я не исправлю ситуацию за три дня – прилетит беспилотник, чтобы отвезти меня в зону D. К отравленному воздуху и ядерным отходам.

…«Пилик», – я снова вздрогнула на своей скамейке, и это снова была не мама. «Температура вашего тела – 37,6». Раздражают меня такие уведомления. Захочу проверить температуру – сама это сделаю, нечего напоминать каждые пять минут. Давно собираюсь переставить в Универсуме режим «контроль здоровья» – с «по умолчанию» на «по требованию», но все руки не доходят. Но почему мама не звонит?

Я полезла в Универсум посмотреть мамину геолокацию. Она была в центре города и не в Сети. «Жива хоть?» – в панике подумала я и быстро залезла в ее медицинский профиль. Хвала Небу, пульс в данный момент сто десять ударов в минуту. Многовато, но у нее всегда так. Или волнуется. Что она делает в центре?

В папке личных сообщений от нее ничего не было. Зато висело четыре новых письма. Корпорация «Телемед» вежливо уведомляла меня об ухудшении моего самочувствия, рекомендовала покой и обильное питье. Спасибо, без вас я бы не догадалась.

Банк прислал строгое письмо о прекращении обслуживания и необходимости погасить кредит в течение трех дней. Они там с ума совсем посходили, я теперь крипты где возьму?

Третье письмо было из эмиссариата. Соболезнующим тоном мне давались рекомендации по улучшению рейтинга (контроль над мыслями, позитив, правильное СС-поведение и прочий суповой набор, как называл это отец). В конце говорилось, что если я не добьюсь ощутимого результата в течение трех дней, то должна буду переехать в зону D, к людям соответствующего социального статуса.

А четвертое письмо было отправлено с неизвестного мне идентификационного кода. Отправитель не добавлялся ко мне в друзья, поэтому ни лица, ни профиля, ни рейтинга его я так и не увидела. Просто ник – некий Фил. И этот Фил был краток: «Добро пожаловать в отстой». Что ж, это хотя бы было по существу.

В профиле у меня исчезли все иконки доступных банков и магазинов. Значок «Биоби» побледнел и не откликался на нажатие. И удивительным образом почти вдвое сократилось количество друзей.

Да, но где же мама?

Я включила программу распознавания лиц и уточнила мамину геолокацию. Ага, вот она где. Системный храм в центре. Медитировать, значит, пошла. Вот и прекрасно. Во-первых, это ее успокаивает. Во-вторых, это значит, что у меня есть еще немного времени, чтобы что-то придумать…

«Пилим-пилим!» – биочасы запиликали на тон громче. И это был, к сожалению, не «Телемед» с уведомлением о температуре тела. Это был Тим.

– Ну что? – зазвучал в бионаушнике знакомый голос.

Я тяжело вздохнула. Он же видит, что.

– Тима, миленький, – начала я оправдываться, – прости меня, я все исправлю, я постараюсь, честное слово!..

– Заяц, – сказал Тим тревожно. – Этот вопрос надо срочно решать. Тебе дали три дня. Давай решим, как их провести с максимальной пользой.

Он, безусловно, был прав, но во мне шевельнулось раздражение. А он думает, я эти три дня как собираюсь провести? Завалиться на танцпол в зону А? Выдавать раздражение было нельзя.

– Хорошо, – сказала я кротко. – Давай решим, как правильно поступить.

В сущности, все произошедшее было чередой дурацких случайностей, я надеялась, что Тим это понимает. Я действительно опоздала с платежом по кредиту, но сделала это не из-за злого умысла, а из-за элементарной невнимательности – работала над сценарием и просто проморгала тот момент, когда стрелка часов перевалила за 20.00. А банковский день длился именно до двадцати часов.

Конечно, надо было просто отправить деньги немедленно – в банке увидели бы платеж утром. Или сделать это на следующий день утром, а потом поучаствовать в какой-нибудь благотворительной программе, чтобы поправить тренд, – именно так я и собиралась поступить.

Но на следующий день все опять пошло не так. До пяти утра я писала сценарий (да, там был этот Калигула, именно поэтому у меня такие запросы в Сети, неужели эмиссару не понятно?). А в восемь утра позвонил Валентин:

– Это ты что мне прислала? – спросил начальник.

Вопрос не предвещал ничего хорошего.

– Сценарий, – мрачно ответила я.

– Нет, ты мне прислала не сценарий. Ты мне прислала проходной текст, который может написать любой ломаный алгоритм. А мне нужен от тебя человеческий сценарий, поняла? Напомнить, зачем я тебя держу и сколько ты мне стоишь? На одну твою зарплату я могу купить два лицензионных алгоритма! Два! И они тут же окупятся!

Я вздохнула:

– Что не так со сценарием?

– Все не так, – голос Валентина как будто торжествовал. – Абсолютно все не так! Нет главного! Че-ло-ве-чес-ко-го!

Он говорил почти час: громко, образно, явно любуясь собой и звуком своего голоса. Странная вещь: пока начальник говорит, всегда кажется, что он сообщает очень важные и правильные вещи по существу дела. А когда разговор заканчивается, с трудом можно выделить из вышесказанного одну или две расплывчатые мысли.

– Нечто человеческое, Лара! Был такой писатель Мо-эм!..

Насколько же плохо шеф кре-департамента формулирует мысли! И как он вообще в начальники попал? Тогда я только начинала осознавать горькую для всех трудоголиков истину: качество работы к построению карьеры не имеет вообще никакого отношения.

Уставшая и расстроенная, я села переписывать сценарий: Валентин дал сутки на исправление текста и пригрозил штрафом. Кредит не то чтобы совсем вылетел у меня из головы, но на этом фоне как-то отодвинулся на второй план.

А вечером я поссорилась с Тимом.

Тема была все та же – ребенок. Два десятибалльника ребенка завести не могли. Ну то есть могли, конечно, в Обществе-то абсолютной Свободы, – но это означало слишком большие налоги. Вот когда мы станем одиннадцатибалльниками и переедем в зону А – будет совсем другое дело: налога на первого ребенка в зоне А вообще нет, напротив, там мы смогли бы даже претендовать на небольшое пособие. Но время шло, а наши рейтинги не повышались.

Почему ничего не меняется, несмотря на все усилия? Этот вопрос периодически поднимался за семейным ужином, но сегодня он встал особенно остро.

Крупные ссоры всегда начинаются безобидно. Мы болтали о том, как организовать мой приближающийся день рождения – тридцать лет как-никак.

– Давай закажем авиакар и слетаем в зону А, – предложил Тим. – В Дубае я знаю отличный ресторан. Я там раньше часто ужинал. Дорого, конечно, для не местных, но что поделаешь…

Я ощутила острый прилив злости. Наверное, просто оттого, что не выспалась.

– Давай ты больше не будешь жертвовать ради меня собой, а потом выставлять мне за это счет.

Говорить так, конечно, не следовало. За десять лет совместной жизни Тим ни разу не упрекнул меня за то, что переехал из зоны А. Он удивленно посмотрел на меня сквозь очки.

– А я и не выставляю никакой счет. Просто тебе исполняется тридцать лет. Юбилей как-никак. Я устал, и ты тоже, предлагаю нормально отметить и отвлечься заодно. И потом, заяц, надо что-то решать с ребенком. Остался год. Если ты за год не улучшишь СС-поведение и не подрастешь – мы выпадем из квоты по детям… А ребенок заявлен в нашем позитивном плане. Если мы не выполним план, это сильно испортит тренды.

Про ребенка ему не стоило сейчас говорить.

– А почему, собственно, это я должна улучшать СС? Это что, из-за меня одной рейтинг не растет?!

Эти слова я произнесла склочным тоном, и дальше последовала безобразная сцена, во время которой я, честно говоря, хватила через край: разбила две тарелки, закричала, а потом и вовсе кинулась на Тима с кулаками…

Потом еще дня два мы выясняли отношения в Универсуме: я то блокировала Тима, то разблокировала, срочно требовала меня набрать и не отвечала на вызовы, плакала и обильно поливала слезами биочасы – вела себя неадекватно, что уж говорить, Система за такое здорово понижает тренды.

Только на третий день я сдала, наконец, Валентину сценарий и бурно помирилась с Тимом на любимом нашем диване в прихожей. Отдыхая после примирения, мы шутили и баловались, как дети. Тим весь был покрыт родинками, и я, схватив раритетный маркер – мамин подарок, – стала рисовать у него на груди и плечах, соединяя родинки в узоры созвездий. Он смеялся и отбивался, а потом вдруг спросил:

– Зайчик, а ты кредит оплатила?

Я перепугалась. Точно! Кредит, скребать его! Я бросила маркер и немедленно отправила деньги.

Это было последнее воскресенье месяца – день, когда Тиму нужно было показываться в локальном офисе – он быстро выпил кофе и ушел. А я решила нормально позавтракать – строго в соответствии с рекомендациями «Телемеда» – йогуртовое суфле, красная рыба на пару и свежевыжатый сок. Рыбы дома не было. Я зашла в приложение органической еды, отыскала привычные кнопки «продукты на дом» и «лосось органический». И вдруг увидела надпись: «Этот продукт на вашем уровне недоступен».

Я вошла в Универсум и не поверила своим глазам. Семь баллов. Зеленая рамка профиля. Не может быть.

…То же самое твердил мне сейчас в бионаушнике голос Тима:

– Заяц, это не может быть серьезной проблемой. Из-за одной просрочки такого не бывает. Ты раньше всегда вовремя платила кредиты. У тебя есть человеческая работа. Ну поссорились, покричали – с кем не бывает? Да, проучила тебя Система, надо быть сдержаннее. Теперь надо просто подобрать программу исправления ситуации. О!

– Что?

– Поговори-ка с Валентином, – предложил Тим. – У него есть связи в эмиссариате, я знаю. Может, рекомендацию даст или еще что-то…

Мы работали в одной корпорации, Тим знал Валентина и его возможности.

Я согласилась и набрала начальника. На звонок Валентин, конечно же, не ответил. Нужно было ехать в офис. Я нажала на кнопку вызова авто – как раз из-за угла неторопливо показывался симпатичный беленький и совершенно пустой беспилотник, обычно меня возили такие. Я уж было поднялась со скамейки, но авто, не замедлив скорость и не моргнув фарой, прошмыгнуло мимо. Я уставилась на биочасы. А, ну конечно: «На вашем уровне этот вид транспорта недоступен». Погружаться в прелести общественной транспортной сети мне сейчас не хотелось. Тем более что офис «Х-Видения» находился относительно недалеко от районного эмиссариата.

Впервые за многие годы я пошла по городу пешком. Странное это было чувство. Пешеходы у нас по городу не ходят. Для пешеходов есть парки, прогулочные зоны. Я понимала, что выгляжу нелепо, и старалась идти быстро. Сверкающее здание было видно издалека.

Компания «Х-Видение» (полное наименование «Свободное Общественное Х-Видение» – произносить надо было именно «Икс-видение») была компанией-гигантом. Отец называл ее телевизионной компанией-монополистом, но он был безнадежно старомоден – так же, как сами эти слова: «монополия» и «телевидение».

«Х-Видение» производило самую разношерстную аудиовизуальную продукцию: девяносто процентов всего, что выводилось на внешние и внутренние аудиовизуальные панели в этой части света, было продукцией «Х-Видения».

Я трудилась сценаристом сектора драмы отдела реальных историй кре-департамента.

«Страшное, тяжелое, все, от чего слезы и мурашки по коже, это к вам, – объяснял нам на Свободных тактических сессиях Валентин, начальник кре-депа. – И вы мне тут не жалуйтесь на жизнь! А целуйте ноги гуманитарщикам за то, что у вас вообще есть работа».

Валентин говорил чистую правду. Получить работу, будучи человеком, было не так-то просто.

Первая беспилотная революция тридцать лет назад лишила работы миллионы водителей, пекарей и банковских клерков по всему миру. Представители творческой интеллигенции – писатели, сценаристы, журналисты – смотрели на это, горестно вздыхали, писали пронзительные статьи насчет глобальных цивилизационных изменений, а в перерывах за чашечкой биокапучино сокрушались о судьбах «простого человека». А вскоре Вторая беспилотная революция добралась и до интеллигенции.

Оказалось, что программы пишут горестные статьи о судьбе человечества ничуть не хуже, чем пекут булочки и водят автомобили. Огромную часть творческих работ алгоритмы научились выполнять не хуже людей, и при этом совершенно бесплатно. Приложение «Ре-райт» сочиняло типовые тексты ровно так же, как писали их последние пару десятков лет так называемые «профессиональные копирайтеры». (Тесты Тьюринга были пройдены со свистом – невозможно было отличить текст, созданный алгоритмом, от текста, написанного человеком.) Да ладно тексты! С газетными статьями, сценариями телепрограмм, документальных фильмов и сериалов приложения справлялись на отлично. Газеты, издательские дома, теле– и кинокомпании – как транспортные концерны и банки за десять лет до этого – охотно отказались от живых работников и перешли на услуги приложений.

Безработица грозила стать глобальной, но тут очень вовремя наступило Общество абсолютной Свободы, провозгласившее главными ценностями Свободу, Доверие и Открытость. Эти прекрасные категории закрепили во Всеобщей Конституции законное право человека на Свободу от работы. Ну а дальше требовалось только одно – помочь человеку получить от законной Свободы максимум наслаждения. Ибо что еще делать со Свободой, современные философы – даже подгоняемые наступающими им на пятки алгоритмами, – придумать не могли.

Определенных достижений Единое координационное правительство все-таки добилось, чего бы там батя ни говорил. Во-первых, на Земле наконец-то сократилось население – а ведь этого не удавалось добиться ни одному правительству за всю историю человечества. Во-вторых, был достигнут баланс между экономикой и Системой: люди получали социальные пособия согласно баллам рейтинга, а биогастрономия позволяла держать миллиарды безработных в полуголодном, но относительно спокойном состоянии – безо всех этих традиционных ужасов начала века типа голода в Африке. В-третьих, все это было окрашено в безупречные морально-нравственные тона.

По всему миру цвели сотни гуманитарных концепций, программ и организаций по защите и поддержке людей. Людей от машин защищали так рьяно, что в противовес этим движениям пришлось создавать встречные течения, которые настаивали на наличии у приложений и алгоритмов личности – тоже нуждающейся в защите.

В Европейском секторе – гуманитарном центре Свободного мира – уже голосовали за проекты законов о защите искусственного интеллекта от людей. Это было прекрасно. Общество абсолютной Свободы не лгало и предоставляло свободу всем – даже алгоритмам.

В творческом мире людей тихая паника сменилась раздражением, разложением, декадансом и прочими сумерками богов. Из пишущих людей при работе сумели остаться от силы процентов десять. В основном, благодаря «Межправительственной гуманитарной программе поддержки людей» – по которой, кстати, трудоустроилась и я, причем именно наличие гуманитарной программы в профиле когда-то добавило один балл к моей девятибалльной истории успеха.

Правда, была одна проблема. Одна вещь, которую приложения делать не умели, и алгоритмизировать которую не удавалось. Программисты, элита земного шара, бились над проблемой уже не один десяток лет, но воз, как говорится, стоял и ныне там. Талант. Приложения не умели быть талантливыми.

Впрочем, поможет ли мне сейчас талант – я не имела ни малейшего понятия. На рынке труда люди плохо выдерживали конкуренцию…

Тяжелая стеклянная дверь медленно подалась мне навстречу. Я пересекла порог и в очередной раз поразилась тому, что в огромном сверкающем холле «Х-Видения» только один турникет. Неизбежно скапливается очередь. Хотя ходить на работу каждый день давно не принято – все работают по домам – все равно у турникета всегда люди. Счастливчики, которых выбрала гуманитарная программа поддержки. Приходят периодически. То вопрос редактору задать, то рейтинг обсудить, то просто почувствовать себя десятибалльником в обществе живых, себе подобных.

Глядя на эту цветную очередь, я подумала, что с турникетом это они придумали нарочно. Пудрить населению мозги – и так донельзя запудренные. Со стороны-то кажется, что людей работает много – ну раз очередь стоит. А реально в нашем отделе пять человек. А он чуть не самый крупный во всем кре-департаменте.

Я вздрогнула: вот за такие мысли, видимо, и ругала меня эмиссар сегодня утром. Как-то эти мысли, очевидно, пролезают из подсознания в тексты и сетевое поведение – правильно говорят, Система видит все. Я почти подошла к турникету, оставалось человек пять или шесть.

– Доступ разрешен.

– Доступ разрешен.

– Доступ разрешен.

Вот опять-таки, зачем они это придумали? Молча турникет пропустить человека не может? Зачем это сопровождать дурацким голосом? Ох, права эмиссар, права, – тревожные и агрессивные мысли в моей голове явно превалировали… Последний человек передо мной прошел, но я не могла заставить себя приложить биочасы к транскодеру.

– Девушка! – послышался сзади раздраженный голос. – Вы проходите или что?

Я решилась. Вместо милого пиликанья, с которым турникет обычно пропускал людей, раздался резкий неприятный сигнал.

– Доступ запрещен!

Сзади напирали, в очереди нарастал гул.

– Охрана! – раздался визгливый женский голос. – У нас тут пятибалльница пытается пролезть! Здесь все еще зона В, или я что-то путаю?

– Вы вообще куда смотрите?! – поддержал резкий мужской дискант. – У вас «Х-Видение» или что? Я жалобу напишу! Я ребенка на экскурсию привел, а у вас такое!..

– Как такие по городу вообще ходят, – подлил масла в огонь старческий тембр. – Сидели б там у себя.

Мои уши горели. Из-за светящегося пластикового нимба с названием компании показался охранник. Неторопливо подошел к очереди. Пустыми прозрачными глазами прошелся по лицам.

– Пожалуйста, – прошептала я, умоляюще сложив на груди руки, – позовите моего начальника…

Валентин спустился через полчаса. Свежий, благоухающий, веселый и прекрасно одетый. Спорт, безупречно ровный загар, двенадцать баллов, только положительные тренды и воздух класса А – это сразу было видно. Он должен был работать в зоне А, но согласился жить в В – и получал за это неплохую прибавку к зарплате.

– Лаааарочка! Ну что же это такое? – Валентин, дружелюбно улыбаясь, развел руки в стороны, и я с трудом подавила в себе желание разрыдаться и броситься ему на шею. – Пойдем, душенька, пойдем. А плакать неет, мы не буудем, ни в коем случае.

Он отвел меня в кафе и заказал антистрессовый коктейль. Секунд десять ушло у него на то, чтобы, не сходя с места, расплатиться за коктейль при помощи дико дорогих биочасов. Я следила за ним исподлобья.

Красив он был, гад, – высокий брюнет, длинные волосы, зеленые глаза – когда-то в самом начале он очень мне нравился. Да что уж там, первые недели работы в кре-депе я была в него страстно влюблена. Кстати, как и все без исключения сотрудники обоих полов и сорока восьми сексуальных статусов (собственный статус Валентин от подчиненных тщательно скрывал). Среда – день планерок – называлась у нас Валентинов день. Я каждый раз с трепетом ждала среды.

Но влюбленность – такое состояние, которое всегда ищет чего-то большего. Как следователь, пристрастный к своему объекту, ищет улик и доказательств вины или невиновности, так и я страстно следила за начальником, но в какой-то момент поняла, что искать там нечего. Он красив. Он положителен. Он двенадцатибалльник. И все. Под ровным загаром Валентина не скрывалось ничего, кроме страстного желания как можно дольше сохранить двенадцатибалльное положение, а если удастся – пролезть в тринадцатибалльники и как-то подобраться к программам по продлению жизни. Ничего больше его не интересовало, и поэтому жить рядом с ним оказалось смертельно скучно. Сейчас, впрочем, от этого самодовольного индюка («Небо, сделай так, чтобы Система все-таки не умела читать мысли!») зависела моя судьба.

Дракей привез коктейль.

– Ну, душа моя, что случилось? – Валентин ласково и сочувственно улыбался, демонстрируя восхитительные достижения двенадцатибалльной стоматологии.

Я вздохнула. Он ведь прекрасно знает, что случилось. Отчет о катастрофическом падении моего рейтинга, конечно, был автоматически сформирован и уже упал ему на рабочую почту. И спустился он только через полчаса после скандала у турникета – потому что принимал решение на мой счет и согласовывал с вышестоящим начальством. Моя судьба была уже определена, и приговор вынесен и подписан. Мы оба это знали. И знали также, что даром он мне приговор не огласит. Сначала вымотает всю душу.

Я начала рассказывать про кредит и ссору. Валентин слушал невнимательно и перебил уже через минуту.

– Ларочка, я всегда тебе говорил: есть у тебя одна глобальная проблема. Вот это твое вечное «недо». Вот почему ты никогда не была ни двенадцати-, ни одиннадцатибалльником?

Валентин держал драматическую паузу, глядя в упор. Я молчала.

– Потому что у тебя низкая самооценка. Ты сама себя низко ценишь, а Система – это зеркало, твое отражение, поняла?

Я кивнула. Чего же тут непонятного.

– Система понизила тебя не за ссору и кредит. Хотя и за это тоже, конечно. Но главное: Система понизила тебя за то, что происходит у тебя в подсознании. А в подсознании у тебя – бардак.

В моей душе слабо шевельнулась надежда. А вдруг он все-таки поможет?..

– Мое подсознание принадлежит только мне. Система не может туда заглянуть…

– Э, нет, голубушка, ошибаешься.

Валентин встал, откинул волосы со лба и гордо прошелся по кафе. Он любил поучать, и сейчас был явно в ударе.

– Твое подсознание Система знает очень хорошо. Так же, как подсознание каждого из нас. И, заметь, это единственный гарант стабильности общества, в котором мы живем. Куда делись все ужасы прошлого века? Все эти нацизмы и терроризмы? Нету их. А почему? Потому что преступные намерения человека становятся известны системе задолго ДО того, как он их привел в исполнение!

– Ну не все, – сказала я, лишь бы что сказать.

– Почти все, сама отлично знаешь! Пси-анализ произносимых и написанных тобою текстов Система производит? Еще как. На тысячах аналитических платформ. Температуру, давление, сердцебиение через биочасы считывает? Да. Сопоставляет первое и второе? Конечно. То есть Система знает, что ты на самом деле чувствуешь, когда говоришь слово «Свобода». Она знает о тебе все.

Я терпеть не могла такие разговоры. Если честно, мне не очень нравилось, что Система знает обо мне все. Системе я, наверное, не очень нравилась тоже.

– Кого ты пытаешься обмануть? – продолжал петь Валентин. – Самое совершенное достижение цивилизации за всю историю человечества?

– Да я не обма…

– Система – абсолютно справедлива, пойми. Она так устроена и просто не может быть иной. Баллы рейтинга распределяются идеально честно. Согласно всего лишь поведению человека. По-ве-де-ни-ю, слышишь? Система любит всех и доверяет всем без исключения. Веди себя согласно нормам и принципам абсолютной Свободы, и все будет хорошо.

– Да я же веду…

– Тогда рейтинг почему такой? Взять вот для примера меня и тебя. Мои двенадцать баллов и твои… Сколько у тебя сейчас?

Валентин явно прекрасно знал, сколько у меня баллов.

– Пять.

Шеф делано вздохнул и покачал головой.

– Ну и что мне с тобой делать? Что? Вот скажи?

– Валь… Пожалуйста… Ты мог бы мне помочь?

– Конечно, душа моя. Конечно. Для этого я здесь. Знаешь, – он откинул волосы со лба, – ты мне всегда нравилась. Подожди, не благодари. И хотя ты пишешь не сильно лучше, чем алгоритмы, я всегда был против того, чтобы тебя сократить. Хотя мысли такие начальство высказывало, скрывать не буду. Но! Что-то в тебе есть. Что-то человеческое. В наше время мы, люди, должны ценить друг друга…

В этом духе он мог продолжать бесконечно.

– Валя, ты ведь не уволишь меня… мммм, прости, не оСвободишь?

– Я сделаю то, что пойдет тебе во благо. – Валентин накрыл своей ладонью мою (точь-в-точь как эмиссар, их всех учат этому, что ли?). – Ты не будешь работать. Я понял, что именно тебе вредит – твоя работа. Сектор драмы, который вынуждает тебя формировать определенный образ мыслей. Профдеформация, психика не выдерживает, я встречал такое раньше. Как только ты перестанешь работать – тебе сразу полегчает.

– Но как только ты меня оСвободишь, рейтинг еще упадет!

– Конечно! Он и не может не упасть! Зато потом, потом – все наладится! Вот и не надо, не надо мне тут слез и всяких глаз на мокром месте! Свобода от работы – одно из главных достижений нашего общества. Это благо! Другая прыгала бы до потолка от счастья.

– Но я же тогда не смогу завести ребенка…

– Пфф… Средневековье какое-то. Ларочка, знаешь, этот разговор начинает мне надоедать. Я тут бьюсь, трачу на тебя время, а тебе все мало, ты все хнычешь и недовольна. Вот еще одно прямое доказательство: рейтинг тебе понизили совершенно справедливо! С такими негативными мыслями, конечно, только так и будет. Все! Марш домой спать! Сон, физкультура, позитив – и не успеешь оглянуться, как переедешь ко мне в зону А.

Я добралась до дома и долго рыдала на руках у Тима.

Вечером биочасы написали мне 38,4 градуса по Цельсию, уведомили о растущем кровяном давлении и робко предложили дешевый противовирус, аспирин и валерьянку – согласно моему новому рейтингу ничего приличнее мне, видимо, уже не полагалось. Когда я нарыдалась досыта, меня начал бить кашель, и Тим решил, что идея с аспирином вовсе не плоха. В домашней аптечке совершенно ничего не было, мы сообщили об этом Универсуму, и уже через семь минут на пороге нашей квартиры сидел аптечный дрон, под брюхом которого помещалась экстренная медицинская заправка. Мы прикрепили капсулу заправки к входному разъему биочасов. Микроскопические множественные шипы под браслетом ненадолго впились мне в кожу, чтобы ввести лекарство. Кашель вскоре утих, температура спала, я успокоилась и уснула.

В полночь, когда обновился статус, мои биочасы показали четыре балла рейтинга. Тим оставался десятибалльником. У меня было еще двое суток.

Глава 2

Четыре

Утро началось с рыдающей мамы. Сдержать ее было так же невозможно, как ураган или ливень. Она ворвалась в апартаменты и принялась осыпать меня упреками, жалобами и слезами. Вела себя так, будто я вот-вот умру. Очень некстати у меня снова поднялась температура.

– Ты еще и болеешь! Вот как же так можно!

Мы начали обсуждать, что теперь делать. То есть обсуждали Тим с мамой, причем на повышенных тонах, а мне не давали вставить и слова. Тим предлагал срочно подключить меня к самой дорогой программе по улучшению рейтинга, на которую только хватит денег. А мама считала, что времени слишком мало, и требовала экстраординарных мер: например, прорваться на прием к Координатору зоны В и «все ему объяснить». Тим рассердился и сказал, что он предлагает реальные вещи, а мамины идеи оторваны от жизни. А мама ответила, что ему, Тиму, лишь бы ничего не делать и ничем себя любимого не тревожить. Они поссорились, и Тим ушел, аккуратно прикрыв за собой дверь и пожелав Маргарите Степановне успешно самой решить судьбу дочери, «раз она такая умная».

Как только он перешагнул порог, мама подсела поближе и заговорила горячим шепотом:

– Он откажется от тебя! Откажется, вот увидишь.

– Мама, ты зачем это говоришь?

– Вот увидишь, так и будет!

Мне категорически не нравился этот разговор, но я сдерживалась – помнила, что Система видит и слышит меня. И, конечно, в эти дни кризиса она наблюдает за мной внимательно.

– Мамочка, не надо так говорить, все будет хорошо.

– Зачем ему твои проблемы? У него прекрасная работа, статус. Он еще молод.

– Мама, не надо.

– Он может найти себе другую женщину и использовать квоту на ребенка!

– И что!!! Теперь!!! Мне!!! Делать?! – заорала я неожиданно для самой себя. – Что я могу поделать в этой ситуации??? Когда ты предавала отца, он мог как-то этому помешать???

Мама расплакалась, закрыв лицо руками, а я очень жалела, что сорвалась.

* * *

Мама была женщиной несчастной. В личной жизни ей никогда не везло. Наверное, поэтому она всегда подозревала Тима в чем-то нехорошем. Это было взаимно, Тим тещу тоже не любил. Но, в отличие от мамы, он своей неприязни никогда открыто не показывал, – что серьезно добавляло ему очков в моих глазах. А вот мама временами действительно бывала невыносима. Коронной ее фразой было выражение: «Мужчина – всегда враг!» Мне она твердила: «Запомни! Никому из них верить нельзя».

Мужчин в маминой жизни было двое, и они, надо признать, сделали все от них зависящее, чтобы оставить в ее сердце незаживающие гноящиеся раны.

Первым постарался отец.

Они тогда были студентами. Учились на соседних кафедрах: мама на нейролингвиста, отец – на программиста. Батя был звездой своей кафедры, правда, с приставкой «анти». Знания давались ему легко, но интересовался он далеко не всеми предметами, а усилия прилагал только к тому, что ему действительно нравилось. Поэтому средний балл отца всегда оставлял желать лучшего. К тому же он был цифровым хулиганом.

Факультету принадлежал примитивный ИМ – искусственный мозг, именовавшийся в простонародье Имусиком. Он использовался в учебных целях. Студенты, в зависимости от специальности, писали для мозга программы или обучали его, генерировали эмоции, разрабатывали искусственную интуицию или просто копались в кишочках нейронной сети. А батя хулиганил. Он повадился ходить к мозгу по ночам, и каждый раз наутро Имусик выдавал что-нибудь эдакое.

Однажды за ночь он так здорово научился ругаться матом, что пришедшие с утра к мозгу нейролингвисты, люди в общем-то опытные, признались, что таких выражений не смогли бы составить даже они. Потом отец переобучил мозг – заставил его думать, что профессор – это стул, а стул – это профессор. Демонстрационная лекция о принципах распознавания объектов началась под гомерический хохот студентов и в итоге была сорвана. А потом Имусик взломал Универсум-профиль декана и от его имени разослал всем сотрудницам института письма с непристойными предложениями. Это было последней каплей. Как мой отец ни хорохорился, как ни пытался доказать, что занимался с мозгом исключительно в научных целях, а Имусик саморазвился до такой степени, что начал проявлять самостоятельность, граничащую с непослушанием, что вообще-то является достижением, – даром ему это не прошло. Отца на год отстранили от учебы, сильно понизили рейтинг, и восстановили потом с огромным трудом и огромным штрафом. Понятно, что на факультете о моем будущем отце слагались легенды.

Мама тогда гордо носила роговые очки с толстыми стеклами и негласный статус главной надежды отечественной нейролингвистики. Она, как и все, много слышала о подвигах Феди Смирнова, но столкнулась с ним только после его восстановления на кафедре. Произошло это, что интересно, при непосредственном участии все того же бедолаги Имусика, которого мой отец заставил имитировать влюбленность.

Мама ходила к мозгу раз в неделю, по записи, ее задачей было расширение эмоционального вокабуляра искусственного интеллекта. Однажды она пропустила встречу, и через неделю Имусик начал рассказывать ей, что скучал. Во время последующих встреч он широко развил эту тему: говорил, что вспоминает ее слова. Голос. Взгляд. Интонации. Волосы. Коленки… На коленках-то они с отцом и прокололись. Мама, которая уже записалась к декану с сенсационным докладом о новых способах развить эмоциональность искусственного мозга, – заподозрила неладное, приперла Имусика к виртуальной стенке и выбила из него признательные показания. Чем вообще-то спасла отца – во второй раз его бы уже не простили.

Круглая отличница и хулиган-троечник, овеянный лихой славой, – эти двое были созданы друг для друга. Мама была милой, строгой и во всех смыслах правильной девушкой. Этой-то «правильности» отцу как раз и не хватало.

Мамина родня была категорически против их брака. Бабушка ругалась не хуже Имусика, поскольку совершенно не верила в батины перспективы, и жестко поставила дочь перед выбором: или родная семья, или «этот придурок». Мама выбрала «придурка» – возможно, просто из духа противоречия. Она разорвала все отношения с родителями, родила меня и первые десять лет думала, что поступила правильно. Отец бросил Имусика и прочие шалости, взялся за ум, закончил универ с отличием и уверенно пошел вверх по карьерной лестнице. Штаб главных программистов Системы, двенадцать баллов, зона А, орден, – все шло просто великолепно.

Десять лет мама была счастлива. А потом началось…

Первое время мама была уверена, что отцовская хандра – явление временное. «Кризис среднего возраста, – говорила она, – одно большое дело закончил, найдет себе новое и снова увлечется». Но время шло, и становилось ясно, что никакое новое дело отца не интересует, а старое он проклял раз и навсегда. На пике карьеры отец решительно бросил работу, начал пить и терять баллы. Сначала мама возила его по курортам и психологам, выпаивала успокоительным, жалела. Часами разговаривала с ним. Утешала. Убеждала, что раз нет больше интереса к старой профессии, значит надо найти новую. Уговаривала красиво уйти на покой. Заняться хозяйством. Собой. Ребенком, наконец. Саморазвитием. Отец ничего не хотел. Баллы падали.

Потом мама плакала и просила пожалеть хотя бы нас. Это действовало еще хуже, чем утешения, отец впадал в болезненное раздражение и запирался в комнате. Баллы падали.

В конце концов они вообще перестали разговаривать. Стало ясно, что ни блистательный программист Федор Смирнов, ни цифровой хулиган Федька уже не вернутся. Отец стал другим человеком. Полностью утратившим интерес к жизни.

Необходимость держаться в зоне А, зарабатывать крипты, вести хозяйство, выводить в люди меня – все это тяжким грузом легло на мамины отнюдь не самые сильные плечи. Мама в отчаянии обратилась за помощью даже к бабушке – но ничего кроме: «А я тебе говорила!» – естественно, не получила.

Рейтинг отца упал до семи, мамин до девяти. Размахивая мужниным орденом первой степени, мама еле-еле выбила разрешение переехать в зону В, а не в С, как того вообще-то теперь заслуживал отец. Она преподавала в трех институтах, брала работу на дом и дополнительную нагрузку на выходные. Папа лежал на диване и пил. Мама рвала жилы, блекла, худела и часто болела. Корпорация «Телемедицина» официально предупреждала ее о повышающихся рисках онкологии и инфаркта, специалисты «Телемеда» настоятельно рекомендовали изменить образ жизни, в разы сократить нагрузку на организм, перестать нервничать. Но в мамином положении они с тем же успехом могли давать ей рекомендации не дышать. Долго она бы так не продержалась. И тут произошло невероятное.

Мама влюбилась.

Тут надо пояснить, что само слово «влюбилась» по отношению к моей матери в принципе звучит нелепо. Она всегда была классической ученой дамой самых строгих правил. В ее личном рейтинге ценностей на первом месте стояла я, единственная дочь, на втором – муж, на третьем – наука. Наряжаться и краситься она не любила, суетного желания нравиться была лишена. Вдобавок нас тогда в любой момент могли выселить из зоны В, мы держались на одном честном слове, ведь папа и не думал улучшать поведение. Мама была в отчаянии, не владела собой, часто кричала и плакала, срывалась на работе, и ее собственные тренды тоже постоянно падали. Еще немного, и ее девять баллов превратились бы в восемь, а это уже точно означало переезд в зону С.

Именно тогда и появился этот Макс.

Совершенно непонятно было, откуда он взялся. Он спустился к нам с каких-то совсем верхних этажей Системы, тринадцати– или четырнадцатибалльник, ученый – я помню, как он приходил к нам домой. Длинный, сухой, большие уши, совершенно некрасивый. Он очень заинтересовался мамой как профессионалом, – заказал ей какое-то научное исследование (она как раз начала новую крупную работу о типологиях нейросетей), а потом пригласил ее выступить на большой научной конференции в зоне А.

Мама сначала краснела и отнекивалась, но потом все-таки выступила и имела бешеный успех. Количество ее друзей в Универсуме выросло в разы, тренды поползли вверх. Она начала выступать и дальше и даже составила себе некоторое имя в научном сообществе.

Макс Вебер – вспомнила я, как его зовут! – маму очень хвалил. Он говорил, что она особенная. Что она умница и звезда. Что она далеко пойдет. Что на верхних этажах Системы такие люди, как она, очень нужны.

Маме тогда было тридцать восемь, и таких слов ей еще никто и никогда не говорил. Слова подкреплялись делом: Вебер пропихивал ее везде, куда только можно, она стала больше зарабатывать.

Мама приосанилась. Впервые в жизни она заказала себе на дом гардеробщика из модного магазина и красиво оделась. У нее появились новые уверенные манеры, она начала вести себя по-королевски спокойно – и очень нравилась мне такой. Мама даже разобралась, наконец, с застарелой близорукостью (с миопией в минус одиннадцать за толстыми стеклами очков жить было непросто, и «Телемедицина» то и дело одолевала маму предложениями сделать мгновенную операцию глаз, но она боялась). Однако то, что многие годы не удавалось профессиональным сэйлерам «Телемеда», за пять минут удалось великолепному Максу. На день рождения Вебер подарил моей матери новейшие биохрусталики для глаз, минутная операция – и вот, долой очки! Открытые всему миру карие мамины глаза снова засверкали надеждой.

Венцом всему стало повышение маминого рейтинга на один балл. Десятка! О смене зоны речь уже не шла. Я смогла подать документы в хороший вуз. Не появись в маминой жизни таинственный «доктор Вебер», всего этого не произошло бы.

Мама поверила в него.

Они были очень дружны, часто куда-то вместе ходили и могли весело болтать часами. У нас дома Макс был всего раз или два, потому что отец терпеть его не мог, и общая беседа у них не клеилась. «Этот твой друг» – так пренебрежительно называл Вебера отец, обращаясь к матери, а та возмущенно говорила, что не понимает этих интонаций.

Мне было восемнадцать, я видела, что отношения мамы и Вебера – это все-таки чуть больше, чем просто дружба, – но маму не осуждала. Конечно, я любила отца и сочувствовала ему, но считала все-таки, что он сам виноват. А к этому странному Максу я испытывала только благодарность: он сделал мою маму счастливой. Она перестала болеть, больше не срывалась на нас с отцом по пустякам, часто смеялась, не пилила меня за учебу, а лишь расспрашивала и давала советы, снова рассказывала анекдоты – в общем, вела себя так же, как когда-то давно, в зоне А, когда вся наша семья еще была счастлива…

Ну и, кроме того, мама наконец-то реализовалась профессионально. Теперь она по праву считалась популярным ученым, прекрасным и модным специалистом, гонорары, тренды и количество СС-друзей в Универсуме у нее все время росли. Очевидно было, что недалек тот день, когда к маминым десяти баллам добавится еще один, а может и еще один, и еще… А это означает триумфальное возвращение в зону А и – надежду на долгую жизнь. В том числе и для меня. Непонятно было, правда, что дальше делать с отцом…

Однажды мама, очень смущенная, притащила домой огромную охапку красных роз и бочком от отца, с самым вороватым видом, поставила их в вазу на пол на кухне. Она думала, что я из ванной не вижу, но мне-то отлично было видно в зеркало, как она опускается на колени перед букетом, нюхает цветы, пересчитывает их и целует бутоны.

Я поняла, что дело зашло слишком далеко. Цветы – такие и в таком количестве – ей мог подарить только один человек. Макс вскоре позвонил, и мама упорхнула поговорить с ним на балкон – так, чтобы даже я не слышала разговора. Они говорили почти час. Мама вышла с балкона вся в красных пятнах, глаза на мокром месте и бесконечно счастливая. М-да…

Она действительно тогда была очень счастлива. Зная мою маму, я была уверена абсолютно, что никакого физического романа у них с Максом не было и быть не могло. Мама была воспитана бабушкой в самых старых, допотопных и вредных для здоровья традициях. Она была замужем. И значит максимум, что она могла себе позволить, – это подержать за руку странного человека, которого безумно любила… Истерзав себя при этом самыми самоедскими сомнениями. «Ну и хорошо, – размышляла я на лекциях, рассеянно глядя поверх нудных конспектов по Системообразованию, – у мамы появился друг, который вернул ее к жизни. Она довольна и спокойна, событий не форсирует, пусть так все и остается как можно дольше».

К сожалению, как учили нас на том же курсе по Системообразованию, устойчивость всей системы находится в прямой математической зависимости от устойчивости ее центра. Центром маминой жизни был Вебер.

А Вебер однажды исчез.

Я не сразу поняла, что случилось. Я видела только, что мама грустна и тревожна. Часто заходит в Универсум. Ждет чего-то. Спустя неделю я спросила, что происходит. Мы были дружны, и мама, немного поколебавшись, рассказала: Макс не звонит и не пишет уже две недели.

– А ты? – спросила я.

– Ну я написала пару раз… Он ответил, что все хорошо, и снова пропал.

– Занят, наверное, – сказала я наобум.

Это было плохое предположение. Если человек настолько занят, чтобы не найти времени написать простое «как дела?», это может значить только одно: мама неправильно его поняла. Это были чисто рабочие отношения с его стороны. Рабочие цветы? Рабочие комплименты? Рабочие встречи с болтовней часами?

– Дура я, – мама заплакала.

Теперь она часами сидела в ожидании сообщения от него, каждые пять минут проверяла его профиль в Универсуме и испытывала страшные страдания от того, что вот, только что он в очередной раз заходил в свой профиль, но снова ничего не написал ей! Мне от души было жалко маму, и я уговорила ее позвонить Веберу. Она долго отказывалась, но в конце концов дрожащими руками набрала его номер.

Он явно обрадовался звонку, охотно согласился с ней встретиться. Да, прозвучала фраза «занят был». Что ж, может и так. До встречи оставалось два дня, и эти два дня мама снова была счастлива.

Она готовилась к разговору с Вебером.

– Ты еще тезисы напиши, как для конференции, – подтрунивала я над ней.

– Нет, – кипятилась мама, – без подробностей, конечно, но я все ему скажу! Если у нас чисто рабочие отношения, пусть катится к чертовой матери! Я удалю его из своего Универсума и прекрасно смогу жить без него!

Мы обе знали, что это пустая бравада. Жить без него она не могла.

На встречу с Максом я собирала маму, как в бой.

– Знаешь что, – вдруг сказала я ей под влиянием какого-то предчувствия, – не говори ему все, что думаешь!

Но, конечно, мама все ему сказала.

Она пришла под утро заплаканная и совершенно разбитая. Рассказала, что на вопрос, почему он исчез, Вебер сначала отвечал многословно, туманно и расплывчато. Но мама приперла его к стенке и выяснила, что хотела.

Увы, она не занимала в жизни Вебера центральное место. Он признавал, что она мила, умна, красива, талантлива, он ее безмерно уважает… и только. Цветы были подарены в честь отличного выступления на эмиссарском форуме. Да, все было здорово, и они неплохо вместе поработали. Да, он с удовольствием когда-нибудь поработает с ней еще. У них был неплохой совместный период, а сейчас он занят другими делами.

– Я ему просто надоела, – холодно и спокойно сказала мама. – Так мне и надо.

Это прозвучало как приговор.

На часах было около пяти утра, в это время отца, как правило, начинало тошнить, так случилось и сейчас, и мама побежала убирать за ним. В рассеянном утреннем свете она вдруг вся как-то сгорбилась и резко постарела. На недавно гордой, а теперь низко опущенной голове отчетливо проступили седые волосы. Мне от всей души было ее жалко.

Выходя из кухни с тазиком в руке, мама вдруг обернулась и сказала мне строго (даже не сказала, а приказала):

– Не позволяй никому так с собой поступать, слышишь? Будь счастлива! Поклянись мне немедленно, что будешь счастлива! Немедленно клянись! Немедленно!!!

Она опустилась на пол, выронила таз и горько зарыдала. Я бросилась к ней, села рядом в мыльную лужу, обнимала и гладила ее волосы и клялась всеми известными мне богами и богинями, что буду счастлива вопреки всему. Буду.

С тех пор много воды утекло. Все давно улеглось. Счастливой, довольной и знаменитой мама никогда больше не была. Выступления прекратились, рейтинг снова понизился, звездой быть она перестала. Вебер, вдохнувший в нее жизнь, пробудивший в ней какую-то мощную энергию подземного источника, сам же все и задушил.

Болезни, о которых предупреждала «Телемедицина», начались: первая стадия онкологии и слабое сердце. Один балл рейтинга мама потеряла, теперь девять баллов позволяли ей худо-бедно держаться за относительно приличную жизнь. Она стала всегда одинаковой: неизменно грустной, рано постаревшей, больной. Ни следа не осталось в ней от той смелой львицы, блистательной царицы научного мира, какой она была целый год, проведенный рядом с Максом Вебером.

Я от всей души ненавидела этого человека.

Казалось, что хуже Вебера с мамой уже ничего не могло случиться, но нет. Теперь случилась я.

* * *

– Значит так, – сказала мама, вытирая слезы и собирая в пучок растрепанные волосы. – Я тут выяснила. Есть нормальные легальные способы поднять тебе рейтинг за два дня.

Ничем, кроме советов, она помочь мне действительно не могла. После моего замужества наши с ней рейтинги больше не влияли друг на друга – ну если не считать того, что она состояла в моих СС-друзьях. Не удаляться – вот единственное, чем она могла мне помочь.

– Вчера вечером, сразу после медитации в Храме, я поехала в Юрпром! – голос мамы торжествовал. Стало ясно, почему она ворвалась к нам только сегодня, а не вчера.

– О Небо, мама, там же такие очереди!

В незапамятные времена компания «Юридическое программирование» создавалась для того, чтобы принимать жалобы на ошибки Системы от населения. Впрочем, скоро стало ясно, что Система никогда не ошибается. А вот люди, зарегистрированные в ней, – делают это часто. Поэтому по сути специалисты Юрпрома рассматривали жалобы людей на себя, родственников или соседей.

Специалисты Юрпрома принимали запрос, регистрировали его под уникальным номером и брали в работу. Иногда – крайне редко – что-то реально менялось. Мама верила в волшебную силу Юрпрома: кто-то ей рассказывал, как по запросу в Юрпром исправил тренд с отрицательного на положительный.

– Мам, зачем ты туда ездила? Через биочасы запрос не могла отправить?

– Так времени же нет! Я решила попасть на очную консультацию.

– О Небо…

– Да, в общей сложности я простояла там почти шесть часов. И знаешь, что мне там сказали…

Я слабо верю в мамины способности решать проблемы, но пришлось вникать. Специалист Юрпрома, у которого она была на консультации, внимательно выслушал сбивчивый рассказ про мой падающий рейтинг. Кредит, ссора с мужем и все такое. Очевидно было, что одного этого недостаточно, чтобы рейтинг десяточницы упал в два раза. Что-то еще во мне здорово настораживало Систему. Странные запросы, связанные со сценарной работой, – решил специалист, – ни при чем. («Система же знает, где она работает».) Значит, дело было в другом сегменте моего социально-сетевого поведения.

Маму отправили в СС-отдел. Там она сидела в очереди еще три с половиной часа и, напав наконец на свободного специалиста, услышала, что дело, скорее всего, в так называемом «фильтре правды».

Оказывается, есть в Системе такая штука, которая отслеживает, говоришь ли ты правду. Технически это просто: ты что-то рассказываешь, любое происшествие или просто занятный факт, – а биочасы в это время включают режим «детектор лжи». И если выясняется, что ты часто лжешь без причины (приукрашиваешь, искажаешь факты более чем в пятидесяти процентах случаев), Системе это очень не нравится.

«Бывает такое, – объяснял маме СС-специалист, – что стремление приукрашивать жизнь, которое часто встречается у людей творческих профессий, Система воспринимает как прямую ложь. А частая ложь отрицательно влияет на рейтинг…»

Мама получила рекомендации, что мне делать, чтобы почистить «фильтр правды». Много разговаривать, стараясь быть максимально честной, правдивой и открытой. Вообще не употреблять образных выражений, а также слов в переносном значении. И качественно успокоиться – это очень важно, ведь Система следит за физиологией.

Я пообещала маме неустанно чистить «фильтр правды», подспудно чувствуя, что в моем случае это мертвому припарки, но тут щелкнул замок – домой вернулся Тим.

– Маргарита Степановна и Лара, – сказал он с порога подчеркнуто спокойно (видно было, что он готовился произнести перед нами маленькую речь). – Я тут посоветовался… Чтобы поднять рейтинг за два дня, надо срочно, как можно быстрее, решать вопрос с банком. Вся система рейтинга изначально создавалась именно для отслеживания кредитных историй. Пока банк не успокоится насчет Лары – ничего не поможет. Я отвезу ее.

Мысль была настолько очевидной, что даже маме пришлось согласиться. Мы с Тимом поехали в банк – причем ему пришлось вместе со мной воспользоваться общественным транспортом. Мы сели в обшарпанный вагон монорельса, Тим оглядел лица пассажиров и попытался меня ободрить:

– Ничего, Ларчик, деньги по-прежнему правят миром, мы попробуем договориться.

Тим употребил устаревшее слово. Никаких денег у нас, конечно, давно не было. Их сменили крипты. О бумажных банкнотах, собственно деньгах, мы знали только из институтских лекций по Криптоведению.

В XX веке и даже в начале XXI деньги еще были бумажными (до появления экопластика и перехода на цифровую экономику предки вовсю пользовались бумагой – и как это они вообще ухитрились не спилить все деревья на планете?). Сейчас в это трудно поверить, но бумаги были кипы. Везде, повсюду, пачками – документы, бумажные книги, диссертации в несколько сотен страниц и даже средства массовой информации, которые печатались на бумаге, – честное слово, я видела фотографии! Все деньги тоже были бумажными.

На лекциях по истории криптовалют я садилась на задний ряд и, как правило, копалась в Универсуме или спала. Но и сквозь сон у меня сложилась общая картина того, что у предков произошло с этими деньгами.

Количество бумажных банкнот сначала вроде бы ограничивалось золотым запасом государств. Потом банкноты оторвались от золотого стандарта, их количество начали ограничивать чем-то другим, а может, вообще ничем – я уже не помню. Потом с наступлением цифровой эры возникла электронная версия бумажных денег. Сначала она жестко была привязана к количеству банкнот, как когда-то банкноты были жестко привязаны к количеству золота. Потом властям понадобилось эту связь разорвать.

Правительство уже было Единым координационным, создавалась Система, и людей требовалось перевести на единые электронные деньги. Проблема была в том, что люди, особенно в провинции, от бумажных денег отказываться не хотели.

И если население больших городов, особенно в Европейском секторе, уже давно пользовалось только электронными деньгами, то в сибирских, например, деревнях народ, даже имея техническую возможность, этим, мягко говоря, не злоупотреблял.

Тогда власти сделали хитрую штуку. Был у них там некий экономист Анатоль Рот, его имя часто звучало на лекциях. Он предложил ввести курс обмена электронных денег на бумажные.

Ну вот есть у тебя, скажем, сто рублей. Бумажкой. А поменять на электронные ты их можешь по курсу 1: 1,1. То есть за сто получишь сто десять. Тут-то у них реформа и пошла.

Параллельно развивались криптовалюты. Первые из них носили смешные названия, прямо как из фантастических романов – биткойн, эфириум, риппл, стеллар, кардано, монеро… Сначала они были вне закона – это был просто некий новый, ни к чему не привязанный эквивалент материальных ценностей.

Ну а потом, когда народ практически все бумажные деньги сдал, произошло неизбежное слияние криптовалют с электронной версией бумажных денег.

