Василий Криптонов

Заметки на полях

Предисловие

Вопросы и ответы

Вопрос: Это ж сколько надо выпить, чтоб такое написать?

Ответ: Много. В школе таких чисел не проходят.

В: А это не фанфик по (вставить название аниме, фильма, книги)?

О: Нет.

В: Книгу можно читать детям?

О: В книге содержится нецензурная брань, главный герой — самоубийца, подростки курят сигареты и даже употребляют алкоголь. Бьют друг другу морды. А там сами смотрите.

В: Книга кажется мне дурацкой/нелепой/бредовой. Зачем вообще было её писать?

О: Чтобы лично вам сделать неприятно. Это основная цель всего моего творчества. Я рад, что достиг цели хотя бы в этой книге. Спасибо.

В: Мне сначала понравилось, а потом перестало. Как быть?

О: Найдите здесь что-нибудь подходящее: https://author.today/

Эпиграф

Dreams are bad, our heads are mad

I love the girl

But God only knows it’s

Getting hard to see the sun coming through

I love you…

But what are we going to do?

Gorillaz «Every planet we reach is dead»

— 1

Я в своей жизни залажал многое. Многое! но не всё. Самоубийство исполнил как по нотам, даже немного собой горжусь. Заранее подготовился, перебрал все способы. Резаться было стрёмно, таблетки жрать… Хм… А какие? Есть у меня вообще таблетки? А, ну, вот, анальгин, парацетамол… Это ж сколько надо такого сожрать, чтоб сдохнуть? У меня столько и нет. Разве что активированным углём догнаться и полфлакончика «Називина» залпом.

В общем, я решил набухаться и спрыгнуть с балкона. Тут прям куча плюсов была. Во-первых, восьмой этаж. Во-вторых, пьяному шаг сделать — что плюнуть. А в-третьих, назад не отмотаешь. Ну, то есть, таблетки можно выблевать, разрез — зажать, перетянуть. «Скорую» вызвать. Даже если вешаться — можно верёвку оборвать. А восьмой этаж — это чисто конкретно.

Я взял самого дорогого вискаря, на который хватило денег… Ладно, ладно, я взял самой дешёвой водки, на которую едва хватило денег. Пришёл домой, нажрался без закуски, оставил на столе придавленное бутылкой письмо («в моей смерти прошу винить президента США» — ну, всякое такое) и прыгнул с балкона.

Испугался, да. Протрезвел — мгновенно. Заорал что-то, кажется, матом. А потом — удар, боль, и — ничего.

Тут игра слов. Я про «и ничего». Удар, боль, а потом я встал — и ничего, живой. Только трезвый. И стою не на асфальте, а на плитке — кафельной. В бассейне.

Вот с этого всё началось, да.

0

Я осмотрел руки, ноги. Всё было целым. Ну, руки слегка дрожали, однако это, мне кажется, простительно после самоубийства.

Вдруг меня отвлёк плеск воды. Я посмотрел в сторону бассейна. Там плавал полный лысеющий мужик в боксёрских трусах. Шумно отдуваясь и отфыркиваясь, он проплыл к дальней стенке, оттолкнулся и двинул обратно, ко мне. Я заинтересованно смотрел. Больше как-то не на что было. Кругом кафель, и свет непонятно откуда. Ни окон, ни дверей…

— Ну здравствуй, Сёма, — сказал мужик, доплыв до ближнего конца бассейна. Он остановился, сложил руки на бортик и с осуждением на меня поглядел. — Сдох?

Я только и смог, что пожать плечами. Как-то сложно на такой вопрос ответить.

— Немой, что ли? — заинтересовался мужик.

— Господи, я не твой, — пробормотал я почему-то. — Ближних я не могу любить…

— Я не «Господи», — нахмурился мужик. Я разглядел у него на шее латунный ключ на чёрном шнурке.

— А что это — ад? — спросил я, поёжившись.

— Я что, так плохо выгляжу?

Я сделал рукой жест — мол, ну, как тебе сказать… ну, ты понял.

Мужик как будто обиделся — снова поплыл к дальнему краю. Я проводил его взглядом. Вот ведь… Вот ведь, блин! В России и сдохнуть нельзя по-человечески. На что хочешь спорю: американец помрёт — к нему сразу симпатичная девушка в униформе подбегает, улыбается, протягивает анкеты, объясняет, как тут чего устроено. А у нас? Толстый мужик в трусах. Плавает. И по фиг ему на меня, абсолютно.

— А тебе на всех не по фиг было? — крикнул вдруг мужик от дальней стенки. — Мамка-то живая, поди? Али ещё кого оставил?

— А толку им всем с меня? — отозвался я, воскрешая в сердце все те мысли, с которыми шёл за водкой в супермаркет. — От меня ни денег, ни внимания. Внимания нет, потому что сутками пытаюсь деньги добыть. А денег нет, потому что согласно пророчеству. Вот только не надо мне тут лечить киношными фразами, а? «Ты можешь идти один», «всегда есть минимум один вариант», «рукописи не горят»…

— Рукописи-то с какого бока? — Мужик подплыл ближе.

— А с такого! — махнул я рукой и тут же вздохнул, растеряв весь запал. — Писатель я…

— Ну п***ец! Писатель… — Перед мужиком из воздуха возникли поручни, за которые он уцепился и втащил жирное тело на бортик. Трусы мерзко шлёпнули по кафелю. — А чего вскрылся-то? Из-за любви?

— Да какой там! — Я машинально присел рядом, достал сигарету и прикурил; мужик не заругался. — И не вскрылся я, а с балкона прыгнул.

— Вот, ещё и дворнику подгадил…

— Жизнь такая — и не захочешь, а подгадишь, хоть кому-нибудь. Ты вообще-то спросил — слушать будешь, нет?

Мужик пожал толстым плечом. Я расценил это как «да» и сказал, затянувшись:

— Да тупо всё, дядя. Ту-по. Не объяснишь, пережить надо. Вдруг понимаешь, что тебе уже — за тридцатник, ты работаешь на хреновой работе, перспектив — ноль, талантов… Ну, я писатель, да. Меня человек сто, может, читают, там, лайки ставят. И всё. Понимаешь? Всё! Ни хрена больше в жизни нет и не предвидится. Носишься, носишься, как белка в колесе. Кто-то после работы бухает, кто-то дурь по вене пускает — чтоб расслабиться, чтоб жизнь хоть как-то, хоть через дерьмо унюхать немного. Развалиться на диване и сказать: вот сейчас я живой, и мне срать на всё, я свободен! Мне повезло — я книги писал. Мне хреново — я пишу. Об меня ноги вытерли — я пишу. От меня жена ушла…

— Во! — Мужик поднял указательный палец. — Вот оно. А я говорил же — из-за любви. Люди вечно так: как дурь всякую творить — так из-за любви, а как умные вещи — так из-за денег. А потом голосят, что любовь — самое важное, а деньги — пыль. Где логика?

— Да пошёл ты! — обиделся я и бросил сигарету в бассейн. — Вообще больше ничего рассказывать не буду.

Я встал, демонстративно отошёл. Далеко-то было не уйти — стены кругом. Поэтому я просто отвернулся и сложил руки на груди — картина «Я обиделся».

— Да ладно, чё ты залупился-то? — проворчал мужик примирительно. — Давай, бомби дальше. Меня дядь Петей звать, кстати.

Эта вопиющая обыденность меня почему-то резко переориентировала. Я повернулся и, даванув на дядь Петю мрачного косяка, буркнул:

— Семён.

— Да знаю я. Чего сдох-то? Жена больно хорошая была?

Вот располагал он к себе. Грубоватый, немолодой, жизнью тёртый. У нас в фирме такой мужичок был — умер потом. Коляном звали, царствие ему небесное…

— Жена — обычная. Жена как жена. Просто, знаешь, дядь Петя… Последняя капля. Ушла, записку оставила — к моему же бывшему однокласснику свинтила, прикинь! А он, я знаю, какой-то «Йога-центр» держит, типа того. Ну, при деле, в общем. В школе ещё спортсменом был лучшим. И вот читаю я эту записку и понимаю: всё. Ну на кой хрен я вообще нужен? В кино хорошо — там можно плюнуть на всё и поехать в домик в лесу, а там — приключение. Или поехать развеяться на Гавайи. А там — приключение. Или просто прогуляться пойти, а там — приключение. А в жизни нет у тебя ни леса, ни домика, ни Гавайев. Выйдешь прогуляться, а в башке как дятел долбит: «У тебя кредит, у тебя жрать нечего, у тебя не жизнь, а говно». Неделю назад на остановке двух подростков видел — парень с девчонкой. Стоят, целуются… Я домой пришёл, в ванной заперся, и — не поверишь! — час рыдал, как сучка. Потому что ни хрена подобного у меня в жизни не было. И нет. И не будет уже точно. Раньше хоть за жену держался. А теперь… Не, ты не подумай, что я такой на нервяке и эмоциях, тельняшку на груди рванув — не. Я спокойненько. Даже записку оставил — ментам поржать.

Дядя Петя смотрел на меня задумчиво. Оттянул резинку трусов, отпустил. Щёлкнуло по объёмистому пузу. Я содрогнулся и достал ещё одну сигарету.

— А скажи, дядь Петя… А почему про вот это никто не знает?

— Про что?

— Ну, бассейн этот…

— А на кой хрен кому-то знать?

— Ну-у-у, дядь Петь… Вот лично я, если б знал, что после самовыпиливания будет бассейн с мужиком в трусах — ещё тридцать раз бы подумал, прежде чем с балкона шагать. И, уверен, не я один!

— Угу. А про вечные муки за суицид знал? Знал. Остановило оно тебя?

Я помолчал. Было над чем подумать.

— То-то же, — ворчал дядя Петя. — Как ты это себе представляешь? Каждый год на всё небо баннер заказывать: «А после смерти вас ждёт дядя Петя!»? И рожу мою, из бассейна улыбающуюся. Так всё равно ведь идиоты найдутся, которым покажется, что их обманывают, и на самом деле после смерти голая Мэрилин Монро.

— Никогда она мне не нравилась, — поморщился я.

— Да мне тоже. Блядовитая больно.

— Но, с другой стороны, если голая…

— Это да…

Мы понимающе посмотрели друг другу в глаза.

— Дядь Петя, ты как будто кота за яйца тянешь, — честно высказался я. — Чего не так?

— Да странный ты. Дай-ка дёрнуть. — Я протянул ему пачку; дядя Петя, матерясь, выудил влажными пальцами сигарету и, прикурив, продолжил: — Тут обычно суицидники рыдают, истерят. Ну, я их по стандартной процедуре и пускаю.

— Нервная работа, — посочувствовал я.

— Ага, вон, плаваю. Релаксирую, иттит его… — Дядя Петя плеснул ногой в бассейне. — А таких, как ты, почитай что и не бывает. Как будто правда там всё так погано, что ты даже на грамм не жалеешь.

— Не жалею, — покачал я головой. — Было б о чём жалеть — не прыгнул бы.

— Вот нехорошо это. Не должно такого быть. Зря мы, что ли, там — вот это вот всё? А? Быть не может, чтоб человеку в тридцать лет даже не за что уцепиться было. Вот ты говоришь, жена — обычная, жена как жена. А зачем ты на ней женился-то? На обычной?

— А была, что ли, другая? Познакомились, потрахались, пожили, расписались. Весело вместе было, не скучно. Сколько выбирать-то, чего ждать? Я всю жизнь ждал, надеялся, добивался, а мне вечно — хрясь по роже и — сидеть, сучонок, не твоё. Ну я и перестал дёргаться. Надоело. Достало, дядя Петя, правда, хуже горькой редьки. Давай меня уже по стандартной процедуре, что бы оно ни значило.

Дядя Петя затянулся, и глаза его хитро сверкнули.

— А переиграть не хочешь?

— Чего переиграть?

— Ну, жизнь. Ты смотри, подумай. Я, может, впервые такое предложение делаю. Вот скажи честно: был у тебя в жизни такой момент, когда поступил бы иначе — и всё бы по-другому пошло? А? Ну?

Я задумался. И честно сам себе признался: не-а, не было. Жил, как мог. Старался. Ну, из универа меня выпнули, да. Мог бы лучше учиться. Но попасть сейчас обратно в пыльную аудиторию и вгрызться в гранит науки… Да е**сь оно конём, мы лучше с дядей Петей покурим.

Глядя на моё лицо, дядя Петя мрачнел. Мне сделалось его жалко, я решил подыграть:

— А в когда вернуть можешь?

— Да как закажешь.

— А если в школу? Класс в восьмой? Слабо?

— Как два пальца обоссать, Сёма.

— А это… А если я накосячу? Ну, сделаю там чего-нибудь. Путина второй раз президентом не выберут, вселенная к хренам треснет…

— Ты за Путина не боись, — успокоил меня дядя Петя. — И я тебя во времени назад не верну. Там, у себя, ты подох — и кончено. Отплачут — забудут. Но миров-то неисчислимое множество — слыхал? Статистически есть такой, который почти идентичен твоему, но там тебе сейчас только тринадцать лет. Или четырнадцать? Сколько надо, в общем. Я душу того недоделка заберу, а тебя — в него.

— Пацана-то за что? — возмутился я.

— Так это ж ты, Сёма. Только маленький. Он вырастет — и с балкона ё***тся. Чё его жалеть? Один хрен, жизнь такая впереди, что даже вспомнить нечего будет. Душу я заберу, по отчётности всё сойдётся. А ты живи. Так, чтоб с балкона не прыгнуть. А потом, как помрёшь, мы с тобой встретимся и перетрём ещё разок.

— Так ты не только по суициду? Ты всех встречаешь?

— А чего дробить-то? — усмехнулся дядя Петя и, как я, бросил окурок в бассейн, где он тут же исчез. — Ну? Согласен?

И я протянул ему руку.

Вот хрен его знает, почему. Может, заподозрил, что я ему статистику порчу своей кислой рожей. Может, просто смеху ради. Жить-то мне вообще не хотелось. А может, просто вспомнил детство. Не что-то конкретное, а какое-то чувство, что ли. Ту невинность, ту веру, ту… Ту любовь. Тех двух подростков на остановке. Как они целовались… Как будто одни в целом мире, нет ни времени, ни пространства.

Я вспомнил вдруг — или даже не вспомнил, а почувствовал, — как стоял вот так близко и смотрел в глаза Кате, однокласснице. И что-то в сердце заныло, затрепетало. Может, это и есть тот самый момент, а? Вернее, был.

— Стопудово, он и есть, — проворчал дядя Петя. — Давай, до скорого, поживи там как следует!

— Стой, погоди, дядь Петя-а-а-а…

* * *

— А… — сказал я, и Катя удивлённо захлопала на меня глазами.

— Ты чего? — спросила она, готовая не то рассмеяться, не то рассердиться.

Я-тогдашний, кажется, стушевался бы и уполз в угол. Я-теперешний сказал:

— Ахренеть.

1

Первое, что меня поразило — ощущения в теле. Их как будто не было! Ничего не болело, спина — как будто и нет её, вообще не чувствую. Лёгкие дышат легко и свободно. Мистика, да и только. Но нет, не мистика — молодость. Только вот в низу живота какое-то странное ощущение. Чего это у меня там? В туалет, что ли, сбегать надо? А вспомню я, как в туалет-то пройти?.. А, нет, отбой тревоги — это я волнуюсь так, оказывается.

А чего я, собственно, волнуюсь? Давай разбираться. Вот Катя, стоит, глазами на меня хлопает. Хорошая такая Катя, брюнетка жгучая, выше меня на полголовы, но это фигня. Тонкая, правда, вся, мелкая, личико детское — ну, да ей положено, возраст такой. Это из-за неё я, что ли, волнуюсь?

— Ну? — спросила Катя.

Гну! Щас. Видишь, разбираюсь? Это у тебя всё просто: проснулась, ногти накрасила, поскакала в школу. А я только что из бассейна, между прочим, у меня стресс. И конверт в руке. Красивый, с сердечками, птичками какими-то. Держу его прямо перед собой. Это мне, что ли? Вот чего она нукает? Ну ладно, ладно, я в игре!

Первым порывом было разорвать конверт. Но я подумал, что это было бы неприлично — конверт-то красивый. А, он даже не заклеенный. Мои поздравления, Шерлок, доставай письмо, леди ждёт!

Я вынул листок бумаги, выдернутый из школьной тетради в клеточку. Развернул и с выражением прочитал:

Я улыбаюсь тебе, я смотрю в глаза,

Только тебе, лишь тебе — и улыбка, и взгляд.

Может, меня тебе вовсе любить нельзя,

Может нельзя, пусть нельзя, но я был бы рад.

Думаешь просто слова? Да до слёз не то!

Только позволь навсегда мне в тебе тонуть.

Сердце я вырвать своё из груди готов,

Им осветить от и до твою жизнь и твой путь!

Там оставалось ещё две строфы, но я в ужасе замолчал. В голове таки зазвенел тревожный звоночек. Стихи явно были какие-то гомосячьи, эти «рад» и «готов» мне совсем не понравились. В чём замес? Катя — трансгендер? Я на такое не подписываюсь! Да нет, почерк уж больно корявый, у девчонки должен быть получше.

— Это ж как надо было упороться, чтоб такое написать? — вырвалось у меня. — Чьё это?!

В тишине, которая до сих пор окружала нас с Катей, раздался чей-то голос:

— По ходу, твоё.

И сразу вслед за этим раздался ржач. Громкий, многоголосый ржач. Я огляделся. Все мои одноклассники были здесь, смотрели на меня и ржали, как кони. Чьи-то имена и лица я вспомнил сразу, чьи-то будто стёрлись. И вдруг… Вдруг вспомнил!

Даже представить не могу, насколько я стыдился этого момента, что умудрился совершенно его позабыть. А теперь — вспомнил. Говностих был и вправду мой, кровный, выстраданный всем двенадцатилетним сердцем. И конвертик я сам, из говна и палок, слепил дома. И ведь вручил же его Кате. А дальше что было… Дальше не помню. Ну, видимо, ничего особо знаменательного, иначе я бы запомнил.

Я медленно смял листок и конверт, скатал их в комок. Когда ржач, наконец, утих, я произнёс, глядя в глаза Кате:

— Знаешь, ты мне, наверное, правда очень нравилась, раз я написал такую дрянь, да ещё додумался подарить тебе в каком-то пидорском конвертике. Я, наверное, надеялся, что после этого что-то кардинально изменится, как в сказке, но никто мне ещё не объяснил, что жизнь — ни разу не сказка. В любом случае — сожалею, что отнял время. А теперь прошу меня извинить, у меня срочная встреча с дядей Петей, я этому мудаку многое выскажу.

С этими словами я бросил комок через плечо — куда-то в сторону доски — подошёл к окну, открыл нижний шпингалет, встал на подоконник… Второй этаж. Несерьёзно, но, если головой вниз… Это, видимо, кабинет русского. Эх, лучше б математика, она на третьем! Ну да ладно, не в моём положении выбирать.

Я думал, одновременно делая. Второй раз было уже не так страшно, даже интересно. Посмотреть на рожу дяди Пети, послушать, как он материться станет… Так, второй шпингалет, верхний — это уже на цыпочки встать надо. Первая створка есть, теперь вторая — тут немного заело, но я, сорвав кожу на пальце, победил и здешние шпингалеты. Вот он, холодный ветер свободы!

Но в тот миг, когда мои ноги расстались с подоконником, и сердце радостно раскрылось навстречу смерти, в меня вцепились чьи-то руки, штук в количестве четырёх.

— Стоять, ты чё! — заорал кто-то пацанячьим голосом.

— Ты дурак, что ли? — Это истерический визг Кати? Ну, круто, довёл ребёнка, поздравляю.

И эти двое всё мне обгадили. Втащили за джинсы обратно в класс, в жизнь, переполненную тупыми стихами и бесплодными надеждами. А теперь к ним добавятся ещё и психиатры… Блинский блин! Ну ладно. Я найду способ сдохнуть. Может, чуть позже. Плохая была идея, дядя Петя. Жизнь — всегда дерьмо, в любом возрасте.

2

Дебил.

Лениво думал я, глядя в потолок.

Думал своим тридцатилетним сознанием. Однако какая-то частичка меня, уже смирившаяся с тем, что я стал двенадцатилетним школьником, думала, что не такой уж я и дебил. Вот, вместо урока, лежу себе на кушеточке, в школьном медкабинете. На языке привкус валерьянки — ничего такой. Или это пустырник? Вот бы узнать… Так-то я привык другими напитками стресс глушить. Ну, если прям действительно стресс.

Вот, спрашивается, где логика? Спиртовую настойку — пожалуйста, а налить чуть не выпрыгнувшему в окошко ученику стакан вискаря — запрещено. А ведь вискарь — он… Он такой…

Тут скрипнула дверь, оборвав мои размышления на самом интересном месте, и в медпункт зашла наша врачиха. Знать не знаю, как она там правильно зовётся, может, вообще медсестра. Когда был школьником, такие вопросы меня не интересовали. Да и сейчас, собственно, тоже не особо.

— Ну? Как ты тут? Успокаиваешься? — грубовато-участливым голосом произнесла эта немолодая женщина в очках с чёрной оправой.

Она присела на стул рядом и зачем-то принялась щупать мне пульс. Ха! Щупай не щупай, а я покойник. Если б дядя Петя быка не включил, я б уже в аду с чертями отвисал.

«Успокаиваешься»… Ну да. Когда меня от окна оттащили, вёл я себя неспокойно. Рвался, плакал, кажется, даже матом ругался, обзывая всех школотой безмозглой и требуя конституционного права на смерть.

— Релаксирую в полный рост, Зоя Павловна, — бодро гаркнул я, откуда-то вытащив имя-отчество врачихи. — Ещё б музончик расслабляющий, типа «Sepultura», что ли…

— Ой-ой, что за слова-то такие? — Зоя Павловна, по тону поняв, что я далёк от депрессии, тоже перешла на более светские интонации. — И чего это тебе вздумалось в окошко-то сигать?

Тонко. Даже завидно. Если б я на работе так же изящно аквариумами торговал — выпрыгивал бы не с восьмого этажа из съёмной однушки, а из личного пентхауса. Сарказм, конечно. Сарказм — наше всё.

— Да я только подышать хотел. Духотища же в классах — ужас. А они как накинулись толпой — звери, а не дети!

— Ну-ну. — Зоя Павловна оставила в покое мою руку и сняла очки.

Начинается… Если твоя ровесница снимает очки — есть шанс, что дальше она чувственно распустит волосы, расстегнёт халатик и так далее. Но когда женщина в пять-шесть раз старше снимает очки, значит, грядёт серьёзный разговор. Впрочем, я разве жалуюсь? Лучше уж серьёзный разговор, чем голая Зоя Павловна. До Мэрилин Монро ей, прямо скажем, лететь, пердеть и радоваться.

— Семён, — со вздохом сказала она. — Я понимаю, что в твоём возрасте многое кажется куда более важным, чем оно есть на самом деле…

Я, блин, как-то неправильно взрослел всю жизнь, оказывается, вот что я в этот момент понял. Потому что даже представить не могу, какую кучу говна надо иметь в голове, чтобы сказануть подростку: «в твоём возрасте». Или ребёнку. Или старпёру. Да человек в любом возрасте — центр вселенной, и нечего ему этим возрастом, как писькой, в лицо тыкать. И стоило ради этого очки снимать? Фу, даже слушать не интересно.

— …всё это забудется, месяца не пройдёт, как никто и не вспомнит…

— О чём? — не выдержал я монотонного брюзжания медички.

— Ну, Семён… Ты уж прости, но я знаю, как ты девочке в любви признаться хотел.

Буэ… Прозвучало, как порнуха. А уж мне так мерзко стало, будто я в этой порнухе снимался. Хотя почему, собственно, «будто»?.. В главной роли отжигал.

— Фигня, — поморщился я. — Мозг не задет.

— Не фигня, Семён, — покачала головой Зоя Павловна.

— Да вы ж сами только что сказали, что фигня! — возмутился я такой непоследовательности. — Месяца не пройдёт — все забудут.

— Так а на́ сердце-то у тебя…

— Зоя Павловна, — начал я злиться, — я сейчас от скуки сдохну. Вы либо отпускайте, либо давайте, по этапу, к психиатру.

— И-и-и, милый, ты не волнуйся! — отмахнулась Зоя Павловна. — Зачем нам эти психиатры? Раз глупость совершишь — на всю жизнь ведь клеймо поставят. Мы лучше сами…

С высоты своего реального возраста я только поржал мысленно. Какое, блин, «клеймо»? Ах, несчастье — в армию не возьмут суицидника? Бля, действительно, как же я переживу такое… А потом — что, меня Даня на работу в свою шарагу не возьмёт? Он у меня, типа, вообще какую-то справку попросит? Пожалуй, отлежать месяц в дурке и получить белый билет лично для меня было бы скорее в плюс — не пришлось бы столько лет подряд слать нахер офицеров военкомата, названивающих мне на сотовый. Сколько нервов сбережётся.

— А чего это мы сами? — прищурился я с подозрением. — Разве ситуация не чрезвычайная? А если я потом — того? На вас столько всего повалится — экскаватором не раскидаете.

Нет, ну правда. Она ведь даже не школьный психолог (такого зверя у нас до десятого класса вообще не было), так куда, спрашивается, лезет? Типа, богатый жизненный опыт вязания крючком и просмотра «Санта Барбары» профильное образование заменяет?

— Так вот мы с тобой и поговорим, чтоб — не «того», — подхватила Зоя Павловна. — Помнишь ведь, как в прошлом году Илюша Римский, за школой…

Я вспомнил. И понял. Да, мутная вышла история — нашли прошлой зимой пацана. Повесился на ремешке от собственной сумки. Слухи разные ходили, но официально вроде как самоубийством всё обозвали. А тут — я. И всю статистику школе к хренам порчу. Такое вот я говно — всем всё порчу. И сдохнуть не дают, что характерно.

Зоя Павловна ещё что-то лопотала, а я даже ерепениться перестал. Грустно стало и мерзко. Чтоб поскорее отделаться, я немного поактёрствовал, убедил Зою Павловну, что всё осознал, и больше никогда. Наконец, она меня отпустила.

— Подождёшь, может? — заботливо предложила она. — Проводит кто-нибудь.

Вот грымза, даже сама проводить поленилась.

— Не, спасибо, я в порядке!

Урок ещё шёл, в коридорах было пусто. Я спустился вниз, зашёл в раздевалку, почесал голову. Как спустя восемнадцать лет вспомнить, какую куртку носил?.. Хм… Наверняка чёрную — я всю дорогу любил чёрное. Но может быть и серая. Помню, что не всегда мать удавалось перебаранить, а она изо всех сил старалась внести в мою жизнь что-то светлое и яркое.

Вздохнув, я закрыл глаза. Ну? Мышечная память, или типа того? Дядя Петя, выручай!

— Вспомнил! — Я распахнул глаза и улыбнулся.

Вспомнил я, что в каждой куртке в правом кармане обязательно носил блестящий болт с навинченной на него гайкой. Где я этот болт взял — убей не помню, но служил он мне чем-то вроде талисмана и чёток по совместительству. Нравилось мне, держа руку в кармане, скручивать и накручивать обратно гайку.

Ничтоже сумняшеся, я начал шарить по карманам, пропуская только явно девчачьи куртки и всяких попугайских расцветок.

В одном из карманов нашёл пачку «Космоса» и зажигалку. Не долго думая оставил себе. Сигарет купить в моём возрасте — проблема, а курить охота. Как-то бы вот это вот всё через затяг осмыслить, что ли…

На четвёртом ряду мне повезло — нашёл болт. В рукаве тёмно-коричневой куртки оказалась шапка. Я её перепрятал в сумку и накинул капюшон. Зашибись. В школе, помнится, капюшоны жуть как ненавидел. Почему — не знаю. Сейчас с уважением отношусь.

Я быстрым шагом вышел из школы, издевательски отсалютовав дремлющему на посту толстяку-охраннику. Толку с тебя… В спину мне ударил хриплый надтреснутый звонок.

На улице было — фу. Холодно, серо. Осень бушевала не золотая. Резкий ветер бил в лицо. Я поморщился и, затянув капюшон потуже, побрёл к дому.

Домой не хотелось. С мамой общаться, ужинать, уроки делать… Как подумаешь — аж передёргивает. Прогуляться, что ли, для начала? О, точно, у меня ведь есть в кармане пачка сигарет, а значит, всё не так уж плохо на сегодняшний день.

Я остановился у столба и, прикрываясь от ветра, с горем пополам прикурил. Тут же закашлялся. «Космос» — сами по себе сигареты днищенские, а у меня ещё лёгкие не подготовленные. Моя настоящая-то первая сигарета, дай бог памяти, лет через пять случится.

Вторая затяжка легче пошла, но голова закружилась. Прикольно быть сопляком. Этак мне пачки на месяц хватит. Забычковать, что ли, пока не траванулся?

— Семён? — прервал мои размышления девчоночий голос.

Я резко повернулся.

Передо мной стояла та самая Катя. В куртке, с сумкой на плече, и с розовым шарфиком, в который она прятала подбородок.

3

— Привет, — сказала Катя, глядя как-то странно, вроде и на меня, а вроде и в сторону. — Ты куришь разве?..

— Как бы тебе сказать, — пробормотал я, грешным делом наслаждаясь тем туманом, который поднялся в голове от пары затяжек. — И да, и нет. В данный момент скорее да…

Мы молчали. Ветер подвывал, бросая между нами жёлтые листья. Тишина слишком уж затянулась, чтобы прерваться чем-то вроде: «А, ну ладно…» И Катя, похоже, тоже это поняла. Что чувствовала она — я и представить себе не мог. Да я её вообще, как выяснилось, не помнил. Надо ж было так умудриться всё законопатить у себя в памяти, чтобы вообще не подкопаться. Возвращается какими-то урывками. Причём, в основном возвращается то, что ко мне отношения не имеет. Про Илью этого, Римского, земля ему пухом…

— Хочешь проводить меня домой? — спросила вдруг Катя.

Я поднёс к губам сигарету. Сделал это исключительно для того, чтобы не начать аплодировать, а писатель во мне именно к этому и стремился. Нет, ну правда, я был в восторге. Если бы от меня зависело, сдаст ли Катя экзамен на Настоящую Женщину, я бы сию секунду захерачил ей в зачётку жирную печать. Так по-царски наделить пацана привилегией проводить её до дома! Нет-нет-нет, не пацана, который чуть в окно не выпрыгнул и нестабилен, домой проводить, а позволить её проводить! Иведь не подкопаешься, она это явно не из гонора, просто смекнула, что для полудурка, который такие говностихи написал и с собой покончить пытался, этакие «проводы» — что-то очень важное. Ну разве можно будет ночью покончить с собой, если Катя позволила пройти рядом с собой пару сотен метров? Да ни в жизнь.

Одного не учла — но тут я её не виню — что я на самом деле не пацан. И вся наша с ней сцена в классе вышла сложно-композитной. Начал её один персонаж, а разгребать досталось мне.

— Пошли, — сказал я. Из двух зол — заново познакомиться с мамой, или симулировать свидание с Катей — я временно выбрал второе. Конечно, это не навсегда, но домой я сейчас совершенно не хотел. Было такое ощущение, что от рутины и банальщины меня потянет нажраться, а в тринадцать лет это не лучшее решение проблем. В тридцать — да, согласен, в тринадцать — нет.

Забавно было. Мы шли почти рядом, ветер сносил дым от моей сигареты в сторону Кати. Она, наверное, думала, какая же она тварь, что подаёт надежду парню, который ей даже не нравится. А я думал, что бычковать сигарету сейчас, при Кате, будет как-то не комильфо, а курить дальше уже неохота до тошноты. И выкидывать жалко. Да и куда? Не люблю я окурки на землю бросать, есть у меня такой пунктик. Потому и на ходу редко когда курю — либо дома, либо возле мусорки какой-нибудь.

— Я и не знала, что ты куришь. — Катя неуклюже пыталась развязать беседу.

Никто не знал, а я — Бэтмен, блин…

— Я ещё и ворую. Пачку у кого-то из кармана вытянул, — небрежно заметил я.

Это было как «заткнись», только вежливо. Правда заключалась в том, что мне, как человеку, пережившему собственную смерть и разом скинувшему восемнадцать лет, сейчас больше всего хотелось получить какое-то время для рефлексии, что ли. Побыть одному, подумать. День, может, два… Но разве подростку доступна такая роскошь? Не-а… Это взрослый может взять отгул, свалить куда-нибудь, снять номер в гостинице и получить тишину в комплекте с одиночеством. Да в крайнем случае может прийти домой, рявкнуть, чтоб все заткнулись, и закрыться в комнате — и все будут на цыпочках ходить, боясь потревожить. Ну как — взрослый же, блин.

А на что можно рассчитывать, когда ты — бесполезный сопляк? Хлопнешь дверью — тебя отхерачат ремнём по жопе. Попросишь, чтоб заткнулись — отхерачат ремнём по жопе. Свалишь из дома — тебя найдут и отхерачат ремнём по жопе. От души тебе, дядя Петя, в общем и целом. Ну хоть Катя есть, которую чувство вины гнетёт. Это какой-никакой козырь, и грех было бы его не использовать.

— …красивые… — расслышал я.

Стряхнув пепел с сигареты, я переспросил:

— А?

И повернулся, посмотрел на Катю. Она всё так же смотрела… Вот не описать. Вроде бы прямо перед собой, вообще не на меня, однако чувство такое, как будто вся её аура на мне сконцентрирована. Жуть, аж дрожь пробирает. И покраснела к тому же. Ка-а-ать, ну чего ты, а? Доведёшь ведь до греха, а мы ещё дети…

— Стихи, — повторила она. — Красивые. Спасибо.

Я остановился и тщательно затушил окурок о бортик попавшейся бетонной урны. При напоминании о стихах я понял, что меня реально вот-вот вырвет. Похоже, траванулся никотином на радостях. Кашлять хотелось — караул, но чувствовал, что если хоть раз кашляну — точно хлынет. От усилий сдержаться у меня аж слёзы на глазах выступили.

— Перестань, — сипло сказал я. — За такие стихи срок давать надо…

Слёзы и голос сказали Кате вовсе не о том, что я испытывал на самом деле. Я почувствовал у себя в руке её прохладную ладошку и машинально сжал пальцы.

— Красивые, — сказала она, заглянув мне в глаза. — Ты ведь их от души написал.

На дворе стоял, кажется, две тысячи второй, или что-то вроде того. Интернета — в том виде, в котором я его понимаю — ещё не было. Даже компьютер дома — с монитором размером с тумбочку — был далеко не у каждого в посёлке, а уж выход в сеть и вовсе был привилегией небожителей. Это потом интернетом окажется пронизано всё пространство-время, появится уйма литературных сайтов, где тысячи вот таких же тупорылых сопляков, как я, будут терабайтами выкладывать на всеобщее осмеяние обозрение свои высеры, написанные «от души». Тогда-то в мир и придёт понимание того, что «от души» и «говно» — зачастую самые настоящие синонимы.

— Наверное… — только и сказал я. А что тут ещё скажешь?

И вдруг ещё кусочек памяти ко мне вернулся. Вспомнил. Вспомнил я, как «на самом деле» всё закончилось.

Никак.

Восемнадцать лет назад я просто отдал озадаченной Кате этот красивый конвертик и ждал какого-то чуда, что ли. День ждал. Два ждал. Будь это фильм или книга, я бы однажды увидел этот смятый конверт в школьной помойке, но жизнь не так конкретна. Я просто больше не увидел этого конверта, и Катя даже виду не подала, что чего-то такое случилось.

Вот интересно, а тогда она тоже подумала, что стихи «красивые» и написаны «от души»? Стерва лицемерная. Значит, как от суицида меня спасать, так я гений уровня Пушкина, а как просто подружить с пацаном из класса — так пошёл в игнор, графоман убогий. И ведь так везде! Хочешь, чтобы твоими писаниями восхищались — сдохни. Тут же включат в школьную программу. Ну или, на худой конец, гопники в подворотнях под гитары твои песни петь будут и писать на стенах: «Сёма жив».

С такими горькими мыслями я оказался у подъезда Катиного дома.

— Завтра придёшь в школу? — спросила Катя.

Вообще-то Зоя Павловна мне торжественно разрешила денёк прохалявить. Но объяснять матери про депрессивно-суицидальный психоз я не хотел. Так что…

— Да, конечно.

— Обещаешь?

— Дядей Петей клянусь.

Она вдруг чуть-чуть улыбнулась. А руки наши всё ещё были сцеплены.

— Кто такой этот дядя Петя? Ты и в классе про него говорил.

— У-у-у… Это такой человечище… Ну ты сама с ним познакомишься, не буду спойлерить.

— Спойле… Чего?

Чего, чего… Неологизм такой, вот чего.

— Забей, — поморщился я. — Ты домой?

— Да, — бросила она взгляд на подъездную дверь. Простую деревянную дверь. Без всякого домофона. У меня аж сердце сжалось от ностальгии.

— А можно у тебя зубы почистить?

Наверное, если б я ширинку расстегнул, Катя бы офигела меньше. Ну да, я так-то всю дорогу робким был, пока в школе учился.

— З-зубы? — переспросила она.

— Угу… Ну, пастой мятной прополоскать. А то мать курево учует — убьёт. Да и чайку бы дёрнуть тоже неплохо. С печенюшками. Ну и борща давай — уговорила, только чтоб с хлебом.

Вообще, я больше стебался. Но Катя посмотрела с сомнением на дверь, на меня, на дверь, снова на меня…

— Ну… Пойдём, — сказала она и потянула меня за собой.

4

У меня воняли носки. Это было как удар под дых — подло, сильно и неожиданно. И дыхание перехватывало. В моём возрасте все пацаны такие угрёбки, или я уникальный? Надо ж додуматься: пошёл вручать любовное письмо в несвежих носках! Неудивительно, что вселенная назначила мне в хламину облажаться. Да-да, мне тебя не жалко, придурок. Хотя к кому я, собственно, обращаюсь? К себе? Настоящий хозяин этого тела уже давно ту-ту… А я даже чувства вины не испытываю. Ведь проживи он мою жизнь от и до — попал бы в ад за самоубийство. А так — чистый и невинный летает где-то с ангелочками. Ещё и на таком мощном эмоциональном моменте умер — любовное послание передавал. Короче, в шоколаде пацан. Если с такой точки зрения смотреть, то и за умерших во младенчестве не так обидно становится. Не успевают накосячить ребятки.

— Семён? — послышался из-за двери голосок Кати. — Ты там как?

Я закрылся в ванной, открыл воду, для которой ещё не придумали устанавливать индивидуальные счётчики, и думал, как быть.

— Порядок, — отозвался я. — Только бритву найти не могу, ты где свои хранишь?

Остро пошутил, аж мысленно себе похлопал. Потом только задумался: а бреют ли девочки ноги в тринадцать лет. И, раз пошла такая пьянка, то в каком возрасте появляется растительность в интересных местах? В упор не помню. Впрочем, уж это-то я сейчас выясню, всё равно отлить надо. Я потянулся к ширинке.

— Какая бритва? — всполошилась Катя. — Ты чего? Семён, открой! — Она заколотила в дверь. — Я сейчас милицию вызову!

Эк её накрыло. При чём тут, спрашивается, милиция? Видимо, «скорая» не так страшно звучит.

— Угу, и аварийную газовую службу, — буркнул я, поморщившись на свои носки.

— Что?

— Ничего! Шучу я так. Скоро выйду.

— Пообещай мне, что ничего не сделаешь!

Блин, какая ты нудная!

— Клянусь жизнью.

— Семён!!!

Кое-как отделавшись от сердобольной Кати, я справил малую нужду, заодно обогатив свои знания относительно периода начала полового созревания. У Кати наверняка бритва есть, зря скромничает.

Я благоговейно потянул за фаянсовую дёргалку, свисавшую с чугунного бачка, который гордо стоял на трубе, выше моего роста.

— Бро, — сказал я с уважением, когда вниз обрушился водный поток. — А мне тебя не хватало. Рад был повидаться!

Бачок весело прихлёбывал воду, возобновляя растраченные ресурсы. Эх, знал бы ты, братишка, какие у тебя будут внуки-правнуки… Помнится, у меня был культурный шок, когда я впервые увидел бачок с двумя кнопками: «смыть побольше» и «смыть поменьше». Возмутился. Это ж теперь нужно каждый раз задумываться и отвечать себе на вопрос: насколько мощно я обосрался? Какую кнопку нажать? Какой провод резать: синий или красный?

Покончив с туалетом, я решительно снял носки, взял кусок хозяйственного мыла и выстирал их в раковине. Руки-то всё помнят, не совсем избаловались стиральной машинкой. Туго отжал, так, что ткань затрещала, после чего повертел в воздухе, будто ковбойское лассо. Один хрен не высушить нормально, но хоть что-то… Раз уж не сдох, то вонять совершенно не обязательно.

Напоследок я прополоскал рот с зубной пастой и выключил воду. И только тут посмотрел на себя в зеркало, висящее над раковиной. Иттит тву ма-а-ать… Мальчик-колокольчик. Рожица такая прям детская, её даже кирпичом не сделаешь. А башка грязная, волосы засаленные. Вот чмошник, а! И ведь не скажешь, что под Северуса Снейпа кошу — его ещё не написали. Или написали? Чёрт, нужно заняться образованием. То, что я «Гарри Поттера» в институте впервые прочитал, ещё не значит, что его не могли раньше написать.

Я внимательно посмотрел на полочку с шампунями. Нет… Нет, Семён, в жизни главное — вовремя остановиться. Грязная башка — не приговор, если есть харизма. Есть у меня харизма? Харя есть, значит, и харизма приложится! Нехер тут.

Для пущей выразительности стукнув по зеркалу «факом», я вышел из ванной. Катя сделала вид, что просто как раз проходила мимо.

— Ты так долго, — заметила она.

— Там у тебя так хорошо… Сидел бы и сидел, сидел и сидел…

— Суп на плите.

В ответ на мои выстебы Катя нерешительно пыталась перевести разговор в нормальное русло. Меня это отчасти раздражало, отчасти забавляло. А сейчас ещё и сердце ёкнуло. Ни слова не говоря, я прошёл мимо Кати в кухню и остановился перед газовой плитой. На ней творилось таинство. На конфорке стояла кастрюля. Я потрогал её пальцем — холодная. Только что из холодильника.

— Что такое? — снова растревожилась Катя, увидев слёзы у меня в глазах.

— У тебя нет микроволновки, — прошептал я.

— Микроволновки? — изумилась Катя.

— И ни у кого нет микроволновки… Почему-то. Хотя их изобрели в середине двадцатого века. Пищу можно разогревать на плите!

Я подцепил мизинцем крышку, поднял её и помешал поварёшкой густой суп с картошкой и вермишелью. Супа было много.

— Ты каждый раз ставишь на огонь целую кастрюлю, — говорил я, сам себе напоминая шамана, впавшего в транс. — А у нас есть металлические тарелки. Суп можно разогреть прямо в тарелке!

— У нас тоже есть металлические тарелки, — тихо отозвалась Катя. — Я просто… Просто…

— Ты растерялась. Я понимаю.

Как ей, наверное, было страшно, когда я повернулся к ней с улыбкой мертвеца, протянул руку и убрал прядь волос с её лба.

— Всё — настоящее…

— Семён… — Катя попятилась, но быстро упёрлась спиной в холодильник. Низенький, советский — «Бирюса». Он, будто от толчка, нарушил тишину и заворчал на всю кухню, позвякивая какими-то своими детальками.

Я, шумно выдохнув, опустился на пол и закрыл лицо руками. Половицы, выкрашенные красно-коричневой краской, скрипнули. Гудел холодильник. Шипел газ, и суп постепенно начинал ворочаться в кастрюле. За спиной у меня было окно из хрупкого стекла и рассохшегося дерева, со шпингалетами, которые, наверное, нужно было открывать и закрывать при помощи молотка…

— Тебе плохо? — как из другого мира донёсся до меня голос Кати.

— Н-н-не знаю, — честно ответил я.

Сердце колотилось, сотрясая всё тело. Хотелось потерять сознание. Закричать. Умереть. И жить вечно.

Я всхлипнул, думал, что запла́чу, но вдруг тихо рассмеялся.

* * *

— Какой тогда смысл был чистить зубы и есть суп? — спросила Катя, стоя рядом со мной на балконе, пока я курил послеобеденную сигарету.

Не стоять рядом она не могла — этаж был пятый, последний. Выше нас была только крыша.

Катя спрашивала без раздражения, она действительно не понимала и к тому же не знала, о чём со мной говорить. У нас с ней ничего общего не было. Вообще.

— Смысл? — переспросил я. — Смысла не существует. Жизнь — вообще штука бессмысленная. Ты вот знаешь, зачем живёшь?

— Конечно, — выпалила она, не подумав.

Я избавил её от неловкого молчания, не стал спрашивать: «Ну и зачем?».

— Везёт тебе, — сказал я, стряхивая пепел вниз, на улицу. — А я вот понятия не имею.

И наклонился вперёд — просто посмотреть. Мне интересно было посмотреть всё, что меня окружало, другими глазами. Глазами путешественника во времени.

Катя вцепилась мне в руку мёртвой хваткой. Я рассмеялся.

— Ладно, слушай. Я торжественно тебе клянусь, что не покончу с собой, окей? Договорились?

Я смотрел ей в глаза. Она неуверенно кивнула, но руку не отпустила, только хватку чуть ослабила.

— Тебе не нужно со мной общаться, — пояснил я свою мысль. — Ты ничем мне не обязана, понимаешь?

Она не понимала.

— Ты хотел выброситься в окно из-за меня…

— Нет. Если честно, ты там вообще была ни при чём.

— Но почему тогда?

— Почему…

Она всё ещё держала меня, но теперь уже не так крепко. Я легко повёл рукой и как-то незаметно приобнял её за талию, притянул к себе. Это вышло так естественно, что Катя даже не дёрнулась. Каким-то шестым чувством она ощутила, что я знаю, что делаю, и покорилась. А я… Ну, я действительно знал, что делать с девчонкой, которая в тебя вцепилась, рефлексы-то не пропьёшь.

— Потому что я не знаю, зачем мне жить, — сказал я. — Потому что всю жизнь я убеждал себя, что жизнь — это книга, которую мы пишем. А не так давно до меня дошло, что книгу пишут другие люди. А нам только и остаётся, что делать заметки на полях неразборчивым почерком. И вот эта пачкотня — и есть жизнь. Так если нам не дано написать ни одной строчки в этой книге, неужели нельзя хотя бы вырвать страницу, а?

Я вздохнул, посмотрел в небо и торжественно добил сигарету «Космос».

— Как видно, нет, — сказал я, запулив окурок щелчком с балкона. — Все те, кто пишет нашу книгу, сразу впадают в графоманскую истерику. «Стоять! Не смей! Мы ещё не всё написали!»

Повернув голову к Кате, я грустно улыбнулся и спросил:

— Ну и? Ты тоже хочешь что-то написать?

Прошло ровно три секунды. Я чувствовал их, как будто они протекали сквозь меня. Долгие, тягучие. А потом Катя сказала:

— Да, — и поцеловала меня в губы.

Вас когда-нибудь целовала тринадцатилетняя девочка? Меня — нет. И я понятия не имел, что делать дальше.

5

Из Катиного подъезда я вывалился, тяжело дыша, с таким ощущением, будто дядя Петя вот-вот вытащит меня за шкварник из этого мира и скажет: «Сёма, ты совсем ох**л?»

— Так делать — нельзя! — вслух изрёк я. Потом задумался, вспоминая ощущение от прикосновения тончайших девчоночьих губ к моим губам, и глубокомысленно добавил: — Но иногда — можно.

В конце концов, кого бояться? Я уже объективно самое страшное в жизни пережил, мне теперь облажаться просто физически невозможно. И чего я так всполошился? Зачем убежал?

«Я ведь не люблю её, — сказал я себе. — Совсем!»

«Зато она тебя теперь любит, — ответил я себе с усмешкой. — Совсем!»

«Ну и зачем мне эти головняки? Господи, да я с того света вернулся полтора часа назад!»

«Ну вот, видишь? Тебе потребовалось меньше полутора часов, чтобы завоевать сердце красавицы. А это у тебя ещё башка немытая!»

— О, Сём! А ты чё тут?

Я дёрнулся, выходя из транса. Передо мной стоял какой-то чмошный сопляк в вельветовой куртке.

— Тебе чего? — огрызнулся я. — Ты кто?

Лицо пацана сделалось обиженным. Он угрюмо шмыгнул носом, поправил сумку на плече. Сумка дала моему несчастному мозгу встряску. Сумка-то школьная. Значит, ученик. Лет ему, навскидку, как мне. Одноклассник? Да и в лице что-то знакомое… Ах ты ж, блин, надо было так лохануться!

— Гоша, ты? — добавил я тепла в голос. — Извиняй, не признал. Ты так изменился…

С Гошей у меня до последнего были довольно тесные отношения. Не реже раза в месяц мы с ним встречались и выпивали. Зачем выпивали — сами не знали. Ни его, ни меня выпивка не вдохновляла. Но когда двое взрослых мужиков встречаются «просто так, пообщаться», это выглядит как-то нездорово. Вот мы и…

— Чё ты гонишь? — продолжал дуться Гоша. — Чё я изменился?

— А чё ты чёкаешь? — перешёл я в наступление. — Чё, чёкалка отросла, или чё? Дорогой друг чуть не помер, а он — нет чтоб хоть эсэмэску написать, типа, чё как…

— Чё написать? — совершенно офигел несчастный пацан.

— Вот тут ты прав, Гоша. Тут ты совершенно прав. Без мобильной связи мы будем очень серьёзно обламываться. Это ж постоянно придётся встречаться лично, как дикарям, или первобытным людям.

Гоша хлопал глазами. Похоже, я перегрузил его по самые гланды. И решил сбавить обороты, тем более что пар после сцены с Катей вроде как выпустил, отлегло. Рука сама собой потянулась к карману. Так, не тот карман, тут у меня болт. А сигареты — вот они, ага.

Глаза у Гоши округлились.

— У тебя чё, сигареты есть? — сдавленно прошептал он.

— Угу. Хочешь?

— Дурак! Пошли за бункер, увидят ещё…

И мы пошли за бункер. Там я опять залип.

Годы прошли с тех пор, как я покинул родной посёлок. Иногда наезжал, матушку проведать, и потому знал, как тут скоро всё изменится. Вот например эта хреновина. Бункер. Двухэтажная композиция, шедевр совкового концептуализма, сваренный из сурового листового железа, с железной лестницей, по которой нужно подниматься на второй этаж, заходить в тёмное мрачное помещение и вываливать мусорное ведро в вонючую ёмкость, стараясь не потревожить роющихся там бомжей. А потом — где-то раз в неделю — приезжает специальный самосвал. Ради него открывают ворота первого этажа, самосвал заезжает туда жопой, и над ним открываются нижние створки мусорной ёмкости. Весь мусор вываливается в кузов, и его увозят куда-то — может, мусорных гномиков кормить, никогда об этом не задумывался.

— А в будущем его уже нет, — грустно сказал я, глядя на бункер, стоя в сырой жёлтой траве.

В будущем бункер, видимо, сдали на чермет, а вместо него поставили более вменяемый контейнер. Теперь бабулькам не приходилось, трясясь от ужаса, карабкаться по скользким ступенькам. Хотя они, по правде сказать, никогда и не карабкались. Либо просили кого молодого и не дерзкого сбегать, либо тупо оставляли мешок у подножия.

— Кого нет? — спросил Гоша и, не дожидаясь ответа, сказал: — Я этой зимой с перил прыгну, отвечаю!

Я вздрогнул. И что это было? Такой тонкий подъ*б? Я даже заколебался — стоит ли этой змеюке сигарету давать.

А потом вспомнил. Была у нас с Гошей такая веселуха — зимой прыгать с лестницы бункера. Посередине лестница прерывалась небольшой площадочкой — сперва мы с неё прыгали. Потом стали карабкаться повыше. Апофигеем стала верхняя площадка. Прыгая оттуда, по пояс уходишь в сугроб. Веселуха — уссаться можно. А теперь Гоша имел в виду, что он ещё и на перила влезет, плюс метр-метр двадцать, то есть. Отважно, надо признать. Когда стоишь и за перила держишься — есть время подумать, сдать назад, сказавшись больным. А если встал на узенькие перила, то тут уже только два пути: либо слезать, либо падать. Падать, правда, можно вперёд, или назад — затылком об железный порог, или кубарем по ступенькам. Вперёд — лучше, там шансы есть.

— Не, не прыгнешь, — протянул я Гоше сигарету. — Зассышь, точно тебе говорю.

Как сейчас помнил, что — зассыт. И я зассу. И даже Санёк — одноклассник, случайно проходящий мимо и вдохновившийся нашей забавой — тоже зассыт. С перил — это уже очень ссыкотно.

— Сам ты зассышь! — не поверил Гоша.

— Но-но! Видал, как я сегодня чуть из окна не выпрыгнул? Там-то повыше будет.

— Ага! Не выпрыгнул же!

— Слышь, да я с восьмого летал! Веришь?

— Го-о-онишь! — засмеялся Гоша.

Я задумался, поднеся ему огонёк. Рассказать, что ли? Друг мне, пожалуй, понадобится, тем более, к Гоше я давно привык. А что это за друг, если ты ему не доверяешь? А с другой стороны — ну какой он мне друг? Вон, всех интересов — с бункера прыгнуть. Фи!

Гоша курил явно не затягиваясь, но всё равно побледнел и закашлялся. Он, однако, мужественно делал вид, что всё ништяк, и таков и был план. У меня лёгкие уже немного адаптировались, да и голова почти не кружилась, но к вечеру разболится — атас.

— Так чё ты там делал-то, а? — спросил Гоша.

— Где?

— Ну, ты из того подъезда вышел.

— А. Да к Светлаковой заходил.

Гоша закашлялся сильнее прежнего. Я решительно отобрал у него сигарету, нежно притушил о влажную травинку и спрятал в пачку. Пока не найду, в каком магазине согласятся продавать сигареты малолетке, надо их беречь. И так уж осталось… Раз, две, три, четыре…

— Она тебя чё, к себе пригласила? — сипел Гоша.

— Ну, так. — Я грустно глядел в пачку. — Сам напросился — пожрать.

— Да ты чё?! И как там?

Я перевёл взгляд на Гошу. Мелкий, смешной, из небогатой семьи и с характером робким — не лучшее сочетание достоинств. Места, где обитают девушки, были для него какими-то мистическими и загадочными.

— Розовые обои, розовое постельное бельё, на полу — розовый ковёр, на люстре висит розовый лифчик и повсюду разбросаны розовые упаковки с презервативами. А сам-то как думаешь? Хата как хата. Бачок там в туалете… — Я, не выдержав, рассмеялся.

— Сём, да ты гонишь, — заканючил Гоша. — Ну чё, она вот прям реально тебя домой пригласила? Сама Катюха?

Мне надоело жевать эту тупую жвачку, отвечать на тупые подростковые вопросы. Я задумался о Кате. «Сама Катюха», ишь ты. Не настолько уж высоко она у нас в классе котировалась, помнится. В записных красавицах числились Машка и Светка, а Катя — ну, где-то крепкий середняк, что ли. Но было в ней что-то такое, этакое…

— Вот что я тебе скажу, Гоша, — сказал я, выпуская в небо вонючий дым. — Если взрослому мужику нравится взрослая женщина — это норма. Если ему нравится малолетка, обладающая формами и повадками взрослой женщины — это тоже норма, хотя и вне закона. Но если взрослый мужик начинает испытывать чувства сексуального характера к малолетке, которая выглядит, действует и мыслит, как малолетка — это уже грёбаная педофилия и извращение. Катя — красивый ребёнок, и не более того. Пройдёт несколько лет, и она станет совершенно обычной, и никто уже, глядя на неё, не скажет: «сама Катюха», даже ты. Даже я. Поэтому в классе на неё так мало обращают внимания. Всех пацанов влекут девушки, которые уже выглядят как взрослые красавицы. А то, что ощущаем мы — вариант извращения, зачаточное отцовское чувство, помноженное, за неимением лучшего, на половое созревание. Нужно уже сейчас выкорчёвывать из своих сердец эти омерзительные ростки…

— Сём, — перебил меня Гоша, — ты чё, заболел? Чё ты несёшь?

— Сложновато вышло, да? — Я решительно прошагал к лестнице. — Тогда слушай ещё кое-что. Но чтоб никому, понял?

— Могила! — заверил меня Гоша.

Ну-ну. Посмотрю я, какая с тебя могила.

Я культурно поднялся на самый верх, выбросил окурок, потом спустился и рассказал Гоше всё. От — и до.

6

Закончилось все тем, что Гоша меня послал и пошел домой, в бетонный двухэтажный скворечник. Я, наверное, сам был виноват — слишком настаивал, даже когда стало очевидно, что Гоша не купится. Оно и понятно — как тут можно просто взять и поверить, что твой друг на самом деле — суицидник из будущего, в котором, к тому же, даже летающих машин нет.

Я попытался заинтересовать Гошу растворяемой втулкой от туалетной бумаги, но он посмотрел на меня, как на идиота. Я рассказал про шестого «Терминатора» — он покрутил пальцем у виска. Растерявшись, я поведал ему о том, что в 2019-м году продукты будут выдавать по пластиковым карточкам, школьники будут носить обязательную форму, а за политические анекдоты будут сажать в тюрьму — тут Гоша уже совершенно психанул.

Ну а я что, виноват, что у нас такое стремное будущее? Я его, что ли, строил? Постойте… А что если это — мой шанс внести свою лепту? Изменить будущее, сделать его лучше? А что, у меня есть всё: время, силы и понимание того, что делать не надо. Кредиты, например, брать нельзя, даже если вопрос жизни и смерти. Смерть — лучше. Если выбирать между кредитным долгом и дядей Петей, то дядя Петя вполне себе вариант.

В общем-то, я мог целый список составить из вещей, которые делать в жизни не нужно. Вот только что делать надо — я понятия не имел. Как говорится, голосуй не голосуй — всё равно получишь… болт. С гайкой. Максимум.

С такими вот непростыми мыслями я подполз к дому, глубоко дыша ртом, чтобы проветрить его от сигаретного дыма. Пока жил в родительском доме, я ни разу курить не пробовал, потому даже представить не мог, как отреагирует на запах мама. Вряд ли обрадуется, конечно.

Итак, деревянная дверь. Я уж и забыл, каково это — просто подходишь и тянешь за ручку. А пружина со стоном натягивается… А изнутри слышатся голоса, конское ржание. К соседу снизу опять гости пришли. Ну а где ж гостей принимать, как не в подъезде?

Я медленно, нехотя поднимался на третий этаж. С возрастом я понял одну вещь: жить с тем, с кем тебя не связывают сексуальные отношения, занятие глупое и разлагающее психику. Друзья, родственники — всё в топку! Либо одному, либо трахаться, точка. У любого другого сожительства нет цели, а следовательно и смысла.

Речь, разумеется, идёт о взрослых людях. Детям-то как раз необходимо жить с родителями, лет, скажем, до шестнадцати. Но мне-то формально тринадцать! Или двенадцать… А как мне юридически заверить, что я уже задолбался на все тридцать один? Мама не поймёт…

На площадке между вторым и третьим этажом стояли парни. Взрослые, большие, страшные — такими они мне в детстве казались. Завидев меня, они замолчали и стали изучать взглядами. Без угрозы, так, чисто показывая, кто тут хищник, если вдруг вопросы возникнут. Их было трое. Лёха, сосед, был самым чахлым, или так просто казалось, потому что он был в майке. Двое других, в черных куртках и шапках, смотрелись поздоровее. Их я вообще не знал — студенты из техникума, наверное.

— Вот скажи мне, Лёха, — сказал я, остановившись. — Сколько тебе лет?

— В смысле? — округлил глаза Лёха. Никогда раньше я с ним не разговаривал. Встречая вот так, на площадке, старался проскочить незамеченным, насколько это вообще возможно.

— В прямом. Восемнадцать?

— Ну, семнадцать, а чё? Чё такое, а?

— Проблемы, пацан? — пробухтел его дружок.

— Не, всё пучком. Сигареткой не угостите?

— Не рановато? — фыркнул другой. — Курить будешь — не вырастешь.

— Да пофигу, — махнул я рукой. — Есть, нет?

Мне протянули сигарету — из чистого интереса, что делать буду. Я достал пачку, запрятал сигарету туда. «Кэмел», уже шаг вперёд, по сравнению с «Космосом».

— Фигасе, ушлый пионер, — заржал Лёха.

— А как иначе? — Я спрятал пачку в сумку. — Лёха, а ты съезжать когда собираешься?

— Куда съезжать? — оторопел тот.

— Ну, блин. Тебе семнадцать лет. Я думал…

Я осекся, потому что вспомнил. Пласты памяти с трудом совмещались. Мир, который я видел взрослым, упорно не хотел признаваться в том, что вырос из детства. И всё-таки я вспомнил, что никуда Лёха не съедет. Во время своих нечастых визитов к матери я буду иногда встречать его около подъезда — всегда пьяного, с бутылкой дешёвого пива в руке. Мать будет рассказывать, как Лёха вылетел с очередной работы. И всё…

— Короче, валить надо, — закончил я своё маловразумительное выступление. — Личности нужно пространство для роста, вот. Удачи, пацаны, берегите себя.

Я поднялся на третий, оставив за спиной троих гопников с отвисшими челюстями.

— Он чё, бухой, что ли? — донеслось до моих ушей.

Ох, если бы… Бухой сопляк — это смешно. А взрослый неудачник в теле малолетнего задрота — печально. И, тем не менее, я перестал сношать вола и постучал в дверь. Опять же — деревянную. Сколько дерева окружало нас в детстве — а мы не ценили. Не знали, что скоро весь мир облачится в пластик и металл, и даже металла будет становиться всё меньше.

Я услышал шаги, и сердце вдруг забилось чаще. Ну и что это такое? Волнуюсь? Э, Сёма, хорош, ты же самурай, живи так, будто уже умер! Не верь, не бойся, не проси, не пали пачку и не умничай — глядишь, прокатит. Ну, в крайнем случае, мать сдаст тебя психиатрам. Тоже лулзы, почему нет.

— Кто? — послышался голос.

Знакомый голос, родной.

— Я.

Щелчок замка. Скрип двери, открывающейся вовнутрь.

— Ключи, что ли, забыл? — проворчала мама, отступая в глубину прихожей.

Боже, какая она молодая! Это казалось чем-то неприличным. Волосы ещё темные, она их даже не красит, ни намека на седину. Очков нет, спина прямая…

— Н… Не знаю, — дрогнувшим голосом сказал я и робко шагнул через порог. Захлопнул за собой дверь. А потом сделал то, что делал уже много лет подряд, переступая этот порог: обнял маму и поцеловал её в щеку.

— Ой, Господи, чего это? — удивилась мама. — Двоек, что ли, нахватал?

— Нет, — вздохнул я. — Просто рад тебя видеть.

На глаза навернулись слёзы — так некстати!

— Семён, да ты чего? — всполошилась мать. — Утром же только виделись! Что с тобой, Сёмочка?!

7

— Да? — Раздраженный мужской голос в трубке. И зачем в таком тоне отвечать?.. А, да, точно, девяностые же только закончились, все на нервяке, общественные доминанты — ненависть и агрессия, граждане в режиме атаки двадцать четыре часа в сутки.

— Доброго вечера, — сказал я бодрым голосом. — Не могли бы вы позвать к телефону Катю, если вас не затруднит?

— А кто спрашивает? — рявкнул голос.

А кто отвечает?! Нет, ну полная бездуховность, блин. Какая тебе разница? Ладно, хрен с тобой, золотая рыбка.

— Семён Ковалёв, одноклассник.

— Ковалёв? — рыкнул голос.

— Ага.

Трубка брякнула об стол, и я услышал, как мужик зовёт Катю. Я зевнул. Из зала доносилось бубнение телевизора — мама смотрела какую-то ерунду — а я стоял в прихожей, одной рукой прижимая к уху трубку, а другой вертя авторучку. На старинный холодильник «Ока», который жил у нас в коридоре, рычал, как трактор, и генерировал около двадцати тонн снега в сутки, я положил листок бумаги.

— Алло, Семён? — Голос Кати прозвучал хрипло, похоже, от волнения. Милота какая, аж бабочки в животе запорхали.

— Угу, я. Как ты в целом?

— Да я-то в порядке. — Она осторожно откашлялась. — А ты?

— Вроде жив пока, но на всякий случай завтра к венерологу запишусь.

Показалось, или она хмыкнула? Нет, если она ещё и над моими шутками начнёт смеяться, я точно попал. Уровень опасности зашкаливает.

— Дурак ты, — прошептала мне в ухо трубка.

Вот и приехали. После такого интимного шёпота уже и дурак поймёт, что обратку не врубить. Придется либо рвать всё разом, либо играть в школьную парочку. В тринадцать лет… Нас же с дерьмом съедят любимые одноклассники. Катю-то, может, и нет, а меня — точно. Сказать ей, что я женат? Формально-то развестись мы с Дашей не успели…

Я откашлялся.

— Слушай, Кать… Я тут столкнулся с уроками. В дневнике вроде разобрался, но на последнем русском меня как бы не было. Скажи, чего там назадавали?

— Конечно. Сейчас!

Лет через десять такой поворот беседы разочаровал бы ее. А сейчас — ей интересно. Интересно мне помочь, интересно быть полезной. Ребенок ведь совсем, ну куда я лезу? Да она мне в дочери годится, на полном серьёзе! Лучше бы Гоше позвонил, мудаку этому недоверчивому.

Кати не было с минуту. Я ждал. Постукивал по телефонному диску ручкой. Офигенная вещь — телефон с диском. Помню, когда мобильные пошли в широкое распространение, я вдохновился идеей сделать мобильник с диском. Жаль, склад ума у меня не технический, а то эпичный девайс бы получился.

— Алло, ты здесь?

— Не, я дома, там только мой голос.

Хихикнула. Злодейка коварная! Я ведь тоже не железный, право слово. Сознание у меня, может, и взрослое, а мозг и организм — сопляческие. И этот самый мозг сейчас упорно Катю представляет. Как она улыбается, листая страницы дневника. Надо же, как можно перевернуть всё в голове у девчонки, просто сделав неудачную попытку самовыпилиться.

— Параграфы семь-восемь, упражнение шестьдесят два, — сказала Катя.

— Параграфы фигня, — машинально сказал я, записав номер упражнения. — Всё?

— Нет, ещё понятийная тетрадь.

— Это ещё что за х**ня? — вырвалось у меня.

— Семён! — грозно крикнула мать из комнаты. — Что за слова? Ты с кем там разговариваешь?

Я заткнул пальцем ухо.

— Извини, — сказал в трубку. — Какая, ты говоришь, тетрадь?

— Понятийная, — повторила Катя. — Надо из параграфов туда правила выписать.

— Какая немыслимая подлость… Ладно, принято. Какие, говоришь, параграфы?

Выяснив всё, что мне нужно, я поблагодарил Катю за её сказочную доброту и суп, после чего снова вынес ей мозг, попросив позвать к телефону отца.

— Слушаю, — гаркнул ещё более недовольный голос.

— Только один вопрос: как меня зовут?

— Что?

— Моё имя. Или фамилия — хоть что-нибудь.

— Пацан, ты чего, забыл, как тебя зовут?

— Прекрасно помню, но мне интересно, помните ли вы?

— Тебе заняться нечем?

— Полно занятий. Так что, не скажете?

Бряк. Гудки.

— А за каким тогда хером ты спрашивал, кто звонит, мудак? — вполголоса спросил я у телефона.

Телефон промолчал.

— То-то же, — сказал я и пристукнул его трубкой.

Меня начинало всё бесить: никотин выходил из организма, да и голова побаливала — всё как я предполагал. А ещё этот грёбаный русский…

* * *

Вернувшись за стол, я заскучал. Русский язык меня всегда выводил из равновесия. Вроде бы, с точки зрения логики, всё должно было быть наоборот. Яжписатель, всё такое. Но зубрёжка правил имеет мало общего с творчеством. И вообще, с какого перепугу какие-то левые дядьки и тётки будут мне рассказывать, как я должен расставлять знаки препинания в МОЁМ тексте? Он — мой, ясно? И если я захочу поставить запятую перед началом предложения — значит, мать вашу, так оно и надо, и не вашего ума дело, почему оно так.

В этих ваших интернетах тоже до чёрта умников, которые лезут каждую запятую править. А на три буквы пошлёшь — обижаются. Они же, мол, к тебе с добром, а ты их — на буквы, да ещё и на три. А ведь и сейчас таких дебилов — пруд пруди. Интересно, как они без развитого интернета держатся? Может, у них свои какие-нибудь кружки, сообщества есть по взаимной мастурбации? Стырит один у одноклассника тетрадку, соберёт друзей в каком-нибудь заброшенном здании, сядут кружком со спущенными штанами — и наяривают. Только и слышны страстные шепотки: «Ой, деепричастный оборот не обособлен… Смотрите, смотрите, „не“ с глаголом слитно, ах-х-х-х». Крепитесь, ребятки, недолго осталось. Тырнет грядёт. А ещё там на сиськи посмотреть можно будет. Бесплатно, без регистрации и смс.

Сколько надо мной учителя ни бились — в школе, да потом в универе — я с правилами так и не подружился. Так и остался при своём глубочайшем убеждении: читать надо больше. Причём, нормальных авторов, классических. Тогда уже просто по привычке будешь писать правильно, а если вдруг сотворишь нечто такое, до чего классикам было как до луны пешком — ну так там уже свои правила устанавливай. Твой язык — твои правила. Офигенный лозунг, кстати.

Эх, а ведь матерись не матерись — уроки делать надо. Если я сейчас на учёбу забью, жизнь моя однозначно лучше не станет. Закурить бы… А ещё лучше — выпить и закурить. Но мама, боюсь, не поймёт ни того, ни другого. Ладно, возьму себя в руки. В конце-то концов, ну не может у этого тела ещё быть никотиновой ломки!

Может, кофейку замутить? Так-то мысль.

Я прошёл неслышно в кухню, ткнул электрочайник, который некогда был белым, а теперь приобрёл благородный цвет слоновой кости. Открыл шкафчик и разочарованно цокнул языком. В шкафчике стояла мягкая пачка «Монтеррей». Та самая, на которой мужчина и женщина склоняются над чашкой с такими лицами, будто готовятся занюхать по жирной дороге чистейшего кокса. Меня передёрнуло. В тридцать лет я бы поостерёгся находиться в одном помещении с таким растворимым продуктом. Жизнь-то одна! Ха, смешно. Н-да, смешно… Ладно, выбора нет. Жили мы в начале двухтысячных и вправду небогато.

Я насыпал в кружку три ложки растворимого яда, скомпенсировал шестью ложками сахара и залил кипятком. Размешал, глотнул — ужас. Дикий ужас. Но надо же чем-то отравиться, чтобы сделать домашку. Ладно, прокатит.

Вернувшись в комнату, я решительно напал на уроки. Сначала проштудировал параграфы и выписал самое основное в тетрадь. У меня и вправду оказалась тетрадь, подписанная как «понятийная». Обалдеть можно. Интересно, это только у нас такая наркомания в ходу была, или по всем школам?

Разобравшись с понятиями, я взял перерывчик перед последним рывком. Просмотрел свою аудиоколлекцию.

Была она до обидного скудна. Четыре сборника саундтреков к фильму «Смертельная битва», штук шесть альбомов «Scooter» (выкинуть, что ли, от греха подальше?), «Кино», «ДДТ», «Наутилус». Всего по три-четыре кассетки. Русский рок, помнится, я брал просто потому что. Единственная рок-группа, которая меня по-серьёзному торкнула — это «Агата Кристи», и, судя по всему, к ней я в этом временном срезе ещё не пришёл. Ну вот и что такого можно врубить, чтобы подбодрить мозг? Ни тебе Моцарта, ни Бетховена, ни хотя бы «Gorillaz» или «Velvet underground». Ни одной, понимаешь, кассетки, под которую можно просто залипнуть! Беда… Надо будет совершить вылазку в магазин. В соседний посёлок прогуляться, а лучше — в город съездить.

Вздохнув, я выудил сборник ремиксов на «Scooter» и воткнул кассету в магнитолу «Атланта» с одним динамиком. Два года уж старушке, если память мне не изменяет. Если сейчас выяснится, что она уже начала тянуть плёнку — я просто озверею.

Но нет. Из динамика полились вполне приличного качества примитивные музыкальные переливы. А жизнь-то налаживается! Я, ободрённый, глотнул кофе и занёс ручку над тетрадью.

И тут в коридоре зазвонил телефон. Я сперва дёрнулся было, но потом передумал. Кому я, на фиг, сдался? Наверняка матери с работы звонят. Эти любят потрепаться. Хорошо, что я в доме не хозяин. В кои-то веки можно подзабить на всё и просто плыть по течению. И музыка, в принципе, ничего такая, с «Монтерреем» потянет.

— Семён, тебя! — позвала мама.

Да чтоб оно всё! Ладно, упражнение, не уходи никуда, я вернусь. Аста ля виста, сученька.

Я выполз в прихожую, взял трубку, которую мама положила на холодильник. Торопилась — сериал в самом разгаре.

— Смольный, — сказал я в трубку.

Трубка помолчала. Потом я услышал, как с той стороны шмыгает носом кто-то, подозрительно похожий на Гошу.

— Слушай, а это, — тихо сказал он. — А там, в будущем — я есть?

8

Дядя Петя плавал. А я один стою на берегу. Я поднял к глазам руки и с облегчением заметил, что они — взрослые.

— Я умер? — воскликнул я, не веря своему счастью.

— Это я, Сёма, умер, — откликнулся дядя Петя, отфыркиваясь в воде. — Причём, так неприятно умер, что аж до сих пор передёргивает. А ты спишь просто. И я тебе снюсь. Нет чтоб бабу голую во сне увидеть, эх, Сёма, Сёма…

Да-да, погунди мне ещё. А я тут пока насущные вопросы порешаю. О, вот она, моя призрачная пачка. Как лежала в кармане, так и лежит. Другой разговор — «Kent» за номером восемь. Это вам не сраный «Космос». Как бы эту пачку в реал вытащить… У девчонки в «Кошмаре на улице Вязов», помнится, получилось.

— Прикинь, я вдруг вспомнил, — сказал я, прикурив и усевшись на корточки на краю бассейна. — Первый эротический сон, кажется, мне как раз где-то в эту пору приснился.

— До или после того, как с письмом обосрался? — подплыл ко мне дядя Петя.

— А хрен бы знал… Тут, дядь Петя, странная такая тема. Про письмо-то я вообще забыл. Вырвало из памяти, как не было. Потихоньку вроде вспоминается, но как с другими воспоминаниями соотнести — даже не знаю.

Дядя Петя, крякнув от усилия, вскарабкался на берег рядом со мной, отёр ладонью лицо и кивнул на пачку:

— Ну-ка, дай эту свою папироску вкусную.

Я поделился, мне не жалко. В этой призрачной пачке сигарет всегда было чуть больше половины, сколько ни кури. И рака лёгких, наверное, тут, в дядь Петином царстве-государстве, не будет никогда. Чем не рай…

— Я тебя чего и дёрнул-то, Сёмка, — грустно сказал дядя Петя. — Мне уже там, наверху, пистона вставили. Поспешили мы с тобой. Не тот мир выбрали…

— Нормально, — фыркнул я. — «Мы» поспешили. Я, между прочим, вообще сдохнуть пытался, это ты за каким-то хреном альтруиста врубил.

— Да ладно ты, не тошни! — одёрнул дядя Петя. — Прорвёмся. Короче, слушай сюда. Тот Сёма, в которого ты вселился, он — ключевой. В остальных мирах Сёмы — тестовые варианты, потому у тебя жизнь такая херовая была. А этот Сёма — сын ошибок трудных, у него всё в ёлочку должно было срастись.

— Внезапно… — только и сказал я.

Как-то стрёмно сделалось. До сих пор было такое ощущение, будто я чисто со своей жизнью играю. А теперь — как будто проснулся в постели с женщиной в тот момент, когда её муж домой вернулся. И не столько самому страшно, сколько за мужика обидно, что ему такая б**дь в жёны досталась.

— Отставить панику, я сказал! — повысил голос дядя Петя. — Там назад уже не отыграть, пацан на реинкарнацию ушёл.

— Ну так и чего теперь делать? — развёл я руками.

— Жить, Сёма, — сказал дядя Петя. — Жить на всю, мать её, катушку. За двоих. Чтоб не было мучительно больно, и всякая такая вещь.

За бодрым тоном дяди Пети чувствовалось какое-то напряжение. И я вдруг хитро на него прищурился.

— И чего ради ты меня тогда сюда выдернул?

— Так ты ж, оп**дол, чуть второй раз в окно не вылетел! Надо ж тебе как-то мозги вправить. Я ж за каждую душу всей душой, а ты…

— Хватит, дядя Петя, мне баки заливать, — перебил я его. — Мне вот сердце так и нашёптывает: вставили дяде Пете по самое не балуйся и сказали, что если я, после всех косяков, ещё и самовыпилюсь в том мире, то бассейн отберут и зарплату урежут. Угадал?

— В общих чертах, — буркнул дядя Петя, крайне недовольный моей прозорливостью.

— Ну так вот с этого и надо было разговор начинать. Чё дашь?

— А? — выпучил на меня глаза дядя Петя.

— Ну, за жизнь мою — чё дашь? Тебе-то хорошо, ты тут откисаешь, кайфуешь. А мне, между прочим, ещё четыре года в школе лямку тянуть, потом универ, работа, семья — говнища не расхлебать. А до пожарной лесенки я уже допрыгнуть сумею, и подтянуться один раз — как-нибудь. А там — хоп-хоп — и на крыше. Четвёртый этаж, конечно, не восьмой, но если умеючи… А я человек опытный.

— Сука ты, Сёма.

— Это не отнять, да.

— Ну и чё хочешь?

— А чё умеешь?

— Сём, ты е*ло-то не разевай попусту. Сам подумай. Всё могу.

Я послушно задумался. Получить сверхъестественный бонус, способный скрасить жизнь — это, конечно, было бы круто. Но что попросить? Пачку «Кента», да чтоб не заканчивалась? Тема. Но если потеряю? Да и вообще — на кой мне это курево? Надо бы поразбираться в себе. Зачем я молодой организм сходу травить взялся?

Можно наоборот — попросить закодировать меня от курения и прочих наркотиков. Нет, тупо. Это я и сам сумею. Денег попросить?.. Блин, да нахрена мне деньги? Никогда не знал, что с ними делать, потому и просирал бесконечно. И сколько просить? Миллион? Миллиард? Квадриллион? Тупо. Тут материи серьёзные: жизнь, смерть, душа. А от денег вечно говном несёт, хоть ты сдохни.

— Что, х**ня одна в голову лезет? — участливо спросил дядя Петя. — Вот и не сочиняй. Иди, Сёма. Иди и проживи достойную жизнь.

— Не, погодь, — поднял я палец. — Меня вот знаешь, что бесит? Что я ни хрена вспомнить не могу. Вот Гошу едва убедил, что из будущего. Мне б помнить чётко, по датам, чего в мире твориться будет…

Дядя Петя молчал, ласково глядя на меня, как на дебила. Я набрал воздуху в грудь и решительно сморозил:

— Короче, дай мне в голову Википедию, по 2019-й включительно.

— Ох*ел? — немедленно отреагировал дядя Петя. — Может, тебе ещё Фейсбук провести?

— Да кому он нужен, — отмахнулся я. — Лучше уж ВКонтакте тогда. Там хоть музыку послушать можно.

Дядя Петя долго кряхтел, ёрзал, думал, жевал сигарету.

— Слушай сюда, — вздохнул он наконец. — Никаких Википедий я тебе не дам. Как ты это представляешь, вообще? Человеческий мозг не так работает, память иначе устроена. Устроим ещё мальцу инсульт — вообще красиво будет.

— Ладно, я тогда ещё подумаю, — пожал я плечами.

— Не, Сём, ты лучше не начинай. Думать — не твоё. Я тебе дам мысленную тропинку в подсознание. Каждый раз, как захочешь вспомнить будущее — закрой глаза и трижды спокойно глубоко вдохни-выдохни. Это твой триггер будет.

— Триггер, ясно, — кивнул я.

— А потом просто начнутся воспоминания. И уж с ними делай — чего тебе угодно будет. Берёшь?

— Ну а что с тебя взять ещё? — развёл я руками. — Беру.

— Ну и бери. Тоже мне, писатель. Нет чтоб интересное что-то попросить: невидимкой, там, становиться, или девок голыми сквозь одежду видеть. Нет же — Википедию ему…

— Э, стой, погоди! А что, так можно…

* * *

— …было?

Я рывком сел у себя в постели. Сердце бешено колотилось в тщедушной подростковой груди.

— Козёл ты, дядя Петя, — прошептал я. — Не просто козёл, а козлина! А я дебил. Мы прекрасная команда.

Сон из головы выбило напрочь. Я прилёг обратно на подушку и стал смотреть в потолок, освещённый фонарём из-за окна. Тихо… В этом посёлке ночами тихо — как в могиле. Не понять только, нравится мне это, или бесит. Ладно, хватит в себе ковыряться. Посмотрим, чего там мне этот морской котик подарил.

Я закрыл глаза, глубоко вдохнул — и выдохнул. Ещё раз, ещё… И вдруг вспомнил. Воспоминание было до такой степени ярким, что походило на полноценное переживание. Та же комната, только свет горит — бра на стене. И я хожу взад-вперёд, как неприкаянный. В голове только и мыслей, что о Кате и стихах. Прочитала? Что подумала? Как мы с ней встретимся завтра в школе?..

Я открыл глаза. Воспоминание потихоньку растворилось, оставив по себе горькое послевкусие. Подумать только, как больно может сделать девчонка, просто ничего не делая. Интересно, этих её нынешних чувств надолго хватит? Может, к утру уже в себя придёт, да ужаснётся: ах, кому же я поцелуй свой первый отдала… Наверное первый. Больно уж неловко у неё получилось. Потренировать, что ли?

Я усмехнулся.

А сон, однако, так и не шёл, и было такое ощущение, что в ближайшие пару часов не придёт. Я встал, включил свет, посмотрел на часы на стене. Половина третьего. Время-то детское на самом деле.

Как-то так у нас с мамой устоялось, что днём маленькую комнату занимал я, а она сидела в зале, смотрела телевизор. Или на кухне — кроссворды разгадывала. А вот ночью я ложился в зале, а она — в маленькой комнате. Кажется, это произошло после того, как я вырос из детской кроватки, а покупать что-то новое денег не было, и пришлось перебазироваться на диван. В общем, у меня в распоряжении были сейчас телевизор и балкон. Телевизор — отстой, а вот балкон…

Я на цыпочках прокрался в прихожую, взял с пола свою сумку, вернулся в зал. Где этот ваш сраный «Космос»? Вот он. Отлично. Ночь ветреная, холодная, у мамы наверняка форточка закрыта.

Пришлось потрудиться, чтобы почти беззвучно открыть скрипящую и дребезжащую балконную дверь. Потом — чтобы закрыть её за собой. Холодно, блин… Надо было хоть куртку накинуть. А, ладно, война фигня.

Я чиркнул зажигалкой, втянул горький и мерзкий дым. Уставился на фонарь, светящий сквозь крону дерева, на которой почти не осталось листвы.

— Жить, значит, — прошептал я. — На всю катушку… Эх, дядя Петя! Да если б я знал, как это делается — неужто раньше бы не жил…

9

Выспался я хреново, но проснулся легко и просто. Я этот прикол давно просёк: как за двадцать пять перевалило, никаких проблем с ранними подъёмами не стало. Надо в пять встать — встаю в пять, надо в четыре — ок, в четыре. Потом, правда, рубит весь день, но это уже детали, не заслуживающие внимания. А теперь вот оказалось, что эта суперспособность привязана не к телу, а к сознанию. А может, сознание определяет бытие?..

За такими мыслями зубы я чистил очень долго, тщательно. Вот, кстати, что я могу хорошего сделать для себя: заботиться о зубах! В сопляческом возрасте в голове как-то не откладывается такая простая мысль, что зубы — после молочных — одни на всю жизнь. И лучше пять минут в день на них тратить, чем потом, в тридцать лет, плача и матерясь, идти вырывать очередной зуб и грустно трогать языком пустую десну всю оставшуюся жизнь.

— Ой, как ты тут спишь? — сокрушалась мать, открывая балкон в зале. — От соседей куревом несёт — аж глаза слезятся…

Забавно. Когда я взаправду был мелким и даже не думал курить, мама говорила ровно то же самое. От соседей и вправду попахивало дымом. Там алкаши какие-то жили. Живут, вернее. Надо привыкать говорить о настоящем в настоящем времени.

Маму я удивил этим утром трижды. Первый раз — когда встал в шесть утра вместо семи тридцати. Второй раз — когда залез в душ. Утром. В душ. Я.

— Сём, ты не влюбился случайно? — пошутила она за завтраком.

— Думаю об этом, — меланхолично сказал я, жуя кусок хлеба с колбасой и сыром. — А можно?

Мама удивилась в третий раз. Даже растерялась. Мне ведь полагалось покраснеть и либо начать мямлить, либо резко огрызаться.

— Не, серьёзно, — вдруг воодушевился я. — Любовь — это ведь хорошо, да? Прекрасное, светлое чувство, облагораживающее человека. Ты не будешь против?

Мама хлопала глазами. Приоткрыла рот. Не сразу ответила:

— Да… Почему я против-то буду?

Ну как тебе сказать… Потому, например, что когда у меня в восемнадцать лет возникнет большая и чистая любовь, ты костьми ляжешь, чтобы всё обгадить. И пусть по прошествии лет станет ясно, что ты была права, и это был не лучший выбор, но запомню-то я только то, как ты полгода подряд всеми силами истребляла в моей душе всё самое прекрасное, что в ней пробуждалось и изо всех сил тянулось к солнцу.

Но вслух я сказал другое:

— Ну, мало ли.

— Ты главное учёбу не запускай, — сказала мама, с облегчением съехав на привычные рельсы.

— Приложу все усилия, — пообещал я и запил остатки бутерброда подобием кофе.

Желудок работал неохотно. Да, годы потребуются, чтобы объяснить организму: завтрак важен! Но сейчас у меня есть знания, нажитые собственным горьким опытом, и уж я постараюсь сделать из себя лучшую версию. Знать не знаю, зачем, но постараюсь. Во имя дяди Пети! Ура! Да здравствует! Сохраним бассейн дяди Пети! Руки прочь!

— В школу опоздаешь, — выдернула меня мама из облака фантазий. — Что, уже о девочках задумался?

Увы, мама, увы. Твой сын не такой, как был вчера. И задумался он не о девочках, а о мокром мужике в трусах. Но рассказывать я тебе этого не буду. Подумаешь ещё что-нибудь нехорошее.

* * *

Первым уроком была математика. Ноги сами принесли меня к знакомому кабинету на третьем этаже, в конце коридора. И появилось давно забытое чувство тревоги, волнения. Екатерина Михайловна, математичка, была женщиной адской. С годами она, конечно, помягчеет, но пока что — это сущий монстр. Может и указку об голову сломать, и этой самой головой об доску приложить.

Так! Спокойно. Я остановился у двери, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Чего я боюсь? Итак, мне ломают об голову указку. Моя реакция? Правильно: гы))) Меня бьют головой об доску. Реакция такая же. Я ведь не ребёнок, господи… Ладно, всё. Успокоился? Успокоился. Пошли, жизнь ждёт. Мать её.

Войдя в класс, я вдруг понял, что очень плохо помню своих одноклассников. Вообще не помню. Вот они стоят, замерли, смотрят на меня. Смотрят и думают: «С одной стороны — суицидник, а это страшно. А с другой стороны — со стихами и Катей так обделался — значит, надо стебаться. Так как же поступить с этим странным пацаном, который выглядит, как бог красоты и к тому же величайший писатель в мире?.. Есть в нём нечто от Пушкина и Аполлона сразу, и взгляд такой одухотворённый…»

А, вот, эту рожу я помню. Лучше, чем хотелось бы!

Я решительным шагом приблизился ко второй парте в первом ряду и мрачно навис над сидящим там блондином в наглухо застёгнутой олимпийке.

— Здорово, Гриша, как оно?

Гриша поднял на меня удивлённый взгляд. Ага, ага, знаю, я обычно тише воды ниже травы, и никаких у нас с Гришей пересечений не было ни разу. И тут вдруг. Ну что тебе сказать, пацан? Привыкай к неожиданностям, оно в жизни пригодится.

Я протягивал руку. И Грише пришлось её пожать.

— Здорово, — буркнул он. До чего же мерзкая рожа!

Я широко улыбнулся:

— А чего не встаёшь? Под себя наложил?

— Чё?!

Он попытался подняться, но зацепился за парту коленкой и только нелепо дёрнулся. Я улыбнулся ещё шире:

— Да не парься, я ж шучу, нормально всё. Ишь ты, здоровенный какой! — Левой рукой я хлопнул его по плечу. — Сколько подтягиваешься?

— Двенадцать, — ответил Гриша, совершенно сбитый с толку. Послать на х*й суицидника с нестабильной психикой он опасался — мало ли. Виноватым потом останется.

— Ого, красава, — кивнул я с уважением. — Я только раз. Чё нужно делать, чтобы стать таким крутым, как ты?

— Я? А, ну… Это…

Тут я краем глаза заметил движение и увидел, что в класс вошла Катя.

— Ладно, забей, потом поговорим, — оборвал я Гришу, который уже вот-вот готовился родить мудрую мысль.

За тем, как мы с Катей движемся навстречу друг другу, весь класс наблюдал, затаив дыхание. Катя явно чувствовала себя не в своей тарелке от этого внимания, хотя мне обрадовалась. Я буквально почувствовал, как у неё ускорился пульс, взгляд потеплел, щёки порозовели.

Нет, для страстного поцелуя на глазах у всего класса я ещё не достаточно оборзел. Пожалуй, отмотаем назад и начнём с начала.

— Привет, — сказал я. — Ты одна сидишь?

— Привет. Нет, я — с Леной… — Она обернулась и посмотрела на одну из парт среднего ряда.

— Точно? — расстроился я.

Замес заключался в том, что я понятия не имел, где сижу сам. В разные периоды жизни я сидел то один, то с кем-то, чаще всего — с Гошей. То учителям было плевать, и все рассаживались, как им было угодно, то вдруг начинали играть учениками в тетрис и постоянно всё перетасовывали по своему усмотрению.

— Я могу пересесть, — улыбнулась Катя.

— Слушай, отличная идея. Давай ты пересядешь — а я сейчас. Договорились?

Оставив удивлённую Катю, я подошёл к учительскому столу и уселся за него. К этому моменту в классе собрались уже почти все мои одноклассники, и они безмолвно смотрели, как я достаю из сумки блокнот, открываю лежащий на столе классный журнал и начинаю что-то переписывать оттуда.

— О, ты чё делаешь? — раздался голос сбоку.

Я медленно поднял взгляд и увидел Гошу, который только пришёл.

— Фамилии переписываю. И имена, — объяснил я.

— Зачем?!

— Чтобы убивать, Гоша. Чтобы убивать. Не задавай глупых вопросов. Иди садись, а то я тебе двойку нарисую.

— А почему на моём месте сидит Светлакова?

— Потому что нам с тобой нужно посидеть отдельно и проверить свои чувства. Ферштейн? Всё, вали, потом поговорим.

10

Насколько скучно учиться в университете, я помнил прекрасно. Но я умудрился напрочь забыть, КАК скучно учиться в школе! В универе можно было, на крайняк, поспать, или почитать чего-нибудь, разложив на коленях. Здесь же было такое чувство, как будто сидишь посреди поля боя в окопе. Над головой то и дело бомбы свищут, пули жужжат. И надо не только грамотно прятаться, но ещё и в тему отстреливаться, чтобы враг не увидел в тебе лоха, который не умеет воевать.

И всё это время не покидала одна простая мысль: господи, ну на хера мне это счастье, а?! Даже присутствие рядом Кати не сильно доставляло. Толку-то, когда такое творится!

Я заглянул к ней в тетрадку, игнорируя Екатерину Михайловну, которая, плюясь гадючьим ядом, блажила на очередного обсирающегося у доски недоумка. Катя писала ровным красивым почерком и, насколько я мог судить, писала правильно. В принципе, складывать-умножать дроби — большого ума не надо.

— Ковалёв! — визгнула на меня Михайловна.

— Я! — вскочил я на ноги, вытянувшись по стойке смирно.

Класс тихонько заржал. Коротенько так, чисто чтоб галочку поставить: ржали, мол. Дольше на занятиях у Михайловны ржать было опасно для жизни.

Секунду мне казалось, что Михайловна не выдержит и скажет что-то про головку от известного органа, но она ограничилась тем, что потребовала выйти к доске.

— Ишь ты, сидит! — прокаркала она, пока я шёл к доске, изгвазданной мелом. — У Светлаковой прям спит в тетради!

— А он у неё не только в тетради спит! — сдавленным голосом высказался какой-то отважный самурай, презревший самое смерть.

— У-у-у-ух ты ж, ка-а-ак! — с невольным восторгом протянул я и медленно повернулся на голос. Фигасе: чувство юмора в восьмом классе! Да ещё какое — с подтекстом!

— Игнатьев! — завопила Екатерина Михайловна. — Встать!

Коля Игнатьев — длинный, нескладный парнишка, который, тем не менее, ходил в «авторитетах», нехотя поднялся. Я смерил его взглядом. Здоровенный, зараза. На такого лучше с арматурой выходить. Один на один — без шансов, уроет. Я сегодня в ду́ше хорошо себя рассмотрел и пообщупал. Вы**ываться, прямо скажем, особо нечем.

Однако честь дамы нужно защитить. Вотпрямщас, в срочном порядке, пока Михайловна надувается, готовясь разразиться яростным визгом в сторону Игнатьева. Класс уже не ржал — все просто усохли разом, вцепившись мышцами анусов в стулья, даже не надеясь, что буря пролетит мимо, и малодушно рассчитывая хотя бы жизнь сохранить, а уж руки-ноги — хрен бы с ними. Кате было хуже всех. Она отчаянно покраснела. Н-да, ситуация…

Ничего умного мне в голову так и не пришло. Поэтому я захлопнул учебник и прицельно метнул его в Колю. Попал — лучше не придумаешь — корешком прямо в рожу эту дебильную. А пока он охреневал — не столько от удара, сколько от неожиданности, — я сказал:

— Не смей, твою мать, глумиться над чувствами, до которых тебе — как до принципа неопределённости Гейзенберга!

Сказал — и собой загордился. Пусть будущее у нас и дурацкое, но там, благодаря интернету, даже первоклашкам, по-моему, уже стрёмно не знать про Гейзенберга, Шредингера, квантовые взаимодействия, теорию струн и прочее. Это сейчас, в самом начале двухтысячных, быть тупым считается почётным. И Коля — эталон. Скоро (если уже не) «Бумер» выйдет и поднимет у таких вот дегенератов эрекцию, которая после «Бригады» стала было увядать. А до винрарного «Глухаря», где всю эту мразоту тупую отстреливают и сажают, ещё пилить и пилить нашей цивилизации…

— Ковалёв! — тут же переключилась на меня Михайловна. — Эт-т-то что за выходки?!

Она уже просто перекипала. Взяв указку, как уголовник — заточку, она в два шага приблизилась ко мне, опасно полыхая глазами сквозь стёкла очков. Я готов был обосраться, но язык сработал быстрее, чем мозг, или прямая кишка:

— А я щас в окно выпрыгну!

Михайловна замерла. Михайловна побледнела. Я совершенно случайно угодил ей в такое наиболезнейшее место, что аж самому плохо стало. Тут нужно немного предыстории, которая как раз всплыла у меня в памяти.

Помните, наверное, про Римского? Ну, того пацана, которого нашли повешенным в прошлом году? Так вот, там, как я уже говорил, история мутная была и всяких противоречивых свидетельств набралось немало. Среди прочих слухов и сплетен ходил и такой. Аккурат перед трагедией у Римского вышел с Михайловной конфликт — двойку она ему поставила и исправить не дала. Он просил, просил — она его послала. И вот он ей и говорит: «Я тогда пойду — повешусь!». А она, в присущей ей доброжелательной манере, сказала: «Иди!». Он и пошёл… Михайловна и вправду долго после того случая ходила, как коромыслом отхераченная…

Скорее всего, сарафанное радио уже донесло до Екатерины Михайловны о моём вчерашнем фэйле, но она до этого мгновения как-то не соотнесла меня с окном. А тут я, значит, соотнёс. И к Римскому ниточку прокинул. Вот ведь гадёныш какой…

— Садись, — тихо сказала она мне.

— А может, я — примерчик, того?.. — предложил я, пытаясь хоть немного отыграть назад сотворённое говно.

— На место садись, — чуть повысила голос Михайловна. — Игнатьев — к доске.

К месту я шёл кружным путём — через Игнатьева. Он двинулся мне навстречу.

— Убью, — одними губами прошелестел он.

— Насрать, — в тон ему ответил я.

Погибнуть в бою за любовь — всё-таки почётнее, чем самовыпилиться от безысходности. Даже если эту любовь ты только сегодня утром выдумал, от той же безысходности. Дядя Петя по-любому оценит.

Я забрал с Колиной парты свой учебник и пробрался к своему месту. Катя смотрела на меня со страхом. Но ничего не сказала. Умница, соображает, что лучше дождаться конца урока, а потом уже вломить мне звездюлей по полной программе.

Две девчонки, сидевшие перед нами, покосились на меня и поёрзали. Явно чувствовали себя неуютно с психопатом за спиной. Вот как их зовут, а? Я приоткрыл блокнот, пробежал глазами список фамилий. Н-да… Боюсь, придётся всё-таки прибегать к помощи Гоши. Не щёлкают триггеры в голове.

Игнатьев у доски облажался так, что ни в сказке сказать ни пером описать. И это тупое животное ещё попрекает меня половыми отношениями?! Да если сейчас школу захватят инопланетяне, чтобы похитить пару особей для размножения в условиях инопланетного зоопарка, Колю дезинтегрируют мгновенно и позовут священника, чтобы окропил помещение святой водой. Хотя инопланетяне и не верят в бога. Но священника всё равно позовут — чисто на всякий случай.

Поскольку я временно стал неуязвимым для снарядов Екатерины Михайловны, я решил забить на классную работу и закрыл глаза. Вдох, выдох, вдох, выдох, вдох, выдох… О, тёпленькая пошла! Я увидел недалёкое будущее. Не просто картинку — нет. Я жил. Я чувствовал. Я помнил. Это было какое-то 10D-кино, иначе и не скажешь. Вот заканчивается математика, на которой я не очень даже и облажался у доски — на четвёрку с минусом отработал. Вот мы с Гошей идём по коридору в числе последних. Мы всегда так ходили, чтоб не толкаться. Конец коридора, фойе…

И вдруг меня хватают за шею, дёргают в сторону. Коля Игнатьев. Встал за углом, так, что не видно, и поджидает. А я, как дурак, по стеночке шёл. Я ведь всегда так ходил. Годы пройдут, прежде чем научусь гордо вышагивать посреди коридора.

«Сёма, — омерзительно-ласково говорит Коля, — а чё это ты за конверт Светлаковой вчера подарил?»

«Не твоё дело!» — дёргаюсь я.

«Слышь! — не отпускает меня Коля. — Я тебя нормально спрашиваю».

«Отстань!»

«Да ладно, чё ты! Чё, там письмо любовное, да?»

«Уйди, я сказал!»

Звонок привёл меня в чувства. Я открыл глаза. Коля, обоссанный с ног до головы, шёл от доски к своей парте. Я поймал его бешеный взгляд. Ну, сейчас «разговором по душам» я не отделаюсь. Однако вряд ли Коля начнёт иначе, чем раньше. Предупреждён — вооружён…

Екатерина Михайловна прокаркала домашнее задание, я дисциплинированно записал его в дневник, после чего покидал все свои пожитки в сумку. Катя собралась молча. Я краем глаза заметил, как Гоша топчется неподалёку. Ждёт. Н-да, сейчас будет ржака.

— Дай я твою сумку понесу, — сказал я Кате, вспомнив эту школьную забавную традицию. Типа «застолбить девчонку». Только вот цель у меня была немного другая — хотелось лишить Катю автономности. Не хватало ещё, чтобы этот даун на неё наехал до меня.

Не без колебаний Катя протянула сумку мне. Я повесил её на плечо поверх своей. Тяжело, блин… Надо всё-таки приналечь на физкультурку. Только сначала пачку добью. Физра с курением — так себе сочетание, лучше не начинать.

Екатерина Михайловна устало опустилась за стол, что-то начала просматривать, бумаги какие-то. Я, прикусив нижнюю губу, посмотрел на неё.

— Идём? — нерешительно спросила Катя.

— Подожди меня у двери, хорошо? — попросил я и, найдя взглядом Гошу, сказал ему: — Ты тоже. От двери не отходите. Скоро фокус покажу.

Гоша кивнул и, как верный телохранитель, взглянул на Катю — пошли, мол, хозяин повелел. Когда они вышли — последними — я приблизился к столу Екатерины Михайловны. Она на меня не смотрела.

— Я прошу прощения за то, что сказал и сделал.

Она подняла взгляд. Трудно в нём было что-то прочитать. Глубоко вдохнув, я продолжил:

— Я плохо поступил, знаю.

— Ну вот если Игнатьев дома пожалуется — там и будешь оправдываться, — равнодушно сказала Екатерина Михайловна.

Я поморщился:

— Екатерина Михайловна, Игнатьев меня в данном разрезе вообще не колышет. Я прошу прощения за то, что чуть не сорвал урок. И за то, что сказал вам. Я не собираюсь убивать себя, это была дурацкая шутка.

Она молчала. Молча смотрела на меня. Сглотнув, я ступил на минное поле:

— И насчёт Римского — вы не виноваты. Нельзя предположить, что творится в голове у таких малолетних идиотов, как мы. Вы хороший учитель. Правда хороший. Спустя годы после окончания школы я только вас и буду помнить, хотя и вряд ли свяжу жизнь с математикой. Спасибо вам за всё.

И в каком-то идиотском порыве я наклонился и обнял Екатерину Михайловну. Она вздрогнула. Она вообще ничего не понимала. Но всё-таки она была взрослой и, когда я отступил, нашла слова:

— Семён… Ты тоже хороший ученик. Но с тобой сейчас что-то происходит. У всех у вас возраст тяжёлый. Но ты уж постарайся не заблудиться. Хорошо?

— Обещаю, — кивнул я. — До свидания, Екатерина Михайловна.

Она сняла очки, достала платок. Момент терять было нельзя. Я, проходя мимо, схватил указку с полочки под доской и вышел из класса.

— Сём, ну ты дал! — громко зашептал мне Гоша, и Катя удивлённым молчанием вторила ему. — А чё ты ей сказал, а? А она тебе чё сказала, а? А указка зачем?

— Я ей говорю — выходите за меня замуж, — сказал я, стараясь держаться ближе к стене. — А она мне: «Семён, я, конечно, тоже Катя, но не та, что тебе нужна. Ты берега-то не путай!» А я ей — «Ну давайте хоть обнимемся, не разбивайте мне сердце!». А она: «Только чуть-чуть!». А я: «И указку мне ещё подарите на память». А теперь — фокус.

Тут я добрался до конца коридора. Заметил, как Катя усмехается — нет, она положительно настроена на волну моего юмора! — и метнулся вперёд. В этом полупрыжке я резко развернулся, что есть силы ударил. И — да! — суровая деревянная указка с треском переломилась, врезавшись в грудину Игнатьева, который притаился там же, где и восемнадцать лет назад. Вот те и фокус, капитан Беспечность!

Коля заорал, схватился за грудь, скрючился. Ахнула Катя, ойкнул Гоша.

— Колян! — воскликнул я и схватил его за волосы. — Ты чё на углу встал? Деньги зарабатываешь? Сколько поднять успел? Где процент?! — С этими словами я приставил острый обломок к его горлу и чуть-чуть нажал, так, чтобы он почувствовал боль, опасность.

И он почувствовал. В вытаращенных глазах я увидел ужас. Что он прочитал в моих — боюсь даже предположить, потому что в этот момент я понял, что убить мне — как плюнуть. Кажется, убив себя, я сломал в себе какие-то границы, без которых мне теперь придётся учиться жить. Рука не дрожала. Рука хотела насквозь пробить шею этого выблядка. А я смотрел Коле в глаза и пытался найти хоть одну причину этого не делать.

— Семён, перестань! — Катя схватила меня за руку и дёрнула.

Злые чары рассеялись. Я моргнул, разжал руку — обломок выпал на пол. Я тяжело выдохнул, поднял взгляд на Игнатьева.

— Потеряйся, — тихо сказал я.

И он потерялся. Вчистил так, что искры из-под подошв летели. А я закрыл руками лицо.

Фойе только сейчас заполнилось учениками. Гул голосов, крики, топот, шорохи. А я стою, как будто рыдаю. На самом деле пытаюсь до чего-то внутри себя досмотреться.

— Семён… — Я почувствовал, как моих рук касаются пальцы Кати. Я схватил их, посмотрел в её испуганные глаза. — Что с тобой?

— Ничего. — Я улыбнулся. Я умел улыбаться, даже когда в душе творится полный п**дец. Сказывались годы работы продавцом.

— Ты ведь раньше таким не был…

— Не был, — кивнул я.

Гоша, бледный, недоумевающий, топтался рядом. Во взглядах, которые он бросал на меня, я видел ставшую непоколебимой веру. Теперь он даже не сомневался, что вчера я рассказал ему правду. Потому что вот так себя вести подросток в тринадцать лет не мог просто по определению. По крайней мере, подросток с моей биографией.

— Ладно, что там сейчас, — вздохнул я, заставляя себя переключиться. — Русский? Пойдёмте, перемена короткая.

11

Остальные уроки я словно бы и не заметил. Сидел, погружённый в свои мысли, в себя. Искал там что-то — и не находил. Но путешествие в любом случае было гораздо увлекательнее, чем всё то, что пытались донести учителя. Вот какой, спрашивается, смысл вдалбливать в головы подросткам некие насквозь бесполезные знания, когда внутри у подростка — по определению тихий ужас? Нет бы помочь в этом ужасе разобраться, наставить на путь истинный — нет, блин. Простые предложения у них, синтаксис, словосочетания — вот где важность-то великая.

Хотя что это я гоню, а? Какой из меня подросток? Я взрослый мужик и сам решаю свои проблемы!

Только я так подумал, как перед глазами возникли два решения. Первый — балкон, второй — бутылка. Бля… Нет, стоп, есть ещё и третий. Я ведь писатель, так? Вернусь домой — напишу чего-нибудь. Вот, кстати. К тридцати годам я очень даже неплохо писать начал, даже заработки какие-никакие проскакивали, что-то вроде фанатов было. А сейчас-то весь скилл при мне. Если продолжить работать, то к очередному тридцатнику я уже Льва Толстого по мастерству уделаю! Хотя нет, Толстого — не актуально. Лучше уделывать Донцову. Ну, или там Клеванского, Метельского, Шамана, на худой конец. Да, знаю, что их сейчас никто не знает, они и сами себя не знают, но я-то знаю!

Кстати! Главный герой у Метельского, помнится, в другом мире продавал истории про Наруто, как свои, хитроумный плагиатор! А что если так же поступить с самим Метельским? Взять, да и подрезать у него Синдзи. Отличная, чёрт побери, идея! Я, правда, только первый том читал. И то — не до конца. По правде говоря, даже до середины не дотянул… Ладно, можно что-нибудь своё выдумать, в том же духе, только с сюжетом и интересное. Мир какой-нибудь фэнтезийно-магический сочинить. Академию магическую присобачить. Кланы всякие…

Мысль эта меня приободрила — всё-таки творчество всегда давало мне некую отдушину в жизни — и я вернулся в мир. А в мире было так себе… Катя, хоть и сидела рядом со мной, будто бы отгородилась невидимой стенкой. Тоже что-то себе думала. Наверное, аффект закончился вчерашний, и она начала прикидывать, «а тому ли я дала». Не тому, родная, не тому… Из всех кандидатов я — худший. Во мне, вон, инстинкт саморазрушения бушует со страшной силой, рядом со мной лучше вообще не находиться.

Последним уроком числилась физкультура. Мы все подошли к залу, но преподша нас обрадовала, сказав, что заниматься будем на стадионе. Поднялся вой, стоны. Помню, что раньше я и сам выл и стонал от стадиона. Почему-то там я даже круга пробежать толком не мог, как ни старался, а вот по залу — пожалуйста. Всё равно, конечно, хуже всех бегал, но бегал же.

Сегодня я не стонал. А чего мне было стонать? Я вообще форму не взял. Не, я, конечно, не обломаюсь в трусах побегать, но, боюсь, Ангелина Власовна не оценит. А она не только физрук, она ещё и классуха. Так что и прогулять нельзя. Придётся опять разыгрывать карту суицидника. Ну а что? Мне врачиха отдохнуть разрешила, точка, конец истории.

Двинули через лес. Мало кто, наверное, шарит, что это такое — физкультура на улице в посёлке Бор. Глянешь на школу, увидишь сбоку поросшую травой спортплощадку (а к 2019-му там уже не останется спортплощадки, только трава) и подумаешь — вот тут! А хрен там. Проходим строем через спортплощадку, через дырку в заборе, сквозь которую бабульки в огороды шныряют, и попёрли. Там вперёд, вперёд, потом с горки вниз и, опять же через дырку в заборе, на стадион.

Я, Катя и Гоша поотстали и плелись в хвосте. Ну, мы-то с Гошей — понятно, мы друзья. А вот Катя… Бедная глупенькая девочка, ну с кем ты связалась?

— Слышь, Семён, — толкнул меня Гоша. — А у тебя сигареты есть?

Логика его была насквозь понятна. Чтобы покорить девчонку, надо выглядеть крутым. Сигареты придают крутизны. Соответственно, надо напомнить мне, что у меня есть такое секретное оружие, от которого все девки мира будут штабелями падать мне под ноги с воплем: «Вау, какой он взрослый!». Только вот курить при Кате мне совершенно не хотелось. Надо себя хоть немного контролировать.

Однако рефлексы сработали — в ответ на вопрос о сигарете я сунул руки в карманы. Но там почти ничего, кроме болта-талисмана, не оказалось. Я ведь пачку благоразумно в сумке держал, чтобы мать невзначай не обнаружила. Уж в портфель-то ко мне она точно не полезет.

— Не-а, нет, — соврал я. — Но я могу позволить тебе подержаться за мой болт.

Гоша, с воплем «да иди ты!» — шарахнулся в сторону. Эх, весело это, мелкоту троллить! Как у них всё обострено. А со взрослым Гошей мы бы над этой шуткой только посмеялись, как два дебила.

Я остановился. Катя прошла ещё пару метров и тоже остановилась, повернулась, вопросительно глядя на меня.

— А ты? — спросил я, подбавив в голос дрожи. — Ты не хочешь потрогать мой болт?

Гримаса её была прекрасна. Она и улыбнулась, и глаза закатила, и вроде даже поморщиться умудрилась. Всё бы отдал за такую фотку! В рамку бы и на стену над кроватью.

— Нет, спасибо, — сказала она терпеливым голосом.

— Эх, жаль. Придётся самому…

С этими словами я достал из кармана болт и продемонстрировал друзьям. Наверное, Катю я мог хотя бы временно называть другом.

— Дебил, — отреагировал Гоша. — На фиг он тебе?

А Катя засмеялась. По-доброму так. Я стоял, как дурак, глядел на неё и улыбался. Чёрт его поймёт, что у меня на душе в этот миг делалось. Вот вы говорите: «любовь, любовь»… А я даже и не знаю. Вроде как шёл через пустыню чуть ли не всю жизнь, и вдруг — родник. Чистый, прозрачный, как слеза комсомолки. Вроде и попил, а всё равно сидишь, смотришь, как струи на солнце бликуют, слушаешь, как вода журчит. И хорошо так делается… Вот прям тут бы и помер, без малейшего сожаления.

Хорошая она была, Катя. Настоящая. Я, пожалуй, самый прекрасный миг в ней поймал. Скоро взрослеть начнёт. И внешне изменится — к выпускному классу она уже какой-то серой мышкой будет. И внутренне. Станет такой же, как все. Манерной, вредной, с закидонами и жизненной мудростью, впитанной из журналов «Космополитен» и шоу «Дом». И «Дом 2». Особенно «Дом 2». А сейчас она пока была чистым и прекрасным ребёнком, которому я снёс наглухо башню.

В глазах защипало. Чтобы не разреветься позорно, я сказал:

— Давайте все подержимся за болт. Это будет наш секретный Болт Дружбы. Давайте поклянёмся, что каждый день мы будем держаться за него, чтобы подпитывать энергию нашей дружбы. А я буду Хранитель Болта. Только сразу скажите, если такое аниме уже есть!

Насчёт аниме я опять анахронизм спорол. В эти прекрасные годы такого слова в посёлке, однако, вообще никто не знал. По телеку показывали «Сейлормун», ещё были какие-то «Покемоны» и — о, точно! — «Грендайзер». Но как «аниме» они подписаны не были, а загуглить — не вариант, потому что — см. выше, — интернет до посёлка ещё долго ползти будет, а как доползёт, будет о-о-о-очень тупым. Тупее, чем Игнатьев Коля.

— Семён, хорош гнать, — ныл Гоша. — На физру опоздаем.

— По-твоему, физра важнее дружбы? — грозно посмотрел я на него.

Плакать расхотелось. Стёб мне всегда помогал. Как стебану что-нибудь — и сам собой восхищаюсь.

Первой подошла Катя, со своей удивительной улыбкой. Протянула руку, коснулась моих пальцев, погладила шляпку болта…

— Не тупи, иди сюда, — кивнул я Гоше.

Он приблизился, всем своим видом давая понять, какая это всё чушь и детский сад. Но я так думал, что его привлекла не идея дружбы, а возможность хоть чуть-чуть потрогать живую, настоящую девочку под благовидным предлогом. Ради этого он готов был даже возложить руку на мой болт… Бля, какой я пошлый! Аж выть хочется, честное слово. Но как себя переломить? Цинизм, сарказм и похабщина — три кита, на которых стоит моя защита от окружающей среды, и к тридцати годам защита стала совершенной. Не могу же я вот так вот запросто взять и выкинуть всё это на хрен, улыбнуться светлому завтра и вприпрыжку радоваться прекрасному сегодня.

* * *

— Так ты мне веришь? — спросил я Гошу. — А почему?

Мы сидели на длинной скамье, где, видимо, предполагалось сидеть зрителям в те стародавние времена, когда стадион был стадионом, а не раздолбанным бетонным кругом со ржавыми турниками неподалёку. За спинами у нас, наверху, было какое-то спортивное помещение. Наверное, там спортсмены когда-то переодевались. Теперь там тусовались наркоманы и алкаши. Мы с Гошей там много шприцев находили и бутылок, когда летом шарились по округе.

— Не знаю, — сказал Гоша. — Да просто как-то всё по правде.

— Раскрой мысль, я не догоняю.

— Ну, если б ты про космические полёты рассказывать начал, про роботов, я бы точно не поверил. А ты — про то, что всё тупо и никак. Как всегда, то есть…

Я посмотрел на Гошу с уважением. Надо же, как он тонко мыслит. Никогда не замечал подобного. Что ж, каюсь, грешен, буду работать над собой. Поднимаю Гоше уровень до своего. Авансом.

— Звездануться — история, — добавил Гоша. — Книжку писать можно.

— Смысла нет, — по привычке мгновенно проанализировал я предложение. — Ни кланов, ни Системы. Не взлетит.

Гоша сделал вид, что понял. Когда я чего-то писательское при нём говорил, он всегда такой вид делал. Я ведь с ранних лет экспериментировал, и лучший друг, разумеется, в курсе был, только почитать никогда не просил. Но я его не виню — он в принципе ни у кого ничего не просил — ни у Толстого, ни у Чехова. Они ему сами навязывались, через школьную программу, и он их за это тихо ненавидел.

Мимо нас пронеслась стайка девчонок. Среди них я разглядел Катю и помахал рукой. Она тоже бросила взгляд в нашу сторону. И тут вдруг между нами выросла монументальная фигура Ангелины Власовны.

— Так, я не поняла, а что это мы сидим? — уперла она руки в бока.

— У меня справка, — шмыгнул носом Гоша.

— А я — суицидник, — отмазался я.

— Справка у него! — рявкнула Ангелина на Гошу. — Тоже мне, парень — мимоза! А ты? — перевела она взгляд на меня. — Долго будешь комедию ломать?

Вот он, чуткий преподаватель. А ещё — классная руководительница.

— Если я начну ломать трагедию — вы ахнете, — честно предупредил я.

— Ковалёв! Давай, побегай! Сразу мозги продует!

— Ничё не знаю, мне Зоя Павловна разрешила, — сложил я руки на груди.

— Тогда зачем на стадион шёл? Пришёл на занятие — занимайся.

— Ладно. — Я встал. — Если мешаю — пойду домой. Один. Через лес. Погружённый в мрачные мысли…

— Ой, всё, сиди уже! — поморщилась Власовна. — Клоун.

— Сама клоун, — огрызнулся я вполголоса, когда она отошла.

Скоро разминочный бег закончился, и Власовна погнала всех на турники. Турники были разные по высоте. На самый высокий мы пока даже запрыгнуть не могли. А на самом низком упражнялись девочки в какой-то фигне, типа тяги верхнего блока на грудь, только наоборот. Обозначалось это у них тоже как подтягивание.

— Нормативы сдают, — зевнул Гоша.

Я молча расстегнул сумку, выудил скуренную наполовину сигаретку.

— А говорил, нет! Дай мне! — тут же загорелись Гошины глаза. — Давай только отойдём, а?

— Сиди, не смотрит сюда никто, — проворчал я и выделил ему окурок поменьше. Не пачка, а пепельница, самому противно. Парашу какую-то в сумке таскаю.

Мы закурили. Гоша мужественно терпел и не кашлял. Я и вовсе уже прекрасно адаптировался. Начать курить — не так уж сложно. А вот бросить… Впрочем, я и с этой задачей справлюсь. Только вот пачку добью — и брошу. Ради Кати.

— А машина у тебя там есть? — спросил Гоша.

— Не-а.

— У-у-у… Денег не хватает?

— Да при чём тут деньги? В будущем деньги не имеют особого значения, Гоша. Все живут в кредит. Захотел бы машину — была бы машина.

— А как это — «в кредит»?

Медленно, очень медленно катилась цивилизация в посёлок. Мало кто пользовался такими вещами, как потребительские кредиты. И дети — счастливые! — ещё даже слов-то таких не знали.

— Это когда тебе банк даёт денег — сразу, много, — объяснил я. — А ты потом отдаёшь с процентами. Долго-долго отдаёшь. Тут тебе и машина, и квартира, и дача, и новый смарт, и ноутбук — ты только плати каждый месяц, и весь мир у твоих ног. А как только ты споткнулся, упал и целый месяц не смог бежать с выпученными глазами — у тебя отберут всё, а самого тебя вышвырнут на помойку подыхать. Поэтому те, кто бежать не может — ползут. Я видел, как даже те, кому хребет переломили — всё равно ползут. Так и будет жить весь мир. С осознанием того, что ты никогда не сможешь выкупить свою жизнь в личное пользование. Жизнь в кредит, по подписке.

— Да ну на фиг, — решительно заявил Гоша. — Это что, обязательно?

— Ну… В общем, нет.

— Я бы никогда не стал никаких кредитов брать. Своё — так своё!

Тут я почувствовал, как кровь приливает к лицу. На турнике повис Гриша. Вот он подтянулся — все двенадцать раз, как обещал — и спрыгнул. Ходит, довольный такой, руками машет. Подошёл к Кате, чего-то ей сказал…

— Ты и не будешь, — сказал я Гоше, втаптывая окурок в раскрошенный асфальт. — Ты будешь долго копить, продашь родительскую хату и возьмёшь долевое. А фирма, не успев фундамент заложить, обанкротится к е**ням. Мы с тобой тогда так нахерачимся, что вспомнить страшно… И всё равно ты будешь счастливее меня, потому что просто останешься ни с чем, а я — ни с чем, да ещё и в минусе.

Я говорил, но голос слышал свой как бы со стороны. Как и в тот раз, с Игнатьевым, я почувствовал, что меня переполняет. И противиться этому я не хотел.

— Извини, Гоша, — встал я со скамейки. — Потом как-нибудь договорим. Если доведётся.

Гриша тем временем решил выпендриться. Он взобрался по столбу на самый высокий турник, повис посередине и начал подтягиваться, держась обратным хватом. Позёр несчастный…

Я начал идти медленно, потом перешёл на лёгкий бег, потом разогнался.

— О, Ковалёв ожил! — услышал я одобрительный возглас Ангелины Власовны. — Пральна! Давай на перекла…

Я дал. От души дал. Разбежавшись, прыгнул и плечом врезался в болтающегося на турнике Гришу. Снёс его, как лоскут. Он упал на землю, вскрикнул. Я рухнул на него. В висках стучало, глаза заволокло чем-то красным и беспросветным. Поднялся визг. Вот-вот меня оттащат, но я успею, успею!

Левой рукой схватил Гришу за ворот куртки, правой врезал ему в лицо. Проклятые слабые руки! Плакать хотелось от этой слабости, и я бил ещё, ещё, ещё.

— Это тебе за мою жену, сука! — проорал я в разбитое, испуганное, недоумевающее лицо. — Триста раз подумай, мразота, прежде чем хотя бы смотреть в её сторону!

Очередной удар не достиг цели — Гриша дёрнул головой, и я врезал по земле. Боль пронзила руку, я зашипел. Отпустил его куртку, надеясь ударить левой, но тут меня схватили и буквально отшвырнули прочь.

Я лежал на спине и плакал в небо, как Болконский под Аустерлицем. Меня трясло. Я ничего не слышал из-за звона и грохота в ушах, ничего не видел, только отмечал какие-то смутные силуэты вокруг. И одна только мысль колотилась в мозгу: «Вот и всё! Вот и всё. Вот и всё…»

12

Так вот, о чём это я? А, да! Есть всё-таки в соплячестве свои преимущества. Вот если бы я взрослый так вот, ни с того ни с сего, отоварил гражданина, который спокойно себе болтался на турничке, меня могли бы и посадить. Смотря что за гражданин, конечно.

У Гриши, к примеру, родители — местные шишки. Батя на ГРЭС каким-то начальничком трудится, мамаша — индивидуальный предприниматель. Магазин держит. В общем, пальцы веером у людей. Домой к нам приходили, спрашивали меня, понимаю ли я, что подписал себе смертный приговор, ну или вроде того. Мама начала плакать — ну, у неё всю дорогу одна защитная система — а я, вежливо отрыгнув в лица этой паре, спросил, помнят ли они, какая статья уголовного кодекса повествует об угрозе физической расправой, и на сколько нужно умножить максимальный срок, ею предлагаемый, если речь идёт о несовершеннолетнем.

Мама чуть в обморок не грохнулась. Мужик раскрыл было рот, но супруга что-то там быстро сообразила предпринимательским мозгом и зашептала ему на ухо. Пафос куда-то сдулся, и оба удалились, пообещав напоследок, что так этого не оставят.

Не оставили. Пришлось побеседовать с участковым, с директрисой школы. Тут всплыла история с суицидом. Мать нашла в портфеле пачку «Космоса»…

Короче, если бы я вправду был подростком, даже не знаю, как бы я всё это перенёс — может, и вправду бы самовыпилился. А сейчас — сейчас мне было даже забавно, как целая куча взрослых людей раздувает из мухи слона. Делов-то — пацан по е**лу пару раз выхватил. Я ему даже нос не сломал и ни одного зуба не выбил, ибо руки слабые. Этот урок я, кстати, усвоил — начал отжиматься.

Грозило отчисление, но директор пошла навстречу маминым слезам и ограничилась двумя неделями. Это было для меня — вау. Даже не знал, что такое в наших широтах бывает. Наказание — не ходить в школу, н-да…

В нагрузку, правда, дали психолога. Через две недели я должен был предоставить справку, что встретился с ним шесть раз и признан нормальным учеником. А поскольку своего психолога у нас в школе не было, пришлось мотаться в Назарово, в десятую. И вот я сижу в крохотном кабинетике, даже кушетки нет, зеваю и жду. Интересно даже — как в кино, приём у психолога. Я, типа, Тони Сопрано: «Woke up this morning, got yourself a gun. Your mama…» Вот да. Единственное, что меня в данный момент напрягало, это что мама сидела внизу, на скамеечке возле школы. Одного она меня не отпустила. Жаль её, конечно… Всё-то она близко к сердцу принимает.

Дверь открылась и закрылась. Я повернул голову и сказал:

— Ого…

В первый миг мне показалось, что просто старшеклассница ошиблась дверью. Но потом я оторвал взгляд от ног и посмотрел выше.

Нет, это явно не школьница. Лет двадцать пять, наверное. Однако красотка, вся такая стройненькая, симпатичная, белые волосы замысловато уложены. Очки вот только здоровенные, в роговой оправе, впечатление портят. И взгляд — не тот, которым девушка на парня смотрит. Доброжелательный, но профессиональный. Хотя какой я ей «парень»? В сыновья гожусь. Преувеличение, конечно, но не критическое.

— Семён Ковалёв, — кивнула мне девушка (ну не мог я её «женщиной» назвать!) и села за стол напротив меня. — Ну, давай знакомиться. Меня зовут Анна Фёдоровна, я…

— Фу, — сказал я.

Девушка, только что перебиравшая бумаги — видимо, злостные кляузы на меня — вскинула голову.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она с безупречной вежливостью.

— Раз мы уже на «ты», давайте без отчества, — сказал я. — «Фёдоровна» звучит громоздко, вам совершенно не подходит. А вот имя красивое…

Она улыбнулась, сложила руки на столе.

— Да, мне говорили, что ты разговариваешь почти как взрослый. Что ж, давай так. Можешь называть меня Аней, а тебя как называть?

— «Дорого́й» — рановато?

— Ну, чуть-чуть есть.

— Тогда Семён. Можно Сёма. Но вам неудобно будет, вы не такая наглая, как я. Семён — нормально.

— Вот и договорились. Итак, Семён. Во-первых, я хочу, чтобы ты понял: то, что ты здесь, — это не наказание, а…

— Издеваешься? — Я фыркнул. — Да это лучшая минута за всю неделю!

Аня, видимо, почувствовала, что смотрю я на неё как-то не по-детски и подалась назад, сложила руки на груди. Ух ты, какая! Типа «закрылась». Сейчас тон сменит.