Вскоре физические деньги были отменены законом. Так появились крипты. Единая цифровая валюта, количество которой было ограничено только электронными мощностями компьютеров планеты.

«Свободное Х-Видение» начисляло мне зарплату в одну тысячу криптов в месяц. Именно столько стоила аренда апартаментов в лучшем сегменте В-зоны, которые выбрал Тим. (Можно было жить и в свободных домах, как многие, но мы с Тимом называли СД «общежитскими ночлежками» и считали, что нельзя к себе самим настолько плохо относиться.)

Тим получал три тысячи. Четыреста криптов в месяц нам поступало в качестве Свободного пособия за наш совокупный супружеский рейтинг-капитал. Еще по мелочи капало от разных гуманитарных программ, в которых то и дело нужно было участвовать. (Тим, например, недавно читал ученикам Свободной школы лекцию о первых алгоритмах и заработал всего пятьдесят криптов, по поводу чего долго возмущался.)

Жили мы сносно, но скучновато. Нам хватало на хорошую еду, приличную одежду, путешествия, проценты по кредитам и – все. Базовые медицинские услуги в Обществе Абсолютной Свободы, как известно, предоставлялись бесплатно (качество зависело от уровня вашего рейтинга, конечно).

Налог на ребенка на нашем уровне составлял пять тысяч.

Баллы рейтинга можно было обменять на крипты. Тим объяснял мне, как это работает, но я толком не поняла. Вроде как каждый балл тоже обеспечен компьютерной мощностью по тому же принципу, что и крипт, только в разы большей. То есть баллы тоже были валютой, только несоизмеримо более дорогой. Курс зависел от уровня: верхние баллы шли по миллиону криптов за каждый, нижние по десять тысяч. Поскольку баллы тоже являлись валютой, банки начисляли на них процент – из этого процента и формировались индивидуальные Свободные пособия.

Теоретически всегда можно было продать один-два балла. В отчаянных ситуациях люди на это шли, но Система такие сделки не любила. «Продать Доверие», – вот как это называлось.

– Станция «Московия-Сити», – сказал электронный голос.

Мы не привыкли пользоваться общественным транспортом и поэтому почти полчаса проплутали в каменных джунглях Сити, прежде чем нашли стрелку с указателем «К Свободному банку».

В холле была небольшая очередь. На рекламном мониторе то и дело мелькал коренастый улыбающийся человек, которого знал весь мир. Он держал на руках очаровательного малыша – не то мальчика, не то девочку, не то третий пол. Подпись гласила: «Свободный банк при поддержке Благотворительного фонда Тео Буклийе легко и просто поможет получить кредит на ребенка!»

Мы пристроились за почтенным пожилым господином и стали ждать своей очереди, рассматривая то и дело всплывающего на экране Тео.

Известный благотворитель и звезда светской хроники, его имя полностью звучало так: Теодор Буклийе-Руж, – происходил из старинной и очень богатой семьи. Совокупный рейтинг-капитал его семейства составлял один миллиард баллов. Вы только вдумайтесь. Не криптов, а баллов! Сколько их там, членов многочисленной семьи Буклийе, точно известно не было. Аналитики насчитывали от трехсот до четырехсот человек, это что же, в среднем по два с половиной миллиона баллов на каждого? Цифры не укладывались в голове.

Самый популярный из семьи Буклийе, Тео, весил один миллион восемьсот тысяч баллов личного рейтинга. Ему было девяносто семь лет от роду. Выглядел он максимум на пятьдесят.

Тео имел ярко выраженное отрицательное обаяние, был склонен к полноте, и тяжелые черты лица в сочетании с капризной нижней губой его, безусловно, портили, – но это не мешало ему нравиться всем без исключения. Еще бы! Как совершенно справедливо сказал однажды Тим, в глазах окружающих Теодор Буклийе строен как кипарис и лунолик. Так оно и было.

Тео частенько устраивал шумные вечеринки на стратопланах, куда приглашал модных актеров и светских журналистов. Изредка снимался в эпизодических ролях в кино или приходил на прямые эфиры Х-Видения. Был неплохо образован, смешно шутил и сносно пел. Обеспечивал гигантские вложения в науку (ну еще бы, половина биотехнологов земного шара только на его семью и работала). Ну и каждая вторая биобулка и каждый второй ботинок в зонах Е и D покупались на благотворительные крипты Теодора Буклийе.

Он был символом возможностей современного мира. Вот сколько баллов может иметь человек в Системе! Богатство, отменное здоровье, уважение, а главное – фактическое бессмертие. К услугам Теодора Буклийе были передовая наука и передовая медицина планеты. Над столом всех уважающих себя менеджеров в зонах А и В (в том числе Валентина) висели фотографии сияющего улыбкой Тео. Он был идеалом, к которому стремился каждый.

Получил бы Тео Буклийе от Системы столько баллов, если бы родился в обычной семье, а не с готовыми миллионами на личном счете? Наверное, нет. Но наше восхищение от этого не становилось меньше. Факт оставался фактом: Тео мог жить вечно. Мы – нет.

– Прошу вас, – сказал мне клерк.

Мы с Тимом торопливо поднялись.

– Нет-нет, – уточнил банковский служащий, – идет только тот, на чье имя оформлен кредит.

Спорить с банковскими работниками еще хуже, чем с эмиссарами или полицейскими. Мы молча повиновались. Я пошла за служащим, а Тим остался ждать приговора под монитором с Тео Буклийе.

Банку я была должна около двадцати тысяч криптов. Кредит мы оформили на мое имя, чтобы купить небольшой участок земли на окраине зоны А. Строго говоря, нам не полагалось совершать такие покупки, но Тим через своих друзей в зоне А выбил разрешение. Проценты были невысокие, но с условием: кредит мы должны погасить в любом случае – вернуть землю назад было невозможно. Но мы и не собирались этот участок возвращать.

По вечерам мы часто мечтали, как будем сидеть на увитой настоящим плющом веранде собственного маленького домика (Тим имел знакомства на органической ферме, откуда можно было выписать живые растения). В колыбельке будет качаться малыш – наш настоящий ребенок. У него будет самая лучшая и самая дорогая роботизированная няня – взятое в аренду новейшее техническое достижение корпорации «Биоби».

Резкое падение моего рейтинга автоматически переводило нашу мечту в разряд несбыточных.

– Ну, что мы можем вам предложить… – Клерк был спокоен и как-то даже скучен. Видно было, что мой случай у них далеко не первый и не единственный. – Вы взяли двадцать тысяч криптов в кредит полгода назад. Что-то из этого уплатили… Плюс проценты… Думаю, что вы можете погасить кредит баллами.

– Но у меня всего четыре балла сейчас, – сказала я и раскашлялась.

Меня сильно знобило, чувствовала я себя что-то совсем скверно.

– Вам хватит половины, – невозмутимо сказал клерк. Пока меня бил кашель, он времени зря не терял и подсчитал точную сумму моего долга. – Девятнадцать тысяч девятьсот восемьдесят семь криптов. Два балла полностью покроют ваш кредит и пени по нему.

– А как я буду дальше жить?..

– Простите, но вопросы вашей жизни не входят в сферу моей компетенции.

Я молчала. Выхода не было.

– Впрочем, – сказал он, подумав, – у вашего мужа неплохой рейтинг. Он вполне может уплатить два балла за вас. Мы бы одобрили такую транзакцию.

Я начала лихорадочно соображать: у Тима сейчас десять баллов. Если он уплатит два балла, останется восемь – для него это означает переезд в зону С. Плохо, конечно, но хоть не D. И Система, возможно, от меня отвяжется на какое-то время, и рейтинг перестанет падать…

– Итак, ваше решение? – Клерк нажал на какую-то кнопку, электронное табло пиликнуло, давая понять, что очная банковская сессия с посетителем подходит к концу.

– Подождите, – заторопилась я, – муж здесь, я его сейчас позову, и мы все решим!

Банковский служащий отрицательно покачал головой.

– Практика показывает, что такие вопросы не решаются быстро.

– У нас решится! Он заплатит, дайте минуту!

– Совсем не факт, что он заплатит, – сказал клерк невозмутимо. – У нас тут знаете, какие драмы разыгрываются… Обсудите все дома и примите то или иное решение. И не тяните, у вас всего один день остался.

Мне не понравилось, как он это сказал, как будто сомневался в Тиме. Понимаю, что они тут перевидали всякое, но он же не знает моего мужа. Впрочем, спорить с ними было себе дороже.

– А если я просто не отдам вам ничего? – спросила я вдруг от отчаяния дерзко.

– Тогда мы передадим ваше дело в эмиссариат, и они уже будут решать дальше, – равнодушно ответил он. – Скорее всего, в два раза сократят рейтинг и вам, и вашему мужу. Если он, конечно, не успеет расторгнуть родственную связь. Как обычно все делают… Всего хорошего.

Выходя из кабинета, я поймала себя на том, что улыбаюсь. То, о чем говорил клерк, все эти «драмы» и «как обычно», к моему Тиму, к счастью, отношения не имели. Он был не обычным человеком. Я это знала точно.

Муж ждал меня под экраном с изображением светящегося счастьем Тео Буклийе и вид имел крайне встревоженный.

– Тима, я люблю тебя, – сказала я ему, улыбаясь.

– Все хорошо? – В его глазах засветилась надежда. – Что они сказали?

– Они сделали прекрасное предложение. Сейчас мы заново отстоим эту дурацкую очередь, ты погасишь скребаный кредит, и весь этот кошмар закончится. Правда, нам придется переехать куда-то за Урал, но и там люди живут и, говорят, не так уж и плохо… Мы выберемся. Главное, что мы вместе. Правда?

Я потянула Тима за рукав, чтобы встать в конец успевшей образоваться живой очереди, но он не двигался с места.

– Подожди, какой Урал, – сказал он хмуро. – Давай-ка сначала выйдем отсюда и все обсудим…

Я удивленно посмотрела на него, но повиновалась. В конце концов, какая разница, эти два балла можно и из дома отправить. Мы сели в первое попавшееся кафе. То есть это я села, а Тим поправил очки, завел руки за спину и начал расхаживать передо мной взад и вперед.

– Расскажи сначала, – скомандовал он.

Я еще раз изложила Тиму предложение банка. Он молча смотрел себе под ноги.

– Ну, Тима?.. – робко спросила я через паузу. – Надо же решать. Давай, а?

– Что давай?

– Заплати за меня… – эту фразу я сказала почти шепотом.

Кредит-то мы, конечно, брали на общий земельный участок, а не только на мои нужды. Но я почему-то опять чувствовала себя перед ним виноватой. Не оправдала…

– А теперь давай попробуем рассудить логически, – сказал Тим. – У нас есть два варианта: заплатить за кредит твоими баллами и заплатить за кредит моими баллами. Не платить – вариантов нет, тогда они срежут половину рейтинга нам обоим. Итак, вариант, который предлагаешь ты, – заплатить за кредит моими баллами.

Тим сел к столику и посмотрел мне в лицо.

– Это неразумно, – сказал он тихо, но твердо. – Мой рейтинг упадет до зоны С. А твой тренд ведь от этого не улучшится. Этой ночью еще как минимум балл тебе срежут все равно. А может, и два. Лучше отдать эти два балла банку в уплату за кредит. Может, поправится твой тренд.

Я не верила своим ушам.

– Тим, что ты такое говоришь? У меня же тогда будет два балла! Это же ЛВС, зона Е!

– Заяц, сейчас нельзя рассуждать эмоционально, сейчас нужно рассуждать логически. Ты все равно потеряешь эти два балла. Лучше уж потерять их не зря – отдать банку и выполнить свой гражданский долг. Тогда у тебя есть шанс остановить падение рейтинга.

От неожиданности я резко втянула воздух больным своим горлом, и приступ кашля согнул меня пополам. Тим протянул мне носовой платок. Я прижала платок к лицу, почувствовала такой родной и близкий аромат его духов, отчаянно кашляла и все еще не верила, что он мне отказывает. Когда приступ прошел, я отняла платок от лица. На нем была кровь. Тим это увидел, но ничего не сказал. Он сидел и разглядывал меня, молча и внимательно.

– Ты смотришь на меня, как ветеринар на умирающее животное. – Мне было очень страшно. – Ты меня не любишь.

– Не говори ерунды! В конце концов, у нас есть время до завтрашнего полудня. Подумай над тем, что я сказал, и утром примем окончательное решение. И поехали домой, ты себя неважно чувствуешь, а у меня еще есть дела.

– Неважно чувствую?! А у тебя другие дела?! Может, я тебе мешаю? Может, ты и заявление о расторжении родственной связи уже приготовил?

На мою истерику Тим никак не реагировал. Он качал головой и смотрел на меня с сожалением, как на капризную больную старуху. Я разрыдалась, крикнула, что он предатель и что я с ним никуда отсюда не пойду. Тогда он поцеловал меня в лоб и ушел сам.

Я сидела за столиком кафе и прямо физически чувствовала железную руку, схватившую меня за глотку. В двух смыслах сразу: горло отчаянно болело, в груди жгло. «Пилим! Температура вашего тела 38,1 градусов по Цельсию, ваш диагноз: острая пневмония, срочно обратитесь к врачу».

Никогда, ни одну секунду не сомневалась я в Тиме. За десять лет брака он доказал свою полную и безграничную преданность. Так мне, по крайней мере, всегда казалось. Он ни разу не позволил себе упрека, резкого слова, претензии в мой адрес. Он всегда был корректен и терпелив. Это было его натурой, другим он быть не мог. Происходящее не укладывалось в моей голове. Это был не настоящий Тим. Или это и был настоящий Тим?

Я позвонила маме.

– А я тебе говорила, что мужчина всегда враг и что он тебя предаст! – Мама заплакала в трубку. – А ты со мной спорила! Это проклятие у нас по женской линии…

Вера в проклятия и склонность к мистике были факторами, понижающими тренды, мама это знала, но упорно продолжала портить себе и мне статистику.

– Это Небо меня наказывает через тебя!.. О, кстати!.. А сходи-ка ты к Системнику. Во имя Свободы! Вдруг поможет.

Я с сомнением фыркнула, мама приняла этот звук за кашель и только поэтому не одернула меня. Она относилась с Системникам с глубоким почтением.

– Почему ты молчишь?

– Мама, ты серьезно думаешь, что Абсолюту есть какое-то дело до моих рейтингов, кредитов и ссоры с мужем?

– У тебя есть другие идеи? – спросила она тоном, не предвещающим ничего хорошего.

Других идей у меня не было. Я вышла из кафе, укутавшись в шарф поплотнее, села в монорельс и поехала в Храм.

Свободная вера как религия возникла вместе с Системой. Раньше – как рассказывали энциклопедии – были популярны христианство, ислам и что-то еще со сложным названием. Но старые конфессии рухнули с появлением Церкви Свободной веры, которая триумфально вошла в историю человеческой расы как первая религия, полностью свободная от догматов. От любого, хоть мало-мальского принуждения.

А главное – вечная жизнь теперь была возможна – и это подтверждала наука, а не обещания со страниц древних фолиантов. Врата рая впервые распахнулись широко.

Для того чтобы получить доступ к максимально долгой жизни, нужно было иметь самые высокие баллы рейтинга. А для этого Система диктовала населению необходимость жить исключительно нравственными категориями: быть честными, открытыми, не лгать, не совершать противозаконных и антиобщественных поступков. В принципе это были те же десять заповедей. Нравственные категории Системы требовали неуклонного исполнения – иначе снижались баллы. Система была свята. И ты должен был быть свят. Если хочешь, конечно.

«Вы можете всего этого не делать, мои маленькие друзья, – говорил мой первый Системник на уроках в воскресной школе, когда мы с родителями еще жили в зоне А, – вы же абсолютно свободны. Просто если вы выберете непослушание, вы рискуете выпасть из Системы. А это самое страшное».

Церковь Свободной веры не навязывала своим прихожанам никаких правил и ритуалов. Никаких служб, свечей, молитв и поклонов. На входе в Храм висел текст: «Вы вышли за пределы абсолютной Свободы. Окунитесь в Свободу абсолюта!» В Храме можно было делать все: ходить, говорить, лежать, болтать, есть, слушать музыку. Заниматься сексом.

Была еще суперопция, которой я планировала воспользоваться сейчас. Режим беседы с Системником под названием «тайна исповеди». На пятнадцать минут включался режим «вне рейтинга», и ты мог задать Системнику совершенно любые вопросы без угрозы понижения баллов. По закону этим режимом можно было воспользоваться один раз в жизни. Кто-то мне, правда, рассказывал, что этой опцией реально почти никто не пользуется, потому что в Свободных храмах этого не любят. И ввели-то эту норму исключительно для строгого соответствия Конституции.

В юности эта опция казалась мне странной, глупой и опасной. («Зачем отключаться от Системы даже и на короткое время?») Теперь я хорошо понимала, зачем.

Старый монорельс, дернувшись, остановился (Небо, какая все-таки разница с беспилотником категории В!), и я оказалась у ступенек Храма. Огромный, весь вознесенный вверх, сияющий; почему, интересно, они строят Храмы в угоду древней традиции? Он мог бы быть крошечным и уютным, к чему этот пафос…

Народу в Храме было мало. У памятника Искусственному Интеллекту целовались трое парней. Под триптихом «Система. Рейтинг. Алгоритм» восседала школьная экскурсия: молоденькая учительница бойко что-то рассказывала, дети вертели головами. На подушках, разбросанных вокруг Статуи Свободы, полулежал Системник – черная одежда, значок радуги на груди. Я подошла.

Разговаривать с Системниками всегда очень интересно: это глубоко, энциклопедически образованные люди, их готовят в Системных университетах. Берут туда, между прочим, только тех, кто сдал ЕРЭ (Единый рейтинг-экзамен) не ниже 11,5. Мне вот, например, это в принципе не светило. Возможно, именно Системники, а не программисты на самом деле могли претендовать на статус умнейших людей современного мира.

Прежде чем выпустить в люди, их дополнительно прогоняли еще через какой-то экзамен-фильтр и оставшихся строго готовили по специальной программе: углубленное изучение истории Системообразования и Системословия. Ну и психологии, конечно. Видимо, именно поэтому отличительной чертой любого Системника была невероятная харизматичность. Рядом с таким человеком хотелось находиться как можно дольше. Держать за руку. Слушать. Верить. Выйти замуж за служителя Системы было вообще гранд-шиком, но это мало кому удавалось.

– Да, Свободное дитя, – обратился ко мне Системник, глядя на меня поверх очков. Я даже сквозь жар почувствовала, как по коже привычно забегали мурашки. – Посидим здесь или уединимся?

Меня качало, очень болела голова, но я собрала все свои силы и широко улыбнулась Системнику:

– Не знаю, странче. Я хочу посоветоваться.

Термин «странче» – официальное обращение к Системнику – возник из двух древних слов: «странник» и «отче». Что-то из монашеских традиций древнего христианства. Отец рассказывал, что алгоритмы, создававшие лексикон Свободной веры, нарочно подбирали архетипические, зашитые в менталитете народа выражения. Сколько-то там процентов таких слов требовалось для так называемой сакрализации. Иначе людям будет в Вере некомфортно, они не смогут раскрыться. Да, алгоритмы учитывали наше подсознание и нашу психологию, спасибо им за это.

– Что случилось?

Системник взял меня за руку и усадил на подушку рядом с собой. Работал очень профессионально – я видела этого человека первый раз в жизни, но уже готова была выложить ему всю подноготную.

– Моя жизнь идет под откос.

– Так бывает, дитя. Не волнуйся и расскажи.

Вокруг гургурили немногочисленные посетители Храма, бормотала и чем-то чавкала школьная экскурсия, было очень уютно, появилась надежда, что все мои проблемы сейчас разрешатся по мановению красивого черного обшлага. Я открыла уже рот, чтобы вывалить свои переживания, как вдруг неожиданно сама для себя выпалила:

– Мне нужна «тайна исповеди»!

Мне показалось, что гул вокруг немного стих. Системник смотрел на меня удивленно.

– Зачем?

– Ну у меня же есть это право…

– Дитя, скажи правду.

– Я боюсь, – призналась я, немного помедлив, – что я задам вам плохие вопросы. Системе может не понравиться то, что я спрошу. И она может понизить мне рейтинг. А у меня, честно говоря, и так…

– Понятно.

Системник подумал.

– Дочь, я не советую тебе брать «тайну исповеди».

– Почему, странче?

– Ну как тебе сказать… Ты реально думаешь, что можешь скрыть что-то от Системы, если она не будет тебя слышать в течение пятнадцати минут? Она лишь не услышит вопросы, которые ты задашь за это время. Но по мириадам косвенных признаков Система узнает, о чем ты спрашивала. Ну это как вычерпнуть в реке и отнести в сторону стакан воды. И потом искренне думать, что теперь река не знает, что было в этом стакане…

– Да, но зачем тогда эта опция вообще существует?

– Может быть, чтобы ты спросила? Может быть, чтобы я тебе ответил про реку?

Я подумала.

– Простите меня, странче. Но я буду настаивать. Раз Система узнает все равно – ничего страшного в этом нет. А я воспользуюсь своим конституционным правом. Во имя Свободы.

– Во имя Свободы. – Системник легко вскочил на ноги. – Пойдем, дитя.

Мы уединились в кабинке для очной сессии. Системник предупредительно повернул ко мне электронное табло и включил обратный отсчет. Пятнадцать минут, которые Система не будет нас слышать, пошли.

Я решила не тратить драгоценные минуты на мужа, который не хотел оплачивать мой кредит. Об этом я спрошу потом, когда Система будет слышать. А сейчас – я собралась – я впервые заговорю вслух о том запретном, о чем давно думаю.

– Странче, меня пугают мои мысли.

– А именно?

– Ну вот, например. Система – это абсолютное благо для всех, я это знаю. Благодаря ей мы живем в Обществе абсолютной Свободы. Нет войн. Нет голода. Нет преступности. Но временами мне кажется, что, – я невольно понизила голос до шепота, – что никакой Свободы на самом деле у нас нет. И Система – это просто универсальное средство контроля…

Это было совершеннейшим святотатством. Сказать-то я это сказала, но боялась теперь взглянуть Системнику в глаза.

– Дитя, давай так. Ты задашь все вопросы, которые тебя волнуют, подряд. А я потом так же подряд на них отвечу. Идет?

– Хорошо. Тогда вот еще. Что делают с людьми, у которых рейтинг падает до нуля? Такие люди ведь существуют? Их отвозят в нулевую зону? Где она находится, и почему о ней никто ничего не знает? Мне кто-то говорил, что весь этот рейтинг, – я снова начала шептать, – это просто способ сокращения населения?..

– Это все вопросы?

– Нет. Есть еще третий, главный. Что будет со мной? У меня четыре балла, и вы же видите, что со мной происходит…

Сдерживать кашель сил уже не было. Системник терпеливо ждал, пока меня отпустит.

– А что если я тебе на все вопросы отвечу «да»? – сказал он, дождавшись паузы. – Ты умна и, видимо, наслушалась кого-то из старых творцов Системы. В известном смысле, все это правда. Свобода – это инструмент контроля, а контроль – это инструмент Свободы. Одно без другого невозможно, такова дуалистическая природа человеческого существа, человек нуждается в границах. Это был ответ на первый вопрос.

Системник показал большой палец.

– Второе: рейтинг действительно помогает бороться с неконтролируемым увеличением населения планеты, и этого никто и никогда не скрывал.

Указательный палец присоединился к большому. Системник образовал пальцами фигуру, напоминающую пистолет. И дуло уткнул в меня.

– И теперь третье: никакой нулевой зоны не существует. Люди, у которых рейтинг падает до нуля, – просто умирают. С тобой рано или поздно произойдет то же самое. Я ответил на твои вопросы?

Я сидела как громом пораженная.

– Как ум… умирают?

– Ну кто как. Кто от болезни. Кто от старости. В принципе это уже одно и то же.

– А почему никому ничего не известно?

– Ну почему же, всем все известно. Ежедневно, – Системник щелкнул пальцем по экрану биочасов и выбросил в пространство голограмму, – в мире умирает порядка ста пятидесяти тысяч человек. У всех у них перед смертью рейтинг составил ноль баллов.

– Подождите! У мертвецов рейтинг всегда ноль, мне об этом отец рассказывал, но… Неужели у человека рейтинг становится нулевым ДО, а не после смерти? – спросила я, озаренная вдруг догадкой. – Но не может же обнуление рейтинга быть причиной смерти?..

– Как это не может? Девочка, ты плохо образованна. Только так и может. Закон о Всеобщем благе как раз об этом и говорит, ты его не читала, видимо? Пойми, дитя, двенадцать баллов – это рейтинг среднестатистического нормального здорового современного человека. Черта, находясь на которой, он может надеяться на долгую жизнь. Все, что ниже, – неизбежно ведет к смерти…

У меня еще сильнее заболела голова.

– Но – как? Почему?..

– Дитя, это естественный процесс. Тебя же не удивляет, например, что в XX веке люди деградировали и умирали молодыми – из-за ВИЧ-инфекций, героиновой наркомании. Или от сифилиса в Средние века – от страшной болезни, вызванной антисоциальным образом жизни. От недоедания и тяжелого физического труда, наконец. Современная наука решила эти проблемы. Современные люди практически не болеют, почти не трудятся и не страдают. Мы победили все болезни, кроме одной! – Системник снова поднял палец. – Кроме грехов человеческих.

Я все еще до конца не понимала.

– В сущности все религии древности говорили об этом, и наша Церковь Свободной веры, – Системник осенил себя Свободным знамением, – не исключение. Веди себя праведно и наследуешь вечную жизнь. Система – это беспристрастный и единственно верный способ оценки человеческих грехов.

Электронное табло пиликнуло. До конца сессии оставалась ровно половина отведенного времени. Семь с половиной минут.

– Когда личность начинает вести себя антисоциально, антисвободно, Система это фиксирует и понижает баллы. Человек начинает разрушаться. Раньше организм гражданина, ведущего неправедный образ жизни, разрушался естественным путем – через заболевания, наркоманию, преступность. Природа сама регулировала количество грешников на планете, но делала это недостаточно эффективно. Система это делает гораздо лучше. Ты должна понять главное: человек, скатившийся вниз по социальной лестнице, никогда долго не жил, это естественный процесс. Что тебя удивляет?

До меня начало доходить.

– Неужели понижение баллов и разрушение человека – связаны?

– Девочка, ну конечно! Это же элементарно. В зонах разный воздух, разная вода, разные продукты. Понятно, что твой организм быстрее разрушится, если ты будешь жить, скажем, в зоне Е. Там и воздуха-то считай что нет. Вода неочищенная. Радиоактивность. Продукты и лекарства самые примитивные.

– А как же я? Я в пределах одной своей зоны В скатилась до четырех баллов за два дня. Вода и еда были все те же. Как только рейтинг начал снижаться, я заболела – вы же видите. Мне плохо, и с каждым днем все хуже. Это… – я запнулась. – Это совпадение? Или… Система так наказывает меня?

Системник вздохнул.

– Да не наказывает тебя никто! Ты делаешь все это со своим организмом сама! Еще древние христиане говорили, что грех – это болезнь, а болезнь – это грех. Так и здесь. Антисоциальное поведение ведет к болезням.

– Но как?

– Вот смотри, допустим, у тебя двенадцать баллов. Значит, ты свободна, социальна и в полном порядке. Система воздает тебе за это полноценно, сто процентов возможностей. Воздух, вода, еда, медицина, резонансное контактирование на высшем уровне… Одиннадцать баллов – это чуть меньше двенадцати, так? Значит, чуть меньше возможностей. Шесть баллов – в два раза меньше возможностей! И это справедливо! Потому что и сам человек, носитель этих шести баллов, не очень-то старается быть надежным членом Общества абсолютной Свободы. Согласись. И зря ты говоришь, что в пределах одной зоны вода и еда те же. Неправда. Тебе удалось заказать органические продукты с того момента, как рейтинг понизился? Нет? Вот и ответ. Воду ты тоже пила уже другую. И биочасы перестроились на резонансный контакт с человеком низкого рейтинга.

– Резонансный контакт? Имеется в виду физический контакт с Системой через биочасы?

– Можно и так сказать. Все привыкли, что резонансный контакт Система использует, в основном, для медицинской диагностики. Температура, давление и прочее. Забор крови – маленькие шипы внутри браслета биочасов, укол легче комариного укуса, ты давно уже не замечаешь. И почему-то все забывают, что эти шипы работают и в обратную сторону… Но ведь ты подзаряжаешь капсулу биочасов от заправочного дрона раз в день? Что в капсуле? Зачем дрон прилетает?

Вопрос был риторическим.

– Дрон прилетает, чтобы привезти медикаментозные компоненты. В капсуле биочасов находится микро-D-принтер, он «печатает» из компонентов необходимые моему организму препараты, – пробубнила я банальность.

– Правильно! Например, биочасы сейчас каждый день вводят тебе успокоительное – тебе и миллионам таких, как ты, у кого рейтинг слетел. Или вот еще пример – диабетики. Мы же не победили диабет на самом деле. Просто биочасы вводят лекарство инсулинозависимым людям строго по расписанию. И не дают им успеть почувствовать себя больными.

– Или НЕ вводят, если рейтинг низкий, – сказала я сквозь зубы. – И дают помереть.

Системник окинул меня взглядом.

– Не забудь еще про резонансное электроконтактирование – через кончики пальцев, тачпад-панель биочасов. Пойми, твоя нынешняя болезнь не могла развиться при десяти баллах! Потому что десятибалльная медицина за тобой следила и вовремя редактировала все сбои, которые могли привести к запуску болезни. «Умный унитаз» находил в твоих, прости, выделениях симптомы будущей болезни, и «Телемед» останавливал ее задолго до начала, ты ничего не успевала и почувствовать. Сейчас эта опция, конечно, отключена. Как только твой рейтинг обвалился, болезни начали брать верх.

– А почему бы Системе не помочь мне сейчас? Почему она готова меня защищать, только если у меня десять баллов?

– Девочка, мы живем в Обществе абсолютной Свободы. Это был твой свободный выбор: не Доверять Системе, допускать в сознание злые и тревожные мысли. Система – твое зеркало. Она отзеркалила тебя. Какая ты есть, ты так себя и чувствуешь. И по заслугам получаешь.

– Но если и дальше так пойдет, я же умру!

– Рано или поздно – да. Но у тебя есть еще время. Попробуй вернуться к нам. Здоровым, свободным, любящим людям. Укроти гнев. Впусти в себя Доверие и любовь.

Я молчала.

– Ну а если не получится… – продолжал Системник, – не бойся. Люди с нулевым рейтингом умирают во сне, тихо и спокойно.

Он как будто хотел этим утешить.

– Если человек не хочет жить, мы его не заставляем. Мы уважаем свободу каждого человека. Люди имеют право оСвободиться от жизни, которая им не нравится. Раз и навсегда избавиться от собственного плохого характера. От мучительных эмоциональных перепадов. От болезней и мучений. Многие ведут себя так, чтобы рейтинг понижался, потому что подсознательно хотят умереть. Система уважает их выбор.

– Но я-то не хочу умирать! – вырвалось у меня.

– Это тебе так кажется. Ведешь ты себя так, как будто хочешь.

– Система же нулевиков просто ликвидирует… – пробормотала я.

– Это не ликвидация, а эвтаназия, – ответил странче. – Право на которую, напомню тебе, прописано во Всеобщей Конституции. Право на легкую смерть и избавление от мучений – одно из священнейших прав Свободного человека. Люди с низким рейтингом – больны, дитя. И больны, заметь, по собственному желанию! Мы ведь живем в Обществе абсолютной Свободы. Каждый свободно выбирает – жизнь или смерть. Здоровье или болезнь. Высокий иметь рейтинг или низкий. Ты можешь жить по правилам Системы, а можешь – вне этих правил. Ты абсолютно свободна.

Я молчала.

– И не надо подозревать Систему в кознях, заговорах, нечестности. Это все – наивный древний антропоцентризм, чисто человеческие понятия. Мы живем в эпоху совершенно иной цивилизации, которую не надо мерить старыми мерками. Искусственный Интеллект, положенный в основу Системы, – не человек, и мыслить по-человечески не умеет. И не должен! Он ориентируется на Закон о Всеобщем благе, на алгоритмы абсолютной справедливости.

– А вечная жизнь при этом только для избранных… – пробормотала я.

– Конечно. Много званых, но мало избранных, так было во все века, не так ли? Но ведь это справедливо. К тому же, вечную жизнь не все хотят. Если дать ее какому-нибудь двухбалльнику из зоны Е, он даже не будет знать, что с ней делать. Ты ведь тоже на самом деле не хочешь вечной жизни, иначе бы так себя не вела. Но! Система поступит с тобой милосердно. Вечная жизнь все равно тебя ждет.

– ??

– Полная электронная копия тебя после твоей смерти навсегда останется в Системе. В известном смысле, никто из нас больше не умирает.

На подгибающихся ногах вышла я из Храма. Еле-еле дождалась ветхого монорельса. На биочасах висело сообщение от мамы: «Ларчик, я уехала домой, сообщи о результатах похода в Храм». Когда я добралась до дому, Тим уже крепко спал.

В полночь мой рейтинг упал до трех баллов.

Глава 3

Три

– Лара, с днем рождения.

Тим сидел у меня в ногах кровати. Чистый, благоухающий, только что после душа, и щекотал мне левую ступню. Не люблю, когда трогают ноги. Я спрятала конечность под одеяло и с трудом разлепила веки. Ого, букет настоящих роз. Криптов пятьдесят небось стоит.

– Как ты себя чувствуешь?

Я попыталась ответить, но голос не слушался. Во рту все горело, голова раскалывалась. Биочасы показывали температуру тридцать восемь и семь, напоминали диагноз «острая форма пневмонии» и настоятельно рекомендовали немедленно вызвать врача. Врач положил бы меня в больницу. Этого мы сейчас позволить себе не могли.

– Мы планировали на сегодня ресторан в зоне А, но сейчас, похоже, не получится. – Тим любил, чтобы все было разложено по полочкам. – Во-первых, ты болеешь…

«А во-вторых, в зону А с твоим рейтингом не пустят», – должен был сказать он дальше, но оборвал себя.

– Во-вторых, сегодня последний день. Во всех смыслах. В полдень истекает срок по банку. В полночь – трехдневный период, который Система дала тебе на исправление ситуации. Ситуация у нас пока не исправляется…

Опп, невидимые микроиглы впились мне в кожу, какое-то еще лекарство поступало в мою кровь. Мои глаза невольно наполнились слезами.

– Тим, миленький, но что же теперь нам делать?..

Тим сел поближе и обнял меня поверх одеяла.

– Что тебе делать, зая?.. Ох, сложный вопрос.

Меня покоробила даже не его интонация, а то, как легко далась ему эта замена понятий. Слова «нам» на слово «тебе».

– Если честно, я не знаю. Ты как-то упустила это все из-под контроля.

– Мы упустили, – неуверенно сказала я.

– Ну мы, – согласился Тим. – Мне тоже, конечно, нужно было быть внимательнее…

Он изменился, естественно. Тим, за которого я выходила замуж десять лет назад, не был таким рассудочным. В нем была бесшабашная разудалая прыть, которая меня, собственно говоря, и подкупила. Логик, раб левого полушария, «биоробот», как я его называла в наш конфетно-букетный период, – но при этом способный на жесты, и жесты широкие. Для другого потеря одного балла из-за брака со мной стала бы трагедией, но не для Тима. Помню, как тогда, десять лет назад, я боялась на него даже смотреть, а он, запрокинув голову, громко смеялся:

– Эй, Ларк, смотри, из-за тебя я теперь снова десяточник! Ухх!.. В нашем бомжатнике, похоже, куча свободных мест!

Я восхищалась его интеллектом. Тим мог перемножать в уме двух– и трехзначные числа. Обладал великолепно развитым пространственным воображением и строил в уме 3D-модели. Он любил цифры, как я буквы, и был способен на математику высшего пилотажа. К моему сценарному мастерству он относился снисходительно, считал, что я напрасно тягаюсь с алгоритмами, и мы часами спорили насчет смысла слова «талант».

«Тебя тоже может заменить любой алгоритм! – горячилась я. – Зачем ты нужен? Математикой пусть занимаются компьютеры, ты на кой?»

«Э, не скажи, моя крошка. – Он обнимал меня за плечи и притягивал к себе. – Математика математикой, главное – программирование!»

«Программы прекрасно пишут новые программы!» – говорила я и всегда слышала один и тот же ответ: «Но всегда делают это хуже людей».

«Сценарии, написанные алгоритмами, – тоже хуже, чем мои!»

Здесь он смеялся и спорил.

Тим был добрым человеком, способным на жалость и сочувствие, все годы нашего брака он вел себя вежливо и ласково, и только одна особенность его немного портила. В шкале ценностей моего мужа верхнюю строчку занимала так называемая «разумность». Рациональность была его богиней, а логика, рассудок и последовательность составляли ее пантеон. Все иррациональное, ему лично непонятное, по определению было негативным. «Неразумно», – это был самый страшный приговор, который мог вынести Тим. Если что-то он называл неразумным, значит, это было приговорено к уничтожению.

Тиму не нравилась моя эмоциональность. Он считал ее неразумной, опасной с точки зрения жизни в Системе, и долгие годы с ней боролся. Он подключил к моему профилю в Универсуме кучу приложений-тренингов по преодолению эмоциональности, советовался с «Телемедом» насчет препаратов, записывал меня на курсы. Наверное, выполняй я честно все пожелания Тима, всего этого кошмара в моей жизни не произошло бы…

Вероятно, он думал о том же, сидя сейчас на моей постели. Мы встретились глазами, и Тим отвел взгляд.

На часах было 11.00. Банк дал мне срок до полудня. Оставался ровно час.

Мы молчали и делали вид, что сосредоточенно думаем, что делать, хотя на самом деле дальнейший сценарий был хорошо известен нам обоим. Конечно, сейчас я отправлю два балла банку. У меня останется один. Скоро прилетит беспилотник и отвезет меня в зону Е. И вопрос только в том, поедет ли со мной туда Тим. Или нажмет кнопку под «Уведомлением о расторжении родственных связей»…

Из зоны Е, как известно, никто не возвращается. Откажется ли Тим ради меня от всего, что имеет? И хочу ли я этого?

Конечно, вместе с ним в зоне Е мне будет не так страшно. Там тоже наверняка есть больницы, возможно теперь, после погашения кредита, тренд поправится, они меня подлечат, и я как-то буду жить дальше. Но – там. Имею ли я право требовать от Тима совершить социальное самоубийство?

Очевидно, все эти мысли были написаны у меня на лице.

Тим встал. Я поняла, что сейчас он скажет мне правду. Это была черта, которую я любила в своем муже, – он никогда и ничего не делал втихаря, за спиной у человека. Он имел мужество говорить и действовать напрямик. Даже когда это больно обоим. И вдруг я впервые подумала о том, не является ли эта его черта обыкновенной жестокостью…

– Лара, я кое-что хочу тебе сказать.

Я приподнялась на постели, чувствуя, что даже сквозь высокую температуру меня прошибает холодный пот.

– Я очень тебя люблю, но ехать вдвоем в зону Е неразумно. – Видно было, что Тим сильно расстроен, но решение он принял и менять его не будет. – Отсюда я еще могу постараться тебе помочь, вытащить тебя назад. Если мы оба уедем туда, нам уже никто не поможет.

Это было логично. У Тима все всегда было логично. Он не позволял эмоциям брать над собой верх.

Это было настолько страшно, что я даже не заплакала. Я не спросила, как он теперь будет жить. Не спросила, как именно собирается меня вытаскивать. Собирается ли. И возможно ли это вообще. Я молча и серьезно смотрела на него. Тим какое-то время выдерживал мой взгляд, а потом так же молча отвернулся.

Напоследок он сварил мне кофе. По тому же рецепту, по которому варил его по утрам все десять лет нашей совместной жизни. Достал из холодильника дорогие органические пирожные А-класса. Мне не следовало их есть – Система зафиксирует, что я ем продукты не своего класса, и это может косвенно ударить по тренду Тима. Но он сделал этот жест, а я приняла его.

Мы позавтракали, сидя рядом на постели. Раньше во время таких неторопливых завтраков мы говорили о будущем. Сейчас мы молчали. Домик на берегу океана с овитой плющом верандой, малыш в колыбели отодвинулись куда-то невообразимо далеко и подернулись пеленой. Этого никогда не будет.

– Прости меня, – сказал Тим.

Эту фразу он произнес впервые за все время, что я его знала. В его глазах стояли слезы.

Я подумала о том, что мой муж – в сущности, неплохой малый. Он любил логику, порядок, свою работу, немного меня и хотел простых понятных вещей: домик в зоне А, престиж и ребенка.

Я ткнулась лбом ему в плечо, понимая, что это в последний раз.

– Ну-ну-ну, не надо, не надо, – шептал он и гладил мои волосы, – все наладится, вот увидишь.

Мы оба знали, что он лжет.

Мы сделали это одновременно в одиннадцать пятьдесят пять. Я отправила банку два балла. Тим отправил «Заявление о расторжении родственных связей». Наши профили в Универсуме обновились. У меня был один балл. Тим был мне не муж.

Он вздохнул и пошел собирать мне сумку. Мы оба понятия не имели, что можно брать с собой в зону Е, поэтому Тим бросал предметы, не глядя. Все выглядело буднично, как будто он собирал меня в командировку: шампунь, тапочки, зубная щетка…

Через полчаса прибыл беспилотник. Именно такой забирал моего отца много лет назад. Два офицера Системной полиции и врач поднялись к нам в апартаменты, вежливо поздоровались. Со стороны это выглядело так, как будто мы просто вызвали скорую помощь, только врача почему-то сопровождают полицейские и все трое одеты в малиновые костюмы биозащиты.

– Ну что, – сказал Тим, стараясь не смотреть мне в глаза, – пока, что ли…

– Прощай, – просипела я, слезая с кровати.

По лестнице я спускалась, поддерживаемая под руки врачом и полицейским. Краем уха слышала, как оставшийся полицейский зачитывает Тиму стандартную благодарность за соблюдение базовых ценностей Общества абсолютной Свободы.

Сейчас я была даже рада этой своей острой пневмонии, все плыло у меня перед глазами, я все чувствовала как сквозь подушку и оттого менее болезненно. Чувствуй я себя хорошо, воспринимай события как обычно – неизвестно, как бы я вообще все это пережила.

Врач помогла мне сесть в беспилотник и сделала какой-то укол. Мы тронулись.

* * *

Сначала мы ехали по трассе, потом они переложили меня в какой-то авиакар, и мы летели, потом где-то приземлились, меня снова переложили в беспилотник, и мы опять ехали… В какой-то момент я попыталась заговорить с врачом, но она улыбалась и не отвечала. Возможно, разговаривать ей не полагалось по инструкции. Мне было тошно, поездка все длилась и длилась, и я потеряла счет времени. Проваливалась в сон, просыпалась, мне что-то кололи, и я засыпала снова. Иногда открывала глаза и сквозь пелену дремы смотрела в окно. Пейзажи. Сначала изредка мелькала зелень, потом потянулись пустоши, потом начались промышленные районы.

Я так и не поняла, сколько прошло времени с нашего утреннего старта из зоны В, судить могла только по солнцу, а солнце начинало клониться к горизонту.

Наконец беспилотник остановился. Налево пустырь, направо пустырь. Стройка рядом какая-то. Прямо перед нами – длинная проволочная сетка. На щите большая неопрятная вывеска: «ЗОНА Е. МЕДИЦИНСКИЙ СЕКТОР». И чуть пониже: «ВНИМАНИЕ! БИОЛОГИЧЕСКАЯ ОПАСНОСТЬ».

– Медицинский сектор? – прохрипела я. – Почему медицинский? Какая опасность?

Я уверена была, что врач снова промолчит, но она вдруг ответила грубо:

– А тебя куда надо было отвезти? В отель Буклийе?

Врач щелкнула по экрану биочасов и вызвала кого-то.

– Новенькую вам привезли. Из зоны В. Да, дохлая. Вряд ли долго протянет, ты сильно там не парься с размещением. И живей поворачивайся, мне еще трех дохликов забирать.

– Ничего, что я здесь? – слабым голосом возмутилась я. – Я же слышу, что вы говорите!

– Слышишь, говоришь… – Врач на меня даже не смотрела, она копалась в своих биочасах. – Ну слушай… И радуйся, что не глухая…

– Эй вы, на меня посмотрите! Вы как со мной разговариваете?

Врач подняла на меня удивленные глаза.

– Э, да ты борзая? А как мне с тобой разговаривать?

Наш диалог прервал человек в серой униформе, который стоял в открывшихся дверях беспилотника.

– Пойдем, – сказал он мне.

– Подождите-ка.

Врач подошла ко мне вплотную, взяла за правую руку, нащупала крепления биочасов и ловко и больно содрала их с меня. На запястье осталась широкая белая полоса, следы от разъемов и уколов.

– Тебе они все равно уже ни к чему. – И серому: – Выдашь ей там этот, как его, пейджер. Как всем таким.

– Но она еще, может… – неуверенно попытался возразить серый человек.

– Не может. Пейджер, я сказала.

Ноги у меня подкашивались, идти я не могла. Тогда серый позвал второго в такой же форме, они принесли носилки. Бросили мне в ноги сумку, которую собрал Тим. И понесли за колючую проволоку. Положили носилки на землю и стали чего-то ждать.

Здесь действительно был плохой воздух: я чувствовала не один какой-то запах, а целые букеты вони, тяжелой, химической. Здесь была органика и неорганика. Разлагающаяся плоть и горящий пластик. И много чего еще, чему я не могла подобрать название. Мы стояли – точнее, это они стояли, а я лежала – у дороги, по которой в обе стороны мчался транспорт. Судя по плотному газовому мареву, это и были дореволюционные автомобили с двигателями внутреннего сгорания на жидком топливе. А не электрокары и беспилотники, к которым я привыкла. Архаичные машины, которыми управляли люди! Я видела такие только в документальных фильмах и на картинках. Вот уж не думала, что они где-то сохранились. Одна из таких машин остановилась рядом. Выхлопные газы ударили мне в ноздри, я раскашлялась, в груди все болело, дышать и так было тяжело.

– Заноси!

Меня разместили внутри салона. Серый человек, который встречал меня в беспилотнике, сел рядом. Мы поехали по зоне Е.

Я рассматривала своего спутника. Лет тридцать пять или сорок. Худой, небритый, со впалыми щеками. Что-то азиатское во внешности. Глаза карие, бегающие. И какие-то нечестные, не подберу другого слова. На поверхности – наглые, дерзкие, а в глубине – что-то другое, тщательно скрываемое… Он почувствовал мой взгляд и уставился на меня в ответ. Я отвела глаза.

До чего же убогий этот салон изнутри. Всюду какие-то тряпки, провода, пластиковые трубки. Зато пахло медикаментами, и этот запах хоть немного перебивал вонь с улицы. За окном мелькали грязные облупившиеся строения, потом начались какие-то не то холмы, не то сопки.

– Видишь вот это? – обратился ко мне серый человек, указывая в окно.

Я прохрипела утвердительно.

– Как ты думаешь, что это такое?

– Горы? Холмы?

Он и водитель засмеялись.

– Ага тебе. Горы. Альпы, нахрен. Это свалка бытовых отходов. А вон там, впереди, видишь трубы? Мусоросжигательный завод. Воняет так, что держись, тут еще у нас прямо озон. Сюда благополучный мир свозит свое дерьмо. Вон – тебя привезли.

Они заржали снова, а я вдруг подумала, что это с его стороны не агрессия. Это, скорее, способ тут выживать. И даже своеобразное приглашение к общению. Так и оказалось.

– Что, хреново тебе? – спросил серый, когда насмеялся.

Я прохрипела, что, мол, да.

– Терпи. Сейчас попробуем тебя подлечить. Жалко, если сдохнешь, ты симпатичная и чистенькая, из хорошей зоны, у нас таких тут давно уж не водилось. И не бойся, тут тоже можно жить. Если, конечно, не помрешь! Ы-гы-гы-гы-гы.

Они снова ржали, а я смотрела на дорогу.

– Меня Серегой зовут.

Серый, я так и думала.

– Это и есть реальный мир, детка. Посидела там, в раю, хорош, хватит. Только здесь – настоящая жизнь.

* * *

Я ждала дальше чего-то совсем ужасного, но все пошло на удивление просто и буднично. Меня определили в огромное помещение без окон, напоминающее ангар, – нечто вроде гигантской больничной палаты, где в шесть рядов стояли койки. Нас здесь было, наверное, человек сто. Я видела нечто подобное только в институте, на лекциях по истории – что-то рассказывали про мировую войну, показывали старинные фотографии, на которых много раненых, все лежат почему-то в одном большом зале, а ухаживают за ними, в том числе, представители аристократических семей.

Наш «ангар» был похож на фотографии тех времен, только аристократов тут не было и лежали не раненые солдаты, а тяжелобольные женщины. С такими же, как у меня, легочными заболеваниями: кашель, хрипы, сипенье ингаляторов и харканье слышались непрерывно.

Коммунальные удобства обеспечивали четыре общих туалета и несколько душевых кабин. На улицу нас не выпускали. Впрочем, среди нас, кажется, и не было пациенток, способных выйти на улицу на своих ногах.

Мне выделили одну из коек третьего ряда. Капельница у изголовья, тумбочка и ночной горшок, который здесь почему-то называли уткой, – вот все, что предложила мне зона Е.

Трижды в день нас обходили медсестры. Приносили таблетки, делали уколы, ставили капельницы. Кормили скудно и как-то странно: к кашам, макаронам и жидким супам обязательно в отдельной миске приносили какую-то серую бурду. По консистенции эта штука была похожа на пудинг. О вкусе тут вообще нечего было говорить, его не было.

Медсестры внимательно следили за тем, чтобы бурда была съедена до последней капли: если мы оставляли немного на дне тарелки, они сердились и заставляли доедать, прибегая к самым грубым выражениям. Потом мне кто-то объяснил, что серая жижа была знаменитой биодобавкой от Фонда Тео Буклийе – в рамках программы помощи больным в зоне Е.

Дух в ангаре стоял совершенно невыносимый, запах лекарств не мог перебить вонь от мочи, рвоты и экскрементов. Общий гул лазарета изредка перекрывали особо интенсивные крики. К тем, кто шумел громче и дольше остальных, подходили медсестры.

Койку справа занимала женщина по имени Людмила, она была как раз из шумных. Чувствовала она себя совсем плохо, периодически начинала сереть лицом и задыхаться, судорожно кашлять и жать кнопку вызова медсестры. Лениво подходил персонал, Люду откачивали, и она снова начинала стонать, плакать и жаловаться. Соседка слева посылала Люду куда подальше, поэтому она, в основном, рассказывала свои истории мне.

Ее привезли сюда за день до меня из зоны С, из какого-то сибирского городка, где она родилась и прожила всю жизнь. Что именно с ней случилось и почему обвалился рейтинг, я из ее путаных рассказов так толком и не поняла. Она винила соседку по блоку в Свободном доме, которая написала кляузу в районный эмиссариат… Или даже не написала, а устно нажаловалась… В общем, коварство соседки, по мнению Люды, не имело границ, зато имело самые печальные для самой Люды последствия. Кажется, соседка таким образом выиграла один дополнительный метр площади.

Интересно, что в теперешнем своем состоянии Люда Зай – да, такая была у нее фамилия – не винила Систему. Виновата была соседка, ну и немного она сама, потому что «раньше надо было эту суку раскусить. Ну ничего, сейчас меня подлечат, я буду много работать, поправлю рейтинг, вернусь в блок и наваляю этой стерве». В зоне С у Люды остался муж. Бывший, понятное дело. Совершенно непонятно было, как она представляла себе свое возвращение. Ей почему-то в голову не приходило, что она не вернется.

Я рассказала ей про свои беды. Люда смотрела на меня с любопытством и немножко, как мне показалось, со злорадством. Ага, богатая сволочь из хорошей зоны, полежи тут с нами тоже. Но, возможно, это мне только казалось.

Она расспрашивала про мое житье-бытье в зоне В, слушала с азартом. Я рассказывала про органические продукты. Про биобижутерию. Про программы продления жизни (конечно, сама-то я ни в одной не участвовала, знала только по слухам, но Люду эта информация очень интересовала). Про воскресные поездки с Тимом в зону А. Про ребенка, которого мы могли бы завести, если бы я поправила рейтинг…

Детский вопрос чрезвычайно тревожил нас обеих, и мы посвятили ему не один ночной час. В зоне, откуда привезли Люду, ребенка можно было завести только в рамках какой-либо благотворительной программы. Например, можно было выиграть грант на ребенка. В старших классах Свободных школ проводились олимпиады «Идеальная мать». Девочки-победительницы олимпиад получали сертификат на право стать матерью с погашением в течение трех лет.

Люда ни разу не смогла победить ни в одном из таких конкурсов. Более или менее свободно в Системе размножалась только зона А и выше. Нижние классы могли рожать только в пределах строгой квоты, которая реализовывалась через олимпиады и розыгрыши грантов.

Мне всегда было интересно, почему в нижних зонах нет проблем с неучтенными детьми. Почему нет фактов неповиновения, нелегальных родов и тому подобного. Простушка-Люда объяснила мне это не хуже Системника, в зоне С об этом, оказывается, знал каждый второй.

Биочасы контролировали в том числе и рождаемость. Через микроиглы в браслете биочасов в кровь женщины строго по расписанию поступали противозачаточные средства. Гормоны, подавляющие овуляцию. Конечно же, это делалось в строгом соответствии со Всеобщей Конституцией и в рамках межправительственной программы «Женское здоровье». А может, то же самое делалось и со мной? Конечно, мы с Тимом не собирались нарушать закон, но вдруг Система перестраховывалась? Длинный перечень «Свода Системных прав и законов» был в любой момент доступен в Универсуме, но я, как и все нормальные люди, естественно, целиком его не читала.

Биочасов у нас с Людой теперь не было. На тумбочке у каждой из нас лежал так называемый пейджер – странная плоская прямоугольная штука размером с пол-ладони. От этого устройства к установленной у моего изголовья капельнице тянулись тоненькие провода. Пейджер показывал мой Единый идентификационный код, рейтинг и остаток на счете. После манипуляций с банком у меня оставалось двести криптов, у Люды – два. Еще на пейджере были две опции: «вызов эмиссара» (я удивилась, что в зоне Е вообще есть эмиссары) и «вызов медицинской помощи». Универсум доступен не был. Теоретически мы могли при помощи пейджера связаться с родственниками по их Единым идентификационным кодам. Но мы не понимали, как это сделать. Совершенно не было сил в этом разбираться. Да и желания, если честно.

Однажды Люда разбудила меня ночью. Пейджер показывал начало четвертого.

– Ларусь, – позвала она слабым голосом. – Мне странно как-то.

Накануне она совсем измучила и меня, и персонал. Четыре острых приступа и одна потеря сознания, я уж было думала, что ей крышка. Медсестры бегали взад и вперед, один раз даже приносили дефибриллятор. То и дело поглядывали на Людин пейджер. Мне это не нравилось. Из полезной для них информации там был только ее рейтинг. Ее последняя единица. Как и у меня.

Люда весь день капризничала, отказывалась есть, наотрез отказалась даже от жижи имени Теодора Буклийе-Ружа. Медсестра начала настаивать, но Зайка подняла визг, стон и вой, потом у нее снова начались судороги, и тарелки остались полными. Я была очень голодной, мне катастрофически не хватало их скудной кормежки, но попросить Людину порцию мне было стыдно.

Дородная соседка слева от Люды, видимо, думала так же. Или ее просто опять тошнило. В общем, Людин обед и ужин вернулись на кухню нетронутыми.

– Ларусь, подойди ко мне…

Я поднялась и, преодолевая головокружение, в сотый раз за день пошла к ее кровати. Села рядом.

– Что, Людок?

– Ларусь, я что подумала… А если я не смогу вернуться к себе в блок?..

Уфф, дошло до жирафа. Вот что мне ей на это сказать?

– С чего ты это взяла?..

Кроме как врать, мне больше ничего не оставалось.

– Я просто задумалась… Я такая слабая. Чувствую себя совсем плохо… А ведь чтобы улучшить рейтинг, надо много работать! А как я буду работать?

Я молчала.

– Лар…

– Что?

– А если я умру?..

По ночам свет приглушали, но не гасили до конца, потолок светился серо-голубыми зигзагами светодиодных кабелей. Людино лицо на подушке тоже было серо-голубым. Как же душно в лазарете, что угодно отдала бы за глоток свежего воздуха.

– Не умрешь.

– Ты точно знаешь?

– Точно.

Так мы разговаривали до утра. Время от времени Люда хватала меня за руку и переспрашивала: «Ты точно знаешь, что я не умру? Откуда ты знаешь? Уверена?» Я несла в ответ какую-то успокоительную чушь. Под утро она задремала. Я по-прежнему сидела на ее кровати. Ее изможденное, уставшее лицо разглаживалось, грудь вздымалась мерно и спокойно, она даже один раз улыбнулась. Возможно, она увидела во сне, как триумфально возвращается в свой блок назло соседке…

Мой взгляд случайно упал на Людин пейджер. Он показывал ноль баллов. Большой круглый ноль. Я вздрогнула от неожиданности и посмотрела на Люду. Она глубоко вздохнула, вся вдруг как-то распрямилась и замерла.

Вскоре прибежала медсестра и накрыла ее простыней, целиком, с головой. Потом пришли два медбрата, переложили мою новую подругу на носилки и понесли ногами вперед. Я слышала, как один скомандовал другому: «Тело в утиль, а сам – дежурить!»

Людина койка пустовала недолго, вскоре ее заселила новая соседка, совершенно рыжая, в школе мы таких называли «Огонек». Она нервничала, крутилась и пыталась со мной разговаривать, но я поворачивалась на бок и молчала.

После Людиной смерти у меня развилась болезненная зависимость от пейджера. Каждую минуту я проверяла, на месте ли моя последняя единица. Иногда часами смотрела на нее и с ужасом ждала, что она через секунду превратится в ноль. Думала, сколько секунд будет отделять меня от смерти после того, как я увижу проклятый ноль. Проваливалась в дрему и просыпалась со страхом: уже ноль или еще нет?! Тренды пейджер не показывал, поэтому ориентироваться больше мне было не на что. Цифра «1» была единственным волоском, на котором висела моя жизнь.

Дородную соседку слева вскоре вынесли ногами вперед, так же как и Люду. Медбратья ругались: «Тяжелая, стерва». Потом унесли рыжую, сопровождая шуточками о том, везде ли у нее рыжие волосы или только на голове. Я старалась не думать. Я вообще впала в какое-то оцепенение.

Существует некий предел, после которого в человеке притупляются все чувства. Даже страх смерти. Я перестала смотреть на пейджер. Я была уже настолько измучена и физически, и морально, что мне стало все равно. Умру ли я. Буду ли жить дальше в зоне Е.

Единственное, о чем я думала, – это о еде. Есть хотелось невыносимо, и есть было нечего.

Не знаю, сколько времени я провела в лазарете. Может месяц. Может год. Таблетки, уколы, капельницы, взгляд медсестры на пейджер. Блевотина имени Буклийе, капельницы, таблетки. Медбратья с носилками, проходящие мимо. Внимательные глаза медсестры. Жидкий суп без мяса. Голод. Дни слились в одну нескончаемую тошнотворную череду.

А потом пришел Серега.

– Эй ты, – услышала я однажды голос откуда-то сверху.

Я разлепила опухшие веки. Он стоял у постели, смотрел на меня и лыбился. (Я намеренно употребляю это слово, глагол «улыбаться» в зоне Е не использовался ни при каких обстоятельствах.)

– Гляди-ка, не сдохла.

– Привет, чмо, – ответила ему я хрипло от долгого молчания. Освоила-таки этикет нижних зон.

Серый заржал от удовольствия.

– Крепкая, стерва, – одобрительно сказал он, садясь в ногах кровати. – Я еще тогда корешу сказал, эта стерва, если не сдохнет, всех тут порвет. Ей-ей, так и сказал.

Я прокряхтела в ответ на это что-то невразумительное.

– Как ты?

– Хреново, – сказала я искренне. – Жрать хочется, сил нет.

– Аааа, – сказал Серега, – это я предвидел.

Он воровато оглянулся, полез за пазуху и достал кусок хлеба и плитку шоколада.

– Держи, – сказал он торопливо, – и спрячь под подушку побыстрей.

– Какое прячь, я лучше это съем!..

– Прячь, говорю, дурында, не спорь! Ночью сожрешь. Если поймают, нам с тобой кердык.

Он красноречиво провел большим пальцем по шее – от уха до уха, его глаза смеялись.

– Да мне пофиг на это.

Дрожащими руками я разорвала пленку и жадно откусила большой кусок хлеба. Потом взялась за шоколад. Хлеб был серый и не первой свежести, а шоколад покрылся белой коростой, но ничего вкуснее я не ела за всю свою тридцатилетнюю жизнь. Покосилась на соседок. Те неподвижно белели тушами на своих койках.

– Я когда узнал, что ты не сдохла, не поверил сначала. Думал, тебя в утиль давно свезли. Ты ж кашляла как и все, с кровью. А кореш тут мне говорит, помнишь, грит, ту стерву, что с врачихой спорила? Кочумает себе в четвертом корпусе. Схожу-ка, думаю, посмотрю…

Он болтал и, смеясь, смотрел, как я ем.

– Во жрет, а? Обертки спрячь…

Он стал ходить ко мне через день. Носил в основном хлеб и сладкие батончики. Иногда сыр – дешевый, химический. Мяса, овощей, фруктов в зоне Е, как выяснилось, практически не было.

Сначала я боялась медсестер, а потом поняла, что Серега с ними как-то, видимо, договорился, потому что ходил он ко мне в любое время и свертки свои носил, практически не скрываясь.

Мы много болтали, и постепенно я узнала всю Серегину жизнь.

Он родился в зоне D в семье классического броветариата. Его отец был водителем с рейтингом в четыре балла. Водил те самые устаревшие вонючие автомобили, которые еще сохранились в нижних зонах. Переучиваться и повышать баллы – это было не про Серегиного отца. Днем он работал в транспортной службе завода по переработке ядерных отходов, а на ночь приходил домой к жене. Одной из тех счастливиц, что выиграли сертификат на ребенка, который раз в год разыгрывался в зоне D в режиме Свободной лотереи.

Серегиным воспитанием толком никто не занимался. Мать обслуживала команду роботов-пылесосов в круглосуточной рабочей столовой. Закончив Свободную школу и сдав ЕРЭ на три и три десятых балла, Серега принял решение пойти по стопам отца – работать шофером завода.

Но водителем его не взяли, эта должность требовала рейтинга не ниже четырех. Тогда Серый устроился контролером погрузки промышленного мусора и все, вроде как, пошло неплохо, но у него не сложились отношения с начальником. Система сочла, что он грубо разговаривает со старшим по должности – охотно верю, что так оно и было, – и понизила Серегу на один балл. Он стал двубалльником. С зоной D пришлось попрощаться – Серега переехал в Е и стал здесь помощником санитара медицинской транспортной службы.

Обитатели зоны Е, как я теперь понимала, делились на два типа: те, у кого один балл, и те, у кого их два. Однобалльники были при смерти. Двубалльники – пока что нет. Первые отправлялись на тот свет, вторые обеспечивали им сопровождение. Зона Е была гигантским хосписом. Или, если говорить Серегиным языком, свалкой. Сюда свозили тех, кого уже было не спасти.

Интересно, что на правой руке Серого были биочасы. Примитивные, хуже тех первых, что купили мне на девятилетие, но все же настоящие биочасы. Я спросила Серегу о том, почему у него биочасы, а у меня пейджер.

– Ну это, – сказал он, бегая глазами. – Короче, у больных тут пейджера…

– Это я и сама вижу, – перебила я его, – почему это так, спрашиваю?

– А я – знаю? – огрызнулся он.

Он не хотел говорить, но я поняла. Наличие биочасов у однобалльников было нецелесообразным. Пейджер имел минимальные опции, необходимые умирающему.

* * *

Однажды ночью мне приснился отец и почему-то дядя Леня, который учил меня латыни и спорил с моим отцом о том, этично ли контролировать мысли.

Папа и дядя Леня вдвоем стояли снаружи, за окном лазарета – в моем сне у лазарета были окна. Отец держал в руке мышь. Обычную мышь, серую с белыми пятнами. Они что-то кричали мне, а я не слышала – оконные стекла были толстыми. Я металась по всему ангару, пыталась открыть окно, ничего не получалось, тогда я схватила откуда-то взявшийся молоток и начала бить по стеклу. Стекло не поддавалось. Я колотила чаще и сильнее. Старалась не оглядываться – за спиной раздавались голоса, собирались люди, кто-то пытался меня остановить, схватив за локоть. Я вырывалась и, зажмурив глаза, продолжала бить по стеклу. Окно покрывалось трещинами. И сквозь эти трещины пробивался голос отца:

– Информация! Информация! Слушай Леньку! Забери у него информацию!..

Я проснулась и сначала долго не могла вспомнить, где я, – дома с Тимом или ночевала у мамы. Потом вспомнила. Села на постели. Подумала о том, когда уже, наконец, медсестры соберутся поменять нашему ряду серое страшное белье. Поймала себя на мысли, что реже стала кашлять и уже давно не видела крови на подушке. То ли уколы немного помогли, то ли эта благотворительная жижа. А скорее всего, Серега с его нехитрой кормежкой. Вчера его не было, значит, придет сегодня. Кстати, который час?

Я потянулась к пейджеру и не поверила своим глазам.

Время было как время – восемь часов тридцать две минуты. Температура тела – 37,35 градуса, такой она у меня и была в последние дни. Все как обычно. Необычным был только рейтинг.

Два балла.

Когда пришел Серега, я кинулась к нему на шею.

– Сережа! Миленький! Два балла! Посмотри!! Нет, ты посмотри!

Я совала ему пейджер, смеялась и плакала.

– Сережа, я буду жить!

– Да понял я, понял, отцепись ты!

Он отталкивал меня и отшучивался, но видно было, что он тоже рад.

– Выходной я сегодня. Посижу тут с тобой. Поржу над твоими выходками.

Соседки слева и справа послезали с кроватей и подошли ко мне, а вскоре вокруг моей постели собралось, наверное, пол-ангара. Все смотрели на пейджер, гладили пальцами мою двойку, расспрашивали, что я делала для улучшения рейтинга. Поздравляли. Некоторые серели лицом и злились, но большинство радовались, причем вполне искренне – видимо, моя история давала надежду и им.

Вскоре пришла медсестра и разогнала всех по койкам – велела дать пройти врачу и эмиссару. Сытые, хорошо одетые люди с приличными баллами подошли к моей постели, уселись на специально принесенные для них стулья. Врач внимательно осмотрел меня. Послушал легкие. Покопался в моем пейджере – смотрел данные последних анализов. Покосился на Серегу, пожал плечами и вполголоса сообщил эмиссару:

– Она может работать в зоне Е.

– Ну выписывайте.

Тогда медсестра достала биочасы, точь-в-точь такие же, как у Сереги. Надела мне на правую руку. Браслет закрыл белую полосу. Уф, привычное чувство. Биочасы замигали и включились: Единый идентификационный код, «Телемедицина», о, даже Универсум в какой-то простенькой версии. Но главное – баллы. Два. Двааааааа!!!

Эмиссар – пожилой полный равнодушный мужчина – с видимой неохотой встал со складного стула и произнес:

– От имени Общества абсолютной Свободы поздравляю вас с кардинальным повышением вашего рейтинга. Вы повысили свои баллы на сто процентов. Это говорит о неустанной работе над собой, о применении на практике главных наших принципов – Свободы, Доверия и Открытости.

Он говорил в этом духе еще минут пять, потом пожал мне руку, и они с врачом удалились восвояси.

Почему на самом деле поднялись мои баллы, я не имела ни малейшего понятия. Никакой работы над собой я не вела. Я вообще никакой работы не вела. Я даже не думала. Точнее, думала, но только об одном: «Как же хочется есть!» А потом приходил Серега, приносил еду, и чувство голода временно сменялось чувством благодарности. А потом я снова начинала ждать Серегу…

– Спас ты меня, – сказала я ему, когда мы вышли на улицу. – Если бы не ты, я бы умерла. Зачем ты это делал?

Мы стояли за стеной женского больничного корпуса номер четыре. Солнце, от которого я отвыкла, нестерпимо било в глаза. Было очень жарко. Всей грудью я вдыхала воздух, голова у меня кружилась. Серега держал в руке сумку, которую вечность назад собирал для меня Тим. Вокруг нас простирался пустырь, было ветрено, ветер носил пыль, песок и мусор.

Серега пожал плечами.

– Да ну, не умерла б ты, – сказал он. – Крепкая ты зараза, я ж говорю. А кормил почему? Да не знаю я. Кормил и кормил.

– Куда теперь идти? – спросила я. – Ты объяснишь мне, как жить в этой зоне?

– Не знаю, – повторил он. – Ты гордая богатая девочка из хорошей зоны. Тебя здесь вообще не должно быть. Таких, как ты, у нас не любят.

Глава 4

Контролер

Медицинского образования у меня не было, водить дореволюционный транспорт я не умела, тяжести таскать не могла, поэтому районный эмиссариат предложил мне свободный выбор между двумя профессиями: сотрудник клининговой службы крематория (уборщица в морге то есть) или контролер в автомаркете (видимо, имелся в виду какой-то магазин).

Зарплата разная – тридцать криптов в месяц уборщице, двадцать – контролеру. Выбор выглядел очевидным, но от позиции уборщицы я отказалась. Я что, провела столько времени на краю смерти, чтобы и теперь находиться рядом с ней по восемь часов в день?

Предстояло выяснить, что такое «контролер» и «магазин» в понимании зоны Е.

Когда я жила с Тимом (мне теперь с трудом вспоминалась прошлая жизнь, иногда казалось, что ее не было вовсе), мы пользовались приложением «гениальный дом». Искусственные мозги холодильника, аптечки, винного погребка и платяного шкафа сами анализировали наши вкусы и потребности, консультировались с «Телемедом» и заказывали у изготовителей все необходимое и полезное для нас: еду, лекарства, одежду и обувь. Иногда что-то новенькое мы дозаказывали самостоятельно – через Универсум. И крайне редко, чтобы развлечься, ходили по магазинам.

Магазины в их классическом понимании тогда доживали свои последние дни. Обществу абсолютной Свободы они уже были не нужны. Дроны и беспилотники все что угодно доставляли на дом.

Оставшиеся в немногочисленном количестве магазины были романтичной данью традиции и выполняли ту же функцию, что рестораны и зоны отдыха – людям надо же куда-то иногда и выходить… Идешь вдоль красивых полочек, сканируешь при помощи биочасов этикетки понравившихся товаров, а потом служба доставки привозит их тебе домой. Ну или куда тебе надо.

В зоне Е все было по-другому. Доставки товаров на дом здесь не было вообще. Про холодильник с мозгом никто и не слыхивал.

Серега сводил меня в магазин – показать место, где мне предстояло трудиться. Грязное помещение, больше напоминающее склад. Продается все подряд: продукты, одежда, ходовые лекарства и даже бензин в канистрах. Ассортимент крайне скудный: хлеб и шоколад, мясные заменители, молочные суррогаты, химические полуфабрикаты (в основном, лапша с биодобавками). Люди разбирали товар, сканировали этикетки и уносили еду домой. Сканирование автоматически списывало деньги со счета. Продавец был не нужен, эта профессия давно умерла даже для зоны Е.

Контролер тоже по большому счету был не очень-то нужен. Только для того, чтобы дважды в неделю принимать товар, раскладывать его на уровне глаз и приглядывать за порядком: вдруг что-то упало с полки, например.

Если покупатель что-то украдет – унесет товар домой, не сосканировав штрихкод при помощи биочасов – Система это тут же зафиксирует. Несчастный двубалльник лишится целого балла и быстро окажется на больничной койке, а потом в печи крематория.

Система, как я теперь понимала, умела и воскрешать, и убивать. Второе слово употреблять по отношению к Системе, конечно, было нельзя.

Понижение баллов с двух до одного не было убийством. Это было реализацией высшего принципа справедливости. Двубалльники, все до единого, и так были больны какими-то хроническими болезнями, просто корпорация «Телемедицина» через биочасы поддерживала их в относительно стабильном состоянии. Чтобы они дожили лет до сорока пяти хотя бы. Ну а уж если человек в таком положении сознательно шел на преступление, попирая святые принципы Доверия и Открытости… Что ж, это был его свободный выбор. Он свободно отказывался от своего места в Системе. Система уважала его выбор. И отправляла в крематорий.

Поэтому преступность в Обществе абсолютной Свободы отсутствовала полностью.

Мое выздоровление – повышение баллов с одного до двух – было случаем из ряда вон выходящим, крайне редким. «Скребать какое чудо», – прокомментировал мою историю Серега.

Хотя старожил зоны Е, Серегин сосед по мужскому сектору, жилистый и прокуренный насквозь дядя Виктор говорил, что видел такие случаи, да еще и массовые, своими глазами. Давно это было, лет десять назад. У них в зоне Е тогда случился сильный пожар, полыхнул склад с горючим. Погибло много народу, и стало очень не хватать рабочих рук.

– И тогда, – рассказывал дядя Виктор, раскуривая одну сигарету от другой, – в медицинском блоке они каааааак начали выздоравливать. Повыскакивали из коек один за другим, как грибы после дождичка в четверг.

(Грибов дядя Витя не видел отродясь и этимологию выражения про четверг, как выражался Серега, «не вкуривал», но говорить красиво очень любил.)

– Выздоровело аккурат столько, сколько нам тогда не хватало, и все мужики. Сейчас просто Системе, видать, в нашем районе лишняя бабенка понадобилась…

Тут начинались споры, дядю Виктора многие держали за заговорщика и «придумщика», но слушать его было интересно, и мне казалось, что во многом он прав.

Моя работа была не тяжелой, но тупой и скучной. С восьми утра до пяти вечера пять дней в неделю мне надо было сидеть на высоком стуле контролера в автомаркете медицинского сектора зоны Е и следить за порядком. Копаться в Универсуме в биочасах было нельзя – камеры видеонаблюдения зорко следили за моим поведением на посту.

Время от времени кто-то из покупателей неловко поворачивался и что-то ронял. Как правило, люди пугались и поднимали товар сами. Иногда они не замечали, что что-то упало, и тогда я слезала со своего насеста, шла и поднимала упавшее. А потом мне это надоело, и я стала делать, как все нормальные контролеры:

– Эй ты, глаза на жопе! Подними и на место положь!

Моя мама упала бы в обморок, если бы это услышала. Но о маме я старалась не думать.

Иногда упавшее разбивалось, разливалось или раскалывалось. Тогда я фиксировала данный факт при помощи камеры биочасов и сохраняла фотографии или видео на магазинном сервере. После чего крупные осколки собирала руками, а оставшееся убирал робот-пылесос.

У меня была начальница Алиса, неплохая в целом, вечно испуганная тетка, она курировала работу десяти магазинов, в том числе и моего. В конце смены я должна была входить в Универсум, заполнять разные формуляры и писать Алисе отчеты относительно того, как прошел мой день.

Мне было не очень понятно, зачем это делать. Ежедневные отчеты и так автоматически генерировал магазинный сервер и аккуратно присылал их Алисе каждый вечер параллельно со мной. Возможно, Система при помощи этих отчетов просто проверяла мой «фильтр правды»?

Поскольку скучно мне было до такой степени, что аж выть хотелось, я однажды прислала Алисе отчет в стихотворной форме, где содержались, в том числе, такие строки:

…Двое водителей взяли винца,

Видимо, чтобы забыть слегонца

Горькую долю и впасть в забытье

Грязной постели на дне зоны Е.

Это я так заполнила нижнюю часть формы, где нужно было ответить на вопросы: «Какой товар был куплен последним в вашу смену?». «Укажите количество». «Укажите покупателя». «Укажите, предположительно, цель покупки: голод, жажда, иное».

Мне понравилось, как я ответила на вопросы – по крайней мере, оригинально, да и стиль зоны Е, по-моему, был выдержан. Но Алиса так не считала. Она прибежала в магазин, перепуганная до смерти:

– Ларочка, что происходит?

Биочасы показывали, что я трезвая, температуры у меня нет, происшествий сегодня никаких не было. Объяснить Алисе свой поступок я не смогла. Я ждала последствий, но Система почему-то на этот раз и ухом не повела.

По вечерам пятницы мы собирались у Сереги и дяди Вити. Приходили соседи по блоку. Кто-то приносил искусственное вино и синтетический сыр. Кто-то доставал контрабандный товар – свежие овощи, колбасу, а иногда даже фрукты.

В зоне Е, оказывается, существовал черный рынок, на котором можно было из-под полы купить товары повыше классом. Водители, которые работали у нас вахтенным методом, а сами жили в зоне D, иногда привозили овощи и фрукты. Из зоны С (шесть-восемь баллов) к нам время от времени присылали на стажировку молодых врачей, у которых при определенной сноровке можно было перехватить рыбу или даже мясо. Мясо было пределом мечтаний, мы его видели редко.

Все это, конечно, стоило втридорога, иначе контрабандистам не имело смысла рисковать. Мы скидывались вдвоем или втроем на какой-нибудь деликатес, каждый получал по кусочку – досыта в зоне Е не ел никто и никогда. Расплачивались мы при помощи опции «заем» в биочасах. Медбрат Вова, например, время от времени возил нам яблоки. По полкрипта за штуку. Выгодно ему было, конечно, – у себя в зоне С он брал их по крипту за килограмм.

Вова пересчитывал яблоки в проверенном месте, где не было камер. Вслух мы в этот момент громко говорили о чем-то другом. Потом Вова громко произносил:

– Ну, братцы, одолжите-ка Вованчику на дорожку… – тут звучало количество криптов, равное цене за яблоки. Мы скидывались.

Пятничными вечерами мы шепотом вели туманно-иносказательные споры на тему, видит Система наши торговые операции с яблоками или нет. Большинство считало, что не видит – иначе последствия были бы неминуемыми.

Но я уверена была, что это шило в мешке: Системе ничего не стоило проверить состав нашей крови. Тонкие микроиглы под браслетом биочасов впивались мне в кожу несколько раз в день, я чувствовала это по легкому покалыванию – уж не знаю, что они там делали, вводили противозачаточные средства или брали кровь на анализ. В любом случае составить отчет о том, что мы едим, и сопоставить с продуктами, разрешенными для нашей зоны, – для Системы было секундным делом.

Почему тогда она не ловила нас на этом?

У дяди Виктора было свое мнение на этот счет.

– Вы Систему за дурочку-то не держите, – говорил он, выпивая рюмочку настойки из зоны С и крякая. – Эх, скребать вашу мать, горлодер-то какой.

Крепкое словцо дядя Витя закусывал химической колбаской из зоны D и продолжал:

– Все она, матушка, видит, все прекрасно понимает. И знает, что нам, отребью, и отдушина какая-то нужна тоже. Дельных людей из нас не вышло – ну кто мы с вами такие? Вот ты, Ивась, ты кто такой? – и он тыкал вилкой со сломанным зубцом в соседа.

Сосед Ваня, которого неизвестно почему все звали Ивасем, – высокий рябой мужик, очень страшный и совершенно безобидный, вздрагивал от пьяной полудремы и начинал пучить на дядю Витю глаза.

– Вооот, – удовлетворенно говорил дядя Витя, помахивая вилкой, – и сказать даже путем не можешь, кто ты. Правильно. Почему не можешь? Потому что ты – никто. И все мы тут такие… Потому она, – Витя показывал вилкой в потолок, – нас знает и жалеет. Жалкие мы, понимаешь?

Дядя Виктор был своего рода пророком Системы, в его словах было много религиозного. Интересно, что Храмов Свободной веры в зоне Е не было вовсе. Наверное, Системники просто не хотели работать в этом аду. (У нас в медицинском секторе было еще ничего, а в районе крематориев и свалки, там же ужас, говорят, что творилось.) Интересно, что вольно или невольно, но целей своих Системники достигали и на удаленке. Религиозное чувство у многих жителей зоны Е естественным образом трансформировалось в обожествление самой Системы.

Я, в отличие от дяди Вити, не верила в ее благородство и жалость. Я уверена была, что Система не замечает яблоки по какой-то другой причине. Она не была человеком и не умела чувствовать. Она была строго логична, никогда ничего не делала бесцельно и не допускала ошибок. Значит, у нее были основания позволять нам заниматься мелким жульничеством без видимых последствий для нас. Какие?

На ответ я натолкнулась совершенно случайно.

Моей соседкой по блоку в женском секторе была некрасивая худая Нинка. У нее странно выдавались вперед нижние зубы, были излишне длинные руки, вся она была какая-то корявая и очень-очень бледная. Она знала, что некрасива, и относилась к этому спокойно. Как-то вечером, разглядывая себя в зеркало, Нинка выдала фразу:

– Знаешь, Лара, на кого я похожа?

Я в этот момент пыталась иголкой вытащить из пальца занозу, которую ухитрилась загнать под ноготь, когда утром принимала товар. Мне было не до Нинкиной красоты, и я прошипела что-то не очень вежливое.

– Вот так, наверное, выглядели обитатели подземелий, морлоки, из романа Герберта Уэллса «Машина времени», – заявила Нинка как ни в чем не бывало.

Я от неожиданности ткнула иголкой не туда и заорала: сначала от боли, а потом на Нинку. Но потрясена я была до глубины души. Она родилась и выросла в зоне Е, – так она мне говорила, по крайней мере. Где она Уэллса-то успела прочитать?

Нинка была умной не по зоне. Внимательная, вдумчивая, вежливая, она отличалась правильной грамотной речью и молчаливостью. Работала она в самом пекле – на свалке рядом с мусоросжигательным заводом. Там неплохо платили – шестьдесят криптов в месяц, – но Нинка никогда не заказывала контрабандные продукты и образ жизни вела самый аскетичный. В гости ни к кому не ходила и вообще держалась особняком.

– А ты мне говорил, – сказала я как-то Сереге, – что в нашей зоне в одиночку не выжить? Вон – Нинка! Живет же. В одиночку. И ничего.

Разговор происходил вечером, в Серегином блоке. Они с дядей Витей ложились спать, мне пора было идти к себе, в женский сектор.

– Она не живет, – ответил Серега, зевая и вытягиваясь на кровати, – она ждет чего-тааааааааа… Ох, спать охота, а ты с разговорами. Свернулась, как змея подколодная, твоя Нинка, и что-то задумала.

Я не поняла, что Серега имел в виду, разговор этот продолжать не стала и ушла к себе.

На следующее утро я, стоя у плиты, заваривала из чайника биолапшу – собиралась позавтракать и пойти на смену. Тут меня Нинка и огорошила.

– Ларочка, – сказала она этим своим тихим вежливым голосом, – у меня сегодня день рождения!

Я вытерла тряпкой руки и повернулась, чтобы ее обнять и поздравить. Подарки у нас дарить было не особо принято – с чего дарить-то. Ну а руки от объятий и язык от поздравлений не отвалятся, как дядя Витя говорил.

Но обняться мы не успели.

– Ларочка, – сказала Нина решительно, – я пригласила гостей. Сорок лет как-никак. Юбилей.

Я, честно говоря, ошалела. Это было совершенно не в Нинкином стиле.

– Я позвала пять человек. Надеюсь, ты не будешь против.

«Надеюсь», «не будешь против» – даже я давно уже так не разговаривала. А она – ишь ты! – аристократку тут из себя корчит. На помойке. Ну посмотрим, что там за пятеро.

Вечером действительно пришли пять человек. Среди них был и «яблочный» медбрат Вова из зоны С. Он принес четыре бутылки шампанского. Вот это было уже сенсацией – похлеще, чем приглашение Нинкой гостей.

Вова захмелел и, хихикая, шепотом начал рассказывать, что это шампанское – контрабандное дважды. Он перекупил драгоценный хмель у человека из зоны В. Потом провез к нам в Е. И не стал бы, конечно, этого делать, но Нина предложила ему баснословный гонорар – пятьдесят криптов за бутылку.

Тут я выронила кусок контрабандной колбасы и раскрыла рот. Двести криптов за четыре бутылки «Абрау-Дюрсо»? Это же целое состояние! У Нинки таких денег быть не могло. Что-то здесь было не так.

В конце вечера очень пьяный Вова лежал под окошком и ничего за свое шампанское не требовал, но тут Нина сама встала и сказала, что настал час расплаты.

Она должна была через Универсум перевести Вове двести криптов, подтвердив галочкой, что это «добровольный беспроцентный заем». Бледная Нина включила экран биочасов, провела транзакцию.

А через минуту Вовин рейтинг обвалился до двух баллов.

Утром к нам пришел эмиссар и в присутствии ничего пока не понимающего Вовы зачитал Нине благодарность «За соблюдение базовых ценностей Общества абсолютной Свободы». И объявил, что за гражданскую бдительность Нине присваиваются дополнительно целых… четыре (!!!) балла.

Нина стала шестибалльницей и переехала в зону С, в уютный уральский городок, а Вова – к нам.

– Ты понимаешь, что она сделала, эта сука?! – горячился Серега. – Она же годами копила деньги! Чтобы подставить человека!

Оказалось, что Нина была единственной из нас, кто не поленился внимательно прочитать «Свод Системных прав и законов». И уяснить, что Система действительно смотрит сквозь пальцы на яблоки. Как и на все теневые операции стоимостью до 199 криптов. Контрабанда стоимостью 200 криптов и выше карается понижением рейтинга до двух баллов. Срезанные баллы перейдут тому человеку, который укажет на контрабандиста.

Нина долго копила деньги. И в день своего сорокалетия устроила себе подарок. Переводя двести криптов Вове, она, вместо того чтобы отметить галочкой «беспроцентный заем», отметила графу «контрабанда» (иконка автоматически всплывала в меню при платежах частному лицу на двести криптов и выше). Вот так просто.

– Стерва, – подытожил Серега. – Гадская стерва. Вот ты так никогда бы не поступила.

Мы сидели вдвоем в дешевом кафе на Дымной улице, смотрели на грязно-розовый закат и пили какую-то вишневого цвета биобурду от фонда Буклийе, которую в зоне Е раз в месяц по пятницам раздавали бесплатно. Я бы, конечно, с удовольствием купила сейчас биолапшу, но денег не было. Впереди еще выходные, а получка только в понедельник. Пластиковый стол, покрытый липкими пятнами, пластиковые кресла, пластиковые стаканчики… Все в зоне Е было пластиковым, дешевым, токсичным и некачественным. Люди и их чувства тоже.

– Ларк, – сказал вдруг Серега. – А я тут, слышь, что подумал…

Он приглядывался ко мне в последнее время. Этими внимательными своими азиатскими глазами. Раньше, когда я жила в зоне В, мне такое внимание польстило бы. Но последние полгода я могла думать только об одном. О еде.

– Баба ты неплохая, – сказал Серега. – Умная. Я вроде тоже не дурак…

А может не лапшу… Химическую биобулку я бы сейчас схомячила в один присест. Попросить, может, у кого-нибудь полкрипта?

– Ты меня вообще слушаешь? – возмутился Серега. – Ты о чем-то, кроме жратвы, думать можешь?

– Нет, – честно ответила я. – Но ты продолжай.

– Так вот. Вместе мы могли бы попробовать вырваться отсюда.

Я удивленно на него уставилась. Серега объяснил. План у него в голове, оказывается, начал вызревать, когда он забирал меня из больницы.

– Я понял, что ты не такая, как все.

Тот факт, что я не умерла, произвел на Серегу неизгладимое впечатление. До моего чудесного исцеления он был уверен в том, что все эти эмиссарские разговорчики про улучшение рейтинга – вранье. «Ага, заливай», – думал Серега каждый понедельник, когда перед началом рабочей недели к ним в подсобку спускался сутулый помощник эмиссара и зачитывал вслух, как себя вести и что делать, чтоб повысить рейтинг.

И тут – бац! – случилась история со мной, однобалльницей, стоявшей одной ногой в могиле. История моего чудесного воскрешения не укладывалась в Серегиной голове, что бы там дядя Виктор не говорил. «Система – это благо, – продолжал жужжать ему в ухо помощник эмиссара каждый понедельник. – Система дает шанс всем. Свобода! Доверие! Открытость!»

Серега начал коллекционировать истории о том, как кто-то где-то и когда-то повысил себе рейтинг. (Нинка не в счет, «крысами мы не будем».) И постепенно пришел к выводу, что грех не попытаться. По его плану для начала нам следовало пожениться. Супружеская пара в зоне Е сразу переезжала в семейный сектор. Приобретала положительный тренд и могла рассчитывать на крохотные начисления к совокупному супружескому рейтинг-капиталу в четыре балла – четыре дополнительных крипта в месяц.

– Это же восемь биобулок! – мгновенно сосчитала я вслух.

– Я их все отдам тебе, – сказал Серега.

Нравилась я ему все-таки. Овеянная ореолом чудесного исцеления, моя давно не мытая и нечесаная личность, видимо, вселяла в Серегу надежду на лучшую жизнь.

– Нам нужно начать серьезно работать над собой!

На мгновение мне показалось, что я слышу Тима. Кардинально разные внешне, они были похожи внутренне, с одной поправкой: Тим мечтал попасть в зону А – к чистейшему воздуху и программам продления жизни. А пределом Серегиных мечтаний было пробиться в зону С. К мясу, фруктам и человеческой работе. Суть была одна и та же. А мне больше не хотелось ни в одну из зон. Мне хотелось биобулку. И поломать всю эту карусель к скребаной матери.

– Ладно, Серж, – сказала я ему, поднимаясь, – Давай потом это обсудим. Завтра рано на смену.

Тут была одна проблема – замуж за него выйти я не могла. Как мужчина он мне не нравился совершенно. Ну то есть, поймите меня правильно, этот человек спас мне жизнь – я была ему бесконечно благодарна. Я могла находиться с ним рядом. Я могла с ним болтать. Я могла с ним молчать. Но не более того.

Серега, вопреки всем моим ожиданиям, оказался человеком деликатным. И гордым – наталкиваться на отказ ему не хотелось. Он не торопил меня. До поры до времени.

В нашем секторе, на моем этаже, жила седая тетушка Мириам – она была родом откуда-то из Средней Азии. Классический броветариат – безработная прошлого века. Удивительно, что она дожила до преклонных лет, с ее баллами жить долго вообще-то не полагалось. Может быть, она тоже зачем-то была нужна Системе.

– Ээээ, девочка, – говорила она с акцентом, глядя на мои с Серегой отношения, – разве можно так разговаривать с Мужчиной?

Поневоле пишу это слово с большой буквы, потому что именно так произносила его тетя Мириам.

Она была носителем какой-то древней восточной максимы мужского превосходства над женщиной.

– Ты кто? – мягко поучала она меня по вечерам. – Ты шея, а не голова. Колчан, а не лук. Тетива, а не стрела. Ножны, а не меч. Мужчина – это меч. Ты должна слушаться. Он хороший парень. Выходи за него.

Слушать ее было очень странно, но что-то привлекательное в философии Мириам, безусловно, присутствовало. Она верила в Аллаха, который сотворил мир, и первенцем его был именно мужчина. Женщина была создана позднее – как друг и помощница. Аллах, Господь, Господин – не сразу вспомнила я полузабытые слова, которые современное человечество давно заменило религиозно-корректным термином «Небо».

– Мир подчиняется Великому Господину. А Он – мужчина. И это правильно, – говорила Мириам, щурясь полуслепыми глазами на заходящее солнце, – так есть и так будет всегда.

Я с ней спорила, говорила, что это все ерунда, рассказывала про сорок восемь сексуальных статусов, про сексуальные двойственность и тройственность, но «тетя Маша», как называли ее на этаже, или качала головой, или смеялась. «Глупости говоришь, девочка», – отвечала она мягко, ласково и очень уверенно.

Она работала в приемном отделении крематория. Очень мало ела, редко ходила по магазинам, так как толком пользоваться биочасами не умела, а ее просьбы о помощи вызывали раздражение контролеров.

Интересно, что она, единственная из всех нас, Систему совершенно не боялась. Не уважала. Видимо потому, что Система, с ее точки зрения, была женщиной.

Тетушке Мириам по моим подсчетам должно было быть около семидесяти лет, а может и больше – беспрецедентный возраст для ее уровня. Вероятно, она была старейшим обитателем зоны Е.

Полвека назад, как раз накануне Первой беспилотной революции, Мириам трудилась маникюршей в крупном торговом центре в большом городе.

Система рейтинга тогда была еще добровольной. Она выглядела как гигантская социальная сеть, предоставляющая пользователям уникальные опции – в зависимости от количества их баллов. Сверхпопулярное приложение скачивали миллионы, – модно, современно и действительно удобно. Система предоставляла легкий и простой доступ к кредитам. Позволяла блистать новинками биобижутерии. А главное – очерчивала вокруг пользователя ореол избранности. Игра в баллы и рейтинги, в касты и сообщества, куда представителям низших сословий вход воспрещен, публике чрезвычайно понравилась. Особенно среднему классу.

Мириам о Системе слышала вполуха. Биоби-гаджета у нее не было, так что подключаться ко всеобщей рейтингомании, даже сойди она с ума и реши в это сыграть, – было не с чего. Да и вообще ей было не до игр. Муж Кайрат работал водителем такси, и Первая беспилотная революция прицельно ударила по нему. Как только на улицы города выехал первый десант беспилотников, доходы мужа и кормильца резко сократились. Он пропадал ночами, психовал, присоединялся к каким-то профсоюзам и стачкам – Мириам не могла упрекнуть мужа, он действительно пытался бороться, – только это все не помогало.

В конце концов ее муж остался без работы.

Ребенок был маленьким, часто болел. Крошечной зарплаты Мириам им не хватало, под конец месяца не оставалось даже на еду, не говоря уже о лекарствах для малыша. Позарез нужна была работа, но Кайрат получить ее не мог, так как ничего, кроме как крутить баранку и таскать тяжести, не умел. А беспилотники и роботы это делали лучше и быстрее. В профессиональной сфере, где сформировался Кайрат, люди были уже не нужны.

Тогда они решили, что Кайрат будет сидеть с сыном, а Мириам попробует устроиться на вторую работу – уборщицей, в тот же самый торговый центр.

Легко сказать, но как этого добиться? Любая работа руками была на вес золота. «У тебя же есть должность маникюрши – зачем тебе вторая? Не жирно ли?» Так сказал директор клининговой компании, к которому обратилась Мириам. «Пожалуйста. Я не подведу. Пожалуйста», – она повторяла одно и то же, как робот, и в итоге ее пожалели и взяли, но предупредили: «Будешь справляться плохо – выгоним. На рынке свободных рук – как грязи. А скоро новых роботов привезут!»

Профессия уборщицы тогда доживала свои последние дни. Женщины еще мыли полы, унитазы, керамику и все прочее – руками, но таких вакансий становилось все меньше и меньше. Юная Мириам получила желанную вторую работу, и это, конечно, было везением.

Теперь с утра она обрабатывала руки и ноги зажиточных горожан, а поздней ночью намывала за ними унитазы. Получала две зарплаты, и их семья могла худо-бедно сводить концы с концами.

Конечно, ей было тяжело. Только поздней ночью, когда никто не видел, Мириам могла позволить себе сделать паузу и присесть на корточки у стены между женским и мужским туалетами, поставив рядом ведро. Долго так сидеть было нельзя – мимо мог пройти дежурный контролер и всыпать Мириам за такое поведение. А то и выгнать с работы, а этого она допустить не могла.

Как-то раз она задержалась на работе дольше обычного: ей нездоровилось, плюс была осень, какое-то феноменальное количество грязи натаскали посетители обоих туалетов… Она совершенно сбилась с ног и, присев ненадолго, заснула у своей стеночки, опершись на ведро с мыльной водой. Утром, когда торговый центр открылся, ее застукал контролер и сообщил, что она уволена. Мириам перепугалась. Дома ее ждали муж и больной ребенок. Она начала кричать, плакать и хватать контролера за руки. Тот отбивался.

На счастье Мириам, в этот момент в магазин зашел кто-то из высокопоставленных сотрудников «Х-Видения» – в химчистку шел или за биокапучино – и засмотрелся на эту сцену.

«Х-Видение» в ту пору только поднималось и начинало отрабатывать крупные межправительственные гранты. Популяризация Системы среди населения, снятие негативных информационных последствий Первой беспилотной революции – им нужны были герои, которых Система осчастливила. Мириам была прекрасным типажом: огромные восточные глаза, изможденная фигурка, пухлые дрожащие губки – то что нужно.

Продюсер «Х-Видения» угомонил контролера, отвел Мириам в сторонку, вытер ей слезы душистым носовым платком и объявил, что все в ее жизни теперь будет ослепительно хорошо. Мириам недоверчиво смотрела исподлобья, но Икс-Вишник немедленно подкрепил слово делом.

Они поехали домой к Мириам, продюсер познакомился с Кайратом, внимательно выслушал грустную историю о потерянной работе, после чего, героически преодолевая брезгливость, чмокнул трехлетнего малыша в грязную щечку и перевел на счет Кайрата некоторое количество криптов на еду и лекарства. В общем, продюсер отработал на все сто. Мириам ему поверила.

На работу она больше не вернулась. Унитазы были забыты как страшный сон, а маникюр теперь делали уже ей самой. Через две недели она стала звездой. Стоматолог, стилист и гример добились великолепного эффекта: белоснежная улыбка, тяжелая коса, гордый профиль и смелый счастливый взгляд Нового Свободного человека. Я видела те рекламные фото. Карие глаза Мириам с огромными ресницами действительно сверкали надеждой.

Сияющая фотография Мириам Мумбаевой в обнимку с мужем и ребенком улыбалась с каждого второго рекламного щита. Пресса наперебой рассказывала историю о том, как несчастна была эта женщина, пока работала (здесь журналисты со смаком перечисляли ужасные подробности), и как счастлива она теперь. Благодаря роботам, которые освободили Мириам от унизительного тяжелого труда. Благодаря обществу абсолютной Свободы, которое помогло молодой женщине реализовать священное право на Свободу от работы. А главное – благодаря Системе.

Момент, когда Мириам подключалась к Системе, транслировали в прямом эфире несколько сотен каналов. Вот ей выдают первые в ее жизни биочасы. Крупный план: она удивляется и смеется. Суперкрупный план биочасов – внимание! Система начинает оценку Мириам, чтобы определить и выставить рейтинг… Это займет какое-то время…

Действие разворачивается в студии популярного ток-шоу. Мириам в шикарном красном платье сидит на диванчике, красиво сложив ноги, как учил стилист. Следует короткое интервью с ней, затем репортаж про мужа и ребенка. Оба должны были прийти в студию, но в последний момент малыш затемпературил, Кайрат отказался вести его на телевидение, и они поругались с продюсером… Перерыв на рекламу, потом в студию приходит популярный актер и, встав на одно колено, подносит Мириам букет цветов… Говорит что-то о будущем, которое наступило, цитирует какую-то древнюю религиозную книгу про льва, ягненка и младенца… И!.. Момент истины!.. Сколько баллов выставит Мириам Система?.. Внимание!.. Восемь баллов!

Публика взрывается аплодисментами. И действительно, есть чему аплодировать. Как необразованной девушке с социального дна удалось набрать восемь баллов?!

Эксперты, дипломированные психологи и виайпи-программисты объясняют: Система оценила потенциал Мириам, ее искреннее желание учиться, чистое сердце и природный ум и несколько баллов дала как бы в кредит, понимая, что девушка с высокой долей вероятности самореализуется именно так, как планирует сейчас.

Мириам и ее семья, в сопровождении нескольких съемочных групп «Х-Видения», переезжают в отдельные апартаменты в зоне С. Про нее снимают программы и документальные фильмы. На примере Мириам публике объясняют преимущества Системы: восемь баллов дают лучший жилищный сегмент в зоне С, доступ к кредитам, бесплатному образованию, к благотворительным программам, улучшающим тренды, к социальным начислениям. Мириам не обязана работать, но, если хочет, может устроиться, например, контролером.

Работать или не работать? Этот выбор она делала почти месяц, так просили продюсеры Икс-Ви, выжимавшие из ситуации все, что можно. В итоге Мириам «решила», что будет работать, и пресса показала ее, довольную и счастливую, на высоком новеньком стульчике контролера в красивом магазине. Малыша врачи зоны С вылечили от хронических болячек, и он ходил в отличный детский сад. Кайрат получал бесплатное образование – учился на программиста. Раз в месяц они могли позволить себе ужин втроем в органическом ресторане. Это был самый счастливый период в жизни Мириам. И прекрасный финал всей истории – как сценарист «Х-Видения» я отлично это понимала.

Мириам сильно удивилась, когда их бросили.

На тот момент Система из добровольной уже стала обязательной, и «Х-Видение» носилось с новыми героями. Оставаться звездой долгое время Мириам, конечно же, не могла – говорить она толком не умела, знаниями не блистала, а из яркой внешности продюсеры выжали все, что можно и нельзя. Снимать и показывать ее перестали.

Кайрат зарегистрировался в Системе и получил пять баллов. Что в целом было вполне справедливо, потому что соответствовало его образовательному и ремесленному статусу. «Чистого сердца» и «природного ума» Система в нем не усмотрела и, в отличие от Мириам, никаких баллов в кредит и прочих поблажек не дала – возможно, просто потому, что на сей раз дело происходило не в студии популярного ток-шоу.

Это означало переезд в зону D в течение трех дней. Потерю места в учебном заведении и шансов на приличную работу. И возможную потерю семьи – Мириам теперь предстоял тот самый выбор: между мужем и социальным статусом.

Она начала названивать знакомым продюсерам, коих у нее, недавней звезды, было немало. Но они почему-то все как один не отвечали на звонки. Потом она обнаружила, что они поудалялись из ее друзей в Универсуме. Мириам продолжала попытки, плакала, ходила в эмиссариат, но добилась только того, что у нее самой отняли один балл – за не-Доверие к Системе. Оставаться в зоне С она при этом могла и с семью баллами, но Кайрат уже не мог.

Выбор казался очевидным, многие из нас, не моргнув глазом, отказались бы от супруга в пользу ребенка. Но для Мириам вопрос таким образом не стоял. Она всегда вела себя так, будто знала о жизни что-то особенное, и строго следовала своему внутреннему кодексу. Предать близкого человека было нельзя. Ни при каких обстоятельствах.

Ее жертва, с практической точки зрения, была лишена всяческого смысла. С мужем и ребенком она снова оказалась в зоне D – вернувшись к тому, с чего начала. Только человеческую работу найти тут уже было нельзя. Ни уборщицей, ни кем-либо еще. Профессия классической маникюрши, которой владела Мириам, – умерла. Некоторые обитательницы зоны D еще заказывали себе примитивный маникюр, но выполняли заказ автоматы.