И точно: Аня заговорила более профессионально:

— Пожалуй, мы поторопились. Давай я буду Анной. И всё-таки «вы».

— Как скажете, — махнул я рукой. — Простите, что веду себя не так, как вы ожидали. Но вы правда очень красивая. Мне приятно ваше общество.

Аня помолчала. Она медленно выстраивала в голове мой образ. Не всё получалось, некоторые элементы мозаики не желали становиться на место, но Аня была готова к трудностям.

— Ты, наверное, много читаешь? — спросила она.

— Ну… На самом деле, не очень, но, учитывая обстоятельства, думаю, по начитанности уделаю даже вас.

Сколько ж я прочитал книг, которые ещё даже не написаны!

— У тебя очень грамотная и взрослая речь, Семён. Хотя и пересыпана лишними словами.

— Это у меня профессиональное.

— Вот как? А кем же ты работаешь?

— Во-первых, я продавец. Среднестатистический покупатель — ушибленный головой даун с раком мозга в терминальной стадии. Людям трудно переваривать быстрые и чёткие ответы. Они спрашивают: «У вас есть компрессор?», ты говоришь: «Нет», а они спрашивают: «Нет, да?». Что, блин, можно ответить на такой вопрос? «Нет, да?»… Поэтому отвечать надо так: «Нет, к сожалению, сейчас у нас нет компрессора в наличии». Вот так прокатывает. Понимаете? Суть в том, чтобы смысл, как крохотный кусочек масла, размазать по огромному ломтю хлеба. Хлеб — это слова в данной метафоре. Вы следите за мыслью?

— Конечно, — кивнула невозмутимо Аня. — А во-вторых?

— А во-вторых, я писатель. В моё время читать научились даже обезьяны, а у умных людей на чтение, в основном, времени нет. Ну и кто, по-вашему, среднестатистический читатель?

— Ушибленный головой даун с раком мозга в терминальной стадии?

— Ну… Жестковато, конечно, но… В общем, не вдаваясь в подробности, растягивать текст за счёт излишних конструкций смысл есть. Тут главное — чувство меры и стиля. Я постараюсь говорить более сжато, если вас это раздражает.

— Меня ничего не раздражает, Семён, — улыбнулась Аня. — Я здесь для того, чтобы помочь тебе разобраться в себе.

— Вы ангел, — вздохнул я. — Я там, в себе, уже заблудился и скоро там с голодухи сдохну.

Аня раскрыла блокнот в красивой обложке из чёрного блестящего кожзама и что-то туда записала.

— Скажи мне, Семён, где находится магазин, в котором ты работаешь продавцом.

— Хороший вопрос. Нигде. Я всё выдумал.

— Выдумал? Но зачем?

— Ну… Вы — красивая девушка, я — глупый мальчишка. Глупые мальчишки вечно выдумывают всякие глупости, чтобы впечатлить красивых девушек. А потом удивляются, что все бабы — дуры… Собственно, это некий закон природы. Знаете, как у павлинов: у кого самый яркий и пушистый хвост — тому и дадут. Ой… Простите.

Я прикрыл рот ладонью, изображая смущение.

— Ничего, продолжай.

— Ну, в общем, природа не дала нам пушистых хвостов, а цивилизация забрала возможность брать самок силой. Зато эволюция дала нам язык. С его помощью мы и можем описать самке свой красивый несуществующий хвост, и куш срывает тот, у кого язык прокачан лучше. Женщина любит ушами — слышали такое? А мужчины в наше непростое время любят языком. Поэтому скоро нас ждёт настоящий бум писателей, писать будут все, подсознательно желая отхватить самку покрасивее при помощи языка, раз уж бог не дал ни денег, ни харизмы, ни красоты. Цивилизация построена на куннилингусе, когда-то это должно было стать очевидным. Мне… всё ещё продолжать? Я могу долго, у меня-то с языком всё в порядке, только не посчитайте это рекламой. Хотя, конечно, если вам захочется — я вовсе даже не против, вы, право, прекрасны, и я почту за честь… Клянусь, никому об этом не расскажу, пусть юридическая сторона вопроса вас вообще не тревожит…

Аня встала, подошла к двери. Открыла её, высунула голову, огляделась. Потом закрыла дверь и заперла её на ключ. Я сглотнул. Оп-па… Она что, всерьёз? Ну, Сёма, поздравляю, доп**делся. Теперь умри, но не опозорь гордого звания писателя.

Аня вернулась на стул, и я мысленно выдохнул с облегчением — думал, она сразу ляжет на стол.

— Теперь, Семён, послушай меня, — сказала она. — Сперва я подумала, что у тебя просто переходный возраст. Это нормально — создавать себе образ гротескного взрослого человека. Многие воображают себя супергероями. Но продавец и разочаровавшийся в жизни писатель-мизантроп — это уже совсем не в ту степь. Скажи честно: ты это не выдумал?

— Не выдумал, — пробормотал я.

— Зачем соврал, что выдумал?

— Потому что звучит это как бред.

— Ты способен критически осмыслить это… — Аня замешкалась, и в её взгляде появилась жалость ко мне. — Пойми. После всего того, что я услышала, я должна передать тебя другим специалистам. Ты понимаешь, о чём я?

— Ага, — кивнул я. — Психушка по мне плачет…

— Верно, — не моргнула глазом Аня. — И я бы так и поступила. Но я очень глупая и наивная.

— А, — дошло до меня. — Вы хотите меня спасти?

Она кивнула.

Надо же. Ментальный куннилингус достиг своей цели. Аня хоть сама-то поняла, что её только что охмурил малолетка?

— Я не хочу портить тебе жизнь, — сказала она. — Если ты сам понимаешь, что с тобой происходит нечто неправильное, значит, ты борешься. И в этой борьбе я тебе помогу.

Бл*дский ты в рот… Ну что ж, кто-то в этом кабинете должен вести себя как взрослый:

— Вы — психолог. Ваша компетенция — нормальный человек с определёнными проблемами. А я — псих. Если выяснится, что вы покрывали психа, вам п**дец. Простите за мой французский, но мне кажется, так более доходчиво, чем «вас уволят и посадят». Зовите это писательским чутьём.

Аня медленно покачала головой, как будто кусочки головоломки выстроились в нужном порядке, и она теперь, не веря глазам, смотрит на готовую картинку.

— Я взвесила риски.

— Да ни хрена подобного! Через две недели вы что — дадите мне справку? А я потом убью этого пидора Гришу, или сам с собой покончу. И к вам придут. А вы не сможете смотреть им в глаза и врать. Вы разрыдаетесь и скажете правду. Зовите это…

— Писательским чутьём. Я поняла.

Я откинулся на спинку стула.

— Я требую другого психолога.

— А ты не в том положении, чтобы требовать.

— А если я разорву на себе джинсы и вывалюсь в коридор, вопя, что вы пытались меня изнасиловать?

— Ты не сделаешь этого, потому что хочешь меня защитить. Тебе невыносима мысль, что девушка из-за тебя пострадает.

Я с минуту смотрел ей в глаза. Она ждала.

— Сучка, — сказал я.

Она улыбнулась. Раскрыла блокнот опять.

— А теперь давай поговорим серьёзно?

— Ага, давай. Начнём с того, что у тебя очки без диоптрий. Личико слишком смазливое? Всерьёз не воспринимают?

Медленно и как-то непередаваемо эротично Аня сняла очки и положила их на стол. Я вспотел. Всё-таки, когда девушка снимает очки, это… Это…

13

— Кто я такой? — Я задумчиво постучал по столу пальцами. — Кто я такой… Вы уверены, что готовы к этому разговору?

— Послушай меня, Семён, — сказала Аня без очков. — Я пошла на эту работу по одной лишь причине: я разбираюсь в людях. Порой разбираюсь настолько хорошо, что людей это пугает.

Вот это в яблочко. Когда она спалила, что я ей не просто пургу гоню, а душу изливаю, у меня внутри что-то вздрогнуло. Не сказать, чтоб испугался, но всё же…

— Ты очень необычный мальчик, это я поняла, — продолжала Аня. — И я верю, что ты не злой, не опасный. Просто у тебя есть какая-то проблема, с которой ты сам не можешь справиться. Давай заключим с тобой пари. Я берусь за шесть встреч показать тебе путь к тому, чтобы стать счастливым.

— На секс? — вяло спросил я. — Пари.

— Нет! — воскликнула Аня.

— Ну, тогда не интересно. У вас никакой уверенности в победе.

Она молча посмотрела на меня. В глазах у неё что-то озорное засветилось. Н-да… Таких успехов у противоположного пола, как в мои новые двенадцать лет, у меня ещё никогда не было. Или тринадцать? Надо бы прояснить этот момент, кстати. Мог ведь на обложке дневника год посмотреть — нет, не догадался, тупица. Математика — не мой конёк, мне проще с буквами, чем с цифрами.

— А как в твоём понимании выглядит пари на секс? — поинтересовалась Аня.

— Да очень просто. Если я выигрываю, то я занимаюсь с вами сексом, а если выигрываете вы — то вы со мной.

Она рассмеялась, покачала головой.

— Семён… Быть пошлым тебе совершенно не идёт. Давай так: если я не смогу выполнить взятые обязательства, я тебя… поцелую.

Я скривился:

— Девушка, мне лет за тридцатник. «Поцелую»?.. Не смешно.

— Вот как? За тридцатник? — Аня что-то нацарапала в блокноте. — Расскажешь подробнее? Почему ты, в таком возрасте, так молодо выглядишь?

— Мы про пари не закончили.

— Семён. Я не буду заниматься с тобой сексом.

— Это потому, что я чёрный?

— Нет. Это потому, что с той минуты, как мы оказались здесь, мы — психолог и клиент.

— Я вас умоляю! — Мне стоило великих усилий не рассмеяться. — В России деятельность психологов не лицензируется. Вы работаете на работе, которой, по сути, нет. А эти отношения «доктор-пациент» — это вы из западных сериалов услышали. Не надо пудрить мне мозги. Так и скажите, что вам не нравятся парни из гетто.

— Гетто?! — совершенно смешалась Аня.

— Ну, я про посёлок. Бор, йоу. — Я сделал руками какой-то условно-рэпперский жест.

— Хорошо. Если хочешь правду, это потому, что я тебя не знаю, Семён, — совершенно серьёзно сказала Аня. — Ты для меня — загадка. И сейчас ты меня интересуешь, как психолога, не больше. Но как только я тебя разгадаю — ты перестанешь быть загадкой. А я — разгадаю.

— И? — не понял я.

— Я не смогу тебя любить, — вздохнула она.

— Так, стоп, мы где-то запутались. С какого боку тут любовь? Любви мне в жизни хватает. Речь о сексе, это совсем другое!

— У тебя есть любовь? — заинтересовалась Аня. — Речь о Кате Светлаковой, правильно?

— Да от вас ничего не скроешь… — Я вздохнул и решил скормить немного инфы. — Только чтоб всё между нами! На самом деле это она меня любит. Но это ненадолго. Пройдёт. Я просто ей мозг вынес своими стихами и суицидом, вот она пока что в состоянии аффекта пребывает. Девочка нестабильна. Ей бы точно помощь психолога не помешала.

— Влюблённая девчонка? — Аня фыркнула. — Нет, Семён, не соблазнишь. С тобой гораздо интереснее.

— Вот и мне с вами тоже! — Я придвинул стул поближе, подался вперёд. — У нас с вами полная открытость! Я могу говорить на любую тему. А если бы я наговорил Кате столько всего, сколько вам? Да она бы влепила мне пощёчину и убежала, рыдая, и… И всё.

— Вполне возможно. И, тем не менее, ты не попробовал сказать ей всё это, чтобы прекратить отношения, в которых ты не заинтересован.

Я поперхнулся словами. Уставился на Аню. Вот стерва! Она ведь меня подловила. По-психологически так подловила!

— Я её не люблю, если вы об этом, — проворчал я, отводя взгляд. — Это другое.

— Какое? Расскажи. Мне кажется, это важно.

— Ну… Может, и важно. Вы же видите, какой я… А она — такая юная, чистая, нерастленная, трогательная. Вот смотрю на неё — и будто на душе легче становится. Только понимаешь при этом… Ну, знаете, как вот если руку обожжёшь. Сунешь под струю ледяной воды — хорошо. Но умом понимаешь, что боль никуда не уйдёт. Она лишь приглушается, пока вода льётся. И потом постепенно рука начинает неметь от холода — это новая боль. Достаёшь её, секундное облегчение, и — опять боль, но теперь от ожога.

Аня выждала паузу, кажется, чисто из вежливости. Ей не требовалось время подумать. Она взялась за меня, как за мальчишку, и принялась раскручивать, а что самое худшее — у неё получалось.

— Итак, в этой метафоре, как я поняла, Катя — вода, дающая облегчение. Я — это когда вы достаёте онемевшую руку из воды. Ненадолго становится легче, но скоро вернётся боль. Пожалуй, нам осталось выяснить: кто огонь? Что вас обожгло?

Вот опять мы как-то незаметно скатились на «вы». Плакал мой секс, Аня меня затащила на территорию профессионализма. Может, и выйдет толк, конечно… Хотя и вряд ли. Шесть сезонов нам потребовалось, чтобы понять: психология не может помочь Тони Сопрано. Сколько сезонов потребуется, чтобы понять: я тоже за пределами возможностей официальной науки?..

— Никто. — Помолчал, подумал. — Или я сам.

— Мне кажется, вам легче даются метафоры. Что если попробовать?

— Ну хорошо. Значит… Представьте электроплитку. Старую, хреновую, дышащую на ладан. И вот вы заходите с мороза в холодный дом. Включаете плитку, кладёте руки на конфорки. Сначала вас трясёт от холода. Это грёбаное железо холоднее пальцев! Но вот оно согревается. Медленно, будто издеваясь. Кажется, что ты просто согреваешь его остатками своего тепла. Но плевать. Пусть это — иллюзия тепла, но ведь — тепла! И ты стоишь, стоишь, тупо веря в то, что однажды согреешься. И вот уже точно — тепло! Офигенное, тёплое, аж плакать хочется. Всё теплее и теплее. Медленно, постепенно… Ты расслабляешься, ты думаешь, что так будет всегда и не замечаешь, как тепло превращается в жар, как оно начинает жечь. А когда замечаешь, то не хочешь верить. Нет, меня не может убить то, что согревало! То, что, может быть, я сам и оживил своим теплом! А оно может… И делает. И когда уже пахнет горелым мясом, ты отдёргиваешь руку… А дальше — вода. И далее по списку.

В этот раз Аня молчала гораздо дольше. Настолько долго, что я с любопытством на неё покосился. Она восприняла это как сигнал, что пора бы уже в коммуникацию. Откашлялась, выгадывая себе ещё секундочки. Так непрофессионально…

— Хотела бы я узнать, как и где ты успел столько простоять у плиты, — тихо сказала она.

Я уже начал воспринимать это как некие маркеры. Она говорит «вы» — и передо мной психолог. Говорит «ты» — и просто Аня. Просто девушка, которая пытается быть мне другом. А самое интересное, что и я говорю так же.

— Мы безнадёжно отдалились от темы секса, — вздохнул я. — Такое чувство, будто вы избегаете давать обещания. Я не чувствую серьёзности отношения. Как я могу доверять психологу, который очевидно не уверен в своих силах?

Я облажался опять. Снова! Думал вызвать Аню на улыбку, как уже было, но она вдруг посмотрела на меня крайне серьёзно и сказала:

— Хорошо.

— Что «хорошо»? — не понял я.

— Хорошо, я принимаю пари. Пусть будет так: если за шесть встреч я не смогу указать тебе верную дорогу к свету, то займусь с тобой сексом. Но при одном условии: ты, глядя в глаза, меня об этом попросишь.

Я задумался. Подвоха не видел. Улыбнулся, погрозил пальцем:

— А, дошло! Ты закроешь глаза?

— Нет. Мы же взрослые люди. Если я не справлюсь, ты скажешь, что хочешь получить долг — и получишь. Или же ты решишь, что не должен его получать. Я не знаю, что ты решишь. Впрочем, это не важно — я не проиграю. Так что, пари?

Она привстала и протянула мне руку. Я торжественно поднялся ей навстречу и протянул руку ей.

— Пари, — сказал я, когда наши ладони сжали друг друга. — Вам не выиграть, даже не надейтесь. Я матёрый самоубийца, я в этом шарю.

В ответ она только прищурилась, будто стрелок из вестерна. Мне сделалось не по себе от этого взгляда.

14

— О чём задумался? — спросила мама, пока мы с ней ехали в автобусе домой.

Я и вправду задумался, прислонившись лбом к стеклу, но вопрос мамы застал меня врасплох. Что я мог ей сказать? Думал я о том, насколько это вообще физически возможно: тринадцатилетнему сопляку сексуально удовлетворить двадцатипятилетнюю девушку. Вопрос размеров меня беспокоил, да-да, у всех парней мысли только об одном. Ну а что? Если уж меня заставили снова жить, надо себе хоть какие-то цели ставить. Вот, например, Аня — цель на ближайшие две недели. Кто кого переиграет в этом покере? Она хороша, она чертовски хороша! И как девушка, и как соперник.

— Ну… Раскаиваюсь, — ответил я маме.

— Врёшь…

Мне её жалко сделалось. Был у женщины скромный такой сынишка, порядочный, и только годы спустя он должен был превратиться в циничную скотину. Но вдруг циничную скотину спустили авансом, и понеслось… Надо бы как-то поласковей быть, поприличнее. В конце концов, я за её счёт живу пока что. И это меня, кстати, бесит. Надо искать альтернативные источники дохода.

— О чём с психологом говорил? — спросила мама, глядя вперёд, не на меня.

Блин, вот почему она всегда так? Нет чтоб задать вопрос, на который я могу ответить честно! Но она ковыряется и ковыряется в той теме, до которой лучше бы ей и вовсе не дотрагиваться: что происходит в подростковой голове.

— Так, просто говорили, — пожал я плечами.

Мама вздохнула. Покачала головой.

— Семён, почему ты такой замкнутый стал?

— Мне тринадцать.

— Двенадцать, вообще-то.

Оп-па… Вот и какая-то определённость появилась.

— Это значит, что сейчас — двухтысячный год?

Мама посмотрела на меня, как на лунатика.

— Две тысячи первый, — сказала она.

Рука сама собой потянулась к карману — достать смартфон, посмотреть дату. Если мне действительно двенадцать, значит, скоро будет день рождения. По идее. Но никакого смартфона в кармане закономерно не оказалось.

— Б**дь, — вырвалось у меня. Надо было у дяди Пети интерфейс просить, как в литРПГ. Чтоб хоть дату, время показывал. Но дядя Петя опять начал бы залечивать, что «человеческий мозг так не работает». Блин, почему я думал, что две тысячи второй-то?..

— Семён! — шёпотом крикнула мама.

Умела она так — шёпотом кричать.

— Был не прав, — тут же сдал назад я. — А какое сегодня число?

Мамины глаза были грустными и немного испуганными. Она была старой закалки женщина, и слова «психолог», «психиатр», «психотерапевт» для неё означали одно и то же: с сыном что-то не так. У всех дети нормальные, а у неё — нет. И теперь в каждом моём слове она слышала подтверждение этим своим мыслям.

— Первое октября сегодня.

Ну вот, уже кое-что ясно. Первое октября, понедельник, две тысячи первый год. Через две недели мне исполнится тринадцать. Что мне это даёт?.. Ничего. В четырнадцать можно будет хоть паспорт получить и жениться без согласия родителей. Кстати да, этот закон, однако, где-то через год как раз и примут. А тринадцать — самый бесполезный возраст, ещё и цифра несчастливая. Интересно, а Кате тринадцать уже есть?..

— Зашибись, — сказал я задумчиво. — Зашибись…

Тут автобус подъехал к остановке, и все три калеки, ехавшие в нём, потянулись к выходу.

— Сёма, — сказала мама, пока мы с ней шли по бетонной тропинке среди дикорастущих посреди посёлка сосен, — может, ты мне всё-таки скажешь, почему ты в окно выпрыгнуть хотел? Неужели тебе так плохо живётся?

«Неужели я такая плохая мать?» — спросила она на самом деле. Эта наивная вера в то, что всё как-то завязано на тебя в этой жизни. Что ты — некий центр мироздания, пусть и непризнанный. Будто ты можешь что-то изменить, на что-то повлиять. Будто от тебя хоть что-то в этой жизни зависит. Будто твоя жизнь — не просто заметки на полях чужой книги…

— Я в тот момент не подумал, — соврал я. — Просто… Под влиянием момента, импульса…

Я изо всех сил пытался говорить, как говорил бы двенадцатилетний подросток, но у меня нихренашеньки не получалось. Не получалось жевать сопли и отделываться общими фразами. Меня спросили — я отвечаю: чётко и по делу. А звучит это так механически и неискренне, что аж у самого скулы сводит.

— Не подумал… И обо мне не подумал. Как бы я после такого…

Давление на жалость. И чего она этим добиться хочет?! Что я зарыдаю, осознав ужас своего несовершенного поступка? Фиг его знает, в двенадцать лет, может, и зарыдал бы. А сейчас у меня в голове прочно забито: моя жизнь. Мо-я! И решать, что с ней делать, буду только я. Ну и дядя Петя, естественно.

Мы уже вошли во двор, когда я предпринял ещё одну попытку объясниться.

— Мам… Я сделал глупость. Вернее, попытался сделать. Мне жаль, я правда не хотел бы, чтоб такое получилось. Больше я такого не сделаю.

Жалкие, печальные глаза, как у раненого оленёнка. Грёбаная перестройка, за что ж ты так с людьми… Переломала хребтов столько, что до сих пор эхо от треска стоит. А нам потом у них, сломанных, жизни учиться. А потом — переучиваться.

— Идём домой, — вздохнула мама и двинулась к подъездной двери. Я остался на месте.

— Мне надо в одно место…

Мама повернулась.

— Куда это?

— К другу.

— К Гоше, что ли?

Проще всего было бы соврать, что да, но если мама ему позвонит, а меня там нет… Пока я «под колпаком», лучше быть честным.

— Нет, к Кате.

— Светлаковой? Это из-за которой ты…

Бля-а-а-а… Вот это попадос.

— Мам, она тут вообще ни при чём. И я же пообещал, что больше никаких суицидов и банальных ходов.

— Сёма! — Мама прижала руки к груди, будто молилась. — Я тебя прошу — не надо! Она за всё это время даже не позвонила ни разу.

— За какое время?

— Что весь этот кошмар творится!

— Кошмар?.. — Я почесал кончик носа. А, ну да. Все эти временные отчисления, психологи и участковые — это кошмар, а не аттракцион, чтобы Сёма постебался. Разница в восприятии реальности — это всегда интересно, но иногда мешает. Вот как сейчас. — Ну да. Впрочем, её можно понять. Я вёл себя, мягко скажем, неадекватно.

— Да как бы ни вёл! Могла бы хоть позвонить, спросить, как у тебя дела.

А то она не в курсе, как у меня дела. Весь посёлок шоу наслаждается.

— Ну, в общем, мне надо к ней зайти. Вернусь минут через двадцать. Хорошо?

Я сделал шаг назад. Мама — ко мне. Интересно, сколько любопытных носов уже прилипло к окнам?

— Семён, пожалуйста, пошли домой! — звенят в дрожащем голосе грядущие слёзы…

— Мама… Ты хочешь, чтобы у тебя был нормальный сын. Так дай мне хоть иногда вести себя, как нормальному человеку. У меня есть друзья — люди, с которыми мне приятно проводить время. Я прошу только двадцать минут. Ну полчаса — максимум. Неужели это такая проблема?

Заплакала. Так всегда было. И будет. Если не можешь решить проблему родительским авторитетом — врубай слёзы. Не помогают слёзы — проблема нерешаема. Да господи! Неужели так сложно понять, что каждый человек сам в ответе за свою судьбу! Нельзя бесконечно бегать и подтирать друг другу носы и жопы. Иногда птенцов надо выпинывать из гнезда.

Кстати. А ведь это и ко мне относится. Что я стою тут, разрываясь на части? Мама плачет… Да. Плачет. Вот такое жизнь дерьмо — в ней мамы иногда плачут. Но — «оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей». Это не я сказал, а кто-то умный и авторитетный, из Библии, возможно Иисус. И пусть Катя мне не жена, но… Но.

Я сделал ещё шаг назад, ещё. Мама принялась часто всхлипывать.

— Полчаса, — сказал я хрипло и, развернувшись, пошёл к дому Кати.

15

Уроки в школе как раз закончились, и я попал в хвост к двум идущим с занятий девчонкам. Одна была растрёпанная блондинка, другая — обычная, русоволосая. Кажется, с параллельного класса. Сначала я был слишком погружён в самоненависть, чтобы прислушиваться, но потом вдруг что-то заставило меня встрепенуться. Кажется, прозвучало моё имя.

— А я его понимаю, — говорила блондинка. — Меня саму уже эта дырень достала — хоть вешайся.

Интересно, это она про дыру на колготках, или про какую-то женщину? С разбегу бывает трудно въехать в чужую языковую схему.

— Да ты чего? — удивилась русоволосая. — Хороший у нас посёлок ведь.

А, вот она об чём. Понял, отстал, слушаю дальше. Какой я всё же испорченный. Хотя что с меня взять — гормоны, половое созревание, все мысли об одном.

— Ну, у тебя, может, и хороший, — пожала плечами блондинка. — А я, как школу закончу, свалю отсюда в прекрасное далёко и никогда не вернусь.

— Да ну тебя! — Русоволосая рассмеялась, явно не приняв всерьёз слова подруги. — Сегодня у тебя?

— Не… У меня вчера вечером мама домой заявилась. Сегодня весь день с отцом орать друг на друга будут. Я сейчас сумку кину, съем чего-нибудь и к тебе лучше приду. Можно?

— Заходи, конечно.

— А то свалю в прекрасное далёко, а там скажут: и на фиг ты нам такая нужна красивая, ничего не умеешь даже. Так хоть танцевать научусь.

— Ну, это я тебе обещаю!

Девчонки расстались на центральной площади. Русоволосая пошла налево, а блондинка — прямо. Блондинка в принципе шла к тому самому дому, куда было нужно мне, и меня это бесило. Ровно так же меня бесило бы, если б она шла следом за мной. Отстать, что ли? Потусуюсь на площади, позалипаю на голубей, вон их тут сколько ходит. С другой стороны, матери сказал, что на полчаса, а сам ка-а-ак залипну на голубей, ка-а-а-ак про***сь до полуночи. И поди потом докажи, что не суицидник. Нет уж, надо идти.

Я фактически проводил блондинку до подъезда — она, по закону подлости, шла в тот же самый подъезд, что и я. Тут я всё же тормознул. Ну её в баню, ещё подумает, что преследую, баллончик достанет, или вопль поднимет. Или в две тысячи первом у подростков так не принято? Ладно, дам ей минуту. Вот когда бы сигареты пригодились…

Открывая дверь, блондинка повернулась в профиль. Меня она не заметила, а я её вдруг узнал. И сразу чуть не засмеялся.

Блондинку звали Жанной. Если бы её звали Дашей, или Наташей, я бы имени не вспомнил, но Жанна у нас, кажется, одна была на весь посёлок. Посёлок с увлечением судачил про её мать, которая то куда-то сваливала в неизвестном направлении, то обратно приезжала. На костре её сжигать вроде не пытались, с факелами дом не осаждали, но мысли такие явно бродили во многих головах.

А потом, в начале выпускного класса, пропала сама Жанна. На это уже всем было, в общем-то, насрать, потому что, во-первых, яблочко от яблони, а во-вторых, в посёлке приключился какой-то трэш со стрельбой, полицией, взрывами и пацаном, который убил свою мать и закопал во дворе дома[1]. На фоне такого веселья, наверное, даже родному отцу было капельку насрать на то, куда делась дочь.

А она, лет десять потусив в прекрасном далёке, вернулась обратно с сыном и мужем — бывшим одноклассником. Который потом чуть ли не в открытую трахал свою бывшую. Которая потом куда-то исчезла… Но зато дочь её (от того же одноклассника) периодически появлялась и ходила в гости к папе и его новой семье, увлечённо вынося мозги местным старушкам, которые не сумели освоить интернет и продолжали п**деть на лавочках обо всём, что видели из окна и в глазок[2].

Я всё это знал по одной простой причине: каждый мой взрослый визит домой представлял собой двух-трёхдневную лекцию под названием «В предыдущих сериях». Мама долго и нудно расписывала мне, чем живёт посёлок. Что-то я пропускал мимо ушей (процентов девяносто — девяносто пять), что-то случайно оставалось в памяти. Как, например, про Жанну. Смешно, конечно, хотя и жалко. Столько у неё надежд ещё — куда-то уехать, чего-то добиться… А что в итоге? Две тысячи девятнадцатый год, детка, и ты сидишь всё там же! Наверное, однажды тоже из окна выпрыгнешь. Или бухать начнёшь. Может, мне гадальный салон открыть, будущее предсказывать? Вот и денег подниму. Впрочем, ладно, об этом я подумаю завтра, а пока надо с амурами порешать. Прошла там уже эта минута, нет? А, по фиг, захожу.

* * *

Динь-дон. Ди-и-и-инь-дон. Динь-дон, динь-дон, динь-дон.

Шаги. Щелчок задвижки. Открылась дверь, а за ней — Катя. Свезло. А я только во время последнего «динь-дон» сообразил, что, раз Жанна только-только со школы идёт, то Катя, может, тоже ещё не пришла. Но, видно, у нашего класса было на урок меньше.

Катя была ещё в школьной одежде — блузке с серо-коричневыми абстрактными узорами и чёрной юбке.

— Семён? — Она зашептала, сделав круглые глаза. — Ты… Ты чего?

— Ты уже больше трёх дней не держалась за мой болт, — мрачно и громко сказал я. — Он скукоживается. Смотри, видишь, меньше стал?

Я показал ей свой болт, который явно не стал меньше, но внушение — великая вещь.

— Чего там?! — прозвучал грозный голос со стороны кухни, и тут же раздался скрип табурета.

Голос я узнал — это был Катин папа, с которым я разговаривал по телефону.

Катя меня удивила. Она быстро, как суперсолдат, впрыгнула в туфли, сорвала с крючка куртку и пулей вылетела в подъезд, захлопнув за собой дверь. Тут же, схватив меня за руку, побежала вниз. Я послушно торопился следом. Мы успели два этажа пробежать, прежде чем наверху открылась дверь, и подъезд сотрясся от зычного баса:

— Катька?!

Катя не отреагировала. Она остановилась, только когда мы выскочили на улицу.

— Ты что делаешь? — повернулась она ко мне и толкнула в грудь. — Ты что, с ума сошёл?

— Извини, шутканул неудачно, — покаялся я. — Могу всё загладить…

Я осекся, потому что увидел, что Катя плачет. Вот это было по-настоящему херово. В начале сложных отношений слёзы — зло. Тут целый квест грядёт — как девушку обнять и утешить. Потому что она-то думает, что ей хочется тебе морду разбить, а на самом деле ей хочется обнимашек и раскаяния. Иначе стала бы она меня за руку от отца спасать?

— Меня теперь вся школа «женой суицидника» зовёт, — прошептала она. — А тебе и этого мало?

— Женой? — переспросил я.

— Да! — крикнула она. — Гришка мне два слова сказал, а ты тут же налетел на него с криком: «не смей трогать мою жену».

Упс. Вот это эпический про*б.

— И предкам уже донесли! Папа сказал, если ты хоть на десять метров ко мне приблизишься, он тебя сам из окна выбросит.

А я вернусь и выпью его кровь. Дядя Петя мне клыки подгонит, что ему, жалко, что ли. Нет, ну вообще и ситуация, конечно, нарисовалась. Ай да я, ай да е**нько…

С другой стороны, может, это шанс? Ну на фига мне Катя? Сам ведь только что Ане плакался, что никакой свободы рядом с ней не ощущаю, и что вся наша «любовь» только на её аффекте держится. Вот он, шанс — взять и просто шагнуть назад. Романтическим героем в её глазах я уже побыл, а из этого амплуа в стан «козлов» перейти — как не фиг делать. Жизнь потеряет возвышенный смысл, и я с чистой совестью выиграю пари с Аней.

Только вот почему-то сейчас, когда рядом была Катя, я Аню даже вспомнить не мог.

— Прости, — сказал я.

— Да иди ты… — Она наклонила голову, вытирала слёзы. Не уходила.

Открылась дверь, вышла Жанна. Посмотрела на меня, на Катю. Сказала: «Угу» — и пошла по дороге, куда-то в сторону раздолбанной спортплощадки.

— Теперь и об этом разболтает, — всхлипнула Катя.

Я вдруг рассердился.

— А как ты хотела? — сказал я, возможно, излишне жестко. — Ты думала, я буду таким романтическим призраком-невидимкой? Я живой человек, со мной трудно. И у каждой шавки, что гавкает вокруг, будет своё мнение относительно того, как ты должна поступать, и как не должна. Я накосячил, подставил тебя — признаю. Я прошу прощения. Больше такого не повторится, клянусь. Я готов искупить свою вину, как угодно. Не придумаешь сама — я придумаю. Ты мне просто скажи, тебе уже хватило переживаний для первой любви, или немного пороху осталось?

Катя даже плакать перестала. Уставилась на меня широко раскрытыми глазами. Я мысленно повторил всё, что сейчас ляпнул, сделал скидку на наш возраст и перефразировал в предельно доступной форме:

— Ты меня любишь?

Покраснела. Собственно, могла бы уже и не отвечать, я и так понял. Я ж не тупой подросток на самом-то деле. Мне и взгляда хватит, чтоб понять, есть чего ловить, или нечего. А уж когда так краснеют — и вовсе к гадалке не ходи. Но Катя в себе разбиралась гораздо хуже, чем я в ней, и робко сказала:

— Я не знаю.

— А узнать хочешь?

Опять изумлённый взгляд в ответ. Я вздохнул и протянул ей болт.

— Коснись его.

— Семён…

— Коснись болта, это важно. А знаешь… Забери его себе. Когда встретимся в следующий раз, если ты вернёшь его — значит, всё кончено. А если нет — значит, будем посмотреть.

Катя стояла, растерянно глядя на блестящий болт у себя на ладони.

— Иди домой, — сказал я. — Пока папа полицию не вызвал. Милицию, — тут же поправился я.

Сделал шаг к подъезду, открыл дверь, придержал её для Кати. Она шагнула, но задержалась на крыльце, посмотрела мне в глаза.

— Почему ты меня женой назвал? — спросила она.

— Завтра объясню. Утро вечера мудренее.

— Но…

Я быстро и коротко поцеловал её в губы — так же, как она меня на балконе. Почувствовал, как у неё перехватило дыхание, увидел, как кровь отлила от лица.

Катя скрылась в подъезде, я услышал топот её туфель по ступенькам. И прикрыл дверь.

— Ну что ж… Катя. Теперь мой болт в твоих руках. Будь с ним понежнее, — пробормотал я.

— Э, придурок! — послышалось сзади.

Я обернулся, и нехорошее слово застыло у меня на губах. Вот уж про кого-кого, а про Колю Игнатьева я и думать забыл. А он про меня помнил. Очень хорошо, судя по роже, помнил. Ещё и двух друганов привёл из параллельного класса. Одноко я за прошедшие годы забыл абсолютно, а второй — личность яркая. Фамилия у него была, как у солиста группы «Дюна», и звали его все попросту — Рыбой. Отъявленный гопарь…

— О, — сказал я с напускной бравадой. — Здрасьте, девочки. Вас по очереди, или групповушку замутим?

16

Свою попаданческую одиссею я начал как-то неправильно. Катю зафрахтовал, Коле указкой чуть глотку не пробил, Грише накостылял, как взрослому. У меня сложилось обманчивое впечатление, будто я обладаю какими-то сверхъестественными попаданческими способностями, благодаря которым буду с лёгкостью выходить из любых ситуаций.

Коля, Рыба и ещё какой-то хрен с утраченной фамилией довольно быстро и доходчиво объяснили мне, что это немножко не так. Правда очень быстро — им пяти минут хватило. Сначала потолкали меня у подъезда: «Слышь, ты чё, не слышь, а ты слышь или не слышь, чё, а чё?» — как-то так. Потом предложили отскочить за бункер. Я вежливо послал всю компанию на х*й, мотивировав это тем, что меня мама домой ждёт. Отмазка была такая себе — мне двинули в живот и потащили силой.

И вот уже там, за бункером, где не так давно мы с Гошей курили, а зимой будем прыгать в сугробы (а хрена нам ещё без интернета делать целую зиму? Книжек столько читать — глаза вытекут), мне дали п**ды. Обстоятельно. Вдумчиво. Тщательно.

Первые пару секунд я пытался драться, но потом меня повалили и просто пинали ногами. Тут-то я и начал постигать дзен. Лицо закрыл, половые органы тоже постарался обезопасить — как-никак мне сейчас добавляли козырей в споре с Аней, и обидно было бы заодно лишиться рабочего инструмента — но внутренне вдруг резко успокоился.

Когда побои закончились и пацаны, пересмеиваясь и поздравляя друг друга с успешным завершением проекта, пошли восвояси, я приподнялся на локте и, глядя им вслед, сказал до обидного спокойным голосом:

— Рыбин — тебе п**дец, ты в курсе, да? Тебе, Игнатьев, кстати, тоже.

Они обернулись. На лицах было написано вулканическое недоумение. Не полагалось мне сейчас так разговаривать. Наверное, плакать надо было. А мне хрена плакать-то? Я в двадцать восемь лет спьяну толпу панков петухами обозвал, вот там было — да. Они мне даже не дали пояснить шутку со значением слова «punk». Без чувства юмора, в общем, ребята оказались.

— Чё ты сказал? — Это Коля пискнул.

Я, кряхтя, встал. Больно, блин. Ну и поваляли меня неплохо, шмотки стирать придётся. Ах ты ж, бл*дь, куртку порвали. Вот уроды!

— Дебилы! — проворчал я и сплюнул. Красным сплюнул. Всё-таки по морде прилетело не единожды. — Вы вообще не шарите, да? Я психопат, нестабильный, к мозгоправу катаюсь, чуть в окно не прыгнул. Нашли время сводить счёты! Сейчас я приду домой, и с меня спросят. Если вы наивно полагаете, что я с радостью е**ну себе на тарелку новую порцию говна — подумайте ещё раз. Рыбин, Игнатьев и какой-то ещё один хрен… В общем, вы за это будете отвечать.

— Да я тебя… — Коля рванулся ко мне, но Рыбин его придержал за плечо. Сам шагнул вперёд, сунул руку в карман.

— Слышь, я не понял, — понизив голос, сказал он. — Ты чё, красный, что ли?

«Красными» у нас называли тех негодяев, которые доносили на тех, от кого получали п**ды. Откуда пошло — понятия не имею. Может, от коммунистов.

— Надо было сразу такими вещами интересоваться, — развёл я руками. — Подойти и спросить: «Сёма, а вот если мы тебя отп**дим, ты напишешь на нас заявление? Нас папы и мамы за это ремнями отхерачат по жопам?». А я бы сказал: «Ну разумеется, а как может быть иначе!». Что ты на меня смотришь так, будто сейчас обсерешься, Рыба? Бери пример с Гриши — вот пацан правильно вопросы решает. Ни одного удара, а на целых две недели мне жизнь испортил. Цивилизованно надо, а не вот это вот всё. — Тут я опять сплюнул кровью и сматерился. — Хоть бы рожу не трогали, дауньё безмозглое. Бить не умеют, разговаривать не умеют, убивать боятся… На кой хер вы вообще живёте, недоделки?

Тут Рыба вынул из кармана нож-«бабочку» и ловким движением его раскрыл. Волнистое лезвие хищно уставилось мне в живот.

— Я тебя сейчас похороню тут, слышь, — прошипел он.

— Другой разговор. — Я рванул молнию на куртке, широко развёл полы в стороны и шагнул навстречу. — Сердце слева. Между рёбрами смекнёшь, куда бить? Ударишь в живот — я сразу не сдохну. Ты перессышься, как сучка, и убежишь, а я доползу до ближайшего телефона и позвоню ни х*я не в скорую, а твоему будущему арендодателю.

Тут я блефовал. Потому что, чисто гипотетически, Рыба мог ударить мне в печень, и тут уж я никуда не поползу. Хорошо, если под себя навалить успею заживо.

Моя стратегия отработала на две трети. Игнатьев и безымянный гопник струхнули, поняв, что переговоры зашли слишком далеко.

— Рыба, слышь, ну его на фиг, — промямлил безымянный.

А вот Рыба… Нечасто мне приходилось встречать таких. Глядя ему в глаза, я понимал, что этот ублюдыш ни перед чем не остановится. Я все его ходки уже сейчас мог ему предсказать. Нет, это не пацан, играющий во взрослые разборки, это — самая настоящая отморозь, уголовник. И вряд ли за Игнатьева он вписался просто так, по-братски — Игнатьев был совсем другого разлива. Либо он ему заплатил, либо… Либо заплатит.

Рыбьи глаза медленно налились кровью. Мне сделалось немного страшно, но где-то в глубине души зародилось и расправило крылья сладкое чувство: «Наплевать». Эта волшебная птица-наплевать радостно полетела навстречу солнцу, напевая свою незатейливую песенку. Я уже мёртв. Этого не отменить и не изменить. И, если уж у живых есть такое дерьмо, как «танатос», то у меня оно проявляется во сто крат ярче. Я всегда буду рваться туда, на ту сторону, куда меня не пустили, завернули на полпути, вновь швырнув обратно. Так же, как не пускали и швыряли всю жизнь.

Рыба отвёл назад руку с ножом.

— П**дец тебе, сука, — сказал он.

Я улыбнулся, стоя в позе террориста, демонстрирующего развешанную на нём взрывчатку. Ну… Свершись, правосудие!

И правосудие свершилось. Musor ex machina — вот как я потом это обозвал. Потому что на голову Рыбе вдруг посыпался целый дождь из картофельных очисток, фантиков от конфет, консервных банок и прочего говна, которое мы обычно, не вдаваясь в подробности, именуем мусором.

Рыба далеко не сразу осознал происходящее. Когда он втянул голову в плечи и попытался посмотреть вверх, было уже немножко поздно — в рожу ему полетело прицельно пущенное ведро. Нет, не пластиковое гомосячье ведёрко из будущего. А настоящее суровое железное ведро, к тому же тронутое антуражем ржавчины.

— Беги! — заорал Гоша, стоявший на верхней площадке бункера.

Раздался железный звук удара. Рыба сложился, как оригами, по которому хлопнули ладонью. Игнатьев и безымянный хрен, абсолютно деморализованные, стояли на месте. А Гоша, вскочив на перила, прыгнул…

Наверное, он имел в виду трюк в духе голливудских боевиков. Рядом с бункером росло дерево, и Гоша попытался в него вцепиться. Но он облажался сразу по двум пунктам. Во-первых, хряпнулся в дерево рожей и всем телом, что отняло у него драгоценное мгновение. Когда это мгновение прошло, вцепляться было уже поздно — началось падение, надо было уже сгруппироваться. Но Гоша попробовал вцепиться, и я непроизвольно зашипел, представив, как кора обдирает ему кожу на ладонях до мяса. Надолго его не хватило. Он с криком повалился на землю, да так там и остался, вяло подёргиваясь. Спаситель херов… А я — «беги», конечно. Сто очков Гриффиндору.

Рыба поднимался, ошалело вертя головой. Нож лежал в полушаге от меня. Я сделал этот полушаг, подобрал «бабочку». Подобрал ведро, перевернул и с размаху набросил Рыбе на бошку, потом от души пнул по нему — туда, где должно было быть лицо. Ботинки на мне были хорошие, с жёсткой подошвой. Из ведра раздался сдавленный вой, Рыба полетел обратно на спину.

Я поднял взгляд на двух оставшихся, показал им нож и негромко сказал:

— Исчезли.

Они и исчезли. Настоящие друзья, братаны по жизни.

Был небольшой соблазн выпотрошить Рыбу и загреметь уже серьёзно, потестить тёмную сторону жизни, но я сложил нож, сунул его в карман и отправился поднимать Гошу.

— Ты как там оказался, герой-мусорщик? — вздохнул я, когда поднял его и увидел, что вся правая половина лица Гоши превратилась в сплошную царапину от коры.

— Я мусор выносил, — шмыгнул он носом. — А тут вы…

— Идти можешь?

Он шагнул и тут же чуть не упал.

— Нога…

— Руку давай. — Я закинул его руку себе на плечо, и мы поковыляли к его дому. Бетонному. Двухэтажному. — Эх, Гоша…

— А чего?

— Да ничего. Отважный ты пацан, вот что. И чего тебе девки до двадцати лет давать не будут?..

17

Дома у Гоши было спокойно и тихо. Домашних животных породы «родители» не было — они где-то работали. Была только одна полупарализованная бабка, которая, сколько я себя помнил, лежала на диване и должна была умереть через год-другой.

— Гоша? — крикнула она из комнаты, пока мы разувались. — Ты?

Всегда она так кричала, таким вот перепуганным голосом, как будто всё ждала, что придут грабители вместо Гоши и изнасилуют.

— Я, баб, — буркнул в ответ Гоша и поплёлся в ванную. — Сёмка со мной.

Я топтался в прихожей. Не нравилось мне здесь. Вот совсем. Этот затхлый старческий запах, смешавшийся с запахом чужого жилища. Эти обои, отстающие от стен. Эти плетёные выцветшие половички, как в дачном домике. Нищета Гошиного семейства меня угнетала…

Нет, я не ханжа и не сноб — когда-нибудь запомню, что эти слова обозначают, — но бедность бедности рознь. К одним людям приходишь, и там — голые стены, матрас на полу. А ощущение такое: ну, живёт себе человек и не парится, не надо ему ничего больше. А вот тут… Вроде и вещи всякие есть, и уют создавать люди пытаются, а всё одно — неприятно. Как будто каждый кубический сантиметр пространства кричит: «Смотри, как мы стараемся выглядеть достойно!». От этих вот стараний и тошно делается.

Бедность — это, наверное, состояние души в первую очередь. А ведь если разобраться, то вряд ли Гошина семья беднее моей. У него хоть двое родителей вкалывают, а у меня — одна мать.

Из ванной слышался шум воды. Гоша пытался смыть с лица следы встречи с деревом. Попытка была заведомо обречена на неудачу, но каждый подросток в мире обречён повторять попытки. Нет, увы: разбитая рожа за час в норму не придёт. И за день не придёт. За две недели моего изгнания, кстати, вполне себе придёт, но вот беда — у меня утром свидание с Катей. А перед тем — встреча с мамой. И попробуй маме после всего этого обоснуй необходимость выйти из дома около восьми утра…

Бабка закашлялась. Я прошёл в комнату исключительно из вежливости. Как-никак, я уже был введён в сей дом и представлен его обитателям, а значит, при очередном визите игнорить бабку было бы невежливо.

— Здрасьте, — сказал я, остановившись в проёме.

Бабка лежала к проёму головой, а к телевизору лицом, и ей пришлось вывернуть шею, чтобы на меня посмотреть. Я улыбнулся…

— Батюшки. Кто ж это тебя так разукрасил-то?

— Да всё как всегда: упал.

— Много раз падал-то?

— Ну, так…

— Пьяный, никак, был?

— Не, бабуль. Стоял там, где пили.

Бабка сипло рассмеялась. Надо же, как легко мы с ней общий язык нашли.

— Это ты, Сём, правильно. Вот в мои времена, помню, мальчишки чуть не каждый день дрались в школе. И хоть бы кто слово сказал. А нынче… В глаз кому-то дадут — так и на весь посёлок новость.

— Это вы про Гришу, наверное? — спросил я.

— Ну, там у вас какого-то помяли вроде.

— Ага, было. Ну, это я его. А нынче, видите, воздалось. Господь не дремлет.

Бабуля оторвала взгляд от старенького телевизора, с помехами и мучениями демонстрировавшего «Гваделупе», или ещё какую мексиканскую хрень. Посмотрела на меня подозрительно.

— А ты кто такой? — вдруг посуровевшим голосом спросила она меня.

Меня пот прошиб от этого голоса и взгляда. Рехнулась бабка, что ли? Так не помню такого. Вроде до конца в себе была.

— Вы чего, бабуль? Это ж я. Сёма. Одноклассник Гоши. Друг его.

— Ты не Сёма! — отрезала бабка и попыталась привстать, будто забыв, что тело её не слушается, что её слушается только пульт от телевизора.

От страха меня разобрала злость. Я дёрнул плечами и сказал:

— Ну, тогда хер знает.

Я попытался смотреть в телевизор, скрывая постыдную дрожь в коленях. А бабка сверлила меня взглядом с минуту, не меньше. Потом вдруг тихо так прошептала:

— А как там, Сёмочка? Страшно?

Я медленно повернул к ней голову. Было такое ощущение, что волосы на голове начинают шевелиться и седеть. Мне сейчас, блин, страшно! Какой-то потусторонний ужас…

— Нет, — сказал я, и голос у меня сломался при этом. — Совсем не страшно. Лучше, чем здесь.

Старческое морщинистое лицо осветила улыбка. Бабушка расслабилась и отвела от меня взгляд. Я было испугался — ну как она прямо сейчас преставится. Но — минуло. Дрожащая рука подняла пульт и прибавила громкости.

— Вот и хорошо, — еле разобрал я шёпот старушки.

А тут и Гоша вышел.

— Ты чё тут? — посмотрел он на меня. — Умываться пойдёшь?

— Ага, — только и сказал я.

Умыться действительно было надо. И отлить. После таких-то нервяков.

— Ой, и этот тоже, гля-ка, — услышал я уже из ванной насмешливый голос старушки. — Да вы не друг с дружкой ли?

* * *

Гошина комната была смежной с той, в которой лежала бабка. Комнатой этот закуток было смешно назвать, но на каморку под лестницей он тоже не тянул, так что нехай будет комната. Тут был стол, стул. Маленькая книжная полочка висела над кроватью, из приоткрытого шкафа вываливались вещи — растянутые трико, заношенные спортивные штаны, водолазка. На полу лежал посеревший от времени футбольный мяч. Я покатал его ногой, подбросил…

— Хана теперь, — сказал Гоша, прикрыв дверь. — Рыбин нас похоронит.

— Могёт, — согласился я, набивая мяч.

— И чё делать?

— Кто-то из нас должен ему отсосать, вот и всё.

— Да иди ты!

— А чё сразу «иди»? В будущем все отсасывают, Гоша. Надо быть прогрессивным. Альтернатива-то печальная: жопу подставлять.

Гоша с мрачным выражением лица шлёпнулся на стул.

— Я с тобой серьёзно разговариваю, а ты…

— Чего ты напрягаешься? Ты в зеркало погляди. Ты же теперь — вылитый Двуликий из «Бэтмена». Тебя все бояться будут! Помнишь, у тебя где-то советский рубль был, с Лениным? Таскай с собой для антуража.

Гоша действительно собирал коллекцию монет, отец ему откуда-то их притаскивал. Там интересные попадались, иностранные даже. Одна какая-то особо ценная была — с серебром. В прошлой жизни мы часто вместе сидели, перебирали эти монеты, во что-то с ними играли… Кажется, даже в таком возрасте мы ещё умудрялись во что-то «играть». Надо же… А девчонки, наверное, раньше пацанов взрослеют. Во всяком случае в Кате чувствовалось уже что-то такое, что с ней уже «играть» неудобно, она уже от тебя чего-то другого хочет.

Гоша угрюмо сопел, глядя в пол. Я раскаялся, оставил в покое мяч и уселся на Гошину кровать.

— Ладно, давай пораскинем, — предложил я. — Рыба — отморозок. И у него таких знакомых отморозков — камаз с прицепом. Мы не в кино, чтобы изучить за неделю каратэ и всех их отп**дить. Следовательно, вариантов у нас немного. Либо затихариться до конца школы…

— Да он же нас найдёт!

— Да хрен там. Рыба — дебильная школота. У дебильной школоты память — как у золотой рыбки. Ну, может, на месяц его хватит, а потом дёрнет гашика и забудет. Ну или остынет так, что ограничится п**дюлями вместо убийства. Другой вариант — реально на него заявить. И мне этот вариант больше нравится. Насколько я знаю, отчим у Рыбы сильно не любит, когда пасынок в какое-то говно влезает. Вот и пускай повоспитывает своего щенка.

— Да он нас после этого вообще…

— Гош, ну а чего ты хочешь? — развёл я руками. — Ты выбесил самого злобного имбецила школы. Можем, конечно, его убить. Ну, я могу. Хочешь?

Из заднего кармана джинсов я извлёк «бабочку» и повертел перед Гошей. Он, казалось, в транс впал, как если бы я перед ним маятником качал.

— Э, алё, не залипать! — Я щёлкнул пальцами, и Гоша встрепенулся. — Забей, слышь? Просто забей. Я решу.

— Как ты решишь? — с сомнением смотрел на меня Гоша.

— Это моё дело. Спасибо, кстати, что вмешался, хотя это было и необязательно.

— Ага, необязательно! Он бы убил тебя!

— Пф. Подумаешь, великая потеря. Один дебил сдох, другой — сел. Джекпот! Слушай, а времени сколько?

Хреново было в прошлом: мобильника нет, часы у подростка не приживаются, и как во времени ориентироваться — поди догадайся.

Гоша сказал. Я грязно выругался и встал.

— Пора. Охренительнейше пора!

Бабка на нас больше внимания не обращала. Я быстренько обулся, надел разодранную куртку и побежал домой. Пробегая мимо бункера, не удержался и сделал крюк.

Ведро валялось на земле, основательно расплющенное. Рыба, видать, в бешенстве долбанул по нему ногой. Теперь эта лепёшка на ведро даже не походила. Тем не менее, я заглянул внутрь и с мрачным удовлетворением увидел следы крови.

— Подростковая жестокость, — промурлыкал я, отбросив металлический блин. — Ненавижу! А ещё я Гоше ведро торчу, по-хорошему-то…

18

Дома было… весело. Мать рыдала. Тот факт, что я пришёл домой на своих двоих и даже на позитивчике, роли не играл. Разбитая рожа и порваная куртка говорили однозначно: дитё во гробе и уже воняет.

Я несколько минут слушал сумбурные вопли, пытаясь вычленить из них семантическое ядро, и, наконец, преуспел. Когда материнские слёзы немного поиссякли, я заметил:

— Вообще, это не Катя меня избила. С ней мы, наоборот, довольно мило поцеловались. У меня от трогательности до сих пор сердце щемит.

— Так из-за неё ведь! — стонала мать.

— Так нет вроде. Из-за другого.

Хотя… Если уж копать на полный штык, то Коля на меня наехал именно что из-за Кати. В исходном временном срезе — из-за того, что я подогнал Кате конвертик. Так что можно сказать, что Катя во всём и виновата. Родилась, сучка такая, и позволила Сёме в себя влюбиться. Однако эти умозаключения я поостерёгся на маму вываливать.

— Короче, — сказал я, трогая пальцем разбитую губу, — если тебе вдруг интересно, то били меня Рыбин, Игнатьев и ещё какой-то мандюк, с Рыбиным трётся, не могу его вспомнить. Ну, это на случай, если ты решишь вдруг доводить дело до ментов. Потому что сам я не буду — мне лень.

Мама меня удивила. Даже изумила. Нет, она не собиралась доводить дело до ментов. Она боялась ментов. Она жила в святой уверенности, что менты родились перекупленными силами зла и обращаться к ним — себе дороже. Мне пришлось выслушать несколько трагических историй, которые «на работе рассказывали». Суть их сводилась к тому, что потерпевшие люди обращались в милицию, а по итогу садились в тюрьму, платили штрафы, или попросту не получали никакого результата. Разве что негодяи их потом находили и добавляли п**дячек за попытку донести.

— Ну, в общем, ясно, — сказал я. — Главное, что я тебе сказал, и теперь между нами — доверие. Пойду в душ.

— Пообещай, что больше к ним не полезешь! — вцепилась в меня мать.

— К кому?

— К тем, кто тебя бил! Я… Я, наверное, схожу — с директором поговорю.

— Вот это дело — поговори, — одобрил я, уходя от первого, основного вопроса. — Пусть я там хоть чуток жертвой побуду, а то меня все только негодяем видят. Надо, так сказать, создать эмоциональные качели на персонажа. Вот как Северус Снейп, или Бен Лайнус, да? Так это и делается: мотаем героя от состояния «говно» до состояния «герой», и в результате получается конфетка. А я таки пойду всё же помоюсь. Тебе бритву вынести?

* * *

Остальные объяснения я приберёг до утра. Когда без двадцати восемь я сел в прихожей на скамеечку и стал зашнуровывать кроссовки, мама вылетела из кухни и уставилась на меня полными ужаса глазами.

— Побегаю, — кратко сказал я.

— Тебя ведь отстранили!

— Я и не собираюсь на занятия. Сгоняю до стадиона, побегаю. Меня не устраивает моё физическое состояние.

Тут я был предельно искренен. До этой мысли я дополз годам к двадцати пяти и взялся за «железо». Не сказать, чтоб очень уж системно занимался, но задохликом быть точно перестал. Потом, правда, запустил это дело, закурил, записался, на интернет подсел… Ну, там, в общем, сложно было всё.

Мать опять ударилась в слёзы. С её точки зрения я собирался на браконьерную войну с Рыбой.

— Слушай, — как-то быстро потерял я терпение, — не понимаю, чего ты от меня хочешь? Чтобы я дома сидел сутками? Так сообщаю новость: проблемы от этого не рассосутся.

— Семён, я беспокоюсь!

— Если не вернусь к десяти — звони в скорую, — вздохнул я и взялся за ручку двери.

— К десяти?! — ахнула мать.

— Утра. У-тра.

Знала она, что утра. Но между восемью и десятью — целых два часа, когда избитую суицидальную деточку могут жестоко насиловать все отморозки школы под сатанинский хохот наблюдающей Кати.

Я вышел в спортивном костюме, который предназначался для физкультуры, и в шапке. Прохладно, чёрт побери. Погода пока телится, выбирает между летом и зимой, но скоро определится и грянут настоящие холода. А там Новый год, всякое такое… Как у нас Новый год-то проходит? Ну, так себе. Мы с мамой, скромный столик… Нет, надо будет что-то менять. Во-первых, приглашу Катю. Да срать мне, какие у неё планы — изменит. Если у нас отношения, будем играть по-взрослому. И Гошу тоже приглашу — веселее будет. И ещё Светку — она самая красивая в классе. Попробую её с Гошей спарить — чисто приколоться. Блин, увлёкся я! Надо начинать книжки писать, а то, вон, энергия в реал плещет лютым потоком. Натворю дел, потом сам охреневать буду.

Катю я перехватил возле магазина, которым владела Гришина мать. Мы встретились под фонарём и остановились, глядя в глаза друг другу.

— Кто это тебя? — Катя разглядела мою боевую раскраску.

— Ты тему не переводи. Болт давай.

— Не дам.

Я с изумлением посмотрел на неё.

— Э-э-э… Вот так вот?

— Да, вот так. — Катя в ответ смотрела смело, с вызовом.

— Значит ли это, что твой ответ — «да»?

— Не знаю.

Мы помолчали. Потом Катя добавила:

— Но хочу узнать.

Как-то я даже не заметил этого момента — когда она взяла меня в оборот. Просто вдруг — р-р-р-раз! — и она сверху. И мой болт всё ещё у неё. Так-то, в целом, интересная позиция, но делать-то чего-то надо.

Я рискнул приблизиться к Кате, однако в этот раз она оказалась готова и ловко отстранилась. Не так отстранилась, что «отвали, между нами ничего нет», а так, что «не сейчас, Сёма, надо разобраться в отношениях».

— Окей, — усмехнулся я. — Во что играем?

— А мы не играем, — тряхнула она головой. — Я хочу узнать, кто ты такой.

— Правда хочешь? Открытие может тебя шокировать.

— Ты сделаешь мне больно?

Я вздрогнул и тут же выпалил в ответ:

— Нет! Никогда.

— Тогда давай завтра встретимся?

— Да не вопрос. Я весь день свободен. Хотя нет, не весь, вру — с утра к психологу еду.

— Часов в семь?

— Конечно. За тобой зайти?

— Нет! — воскликнула Катя так же резко, как я несколькими секундами раньше. — Давай на плотине?

— Не катит, — вздохнул я. — В смысле, если ты хочешь на плотину — давай прогуляемся, но встретиться надо в посёлке. Мне как-то не по себе от мысли, что ты одна пойдёшь через лес. В семь уже довольно темно.

Освещение было так себе, но мне показалось, что Кате понравилось услышанное. Ну а почему бы нет? Я проявил надёжность, заботу. Девчонки вроде это ценят, до некоторых разумных пределов.

— Хорошо, — сказал она. — Тогда у памятника.

— Ленину?

— Да нет. Ну, эти…

— А, всё, дошло: в пять у непонятной фигни на углу посёлка. Договорились.

Я протянул ей руку, и Катя с улыбкой её пожала.

— Не придёшь — оставлю болт там, — сказала она.

— Мёртвым всё равно, — усмехнулся я и, поймав осуждающий взгляд, пояснил: — Если буду жив — точно приду. Никаких суицидов, я же обещал. Не помню уже, кому, но кому-то обещал точно. Пойдём, провожу тебя до школы.

— А ты куда?

— Побегать. Хочу посмотреть, на что способно это тело.

Идти было недалеко, и мы почему-то больше не разговаривали, однако я чувствовал крепнущую связь между нами. Чувствовал, старался поддерживать, но всё же не мог отключить поток сознания, череду сумбурных мыслей.

«И что? — голосили они. — Что дальше? Ты добьёшься её расположения, вы будете ходить за ручку, целоваться и так далее. А дальше, Сёма? Такие отношения долго не продюжат, их нужно будет развивать, подпитывать. Помнишь ведь: любовь как костёр. Может быть, ты, с твоими гениальными мозгами, протянешь год, но потом всё либо закончится, либо ты уложишь её в постель. Тринадцать, или четырнадцать лет! Ты понимаешь, как много дерьма после этого упадёт на вентилятор? И даже если после раннего первого раза вы не разбежитесь, как это часто бывает, потом вы всё равно не сможете быть вместе…»

— До завтра? — сказала Катя.

Я встрепенулся. Мы, оказывается, уже пришли.

— До завтра. Слушай, Кать… Я, конечно, подонок, но у меня к тебе просьба. Можешь сегодня присмотреть за Гошей?

— А что с ним? — Катя поправила сумку на плече.

— Просто старайся быть недалеко от него. Рыбин может ему накостылять, причём, изрядно. Но при свидетелях не рискнёт. А девчонок не трогают — кодекс чести гопаря.

— Постараюсь, — вздохнула Катя. — Так это ты с Рыбиным, что ли? — Она кивнула на моё лицо.

— И да, и нет. На одну треть — да. Фигня, разберусь, просто пока не придумал, как. Гошку жалко…

— Да присмотрю я за твоим Гошкой, — улыбнулась Катя. — Ладно. До завтра!

— В семь у фигни, — кивнул я и послал Кате воздушный поцелуй. Она покраснела и быстро убежала. Чудо такое…

Резко вдохнув и выдохнув, я заставил мысли перестроиться. Посмотрел в сторону спортплощадки, за которой чернел лес. Н-нет уж, на фиг стадион, ссыкотно. С Катей на плотину — другой разговор. Мне всегда становится пофиг, когда рядом кто-то боится, тут я и за смелого прокачу. Но в одну каску через тёмный лес — это как-то не айс. И ведь смерти-то не боюсь, и темноты… А всё же в ночном лесу что-то мистическое есть.