Живые маникюрши оставались только в зонах А и В, это были ВИП-мастера, которые стоили приличных денег и владели технологиями вживления биобижутерии: ногтей-экранов, биоколец, «живых» татуажей, проступающих в зависимости от настроения, погоды и времени дня, и прочего.

Уникальный шанс изменить свою судьбу, который выпал Мириам в ту ночь, когда она уснула у ведра с мыльной водой, был потрачен ею зря.

Интересно, что сама она так не считала. Даже и не смотрела на вещи под таким углом. Ни когда они оказались в зоне Е. Ни когда от туберкулеза умерли ее муж и сын. Ни разу не слышала я от нее проклятий в чей бы то ни было адрес.

Однажды я спросила ее, что она думает про Систему. Она сказала просто:

– Обман, конечно. Но Их, – она показала пальцем в потолок, – тоже можно понять. Нас слишком много, а машины все делают лучше нас. Куда нас девать?

– И как же быть, тетя Мириам? – спросила я. – Это же неправильно. Вашему Великому Господину такое явно должно не нравиться, почему Он это допускает?

Она посмотрела на меня строго.

– Имя Его Святое не смей трепать. Значит, так надо.

– Ага, последние времена настали? – спросила я саркастически.

– Почему последние? – удивилась Мириам. – Совсем не обязательно. То, что один человек построил, другой всегда поломать может.

– Вы что имеете в виду? Систему?!

– Ну да. Ее же люди построили.

С этой точки зрения я о Системе еще ни разу не думала. И хорошо делала, опасные это мысли.

– Выходи за него и попробуй с ним, – снова напомнила она мне про Серегу. – Вдруг получится.

– Не получится, – ответила я, ощутив вдруг прилив острой тоски. – Тетя Мириам, ничего тут не может получиться. Даже если мы сможем перебраться в зону D или С… И что? Ну больше будет еды. Ну чуть дальше от смерти. А так все то же самое – контролировать свои мысли постоянно, думать, как сесть и куда поставить ногу, каждую секунду трястись – ах, только бы не сняли балл, ах, только бы тренд не поменялся к худшему. Это же не жизнь…

– Знаешь, – сказала тетя Мириам, – когда я в юности мыла по ночам унитазы и еле доползала до дому, а в шесть утра нужно было вставать на смену, я тоже думала, что это не жизнь. Но это как раз жизнь и была. Потому что меня ждал Кайрат. И наш сын. В их глазах была жизнь. Это теперь жизни у меня нет. А тогда была.

– Да не люблю я его! – гаркнула я, понимая, куда она клонит.

– Э-э, девочка, а что вообще такое любовь?..

– Он необр… не умный! Не сильный! Не талантливый! Не крас… не привлекательный! Он как мужчина мне не нравится!

– Глупости говоришь. Как это – не сильный? Это же мужчина. Мужчина – это меч. А в мече – всегда есть сила.

Вот где, где она набралась этой доморощенной философии?!

– Не хочу я ничего!

Эту фразу я, кажется, опять сказала слишком громко, почти крикнула. Встала, отошла от тети Мириам, прижалась лбом к грязному оконному стеклу. Была осень, шел дождь, в лужах размокал мусор.

– Не хочу я ничего, – повторила я на тон ниже. – Ни во что не верю. Ничего не получится. Все бессмысленно.

– Вот это понятно, – спокойно сказала тетя Мириам, глядя сквозь меня бельмами глаз. – Ничего не хочешь и делать ничего не будешь. Это как раз понятно. Только ты с этим поосторожнее.

– С чем? – не поняла я.

– С тем, что ничего не будешь делать. Долго так не веди себя. Аллах рассердится и тебя подгонит. Может быть больно.

– Почему Аллаху надо меня подгонять?

– Ну а зачем Он тебя вернул с того света?

Я не знала, зачем.

– У Него есть планы на тебя. Не сиди сложа руки, девочка.

Я не послушала тетю Мириам и с каким-то мрачным наслаждением погрузилась в безысходную и беспросветную депрессию. Находилась я в этом состоянии до тех пор, пока меня действительно не подогнали.

Глава 5

Z

Преступность у нас в зоне Е, как вы уже поняли, практически отсутствовала, но иногда, конечно, что-то недозволенное происходило. «Спускать пар народу надо как-то», – говорил по этому поводу дядя Виктор. Время от времени случались, например, пьяные дебоши. Крайне редко кого-то избивали. Еще реже – насиловали. Если жертва заявляла в Системную полицию, приезжали копы. Во многом их визит был формальностью, Система сама понижала дебоширу или насильнику рейтинг до одного или до нуля баллов. Со всеми вытекающими.

Совершить у нас преступление означало совершить самоубийство. Нужно было дойти до крайней степени отчаяния. И еще нужно было отыскать в себе силы на дебош, а у нас, вечно голодных, полубольных двубалльников, сил, в общем-то, не было ни на что.

Мы были послушным туповатым стадом, готовым лизать руку (да что там руку, можно и сапог) тому, кто кинет биобулку. Если бы мне кто-то кинул биобулку в дорожную грязь, я бы достала ее и съела.

Мне всегда было интересно, почему у нас нет сумасшедших? От такой жизни люди должны были сходить с ума, но не сходили. Такой диагноз у нас врачи ставили так же часто, как «ожирение», и даже о самой профессии «психиатр» – в зоне Е никто никогда не слышал.

Хотя бывшему медбрату Вове, который присоединился к нам из-за коварства Нинки, психиатр явно бы не помешал.

Я его понимала как никто. Слететь с шести баллов до двух – это было жестко. Он поселился в соседнем с Серегой мужском секторе, устроился на работу на мусорный полигон и все свои крипты тратил на еду и дешевый алкоголь. Щеголеватый вид, с которым Вова приезжал к нам раньше из зоны С, он утратил быстро. Весь оброс и перестал бриться, ходил в изодранной одежде, всем хамил, в общем, уверенно шел по наклонной. Быстро худел, но силы, видимо, еще оставались: когда дядя Витя сказал ему добродушно: «Ты же потеряешь балл, дурачок, если будешь так себя вести», – Вова разразился потоком ругательств, а потом швырнул в дядю Витю стоявший на плите чайник. Метил в голову, но, к счастью, не попал, да и кипяток давно остыл, так что обошлось без жертв. Но Вову, по естественным причинам, начали сторониться еще больше.

Я жалела его. Мне казалось, что я одна тут его понимаю. Жертва подлости и предательства, привыкший к другой жизни, он не мог справиться с собой. Я сказала ему, что понимаю его. Это было вскоре после эпизода с чайником. Вова поднял на меня мутные с похмелья глаза, посмотрел внимательно, но ничего не ответил.

Деградация Вовы совпала с периодом Серегиных ухаживаний за мной, если можно их так назвать. Тот исторический разговор в кафе на Дымной улице, очевидно, означал, что мне сделано предложение. Теперь Серега каждый вечер встречал меня с работы и пытливо смотрел мне в лицо: не хочу ли я, дескать, что-либо ему сказать. Я изо всех сил имитировала загадочность Моны Лизы, максимально оттягивая момент объяснения.

– Дурочка, – говорила мне тетя Мириам, – глупостями занимаешься.

Но я не могла ничего с собой поделать.

Между мной и Серегой повисла и натянулась недосказанность, которая набухала с каждым днем, как нарыв. И однажды прорвалась.

Как-то поздно вечером, уже после ухода Сереги, в дверь постучали. Я открыла. На пороге стоял Вова. С искусственным цветком в руке. Непонятно было, где он его взял. Вова был здорово пьян и неуверенно держался на ногах.

– Ларррка! – рявкнул он, протягивая мне цветок. – Это т-т-т-тебе! Единственному человеку, который меня… ик! …ппп-понимает!..

С трудом мне удалось его выпроводить. Я поймала себя на мысли, что в глубине души польщена. В Вове было что-то, напрочь отсутствующее в Сереге, дерзость, инфернальность, что ли, не подберу другого слова. В общем, если бы выбирать, с кем прорываться из зоны Е, я бы прорывалась лучше с ним.

Тете Мириам Вова категорически не нравился.

– Ничего особенного в нем нет, – сказала она мне строго. – И нечего его жалеть. Пьяница и трус. Сам подлый, потому и жизнь подло с ним поступила.

Я была не согласна.

Трезвым Вова даже и не смотрел в мою сторону, видимо понимал, что согласно неким неписаным правилам мужских секторов я – Серегина. Но, когда напивался, начинал со мной заигрывать. Достаточно вызывающе, так, чтобы все видели. Не знаю, чего в этом было больше: интереса ко мне или вызова Сереге, чье лидерство Вове, видимо, хотелось оспорить. Серега выходил из себя, потому что видел, что Вовины пьяные ухаживания меня больше развлекают, чем сердят. Долго так продолжаться не могло.

Однажды я задержалась на работе дольше обычного. Серега пришел за мной вовремя, но мне нужно было срочно переделывать квартальный отчет, который Система почему-то не принимала. Время поджимало, отчетный период заканчивался завтра. Я попросила Серегу зайти через час, спустилась в подвальное помещение и села за маленький допотопный компьютер. Освещение в подсобке было тусклым, но мне хватало света от экрана. Отчаянно зевая, я проверяла цифру за цифрой, нашла, наконец, ошибку, и тут наверху скрипнула дверь.

– Серый, это ты? – крикнула я, не отрываясь от работы. – Уже час прошел? Я сейчас!

В ответ тишина. Потом послышались шаги вниз по лестнице.

– Серый?

Мне стало страшно. Говорил он мне: запирай дверь!

– Серега? Кто это?

– Это не Серега. Это я, – раздался вдруг знакомый голос, и в подсобку вошел Вова.

Да, забыла сказать, он был громадного роста. Возможно, именно это мне в нем больше всего и нравилось. Он был налит до краев и едва стоял на ногах. В одной руке он держал искусственный цветок (только сейчас я поняла, где он их берет, в крематории, как я сразу не догадалась!), а в другой – большой кривой нож, которым орудуют мусорщики, когда вскрывают пакеты с биоотходами.

Он подошел ко мне вплотную. Разило от него так, что мне, казалось бы, привычной к ароматам зоны Е, захотелось зажать нос.

Мне стало неприятно. Он никогда не был в этой подсобке, и я думала, он вообще не знает, где я работаю.

– Вова, я занята. Что тебе нужно?

– За-ня-та? – он выговорил это слово по слогам, обернулся, поискал глазами вертящийся табурет и с трудом на него сел.

Ухмыляясь, протянул мне пластиковый цветок.

– Это тебе.

– Не хочу, – я начинала сердиться. – Иди домой и проспись.

– Аааааааа!.. – Вова поднял палец. – Это чтобы он не заметил, да? Он придет, а ты с другим, да? Непорядок!

– Убирайся, я сказала.

– Возьми, – он снова протянул мне цветок.

– Не возьму.

– Хорошо, – неожиданно согласился он. – Тогда есть другое п-п-п-предложение.

Вова подвинулся поближе и вдруг приставил мне к животу нож.

– Выбирай, – сказал он, все так же ухмыляясь, – или цвв-вветток, или вот это…

М-да, ситуация.

– Вова, убери нож.

– Сначала ввв-выбери, – сказал он, перестав ухмыляться.

– Цветок, – без колебаний выбрала я.

– Хорошо. Теперь поцелуй меня.

– Сначала убери нож.

– Условия здесь с-с-с-ставлю я.

– Ларка! – раздался сверху Серегин голос. Вовремя. – Что там такое?

Вова резко дернулся, вертящийся табурет на колесиках под ним не выдержал, он повалился на пол, увлекая меня за собой. Сверху на нас упала этажерка с товаром. Дальше все было как в тумане: духота, крики, удары, резкая боль, приезд Системной полиции и врача, – Вова все-таки ухитрился полоснуть меня ножом по руке. Когда его забирали, его рейтинг составлял единицу, он умер через три дня – в медицинском корпусе номер пять, по соседству с «четверкой», где меня когда-то подкармливал Серега. По всему выходило, что Серый спас меня второй раз.

Мы обсуждали это в конце недели, в пятницу, когда ужинали у меня в комнате в женском секторе. Вопреки обыкновению Серый отказался от обычных посиделок у них в блоке и попросил меня провести этот вечер с ним вдвоем. Я догадывалась, о чем пойдет речь. Он, очевидно, считал свое дело решенным, выглядел очень довольным и ухитрился даже прийти в белой рубашке.

Перевязанной рукой я заварила биолапшу и разлила ее по тарелкам. Тетя Мириам деликатно куда-то ушла.

– Ну, Ларка, – сказал Серега, когда мы доели лапшу и помолчали. – Давай решать.

– Что решать?

– Каким будет твой положительный ответ!

Он довольно засмеялся, сел рядом со мной, обнял меня за плечи и указательным пальцем коснулся кончика моего носа.

– В эмиссариатах оформляют браки по понедельникам, четвергам и пятницам. Сегодня мы явно уже опоздали, – снова засмеялся он, – давай, наверное, на четверг?

Я молчала. Серега, видимо, истолковал это как смущение.

– А? Дядю Витю позовем, наших всех… Или ты хочешь пораньше, на понедельник? Я просто думал, что тебе подготовиться надо. Шмотки там, то-се. Хотя ты у меня и так, конечно, самая красивая!..

Еще немного, и он бы меня поцеловал.

– Сережа, я не могу…

– Что ты не можешь? – Он все еще не понимал. – Месячные, что ли? Так я ж не тороплю, говорю же – четверг!

Я решилась.

– Замуж за тебя выйти не могу, вот что. Я не могу быть с тобой. То есть могу, но только как с другом. Я тебе очень-очень благодарна. Я очень-очень тебя люблю. Но только как человека. Как друга.

Он молчал. Я боялась на него посмотреть.

– Вот так, значит.

Он отстранился от меня, встал и прошелся по комнате.

– Как с другом, значит, можешь, а по-другому не можешь. Понятно. А где бы ты была, если б не я, а, стерва?

Я подняла на него удивленные глаза и увидела, что с моим спокойным и выдержанным Серегой произошла метаморфоза. Он дернулся, как от удара током, и продолжал:

– Не можешь быть со мной. А жратву, которую я приношу, ты брать можешь, значит? Да ты бы сдохла, если бы не я! И на этой неделе ты сдохла бы второй раз!

– Сережа, да я тебе очень благодарна…

– Я вижу, как ты благодарна.

Одним прыжком он очутился рядом и больно схватил меня за плечо.

– Стерва ты, такая же как Нинка, правильно мне про тебя говорили! Ты же из этих, образованных, ах, я читала «Гамлета», – передразнил он меня. – Думаешь, ты лучше меня, раз приехала из зоны В? Ни хрена ты не лучше! Ты – отброс, поняла? Мусор! Чмо! Вычистила тебя Система, тварь подлую, и правильно сделала! И зря я тебе помогал, лучше бы ты сдохла! Я еще смогу пробиться наверх, а ты уже нет! Потому что ты – гнилая! Поняла? Тварь ты!.. Тварь неблагодарная!.. Тварь!..

Он давно уже ушел, хлопнув дверью, а в ушах все еще звучало это слово. Тетя Мириам нашла меня рыдающей в подушку.

Я думала, что дружба с Серегой лишь вносит немного разнообразия в мою унылую жизнь, но оказалось, что на ней и только на ней все держалось. На следующий день после разрыва в моей жизни начался ад.

Серега действительно оказался неформальным лидером нашего маленького битого сообщества. Родись он в зоне А, получи нормальное образование, из него мог бы выйти неплохой политик, он умел формировать мнение окружающих. И мнение обо мне теперь было такое: возомнившая о себе неблагодарная тварь. Крыса, хуже Нинки.

От меня отвернулись все. Дядя Виктор перестал здороваться. Тетя Мириам больше не вела со мной задушевные разговоры за чашечкой чаю. А Алиса, пряча глаза, сказала, что работать у нее контролером после происшествия в подсобке я больше не могу. Я поплелась в эмиссариат, и там мне предложили занять освободившееся Вовино место на мусорном полигоне на сортировке биоотходов. Либо готовить мертвые тела к отправке в печь крематория. Я выбрала должность фасовщицы мусора, и у меня теперь страшно болели спина и плечи.

Тетя Мириам больше не жалела меня, и мне даже некому было поплакаться. Отработав неделю на полигоне, я поняла, что больше так не выдержу.

Я вспомнила Серегин взгляд, ласковый, каким он был когда-то, вспомнила все его поступки в течение года: как он втихаря от медсестер кормил меня в медицинском блоке. Как встречал после работы. Как мы болтали и ходили в кафе на Дымную улицу. Как он бил из-за меня Вову в подсобке, рискуя жизнью. Как пришел в белой рубашке и предложил выйти за него замуж.

Я вдруг ясно поняла: не может он так поступить со мной. Ну вспылил, рассердился. Я тоже была неправа. Надо все вернуть. Все вернуть, как было. Замуж так замуж. Лишь бы вернуть его.

Я помыла голову холодной водой – горячая у нас то и дело пропадала – и поплелась искать Серегу. Была пятница, вечер, время, в которое мы раньше собирались… Провожаемая перешептыванием и недоброжелательными взглядами, я быстро шла по длинному блочному коридору.

Серега был у себя и был не один – я узнала его голос из-за двери. Там громко спорили о чем-то и смеялись, и меня взяла досада, что Серегин смех больше не имеет отношения ко мне. Я постучала и открыла дверь. Смех стих, все молча уставились на меня.

Серега сидел за столом в окружении двух каких-то новых девиц. На столе стояли два пакета дешевого вина, валялись пластиковые стаканчики. На драном диване развалился дядя Витя. Всклокоченный Ивась бренчал на древней гитаре, но при виде меня быстро прикрыл струны ладонью.

– Привет, – сказала я всем сразу.

Все молчали. Ждали, что скажет Серега.

– Ооооо, кто пожаловал, – сказал он наконец. – Мы, гордячки, пришли сами.

Кровь ударила мне в лицо. Не такого приема я ждала.

– Сережа, – сказала я тихо, – мне нужно с тобой поговорить.

– Ну что ж, – ответил он весело, – давай поговорим, раз нужно. Я-то не гордый. Университетов не заканчивал. Зато разговаривать могу с кем угодно и когда угодно, – и он заржал.

Это нелепая бравада была командой «вольно» для остальных. Ивась снова забренчал, девицы зашевелились, дядя Витя раскурил сигаретку.

На ватных ногах я подошла поближе к столу. Посмотрела ему в лицо. Взгляд его был колючим.

– Мне нужно поговорить с тобой наедине, – сказала я.

– А с чего это? – спросил он все так же весело. – Говори при всех! Это же друзья. А от друзей у меня секретов нет. А уж от подруг – тем более!

Он ущипнул одну из блондинок пониже спины, та довольно завизжала.

Я молчала. Серега встал, взял пакет с вином и разлил себе и девицам по стаканчику.

– Тебе не предлагаю, – обратился он ко мне, – ты ж у нас дешевое вино пить не будешь… Не того полета наша гордая птица! – завершил он, поднимая стакан и обводя взглядом окружающих.

Все снова поспешно засмеялись.

Только сейчас я поняла, как унизила своим отказом этого гордого и сильного человека. Сильного – надо было признать, что права тетя Мириам, «в мече всегда есть сила».

– Ну, – сказал он, закусив, – так ты что-то сказать хотела.

– Сережа, прости меня, пожалуйста, – сказала я очень тихо и очень искренне.

– Что?! Не слышу! Громче!

– Прости меня, пожалуйста.

– А-а-а. Теперь услышал. Небо простит, как говорят Системники у вас там в хороших зонах.

– Я бы хотела, чтобы не Небо, а именно ты меня простил…

– А за что? – спросил он живо.

Девицы слушали наш диалог с большим интересом. Терять мне, в общем-то, было уже нечего.

– Я была неправа. Мне нужно быть с тобой. То есть, – поспешно поправилась я, – я хочу быть с тобой. Я готова выйти за тебя замуж.

Это были все мои козыри. Я смотрела в азиатские Серегины глаза, и на мгновение мне показалось, что в них мелькнуло то, былое выражение, с каким он кормил меня, умирающую, хлебом и шоколадом.

– Готова, говоришь? Дядь Вить, дай-ка сигаретку… – Серега жадно затянулся, глаза его бегали. – Это хорошо, что ты готова. Проблема только, что я теперь не готов…

Я ощутила вдруг страшную усталость и тяжесть в ногах и без спросу села на диван рядом с Ивасем.

– Видишь ее? – Серега указал на блондинку, которую ущипнул. – Это Маша. Моя невеста. Она в зоне В отродясь не бывала, образования у нее нет, с того света она не возвращалась и книжек умных не читала, но она – настоящая, понимаешь? Верная. Хорошая крепкая баба. И она умеет ценить то, что я для нее делаю. Хотя я сделал для нее гораздо, гораздо меньше, чем для тебя, стерва! – Серега хлопнул ладонью по столу, и его глаза снова налились кровью. – Но я это поправлю. Мы с Махой вырвемся из этой скребаной зоны и заведем детей. А ты можешь гордиться собой дальше.

Ивась и дядя Витя старались на меня не смотреть. Мои глаза наполнились слезами.

– Сережа, ну ты что, – всхлипнула я, – это же жестоко! Вспомни, ведь все было хорошо!.. Все можно вернуть, давай вернем, ну пожалуйста…

– Было хорошо, да сплыло, – сказал он спокойно и устало. – Вернуть ничего нельзя. Я никому не позволю с собой так обращаться, детка, даже тебе. Ты в самом начале спрашивала меня о правилах выживания в зоне Е, помнишь? Ну так вот, ты нарушила главное правило: не предавай своих. А теперь иди и будь здорова.

Дни потянулись одинаковой серой чередой. Утро. Голод и усталость. Вонь полигона. Боль в спине. Вечер. Утро. Вонь. Тишина. Никакого будущего. Никакой надежды. И полная изоляция, после истории с Серегой никто из старых друзей не хотел со мной общаться. А заводить новых я уже не могла.

Сначала я надеялась, что Серега передумает и придет за мной. Каждый вечер невольно прислушивалась к шагам в коридоре, ждала, что вот-вот раздастся стук в дверь. Он мерещился мне в толпе, в каждом человеке с похожей фигурой, я все ждала, что он внезапно схватит меня за руку, как раньше, и крикнет: «Эй, Ларк!» Потом я услышала, что он действительно женился, и остатки надежды растаяли.

В эти дни я часто вспоминала о маме. Мне очень хотелось прижаться к ней, положить голову на колени и все рассказать. Я и раньше пробовала написать или дозвониться ей при помощи телефонного Универсум-приложения, пыталась и сейчас, но у меня снова ничего не получилось.

А вскоре стало понятно, почему.

Эмиссариат с двухмесячным, почему-то, опозданием прислал мне уведомление о маминой смерти. Она скончалась в медицинском блоке зоны D от рака четвертой стадии на пятьдесят первом году жизни. Незадолго до смерти ее рейтинг составлял пять баллов, что и стало причиной ее переезда в зону D. До зоны Е, хвала Небу, дело не дошло, видимо, она угасла слишком быстро.

После оплаты кремации и кредитов на мамином счете осталось девяносто криптов. В письме эмиссар вежливо объяснял, что два месяца проводил тщательную проверку по всем маминам счетам, выяснил, что эти средства – Свободны от каких-либо обязательств, я – их единственная наследница и могу теперь ими распорядиться. Например, передать на благотворительность. «Это было бы хорошим решением, – завершил эмиссар свое письмо, – ведь мы знаем, что Вы неустанно работаете над улучшением своих трендов и действуете строго в рамках базовых принципов Общества абсолютной Свободы».

* * *

После извещения о маминой смерти я подумала, что ведь несложно снова уронить рейтинг до единицы, а потом и до нуля. Легкий и простой выход.

Разговаривать мне теперь было не с кем, и я решила просто начать ругать Систему вслух. Как когда-то делал мой отец. По вечерам я теперь взад и вперед ходила по нашей грязной узкой комнатушке, как тигр в клетке, и выливала на Систему потоки площадной брани. Тетя Мириам забивалась в угол за шкаф, который она теперь использовала как перегородку от меня, и делала вид, что не слышит.

Я была вполне откровенна. Я говорила все, что думаю о Системе, о ее создателях, о ее причастности к смерти моих родителей. О своей жизни. Проклинала в самых ужасных выражениях. То и дело поглядывала на биочасы, но рейтинг упорно составлял два балла. Спустя неделю моих словоизвержений стало ясно, что сейчас Системе, видимо, твердо нужен фасовщик мусора женского пола.

Тогда я решила совершить преступление.

* * *

День я подгадала отличный. Эту дату нам объявили за месяц. Обитательниц всех наших пяти женских блоков собрала Марианна, старшая по женскому сектору нашего района. И объявила, что к нам едут с очередным благотворительным визитом представители Фонда Теодора Буклийе-Ружа. Влиятельнейшие люди в Системе.

По зоне Е бродили страшные слухи о возможностях Фонда Буклийе. Рассказывали, например, как у Анжелы из пятого района рейтинг в один миг обвалился до нуля из-за того, что она нахамила директору пиар-департамента Фонда. И она, дескать, упала и умерла прямо на площадке, где происходила встреча представителей Фонда с населением. Другие рассказывали эту историю немного иначе, что Анжела особо-то и не хамила, она со всеми так разговаривала, но директор департамента Фонда сказал ей на ухо что-то такое, от чего у нее прямо на площадке случился сердечный приступ. И подобных слухов ходило немало. Очевидно было, что судьба, наконец, предоставляет мне прекрасную возможность обвалить рейтинг – да еще, как говорится, на миру.

Фонд Буклийе должен был привезти нам лекарства, еду, одежду, биологически активные добавки к пище и три съемочные группы «Х-Видения». Марианну очень заботило последнее.

– Помыться всем, почиститься! Кто рожу не начистит – сама потом начищу! Чтоб я не краснела потом за вас, шалав, в эмиссариате. И главное! Если кто-то из вас, чмошницы, разинет хлебало и начнет выделываться, потом по хлебалу от меня и получит! Понятно?

Гул женских голосов подтвердил, что все понятно.

– Они там в Фонде хамов не любят. Они сами хамы.

(Одобрительный смех.)

– Они любят тех, кто им жопы лижет! Смотрите, как ведут себя бабы из третьего района! Хитрые сучки! Вот и берите пример.

Конкуренция с районом номер три давно составляла предмет забот Марианны и наших активисток. «Трешка» была образцово-показательным районом. А уж их женский сектор превосходил все ожидания – чистенькие, веселые, платья в горошек, к визитам представителей Фонда они всегда готовили концертные номера: песни или пляски. Зрелищно, колоритно, Икс-Вишникам нравилось, поэтому визиты сотрудников Фонда в зону Е чаще всего начинались именно с района № 3. «Троечниц» частенько показывали по «Икс-Ви».

– Не то что вас, кобылы, – подводила итог Марианна. – С вашими рожами и голосами какой там концерт. Мешки на вас понадевать бы, да и все.

«Троечницам» перепадало то, что до других районов часто не доходило: тонкие прокладки, духи, настоящие колготки и косметика. Мужики третьего района грелись в лучах славы своих баб. Каждый из девятнадцати районов зоны Е мечтал оказаться на месте третьего. А мы ревновали особенно сильно, так как наш номер был четвертым, и мы соседствовали с «троечниками» непосредственно через забор. Густо исписанный с обеих сторон нашими мнениями друг о друге.

– Чтобы понравиться сотрудникам Фонда, вы должны помнить главное, – поучала крепкая плечистая Марианна, расхаживая перед нами по деревянному помосту, – вы – никто. Мусор. Двубалльницы. Отбросы общества. Что бы вы тут о себе ни возомнили, мусор вы и есть. Нормальные люди в зоне Е не живут. А те, кто к нам едет, – это элита! Люди, у которых по двенадцать баллов рейтинга! Две-над-цать! – Марианна поднимала палец. – И они едут к вам в вашу помойку, спускаются, считай, что с Небес, из зоны А, чтобы вдолбить в ваши тупые головы добро и свет!

Я вспомнила Валентина. Он в составе такой делегации смотрелся бы органично.

– Вся ваша задача – кивать, слушать и каяться. Кивать, слушать и каяться! Не выделываться и не спорить, понятно? Если вас спросят, скажете пару слов про то, что понимаете причины, по которым вы здесь. И главное – постоянно раскаивайтесь! Чем больше и лучше будете каяться, тем больше жратвы получим.

Накануне великого дня в районе дали наконец горячую воду. Всю ночь мы драили себя, травили тараканов и вшей и намывали свои блоки. В шесть утра биочасы пиликнули сообщением от Марианны: «Всем шалавам быстро собраться на площадке внизу!» Я, несомненно, относилась к числу приглашаемых шалав, поэтому влезла в сырые еще, не высохшие после стирки брюки и побежала вниз. Нахамлю там сейчас кому-нибудь, и дело с концом…

Происходило что-то невероятное – это было видно по сияющему лицу Марианны. Оказалось, что «троечницы» что-то напортачили, и поэтому, впервые за всю историю зоны Е, визит сотрудников Фонда Буклийе начнется не с них, а с нашего района, причем с женского сектора. Потом они поедут в шестнадцатый район, в мужской сектор. И только под конец – в «трешку».

– Ну, бабоньки, смотрите теперь, не обосритесь, – подбодрила нас Марианна. – Глазки в пол и – каяться!

Мы ждали почти пять часов, Марианна никого не отпускала с площадки, разве что в туалет. Наконец зашуршали колеса автомобилей, зажужжали моторы, забегали наши активистки.

– Едут! Едут!

Мы построились.

Делегация выглядела большой, но я быстро поняла, что собственно сотрудников Фонда здесь всего человека четыре, не больше. Остальные – члены съемочных групп «Х-Видения», вооруженная охрана и ассистенты. Возглавлял делегацию высокий некрасивый сухопарый человек. На вид ему было лет пятьдесят, но на самом деле ему могло быть сколько угодно. Ровный загар, дорогой костюм, сытые спокойные глаза, тут все тринадцать баллов могут быть, если не больше. Мне казалось, что я его где-то видела…

Делегация взошла на помост. Некрасивый подошел к микрофону, пощелкал по нему ногтем и заговорил.

– Здравствуйте, друзья. Меня зовут Макс Вебер.

Что?!

– Я руковожу русским бюро Единого пиар-департамента Фонда Теодора Буклийе-Ружа. Спасибо, что дождались нас.

Я смотрела на него во все глаза. Кровь бросилась мне в голову. Этот человек стремительно возвращал смысл в мою скребаную жизнь. Пусть даже на последние пару минут…

– Эй! Эй ты, чмошница, тебе говорят! Чего застыла, двигайся! – раздался рядом горячечный шепот.

Я опомнилась. Это шипела Лиля – одна из помощниц Марианны – и больно пихала меня локтем в бок.

– Двигайся, корррова…

Я молча повиновалась. Нас попросили выстроиться в кружок. Сейчас они спустятся с помоста и пойдут к нам. Блин, а выхватить оружие у охранника нереально?..

– Друзья! – продолжал Вебер, улыбаясь. – Да что я говорю, какие друзья, – подруги!

Я жадно разглядывала его. Да, необычен он был, гад. Теперь я понимала маму. Сухопарый, длинный, нескладный, грубые черты лица, гигантские мимические складки по углам рта. Сначала казалось, что он начисто лишен обаяния, но это чувство исчезало с первыми же звуками его голоса. Голос был фантастический: низкий, густой, бархатный. Было очевидно, что он не привык его повышать: Вебера, говорящего вполголоса, все отлично слышали на любом расстоянии.

– Я хочу поздороваться с каждой из вас. И я хочу сказать, что бы там ни говорили и каким бы ни было устройство общества, – мы с вами люди! Значит, мы с вами совершенно одинаковы – в своей Свободе!

Бурные аплодисменты, вспышки фотоаппаратов.

Вебер в сопровождении свиты шел вдоль нашего помятого строя и на полном серьезе пожимал руку каждой из нас. Еще немного, и он подойдет ко мне… Знать бы заранее про такую удачу, я бы хоть осколок стекла приготовила.

– Девочки! – продолжал Вебер, быстрым шагом идя вдоль строя, пожимая руки и не уставая улыбаться. – Как бы ни прозвучало то, что я сейчас скажу, пожалуйста, поверьте, что я совершенно искренен! Я твердо знаю: каждая из вас в любой момент может переехать в зону А. Почему? Потому что каждая из вас – человек! А знаете, чем человек отличается от машины? Непредсказуемостью!

Между им и мной около пяти человек. Что делать?!

– Вы непредсказуемы, и вы свободны! Да, сейчас, на этом этапе вашего развития, вы против Системы. И не спорьте со мной, это так, иначе вы бы здесь не находились. И это ваш свободный выбор, я его уважаю. Но!

Три человека между нами. У меня перед глазами все плыло и дрожало, как в тумане.

– У вас есть и еще одна Свобода! Свобода изменить свою жизнь к лучшему! И начать надо с одной простой вещи. Эта вещь называется раскаяние. Каждая из вас в глубине души знает, почему она здесь оказалась. Кому-то из вас не хватило упорства и трудолюбия. Кому-то Доверия! Кому-то внутренней Свободы. А кому-то – Открытости. Каждая из вас на самом деле четко понимает, чего ей не хватает и почему она здесь. Вот вы, например, девушка! Я вижу на ваших глазах слезы! Это же не случайно. Это бьется ваше Открытое сердце! И это очень дорогие для меня слезы! Так скажите, почему вы здесь?

О Небо, так это он мне, что ли, говорит?!

В одно мгновение на меня нацелился десяток объективов. Делегация в полном составе остановилась поодаль. Вебер смотрел сквозь меня и улыбался. Из-за спины Вебера выглянула Марианна, сделала быструю гримасу: не то умоляющую, не то угрожающую, – и исчезла. Маленькая чернявая ассистентка подсунула мне под нос микрофон. Над одной из камер засветилась надпись: «On air» («В прямом эфире»).

– Итак, дитя! – заговорил Вебер тоном опытного Системника. – Ты раскаиваешься?

Я молчала.

– Говори же, не бойся! Ты среди друзей.

– Да, – сказала я наконец, с трудом разлепив губы. – Я раскаиваюсь.

Рев аплодисментов. Одним движением руки Вебер прекратил шум.

– А теперь скажи, в чем именно ты раскаиваешься? Что тебе хотелось бы изменить в прошлом? И какова твоя главная мечта?

Пытаясь унять дрожь в руках, я взяла микрофон. И тут меня прорвало.

– Это очень сложный и очень интересный вопрос, Макс, так вас, кажется, зовут? И я постараюсь ответить на него максимально точно.

Вебер удивленно посмотрел на меня в упор. Я успела заметить, что глаза у него разные, один как будто больше другого. Ассистентка что-то быстро спросила у него на ухо – видимо, остановить ли запись, – но он покачал головой отрицательно.

– Продолжайте.

– Да, я очень раскаиваюсь. Я раскаиваюсь в том, что жила как тупая овца в обществе лжи и насилия и искренне верила, что это и есть Общество Свободы. Это ответ на ваш первый вопрос. Второе – если бы я могла вернуть прошлое, я бы не дала отцу умереть и с его помощью сделала бы все что можно, чтобы навредить Системе как можно больше! И третье: моя главная мечта на будущее, которая, к сожалению, не сбудется никогда, – это увидеть, как ты сдохнешь!

И тут я на него набросилась.

В руке у меня был микрофон, и этим микрофоном я принялась наносить удары по ненавистному лицу, ненавистному носу, ненавистным глазам. В эти удары я вложила все, что у меня осталось – всю мою жизнь.

Накинулись люди, я почувствовала, как мне заламывают руки, потом я ощутила укол в плечо и потеряла сознание.

* * *

Очнулась я в полностью белой комнате. Страшно болели голова и предплечье. Боль в плече была чисто физической, наверное, от укола или меня просто сильно ударили по руке. А вот голова болела надрывно, издевательски, так, как будто в левую половину лба и аж до затылка вставили сверло и медленно так, иезуитски, периодически его проворачивали.

Но несмотря на боль в голове, сознание мое было абсолютно ясным – я прекрасно помнила, что произошло. И не понимала, почему меня оставили в живых.

Где я вообще?

Я осторожно повернула голову и огляделась. Ого. Это отнюдь не лазарет в зоне Е. Совсем наоборот.

Помещение, в котором я находилась, было чем-то средним между больничной палатой и номером в отеле категории А. Рядом с моей кроватью стояла капельница, именно она навела меня на мысль о больнице. Одну стену почти полностью занимало огромное окно в пол. Приглядевшись, я поняла, что красивый вид из него – скалы, зелень и водопад – был, конечно, не настоящим.

Я лежала у стены напротив окна. У моей кровати, очень, кстати, мягкой и удобной, стоял красивый круглый белый столик, на нем находился стакан с какой-то прозрачной жидкостью и салфетка. Между мной и окном помещался диванчик, кресла и какие-то приборы не ясного мне назначения.

Сверло в голове решительно провернулось, провоцируя тошноту. Очень хотелось пить. Я застонала, села на кровати и ощупала себя. Руки-ноги целы, уже неплохо. Одета я была не в изодранное исподнее, которое носила в зоне Е, а в новую серую пижаму из какого-то теплого, синтетического, но очень приятного на ощупь материала.

Очень странным было чувство физической чистоты и сытости, от которых в зоне Е я совершенно отвыкла. Ногти мои на руках и ногах были аккуратно острижены. Волосы помыты и заплетены в косу. В палате было свежо и приятно пахло.

Но самым странным были биочасы. Совершенно не те, к которым я привыкла в зоне Е, и даже не те, которые носила раньше в зоне В. Экран этих новых биочасов был гораздо крупнее, ремешок был сделан из красивого оранжевого биопластика, и по всему выходило, что они – самое дорогое из всего, что я носила на правой руке за всю свою жизнь.

Я щелкнула по экрану. Он мигнул приятным голубым цветом и включился. Очень интересно. Ни моего идентификационного кода. Ни профиля. Ни Универсума. Ни рейтинга. Ничего. На приятном глазу нейтральном фоне три иконки: «статус», «помощь», «чат».

Сразу просить о помощи я сочла неуместным и нажала на «статус». «Введите код доступа». Ага, код им. Нажала на «чат» – «Доступ заблокирован». Пришлось нажимать на «помощь».

Иконка откликнулась вопросом: «Вы хотите поговорить или?..» Далее следовал длинный перечень предложений: поесть, попить, заняться сексом, послушать музыку, поспать, выбрать фильм, я даже не стала дочитывать. Поговорить я хочу.

Следующий вопрос: «Вы хотите поговорить с живым или с виртуальным собеседником?» На кой мне виртуальный, с живым, конечно.

Какое-то время Система молчала. А потом окно с водопадом разъехалось на две створки. В комнату быстрым шагом вошла женщина в белом халате. Тонкие губы, серые равнодушные глаза, прямой нос – она была воплощением холодной политкорректности.

– Здравствуйте, – сказала она мне.

– Здравствуйте, – ответила я.

Женщина села в кресло, закинула ногу на ногу и посмотрела на меня вопросительно. Я молча смотрела на нее в ответ. Тогда она начала первой:

– Вы просили о помощи и хотели поговорить с живым собеседником. Я здесь для этого. Задавайте вопросы.

– Где я?

– Вы находитесь в Научно-исследовательском институте проблем иннервации живых организмов и Системного соответствия.

– Что?

Она повторила свои слова еще раз – совершенно спокойно.

– Почему у меня нет рейтинга? Почему на мне такие странные биочасы?

– Задавайте по одному вопросу, пожалуйста.

– Какой у меня сейчас рейтинг?

– Никакого.

– Как это понимать?

– Именно так, как я сказала.

– В какой зоне я нахожусь?

– Научно-исследовательские институты нашего типа не могут быть отнесены ни к одной из зон по формальному признаку.

– Что на мне за биочасы?

– Это не биочасы, а биоблок. Устройство для считывания ваших реакций, введения препаратов, забора анализов и минимальной коммутации с внешней средой.

– Почему меня не убили?

– Не понимаю вопроса.

Я рассказала ей, что произошло у меня с Вебером в женском секторе четвертого района зоны Е. Женщина в белом халате пожала плечами.

– Этот вопрос вне зоны моей компетенции.

– Что вы хотите со мной сделать?

– Ничего.

– Елки-палки! – взорвалась я. – Да вы можете говорить со мной нормально?! Или вы не человек?

– Пожалуйста, успокойтесь и задайте вопрос более корректно.

Я попыталась взять себя в руки и спросила ее тоном ниже.

– Вы точно человек?

– Да.

– Как долго я пробуду здесь?

– Длительность вашего пребывания в нашем институте пока не определена.

– Когда она будет определена?

– Как только экспертная группа составит относительно вас итоговое экспертное заключение.

– Какое?

– Итоговое.

Я еле сдержалась, чтобы снова не вспылить.

– Что именно вы исследуете во мне?

– Порог ваших реакций. Мы ищем критерий нетипичности.

– Чего?

– Нетипичности.

– Поясните, я не понимаю.

– Вы и не сможете понять, наш институт занимается передовыми научными исследованиями.

Вот стерва.

– Поясните так, чтобы я поняла.

– Хорошо, – неожиданно согласилась она. – Если совсем примитивно: мы выясняем, являются ли ваши отклонения частью статистической погрешности или это признак фундаментального Системного несоответствия.

– У меня что, есть отклонения?

Вот тут в первый раз она выдала в себе живого человека, посмотрев на меня удивленно, но тут же справилась с собой.

– Да.

– Какие?

– Их несколько, но главных два: критически понижен инстинкт самосохранения и критически повышена резистентность к базовым системным установкам, в том числе медикаментозным.

Я молча пыталась это усвоить.

– Думаю, на сегодня достаточно, – она поднялась и собралась выйти.

– Подождите! Вы сказали, что ищете ответ на вопрос, что со мной происходит: статистическая погрешность или фундаментальное несоответствие, так?

– Да.

– Что будет со мной после того, как вы на этот вопрос ответите?

– Это будет решать Системная комиссия.

– А конкретнее? Что бывает с такими, как я?

– Таких, как вы, у нас еще не было.

Она ушла, оставив меня в глубокой задумчивости.

«Обедать будете?» – вежливо пиликнули биочасы, то есть, пардон, биоблок. Что ж, можно и пообедать.

Обед мне привезла на столике полная приятная кудрявая лаборантка. Насколько моя первая посетительница была сделана из льда и стали, настолько же вторая состояла из уюта и улыбок.

– Давайте, давайте, присядем в постельке поудобнее, вот так вот, – приговаривала она, помогая мне сесть в кровати и поправляя у меня за спиной подушку. – Раз уж вы пробудете у нас некоторое время, надо устроиться как можно лучше… Любите гусиный паштет?

Она мне сразу очень понравилась. К сожалению, ни на один из интересующих меня вопросов Рузанна, так ее звали, не отвечала – прямо извиняясь за то, что говорить со мной о многом не имеет права. В зону ее компетенции входила кормежка и хозяйство. Так что мы обсуждали гусиный паштет, – и он, кстати, того заслуживал. Еда вообще была первоклассной. Не помню, чтобы мы с Тимом ели такое даже в самых дорогих ресторанах.

За первую же неделю пребывания в своей странной палате-люкс я прибавила три килограмма – в чем лично смогла убедиться, когда с помощью Рузанны отыскала в сияющей ванной напольные весы.

– Ну как хорошо, ну как славно, вот вы и поправляетесь!

– Много здесь таких, как я? – попытала я снова счастья, но Рузанна, как обычно, смущенно улыбнулась и покачала головой.

– Ларочка, милая, даже и не пытайте меня. У меня инструкция…

Заботились они обо мне хорошо, ничего не могу сказать, и очень много обо мне знали. Может быть, они знали обо мне все.

Электронная книга на прикроватном столике содержала исключительно мои любимые произведения и несколько новых, которые я давно хотела прочитать. Подборку фильмов на потолке (да, забыла сказать, потолок в моей палате был огромной интерактивной панелью и мог менять угол наклона) составили таким образом, что выбрать фильм, который мог испортить мне настроение, было просто невозможно. Когда мне становилось совсем уж скучно, свет в палате затемнялся, потолок сливался со стенами, и я оказывалась внутри огромного кинозала, который носил меня то по джунглям и прериям, то погружал в морские глубины, то возносил в космос. Когда веки начинали слипаться, свет в палате медленно гас, откуда-то начинал неназойливо нагнетаться озон, и я засыпала. Я отдыхала, чувствовала, что крепну физически, и чем больше крепла, тем больше меня мучил вопрос – а что дальше?

Я тщательно исследовала свою камеру-палату и поняла, что изнутри она не открывается. Открывается только дверь в ванную с туалетом. Фальшивое окно, оно же дверь, изнутри было совершенно герметичным, я даже не могла нащупать стык, по которому соединялись створки. Сбежать отсюда было нельзя. Значит, надо как-то договариваться. Но для этого хотелось бы понять, чего же они от меня хотят – а они ведь явно чего-то хотели. Чего-то, совершенно мне не ясного.

Это обычно начиналось по вечерам, после ужина. Браслет биоблока сжимался, я чувствовала знакомое покалывание микроскопических иголок, и вскоре мое состояние менялось. Я могла внезапно ощутить эйфорию. Или панический страх, когда хотелось срываться с кровати, бежать, колотить кулаками по фальшивому окну. Или проваливалась в дрему, похожую на тяжелое опьянение, и тогда на интерактивном потолке под музыку и специфический шум начинали мелькать странные картинки и символы – я смотрела на них как будто сквозь дурман. Если я засыпала и не досматривала видеоряд до конца, браслет больно сжимал мне руку, я просыпалась и приходилось смотреть снова.

По утрам мне в голову начали приходить странные идеи.

Однажды я проснулась с мыслью о том, что ненавижу яйца. Яичницу, омлеты, яйца всмятку – терпеть не могу, просто до тошноты. Рузанна унесла половину завтрака нетронутым. Уже к вечеру это прошло. Зато на следующий день я попросила Рузанну вынести из моей палаты все предметы желтого цвета. Унести стакан апельсинового сока, убрать желтоватое полотенце, а главное – сделать изображение в окне и на интерактивном потолке черно-белым, а то вдруг проскочит желтый, а я его теперь почему-то боялась. Потом страх желтого цвета бесследно прошел, как и ненависть к яйцам.

В другой раз я проснулась с четким убеждением, что я – мужчина. Знала я это совершенно отчетливо. Помню, как пошла в туалет и страшно удивилась и даже напугалась, обнаружив отсутствие необходимых половых признаков.

К следующему утру я была так же железно уверена, что у меня выросли крылья. Полночи я спала на животе, чтобы не повредить и не помять перья. Лопатки, из-под которых росли крылья, очень сильно зудели, но я никак не могла извернуться и достать ногтями чешущиеся места, из-за чего очень досадовала. Утром я содрала с себя майку, взяла маленькое ручное зеркало, повернулась спиной к большому зеркалу в ванной и решила внимательно рассмотреть крылья. Помню шок, который меня охватил, когда я увидела, что никаких крыльев нет. И это странное и страшное чувство, как будто находишься меж двух реальностей: одну знаешь твердо, вторую видишь собственными глазами, и две эти правды агрессивно противоречат друг другу. Нужно выбрать что-то одно, выбор дается мучительно, и от всего этого очень болит голова.

А однажды я ослепла. То есть знала, что слепа, но при этом все отчетливо видела. Я ходила по палате, растопырив руки в разные стороны, натыкалась на вещи, сшибала их, уронила столик и разбила стакан, хотя прекрасно видела оба предмета. Через несколько часов мне удалось выбрать реальность, и это прошло.

Потом я уверена была, что в палате прячется кто-то невидимый, и его надо поймать. Это, понятное дело, непросто, его же не видно, поэтому следовало сантиметр за сантиметром исследовать всю палату, навострив при этом уши, ведь он, гад, мог тихонько перебегать с места на место. Этим я занималась полдня. Неслышно заходила, выходила и никак не реагировала на меня, ползающую на карачках, Рузанна – видимо, она тут наблюдала и не такое.

В состоянии полудремы между сном и бодрствованием я несколько раз видела галлюцинации, но они меня почему-то не пугали. Однажды из интерактивного потолка на меня высыпался весь мой Единый идентификационный код. Все его буквы и цифры. Они оказались мягкими, приятными на ощупь, вкусно пахнущими – ванилью или чем-то в этом роде. Я лежала среди букв и цифр и чувствовала себя хорошо.

В другой раз, засыпая, я обнаружила, что у постели, наклонившись надо мной, кто-то стоит. Кто-то большой, темный, полупрозрачный. Я его в общем-то боялась, но орать и как-то активно реагировать мне на тот момент было лень. Я повернулась на бок, натянула одеяло на голову и заснула.

А в одно далеко не прекрасное утро я проснулась и поняла, что не помню, кто я. Ни имени. Ни как я здесь оказалась. Ни детства, ни кто мои родители. При этом я прекрасно помнила весь период моего пребывания в зоне Е. Помнила, как сдавала Алисе отчеты и фасовала мусор. Помнила Серегу, Нинку, Вову, тетю Мириам, дядю Витю, но как они меня называли и кто я такая – вспомнить никак не могла. Это было мучительно. Растерянно бродила я по палате, как в тумане, сжимая пульсирующие виски. А потом вдруг интерактивный потолок включился, замелькали символы, биобраслет сжал мне запястье, я ощутила множественные покалывания, и – пелена мгновенно спала, я все вспомнила.

В раскрывшуюся дверь вошла Рузанна, перед собой она катила столик с завтраком.

– Рузанночка, – сказала я тихо, – вы тут полную власть получили над моим мозгом, да? Я совершенно беззащитна перед вами, да?

По добрым глазам Рузанны видно было, что она огорчена моими словами.

– Что вы, Ларочка, – забормотала она, расставляя тарелки и соусники, – все хорошо… Все будет хорошо…

Тогда я при помощи биоблока снова попросила собеседника. Пришла давешняя тетка в белом халате и на вопрос, что со мной происходит, ответила в своей неповторимой манере:

– Вы являетесь участником неспецифического исследовательского процесса, целью которого является выявление критериев нетипичности. Вашему здоровью ничто не угрожает.

И так далее. Ничего больше мне из нее выжать не удалось.

А потом странные эксперименты закончились. И началось другое.

Я проснулась с утра, как обычно, потянулась и вдруг заметила на потолке надпись: «Хотите, мы включим чат?» Я ответила вслух:

– Да.

Потолок покрылся рябью, как поверхность воды, в которую бросили камень (я любила такой эффект, и потолок это знал), а потом появилось приглашение: «Вы зарегистрированы. Создайте свой ник или выберите предложенный». Конечно, они предложили мне «Ларчик» русскими буквами – в точности так, как я значилась в Универсуме покойной мамы. Система предложила мне кучу аватарок, я выбрала какой-то первый попавшийся сундучок – мне не терпелось начать – и нажала «Ok».

И тут же оказалось внутри группового чата, состоявшего всего из трех человек.

«Смотрите-ка, у нас новенькая!» – написал Nick777.

«Привет, Ларчик! Я Клара».

«И как тебе тут?» – всплыло сообщение от пользователя Gramm’o’fon.

Где-то через полчаса я выяснила следующее. Эти трое находились в этом же институте на том же положении, что и я. Видеть лица друг друга мы не могли. Слышать друг друга мы не могли. Мы могли переписываться, но если что-то в нашей переписке не нравилось модератору, крамольная часть сообщения вырезалась – просто не высвечивалась на потолках в наших палатах. Было очевидно, что мы общаемся в условиях цензуры. Так, например, свои личные истории разглашать мы не могли.

«Слушайте, какой у кого рейтинг?» – однажды спросила я.

Nick777: «Никакого. Тебе же сказала тетка в халате».

«Ну а до того, как попасть сюда?» – не успокаивался Ларчик в моем лице.

Клара: «У меня было (модерация) баллов».

Gramm’o’fon: «А у меня было (модерация) баллов, а потом (модерация) (модерация) (модерация)».

Nick777: «Тьфу, бесполезно так разговаривать».

Зато невидимые цензоры совершенно не мешали нам обмениваться мнениями насчет средств и целей проводимых над нами экспериментов. Тут мы могли фантазировать, сколько угодно.

Nick777 был уверен, что «они тут ищут людей определенного типа».

«Зачем?» – интересовалась Клара.

«Ну мало ли, – размышлял Ник, – может, не хватает Системе особенных, необычных личностей!..»

«Каких, например?» – допытывалась Клара.

Ник не знал, а сравнить истории, чтобы вычленить нашу необычность, мы не могли из-за запрета на разглашение личной информации.

Gramm’o’fon смотрел на вещи куда мрачнее. Он был уверен, что «все мы тут просто подопытные кролики. Еще один шаг на пути к созданию нового, сверхмощного искусственного интеллекта. Недолго нам терпеть. Поколют, попичкают, и скоро финал – всех в печку!» – Gramm’o’fon, в отличие от Ника, явно побывал в зоне Е, где и понабрался оптимизма.

Клара была максимально нейтральна, всегда весела, доброжелательна и легка – даже поверхностна. Я подозревала, что она либо сотрудница института, либо алгоритм. Впрочем, в том же самом легко можно было заподозрить и Ника с Граммофоном. Мужчины они или женщины? Программы или люди? Откуда я знаю, что они вообще существуют?

Но в целом я была рада, что они появились в моей жизни. Настоящие или нет, это все-таки были друзья, они иногда смешно шутили и вообще с ними было не так жутко. У Ника на аватарке был смешной кролик с огромными ушами. У Клары – принцесса, состоящая практически из одних глаз. У Граммофона – какая-то странная труба. Мы привязалась друг к другу, и каждое утро начинали со взаимного приветствия:

«Доброе утро всем!:)» – это Клара.

«Привет, бродяги!» – это Ник.

«Есть кто живой или все сдохли там уже?» – это Граммофон.

«Здорово, друзья!» – это я.

«Ларчик просто открывался? Пооригинальнее не можешь придумать утреннее приветствие? Мы все тут, между прочим, стараемся!» – это привычно цеплялся ко мне Ник, и начиналось обычное течение обычного дня.

После обеда мы, как правило, резались в игры – больше тут делать все равно было нечего. Граммофон предпочитал всякие интеллектуальные викторины, а мы с Ником и Кларой любили классику. Еще до меня они начали играть в знаменитое «Творение миров», я попросилась к ним, они меня приняли и даже позволили сделать карьеру: всего за неделю я выбилась в Королевы Джунглей Южного Леса. Ник давно уже был Властелином ПолуМира, и вместе с ним мы отбивались от Клары, которая крепко застряла на позиции Царицы Воинов Семи Царств.

Граммофон смотрел, как мы играем, и сопровождал наши действия едкими комментариями – в основном, о примитивных наших мозгах: «Вы как древние индейцы – вас собираются перерезать, а вы бирюльками балуетесь». Клара игнорировала его выпады, я, соглашаясь в глубине души, отшучивалась, а Ник в ответ на одну из таких реплик как-то раз раздраженно спросил, а что именно Граммофон, раз он такой умный, предлагает делать?

«Ну уж точно не в бирюльки играть».

«Ну а что? Что? Что ты предлагаешь делать?!»

«Хоть что-нибудь! Думать начать хоть для начала!»

«Ага, а умеешь думать тут ты у нас один, да? А мы все тут тупые?!»

«Я этого не говорил!»

«Мы знаем, зачем мы здесь? Нет! Мы знаем, что они с нами делают?! Нет! Или ты что-то знаешь (модерация), а нам не говоришь???»

«Пошел ты (модерация)», – и Граммофон обиженно отключился от чата.

Ник был вспыльчивым.

Внутри бесконечной вселенной «Творения миров» время летело незаметно. Однажды, в самый интересный момент, когда я нашла Браслет Беззакония и собралась было с его помощью хорошенько навалять Кларе, потолок остановил игру и выдал уведомление: «К вам посетитель». Ничего себе.

Вошла та самая в белом.

Потолок свернул игру в верхнем правом углу, выключился и неназойливо засветился флюоресцентом.

– Видите ли, Лара, – сказала эта дама, усаживаясь в кресло и поддергивая идеально выглаженные белые брюки, – мы практически с вами закончили. Завтра заседание Системной комиссии, на котором будет выдано заключение по вам. И каким оно будет – сейчас зависит исключительно от вас.

– А какие у меня есть варианты? Варианты будущего?

– Буду с вами откровенна.

Ого.

– Нужный материал мы получили. Как пассивный биологический объект исследований в неизмененном состоянии сознания вы для нас больше интереса не представляете.

– Что значит «пассивный объект»? – задергалась я.

Она как будто и не слышала.

– В научных целях было бы интересно поработать с вами в измененных состояниях сознания – на коротких участках вы показывали нетривиальные результаты. Но это означает необратимую утрату вашей личности.

– Утрату личности?!

– И вот вопрос, нужна ли Системе, да и обществу, ваша личность?

– Слушайте, я вас не понимаю, – я подобралась, села, спустила ноги с кровати и посмотрела на тяжелый графин на столике. «Можно ударить ее по голове графином, – промелькнула у меня дурацкая мысль. – Только дальше-то что?..»

Как только я подумала про графин, браслет биоблока начал сжиматься. Женщина в белом смотрела на меня внимательно.

– Лара, давайте назовем вещи своими именами. Вы не лояльны Системе. Вы отторгаете ее. Вы ее ненавидите. И потому, переходя на язык медицины, вы сами являетесь для Системы аллергеном, инородным телом. Интересно, что поведение ваше – иррационально, тогда как Система – это абсолютная, математически доказанная справедливость, высшее разумное благо для всех. Но вы из упрямства, из детских комплексов, из подавленных сексуальных желаний – ведете себя в ущерб Системе и самой себе.

– Не надо со мной разговаривать лозунгами, мы же не на митинге в зоне Е, – вырвалось у меня. – И я же не одна такая! Нас много.

Браслет продолжал все сильнее сжимать мне запястье.

– Не одна. Но вас не много. Людей, органически отвергающих Систему, всегда было около десяти процентов. Создатели Системы даже хотели сначала автоматически присваивать таким, как вы, самые низкие баллы. Но не стали этого делать, потому что это было бы нарушением конституционного права человека на справедливость.

Браслет сжимался.

– Заметьте, что Система обходится с вами гуманно и справедливо. Вы должны это оценить, как образованный человек. В Европе в Средние века вас бы сожгли на костре. В петровской России вам бы отрезали язык, уши, нос и сослали на каторгу. Американские демократы XX века продержали бы вас всю жизнь нищим ожиревшим дебилом у телевизора. Мы, заметьте, оставляем вас в ясном сознании, да еще и разговариваем с вами. Хотя какие у нас возможности, вы, наверное, уже поняли.

Браслет сжимался. Мне было больно. Женщина в белом замолчала и внимательно смотрела на меня. Я ощутил укол в запястье – сейчас почему-то очень болезненный – и едва не вскрикнула. Браслет продолжал сжиматься. Освещение в палате померкло, потолок засветился яркими символами, которые соединились в круги и начали вращаться как калейдоскоп.

– Я же прекрасно знаю, что вами движет, – заговорила она снова, – что поддерживает в вас жизнь и позволяет оставаться на плаву. У вас мания избранности. Вы верите в свою «особенность», исключительность. Верите, что раз вы дочь одного из бывших главных программистов Системы, значит, сможете однажды найти брешь в ее обороне. В смерти родителей, в собственных несчастьях вы вините Систему, эта идея у вас в подсознании соединена с идеей собственной избранности.

Браслет вдруг стал очень горячим. Я вскрикнула и накрыла его левой рукой – но снаружи он оставался комнатной температуры, хотя изнутри руку жгло.

– Лара, вы верите, что сможете однажды разрушить Систему. И это придает вам силы, а вашей жизни – смысл. Извините, но я вас разочарую. Систему разрушить невозможно. Как невозможно разрушить электричество. Или радиоволны. Или сеть Интернет. Или любое другое фундаментальное достижение человеческой цивилизации. Ни вам, ни кому бы то ни было иному.

Я вдруг обнаружила, что стою на сцене в лучах софитов – абсолютно голая. Темнота зрительного зала, отгороженная от сцены тремя слоями бронированного стекла, внимательно рассматривала меня. Каждый миллиметр и каждый волосок на моем теле. Каждый фрагмент сознания и подсознания. Темнота видела ясно все мои воспоминания. Страдания и слезы. Радости и надежды.

Я не знала об этой темноте ничего, а она знала обо мне все. Знала, что я страшно тоскую по рукам матери, обнимавшим меня когда-то. По голосу отца, который звал меня завтракать по утрам. По взъерошенным от ветра волосам Тима и по тому дню на открытой веранде биоресторана, когда он впервые назвал меня женой, я верила, что это навсегда, а слово «предательство» я видела только в электронных книгах, читать которые давно уже не модно…

Темнота знала, что я слабая. И не винила меня за это. Она очень хорошо все понимала. Она знала, как тяжело жить, и принимала причины моих поступков.

И вдруг я поняла, что темнота – это свет. Она только кажется иссиня-черной, а на самом деле переполнена изнутри сиянием. Так нужно для маскировки, чтобы ее не разрушили враги. Темнота – это истинное добро и полноценное счастье. И не надо от нее отгораживаться! И вовсе не стыдно стоять на сцене голой! И хорошо, что темнота видит меня насквозь, – только так она может меня защитить. И я ощутила такую горячую любовь и благодарность, что опустилась на колени и начала целовать сцену, на которую меня поставила сама Темнота…

– Видите, Лара, мы можем и так.

Я очнулась. Тетка в белом сидела в кресле все в той же позе, а я ползала у ее ног и, кажется, только что целовала пол. При этом я была в одном нижнем белье – пижама валялась на полу, я, видимо, содрала ее с себя в этом горячечном бреду. Мое лицо залила краска. Я ощутила новый укол в запястье, браслет моментально ослабил хватку и перестал быть раскаленным. Потолок погас. Все снова стало как обычно. Мне было очень стыдно. Я схватила пижаму и залезла с ногами на кровать, стараясь не смотреть посетительнице в лицо.

– Мы могли бы подвергнуть ваше подсознание корректировке, привить вам лояльность и даже любовь к Системе – но это противоречило бы базовым принципам Конституции. Нам важен ваш свободный выбор. И я хочу, чтоб вы его сделали.

– Оставаться здесь у вас овощем для экспериментов до конца дней или пойти служить Системе?

– Если вы предпочитаете такие выражения – да.

– Зачем я вам нужна?

– Я отвечу опять же откровенно, как и обещала в начале беседы. Вот профиль интересующих нас параметров.

Белая тетка щелкнула по экрану своих биочасов. На потолке появилась таблица.

– Смотрите. Резистентность (устойчивость) к Системе у вас феноменально повышена – восемьдесят процентов. Для сравнения, в среднем у населения эта цифра составляет от одного до пятнадцати процентов, что и принято считать за норму. К нам берут тех, у кого резистентность превышает пятьдесят. У вас просто уникальный титр, я такого еще не видела. Но нас интересует не это.

Она включила следующий слайд.

– Порог критичности мышления также повышен – двадцать, при средних пять-десять. Но опять-таки нас интересует не он… Вот, нашла.

Она включила два титра. Фактор F = 1. Фактор Ch = 10.

– Вот что интересно.

Женщина в белом подняла указательный палец, на котором светился разноцветный дорогущий бионоготь, и очертила им в воздухе два овала, немедленно прилипших к титрам на потолке.

– У вас выявился фактор F, или «фема», как мы это называем, – «прямое знание». То есть вы обладаете неалгоритмизируемой способностью отличать истинные утверждения от ложных. Как с использованием дополнительной информации, так и без нее, и даже в условиях информационного вакуума.

Я недоуменно смотрела на потолок.

– И второе, фактор СиЭйч. От английского change – перемены. Вы способны менять, меняться и действовать вне зоны комфорта большую часть жизни – без особого ущерба для здоровья. Стресс является для вас не разрушающим, а мобилизующим фактором. Вы адреналиновый наркоман и жить спокойно не способны. Ценное для нас качество.

– И что?

– Лара, речь идет о том, вернуть ли вас в Систему или…

– Или?

Женщина в белом указала глазами на браслет биоблока.

– Или не возвращать.

– Что конкретно вы мне предлагаете?

– Мы предлагаем вам послужить на благо обществу. Использовать ваши уникальные способности для того, чтобы выявлять врагов Системы – таких же, как вы, – и привлекать их на нашу сторону. Я уверена, что со временем вы осознаете, что Система – это благо, и работа начнет вам нравиться. Вы получите огромные возможности, свободное перемещение по зонам, много баллов и даже некоторую независимость от общих правил Системы. И, если будете делать все правильно, со временем может пойти речь о вашем доступе к программам по продлению жизни.

– Альтернатива – овощ и смерть?

– Вы все правильно понимаете.

– Могу я хотя бы узнать, где меня вынуждают работать?

– Рекомендую сменить тон. Вас приглашают работать с управлением Z Генеральной службы Системной безопасности.

Оп-па.

– Что именно нужно делать и какие задания выполнять? Как это все будет выглядеть вообще?

– Я правильно понимаю, что вы согласны?

– Да.

– Распишитесь.

Потолок вспыхнул и показал мне прямоугольное окошко для диджитал-подписи. Тремя взмахами я расписалась.

Тетка в белом была довольна. Она встала и заявила тем же тоном, каким разговаривают эмиссары, когда настучишь на кого-нибудь:

– Благодарю вас за соблюдение базовых ценностей Общества абсолютной Свободы. С этого момента вы поступаете в распоряжение куратора ГССБ. Этот человек расскажет вам основные правила, проведет краткий курс обучения и определит условия вашей жизни на ближайший период. Уведомляю вас о том, что все его распоряжения являются обязательными к исполнению. Сейчас я вас познакомлю.

Женщина щелкнула по экрану биочасов, и створки моей палаты с тихим шелестом распахнулось. На пороге стоял Макс Вебер собственной персоной.

Глава 6

Вебер

Беспилотный спортивный авиакар неслышно опустился на газон. По траве побежал сильный ветер и чуть не сдул пушистую белую Субботу – настоящую живую болонку, дорогой подарок Клары. Собака испуганно залаяла. Я лениво повернула голову – вылезать из удобного шезлонга из-под мягких рук Кима не хотелось. Он, впрочем, истолковал мое движение иначе.

– Еще две минуты, леди, – весело сказал Андрей, – заканчиваем. Не больно?

Я отрицательно мотнула головой. У Кима были золотые руки – осторожные и мягкие, совершенно не вязавшиеся с его обликом. «Внешность Чингисхана, сердце нежной лани», – это он правильно про себя сказал. Биоби-мастером Ким был первоклассным. Моим личным теперь.

Он уже закончил с левым моим ухом и сейчас аккуратно накладывал стежки под мочкой правого. В мой череп теперь были вшиты два ультрасовременных микроскопических гаджета – новейшее биоби под названием «Умные волосы». Супер-приблуда, как называл ее Ник, стоила целое состояние – пятнадцать тысяч криптов. Позволить себе такое могли только звезды Икс-Ви, чиновники класса А-плюс и богатейшие люди мира. Мне эта биоби, конечно, досталась совершенно бесплатно.

Биочасы нежно пиликнули. Я откинула широкий рукав блузы из органического шелка и в очередной раз подивилась тому, какие они все-таки красивые. Полгода прошло с тех пор, как их получила, а все никак не могу привыкнуть. Небесно-голубой экран биочасов не был чем-то отдельным, он был частью моей руки. Никаких ремешков, широкий невесомый монитор был вживлен в самую плоть. Выглядело это фантастически.

– Вызывает? – осторожно спросил Ким.

Я кивнула. Ким знал Вебера и не любил его. Я нажала на профиль Макса, и Универсум построил маршрут. Восемь часов полета. Ого.

– Он в Бостонском А-плюсе, – сказала я вслух, – это мне переть через всю Атлантику.

– Уже все, – сказал Ким.

Он аккуратно обработал мне места швов антисептической салфеткой. Отошел на шаг и посмотрел на меня вопросительно. Я едва заметно кивнула, вылезла из шезлонга и прошла десять шагов. Там, между старой яблоней и кангалом, было «слепое пятно» – зона, которая не отслеживалась камерами.

Ким достал из заднего кармана брюк свое раритетное орудие – карандаш и клочок бумаги – и начал писать мне записку левой рукой. Правая, на которой он носил биочасы, его бы выдала. Вслух произнес обычную мантру, которой биоби-мастера всегда заканчивают свою работу:

– Госпожа, вы стали обладательницей биоби-гаджета «Умные волосы». Необходимо подождать сутки, прежде чем данное биоби полностью скоммутируется с вашим организмом. Тогда вы сможете программировать его через биочасы. Обезболивающее автоматически будет поступать в вашу кровь еще пятнадцать минут. Если неприятные ощущения будут возникать и дальше, они будут купированы «Телемедом» автоматически.

Он протянул мне записку. Кривыми печатными буквами там было написано:

«ЖЫЛАЮ НАЙТИ ШТАП».

– Спасибо тебе, Андрей, – сказала я, улыбаясь. – Ты хороший.

Ким, как всегда, забавно покраснел.

– Пошел вон, – это я сказала уже дракею, и тот поспешно откатился в сторону. Нечего тут бельмами светить.

Ким зажег кангал, вверх взметнулся красивый язычок пламени и слизнул записку без следа.

Андрей Ким думал, что он революционер.

Однажды, еще до встречи со мной, он неудачно вживил биосерьгу в мочку Амалии Квирикадзе, четырнадцатибалльницы, дочери высокопоставленного сотрудника Координации зоны А-плюс. Нежная плоть принцессы воспалилась. Вместо крошечного розового бутона, который должен был изящно прорасти из ушка, Амалия получила незаживающую гноящуюся ранку. Конечно, ухо ей вылечили. Но Андрею понизили рейтинг на два балла, лишили места в очереди на минимальную программу продления жизни и запретили появляться в зоне А-плюс.

Желтое оппозиционное изданьице «СекСвойя» тиснуло было статейку о том, что Амалия излишне увлекается новым синтетическим наркотиком мювокс, который исключен из легального наркосписка как раз за несовместимость с биоби-препаратами. Провисела статейка недолго, не более четырех часов, я потом с трудом нашла ее в кэшах. В Сети ничего плохого про Амалию не было в принципе – красивые фото и несколько сдержанных репортажей светской хроники. Папа Амалии, сотрудник Секретариата Координации зоны А-плюс, за этим внимательно следил.

Биоби-специалистом Ким был прекрасным. Именно поэтому его не сослали в одну из нижних зон, а лишь щелкнули по носу, отстранив от А-плюса. В зоне А он при этом мог спокойно продолжать работать. И «плюса»-то его лишили временно – очевидно было, что такими спецами не бросаются. У него оставался внушительный круг высокопоставленных клиентов, которым история с Амалией лишь будоражила кровь, они сочувствовали Киму и писали ему в Универсум письма поддержки. Всем очевидно было, что вскоре его непременно вернут, и рейтинг снова повысится. Всем, кроме самого Кима.

Андрей сделал из своей, банальной в общем-то, истории далеко идущие выводы. Около месяца длилась у него довольно-таки серьезная депрессия, в ментальных скрининг-отчетах Андрея за тот период даже пару раз мелькал суицидальный фактор. А потом его состояние вдруг резко изменилось.

Ким относился к параноикам типа Y, я включила его случай в свою курсовую работу по Системной психологии на Агентских курсах. Y-параноик во всех событиях всегда искал верхний сакральный смысл и, только придумав его, мог жить и действовать. А эти два глагола для него означали одно и то же.

Из меланхолично-подавленного, депрессивного состояния Ким впал в другую крайность – в некую озлобленную эйфорию, если можно так выразиться. Он решил, что история с Амалией Квирикадзе и вопиющая, явленная по отношению к нему, Киму, несправедливость – были, как он выражался, «инициацией». «Ничто не случайно. Иногда Небо указывает человеку на его подлинный путь», – написал он на главной странице своего профиля в Универсуме. В общем, Андрей решил, что Небо самолично дало ему пинка, чтобы он стал революционером. И началось.

Ким думал, что действовал хитро, но, конечно же, был до смешного наивен. Придуманный им заговор был бумажным. Зоны А и А-плюс оставались последними территориями на земле, где среди мириадов ненужных вещей попадалась, в том числе, и писчая бумага. Милый раритет, ни на что она была уже не нужна (ну если не считать Научно-исследовательские институты древности, где немногочисленных студентов учили классической письменности). Андрей, как и все нормальные современные люди, писать толком не умел, – он мог только воспроизводить печатные буквы, не сильно заботясь об орфографии.

Ким сделал из бумаги оружие революции. Через знакомого сотрудника НИИ древности он запасся тремя карандашами и начал писать записки.

«У МИНЯ К ВАМ ВАПРОЗ», – однажды написал он печатными буквами на клочке бумаги и протянул листок Лилиане, владелице крупного бизнеса из зоны А, когда пришел делать ей живой татуаж декольте.

Лилиана, которая, как казалось Киму, недолюбливала Систему, решила, что биоби-мастер с ней заигрывает. Ей было хорошо за сорок, а Ким был отнюдь не урод, поэтому она расстегнула декольте чуть шире, чем того требовала процедура, наклонилась к его уху и сказала жарким шепотом:

– Ну зачем же так сложно, дурачок? Просто спроси меня на ухо.

Так Ким потерпел свой первый провал.

Прошло немало времени, прежде чем он нашел тех, кто действительно сочувствовал Сопротивлению.

«ВСИВО АДИН ВОПРОЗ, – писал упорный Ким очередному подающему надежды кандидату, – НИ ВЫДОВАЙТЕ МИНЯ. Я ПРОТИФФ СИСТЕМЫ».

Большинство тех, кто получал от Кима странные записки, в глубине души считали его сумасшедшим, но предложенная им игра понравилась. Было в ней свежее и щекочущее нервы чувство какой-то еще, превосходной степени свободы. Концепция глобальной безопасности, реализованная через тотальный контроль над мыслями, действиями и поступками, сидела у всех в печенках. Особенно в зоне А.

Заговорщиков набралось человек пятнадцать. Они собирались в слепых для камер зонах (то есть это им так казалось, реально слепых зон в А почти не было) и под предлогом какой-нибудь респектабельной раритетной игры типа покера или шахмат обменивались записками. А потом сжигали их в ретрокаминах или кангалах.

«А ВДРУК АНИ ЧИТАЙЮТ МЫСЛИ?»

«ЦИФРАВОЙЙ ФОШЫЗМ»

«Я БАЮСЬ ДА ЖЕ ДУМАТЬ…»

Потом от письменных словоизлияний они попытались перейти к делу и начали думать над тем, как разрушить Систему. Отключить рейтинги. Около полугода им понадобилось, чтобы прийти к выводу: это невозможно. Сотрудница НИИ иннервации и соответствия, носившая белое и ставившая на мне эксперименты в одиночной испытательной палате, была совершенно права. Разрушить мировую Систему было так же невозможно, как разрушить Интернет или электричество. Все, кроме Кима, были разочарованы. Андрей же верил, что Система имеет уязвимые места, надо лишь их обнаружить. И с упорством маньяка продолжал вербовать сторонников и искать эту уязвимость. Его кружок редел, на встречи приходило все меньше людей, но Ким продолжал жадно искать.

Было очень любопытно наблюдать за ними… Ах да, я же не сказала, как мы это делали. Конечно, со стороны Кима было полной наивностью думать, что Система не может прочесть его записки. Конечно, она могла. Ее глазами в данном случае был сотрудник ГССБ, внедренный в Кимов кружок под видом одного из заговорщиков. Он внимательно читал записки, активно писал ответы, и все это перекачивалось на сервер нашего отдела через интерактивные биоби-линзы, надетые на карие и хитрые глаза Никиты. Иногда Nick777 (а это был именно он, мы работали в паре) делал скрины смешных или необычных записок – для этого ему достаточно было зажмуриться – и присылал их мне в спецканал, защищенный гээсэсбэшным кодом шифрования.

Раз в неделю кто-то из старших в дежурном порядке просматривал Кимовы записи. Ничего нового там, как правило, не было. Фашизм, рабство, все тот же старый баян. Интересно, что люди, писавшие это, жили в исключительных условиях, о которых большая часть населения планеты могла только мечтать.

Таких вот смешных ячеек, типа Кимовой, было много, и ГССБ смотрела на них сквозь пальцы – реально навредить Системе они никак не могли. Революционеры из них были как из дракеев Системники, но Вебер почему-то заинтересовался Кимовым случаем. И дал мне задание встретиться с Андреем. Так мы познакомились.

Хорошо помню нашу с ним первую встречу. Я официально вызвала Кима через его профиль в Универсуме в эмиссариат зоны А по месту его жительства. Он пришел, сел, набычившись и согнувшись одновременно, и вся его крупная фигура излучала столько пронзительной наивности, что мне стало от души его жалко. Вот же глупенький. Революционер скребаный. Мошка в паутине.

На мое предложение сотрудничать с ГССБ Ким, как и предполагалось, ответил решительным и гордым отказом. Слышно было, что его язык прилип к гортани.

– Хотите воды?

– Нет.

Я все-таки встала и налила ему стакан дорогой воды категории А-плюс.

– Ну хорошо, Андрей, – сказала я. – Вы не хотите с нами сотрудничать. Вы не хотите изменить поведение. А вы не задавали себе вопрос, зачем мы с вами разговариваем? Знаем-то мы про вас уже давно. Отправь мы информацию по обычным каналам, вы бы давно уже лежали на койке в медблоке зоны Е. Зачем я вообще веду с вами эту беседу?

– Вы хотите, чтобы я стал предателем, – ответил Ким, выпрямляясь.

У, какой симпатичный. Понимаю богатых теток в зоне А, которым в туманно-революционных Кимовых записках все время мерещился сексуальный подтекст.

– Вы хотите, чтобы я назвал своих людей. Этого не будет.

Дурачок. Во-первых, всех «его людей» мы знали до единого. Скучающие пенсионеры и три восторженные студентки. Во-вторых, «его» людьми они могли считаться настолько же, насколько его собственностью мог считаться стул, на котором он сейчас сидел. Первая же беседа любого из нас с любым из них развалила бы все Кимовы представления о его революционном братстве.

– Господин Ким, – заговорила я официальным тоном, глядя сквозь него, – уведомляю о том, что ваша деятельность нелегальна и подпадает под действие «Закона о сохранении основ Общества абсолютной Свободы» (том пятый, глава шестая «Свода Системных прав и законов»). Согласно Закону о сохранении, рейтинг лиц, участвующих в вашей деятельности, может быть понижен до одного или двух баллов. Вам, как инициатору нелегальной деятельности, рейтинг может быть понижен до нуля.

Я договорила и посмотрела ему в глаза. Надо отдать должное, держится он неплохо. Только губа нижняя немного дрожит. И на биочасы косится, боится, что прямо сейчас начнется.

– Убивайте меня и будьте прокляты, – глухо сказал он наконец.

– Я не сказала «будет понижен», – продолжила я бесстрастным тоном. – Я сказала «может быть понижен».

– Я не стану предателем!

– Ни о чем подобном я вас и не прошу. Вы Свободны.

Мне пришлось повторить последнюю фразу три раза, прежде чем до него дошло.

– В каком смысле я Свободен?

– В том смысле, что вы можете идти.

– Ага, – неприятно засмеялся он, – я понял. Выйду отсюда и свалюсь с нулевым рейтингом на ваших ступеньках.

– Нет, Андрей, – ответила я, – ничего подобного не произойдет. Ваш рейтинг сохранится. Рейтинг членов вашего кружка тоже. Повторяю: вы Свободны.

Он совершенно растерялся. Встал. Потоптался на месте. Пошел было к двери, потом вернулся. Было видно, что ему хочется задать вопрос, но он не решается – гордый. Постоял. Снова пошел. И все-таки остановился в дверном проеме.

– Да… Но… Что же теперь со мной будет?

Ага! Вот он, момент истины! С деланым безразличием я пожала плечами.

– Ничего не будет. Я еще раз говорю: вы – Свободны!

Он ушел в совершенном недоумении.

Потом, следуя плану Вебера, мы провели еще пять или шесть встреч, причем каждая последующая была ровно в два раза теплее предыдущей. Ну да, мне помогал «Телемед» – во время общения со мной биочасы Кима поставляли в его кровь новый и замечательно легкий препарат Q-10, вызывающий приятное волнение и короткую эйфорию. Мерзковато, конечно, но в этой моей новой работе на многое приходилось закрывать глаза, иначе жить было бы просто невозможно.

В итоге мы подружились – Ким мне поверил. Думаю, он решил, что ему очень повезло – в ряды его революционного кружка вступила сотрудница ГССБ, дочь одного из творцов Системы, мечтающая отомстить за отца. Побывавшая на грани смерти в зоне Е. Потерявшая отца, мать, мужа. От души ненавидящая человека, которому подчиняется. Чем, конечно, хороша была моя история, так это тем, что и придумывать ничего особенно было не надо, и все мои эмоции были подлинными. Разговаривала с ним я действительно искренне.

Ким стал моим личным биоби-мастером, другом, младшим товарищем и – наполовину записками, наполовину жарким эзоповым шепотом – рассказал мне, на что, собственно, рассчитывает.

Он не был дураком и не считал себя единственным лучом света в царстве тьмы. Он искал этот луч. Он верил, что где-то существует штаб настоящего Сопротивления. Умные люди с возможностями – где-то в высших, элитарных слоях, среди А-плюсового чиновничества или крупного бизнеса. Ким искал этот штаб, верил, что найдет его, и эта вера придавала смысл его жизни.

Я доложила об этом Веберу и спросила:

– Что вы собираетесь с ним делать? Зачем он вам вообще? Он же безобидный.

– Ни за чем, – ответил Макс холодно. – Просто держи руку на пульсе.

Больше вопросов я не задавала. Держать руку на Кимовом пульсе было приятно и несложно: он был милым и романтичным, читал мне стихи и искренне верил, что однажды Сопротивление победит.

– Прощай, Андрей, – сказала я, подавая Киму руку. – Заберешь к себе Субботу, пока меня не будет?

– Конечно, моя госпожа.

Это дурацкое обращение биоби-мастера к заказчику было очень популярно в зоне А, а еще больше в А-плюсе. Все не могу привыкнуть.

– Просила же не называть меня так…

Я еще раз сжала его теплую и крепкую ладонь и полезла в авиакар.

– Вот это да, – сказал мне Андрей в спину, – скоро вы увидите самого Тео Буклийе.

В интонациях Кима сейчас явственно читалось: «ШТОП ОН ЗДОХ».

– С ума сойти. Вот бы оказаться на вашем месте, – продолжал он деревянным тоном.

– Напьешься – будешь, – ответила я знакомой с детства бессмысленной фразой, которую почему-то говорил в таких случаях отец, и устроилась в белом кожаном кресле. Герметичная дверь бесшумно закрылась.

Авиакар оторвался от земли, на мониторе замелькали сообщения – автопилот связывался с авиадиспетчером, и начал набирать высоту. На лужайке стоял Ким с Субботой на руках и махал мне вслед. Я смотрела на него сверху вниз и вдруг почувствовала, что буду по нему скучать. Он был простым и добрым человеком с одной внятной жизненной целью и, как говорится, одним дном. Вебер – тот имел множество доньев. А великий Тео Буклийе, знакомиться с которым я летела, вообще, наверное, был сволочью совершенно бездонной…

Зелень, парки и жилые кварталы обетованной зоны А стремительно уменьшались, превращаясь в геометрически правильные фигуры внизу. Я летела в А-плюс – в рай на земле.

Для удобства я перевела Универсум с экрана биочасов на монитор перед собой и откинулась на белую мягкую спинку сиденья из органической кожи. Что там у нас новенького?

Новостные ленты обитателей зон А, В и А-плюс отличались друг от друга. В зоне А было больше бахвальства, в В – больше смысла. Двенадцатибалльники из А выкладывали дорогие личные беспилотники и хвастались друг перед другом новейшими биоби. Девяти-десятибалльники из В часто писали что-то в прикладных целях: обсуждали приложения по доставке хороших продуктов, налоги на детей, особенности доступных им биоби и лайфхаки по поднятию рейтинга. Интересно, что ценности и интересы жителей зон А и В при этом в целом совпадали – просто в А сетевая бытовая практичность считалась признаком дурного тона. А вот А-плюс – это был действительно другой мир. Инопланетяне.

По работе я теперь имела доступ к профилям плюсовиков, более того, Вебер прямо велел подписаться на некоторых суперзвезд – в том числе на Дану Буклийе и Хелену Фишман. Я это сделала, сгорая от любопытства, но быстро разочаровалась. Ярко, красиво – и все. Бесконечные фото и видео килограммов лакшери-плоти. Подружкам было по семьдесят три года, выглядели они на двадцать пять, на их месте я бы, наверное, тоже испытывала потребность ежедневно этим хвастаться…

Гораздо интереснее были закрытые профили. Например, у шестнадцатилетней Катрин Че, высокий пост отца которой не мешал ей вести в Универсуме насыщенную виртуальную жизнь. Когда Вебер дал мне доступ к профилю Катрин, у меня волосы встали дыбом.

Катрин была звездой закрытого сегмента Универсума, собирала миллионы лайков, и термин «золотая молодежь» к ней не подходил, молодежью она была как минимум платиновой. Она была дочерью Координатора зоны F и пользовалась такими же биоби-линзами, какие носил Ник в служебных целях, когда шпионил за Кимом. Только ее линзы были в разы дороже и лучше. При помощи этих линз она снимала так называемые «эмоушенс» – модный жанр у А-плюсового молодняка. Видео, которое вызывает эмоции. Не важно какие, лишь бы сильные. Смех, или страх, или ужас, или отвращение. Катрин прекрасно справлялась со всеми чувствами.

Новенький ролик от Катрин висел в ее новостной ленте всего два часа, но уже набрал почти пятьсот тысяч лайков. Ролик, кстати, странный, я такого еще не видела. Катрин идет по какому-то городу в явно небогатой зоне, смотрит на прохожих, и прохожие падают. Потом в кадре крупно возникает искаженное широкоугольником лицо улыбающейся Катрин:

– Говорят, красота убивает. Мы проверили. Моя – убивает точно.

Я не поняла. Увеличила изображение. Прочитала комментарии. Она что, обнуляет прохожих, что ли? Или снотворное как-то мгновенно им вводит? Подкупила кого-то в «Телемеде»? Или это постановка? Но Катрин дорожит своим статусом модного эмоушенс-автора. Если она попадется на постановке, подписываться на нее больше не будут…

Мои размышления прервал Nick777.

«Начальница, привет, – пиликнуло сообщение. – Ты уже в раю?»

«Нет, – ответила я. – Только по дороге туда. Предвкушаю».

«Ясно. Куда нам, простым смертным. Какие будут распоряжения? Я тут скучаю. Как там твой кореец и твоя собачка?»

«Так, пятнадцатый, даже не думай!!!»

«Так точно, отставить думать», – ответил Ник и прислал мне делано смиренный эмодзи.

Мы оба шутили. Ник имел сексуальный статус номер пятнадцать и не скрывал его. В равных долях его интересовали мужчины, женщины, дети, немного зоо и совсем чуть-чуть некро. Претендовать в этом смысле на двух близких мне существ он, конечно, не мог. Они были живы, не были детьми, у Кима в профиле черным по белому стояло «гендер традиционный», а Суббота не была зарегистрирована в зоореестре «свободный секс». Из-за этого, кстати, налог на нее был существенно выше, но вносить собаку в реестр у меня не поднималась рука.

«Кстати, хочешь поспорим? – продолжил Ник. – Я думаю, твой кореец скоро завяжет со своей революцией».

Я уточнила, какой период времени Ник определяет как «скоро», и с удовольствием приняла вызов. Мы поспорили на сто криптов. Я в Кима верила. Не таковский он человек, чтоб завязать.

«Обстановка?» – пришло сообщение от Вебера.

«Процедура согласно инструкции», – казенно ответила я.

«Ок», – и он вышел из Универсума.

Отношения с Вебером у меня были плохие. Точнее, вообще никаких не было. Я его ненавидела, боялась и не понимала, зачем я ему нужна. Ни происшествие в четвертом районе женского сектора зоны Е, ни, тем более, мою мать мы с ним никогда не обсуждали. Мы вообще разговаривали мало, сухо и только о работе. Может, он держит меня для какого-то иезуитского случая, когда нужно будет пожертвовать дешевой фигурой? Каждый раз, когда он показывался в поле моего зрения – долговязый, нескладный, со своим перебитым носом – меня начинало трясти от неприязни. Не знаю, чувствовал ли он это. Если и чувствовал, то виду не подавал, ему, очевидно, было на меня наплевать.

По линии ГССБ он имел высокий допуск и широкие возможности, но был ли он кадровым сотрудником и имел ли звание, я не знала. Во всех шести зонах он был известен как модный ученый, популяризатор и идеолог Системы, светский лев, приятель самого Теодора Буклийе-Ружа, рядом с которым показывался время от времени.

Вебер проходил программу продления жизни – ему было семьдесят, но больше сорока пяти дать ему было невозможно – и демонстрировал все повадки здорового активного мужчины. Было неизвестно, есть ли у него семья, дети, родственники. Вебера вообще окутывала тайна. Разгадывать ее не хотелось. Мне хотелось, чтобы он умер. ШТОП ОН ЗДОХ. Вот уж не знала, что можно так истово желать чьей-то смерти.

При этом надо было откровенно признать – уровень жизни, на котором я оказалась благодаря связи с ненавистным и таинственным Максом Вебером, – раньше мне не был доступен даже в самых смелых мечтах.

Нажатием кнопки я превратила одиночное мягкое кресло спортивного авиакара в полноценную кровать. Времени у меня было полно. Я собиралась принять душ, поужинать и завалиться спать.

Авиакар скользил среди облаков, из кухонного блока доносился запах запекающегося куска телятины с молодым картофелем и моей любимой спаржей (это явно Ким позаботился и кинул заказ на кухню авиакара – мне бы и в голову не пришло). Все натуральное, ни намека на суррогаты. Даже вода в душевой кабине и та была высшей категории.

Я включила душ, с наслаждением выдавила на ладонь новейший биошампунь на органических маслах, доступный только от тринадцати баллов, помылась, накинула купальный халат из натурального хлопка и пошла ужинать.

«Вы довольны степенью прожарки? – прозвучал вкрадчивый голос автоповара, когда я отрезала острым ножом краешек великолепного стейка. – Не желаете ли немного молотого перца?»

«Да. Нет», – ответила я повару вслух.

Поужинав, я отправила тарелку и приборы в специальную прорезь для грязной посуды, почистила зубы, с наслаждением вытянулась на постели и щелкнула по значку «Телемеда». Я давно отключила опцию пуш-уведомлений о состоянии моего организма, терпеть не могу, когда ни с того ни с сего напоминают о том, сколько калорий я съела и сколько часов мне сегодня нужно спать. Но необходимость строго следить за состоянием здоровья входила в мой трудовой контракт. Так что каждый вечер приходилось вникать.

«Ежедневный скрининг-отчет о состоянии вашего организма», – забубнил «Телемед», и пошло-поехало. Жиры, углеводы, шаги, калории, стресс, проценты, эффективность, рекомендации для нано-принтера, какие вещества для меня печатать и что вводить в мою кровь (а то они по умолчанию сами не введут, что им хочется, нет же, информируют, видите ли, лицемеры). Да, кстати.

Я подключила к биочасам крохотный разъем для зарядки. Заряжать биочасы было не нужно, мой организм сам служил для них даровым источником энергии. Но в ежедневной зарядке нуждался картридж встроенного в биочасы нанопринтера, который в течение дня печатал необходимые моему организму препараты – в соответствии с рекомендациями «Телемеда».

– Входим в зону турбулентности, пожалуйста, пристегните ремни, – перебил автопилот голос «Телемеда». Тот повысил уровень звука в ответ. Автопилот тоже повторил на тон громче. «Телемед» угрожающе предупредил о наказании за нарушение прав человека на Свободное получение информации о здоровье. Автопилот сообщил, что он вообще-то дело с жизнью и смертью имеет и понес в ответ длинную цитату из «Системного свода прав и законов». Я велела им заткнуться, но они не отреагировали. Потом я вспомнила, что они у меня не скоммутированы, я же не настоящий плюсовик, у тех роботы никогда не ссорятся, для этого специальная программа имеется…

В конце концов они как-то сами договорились, от чего больше зависит моя жизнь: от пристегнутых ремней или от инфы про нанопринтер, – и сообщили, что и в какой последовательности мне делать. Я послушно нажала на подлокотник, силиконовые ремни мягко прижали меня к постели. Автопилот успокоился, и «Телемед» забубнил дальше про текущее влияние на мой организм имеющейся биобижутерии: о моих биоби-ногтях, вшитой в подбородок антивозрастной капсуле и «Умных волосах», – больше я ничего не подключала.

Да, надо не забыть запустить эту штуковину завтра. Вебер велел изучить на себе.

Впервые про «Умные волосы» я услышала на Агентских курсах ГССБ, это была новинка Би-Си долины, которая раз и навсегда решала вопрос с любой растительностью на теле человека. Это биоби контролировало рост волос по всему телу и позволяло его программировать: замедлять, ускорять, прекращать совсем.

Женщины получали дополнительные преимущества: помимо того, что про болезненные процедуры эпиляции теперь можно было забыть навсегда, был и еще один приятный бонус. Богатые модницы из А-плюса теперь могли программировать прически на месяц вперед – заранее задавать пышность, длину, цвет и форму волос – к конкретной дате. К свадьбе, например, выпускному или просто к какому-то важному дню. «Умные волосы» к назначенному времени сами отрастали, пышнели, укорачивались или удлинялись, завивались локонами или, наоборот, выпрямлялись, самоокрашивались целиком или фрагментарно в один или несколько цветов солнечного спектра. Была опция «долой» – день или два можно было походить совершенно лысой, это никогда не выходило из моды, а потом за недельку снова отрастить натуральную косу толщиной с кулак.

Пятнадцать тысяч криптов за это биоби были суммой, конечно, неподъемной для простого населения, и разработчики рассчитывали отбиться исключительно через зоны А и А-плюс. Большие надежды возлагались на киноиндустрию и Икс-Ви – продажи там уже шли, и очень бойко.

Но самое интересное было не в этом. Программа «Умные волосы» реализовывалась через два микроскопических биоби-гаджета, которые Ким аккуратно вшил мне в кожу головы. Так вот, как объяснили нам на Агентских курсах, этими гаджетами можно было дистанционно управлять – без ведома их владельца. Впрочем, как и любыми гаджетами вообще – при наличии ордера, конечно.

На курсах нас научили дистанционно менять программу «Умных волос» без ведома их обладателя. Например, выставить вместо опции «густые пышные» опцию «долой». То есть кто-то, вместо того чтобы блистать на собственной свадьбе шевелюрой, после нашей операции явится туда лысым.

Это было смешно, но странно, особого смысла в этих действиях я не видела, какое-то мелкое хулиганство; непонятно было, зачем такие шуточки агентам всемогущей ГССБ. Я спросила об этом преподавателя. И получила ответ, что нам лишь объясняют принцип дистанционного управления гаджетами без ведома их хозяев. А волосы – лишь пример.

На всех моих биоби, конечно, стояла защита. Но только не от Вебера. Он-то мог влезть в мой профиль и в мои биоби когда угодно и на сколько угодно глубоко… Иначе мне не предоставили бы столько свободы. Реальной свободы, а не той, что с большой буквы С.

Знаете, какой у меня сейчас был рейтинг? Никакого.

«Вы невнимательны! Пожалуйста, воспринимайте предоставляемую информацию внимательно!» – на тон выше забубнил «Телемед». Да, он сечет, когда отвлекаешься. Я могла бы выключить зануду, но тогда он отправит Веберу уведомление о том, что его подчиненный, рядовой первого класса группы «Игрек», такого-то числа без уважительных причин повел себя внештатно. Оно мне надо?

Я заставила себя сосредоточиться и выслушала рекомендации. Больше позитивных мыслей (я стиснула зубы, чтобы не взвыть), коррекция диеты (не выедаю я у них, оказывается, свою норму по белкам), коррекция препаратов (ну это нанопринтер сам разберется). Для позитива «Телемед» настоятельно рекомендовал мне новый йога-комплекс в сочетании с психокорректирующим музыкальным рядом (пси-музлом, как это называл Ник). «Телемед» хотел, чтобы я выполнила хотя бы часть йога-комплекса немедленно, но настаивать не мог, ведь был поздний вечер, и степень моей физической и умственной усталости подбиралась к восьмидесяти шести и восьмидесяти девяти процентам соответственно. Поэтому он лишь робко спросил, не чувствую ли я непреодолимого желания заняться йогой немедленно, и, получив ответ «нет», наконец заткнулся.

Теперь я могла отдыхать и наслаждаться тишиной, но вместо этого почему-то начала вспоминать, как сдавала Агентские экзамены. Разбила медицинский дрон о мостовую, переврала несколько терминов и страшно переживала, что они теперь выставят мне рейтинг меньше десяти. Я, как и все остальные, очень уж не хотела назначения в нижние зоны… А вечером пришло сообщение: «Вам присвоен рейтинг согласно результатам аттестации». Чувствуя начинающуюся дрожь в пальцах, я торопливо вошла в Универсум. И в главном окошке профиля, вместо цифры, которая определяла всю нашу жизнь, я увидела… Прочерк?!

«Эй, Ларчик! – посыпались в тот же момент сообщения от Ника. – Смотри-ка, у меня барабанные палочки! Одиннадцать! Выходи за меня замуж. Ой, нет, сначала покажи, сколько у тебя, а то мало ли…»

Он был в приподнятом настроении. Я – нет.

«Думаю, что меня замуж лучше не брать, потому что у меня вечно какая-то скребь, – ответила я мрачно. – Рейтинга вообще никакого нет».

«Как нет?»

«Обыкновенно. Прочерк поставили, суки».

«Ну дрон вдребезги, а ты что хотела…»

«Умеешь ты поддержать…»

Мы так трепались какое-то время, а потом к нашей беседе внезапно подключился Вебер. Причем по видеосвязи, чего он, как правило, не делал. Он куда-то спешил и говорил быстро и сухо.

– Информирую о том, что аттестационная комиссия приняла решение по итогам сданных экзаменов.

Мы молчали, затаив дыхание.

– Ник, тебе присвоен статус действующего агента ГССБ с рейтингом в одиннадцать баллов. Поздравляю.

– Спасибо, шеф. – Слышно было, что Ник очень доволен.

– Всего хорошего, – добавил Вебер и собрался отключиться.

– Подождите! – чуть не крикнула я. – А я? Почему у меня вместо рейтинга прочерк?

– А, – сказал Вебер, – и ты тут. По результатам сданного тобой экзамена комиссия приняла решение отказать тебе в агентском статусе.

Так и знала…

– Мы берем тебя сразу в штат. У кадровых сотрудников нет рейтинга.

– Что??

– То есть, – поправил Вебер сам себя, – рейтинг может быть каким угодно, в зависимости от типа задания. Ты сама его будешь себе выставлять.

– Я что, буду независима от Системы?!

– Ну полностью независимых от Системы людей не бывает, ты будешь под строгим контролем, но возможности определенные у тебя, да, появятся. Тебе присвоено звание рядового первого класса. Работать будете вместе. Лара – номер первый, Никита – номер второй.

По лицу будущего напарника было видно, что ему это все не понравилась.

Думаю, что с тех пор под десятками ежедневных шуточек и милых эсэмэсок Никита тщательно скрывал неприязнь ко мне. Рейтинг – даже высокий – держал своего хозяина на крепком поводке. Прочерк был показателем топовых возможностей. У Вебера был прочерк.

Рейтинг я теперь действительно выставляла себе сама – перед тем как приступить к выполнению задания, в зависимости от зоны и характера миссии. Например, когда Вебер возил меня на вечеринку к Хелене Фишман – подружке Даны Буклийе, – мы вообще выставили себе по двадцать восемь баллов, иначе Система просто не пустила бы нас за Хеленин винтажный забор. Помню пьянящее чувство, которое охватило меня, когда на голубом экране показались эти цифры… Конечно, это были не совсем настоящие двадцать восемь – доступа к продлению жизни они не давали. Продать эти баллы Свободному банку за миллионы криптов я тоже не могла. И никто, кроме меня и Вебера, этих баллов не видел. И все-таки это была свобода…

«Мы вышли из зоны турбулентности, отдыхайте!» – сказал автопилот. Силиконовые ремни уползли назад в свои гнезда, я перевернулась на живот и подумала о том, что всю эту историю Никита должен воспринимать как несправедливую. Мучились в испытательных палатах НИИ соответствия мы вместе. Учились вместе. Рисковали на тестовых заданиях вместе. Экзамены он, кстати, сдал лучше меня. Но потом мне – легенду класса А-плюс, приусадебный участок с газоном и живой собакой, личного биоби-мастера, шелковый халат и вечеринки у Фишман. А ему – обычные апартаменты в зоне А и выполнение моих заданий. Которые сводились к тому, чтобы прикрывать тылы и нянчить особо активных пенсионеров. В зоне А-плюс он со своими одиннадцатью баллами работать не мог. К звездам первой величины доступа не имел. Почему?

Никите должно быть обидно. Веберу стоило, конечно, как-то объяснить причины моего возвышения и что-нибудь пообещать Нику, чтобы хоть немного сгладить обстановку в нашем маленьком коллективе, но ему, как обычно, было на все наплевать. Я не знала, чем именно так впечатлила экзаменационную комиссию. Никита тоже.

Мне не хотелось об этом думать, но я теперь была сотрудником ГССБ и такой роскоши, как беспечность, позволить себе не могла. Я отчетливо понимала, что Никита мне, мягко говоря, не друг. И вопрос удара в спину – это вопрос времени.

Зря я вспомнила обо всем этом сейчас, над Атлантикой, – спать мне теперь расхотелось совершенно. Авиакар опять затрясло. Я щелкнула по экрану биочасов, чтобы посмотреть, долго ли еще лететь. Пять часов. А потом меня представят самому Тео Буклийе – один этот факт уже должен страшно выводить Ника из себя. Зачем, интересно, Вебер вообще начал вводить меня в высшие круги?

Впервые я увидела членов Единого координационного правительства – всех семерых Координаторов – на так называемом «Овальном столе», ежемесячном полузакрытом совещании. Семеро сидели вокруг легендарного Белого стола, раньше я видела это только по Икс-Ви, – вокруг расположились помощники, прислуга и пресса, всего человек пятьдесят. Я сидела на стуле у стены, выглядывала из-за спин, слушала, смотрела и давалась диву.

Председательствовал Дэвид Джонсон, британец, всемогущий Координатор самой А-плюс. Когда он стучал золотой ложечкой по каемке фарфоровой чашки, гул голосов начинал стихать… Помню, как меня поразило совершенное несоответствие скромной внешности и гигантских возможностей этого человека. Дэвид был очень маленького роста, на левой руке у него не хватало одного пальца (родился четырехпалым), он носил неприметный серенький костюм, не пользовался никакими ультрамодными биоби (во всяком случае, их было не видно), заикался, когда говорил, и краснел от этого.