Ну и на фиг мне стадион, честно говоря. Есть посёлок и тротуар вокруг него. Что ещё для счастья надо?

Я вышел на тротуар и побежал. Для начала медленно, выравнивая дыхание. Добежал до поворота и посмотрел налево. Там, через дорогу, чуть утопленная в лесу, стояла статуя. Или скульптура. Или памятник — кто как называл. Изображала эта хрень гигантских парня и девушку, которые в пафосной позе поднимали над головами бетонный шар, видимо, символизирующий мир. За основу, видимо, взяли «Рабочего и колхозницу», но потом что-то пошло не так. Может, материал лишний оставался, и вместо серпа с молотом слепили шар.

— Физкультпривет, ёпта! — выдохнул я и, отдав честь парочке, под которой завтра меня будет ждать Катя, повернул направо и начал увеличивать скорость.

19

Аня вошла в кабинет, закрыла дверь и уселась за свой стол. Внимательно меня осмотрела, кивнула и сняла очки. Я тоже кивнул, всем своим видом выражая одобрение.

— Итак, Семён. О чём бы ты хотел мне рассказать?

Я поёрзал на стуле, размышляя. Мне, честно говоря, ни о чём ей рассказывать не хотелось. Я бы купил ей алкогольный коктейль, и пусть себе щебечет, а потом… Ну, потом — да…

Однако у нас тут сеанс психоанализа, и психолог — Аня.

— Не знаю, — поморщился я. — Может, просто помолчим, глядя друг на друга? Сближает.

— А может, ты хочешь, чтобы я тебе что-то рассказала?

Ох ты ж. Сильный ход!

— Это можно, — кивнул я.

— Давай тогда так: вопрос тебе, вопрос мне. Отвечаем честно. Идёт?

— Идёт. Кто первый?

— Ну, кто у нас джентльмен?

Я махнул рукой, предлагая Ане стартовать. Она улыбнулась:

— Спасибо. Итак, Семён, расскажи, что интересного с тобой произошло с момента нашей первой встречи?

— Ну… Всякое было. Есть один пацан в классе, которому я тоже насовал немного. Но он заявлять не стал, он — правильный пацан, если вы понимаете, о чём я. За него вписалась пара отморозков и позавчера они меня нехило так отоварили. Я, само собой, разозлился. Ну, вы должны понимать, что это такое — подростку явиться домой избитым. На фоне общей нестабильности. Вынос мозга гарантирован. В общем, я психанул и сказал, что донесу на этих уродов. Они вернулись… И если бы не Гоша, мы бы сейчас с вами не разговаривали.

— Гоша — это…

— Друг. Одноклассник. Он мне помог. А теперь эти утырки точат зуб на нас обоих. За себя-то мне не страшно, а вот Гошка… Для него всё это серьёзно ведь. Ну, подростковые загоны, социальная иерархия, всё такое. Не знаю, что и поделать. Проще было мне там сдохнуть — и концы в воду.

Аня что-то записала и посмотрела на меня с сочувствием.

— Больно?

— Мне двенадцать лет, господи. Заживёт, как на собаке. Больно — это когда приходишь поздно вечером домой с сорванной спиной, а на столе тебя ждёт записка: «Прощай, я ушла». А это — просто гоповские разборки.

— То есть, ты принимаешь близко к сердцу только то, что твой друг может пострадать?

— Ага, — кивнул я.

Аня сделала ещё одну пометку в своём красивом блокноте.

— И всё? — спросила она. — Больше ничего?

— Встречался с Катей. Сегодня вечером у нас, типа, свидание.

— Поздравляю, — улыбнулась Аня.

— Да ну… Знаете, я ведь свою первую юность попросту в унитаз спустил: где-то боялся, где-то стеснялся. Теперь не могу представить, как это: свидание в двенадцать лет. Ни тебе выпить, ни хотя бы просто с «Колой» посидеть… Сидеть-то негде в этом дурацком посёлке. Нет, вроде там есть какое-то кафе, но, во-первых, денег нет, во-вторых, там вечером по-любому всякая нечисть собирается, а в-третьих… В-третьих, мне почему-то кажется, что Катю такие вещи не интересуют.

— А что её, по-твоему, интересует?

— Понятия не имею. Нет, ну вы на меня посмотрите! Что вообще во мне может интересовать девчонку? Жалкое зрелище. Девчонки-то сами по себе интересны, по своей сути. А вот парень, пока он не начал зарабатывать, существо бесполезное.

Аня хмыкнула, покрутила пальцем очки на столе.

— Если после всего-всего Катя согласилась на свидание…

— Она сама предложила.

— Тем более. Значит, интерес уже есть. Возможно, она, как и я, хочет тебя разгадать.

— Не… Это херня какая-то. — Я, шумно выдохнув, откинулся на спинку стула и запрокинул голову, посмотрел в потолок. — Я не из тех, кто интересничает. Хотите меня разгадать? Вот вам разгадка: я родился, дожил до тридцати одного года и выпрыгнул с балкона восьмого этажа. Но на том свете мне навязали второй шанс и послали сюда, в этот грёбаный восьмой класс. Я на этом, к слову, не настаивал. Вот и всё. Во мне нет ничего интересного. Я даже про загробный мир рассказать не могу, потому что это будет звучать, как бред наркомана.

Аня поспешно делала записи. Я вежливо подождал, пока она зафиксирует основные тезисы, и спросил:

— А почему у вас нет парня?

Авторучка дрогнула. Аня подняла на меня взгляд.

— Прошу прощения?

— Наше соглашение: по одному вопросу на рыло, помните?

— А… Ну да. С чего ты взял, что у меня нет парня?

— Видно же, — пожал я плечами. — Не знаю, как объяснить. Вы какая-то «неразделённая». Если и есть кто-то, то всерьёз вы его не воспринимаете. В прошлый раз, когда пошла тема секса, вы могли бы сказать, что у вас есть парень, но даже не подумали об этом.

Аня слегка покраснела. Откашлялась.

— Ну… У меня не складываются отношения, — сказала она, глядя в окно.

— Почему? Одни дебилы кругом?

— Ага, — улыбнулась она вдруг и озорным девчоночьим взглядом посмотрела на меня. — Одни дебилы. «Покупатели»! Иногда «читатели» попадаются. А я, может, всю жизнь «писателя» ищу.

— О-о-очень непрофессионально, — покачал я головой. — Так за здорово живёшь вскружить голову несчастному мальчишке…

— Мы договорились об искренности, а не о профессионализме, — парировала Аня. — Я правду сказала. Мне ни разу не повстречался в жизни писатель, человек, который не требует чего-то от других, а сам даёт. Создаёт — и дарит.

— Это я, по-вашему, такой? — вскинул я брови.

— А я про тебя слова не сказала, — лукаво улыбнулась она. — Моя очередь! Почему ты согласился пойти на свидание?

Я молчал. Вопрос был, собственно, очевидный, я его предвидел, но как ответить — не знал.

— Что вы хотите услышать? — поморщился я. — Что я люблю Катю? Ну хрен бы с ним — люблю, если вам так хочется.

— Я хочу правду, — нахмурилась Аня.

— Кто б её знал, правду… Ну… Нет, на самом деле, я не думаю, что это любовь. Скорее — желание любви, потребность в любви в более широком смысле, чем это обычно понимают. Ну, знаете, как в песне Гражданской Обороны: «Заглядывать в чужие окна, пытать счастливые дома: а вдруг всё то, что ищем, прямо где-то здесь смеётся, например, внутри зеркально-новогоднего фонарика… Вселенская большая любовь — моя секретная калитка в пустоте…»

— Гражданская Оборона? — удивилась Аня.

— Ага. Знаете?

— Группу — да, песню — нет. Что-то совсем не в их духе.

— А, — сообразил я. — Так правильно, её только через три года запишут. Постойте! — Я вскочил с тяжело колотящимся сердцем и уставился на опешившую Аню. — Это что же получается, Летов — жив?!

— Насколько мне известно…

Я издал громкий восторженный вопль, Аня вздрогнула, но мне было не до приличий.

— На этот раз я не облажаюсь! Не-не, я не обосрусь, клянусь сердцем!

— Семён, ты о чём?..

— Когда мне было лет восемнадцать, «Гражданская Оборона» приехала в Красноярск, я как раз там жил. Но я не пошёл на концерт, потому что потратил деньги на подарок одной девчонке… Подумал, мол, в другой раз… А потом Летов умер, и другого раза не наступило уже никогда. Но теперь хрен я такого дурака сваляю. Нет уж! Надо начинать копить деньги уже сейчас.

Сияя от счастья, я шлёпнулся на стул.

— Так о чём мы говорили? — спросил я. — А, да, любовь. Так вот. Почему я встречаюсь с Катей? А почему взрослые мужики смотрят японские подростковые мультики? Да потому, что своя, настоящая молодость безвозвратно проё**на, и на этом месте — пустота. И её до смерти хочется заполнить чем-то чистым, чем-то настоящим. Какой-нибудь милой девочкой с огромными, открытыми миру глазами, которая улыбнётся и скажет: «Аригато», или, там: «Гоменасай». В этом и причина: Катя — суррогат жизни. Я даже рад, что меня отстранили от занятий, потому что Катя объективно не самая красивая девчонка в школе. Что если я, немного оправившись, переключусь на другую? Скотство. И гнусно по отношению к Кате. Сейчас всё идеально.

Аня почеркала в блокноте и, откашлявшись, сказала:

— Итак. Поправь меня, если напутаю. Тебе тридцать один год, ты вернулся в прошлое после самоубийства и в отношениях с Катей ты ищешь ощущения невинной и искренней любви.

— Это вы самую суть ухватили, — кивнул я.

Аня посмотрела на меня без улыбки:

— Сейчас я тебя очень удивлю, Семён… Но в таком возрасте девочки ждут от отношений того же самого. Они ждут сказки в декорациях реального мира. Ждут такого мальчишку, который заставит их чувствовать себя принцессами. Само твое отношение к Кате — как к особенной, исключительной девочке — это половина успеха. И твоя очевидная необычность — вторая половина. Ты уже подарил Кате сказку, пусть и не очень приятную пока. Но сказка всё равно лучше реальности, и Катя хочет дочитать до конца. Это история, которую пишете вы оба.

Я вздрогнул, когда она произнесла последние слова, и отвернулся.

— Нет. Эту историю пишут другие. Наши одноклассники, учителя, родители. Все! Когда все они обрушатся на нас, она не выдержит. Сказка превратится в кучу дерьма.

— Семён… Девушки подчас оказываются выносливей парней. Почему ты заранее готовишься к поражению?

— Да потому что я, блин, взрослый человек! Потому что я знаю, как строятся отношения. В какой-то момент неизбежно дело дойдёт до пестиков и тычинок.

— И что в этом плохого?

— Это будет началом конца. — Я тяжело сглотнул и, наконец, сформулировал, что меня беспокоило: — Сказка закончится. Уж вы-то должны знать: романтическая прогулка взявшись за руки под луной — сказка, но когда внутрь тебя лезет, брызжа спермой, твёрдый хер — это уже п**дец. Секс — это переход на следующий уровень, там ответственность, там обязательства, там — взрослая жизнь. А она ещё ни хрена не взрослая и…

— Рано или поздно сломается, — кивнула Аня. — Семён, ты сам разве не видишь, что все проблемы — только у тебя в голове? Ты готов оттолкнуть от себя своё счастье только потому, что волнуешься за Катю. Ты за всех волнуешься — за Катю, за Гошу, за меня. Но разве не будет справедливее дать нам поступать по своему усмотрению? Если уж мы решили связать свои судьбы с твоей, то это наш выбор.

Я встал, подошёл к окну. Посмотрел вниз — на скамейке у школьного крыльца, кутаясь в пальто, сидела мама. Я закрыл глаза:

— Прикол в том, что я старше вас всех. И я знаю, как устроена жизнь. В ней никогда не бывает «долго и счастливо», не бывает сказки. В худшем случае финалом оказывается прыжок с балкона, в лучшем — пожизненная позиция «девяносто шесть».

— «Шестьдесят девять», — поправила Аня.

— Нет. «Девяносто шесть». Это когда вы отворачиваетесь друг от друга и таращитесь каждый в свою маленькую вселенную с сенсорным экраном, снова и снова лаская её эрогенные тач-зоны большим пальцем, испепеляя одни мозговые клетки, а другие топя в серотонине и дофамине.

Я вдруг понял, что пла́чу. И Аня это поняла. Она встала из-за стола, подошла ко мне.

— Всё нормально, — прошептал я. — Можете меня обнять, если хотите. Не обещаю, что сдержу спонтанную эрекцию, но влюбляться и хватать за грудь не стану точно.

Она обняла меня молча. Как старшая сестра, наверное. И я сдержал обешание… Ну, почти. Моё лицо прижалось к её груди, но тут скорее её вина.

— Ничего, — погладила она меня по голове. — Плакать не стыдно…

— А мне и не стыдно. Мне — плохо. Меня тошнит. Я до блевотины обожрался этим миром. Я им отравлен. И не знаю, что мне делать.

Я отстранился от Ани в тот миг, когда почувствовал, что прижимаюсь не к старшей сестре, а к красивой девушке.

— Знаешь, почему я на Гришку кинулся? — тихо спросил я. — Потому что к нему уйдёт моя жена через восемнадцать лет. Нет, я не из ревности. Просто мне сдохнуть хотелось от одной мысли, что они ещё раз начнут с начала, вырвут у вселенной ещё один шанс на сказку, а я… А я — сгорел. И нет у меня силы на ещё один рывок. Сил было — только шагнуть с балкона.

Аня мягко толкнула меня к стулу. Сама вернулась на место и, внимательно на меня посмотрев, сказала:

— Расскажи мне о ней.

— О ком?

— О своей жене.

20

«Здравствуй, Даша!

Это я, Семён, не узнаёшь? Наверное, не узнаёшь, ведь я пишу тебе из прошлого, и у меня корявый почерк двенадцатилетнего недоумка (кстати, мне скоро тринадцать), а не корявый почерк тридцатиоднолетнего недоумка. А ты вообще мой почерк когда-нибудь видела?.. То, что мы с тобой в интернетах много переписывались — это да. А вот настоящих писем друг другу никогда не писали. Даже электронных.

Я чего пишу-то? После того, как ты от меня ушла, я выпрыгнул с балкона и разбился к хренам собачьим. Но говно ж не тонет, и на том свете меня послали обратно. Не знаю, может, рылом не вышел… В общем, мне тринадцать лет, и тебя в моей жизни нет даже на горизонте. А та охерительная рана, которую ты мне нанесла — есть. Вот так вот бывает в жизни. Нет… Это я передёргиваю, прости за пятна на бумаге (ахахах, прикол, ты ж всегда смеялась над моими дурацкими шутками), на самом деле так бывает не в жизни, а в смерти. „Горькая память о том, о том, что будет потом…“ ©

Хожу к психологу. Я тут уже натворил всякого, но, за малолетством своим, не сел и отделался лёгким испугом. Психолога зовут Аней. Она… Ей, в отличие от тебя, лет двадцать пять, и она — отпадная красотка. И не дура! (!!!) Больше скажу — умная девочка. Понять до сих пор не могу, то ли она мне полностью поверила, то ли всё же считает больным, но, несмотря на это, хочет помочь… Так-то, подумав, я не считаю её идею таким уж бредом. Гугла у меня под рукой, к сожалению, нет, так что без конкретики, но читал я об одном психотерапевте, который разработал уникальную методику лечения психов. Типа, если человек говорит, что вокруг него постоянно летает крылатое говно, то его не надо в этом разубеждать. Врач говорит: мол, да, говно кругом. И летает. Все знают, но скрывают. И человек успокаивается, прекращает гнать. Смиряется. Мол, ну, говно, ну, летает. Но жить-то как-то надо. И становится нормальным человеком. Никто и не подозревает, что он видит говно.

Так что Аня, возможно, умница. Жаль только, что того психотерапевта потом посадили. И жаль, что я на самом деле не шизик, а в действительности покончил с собой.

Сегодня говорили с Аней про тебя. Я, наверное, с час рассказывал. Казалось, нечего и сказать, но стоило начать — оно понеслось. Вспомнил, как мы с тобой познакомились на день города. Ты подругу ждала, я — друга. Стояли рядом и вдруг разговорились. А потом — свалили и обломали друга с подругой. Влюбились, что ли, с первого взгляда? Нет вроде. Просто как-то весело было друг с другом. Не грузили себя тяжёлыми вопросами, плыли по течению и, наверное, какое-то время были искренне счастливы. Потом пришла привычка. Потом пришёл Гриша, а ты ушла…

Глупо было бы на тебя обижаться. За что? Полюбила другого, ушла. Почему ты должна была страдать рядом со мной, человеком, который едва находил силы жить в реальном мире? У нас даже детей ведь не было, чтобы хоть их привести в оправдание. Нет, я не обижаюсь. Но это не значит, что твой поступок не послужил причиной моего самоубийства. Даже нет, не причиной… Причин было — миллион. А когда ты ушла, я просто увидел все эти причины. Тысячи их. И ни одной — за жизнь.

Что нас с тобой действительно объединяло, так это чтение. Читать мы любили. Помнишь, как лежали рядом перед сном и читали одну книгу на двоих? Я читал быстрее и иногда засыпал, пока ты добиралась до конца страницы. И всё равно было куда веселее, чем смотреть дурацкие сериалы. Помнишь „Чёрного принца“ Айрис Мёрдок? Там пожилой дядька влюбился в девчонку, которой едва двадцать лет исполнилось. Кажется, я что-то такое вспоминал, прежде чем прыгнуть. Кажется, я думал: не хочу быть таким жалким. Нет! И в этот момент в сердце взорвалась такая ярость… Я шагнул, не сомневаясь, и до сих пор не пожалел.

Может быть, всё это — мои посмертные переживания, глюк продолжительностью в микросекунду, вызванный предсмертными мыслями? Возможно. Однако я вижу свою руку, которая выводит синие строки на листе в клетку, и это — реальность. Чем бы она ни была на самом деле, другой у меня нет, и отрицать её я не собираюсь. Я ж не Базаров, господи…

В общем, извини за сумбурность. Я в кои-то веки не пытаюсь структурировать текст, просто выплёскиваю на бумагу всё, что приходит в голову, как сказала Аня. Да, она, выслушав меня, посоветовала написать тебе письмо. Сказала, что это очень толковый психологический приём, к которому, в частности, прибегают, когда не могут смириться со смертью близкого человека. Написать письмо с извинениями и прочим говном и послать его… Куда-нибудь, откуда оно не вернётся.

Аню можно понять. Она-то, наверное, думает, что, раз тебя не существует, то это всё равно как если бы ты умерла. Она всё ещё пытается свести мои проблемы к чему-то простому и обыденному, завязанному на шизофрению. Мол, если я прощусь с тобой у себя в голове, то ты оттуда исчезнешь, и я стану нормальным. Но прикол-то в том, Даша, что ты — существуешь. Тебе сейчас тринадцать лет, поскольку ты старше меня на месяц. Кстати, с прошедшим днём рождения тебя. Второго сентября, я помню. Ни разу не забыл. Пока были студентами, мы постоянно смеялись над тем, как это стрёмно и нелепо — родиться в самом начале сентября. Не успел протрезветь после торжественной линейки — и опять в дрова. Ха! Помнишь, как мы нажрались в баре „Кровавой Мэри“ и, пока шли домой, заблевали, кажется, половину Красноярска? Ужас. Хорошо, что тогда у нас уже были стабильные отношения, иначе ты бы наутро наверняка поспешила бы со мной порвать, как со свидетелем своего падения. Но я к тому времени тебя видел уже всякой, как и ты меня, и мы всё равно оставались вместе и наслаждались жизнью, иногда вместе сходя с ума.

Я вот говорю — „помнишь, помнишь“. А ты не помнишь. Учишься себе в школе, может, с мальчишками целуешься. И знать не знаешь, что где-то за двести километров от тебя есть такое унылое чмо, как Сёма Ковалёв, который знает твоё имя, день твоего рождения и, что самое страшное, твой адрес. Я был у тебя дома раз сто. Из них раз пятьдесят мы с тобой после занятий увлечённо доламывали ваш старенький диван, но он держался. Советская закалка… А однажды твоя мать пришла с работы раньше, и мы едва успели одеться. Блин… Вспоминаю — и аж слеза наворачивается. Вот сейчас уже правда извини за капли на бумаге. Не то чтобы мне так сильно секса не хватало, просто… Прекрасное было время, Даша. Волшебное. Студенчество — последняя возможность побыть детьми, используя преимущества взрослых. А потом жизнь превращается в огромную кучу говна.

Позволь мне закончить письмо на этой мажорной ноте. Я прощаю тебя за всё. Да я и не сержусь ни за что — ни на тебя, ни на Гришу. Дело не в вас, дело во мне. Я как-то неправильно жил, неправильно мыслил и загнал себя в тупик, из которого был только один выход. Он же вход…

P.S. Тебе, наверное, будет интересно узнать, что у меня сегодня свидание с одноклассницей. Её зовут Катя. И, если у меня будет настроение, я постараюсь побыть с ней счастливым хоть немного. Аня на этом настаивает… А если я не попробую и не облажаюсь, то Аня скажет, что я саботировал наше пари и будет права. А пари нужно легитимно выиграть, потому что тогда… Ну, в общем, тогда всё станет ещё сложнее. Однако когда Семён пасовал перед сложностями? Никогда! Меня даже смерть не остановит, mwa-ha-ha!

P.P.S. Не знаю, зачем посылаю это письмо по реальному адресу, зачем вывожу его на конверте, пишу твоё имя. Может, из какого-то противоречия. Чтобы доказать, что я не сошёл с ума, это весь мир — безумная клоака, тюрьма строгого режима, куда нас запихал некий сверхразум, чтобы иногда смотреть и ухахатываться. В любом случае — прощай. Я тебя отпускаю. Люблю, целую, обнимаю.

Твой С».

21

— Куда? — нависла надо мной мама.

— Письмо отправить. — Я помахал конвертом у неё перед носом и нагнулся зашнуровать ботинок. Письмо положил на пол, и мама тут же его схватила.

— Что за письмо? Кому? Дарья Кирсанова, Красноярск… Кто это?

И снова паника в голосе. Как же мне это надоело… Как-то ведь жил, терпел, даже не задумывался, что можно по-другому. Но теперь, когда за плечами опыт самостоятельной жизни, это уже ни в какие ворота не лезет.

Хм… И чего это я с такой ностальгией вспоминаю свой опыт? Как будто он не подвёл меня под белы рученьки к перилам балкона. Это Аня, что ли, наколдовала?! Стерва! Ну я ей выдам в следующий раз, будет знать, как сеять разумное, доброе и вечное.

— Просто письмо. Дарье Кирсановой, в Красноярск. Это часть моей терапии.

— Чего часть?

Слово «терапия» маме не нравилось. Оно намекало, что сынок немного ку-ку. А ведь если проблему ставят на вид, то это самое страшное, что может случиться. Проблемы, как широко известно, нужно держать под матрасом, и тогда жизнь, в общем, терпимая штука.

— Я хожу к психологу, окей? Она говорит мне делать всякие психологические штуки. Ну, вот, например, подружиться по переписке…

— А откуда взялась эта Дарья…

— Да без понятия. Не то из газеты, не то ещё откуда — в общем, бывают такие, оставляют адрес, мол, хочу переписываться…

Врал я хорошо. Тут главное что? Тон. Тон — девяносто процентов успеха в любой коммуникации. Главное, чтобы по тону было ясно: скрывать тебе нечего, и всё идёт по плану.

Я этому на работе научился. До работы я, когда врал, будто с вопросительной интонацией ко всем обращался, разрешения спрашивал. Скажу — и замру в ожидании: прокатит, нет ли… Коммерция меня сильно изменила, да.

— А сколько ей лет? — не отставала мама.

Я уже не только обулся, но и куртку застегнул, шапку надел, а допрос всё не заканчивался.

— Сколько и мне ей лет, — вздохнул я.

Вздохнул и вдруг понял, что мама может сейчас смять письмо и велеть мне сидеть дома. И я, в общем-то, мало что смогу булькнуть в ответ, не разрушив хрупкий мир в семье. От этой мысли меня пот прошиб. Времени было — без пятнадцати семь. Ровно через пятнадцать минут я должен быть под статуей фигни.

— А почему сейчас? — Мама изо всех сил пыталась найти повод для паники. — Утром бы отправил.

— А почему утром? — спросил я. — Я бы сейчас отправил.

— Письма всё равно вечером уже вынимали.

— Думаешь, испортится за ночь? — подбавил я беспокойства в голос.

— Семён. Зачем ты вечером куда-то пошёл?

Да чтоб тебя! Почтовый ящик на площади, статуя — в другую сторону. Мне уже придётся бежать, чтобы везде успеть. Не тащиться же с Катей отправлять письмо своей бывшей. А я тут, по ходу, в очередной допрос встрял. И ведь не скажешь: «Я тороплюсь». Куда может торопиться подросток?! Пиво пить? Наркотики употреблять? Ну, или трахаться без презервативов. Варианта ровно три.

— Сейчас только семь часов, — сказал я как можно беспечнее. — Хочу прогуляться. До Гошки дойду…

— До Кати! — завелась мама с пол-оборота. — У неё как раз дом рядом с почтой.

— И?

Я смотрел прямо. Не отводил глаз, не смущался. Маму это немного сбило с панталыку, и она зашла с другого конца:

— Семён, ты почему опять врёшь?

— Потому что если ты будешь думать, что я гуляю с Гошей, то ты будешь беспокоиться в десять раз меньше.

— Раздевайся.

Я моргнул.

— Что?

— Раздевайся, никуда ты не пойдёшь. Завтра утром с тобой вместе сходим и отправим письмо.

Душа у меня в этот миг будто на две части раскололась. Одна половина — подростковая — забурлила от гнева пополам с отчаянием. А другая осталась холодной. Настолько холодной, что охладила и первую. Душа самоубийцы.

«Живи так, словно ты уже мёртв», — учили самураев. А я мог жить не «словно». И какие-то бонусы мне это давало.

— Нет, — сказал я. — Всё будет не так.

Мама замерла, приоткрыв рот. Да, мне было её жалко. До слёз жалко, но слёзы я проливать себе не позволил. Мама допустила чудовищный тактический просчёт.

На работе однажды был случай — я взял из кассы аванс, в довольно крупном размере, не спросив начальство. Когда Даня — директор наш — это обнаружил (редчайший случай, обычно прокатывало), попросил объяснить, почему я не спросил разрешения. И я ему совершенно спокойно сказал: «Потому что если бы я спросил, то ты мог бы сказать „нет“. А мне „нет“ не нужно, мне нужны были деньги. И я бы всё равно их взял, но это было бы уже прямым непослушанием. Согласись, ты бы психанул куда сильнее, и это бы уже тянуло на штраф».

В тот день мы с ним оба получили важный урок и разошлись в разные стороны, сохранив лицо. Собственно, не будь фирма мне должна порядка пятидесяти тысяч, всё могло бы сложиться иначе, но это детали. Главное, что Данил понял: если ты чувствуешь, что не контролируешь чего-то, не надо на это кидаться, рыча и брызжа слюной. Лучше сделать шаг назад и хотя бы вполглаза смотреть, как оно там болтается, в неких условных границах.

Обычно взрослые люди такие вещи понимают. Мама — нет. Она до последнего пыталась подавить родительским словом. Снова и снова, с маниакальным упорством человека, хлещущего сдохшую лошадь. Не понимая, что одни и те же методы воспитания не могут одинаково работать на семилетке и на без пяти минут тринадцатилетнем обалдуе, у которого уже в полный рост формируется взрослое мышление.

— Сейчас ты отдашь мне письмо, — сказал я. — Я выйду с ним из дома. Брошу его в ящик на площади, потом дойду до статуи на углу посёлка и встречусь там с Катей. Потом мы с ней прогуляемся до плотины и обратно. И я вернусь домой. Полагаю, до десяти буду дома.

Я знал, что будет дальше. И пусть мне было мерзко, пусть противно, досадно на самого себя, но всё же не так чтобы чересчур.

Мама молча швырнула письмо на скамеечку под зеркалом, развернулась и ушла в комнату.

«Мам, — заканючил бы я прежний. — Ну ма-а-ам, ну чего ты? Прости, слышишь?»

Этого она ждала. Двухчасовой сцены «блудный сын просит прощения, про**ывая все свои планы».

Я подобрал письмо. Сунул его во внутренний карман. Потом отпер дверь, шагнул в подъезд и выдохнул, когда щёлкнул захлопнувшийся замок.

— Говно ты, Сёма, — прошептал я. — Говно.

Я бросился вниз по ступенькам. Тремя пролётами ниже тусовался Лёха с корешем.

— Э, курить есть? — «наезжательным» голосом спросил кореш.

— Не, бросаю, — ответил я, не сбавляя ход. — Лёх, тема есть, я завтра зайду?

— А? — вслед мне удивился Лёха. — Чё? Ну заходи…

Я выскочил из подъезда и, не колеблясь ни секунды, повернул налево. Не успевал я уже на почту. Может, и успевал, конечно, но решил не рисковать. Ни часов, ни телефона, чтоб позвонить, объяснить… Вот и бежал, как мальчишка на свидание…

Срезал дворами. Причём, опасными такими дворами, в здравом уме никогда бы там не пошёл — там вечно компании громогласные собирались. Сейчас было не до того. Я ведь обещал Кате, что опоздаю только если сдохну. Так что нарваться сейчас на какую-нибудь гопоту было бы даже большой удачей.

Но во дворах не было никого вообще. Посёлок молча погружался в сумерки.

Я выскочил на дорогу перед статуей и мысленно выругался. Пусто! Ну что за дерьмо-то, а? На сколько я опоздал? На минуту? Две? Куда она успела уйти? Я покрутил головой. Собственно, два пути. Ни там, ни там — ни души. Бегом, что ли, убежала? Злорадно хихикая, или размазывая слёзы.

— Зашибись, Сёма, — выдохнул я и уселся на пьедестал. Холодный и не сказать, чтоб очень чистый. — Ты опять всё просохатил. Или тебя просто продинамили. Теперь ни болта, ни Кати, ни даже пачки сигарет. Значит, всё хреновее не придумаешь на сегодняшний день. И с мамой зря поссорился, и письмо не отправил… Хотя письмо-то можно и сейчас отправить, времени теперь навалом. Можно даже до плотины прогуляться. И ка-а-а-ак е**нуть с моста в пенную пучину! Главное — башкой, чтоб разбиться, потому что тонуть — неохота. Я ведь плавать умею, барахтаться стану. Это так всё затянется… Да вода ещё хо…

Я не договорил, потому что в этот самый миг две прохладные ладошки закрыли мне глаза.

— Рыбин! — воскликнул я, не скрывая радости. — Ты?!

— Ага, — хихикнула на ухо Катя и басом добавила: — Э, слышь, деньги давай!

22

— А на хрена нам эта плотина? — спросил я, остановившись, когда мы углубились в лес.

В лесу было темно и немножко неуютно, а на обратном пути будет ещё хуже.

— Честно говоря, не знаю, — ответила Катя. — Просто хотелось уйти из поселка.

— Ход твоей мысли мне нравится, но плотина — однозначный фэйл. Вода гремит, холодно, ветер, да ещё наверняка куча всяких влюбленных идиотов обжимаются и сосутся. Мы будем смотреть на них и думать, должны ли вести себя так же, или у нас пока другая стадия отношений, пытаться угадать мысли друг друга, бесконечно задаваясь вопросом «А что, если?..», потратим на это бездну своей молодой энергии и в результате всё равно будем дураками. К тому же замёрзшими.

Смотреть, как Катя смущается, можно было бесконечно. Жаль только темно, а то ведь она покраснела наверняка.

— Ты так говоришь, как будто уже много раз…

Она не договорила. Хотела, наверное, сказать что-то вроде «много раз на свидания ходил». Ну, почти угадала, чего уж. Хотя не так уж много. Первых свиданий в моей жизни было… Сколько? Пять, что ли. И все — в людных местах. И всегда это было вот примерно такое мозго**ство. С возрастом, конечно, чувства притупились. С Дашей, вот, первое свидание вообще на ура прошло. Но там… Там жизнь сама по себе более солнечной была, а сейчас кругом серость и мрак. В такой обстановке важнее всего сохранить себя и друг друга.

— Я хочу научиться полностью тебе доверять, — сказал я. — И хочу, чтобы ты мне доверяла. И поэтому… Поэтому, наверное, сегодня я тебе всё расскажу. Если ты захочешь дослушать.

Катя по-детски шмыгнула носом. Я грустно улыбнулся. Пусть и взрослая, но — ребенок. И сейчас я на неё вывалю самосвал говна… С любовью, Сёма.

— Расскажешь, почему ты стал такой? — спросила она.

— Точно.

— Честно?

— Ещё бы.

— А куда мы пойдём?

Я огляделся. Лес да лес кругом… Что тут вообще есть? Плотина, стрёмный стадион, гаражи с собаками, огороды с собаками, нерабочий каток, заброшенные детские садики, две штуки… Ну и подъезды. Все, сколько ни есть, с деревянным дверьми. Романтика…

— Пойдём, дёрнул я Катю за руку. — Есть тут одно место… Надеюсь, найду. Давным-давно, в десятом классе, мне его один человек покажет…

— Это как? — удивилась Катя.

— Вот там и объясню…

Это и вправду было давно. И я далеко не был уверен, что правильно помню дорогу. В конце концов доверился сердцу, а Катя — мне. Мы прошли через лес, пересекли заброшенный каток, поросший высокой травой. Вышли на дорогу…

— Помнишь, ты спросил меня, знаю ли я, зачем живу? — спросила Катя.

— Да, было что-то такое… — Я напряжённо крутил головой, недоумевая: неужели нужно лезть через теплотрассу?!

Нет, я совершенно точно помнил, что в тот вечер, кроме звона бутылок, звучало: «Сюда девчонку можно привести». Но как можно сказать такое о месте, попасть в которое можно только перебравшись через тянущиеся вдоль дороги трубы?

— Я на самом деле не знаю, — сказала Катя.

А до меня дошло, что я опять рассуждаю, как взрослый. Тогда как в пятнадцать-шестнадцать лет все ещё мыслят иначе. И девчонки в том числе.

— И никто не знает, — успокоил я Катю. — Идём.

И правда. Она, ни слова не говоря, позволила мне помочь ей взобраться на бетонную опору, ловко ступила на покрытые жестью трубы и спрыгнула на землю с той стороны. Вот так вот. И никаких тебе «бля, я маникюр испортила, ты только посмотри, во что превратились мои лабутены, давай лучше в кафе съедим по чизкейку и сделаем селфи». Есть женщины в русских селеньях!

Я стоял на трубе, глядя сверху вниз на Катю, и когда она подняла голову и в её глазах отразился печальный свет фонаря, я вдруг громко и с выражением продекламировал:

Есть женщины в русских селеньях

С спокойною важностью лиц,

С красивою силой в движеньях,

С походкой, со взглядом цариц, —

Их разве слепой не заметит,

А зрячий о них говорит:

«Пройдет — словно солнце осветит!

Посмотрит — рублем подари́т!»

Идут они той же дорогой,

Какой весь народ наш идёт,

Но грязь обстановки убогой

К ним словно не липнет. Цветёт

Красавица, миру на диво,

Румяна, стройна, высока,

Во всякой одежде красива,

Ко всякой работе ловка.

Дальше я помнил смутно. Потому замолчал.

— Это что, тоже твоё? — удивилась Катя.

— Упаси бог! Это Некрасов. Поэма с печальной судьбой. Из неё все помнят только коня и горящую избу.

Я соскользнул на опору, оттуда прыгнул на землю рядом с Катей.

— Ну, вот мы и одни, в глуши, здесь никто не услышит твой крик. Куда ж ты потащилась-то, с маньяком-психопатом?

Катя улыбнулась:

— Это и есть то самое место?

— Не. Я псих, но не придурок. Идём дальше.

Идти было уже недалеко. Пройдя перелеском, мы вышли к обрыву. Катя восторженно вскрикнула, и я мысленно пожал руку Сане Перевалову, который и показал мне однажды это романтическое гнёздышко.

Ничего тут особенного не было. Просто обрыв, а далеко внизу, метрах в тридцати, наверное, бликует, переливается вода. Дальше, если посмотреть прямо, можно увидеть какую-то станцию на реке, ярко освещённую фонарями. Всё было, как я запомнил. Фонари горели разные: уютно-жёлтые, волнующе-красные и холодно-синие. Узнать бы, для чего там такая иллюминация.

— Ну как? — спросил я, встав на краю рядом с Катей. — Поинтереснее плотины?

В её глазах отражались разноцветные огонёчки.

— Я и не знала, что тут такое есть…

— Это рыбразводня, кажется. Карпов разводят… Но я могу и ошибаться.

Катя прижалась ко мне плечом, давая понять, что ей совершенно не хочется узнавать, рыбразводня это, или база инопланетян, а то и вовсе легендарная Атлантида. Она прижалась ко мне, и я приобнял её, как тогда, на балконе. Мы стояли и смотрели на такую странную красоту, которая и красотой-то не планировалась. Днём это место было серым и безликим, а в темноте…

Рука Кати обняла меня сзади. Я услышал глубокий вдох человека, на что-то решающегося, и почувствовал, что у меня темнеет в глазах. Я хотел — и не хотел этого. Боялся, как человек, которому вот-вот бросят хрустальную вазу.

— Спроси меня снова, — шепнула Катя.

За секунду в голове пронеслось штук сто великолепных шуток. Сто эвакуационных выходов из ситуации. Сто способов избавить нас обоих от всех тягот и сложностей, заменив их одним средней мучительности разрывом так и не сложившихся отношений.

И я собственноручно отбросил всю сотню спасательных кругов.

— Ты меня любишь? — спросил я.

— Да. — Катя повернулась ко мне, и больше её глаза не светились. Теперь огоньки отражались в моих глазах, и она продолжала на них смотреть. — А ты меня?

— И я тебя… очень… люблю, — прошептал я едва различимо, но Катя услышала.

Мы подались навстречу друг другу. Я успел заметить, как она закрыла глаза, прежде чем у меня самого сомкнулись веки. Этот поцелуй не был ни внезапным, ни торопливым, ни неудобным. Мы будто вырезали, вырвали из Вселенной это место-время только для себя и с головой окунулись в мгновения.

Катя и вправду целовалась не слишком умело, но нам это не помешало. Наука, право слово, нехитрая. А я совсем даже не думал, что можно наклонить голову, коснуться губами её щеки, шеи, расстегнуть куртку и скользнуть рукой туда… Нет, всё это исчезло где-то в будущем, а прямо сейчас, на краю обрыва, просто целовались двое детей, внезапно открывших в своих сердцах нечто такое, о чём раньше не подозревали.

* * *

— Наверное, поэтому я и вернулся, — закончил я свой рассказ.

Да-да, знаю, надо было отложить объяснения до другого раза, чтобы не портить сказочный вечер. И тогда, в лучших традициях Голливуда, моя тайна всплыла бы в самый неподходящий миг и всё разрушила. Но к писательству меня не в последнюю очередь подтолкнуло то, что голливудщина достала своей тупизной. Мои герои были другими. Они просто сразу выкладывали всю правду, и драма начиналась уже там, за пределами интриги.

— Почему? — спросила Катя.

Мы сидели всё там же, на деревянной скамеечке, кем-то заботливо вкопанной метрах в десяти от обрыва. В десятом классе скамеечка будет серой, сейчас она ещё радовала глаз свежей желтизной.

— Потому что в глубине души всю жизнь жалел о тебе. Знаешь… В тот первый раз я просто отдал тебе конверт, а ты ничего не сказала. Мы ни словом не перемолвились до конца школы.

Она сунула руку в карман и я различил шуршание. Неужели она таскает те дурацкие стихи с собой?.. О, стыд. О, графомания…

— Наверное, я тебя тогда не знала. И не боялась. И не видела…

— Ага. То есть, ты признаёшь, что всё это из-за того, что я вёл себя как дурак?

— Почему… Не как дурак. Ты просто очень смело себя ведёшь. Как будто бы вообще ничего не боишься.

Её рука нашла мою, и я с удивлением понял, что не только не воздвиг стену между нами, но наоборот — укрепил какую-то незримую связь. Укрепил! Да неужели вот это вот, маленькое и беззащитное, может продержаться хоть сколько-то?.. Как бы я хотел в это поверить…

— И почему ты только мне веришь? — пробормотал я.

— Потому что ты не врёшь.

Наши взгляды опять встретились, мы снова потянулись друг к другу.

— Губы распухнут… — остановилась вдруг Катя.

— Беда, — вздохнул я. — Но это уже, как бы, не разумная предосторожность, а свершившийся факт.

Она коснулась своих губ руками и тихо засмеялась. Потом мы всё-таки поцеловались ещё и ещё.

— А завтра они у тебя ещё и болеть будут, — вспомнил я.

— Это что, всегда так будет?

— А ты как хотела? Любовь — это боль, детка. Привыкай.

Но потом я всё же сжалился над озадаченной Катей и сказал:

— Да нет, конечно. Привыкнем. Мышцы адаптируются к нагрузкам. Но вот то, что тебе домой пора…

— Ой! — дёрнулась Катя и задрала левый рукав. Там у неё оказались маленькие часики со стрелочками. — Десять часов!

— Бежим, — согласился я.

Десять часов — это даже для меня был небольшой перебор.

До посёлка мы добрались за десять минут — неслись, взявшись за руки, не разбирая дороги, то и дело хохоча, как сумасшедшие.

Я проводил Катю до подъезда. Вокруг не было ни души, и, стоя под козырьком, мы с ней поцеловались ещё раз.

— Выгонят из дома — приходи ночевать, — сказал я. — Только тс-с! Не возражай. Это моя любимая детская фантазия, что беззащитная красавица приходит ко мне, потому что ей негде жить.

— Завтра…

— Завтра заходи после школы, — сказал я. — Мама на сутках. Придёшь?

Она кивнула, улыбнулась и нырнула в подъезд. А я, переведя дух, двинулся домой по погружённому во мрак посёлку.

Губы болели адски — после стычки с Рыбой, по-хорошему, вообще бы неделю ими не пользоваться, но разве я мог тогда, перед обрывом, врубить заднюю? Кто бы смог на моём месте? Пусть этот человек поднимет руку, и мы все побьём его камнями! И обоссым. Ибо не фиг.

Я прошёл половину пути до дома, когда вспомнил о письме. Вернулся на площадь, дошёл до почты и бросил конверт в синий ящик. Постоял минуту, размышляя, на фига я это сделал, потом пожал плечами и двинул к дому. Пару раз оглянулся на дом Кати. Нет, увы, не шла оттуда понурая фигурка. Не сбываются детские мечты…

Ну, так я тогда думал, по крайне мере. Жизнь, в тесном сообщничестве с дядей Петей, готовила мне ещё много сюрпризов.

23

Если бы вам хотелось снова и снова читать про однообразные пересирательства подростков с родителями, вы читали бы какое-нибудь другое дерьмо. Но раз уж мы с вами собрались здесь, то можно и опустить сцену моего эпического и триумфального возвращения домой без двадцати одиннадцать ночи. Да, б**дь, «ночи»! Не «вечера», нет.

Переживём мы без образа матери, сидящей в/на кухне с пузырком валерьянки. И без последующих объяснений со слезами и всяким таким прочим.

Говоря «мы», я имею в виду «вы». Везучие сукины дети… А пока мы с мамой выясняем отношения, подумайте-ка вот о чём.

Каждый день миллионы искренне любящих людей вгрызаются друг другу в глотки. Ты опять не вынес мусор! Ты снова не помыла посуду! Ты задержался после школы на десять минут! Ты не сказал, что любишь меня, уходя на работу! Я тысячу раз тебя просила ставить вилку в подставку зубчиками вниз! Прекрати спать с моей лучшей подругой!

Психологи скажут, что у всего этого есть глубинные причины, и даже найдут их, помогут решить. Но на самом деле всё гораздо проще. Когда мы любим, мы изо всех сил стараемся обкромсать жертву своей любви под некий воображаемый идеал, а когда не получается — психуем. Неправильно поставленная вилка уничтожила больше браков, чем супружеская измена, и, говоря «уничтожила», я имею в виду не развод, а медленное взаимное гниение. Корабль мертвецов, плывущий морем Безысходности к пристани Убитой Мечты.

Отношения с матерью — это тест-драйв будущего мужчины. Почему так часто мужчины находят жён, похожих на матерей? Засуньте себе в задницу ваши порно-сказки про Эдипа, Фрейд был идиотом. Мужчины так поступают, потому что половину жизни потратили на то, чтобы разобраться с данной конкретной системой. Они в этом шарят. А кому хочется выглядеть перед женщиной идиотом, который ничего не смыслит в отношениях? Вот и выбирают то, чему учились.

Что главное в отношениях? Главное понять, что всё херня, кроме любви. И даже если партнёр этого не понимает — плевать. Можно уступить. Можно прогнуться. До тех пор, пока ты понимаешь, зачем это делаешь. Вот вам лёгкий способ сохранить любые отношения. Вы записываете? Это действительно ценная информация. Человек, покончивший с собой после того, как от него ушла жена, фигни не скажет.

— Окей, — сказал я, когда мне удалось виртуозно сгладить всё самое страшное. — Давай решим. Я должен оборвать отношения с Катей, потому что так хочешь ты. Верно? Значит ли это, что будущую супругу мне тоже приведёшь ты? Просто хочу осознать степень своего участия в собственной жизни.

Мама дёрнулась. Ох, не любила она, когда с ней говорили напрямую. Окольные тропы — наше всё.

— Семён, я тебя ни в чём не ограничиваю, — говорила она в двенадцать ночи, глядя в стол покрасневшими от слёз глазами. — Но я же вижу, что как только ты с ней связался, ты совсем другим человеком стал. Ты ведь раньше никогда не дрался. А сигареты? Про друга своего совсем забыл…

Мысленно я матерился. Вот что тут возразишь? Правда ведь, так оно всё выглядит. Типично: подросток пытается самоутвердиться, выпендриваясь перед девочкой, и переходит границы.

— Я подрался ровно один раз. — Я показал один палец. — Один маленький разик. И за эту дурацкую ошибку я получил отчисление, шесть визитов к психологу, беседу с участковым и репутацию психопата среди учителей и одноклассников. Этого мало? Я заплатил недостаточно? Мне нужно принести в жертву то единственное светлое пятно, которое хоть как-то помогает мне жить?

…и выиграть пари с Аней. Сёма — он такой, победитель по жизни. Хе-хе…

— А вот это? — Мама бесцеремонно указала мне на лицо.

— Это? Это меня жестоко избили плохие хулиганы. Здесь я — жертва.

— А почему они на тебя набросились?

— Потому что я недостаточно их напугал.

Фраза вырвалась сама собой, я не успел прикусить язык. Зато это было правдой. Избавиться от проблем с Рыбной компанией можно было двумя способами: либо напугав их до усрачки, либо… присоединившись. Ну, варианты с убийством я не рассматривал. В тюрьме я вряд ли смогу получить с Ани должок.

— Что? — переспросила мама.

— Что… Они — хищники, доминирующие особи. А я — травоядная зверушка. Набросившись на Гришу, я посягнул на их территорию. Теперь им интересно попробовать меня сломать. Ну что? Ну вот так всё работает в нашем идиотском возрасте. Не я это выдумал.

Всё-таки мама успокаивалась, когда я с ней разговаривал откровенно. Задумывалась. Я сделал ещё один шаг в светлое будущее: положил свою ладонь на мамину и, заглянув в печальные глаза за стёклами очков, сказал:

— Мам, я понимаю, что тебе хочется решить все проблемы просто: убедить меня забыть Катю. Но проблема не в ней, и никогда в ней не была. С тем же успехом можно выбросить чайник. Больше денег у нас от этого не появится, зато у нас не будет чайника. А он хороший, я его люблю. Кстати, может, чайку́?

Успех был поразительным. Мне удалось в чём-то убедить маму. Я с трудом скрывал восторг, разливая заварку по чашкам. Конечно, мама не признала поражения открыто. Но я слишком хорошо её знал, чтобы испытывать сомнения.

— Думаю, вам надо познакомиться, — заметил я, усевшись обратно на табуретку.

— С кем? — насторожилась мама.

— С Катей. Приглашу её на день рождения.

Мама вздохнула. Мама посмотрела в тёмное окно.

— Ну, пригласи…

* * *

На следующий день мама с утра ушла на работу, и я наслаждался одиночеством. Взял в секретере чистую тетрадку и стал набрасывать план романа.

Эту часть работы я особенно люблю. На чистых листах появляются беспорядочные слова и словосочетания, заключаются в кружочки и квадратики, соединяются стрелочками. Повсюду подчёркивания, вопросительные и восклицательные знаки. Когда я учился на филологическом, нас учили преклоняться перед черновиками гениев — вот, мол, как у них мозг работает! Нам ничего не понятно, а они разбираются в этих своих загадочных письменах.

Внимание, Сёма снова рвёт покровы: ни хрена они не разбираются. И ничего гениального в этом нет. Просто когда ты делаешь целью своей жизни написание текстов — привыкаешь думать руками. И для всякого гения такой черновик уже завтра превратится в непонятные иероглифы. Да он и не будет к ним возвращаться никогда в жизни. Схема уже выполнила предназначение: дала толчок мозгу. Теперь можно отдать её филологам поиграться.

В результате на пробежку я забил, о завтраке вспомнил ближе к обеду, но зато получил исчёрканную тетрадку и остался весьма доволен собой. Теперь дайте мне сутки, чтобы всё это оформилось в голове, и завтра я вернусь в игру. К тридцати годам у меня будет целая библиотека охренительных текстов, только и ждущих, чтобы покорить мир. И уж теперь-то я знаю, как их правильно подать и что сделать, чтобы мир хотя бы заметил, что его пытаются покорить. Кате не придётся жалеть о своём выборе, мы с ней будем… Ну, может, не миллионерами, но людьми небедными.

Так, стоп. С каких это пор я думаю о Кате, как о жене? Не надо торопиться, Сёма. Давай постепенно. Ещё годик подожди, а там закон примут — и можно. Кстати, почему бы, собственно, и нет? Ко всем подводным камням я готов. Осталась фигня — деньги начать зарабатывать, чтоб продержаться до тех пор, пока самиздат нормально монетизироваться не начнёт.

В дверь позвонили. Окрылённый своими размышлениями, я рванул в прихожую, открыл дверь и выпалил в лицо стоящей на пороге Кати:

— Выходи за меня замуж!

Она в ответ выронила пакет со сменкой. Физкультура, видать, была…

— А ты чего так рано? — крикнул я из кухни, где опять готовил чаепитие.

— С физры сбежала! — откликнулась Катя из моей комнаты. Я великодушно позволил ей осматриваться, и она с интересом бродила по квартире.

— Во имя любви?

— Угу. Мне после школы сразу домой сказали.

Значит, на всё про всё у нас — сорок минут. Хотя, собственно, на что на «всё»? Сёма, уйми фантазию, пока я тебе лично по е**лу не зарядил. Не знаю, как ты будешь определять, когда пора переходить хотя бы к лёгкой эротике, это будет адски сложно, но одно могу сказать точно: НЕ СЕЙ-ЧАС! Грязный извращенец.

Я наполнил чашки и пошёл к Кате. Она сидела за письменным столом и с видом прилежной ученицы листала мой черновик. Я сделал мысленный фотоснимок — ещё один из множества. Лицо Кати светилось чистым интересом. Она принесла с собой сюда какой-то совершенно чужеродный запах, находящийся на грани между запахом настоящим и тем, что можно, наверное, назвать аурой. Хотелось ткнуться носом в её белую наглаженную блузку и втянуть этот аромат обеими ноздрями. Аромат юности, свежести, чистоты, улицы, школы, чужого жилища, мыла, шампуня, духов, стирального порошка, ткани… Из каких мелочей составляется образ человека…

Видит бог, совсем не надолго я задержал взгляд на её тонких ножках, обтянутых чёрными колготками. Нет, надо быть абсолютно больным, чтобы испытывать при виде этого существа сексуальное возбуждение. Может, зря я паникую и думаю обо всяких глупостях? Может, мне просто великодушно дан шанс познать все прелести истинной платонической любви? Если так — я в игре, сколь бы высоки ни были ставки.

— Нравится? — спросил я.

Катя вздрогнула, повернулась ко мне.

— Ничего не поняла, — улыбнулась она. — Это какая-то история?

— Да. Одна из тех, что сделают нас с тобой богатыми. Пойдём пить чай? Или пусть себе стынет, а мы ляжем на кровать и будем пялиться друг на друга изумлёнными глазами, периодически целуясь?

Катя смутилась, и у неё одновременно заурчало в животе. От этого она смутилась ещё больше.

— Понял, отстал, — усмехнулся я. — Пошли, рассчитаюсь с тобой за суп.

От тушёной картошки Катя не отказалась. Я тоже накидал себе в металлическую тарелку, врубил сразу обе конфорки электроплиты. Блин, без микроволновки всё-таки жизни нет. Вот казалось бы, мелочь — а как всё облегчает.

— Вчера нормально всё прошло? — спросил я у Кати, которая крутилась на табуретке, сложив руки на коленях. — Не вертись, там гвоздь иногда вылезает, колготки порвёшь. Я его забиваю — а он всё равно вылезает. Козёл.

— Так вытащи его и забей рядом, — предложила Катя.

— Эй! — возмутился я. — Кто тут мужчина, между прочим?

— Не знаю. Обед ты разогреваешь, — хихикнула она.

Я на пару секунд обалдел. Теперь она не только понимает мои шутки, но ещё и сама демонстрирует чувство юмора моего уровня. Кажется, зреет достойный соперник. Всё интереснее и интереснее. Но меня таки не проведёшь.

— Ладно, на сегодня — один-один. Но как у тебя дома всё-таки?

Она отвела взгляд, улыбка померкла.

— Влетело, — заключил я.

— Угу… До часу ночи ругались.

— Ого. Мы к половине первого уложились. Ты победила.

Кате было не до смеха. Покусывая губы, она, видимо, прикидывала, стоит ли мне рассказывать. Я молчал, помешивая картошку в тарелках. Она уже начинала булькать и издавать съёдобный запах.

— У меня день рождения пятнадцатого, — сказал я, глядя в картошку. — Придёшь?

Катя откашлялась. Хреново…

— Но твоя мама…

— Она в деле, я договорился.

— М-м-м…

— Ну что? — повернулся я к плите задом, к Кате передом. — Всё настолько плохо?

Она задумчиво покачала головой.

— Я надеюсь, ты сейчас не прощаться пришла?

Помотала головой она куда энергичнее. Добрый знак.

— Значит, мы справимся. Слышишь?

Чего-то такого она и ждала, судя по доверчивом взгляду.

— Я поговорю с твоим отцом. Всё, я так понимаю, от него идёт?

Теперь она испугалась. Всё-таки это неизбежно: она чем-то неуловимо похожа на мою маму. Она тоже хочет, чтобы проблемы исчезали, но сама мысль о том, чтобы их как-то решительно решать, приводит её в ужас. А с другой стороны, разве не все мы такие?

— Не надо! — сказала она. — Он на тебя очень злится. Я ему не сказала, конечно, что вчера с тобой была, но…

— Стоп-стоп-стоп! — Я быстро выключил конфорки и взял с тумбочки две подставки под горячее. — Ты не сказала? Они тебя пытали до часу ночи, а ты молчала, как партизан?

— А что мне было делать? — В голосе её зазвучали слёзы. Мне тоже плакать захотелось. Надо же… Да я бы слова не сказал, если бы она объяснила родителям, где и с кем допоздна пропадала. Я бы даже не подумал, что это предательство, или типа того. Но я мыслил взрослыми категориями, а она — она была подростком. Причём, очень хорошим подростком. Из таких, мне кажется, получаются очень правильные взрослые.

Катя молча смотрела, как я ставлю на стол тарелки, а когда я сел напротив неё, добавила:

— Всё равно они всё испортят. Не знаю, как. Но испортят…

Что-то в ней говорило не детское. Что-то давнее, пережитое. Что-то, до чего мне придётся докапываться долго и осторожно. Когда мне будет поверена эта тайна, я стану посвящённым. Это будет некий новый этап в наших отношениях, но время для него ещё не пришло.

— Ничего они не испортят. — Я вытащил из ящика стола две ложки, одну протянул Кате.

— Тогда, на балконе, ты правильно сказал: мы ничего не решаем. Только и можем, что натворить дел, пока никто не видит. А они — доберутся и испортят.

— Так! — Я пристукнул ложкой по столу. — Прекрати слушать всякую ерунду, которую тебе на балконе суицидники рассказывают. Тебе сметаны дать? Или майонеза? Извини, не в курсе твоих отношений с талией.

— А сгущёнка есть? — вдруг спросила Катя.

Я медленно-медленно улыбнулся. Встал, открыл холодильник и вытащил банку сгущёнки.

— Мадемуазель — извращенка. Уважаю. Чту. Разделяю.

* * *

Несмотря на все возражения, Катю я проводил до подъезда. И только там, стоя под козырьком, мы коротко поцеловались впервые за этот день. Не знаю почему, но это казалось правильным. У нас впереди была вся жизнь, и гнать коней сейчас, в самом начале, было бы глупо. Мы позволяли себе неторопливо изведать разные стороны связавшего нас чувства, а не просто объедаться начинкой, оставляя без внимания всё остальное.

— Само не пройдёт, — сказал я на прощание. — Мне придётся поговорить с твоим отцом. И мне важно, чтобы ты в этом разговоре стояла на моей стороне, даже если рядом тебя и не будет.

— Давай только не сегодня? — Она действительно боялась. — Я попробую его хоть немного подготовить…

— День рождения пятнадцатого, — напомнил я.

— Угу… Я приду.

Уже в дверях она посмотрела на меня с каким-то новым беспокойством.

— Ты домой?

— Не… Встречу Гошку.

Беспокойство усилилось. Катя как будто колебалась, но на этот раз не решилась сказать.

— Ладно… До завтра! — И она исчезла в жерле подъезда.

Хм… Интересно, что бы это могло быть? Ладно, посмотрим. Нет той фигни, с которой нельзя было бы справиться. Если это, конечно, не СПИД. Но если СПИД — при чём тут Гоша? Надеюсь, что ни при чём. На всякий случай не буду ширяться с ним одной иглой.

Гошу я встретил, едва отойдя от подъезда. Он плёлся к дому, ощутимо хромая. Даже сильнее, чем после прыжка с бункера.

— Здоро́во, подранок, — пожал я ему руку. — Как оно в целом?

— Сам-то как думаешь? — буркнул он. — Рыбин, сука…

— Рыбин? — переспросил я.

— Ну а кто? Вчера на перемене в сортир меня затащили, чуть башкой не макнули. Сегодня в коридоре…

— А Катя?

— Чего Катя? — недоумевающе посмотрел на меня Гоша.

— Блин, я же просил её за тобой присмотреть! Хоть бы сказала, что…

Чего угодно я ожидал, только не этого. Гоша вдруг стиснул зубы и что есть мо́чи врезал мне под дых. Сил у него было не так чтоб много, но злость добавила удару энергии.

— Ох*ел? — выдавил я, согнувшись в три погибели.

— Это ты, мудак, ох*ел! — крикнул Гоша. — Катьку там саму дрочат, как не знаю кого! У неё из-за тебя ни одной подруги не осталось. А этот Рыба, пидор гнойный, ей сегодня такое сказал… Короче, потом меня и отп**дили.

Про боль я забыл. Кровь бросилась в лицо. Вот, значит, как… И она молчала. Ни слова упрёка. Да, побоялась рассказать, что не смогла уберечь Гошу. И теперь наверняка себя ещё и за это грызёт. А я… А я — мудак, тут всё верно.

— Гоша, — тихо сказал я.

— Чё? Чё «Гоша», б**дь?

— Х*й в очо, не горячо? Харэ чёкать. Вечером не занят?

— Нет, а чё? — нахмурился он.

— Ну догадайся. Рыбину нужно показать, как выглядит п**дец. Ты со мной, или ты со мной?

Решительно поправив ремешок сумки на плече, Гоша сказал:

— С тобой!

— Отлично. Заодно и сами посмотрим.

— А?!

24

Реальный мир изумителен. Мир художественного произведения радует хотя бы тем, что в нём есть какие-то правила. Как минимум, правила композиции. Начало, середина, конец. А в жизни? А в жизни позвольте процитировать не написанную ещё песню из последнего альбома «Агаты Кристи»: «Всё ты знаешь, я же тоже знаю — всё на свете кончится ничем. Что нам в самом деле предлагают? Быть этим, или тем, каким-то, или с кем».

В этих строках содержится аж две мудрые мысли. Первая: всё в жизни действительно ничем не заканчивается, кроме смерти. Впрочем, даже этот тезис я опроверг своим собственным п**данутым опытом. Даже после смерти тебе дают жевать всё ту же жвачку из говна. И повторится всё как встарь: ночь, ледяная боль анала, кастет, заточка и гопарь… В общем, нет никакого начала, середины и конца. Всё течёт, всё меняется, и если ты не шаришь в восточных практиках, типа медитаций и прочего дзена, то можешь только тихо охреневать от происходящего, бухая по выходным.

Либо пытаться превратить жизнь в художественное произведение. Сломать руку тому, кто её пишет, оставляя тебе лишь узкие поля, отобрать ручку и смелым размашистым почерком написать: «Глава 1». Или: «Эпилог». Смотря как настроение.

Вторая же мысль, которую доносит до нас «Агата Кристи», ещё более печальна. Это — «с кем». Увы и ах, но девяносто пять процентов твоей жизни определяется теми, с кем ты дружишь.

Такими вот размышлениями я развлекался, собирая по посёлку бутылки в одолженный у Гоши пакет.

Эта сибирская практика — сбор бутылок — была мне знакома не понаслышке. В детстве это был один из самых простых и действенных способов разжиться мелочью на жвачку, или шоколадку. Пятьдесят рублей бутылка! Что, я вас напугал? Да расслабьтесь, это до деноминации. Тогда деньги были немножко другие, и в посёлке много миллионеров жило. Сейчас-то понятно, что пятьдесят копеек.

Были, правда, нюансы. Хорошо было сдавать так называемые «чебурашки» — убейте не знаю, почему так назывались стандартные пивные бутылки — их было много, и за них охотно давали в ларьках чистый нал. Молочные бутылки шли по тысяче (читай: по рублю), но их на улице, понятное дело, было меньше, и меняли их только в «Огнях Чулыма», и только на товар. Так что если тебе нужны были деньги, скажем, на жвачку «Терминатор 2», то ты обламывался, потому что в «Огнях» мог получить только конфет.

Но сейчас настало трудное время. Индустрия, воспряв после тяжёлых девяностых, наводнила прилавки сотнями видов различных бутылок. «Чебурашки» остались в меньшинстве, а всё остальное говно не принимали. Плюс, ещё была вредная обманная бутылка из-под технического спирта. Она во всём походила на обычную «чебурашку», но внизу было несколько стеклянных полосок по кругу. С такими бутылками слали на х*й, и я до сих пор не понимаю, почему они так часто обнаруживались в мусорных баках посёлка. Что, кто-то реально пил технарь?.. Впрочем, почему нет.