Никогда бы не подумала, что этот тихий заика контролирует земной рай. Встреть я его год назад в зоне Е – легко приняла бы за одного из санитаров. Особенно с учетом того, что Дэвид имел привычку говорить тихо и глядеть при этом в пол. Глаза на человека Джонсон поднимал редко, но если это происходило, он смотрел в упор, и о его взгляд можно было порезаться.

Мвагу Тамогу сидел по правую руку от Джонсона и был полной его противоположностью – во всех смыслах. Он координировал нижнюю зону Е, почти целиком находящуюся в Африке, и насколько Дэвид был бел, мелок и холоден, настолько же Мвагу был черен, крупен и горяч. Огромный лоснящийся красавец, увешанный всеми мыслимыми и немыслимыми биоби, одетый в яркие национальные лоскуты, – он громко говорил, громко спорил и имел обширный запас однотипных шуток про мусор, ассенизацию и свою в этом во всем роль. Очень богатый человек он был, к слову.

Напротив Мвагу сидел, развалясь в кресле в самой непринужденной позе, знаменитый Филипп Че, отец неподражаемой Катрин, дальний родственник Тео Буклийе, так называемый «Координатор смерти». Феноменально красивый человек. Он был единственным, кто никак не реагировал на нетерпеливое постукивание золота о фарфор и все время с кем-то болтал через бионаушник.

Зон у нас на планете было шесть, а координаторов в ЕКП – семь. Конечно, так было устроено исключительно для того, чтобы Единое правительство могло принимать решения простым большинством голосов – для этого ввели седьмого Координатора, формально отвечающего за зону 0. Злые языки прозвали его Координатором смерти, это, конечно, было чепухой, но прозвище прилипло. Великолепный Филипп Че лишь курировал вопросы смертности и рождаемости, программы по сокращению населения, противозачаточные проекты, но не он решал, кого отправлять в печку в зоне Е. Это решала Система. И иногда ГССБ.

Я смотрела на Координатора смерти и дивилась его обаятельной наглости и природной красоте, идеальному, фарфоровому лицу с тончайшими чертами. Мне очень хотелось заглянуть к нему под черепную коробку – кто он такой и как устроен изнутри на самом деле. Но я понимала, что его ментальных скринингов мне не видать как своих ушей. Это тебе не Ким.

Джонсон постучал по чашке еще раз, а затем тихо и с запинкой произнес какую-то фразу. Филипп неторопливо с кем-то попрощался и отключил наушник. Я ничего не поняла, спохватилась и включила переводчик.

– Коллеги, на сегодня несколько важных тем, – зашелестел на русском голос в моем ухе. – Секретарь мне т-только что подсказал, что…

Дальше стало скучно. Координаторы начали обсуждать текущее положение дел в зонах, преимущественно речь шла о цифрах – крипты, баллы, численность населения. В центральном сегменте Овального стола замелькали графики.

С докладом о том, как все прекрасно, выступил Координатор зоны А, полный низкорослый араб Усама бин Халиви. Западная Европа и страны Персидского залива, Индонезия, Австралия и Филиппины, входящие в зону А, – со слов Усамы, процветали. Уверена, что он не кривил душой, ибо все время ссылался на графики Системы. А Система, как известно, никогда не лжет.

Потом слово дали тонкой длинноногой уроженке Гонконга Пик Ван Кхонг, самому молодому Координатору во всем ЕКП, ей было всего двадцать девять. Пик курировала зону В, куда входила Московия, и соответственно была моим бывшим Координатором. Я жадно разглядывала ее смуглое точеное лицо, которое раньше видела только по Икс-Ви. Биосерьги были у нее изумительные – две змеи с изумрудными глазами, они обвивали уши и шевелились в такт словам.

Пик говорила много и быстро; я очень скоро потеряла нить и начала слушать невнимательно, потому что говорила она, в основном, банальности. Восточная Европа, Московия, Гонконг, Западный Китай и Япония, входящие в зону В, жили в целом сносно, но могли бы жить гораздо лучше, если бы люди тщательнее работали над собой и над улучшением рейтинга… Графики, примеры, сравнения.

Интереснее стало, когда слово взяли промышленники – Индира Бхупада и Мурат Исинбердыев, Координаторы зон С и D, где было сосредоточено девяносто процентов промышленности планеты. Слушали их внимательно, особенно Мурата, который, помимо тяжелой металлургии, курировал еще среднеазиатские заводы по переработке и захоронению ядерных отходов.

В конце своего доклада Мурат сказал, что недоволен коммуникацией с руководством зоны Е. Точнее, полным ее отсутствием. Мусор-то – это работа зоны Е. Ядерные отходы, строго говоря, являются мусором. Исторически они присутствуют в зоне D, и он, Мурат, с этим окончательно примирился бы, если бы кураторы мусорного Е-хаба, расположенного в Монголии, делали бы хоть что-то. Мвагу Тамогу немедленно вышел из себя.

Они начали препираться на повышенных тонах. Все это транслировалось в Универсум и выглядело довольно натурально. Я сначала удивилась, но потом вспомнила, что на заседаниях ЕКП всегда происходят какие-то стычки – Валентин говорил когда-то, что это делается нарочно: народу необходимо знать, что Координаторы работают, тратят силы и эмоции на то, чтобы сделать жизнь людей лучше. А не просто читают доклады.

Исинбердыев и Тамогу планово доругались, потом сделали официальные заявления для прессы, после чего секретарь Джонсона объявил, что «Овальный стол» закрыт. Это означало, что завершена открытая часть заседания, все, что произойдет дальше, уже не будет доступно в Универсуме всем подряд. Народ пополз к выходу. Я встала и подняла глаза на Вебера. Он едва заметно покачал головой: нет, мы остаемся. Я уселась и стала ждать.

Когда в зале, кроме Координаторов, осталось еще человек десять, двери закрылись. Пик Ван Кхонг достала сигариллу и чиркнула раритетной зажигалкой – она закурила, и никто ничего ей на это не сказал, даже «Телемед» как в рот воды набрал. Я поняла, что в А-плюс законы Системы работают как-то по-другому.

Вокруг стола замелькали дракеи, расставляя напитки.

– Ну, – сказал Координатор смерти Филипп Че, молчавший всю официальную часть, – теперь можно нормально поговорить?

Джонсон едва заметно поморщился.

– О чем еще?

– Нет, подождите, меня одного, что ли, это волнует?! – Филипп хохотнул, подскочил и в возбуждении пересел на край Овального стола. – Ну вы даете. Да не вопрос, парни, можем и по домам, нет так нет. Только сначала я вам песню поставлю…

Филипп пришел в биобийсболке – новейшем, очень дорогом и совершенно бесполезном, на мой взгляд, биоби – этот, с позволения сказать, головной убор позволял включать аудио– и видеофайлы при помощи мысли. А то руками пользоваться, видите ли, долго.

– Прощай, Махаааааааааааааатмааааааааа!.. – хором завыли несколько голосов, довольно, кстати, мелодично.

Я узнала этот мотив. Песню под названием «Ямайка» ставил мне в детстве отец, она была страшно старой. И вот под эту раритетную мелодию биобийсболка Филиппа крутила над его головой новый скандальный клип. Он вышел только вчера, но я уже посмотрела. Глумление над известным чиновником Махатмой Дзонгом, такое грех было пропустить. Авторы песни перечисляли все этапы жизненного пути этого достойнейшего человека и неприкрыто злорадствовали насчет суровой судьбы, постигшей его сейчас. Творческий коллектив, создавший песню и выкинувший ее в Универсум, тщательно замел следы в сетевом пространстве, – но ГССБ всех их скоро найдет, конечно.

– А? – весело торжествовал Филипп. – Каково?

– Махаааааааатмеееееееееее смеееееееееееееееерть!!!

Филипп залился хохотом, Координаторы смотрели клип молча, не улыбаясь.

– Ладно, – сухо сказал Джонсон. – Выключи это говно. Поговорим.

Филипп подчеркнуто повиновался, снял биобийсболку, пересел со стола на стул, положил подбородок на руки и, всем своим видом демонстрируя покорность, собрался слушать.

Я понимала, что их волнует. Махатма Дзонг, Секретарь Координации зоны С, обаятельный индус, всегда выступавший по Икс-Ви в традиционной темно-синей чалме, позавчера слетел с катушек. С восемнадцати баллов он скатился до двух, и его – чиновника высшей категории – увезли на медицинском беспилотнике в зону Е как простого смертного. Как меня когда-то. Естественно, эта новость произвела эффект разорвавшейся бомбы.

Сейчас у медблока, где вместе с остальными смертниками лежал Махатма, круглосуточно дежурила пресса, передавая во внешний мир сводки о состоянии здоровья бывшего Секретаря зоны С. Жена и дети от него, естественно, отказались. Многочисленные ток-шоу на добром десятке Икс-Ви-каналов взахлеб обсуждали эту тему, с пеной у рта отрабатывая две основные повестки: полную справедливость Общества абсолютной Свободы (слезы на глазах и восторги насчет беспристрастности Системы, для которой все равны) и важность чистоты мышления. Второе особенно педалировалось. Видите ли, дескать, что может случиться с каждым из нас. Даже с восемнадцатибалльником! Вот как важен контроль над собой!

Слушая все это, я, честно говоря, сначала подумала, что история Махатмы – просто показательная порка. Хозяева рая – Буклийе-Ружи, Нор-Манны и прочие – периодически проводили акции устрашения для слишком уж спокойных чиновников, окончательно решивших, что их жизнь – мед. Приятной «побочкой» от таких акций была возможность лишний раз показать беспристрастность Системы нижним зонам. В общем, такие случаи на верхних этажах Системы происходили периодически и строго по команде. Но, судя по растерянным лицам Координаторов, на этот раз команды не было.

– А может, его действительно Система понизила автоматически? – спросил Усама бин Халиви, Координатор зоны А. – Вот вы думаете про какой-то заговор. А если его нет?

– Ага! – иронично откликнулся Филипп и продолжил издевательским тоном, копируя эмиссарские интонации: – «Махатма Дзонг часто допускал негативные мысли, а восемьдесят процентов его вокабуляра свидетельствуют о том, что он был очень тревожен…» Какую же чушь несет сегодня Координатор Усама!

– Ладно, я скажу, – резким надтреснутым голосом заговорила Индира Бхупада, Координатор зоны С, бывшая начальница Махатмы, – вы же все на меня с подозрением смотрите.

– Хинди, душечка, ну что ты! – заголосил Филипп. – Тебя подозревать?! Никогда.

А вот я заподозрила: Филипп, похоже, пришел на совещание под дозой мювокса.

– Фил, сделай милость, – лениво сказала Кхонг, гася сигариллу в железную ладонь дракея, – заткни фонтан. Что ты хочешь сказать, Индира?

– Махатма был стабильнейшим, вернейшим Системе, надежнейшим человеком, – сказала Индира твердо.

Меня резануло слово «был». Вообще-то Махатма еще жил и лежал со своей последней единицей рейтинга в медблоке зоны Е где-то у Сереги…

– Он у меня курировал Урал и Сибирь, я была за ним как за каменной стеной. Наказывать его было не за что. Более того. Когда я последний раз была у Тео, – это имя она, как и все, произносила с легким придыханием, – прозвучало мнение, что у Махатмы скоро может произойти повышение рейтинга.

Все молча переваривали.

– Случайностью произошедшее я не считаю, – продолжала Индира Бхупада, – и в этом плане согласна с Филиппом. Остается только один вариант…

– Черные программисты. Ломаные технологии обнуления, – подал голос Мурат Исинбердыев, Координатор зоны D, где коротали век бедолаги с рейтингом в три-пять баллов. – Я тоже так думаю. Его заказали черным нулевикам.

Филипп громко заржал.

– Ну и термины у вас там в нижних зонах, наслушались вы бэпэвэшников!.. «Заказали нулевикам»! Это ж надо так выразиться!! А-ха-ха-ха!..

– Ну сути это не меняет! – резко ответил Мурат, сильно покраснев. – Какая разница, как говорить…

Координатором он стал недавно, видно было, что еще не привык к Филипповым манерам и не умел сдерживаться.

– Еще мнения? – Джонсон обвел взглядом присутствующих.

– А почему у нас господин Вебер сегодня так упорно молчит? – спросил Мвагу Тамогу. – Или ему нечего сказать? Вот кого особенно интересно было бы послушать. Случай-то – ну прямо по его части.

– С радостью, друзья, с радостью поделюсь своим мнением! – с улыбкой Вебер оторвался от стены, которую подпирал почти все совещание, подошел и сел к столу, уверенно втиснувшись между Тамогу и Филиппом.

Сбить Вебера с самодовольного тона было крайне трудно, я ни разу не видела, чтобы его вообще кто-то когда-то сбивал.

– Уважаемый Мурат Салтымбаевич, – начал Вебер, кланяясь в сторону Координатора зоны D и обнаруживая хорошее знакомство с евразийской традицией имен-отчеств, – высказал мнение о черных программистах. И я в целом был бы с ним согласен. Если бы не один вопрос, который я хочу задать всем собравшимся. А кто такие эти черные программисты? Так называемые нелегальные нулевики. Кто они?

– Ну, – сказала Кхонг, – это же общеизвестно. Раньше это называлось «хакеры». Профессиональные программисты, достаточно глупые для того, чтобы встать на путь абстрактной преступности, и достаточно умные, чтобы какое-то время не попадаться.

– Мисс Кхонг, – сказал Вебер, широко улыбаясь, – вы настолько умная и очаровательная женщина, что я всегда заранее согласен со всем, что вы говорите. Но тут я позволю себе заявить, что вы высказались слишком общо и неконкретно. Я спросил, кто такие черные программисты? Ну вот, например.

Вебер включил на центральном сегменте Овального стола видеотрансляцию с улицы. Заседание проходило в Вашингтоне, мимо здания, где мы сидели, шли прохожие.

– Сейчас, – сказал Вебер, быстро перемещая красный квадратик Face ID с одного лица на другое, – поищем тут программистов и попробуем провести цифровую дифференциацию, кто черный, кто белый, кто серо-буро-малиновый, как говорили в моем далеком детстве… Ну вот, пожалуйста.

Программа распознавания лиц вывела на стол фото и Единый идентификационный код какого-то прохожего. Белобрысый, худой, на правой щеке царапина.

– Мартин Стаут, тридцать три года, тринадцать баллов, программист, работает в Корпорации Системного транспорта, – прочитал Вебер громко (а я вдруг вспомнила Тима; они с этим Мартином были чем-то похожи). – Он может быть, как вы это называете, «черным»?

– Ну допустим, может, – не выдержала Индира Бхупада, – дальше-то что?

– Не может! – прогремел Вебер. – Дорогая Индира, в том-то и дело, что не может! Обычный тринадцатибалльный программист, работающий в транспорте и гуляющий по центру Вашинтона, даже очень умный и глупый одновременно, как тонко пошутила госпожа Кхонг, – не может быть так называемым черным нулевиком! Мартин Стаут или соответствующий его уровню человек не мог провести операцию по обнулению Махатмы Дзонга. Ни в одиночку, ни в группе из десяти себе подобных. Ни при каких обстоятельствах. Это я вам официально заявляю от имени организации, которую здесь представляю.

– Ну а кто мог-то? Провести такую операцию? – спросил Мвагу грубо. – Если ее вообще проводили. Словоблудие какое-то, ближе к делу нельзя? Кто они, если они существуют?

– Вот! – возгласил Вебер, подняв палец и пропуская мимо ушей оскорбительный тон Мвагу. – Важнейший вопрос: кто они?

Фото Стаута пропало со стола, Вебер встал и, заложив руки за спину, пошел вдоль залы. Все семь Координаторов молча смотрели на него и ждали, что он скажет дальше. Сквозь всю толщу неприязни, которую я испытывала к Веберу, я вдруг почувствовала восхищение. Он не боялся Координаторов. Он ими манипулировал. По крайней мере в данный момент.

– Так называемые «черные программисты» существуют, – сказал Вебер спокойно. – И это не обычные люди. Они не просто обладают знаниями и ремесленными навыками. У них есть прямой доступ к новейшим технологиям класса А-плюс. К технологиям двойного назначения. И… – он как будто на секунду замялся, – к персональным данным представителей элиты.

– Н-да? – спросил вдруг Дэвид Джонсон, поднял глаза и посмотрел на Вебера в упор.

– Да, мистер Джонсон, – ответил Вебер, не отводя глаз, – вы все поняли правильно.

– Сопротивление, мать его, – сказала Кхонг, постукивая пальцами по крышке стола, на каждом ее биоби-ногте при этом подпрыгивала голограмма. Издалека казалось, что над пальцами Пик пляшет радуга.

– Заметьте, – улыбнулся Вебер, – не я первый употребил это слово. Но если хотите, да, Сопротивление пытается наносить удары по Системе. То есть по нам с вами.

– И что же всемогущая ГССБ? – протянул Мвагу Тамогу, широко осклабясь. – Ничего не может с этим сделать?

– Всемогущая ГССБ, – ответил Вебер подчеркнуто спокойным тоном, – может быть одной из платформ, на которой Сопротивление гнездится.

– Ха!.. Вот так заявление, – засмеялся африканец, – это вы сами про себя так?..

– Да, господин Тамогу, – заговорил Вебер жестко. – Более или менее свободными в Обществе абсолютной Свободы являемся только мы, штатные сотрудники ГССБ. У нас исключительные полномочия. Мы можем сами себе выставлять рейтинги. Мы можем повышать баллы, понижать их, а можем вообще обнулить человека – при наличии соответствующего ордера. Мы влияем на то, что люди думают. И через биоби – на то, что они делают. А наш технический отдел имеет доступ к центральным серверам Системы. Поэтому да, уважаемый Мвагу, Генеральная служба Системной безопасности, к сожалению, может быть одной из платформ, на которой растет Сопротивление. А второй из таких платформ можете быть вы, Мвагу. И все ваше окружение – высшее чиновничество.

Мвагу отвел взгляд от Вебера и усмехнулся. Он явно хотел ответить, но сдержался.

– Ну тогда уж… – через паузу неуверенно сказала Кхонг, – если мы рассуждаем, где искать эту заразу… Третьей платформой должны быть… – она посмотрела на Филиппа и запнулась.

– Ну что ты, девочка моя, – весело ответил Координатор смерти, – конечно же, ты ошибаешься. Даже и не думай подозревать Тео и его семью. – Он погрозил Пик пальцем. – Вся Система создана для того, чтобы Тео хорошо себя чувствовал и долго жил, – в этом месте Филипп препохабно ухмыльнулся и осенил себя Свободным знамением, копируя знакомый жест Системников.

Не будь Пик Ван Кхонг такой смуглой, она бы покраснела.

– Ладно.

Дэвид Джонсон хлопнул ладонью по Овальному столу:

– Я лично доложу Тео о результатах нашего совещания. Господин Вебер, вы приложите все усилия для того, чтобы найти так называемое Сопротивление, или черных нулевиков, или как их там вы предпочитаете называть. Такие случаи, как с Махатмой, повторяться не должны. Вы меня слышите?

У меня не было впечатления, что Джонсон имеет право отдавать Веберу такие приказы. По лицу Вебера я поняла, что он считает так же, но виду не подаст.

– Да, мистер Джонсон, – ответил он, помедлив ровно на секунду дольше, чем требовала ситуация.

На этом совещание и закончилось. Я уехала из Вашингтона, охваченная самыми противоречивыми чувствами. Мне очень хотелось при первой же встрече с Кимом написать ему записку: «ТО, ЧТО ТЫ ИЩЕШЬ, – СУЩЕСТВУЕТ», – но я понимала, что это убьет нас обоих.

…Не надо, не надо обо всем этом вспоминать сейчас! Во что бы то ни стало необходимо выспаться перед завтра… Всего четыре часа полета осталось.

Поняв, что заснуть естественным путем не получится, я зашла в Универсум и попросила помощи. «Телемед» удовлетворенно заикнулся было про йога-комплекс, но потом смилостивился и предложил мне на выбор психомузыкальную колыбельную или банальное снотворное. Я выбрала второе. Не люблю эти их программы, воздействующие на подсознание, скребь их знает, что туда подмешивают…

Покалываний многочисленных иголочек в запястье я не ощущала уже давно, мои новые биочасы были скоммутированы с биофизикой напрямую, лекарство мгновенно поступило в кровь. Теперь нужно было, строго в соответствии с рекомендациями «Телемеда», начать расслаблять пальцы ног, потом ступни, щиколотки, икры, голени, колени… Рекомендовалось также представить себе огромный светящийся шар, который медленно катится по твоему телу – от пальцев ног вверх. Думать о шаре, последовательно расслаблять части тела и не пропускать в сознание ни одной посторонней мысли.

Так я и поступала, благополучно докатив шар до середины тела, но в районе пупка он, как обычно, застрял. Не знаю почему, но психотехника с шаром всегда заедает у меня именно на этом месте. «Телемед», кстати, присылал мне два длинных психосоматических отчета на эту тему – что-то про обиды и желудок, – но я их целиком не читала, конечно. И, как всегда, стоило шару застрять на уровне живота, как в голову пролезла посторонняя непрошеная мысль. Не имеющая никакого отношения к рекомендованной «Телемедом» процедуре отхода ко сну. Как же найти представителей Сопротивления? Тех, кто так лихо обнулил бедняжку Дзонга? Тот самый Кимов «ШТАП»?

Я вспомнила свой первый месяц работы в ГССБ. Мне тогда сгрузили ворох ментальных скринингов сотни чиновников класса А, аналитику и отчеты по ним и велели отобрать «латентных врагов Системы». Отобранных я должна была передать во фьючерсный отдел, чтобы те просчитали вероятность перехода этих чиновников от слов и мыслей – к делу. Мне сказали, что это обычная рутинная текучка. Я честно погрузилась в эти авгиевы конюшни и вскоре с гигантским удивлением обнаружила, что Системой в той или иной степени недоволен каждый! Я бросила все и срочно набрала Вебера.

– Без тебя я бы не догадался, – ответил он раздраженно – слышно было, что он что-то жует.

– Но почему Система их всех не понижает? – недоумевала я.

– Потому что недовольство существующим положением дел свойственно интеллигенции вообще. Каким бы это положение ни было. А тем более у интеллигенции класса А. Это вариант нормы. Это же не санитары из зоны Е. Ты удивительно необразованна.

Я пропустила оскорбление мимо ушей и продолжила нарываться:

– Но тогда что я ищу? Если они все враги Системы, то я уже всех нашла!

– Ты нашла хоть одного человека с реальными возможностями? Кто действительно может навредить Системе? Нет? Тогда иди и поищи.

Да, но как это сделать?!

…Светящийся шар никак не сдвигался выше пупка, но я, вместо того чтобы бросить крамольные мысли и сосредоточиться на психотехнике, упорно думала о Сопротивлении…

Их надо найти. Надо. Найти.

Ненавистное лицо Вебера со сломанным носом всплывало сквозь сонную одурь, маячило передо мной и заслоняло тех, кого я ищу.

Засыпая, я твердо пообещала себе, что найду. А потом обнулю Вебера.

* * *

На авиаплощадке меня ждала Меланья. Маленькая, круглая, пушистые рыжие кудри развеваются на ветру; она махала мне рукой и улыбалась. Я физически почувствовала тепло где-то глубоко внутри грудной клетки. Меланья была единственным на земле человеком, с которым я дружила не потому, что велел Вебер. И он мне это разрешал – вот что удивительно. Система показывала ему все мои знакомства, и далеко не все ему нравились. Дружить с Кларой, например, он мне категорически не рекомендовал, и живая белая Суббота – подарок на мой день рождения – была единственным воспоминанием о наших трех походах в кафе, во время которых мы пили вино и болтали о мужиках. Потом Вебер запретил, и все закончилось. А Меланья как-то просочилась сквозь Веберову паутину контроля. Он ее как будто и не заметил.

Мелли была одета в какую-то голубую полусетку-полухламиду, которая вошла тут у них в А-плюсе в моду. Наноткань сама регулировала температуру тела и отгоняла москитов – в жарком климате удобно.

– Привет, я так соскучилась, – сказала я ей искренне.

Меланья засмеялась, обняла меня и что-то ответила, я ничего не поняла и, спохватившись, включила опцию «переводчик». В бионаушнике зазвучал синхронный перевод.

– Еле доехала, – сказала Мелли добродушно, – я тоже рада тебя видеть.

Мы говорили на разных языках. Она родилась и выросла в Лос-Анджелесском А-плюсе, другой жизни не знала, но надо отдать ей должное, практически не страдала классическими пороками этой зоны: повышенной эмоциональной зависимостью и бессмысленным бахвальством. Она любила искусство, неплохо в нем разбиралась; собственно, благодаря искусству мы и познакомились, когда я, ошалевшая после первого визита в А-плюс, решила провести пару часов в музее и ухитрилась подвернуть там ногу, поскользнувшись на гладком мраморном полу.

Все посетители музея с равнодушно-сочувственной улыбкой проходили мимо меня, сидящей на полу, понимая, что сейчас явятся дракеи и окажут помощь, что бы там со мной ни случилось. А может, и не нужна мне помощь и я валяюсь на мраморе, неестественно вытянув ногу, по собственному желанию – мы же живем в Обществе абсолютной Свободы, кто мне может это запретить? Мелли была единственной, кто сел рядом на корточки и участливо осведомился, не нужно ли чего. Потом она поехала со мной и дракеями в медицинский центр, смотрела, как мне накладывают шину, и шутила с роботами.

Она покорила меня простотой, гармоничностью и глубоким внутренним спокойствием. Я ни разу не видела, чтобы Меланья нервничала, или повышала голос, или была чем-то недовольна. Мы подружились, и с тех пор я останавливалась у нее каждый раз, когда прилетала в Эл-Эй.

Беспилотник Меланьи привез нас в ее квартал – один из лучших районов Лос-Анджелесского А-плюса; там у меня всегда страшно разыгрывался аппетит, наверное, что-то было такое с воздухом. Дверь апартаментов при виде нас распахнулась сама – Меланья внесла меня в программу распознавания лиц, и прикладывать запястье к транскодеру было не нужно.

– Как ты?

– А ты?

Оказалось, что с Питером они расстались, сейчас у нее Майк, но она не знает, не уверена и вообще все как-то… Искусствоведке Мелли почему-то было очень важно, чтобы мужчина за ней ухаживал. В классическом смысле этого слова. То есть цветы, подарки и чтоб платил за нее в ресторане. Это было старомодно и странно, Меланья была очень богатой женщиной и легко могла оплатить ужины всего своего района на год вперед, но ей было важно, чтобы за нее платили. Майк не платил. Хоть ты тресни. Он сидел, гад, улыбался и ждал, когда она внесет свою половину. Меланью это бесило. Прямо она Майку об этом говорить не решалась, поэтому вредничала – в основном, это выражалось в том, что Мелли не отвечала на звонки, сообщения и приглашения. Майк в ответ пожимал плечами и переставал звонить и приглашать. Мелли выходила из себя еще сильнее и громогласно призывала ухажера. Майк охотно призывался, они шли в ресторан, а там он снова не платил, и все начиналось сначала…

– Но все это ерунда, – сказала Мелли, решительно отодвигая тарелку. – Я хочу поговорить о тебе!

Я в этот момент с аппетитом жевала бейгл с мягким сыром и красной рыбой, поэтому замычала и помотала головой – говорить о себе мне сейчас совершенно не хотелось.

Но Меланья была непреклонна.

– Ты же плохо себя чувствуешь, – сказала она прямо. – Надо с этим что-то делать.

Я запротестовала:

– А вот и нет, спроси «Телемед», здоровье девяносто пять процентов, кто из людей моей профессии может этим похвастаться?

– Во-первых, должно быть сто, – сказала Мелли, подняв палец, – а во-вторых, я не об этом.

Я вздохнула, отодвинула тарелку с остатками бейгла и взялась за кофе. Я знала, что она сейчас скажет. Что я несчастна и все такое. Будет права, расстроит меня и себя, вот зачем это все? Эту – спасительно-поучающую ипостась моей подруги – я терпеть не могла. Ей позарез надо было меня осчастливить. Не в состоянии она, видите ли, переносить мой тщательно скрываемый грустный взгляд и еще более тщательно маскируемый внутренний разлад.

– Общество, в котором мы живем, – начала Мелли менторским тоном, – предоставляет все возможности для счастья. Глупо и даже безнравственно губить себя и не пользоваться ни одной из…

Тут биочасы запиликали, прервав Мелли на полуслове, а я впервые в жизни обрадовалась звонку Вебера.

– Вижу, что ты на месте, – сказал в бионаушнике знакомый хриплый голос, как всегда не здороваясь, – у своей лицемерки. Заберу тебя через полчаса. Тео нас примет.

– Это Макс? – оживилась Мелли. – Передавай ему привет.

Они виделись мельком один раз и произвели друг на друга совершенно разное впечатление. Вебер почему-то считал ее лицемерной и отзывался об этом иронически. А сам при этом очень понравился Меланье.

– Вот это мужчина, – вспоминала она его временами. – Умный и решительный. Способный на поступок. Не то что эти мои… В жизни не принимали никаких решений. Какой сироп добавить в капучино, разве что. И то им дракей чаще подбирает.

Настоящих мужиков, по мнению Меланьи, в А-плюсе вообще не водилось.

Меланья знала, что Вебер работает на Фонд Буклийе, считала меня его помощницей, ну и круглой дурой, безусловно, раз не могу, имея прямой доступ, заарканить такого мужика.

– Я бы с таким хоть куда, – сказала Меланья мечтательно. – На край света. В любую зону!..

Ну это она хватила лишку, поскольку совершенно не понимала, о чем говорит.

Рай – зона А-плюс, где всю свою жизнь прожила Меланья, – покрывал территории Северной и Южной Америк, Великобритании, Новой Зеландии; выносная зональность охватывала лучшие курорты: Сейшельские острова, Мальдивы и Маврикий. Здесь был самый лучший воздух, самая чистая вода, самые здоровые продукты. Здесь не болели дети. Здесь люди могли жить долго – только в этой зоне Биоби-банк реализовывал свои знаменитые программы продления жизни. Мелли показывала мне рекламу доступных ей программ:

80 – «Красота и долголетие»

90 – «Возможность»

100 – «Ровесник века»

120 – «Базовый капитал»

150 – «Ева»

170 – «Адам»

200 – «Эдем»

Цифра слева являлась гарантией возраста, раньше которого точно не умрешь, надбавкой при этом всегда шел подарок от Банка – год или два. Больше двухсот наука дать пока не могла, но очевидно было, что это вопрос времени.

Мелли была из богатой семьи. Она проходила программу «Ева», имела двадцать два балла рейтинга, более миллиона криптов на счете и никогда в своей жизни не видела людей с рейтингом ниже десятки. Если бы она узнала мою подлинную историю, ее бы хватил удар. Попасть в Меланьин обетованный рай человек низкого рейтинга не мог физически. Государственных границ, конечно, давно не было, в Обществе абсолютной Свободы каждый имел право перемещаться, куда пожелает. Границы не имели охраны как таковой. Зонирование Общества абсолютной Свободы осуществлялось исключительно при помощи биоби-турникетов. Которые не пустят вас, если ваш рейтинг ниже тринадцати.

Конечно, турникеты стояли только в официальных местах, вдоль шепчущих побережий А-плюса колючую проволоку никто не натягивал. Так что вы могли приплыть сюда, например, на лодочке. И никто не стал бы хватать вас за руки и тащить в полицейский участок или эмиссариат. Но! С рейтингом ниже тринадцати вы физически не сможете находиться на территории зоны А-плюс дольше нескольких минут. Начнется тошнота, сильная головная боль, рвота, и вам придется уехать. Ну и Системе, конечно, не понравится ваш поступок – она понизит вам баллы. А кому это надо? Поэтому нарушителей границ у нас нет.

За пределы А-плюса Меланья выезжала только один раз, с образовательными целями. Она съездила на трехнедельный обзорный тур по Зоне А (Координатор зоны А, Усама бин Халиви, приходился ей каким-то четвероюродным дядей по отцу, и поэтому Мелли решилась поехать). Она осмотрела Западную Европу, пару стран Персидского залива и Израиль. Ей понравились музеи, а все остальное – не очень. «Какие-то они там странные, – говорила она мне потом за чашечкой органического какао, – вот что этим людям мешает развиться и поднять свои баллы? Что? Ты же вот смогла!»

Меланья знала, что я русская, ее очень интересовала Россия, и она жадно расспрашивала меня. Устройство мира ниже зоны В Меланья представляла себе с трудом, в основном, по моим рассказам. Это от меня она узнала, что Зона С – шесть-восемь баллов – включает в себя территорию бывшей Уральской республики, всю Сибирь, часть Индии и Таиланд и что руководит всем этим беспокойным хозяйством жесткая и решительная Индира Бхупада.

Это я ей рассказала, что D – это Средняя Азия, а Е – Африка. В мои рассказы про зону Е она, кстати, не очень верила и говорила, что я просто начиталась желтой прессы. Меланья и мусора-то не видела никогда в жизни, не говоря уж о мертвецах, все неприглядное и хоть чуточку грязное вокруг нее немедленно подбирали и увозили дракеи. Она представить себе не могла, что где-то бывают горы мусора. Что люди болеют, умирают и воняют. Слово «радиация» ей было знакомо только понаслышке, что-то страшное из прошлого. Ее изящные ноздри, подправленные биоби-косметологом, никогда не вдыхали запахов хуже сбежавшего кофе.

А я пугала ее. Я рассказывала ей про выносные зоны Е, которые находятся на территориях бывшей Великой Украинской империи, Турции, Монголии и Мексики; объясняла, что это хабы для вывоза мусора разного рода: человеческого, органического и неорганического, – вблизи от благополучных зон. Мелли не верила. А сослаться на собственный опыт я не могла.

Как-то раз при мне ей позвонил Координатор смерти, сам Филипп Че. Я обалдела и чуть не упала со стула, а Мелли поговорила с красавцем Филом сухо и быстро закончила разговор. Они обсуждали, насколько я поняла, что-то светское – чью-то свадьбу и список гостей (они тут в А-плюсе на удивление обожали устраивать свадьбы). На немой вопрос в моих глазах Мелли пожала плечами.

– Ну да, он подлец. Он просто приятель моего отца, поэтому я не могу послать его подальше. Вот зачем он завел дочь, скажи? Он же ею совершенно не занимается, он сам ребенок! И статус у него незнамо какой. И как это его вообще угораздило попасть в правительство Координатором!

Это действительно был хороший вопрос.

В народе цвели самые разнообразные слухи про то, чем на самом деле руководит Филипп Че. Рассказывали, что у нуля баллов тоже есть своя зона, и буква F в школьной табличке № 1 стоит не просто так. Меланья, кстати, разделяла эту точку зрения и коллекционировала такие слухи. Со ссылкой на знакомых влиятельнейших знакомых, которые «сами не видели, но слышали от тех, кто видел», она рассказывала, что зона F существует, и это – вполне конкретное место, которого нет на картах. Искусственный остров, затерянный где-то не то в Атлантическом, не то в Тихом океане.

В Сети я натыкалась на рассказы о том, что с нулем баллов, дескать, умирают не все, кое-кого сохраняют для опытов и свозят на этот самый остров – то ли для научных экспериментов, то ли для специфических развлечений богатейших семей планеты.

– Этот остров круче, чем вся наша А-плюс вместе взятая, – говорила мне Меланья жарким шепотом, – там нет Системы и биочасов! Криптомешки построили зону F для себя, чтобы отдыхать!..

Это, конечно, было полной ерундой, а Мелли просто была романтичной. За все время работы в ГССБ мне ни разу не попадалось мало-мальски серьезное подтверждение того, что так называемый «остров зоны F» существует физически.

– Ну ладно, – сказала Мелли, отпуская меня к Веберу и целуя на прощание. – Будь умницей и не упускай шансы, которые предоставляет тебе Небо!

Вебер ждал меня внутри личного кара – дымчато-серебристый удивительно красивый был у него агрегат.

– Они нанесли следующий удар, – сказал он без приветствий, когда я села рядом.

Кар медленно начал набирать скорость.

– Что случилось?

– Вчера в зону Е переехала личная помощница Пик Ван Кхонг.

– Что?!

– Что слышала.

Я повернула голову и посмотрела на Вебера. Странный он был сегодня, таким я не видела его еще ни разу. В зеленых надменных глазах появилось какое-то новое выражение. И он был очень серьезен.

– Рейтинг у помощницы Кхонг упал с восемнадцати баллов до двух за несколько часов.

Я свистнула. Они явно решили скрыть этот случай – в прессе ничего не было, я бы знала.

– Но есть и плюсы. Теперь по крайней мере мы знаем, что это не случайность, не совпадение – это звенья одной цепи. История падения Махатмы один в один совпадает с историей падения помощницы Кхонг.

– Но как?..

– Очевидно, у них есть доступ к программе экстренного обнуления.

– К чему?!

– Стой! – это он сказал кару.

Серебристая калоша прижалась к обочине. Вебер смотрел на меня.

– Лара, ты какая-то дремучая, честное слово, – сказал он в сердцах. – Ты что, в Системном храме работаешь? Ты на Агентских курсах ворон считала? Как ты можешь не знать про техническое обнуление?

Да, сегодня он какой-то другой. Человеческим, да еще и таким нервным тоном он со мной не разговаривал ни разу. Это было что-то новое. Я пожала плечами. Вебер неодобрительно покачал головой.

– Ладно, смотри.

Он щелкнул по биочасам и выбросил в пространство голограмму.

– Это специальная программа, – сказал он, – смотри и запоминай.

«Прежде чем начать техническое обнуление индивида, поместите его ЕИК – Единый идентификационный код – в центр красного квадрата. Удерживайте в этом положении 3 секунды. Затем потяните квадрат вниз двумя пальцами. Тяните до тех пор, пока цифры не примут нужное вам значение. Когда в квадрате окажется «ноль», уберите пальцы и отойдите в сторону. Имейте в виду, что вес среднестатистического индивида из зоны в зону различен, но в среднем колеблется в районе 70–80 килограммов. Падая на вас, он может причинить вам ущерб».

Я прочитала и перевела на Вебера ошалелый взгляд.

– Очевидно, – повторил Вебер, – что у НИХ есть версия этой программы.

– Это так просто? – пробормотала я. – Это программа? И ее можно установить на биочасы?

– Да.

Он посмотрел на меня, и я вдруг поняла, что с ним сегодня не так. Зеленые глаза скрывали страх. Он боялся. Вот это да.

Я вдруг вспомнила, как падают и застывают в неестественных позах люди, а вдоль тел быстрой уверенной походкой идет модная эмоушенс-автор, красавица Катрин Че… У нее тоже, что ли, есть эта штука?..

– Эта программа была создана только для сотрудников ГССБ? – спросила я.

Вебер кивнул.

– Но, конечно, она есть и у высших чиновников?..

Вебер снова кивнул – неохотно.

– Мы это делаем только в тех случаях, – он сынтонировал на «мы» и «только», – когда ущерб от деятельности человека доказуемо высок. И нам это, кстати, не так-то просто устроить. Каждый приказ на экстренное обнуление визируется тремя людьми: лично Координатором, главой Системной полиции и Верховным судьей зоны проживания. Если кто-то один отказался подписать – обнуление не состоится. Такие операции проводятся редко.

– А насчет развлечений высших чиновников и их детей, – добавил он через паузу, – я сказать тебе ничего не могу.

– А если это как раз дети? – спросила я. – Баловались и заодно обнулили Махатму?

– Думаю, что не в баловстве дело, – ответил Вебер резко.

– А если эту программу как-то сперли обычные люди? И взломали ее? Или ваши… – я поправилась, – наши программы нельзя взломать?

– Программу не взламывали, – ответил Вебер, чуть помедлив. – Я сегодня собственными глазами видел официальные приказы на обнуление Махатмы и помощницы Кхонг. Цифровые подписи трех уполномоченных лиц на месте. Все как положено.

– Тогда в чем проблема? – продолжала не понимать я.

– В том, что они и не подозревают, что что-то подписывали! Приказы проведены изнутри! Система не смогла распознать фейк и привела их в исполнение!

Я свистнула.

– Девяносто процентов вероятности, что это делает кто-то из своих, – сказал Вебер. – Либо гениальные программисты с мозгами круче всех наших суперкомпьютеров, вместе взятых. Либо то и другое…

Я вдруг поняла, что он уже не первую ночь не спит, пытаясь решить этот ребус.

– Ладно, поехали к Тео, – Вебер подавил вздох. – Выставляем по пятьдесят.

Мы накрутили на биочасах требуемый рейтинг, и кар тронулся. Вебер молчал. Я переваривала. Сопротивление – это кто-то из своих. Ким так и думает, кстати. Кто же это?

– Вопрос можно? – спросила я.

– Да.

– Зачем вообще была создана программа обнуления? Изначально? Система – блага и совершенна, она всех, кто может причинить ей вред, понижает в рейтинге сама.

Вебер вздохнул.

– Не всех, – ответил он. – Прочитать тебе лекцию по Системоустройству? Система не просто блага и совершенна, она – высшее, математически доказанное благо для всех. Она слишком добра, если угодно. Она всегда дает человеку фору, шанс, время для исправления. Система либеральна, она не занимается политикой, она занимается всеобщим благом. Иногда она готова допустить ущерб для какой-то части Общества, даже для значительной его части, чтобы дать шанс исправиться одному-единственному подающему надежды индивиду. Потому что главный приоритет для Системы – права и Свобода отдельного человека!

Он то ли был слишком хорошего мнения о Системе, то ли лицемерил как обычно, но я решила, что сейчас лучше не спорить.

– Мы отслеживаем все такие случаи и докладываем Координаторам. И прикладываем к докладу наши рекомендации. Иногда стоит сработать на опережение – обнулить человека раньше, чем это сделает Система. И не допустить того ущерба, который он нанесет Обществу, пока Система будет его, что называется, «терпеть» и надеяться на исправление.

– Да, но если он исправится?

– А если нет? Повторяю еще раз: Система либеральна. Она не создавалась для того, чтобы управлять Обществом. Она создавалась для того, чтобы реализовывать Закон о Всеобщем благе. Нашу высшую ценность. При этом надо понимать, что кто-то должен исполнять и консервационные функции, если мы хотим жить в безопасности. И вот эти функции мы берем на себя.

Я подумала о том, что напрасно ГССБ решило стать святее Верховного Системника, от этого теперь все проблемы с программой обнуления, но промолчала.

Жилые кварталы закончились, мы ехали по побережью, красиво здесь было безумно, я отвлеклась и в очередной раз пожалела, что не имею права выложить в Универсуме селфи: я, океан и пятьдесят баллов на биочасах. После чего найти и зафрендить Тима. ШТОП ОН ЗДОХ от зависти.

Мы остановились у шлагбаума под табличкой «Beverly Digital» и по очереди протянули руки к транскодеру. Шлагбаум открылся. Мы въезжали в святая святых райского сада, в сердце лучшего региона планеты. Я тут еще ни разу не была и жадно вертела головой. Замелькали фонтаны, лужайки, белки, павлины, потом начались скамейки, детские и спортивные площадки.

Жилой сектор райских кущ был поделен на участки, отгороженные друг от друга высокими заборами. Вскоре кар начал парковаться около особенно массивного забора, из-за которого торчала буйная тропическая растительность.

– Да, – сказал Вебер, – забыл предупредить. Тео – немного эксцентричен. Все, что он говорит, надо выполнять. Не задумываться, не спорить и не медлить ни секунды, он этого не любит.

Так.

– И никакого Face-ID. Только ручной режим.

Мы вышли из кара, прошли через турникет, с той стороны забора ждал другой беспилотный транспорт, который и доставил нас к центральному подъезду огромного особняка. Слова «подъезд» и «центральный» тут, впрочем, можно было употребить лишь условно. Где тут центр, известно было, наверное, лишь Небесам и архитектору. Мы стояли у грубого неправильного куба, вросшего в землю в положении, исключающем любую возможность равновесия. Это был шедевр современной архитектуры – в Беверли Диджитал только такое и строили.

На углу того, что издалека можно было принять за вход, стоял полный человек высокого роста и громко орал на кого-то в наушник. Это был Теодор Буклийе-Руж, идол, кумир и звезда обоих полушарий, собственной персоной.

– Скребал я этого президента!.. – тут он увидел нас, резко оборвал разговор и энергично пошел навстречу.

– Макс, дружище, – он обнял Вебера, – наконец-то я тебя дождался. А это Лара, о которой ты рассказывал? Мило, мило…

Тео пригласил нас в дом и быстро повел сквозь анфиладу комнат. Куб внутри оказался довольно уютным, хоть и был выдержан в духе последних дизайнерских трендов: «чем шершавее, тем лучше» и «спрячь всю цифру». Цифровая вселенная была в этом доме тщательно спрятана, хотя в каждом светодиоде и в каждом цветочном горшке, вне всякого сомнения, торчал какой-нибудь полезный гаджет.

Я обратила внимание, что Тео при ходьбе сильно размахивает руками, он вообще оказался неуклюжим и каким-то нескладным, я все боялась, что он зацепит рукой мебель. Но за Тео неслышно скользил дракей, видимо, знающий об особенностях хозяина и готовый ловить все, что падает.

– Стойте! – Тео внезапно остановился, и я, шедшая последней, едва не воткнулась носом в широкую спину Вебера. – А куда это я вас веду? Пошли-ка лучше на берег, а?

Мы, естественно, согласились.

Тео провел нас через свой куб насквозь, мы вышли с противоположной от входа стороны и оказались на уютной террасе со спуском к океану. В разные стороны брызнули возившиеся на песке роботы-уборщики и крабы.

– Ну вот, – сказал Тео удовлетворенно, – теперь можно и погулять. Разувайтесь.

Я, помня наставление Вебера, немедленно скинула свои кроссовки с дышащими паттернами, мужчины сделали то же самое. Мы закатали брюки и пошли по белому песку побережья. Оглянувшись, я увидела, что дракей подобрал всю нашу обувь и медленно катится следом.

– Я родился в те времена, – сказал Тео, – когда биочасы еще можно было снять. И если мне нужно было поговорить с людьми тет-а-тет, мы снимали биочасы, шли вот так на берег моря и разговаривали, понимая, что все сказанное останется только между нами. Я предложил вам прогуляться чисто рефлекторно…

Он засмеялся.

– Те времена давно прошли. Сейчас каждое ваше слово, каждый шаг, каждый поступок и каждая крупная мыслеформа останутся в вечности. Навсегда. Вот так сбылось древнее пророчество про «написанное пером»… С одной стороны, это великолепно, это же форма бессмертия. С другой стороны, я иногда сильно скучаю по временам своей юности. Как человек, сидящий в новейшем авиакаре, скучает по самокату и разбитым в детстве коленкам…

Он снова рассмеялся, мы с Вебером улыбались из вежливости.

Тео посмотрел на вынесенное из моря приливом полено.

– Сейчас я предложу вам сесть на это грязное полено, и вы легко согласитесь, а сам я все равно мысленно вздрогну, когда буду садиться. Вы ведь не застали те времена, когда одежда намокала и пачкалась. Это сейчас брюки из наноткани не мнутся, не пачкаются и не становятся мокрыми, а в мои времена…

– Тео, – почтительно сказал Вебер, улыбаясь, – вы меня с кем-то путаете. У нас с вами не такая уж и большая разница в возрасте…

– А, ну да, я и забыл. Сейчас никто не разберет, сколько кому лет, все молодые.

Они сели рядом, я осталась стоять, но их это не смущало.

Тео нагнулся и начал чертить пальцем на мокром песке.

– Знаешь, чем продиктован этот весь современный дизайн? – сказал он Веберу. – Почему в моде эти сучковатые поленья, грубые формы, деревянная мебель, от которой остаются занозы, и вообще вся эта «антицифра»? Нам не хватает вещественных, материальных ощущений. Я вот технологиями дополненной реальности сыт по горло и рисовать пальцем на песке мне гораздо приятнее… Кончики моих пальцев хотят чувствовать грубую материю, а не только тачпад…

Мы корректно молчали. Под ногами плескалось море, над мелкой волной сновали удивительно толстые чайки, мне очень хотелось дотянуться и погладить одну из них по жирному пушистому животику. Моим пальцам тоже, видимо, не хватало прикосновений к живой материи… Солнце вышло из-за тучи, Тео сощурился, и его зрачки резко потемнели (эти новые солнцезащитные биоби-линзы действительно были великолепны).

– Ну а вы? – спросил он вдруг. – Вам это все нравится?

– Что именно? – вежливо уточнил Вебер.

– Ну это все, – Буклийе-Руж сделал рукой широкий жест вокруг себя. – Весь этот мир. Цивилизация. Удобства. Сис-те-ма.

Я вдруг поняла, что это он меня на самом деле спрашивает. Что отвечать, я знала.

– Система, – сказала я, выкатывая глаза подальше, – это высшее достижение человечества. Никакие технологии допреальности, цифровые и биоби-игрушки не идут ни в какое сравнение с Системой. Система – самое совершенное средство защиты людей. Она защищает нас от самих себя. И от себе подобных. Проблема лишь в том, что саму себя Система защитить не может. Но на это у нее есть мы…

Они рассмеялись почти одновременно – Вебер строго на секунду позже, чем Тео.

– Девочка, да ты не напрягайся так, – сказал Тео, – ты же не на Агентских экзаменах. Расслабься и скажи, что на самом деле думаешь.

Я запнулась и невольно посмотрела на начальника.

– Правды она все равно не скажет, – бархатный тон и угодливый смешок Вебера, видимо, должны были показать, что Макс оценил спонтанную откровенность хозяина. – Нет смысла ее спрашивать, отвечать все равно будет по инструкции, вышколена…

– Правда… – вздохнул Тео. – Давненько я правды не слышал… А в чем она, правда-то?..

– Правда в том, – сказала я неожиданно для самой себя, – что вам самому это все не нравится!

– О-о-о… – Тео удивленно приподнял на меня биоброви, – ишь какая!.. А что именно мне не нравится, позволь спросить?

Взгляд Вебера сверлил мой профиль. Я жалела, что влезла в этот разговор.

– Ну? – настаивал Тео. – Чего смолкла?

– Что нет никакой свободы на самом деле, – угрюмо пробормотала я.

– Ах вот ты про что, – сказал Тео. – Ну это ты ошибаешься, позволь мне тебя разубедить. У меня-то свобода как раз есть. Я-то, в отличие от вас, могу снять биочасы, выбросить их в мусорное ведро и уехать на любой из островов Филиппа.

Я поперхнулась. «Любой»?! Остров существует, да еще и не один?!

– Хоть на месяц, хоть на год, хоть навсегда, – продолжал Тео. – Я в любой момент могу свалить в царство полной свободы от абсолютной свободы. Чего-чего, а свободы – и такой, и сякой – у меня как раз жопой жри. Я ведь этим торгую, детка. И жить при этом буду двести лет. Так что за меня и мою свободу вы не переживайте. Вы подумайте лучше о себе и своем будущем. Потому что не нравится мне совсем другое.

Тео встал и пошел вдоль берега. Мы понуро двинулись за ним.

– Мне не нравится бюджет ГССБ, – сказал Тео резко.

Я поняла, что началась основная часть нашего визита.

– Сейчас в моду вошел термин «Сопротивление», – продолжал Тео, – давайте сразу договоримся, что это такое. Употребляя этот термин, мы не имеем в виду дурачков вроде вашего Кима.