В свои настоящие, первые двенадцать лет я бутылки уже не собирал. Понимал, что это позор. Заработки остались в дошкольном возрасте. Однако разве нынешнего Сёму напугаешь позором? Пф, придумали тоже…

Самым «бутылочным» местом была площадь с нерабочим фонтаном напротив ДК Энергетик. Тут тусовалась на скамейках молодёжь, стародёжь и прочая дёжь. Летом, понятно, пили больше, сейчас было прохладно. Но всё равно я, пройдясь по мусоркам, выудил четыре бутылки. Придирчиво осмотрел горлышки на предмет сколов, вдохнул запах… Ах… Этот запах! С сигаретами я, слава богу, развязался, даже безболезненно, но вот пивка глотнуть, конечно, было бы здорово. Это ведь не зависимость. Просто пиво — это пиво. Что ещё про него сказать? Пиво призвано в этот мир, чтобы делать нашу жизнь светлее и ярче.

Ещё одну бутылку повезло найти на газоне. Ну вот, два с половиной рубля… Как низко я пал! А ведь неделю назад я бы, может, и не нагнулся за пятирублёвой монетой. Хотя нет, вру, за пятирублёвой нагнулся бы. Но работать за два с половиной — это дно.

Вдруг я заметил двух парней, идущих через площадь. Один из них как раз допил пиво из правильной бутылки и поставил её на скамейку рядом с мусоркой. Спасибо, что об асфальт не ё**ул, конечно. Да и вообще — спасибо. Чё я выпендриваюсь? Со скамейки взять бутылку — всяко приятнее, чем из урны.

Я пошёл к скамейке, но тут заметил, что я не одинок. К той же скамейке весьма бодро ковылял мужик в рваной телогрейке и с замызганной клетчатой сумкой на плече. Сумка издавала побрякивания. Ах ты ж… Конкурент!

Я врубил четвёртую скорость и, распугав стаю голубей, подбежал к скамейке. Схватил бутылку.

— А ну, оставь! — хрипло рявкнул на меня бомж. — Поставь, говорю! Моё!

— На х*й иди, — посоветовал я, пряча бутылку в пакет.

Блин, где он целую сумку-то насобирал? А… У бомжа есть суперспособность, он по мусорным бункерам шарится. Ясно-понятно, дома бухают чаще, и бутылок, соответственно, выбрасывается больше. Готов ли ты, Сёма, пощупать новый слой дна?..

— Я тебе язык сейчас вырву! — рявкнул бомж, подковыляв ко мне вплотную. — Пакет отдал!

Я сунул руку в карман и достал «бабочку» Рыбы. Одним движением привёл оружие в боевую готовность.

— Ты мне сумку сейчас отдашь! — пообещал я.

На бомже, помимо телогрейки, было много всего намотано, и я сильно сомневался, что добьюсь чего-то, ткнув не таким уж и длинным лезвием. К тому же наверняка он подложил «броню». Ну, я бы точно подложил, если бы жил на улице. Как знать, когда тебя захотят чем-нибудь пырнуть коллеги по работе.

— Ах ты, щенок! — Бомж аккуратно поставил сумку на скамейку. — Да я тебя…

Дальнейшее было технически просто. Я изобразил ужас и нерешительность, начал пятиться, поливая бомжа матерной руганью и делая ложные выпады. Довёл его до угла фонтана, потом повернулся к бомжу спиной, обежал фонтан кругом и, подхватив со скамейки сумку, двинул домой.

— Сука! — орал вслед бомж. — Мразота! Порешу!!!

— Разрешите представиться, — сказал я, повернувшись. — Меня зовут Семён, и я — говно без малейшей толики раскаяния.

Отвесив издевательский поклон, я ушёл, оставив бомжа сокрушаться. Ну а чё он? «Оставь», «моё»… Никаких понятий о здоровой конкуренции, блин. Докопался до ребёнка. А у меня, между прочим, любовь, отношения, там, всякие. Вложения нужны. Понимать надо такие вещи, взрослый же человек.

Неприятно будет, конечно, заполучить ещё и такого врага, который запросто свернёт мне шею в тёмном переулке. Ну, буду чаще оглядываться. Авось как-нибудь и проживу до выпуска. А может, это вообще перелётный бомж? Возьмёт — и улетит на юг. Вот здорово бы было…

Дома я выложил все бутылки в ванну и набрал воды. Пусть поплавают до вечера. Я хорошо помнил, что приёмщики охотнее брали чистенькие бутылки, без этикеток.

А неплохой у бомжа улов оказался. Даже несколько водочных бутылок. Эти, кажется, брали подороже пивных — не помню. Они редко попадались. Кто особо водку на улице глыщет…

— Так, первый пункт вычёркиваем, — сказал я мокнущим бутылкам. — Что там у нас дальше? А, да, подписка.

Подписка, да будет вам известно, это не только когда вы покупаете впроцессник любимого автора. И не только когда с вас каждый месяц сосут деньги за сервис, которым вы пользуетесь раз в полгода. Подписка — это когда за вас подписываются. И таких подписчиков найти посложнее, чем нагнать ботов в группу ВКонтакте.

Далеко ходить было не надо. Я спустился на второй этаж и постучал в дверь. Лёха, в трусах и тапочках, открыл почти сразу — из сортира, наверное, выходил.

— Те чё? — сказал он вместо здравствуйте.

— Дело есть, — тоже не стал рассусоливать я. — Проблемы у меня с одним пацаном.

— А я чё? — удивился Лёха.

— Ты, б**дь, старший товарищ и сосед по подъезду! К тебе ребёнок за помощью обратился. Неужели гордость не играет?

Лёха почесал нос, обдумывая вопрос.

— Да нет, вроде. А чё за пацан-то?

— Рыбин, — сказал я, ободрившись тем, что Лёха перешёл к конкретике. — Погоняло — Рыба. Знаешь такого?

— Рыба? — вытаращил глаза Лёха. — Пф! Забудь.

— Чё не так? — удивился я. — Он меня едва старше.

— Ага. А ты знаешь, что он с Цыганом гоняет?

— И чё?

— А за Цыганом — Француз стоит.

Настал мой черёд почесать нос. Про Цыгана и Француза я что-то слышал во времена первой молодости. Цыгана даже видел — кабан немаленький и уже не школьник. Ну и студенчество его явно не засосало. Его засосала опасная трясина. Что же до Француза, то это был отморозок из высшей касты. Отрыжка девяностых. Тот, кого гопники называли исключительно шёпотом и старались не переходить дорогу. Авторитет с большой буквы «А».

— Ясно, — подытожил я. — То есть, если Рыбин скажет тебе встать раком, ты протянешь ему баночку вазелина. Так?

От прямого в голову я увернулся. К счастью, Лёха быстро охолонул.

— Слышь, я те обязан чем-то, что ли? — набычился он.

— Да ты выйди, покурим, — предложил я.

— А у тя есть?

— Нет.

— Халявщик, блин… Щас.

Он накинул какой-то древний бушлат, и мы поднялись на пролёт выше. Лёха протянул мне сигарету. Я задумчиво покрутил её в руках…

— Чё ты? — невнятно сказал Лёха, держа сигарету одними губами. — Бросаешь, что ли?

— Ну… Хрен с ним. Одна сигарета — это просто одна сигарета, так?

— Базару нет.

Он сунул мне под нос зажигалку, и я затянулся. Боже, ну и гадость… И как я этим дерьмом травился? Нет, бля буду, последняя. Аж на душе противно стало.

— Чё ты с Рыбиным-то зарамсил?

Я коротенько и без излишеств описал сложившуюся ситуацию.

— Мне не за себя — за державу обидно, — подытожил я. — Если б хоть этому х*ю объяснить, чтоб Катьку с Гошей не прессовал… Мне то по хер, я контуженный.

Лёха думал, посасывая сигарету, и смотрел в замызганое подъездное окно. Я молчал. Меня ситуация пока только радовала. Думает — уже хорошо. Мог бы сразу послать.

— Один на один с ним пойдёшь? — спросил Лёха.

— С Рыбиным? Да не вопрос, — пожал я плечами. — А смысл? Он меня стопудово вынесет.

— Ну, вынесет и вынесет. Успокоится. А ты больше вы**ываться не будешь, и нормально.

Я хмыкнул. Так-то логично. Если пострадала Рыбья гордость — то проблема решаема.

— Давай, короче, я пацанов позову, — сказал Лёха. — Чисто постоим, чтоб всё ровно было. Побазарим. Длинный вроде Волохина знает. Забьём стрелу на семь.

— Это всё, о чём я прошу, — развёл я руками.

25

Я уже собирался надеть куртку, когда зазвонил телефон. Соблазн проигнорить был, и немалый, но я подумал — вдруг мама? Я сейчас трубку не возьму, а она через час с работы примчится и поднимет тревогу на весь посёлок.

— Семён у аппарата, — сказал я в похрустывающую от старости серую трубку.

— О, Семён! — обрадовался голос в трубке. — Приве-е-ет… Как твои дела?

Я отвёл трубку от уха, внимательно на неё посмотрел, будто подсознательно надеясь увидеть имя, или даже фото звонящего абонента. Не увидел ничего и приложил трубку обратно.

— Алло? Алло?! — встревожился голос. — Семён, ты тут?

— Да я-то тут. А вот какого дьявола вы делаете в моей трубке? Мы же с вами завтра…

— Угу, я помню, — перебила Аня. — Просто решила узнать, как ты там, как прошло свидание…

— Я кладу трубку, мне идти надо.

— Постой! Семён… На самом деле у меня к тебе важный вопрос.

— Ну давай, — вздохнул я.

Если бы кто-нибудь спросил, по какому признаку я определяю, что пора переходить на «ты», я бы затруднился с ответом. Наши с Аней беседы струились по своим, особенным извилистым руслам.

— Помнишь, ты говорил, что работал с аквариумными рыбками?

— Я не только помню, как говорил, я помню, как работал. Эти воспоминания наполненны болью и отчаянием.

— Во-о-от, у меня такая беда…

— Болью и отчаянием, Аня. Кровь и слёзы.

— Ма-а-аленький вопросик. У меня рыбки заболели.

Твою мать. Блин… Она что, издевается? «Рыбки заболели» — и молчит. Как все до единого, мать их, наши клиенты.

— Сохраняйте спокойствие, — сказал я. — Рыбок много?

— Ну… Не очень. Штук двадцать.

— Сачок есть?

— Да!

— Унитаз далеко?

— Нет, но…

— Вы знаете, что делать. До завтра.

Я грохнул трубку на рычаг и перекрестился. Свят-свят, сгинь-рассыпься! Если это какой-то новый психологический приём, то он явно не работает. Меня прям всем сердцем потянуло на балкон. А может, это у Ани хитрый план такой? Вдруг она сама меня хочет? Доведёт сейчас до самой чернющей депрессии своими психическими атаками, а потом, голая, будет спасать обратно. Вариант, конечно, сомнительный, но она ведь девушка. А от этих всего можно ожидать, опасные существа. Прекрасные и опасные.

Не успел я взяться за куртку, как телефон зазвонил снова. Да чтоб тебя…

— Городская администрация, — прохрипел я в трубку.

— Семён, не валяй дурака! Я у тебя помощи прошу, — обиженно сказала Аня.

— Фотку топлесс подаришь?

— Нет.

— Ладно, уболтала. Чего там с твоими рыбками?

— Не знаю. Плавники какие-то обтрёпанные стали. И не едят совсем…

— Плавники не едят?

— Очень смешно.

— Новых рыбок подсаживали? Эти давно сидят?

— Никого не подсаживала. Уже год почти…

— Ясно. Значит, плавниковая гниль.

— И что мне делать?

— Я настоятельно рекомендую вариант с унитазом.

— Семён!

— Если у вас не поднимается рука, я могу приехать и сделать всё сам, мне не привыкать. Но это будет стоить, как разовый выезд, тысяча рублей. Или фотка топлесс.

— Недорого же ты мой топлесс ценишь…

— Вот, это уже конструктивный разговор. Давай торговаться. Предлагаю абонемент на полгода.

— Ой, да ну тебя! Я думала, поможешь…

— Нет. Ты думала поймать меня на противоречии. Спалить, что я не разбираюсь в аквариумистике.

Пауза. Потом виновато:

— Я говорила с твоей мамой, она сказала, что у вас никогда не было аквариума, и ты…

— Вот именно, Аня. Я устроился в эту грёбаную контору в две тысячи десятом году. Аквариумистика тогда и сейчас — это небо и земля. Я понятия не имею, существуют ли сейчас такие препараты, как Bactopur или Fungi Stop. А если существуют, то можно ли их достать в Назарово. Подозреваю, что нет. А народные средства…

Тут вдруг у меня в голове что-то щёлкнуло, и я выпалил:

— Ципрофлоксацин!

— Как?

— Ципрофлоксацин, антибиотик. Сто́ит копейки в любой аптеке. Таблетка 250 миллиграмм на 200 литров. Или поможет, или совсем убьёт. Мы им всё лечили, когда из-за санкций нормальных препаратов не достать было.

— Санкций? — растерянно повторила Аня.

— Угу, долгая история. Можно ещё метиленовой синькой подбодрить. Дозировку — убей не вспомню. Сделай пять миллилитров на десять литров. Кстати, если маразм мне не изменяет, то обычная синька, которой бельё подкрашивают — это оно самое и есть. Но точно не уверен, смотри состав. Всё? Я на стрелку опаздываю.

— Погоди-погоди, пять на десять, синька… Ага, записала, спасибо, Семён, ты настоящий друг.

Красиво она меня зафрендзонила. Но ладно. На самом деле даже не знаю, как бы я психологически перенёс, если бы выиграл пари, и как бы соотнёс произошедшее со своими чувствами к Кате. Вы**ываться-то мы все горазды… Впрочем, если у нас с Аней таки дойдёт до дела, то это будет значить, что с Катей я уже всё просрал. Иначе с чего бы мне выигрывать пари, признавая себя неизлечимым лузером и суицидником впридачу.

— А что за стрелка? — переключилась Аня на вопросы насущные.

— А сама как думаешь? С Рыбой и прочим. Нужно решать вопросы. Подробности завтра.

— Ты уверен, что завтра придёшь? Не должна ли я, как взрослая, вмешаться, узнав об этой самой «стрелке»?

— Ань, ты не взрослая.

— Прекрати мне так безбожно льстить!

— Подойди к зеркалу, посмотри на себя и честно скажи, что до сих пор не ощущаешь себя восемнадцатилетней девчонкой с ветром в голове.

Она долго молчала. Я усмехнулся. Из подъезда донеслись шаги.

— Ты сегодня один ночуешь?

Сердце вдруг застучало быстро-быстро.

— Да. А что?

— Я позвоню тебе в одиннадцать. Если ты не возьмёшь трубку — я буду звонить твоей маме и в милицию. Скажи, куда ты пойдёшь.

Ф-ф-фу-у-у ты, блин, напугала! Господи, так ведь и инфаркт словить можно. Я уж думал, что… Ладно, забудем, о чём я думал.

— Семён… Ты что, подумал, что я к тебе на ночь приеду?

— Что?! Нет! Как тебе такое только в голову могло прийти? Я парень приличный, пока пари не выиграю — никакого секса.

Пронзительно динь-донкнул звонок. Я натянул провод, открыл дверь и впустил в прихожую Гошу. Показал ему палец — мол, погоди.

— Зубы не заговаривай, — грозно сказала Аня. — Где будешь?

— В садике вроде…

— В каком?

— Если от остановки идти — то слева. Наверное. Во всяком случае, сколько помню, на разборки все туда ходили. Справа садик какой-то не такой. Не та атмосфера, фэн-шуй не фэн-шуится.

— Ага, поняла, о чём ты. Ладно, удачи. В одиннадцать позвоню!

— Не вопрос. Буду ждать в кроватке без трусиков. До связи.

Я, наконец, положил трубку и выдохнул.

— Кто там? — спросил Гоша.

— Так… Одна хорошая девушка.

— Вот, блин! — надулся Гоша. — Откуда у тебя столько хороших девушек?

— Прыгни с балкона — и у тебя столько же будет. А, забыл, у тебя же нет балкона. Ты живёшь на первом этаже. Лошара.

— Да пошёл ты…

— Да чего ж ты обидчивый-то такой? Подростки так утомляют…

Ответить Гоша не успел — в дверь зловеще постучали, игнорируя звонок. Я оттеснил Гошу плечом и открыл. Из подъезда пахнуло куревом, холодом и опасностью.

— Ну чё, идёшь? — буркнул Лёха, стоящий во главе стаи товарищей. — Только не говори, что зассал. Я за тебя уже там базарил.

— Поссать бы, конечно, не мешало… — замешкался я. Потом посмотрел на мрачные лица пацанов на четыре-пять-шесть лет старше меня и вздохнул: — А, вообще, там поссу. На природе — оно даже лучше. Правда?

26

— Пожалуй, в этом есть какая-то замогильная ирония. Я про бассейн. Вообще, конечно, это странно: в Сибири бассейн под открытым небом. Может, над ним раньше навес какой был? Без понятия, я слишком поздно родился. Но когда-то тут, наверное, купались малыши, может, даже кто-то из вас. Крики, визг, брызги… Потом пришла Перестройка и всё убила. Она людей убивала! Чего уж говорить о садиках… Сильна была, сука. И когда я приходил сюда маленьким, то уже видел пустой бассейн, заваленный всяким хламом. Да он с тех пор и не изменился. Кирпичи, обломки статуй, шифер, стекла, бутылки… Тогда, в детстве, я лазил здесь в поисках сокровищ, или мы играли во всякую чушь, типа трансформеров домайклбэевской эпохи, или «Горца». Лазили тут, с чистым сердцем и грязными руками. А теперь? Вы только поглядите, я мочусь туда, оскверняя собственное детство и детство тех детишек, что когда-то купались тут. Плюс, нельзя не усмотреть параллель с дядей Петей. Это ведь и ему в душу плевок. Даже не плевок, а скорее…

— Слышь, ты достал, сколько с тебя ещё литься будет? — рыкнул кто-то сзади. — Вон Рыбин чешет.

— Сам удивляюсь. Должно быть нервное. Щас дожму… Ну вот, теперь я отлично себя чувствую. Здорово, Рыба! Здорово, друг Рыбы! И вам всем тоже здоровьюшка.

Если до сих пор меня немного колбасило от страха, то теперь всё прошло. Увидев, какая толпа пришла с Рыбиным, я понял, что шансов тупо нет. С ним пришло восемь человек, среди которых я узнал Цыгана. Бля, да этому кабану под двадцать… Вот о́тморозь. И как не надоело хернёй заниматься? Мог бы уже работать где-нибудь, подниматься потихоньку, ненавидеть себя, как человек. Нет, всё с сопляками по садикам шаро*бится.

— Здорово, пацаны, — буркнул Рыба, который выглядел каким-то пришибленным.

Пацанов со мной было шесть человек, но я понимал, что за меня они не встанут. Правда, может, послужат гарантом того, что эти восемь, что так недобро смотрят в мою сторону, ограничатся только взглядами.

А, да, ещё был Гоша. Гоша стоял рядом со мной и трясся, как алкаш поутру. Но не убегал. Вот ведь отважный… Надеюсь, ему хотя бы не перепадёт.

Все начали обмениваться рукопожатиями. Досталось и нам с Гошей. С нами поздоровался и Рыбин, и Хрен-который-трётся-с-Рыбиным. Надо же, типа, этикет какой-то, что ли. Интересно, а есть какие-нибудь научные исследования гоповских повадок? Там, небось, много всякого нарыть можно. Например, харчки через плечо, почти синхронно у всех. Кто не харкает — лох, наверное. Или вот эта п*зданутая манера: «Пошли, отойдём». Даже если ты встречаешь гопаря в самом дальнем углу необитаемой жопы, ему психологически надо куда-то с тобой отойти. Хоть на шаг, но непременно. Помню, как-то по студенчеству до меня до*бался такой гопник, но по итогу до него до*бался я. Прицельно снёс крышу вопросами типа: а нахрена нам отходить? А чем тебе не нравится конкретно этот квадратный метр заброшенной стройки? А имеет значение, в какую сторону света мы отойдём? Это как-то связано с фэн-шуем? В итоге гопник грозно ушёл, харкая через плечо и обещая «вернуться с пацанами». Я поклялся ждать и ушёл. Такая вот я скотина…

— Чё, пацаны, о чём базар? — взял переговоры в свои руки Цыган. Не настоящий цыган, конечно, но лицо смуглое. Сам здоровый, раскачанный, ряха круглая. Вроде боксом занимается.

— Да пацанчик, вон, сосед мой, — кивнул Лёха в мою сторону. — С Рыбой чё-то порамсили, попросил стрелу забить, порешать, чё-кого.

Смеркалось. Цыган смотрел на меня чёрными, как смерть, глазами. Я в ответ смотрел отважно, хотя и понимал, что толку от моей отваги — ноль. Тут такое не ценят.

— Я не понял, — угрожающе сказал Цыган. — У тебя проблемы, что ли?

За всю свою жизнь я так и не выучил правильного ответа на такой вопрос. Как и на другой: «Ты чё, самый умный, что ли?».

— Не, я просто так, постоять пришёл, — сплясал мой язык прежде, чем мозг успел накинуть на него узду. Краем глаза я почувствовал, что Лёха на меня как-то очень нехорошо смотрит. Ну да, он же просил «не вы**ываться»…

— Э! — загудела команда поддержки Рыбы. — Ни фига он базарит. Да я ему сам щас пробью…

Гоша пнул меня по ноге. Как у него на это сил хватило — ума не приложу. Сам уже трясся не как алкаш, а как больной синдромом Гентингтона в финальной стадии. Может, даже молился мысленно. Без толку, Гоша. Там никто не слышит… Ну, кроме дяди Пети. А он только встретить может.

— Слышь, малой, — сказал Цыган, делая шаг ко мне. — Ты так не базарь, слышь.

— Слышу, слышу, — спародировал я зайца из «Ну, погоди». — Есть проблемы, как не быть.

— Излагай, чё. — Цыган остановился от меня на расстоянии удара.

— Тебе ничё не предъявляю, — пожал я плечами.

— Ты б, бля, попробовал мне предъявить! — заржал Цыган. Остальные тоже заржали.

Вот стоял я, глядел на эту чёрную фигуру, и думал: да это ж п**дец. Это цирк. Он сам-то понимает, что это — цирк? У меня впереди — какое-никакое будущее. Ладно, хер с ним, не так уж обязательно было прыгать с балкона. Мог бы переломаться, жить дальше. Работа есть, и даже не только. Кому-то я что-то доброе и вечное нёс через свои тексты, и это давало мне ощущение, что живу я не зря. А этот? Что с ним будет через восемнадцать лет? Будет гнить где-нибудь в канаве с ножом в боку, или на зоне чалиться. Мне его, по сути, жалко. Всех его грехов — что тупой, как валенок. Батя пьяный, мать — идиотка, вот и вся история. И сейчас этот человек разговаривает со мной так, будто в чём-то превосходит. Я, в отличие от него, даже сдохнуть не боюсь. А как заверещит он, если вдруг сейчас резко переломится ситуация? Ну, вдруг… Супермен, например, прилетит. Почему, собственно, нет? Это ведь другой мир, а не прошлое. Может, дядя Петя ещё что-то прощёлкал, и тут водятся супермены.

Почему-то до сих пор молчал Рыбин, и меня это начало раздражать. Я чуть отклонился в сторону, чтобы заглянуть за массивную фигуру Цыгана, и увидел своего врага номер один, из-за которого я и вошёл в это царство теней.

— Слышь, Рыбин! — крикнул я, с удовольствием отмечая, что голос не дрожит. — Ты чё, так и будешь за чужую жопу прятаться?

— Чё сказал? — тут же дёрнулся Рыбин.

— Стоять. — Цыган остановил Рыбу, хлопнув по плечу. — Я скажу, когда.

Рыба послушно замер. Марионеточный гопник какой-то, по факту оказывается. И чего он этого Цыгана сюда припёр вообще? Боялся, что ли?

«Бля, чё темно так?» «Слышь, дыба́й, чё есть?» «О, это горючка сухая?» «Ништяк, давай кастрик намутим».

Я с лёгким офигением наблюдал, как эти скауты мутят кастрик при помощи сухого горючего, бумажек, листиков и веточек. По ходу, долгая стрелка будет… Нудная. Главное не уснуть — не поймут…

— Говори давай, — велел мне Цыган. — Мы тебя внимательно слушаем.

Я перевёл взгляд на Рыбу, который, благодаря разгорающемуся костру, стал, наконец, виден. Выглядел он так себе. Нервный какой-то, дёрганый. В глаза не смотрел, руки в карманах.

— Я хочу, — сказал я, — чтобы ты отъ**ался от моих друзей. Больше я ничего не хочу, других проблем у меня нет.

Рыбин посмотрел на меня как-то странно. Чувствовалось, что он удивлён. Цыган тоже озадачился.

— Поясни, — приказал он.

— Я щас поясню, — сказал Рыба и злобно сплюнул. — Я этому у*бку всю е**чку расх*есошу! И этой крысе тоже! — Это он про Гошу.

— Слышь, слышь, — опять остановил его Цыган. — Ты не базарь. Пускай пацан базарит. Х**ни наговорит — за базар ответит.

— Я х**ни не скажу, — пообещал я и взглядом вцепился в Рыбу. — Ты мне уже раз п**дячек выдал. Тебе чё ещё надо? Х*ли ты до пацана до**ался? — кивнул я на Гошу.

— Хера се! — опять не выдержал Рыба. — Цыган, да это чмо мне ведром в репу зарядило!

— Он за друга встал! — повысил я голос. — Ты бы так не сделал, что ли? Ну не умеет пацан драться, чё ему теперь, ныкаться, как дуре последней? Мне от тебя всяко больше досталось. Хочешь — давай сейчас один на один, но чтоб потом без предъяв. Разошлись.

— А за чё ты его? — спросил Цыган у Рыбы.

Тот смешался, потупился.

— Базарит до х*я, — буркнул он.

— Чё-то ты сейчас х**ню спорол, — вмешался я. — Ты при своих же пацанах, что ли, п**даболить будешь?

Это уже начинало утомлять. Он опять попытался кинуться, и снова Цыган его остановил.

— Я в школе Игнатьева прищемил, — пояснил я. — И ты за него вписался. У нас с тобой до того никаких тёрок не было.

— Чё за Игнатьев? — посмотрел на Рыбу Цыган.

— Да так, пацан, — дёрнулся Рыба.

— Чё, ты за просто какого-то левого пацана вписался? — не поверил Цыган, и я почувствовал, как его рука на плече Рыбы сжалась. — Или ты мне мозга́ е**шь?

— Цыган, слышь, ты не гони, — зашипел Рыба, кривясь от боли. — Я просто… Ну, слышь…

— Да просто попросил пацан, чё такого-то, — вмешался Хрен-который-трётся-с-Рыбиным.

— Вол, ты пасть завали, когда не спрашивают! — рявкнул Цыган.

Ага, Вол. Уже какая-то информация. Интересно, это потому, что Володя, или потому, что его все е*ут? Надо будет спросить потом. Хотя нет, не надо.

— Ладно, — сказал Цыган уже Рыбину. — С тобой потом по**здим. С пацаном решай.

Он отошёл в сторонку и как будто потерял интерес. Встал у костра, заговорил со своими пацанами, стрельнул у кого-то сигаретку. Команда Лёхи в диффузию особо не вступала. Они стояли чуть поодаль и переминались с ноги на ногу.

— Ты чё хочешь, а? — тут же ощетинился Рыба, почувствовав свободу.

— Я тебе сказал, чё. От Гоши отстань. К Катюхе не лезь.

— Опа, чё там за Катюха нарисовалась? — тут же подключился Цыган.

— Одноклассница, — сказал я, не сводя с Рыбы глаз.

— Чё я ей сделал? — искренне изумился тот.

— Базаришь до х*я, — повторил я его слова.

— Чё? Ты обоснуй! Я ей вообще слова не сказал!

— Ага, не сказал! — раздался тонкий дрожащий голосок Гоши. — Я обосную! Сегодня ты её вообще толкнул и сказал… Сказал: «Не лезь, шлюха суицидника».

— Ни х*я себе! — вырвалось у меня. — Ты с матерью так же разговариваешь?

— Чё ты про мать мою погнал, сука?!

На этот раз, чтобы остановить Рыбу, Цыгану пришлось схватить его за шкирку. Я терпеливо смотрел. Уже привык как-то.

— Ты чё такой нервный, а? — спросил Цыган. — Про девку правда?

— Ну, правда, — дёрнулся Рыбин. — А чё она лезет…

— Ты будешь с бабами рамсить — сам бабой станешь, слышь? Харэ на пацана кидаться, он пока ничё лишнего не сп**дел.

Тут группа поддержки начала выражать недовольство. Послышались замечания: «Бля, пацаны, это не стрела ни х*я». «Базару нет. На стрелу приходят, е**ла бьют и уходят». «Долго они там п**деть собираются? Я жрать хочу».

— Чё делать будешь? — спросил Цыган у Рыбина. — Либо бьётесь, либо расходитесь, пока трезвые. Но пацан прав.

Я ушам не верил. Появилась реальная возможность закончить вечер без мордобоя. И я решил повысить шансы. Шагнул навстречу Рыбе, сунув руку в карман. Достал сложенную «бабочку» и протянул ему. Слава богу — молча. Слава богу — Цыган стоял за плечом Рыбы, а не где-нибудь в стороне.

Они среагировали почти одновременно. Рыба — шарахнулся, Цыган — метнулся ко мне. Схватил за руку, выдернул нож.

— Это чё такое? — заорал он. — Ты где это взял?!

Когда надо — соображаю я быстро. Наверное, подсознание всю работу делает даже, а сознание — ни сном ни духом.

— Нашёл, — сказал я.

— Чё? Где нашёл, чё ты гонишь?

И я получил первый удар по морде. Не сильный — такой, разминочный. Но довольно обидный. Меня просто стукнули, как неодушевлённый предмет.

— Там, — кивнул я в сторону бункера.

— Ты мне по ушам ездишь, падла? — Второй удар был сильнее. Я отступил на шаг.

— А где бы я его ещё взял?! — крикнул я. — Чё не так?

— Щас ты его зачем вытащил?

— Отдать, блин, зачем ещё!

— Ты чё, знал, что мой нож? — Удар в грудь.

Глаза Цыгана налились кровью, я понял, что попал по-полной.

— Цыган, слышь, да чё ты к пацану пристал? — послышался голос Лёхи. Напряжённый такой голос. — Ты глянь, на нём и так живого места нет.

Цыган вообще на него внимания не обратил. Он пёр на меня. Я отступал. Вдруг под ногой кончилась земля, и я, взмахнув руками, полетел… Недолго я летел — упал в бассейн на груду битых кирпичей и шифера.

— Вот спасибо от души, что не на арматуру, — пробормотал я, пытаясь подняться. Руки таки пострадали, рёбрам досталось. Локтем ушибся…

Цыган спрыгнул в бассейн, наклонился, сгрёб меня за куртку, поднял.

— Щенок, — прошипел он. — Я тебя похороню здесь, понял?

— Понял, — сказал я.

— Чё ты понял?! — заорал Цыган, брызгая мне в лицо слюной.

— Понял, что ни х*я не надо людям вещи возвращать. Х*й «спасибо» дождёшься.

Цыган отклонил назад голову и с силой врезал мне в лицо лбом. Хорошо, я хоть повернуться успел. Нос удалось спасти — удар пришёлся в скулу. Всё равно искры из глаз полетели.

— Я тебе глаз вырежу, понял меня? — Цыган ловко развернул «бабочку» и поднёс лезвие к моему лицу.

— Цы́ган, слышь, да чё ты… — Это уже Рыба забеспокоился.

Вдруг я услышал, как ещё кто-то спрыгнул в бассейн.

— Пусти его, я тебе башку разобью! — завизжал Гоша.

Цыган повернулся. Я тоже скосил взгляд. Гоша кое-как держал арматурину с куском бетона. Башку — вряд ли, разве что по почкам бы вдарил. Но главное — вера.

— Гоша, свали отсюда в страхе! — крикнул я.

Если этот дуралей ещё с Цыганом себе проблем наживёт, я ж никогда это всё не разгребу!

К бассейну потянулась вся клика. Гоше объясняли, что он живёт не по понятиям, и арматуру держит не по понятиям, и бетон на ней — вообще с понятиями ничего общего не имеет. Цыгана мягко пытались урезонить…

И вдруг зажёгся яркий свет. Я зажмурился, успел заметить, как щурятся и прикрывают глаза все остальные. Цыган от неожиданности выронил меня на пол.

— Милиция! — загрохотал искажённый мегафоном женский голос. — Всем оставаться на местах!

И, словно подтверждая слова, оглушительно завыла сирена.

27

Олимпийские рекорды по бегу были покрыты в этот вечер многократно. Я глазом моргнуть не успел — а в садике уже никого не осталось. Даже Гоша убежал. Видимо, был предел и его отчаянной храбрости.

Я, кряхтя, поднялся на ноги. Бежать я не собирался по одной простой причине. Когда слышал голос человека в телефонной трубке, легко узнаешь его и пропущенным через мегафон.

— Сделаем это в наручниках? — крикнул я.

Вот теперь голос дрожал. Блин, неприятность какая.

— Семён? — Источник света закачался, приближаясь, и вот рядом с бассейном опустилась на корточки Аня. Слева она поставила здоровенный фонарь-прожектор, справа — положила здоровенный… мегафон. И протянула мне руки. — Ты как? Живой? Вылезай!

Эту «взрослую» трясло так, словно она только что в аду побывала. И голос дрожал так, что слова она глотала. Мне помощь особенно не нужна была, но я всё равно взял её за руку — чисто чтоб успокоить.

Выбравшись, окинул трясущуюся девушку заинтересованным взглядом. Она была в обтягивающих джинсах, кроссовках и в дешёвой дутой курточке красного цвета.

— Они тебя били?

— Не, гладили, — усмехнулся я. — Нежно так, ласково. А тут ты, со своим матюгальником. Слушай, какая вещь! Где взяла?

Я наклонился, поднял мегафон. Он ещё работал. От движения из раструба послышались громкие шуршащие звуки.

— У-у-у меня друг был, в милиции служил. Он… Я… У него…

— Ясно, ясно.

Я поднёс мегафон ко рту и заорал:

— You got a new horizon, it’s ephemeral style!

A melancholy town where we never smile!

— Прекрати! — взвизгнула Аня и вырвала у меня мегафон. — Хочешь, чтоб сюда настоящая милиция приехала?

— В Бор? Никогда! — заверил я её. — Ты-то тут какими судьбами, супергероиня, женщина-матюгальник?

— П-приехала…

Первую половину стометрового пути до Аниной машины я её почти тащил — у госпожи психолога подгибались колени. Вторую половину она тащила меня — кажется, эта хрень с коленями оказалась заразной. Всё-таки нервы меня подвели в конце концов. Не закалённые они у меня ещё. Вот, ещё и руки дрожат.

— Тихо, тихо, — шептала Аня. — Всё хорошо. Покажешь, где живёшь?

— Да тут пешком два шага…

— Поехали, говорю!

Мы поехали. Я даже не понял, что за машина была. Сидел себе на переднем сиденье, вцепившись в колени руками, и смотрел в пустоту перед собой. Откуда-то из ниоткуда доносился голос Ани:

— Здесь? Семён, сюда?

— Здесь, да, — пробормотал я и выбрался наружу.

Всё как в тумане. Пустой двор, дверь, третий этаж… Кажется, Аня отобрала у меня ключи и сама отперла дверь. Попыталась сходу меня уложить, но я её отпихнул. Постепенно самообладание возвращалось.

— Чаю вскипяти, — велел я, ткнув пальцем в сторону кухни. — Завари покрепче. Там… В шкафчике…

— А ты?

— Я — в душ. Хочешь со мной?

— Семён, блин, у тебя что, на автопилоте похабщина уже лезет?

— Нет, я просто… Просто должен, ну… соответствовать, понимаешь?

— Иди уже. Осторожней там.

Одежда, в которой я был, наполняла меня отвращением. Я содрал её с себя, швырнул в корзину с грязным бельём и забрался в ванну. Врубил сначала ледяную воду, чтобы прийти в себя. Быстро понял, что идея дурацкая. В Красноярске холодная вода — это было одно, в Бору, года этак до 2010-го — совсем другое. Из душа на меня лился жидкий лёд. Пришлось компенсировать практически горячей водой.

Про Аню я вообще забыл и выперся из ванны в чём мать родила. Даже не сразу отдал себе отчёт, что это за сдавленный писк донёсся из кухни, а когда сообразил — только рукой махнул. В комнате нашёл трусы, натянул какие-то штаны, футболку. Вышел в кухню.

— Сорри. — Упал за стол, уставился в чашку. — Что-то мне как-то муторно.

Душ не слишком помог. В голове по-прежнему был туман, в висках стучало.

— Ты не пострадал? — Аня положила руку мне на ладонь. Я залип смотреть на её руку и, кажется, просидел так довольно долго, потому что Аня начала меня тормошить.

— А? — дёрнулся я. — Да нормально, нормально… Не знаю, правда, что дальше будет. Может, что-то будет. А может, ничего не будет…

— Господи, Семён, ты знаешь, как я испугалась! Да там же… Там же уголовники какие-то были!

— А вы кого ждали? Пионеров-героев?

— Я… Я не думала, что так…

— Добро пожаловать в реальный мир, детка.

Я, наконец, глотнул чаю, но больше расплескал и грязно выругался.

Блин… Что со мной за фигня, а? Да, меня чуть не убили, или чуть не изувечили. Ну и что? Раз я уже с собой покончил, второй раз — чуть не покончил. Почему же теперь так колбасит?! Хотелось самому себе врезать, наорать на себя. Но я понимал, насколько глупо это всё будет и насколько бессмысленно.

— Так. — Аня отодвинула от меня чашку. — У тебя спиртное есть?

— Там, в шкафчике, медицинский спирт, — пробормотал я.

— Ничего себе…

— Мама — медик. Есть свои плюшки…

Аня полезла в верхний ящик, долго там копалась, потом вытащила прозрачную бутылку, плотно законопаченную чёрной резиновой пробкой с куском полиэтилена. Открыла, понюхала, скривилась и плеснула в чашку.

— Давай, — сказала она. — Поможет.

— Знаю, — вздохнул я. — Блин, медицинский спирт я, кажется, лет пятнадцать не пил…

Я залпом прикончил психологически модифицированный чай. Он обжёг горло и все потроха. Я закашлялся, на глазах навернулись слёзы.

— Блин, дура, закусить же надо… — Аня дёрнулась к холодильнику, я остановил её.

— Не надо. Закусь — для слабаков. Слушай, я пойду прилягу… Там…

Туман сгущался. Аня тянула меня в спальню, но я вывернулся и прошёл в зал, на своё законное место. Помню, что рухнул на диван… Дальше ничего не помню.

* * *

В этот раз у меня так и не было уверенности, вижу ли я сон, или на самом деле опять очутился там. В этом потустороннем бассейне.

— Ох, Сёма… — Дядя Петя не плавал. Он лежал в шезлонге и загорал под солнечными лучами, которые невесть откуда брались в этом помещении без окон.

— Чё такое опять? — спросил я. — Решили, что я слишком много лажаю, и меня надо переоформить в ад?

— Какой те, на хер, ад? — изумился дядя Петя. — Сплюнь три раза! Пожалей Люцифера, Сёма, живи не греши. Он, конечно, та ещё паскуда, но такого пассажира и врагу не пожелаешь.

Я виновато молчал. Разглядывал свои взрослые руки. Думал, скучаю я по ним, или же нет… Быстро я привык быть двенадцатилетним.

— Как ты там, осваиваешься? — участливо спросил дядя Петя.

— Да вроде, — вздохнул я. — Некоторые трудности, конечно, есть…

— Мне-то не рассказывай. Я всё вижу. Вот зачем ты в бассейн-то нассал, зараза такая? Злой ты, Сёма.

— Сам не знаю, дядь Петя… У меня такие лютые внутренние конфликты…

— А ты б чаще о других думал, а то — о себе, о себе…

— Я, вообще-то, ради других как раз и на стрелку пошёл. Мне оно не надо было.

Дядя Петя как-то мерзко посмеялся — мол, ну да, ну да. Потом наклонился вперёд и внимательно посмотрел мне в глаза.

— А скажи как на духу, Сёма. По жене — скучаешь?

Я задумался. Вопрос… Руки сами собой за сигаретой полезли. Дядя Петя, само собой, протянул лапу. Я поделился. Не жалко — сигареты-то бесконечные.

— Знаешь, по Юнгу, в твоём случае поссать в бассейн — это попытка восстановить утраченную связь с бессознательным. Нелепая и обречённая на неудачу.

Вздрогнув, я вытаращился на дядю Петю.

— Что?

— Что?

— Чего ты только что выдал?

— Да я вообще молчал, Сёма. За жену, спрашиваю, тоскуешь хоть немного?

— Немного — да, есть такое, — признал я. — Ну а как? Сколько вместе прожили. Я вообще-то привязчивый.

— Она тоже тоскует…

Я встал. Запулил наполовину скуренную сигарету в бассейн, видимо, пытаясь разорвать хрупкую связь с бессознательным, по Юнгу.

— Ты мне это нахрена говоришь? Чтоб я пожалел? Чтоб сказал, что раскаиваюсь? Да ни хрена. Мёртвых всем жалко. Это на живых всем насрать.

— Да чего ты ерепенишься-то? — повысил голос дядя Петя. — Я ж тебе просто говорю!

— Попробуй просто не говорить, — посоветовал я.

Я долго ходил взад-вперёд. Дядя Петя, посасывая сигарету, следил за мной сквозь светлый дым. Наконец, я остановился перед шезлонгом.

— Можешь ей передать от меня пару слов? Ну, так же, во сне?

Дядя Петя пожал плечами. Вот жук, блин…

— Может, и передам.

Я закатил глаза:

— Ладно. Чего хочешь? Дар свой забрать? Забирай. Он и так мне не пригождается. Я там уже столько наворотил, что вспоминать смысла нет, всё уже переигралось.

— Не, ты дар оставь. Он тебе ещё сгодится. А пообещай-ка мне одну вещь.

— Ну? — развёл я руками.

— Пообещай, что ту х**ню, которую в тетрадке записал, сожжёшь и забудешь.

Вот это было внезапно. Чего угодно ожидал — не такого.

— Почему?

— Да потому, что говно, Сём. Ты ж писатель. Ты ж проводник божественного в мир. Зачем тебе в таком говне мараться?

— Бабло, — назвал я причину.

— За бабло можешь и получше. Ты не спеши, Сём. Подумай. Оно само придёт, когда время настанет.

Блин. Вот все такие умные, как до советов писателям дело доходит. Аж так рука и тянется в ЧС умника кинуть. Только вот нет тут никакого ЧС. А что самое скверное — сердцем и умом я понимал, что прав мерзавец. Сляпал наскоро какую-то фигню. Съесть-то, может, и съедят, а мне-то самому как будет? Писать вот эту хрень с закрытыми глазами и шёпотом матерясь, а потом — автором считаться. А Катя? Да она со мной на одном поле спать не ляжет, когда поймёт, что я за дрянь пишу.

— Обещаю, — буркнул я.

— То-то же. А передать чего?

Я вздохнул и, посмотрев в сторону бессознательного бассейна, продиктовал:

— Передай, что я её ни в чём не виню. Скажи, что я счастлив. И чтобы она жила дальше.

Грустно посмотрел на меня дядя Петя. Улыбнулся как-то криво, кивнул, и сон закончился. Обратился в непроницаемо-чёрное ничто, в котором я и обрёл вожделенное, но краткосрочное забвение.

28

Разбудил меня «динь-дон» дверного звонка. Сквозь сон я подумал: и кого там принесло? Кто до такой степени оборзел, чтобы ранним утром звонить в мою дверь? И вообще, откуда у меня звонок? Надо отключить эту дрянь. Вот как уйдёт этот диньдон — так сразу и отключу к чёртовой матери.

С такими умиротворёнными мыслями я повернулся на другой бок, обнял жену и погрузился было в сон, но звонок повторился. Да ещё несколько раз, с раздражением. Сука, сейчас я кого-то убью!

Злость меня разбудила. Я, морщась от боли в левой руке, приподнялся и… Волосы зашевелились на голове, дыхание спёрло.

— Ты что тут делаешь? — просипел я, утратив контроль над голосом.

Мгновенно всё вернулось на круги своя. Мне двенадцать. В дверь звонит мама, которая пришла с суток. А рядом со мной, разумеется, никакой жены нет. Это Аня! Звонок её вообще не потревожил, а моё сдавленное сипение сработало, как электрошокер.

Она подскочила, села, уставилась на меня — растрёпанная, ошарашенная. Одетая… Слава богу. Получается, мы вчера ночью просто упали на диван и уснули.

Звонок задребезжал, выражая крайнюю степень нетерпения. Аня побледнела, схватилась за голову.

— Ой… Я уснула! — зашептала она. — Что же теперь…

— Дура! — простонал я. — Пошли!

Я перепрыгнул через неё, схватил за руку, поволок за собой. Аня подчинялась безропотно. Позволила затащить себя в спальню.

— Лезь! — показал я вниз.

Аня упала на пол и ловко переместилась под мамину кровать. Я выбежал в прихожую под непрерывающийся звонковый концерт. Кроссовки — есть, куртка — вот… Я сунул всё это под кровать, почувствовал, что Аня приняла подачу и рванул к двери. Блин, в кухне — спирт, чёрте что… В ванне бутылки! Я ведь и душ принимал, среди них стоя. А, ничего уже не успеть. Психологиню бы свою утаить от материнского ока.

Я открыл дверь.

— Ну наконец-то! — устало сказала мама, переступив порог. — Я уж думала, бегать пошёл.

— Да не, — зевнул я, демонстрируя сонливость, которой не было. — Спал.

— Одетый, что ли?

— Ну… Телек смотрел допоздна, уснул…

Мама покачала головой. Я забрал у неё рабочую сумку, прошёл в кухню. Сердце просто вдребезги разносило грудную клетку.

На столе было пусто и чисто. Аня — храни её Христос — всё убрала и даже кружку помыла. Все следы замела, умничка моя, одну только мелочь упустила…

— Семён, это что за бутылки? — крикнула мама из ванной комнаты.

— Насобирал вчера! Сдам сегодня…

— Зачем?

Ну что за вопрос, блин, а?

— Денег надо.

— На что?

— В смысле, «на что»? — искренне изумился я. — Это… Это ж деньги. Чтобы были. Я сейчас уберу, подожди!

— Да не надо, потом.

Мама закрылась в ванной. Переодеваться будет. Я помнил, что это — минут на пять точно. Успеем.

Зашумела вода. Я на цыпочках вбежал в спальню, опустился на колени и заглянул под мамину кровать.

— Бегом! — прошипел я в перепуганное лицо Ани.

Она мигом всё сообразила. Бесшумно выскользнула из-под кровати, помчалась к двери, прижимая к груди куртку и кроссовки. Я отпер дверь, стараясь, чтобы замок не щёлкнул.

— Меня подожди, — шепнул я, выпуская Аню в подъезд.

Услышала она меня? Ладно, посмотрим…

Я наконец-то смог перевести дыхание. Прошёл в кухню, открыл кран и поплескал в лицо холодной водой. Скула болела, рёбра болели, ободранные руки болели. Надеюсь, я хоть куртку запасную не порвал… Она и так стрёмненькая да старенькая.

Медленно, с опаской, будто герой фильма ужасов, спускающийся в тёмный подвал, я погрузился в воспоминания о вчерашней стрелке. Пожалуй, если посмотреть непредвзято, то прошло всё хорошо. Рыбин, кажется, месседж получил и даже сделал правильные выводы. Впрочем, это надо будет уточнить. А вот Цыган… Блин… Нет, вряд ли, конечно, Цыган будет за мной охотиться. Я для него — слишком мелкая сошка. Скорее забудет. Но если будет — тогда будем думать новый план. Который, наверное, приведёт меня к контрам с Французом. На этом этапе меня могут уже и убить.

Я достал из тумбочки термос, набодяжил омерзительного «Монтеррея» с сахаром и сгущёнкой. Как раз вышла мама.

— Чего это? — нахмурилась она на термос.

— Да ехать пора… Аня вчера звонила — говорит, сегодня надо с утра встретиться.

— Какая Аня?

Я мысленно обматерил себя страшными словами.

— Какая Аня? Я говорю: «она». Психолог.

— А-а-а… А мне она ничего не сказала.

— Ну, забыла, наверное.

Мама вздохнула. Она после смены обычно спала. А тут — ехать…

— Да ложись ты, — небрежно сказал я. — Сам съезжу.

Спорили минут пять. Но мама действительно устала, а я вёл себя по-взрослому и по-ответственному. В результате мне было выдано аж целых сто рублей. Офигеть, богатство! Отказываться я не стал.

Аня, всё такая же растрёпанная, бегала перед своей машиной, бренча ключами. Я наконец-то рассмотрел «анямобиль». И заржал в голос. Это была красная «девятка».

— Слушай, да ты брутальная! — воскликнул я. — Серьёзно твоя?

— Моя, — рассеянно сказала Аня. — Как… Как там мама? Ничего не заметила?

— А что она могла заметить?

Аня вдруг оттянула ворот куртки и понюхала себя. Я, заинтересовавшись, приблизился, привстал на цыпочки. Аня позволила мне понюхать её. Исчезающе пахло духами.

— Эм… — задумался я. — Мама, конечно, не в зале спит обычно…

— Господи! — застонала Аня. — Я чувствую себя такой дурой! Голова ещё раскалывается…

— Ладно тебе! — Я всучил ей термос и отобрал ключи. — Попей кофейку, попустит.

Сложно сказать, что за коллективное помешательство на нас нашло. Аня села на пассажирское сиденье и начала пить кофе, глядя перед собой круглыми глазами. Я уселся на водительское, поправил зеркало, подвинул сиденье, запустил двигатель, посмотрел температуру. Блин, ну и холодрыга… Пока-то этот драндулет прогреется. Впрочем, в движении он прогреется быстрее. Всё, хорош, поехали!

Я опустил ручник, выжал сцепление, включил первую скорость и тронулся. Н-да, это вам не «Дэу нексия», на которой я водить учился. Чуть не заглох. Но быстро приноровился, покатил по двору, вырулил на пустынную дорогу.

Аня всё так же сидела, зажав термос между ног и вцепившись руками в крышку-кружку. Время от времени она делала глоток. Я задержал взгляд на термосе… Заставил себя отвернуться. У девушки явно стресс. Может, вся жизнь переворачивается с ног на голову: провела ночь в квартире несовершеннолетнего пациента. Плюс, вчерашние дрожжи забирают. Испугалась она этих «уголовников», реально испугалась.

Утешать девушек я умел плохо. Знал только один способ, который со скрипом работал в подобных ситуациях: нести чушь. Постепенно у жертвы формируется понимание того, что в мире есть ещё юмор, и проблема — не такая уж и проблема.

— Я незадолго до самоубийства знаешь, о чём подумал? О порнухе. Ты не смотришь?

Аня покачала головой.

— Я тоже нет. Ну, так, иногда, под настроение. И знаешь, что? Меня один момент возмутил. Мужчина занимается с женщиной анальным сексом, а потом — тут же, этим же членом лезет ей… В другое отверстие. Можешь себе представить? Нет, я, конечно, понимаю, что актёров наверняка тщательно моют перед съёмками. Внутри, снаружи, может, даже с хлоркой. Но дети-то воспринимают всё это за чистую монету! Именно на основании этого бреда они будут строить свои представления о половой жизни. И что в итоге? Как минимум — неприятное разочарование, как максимум — инфекции. Мне кажется, это неправильно. Если ты создаёшь произведение искусства, то ты должен сознавать ответственность перед целевой аудиторией. И неужели создатели порнофильмов не понимают, что их смотрят дети, подростки?

Кажется, приём работал. Аня посмотрела на меня.

— Ты говоришь об ответственности порноактёров перед детьми?

— Ну да. Не только актёров. Режиссёров, сценаристов. Порнуха должна быть более приближена к реальности, понимаешь? И это не только гигиены касается, но и психологии. Сколько юных идиотов выходят в жизнь, свято веря в то, что девушки любят, когда им на лицо…

— Фу, перестань! Семён, это мерзко, и вообще — что мы делаем?! Останови немедленно машину, Господи!

Я послушно затормозил у аптеки, с включённым правым поворотником. Вот-вот свернул бы на дорогу в город. Впрочем, да, что-то я увлёкся.

— Ладно-ладно, не беспокойтесь, — перешёл я на «вы», чтобы вернуть Ане авторитет. Поставил на ручник, отстегнулся, вышел. Мы поменялись местами. Аня отключила поворотник, ткнула «аварийку» и уткнулась лицом в сложенные на руле руки.

— Какая же я дура…

— Да что вы беспокоитесь? — Я отхлебнул из крышки термоса омерзительного подобия кофе. — Никто ведь не умер.

— Я позволила тебе сесть за руль, даже не задумавшись! Мне было страшно, я растерялась и инстинктивно потянулась к кому-то, кто сильнее, мудрее, опытнее меня! Но это ведь не так, это — ты, двенадцатилетний мальчик! Почему со мной это творится?

Я сделал ещё глоток. Хороший вопрос… Правильный вопрос.

— Вам как ответить? Как мальчишка, или как взрослый?

— Никак не надо! Это риторический вопрос, я его сама себе задаю. — Она вздохнула, постепенно успокаиваясь, приподняла голову, посмотрела в зеркало заднего вида. — Похоже, я не справляюсь с этой работой…

— Эй! А ну, отставить панику! — Я толкнул её в плечо кулаком. — Ты — самый ох**нный психолог в мире! Какой-то другой психолог приехал бы меня спасать среди ночи с мегафоном и фонарём?

— В том-то и дело, что нет. Нормальный психолог позвонил бы в милицию.

— Ох уж эти нормальные. С ними от скуки сдохнешь, правда?

Аня повернула голову ко мне и слабо улыбнулась.

— Ну и что нам теперь делать?

— Поехали, — пожал я плечами. — У меня приём вообще-то. Я матери сказал, что вы перенесли на пораньше. И, кстати, у меня есть целых сто рублей. На проезде я, чувствую, сэкономлю. Гуляем?

Смех Ани бальзамом на душу пролился. Ну, слава тебе, Господи, миновал кризис.

— Ладно, убедил, мой любимый пациент. Только сперва надо домой заехать. Я должна переодеться, и… Ну…

— О чём речь? — Я пристегнул ремень. — Побывать у вас дома — это честь. А можно я буду подглядывать, как вы переодеваетесь?

— Нет! — отрезала Аня и резко тронула «девятку» с места.

«Нет» прозвучало внушительно. Мне даже стебаться расхотелось. Ненадолго, правда. На выезде из Бора я увидел ковыляющего по дороге в соседний посёлок бомжа. Того самого бомжа. Он уже успел реснуться и тащился с точно такой же сумкой, какую я у него отобрал. Может, есть какие-нибудь специализированные бомжовские магазины? Или центры выдачи? А может, это вообще суперагент замаскированный, и у него этих сумок — вагон. Шпионит тут, на правительство. Чьё-то…

— Ань, тормозни, — засуетился я.

— Что случилось?

— Нет времени объяснять, остановись вот тут, тихонько…

Я открыл окно, крутя тугую ручку. Потом взял с заднего сиденья матюгальник…

Бедный бомж увидел одиноко стоявшую у столба бутылку и как раз наклонился за ней. Весь мир в этот момент перестал для него существовать. А напрасно…

— Упал-отжался, сука! — заорал я у него за спиной и подкрепил слова завыванием милицейской сирены.

Грохот отложенных бомжом кирпичей заглушил бы трубы судного дня. Он упал, вскочил, поднял руки, вытаращился на меня. А я ржал до слёз, глядя на его злую и растерянную физиомордию.

— Бл*дь, дебил! — взревела Аня и рванула с третьей. — Ты что творишь?!

— Да ладно тебе, — швырнул я мегафон на заднее сиденье. — Просто немного шалю. Снимаю стресс.

— Господи, он ведь может записать номер машины…

— Слушай, точно… — Я сделал вид, будто вглядываюсь в зеркало заднего вида. — Жми, Аня! Аня, он достал записную книжку! О, Аня, скорее, я вижу блеск его бомжачьего «Паркера»! Аня, гони!!!

Она искренне этого не хотела, но расхохоталась, когда фигура бомжа исчезла из виду. Мы смеялись вместе, как парочка тупых школьников на премьере «Американского пирога».

— Вообще, это было очень плохо, Семён, — взяла себя в руки Аня. — Он не виноват, что жизнь заставила его выглядеть таким образом… Этот человек ничего тебе плохого не сделал.

— Ещё как сделал. Мы с ним вчера за бутылку подрались.

Аня только молча покачала головой. А мне сделалось стыдно. И правда, чего я к мужику пристал… Вчера я его уже наказал более чем достаточно за недостойное поведение. Хватит. Можно подумать, других проблем мало.

29

Жила Аня в центре, недалеко от школы, в которой работала. Я, как истинный джентльмен, помог ей занести на второй этаж мегафон и фонарь.

— Отличная штука, — сказал я, нехотя расставаясь с мегафоном. — Береги, не прохавай.

— Поучи отца… — Она запнулась и, кажется, покраснела.

— Звучит странно, с учётом обстоятельств, но ладно, — сгладил я неловкость. — Кстати, раз уж у нас так наладилось неформальное общение, предлагаю окончательно перейти на «ты».

— Ты — сиди тут и ничего не трогай! — с несерьёзной серьёзностью сказала Аня. — А я в душ.

— Окей, не вопрос. Мне раздеться? Постель расстелить?

Аня молча влепила мне подзатыльник. Тоже мне, психологиня. Вот знала бы она, что я действительно лет на шесть-семь её старше, интересно, так же бы себя вела? Я представил себе, как Аня даёт подзатыльник мне-взрослому. С такой шаловливой улыбочкой, привстав на цыпочки (я, кажется, повыше неё вырасту). Совсем другая эмоция в сцене появилась.

Всё-таки, если быть с собой кристально честным, мне нравились именно такие непринуждённо-дружеские отношения с Аней. И портить их мне не хотелось. Хорошая она. Со своими тараканами, конечно, ну а кто без них…

В ванной шумела вода. Я зевнул.

Аня жила в уютной однушке хрущёвского разлива. Большую часть единственной комнаты занимал старинный шкаф. Открыв его, я присвистнул. Это было царство Аниной одежды. Платья, кофты, зимнее пальто, плащ, на полках — джинсы, спортивная одежда. Были ещё ящички, но я их открывать не стал. Мне ж не двенадцать лет в самом деле, Господи… Нет, нет, я не буду открывать ящички. Сказал, нет. Ну вот, ну всё-всё, успокоились, двери закрыты, соблазна нет, отвернулись.

Книжного шкафа не было, зато были книги. Они стопками высились вдоль стены. Я опустился перед ними на колени и посмотрел на корешки. Аня, по ходу пьесы, была серьёзным специалистом. Книг по психологии тут было большинство, и лежали явно не для красоты. Они щетинились разноцветными закладками.

Помимо учебников, я нашёл немного классиков, пару унылых томов Кастанеды, «Волхва» Фаулза, «Эмманюэль» и «Трёх толстяков». Литературные вкусы у Ани, конечно, интересные. Мне нравятся.

Угол, начавшийся после книжек, я обошёл по широкой дуге — там стоял аквариум. Упаси Христос ещё хоть раз в это вляпаться, ни-ни! Однако я всё же отметил, что аквариум старенький, каркасный, литров на девяносто, наверное. Накрыт сверху стеклом и придавлен жутковатой гробовиной самопального светильника. Светильник не горел. Во тьме печальной, между зарослей валлиснерии, сновали, кажется, суматранские барбусы. Блин, и это всё — с одного взгляда… Нет, надо отучать себя от таких печальных мыслей. Это как в отпуске: никаких мыслей о работе!

Пожалуй, живи я в Америке, мог бы в суд на работодателя подать за изувеченную психику. Нормальные люди, наблюдая за рыбками, расслабляются, а я — наоборот, хочу схватить мачете, бежать по улице с сатанинским хохотом и убивать людей. Профессиональная деформация…

Телевизора в комнате не было, чему я только мысленно поаплодировал. Зато был компьютер на письменном столе. Монитор с выпуклым экраном… Я из интереса ткнул круглую кнопку включения. Экран засветился… Господи, кажется, эта зараза минут за десять через глаза все мозги выжжет. И как мы умудрялись за ними целые часы просиживать? Отморозки малолетние…

Увидев заставку Windows 2000, я удовлетворённо кивнул:

— Окей, дружище, я понял всё, что ты хотел мне сказать. Не продолжай. — И вдавил круглую кнопку ещё раз. Подержал, пока экран не погаснет. Говорят, так можно вывести из строя жёсткий диск… Хм, а ведь я сейчас в той эпохе, когда жёсткий диск на восемьдесят гигов — это очень-очень много, а сорок — это ну так, нормально. И оперативной памяти 512 мегабайт — потолок мечтаний. Этот компьютер — тупее моего смартфона, который вместе со мной разлетелся вдребезги, навернувшись с восьмого этажа.

Слева и справа от монитора стояли дурацкие белые колонки. Одна — активная, с кнопкой. Другая — просто. Я усмехнулся. Кто-то, помнится, пустил слушок о том, что компьютерные колонки, при всей своей неказистости, выдают звук громче и чище, чем любая совковая техника, даже круче, чем магнитофон «Маяк» с тридцативаттными колонками. И многие верили. Вот что значит — подростковая внушаемость. Санёк, однако, даже отдал кому-то свои колонки, когда комп купил. Вроде мне предлагал, но я отмахнулся. Забрать, что ли, в этот раз? Без лоха и жизнь плоха.

Компактов было всего ничего, зато аудиокассет — штук под сотню. Аня держала их в специальной подставке, которая висела на стене. Пробежавшись взглядом по корешкам, я хотел было ворваться к Ане в ванную и расцеловать её, но сдержался. Неправильно поймёт. Поэтому я просто начал вытаскивать наружу всё необходимое. За этим занятием Аня меня и застала.

— Ты что делаешь? — удивилась она.

— Граблю тебя, — объяснил я и добавил, бросив на неё взгляд через плечо: — А ты отдаёшь себе отчёт в том, что стоишь голая в одной комнате с озабоченным подростком?

— Я не голая.

— Ну да. Ты — в полотенце на голое тело. Это всё-превсё меняет. Ты, кстати, в курсе, что женщина, которая лишь намекает на свою наготу, возбуждает мужчину в десять раз сильнее, чем полностью обнажённая? Должна знать, ты ведь психолог. На этом, кстати, выстроена концепция так называемого «эротического белья». Иначе зачем женщинам тратить деньги, когда можно просто раздеться. Воображение — оно достраивает, знаешь ли. И зачастую его продукты куда привлекательнее того, что может предложить реальность.

— Что-то не заметно, чтобы ты слишком слюни распустил, — заметила Аня, расчёсывая волосы массажкой.

— Ну, я всё же взрослый человек, умею расставлять приоритеты… О, у тебя и наушники есть? Ничего такие. Возьму погонять?

— Сём, я, вообще-то, не люблю давать свои вещи…

— Я высоко ценю, когда ради меня делают исключение. Ты можешь себе представить, что это такое — быть подростком в мире, где аудиокассеты стоят десять-двенадцать рублей, а у тебя даже работы нет?

— Ну-у… Наверное, это ужасно?

— Не то слово. Пакет дашь?

— Дам, — вздохнула Аня, доставая из шкафа старенький фен. — Чтоб всё вернул!

— Отвечаю на пацана, — кивнул я, полностью удовлетворённый. И уселся на вертящийся стул.

Впрочем, полной удовлетворённостью и не пахло. Наоборот, сконцентрировав взгляд на Ане, я, впервые со своего перевоплощения, почувствовал себя мужчиной. Мужчиной, который знает, чего хочет. И это ощущение обрушилось на меня, как снег среди ясного неба. Да, снег. Нет, не гром. Не вы**ывайтесь своими познаниями во фразеологии. Снег среди ясного неба может обескуражить не хуже грома, особенно если на голову упадёт целый сугроб, да в июле.

— Знаешь, — сказал я, когда Аня закончила гудеть феном, — хреновая была идея.

— А?

— С моим сюда приходом.

— Что такое?

— То, что я теперь смотрю на тебя, как на сексуальный объект.

Аня удивлённо захлопала глазами.

— Прости, а разве ты раньше не…

— Не, — мотнул я головой. — Раньше я больше стебался. А теперь… Мы вместе пережили опасное приключение, потом ты провела ночь у меня дома, я спрятал тебя от мамы, и вот теперь мы тут, а ты — в одном полотенце. Шутка перестаёт быть шуткой, и я не знаю, как нам через это перешагнуть. Боюсь, что никак. Это один из тех моментов, после которых нужно либо вместе сделать шаг вперёд, либо разбежаться.

Я говорил будто бы беспечно, но, слушая себя, сам понимал, что прав. Что-то поломалось в этот момент, и Аня, которая до сих пор была мне другом и психологом (что уже само по себе дурное сочетание), превратилась в Аню, которую хочется избавить от полотенца, поцеловать, положить на кровать…

Аня тоже почувствовала, что я серьёзен, и озадачилась. Присела на край кровати. Н-да уж, умница, привнесла ещё одну ассоциацию полезную.

— Пожалуй, я действительно была неправа, — сказала она.

— Ты и сейчас неправа, — хмыкнул я, покручиваясь на стуле.

— Просто я привыкла относиться к тебе как к действительно взрослому человеку…

— Ань, скажи честно, у тебя правда до такой степени скудный опыт общения с противоположным полом?

Когда она с ног до головы залилась алой краской и промолчала, я закрыл глаза, мысленно сосчитал до десяти и сказал:

— Да будь я хоть негр преклонных годов — это на всех работает одинаково, бестолочь. Нельзя просто так взять и показаться на глаза парню, который к тебе хорошо относится, в одном полотенце.

— Да это чушь! — возмутилась она. — А если бы мы встретились на пляже?!

— Пляж — это другое, — покачал я головой.

— Чем же?

— Всем, Аня. Всем. На пляже все валяются в одних трусах, это нормально. На пляже парень и девушка могут стоять и спокойно разговаривать, и это ничего не означает. Но попробуй мысленно переместить их в пустую квартиру — и всё. Простого разговора уже не получится.

Маразматическим образом она вновь увидела во мне старшего и смотрела… Пожалуй, смотрела с испугом и мольбой.

— И что теперь будет? — прошептала она.

— Да ничего, — пожал я плечами. — Просто теперь всё станет по-другому. С тобой я не смогу быть полностью откровенным, я буду стараться кем-то казаться для тебя. А вот с Катей — наоборот. Она знает, кто я на самом деле. Она мне поверила. И эти оковы пали. Одна беда — ты разбудила во мне зверя. И будь мне на самом деле двенадцать лет, я бы наверняка перенёс это на Катю, и ни к чему хорошему это бы нас не привело. Впрочем, я тебя не виню. Половое созревание — оно даёт о себе знать рано или поздно, вне зависимости от того, сидит ли рядом Аня в полотенце.

— И как ты хочешь с этим справляться? — Что-то психологическое наконец проскользнуло в голосе Ани.

— Ну, знаешь… Есть способы. В конце концов, у меня есть сексуальный опыт, так что для меня в этом нет столь волнующей тайны. Просто потребность организма, которую можно игнорировать, либо удовлетворять. Подручными способами, так сказать.

В этот момент она, кажется, действительно почувствовала себя голой. Не каждый день услышишь от парня столь откровеное признание в том, что он собирается на тебя д**чить.

— Давай, одевайся, — вздохнул я. — Поехали.

— Куда? — дёрнулась Аня.

— На кудыкину гору, и там — что-то про помидоры. В школу, блин, куда ещё! У нас приём, как-никак. Ещё целых четыре осталось. А потом ты мне справку выдашь.

Аня молча встала, подошла к шкафу, открыла один из тех самых ящичков… Я отвернулся, посмотрел в чёрный монитор. Монитор отражал Аню у шкафа. Я закрыл глаза…

— Семён…

— Что?

— Это крайне идиотский вопрос с моей стороны, но… Кто ты такой? Правда?

— Это крайне идиотский ответ, но я — Семён Ковалёв. Покончивший с собой в тридцать один год и получивший за каким-то хреном второй шанс слепить из своей говножизни что-то более-менее приличное. Однако, вопреки массовому заблуждению, из говна можно слепить только говно. И даже если смешать один килограмм говна и один килограмм варенья — получится два килограмма говна.

Этот шорох — как будто полотенце упало на пол? И два еле слышных шага — ровно столько отделяло меня от неё. Лёгкое дыхание на щеке. Две горячих ладошки у меня на плечах.

— Посмотри на меня, — шепчет она. — Повернись. Я перед тобой виновата и хочу постараться исправить…

Я повернулся и открыл глаза. Комната была пуста и, разумеется, никакого полотенца на полу. Я глубоко вдохнул и выдохнул, опустил взгляд на свои джинсы… Блин. Ситуация-то серьёзная. В таком виде я с Аней в школу не войду — меня охранник пристрелит. А ещё до того — джинсы порвутся. И вот тогда точно пристрелят. Никто его не обвинит, это будет явная самооборона.

— Ань, — крикнул я, — ты скоро ванну освободишь?

— Сейчас! — донёсся приглушённый дверью крик. — А тебе надолго? Мы просто опаздываем уже…

— Не, вообще не долго. Секунд десять максимум. И с тебя пото́м пачка сигарет. Только хороших. И зажигалка.

30

Усевшись напротив Ани в кабинете, ставшем уже практически родным, я тщательно прокашлялся и попробовал напеть чуть более низким голосом, чем был отпущен мне судьбой в этом возрасте. Просто слышать, как «Сектор газа» исполняется в таком дитячьем тембре, несколько дико, что ли…

— Но кто сказал, что мертвецы не видят сны — это сказки,

Кто сказал, что они не бывают грустны — это ложь.

Кто сказал, что они не мечтают о половой ласке

Ты сам убедишься в этом, когда…

— Хватит! — Аня стукнула кулаком по столу. Потом разжала кулак и вернула ладонь на прежнее место — на свою многострадальную голову. Так она и сидела, обхватив голову обеими руками, демонстрируя полнейшее отчаяние.

— Что значит, «хватит»? — возмутился я. — Это что за новые веяния в психоаналитике? Ты проецируешь на меня свои головняки! Это непрофессионально. Любое внешнее проявление внутренней жизни с моей стороны должно входить в сферу твоих интересов, так что заткнись и анализируй. Так, чего бы мне ещё спеть…

— Семён. — Аня опустила руки и с мольбой посмотрела на меня. — Пожалуйста, не надо петь.

— Так у Семёна сформировался комплекс, и он навсегда распрощался с мечтой выйти на сцену. А когда ему исполнился тридцать один год, он пьяным вышел на балкон, посмотрел напоследок в безразличные глаза нашего мира и…

— Б**дь, — прошептала Аня. — Мне самой уже нужен психолог. Или уже даже не психолог.

Нет, я не полный придурок, хотя стараюсь. Какое-то чутьё у меня всё же есть. Например, после третьего пинка я обычно понимаю, что стебаться — хватит. Ключевое слово — «обычно». Бывают ситуации, перенасыщенные контекстом и подтекстами до такой степени, что удержаться от четвёртого выпада просто невозможно. Это не нужно мёртвым, это нужно живым! Нет… На самом деле это никому не нужно, даже мне, я ведь знаю, что никто даже не улыбнётся этой дурацкой шутке. Просто… Ну, не знаю… Есть такое странное чувство, что моя жалкая жизнь — не просто сферическое говно в вакууме, а нечто вроде той самой книги, которую графоманы пишут в своей тетрадке. Если кто-то её пишет — может, кто-нибудь и читает? Кто-нибудь, кого здесь и сейчас нет, и он не так близко переживает всю эту ситуацию. Может, он и улыбнётся, как знать…

— Ты просто сексуально не удовлетворена, в отличие от меня, потому и бесишься. Если хочешь, я могу постоять за дверью минут десять.

Ну да, предсказуемо — унылый взгляд в ответ. Жаль, что в людях так мало чувства юмора содержится. Иногда мне кажется, что самоирония во всём мире свойственна только мне. Остальные настолько зубодробительно серьёзны в отношении себя, что кажется, будто они играют главную роль в древнегреческой трагедии. Ну испытываешь ты странные, непонятные чувства к сопляку в два раза моложе тебя — ну посмейся ты над этим, что ли… А с другой стороны, кто я такой, чтобы учить жизни? Я, вон, досамоиронизировался до прыжка с балкона. Впрочем, слов нет — прыжок тоже вышел весьма ироничным. И последствия…

— Ладно, Ань… — Я вздохнул и сделал серьёзное лицо. — Постараюсь остановиться. Только ради тебя. Но ты должна понимать — как психолог — что это всё равно как дёрнуть ручник в большегрузе, который летит с горки на скорости сотни полторы.

Она меня, по ходу, вообще не слушала. Заговорила, будто обращаясь сама к себе:

— Ты настолько уверен в себе, что это порой кажется противоестественным. Ты просто берёшь и подчиняешь себе обстоятельства. Может, тебе самому так не кажется, но со стороны видно: ты просто сам создаёшь свою жизнь, пока все, кто тебя окружают, разевают рты от удивления. Ты делаешь только то, что тебе хочется. Ты ставишь цели — и достигаешь их. Ты не вовлекаешься ни в одно из своих состояний, ты их отстранённо наблюдаешь и анализируешь. У тебя, может, и есть комплексы, но они явно за пределами психики двенадцатилетнего мальчишки твоей социальной среды. Ты говоришь со мной о порнографии, ты спокойно признаёшься мне в своих, скажем так, чувствах, и тут же требуешь, чтобы я купила тебе сигарет. И, идя по улице, ты даже не думаешь скрывать, что ты куришь. Не пытаешься притвориться, будто мы не вместе, не пытаешься, наоборот, приобнять меня, чтобы произвести впечатление на окружающих. Ты — центр вселенной, мир вертится вокруг тебя. И при всём при этом я ни разу не заметила, чтобы с твоей психикой что-то было не так. Ты… Ты действительно как будто попал сюда откуда-то извне, и всё происходящее для тебя — игра. Может, даже не особо увлекательная, просто ты умеешь в неё играть и приучил себя получать удовольствие. И единственное объяснение, которое ты мне даёшь, полностью с этим впечатлением соотносится. Ты — либо полный псих, гениальный настолько, чтобы запудрить мозги миллиону психиатров, либо говоришь правду.

Вау. Вот это сдвиг, вот это прорыв. Мне аж захотелось ещё одну сижку выкурить. Аня мне хорошие купила — Winston. Да, даже слишком хорошие. Пожалуй, буду экономить. А вообще ведь бросать же хотел…

Но если серьёзно — она меня поразила в самое сердце. Слушал — как будто про героя какого-то. Неужели я правда такое впечатление произвожу? Хм… Странно. Вроде ничего особенного не сделал. Косячу себе да косячу потихоньку.

— Вот что я тебе скажу, Аня. — Я подался вперёд и серьёзно посмотрел ей в глаза. — Уже довольно скоро выйдет Windows XP. Ставь смело. Накатывай сервис-паки. Но не обновляйся на «Висту»! Слышишь? Держись до последнего. Сражайся. Ищи нестандартные пути решения. Они будут говорить тебе: «Виста»! Будут говорить: «Семёрка!». Эти психи будут даже говорить: «Восьмёрка!» — в которой даже, мать его, «Пуска» не будет! Не верь им, Аня. После экспихи не будет ничего, кроме бездны кромешного ада. Апогеем станет десятая версия. В аду — десять кругов. Постарайся не рухнуть на самый нижний, где тебя будет ждать сам дьявол, по пояс вмёрзший в ледяную глыбу. Это неизбежно, весь мир рано или поздно скатится в его лапы. Но не нужно бежать туда впереди всех. Тебе не победить дьявола. Не этого дьявола. Не в этой жизни…

— Пожалуйста! — Аня практически вскрикнула, и я осекся. — Ты можешь быть серьёзным? Может быть, я и правда кажусь тебе смешной, молодой, с ветром в голове. Но разве нельзя подарить мне хотя бы пять минут серьёзного разговора? Разве я этого хоть чуть-чуть не заслужила? Снизойди до меня со своего хренова Олимпа. Я — простая, смертная, я не умирала и не перерождалась. Я не готова шутить с такими вещами.

Вот теперь… Теперь, когда у неё задрожал голос, я заставил себя заткнуться и перезагрузиться. Не всегда полезно быть центром вселенной. Иногда надо дать другому человеку почувствовать себя таким.

— Чего ты хочешь? — спросил я, честно и прямо глядя ей в глаза.

— Я?! — Она сперва крикнула, потом, кажется, осознала, что я не стебусь, и озадачилась. — Я… Чего я хочу?.. Правды!

— Я сказал тебе правду, Ань. Ну не виноват я в том, что эта правда звучит, как самосвал с лапшой, ездящий тебе по ушам. Хочешь доказательств? Я не знаю, как их тебе предоставить. Ты можешь либо поверить мне, либо послать меня на хер. Катя — поверила. Гоша — тоже. Не знаю, почему. Может, в двенадцать-тринадцать лет как никогда важно поверить в чудо. Ведь потом даже подобие веры разнесёт в куски ядерным взрывом реальности. А я — безусловно, чудо. Хоть и херовое какое-то…

Бледная и неуверенная улыбка нашла дорогу к лицу Ани.

— А мама? — спросила она. — Ей ты не рассказывал?

— Спятила, что ли? — фыркнул я. — Во-первых, какой нормальный человек рассказывает родителям о важных переменах в своей жизни? Это запрещено кодексом Нормального Человека. Для родителей существует ограниченный набор фраз, типа «файн, сенкс» и «хау ду ю ду», пускать их глубже — опасно для жизни. И твоей — и их. А во-вторых, допустим, я ей расскажу. И она мне поверила. И как дальше? У мамы не настолько гибкая психика, чтобы сказать: «А, ну, ок, пойду испеку оладушки». Нет, она, конечно, может, и испечёт оладушки, но… Но они уже будут не такими вкусными. Блин, я тебя запутал, да?

— Справляюсь. — Аня улыбнулась поувереннее. — Так тебе, ты говоришь… Сколько? Тридцать?

— Тридцать один, — уточнил я. — Преклонный возраст…

— И ты был женат.

— Технически, я до сих пор женат. Ну, если учесть, что браки заключаются на небесах, а дядя Петя мне уведомление о разводе не вручил…

— Дядя Петя?

— А… Ладно. Приготовься, сейчас будет непросто. Когда ты умрёшь — а ты умрёшь, рано или поздно, — ты попадёшь в помещение с бассейном, а в бассейне будет плавать дядя Петя. Он мужик грубоватый, но добрый. Он там, как я понимаю, на распределении. Я, правда, так толком и не понял, что у них за система. Вроде он и про Люцифера говорил, и про реинкарнацию… Хотя, знаешь, вот если подумать, то про Люцифера он говорил только этой ночью, во сне. Не уверен, что это было по-настоящему. Про реинкарнацию — точно помню, ещё — про какую-то «стандартную процедуру». Я тогда особо не вдавался, мне, признаться, насрать было. Ну, я ж с собой покончил, по идейным соображениям. Я вообще-то надеялся, что бытие исчезнет, а оно вот — дядей Петей обернулось. Меня это на тот момент больше злило, чем удивляло.

Аня вздохнула, потёрла глаза.

— Ладно… С дядей Петей мы потом разберёмся.

— Самоуверенно, — хмыкнул я.

— Да… Мне бы хотелось задать другой вопрос, касаемо твоей жены.

— Я вроде в прошлый раз всё рассказал.

— Ну… Ты рассказал, как вы познакомились, какая она была по характеру — это да. Я уже заметила, что ты — тонкий психолог. Может, куда более талантливый, чем я. Я хотела бы задать тебе несколько вопросов насчёт вашей интимной жизни.

Я похлопал глазами.

— Прости, что?

— Ты меня понял. Ты постоянно об этом говоришь. В чём проблема? Расскажи, например, какие позы вы предпочитали.

Взгляд я не отводил. Но молчал.

— Молчишь, — констатировала Аня.

— Браво, мадемуазель Юнг. Тонко подмечено.

— Почему не хочешь говорить?

— А почему ты не захотела подарить мне фотку топлесс?

— Потому что это — личное!

— А мои интимные отношения с женой, по-твоему, транслировались через онлайн-кинотеатры? Ань, ты херню какую-то несёшь, честно. Сама бы рассказала, какие позы предпочитал тот твой парень, который с мегафоном?

Аня, похоже, перешагнула некую грань, за которой её можно было смутить, или сбить с маршрута подобным вопросом.

— Как удобно, — сказала она. — О том, в чём у тебя просто не может быть никакого опыта, ты не хочешь говорить, потому что тебя сковывают приличия. Якобы.

— Встань. — Я поднялся на ноги. — Ну? Вставай, говорю.

Она встала. Я поманил её рукой. Она обошла стол.

— Ложись, — кивнул я на пол.

— Что? — Аня вытаращила глаза.

— Что слышала. Хочешь узнать про позы — узнаешь, но не я один буду себя при этом чувстовать, как дерьмо.

Был миг — она хотела отказаться. Но вдруг что-то чуть ли не яростное сверкнуло у неё в глазах, и она легла на пол.

— Были разные периоды, — сказал я, улегшись на пол рядом с ней. — Мы эволюционировали, знаешь ли. Поначалу, конечно, всё было более чем стандартно.

Я осторожно переместился и замер над Аней. Разница в росте у нас была чувствительная, но Аня, нагнув голову, всё равно умудрялась смотреть мне в глаза. Будь она в юбке, поза вышла бы крайне пикантной, но Аня на работу заявилась в джинсах. Я усмехнулся:

— Тебе придётся раздвинуть ноги. И согнуть их в коленях. Хотя, если уж ты настаиваешь на полной откровенности, то есть вариации и неочевидные подробности. Например, потом, после проникновения, ты можешь сдвинуть ноги обратно, это сделает ощущения ярче. То есть, технически это возможно. Не уверен, правда, что в столь юном теле мне хватит длины…

— Хватит! — Она столкнула меня, встала, красная, как маков цвет.

— Хорошо, что ты в меня веришь, — сказал я. — Так что, показать тебе позы стоя? Их у нас было две. Но вторую, боюсь, я точно не потяну. Не хочу называть тебя жирной, упаси боже, но я ещё маленький, и мне тебя не удержать.

— Я сказала, хватит! — Аня отвернулась к двери, сложив руки на груди. Я остался лежать. Я вообще-то человек не привередливый, пол меня более чем устраивает. А зачем сидеть, когда можно лежать? Вот то-то же…

— И как далеко ты мог бы зайти? — спросила Аня.

— Так ты мой возраст не вычислишь, — вздохнул я. — Ань, это бред. Мы ходим по кругу. Будь ты поопытней, ты, может, и смогла бы довести меня до той точки, откуда я врублю заднюю. Я могу тебе даже подсказать. Например, меня бесит, когда меня начинают соблазнять. Ну, вот прям конкретно, с томными взглядами из-под ресниц, с эротическими позами во время бесед, с намёками. Мне становится скучно, я ищу пути отхода. Но ты не умеешь так себя вести. Ты — чистая и искренняя, хоть и немного дура. Но тебе это даже идёт.

Аня повернулась и посмотрела на меня сверху вниз.

— Я не «немного» дура, — сказала она. — Много. Очень. До меня только сейчас дошло, что я не искала способа опровергнуть твои слова. Я хотела получить доказательства.

— Если хочешь, я могу хорошенько изнасиловать своё подсознание дядь-Петиным даром и рассказать тебе про падение редуцированных в древнерусском языке — мы это в универе изучали. А зарубежную литературу у меня преподавала Марианна Ивановна Воропанова, она и сейчас там работает, можешь проверить. Хорошая женщина, ей, правда, лет миллион, наверное, нам казалось, что она лично знала Гомера, Софокла… В две тысячи пятом году «Гориллаз» выпустят свой самый охренительный альбом под названием «Демон дэйз», но лично мне больше всего понравится «Зе нау-нау» восемнадцатого года. В две тысячи восьмом умрёт от остановки сердца Егор Летов. Дэцл тоже умрёт. Стивен Хокинг. Кобзон. Евдокимов. Будет возможность осуществлять видеозвонки, но большой популярности они не завоюют. Как ни странно, люди предпочли всем видам общения — буквы на экране. Экология в мире будет уничтожена практически полностью, но мы каждый год будем уверять себя, что всё не так уж плохо. Плутон перестанет быть планетой. Рак будет истреблять людей так, будто ему за это платят… А-а-а, к чёрту! — Я резко сел на полу. — Ань, я не хочу ничего доказывать. Я устал — понимаешь? Я зае**лся всю жизнь что-то доказывать глухой стене. Раз уж моя смерть никого не устраивает — так дайте мне просто пожить! Просто, блин, пожить! Не веришь — не верь, давай будем считать, что я просто долбанутый подросток. Добьём эти оставшиеся сеансы и разбежимся в разные стороны.

Аня смешалась. Она несколько раз приоткрывала рот, чтобы что-то сказать, но не могла издать ни звука. А я смотрел на неё и пытался найти в сердце хоть каплю сочувствия. Не нашёл. Непостижимым образом Аня всё-таки вытащила нас из той неловкой ситуации, связанной с сексуальным влечением. Вытащила — и затащила в другую. В ту ситуацию, где мне плевать на всё и вся, потому что я — мёртв.

В дверь постучали. Аня подпрыгнула чуть ли не до потолка.

— Занято! — огрызнулся я.

— Анна Фёдоровна? — раздался с той стороны женский голос. — Семён Ковалёв у вас? Его мама ищет по телефону.

31

Я шагал по коридорам чужой школы, как заключённый к электрическому стулу. Мама должна была спать. Она, блин, должна была восстанавливать силы после суток работы! Что бы ни заставило её бодрствовать и звонить мне — это точно не имело ничего общего с радостью. Случилась какая-то жопа.

Какая?

Мама полезла в шкафчик тяпнуть спирта и заметила, что упаковка нарушена? Бред. Алкоголизмом мать точно не страдала. Разве что я успел настолько её измучить, что теперь всё пошло наоборот… Нет, чушь. Она в перестройку выжила, одна, со мной на плечах. А это пострашнее было, чем школьные тёрки. Не та натура.

Вот самое хреновое — когда даже предположить не можешь, за что тебя казнят.

— Милостивая госпожа, — сказал я, обращаясь к идущей впереди директорше, — могу ли я обратиться к вам с деликатным вопросом?

Женщина с седыми волосами, слегка подсиненными, посмотрела на меня с изумлением.

— Это каким таким вопросом?

— Как вам показалось, у моей мамы расстроенный голос?

— Взволнованный скорее, — вздохнула она. — Что, опять набедокурил?

— Да нет, — отмахнулся я. — В моём возрасте бедокурить уже как-то неприлично. Накосячить — мог, это да. Вопрос, где конкретно…

Тут мы подошли к кабинету, и комментировать мой ответ директорша не стала. Открыла дверь, жестом предложила мне пройти к столу, на котором понуро лежала жёлтая телефонная трубка, связанная с аппаратом черным вьющимся проводом.

На уединение рассчитывать не приходилось. Директорша уселась за стол и вытаращилась на меня. Да уж. И эти люди, небось, ворчат, что у молодежи никаких приличий. Ладно, хрен с ним, нам, покойникам, по хрен такие мелочи.

— Семён у аппарата, — буркнул я в трубку.

Почему-то сразу же услышал облегчённый вздох. Не слёзы, не ругань — вздох.

— Алло? — позвал я.

— Семён? Ты живой, с тобой всё в порядке?

— Умер, в морге. А что такое-то?

— Ты почему мне не сказал, что тебя арестовали?

— Арес… чего? — Я вытаращил глаза на директоршу. — Не знаю… Наверное, пьяный был, или под наркотой, не помню такого. А за что взяли? Только не изнасилование, только не изнасилование, только…

— Да перестань ты чушь нести! — крикнула мама. — Вчера тебя арестовали, после того как избили!

Я мысленно сказал нехорошее слово. Даже не одно, а несколько, одно другого хуже. Как быстро выплёскивается дерьмо-то, а…

— Мам, да что за чушь? Никто меня не арестовывал.

— А Катя говорит, арестовали!

— Стоп. Катя? Ты что, в школу ходила?

— В какую школу?! Она сама ко мне пришла! Она и сейчас здесь, второй урок пропускает, за тебя волнуется!

Я закрыл глаза, потёр лоб свободной рукой. Картинка потихоньку сложилась.

— Дай ей трубку, — попросил я.

— Семён, скажи, что с тобой случилось?

— Мам, я объективно в девятой школе, ты выдернула меня с приёма. Утром я был дома. Живой. Что, по-твоему, со мной такого страшного случилось?

— Я не знаю, потому и спрашиваю.

— Всё нормально. Дома расскажу подробности, тут не могу, линия прослушивается. — Я подмигнул директорше, она неожиданно смутилась и, забормотав что-то, уткнулась в компьютер. Ух ты, компьютер у неё. А я и внимания не обратил. Прогрессивная кошёлка, да простит меня Иисус за грубость мысли. «Косынка», или «Паук»?.. Я наклонился вперёд, взглянул на экран. Не угадал, «Сапёр».

— После приема сразу домой, — потребовала мама. — Я спать не буду…

— Мам…

— У меня сейчас давление поднялось…

Ну, погнали наши городских…

— Ладно… Я — быстро, обещаю. Дай Катю.

И мама дала мне Катю.

— Ну и что за подставы, мать моих будущих детей? — спросил я, услышав знакомое виноватое дыхание.

— Я думала, с тобой что-то случилось, — чуть не прошептала она, должно быть, почти целуя трубку.

На заднем плане я услышал голос мамы, она говорила что-то насчёт того, что нехер передо мной оправдываться.

— За это имя девочке буду выбирать я.

— Какой девочке? — удивилась Катя.

— Нашей девочке. Если будет на тебя похожа — назову Таней, в честь Тани Гроттер. А если на меня — то Алисой. В честь Алисы Селезнёвой. А если на соседа — тогда Олегом. В назидание.

Катя несколько секунд помолчала, потом, видимо, мама отошла, и она спросила:

— А если мальчик будет?

Я улыбнулся:

— Переживём. Главное — это любовь, остальное — фигня. Мы со всем справимся! А Гоше — пиздец, так ему и передай.

Директорша выразительно откашлялась, а Катя напугалась:

— Семён, он не виноват!

— Передаю по буквам: Петя Игорь Захар Денис Емельян Цукерберг. Так и передай. Всё, кончай беспокоиться, дуй в школу, кто мне, блин, домашку таскать будет?! Один эгоизм на уме!

— Да ну тебя… — Кажется, она немного обиделась. — Я ведь правда…

— Знаю. Ты молодец. Ты — самая лучшая. Люблю тебя.

— У… угу.

— Чего «угу»? Ты меня любишь?

— Угу…

— Что, мама опять над душой стоит?

— Угу!

— Что-то я запутался. Так любишь, или стоит? Это разные…

Быстрый вдох и резко, шёпотом:

— Люблю!

И короткие гудки. Я с улыбкой положил трубку на рычаг.

— Ишь как там у тебя, — качнула головой директорша. — Не рановато?

— Не, — радостно заверил я её, — у меня уже сперма вырабатывается, представляете?

* * *

Аню я нашел в том же кабинете. Одну, в полнейшем раздрае чувств. При виде меня она так и подскочила.

— Ч-что? Что там? Из-за меня?

— Не, — отмахнулся я. — Другое. Забей. Слушай, я пойду, а? У меня там мама не спит… Всё равно с тобой сейчас каши не сваришь. Приди в себя до понедельника, а там начнем все сначала. Пока.

Я поспешил уйти. После разговора с Катей у меня опять было такое потрясающе ощущение внутренней чистоты, что даже если бы Аня танцевала обнаженной, вряд ли бы я обратил на нее особое внимание. Хотелось сохранить это чувство как можно дольше, наслаждаться им, жить в нём, купаться…

— Постой.

Я обернулся на пороге, стараясь не показать раздражения. Аня протягивала мне пакет с кассетами и наушниками. Поколебавшись, я подошёл к столу, взял пакет. Наши пальцы при этом соприкоснулись, взгляды встретились.

— Спасибо, — сказал я. — От души. За всё. Может, ты мой ангел-хранитель, как знать…

— Это просто кассеты, — пробормотала Аня, краснея и опуская взгляд.

— Глупый ангел-хранитель, — улыбнулся я. — Но это где-то даже мило.

Не успев даже задуматься, я наклонился к ней и поцеловал в щеку. И вышел из кабинета, закрыв за собой дверь.

* * *

Кататься по Назарово в начале нулевых — то ещё удовольствие. Стоишь и ждёшь. Опять ждёшь, снова ждёшь. Будь у меня мобильник, мама бы уже раз пять позвонила с вопросом, где я. Хорошо, что нет мобильника. Вообще, если разобраться, вредная вещь. Люди привыкли в любой ситуации хвататься за телефон и звонить, писать, ещё чего-то делать. Остановиться и подумать — навык редкий, исчезающий. Впрочем, это в будущем. Сейчас-то пока идиллия: никто не звонит, все думают. Только вот автобусы не ходят ни хера.

Наконец, подвалил трясущийся жёлтый выкидыш с выпученными круглыми фарами, в которых так и читалось: «Это со мной происходит? Я еду? Как такое вообще возможно?!».

Народу туда набилось примерно столько, сколько было на фестивале Вудсток. Я втиснулся последним. Это в Красноярске возможны варианты, а тут остановки две: Назарово и Бор. Это я, конечно, сильно преуменьшаю, но кто меня осудит? Ты? Или ты? А может быть, ты? Попробуй, посмеёмся. Эх, прикольно вести внутренний монолог! Сразу таким оригинальным, блистательным себя чувствуешь, аж перья расправляются. Увлекаться, правда, опасно. Снаружи посмотрят: о, а чё это он перья расправил? И как выдадут по первое число… Им-то непонятно, что ты блистающий, они думают — чмо какое-то.

Автобус трясся, старательно выдерживая скорости около тридцати километров в час.

— Куда так гонишь, шеф? — подколол я водилу. — Все там будем, не торопись, а то успеешь.

Пожилой дядька, серый лицом, в серой одежде, посмотрел на меня серыми глазами и что-то буркнул серым голосом. Серёга, наверное.

За то время, что я добирался до дома, можно было подсесть на наркотики, переспать с несовершеннолетней проституткой, вскрыть себе вены и вступить в какую-нибудь секту, досконально вызубрив их вероучение. А когда я подходил к подъезду, с губ моих само по себе сорвалось нехорошее слово.

На лавочке у подъезда сидели двое: Рыба и Вол. Так, теперь про дом вообще можно забыть. Вот ведь суки две, а! Нет чтоб до конца уроков хоть подождать, потом культурно прийти, постучаться: здрасьте, а можно Сёму, е*альник ему разбить, на два слова? Нет, блин. Свалили с занятий. Сидят. Пиво, кажется, пьют, уроды…

Я решительно надвинул на глаза капюшон, сунул руки в карманы и быстрым шагом подошёл к лавочке.

— И чё тут трёмся, а? — рыкнул на странно неподвижных и молчаливых пацанов.

Они переглянулись. Вол отвернулся и сплюнул, а Рыбин сказал:

— Чё ты разорался? Пиво будешь?

— Пиво?! — гаркнул я ещё громче.

Потом посмотрел на протянутую бутылку — с закрытой пробкой, всё по-настоящему, — подумал какую-то странную мысль и сказал уже тише:

— Пиво — буду.

32

— Слыхали про внедрение? — спросил я, сделав первый большой глоток холодного «Джоя».

Пацаны переглянулись.

— А? — выразил общее мнение Вол.

— Ща поясню. — Я отпил ещё, удивляя рецепторы необычным. — Короче, мент внедряется в ОПГ. Работа долгая, серьезная, цель: ликвидация, то есть, арест всех ключевых членов банды. В операцию вложены огромные средства, человеку с нуля создали новую биографию, его обучили правильно разговаривать, от него ждут результат. И вдруг ситуация: босс приказывает убить человека. Или загнать героин малолетке. И что делать? Отказаться и провалить операцию? По совести, наверное, так. Но есть категории выше совести. И человек, который действительно понимает своё дело, отдаёт себе отчёт в том, что если он сольётся — жертв будет больше. А значит, совесть надо засунуть куда подальше и делать дело. Что характерно, он на этом этапе неподсуден. Ему сойдут с рук убийства, наркоторговля, изнасилования — всё. Разумеется, каждый случай будет детально разобран потом, и умные дяди будут решать, неизбежно ли было то или иное зло, но вряд ли будут слишком усердствовать. Победителей не любят судить — дело неблагодарное. И вот он идёт по улице. Убийца, избежавший наказания. Человек, который не хотел убивать, но замарал руки. Человек, который лишён возможности понести наказание за свой грех. Как он с этим справится? Зная, что даже общество его не осудит. Обратится к богу? Убьёт себя?.. Я на подобную тему однажды книгу написал — говно получилось сказочное, но кушать можно.

— Ты чё, уже набухался, что ли? — сделал выводы Рыба.

— Я просто объясняю, почему я тут, с вами, пацаны. Сам себе объясняю. Забейте.

Мне нужно было это объяснение. Я физически ощущал, как дома мучается мама, но стоял тут, с бутылкой пива и двумя гопниками, которые ещё вчера хотели меня убить. Почему? Потому что иначе не было бы смысла во всём, что произошло вчера. Это политика. А когда лезешь в политику, надо быть готовым к ощущению, будто давишься говном. Не такое уж плохое ощущение, чего вы морщитесь? Некоторым даже нравится. Продлевают на второй срок.

А ещё — мне до скрежета зубовного не хотелось разговаривать с этими персонажами. Но раз уж коммуникация неизбежна, то буду говорить то, что важно и интересно мне, прекрасно понимая, что для них это — белый шум. Мне не привыкать. Моя коммуникация с миром в принципе всегда строилась по такому принципу. Тут главное дырки в разговоре заполнять хоть чем-то. В разговоре, в основном, всё на невербалке построено, на самом-то деле.

Рыбин вытащил пачку синего More. Вол протянул руку.

— Не-не-не, — помотал головой я.

— Чё? — тут же насторожился Рыба.

— Пацаны, вы — мои кенты по жизни, и всё такое, так что не надо, пожалуйста, заниматься при мне самоубийством. Я ведь при вас в окна не прыгаю. Вот! — Я достал из кармана пачку Winston.

Пацаны приободрились. «Винста» пошла. Во взглядах, метаемых на меня, появилось больше уважения. Я мысленно себе аплодировал. Браво, агент внедрения. Первые победы.

Закурили. Все втроём, от одного огонька — Рыба чиркнул спичкой. Разделённый табак — древняя магия — заключил нас в некий единый круг, ка-тет, как сказал бы Кинг. Я бы в ответ ему сказал, что сумма квадратов ка-тетов равна квадрату ги-потенузы, он бы меня не понял, да и хрен с ним.

— Я думал, ты вчера обоссышься, когда на тебя Цыган наехал, — плавно повёл разговор в нужное русло Рыбин.

— Не, я прошаренный — перед стрелой поссал.

Вол «гыкнул», Рыба был серьёзен. Он даже как будто нервничал.

— Слышь, Вол, иди покури, нам побазарить надо, — сказал он.

— Да ладно, чё ты? — обиделся Вол.

— Погуляй, я сказал.

Вол встал, бросил на меня взгляд типа «не смей спать с моим бывшим, сучка такая», и вальяжной походкой двинулся прочь.

— А чё его Волом зовут? — спросил я, когда мы с Рыбой остались один на один.

Тот удивлённо на меня посмотрел:

— Волохин же.

— А… Блин, я думал, от имени. Может, Володя.

— Какой, на х*й, Володя? Семён.

Я чуть не рухнул. Вот те раз. Ещё один Семён на крохотный посёлок. Всё-таки иногда хорошо, когда у человека есть погоняло. Постараюсь забыть этот досадный факт. Вол и Вол, нормальное имя.

Рыба поёрзал. Ему явно было неудобно переходить к основной части разговора. Я решил ему помочь. Я всегда всем помогаю. Добрый.

— Чё, значит, ножик у Цыгана подрезал?

— Е**ло завали, — буркнул Рыбин, оглядываясь. — На х*й ты его вообще достал?

— Тебе отдать хотел. Типа как Курилы Японии.

Услышав слово «Курилы», Рыба понял его по-своему и достал из пачки ещё одну сигарету. Пачка лежала на лавочке, я не возражал.

— Баран, — сказал он мне. — Просто так ножи на стрелке не достают.

Тут я с ним был полностью согласен. Баран. Кина насмотрелся, забыл, как на самом деле.

— Ладно, забей, — пожал я плечами. — Цыгану ничё не скажу.

Рыба посмотрел мне в глаза, кивнул и отвёл взгляд. С грохотом покатился по пустынному двору невидимый камень, рухнувший с Рыбьей души.

— Он сказал, типа, ты пацан нормальный, — пробубнил Рыба. — Сказал, чтоб не обижался. Его просто как перекроет, он ваще дурак. На кого угодно попрёт. Раз, слыхал, на Француза кинулся, его там вчетвером еле успокоили. Отморозок, короче.

— Ничего себе, — изобразил я вовлечённость. — Прям на самого Француза…

— Я те говорю.

— Атас…

На самом деле я, конечно, был рад, что Цыган велел мне не обижаться. Значит, хоть оттуда не последует целенаправленных действий против меня и мне подобных. Ну и с Рыбой, вот, не зря пива попили. С пользой, прямо скажем.

— А ты отчаянный, — заметил я. — У такого отморозка нож вытащить.

— Закнись на х*й, я тебе сказал! — зашипел Рыба и, посмотрев по сторонам, буркнул: — Он у него реально из кармана выпал. Ну, почти.

Ясно, ага. Дебил. У своих, тем более у таких своих, как Цыган, красть ножи — это идиотия в чистом виде. Если уж красть, так что-нибудь такое, чтобы оно тебе помогло уехать в другой город и поселиться там под выдуманным именем. То есть, деньги. Большие. А стырить нож и ходить дрожать, как бы кто не заметил — на фига? Сто пудов сначала стырил, а потом подумал. Ладно, чё я на него гоню. Сам, можно подумать, не так по жизни действую.

— Замяли, короче, — подвёл Рыба итог переговорам.

— Угу. Только перед Катькой извинишься.

— Слышь, ты не о**ел?

— Слышь, нет. Я тебя перед Гошей не заставляю извиняться. Он знал, на что шёл, когда с яйцами рождался. А за Катюху тебе Цыган правильно сказал, вообще не надо было рот разевать. Она — моя будущая жена, вообще.

Рыба фыркнул, но посмотрел с интересом.

— Чё, реально?

— Реальнее не бывает.

— Дрюкал уже?

— А вот это не твоё дело.

— Да лан, чё ты, я просто так спрашиваю.

— Просто так даже мухи не е**тся.

Рыба отвёл взгляд, добил сигарету.

— Ладно, — буркнул он.

И встал.

— Жвачки нет? — спросил я, хоть и понимал, насколько бесполезно пытаться заглушить мятной подушечкой пол-литра пива и сигарету в двух шагах от дома.

Рыбин отдал мне мятую пачку «Орбита» с налипшими крошками табака. В ней оставалось аж две подушечки.

— Ты чё ментам-то сказал? — спросил он.

Я чуть не выдал: «Каким ментам?». Потом сообразил и пожал плечами:

— Да ничё. Домой шёл, споткнулся, упал в бассейн. Ни за каких пацанов ничё не знаю.

— И чё, повелись?

— А чё им делать?

— Лохи е**ные.

— Базару нет.

Мы пожали друг другу руки. Рыбин ушёл в сторону мнущегося на углу дома Вола. Я проводил его взглядом. Ну вот, Сёма, поздравляю. Чего-то ты в жизни добился к тридцати одному году: подружился с гопотой. «Подружился», конечно, громко сказано. Хотя что-то мне подсказывает, что если я в понедельник подойду к Рыбьей кодле за школой покурить — меня очень даже примут. В говно скатиться — это довольно просто. Вылезать тяжелее.

А вот три бутылки — это хорошо. Это рупь-пятьдесят. Заберу.

И, зажевав «Орбит», я пошёл домой. Поднимаясь по ступенькам, я испытывал чувство вины за эту идиотскую задержку. Но что я мог поделать? Если дикий зверь вдруг затеял лизать тебе руки, лучше потратить время и почесать его за ушком, чем оттолкнуть и снова обрести врага.

Внедрение. ОПГ. Иногда приходится и убивать невинных… фигурально выражаясь. Надеюсь, маму я не слишком убил.

— Ты опять с бутылками? — ахнула живая мама, открыв мне дверь. — Может, хватит уже позориться?

— Протестую, это не позор! — возразил я и, стянув ногами с ног ботинки, прошёл в ванную.

— И воняет от них, — ворчала мама.

Да, отлично! Воняет — от них. Давай на этой мысли и остановимся. Прекрасная мысль! А то, что меня слегка штормит — так это от истощения. Позавтракать-то не успел. И Аня не накормила. Вот в чём разница между будущей женой и просто хорошей девушкой, которую тебе хочется: жена — кормит.

Мама, убедившись, что со мной всё в порядке, дала мне эти несколько минут в ванной. Я замочил бутылки, трижды вычистил зубы, прополоскал горло водой с зубной пастой, трижды вымыл руки, чтоб не воняли дымом. Ну, кажется, всё. Беседы о здоровом образе жизни не будет. Осталось только наврать насчёт ментов вчера вечером.

— И что же ты будешь врать, Сёма? — спросил я у зеркала.

— Без понятия, Сёма, — ответил я зеркалу. — Всё как всегда: если нет плана — импровизируй. Ты так сколько книг написал? Во-о-от!

33

Если хочешь, чтобы тебе поверили — ври. Люди охотнее поверят в ложь, чем в правду. Правда напоминает ослепительный луч света, бьющий в глаза. Она неудобна, страшна, она причиняет боль, она заставляет что-то делать. Ложь более терпима к несовершенствам человеческой натуры. Она погладит по голове, успокоит, шепнёт что-нибудь ласковое на ухо.

Закавыка в том, что ложь должна походить на правду. Ну хоть немножко, хоть самую капельку. Ложь, она… Ну, понимаете, она — как резиновая баба из секс-шопа. Ты видишь, что она резиновая, чувствуешь, что она резиновая, но ты её трахаешь и, наверное, в какой-то миг заставляешь себя поверить, что баба — живая. Вряд ли изделия в виде зелёного резинового шара с дыркой продавались бы так же хорошо. Зелёный шар с дыркой — это уже не ложь, это бред. Что? За кого вы меня принимаете?! Почему я должен трахать зелёный шар? Вы в своём уме вообще?!

Но, чувак… Ты в любом случае будешь трахать резину. Может, в шарике, за счёт экономии на дизайне, даже внутреннее покрытие более аутентично, чем в резиновой бабе. Ты врёшь сам себе. И ты счастлив. Don’t wake up, Neo. Just f*ck the matrix.

А что же такое правда? Правда — это настоящая живая девушка, которая пришла к тебе, разделась и легла в постель. И ты понимаешь, что она — живая. Что ей тоже от тебя что-то надо. Наверное, даже что-то побольше твоих двух сантиметров и рекордных тридцати секунд. Она классная, красивая, тёплая, но только ну-ка на фиг. С ложью проще. Она не напишет про тебя в твиттере, хотя бы.

Так о чём это я?.. А, да. Маме я сказал, что стрела была, но морды начать бить не успели — заорала сирена. Все ломанулись в одну сторону, а я побежал в другую. Я тупо живу в другой стороне. Туда и ломанулся. Логично? Логично. Менты, видимо, погнались за толпой, и уж кого там схватили не схватили — понятия не имею. А Гоша дебил. Нет чтоб позвонить с утра, спросить.

Добавим сюда спокойный уверенный тон — и вуаля! Мама купилась. Только посокрушалась, что сы́ночка докатился до жизни лихой — от милиции бегает. А если бы я сказал маме правду? Что мне на помощь пришла моя психологиня с фонарём и мегафоном, подвезла домой и провела со мной ночь на диване? Вот так выглядит правда. Дико и неправдоподобно.

В конечном итоге мне даже удалось загнать маму спать и закрыть дверь в комнату. Вовремя удалось. Пиво начало творить в голове страшные вещи: я понял, что вот-вот начну бесконтрольно стебаться. Уже последняя фраза — о том, что живём один раз, и в жизни надо попробовать всё, в том числе и побегать по садику от ментов — была явно лишней. Благо мама не заметила, что я не в адеквате. Видимо, успел её приучить за неделю к тому, что со мной какая-то херня творится.

— Аминь, — прошептал я и на цыпочках пробрался в зал.

Там вытащил из пакета и разложил на диване свои сокровища, отнятые у Ани. Сел над ними, скрестив ноги, и надолго залип. Задумался. Вот — музло. Практически всё, чего мне не хватало. Гараж, инди, «хоровская» Гражданская Оборона с говённым саундом… Но есть ли здесь счастье? Нет… Вместо счастья внутри какая-то пустота. Как всегда, когда выпьешь. Собственно, я готов признать, что пустота эта есть во мне всегда, от алкоголя она только явственней становится. Наверное, эта пустота и помогла мне сделать шаг с балкона. Я понимал, что ничего не теряю, просто поменяю пустоту внутреннюю на пустоту абсолютную.

Ничем не заполнить эту пустоту, просто иногда, в некоторых случаях, у тебя получается её не чувствовать. Для этого только и надо — что-то делать, с увлечением и самоотдачей. Бежать. Писать книги. Работать. Ходить на разборки с Рыбой. Прикалываться над Аней. Но однажды ты устаёшь и решаешь отдохнуть. Тогда-то пустота и раскрывается, распускается, будто ядовитый цветок внутри тебя.

— Всё — говно, — тихо сказал я кассетам. — И вы говно. И я говно… Пустое изнутри говно. А счастья — нет.

И в этот момент раздался звук. Тихий, вкрадчивый. Не стук даже — поскрёбывание. Заинтересованный, я слез с дивана, вышел в прихожую и посмотрел в глазок. Долго смотрел. Поскрёбывание повторилось, и я открыл дверь.

На пороге мялась Катя.

— Привет, — сказала она шёпотом.

Я улыбнулся. Она понимала, что мама после суток спит. Она шептала. Она едва слышно скреблась в дверь. Но она пришла.

Протянув руку через порог, я взял её за рукав и втащил внутрь Ну, так, потянул немного — она сама вошла. Я тихонько запер дверь, взял у Кати сумку, поставил на скамеечку, помог снять куртку.

— Я ненадолго, — прошептала Катя, вроде бы возражая, но уже снимала сапоги.

И вот уже вместе мы на цыпочках прошли мимо закрытой комнаты. В зале я усадил Катю на диван, а сам лёг на пол, положив на диван ноги. Катя озадаченно похлопала на меня глазами и машинально одёрнула юбку. Тут же, осознав нелепость своего жеста (я нарочно лёг под таким углом, чтоб исключить саму мысль о подглядывании), покраснела и отвела взгляд. Посмотрела на кассеты, но, видимо, ничего интересного там не нашла и снова вернулась ко мне.

— Чего ты на полу? — спросила шёпотом.

— Просто хочу смотреть на тебя снизу вверх.

— Зачем?

— В этом есть некий особый шарм. Когда любимая девушка смотрит на тебя сверху, одновременно наслаждаясь превосходством и не желая его. Я мог бы лечь на диван и положить голову тебе на колени, но я всё ещё боюсь прикасаться к тебе… так.

Грёбаное пиво, что ты делаешь, ахахах, прекрати! Если меня сейчас сорвёт и понесёт, Катя сквозь запертую дверь убежит. Во хмелю я страшен.

Но она не убегала. Она слушала и что-то там для себя понимала. Что-то своё, тринадцатилетнее, не детское и не взрослое, застывшее на границе меж двух миров. И эти мысли вновь заставили её залиться краской.

— Что? — спросил я с улыбкой. Надеясь, что улыбка выглядит чистосердечной, а не как у маньяка-убийцы.

— Ты говорил… Ну… У тебя была жена, да? — пробормотала Катя, теребя пальцами подол юбки.

— Была. — Я перестал улыбаться. — Ты хочешь узнать о ней?

Катя меня удивила. Она собралась с силами, посмотрела мне в глаза и выдохнула вопрос:

— Вы же с ней, наверное, не только целовались?

По-моему, пиво перестало действовать в этот самый миг. На меня будто ушат холодной воды выплеснули. Какого хрена? Сегодня что, всемирный день полового созревания?

— Кать… Тебе зачем это? — осторожно спросил я.

Она отвела взгляд. Я ждал.

— Я просто подумала… Ну, сегодня. Ты говорил про детей, вот я и… Подумала, что, наверное, раз ты был женат, то у вас…

— Ты боишься? — решил я выяснить всё прямо.

Её молчание сказало мне всё. Я поднял корпус, спустил ноги с дивана. Осторожно взял Катю за руку.

— Понимаю, что в фильмах все ублюдки постоянно говорят такое, но всё же… Я не сделаю тебе больно никогда. То, о чём ты говоришь… Давай просто об этом забудем. Нам есть, что дать друг другу, помимо этого.

Выражение её лица чуть-чуть изменилось, пальцы слегка сжали мою ладонь. Я почувствовал её облегчение.

— Извини, — прошептала она, пряча лицо. — Я такая дура…

— Да ну. Ты поступила умнее девяноста девяти процентов так называемых взрослых: спросила о том, что тебя беспокоит, вместо того, чтобы выдумывать какую-то чушь и потом её бояться.

Катя робко улыбнулась:

— Откуда ты знаешь, что я не выдумывала чушь?

— Но в итоге спросила же?

— Угу…

Я дёрнул Катю за руку, и она легко соскользнула на пол, ко мне. Здесь я осторожно приблизился к ней, и мы поцеловались. Это было для нас что-то новое: поцелуй сидя, без верхней одежды. И, почувствовав тот момент, когда ситуация могла сделаться опасной, я отстранился. На долю секунды в глазах Кати появилось что-то такое, чего я предпочёл бы не заметить. Тень намёка на ответ: «Да». Мелькнула и пропала, мы выжили и остались чистыми в этот раз.

— Мне пора, — вздохнула Катя. — И так влетит…

Эта фраза расставила всё по местам окончательно. Я чётко понял, что говорю с ребёнком. С ребёнком, которому… влетит.

— Увидимся на выходных? — спросил я.

— Не знаю…

— Отец лютует?

— Угу…

— Я помню, что обещал поговорить с ним. Просто пока не могу придумать, что сказать, чтобы это прозвучало убедительно от… от меня. Ну, то есть, будь я лет на десять постарше, я бы мог взять бутылку коньяка, прийти к нему, и всё такое. А так… Но я придумаю, обещаю.

Наградой за этот невразумительный лепет мне послужила улыбка.

Я проводил Катю. Внимательно смотрел, как она застёгивает сапоги. Подал ей куртку и помог надеть. Потом было прощание на пороге. И — закрытая дверь. Прижавшись к ней лбом, я перевёл дыхание.

Вот и ещё что-то случилось в твоей жизни. Ещё какой-то странный шаг. Я как будто действительно иду куда-то. Шатаясь, зигзагами, но, несомненно, вперёд. В какой-то одному дяде Пете известный перёд.

— Я тебя не потеряю, — сказал я шёпотом. — Ни за что. Конец операции: «Рыбин и рыбные субпродукты». Начало операции: «Катин мудак-отец». Не убивать. Завоевать доверие. Общение с людьми, обаяние — твои самые сильные стороны, Семён, ты справишься! Ха-ха, шучу, ты в жопе, поздравляю.

34

Дверные звонки бывают разные. Бывают, как у нас дома: «динь-дон». Если жать такой долго, не отпуская, то получится надсадный «ди-и-и-и-и — и-и-н-н-н-н-н-н-н-н-н-н-н-н-н-н-н…» — и только когда отпустишь кнопку, послышится «ь-дон». При этом такое впечатление, будто там действительно что-то напрягается, перегревается и вот-вот сгорит к чёртовой матери. А вот у Гоши — другое дело. У него птичка щебечет. Держишь, держишь себя, а она щебечет и щебечет. Красота — заслушаешься. Некий релакс в этом есть. Идея для тех, у кого нет кассет с расслабляющей музыкой: ходить по подъездам, звонить в двери и не убегать. Потому что если убегаешь — такой себе релакс получается.

Но вот щёлкнул замок, и я нехотя убрал палец с кнопки. Дверь открылась, передо мной оказался лысеющий мужчина в светло-зелёных шортах до колен и в майке, растянутой выпирающим пузом.

— Здравствуйте, — меланхолично сказал я. — Вам кого?

Шутка пролетела мимо. Люди редко воспринимают неожиданные фразы. Наверное, в мозгу какой-то фильтр включается.

— Здорово, — поприветствовал меня отец Гоши. — Ну ты звонить — как к себе домой. Заходи, сейчас Гошку позову.

— Да это не надо, — сказал я, переступив порог. — Я, собственно, к вам.

— Ко мне?

— Да. Давайте поиграем в игру. — Я запер за собой дверь и посмотрел в удивлённые глаза Гошиного отца. — Представьте, что у вас вместо сына — дочь. Миленькая такая, хорошая. Умница, учится на четыре и пять. Воспитанная и пахнет приятно, а не как этот… Впрочем, не будем о грустном. Ну вот, значит, у вас дочь. И вот я к вам прихожу и говорю: «Здравствуйте! А можно Глафира со мной погулять сходит?».

Последовала немая сцена. Бедный мужик медленно соображал, чего мне от него надо. А я спокойно ждал и ненавидел свою жизнь. Обе.

Казалось бы, радоваться надо. Вон как удачно с Рыбиным всё разрулил. А с другой стороны, разрулил то, что сам и наворотил. Остался при нулях. Как всегда…

— Ты, надеюсь, к Палычу с таким вопросом не заходил? — высказался, наконец, Гошин папа.

— К какому Палычу? — не понял я.

— К Константину Павловичу, Светлакову.

— Где я спалился?

— Заходи, обалдуй, — вздохнул Гошин папа и махнул рукой в сторону кухни. — Чаю попьём.

Сам он тут же прошёл туда и зашумел водой. Это обнадёживало. Я скинул ботинки, снял куртку.

— Хто там? — спросила бабушка со своего поста наблюдения за телевизором.

— Продразверстка, — буркнул я и поспешил зарулить в противоположную дверь. После того жуткого разговора с бабулей продолжения мне не хотелось.

— Ну и как оно живётся, в отчислении? — спросил Гошин папа, выставив на столик вазочку с крекерами.

— Много свободного времени, — отозвался я. — Вот, схожу с ума, как умею.

— Ну, у тебя неплохо получается, — похвалил Гошин папа. — Слыхал, ты там этого вашего уголовника застращал?

— Рыбу-то? — Я поморщился. — Миром решили. Вы это… Извините за Гошу. Ему, там, доставалось из-за меня.

— Ты это брось, Семён. — Передо мной опустилась на стол огромная белая кружка с коричневой жидкостью. — Ты его, что ли, бил?

— Нет пока, — признался я.

— Ну и вот. Ты от проблемы не спрятался. По-мужски себя повёл. Но в другой раз, если прижмёт, ты это… Взрослыми не стесняйся пользоваться. И милицией.

— Прижало, Анатолий Геннадьич, — признался я. — И я сразу к вам, как к взрослому. В милицию пока не ходил, но не исключаю и такой возможности. Ситуация серьёзная.

Ситуация казалась мне не просто серьёзной — безысходной. И хуже всего было то, что я понятия не имел, каково это — быть отцом взрослеющей девчонки. Я, собственно, не знал даже того, как вообще быть отцом. С Дашей мы всё не решались, да не решались, а потом… Ну, про потом я уже рассказывал. Плюс, сам я без отца рос. И что я могу сказать этому самому Палычу? Фантазии не хватает. А Катя, выходит, Константиновна? Интересное открытие. Екатерина Константиновна Светлакова — звучит. Но я могу всё значительно улучшить: Катерина Константиновна Ковалёва. Три «К». Мощь! Впрочем, Палыч вряд ли возьмёт этот аргумент в соображение. Вот и как мне, с таким творческим мышлением, со взрослым злым мужиком разговаривать, а?..

— Я бы отпустил, — сказал Гошин папа.

— Кого? — встрепенулся я. — Куда?

— Дочь с тобой, балда. О чём спрашивал — забыл? Да ты не радуйся. Я-то тебя знаю, ты у меня с детства на глазах. То, что ты в последнее время чудить начал — ну бывает, мало ли, возраст трудный. А Палыч-то о тебе в первый раз только и услышал, когда ты его дочь женой назвал и на пацана с кулаками кинулся.

— Дебил, — буркнул я и отхлебнул чаю. Крепкий… Хорошо после пива-то. Голову прочистить.

— Ну, есть немного, — не стал спорить Анатолий Геннадьевич. — Может, объяснишь…

— Нет, — быстро покачал я головой. — Извините, но… Нет.

— Ладно, понял. Нет так нет.

Всё равно возникла неудобная пауза. Люди не любят, когда «нет». Людям надо «да», всегда, до самого последнего предела. А потом тебя назовут тряпкой, развернутся и уйдут. Поэтому нужно некий баланс между «нет» и «да» выдерживать. Ну, или плевать на всех и чётко знать, что у тебя будет «да», а что «нет».

Спас ситуацию Гоша. Он прошоркал ногами в кухню и очень удивился, увидев за столом меня.

— О, — сказал он и посмотрел на отца с немым вопросом. — А ты чего тут?

— Да так, мимо шёл, дай, думаю, зайду.

Гоша явно нервничал. Это было ненормально: прийти в гости к отцу. Я решил ему помочь:

— Гош, ты помнишь, сколько мне лет?

— Тринадцать скорррр… — Он запнулся. Я кивнул.

Может, зря, конечно, напомнил. Поставил между нами стену. Мол, я взрослый человек, мне с папой твоим интереснее… Тем более, на самом деле это было не так. Каким-то непостижимым образом с ровесниками я чувствовал себя комфортнее, чем с этими самыми «взрослыми». Может, из нашего поколения уже не такие взрослые получались, а может, сам я так и не смог перерасти свои двенадцать лет.

— Так значит, — вновь обратился я к Гошиному отцу, — беда в том, что он меня не знает? Ну и как мне «узнаться»? Дров ему нарубить? Травы накосить? Корову подоить?

— Дров ты уже наломал, — усмехнулся Анатолий Геннадьевич. — А про корову и вовсе не заикайся, не так поймёт.

Я приуныл. Гоша подсел к столу, посмотрел на меня, на отца.

— А вы вообще о чём?

— О любви, — сказал я. — Чтоб её… А машина у Палыча есть? Я могу ему колесо пробить. А потом заклеить. На самом деле, конечно, только пробить могу. Но вдруг это чем-нибудь поможет?

Поняв, что ничего конструктивного я родить не в состоянии, Гошин папа предложил:

— Ну хочешь, я с ним поговорю?

— А вы друзья? — встрепенулся я.

— Нет. Ну, здороваемся.

— Всё равно. Я был бы вам очень, очень благодарен!

Анатолий Геннадьевич невесело улыбнулся. Я его полностью понимал. Мне бы тоже не грела душу перспектива просить незнакомого мужика за постороннего пацана, рискуя быть посланным на х*й.

Защёлкал замок, открылась входная дверь. Гоша встал, пошёл в прихожую.

— Хтой там? — привычно испугалась бабушка.

— Я это, мам, — послышался усталый женский голос.

Скоро Гошина мама вошла в кухню. Улыбнулась мне. Я улыбнулся в ответ. Она была забавная. Почему-то всю жизнь напоминала мне маму-обезьяну из советского мультика. Не красавица вот ни разу. Но человек хороший.

— Здорово, — поднял кружку в знак приветствия Анатолий Геннадьевич. — А мы тут про любовь.

— Я тоже хочу про любовь! — сходу заинтересовалась Гошина мама. — И чаю.

Спустя десять минут у меня была уже другая стратегия. Женская.

— Подари Кате цветы, — категорически заявила Ольга Петровна, мать Гоши. — Против цветов никакая женщина не устоит.

— Да она и так уже не стоит, нормально всё, — возражал я. — Дело не в этом…

— Вот почему все мужики такие остолопы? — Ольга Петровна в сердцах стукнула ладонью по столу. — Гоша! Ты уроки сделал?

Гоше места за столом не досталось, и он мялся в дверях.

— А? Я? — вздрогнул он. — Н-нет…

— Что значит, «нет»? — хором спросили мы с Анатолием Геннадьевичем. А от себя я добавил: — А списывать я у кого буду?

— Так пятница же, — сопротивлялся Гоша, не понимая, что его просто пытаются спровадить в комнату, подальше от разговора, в котором я, наверное, должен был чувствовать себя неудобно. Впрочем, поглядев на меня, Гошины родители, видимо, сошлись на мысли, что я себя нормально чувствую, и отстали от сына.

— У Кати, помимо отца, ещё и мама есть, тебе не кажется? — продолжила разворачивать мысль Ольга Петровна. — Представь, как ей будет приятно увидеть, что её дочери подарили огромный красивый букет?

Который и стоит п**дец сколько… Впрочем, почки-то две, чего уж.

— Ну и что она сделает? — скептически посмотрел на супругу Анатолий Геннадьевич.

— Толь, ты издеваешься надо мной, что ли? — возмутилась Ольга Петровна. — Да она либо мужу всю плешь выест, либо дочери верёвочную лестницу к окну приделает. Это ведь романтика!

Они заспорили. Я задумался. Что-то было в словах Ольги Петровны. Про Катину маму я совсем забыл, а ведь и правда: родителей-то двое обычно бывает. И если один представляет собой несокрушимую стену, то почему бы не зайти с другого конца?.. Шанс. Я очень люблю шансы. Они — как маленькие солнышки, озаряющие нашу убогую жизнь. И пусть в итоге солнце окажется миражом — а так оно зачастую и бывает — но хоть на какое-то время тебе станет теплее. Пока ты будешь бежать.

— Знаете, что? — оборвал я галдёж, грозящий перейти в семейную ссору. — Спасибо. Вы чудесные люди. Я изо всех сил постараюсь вырасти таким же, как вы, а не таким дерьмом, как я.

Ведь такое дерьмо, как я, просто хлопнуло бы дверью перед носом левого сопляка, пришедшего попросить о помощи, и перекрестилось.

* * *

— Страшно?