Ого, про Кима-то он откуда знает?

– Мы имеем в виду организованную силу с политическим весом, влиянием, техническими и финансовыми возможностями навредить Системе и с устойчивой и внятно сформулированной целью – подорвать существующий строй Общества абсолютной Свободы.

Вебер молчал, под смуглой кожей его лица гуляли желваки.

– Раньше я думал, – продолжал Тео, – что никакого Сопротивления, а тем более его штаба, в природе не существует и существовать не может. Сэр мистер Вебер, напомни мне, что ты однажды сказал про это. И погромче, пожалуйста.

– Я сказал, – ответил Вебер нехотя, – что если бы штаб Сопротивления существовал и действовал, это означало бы, что меня самого, да и всю ГССБ нужно срочно обнулять…

– Вот! – Тео поднял палец. – Вот! Именно так ты и сказал! Сам сказал, за язык никто не тянул. Не пришла ли пора так и сделать?

Вебер молчал.

– А теперь оказалось, что они, сука, существуют!!! – заорал вдруг Тео. – Да еще как существуют!!!

– Тео, я…

– Заткнись!! Это твой отдел упустил технологию обнуления и дал ей оказаться не в тех руках!! Это ты лично упустил Махатму Дзонга и до сих пор не нашел виновных!! Это из-за вас сегодня помощница Пик Ван Кхонг загремела к мусорщикам!!! И вы не понимаете, тупые дебилы, что все это – только начало?!?

– Тео… – снова попытался Вебер.

– Я сказал заткнись!!! Ты не понимаешь главного!!! Это Сопротивление сидит у тебя под носом, это же очевидно!! Один из Координаторов сливает технологии этому вашему сраному штабу! А может, и не один! А может – все!!! И все их подчиненные!!! Ты – тупой дебил – не понимаешь этого!!! Или ты сам и слил?

Я видела, что лицо Вебера побелело, он едва сдерживался.

– Моли Небеса, чтобы я не подумал на тебя всерьез! – завизжал Тео еще на октаву выше, так, что скользивший за нами дракей едва не выронил шлепанцы хозяина. – Вы, сраные умники, кто создавал Систему, сами же подложили под нее бомбу!!! Все это чиновничество – сплошная скребь!! Ладно бы их назначала Система, она все-таки беспристрастна. А в вашей схеме Координатор ставит на ключевые посты своих людей… Это же скребаный заговор элит, прямо из учебника, это же очевидно!!!

Тео немного охрип.

– Единственная среда, где могло вырасти Сопротивление, – высшее чиновничество! Оно и выросло! Гнили дровишки, гнили, а потом на этих гнилушках вон какой пожар вспыхнул. Мне нужно раз и навсегда устранить проблему. Громко и во всеуслышание. Выжечь так, чтобы больше никому неповадно было.

– И ты, – продолжил Тео, тыча в Вебера пальцем и отдуваясь, – ты мне принесешь головы предателей. Всех до единого. Ты отдашь мне их, а я их уничтожу. Три дня тебе даю.

– Подождите, – сказал Вебер упрямо, – срок несуразный. Тут все не так просто. Даже если действительно это кто-то из своих, в три дня я их не вскрою. Мне нужны…

– Так, мне это надоело, – перебил его Тео.

Он внезапно стал очень спокойным, положил пальцы на биочасы и посмотрел на Макса в упор:

– Господин Вебер, посмотрите на свои баллы.

Вебер вздрогнул, закатал рукав и уставился на небесно-голубой экран. Пятьдесят там было. Мы и выставили пятьдесят… И тут на моих глазах его рейтинг начал падать.

– Мне не нравится, как ты работаешь в последнее время, – сказал Тео буднично, глядя на Вебера в упор и продолжая держать пальцы на экране своих биочасов.

Тридцать, двадцать девять, двадцать восемь…

– Ты какой-то вялый стал. Ты как будто не дорожишь тем исключительным доверием, которое я тебе оказывал все эти годы.

Девятнадцать, восемнадцать, семнадцать… Вебер, не шевелясь, переводил взгляд с часов на Тео и обратно.

– И я задумался, – продолжал Тео, – а тому ли человеку я оказал доверие. Подарил свою дружбу. Не ошибся ли я с выбором. Понимает ли этот человек, кому и во имя чего служит… И понимает ли он, что это служба, а не веселое времяпрепровождение за мой счет…

Одиннадцать. Десять. Девять.

– А побудь-ка вон в ее шкурке, – сказал Тео, указывая на меня подбородком. – Расходный материал, девочка-дурочка на одно задание. Нравится быть таким же? Ты действительно, дружок, забыл, кажется, благодаря кому ты имеешь все, что имеешь…

– Я не забыл… – сказал Вебер хрипло.

Восемь. Семь. Он кашлянул.

– А не забыл, тогда встань, скотина, на колени и поклянись мне Небесами или во что ты там веришь, что через три дня ты найдешь и отдашь мне предателей.

Шесть. Пять. Вебер молчал.

– Не слышу.

Четыре. Три. Вебер закашлялся.

Я вдруг поняла, что, если он не сдастся, Тео доведет дело до конца, и к моим ногам свалится труп Вебера, о котором я так долго мечтала. Почему-то сейчас эта мысль меня не обрадовала. И даже не потому, что собственные мои перспективы в этом случае были весьма туманными. Я посмотрела в лицо Вебера, полное боли, унижения и ненависти, и неожиданно для самой себя пожалела его…

Тео улыбался. Два. Единица.

– Мне продолжать? – весело спросил Буклийе-Руж.

Вебер раскашлялся еще сильнее – неужели тело может разрушаться так быстро?! – и отрицательно покачал головой.

– Не надо, перестаньте.

– На колени и клянись.

Ни на кого не глядя, гордый Макс опустился на песок.

– Клянусь, – сказал он, опустив голову.

– Громче!

– Клянусь! Я найду всех… Верните мне мои цифры.

Глава 7

Сопротивление

Мои отношения с Вебером изменились. Я думала, что после истории на берегу он возненавидит меня за то, что я стала свидетельницей его позора. Но нет, Вебер не стал мне за это мстить. Теперь при мне он был скучным и простым. Не был больше надменен и груб. Не поучал. Не хвастался. Он вел себя как неизлечимо больной при враче, который знает про пациента все и поэтому ни в одной из масок нет смысла. С гигантским удивлением я поймала себя на мысли, что Вебер нравится мне таким. Потому что под этой скучной простотой стало видно другое содержание.

Трое суток, которые дал нам Тео, начались.

На следующее утро после происшествия на берегу меня разбудил какой-то странный звук. Я открыла глаза и долго не могла понять, что происходит. Потом, наконец, поняла. Точнее, не сама поняла, а Универсум подсказал, – мне позвонили в дверь. «К вам пришли», – повисло сообщение под изображением, выведенным на биочасы с камеры наружного наблюдения. Знакомая сухопарая фигура в коричневом пиджаке стояла у меня под дверью и нетерпеливо нажимала на кнопку. Очень странно, дверным звонком на моей памяти никто никогда не пользовался, а уж этот человек – тем более.

Одной рукой накидывая халат, а второй приглаживая всклокоченные со сна волосы, я побежала открывать дверь. Вебер был хмур, скучен и деловит.

– Собери мне срочно всю нашу рабочую группу, – велел он, пересекая порог и, как обычно, не здороваясь.

– В А-плюсе?

– Да.

– А с Ником что делать? Ему же рейтинг не позволит.

– Ну, значит, добавь ему баллов.

Вебер открыл агентскую программу и показал, как это сделать при моем уровне доступа.

«Хорошо, – подумала я, – Ник попадет в «плюс» и, может, хоть ненадолго перестанет злиться».

– Это не все, – сказал Вебер.

– Я тоже так думаю, – невольно парировала я.

– Что ты думаешь?

– Что это не все. Иначе вы не приехали бы ко мне лично, а ограничились бы обычным заданием по спецсвязи.

Вебер вздохнул и посмотрел в сторону кухни.

– Ты можешь сварить кофе? – спросил он вдруг.

Он был весь какой-то помятый и будничный, сидел, положив на стол локти, и я вдруг удивилась тому, какие у него руки. Крупные, с длинными пальцами, при этом ладонь и запястье широкие, сильные, за такую руку хотелось держаться.

– Руки у вас красивые, шеф, – сказала я зачем-то вслух то, о чем подумала.

– Что? – рассеянно спросил он. – А, да, спасибо, так как насчет кофе?

От этой просьбы тянуло чем-то простым и домашним, чего давно не было в моей жизни, я обрадовалась, но уже через секунду мираж рассеялся.

– Только не в турке, – скомандовал Вебер. – Строго в кофемашине. Их у тебя три. Выбери самую громкую. Поставь самый длинный режим, обязательно с помолкой зерен, потом подойди, сядь рядом и вынь наушник.

Я повиновалась. Вебер вынул свой бионаушник и положил в карман. Пока грохотал кофейный автомат, он наклонился к самому моему уху и сказал быстрым шепотом:

– На совещание рабочей группы привези мне Кима и Меланью.

– Что? – громко поразилась я.

Вебер прервал меня и показал на свое ухо.

– Этих-то простаков зачем? – зашептала я, нагибаясь к нему и вдыхая запах его дорогих духов.

– А без вопросов можно?

– Нельзя, – зашептала я, – иначе вряд ли я их грамотно организую.

Вебер вздохнул и нехотя пояснил:

– Ну оба эти простака просты только на первый взгляд…

В этом перешептывании что-то было. Мы вторгались в личные пространства друг друга так, как будто были обычными нормальными людьми.

– Зачем, по-твоему, я разрешаю тебе с ними общаться?

– Меланья – просто моя подруга…

– Это тебе так только кажется. Пойми, в твоем положении никаких «просто друзей» у тебя нет и быть не может. Твоя лицемерка Мелли – родственница одного из Координаторов.

– Почему лицемерка-то?!

– Скоро сама увидишь.

Я удивленно посмотрела Веберу в лицо: он сидел совсем близко, сантиметрах, наверное, в двадцати от меня, – и вдруг почувствовала, что попала в поток. От Вебера что-то исходило. Мириады тоненьких иголочек, какая-то почти физически ощутимая энергия. Я смутилась, отвела глаза и снова спросила его на ухо:

– Ну а Ким? Мы же про него все знаем. Безобидный городской сумасшедший.

Кофеварка закончила с зернами и забулькала тоном ниже. Вебер наклонился еще ближе ко мне.

– Мне не нравится его история.

Он нечаянно коснулся губами моего уха, и от этого прикосновения спина у меня почему-то покрылась мурашками.

– Почему?

– Слишком красивая. Ошибся – обиделся – депрессивные скрининги – стал революционером. Прямо сериал для Икс-Ви. В Киме есть что-то еще… Пока не могу ни понять, ни сформулировать. Назови это интуицией, если хочешь.

Я задумалась. Что такого может быть в Киме? Открытый, простой, понятный человек. Ну знает, пожалуй, многовато для биоби-мастера, но это не так уж редко встречается, он же любит читать и вообще самообразование – его хобби…

Кофеварка добулькала. «Ваш кофе готов», – сообщил голос известного актера, которым по умолчанию разговаривало приложение «Гениальный дом» в А-плюсе.

Я машинально снова потянулась было к Веберову уху, но он отрицательно покачал головой и надел бионаушник.

– А что мне им сказать? – спросила я вслух.

– Что хочешь.

Он ушел, не притронувшись к кофе, оставив меня в глубоких раздумьях о том, что могут скрывать единственные два человека, которым я доверяю… Конечно, я могла спросить их прямо. Но что-то меня остановило.

Пригласить Меланью на совещание оказалось несложно. Я знала, что она не станет вникать в мутно сформулированную мной тему встречи, если я скажу, что Вебер хочет с ней познакомиться поближе. Так и вышло.

А Кима я тупо вызвала в А-плюс как своего личного биоби-мастера. Вопросы у меня к нему действительно накопились: эти скребаные «Умные волосы» росли не там, не туда и вообще вели себя совершенно не так, как обещала реклама. Скорее всего, я просто что-то делала неправильно, но повод вызвать Кима был отличным. Андрей молча выслушал новость о том, что ему вернули прежний рейтинг и он может выехать в А-плюс, вопросов задавать не стал и пошел паковать вещи. Умница.

Совещание состоялось вечером на первом этаже апартаментов Вебера.

Первым прибыл Граммофон, предоставив мне возможность наконец-то увидеть его воочию. До сих пор я имела представление только о его виртуальной ипостаси: сначала по чату на потолке моей палаты в Институте проблем, а потом по его коротким сообщениям в деловой переписке группы. Вместе мы не работали, чем именно он занимается, я не знала.

Граммофон оказался краснолицым неразговорчивым неряшливым толстяком неопределенного возраста, он поздоровался за руку с Вебером, неочевидно кивнул мне и завалился в кресло в углу зала, отгородившись от окружающего мира голограммой.

Второй пришла раскрасневшаяся от любопытства Меланья. К ее огромному удовольствию, Вебер поцеловал ей руку и усадил пить кофе.

Клара, Ник и Ким прибыли почти одновременно. Мы обнялись и расцеловались.

Я уверена была, что с Мелли и Кимом Вебер захочет сначала поговорить отдельно – но нет, он как ни в чем не бывало рассадил всех нас вокруг стола для совещаний. Меланья с любопытством вертела головой. Ким пытался поймать мой взгляд.

– Дамы и господа, – сказал Макс, – с вашего позволения, сразу перейду к делу. Потому что времени совершенно нет. Среди нас два новичка, которые ничего не знают о том, куда попали. Андрей и Меланья, вы присутствуете на совещании группы внешнего реагирования Управления Z Генеральной службы Системной безопасности. Нам нужна ваша помощь.

Меланья открыла рот. Ким сощурился.

– Все, что будет сказано на этом совещании, – сугубо конфиденциально и не должно выноситься за пределы этой комнаты, – продолжал Вебер. – Если вы нарушите это условие, будьте готовы к самым печальным для вас последствиям, вплоть до полной утраты баллов рейтинга. Вы можете уйти, если хотите, но сделать это надо прямо сейчас.

Я посмотрела на Кима. Он теперь отсюда никуда не уйдет даже за миллиард криптов, это было очевидно. А вот насчет Меланьи я не была уверена: сейчас начнет задавать дурацкие вопросы, испугается и, возможно, откажется участвовать… Но я ошиблась. Тихоня Мелли молча и с интересом смотрела на Вебера и явно ждала продолжения. Ну ладно.

Вебер выждал паузу и продолжил.

– Хорошо. Дамы и господа! Впервые за все время существования Системы мы столкнулись с фундаментальной опасностью для всего Общества абсолютной Свободы. Наш долг – ее предотвратить.

Тут он встал, откашлялся и произнес громко, отчеканивая каждое слово:

– Мы располагаем достоверной информацией о том, что среди высшей элиты зоны А-плюс есть несколько предателей, занимающихся преступной деятельностью, которую они называют Сопротивлением. Эти люди нелегально обнуляют других чиновников, равных им по статусу. Помимо того, что они устраняют политических конкурентов, их главная цель – разрушить Систему в целом.

Меланья побледнела и раскрыла рот. Ким сиял как медный чайник. «Съешь лимон», – не удержавшись, бросила я ему эсэмэс.

– Предателей надо немедленно найти, – снова заговорил Вебер, – у нас осталось на это два дня, и вы все должны мне помочь. Если мы не найдем их за два дня, меня обнулят.

Последовала пауза, которую прервал неуверенный смех Меланьи.

– Это же такая шутка? – спросила она. – Вы так шутите?

Ей никто не ответил.

– Шеф, ближе к делу, – сказал Граммофон деловито, разворачивая над столом большой пустой проект голограммы. – Методология поиска? Кого вы подозреваете?

– Координаторов – всех до единого.

Вебер бросил в развернутую Граммофоном голограмму хорошо знакомые всем фотографии. По кругу расположились семь знаменитых лиц – и семь профилей.

– И что, как с этим работать? – подал голос Ник. – У нас же нет их ментальных скринингов…

– С чего ты взял? – спросил Вебер.

Ого.

– Тогда в чем проблема? – обрадовался Ник. – Давайте передадим их скрининги фьючерсам, те просчитают вероятность их действий…

Мы с Вебером перебили его почти одновременно.

– Обалдел? – спросила я. – Скрининги Координаторов отдавать рядовым сотрудникам фьючерсного отдела?

– Нет-нет, дружок, – сказал Вебер, – это же не типичный случай. И фьючерсное гадание на кофейной гуще тут не подойдет. Люди из Сопротивления – умны и прекрасно оснащены технически. Они контролируют все свои шаги в Системе. Имеют доступ к большинству наших баз. Их скрининги, я уверен, выглядят идеально. Следов из подсознания там нет. Это скрининги святых. Так что искать будем между строк. Я предлагаю три простых критерия.

Уверенным движением Вебер добавил к Граммофоновой голограмме цифру «один».

– Первый критерий. Состояние нервной системы каждого Координатора за два часа до, во время и два часа после обнуления Махатмы Дзонга. Меня интересует все: давление, пульс, работа желудочно-кишечного тракта, половая активность, все мельчайшие признаки стресса. Разберите каждую его секунду. Что ел, писал, делал, думал и говорил Координатор в этот период. И его кожно-гальваническая реакция на имя Махатмы Дзонга, а также на слова «правда», «система», «опасность», «борьба», «жизнь», «смерть», – если он их слышал или употреблял в этот период.

Вебер быстро закидывал голограмму терминами.

– Второе. То же самое – на период обнуления помощницы Пик Ван Кхонг, ее зовут Ирбис.

– И третье. Предателям из так называемого Сопротивления нужно на кого-то опираться и с кем-то работать. Не в безвоздушном же пространстве они живут. Мне нужно, чтобы вы нашли как минимум одного подозрительного человека в ближайшем окружении каждого Координатора.

Мы молча рассматривали голограмму.

– Внимательно анализируем скрининги, вглядываемся в каждый символ и каждый байт. Не пренебрегаем сетевыми слухами. Сопоставляем, анализируем. Я хочу, чтобы через сутки вы принесли мне Координаторов, у которых сойдутся все три критерия.

– Босс, – Клара подняла руку, – разрешите спросить.

– Спрашивай.

– Это гигантская работа. А нас слишком мало. Боюсь, что за сутки ее проделать невозможно.

– Боюсь, у нас нет другого выхода, – сказал Вебер. – Я понимаю, что моя смерть никого из вас особенно не огорчит, а кого-то, может, и обрадует. Но проблема в том, что когда не станет меня, весь отдел тоже обнулят. За ненадобностью.

Я посмотрела на Мелли. Она была гораздо белее той бумаги, на которой Ким писал свои записки.

– Ясно, – сказал Ник. – Давайте делить работу, времени и правда нет. Беру себе красотку Пик, пока никто не занял. И больше никого мне не суйте, она болтливая, у нее скрининги невскребеж какие длинные небось…

Мы разобрали работу. Граммофон забрал себе Дэвида Джонсона и Мвагу Тамогу. Я взяла Исинбердыева и Бхупаду.

– О, красавчик Филипп мне достанется? – игриво спросила Клара. – И, видимо, бин Халиви…

– Нет, – неожиданно сказал Вебер. – Халиви и Че достанутся ей. – И показал пальцем на Мелли.

– Ч-что? – запнулась она.

– Вы поможете нам проанализировать скрининги Координаторов Усамы бин Халиви и Филиппа Че.

– Но почему я?

– Потому что один из них ваш родственник, а второй – любовник.

– Ч-что? – это вырвалось уже у меня.

Меланья из белой стала ярко-пунцовой. Вот так тихоня Мелли! Вот так стоны насчет нерадивого Майка, который не хочет платить в ресторанах. Вот чем объяснялся ее холодный тон в разговоре с Филиппом. Почему она мне не сказала?.. Мне было неприятно. Я верила в Меланьину искренность. Вебер бросил на меня короткий ироничный взгляд.

– Клара, ты проследишь за мисс Мелли. Она плохо знакома с нашими технологиями. Помоги ей, пожалуйста, выполнить эту общественную работу качественно.

– Есть.

– Я не буду этого делать, – прошептала Меланья.

– Тогда мы вас обнулим. Вопросы есть?

– Да, – сказал Ким. – У меня вопрос. Я-то вам зачем? Вы же все про меня знаете, насколько я понимаю…

– Да, знаем, – ответил Вебер, – потому и вызвали. Вы первым произнесли слово «Сопротивление» в том контексте, в каком оно употребляется сейчас. Из ваших уст оно вылетело впервые – около пяти лет назад. Вы должны ответить, как это вышло.

Вебер сегодня вытаскивал козыри из рукава один за другим. Ким ошарашенно пожал плечами.

– Понятия не имею.

– Я думаю, что имеете. Вы должны вспомнить, сообразить и сообщить вашей хозяйке, – он подбородком указал на меня.

– Если все понятно, все свободны. Встречаемся здесь же через сутки. С результатами.

Мне страшно хотелось поговорить с Мелли и не хотелось с Кимом, но вышло, конечно, наоборот. Мелли почти выбежала из комнаты, стараясь не смотреть мне в глаза, за ней быстро последовала Клара. А Ким, как ни в чем не бывало, пошел к моему беспилотнику.

– Поговорим? – спросил он, когда мы взяли курс на мои апартаменты, и показал глазами на свой левый карман, где хранил карандаш.

Я покачала головой, давая понять, что откровенными мы сейчас быть не можем.

– Надо работать, Андрюш, – ответила я устало. – Господин Вебер поставил нам задачу, ее необходимо выполнить. Откуда в твоей голове взялось это скребаное слово?

– Да не знаю я, – он развел руками.

Я посмотрела ему в глаза и поняла, что он говорит правду. Ладно.

– Я сейчас выдам тебе твои скрининги пятилетней давности. Ищи сам.

Он тяжело вздохнул.

Я передала Киму его скрининги и взялась за Исинбердыева с Бхупадой. Работенка мне предстояла муторная, тяжелая, но не сложная. Я уверена была, что оба Координатора чисты как капля тринадцатибалльной минералки, так оно и оказалось. В период обнуления Махатмы и Ирбис состояние обоих чиновников было самым обычным. Никакой погрешности. Никаких статистических сбоев. Чистое алиби. На всякий случай я проверила момент, когда впервые прозвучала новость о падении Махатмы. Реакцией обоих были удивление и испуг. Сделала выборку на трое суток до и трое суток после. Ничего необычного.

Оба ни при чем. Даже если они подчищали свои скрининги, все равно должны были бы остаться хоть какие-то ошметки. Следы чистки. Система работала как идеальный детектор лжи, убрать все было невозможно. Потому что невозможно притворяться каждую секунду двадцать четыре часа в сутки на протяжении шести дней. Индира и Мурат не входили в Сопротивление. А жаль.

С Кимом вышло куда интереснее. Я закончила работу, свернула все голограммы и пошла в Кимову комнату. Точнее, в ту комнату, которую выделила ему, пока он у меня живет. Ким сидел в полутьме, уставясь в монитор, обхватив голову руками, на его небритом лице застыло выражение страдания.

– Ну-ну, Андрюш, – сказала я, включая мягкий свет. – Ты чего такой? Есть хочешь?

– Хочу. Не хочу. Не знаю. Ну не могу я вспомнить!.. – простонал он. – Хоть убейте.

Я развернула монитор к себе. М-да… Глубоко он закопался.

Пять лет назад в голове у Кима было чисто, уютно и красиво, как в семизвездочном отеле Буклийе. Он работал в А-плюсе, прекрасно зарабатывал, влюблен был, кстати, в одну девицу, подумывал о женитьбе, был доволен жизнью, собой, Системой и ни о каких революциях и Сопротивлениях даже и не помышлял. Если бы тогда ему сказали, что пять лет спустя он будет бороться с действующим государственным устройством, он бы рассмеялся этому человеку в лицо. Но при этом слово «Сопротивление» он действительно произнес первым. Связано это было опять-таки с девицей.

Я посмотрела на ее фото. Ничем не примечательная мулатка. Подбородок чуть выдается вперед. Губы очень полные. Что-то африканское во внешности, особенно в профиль. Звали ее Лу, она была ровесницей Кима и тоже работала топовым биоби-мастером.

Я бегло проглядела отчеты об их связях. Ничего такого необычного, все довольно банально: Лу была скромницей, ее нужно было уговаривать, Кима это заводило. Во время одной из таких встреч и прозвучало то самое слово.

Они валялись на кровати и болтали. Все было, как обычно. Ким рассказывал какие-то веселые глупости, Лу смеялась, а потом спросила:

– Ты меня любишь?

– Ненавижу, – ответил Ким.

Лу бросилась на него с кулаками, они боролись и целовались.

– Любишь меня? – настаивала Лу.

– Говорю же: ненавижу.

– Негодяй! Кого же ты любишь?

– Никого! Я всех ненавижу.

– А себя?

– Себя сильнее остальных, я мерзок.

– А Систему? – спросила вдруг Лу лукаво.

Ким запнулся.

– Систему я люблю, – ответил он серьезно, помедлив.

– Всю или частично? – не унималась Лу.

– Всю.

– Воооот!.. – закричала Лу. – Вот ты и попался! Я же – часть Системы, значит, ты меня тоже любишь!

– А тебя нет! – заорал Ким, набрасываясь на нее. – Тебя ненавижу!

– Как это может быть?

– Да запросто! Я, может, из этого… как его… из Сопротивления!

– Ха-ха-ха-ха-ха! Тогда сопротивляйся!..

Дальше они уже не разговаривали, а занялись делом.

Вот он, тот самый момент. Я перечитала стенограмму еще раз. Пересмотрела видео – благо, все моменты нашей жизни теперь остаются в памяти Системы навсегда и извлечь оттуда можно почти все. Видеоряд, кстати, был так себе. Кровать, на которой болтали Ким и Лу, стояла далековато от ближайшей стационарной камеры. А дополнительное видео, которое фиксировали их биочасы в режиме регистратора, показывало, как и положено в этих случаях, болтанку из стен и потолка. Ну хоть аудио приличное. Я переслушала запись еще раз. «Я, может, из этого… как его… из Сопротивления!» Было в этой фразе что-то, что меня смущало. Фраза как будто имела второе дно.

– Госпожа, – подал голос Ким. – Может, ну его? Это ж бесполезно. Я реально не знаю, почему тогда так сказал. Ну сказал и сказал.

– Помолчи.

«…из этого… как его… из Сопротивления». «…из этого… как его…» До меня вдруг дошло. «Как его». Так говорят, когда уже слышали слово раньше и пытаются его вспомнить.

– Кимушка, милый, – сказала я. – Сейчас сосредоточься и подумай очень хорошо. Вспомни-ка. А не слышал ли ты это слово раньше?

– Ну говорят же, что я сказал его первым…

– Говорят, что кур доят. Вспомни-ка.

Ким снова застонал и обхватил голову руками, а я потянулась к профилю этой самой Лу Гринн, открыла вкладку «вокабуляр» и набила в поисковой строке искомое слово – «Сопротивление». Ух, елки-палки. 1 386 553 раза. Я отсекла глагольные формы и сократила результат вдвое. Убрала образовательный контекст. 799 852 раза, тоже много…

– Я вспомнил, – сказал вдруг Ким ясным голосом. – Это она первой сказала. В самом начале знакомства… Мы встретились первый или второй раз, она была очень красивой, я страшно нервничал… Мы сидели в кафе на веранде и говорили о Системном устройстве. Мы же тогда учились на одном курсе. Она, наверное, хотела казаться умной… – он тепло улыбался, вспоминая Лу.

– Что она сказала?

– Мы говорили о том, что Система, к счастью, неуязвима. Поэтому человеческое общество оставило далеко за спиной всякие бунты и революции. А она сказала, что если бы кто-то всерьез решил бороться с Системой, это назвали бы Сопротивлением… Как раньше.

– Ты уверен?!

– Уверен.

Но сколько я ни рылась в вокабуляре и во всем профиле Лу Гринн, эти ее слова, да и вообще вся их встреча там отсутствовала.

– О чем еще вы говорили?

– Кажется, мы хотели слетать в марсианский парк, выбирали программу… Потом я сказал, что она красивая, а она меня перебила… Обсуждали учебу, преподавателей общих… Потом она ушла и на прощание поцеловала меня в щеку. Это я точно помню.

Нет, не было этой встречи в истории Лу. В истории Кима – тоже. Либо она стерта, либо Ким лжет. Я позвонила Веберу.

– Как, ты говоришь, ее зовут? – осведомился Макс, с хрустом жуя что-то органическое. – Перезвоню.

Я уже засыпала, когда он перезвонил мне по спецканалу, защищенному тройным кодом шифрования.

– Знаешь, кто это? – спросил Вебер оживленно.

– Нет, – ответила я, подавляя зевок.

– Лу Гринн – это внебрачная дочь Мвагу Тамогу. У нас есть зацепка.

* * *

На совещание сутки спустя мы собрались в том же составе, только выглядели хуже – у всех был помятый вид и красные глаза, сказалась бессонная ночь. Мелли выглядела лучше остальных, она была холодна и спокойна. За сутки она ни разу не позвонила и не написала, да и сейчас старалась не встречаться со мной глазами.

– Почему ты мне не сказала о Филиппе? – спросила я, подойдя к ней вплотную.

– А ты о себе? – ответила она иронически.

В общем, чтобы дружить, не нужно знать о человеке слишком много. Знание вредит дружбе. Потому у людей моей профессии и нет друзей.

Самым бодрым среди нас был Граммофон, он и открыл собрание радостным и коротким восклицанием:

– Джонсон мимо, Мвагу – есть.

– Докладывай, – Вебер налил себе кофе.

– Да что тут докладывать, все и так видно, – Граммофон разворачивал голограмму, – смотрите сами: совпадение по всем трем критериям. Яркие однозначные физиологические всплески по временным периодам один и два.

Мы внимательно изучали голограмму. Да, тут двух мнений быть не могло, корреляция была совершенно четкой. Нервничал, ох как нервничал Координатор Мвагу во время обнулений Махатмы и Ирбис. Просто места себе не находил. И давление повышалось. Все как полагается. Он и в принципе в последнее время много нервничал, что, кстати, тоже являлось косвенным доказательством его причастности. Как на ладони все.

– Вот же сволочь, – сказал Никита удивленно, – а мне он нравился…

– А мне как, – сухо парировал Вебер. – Что еще?

– Слушайте, – спросила я вдруг, – а вам не кажется подозрительным, что он слишком подозрительный?

– Как?

– Ну как-то уж больно все явно. Мвагу же не идиот. И если он входит в Сопротивление, то должен был подумать об элементарной безопасности и почистить скрининги… Я бы скорее поверила не такому изобилию эмоций, а двум-трем всплескам… Или косвенным данным. А тут он только что вслух не сказал: «Друзья, это я обнулил Махатму и Ирбис, больше никого не ищите!»

Вебер хмыкнул и посмотрел на меня одобрительно.

– Да, – сказал он, – нам как будто его подсовывают. Я тоже так думаю. Третий-то критерий как? – обратился он к Граммофону.

– Лу Гринн.

Ким и бровью не повел, молоток.

– А, – сказал Вебер Граммофону, – раскопал, молодец. И что она?

Тот пожал плечами.

– Да ничего особенного. Кроме того, что Координатор упорно скрывает это родство. Зачем, казалось бы? Ничего ужасного в Лу нет. Катрин Че – вот это действительно позор семьи, и тоже внебрачная, и ничего ж, Филипп ее не прячет. А Мвагу тщательно дистанцируется от дочери – приличной умной девочки. На биоби-мастера зачем-то ее выучил, а это же самая шпионская профессия… Ненависти между ними нет, это видно по скринингам. Напротив, есть привязанность… Они встречаются, кстати, в среднем раз в месяц, но старательно скрывают это. Так что напрашивается один вывод: она у него для особых поручений.

– Да, – сказал Вебер, – и именно она подкинула идею Сопротивления в голову господина Кима… Но я вынужден тебя огорчить, Грамм, ниточка хорошая, но никуда не ведет. Я тоже собрал информацию по Лу Гринн и вынужден признать: ноль. Чистая она. Почему скрывают родство? А скребь их знает, может старинные традиционалистские суеверия у их семейки… А насчет излишней подозрительности скрининга Мвагу Лара совершенно права… Перепрошитый скрининг, похоже. Нас на него наводят. Хотя я рад был бы, окажись это он, – скрывать не буду. У кого что еще есть?

– Пик тоже чистая, – сказал Ник огорченно. – Нудная и чистая. Правда, – добавил он, оживляясь, – при всем занудстве у нее интереснейшая сексуальная жизнь. Но это, наверное, неуместно рассказывать?

– Неуместно, – отрезал Вебер. – Лара?

– Мимо, – коротко ответила я.

– Ясно. Девочки? Клара? Каков результат работы с мисс Мелли?

– Усама бин Халиви чист, – сказала Клара. – Сильный физиологический всплеск есть только один, в эпизоде с Ирбис, но, думаю, только потому, что они были близко знакомы… А так – обычный для всех страх, они же понимают, что это может коснуться каждого…

– Ясно. Филипп?..

– У Координатора Че тоже все чисто. По формальному признаку, – добавила Клара.

– А по неформальному?

– Слушайте, может хватит комедию ломать? – Мелли встала, потянулась и сама пошла за кофе: дракеев Вебер сегодня выставил за дверь всех до единого – боялся шпионов.

Мелли молча наливала себе кофе, мужчины мерили ее фигуру глазами – там и правда было на что посмотреть, – а я разглядывала ее тонкие кисти с длинными пальцами и думала о том, почему они дрожат… Лишь эта дрожь выдавала Меллино волнение – говорила она совершенно спокойно и даже лениво.

– Мы же все прекрасно знаем, что это Филипп, – произнесла Меланья. – Его дочь Катрин пачками обнуляет людей забавы ради, снимает эмоушенс-ролики и выкладывает их в своем закрытом профиле, вы же все это знаете. Откуда у нее программа технического обнуления, вы как думаете? Сама написала?

– Одно дело, – сказал Вебер, – обнулять бомжей в зоне Е. И совсем другое – обнулить высшего чиновника.

– Ой, я вас умоляю, – Мелли отхлебнула ко-фе. – Программа-то небось одна и та же, просто коды доступа разные. Вы все, тут сидящие, все до единого, понимаете, что это Филипп, больше просто некому. Но вы боитесь об этом сказать, потому что он – родственник Тео. И я вам нужна для того, чтобы получить прямые доказательства. Потому что, если вы придете к Тео с поклепом на его друга и родственника и не предъявите железобетонных доказательств, он сожрет вас с потрохами. Поэтому вам нужна я.

– Мелли, вы умная женщина, – сказал Вебер, улыбаясь.

Я вдруг, непонятно почему, ощутила укол ревности.

– Дайте же нам доказательства, Меланья, – продолжил Вебер бархатным голосом.

– Извольте, я готова. Но мне нужно понимать, что я получу взамен.

– Жизнь, – сказал Вебер.

– Пфф… – Мелли фыркнула. – Вот только, пожалуйста, не надо шантажа и угроз. Вы хотите, чтобы я сдала вам любовника, близкого человека, оказывающего мне покровительство, – за просто так?!

– Ну, во-первых, – сказал Вебер, – насколько мне известно, особого покровительства он вам не оказывает. Таких, как вы, у него сейчас, насколько я знаю, – пять или шесть. Встречи ваши носят спонтанный характер, и, как правило, их инициируете вы сами.

«Ну что, получила по зубам?» – наверняка эта мысль читалась на моем лице, но мне было все равно.

– И тем не менее, – продолжал Вебер, – ваше беспокойство, Мелли, мне понятно. Говорите, чего вы хотите.

– Два миллиона криптов и гарантии безопасности.

– Ого. Хотите утроить личное состояние? Что ж, запрос понятен. Будем обсуждать это с Тео…

– Крипты вперед. Я ни слова не скажу, пока мои условия не будут выполнены.

– Хорошо, – сказал вдруг Вебер, – а давайте зайдем с другого конца. Вы тут сейчас сказали, что все мы знаем, что это Филипп. Допустим. Но ведь так же хорошо мы знаем, что никаких доказательств у вас нет.

– Есть, – сказала Мелли слишком быстро.

– Ложь. Нет и быть не может. И торгуетесь вы сейчас из-за визита к Тео. В ходе которого вы за два миллиона криптов готовы сказать, что это Филипп обнулил Махатму и Ирбис. Возможно, вы солжете, придумаете что-то… Но если Система не подтвердит ваши слова – грош цена будет этим доказательствам, а не два миллиона криптов. А потом преданный любовник вместе с влиятельным родственником спустят на вас всех своих цифровых собак… Вы не подумали об этом? Мне нужны доказательства, Мелли. За доказательства я готов платить любую цену. Но не за вымыслы и браваду.

Мелли сникла и вернулась в кресло.

– На самом деле, – сказала она устало, – я не знаю. Я действительно думаю, что это он, но делает он это не нарочно. Вряд ли он входит в какое-то Сопротивление, он слишком ленивый и циничный для этого. Скорее всего, он просто так развлекается… Если это он, – добавила она совсем тихо.

– Вот это уже похоже на правду, – сказал Вебер одобрительно. – Ну что? У кого-то что-то еще есть? Господин Ким? Не хотите нам помочь?

Ким молча покачал головой.

– Ну что ж, – весело сказал Вебер, – остались одни сутки. Я хочу, чтобы вы учетверили усилия и искали дальше. Переберите заново всех Координаторов. Возьмите следующий круг – их первых приближенных. Мне нужны до-ка-за-тель-ства! – произнося каждый слог, он ударял ладонью по столу.

Но как ни старались мы все последующие сутки, новых доказательств найти не удалось.

* * *

«Он его обнулит, – написал Никита поздно вечером в нашем общем чате, защищенном тройным кодом шифрования. – Нам-то что дальше делать?»

Мы все знали, кто «он» и кого «его».

«Вторая сеть тоже ничего не нашла».

Второй сетью называлась огромная, состоящая почти из ста человек группа аналитиков Вебера, на которую все мы, честно говоря, очень рассчитывали. Результат их работы совпадал с нашим. Косвенные подозрения относительно Мвагу, и никаких других следов. Сопротивление наносило удары ниоткуда и проваливалось в никуда. Единственное, чем помогла Вторая сеть, это статистикой. Случаев, подобных случаю Махатмы и Ирбис, оказывается, были десятки – похожих по почерку. До Махатмы Сопротивление тренировалось на людях попроще: садовниках, биоби-мастерах, дворецких – слугах элиты. До первых лиц Системы Сопротивление дотянулось только что. Мы понимали, что на этом они не остановятся. А я и не хотела, чтобы они останавливались…

«Ну пусть предъявит африканца», – ответил Граммофон.

«А толку? – написала Клара. – Мы все знаем, что Лара права, и африканца нам суют. Слишком подозрителен скрининг, чтобы быть правдой. Макс же это сам сказал».

«А Лу?» – написала я.

«Лу суют вместе со скринингом, – ответила Клара. – Ты видела эту Лу живьем? Ты вообще уверена, что она существует?»

«Ким уверен…»

«Ах, Ким. А если это ложное воспоминание? И фейковый аккаунт в Системе? А Киму ее подсунули в память?..»

«Ну это, пожалуй, перебор, – подумав, написал Граммофон. – Программа ложных воспоминаний пока слабая, вы же видели, как она работает… Что она дает? Максимум какую-то муть из детства: кошку определенного цвета или белку… Но подсадить в память свежее воспоминание о живой женщине, с сексом?.. Это тебе не кошка с белкой, техника ихняя до такого покамест не дошла…»

«А вдруг дошла? – не унималась Клара. – Только секретно все пока. Живые эмодзи они же разработали и выводят на рынок…»

«Да ну, то эмодзи, а то память…»

«Так, – подогнал всех Ник, – хватит балаболить, надо что-то решать. Завтра Вебер поедет к Тео, и это плохо закончится. Нам-то что делать?»

Мы все помолчали.

«А что тут сделаешь? – философски написал Граммофон. – Ничего не сделаешь. Я вам еще тогда писал, что поэкспериментируют на нас, и в печку…»

«Ну уж нет, я в печку не хочу. Подождите, включу видео, надоело писать…»

Ник включил видеоканал.

– После того, как его обнулят, наше положение не будет стоить и полкрипта. Структура, где мы трудимся, закрытая. Никого, кроме Вебера и парочки фьючерсов, мы тут не знаем. Нас как таковых в Системе вообще не существует. Они могут сделать с нами все что угодно. Нам нужен козырь. Чтобы мы пригодились Тео или кому-то еще после того, как драгоценного шефа отправят в утиль…

– Какой козырь? – спросила Клара. – Единственный козырь, который примет Тео, – голова предателя. Она у тебя есть?

– Нет. У меня есть идея.

Ник предложил написать на Вебера донос. В «Своде Системных прав и законов» было такое положение: если рейтинг начальника обваливался, Система запрашивала все сигналы от подчиненных. И если находила заранее отправленный донос, поднимала баллы тому, кто его написал.

– Скребь знает, как оно в нашем случае сработает, – продолжал Ник. – ГССБ – не обычная контора, и наши рейтинги от Системы вроде как не особо и зависят. Но хуже точно не будет, а может, будет лучше. Грех не попытаться, зная, что его завтра обнулят. А от нас уже – оп-па – и коллективное донесение лежит. Может, нас вернут в нормальную жизнь, переведут на легальное положение, дадут обычный рейтинг и оставят в покое?

– А что напишем-то? – спросила я.

– Ну как… Плохо искал Сопротивление… Не, не так! Втайне сочувствовал!.. Да ну, Ларчик, не найдем что написать, что ли? Тут каждый втайне сочувствует чему-либо запрещенному… Анализ накидаем какой-нибудь его речи. Вокабуляр, то се. Он же грубый, материала много…

– А если он выплывет? – спросила Клара. – Он же нас всех тогда…

– Ничего он не выплывет, – сказал Ник. – А если и выплывет, то про нас не узнает. Мы завяжем донесение на событие и на имя. На обнуление Вебера и на имя Мвагу.

Граммофон одобрительно крякнул.

– Голова варит у тебя, Никитос.

В «Своде Системных прав» Ник действительно разобрался хорошо. Донос можно было сохранить в облачном сервисе, завязав на событие и имя. Это работало как два ключа от ячейки с наличностью в старину. Вскрыть сообщение мог только определенный человек и только по наступлении указанного отправителем события. Так оформлялось наследство, например: событие – смерть родителя, имя – имя ребенка. Но так же можно было оформить что угодно.

– Жопы нам реально пора прикрывать… – размышлял Граммофон вслух. – Тот, на чье имя завяжемся, может, нас потом и подберет… И лучше Мвагу тут, пожалуй, и не найдешь, они ж с нашим как кошка с собакой… Давайте писать, я за. И поторапливайтесь, у нас только эта ночь и осталась.

– Да, – сказала Клара. – Погнали. Давайте сейчас и напишем.

– Ларчик, чего молчишь? – спросил Ник. – Что писать-то? Ты ж его лучше всех нас знаешь… Приближенная, кхе-кхе…

– Ничего не писать, – ответила я резко. – Дурацкая твоя идея. Я не буду участвовать и вам не советую. Во-первых, это подло…

– Что?!

– Что слышал.

Они удивленно замолчали.

– Ой-ей-ей… – сказал Ник, улыбаясь одними губами. – Правдорубка наша… Ты на его сторону давно ли перешла?

– Я не на его стороне…

– Ой ли?.. А что, я понимаю, – продолжал он. – Апартаменты в А-плюсе, баллов сколько хочешь, Тео, доступ к телу… Красота. Тут и о покойной мамаше забыть можно.

Кровь бросилась мне в голову.

– Только вот что, подружка, – добавил Ник, – ты уж определись: с ним ты или с нами…

– Да не с ним и не с вами! – заорала я. – Нам надо найти штаб Сопротивления! Нам самим позарез это надо!..

– Зачем? – не понял Граммофон.

– Ух, – неискренне засмеялся Ник, – это ты говори за себя. Я вот не трудоголик.

– Какое Сопротивление? – спросила Клара. – Ларчик, при всем уважении, ты в это веришь? Сними розовые очки. Никто не ищет Сопротивление. Его, скорее всего, и не существует как такового… Просто дурацкое стечение обстоятельств, ситуация для Вебера сложилась патовая. Ну вышло так, не повезло ему. Попался Тео под горячую руку. Но нам-то зачем греметь вместе с Вебером? Он нам кто?

– Они правильно говорят, – подключился Граммофон, – надо использовать шанс. Мвагу Вебера ненавидит. Завтра Вебер понесет головы Мвагу и его дочери Тео – больше-то нести некого, – только не выйдет ничего, как мы понимаем. Но об этой попытке Мвагу узнает. А мы его как бы предупредим заранее… И не будет у Координатора Мвагу Тамогу друзей лучше нас. А, Лар? Будешь королевой всех свалок планеты, карьеру хоть наконец сделаешь!

– Зачем мы ее уговариваем, – сказал Ник. – Давай решай, с ним ты или с нами…

– Дальше-то что?! – я сделала последнюю попытку их убедить. – Ну переберетесь вы от Вебера к Мвагу, что это принципиально для вас изменит?!

– А ты что предлагаешь, умная какая?

– Искать Сопротивление…

Ник с Граммофоном почти одновременно покрутили пальцем у виска, Клара смотрела на меня с жалостью.

Я показала им всем средний палец и отключилась. А потом сидела и смотрела, как они удаляются из моих друзей в Универсуме. Я даже загадала: «Если Клара удалится последней – все будет хорошо». Так и вышло. Первым удалился, конечно, Ник, вторым Граммофон. Меланьи в моих друзьях не было уже сутки… Вебер оставался последней нитью, связывавшей меня со смыслом. Ну и Ким с Субботой, конечно, но они, сдается мне, находились еще дальше от моей цели, чем Вебер…

Ах да, как он там, интересно.

Я зашла в его профиль и полазила там какое-то время. У Вебера я была во внутреннем круге друзей, мне было доступно гораздо больше информации, чем посетителям публичного профиля. Но и на моем уровне новостей особо не было. Всего одна новая фотография, опубликованная вчера. Великолепный Макс в обнимку с тремя эффектными блондинками-близняшками на благотворительном вечере семьи Мор-Ганн. Где-то я их видела… Актрисы, что ли? Или ведущие Икс-Ви? На фотографии Вебер смеялся, ему очень шел ярко-синий смокинг, он выглядел на миллиард криптов, и никто в целом свете не заподозрил бы и на секунду, что блистательный Макс сейчас изо всех сил цепляется за жизнь…

Я разглядывала профиль Вебера, и что-то меня раздражало. Сначала я не могла понять, что именно, потом дошло. Мигала, привлекая внимание, иконка «Телемеда». И было, почему. Пульс вел себя странно. 110. 117. 122. 138. 121. 130. Я проверила местоположение – он был у себя. Гантели, что ли, тягает? Ночью?

119. 125. 137. Или так сильно нервничает? Что с ним происходит вообще?

«Шеф?» – написала я ему эсэмэс.

Прочитано. Тишина. Пульс 135. Минуту спустя пришел ответ: «В чем дело?»

«У вас все хорошо?»

«Да. Что тебе нужно?»

…Что мне нужно? Елки-палки, а что мне нужно?..

«Во сколько мне явиться завтра?»

«В смысле? Я тебя не вызывал».

«Завтра в полдень нас ждет Тео с отчетом. Во сколько мне прибыть?»

«Тео ждет меня одного. Спокойной ночи».

Пульс 139.

Я подождала еще полчаса и не вытерпела.

Раритетные механические часы на фасаде стилизованного под старину особняка били полночь, когда я вылезала из кара. Я подошла к двери, над которой висела табличка «Dr M.Weber». Face ID меня пропустил, несмотря на ночное время. Дверь распахнулась.

– Шеф? – позвала я.

Апартаменты у Вебера были огромными, двухэтажными, метров, наверное, в пятьсот общей площади, пустыми и холодными. На первом этаже он работал и принимал посетителей. На втором было его личное пространство, там я никогда не была. Навстречу мне выкатился дракей.

– Где хозяин? – спросила я.

Робот не ответил. Я повторила вопрос. Он застыл, мигая светодиодными глазами, я знала эту их манеру, дроны-лакеи так ведут себя, когда у них не хватает информации, чтобы сгенерировать решение. С этим выражением на морде они уведомляют хозяина об изменениях и ждут ответного сообщения. Вебер явно уже знал, что я здесь.

– Хозяин примет вас в личном кабинете через десять минут, – сообщила мне наконец эта железка. – Следуйте за мной.

Я перевела дух: не выгнал, и то хлеб, – пошла за дракеем, и только когда мы подошли к лифту, поняла, что идем мы на второй этаж. В личное пространство доктора Вебера, куда он никого из подчиненных не пускал. Это было удивительно.

Дракей привел меня в комнату: огромный прозрачный стол, цифровые панели, много встроенной электроники. Кабинет функционировал в ночном режиме, здесь царил приятный, легкий полумрак; все, что могло светиться, ласково светилось изнутри мягким голубым фосфором. По центру красовалась модная инсталляция: из прозрачного, наполненного светящимся дымом куба изгибался вверх кривой металлический дрын метра в полтора высотой. Он был серебристо-серым, и на нем как будто застыли багровые подтеки. Произведение современного искусства, видимо, отсылало зрителя к той давно ушедшей эпохе, когда в вазы ставили живые цветы, что являлось, конечно, актом убийства живой природы, о чем услужливо напоминали кровоподтеки на центральном сегменте инсталляции.

Вокруг стояли кресла. Пока я все это рассматривала, одно из кресел само выдвинулось мне навстречу и медленно очертилось уютным кругом света.

– Ожидайте, – сказал дракей и выкатился. Мог бы, конечно, хоть стакан воды предложить, скотина. Ему программу вежливости забыли закачать? В горле у меня совсем пересохло, но я из принципа не хотела ничего просить у этой железяки. Знаю, что это дремучий антропоморфизм, но…

Вебер появился совсем не с той стороны, откуда я его ждала. В кабинете, оказывается, было две двери, одна из них, по всей видимости, вела в спальню, оттуда он и вышел. Он возник в дверном проеме, небритый, с воспаленными красными глазами, в туго завязанном на поясе и плотно запахнутом халате. Одной рукой он придерживал у горла халат, второй держался за косяк. Я как-то сразу поняла, что он сильно пьян.

– Что вам нужно, рядовой первого ранга? – спросил он несвойственным ему высоким неприятным голосом.

Я молчала. Он повторил вопрос громче. Я выкатила глаза подальше и ответила тоже громко, по-казенному, в тон ему:

– Прибыла уведомить о том, что намерена сопровождать вас завтра во время визита к господину Тео!

– Я уже сообщил вам в п-п-ппписьменной ф-форме, что приказа такого не отт-тдавал и отдавать не намерен. Вы Свободны, рядовой.

Я осталась на месте.

– Я сказал, вы Свободны, рядовой!

Я продолжала молча сидеть.

Вебер иронически поднял брови.

– Мне позвать охрану?

– Зовите.

– Что-о?.. Да скребь с тобой, сиди тут, сколько влезет…

Последние слова он пробормотал, повернулся, чтобы выйти, споткнулся в дверях, покачнулся, чуть не упал, но в итоге все же удалился.

Я осталась сидеть в кабинете, совершенно не понимая, что теперь делать. Рядом неторопливо нарисовался дракей.