— Да ну, брось. Я — взрослый человек.

— Да все мы взрослые люди. Сигаретку?

— Дава… Эй! Ты что, ещё и куришь? — возмутился Анатолий Геннадьевич.

— Нервы. Но я в курсе, что это нехорошо.

— Тьфу на тебя, — расстроился Гошин папа. — Выдумал тоже. Смолоду травиться. Эх…

И, махнув рукой, он зашёл в подъезд Катиного дома.

Смеркалось. В моей руке дрожала сигарета.

Раздобыть шикарный букет — это дело, требующее времени. А если хоть что-то можно сделать уже сейчас — то почему бы и нет?

35

Если бы кто-нибудь сказал мне пару недель назад, что я буду стоять у подъезда, курить и ждать, чем закончится разговор постороннего мужика с отцом девушки, которую я люблю, я бы очень долго ржал. Какая, на фиг, любовь, вы о чём? Нет такого понятия. После тридцати лет есть только три базовые потребности организма: диван, жратва и сериал. Ну да, согласен, ещё из организма нужно как-то выводить переработанные отходы. Так что добавим сюда унитаз и писательство. Итого, получается, пять.

Ну ладно, хрен с ним, половой инстинкт тоже просто так с подводной лодки не выкинешь. Шесть. Но любовь — это нечто совсем другое.

— Нахрена тебе это, Сёма? — спросил я, визуально обращаясь к подъездной двери. — Цветы, прогулки под луной, всякие романтические перешёптывания. Это со стороны всё выглядит ми-ми-мишно, а когда ты сам в этом участвуешь… Когда ТЫ сам в этом участвуешь — всё совсем иначе.

И ведь он был прав, этот мудрый человек, произносящий эти гениальные слова. Ну, я, то есть. Ритуальные пляски меня всегда вводили в депрессию. Будь то похоронные процессии, свадебные церемонии, или вот эти брачные игры. Я почему с Дашей так легко сошёлся? Да потому, что у нас никаких ритуалов не было. Встретившись, мы даже не произносили слова «привет». Нас будто подхватило — и понесло каким-то идиотски-извилистым руслом стремительной реки. У нас ничего не было ритуального, мы не смотрели друг на друга влюблёнными глазами, не держались робко за руки, не шептали нежных слов… Ну, почти не шептали.

Если можно так выразиться, то с ней мы просто сходу стали старыми друзьями, плюс постель. И это были идеальные отношения двух взрослых идиотов, понятия не имеющих, чего они хотят от жизни. Всё было великолепно, пока половина из вышеозначенных идиотов внезапно не обрела понимание того, чего она хочет от жизни. А оставшаяся половина осталась с осознанием того, что жизнь — это асфальтоукладывающий каток, который только что перестал нежно массировать тебе спину и неспешно катит дальше.

До Даши у меня были попытки что-то серьёзное построить. Были свидания. И каждый раз я чувствовал себя, как взрослый мужик, надевший костюм деда Мороза, чтобы поплясать перед детьми на утреннике. Нет, я ничего не имею против мужиков, которые так делают. Я вообще преклоняюсь перед людьми, которые умеют и любят обращаться с детьми. Но сам я, если надену костюм и выйду перед детьми («Йо-хо-хо, ублюдки, с Новым годом!»), буду чувствовать себя ни кем иным, как идиотом.

То же самое происходило и на свиданиях. Цветы. Интонации. Танцы. Немного выпить. Проводить домой. Поцеловать перед дверью. Зайти на чай… Я с самого начала хотел сказать: «Слушай, тебе правда всё это надо? Для тебя что-то значит этот грёбаный веник, который ты нюхаешь, и который засохнет у тебя в вазе через пару дней? Тебе нравится сидеть в этом заведении, в окружении чужих людей, живущих своими жизнями? Дёргаться под музыку? Тебе в самом деле всего этого хочется, от всей души, или ты просто играешь в ту игру, которую навязало тебе общество? Честно говоря, если ты воспринимаешь всё это всерьёз, то у нас с тобой изначально диаметрально противоположные представления о „серьёзе“. А если нет, то… Давай убежим?».

Сама идея свиданий — убожество в чистом виде, пережиток тех времён, когда родовые-племенные отношения рулили всем. Когда жениха с невестой сводили в одной комнате, садились кружком и, раскрыв рты, смотрели, как они друг друга обнюхивают.

Я готов разрезать себе вены и кровью подписаться под каждым словом из всех, здесь написанных, но блин… Блин! Какого хрена с Катей — всё не так?! Почему стоит мне только вспомнить нашу дурацкую вылазку к рыбразводне, как сердце замирает, а на лице появляется идиотская улыбка? Убил бы! Жалкая конформистская подстилка ты, а не Сёма. Настоящий Сёма отважно шагает с балкона и курит с дядей Петей. А ты кто, уёжище лесное?..

— Чё, б**дь, жену караулишь?

Я подпрыгнул от неожиданности и повернулся, готовый немедленно пробить в рожу. Но не пробил — увидел Рыбу.

— Напугал, б**дь, — буркнул я. — Ты чё тут?

— Я живу тама. — Рыбин кивнул на дом, что стоял перпендикулярно Катиному, по той же улице, что и Гошин. Такой же серый, бетонный, приземистый двухэтажный. — Сижка есть?

Я дал ему «Винстона».

— Слушай, чё, — сказал я, пока Рыба прикуривал. — Ты, это… Давай про «жену» — тормозни.

— А? — Рыба, щурясь, посмотрел на меня сквозь дым.

— На, — огрызнулся я. — Чтобы по школе такого больше не говорилось. Жена, жена…

— Ты ох*ел? — возмутился Рыба. — Я тут вообще не при делах. Сам при всех херню спорол.

— Тоже верно, — легко согласился я. — Ладно, разгребём. Слушай, раз уж ты тут. Такое дело. Бабла срубить не желаешь?

Глаза у Рыбы засветились хищным светом.

— Чё за тема? — понизил он голос.

— Нормальная тема. Но нужна тачка. И ножовка по металлу. Лучше две. Тачка желательно — не поселковская. И надёжный водила. Чтоб не проп**делся потом, если вдруг чего.

Пока я говорил, выражение лица Рыбина менялось. На нём появилось удивление, потом — уважение. Страха — не было. Гоша бы, услышав про тачку, ножовку и «если вдруг чего», обосрался бы многократно. Хотя всё равно мужественно пошёл бы со мной до конца. И меня немного мучила совесть, что я не предлагаю эту тему ему, но…

Но есть люди, у которых пораженческая мораль. Почему-то я твёрдо знал, что с Рыбой мы дело сделаем и спокойно разбежимся, а с Гошей — заметут нас. Как пить дать — заметут. К тому же, откуда Гоша возьмёт неместную тачку с водилой-молчуном? Нет, тут нужны связи на «тёмной стороне». А у Рыбы они есть, да ещё какие.

— Замучу, — не долго думая, сказал Рыба. — А чё делать-то будем?

— Воровать, Рыбин. Воровать, — вздохнул я. — Но — у государства. Так что мы, по сути, будем немножко героями. Понимаешь?

«Воровать» — это он понимал. Я в двух словах объяснил ему суть вопроса. Рыба в трёх словах попытался выяснить больше. Я его приземлил, сказав, что не вчера родился. Рыба поворчал, но настаивать не стал.

— Когда? — спросил он.

— На выходных лучше, — сказал я. — Меньше народу.

— Вечером, ночью?

— Не, — покачал я головой. — Днём. Все тёмные дела делаются днём. Так они вызывают меньше подозрений.

Рыба ушёл, пообещав пробить тему с тачкой. Ушёл вовремя — как раз вышел из подъезда Гошин отец. Выглядел он не очень. Шапка сбилась, куртка как-то смялась. Складывалось впечатление, что его хватали за грудки, прижимали спиной к стене и что-то доходчиво объясняли.

— Ну-ка… — Я обошёл Анатолия Геннадьевича и увидел, что сзади куртка в извёстке. — Б**дь, да он что там, совсем ё**улся, что ли? — вырвалось у меня.

— Что? — дёрнулся Гошин папа. Посмотрел на меня каким-то отстранённым взглядом.

Он, казалось, не верил в реальность произошедшего. В его мире взрослые люди не кидались друг на друга в подъездах. Они любой спор решали словами, с добродушными улыбками на открытых лицах.

Но, видимо, отец Кати был настоящим мудаком. Либо Анатолий Геннадьевич ещё меньше, чем я, представлял себе, что это значит — быть отцом девочки в начале двухтысячных.

— Я говорю, какого хрена эта обезьяна себе позволяет? — повысил я голос. — Этого ни хрена нельзя так оставлять.

— Да уйди ты! — оттолкнул меня Анатолий Петрович и поправил шапку. — Поговорил я с ним…

— Это я вижу.

— Правильно он всё говорит. Ведёшь себя, как дурак. Кто тебя к нормальной девчонке подпустит?

Я смотрел на него с жалостью. Тяжело видеть, как рушатся колоссы. Из Анатолия Петровича, конечно, колосс такой себе, но всё же он был взрослым. И представлял себя авторитетом в моих глазах. Ему было мучительно больно передо мной обосраться, и сейчас он был готов цепляться за любую соломинку, лишь бы спасти свой авторитет.

А я… Мне бы притвориться. Мне бы разыграть двенадцатилетнего сопляка. Нюни распустить, понуриться, промямлить чего-нибудь. Нет — я упорно чувствовал себя взрослым, пусть и на десяток лет моложе Анатолия Петровича.

— Давайте хоть ко мне зайдём, — предложил я. — Куртку отшоркаем.

— А?.. — Анатолий Петрович смешно и нелепо заглянул себе через плечо. — Да это я прислонился. Сам.

— Бывает, — не стал спорить я. — А почиститься всё же не лишне. Идёмте, а?

Я протягивал ему руку. Я предлагал ему дружбу. Дружбу на условиях того, что оба мы всё понимаем. Да, мы оба не супергерои в этом поганом мире. Но мы хотя бы стараемся быть не говном, в отличие от многих. И нам не стыдно иногда огрести п**дюлей от жизни. Мы даже можем отнестись к этому с юмором.

Анатолий Петрович не мог. Он был хорошим человеком, но видел между нами границу. Он был взрослым, я — ребёнком. И эту черту нельзя было пересекать. Я рискнул — и меня ударили по руке.

— Иди, — буркнул он. — За ум возьмись. А меня больше в свой идиотизм втягивать даже не пытайся. Я-то думал, ты взрослый человек, а ты…

И он пошёл к своему дому. Я стоял, смотрел ему вслед. Достал сигарету. Х*ли ещё делать? Есть в сигаретах некая загадочная магия: они помогают принять ситуацию. Может, потому что сам процесс курения отчасти сродни медитации, а потому, волей не волей, помогает осознанному восприятию реальности. А может, я просто гоню, пытаясь защитить свою вредную привычку. Так бывает. Я часто гоню.

Умом я понимал Анатолия Петровича. Умом я его жалел. Но всё равно его слова иглами вонзались мне в сердце. Хотелось бежать следом и надрываться, орать: «Я не такой! Я не идиот, я не тупой малолетний е*лан! Я стараюсь, изо всех сил стараюсь ЖИТЬ! Но я не виноват в том, что я НЕ УМЕЮ! Мне и так херовей не придумаешь, за что, за каким чёртом ещё и ты плюёшь мне в душу и втаптываешь меня в дерьмо? Почему ты отвернулся от меня? Зачем проклял? Я ведь не прошу, чтобы ты и дальше сражался со мной бок о бок, но хоть пожелай мне удачи, хлопни по плечу».

Мне это было нужно. Возможно — впервые в жизни мне была до слёз нужна чья-то моральная поддержка. И только жалкий угрёбищный Рыбин был готов со мной вписаться в безумную авантюру, пусть и ради денег. Бред, но… Но я был ему благодарен в этот миг. Тупой гопник давал мне надежду на завтра. И, может, ещё совсем чуточку — Гошина мама. Но вот сейчас её супруг придёт домой и понесёт про меня херню. Они взрослые, они говорят на одном языке. Гоша останется мне другом, а вот она… Я так и вижу, как она качает головой, мигом разочаровываясь во мне навсегда.

* * *

— Опять курил? — грустно сказала мама.

— Извини, мама, — вздохнул я, привалившись к косяку в прихожей. — Давай… Давай просто остановимся на том, что я пока курю. Пожалуйста. Мне и так сейчас плохо. Знаю, что курение — это очень вредно, но оно убьёт меня лет через пятьдесят.

Кажется, у мамы выработался иммунитет. Наконец-то. Она только рукой махнула и пошла в кухню собирать на стол. Спросит, наверное, за ужином, почему мне так плохо. А я отделаюсь общими фразами. Можно, конечно, рассказать о ситуации с Катей, но… Но мама не тот человек, который может помочь. И не тот человек, который скажет: «Иди за своей мечтой и либо добейся, либо сдохни на этом пути!». Нет, её стратегия — сжаться в комок, закуклиться и ждать, пока пронесёт. Трава стелется по земле и выпрямляется, когда ураган стихает. А деревья… Деревья ломает и вырывает с корнем.

Я сбросил ботинки, снял куртку. Пока вешал — зазвонил телефон. Вот если это Катин батя с претензиями — я точно сорвусь. Без понятия, что сделаю или скажу, но это будет последняя капля. Кажется, перед прыжком с балкона я чувствовал себя бодрее, чем сейчас.

— Возьмёшь? — крикнула мама.

— Уже беру.

Я поднял трубку и, прижав её к уху, сказал:

— Резиденция Ковалёвых, с кем вас соединить?

Из трубки послышался вздох:

— С Семёном. Можно?

— Даже не знаю, — грустно улыбнулся я. — Он ещё несовершеннолетний, ему опасно с вами соединяться. Вернее, не ему, а вам.

— Ну, я рискну, — сказала Аня.

— Ну давай. Рискуй.

Ещё один глубокий вздох и:

— Прости. Вела себя, как полная идиотка. Я не знаю, верю тебе, или не верю. Не могу решить. Но ты — совершенно точно хороший человек.

— Спасибо, — сказал я в трубку. — Мне этого не хватало.

— Если не хочешь — можешь не приезжать больше. Я выпишу тебе справку. Верю, что ты справишься…

— Ань, — перебил я. — Мне, кажется, очень нужно тебя увидеть. Без разницы, веришь или нет, но, по-моему, ты вообще единственная, до кого я сейчас могу достучаться. Возможно, впервые в жизни мне очень плохо одному. Так что не расслабляйся. Приготовь бумажные платочки и жди меня в понедельник.

— Зачем платочки?

— Плакать в них буду. А ты о чём подумала, развратница?

— Вот у меня даже фантазии не хватает, что такого развратного можно придумать с бумажными платочками.

— Ну, если ты пьёшь таблетки, то, вполне возможно, что и ничего ничего. А если нет, то может сложиться такая ситуация…

— Так, всё! Господи, никакого уважения!

— Можно не пошлый, но личный вопрос?

— Не пошлый? От тебя? — удивилась Аня.

— Ну, у меня бывает такое.

— Давай…

— Ты ведь сейчас покраснела?

Красноречивая пауза. А потом — ледяным тоном:

— Есть такая штука — называется «презерватив». Это тебе на будущее. Чтоб до «платочков» не доводить.

— Узнаю мою психологиню, — улыбнулся я. — Всегда поддержит дельным советом.

— Дурак ты, Семён.

— Всё равно ты меня любишь. Ладно, до понедельника. Мне кушать пора.

Повесив трубку, я повернулся и вздрогнул. Мама как раз вышла из кухни и остановилась передо мной. Явно услышала мои последние слова.

— Катя звонила? — спросила она.

— Да, — не задумываясь, соврал я.

— Вот разберётся, какой ты остолоп — больше звонить не будет.

Узнаю мою маму. Семья — большое счастье в жизни человека. Прям как бетонный спасательный круг.

36

Давным-давно, когда деревья были большими, а мне было всего-то лет пять, или шесть, я впечатлился идеей Бога.

Бог был разный. В красивых глянцевых книжечках и брошюрках Свидетелей Иеговы он был добрым и понимающим, хотя иногда и перегибал палку. В дореволюционной «Библии для детей» и древнем молитвеннике Бог был страшным. Каким-то образом эти старые книги умудрялись нести тот же месседж, что нёс в своё время Лавкрафт: «Х*й его знает, уважаемые, что там на самом деле, но если вести себя вот так-то, то есть шанс не слишком сильно огрести». Страх перед неведомым, непонятным, запредельным — вот что несли в себе эти книги. Страх — и надежду. Надежду на то же самое непонятное и запредельное.

Я не был особо сильным духом в детстве, и потому куда чаще обращался к «свидетельскому» Богу. Эти ребята шарили в маркетинге куда лучше православных христиан. И, как все расторопные и по-настоящему успешные менеджеры, в конечном итоге оказались запрещены, изгнанны, посажены и тому подобное. Так устроен мир, так устроена Россия.

В детстве я с ужасом понимал, что плохо соблюдаю заповеди. И если «свидетельский» Бог меня ещё худо-бедно простит, то тот, древний, странный — вряд ли. Что я мог сделать? Мне пришло в голову гениальное решение: каждый вечер перед сном читать молитву.

Поначалу всё было неплохо, но потом подсознание решило, что всё уж слишком неплохо, и так не бывает. Я вдруг подумал: а сколько ночей я в своей жизни проспал без молитвы? Взять хотя бы те, когда я ещё говорить не умел? Господи, да мне п**дец, без вариантов!

Но я тут же нашёл и решение. Читал по десять, двадцать молитв, справедливо полагая, что если Бог позволит мне прожить подольше, то таким образом я не только закрою старые долги, но и постепенно создам молитвенную базу на будущее. Например, на случай многолетней комы. В общем, брать кредиты и делать вклады я, кажется, готовился уже в дошкольном возрасте.

К двенадцати-тринадцати религиозный задор во мне порядком иссяк. Забил я на молитвы. Может быть, моё преступление ещё какое-то время покрывалось заложенным в детстве молитвенным капиталом. Иногда я об этом думал и убеждал себя, что таки да. А иногда — например, отдав Кате письмо и не получив ответа, — приходил к выводу, что таки нет. Даже иллюзия счастья безвозвратно про*бана благодаря моей ленности и тупости. Остаётся уповать лишь на то, что после смерти меня не зашвырнут в ад, но позволят вечность тусить под райскими вратами, наблюдая, как в царствие небесное влетают, весело смеясь, все остальные, чистые и безгрешные, типа той же Кати, которая даже меня не заметит, потому что наверняка будет лететь под ручку со своим мужем, который будет куда более благочестивым, нежели я.

В общем, нынешней ночью я сделал то, чего не делал уже многие годы — я помолился. Я даже сделал то, чего не делал вообще никогда: встал на колени перед бра, на котором как-то крепилась иконка.

— Дядя Петя, — прошептал я. — Если ты меня слышишь… Я, в общем, многого не прошу. Ты меня знаешь, я человек непривередливый, нетребовательный. Мне многого не надо — коснуться только взглядом, и всякое такое. Мне б поговорить. Вопросов накопилось, душа изнемогает… Забери меня этой ночью, а? Тебе не трудно, а мне приятно. Мы с тобой…

— Сём, ты чего?

Я чуть не подпрыгнул на месте от неожиданности. Повернул голову. В дверях стояла мама с огромными глазами. Она уже надела ночную рубашку и, видимо, зашла пожелать мне спокойной ночи. Почему я этого не ожидал?

— Это не то, что ты подумала, — запинаясь, произнёс я. — На самом деле я тут занимаюсь онанизмом и… и ещё…

— Хватит чушь нести, — перебила меня мама и тут же смягчила тон: — Я тоже иногда молюсь.

— Да? — спросил я из вежливости. Последнее, что мне сейчас было нужно — это религиозная беседа. Нет уж, с дядей Петей у меня свои, особые отношения, которыми я ни с кем делиться не буду.

— Конечно. — Мама прошла в комнату и села на краешек дивана. — С перестройки, наверное. Тогда, как отец твой ушёл, я вообще не знала, как мы дальше жить будем. Вот и вспомнилось, как бабушка меня учила.

Я думал, она прочтёт «Отче наш». Я, когда в детстве готовился к тернистому пути в царствие небесное, доподлинно выяснил, что это — самая крутая молитва. Фактически, она среди других молитв — как поза Лотоса среди других асан. Но мама меня немного удивила:

— Огради мя, Господи, силою Честнаго и Животворящаго Твоего Креста, и сохрани мя от всякаго зла. Аминь.

Мама замолчала. Сидела, глядя перед собой, куда-то не то в дверцу секретера, не то в другие миры и пространства. Я стоял на коленях и чувствовал себя неудобно. Видимо, надо было что-то сказать. А я не знал, что, и потому молчал.

— О чём ты молишься? — спросила мама.

Я снова вздрогнул. Не ждал такого вопроса вот совсем.

— Об ответах…

— Ответах? — Мама посмотрела на меня.

— Ну… Да. У меня есть вопросы, и я устал отвечать на них сам. Из ответов выстраивается дорога, и часто кажется, что она ведёт никуда.

Сложно выдал для сопляка, но что я мог поделать. Я не актёр. Меня вызывают на откровенность — я выдам откровенность. У меня и так уже каша в голове от постоянно работающего фильтра: «как сказал бы Сёма, будь ему вправду двенадцать». Так ведь и рехнуться можно, в самом-то деле.

— Какие вопросы? — не отставала мама.

Я непроизвольно поморщился. Ну что за настойчивость такая… Видно же, когда человек не хочет говорить. Зачем вытягивать клещами? Причём, мама из тех, кто потом ещё и возмущённо предъявит: «Вот из тебя каждое слово нужно клещами вытягивать!». Лайфхак: не нужно.

— В чём смысл жизни, например, — сказал я.

— Ну! — Мама с облегчением махнула рукой. — Чего там спрашивать-то. Выжить, детей вырастить…

— А зачем? — Меня внезапно злость взяла.

— Что зачем?

— Детей выращивать. Выживать. Для чего? Я всё равно умру. И дети мои. И дети их детей. И уже мои правнуки обо мне даже не вспомнят. Ну, да, был какой-то, вон, на кладбище валяется. В этом смысл моей жизни?

— Да почему ты так думаешь-то?

— Как мне думать? Я не знаю.

— Это жизнь! Твоя жизнь! Она тебе богом дана, это — чудо. Будь благодарен за это чудо! Что ты о смерти-то…

— Смерть всё равно придёт, — усмехнулся я.

— Ну и не нужно про неё говорить раньше времени!

— Почему? Если не говорить — она придёт позже? Она слышит? Она — живое существо?

Махнув рукой, мама поднялась с дивана.

— Ты вот иногда кажешься взрослым, а иногда — как малое дитя. — И вышла.

Я поднял взгляд к иконке, изображающей Иисуса. Вздохнул и закончил молитву:

— Ну ты понял.

Если сам дядя Петя не услышит — может, начальник ему передаст… Так оно, судя по всему, и вышло.

* * *

— Ты чё хотел-то, Сёмочка?

Я проснулся. Открыл глаза, сел на диване и уставился на невнятно очерченную тушу, сидящую рядом.

— Ты кто? — спросил я.

— Педофил, ёптить, — огрызнулся дядя Петя дядь-Петиным голосом. — Кого звал — тот и пришёл.

Я потянулся назад, нащупал провод, на нём — выключатель. Щёлкнул, включил бра и увидел дядю Петю. Без трусов его нелегко было признать. Нет, не в смысле, что он голый сидел. Наоборот — в костюме, при галстуке, весь такой солидный. Только харя всё та же, простецкая. С этой харей подсознательно пузырь раздавить хочется.

Я посмотрел на себя. Пацан. Ничего не изменилось.

— Дядь Петя, что за хрень? — прошептал я.

— Да не шепчи ты, я время остановил, нормально всё.

— Что за хрень, дядя Петя? — сказал я громче. — Я надеялся, что мы с тобой как раньше… Ну, в бассейне, и чтоб я взрослый, и…

— А всё, — невозмутимо сказал дядя Петя.

— Как — всё? — У меня волосы на голове поднялись и зашевелились, постепенно седея.

— Ну дык… Сколько можно на двух стульях ёрзать. — Дядя Петя, хоть и ерепенился, однако, видно, чувствовал себя слегка виноватым, взгляд прятал. — Всё, Сём. Распалось твоё взрослое астральное тело. Ты пока себя взрослым ощущал, оно ещё худо-бедно телепалось, а как смирился — так оно и того… Я тебя если в бассейн дёрну — ты там таким же пацаном и останешься. Вот я и подумал, лучше так. Чтоб, значит, не шокировать. Да чё ты ссышь-то? — Дядя Петя панибратски толкнул меня в плечо увесистым кулаком. — Такой большой, а зассал. Я ж те говорил: не ссы, прорвёмся!

— А куда мы рвёмся-то? — пробормотал я.

— У-у-у, в какие материи полез, — протянул дядя Петя. — Ты тогда, Сём, это — папироску давай. А то как бы забухать не пришлось.

— Хрен тебе, — буркнул я. — Спирт на тебя тратить…

— Вот взял ни за что обидел, — вздохнул дядя Петя.

Я не обращал внимания на его клоунаду. Прошёл в прихожую, накинул куртку, нащупал в кармане пачку. Вернувшись в комнату, кивнул в сторону балкона:

— Пошли, халявщик.

— Сам ты халявщик, — проворчал дядя Петя. — Я ему, можно сказать, жизнь подарил, а он мне папироску зажал…

— Да на, на, подавись!

— Вот сразу бы так.

Мы стояли и курили на балконе. Я смотрел на дядю Петю снизу вверх. Непривычно это было… Блин, надо расти, однозначно. Даже Катя выше меня! Ну куда это годится?

— А я тут как раз недалеко был, — заговорил дядя Петя. — В воскресенье-то пиндосы Афган кошмарить начнут.

— Да? — переспросил я. Политика никогда не была моей сильной стороной.

— Ну. За одиннадцатое сентября мстить будут.

— А ты-то там с какого боку?

— Да так, для толпы постоять… Ты не забивай голову, Сёма, у нас материи сложные. Давай говори, чё звал.

Я задумался. На душе как-то совсем тускло сделалось. Особенно теперь, когда выяснилось, что я даже своё астральное взрослое тело пролюбил безвозвратно. Как будто оборвалась последняя ниточка, связывающая меня… с чем? С тем, с чем я изначально хотел разорвать все связующие нити?

— Х*ёво, да, когда добивался, добивался, и вдруг добился? — вдруг угадал мои мысли дядя Петя. — Стоишь и думаешь: на кой хер я вообще?..

— Это ты на Катю намекаешь? — спросил я.

— На всё намекаю, Сём. Вообще — на всё. Вот все стараются, цели ставят, задачи всякие. А что потом? Достигнут — и бухают на радостях. Ну раз побухал, два побухал. Ну, десять. А потом — дядя Петя. И п*здец.

— Так и что? Никакого смысла в жизни нет?

— Не закладывали вроде. — Дядя Петя стряхнул пепел и с жалостью посмотрел на коротенький бычок. — А тебе надо? Тебе-то я придумаю. Вот тебе цель: правнука в институт пристроишь — можешь подыхать.

— От души тебе, дядь Петя…

— Мне ж важно, чтоб ты…

— Да вот я и смотрю. — Я не стал крохоборничать, как дядя Петя, и щелчком послал с балкона окурок, на котором оставалось ещё несколько миллиметров белой бумаги. — Всем важно, чтоб я. Я один ни хрена понять не могу, зачем я себе нужен. Классический сюжет про впопуданца: вокруг него все носятся вприсядку, а он весь раздухарился и ходит, вы*бывается. Только я вот не такой тупой, увы. У меня вопросы возникают.

— Вопросы у него, — проворчал дядя Петя. — Ты уже раз дозадавался вопросами, что с балкона полетел. Опять начал? Тебе ж сказано было: живи, вот и вся песня.

— А если не хочу?

— Чего не хочешь?

— Жить. Просто. Не хо-чу.

И вдруг дядя Петя влепил мне подзатыльник. Такой мощный, что я чуть второй раз с балкона не полетел.

— Ты задрал уже, Андрей Болконский, б**дь! — рявкнул он. — Ты мне про что в бассейне пел, а? Забыл? Напомнить? Ты не про то ныл, что всю жизнь смысл искал и не нашёл ни х*я! А про то, что жизнь, как говна кусок, мимо пролетела, а тебе даже вспомнить нечего, и сам ты как то говно — в проруби болтаешься.

— Ах ты, сука! — Я врезал дяде Пете в жирное пузо, правда, без толку, только волна пошла по жиру. — А это не один ли хер? Да кабы у меня цель была, да я…

— Добился, забухал — дядя Петя. Всё. Хватит вы*бываться, Сёма. Живи. Нарабатывай воспоминания. Всё у тебя пока хорошо получается. Я прям вот смотрю на тебя — и слеза наворачивается. Я ж за тебя, как за сыночка, Сёма…

Я дрожащей рукой снова достал пачку. Вот тебе и ответ высшей силы. «Давай по-новой, Сёма, всё х**ня». И вопросы-то как-то рассосались. Ну о чём с этим вот говорить можно?..

— Всё, Сём. Потрындели. Пора мне, — засуетился вдруг дядя Петя, видимо, получив втык по какому-то ментальному каналу. — Давай, меньше думай — у тебя с этим туго. Ну неужели так сложно просто жизни радоваться, я не понимаю? — Он глубоко вдохнул, полной грудью. — Я вот как в мир ни сойду — аж сердце замирает. А тебе — целую жизнь задарма выдали. А ты ноешь… Матушку бы слушался, она ведь дело говорит!

— Дядь Петь…

— Да ладно, не извиняйся.

— Да я и не думал. Дай мне вот эту хрень?

— Какую?

— А вот эту. — Я протянул руку и взял сухой листок, который несло ветром мимо балкона, а он замер. Как и весь посёлок. Но заметить, что в посёлке остановилось время, было непросто. Тут с наступлением темноты оно всегда как бы замирало. А вот листок — это чисто конкретно, это аргумент.

— Ну начинается! — закатил глаза дядя Петя. — Я тебе уже одну бирюльку выдал — ты не играешь…

— Да как мне в неё играть-то, если я уже всё изменил? — возмутился я. — Ностальгировать тупо, что ли? Лежать, вспоминать, как я интересно в школу ходил в прошлой жизни?

— Говорю ж, пригодится ещё!

— Срать, — сказал я категорически. — Всё, дядя Петя, клянусь чем хочешь — в последний раз! Забирай это своё воспоминание волшебное и дай вот это. Больше ни о чём не попрошу. И стараться буду изо всех сил. Не подведу, дядя Петя!

Хотя он и торопился, но поматерился всласть. Долго, нудно и обстоятельно.

— Связался с тобой! — закончил он свою тираду.

— Да не говори, — поддакнул я. — Договорились?

Яростно ворча, дядя Петя сжал своей мясистой дланью мою крохотную ладонь. Потом закрыл глаза и надолго залип. Я даже начал беспокоиться — вдруг он астрально куда-то упорхнул, а мне свою физическую тушу на балконе оставил? А мне теперь думай, что с трупом делать — я ж его не подниму даже. Но обошлось — дядя Петя открыл глаза.

— Жопа, Сёма, — сказал он мрачно. — Не могу ничего выдать, самому выдадут так, что зубов не соберу. По тебе лимиты закрыты. Сразу бы попросил — тогда и никаких вопросов.

Добивая вторую сигарету, я наклонился вперёд. Странно было на улице с остановившимся временем. Не холодно. И не тепло. Как в космосе, наверное, где атмосферы нет и, как следствие, температуры. Только тут дышать можно было.

Дядя Петя потоптался рядом, покрякал чего-то и сказал:

— Ну, это… Сём… Я сейчас-то могу, по старой дружбе, тормоз на тебя повесить. Сам отключишь, как надо будет. Но имей в виду. Сколько время продержишь — на столько жизнь сократится. И ещё — отходняки будут страшные. Как с гердоса ломает, только хуже. Минуту продержишь — две минуты ломать будет. Сутки — значит, двое суток. Ты того… Подумай. Оно ж и кукухой поехать можно.

— А почему задваивается? — спросил я, с интересом посмотрев на дядю Петю.

— Ну, можно и не задваивать. Можно на двоих расписать, которые вне времени будут. Да только ты разве распишешь?

Я в ответ грустно улыбнулся:

— Добрый ты мужик, дядь Петь…

— Да вообще п**дец, сам фигею. Ну и это… Ну, сам понимаешь: баб парализованных трахать не получится. Оне оживать будут и морду бить.

Дядя Петя почему-то потёр щеку с мрачным видом.

— Фу! — вздрогнул я. — За кого меня принимаешь?

— Да х*й тебя знает. Ты вечно как чего-то отчебучишь — вроде и дрянь какая, а тебя послушать, так нормально всё. Пошли.

— Куда?

— Вот бы ты ещё тупые вопросы задавать разучился…

С этими словами дядя Петя одной рукой обхватил меня поперёк туловища и полетел.

Самого полёта я даже не почувствовал толком — так, мелькнуло перед глазами что-то. И вот мы уже в тёмной комнате.

— Всё, Сём, — хриплым шёпотом сказал дядя Петя. — Поздно мне уже тут с тобой. Давай, перевешиваю тормоз на тебя. Свидимся ещё до смерти, бывай!

Он исчез. Я повернул голову, осматриваясь, и увидел… Катю.

Укрывшись до подбородка одеялом, она спала. На неё падал свет луны. На её расслабленное безмятежное личико, детские приоткрытые губы.

Нет, она не спала. Она лежала, как мёртвая. И мне было слишком страшно на это смотреть. Я присел рядом с ней, провёл рукой по щеке и почувствовал дыхание.

— Кать, — шепнул я.

Она мигом проснулась. Открыла глаза, увидела меня и резко вдохнула, готовясь закричать.

Затыкать ей рот ладонью показалось мне грубым. Вот я её и поцеловал. И только потом подумал: а на кой, собственно, вообще затыкать-то было? Время стоит. Пусть бы себе кричала. Но мы не всегда властны над желаниями своими. Иногда они осуществляют себя сами.

37

Дрожать Катя перестала далеко не сразу. Сначала в ней бушевал испуг, потом он сменился страхом другого рода: в ее комнате, на её постели сидел пацан в трусах и расстёгнутой куртке. Правда, этим пацаном был я. Вот на этой мысли Катя немного успокоилась, чем меня и порадовала. Доверяет, значит. До сих пор.

Катя выбралась из плена одеяла и зажгла настольную лампу. Я ей простодушно любовался. Не лампой, само собой. Есть что-то сакральное в том, чтобы увидеть девушку, только что выбравшуюся из постели, пусть даже на ней совершенно целомудренная пижама с Микки Маусом. Тут не в эротике суть, а в том, что тебя не ждали, к тебе не готовились. Это как взгляд за кулисы. Он ломает некую магию, но тут же ставит серьезный вопрос: нужна ли тебе магия, которая для всех, или же ты готов принять реальность целиком?

— Ты что тут делаешь? — прошептала Катя, стоя посреди комнаты с широко раскрытыми глазами. — Как ты…

Она посмотрела на окно. Окно уже заклеили к зиме, только форточка открывалась. Но сейчас она явно была закрыта.

— Это чудо, — сказал я. — Так бывает. Пойдем, покажу кое-что.

Только благодаря шоку Катя без возражений прошла за мной в родительскую спальню, где я включил свет и посмотрел в лица своих будущих тестя и тёщи. Катя походила на мать. У той тоже были чернющие волосы, да и лицо… Впрочем, с лицом было сложнее. Катина мама обладала более острыми чертами. В молодости это, очевидно, работало на неё, придавало некоторого шарма. Зато сейчас она больше напоминала офисную стерву.

У отца черты были более мягкими, и это органично передалось Кате. Фактически, она умудрилась взять от родителей нечто среднее и лучшее одновременно. Из двух посредственностей скроила нечто удивительное. Ну, пока удивительное. Убейте не помню, какой она станет, когда повзрослеет… Впрочем, мне это до лампочки же. В монстра не превратится точно, значит, жить будем.

— В общем, вот, — сказал я и вдруг Катя заткнула мне рот рукой. Как грубо. Я вот о ней беспокоился. А она…

— Да не бойся ты, — сказал я, вывернувшись. — Говорю же: чудо. Время остановилось. Они не слышат и не видят.

И, чтобы окончательно расставить все диакритические знаки, я глубоко вдохнул и продекламировал:

— Пускай холодною землею

Засыпан я,

О друг! всегда, везде с тобою

Душа моя.

Любви безумного томленья,

Жилец могил,

В стране покоя и забвенья

Я не забыл.

— Ты что, убил их? — вскрикнула Катя.

Она бросилась к родителям. Сначала потормошила мать потом отца. Я слышал её рваное дыхание, грозящее вот-вот перерасти в истерический крик.

— Кать, да брось, — поморщился я. — Говорю же, время остановилось. Ну не будь ты такой обычной. Неужели так сложно поверить в чудо?

Под направленным на меня взглядом исполненных ужаса глаз я поднял с пола пульт и включил телевизор. Ничего такой, покруче нашего, экран плоский.

Экран засветился. Мы увидели мужика, который куда-то отчаянно бежал на коньках. Вернее, замер в процессе. Я переключил канал. Здесь шло кино для взрослых. Мужчина и женщина страстно целовались и замерли в тот момент, когда мужчина расстегнул женщине лифчик и показалась грудь.

— Трахаться будут, — пояснил я на всякий случай и щёлкнул пультом ещё раз.

Попал на пустой канал с помехами. Помехи, правда, не двигались, что тоже выглядело странно. Да и ожидаемого шипения слышно не было. На следующем канале дикторша новостей замерла с приоткрытым ртом.

— Как ты это сделал? — прошептала Катя.

Страха в голосе убавилось. Теперь там было даже какое-то благоговение. Вот всегда так. Чудо воспринимается только на экране. А в жизни проще обозвать меня убийцей… Ладно, Семён. Никто тебе не говорил, что Катя — идеал из сказки. Она — человек, со своими человечинками.

— Дядя Петя по старой дружбе подогнал. Слушай… А ты когда-нибудь гуляла по посёлку ночью в одной пижаме?

* * *

Она не гуляла. Но от эксперимента не отказалась. Мы вышли на улицу и шли по безразличному вневременному асфальту босиком, будто ангелы, зная, что грязь не пристанет к ногам. Шли от фонаря к фонарю, любуясь висящими в воздухе листьями, соринками, редкими мошками.

Холодно не было, но Катя поеживалась. Больше, наверное, психосоматически: мозг утверждал, что должно быть холодно. Я, как истинный джентльмен, накинул ей на плечи свою куртку. Катя сперва обрадовалась и завернулась в неё. Но потом, взглянув на меня, покраснела и поспешила вернуть куртку.

— Почему ты не оделся?

— Не успел… Мы с дядей Петей на балконе курили. Ну, он меня так к тебе и приволок. Я тебя смущаю? Можем зайти ко мне, натяну штаны.

— Подожди… Смотри!

Впереди, на ещё одном освящённом пятачке, стояли двое. Мы приблизились к ним и замерли, любуясь. В одном я узнал Лёху, соседа. Второго не узнал. Этот, второй, видимо, только открыл бутылку пива и поднёс ко рту. В рот ударила пена, пошла носом. Парень наклонился вперёд, пытаясь одновременно глотнуть по максимуму, высморкать излишки и не облиться. А Лёха над ним ржал, отклонившись назад. Так они и замерли, чем-то напоминая игрушечных кузнецов, бьющих по игрушечной наковальне.

— Крууууто, — протянула Катя.

— Такие парни тебе нравятся? — усмехнулся я.

— Нет! — тут же шарахнулась она, будто от гремучей змеи. — Я просто… Я в смысле…

— Да понял я, понял.

Я осторожно, стараясь не вступать в телесный контакт, отобрал бутылку у Лёхи. Судя по количеству, он ещё даже отпить не успел. Протянул Кате.

— Будешь?

Вообще-то я больше шутил. Но Катя, поколебавшись, вдруг протянула руку… Я забрал бутылку у второго и тщательно вытер горлышко рукавом куртки. Пена осталась висеть в воздухе, где и висела. А мы пошли дальше.

Посмотрев, как Катя, не поморщившись, отхлебывает из горлышка, я поинтересовался:

— Да ты алкаш?

— Сам алкаш! — Катя толкнула меня плечом. — Мне папа просто с детства всегда немного давал, мне почему-то нравилось…

— С детства приучена к алкоголю, — вздохнул я. — Что ещё я должен о тебе знать? Наркотики? Беспорядочные половые связи? Членство в партии «Е**ная Ро**ия»?.. Говори, я всё стерплю!

В ответ Катя попыталась облить меня пивом. Я отскочил. Она со смехом погналась за мной. Ситуация становилась опасной. Я, как взрослый человек, совсем не горел желанием быть облитым пивом и стирать на руках куртку в остановившемся времени.

— Катя, стой! Остановись, задумайся! Пути назад не будет!!!

Всё-таки я первым остановился, добежав до подъезда ближайшего дома. От судьбы не убежишь. Зажмурился и сгруппировался…

— Бум! — врезалась в меня, смеясь, девочка в смешной пижаме.

Я обхватил её обеими руками. Она взъерошила мне волосы. Открыв глаза, я увидел выражение её лица. Она как будто удивлялась, что может вот так вот взять и запустить пальцы в мои волосы, и ничего за это не будет. Никто этого даже не увидит. И не накажет.

— Поймала, — произнесла она спустя слишком долгую паузу, так, что это уже не звучало, как часть игры.

— Ещё как, — улыбнулся я. И потерся щекой об её щеку. — Знаешь, я подрасту. Честное слово. В девятом классе уже тебя обгоню. Меня будут даже пытаться в команду по баскетболу пристроить, но не получится. У меня руки не из того места растут, и я людей боюсь. Бегают вокруг, мячик хотят… Ну и заберите, блин, мне он на фиг не сплющился.

Катя засмеялась. Вроде весело, но мне в её смехе почудилось эхо далёких слёз.

— Эй! — Я осторожно поцеловал её в щёку. — Ты чего?

Шмыгнув носом, она чуть отстранилась и посмотрела куда-то вверх.

— А тут, в соседнем подъезде, чердак не запирают, — задумчиво сказала Катя.

— Н-да?.. А ты откуда знаешь?

— А вот… Да там Машка живёт. Ну, Шибаева, с параллельного класса. Мы с ней однажды на крышу выбирались…

— Идём?

— Идём!

Когда мы зашли в соседний подъезд, на Катю нахлынуло какое-то истерическое веселье. Она громко крикнула и замерла, дослушивая эхо. Потом рассмеялась, сделала ещё глоток из бутылки.

— Собираешься сойти с ума? — спросил я, пряча за улыбкой лёгкую растерянность.

— А я и так сошла! Лезу в пижаме на чердак с бутылкой пива, посреди ночи, а время остановилось.

— Уточняю: с тобой злостный самоубийца, реинкарнировавший в полной памяти.

Она вновь залилась смехом. И потом, через пару пролётов, — опять, когда увидела чёрную кошку, которая бежала куда-то, но замерла, стоя одной лапой на верхней ступеньке. Катя наклонилась её погладить. Кошка слегка дёрнулась от прикосновения, но не более. Может, только я мог «оживлять», а может, дядя Петя лимит на двоих выставил…

Пятый этаж, лестница на чердак. Катя смело полезла первой, держа в одной руке бутылку. В какой-то момент она пошатнулась, и я придержал её за то место, которого, по-хорошему, не надо было пока касаться. Прикосновение всколыхнуло во мне непростые мысли и фантазии. Но зато Катю оно отрезвило немного. Она крепко вцепилась в металлические перекладины и заползла-таки вверх, откинула с грохотом крышку.

Наверное, на чердаке было пыльно. Но пыль, подчинённая странным, изменившимся законам, к нам не приставала, не клубилась в воздухе. Мы и правда были как призраки. Призраки, или ангелы.

Выбрались на крышу, уселись на краю, держась за ограждение, свесив ноги над бездной.

— Вот так это и было? — шёпотом спросила Катя.

— Почти, — понял я её без пояснений. Может, даже чуток повыше.

— Страшно?

— Шагать — нет. А лететь — очень. Всё исчезает. Только асфальт, летящий навстречу, и — ужас.

— Ужас…

Она смотрела вниз, как загипнотизированная. А у меня от воспоминания все интимные мысли из головы выдуло. Оно и к лучшему, конечно… Захотелось курить. Я достал пачку.

— Дай мне?

— Кать… не надо.

— Одну!

Я посмотрел в её глаза и увидел, что ей нужен не папочка и не старший брат. И не друг даже. Ей нужен был кто-то ближе. Кто-то, кто не станет отговаривать от нисхождения в Аид, но пойдёт рядом и покажет дорогу.

— Одну на двоих, — решил я и, прикурив, протянул сигарету ей.

Как и следовало ожидать, с первой затяжки она принялась кашлять. Я попытался забрать источник зла — не позволила, отвела руку. Я, вздохнув, хлебнул пива. Ждал исповеди, и она последовала.

— Я тебе немного соврала, — сказала Катя, глядя перед собой. — Я ведь точно знаю, почему тогда ничего не сказала.

И снова я без пинка понял, что речь идёт о моих стихах. Кивнул, глядя на её профиль в остатках фонарного света снизу.

— Я в прошлом году ездила в лагерь. В какую-то деревеньку, недалеко от Красноярска.

— Угу, было что-то такое… Я почему-то отказался.

— А я поехала. Мне, может, хотелось, чтобы и ты поехал, откуда я знаю…

Прозвучало слегка агрессивно. Она будто заранее пыталась за что-то оправдаться.

— Мы там были две недели. И я на третий день познакомилась… с парнем.

Сердце нехорошо кольнуло. И вспомнилось пророчество дяди Пети об отходняках. Вот за каждую эту секунду мне придётся платить… Готов ли я?

Готов.

Катя помолчала. Съёжилась, будто ждала выговора. Не дождалась.

— Ему было пятнадцать. И мы с ним курили за корпусом. Однажды они с парнями водку пронесли, и он ночью пригласил меня. Я пришла и… Мне так плохо, как потом, никогда не было.

— От водки? — спросил я.

— Угу.

— Только от водки? И всё?

— А если бы не всё? Ты бы сейчас меня ненавидел?

— Не тебя. Его.

Катя сделала затяжку и вернула сигарету мне.

— Он пытался… я знала, что над ним смеются друзья. Но мне было страшно, я совсем не хотела, и…

— И он тебя бросил.

Катя покачала головой. Я заинтересовался неожиданным поворотом.

— Мы писали письма потом. Почти полгода. А перед Новым годом его письма нашёл папа.

Я закрыл глаза. Я понимал её молчание. Бывают ситуации, которые можно описать лишь одним словом: п**дец. Я вспомнил широкое лицо её папаши, представил, как легко оно наливается кровью.

— Я думала, он меня убьёт. А потом… он заставлял читать их вслух, каждое, и заставлял меня рвать и выбрасывать. Там была фотография… он прислал мне свою фотографию. Папа сказал, что посадит его за… — Она всхлипнула, пробормотала что-то совершенно невнятное. — Заставил написать ему под диктовку, что я не хочу больше с ним разговаривать, и… там, много ещё чего. И отправил письмо сам. А мне месяц из дома даже выйти не разрешали. Каникулы закончились — он меня поначалу даже в школу провожал и встречал. Денег ни копейки не давали. Но я всё равно сумела написать ему письмо.

— А он так и не ответил.

На этот раз я угадал. Катя опустила голову и заплакала. Я задумчиво докурил сигарету, выбросил окурок. Прижал Катю к себе.

— Ты о нём до сих пор вспоминаешь?

— Нет, — прошептала она, дрожа у меня в руках, как осинка. — Просто… обидно…

Если бы я тогда, в детстве, мог представить, что устроит в её сердце мой идиотский конверт… Но все дети — эгоисты. И я думал только о том, что Катя меня не любит. А она, может, и любила. Но не хотела вновь оказаться в такой ситуации. Не могла. Но вот — оказалась.

— От меня ты не отделаешься, — сказал я. — Хоть письмо пиши, хоть в глаза на три буквы посылай. Я тебя спасу.

Кажется, она засмеялась сквозь слёзы.

— Как? — услышал я, будто шелест застывшего ветра. — Уведи меня сейчас!

— Куда?

— Куда угодно!

— Кать, посмотри на меня.

Она посмотрела. Красными заплаканными глазами.

— Мы можем уйти. Допустим, у меня даже есть хороший друг без царя в голове, который нам чем-то поможет. — В этот момент я подумал об Ане. — Но долго это не продлится. Я не смогу обеспечить нам жизнь, пока не доберусь хотя бы лет до восемнадцати. И нас будут искать. Не просто так — с милицией и ориентировками на всех столбах. Найдут. Это будет полный п**дец, когда найдут. Я с этим справлюсь, ты — не знаю. Тебе будет в тысячу раз больнее, чем тогда. Мы ничего не выиграем. В этом уродском мире нельзя отвоевать счастье в честном бою, здесь побеждает только подлость и наглость. Но тебе повезло. Ты сидишь на крыше не со сказочным принцем, а с циничной мразью в трусах и прокуренной куртке. И я нам это счастье выгрызу. Обещаю. Дай мне неделю. И через эту неделю ты придёшь ко мне на день рождения, а твой папа лично поправит тебе бант перед тем, как поцеловать на прощание.

— Б-бант? — Катя широко раскрыла глаза.

— Н-да… — Я погладил её по голове. — Видишь ли, какое дело… У тебя будет бант. Красный. Смирись.

Неуверенная улыбка в ответ.

— Веришь мне?

Кивнула.

— Хорошо. Главное — держись. И мы победим. Хочешь ещё посидеть?

— Угу.

Её голова опустилась мне на плечо. Внизу горел фонарь. В небе безмолвно висели звёзды. Целая вселенная замерла, ожидая, пока я разрешу ей пошевелиться. А я не хотел разрешать…

38

Мы сидели на крыше до тех пор, пока не закончилось пиво и Катя не начала клевать носом. Тогда я, как истинный джентльмен, почёл своим долгом проводить даму до постели. Спустились мы тем же путём, что и поднялись. В подъезде Катя цинично похитила чёрную кошку, которая так и не смогла (уже, наверное, и не сможет) покорить свою маленькую Фудзи.

— Не мучай зверушку! — попытался я повлиять на ситуацию.

— Хочу кошку! — безапелляционным тоном заявила Катя.

— Она же чья-то, наверное.

— Ну и что? Пиво тоже было чьё-то. Я ей молочка налью. А если утром она останется — я буду точно знать, что мне всё это не приснилось.

Трудно спорить, когда тебе приводят железобетонные аргументы. Нет, способы, конечно, есть. Всегда есть способ победить в споре. Например, заявить: «Если всё так, как ты говоришь, почему же тогда Союз распался, а?». Или: «Если дельфины такие умные, то почему же они тогда живут в и́глу?!». Но я решил великодушно уступить победу Кате.

Она шла, уткнувшись носом в парализованную кошку, которая, казалось, теперь пыталась бежать в небо, тараща невидящие глаза на луну. А я шёл и думал, что Катя, похоже, западает на мальчиков постарше. Во-первых, очевидно сильное влияние отца, которого она, по всем законам психологии, и будет искать в каждом кандидате на отношения. Во-вторых, этот лагерный «парень», которому пятнадцать. Для взрослых людей три года разницы — это ничтожно. Для подростков — это пропасть. Чтобы преодолеть такую пропасть, усилия нужны с обеих сторон. А им, вот, двух недель хватило, чтобы начирикать трагедь в духе Ромео и Джульетты.

Ну и в-третьих — я. Я, который в прошлой жизни, будучи ровесником Кати (даже чуток помладше), не удостоился от неё и ласкового слова, но зато теперь, внедрившись в детское тело тридцатилетним разумом, сорвал джекпот. Хотя, в полном смысле слова, джекпота я ещё не сорвал, но это ерунда. Главное, что у меня есть — её доверие. Не обмануть бы его ещё…

Остановившись возле Лёхи с корешем, я осторожно вернул им пустые бутылки. Пусть пацаны тоже почувствуют чудо. Может, преисполнившись мистическим трепетом, бухать бросят.

Катя хохотала до слёз, глядя на мои действия. Пиво неплохо так дало ей в голову. Я даже ощутил укол совести: напоил ребёнка… И, к тому же, укрепил этот порочный круг: отец давал пиво — я дал пиво. Но я ведь совершенно не похож на её отца, на самом-то деле! Что будет с нашими отношениями дальше, когда она это поймёт? Бр-р-р!

Я помотал головой и представил дядю Петю, с его ласковым взглядом: «Сёма, ну что ты за х**ню опять придумал? И чего тебе спокойно не живётся, я не понимаю…». Может, в чём-то он и прав, этот хрен моржовый. Может, не нужно всё усложнять и сводить неисчерпаемые возможности, которые даёт жизнь, к тонкой прямой линии, ведущей из точки «стартовый капитал» в точку «конечная цель». Но если всё так, то какого же хрена мне так сильно не доставало в прошлой жизни? И почему, б**дь, эти е**чие дельфины живут в иглу?!

Дома Катя поставила кошку на пол в кухне, налила ей молока в блюдечко. Я подавил искушение запустить время прямо сейчас, чтобы увидеть, как офигеет несчастное животное. Нет, лучше сперва вернуться домой, а уже потом…

Но вернуться домой оказалось не так-то просто. В ванне Катя провела минут десять — всё это время я слонялся по её комнате, считая невежливым просто уйти. Потом она легла в постель. Я выключил свет, поцеловал её на прощание, почувствовав мятный запах зубной пасты. Катя обняла меня и прижала к себе. Молча.

Чего она хотела? Проверить меня, убедиться, что я — не такой, как все? Или просто по-детски хотела получить какого-то безвозмездного тепла? А может, просто хотела меня обнимать, и всё. А может, и нет. В конце концов, она была на год старше, чем в прошлом году, и некоторые мысли, вполне возможно, пугали её уже не так сильно.

Я устал. Смертельно устал за эти минуты, сражаясь сразу на два фронта. Как только удавалось победить сон, меня одолевала страсть. Усилием воли одолев её, я чувствовал, что засыпаю в тёплых объятиях Кати… Наконец, уснула она. Её руки расслабились, дыхание стало ровным и глубоким. Я осторожно отстранился, встал и на цыпочках покинул комнату, прикрыл за собой дверь.

Входная дверь, слава богу, просто захлопывалась, безо всяких премудростей. Я постарался закрыть её максимально бесшумно, чтобы не потревожить Катин сон.

Добравшись до дома, я содрогнулся от нехорошего предчувствия. Сунул руки в карманы и испытал облегчение, сравнимое с опорожнением мочевого пузыря после двухчасовых поисков укромного уголка в центре города. Ключи были в куртке.

Взрослым я всегда носил ключи в кармане джинсов. В детстве предпочитал карман куртки. Видимо, распрощавшись со взрослым астральным телом, я утратил и некоторые взрослые привычки. Что ж, это хорошо. Курить бы ещё отучиться…

Дома я, сняв куртку, вошёл в ванную и посмотрел на себя в зеркало.

— Ну что, Сёма. Гамлетовский вопрос: сперва подрочить, или героиновые ломки?

Улыбнулся и погрозил себе пальцем:

— Знаю я тебя, грязный извращенец. Ладно, давай. Вселенная, отомри!

И что-то изменилось в этот миг. Где-то что-то зашипело, капнуло, стукнуло, брякнуло. Ночь наполнилась звуками, которых обычно не замечаешь и называешь попросту — тишиной. Я слушал, глядя в зеркало. Руки изо всех сил вцепились в фаянс раковины. Сначала ничего не было. И вдруг — оно пришло.

Как будто в голову медленно погрузилось бешено вращающееся раскалённое добела сверло. Слепящая вспышка в глазах. Я заткнул себе рот ладонью, чтобы не заорать. Почувствовал, что голова дёргается, что я никак не могу на это повлиять, и вдобавок к боли мне стало страшно.

Я опустился на бортик ванны, старался глубоко дышать и лихорадочно прикидывал, сколько времени мы с Катей провели вместе. Умножал это время на два и получал вечность. Если ад хоть вполовину похож на то, что я сейчас ощущал, то лучше стать монахом-отшельником, чем попасть в это жуткое место.

Голова трещала. Я в своей жизни неоднократно болел с похмелья, и головные боли после этого бывали чудовищными, но всё равно присутствовало ощущение, что это — моя боль, и что организм с ней потихоньку справится. Не сегодня так завтра. Но то, что я испытывал сейчас, было болью иного рода. Эта боль пришла извне, и ей, казалось, не было никакого дела до того, справлюсь я с ней, или не справлюсь. Она шла сквозь меня, как скорый поезд, и каждый вагон взрывал мою голову на части.

Наверное, секунды три я героически терпел. Потом меня вырвало в раковину. Рвота неожиданно принесла облегчение. Пока меня выворачивало кислым пивом вперемешку с ужином, головная боль улеглась.

— Слава тебе… господи… — прошептал я заблёванной раковине, едва не падая туда лицом. По лбу катились крупные капли пота.

Но я рано расслабился. Лишь только успокоился желудок, боль всверлилась в мозг с новыми силами. Я застонал сквозь стиснутые зубы. Сколько? Сколько мне придётся так жить? Часа три? Четыре? Как бы не пять…

Наверное, у меня были галлюцинации. В какой-то момент, подняв взгляд на зеркало, я увидел в нём вместо отражения страшную, иррациональную тень. Она смотрела на меня своим ничем и будто спрашивала: «Раскаиваешься?»

— Х*й тебе, — прошептал я, трясясь, как настоящий наркоман. — Оно того стоило.

Меня снова вырвало, и снова я пережил несколько секунд блаженства. Открыл воду, чтобы смыть блевотину. Ополоснул лицо от пота и слёз. Вернулась боль… Прав был дядя Петя. Ни за что я не позволил бы Кате разделить это со мной. О такой боли она не должна даже знать.

Блевать больше было нечем, и я начал хлебать воду, чтобы заполнить офонаревший желудок хоть чем-то. Ночь предстояла длинная…

* * *

Даже у преисподней есть какой-то закономерный конец. Даже если конец этот стальной, раскалённый и лезет тебе в… Ладно, не конец. Финал. У всего есть финал. И когда в прихожей послышались шаги матери, я почувствовал, что — свободен.

Но у свободы есть один нюанс в нашем интересном мире. Как только ты её добился, оказывается, что у тебя нет никаких сил ею воспользоваться.

— Ты что делаешь? — в испуге воскликнула мама, открыв дверь в ванную.

— Лежу на полу возле унитаза, намотав на себя все полотенца, какие нашёл, и пла́чу, мама. По-моему, так. Но твоя версия может оказаться ничуть не хуже.

— Что с тобой?

Мама присела рядом, пощупала мне лоб — наверное, ледяной совсем.

— М-м-м… мигрень, — выдавил я. Слова рождались неохотно.

То, что я пережил, и вправду немного напоминало мигрень по описаниям. Только вряд ли обычные мигрени были настолько лютыми.

— С каких это пор у тебя мигрени?

— Ну вот… Внезапно.

Я сделал вид, что не заметил, как мама внимательно посмотрела мне в глаза, как, будто невзначай, обследовала вены на руках.

— Пойду посплю, — выдавил я, отправив пропитанные лихорадочным по́том полотенца в корзину с грязным бельём.

Мама заставила меня выпить таблетку анальгина. Я не возражал. Помешать не помешает, так почему бы и не выпить. Крепче спать буду.

Срубило меня моментально. Спал я без снов и долго, с удовольствием. А проснулся от звонка в дверь. Услышал, как мама кому-то объясняет, что я ещё сплю, что да, уже час дня, но вот такая фигня приключилась.

— Ща выйду! — крикнул я и отбросил одеяло.

Вдохнул, выдохнул… Вроде жив.

— Фигня делов, — сказал я потолку. — Как два пальца. Дайте ещё раз.

Встал, оделся и, зевая и пошатываясь, вышел в прихожую. Там оказался Гоша.

— О. А ты чего тут? — пробормотал я, невнимательно пожав руку друга.

— Чё ты дрыхнешь-то?

— Много работал. Устал.

— Я это… Пошли на улицу?

Я посмотрел на него скептически. Сквозь призму памяти до меня доходило, что это нормально: припереться к другу домой и сказать: «Пошли на улицу». Всегда так делали. Просто: на улицу, и всё. Без всякой цели. Гулять. Двум гетеросексуалам одного пола. П**дец, дети странные, аж жуть берёт.

— Погоди, оденусь, — буркнул я и пошёл для начала в кухню, объяснять ситуацию.

Это тоже оказалось непросто. Недоумение в глазах мамы: как так? не позавтракав? Ну, вернее, не пообедав? Ну, вот так, мам. Сейчас кусок колбасы с сыром вкину, да пойду. Что это за еда такая? Надо ведь сесть. Надо поесть. Обязательно чтобы вдвоём, ведь мы же семья. По свистку начать поглощение пищи, по щелчку закончить. Меня, мама, человек ждёт, понимаешь… Знаю, что он без приглашения припёрся, но мы же дети, у нас всё вот так вот по-дебильному. Что с нас взять? Потусуюсь пару часиков и вернусь, всё норм будет.

В общем, когда я, наконец, оделся и обулся, Гоша уже упарился меня ждать.

— Сказать что-то хотел, или так? — спросил я, шагая вниз по ступенькам вслед за Гошей и нащупывая в кармане почти пустую пачку.

— Ну, так, — неопределённо ответил Гоша и толкнул подъездную дверь.

Далеко мы не ушли. У самого подъезда, покряхтывая от невыносимой тяжести бытия, стояла белая трёхдверная «Нива». С пассажирского сиденья как раз с важным видом выбирался Рыба. Гоша, увидев его, застыл, как вкопанный. Рыбу это позабавило.

— Да х*ли ты ссышь, ё**ный? — дружелюбно сказал он. — Солдат ребёнка не обидит.

— Это ещё что за х**ня? — спросил я, глядя на «Ниву». Казалось, что этот говнолёт и метра не проедет.

С водительского сиденья, сияя смуглой круглой рожей, высунулся Цыган.

— А это ещё что за х**ня?.. — повторил я упавшим голосом.

— Сам сказал, тачка нужна. Вот, я намутил, — похвастался Рыба. — Чё, поехали? Отвечаешь, что по пятишке вымутим?

— Отставить, — покачал я головой.

— Чё? — нахмурился Цыган. — Какой «отставить»? Ты чё, меня по-беспонту напряг, что ли? Ты мне сейчас эту пятишку отдашь тогда, понял?

— Подарить сейчас Кате цветы — это всё равно, что гранату ей в окно кинуть, — пробормотал я.

— Какие цветы? Какие цветы, на х*й, чё ты несёшь, слышь?!

— Ладно! — повысил я голос и махнул рукой, отгоняя сомнения. — Ножовку взяли?

— Две! — доложил Рыба.

— Зашибись.

Я подошёл к «машине». Рыба услужливо отклонил переднее сиденье, чтобы я мог залезть. Но я не успел — в меня вцепился Гоша.

— Ты рехнулся, что ли? — зашептал он. — Куда ты с ними?!

— Гош, отвали. Так надо. Не лезь.

— Ни хрена себе «не лезь»! А если они тебя?..

— Всё нормально будет, отвечаю.

— Я с тобой поеду.