– Пожалуйста, покиньте территорию, – загнусавил он. – Гражданка Общества абсолютной Свободы, вам предписывается сейчас же освободить данное помещение. В противном случае собственник будет вынужден сообщить в эмиссариат о нарушении границ его Свободы, что может повлечь за собой…

Я встала и, не слушая весь этот бред, пошла в спальню Вебера. Дракей катился за мной. Я приоткрыла дверь, за которой только что скрылся Вебер. Дракей нырнул вперед и захлопнул дверь прямо перед моим носом. Тогда я вернулась в кабинет, подошла к модной инсталляции, левой рукой выдернула из нее кровавый дрын, а правой – героически преодолевая брезгливость – впервые в жизни прикоснулась к железной кукле и остановила ее.

– Слушай, ты, – сказала я дракею, удерживая его за то место, которое у человека называлось бы плечом, – скребаная консервная банка. Если ты сделаешь еще шаг или ползок, или как это у тебя называется, я проломлю тебе башку этим произведением искусства.

Я показала роботу дрын.

– Ты меня понял?

Ручаюсь, что тест Тьюринга он не прошел так быстро, как мой.

Дракей откатился на безопасное расстояние, в сторону, строго противоположную двери в спальню, и оттуда заныл какой-то типовой текст про нарушение прав искусственного интеллекта. Ныл он вежливым тоном и строго на три децибела ниже, чем следовало, так что я была уверена – он меня правильно понял.

Продолжая сжимать дрын в левой руке, я пошла к двери в спальню Вебера. Открыла ее. Внутри было очень тихо и еще темнее, чем в кабинете. Я пошарила по стене. Но, конечно, такой архаикой, как выключатели, Вебер не пользовался. Свет наверняка включался командой голосового управления, но я не знала, какой, и попробовала наобум.

– Свет! – сказала я негромко.

Безрезультатно.

Постепенно мои глаза привыкли к темноте, и я увидела силуэт Вебера.

Он сидел на кровати, скорчившись и совершенно неподвижно. Рядом на подносе угадывались очертания бутылки. В спальне дышать было нечем.

Я подошла и села рядом с ним на кровать. Он даже не пошевелился, продолжал сидеть и смотреть в одну точку. Он не снял этот странный халат, в котором выходил ко мне, и даже не расстегнулся, несмотря на духоту.

Я набрала воздуху в грудь и сказала деревянным тоном:

– Да ну и ладно, скормим ему эту Лу Гринн, авось прокатит.

Он молчал.

– Что ты скажешь ему завтра? – спросила я, неожиданно для самой себя переходя с ним на ты.

Вебер медленно повернул голову.

– Ничего, – сказал он хрипло. – Я не пойду. Смысл.

– Тогда беги.

– Куда? – спросил Вебер. – Это невозможно. Ты же знаешь.

– К Филиппу… Он может помочь?

– Нет. Меня уже никто не прикроет. На мне же черная метка…

– Ну подожди еще… – пробормотала я, чтобы хоть что-то сказать.

Вебер усмехнулся и закатал рукав, обнажив биочасы. Я посмотрела. Ого.

– Массовый исход, – сказал Вебер и предпринял неудачную попытку засмеяться. – У меня было 7000 тысяч друзей в профиле, осталась тысяча, и видишь, цифра падает… Как же быстро распространяются слухи! Ну и скребь бы с ними, но ведь и реальные друзья уходят. Близких-то у меня, оказывается, и не было, – он цокнул, хлебнул из горлышка и мутно посмотрел на меня в упор.

– Ты – единственная, кто пришел, – сказал он. – И вот вопрос: зачем? Проломить мне, наконец, голову? – Он снова усмехнулся и указал глазами на дрын, который я, оказывается, все еще сжимала в левой руке. – Отомстить за мать? Слушай, я теперь, может, и не против, все лучше, чем… О!.. – воскликнул он вдруг. – Придумал!.. Убери эту палку.

Я вздрогнула и бросила дрын на кровать.

– Держи. – Вебер нагнулся ко мне, уверенным движением взял за руку, закатал рукав моей блузы, нащупал мои биочасы, включил их и начал в них копаться.

Я сидела неподвижно и чувствовала сквозь запах и сильный хмель этого человека все ту же неподотчетную феноменальную его силу, обреченную сейчас на уничтожение.

– Вот и все, – сказал он, убирая руки. – Я поставил тебе эту скребаную программу. Давай.

– Что давай?..

– Обнуляй меня, твою мать. Лучше ты, чем Тео.

«Прежде чем начать техническое обнуление индивида, поместите его ЕИК – Единый идентификационный код – в центр красного квадрата. Удерживайте в этом положении 3 секунды…»

– Прекрати, – сказала я, встала с кровати и отошла к окну.

Какими голосовыми командами у него тут все включается? Хоть бы шторы раздвинуть…

– Забавно, да? – сказал он глухо. – Столько лет я играл в эту игру, чтобы вот так теперь проигрывать на ровном месте… Слушай, но я ведь и правда не знаю, кто из них реально…

Он не договорил, хлопнул ладонью по постели, взял бутылку, отхлебнул из горлышка, протянул мне.

– А «Телемед»? – спросила я. – Сейчас же развоняется.

– Да выключи ты его к скребаной матери до завтра.

– Завтра может не настать…

Вебер посмотрел на меня сквозь бутылочное горлышко.

– Ну, завтра всегда настает, – сказал он веско. – С нами или без нас – второй вопрос.

Я выключила «Телемед» и отхлебнула прямо из бутылки. Виски обожгло мне гортань, потекло куда-то в живот, и там стало тепло. Давно забытое запретное чувство.

– Знаешь, чем ты мне всегда нравилась? – спросил Вебер.

– Я – тебе? Нравилась? Чем же?

– Ты простая, – ответил он.

– Что?

– В том смысле, в каком прост круг. Все точки на одинаковом расстоянии от центра образуют круг. Это очень просто. И гениально. И красиво. Ты – круг.

Он все-таки был сильно пьян.

– Твоя мать была другой. Сложной. Это ее и погубило. А ты – круг. Ты можешь выжить.

Он протянул руку, забрал у меня бутылку и озабоченно покачал ею.

– Надо дракея позвать, спиртное на исходе.

– Он не придет, он меня боится. Давай я схожу.

Минут, наверное, пятнадцать я плутала по второму этажу апартаментов Вебера, прежде чем набрела на бар. Это было неприятно, дракей неслышно скользил параллельным курсом, и хоть я и знала, что он не может напасть на меня, все-таки прихватила с собой трофейный дрын. Пока я бродила по дому в поисках выпивки, в голове созрел план. Это был шанс, правда очень слабый. Один даже не из миллиона, наверное, а из гугола.

– Твоя программа может обнулять первых лиц? – спросила я, возвращаясь и присаживаясь на смятую постель с двумя бутылками виски в руках. – Технически ты слабее или сильнее Сопротивления? Или на равных? Хоть кто-то еще у тебя остался или реально только я?

Вебер смотрел на меня недоуменно.

– Что?

– Попробуем тебя вытащить.

Даже сквозь сильное опьянение было видно, как он удивился.

– Слушай, ты брось, это все невозможно, – сказал он наконец. – И знаешь что, детка, вали-ка ты отсюда. Спасибо, конечно, мне приятно и все такое, но рядом со мной сейчас реально опасно. А ты еще, может, и выплывешь…

– Кангал у тебя есть?

– Что?

Я повторила.

– Есть. Зачем тебе?

– Затем. Замерзла.

Мы вышли из душной спальни, и Вебер отвел меня в каминный зал.

– Я в идеальной л-ловушке, – сказал он, со второй попытки садясь в кресло у живого огня – самой дорогой игрушки, которую может позволить себе домовладелец по нынешним временам. – Это идеальная западня, она и п-придумана такой. Я не могу снять биочасы. Я не могу выйти из Системы. И ты не можешь. И никто не может.

– Сопротивление может, – сказала я.

Вебер поднял на меня опухшие красные глаза.

– Сопротивление тоже не может выйти из Системы. Сопротивление пытается Систему п-п-поломать…

И тут я достала из левого кармана предназначенный для одного только Кима блокнот и карандаш и написала: «ТАК ДАВАЙ ИМ ПОМОЖЕМ». Это был большой риск, пока Вебер мутными глазами читал записку, кровь стучала у меня в голове. Я понимала, что он сию же секунду может сдать меня Тео и хоть как-то поправить свое положение. Вебер смотрел на записку и молчал. Минуты шли. Мое сердце билось. Потом он зашевелился и потянулся за моим карандашом.

«НО МЫ ЖЕ НЕ МОЖЕМ ИХ НАЙТИ», – написал он.

«И НЕ НАДО, – ответила я, – ДАВАЙ ИМ ПОМОЖЕМ, И ОНИ САМИ НАС НАЙДУТ».

Темно-зеленые глаза Вебера смотрели на меня в упор. Я видела, что выиграла этот раунд.

Старинные часы в каминном зале пробили полночь. У нас оставалось ровно двенадцать часов.

Глава 8

Конец

Первым делом нужно было выбрать мишень и не ошибиться в выборе. После недолгих колебаний мы остановились на Филиппе Че. Не в последнюю очередь потому, что Филипп сейчас, как показывал Универсум, находился в пяти километрах от нас. Это была, конечно, ставка на случайное число. Выбор, сделанный пальцем в Небо. Если Филипп не относится к Сопротивлению… Если он ответит на звонок Вебера… Если Меланья его не предупредила… Если такую жертву нам засчитают за входной билет… Слишком много «если». С такими плохими шансами мы бы не стали рисковать, будь у нас еще хоть какой-то вариант.

– А тебе это все зачем? – еще раз спросил меня Вебер перед выходом. – Подставляешься же.

– Ну твою группу ведь все равно обнулят, – ответила я. – Сам же говорил…

– Ну, это я преувеличил. Не обнулят. Жалко, денег и времени столько потратили на ваше обучение, переведут к другому куратору.

– А они донос на тебя написали…

– Тем лучше – в гору, значит, пойдут. Вернись к ним, сейчас они тебя еще примут. Ты сможешь с ними остаться.

– Чтобы что? – спросила я. – Трястись над каждым баллом и каждым криптом? И ненавидеть жизнь, которой я живу?

Вебер внимательно рассматривал мое лицо. Он поспал несколько часов, принял душ, побрился и снова напоминал прежнего, уверенного в себе человека, шагнувшего в мир прямо с экрана «Икс-Ви». С одной разницей. Никакой ненависти к нему я больше не чувствовала. Наоборот.

– Ладно, – сказал он наконец. – Тогда план такой. Если все пройдет успешно, и мы верно рассчитали, они позвонят. Надеюсь, что они тянуть не будут и позвонят быстро. Скорее всего, на мой номер. Если я уже буду мертв, постарайся первые минуты не отходить от тела – чтобы перехватить звонок.

Вебер объяснил, как это сделать.

– Ну а что будет дальше, известно лишь Небесам, – он подмигнул. – Я исхожу из того, что у штаба Сопротивления должна быть база. Зона, свободная от Системы. Нас обоих или того, кто выживет, они теоретически могут туда забрать. Если нам повезет…

– А эти наши с тобой разговоры не поломают нам все планы? Может, лучше?..

Я показала глазами на левый карман. Вебер отрицательно мотнул головой.

– Я поставил фильтр, этот разговор при всех усилиях декодируют не ранее чем через сутки. Ну а там уже будет все равно, я думаю…

Вебер набрал Координатора смерти по правительственной связи. Шли длинные гудки. Филипп, как и многие, из друзей Макса, конечно, давно удалился, но, в отличие от большинства, заблокировать его не позаботился. Может быть, просто поленился. Первая наша удача.

– Ммм… – зазвучал слегка удивленно знакомый ленивый голос (я все слышала, Вебер подключил меня к своему бионаушнику). – Макс?.. Какой сюрприз… Чем обязан?

Я едва слышно перевела дух.

– Я нашел штаб Сопротивления, – сказал Вебер уверенно.

– О как? – заинтересовался Филипп. – И как он выглядит?

– Это кое-кто из наших, Фил, – продолжал Вебер, не теряя своей привычной насмешливой интонации. – Но есть одна проблема. Прежде чем я отнесу их Тео, надо встретиться…

– Зачем?

– Эти люди имеют отношение к тебе, Фил.

Пауза.

– Ты про Катрин? – в голосе Координатора смерти звякнули железные нотки. – Если ты вздумал шантажировать меня…

– Пфф!.. – перебил его Вебер весело. – Что же нервные все такие сегодня утром?

На часах было шесть утра, я следила за Вебером с восхищением.

– Я тебя ни в коем случае не шантажирую, брат. И ни в чем не виню твою красавицу-дочь. Я и сам, знаешь ли, не без греха, хе-хе. Но есть вещи, которые Тео могут не понравиться. Прежде чем он задаст мне эти вопросы, я хочу знать, что мне на них отвечать.

Пауза.

– Ладно, – сказал, наконец, Филипп. – Я сейчас приеду.

Конечно, это было аферой и самоубийством. Что произойдет после того, как Филипп Че тушей свалится к ногам Вебера, не знали мы оба.

«Прежде чем начать техническое обнуление индивида, поместите его ЕИК – Единый идентификационный код – в центр красного квадрата. Удерживайте в этом положении 3 секунды. Затем потяните квадрат вниз двумя пальцами. Тяните до тех пор, пока цифры не примут нужное вам значение. Когда в квадрате окажется ноль, уберите пальцы и отойдите в сторону. Имейте в виду, что вес среднестатистического индивида из зоны в зону различен, но в среднем колеблется в районе 70–80 килограммов. Падая на вас, он может причинить вам ущерб».

Ну в общем, вранье эта инструкция. В реальной жизни все оказалось совершенно не так. И ничего не упал он на Вебера. Просто остался сидеть неподвижно за столиком кафе, где они с Максом разговаривали. Я следила за ними из окна кара, припаркованного напротив.

Вебер вышел и неторопливой уверенной походкой пересек улицу. Узнал кого-то на переходе. Остановился, чтобы поздороваться и пожать этому человеку руку. Перед тем как сесть в кар, обернулся и внимательно осмотрелся. Потом сел рядом со мной, взглянул на меня и улыбнулся.

У нас было от силы две-три минуты – до того момента, когда станет известно о смерти Филиппа Че. И еще минут пять – пока за нами летят беспилотники.

Минута прошла. Никто не звонил.

Мы молчали. Я взяла Вебера за руку. Он не сопротивлялся. Я подумала о том, что так или иначе половина моей жизни прошла в мыслях об этом человеке – самом необычном и странном из всех, кого я знала.

В кафе кто-то вскрикнул, подбежал к Филиппу – второй человек, третий, четвертый… Вебер сжал мою руку в своей, коротко взглянул на биочасы.

– Начинается, – сказал он негромко.

И тут раздался сигнал видеовызова. На кар-мониторе возникло хмурое лицо Тео…

– У меня секунд тридцать, – сказал Вебер. – Давай так, я отвечу и постараюсь заговорить ему зубы. Ты пока дуй как можно дальше отсюда – может, повезет… Ну а если что, то, как говорят Системники, мы же больше не умираем. Встретимся в цифровой версии. Иди.

Он подмигнул мне.

– Иди, говорю.

Я сидела.

– Иди, я сказал!!..

Я нехотя открыла дверцу.

– Да, Тео, доброго тебе утречка, друг, – это Вебер принял вызов. – Как дела? Ничего не болит? Геморрой не беспокоит? Рейтинг в порядке?

Тео побагровел и набрал воздуха в грудь, и тут раздался сигнал вызова. На моих биочасах. Я посмотрела – звонили с неизвестного номера, Единый идентификационный код объекта не высвечивался, это было большой редкостью, закрывать код могли только кадровые сотрудники ГССБ самого высокого ранга.

– Да, – сказала я в бионаушник.

– Ну, здравствуй, Лара, – сказал в ответ голос, ни разу до этого не называвший меня по имени. – А я уж думал, вы никогда не решитесь. Давно пора было. Скажи Максу, что мы будем через минуту, пусть продержится.

Он давал инструкции, в мониторе орал Тео, я смотрела в глаза Веберу, и по моему лицу текли слезы. Спасены.

– Да, Андрей, – сказала я Киму, вытирая глаза. – Давно пора было. Тут ты прав.

* * *

– Да, – сказал Вебер, – я всегда чувствовал в вас подвох, но такого, признаться, никак не ожидал… Кто вы такой, вы мне, конечно, не скажете?

Ким лукаво улыбался и помешивал ложечкой чай в тончайшей фарфоровой кружке. Огромный авиакар уносил нас куда-то в Индийский океан – великолепная машина, на таких я еще не бывала, летающий отель, а не транспортное средство. Здесь был даже бассейн, и мы успели окунуться прежде, чем Ким позвал нас пить чай.

– Почему же, я отвечу, – сказал Андрей. – Чтобы что-то спрятать, нужно положить на самое видное место. Я заговорщик, это вы знаете, я и не очень тщательно это скрывал. И знал, что вы оставите меня в живых… Я же для вас был чем-то вроде липучки для мух в старину – приманивать потенциальных врагов Системы. Чтобы, так сказать, липли ко мне, хе-хе… Ну и лакмусовой бумажкой одновременно. Так ведь?

– Так-то оно так, – сказал Вебер, бросив на Кима быстрый взгляд, – а откуда вы знаете про липучки для мух и лакмусовые бумажки? Сколько вам лет?

Ким довольно засмеялся.

– Вы мне всегда нравились, Макс, – сказал он, – вы человек умный и во многих смыслах выдающийся. Конечно, моя цифровая личность в Системе – подделана. Мне не тридцать пять, а восемьдесят семь, зовут меня не Андрей, фамилия моя не Ким, внешность моя изменена при помощи пластической операции. А вот если бы я не менял внешность, то Лара, – он указал подбородком на меня, – скорее всего, меня бы сразу узнала…

Я подняла глаза на Кима. Он ласково смотрел на меня и улыбался.

– Совсем не припоминаешь меня, девочка? – спросил он. – Ну да, по одним глазам, конечно, трудно… Да и тебе пять или шесть лет, кажется, тогда было… Когито, эрго сум, девочка. Мыслю, следовательно, существую. Помнишь? Я учил тебя латыни.

– Дядя Леня?.. – ошеломленно пробормотала я, покрываясь потом. – Вы?!

Ким медленно кивнул.

Вебер недоуменно смотрел на меня.

– Это напарник отца, – сказала я тихо. – Леонид Фельдман. Бывший Координатор первой межгосударственной программы по контролю над агрессией…

Вебер весело хлопнул ладонью по столу.

– Фельдман?! Гениальный программист?! Программа Фельдмана – Смирнова, как же, помню!! Первый автор ментальных скринингов! Стойте, так вы же умерли? Уж лет тридцать как?!

– Ну, как умер, так и воскрес, не мне вам рассказывать, – подмигнул Веберу дядя Леня. – Для того и умер, чтобы смог родиться Андрей Ким.

– Вы нас точно выдернули? Или нас по прилете встретит Системная полиция?

– Я очень многое могу в Системе, – сказал дядя Леня. – Не забывайте, я сам ее создавал. Это, например, авиакар-невидимка, Система его не видит и не слышит. Диспетчеры видят, а Система нет, оцените. Вы оба тоже для Системы временно исчезли, но, признаться, действовали мы грубовато, потому что торопились, – надо будет подменить ваши личности и тщательно замести цифровые следы…

Вебер восхищался и задавал Фельдману технические вопросы один за другим, а я думала о другом.

– Дядя Леня, почему вы не забрали моего отца с собой, в Сопротивление? – перебила я их в разгар беседы. – Он же был вашим другом. Он бы не спился. И многое могло бы пойти по-другому…

Фельдман вздохнул, встал на ноги и медленно пошел по салону сначала в одну, потом в другую сторону. Непривычно было смотреть на Кима, понимая, что это не Ким.

– Я знал, что ты спросишь, – сказал он, останавливаясь у иллюминатора и глядя поверх облаков. – Мы здорово напороли тогда, в самом начале. Я ошибался. Он пытался меня остановить и был прав… Но пойми и меня: решение было как на ладони, оно выглядело идеальным: и с технической, и с математической, и с программной точки зрения! Универсальный способ раз и навсегда решить проблему детского терроризма! Это же был переворот! Я и подумать тогда не мог, что своими руками вколачиваю гвоздь в крышку нашего общего гроба!.. Все, о чем говорил Федор, казалось мне интеллигентским бредом… Я был сильнее, чем он, передавил его, настоял на своем. А когда понял, что неправ – было поздно…

Я молчала.

– Но я многое сделал для памяти твоего отца, Лара. Сопротивление не просто существует, оно сильнее, чем ты думаешь. Мы поломаем Систему. Ты нашла штаб, госпожа, – он подмигнул и улыбнулся привычной широкой Кимовской улыбкой, – теперь все будет хорошо.

Дядя Леня с Вебером еще с час обсуждали какие-то технические детали, потом мы разошлись по каютам. Я вытянулась на постели. Мысли кружились в моей голове в дикой пляске. Сопротивление существует. Его возглавляет бывший друг моего покойного отца. А я выжила в мясорубке, сквозь которую пройти не удавалось никому…

Я вдруг впервые в жизни ощутила потребность молиться. Плакать и благодарить. Но мне не хотелось обращаться к политкорректному Небу, свободной коммуникации с которым нас всю жизнь учили Системники. Мне почему-то хотелось молиться Великому Господину, о Котором мне рассказывала тетушка Мириам. Который первым сотворил мужчину… И Который хотел, чтобы все было правильно… «Спасибо, – прошептала я, опускаясь на колени. – Спасибо Тебе…»

Я повалилась на пол каюты, разрыдалась и только сейчас поняла, что оставляю за спиной гигантское напряжение, в котором жила все эти годы. Теперь у меня есть шанс начать жить. У меня есть шанс поломать Систему. У меня есть надежда. У меня есть Вебер… И почему, скребь его побери, он мне так важен?.. Мысли путались.

«Спасибо, – продолжала я шептать, прижимаясь лбом к холодной ножке кровати. – Благодарю Тебя!..»

Потом меня отпустило, и я села пить чай. Когда в дверь постучали, я не удивилась. Я знала, что он придет. В этом новом мире мы оба оказались внезапно и были очень нужны друг другу.

– Ну что, по бокальчику? – нарочито бодро сказал Вебер, сгибаясь, чтобы войти в каюту. В руке он нес графин с каким-то бордовым смузи.

– Ты включил «Телемед»? – игриво спросила я. – И снова соблюдаешь правила программы продления жизни? Признайся, тот твой ночной загул с виски сколько лет жизни стоил? Два года? Десять лет?

Вебер усмехнулся и разлил ягодный смузи по бокалам.

– Я не включал «Телемед», – сказал он, поднимая бокал, – твое здоровье! У твоего дяди Лени такие возможности по части нелегального подключения к Системе, что глупо себя ограничивать. Впервые за многие годы я пью не то, что полезно, а то, что вкусно. На кухне нашел, – он с удовольствием отпил из бокала и поставил его на стол.

Я поймала себя на мысли, что находиться рядом с Вебером физически приятно. Сейчас он был как запах озона после знойного душного дня. Наверное, он был таким и раньше, но видеть и чувствовать все это мне мешала ненависть. От которой, как известно, один шаг…

Вебер молча и внимательно меня разглядывал.

– Ты похожа и не похожа на мать, – сказал он наконец.

Я покраснела.

– Она сложная, а я простая, – поторопилась я сказать, – я помню, ты говорил.

– Не в этом дело. Она была слабой, извини. Ты сильная. Она была симпатичной. Ты красивая.

Я покраснела еще больше.

– Ты не любил ее?

– Нет.

– А зачем морочил ей голову?..

– Я не морочил. Она действительно тогда была нужна мне по работе. Потом, да, я увлекся ею на какое-то время, но, пойми правильно, у меня и в мыслях не было ее обидеть… Я ведь к ней и не прикоснулся. Она не изменяла твоему отцу, ты можешь быть спокойна.

Клубок моих эмоций был сейчас слишком запутан, и я не понимала, чего в моих чувствах больше… Облегчения? Обиды за мать? Новой злости на Вебера?

– Ты вообще любил когда-то? – спросила я неожиданно.

– А ты?

– Я первая спросила…

– И первая ответишь.

Хам. Я задумалась.

– Любила, наверное, – сказала я неуверенно. – Тима. Сначала. Уже и не помню теперь.

– А я помню хорошо, – уверенно ответил Вебер. – Я любил. Один раз. Мне было девятнадцать лет. Она была очень красивой. Да, скребь ее побери, она была идеальной. Я женился и был уверен, что это навсегда. А она оказалась маленькой дрянью, которая сорила моими деньгами, втайне от меня сделала аборт и в день первой годовщины нашей свадьбы изменила мне с соседским биоби-мастером. Больше я никого и никогда не любил.

Он помолчал. Я отпила это бордовое смузи. Да, действительно вкусно. Я была уверена, что тема любви исчерпана, но Вебер неожиданно продолжил:

– В юности я мечтал о женщине, которая была бы готова ради меня пожертвовать собой. Перебрал их десятки. Устраивал разные ситуации. Моделировал кризисные условия – ограбили меня, например, лишили рейтинга и статуса – и смотрел, как реагируют. Сбегали все до единой. Потом меня стало это забавлять. Я понял, что в молодости был наивен и преданных женщин, да и вообще преданных людей, – не существует. До конца с нами остаются только родители – и то не все и не всегда. А женщины, друзья и деловые партнеры разбегаются при первых же серьезных проблемах. Так я думал до вчерашней ночи…

– А что случилось вчера ночью?

– Вчера ночью в мой дом вломилась ты, вломила моему дракею и, рискуя собственной жизнью, спасла меня от смерти. Лара, я повержен.

И он низко склонил передо мной свою черную непокорную башку. Из красной я стала, по-моему, бордовой – ровно как смузи в графине.

– Ну справедливости ради, – проблеяла я, – я же не ради одного тебя жизнью рисковала…

– А ради кого? Ты могла остаться с Ником и остальными…

– Не кого, а чего… Ради идеи, наверное…

– Значит, я и есть идея.

Он покрывал медленными поцелуями мою руку, а мне казалось, что совсем рядом, в углу каюты, стоит Великий Господин тетушки Мириам и одобрительно кивает…

* * *

Авиакар опустился точнехонько на взлетно-посадочную полосу – я подумала о том, как хорошо, что люди больше не водят самолеты, человек бы так приземлиться не смог. Взлетная полоса была слишком узкой для гигантского лайнера, справа и слева плескался океан. Мы приземлились на искусственном острове в районе Малайзийского архипелага.

– Добро пожаловать в рай, – сказал дядя Леня, улыбаясь. – Это зона, невидимая для Системы и свободная от нее. Та самая зона F, о которой ходит столько сплетен. Она перед вами и, вопреки слухам, подчиняется не покойному Координатору смерти, который и собственную-то смерть не смог скоординировать, – Фельдман усмехнулся, – а нам, штабу Сопротивления. Давайте.

– Что давать?

– Биочасы. Здесь они не нужны.

Я посмотрела на небесно-голубой экран. Цифры и символы как будто взбесились, дрожали и сбоили, по экрану мелькали молнии помех. У Вебера было то же самое.

– Да, часы тут, похоже, не нужны, – весело сказала я, – но как вы их… ммм… из нас извлечете?

– О, это нетрудно.

В руках Фельдмана мелькнул маленький медицинский саквояж, он открыл его, достал пинцет и зажим.

– Это не больно, – улыбнулся он в ответ на мой тревожный взгляд, – смотри, я сначала себе…

Он пристроил пинцет к одному ему видимому отверстию в мониторе, аккуратно подцепил и поднял его. На руке осталась глубокая розовая выемка размером с экран биочасов.

– Хорошо, – я протянула руку.

– Не может быть, – Вебер ошеломленно копался в своих часах, – как вы это делаете? В полете же все работало?..

– Ну не до конца… – улыбнулся Фельдман. – В полете все уже было надежно экранировано.

– Нет, оно работало в полном объеме!..

– Тогда бы нас выследили… Не верите? Ну идите проверьте, авиакар вон стоит, а зона помех начинается только здесь…

Вебер пошел проверять, а дядя Леня снял с меня биочасы.

Меня охватило новое, ни разу не испытанное чувство. Да, с меня уже сдирали биочасы в зоне Е, но тут же выдали взамен пейджер, и я была тогда на волосок от смерти… А сейчас было совершенно иное. Система не видела и не контролировала меня. Это чувство опьяняло.

Дядя Леня наблюдал за мной с интересом:

– Что, нравится быть свободной?..

Я кивнула, невольно расплываясь в широкой улыбке.

Из авиакара вышел все так же удивленный Вебер.

– Вы правы, – сказал он, протягивая руку Фельдману. – В авиакаре часы работают, но не так, как я думал…

Крохотный гольфкар по перешейку доставил нас на остров. По тропинке среди буйной тропической растительности навстречу нам шли двое. Координатора Мвагу Тамогу я узнала сразу. Рядом с ним шла высокая полная девушка с едва уловимыми африканскими чертами. Я как-то сразу поняла, что это и есть Лу Гринн.

Фельдман подошел к ним, пожал руку Мвагу и поцеловал Лу в губы.

– Любимая, – сказал он ей, – познакомься с Ларой и Максом. Я о них рассказывал.

– Зачем ты меня сдал? – спросила Лу низким грудным голосом. – Про наше первое свидание рассказал… Забываешь, что я тут же все узнаю, змей эдакий…

Фельдман улыбался.

Вебер протянул руку Мвагу.

– Все-таки это вы, Координатор… – сказал он задумчиво.

Мвагу хохотнул.

– Неплохо придумано, правда? – спросил он. – Это все Фельдман. Я сначала был против. Но он убедил меня, что ни вы, ни Тео не поверите в такой подозрительный скрининг. Как говорится, если хочешь что-то спрятать, положи на самое видное место… Ну что же, прошу, так сказать, к нашему шалашу…

Наверняка на наречии племени сиу, на котором говорил Координатор Мвагу, это звучало по-другому, но переводчик в бионаушнике перевел это именно как «прошу к шалашу», и я оценила уровень технической подготовки зоны F.

Нас привели в уютное модное бунгало, как раз из тех, что стремятся выглядеть шалашом, а на деле представляют собой ультрасовременный гениальный дом, выполненный в стиле «нэйчер», где под каждым листом скрывается либо водопроводный кран, либо полезный гаджет.

В просторном зале собственными персонами сидели Индира Бхупада и Мурат Исинбердыев. Координаторы зон С и D. Я остолбенела.

– Так-так-так, – сказал Вебер. – И вы здесь?

Он обнялся с Индирой, пожал руку Мурату.

– Но как же ваши скрининги… А, впрочем, – Вебер усмехнулся и ткнул пальцем в Фельдмана, – вы же их просто подделали, да?.. Лучший программист Системы, которого Система считает покойником, резвится и делает все, что хочет…

– Так и есть, – дядя Леня сел в кресло и взмахом руки велел дракею разносить напитки.

– Джонсон, Усама, Пик, конечно, не с нами? Оберегают покой первых семей земного шара? А у нас заговор бедных против богатых? – уточнил Вебер, удобно располагаясь в мягком кресле.

– Ну а как, – ответила Индира, лукаво взглянув на Вебера, – они полностью захватили власть и все ключи к Системе. Система не нравится никому, кроме хозяев земного шара. Которые, замечу, находятся в абсолютном меньшинстве. В наших зонах народу-то больше… Должна восторжествовать эта… Как ее?.. Как это называлось во времена вашей далекой юности, господин Вебер? Демократия, кажется?

Вебер засмеялся.

– Позвольте представить вам Лару, – сказал дядя Леня, показывая на меня. – Я много о ней рассказывал. Дочь Федора Смирнова, моя строгая биоби-хозяйка.

Они снова рассмеялись. Я поймала себя на мысли, что давно не слышала, чтобы люди так много и беззаботно смеялись. Может быть, это происходило потому, что ни у кого из нас сейчас не было биочасов…

Это был лучший вечер в моей жизни. Мы ужинали на открытой веранде рыбой и картофелем, брали руками свежевымытые овощи и листья салата, пили чистую воду; я понятия не имела, какого уровня тот или иной продукт, просто ела, было вкусно, и от этого я была счастлива. Сладостно молчал «Телемед». И не нужно было думать о статусе человека, сидящего рядом.

Дядя Леня рассказывал о моем отце и первых днях Системы. Я вдруг почувствовала, что горжусь батей. Он был единственным, кто понял опасность, и пока первые программисты Системы в эйфории ковали себе наручники, батя с маниакальным упорством Кассандры пытался охладить их пыл. Но школьные расстрелы его доконали, и Ленин подход с контролем над мыслями взял верх. Отцу пришлось отступить – слишком уж грозной была проблема и слишком очевидным казалось решение.

Дядя Леня вспоминал о том, как все понял. Как начал сколачивать Сопротивление. Как строил планы, собирал первых недовольных, обучал их обманывать Систему и Системную полицию, благо сам написал добрую половину обеспечивающих безопасность программ. Как организовал собственную цифровую смерть и вселился в сотворенного им же Андрея Кима. Как познакомился с Лу и через нее – с Мвагу. Как обрадовался, когда случайно наткнулся в Сети на ничего не подозревающую меня. И подловил меня на крючок. И как он рад, что Вебер теперь с нами.

– Мы с тобой – последнее поколение, – говорил дядя Леня, увлеченно тыча в Вебера вилкой с наколотым на нее куском рыбы, – которое еще что-то может изменить!.. Мы Систему породили, мы ее и убьем.

Индира и Мурат по очереди рассказали, как примкнули к Сопротивлению. Совершенно, кстати, по-разному: Мурат работал на дядю Леню уже десять лет, его удалось протащить в Координаторы, и это было большой удачей. А Индира присоединилась совсем недавно, но операция с Махатмой уже была проведена через нее…

Они делились планами, и планы эти звучали фантастически. У них практически все было готово.

– Еще буквально полгода, – громко говорила Лу, – и мы получим доступ к центральным серверам Системы! Осталось недолго, готовьтесь!..

Обсуждали и то, что делать дальше.

– Надо признать, – говорил Фельдман, – что Система – это универсальное средство управления. Что мы можем предложить взамен? Социалистическую утопию? Демократический бред? Мы же не знаем, что делать потом, давайте честно!

Спорили жарко, и тут сильно горячился Вебер.

– Так нельзя! – кричал он. – Это ответственность перед миллиардами людей! Мы не можем просто взять и обрушить Систему. Ну снимем мы со всех биочасы, дальше-то что? Что будет с экономикой, вы об этом думали?

Конечно, они думали и разворачивали перед носом Вебера голограмму со столбиками цифр, и не убеждала его эта голограмма, и он продолжал горячиться и спорить. С ним соглашались, начинали менять что-то в голограмме, сбивались, спорили, восхищались его интеллектом, тогда он подскакивал и начинал чертить в голограмме сам…

Я смотрела в зеленые глаза Вебера и не узнавала их. Из них исчезла жесткость. Черты лица разгладились, он был очевидно увлечен и явно находился на своем месте. Он поймал мой взгляд, тепло улыбнулся и (мы сидели рядом) нащупал и сжал под столом мою руку.

Я почувствовала, что счастлива. Впервые за всю свою жизнь – по-настоящему. Пока они спорили о каком-то коэффициенте прироста экономики, я копалась в памяти и вспоминала, как выходила замуж за Тима, как увидела двойку на пейджере в зоне Е… Нет, еще никогда я не чувствовала себя такой счастливой. Меня грела надежда, уверенность в завтрашнем дне и зеленые глаза человека, сидевшего по правую руку.

Мы засиделись глубоко за полночь. Когда пошел отлив, шумный спор начал стихать, и Индира зевнула и предложила идти спать, а Мвагу вспомнил, что ему накануне привезли прекрасное южноафриканское вино. Сопровождаемый шуточками о том, из какого мусора оно изготовлено, он попросил всех подождать и вперевалку отправился в сторону своего бунгало, крикнув, что дракею эликсир доверять нельзя.

Вебер коротко взглянул на меня и улыбнулся. Мне захотелось, чтобы он меня обнял.

Мвагу вернулся с бочонком и сам разлил вино по бокалам.

– Ну что, – сказал дядя Леня, – сегодня нашего полку прибыло. Я рад, что все сложилось именно так.

Вебер поднялся с бокалом в руке и постучал по нему вилкой, прося внимания.

– Я очень долго ждал этого дня, – сказал он. – Может быть, я ждал его всю жизнь. Ведь сегодня я обрел три самые важные в жизни вещи.

Он сделал эффектную паузу.

– Может быть, это прозвучит высокопарно… Тогда простите меня за это. Но поверьте, я искренен, и других слов подбирать не буду. Я обрел смысл жизни. Настоящих друзей. И женщину, которой верю.

Он посмотрел в мои глаза, и я поняла, что готова на все ради поцелуя этого человека…

– Будете спать в моем бунгало, – сказал нам дядя Леня, когда бочонок Мвагу опустел. – Засиделись мы сегодня и вправду…

Члены штаба Сопротивления желали друг другу спокойной ночи и расходились, дракеи убирали со стола, а мы шли по тропинке под луной к уютному двухэтажному коттеджу.

– Ваши спальни на втором этаже, – сказал Фельдман, – их там три, выбирайте любые. Если что, я внизу. Спокойной ночи.

Пока мы поднимались по лестнице на второй этаж, Вебер обнял меня за плечи, и от этого прикосновения я покрылась мурашками.

Три верхние спальни были нарочито разными: спокойно-бежевая с мягкой мебелью, черная в китайском стиле и ультрасовременная со встроенной мебелью. Я сказала, что выбираю бежевую. Вебер сказал, что это отличный выбор, но ему больше по душе китайская. Я улыбнулась. Он меня обнял и крепко прижал к себе.

– Знаешь что, – сказал он, гладя меня по волосам, – ты умница. И поэтому все будет хорошо, поняла? Спокойной ночи.

Он ушел, а я повалилась на бежевый диван, разбросала в стороны руки и ноги, чувствуя, как все мое тело наполняется радостной уверенностью. Он вернется. Он же сказал, что все будет хорошо… Он сейчас вернется. Откуда-то я точно это знала…

Я приняла душ, растерла тело махровым полотенцем и, чувствуя усталость и возбуждение одновременно, влезла в шелковую пижаму и нырнула под тонкое одеяло. Он сейчас придет… Я и не подозревала, сколько, оказывается, за годы этого ада скопилось во мне потребности любить…

В доме было очень тихо, я лежала и думала о том, что он там делает. Сейчас он, наверное, принял душ… Переодевается… Еще немного, на этаже откроется дверь, и я услышу знакомые шаги. Радостная уверенность грела мне душу, и под мысли о Вебере я незаметно задремала.

Сквозь дрему я услышала звук. Он доносился из коридора. Звонкое бамм… Глухой бряк. Это он! Я подскочила с кровати и бросилась к двери. Баммм… бряк! Звук нарастал, и я вдруг поняла, что он странный. И это не один звук, а несколько разных шумов. Похожих на топот тяжелых башмаков. И еще что-то металлическое. Как передергивание затвора…

Я рванула на себя дверь. На втором этаже – ничего, звук доносился снизу. Не чуя под собой ног, я скатилась с лестницы и остановилась как громом пораженная.

Весь первый этаж был ярко освещен и заполнен людьми в масках и форме цвета хаки. Дядя Леня неподвижно лежал на ковре лицом вниз, его руки были скованы сзади наручниками. Рядом, не шевелясь, лежала Лу Гринн, ее, по всей видимости, уже обнулили… В широком кресле в центре гостиной сидел Вебер.

– О, Ларочка, наш ценнейший сотрудник, – сказал он ровным голосом. – Официально выношу благодарность, рядовой первого ранга. Без вас операция бы не удалась.

Дядя Леня зашевелился и повернул ко мне лицо. Оно было посиневшим, опухшим, с кровоподтеками и узкими щелками глаз, и я бы не узнала его, если бы на нем не была надета та самая куртка с драконом на спине, в которой он просидел сегодня весь вечер. Андрей Ким, он же дядя Леня Фельдман, смотрел на меня в упор длинным тяжелым взглядом, и я поняла, что до смерти этого человека уже не успею ему объяснить, что я его не предавала…

Раздалось пиликанье биочасов, в воздухе развернулась голограмма связи, и я увидела довольное лицо Тео.

– Докладываю, босс, – сказал Вебер, – можете видеть сами. Предатели найдены и обезврежены. Руководил Ким, он же Фельдман, он арестован. Лу Гринн и Индира Бхупада мертвы. Остальные арестованы и ожидают вашего приказа. Рядовому Смирновой вынесена благодарность за отличное несение службы.

– О’кей, верните ей биочасы, – сказал Тео. – Экранирование нелегальной зоны сняли?

– Конечно, – ответил Вебер.

Один из Системных полицейских оказался рядом, и уже через секунду биочасы заняли свое место на моей правой руке.

– Отлично! – сказал Тео. – Повысьте ей баллы, заслужила. Конец связи.

«Прежде чем начать техническое обнуление индивида, поместите его ЕИК в центр квадрата. Удерживайте в этом положении 3 секунды. Затем потяните квадрат вниз двумя пальцами. Тяните до тех пор, пока цифры не примут нужное вам значение. Когда в квадрате окажется ноль, уберите пальцы и отойдите в сторону. Имейте в виду, что вес среднестатистического индивида из зоны в зону различен, но в среднем колеблется в районе 70–80 килограммов. Падая на вас, он может причинить вам ущерб».

Я поместила ЕИК Вебера, дорогой для меня ряд цифр, в центр квадрата. Подождала три секунды. Рейтинг Вебера, составлявший сейчас двадцать восемь баллов, медленно, но верно пополз вниз…

На цифре десять он вздрогнул, поднял глаза и посмотрел на меня в упор.

– Прекрати.

Девять.

– Рядовой, прекратить немедленно.

Восемь. Вокруг меня собрались люди в камуфляже. Смотрели на Вебера. Ждали его команды.

– Ларочка, эти люди – романтики, – он говорил со мной терпеливо и ласково, как с больным ребенком. – Они мне тоже нравятся, но пойми, ломать Систему – безответственно. У них ничего не выйдет. Это утопия. Систему нельзя изменить, это нереально! Тео – реальность, а они нет. Ты же слышала, они сами признают, что не знают, что делать дальше! Это будет крах, кризис, который погребет под собой всю нашу цивилизацию!..

Пять.

– Ларочка, милая, не надо. – Он изо всех сил старался говорить спокойно. – Останови это. Просто верни мои цифры на место. Я обещаю, что тебя никто пальцем не тронет.

Три.

– Мы будем вместе. Я всегда буду с тобой и буду защищать тебя. Слышишь?

Он сделал шаг навстречу, улыбнулся этой теплой своей неподражаемой улыбкой, доверчиво протянул мне руку. Манжета рубашки задралась, я видела его рейтинг. Два.

– Лара, пожалуйста.

Он включал, снова включал свое это дурацкое обаяние, перед которым я была бессильна. А что, если он любит меня? И наскребь все, лишь бы он был рядом? Но как наскребь, ведь он погубил Сопротивление – а это вообще было самым главным!.. Вебер же подлец. Но смысл любви не в том ли, чтобы принимать человека любым, даже подлым? Да и смысл его обнулять? Как только Вебер свалится на пол рядом с Лу Гринн, они же на меня набросятся. Что они сделают со мной? Немедленно обнулят? Сошлют снова на опыты?

– Лара!..

Один. Сердце человека, которого я любила, билось беззащитной птицей в моих руках. Сейчас я могла сделать с ним все что угодно. Я стояла, смотрела в его глаза и не знала, как поступить…

А что бы вы сделали на моем месте?

Москва – Гонконг – Залесье, 2018 г.

Приложение

Введение в Свободознание

Общеобразовательное учебное пособие для учеников первого класса Свободной школы

Дорогие дети!

Сегодня вы стали учениками Свободной школы! Это лишь первая ступенька на пути к тому, чтобы стать достойным членом Общества абсолютной Свободы, пути, по которому вам предстоит идти всю вашу жизнь.

Если бы далекие предки могли сейчас вас увидеть, они бы, конечно, поразились тому, какой удивительный мир удалось построить человечеству. Мир, где побеждены болезни и страх. Мир, лучшие члены которого могут жить долго – недавно был успешно преодолен биологический барьер в 200 лет! Мир, каждый житель которого – ценен, достоин и Свободен!

Многие десятилетия назад все было по-другому. Война, терроризм, массовый голод из-за перенаселения – вы, наши маленькие современники, даже не знаете, что это такое. Люди убивали друг друга. Формы общественного устройства были крайне несовершенны, и ни одна из них не могла существовать сколько-нибудь долго без крупных социально-экономических потрясений, которые подчас стоили жизни миллионам людей. Крупномасштабные кризисы сотрясали земной шар все чаще, и казалось, что выхода нет.

Но в начале XXI века выдающиеся ученые земного шара (подробнее о них вы узнаете уже в первом классе) поняли, что контроль над планетой начинается с контроля над мыслями. Порядок в обществе начинается с порядка в голове каждого из нас. Эта простая идея и была положена в основу Системы.

Дети, помните: мы свободны настолько – насколько чисты наши помыслы. В Обществе абсолютной Свободы каждому открыты все двери и каждый может все!

На форзаце учебника вы найдете Таблицу распределения жизненных благ № 1. Цвета профилей удобно учить сверху вниз по формуле радужного спектра «Каждый-Охотник-Желает-Знать-Где-Сидит-Фазан»: красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый.

Желаем вам отличной, интересной учебы и самых высоких баллов рейтинга!

С уважением,

Дирекция Свободной школы

Таблица распределения жизненных благ

1 Дополнительная информация предоставляется только обладателям рейтинга 13+.

СЛОВАРЬ ОБЩЕУПОТРЕБИТЕЛЬНЫХ СЛОВ И ВЫРАЖЕНИЙ:

Авиакар – беспилотный летательный аппарат гражданской авиации вместимостью от 3-х до 500 пассажиров.

Биоби (биобижутерия) – гаджеты, коммутирующиеся с биофизикой человека.

Биочасы – устройство для отслеживания рейтинга и коммутации с Системой.

БПВ (устар.) – безработный прошлого века. Устойчивое определение для носителей 3–5 баллов, при этом они не обязательно должны быть безработными.

Броветариат – слово, произошедшее от устаревшего БПВ. Значение то же.

Выносная зона – представительство той или иной зоны вне основной географической локации.

Дракей – дрон-лакей.

Кангал – камин-мангал.

ЛВС – личность вне свободы. Устойчивое определение для обладателей 1–2 баллов, обитателей зоны Е.

Ментальный скрининг – отчет о личности человека и его намерениях.

Мювокс – запрещенный синтетический наркотик.

Скребь, скребать, скребаный – распространенное ругательство. Этимологически, скорее всего, восходит к слову «небоскреб» (в XX веке так назывались высокие здания, имевшие статус элитарных. В XXI веке элитарность небоскребов была утрачена, напротив, жизнь в высоком здании начала ассоциироваться с нищетой, и верующие запретили упоминать термин «Небо» в таком контексте).

СС-друзья – социально-сетевые друзья, друзья по Универсуму.

«Телемед» – корпорация «Телемедицина», единое Системное приложение, занимающееся поддержанием здоровья населения.

Системник – служитель Свободного храма.

Странче – обращение к Системнику, от старославянских «странник» и «отче».

Универсум – универсальное приложение, объединяющее социальные сети, интернет-магазины, банковский сектор и портал госуслуг.

Фьючерсы – сотрудники спецслужб, просчитывающие вероятность наступления тех или иных событий.

Устройство современного мира

Фрагменты статьи из «Педопедии» (Всеобщей детской энциклопедии):

ВАЖНЕЙШИЕ ВЕХИ ДОСИСТЕМНОЙ (ДС) ИСТОРИИ

Первая беспилотная (б/п) революция – минус 20 лет ДС (до Системы).

Вторая б/п революция – минус 10 лет ДС.

Реформа денег – минус 5 лет ДС.

Введение Единого идентификационного кода – минус 4 года ДС.

Всемирный референдум абсолютной Свободы – минус 3 года ДС.

Свободное зонирование – минус 2 года ДС.

Выборы членов Единого Координационного правительства – минус 1 год ДС.

Старт Системы – Нулевой год.

НАСЕЛЕНИЕ ЗЕМНОГО ШАРА

8 млрд. Цифра зафиксирована в 2045 году.

ГРАНИЦЫ

Государственные границы как таковые – это анахронизм, они давно упразднены. В Обществе абсолютной Свободы каждый имеет право перемещаться туда, куда желает (в рамках своего рейтинга и финансовых возможностей, конечно).

Границы зон строго не определены и не имеют охраны как таковой. Зонирование Общества абсолютной Свободы охраняется только при помощи биоби-технологий. Например, человек с рейтингом 3 физически не сможет долго находиться на территории зоны А, он будет ощущать постоянный дискомфорт, депрессию, головные боли.

ПРАВИТЕЛЬСТВО И ГОСУДАРСТВЕННОЕ УСТРОЙСТВО

Во главе каждой зоны стоит Координатор.

Семь координаторов составляют Единое координационное правительство (ЕКП). Внимательный читатель, наверное, заметил, что зон шесть, а координаторов в ЕКП – семь. Все правильно, для того, чтобы ЕКП могло принимать решения большинством голосов, введен седьмой Координатор, формально отвечающий за зону 0. Злые языки называют его Координатором смерти, но это, конечно, чепуха. Координатор зоны 0 лишь регулирует вопросы смертности и рождаемости. Также пустыми домыслами являются разговоры о том, что на Координационных советах все решают только Координаторы А и А+. Конечно, это не так, решения принимаются простым большинством голосов. При этом, безусловно, надо понимать, что голоса Координаторов зон А и А+ действительно имеют особый вес – поскольку в зонах А и А+ сосредоточены 95 % крипт-капитала планеты.

Координатор опирается на Координацию, аппарат, состоящий из Секретариата (во главе – Секретарь, функционал: информация, представительство) и Дирекции (во главе – Директор, функционал: криптография, управление).

Секретариату подчиняются все эмиссары зоны, а Дирекции – все департаменты зоны: финансовый, промышленный, транспортный и пр.

Охраной правопорядка во всех зонах занимаются внешние и внутренние войска – Системная Гвардия и Системная полиция.

Охраной Системы занимается ГССБ – Генеральная служба Системной безопасности.

НЕДРА

Нефти и газа на нашей планете осталось крайне мало, природные недра Земли практически истощены. К счастью, научно-технический прогресс позволил современному человечеству разработать огромное количество альтернативных источников энергии.

ВЫБОРЫ

Свободные выборы Координаторов проводятся в каждой зоне каждый год. Люди у себя в Универсумах выбирают кандидата. Выдвинуться может любой. Никаких ограничений нет – не требуется сборов подписей и т. п.

ПРОГРАММЫ ПРОДЛЕНИЯ ЖИЗНИ

Продаются и реализовываются Биоби-банком.

80 – «Красота и долголетие»

90 – «Возможность»

100 – «Ровесник века»

120 – «Базовый капитал»

150 – «Ева»

170 – «Адам»

200 – «Эдем»

(Цифра является гарантией срока жизни, плюс от одного до двух лет – подарок от Банка.)

Content

Юлия Шамаль
Система

Глава 1 Пять

Глава 2 Четыре

Глава 3 Три

Глава 4 Контролер

Глава 5 Z

Глава 6 Вебер

Глава 7 Сопротивление

Глава 8 Конец

Приложение Введение в Свободознание

СЛОВАРЬ ОБЩЕУПОТРЕБИТЕЛЬНЫХ СЛОВ И ВЫРАЖЕНИЙ:

Устройство современного мира