Сцена затягивалась и вообще уже напоминала какое-то бессмысленное воло*бство. Я психанул и сказал: «Поехали». Втиснулся на заднее сиденье. Гоша влез следом. Гоп-дуэт упаковался на передние сиденья.

— Ну чё, куда едем? — весело спросил Цыган.

Днём, трезвый и предвкушающий деньги, он даже производил впечатление неплохого парня.

— Не так быстро, — сказал я. — Посмотри на меня.

Он посмотрел. Угрозы в его глазах было столько, что взвод фашистов бы обосрался на месте.

— Прямо сейчас, пока не начали, отвечай на пацана, что бабки делим поровну. На четверых.

— Чё? — Цыган с неприязнью посмотрел на Гошу. — Этот чижик на меня арматурой залупался?

— Мне не надо нич… — запротестовал Гоша, но я молча двинул ему кулаком в плечо, и он заткнулся.

— Работаем все, — сказал я. — Деньги поровну. Тебе сверху сотка на бенз. Или так, или я не в деле.

Цыган добавил ярости во взгляд, но я не обосрался. После минувшей ночи страха у меня осталось ещё меньше. Я лениво представлял себе самые дикие пытки, которым может подвергнуть меня Цыган, и не находил там ничего даже близко похожего на пережитую боль. Как будто сама смерть пять часов подряд трахала меня в голову…

— Ладно, рвём бабло на четверых, — проворчал Цыган, отворачиваясь.

— На пацана отвечай.

В детстве, помнится, это была нерушимая клятва, на полном серьёзе.

— Отвечаю, — буркнул Цыган.

— Смотри, ты сказал. Рыба, ты слышал.

— Базару нет, — поддакнул Рыба, правда, с осторожностью. Прижимать старшего по званию ему не хотелось — соображал, что есть серьёзный риск потом огрести по-полной.

— Ну и куда едем-то? — развёл руками Цыган.

— ЖБК знаешь? Завод. Как из посёлка выезжаешь…

— Ну, знаю.

— Во, давай туда. Я скажу, где тормознуть.

Цыган врубил передачу. «Нива» дёрнулась, заорала дурным голосом и на самом деле куда-то поехала. Я покачал головой с закрытыми глазами. Надо, надо приучать себя сначала тщательно обдумывать свои действия, а уже потом нанимать персонал, арендовать офис и покупать кофе-машину в кредит.

— Сём, — жалобно шепнул Гоша.

Я посмотрел на него и жёстко, но негромко, сказал:

— Делать будешь, что скажу. Молча и старательно. Нытьё — потом. Я скажу, когда будет можно. Понял, или выкинуть тебя на хер из машины?

Гоша кивнул. В глазах его стоял ужас. Сбылся детский кошмар: оказался в машине у незнакомого дяденьки. И с таким вот контингентом приходится идти на дело! Помнится, когда мне было пятнадцать, мы на это дело шли совершенно с другим контингентом. Тогда главным у нас был дядя Женя. Родной дядя Сани, одноклассника. Он-то и руководил операцией и управлял серьёзным автомобилем под названием «Ниссан Пульсар». А теперь мозгом операции придётся быть мне…

39

— Слышь, Рыбин, — сказал я, закурив предложенную Цыганом сигарету, — позволь задать тебе интимный вопрос. А какая твоя любимая книжка?

— Чё, ***? — повернул ко мне голову Рыбин.

Я засмеялся и махнул рукой:

— Да шучу, шучу, не парься. Какой твой любимый фильм?

«…ужасов», — хотелось добавить мне, но писательство научило меня не использовать все возможные отсылки, чтобы не получалась каша, за которой тонет смысл.

— А чё? — Рыба смотрел с подозрением.

— Просто спрашиваю, чё ты напрягся-то? Порнуху, что ли, гомосячью смотришь?

Цыган заржал, как конь, Рыбин попытался на меня кинуться. В условиях «Нивы» это была так себе затея. Цыган дёрнул рулём, заматерился, едва не попав под встречный грузовик, и в довольно грубой форме толкнул Рыбина на место.

— Чё ты дёргаешься, дебил? — рявкнул он.

— А х*ли он? — обиженно пискнул Рыбин.

— Да я тебе нормальный вопрос задал, а ты зажался, как целка на свидании, — развёл я руками.

«Нива» тем временем бодро тарахтела, катясь под горку. Посёлок оставался позади. По бокам тянулись лесные массивы, слева красиво стремилась в небо водонапорная башня, воскрешая в памяти известный роман Стивена Кинга.

Помолчав, Рыбин нехотя выдал:

— Ну, «Брат 2» мне нравится.

— Нормальная киношка, — важно кивнул Цыган. — Там парняга — молодец вообще, мужик.

— Базару нет, — подтвердил Рыбин.

Я, сбросив пепел в приоткрытое окно, подался вперёд:

— Вот! Вот это мне всегда было интересно, почему так получается? «Брат», «Брат 2» — в центре сюжета архетипический образ странствующего рыцаря. Герой-одиночка, сражающийся со злом, в данном случае — с бандитами, с охреневшими от вседозволенности корпорациями… Ну, там, поправьте, если путаю — давно смотрел. Суть не в этом, а в том, что он — один, против толпы. Но вот какой вопрос меня мучает. Почему все те, кто обожает фильм «Брат», в жизни предпочитают жить скорее по понятиям противников Данилы Багрова? Нет, они не выходят в одиночку на целую толпу злобных отморозков, скорее наоборот. Как только они видят одиночку, который решился идти против системы, они налетают на него стаей и не успокаиваются, пока не сломают, а потом идут домой пересматривать «Брат 2». В чём тут прикол? Где логика? Вот если я люблю аниме про девочек-волшебниц, так я и в жизни с огромным уважением отношусь к девочкам-волшебницам. И пусть я сам никогда не стану девочкой-волшебницей, разве что дядя Петя на меня совсем разозлится, но я, по крайней мере, никогда не буду их дубасить бейсбольной битой.

— Чё? — опять повернулся ко мне Рыбин. Цыган поддержал его вопросительным взглядом в зеркало заднего вида.

Я затянулся, посмотрел на Гошу. Тот тоже ничего не понял. Я усмехнулся:

— Да ладно, забейте, пацаны. Просто играю с порогом восприятия.

— С чем ты там играешь? — насторожился Цыган.

— Порог восприятия. Ну, у каждого человека есть некий порог сложности воспринимаемой информации. Не всегда, кстати, речь идёт именно о сложности. Если, например, интеллигентного профессора обескуражить блатным монологом, он тоже подвиснет, а в данном конкретном случае я использую сложные предложения и некоторое количество сложных слов для того, чтобы создать у низкоинтеллектуальной части присутствующих впечатление «белого шума», а под этот шумок могу протаскивать весьма смелые тезисы, без особого, впрочем, толка, разве что себя потешить.

— Во мелет! — восхитился Цыган. — Надо его с собой на стрелки брать, да, Рыба? Залечит так, что даже п**дить никого не придётся.

И вот так вот, под дружеское ржание, наша маленькая компания добралась до места.

— Тут стопари, — скомандовал я, увидев одноэтажное здание с зарешёченными окнами. — Дырки для глаз в шапках у всех есть, или мне чулки снимать?

— Чё мы тут делать-то будем? — спросил Цыган.

— Воровать, — пояснил я. — Перед нами загадка мироздания. Полузаброшенный завод. Как мы можем видеть, он тщательно укрыт за бетонным забором от таких злоумышленников, как мы. Но вот бетонный забор плавно переходит в здание, выходящее окнами на дорогу. Чья была гениальная идея — не знаю. Может быть, к постройке привлекали специалистов компании Майкрософт. Но суть в том, что там, внутри, был какой-то цех. И осталось много всякого чернометаллического говна.

— Чермет? — разочарованно переспросил Цыган.

— Много, — сместил я акценты. — А пункт приёма метрах в пятиста.

— Но там же решётки, — подал голос Гоша.

— Бинго, Шерлок. Именно поэтому мы взяли с собой сразу две ножовки. — Я поднял одну ножовку с пола, потрогал полотно. Новёхонькое.

— Херня какая-то, — проворчал Цыган. — Ну-ка подожди.

Он выбрался из «Нивы», вразвалочку подошёл к зданию и заглянул внутрь. Перешёл к следующему окну, покрутил головой.

— А почём сейчас чермет берут? — спросил Рыбин.

— Без понятия, — отозвался я. — Но по пятисотке реально должны срубить, насколько я помню. А то и больше.

В будущем пятисотка — это вообще не деньги. Так, бумажный самолётик скрутить от скуки, или в сортире подтереться — по настроению. Но в начале двухтысячных, да в нашем возрасте даже сто рублей — уже весьма серьёзная сумма. То есть, у меня есть все шансы буквально разбогатеть на некоторое время. Плюс ещё бутылки дома — тоже деньги. Не знаю даже, на что они мне, но пусть лучше будут, раз так сложилось.

— Ничё так, — сказал Цыган, вернувшись в машину, и с уважением посмотрел на меня. — Ну давайте.

— Чего давайте? — переспросил я.

— Ну, иди, пили!

— Хренасе — я иди! Ты на меня посмотри, блин. Ручки тоненькие, сам худенький, в чём душа держится — непонятно. А ты вон какой бугай здоровый.

— Ты не базарь, слышь! — тут же начал пухнуть Цыган. — Я за тачку отвечаю.

— Угу, чтобы чуть чего — по газам и нас тут бросить, — кивнул я.

— Чё сказал?!

— Да я вообще молчал. Ладно, пацаны. Пошли.

Я взял одну ножовку, другую протянул Рыбину. Он выбрался наружу, матюгнулся, ступив в заросшую травой канаву. Отогнул кресло.

Первым вылез Гоша. Весь какой-то маленький, зашуганный, аж слеза наворачивается. Я покинул корабль последним, не считая капитана. Встал посередине, между двумя товарищами по оружию.

— Запомните две вещи, пацаны, — сказал я. — Во-первых, мы делаем это не ради любви, а ради денег. А во-вторых, за всё, что мы сделаем, отвечать будем тоже вместе.

* * *

Первыми пилили мы с Рыбой. Я взял прут пониже, он — повыше. Прутья солнечными лучиками расходились от угла окна, поэтому было не слишком удобно. Но потом Рыбин додумался влезть ногами на подоконник, и дело пошло.

— Чё его раньше никто не обнёс? — пропыхтел он, стараясь.

— Бывает и такое, — в тон ему ответил я, — обнаружить непорочную Эсмеральду в вертепе с отбросами общества.

— А?

— Х*й на! Пили давай.

Внутри, в пыльном и убогом бетонном помещении, виднелись настоящие сокровища. Здесь были и трубы, и какие-то прутья, и здоровенные металлические зубчатые колёса, валы, прочая хрень, ни назначения, ни названий которой я не знал. Это действительно напоминало взгляд в душу девушки, от которой тебе нужно лишь одно, и ничего больше. И сейчас мы с Рыбиным на пару лишали милашку невинности… Господи, что творится у меня в голове, а? Ты когда подростковые гормоны создавал, о чём вообще думал? Явно о похабщине какой-то.

— Шухер! — робко подал голос Гоша.

Мы с Рыбиным, не рассуждая, бросили ножовки на землю и отскочили, схватившись руками за промежности — каждый за свою. Гоша к нам присоединился. Невинная картина: трое примерных мальчиков ссут на пережиток совкового индустриализма. А в «Ниве», небось, папа ихний сидит. На рыбалку мальцов повёз. А ножовки вообще не наши, они сразу тут валялись, гражданин начальник.

— Слышь, Рыбин, — сказал я, пока мимо нас ползла, тщательно объезжая выбоины, чёрная «Королла», — а вот если бы тебе нравилась девчонка, но её отец бы тебя ненавидел, что бы ты сделал? Ты в таких вещах должен разбираться.

— Да пох ваще, — поделился мудростью Рыбин. — Я еёного батю трахать не собираюсь.

— Логично, — не мог не признать я. — Ну а если он тебя побьёт?

— Чё, б**дь? Да мы его с пацанами отхерачим — ходить будет заново учиться, ёб…

— Весомо. Но его дочь тогда тебя возненавидит.

— Да и х*й на неё тогда.

— Ясно. Не дозрел ты ещё до настоящего чувства…

— Пошёл ты на х*й! Пили давай, уехал этот хрен. Э, ты, сопля, на, подмени, — протянул он Гоше ножовку.

— Я не сопля.

— Поп**ди ещё. Деньги отрабатывай.

— Да не надо мне никаких…

— Гоша, — перебил я. — Пилу взял и полез на объект. Ты помнишь, о чём мы говорили.

Полезть-то Гоша полез. У него даже преимущество было перед нами с Рыбой: его так трясло, что пила буквально сама двигалась.

— Ты какой-то напряжённый, — заметил я.

Гоша посмотрел на меня диким взглядом из-под налезшей на самые брови шапки.

— Нас убьют, — прошептал он. — Или посадят.

— Или изнасилуют, — не стал спорить я.

— Тебе что, ещё смешно?!

— Гоша, грёб твою мать, прекрати трястись! Никто нас из-за таких денег убивать не станет, если сами не вынудим. И никто нас не посадит — ни тебя, ни меня, ни даже Рыбина. Мелкие мы ещё. Максимум — на учёт поставят, от родителей огребём. Если кого и закроют ненадолго — так это Цыгана, вот он почему в машине и сидит. Фу, бля, как я задолбался этот прут дрочить…

Только я это сказал, как ножовка провалилась в пустоту, и прут весело затрепетал.

— Хм, — тут же озадачился я. — Это его теперь ещё и у основания пилить?

— На хрена? — спросил над самым ухом Рыба. — Загнуть внутрь, и всё.

— Шаришь.

— А то, блин. Пили ещё!

— Без тебя знаю.

Я без всякого энтузиазма принялся за следующий прут. Рука уже онемела до самого плечевого сустава.

— Давай-давай, Сопля, — подбадривал Рыбин, прикурив сигарету. — Тренируйся, потом дрочить сможешь сутки не переставая.

— Я не сопля! — огрызнулся Гоша.

Трястись он стал меньше, но пилитель из него был хреновый. Прут даже до половины не довёл, а ведь Рыба начинал.

— Шухер, — быстро сказал Рыбин.

Мы бросили пилы и заняли позицию. Медленно приближался гул мотора.

— Надо тебе, слышь, тоже погремуху придумать, — сказал Рыбин. — Будешь Ко́валь.

— Тупо, — не оценил я.

— Не, ни о чём, — согласился Рыба. — Мож, Псих? Ты же в дурку ездишь.

— Во-первых, не в дурку, а в школу, к психологу, а во-вторых, тебе что, больше делать нечего, кроме как всякую хрень выдумывать? Поаккуратней с этим, а то станешь писателем, как я, и сопьёшься на хрен.

— А ты чё, писатель? — заинтересовался Рыба.

— Представь себе. Причём — охренительный.

— Ну всё тогда, забито, будешь Пушкин.

Я вздрогнул и вытаращил на Рыбина глаза. Мимо нас, тяжело стеная, прополз жёлтый автобус.

— Почему — Пушкин?

— Потому что писатель, ёб! Всё, Сопля, давай, пошёл!

— Я не…

— Ну вы чё там, до ночи сидеть собрались? — не выдержал Цыган. Он подошёл, вырвал из руки у Гоши ножовку и подступился к окну. — Сосунки, б**дь.

Я ему даже чуток позавидовал. Вот оно каково — обладать взрослым телом. Десять секунд — и Гошин прут перепилен. На целый ушло меньше минуты. Потом — ещё один.

— Учитесь, салаги! — довольно сказал Цыган и бросил ножовку. — Ну-ка, бл…

Он поднатужился и оттянул на себя сразу два прута. Потом вдохнул-выдохнул и отогнул ещё пару.

— Вот и всё, блин! Полезли!

Мы полезли. Попинали и подвигали тяжёлые железяки. Настроение у Цыгана ощутимо поднялось. Правда, когда он смотрел на нас, оно падало. Клятву вспоминал, не иначе. Ну что поделать… Таковы минусы работы в команде.

Мы разделились. Цыган с Рыбой сложили в «Ниве» сиденья и стояли снаружи, а нас с Гошей назначили подавать. Мы старались. Сперва забили машину дерьмецом попроще — шестерни всякие, трубы, ломики, инструменты раздолбанные.

— Хорош, просела, — скомандовал Цыган. — Ща вернёмся.

— Э, а мы? — крикнул я.

— Места нет!

— Ну так нехай Рыбин тут потусит, а мы с тобой съездим!

— Слышь, — обернулся Рыбин. — Ты не фамильничай. Либо по имени зови, либо по погонялу.

Бл*дь… Тонко.

— И чё ты вообще, нам не доверяешь, или чё? — с угрозой начал Цыган. — Ты говори, если проблемы.

— Да ну, ты чё, какие проблемы, — сменил я пластинку. — Так, чисто прокатиться по приколу.

Цыган на секунду задумался.

— Во вторую ходку со мной поедешь, — сказал он и пошёл к машине.

— Да не дай бог, — буркнул я. — Баклан, блин… Вторая ходка, ага.

«Нива», прилично проседая, укатила. Мы с Гошей проводили её взглядами.

— Полезли наружу? — предложил Гоша.

— Да на фиг надо. Тут посидим. Если кто остановится, вопросы задавать начнёт?

Я сел спиной к окну и стал рассматривать противоположную стену. Помимо закрытой двери, ведущей на территорию завода, там тоже были окна, но уже капитально заколоченные досками. Складывалось впечатление, будто хозяева не могли смотреть на то, что происходило в цеху, и забили окна со своей стороны, оставив обзор для гостей снаружи.

Гоша ко мне присоединился.

— Ты идиот! — дал он волю эмоциям.

— Рано, — устало сказал я, чувствуя, как горят мышцы и ссыхается голодный желудок. — Я ж говорил — скажу, когда можно будет.

— Да пошёл ты! — Гоша уже начал кричать. — И что, ты теперь всегда так будешь?

— Как — «так»? — не понял я. — Сидеть на полу в заброшенном цеху?

— Воровать!

— Гош, не нагнетай, а? Какое, на хер, воровать? Твою родину пристрелили и изнасиловали посмертно. Ненадолго отвернулись, и мы сняли с трупа серьги и кольца. Это что — воровство? Ну, пусть так. Но если бы мы не забрали — забрали бы убийцы и насильники. Лично я нас люблю больше.

— Чё?

Порог восприятия…

— Ничё. Ты что, думаешь, кто-то стал бы восстанавливать эти станки? Работать на них? Да ни хрена подобного. Рано или поздно кто-то другой додумается вскрыть этот цех, или новые хозяева точно так же вывезут всё на чермет.

— И всё равно, — гнул своё Гоша. — Это — не наше, а значит, мы — воры.

— А у нас сколько украли — ты посчитал? — начал злиться я. — Сообщаю новость: у тебя украли, на х*й, мечту, оставив вместо неё ипотеку, кредит на машину и двадцать четыре часа страха за завтрашний день. Понимаешь? Это всё, о чём тебе разрешат мечтать в жизни. Ну, может, ещё об отдыхе в Таиланде. Максимум, на что ты способен — стать хорошим торгашом, барыгой, только тогда получится купить себе несколько грамм покоя в месяц. Ты не полетишь в ё**ный космос, не напишешь гениальный роман, не откроешь остров, не построишь город или железную дорогу, не догонишь и не перегонишь Америку. Тебя с рождения превратили в амёбу, которая только и может — ползти от раздражителя в безопасное место. И ты боишься хоть что-то взять взамен?

— Не боюсь, а не хочу.

— Угу, типа подставь другую щёку, да?

— А хоть бы и да!

— Ну так и хрена ты тогда меня с арматурой защищать кидался? Убили одного друга — скорми волкам второго и радуйся жизни.

— Да пошёл ты на хер!

Гоша встал и отошёл в другой конец цеха. Я уставился на закрытую дверь. Между двумя створками просачивался солнечный свет и видно было навесной замок. И высокую жёлтую траву.

Я достал пачку. Оставалось две сигареты.

— Курить будешь?

— Не буду!

— Правильно. Давай, на зло мне убейся по ЗОЖу и проживи долгую жизнь, ни разу не кашлянув. Толковый план, всецело од…

Я замолчал. Сердце гулко заколотилось в груди, кровь отхлынула от лица. Слава богу, сигарету я поджечь не успел.

За дверью послышались шаги. Сначала — лёгкие, как выяснилось — собачьи. Я услышал дыхание, увидел через щель свалявшуюся серую шерсть, любопытный чёрный нос. Гоша тут же переместился ко мне, чудом ни за что не зацепившись. Глаза он вытаращил так, что, казалось, сейчас лопнут.

— Может, бродячая, — прошептал я.

Собака шоркалась у двери, дышала. Несколько раз озадаченно гавкнула. Мы перестали дышать.

И тут послышались тяжёлые шаги человека.

— Чё ты там? — хрипло, страшно заорали с той стороны. — А? Чё нашла, сука, я тебя спрашиваю?!

40

Есть что-то такое особенное в работе сторожа на умершем заводе. Наверное, если бы я устроился на такую должность, то благоговел бы. Это ведь тебе даже не кладбищенский сторож, это нечто совсем иное. Ощущение того, что ты — глюк системы. Охраняешь то, в чём никто не видит никакого смысла. Территорию, занятую ничем…

К 2005-му году баг, наверное, поправят. А может, сторож умрёт своей смертью на посту, и его труп обглодает собака. Но сейчас он был жив и стоял за дверью. Жаль, я не мог просто сказать ему: «Тебя не существует».

Гоша дёрнулся к окну. Я перехватил его и взглядом велел стоять. Судя по лицу, Гоша был близок к тому, чтобы обмочиться на месте.

Не люблю вот в людях такую черту: погружаться в эмоцию без остатка. Напоминают кошек. Видел как-то раз сцену — к другу привели собаку, а у него кошка мама и кошка дочка. Обе выгнулись, шипят, орут. Собаку увели, а они — ещё минут двадцать на измене сидели, в руки не давались и даже друг на друга шипели и дрались. Животные. Переключились в режим «кругом враги», и на большее в крохотном мозгу места просто не осталось.

Люди, которые ржут без задней мысли, раздражают. Люди, которые с головой уходят в гнев — пугают. Те, что ныряют в печаль — угнетают. И обычно всё это сосредоточено в одном человеке. Страшно — значит, шары навылупку и бежать. Смешно — разинул пасть и ржёшь. Грустно — вы**у мозги всем окружающим своей охренительной депрессией.

Спокойных людей я люблю. Сам бы хотел таким стать однажды, но чего-то дзен не качается. Однако управлять эмоциями в некоторых пределах всё же могу. И сейчас я понимал, что если Гоша ломанётся наружу, то поднимет жуткий грохот. Ничем хорошим это для нас не закончится. Ничем особо плохим, в общем, тоже, но лучше всё-таки соблюдать тишину, пока возможно. Ну, пока с той стороны не зазвенят ключи.

В чём я сильно сомневался.

Представить пьяного сторожа с собакой я мог. Представить на поясе у него огромное кольцо с ключами от всех цехов и складских помещений — уже с трудом. Хотя… если добавить плащ, меч и волшебный посох — чё б и нет, вполне.

Собака гавкнула. Человеческие шаги приблизились.

— Чё там, бля? Крыса забралась? А? Крыыыса…

Полосу света закрыла тень. Кажется, сторож нагнулся. Я подумал, что он почешет псину за ухом, или типа того, но услышал звук удара.

Собака взвизгнула, шарахнулась.

— А ну, пошла на**й отсюда! Я те полаю, сука! На, сука! — Собаке, по ходу, прилетело с ноги. Она завизжала ещё громче и дальше.

— Дура, б**дь, — буркнул сторож, врезал кулаком по навесному замку и, матерясь, сделал пару шагов в сторону.

Раздался характерный звук спички, чиркнувшей о коробку. Вскоре потянуло сигаретным дымком. Душным таким. «Прима», небось, или «Беломор».

— Охеренный дядька, — сказал я шёпотом. — Знаешь, я ему свою долю отдам, наверное. Устыдил ты меня.

Гоша сначала уставился на меня, как на камикадзе. Потом его немного отпустило — рожа у меня была спокойная.

— Ты почему не сказал? — стуча зубами, прошептал он.

— Чего не сказал? — озадачился я.

— Про сторожа!

— А… ну, через четыре года его там ещё не было.

Гоша потряс головой, утрясая там новую информацию, и посмотрел в сторону спасительного окна.

— Бежим!

— Отставить.

— Почему?!

— Потому что сторож — рядом. Услышит шум — больше сегодня ничего не сделаем. Да и завтра тоже лучше не соваться. Цыган будет сильно разочарован.

Я всерьёз забеспокоился, как бы Гошины глаза не вывалились из глазниц. Это был бы финиш. Медицины, как таковой, ещё не существует, в Назарово — так точно. А кроме того, я не уверен, смогу ли подобрать эту мерзость с пола. Да и пол-то грязный. Фу, блин, гадость, не буду о таком думать.

— Ты что, ещё воровать собираешься? — просипел Гоша.

— А что объективно изменилось? Я не думаю, что сторож разобьёт тут лагерь. Будка его — там, где проходная. Щас поссыт — и свалит.

Я услышал характерное журчание. Потом сторож принялся свистеть, подзывая собаку. Потом заорал. Эх, люблю я этот русский говор, живую речь! Ну какой иностранец сможет расшифровать: «И-и сда, ска!». А мы, русские, сразу понимаем: «Иди сюда, самка собаки».

И тут с улицы донёсся богатырский рык двигателя. Машина останавливалась прямо напротив окна. Мы с Гошей обернулись и увидели белую «Ниву». Сука, как же вовремя…

— Молчать, — приказал я и, выпустив Гошу, осторожно переместился к окну.

Просунувшись сквозь выпиленные прутья, отчаянно замахал руками и головой. Навстречу шли Рыба и Цыган. Последний радостно улыбался во всю шайбу.

— Чё там, соскучился? — заорал он.

Я поднёс указательный палец к губам, потом повертел им у виска. На всякий случай показал кулак. До Цыгана что-то дошло. Он нахмурился, огляделся, толкнул Рыбу, который как раз хотел что-то сказать.

Подошли едва не на цыпочках.

— Чё там? — вполголоса спросил Цыган, пытаясь заглянуть в цех.

— Сторож за дверью, — прошептал я в ответ.

— Хера се…

— Валим? — спросил Рыбин, глядя на Цыгана.

— Какой «валим»? — посмотрел я на него. — Мы чё, мальчишки, что ли, из-за пары мороженок так подставляться? Сейчас уйдёт — и продолжаем. Но уже — на палеве.

Цыган кивнул, и в его взгляде я почувствовал растущее уважение. Сзади шевельнулся Гоша.

— Чё, Сопля, обоссался, нет? — громким шёпотом подколол его Рыба.

— Обосрался! — огрызнулся Гоша.

Рыба тихонько заржал.

Сторож тем временем продолжал подавать признаки жизни. Он дозвался, наконец, собаку и принялся её волочь, наставляя пинками на путь истинный:

— Место! Ну-ка на место, с-ка! Я те поскалюсь, с-ка, я те башку отрублю нах*й!

Я поморщился. Животных — не люблю, чего греха таить. Но людей, которые вот так с животными обращаются, не люблю ещё больше. Нахрена?! Зло девать некуда? Иди в стенку кулаками помолоти. Съезди на Столбы, дое*ись до медведя. Кр**ль взорви. В общем, полезное что-то сделай. А срываться на существе, которое пытается тебе доверять — это уже вообще дно дна.

Сторож удалился. Выждав ещё пару минут для верности, Рыба полез внутрь.

— Вон ту х**ню здоровую, — сказал он, ткнув пальцем во что-то вроде двигателя, или турбины какой-то.

— Ну, — согласился Цыган. — Так, чтоб сразу…Бля, там меди намотано…

Боюсь даже соврать, сколько эта хрень весила. Трудно прикидывать, когда привык ощущать вес взрослым, а тут — подросток. Причём, хилый. Ну, килограмм семьдесят, наверное, было. Попыхтели втроём знатно. Цыган снаружи принимал. Всё осложнялось тем, что после каждого шумного движения мы теперь замирали и прислушивались. Но всё было тихо. Ни сторожа, ни его собаки. Животина, видать, решила, что если уж хозяину начхать на возможное проникновение со взломом, то она и подавно себе найдёт занятие поинтересней. А может, её тупо на цепь посадили.

— Ух, бля! — выдохнул Цыган, когда двигатель упал на усыпанную осколками шифера землю. — Давайте сюда, потаранили в тачку.

До машины пёрли трофей вчетвером. У меня уже в глазах темнело, когда всё, наконец, закончилось. Цыган, выудив откуда-то молоток и отвёртку, принялся тут же ковырять переднюю часть.

— Ты чё? — спросил я, переводя дыхание.

— Ты е**нись, меди сколько! — ответил Цыган. — Ща я её на чермет повезу, ага. Потом в посёлке сдам.

— Про друзьяшек не забывай только, — похлопал я его по трудолюбиво согбенной спине.

— Тя забудешь, как же. Волоките мелочи ещё, там до хренов и выше!

Мы поволокли. Цыган победил движок и снял с него часть с медной проволокой. Попытался выдолбить оттуда штифт, но не преуспел.

— Блин, умудохаюсь её выгрызать оттуда, — вздохнул он. — Ладно, найду лоха какого-нибудь.

Когда машину забили в очередной раз, Цыган, как и обещал, взял меня с собой. Рыба с Гошей остались. На этот раз не внутри — отошли подальше и постарались слиться с постапокалиптическим пейзажем.

— Ну, нормально так выходной проходит, — сказал довольный Цыган, крутя баранку. — Газю будешь?

Он протянул мне полуторалитровую бутылку газировки.

— Давай.

Я выглотал не меньше половины бутылки, с наслаждением ощущая, как быстрые углеводы разбегаются по телу. Нам ведь сейчас этот кошмар ещё на весы кидать… Вдвоём.

Пункт приёма лома чёрных металлов выглядел примерно как свалка. Из постороннего там был только кран с весами, да пьяные мужики, которые пытались работать, а не просто так бухать. Один даже чего-то там сваркой резал, хотя его шатало.

Принимал вроде трезвый дядька, в круглых очёчках, в верхонках и с замусоленной тетрадкой. Вопросов никаких не задавал. Когда мы с Цыганом, матерясь и умирая, перевалили здоровенную дуру через борт железной бадьи, он махнул рукой, и крановщик поднял бадью. Посмотрев на весы, дядька написал что-то в тетрадке, потом дал Цыгану квиточек.

— Чё за х**ня? — возмутился тот.

— Не габарит, — последовал вялый ответ.

— Слышь, командир, да ты не гони!

— Не габарит, — повторил дядька. — Здоровенная.

— Да ладно, тебе не пох*й? Напиши «а три»?.

Наши трофеи тем временем уже вывалили в кучу за сеткой-рабицей. Посмотрев туда, дядька о чём-то подумал, махнул рукой и выписал Цыгану новую бумажку.

— Другой базар, начальник, — обрадовался Цыган и повернулся ко мне: — В тачке жди.

Я послушно сел на пассажирское сиденье. Уже даже говорить было влом. Я сидел, прижимая к груди бутылку вкусной местной газировки, и расфокусированным взглядом созерцал раскинувшийся передо мной мир.

Мир, населённый людьми, которые тоже как-то жили. Наверное, о чём-то мечтали. В чём-то отчаивались. Кого-то любили. За гроши выполняли тяжеленные работы, теряя человеческий облик. И не выпрыгивали из окон восьмого этажа. Просто продолжали жить.

Вот взять этого, со сваркой. Вот он маску поднял. Вот эта рожа… Была у этой рожи великая любовь? Не верится. Добротное порево — легко поверить, а в любовь — уже как-то не очень. Ради чего он живёт? Небось, и не задаётся таким вопросом. Живёт и живёт себе. Потом умрёт. Как все, как полагается. В какой же грёбаный момент я так сильно ударился головой, что мне этого сделалось мало?

Я бы мог тогда просто выпить. А утром прийти на работу с похмелья и рассказать пацанам, что от меня жена ушла. Меня бы похлопали по плечу, сказали бы, что все бабы — суки. Сходили бы покурить. Что-нибудь поругали, над чем-нибудь посмеялись. И так — шаг за шагом — продолжалось бы бессмысленное существование. Не поднимай головы, не смотри в небо, делай свою бессмысленную работу и не ищи смысла. Устал — покури. За**ался — напейся. Хочешь чего-то яркого — обнови новостную ленту в своём смартфоне.

— За-е-**сь! — по слогам произнёс Цыган, плюхнувшись на водительское сиденье. — Погнали. Ещё ходка-другая, и хорош, основное вытащили.

— Угу. Чё там по деньгам-то получается? — вяло осведомился я.

Деньги… Вот никакого интереса, честное слово. Спрашиваю — чисто чтоб линию выдержать. Игра. Роль.

— Смотри. — Цыган завёл мотор. — С медью вообще красиво будет. Ты тему подогнал. Можно пацанам по пятихатке выдать, остальное пополам порвём.

— Договаривались поровну, — сказал я, глядя в окно.

— Да ладно, чё ты. Рыба тупой, как полено. Корефан этот твой — вообще ничё серьёзного. Ты тему нашёл. Это нормально, себе побольше взять.

Смешно было. Я и усмехнулся. Вот интересно, привычный Цыгану контингент на такое ведётся? Слышно же сразу, что провоцирует, разводит. Проверяет, из чего я скроен. Психолог-то из него, может, и ничего такой, на бытовом уровне, но вот над интонациями — работать и работать.

— Ну вот когда левых пацанов подпишем на нас дело делать — тогда и поделим, как ты сказал. А своих я обманывать не буду.

Цыган промолчал, но я, косясь, видел, что он удовлетворённо ухмыляется. Закурил, протянул сигарету мне. Я взял, открыл окошко.

— Значит, говоришь, нож на улице нашёл, да? — сменил вдруг Цыган тему.

— Да, возле бункера, — сказал я, выпуская изо рта клубы дыма.

— А я-то там не ходил…

— Ну, не знаю. Да только он там лежал.

— Может, кто-то его у меня сп**дил и потерял?

— В душе не е*у, Цыган. Честно.

Цыган задумчиво крутил баранку. Выехал с территории, свернул на дорогу.

— А чё ты так за Рыбу подписываешься? — спросил он. — Он тебе вот недавно п**дячек навалял.

— Он извинился и проставился. Замяли.

Цыган опять загадочно похмыкал, что-то там для себя понимая. Потом покосился на меня:

— Слышь. Ты, я смотрю, пацан нормальный. Разговаривать умеешь. Не красный, не гнида…

Бля, сейчас руку и сердце предложит… Вот как некстати-то, блин. Скажу, что женатый, может, прокатит…

— Я тя могу с серьёзными пацанами свести. Ты на меня не смотри, я-то дурак. Я, вон, только ввалить могу, если надо. А ты захочешь — далеко пойдёшь.

— На сто первый километр? Или ещё дальше?

Цыган хитро сверкнул глазами, затянулся.

— Подумай, — сказал он. — Сам смотри, чё творится. Возможности-то есть ещё. Чтоб от зарплаты до зарплаты х*й не сосать всю жизнь.

В каком-то безумном искажении всех мыслимых и немыслимых измерений мы с Цыганом пересеклись в одной точке. Он говорил о том, о чём я только что думал, но видел только одну проблему: деньги. А деньги были всего лишь вершиной айсберга. Но даже так — я задумался. Что он мне предлагал? Что я буду делать? Зеркала с машин снимать, колёса? Ларьки грабить? Наркотой торговать? Если временно засунуть свою мораль куда подальше, то…

То получится, что и эта жизнь будет куда лучше той, что я оборвал прыжком с балкона. Да, я буду делать плохие дела. Но эта жизнь не превратится в отупляющую рутину. Цель, средства, адреналин на пределе. Осознание того, что делаешь нечто такое, от чего у большинства добропорядочных людей поседеют волосы. Ощущение того, что ты — вне системы. Ты — паразит на её теле, но ты — вне её. Это — возможность настоящей войны. Нелепой, партизанской, но — войны. Всё лучше постиков в блогах.

Хотя за постики ведь тоже сажать начнут. Ну, там, наверху, ведь не совсем уж дураки. Понимают, что народу нужно как-то с ними воевать. А что за война без риска? Вот и начали за постики сажать. Исключительно чтобы у блогеров появилось поле боя, где они могли бы бегать и кричать: «Пиу-пиу!». А их потом по рандому берут — и…

Так вот. Цыган предлагал мне не кричать: «Пиу-пиу!», а стрелять по-настоящему. Уважать себя. Жить полной жизнью. Он не мог всего этого сказать. Он мог лишь сказать про деньги. Но и всё остальное — он тоже чувствовал! Хоть и был, как сам сказал, «дурак».

— Рыба — чё? — развивал мысль Цыган. — Рыба — он как я и пойдёт. На стрелки ездить, да лохов щемить, бабло отжимать. Получит пером меж рёбер — и нет Рыбы. Корефан твой этот — вообще не потянет, сольётся. А ты, я думаю, нормально поднимешься.

— Подумаю, — честно сказал я.

— Думай. Если чё — вон, Рыбе скажи, он сведёт, побазарим нормально.

Тут мы уже подъехали к растленному заводу. Рыба и Гоша сидели рядом, курили.

— О, ну ты глянь, — усмехнулся я. — Наши детишки подружились. Трогательно как. Ради таких моментов и сто́ит становиться отцом.

Цыган, разворачивая машину, заржал.

— Вот ты п**дабол, я х*ею!

* * *

Мы съездили в третий раз, пото́м — в четвёртый. Когда в пятый раз закрывали крышку багажника, я обнаружил, что солнце уже не так чтобы высоко. В сердце закралась гнусная тень…

Я вспомнил, что — не взрослый и не самостоятельный, что вышел из дома, сказав маме что-то типа «щас вернусь». И пропал.

Бывает так в жизни — только подумаешь о плохом — и жизнь сразу… Вот — сразу. Вот как будто актёр, ждущий своего выхода, безупречно знающий роль.

Мы все устали, утратили бдительность. Если бы не утратили — наверное, приняли бы какие-нибудь меры, может быть, и пронесло бы.

Мимо, со стороны города, проехала машина. Если быть точным, то это была «Хонда Аккорд» 93-го года выпуска, с пятиступенчатой механической коробкой передач. Как в кино, она замедлилась, и водитель сквозь стекло пассажирской двери посмотрел на нас.

В сущности, ничего бы это не значило. Ну, посмотрел и посмотрел. Ну пусть даже понял, что воруем. Мы бы сели в свой гроболёт и улетели в прекрасное далёко. Хрена с два поверю, что найдётся сознательный гражданин, который напишет заявление, укажет приметы. А даже если найдётся, хрена с два поверю, что нашему участковому увальню будет интересно этим заниматься.

Но тут ситуация была несколько иного толка. Я сразу узнал эту мясистую рожу. Она посмотрела прямо мне в глаза. Она увидела меня, грязного, уставшего, возле вскрытого цеха, рядом с крайне тёмными личностями вроде Цыгана и Рыбы. И улыбнулась.

А потом отец Кати отвернулся и поддал газу.

41

Деньги мы поделили уже в Бору. Цыган по-братски довёз нас до магазина «Молоко» и прямо в машине «выдал зарплату». Я не глядя сунул деньги во внутренний карман куртки. Гоша свои держал в руке, как дурак.

— Чё, до дома докинешь? — вяло спросил Рыба.

Он устал. Да мы все вымотались, как проклятые. Я уже даже есть не хотел, хотел только добраться до дома, отлежаться в ванне, потом завалиться на диван, врубить что-нибудь расслабляющее, типа «Декстера»… Так, что-то тут не так. Что же? А, да! Дома мама, а «Декстера» ещё не сняли. Да и смотреть его не на чём. Эх, ноут мой, ноут…

— Охренел, что ли, салага? — рыкнул на него Цыган. — Так дойдёшь. Свали, пацанам выйти мешаешь. Давайте, пацаны, до другого раза. Не пропадайте.

Вылез Рыба, отогнул сиденье. Гоша выскочил первым, руку Цыгана проигнорировал. Я пожал — чего кривляться-то. Нормальный парень, работать можно. Ну да, познакомились при не очень хороших обстоятельствах, но всё преодолимо, все взрослые люди.

— Надо завтра автомат нагнуть, — сказал Рыба, провожая взглядом «Ниву».

— Кого нагнуть? — не понял я.

— Автомат. Ну, в «Яблоке», ёп.

Я, поднатужившись, вспомнил. В этой жизни я ещё ни разу не посетил магазин «Яблоко». Это была такая бестолковая бакалея, которые в Красноярске стоят в каждом дворе. Пиво и сигареты там было брать удобно, а вообще за продуктами мы ходили в другие магазины.

Находилось «Яблоко» в крыле дома культуры, на площади. И таки да, была там какая-то загадочная хреновина — игровой автомат. Туда бросали пятачки, которые можно было наменять у продавщицы, и на электронном табло высвечивались красные цифры. Три одинаковых — выигрыш. Две одинаковых — тоже выигрыш, но поменьше.

Разумеется, по посёлку уже ходили легенды о том, как кто-то выиграл там чуть ли не миллион. Говорили о каких-то хитрых планах: сколько кидать, когда кидать, как кидать и т. п. В детстве меня это вообще не интересовало, да и сейчас не больше.

— Делать тебе нехер, — прокомментировал я. — Лучше б на пользу обернул.

— Это как? — с интересом уставился на меня Рыба.

Я несколько секунд подумал. Ничего интересного в голову не пришло.

— Пивка бы взял…

Поржав, Рыба двинулся в сторону дома. Гоше было по пути с ним, но он не пошёл. Всё стоял рядом со мной и всё так же держал деньги. Вот что в этой бесхитростной душонке сейчас такого глобального свершается? О чём я должен думать? Что если он, дебил, вскроется ночью? Или в монастырь уйдёт? Ладно если в женский, а ну как в мужской?

— Вольно, Гоша, — сказал я. — Теперь можно в истерику.

Он сфокусировал на мне свой мутный взгляд. Взгляд этот должен был меня уничтожить, но я был взрослым. И мне только скучно сделалось.

— На, — протянул он мне деньги.

— Нет, — покачал я головой. — Это твои.

— Мне не надо.

— Ну так иди Рыбину отдай. Ты давай, это… с криками, с предъявами и желательно — в режиме монолога. Я так за**ался, что реагировать вообще не хочу, уж прости.

И Гошу прорвало. Он как будто подслушал частицу моего внутреннего монолога. Начал с того, что он-то, мол, думал, что взрослые — умные. А я… И понеслось. Я безответственный, я дурак, я теперь пойду по наклонной дорожке, меня засосёт опасная трясина, я и его хочу с собой утащить, и Кате лучше от меня подальше держаться, потому что она хорошая, а я — говно…

Я слушал, слушал, и у меня тихонько ехала крыша. Задумался о воспитании, о становлении — обо всяких таких вещах. Ну а о чём ещё я должен был думать, когда на меня с серьёзным видом пищал тринадцатилетний пацан, слово в слово повторяя то, что говорили ему взрослые? Гоша был — рупором родительского благоразумия. Внезапно.

— Во-первых, — сказал я, когда он прервался подышать, — тебя я с собой не звал. Я тебе, если помнишь, сразу сказал — пошёл нах*й.

— Да? И что, я должен был друга отпустить?..

— Ты предпочёл не отпустить друга, а съездить с ним и потом перестать быть другом?

Гоша замолчал, немного сбитый с толку таким поворотом.

— Если мы друзья, то не сношай мне мозги. Я сам прекрасно знаю, где мы были, что делали, и что это — не совсем хорошо. Во-вторых, быть взрослым — это значит дожить до такого возраста, когда тебя считают взрослым. Точка. Если ты от меня ждал чего-то другого — это только твои проблемы. Понимаешь? Твои ожидания — твои проблемы. Самураи, вон, ничего не ожидали. И где теперь эти самураи?.. Так, ладно, дурацкий пример. Вот фашисты! Они рассчитывали за месяц-другой победить Союз. Промудохались четыре года и просрали все полимеры. Теперь Германия — высокоразвитая и уважаемая страна, а мы стыдимся Советского прошлого. Понимаешь?

— Нет, — сказал Гоша.

— И правильно! Жизнь — это не прямая линия из пункта «П» в пункт «М». Жизнь — это хер знает что и сбоку бантик. «Вести себя как взрослый» — приятный самообман, позволяющий подключиться к массовой иллюзии контроля жизни. Но никто эту клоаку не контролирует. Сегодня мы прожили день. Мы — живы. И мы кое-что получили. Будь за это благодарен тому, чему ты молишься.

— Да ты уже как уголовник рассуждаешь! — воскликнул Гоша.

— А ты — как маркетолог, — парировал я. — Наклеил ярлык и радуешься, душа спокойна. Да только смотри, что я сделаю с твоим ярлыком.

Я сделал вид, будто что-то отлепил от своей грязной куртки и потом переклеил на грязную куртку Гоши.

— Поздравляю, — хлопнул я его по куртке, окончательно пришпандыривая воображаемую этикетку. — Теперь ты — уголовник. Сайонара.

И я, развернувшись, пошёл прочь, в сторону дома.

— А я-то тебе помочь хотел, — крикнул вслед Гоша. — Когда утром приходил.

— Это как? — повернулся я к нему.

— А теперь — иди ты в жопу! С Рыбиным целуйся!

Н-да, хорошо хоть не услышал никто. Последняя фраза — это уже вообще что-то из репертуара первоклашек. Ладно, фиг с ним. Перекипит. Через пару дней зайду к нему, и он захлопнет дверь у меня перед носом. Я ещё через пару зайду — поговорим. И норм. Сотню раз так было. Только раньше я, конечно, не знал, что ссоры так легко разруливаются, переживал. Теперь-то понимаю, что всё фигня, кроме пчёл. Да и пчёлы, если разобраться…

И всё же глупо было бы говорить, что слова Гоши никак меня не зацепили. Зацепили. Как если бы я висел над пропастью, держась за шатающийся камень, а мне на голову пригоршню шишек высыпали. То есть, в обычной ситуации только посмеялся бы, а теперь… Теперь, сука, страшно.

Лицо Катиного отца…

Откуда он, падла, ехал в такое время, да ещё и в субботу?! Один… Вот не сидится же человеку дома! Как специально, блин.

Но ладно, ладно! Что он может сделать? Не девятнадцатый же век, и не Средневековье, чтобы прекрасную даму запереть в высокой башне.

Только вот я понимал, что он может сделать нечто действительно страшное. Такое, с чем я не совладаю. Он может сломатьКатю. «Взрослые» делают такое на раз. На два. На три. Раз — и заменяешь радость страхом. Два — и вместо любви помещаешь в сердце боль. Три — харкаешь сверху и тщательно растираешь сапогом.

— Операция на сердце, — прошептал я, шагая по безлюдной аллее. — Без перчаток и наркоза…

Я вспомнил вдруг это стихотворение от первой до последней строчки. Сочинил его однажды, когда… Когда нужно было его сочинить. И сейчас оно пришло, напомнило о себе.

Операция на сердце,

Без перчаток и наркоза

Кто-то всыпал в рану перца,

Кто-то положил навоза…

Но оно всё так же бьётся,

Посмотри, оно живое!

Как природе удаётся

Человеку дать — ТАКОЕ?

Я замолчал, не стал шептать стихотворение дальше, потому что вдогонку к словам пришёл смысл. Это было не о том, что делают с нами против нашей воли. Это был не гимн всепобеждающему человеческому сердцу. Нет, это были отчаянные слова человека, который не знает, как уничтожить своё сердце. На которое сколько ни лей грязи, а оно, мать его, всё равно — сияет и жжёт изнутри.

Но это — моё сердце. Это меня нельзя убить, или втоптать в грязь полностью. А её — можно. Она слабая. Но слабая — не значит плохая, чёрт побери! Если она сама не может за себя сражаться, так дайте эту боль мне! Я любое дерьмо вынесу, мне не привыкать, только не надо гасить свет в её глазах!

Я не позволю ей превратиться в ту серую мышь, какой она осталась в моей памяти к выпускному классу. Но «не позволю» — это лишь слова… И те же слова я говорил Кате на крыше. Что я могу сделать? Реально сделать?!

На этой мысли я уткнулся в дверь дома. Открыл её — чего вола сношать — и двинул вверх по лестнице. На площадке между вторым и третьим курили Лёха сотоварищи. Лёха страстно, воодушевлённо рассказывал, как у них с корешем ночью исчезло пиво из открытых бутылок. Над ним дружно ржали.

— О! — сказал Лёха, увидев меня. — Ну как, чё, нормально?

— Нормально, Лёх, — вздохнул я, отвечая на рукопожатия. — Спасибо, пацаны. От души.

На меня теперь без пренебрежения смотрели. Не то чтоб прям с уважением, но всё-таки. Свой неформальный социальный статус я уже поднял на такую высоту, на какой он в прошлой жизни не был ни разу. А ощущение было такое, будто упал в грязь, и все по мне топчутся. Каждой фразой, каждым звуком, исходящим из чьего-либо рта и обращённым ко мне.

Но это всё были цветочки. Сейчас я приду домой, и на мне ещё и спляшут. От души так, вприсядку.

Кто-то сунул мне в руку сигарету. Кто-то поднёс огонёк. Я прикурил машинально. Заполнить дымом душевные пустоты не получилось, но хоть что-то.

— Знаете, что, пацаны? — сказал я и каким-то образом оборвал все голоса, заставил ко мне прислушаться. — Херово мне. Вот что.

— Чё не так? — спросил Лёха.

— Я её теряю.

— Кого? — не понял ещё один пацан.

— Её. Вот что бы ты сделал, если бы терял — её?

— Да кого её-то, ёп?

— Её, — прошептал я, покачиваясь с пятки на носок, глядя в облупленный подоконник. — У каждого она своя. Мы можем звать её душой. Но я назвал бы её — анимой. Анима — душа… Женская составляющая психики. Ну, как-то так. И я её теряю. Навсегда.

Трансовые состояния я любил. Мне для такого даже пить не обязательно. Просто входишь в какой-то сверхзагон. И загоняешься, пока не отпустит.

Те, кто хорошо меня знал, ко всем моим загонам привыкли. А вот Лёха с компанией прифигели.

— Чё это с ним?

— Сёма, ты накурился, или чё?

Я улыбнулся тому, кто это спросил, и сказал:

— А у меня теперь погоняло есть. Зови меня Пушкин! Круто, да? Я существую!

Бросив окурок в специально поставленную банку с водой на донышке, я развернулся и пошёл домой. Мозг тут же отключился от всего, что осталось позади. Я не слышал, что говорилось мне вслед. Мне было плевать.

Звонок. Динь-дон. Шаги. В этих шагах — ад. Девять шагов — девять кругов ада, и в последнем сам дьявол.

Дверь открылась. Заплаканное лицо мамы. Зачем ты плачешь, мама? Зачем ты делаешь меня частью своей души? Зачем тебе эта боль? Ты ведь сама её выбрала и взвалила на себя. У Рыбина, вон, родители, небось, поспокойнее, он вообще целыми днями шляется где захочет. Хотя у него вроде бы отец умер, с отчимом живёт… А ты, мама, одна. И тебе кто-то нужен. И нет кроме меня никого. Я — твой анимус… А я — не хочу, не могу! Как ты не понимаешь, что я должен что-то прожить сам. Там. Один… И обязательно — сейчас, потому что кроме «сейчас» ни у кого ничего нет.

— Я Кате звонила, тебя искала. — Мы сидим за столом, и я поднимаю взгляд, который пытается быть виноватым. — Её отец трубку взял.

Блядь…

— Я столько наслушалась…

А на хер ты его выслать не могла? Послать — на хер! Это ведь так просто сделать, когда кто-то тебе пытается что-то наговорить. Не обязательно «наслушиваться». Что за мания — впитывать в себя всё говно, как синтетическая замша!

— К Кате ты больше не подойдёшь…

— Хватит.

— Он видел, как ты с этими уголовниками какой-то металл таскал…

— Мама, хватит!

— Сёмочка, что с тобой происходит?

— Я устал.

— Что?

— Устал, — выдохнул я и вышел из кухни.

Всё говнее и говнее. Как же резко всё свалилось в выгребную яму. А ведь так было хорошо, когда останавливалось время. Может быть, всё это тоже входит в понятие «отката»? Не только головная боль. Может, так и устроена жизнь: либо ползёшь в серой зоне, либо за каждую минуту счастья расплачиваешься сутками ада?

В ванне я разлёживаться не стал — не то настроение. Ополоснулся в душе, вытерся, надел чистую одежду и вышел. Мама не оставила меня одного. Завтра я под домашним арестом. Уроки совсем забросил. Армия подкрадётся ко мне и трахнет в жопу. Вот в новостях передавали, как деды где-то в Иркутске молодого так избили, что он идиотом на всю жизнь останется.

— Там ещё, вроде, пиндосы Ирак кошмарить начали, — промямлил я. — А, нет, это завтра. Пардон, запутался. День такой долгий…

Крик. Слёзы. Пытаюсь раскаиваться, плохо получается. Иду делать уроки. Только там — спасение. Уроки — это просто. Всё бесполезное говно в этой жизни даётся очень легко, если разобраться. А всё сто́ящее — не даётся вовсе.

Закрыл дверь. Выбрал кассету из одолженных у Ани. Вставил. Наушники. Не успел надеть — телефон. Мама берёт трубку. Прелюдия довольно долгая, я посчитал, что не имею к этому отношения. Ошибся.

— Семён, тебя.

— Кто там? — вздохнул я, выбираясь из-за стола.

Всё тело болело, в голове была какая-то каша.

— Катя.

42

Аня посмотрела на лежащие на столе наушники. На меня. Опять на наушники.

— Я бы и кассеты привёз, но у меня сегодня конвой, — сказал я. — Вопросы всякие ненужные…А наушники сунул под куртку.

— Я ведь не просила отдавать пока, — заметила Аня.

— Угу, я сам. Видишь, какой расторопный. Предупреждаю желания женщины.

Аня потрогала наушники пальчиком, о чём-то думая. Посмотрела в окно. Если бы встала и подошла, увидела бы внизу, на лавочке, мою маму.

— Почему решил вернуть?

— Мы будем наушники обсуждать? — развёл я руками.

— Мне это кажется важным. Выглядит так, будто ты меня отталкиваешь.

— А… Ясно. Значит, это — ваш сеанс. Ну окей, давайте разбираться с вашими тараканами. Я вечером в субботу подключил наушники — и что бы вы думали?

— Что? Не работают?

— Ещё как работают! Одно ухо.

— Но они же совсем новые, — недоумевала Аня.

— Да к наушникам никаких претензий. Я тоже не сразу допёр. У меня магнитола «Атланта» с одним динамиком. Монофоническая. И в наушники, б**дь, музыка идёт на один канал! Можете себе такое представить? Один, мать его, канал! О чём думали эти хреновы китайцы? Что вообще нужно иметь в башке, чтобы сделать монофонический магнитофон? Получается, и головка считывает только один канал, что ли? А второй, значит, по боку? Это дурдом. Мир, в котором возможно такое, обречён.

Лицо Ани расслабилось. Вот ведь тоже, мнениезависимая. Ну как такой человек может работать психологом? Да она ж сопьётся через год, господи…

— Ты поэтому так расстроен? — спросила Аня.

— Ну… основная причина, да. Не считая того, что мама подменилась, чтобы свозить меня сегодня сюда.

— Этому была какая-то причина?

— Так, мелочь… Я в субботу с пацанами завод грабил. И нас спалил Катин папаша, чтоб ему земля стекловатой была.

— Он умер? — встревожилась Аня.

— Да если бы… Живее всех живых. Мама с ним по телефону разговаривала. Он ей знатно в уши насвистел. Какое я говно, и как меня к приличным людям на пушечный выстрел подпускать нельзя.

— Ох…

— Да… А вечером Катя позвонила. Он в магазин вышел, мама ей разрешила. «Вы имеете право на один телефонный звонок». Подробностями грузить не буду, но вкратце суть: «Нам лучше с тобой расстаться, это ради нашего же блага». Плюс, всхлипывания. Да, пожалуй, всхлипывания — это немаловажно. Учтите их, когда будете составлять мою сегодняшнюю психокарту.

Аня откинулась на спинку стула, закрыла лицо ладонями. Я смотрел на неё и не чувствовал ничего. Вот уже больше суток я либо не чувствовал ничего, либо погружался в кромешную безысходность, где меня будто ножом по сердцу резали.

Какое-то крохотное успокоение давала мысль о том, что я не обязан жить эту жизнь. Свой выбор я сделал давно, и выкрутасы дяди Пети меня, по идее, вообще не должны заботить. Что он там гнал? Что в этом мире у Сёмы, цитирую, «всё в ёлочку должно быть»? В п**ду такие ёлочки, если честно.

— Но это же бред! — воскликнула Аня, опустив руки. — Сейчас ведь не Средневековье!

— Некоторым удобнее жить в Средневековье, — усмехнулся я. — Прелесть, а не эпоха. Сри, где хочешь. Кто не нравится — латной перчаткой в морду. Индульгенции недорогие. Книжки читать не надо. Паши себе да паши, либо на лошадке гарцуй. Одна беда — дамы ноги брить не научились. Но оно, после пары чарок, и по фигу.

— И что ты собираешься делать? — спросила Аня.

Я помолчал, обдумывая этот вопрос. Давно уже думал. Почему, собственно, решил, что ответ придёт именно сейчас? Глупо. Чего резину за яйца тянуть…

— Ничего.

— Как так — ничего?

— Я ничего не могу, Аня. Совсем. Я не могу прийти к ним в дом, надавать этому упырю по морде и заставить его относиться к дочери по-человечески. Я не знаю, что у него в башке. Может, он латентный педофил, и у него на неё стояк. Может, и не латентный. Может, он просто говно. И… — Тут я вспомнил улыбочку, с которой он отвернулся от меня, проезжая мимо. — И мне кажется, что последний вариант таки правильный. Да, у меня теперь появились крутые друзья. Теоретически я могу устроить ему гоп-стоп с арматурой и битами. Но после такого человеку свойственно восстанавливать свой авторитет. А восстанавливать он пойдёт к Кате…

Судя по лицу Ани, она сдаваться не хотела. Глаза её пылали, руки сжались в кулаки на столе.

— Семён, я не верю, что ты просто так сдашься. Представь, что тебе не двенадцать, а тридцать лет. Что бы ты сделал?

— Пф! Элементарно. Переспал бы с Катей, уговорил молчать о беременности до тех пор, пока аборт было бы уже запрещено делать, а потом женился. Поступками всё решается очень просто.

Аня мужественно подобрала челюсть, отвисшую после моего заявления.

— Так, — сказала она. — Ясно. Лучше не представляй такого.

Ей удалось меня немного развеселить. Я повозился на стуле, закинул ногу на ногу. С улыбкой посмотрел на Аню.

— Всё-таки почему ты мне поверила? Ну, насчёт тридцати лет. Скажу честно: я бы не поверил.

— Словам я бы тоже не поверила, — ответила Аня. — Но поведение — другое дело. Ты — самый удивительный человек из всех, кого я знаю…

— И это значит, что я не могу лгать?

— Я много думала, Семён. Я теперь понимаю, что ты каждым своим действием подтверждаешь свои слова. Ты играешь в подростка, когда тебе хочется. А когда не хочется, ты просто… просто очень усталый взрослый.

Усталый… Тут она в самую точку попала. Я действительно с вечера субботы чувствую себя таким усталым, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

— То, что выглядит так, не обязано быть таковым на самом деле, — тихо сказал я. — Иллюзии очень легко делаются. Зря я тебя убедил…

— Семён…

— Джеймс Партер. Знаешь такого?

Аня покачала головой.

— Ну да, ты же с порнухой не дружишь, я забыл. Так вот, речь пойдёт о порнухе. Можно?

Аня кивнула, почти не поморщившись. Я продолжил:

— Порнуха страдает от отсутствия сюжетов. Проблема не так смешна, как может показаться. Дело в том, что умному человеку смотреть то, что авторы порно называют «сюжетами», смешно и нелепо. А смотреть бессюжетное порево — скучно. Была незанятая ниша: хорошее драматическое порно. И тут, где-то в 2013-м, на арену выходит Джеймс Партер. Он заметил, что эротические сцены в хорошем фильме привлекают куда большее внимание, чем самая отчаянная порнуха. Но никто не стал бы давать деньги на съёмки высокодуховного порно. И тогда он провёл эксперимент. Брал, например, «Ромео и Джульетту» Шекспира и заставлял читать актёров. Читать по ролям, вживаться в образы. Всё это не на камеру, естественно. И в какой-то момент говорил: «А что если теперь они потрахаются?». После этого включалась камера, и актёры, не выходя из образов, занимались совокуплениями. В результате получилась всё та же бессюжетная порнография, какой наводнён рынок, но в подтексте её ощущалась такая мощная история и психология, что зритель не мог оторвать глаз. Он не знал, почему, но происходящее на экране заставляло его сердце биться чаще. Там было что-то, помимо мечущихся голых тел. Джульетта и Меркуцио. Джульетта и Ромео… Понимаешь?

Аня кивнула:

— Ты хочешь сказать, что и со мной то же самое? Ты просто виртуозно играешь подтекст, и я, как дурочка, верю, что ты —…

— Да! — воскликнул я. — Как хорошо, что мы друг друга понимаем. Это какая-то совершенно особая связь, я её люблю.

— Теперь ты пытаешься меня убедить, что ты — просто мальчишка? — Аня начинала злиться.

— Ага, — кивнул я.

— Зачем?

— Да потому что какой смысл в обратном? Какой смысл идти по городу и орать: «Я особенный!»? Я рассказал о себе троим. Троим! Тебе, Гоше и Кате. В результате Гошу я потерял, Катю — практически тоже. Потерять ещё и тебя я не хочу.

Тут что-то нехорошее промелькнуло в её взгляде, и я почувствовал, как вновь холодок заползает ко мне в сердце. Что за удар ножом в спину она для меня приготовила?..

— А что с Гошей? — спросила Аня.

— Что с Гошей… Дурак Гоша. Не хочу об этом говорить.

— Как правило, именно в том, о чём мы не хотим говорить, и кроется…

— Ну, значит, пусть кроется. Не хочу. Не готов. Обрабатывайте меня как-нибудь хитро, по-психологически. Через пару сеансов, возможно, что-то и проклюнется…

— Семён, у нас не будет этой пары сеансов.

Она достала свои дурацкие очки без диоптрий и надела их, кажется, вообще не осознавая, что делает. Защитилась от меня на подсознательном уровне. Не от меня, а от моего страха, от моей боли. Чужая боль — она ведь самая страшная, не правда ли?

— Это как так? — спросил я и будто бы со стороны услышал свой голос. Нелепый, ломающийся.

— Я думала доработать эту неделю, но… Маме стало хуже. Я тебе не рассказывала. Блин, прости, я вообще не должна была тебя этим грузить… В общем, послезавтра утром я уезжаю в Красноярск. Надолго, наверное. И не знаю, вернусь ли.

Мама… Ну да, у психологов и красивых девушек бывают мамы. Бывает своя жизнь, сокрытая от нас.

— Сочувствую, — сказал я.

— Семён…

— Нет, я правда сочувствую. Больная мама — это фигово. Правда обычно больная мама живёт в Назарово, а дети — в Красноярске. Но у вас наоборот сложилось. Ну, тоже бывает, почему нет. Я понимаю.

— Семён, погоди. Дай мне сказать. Справку тебе я выдам сегодня. Ты вернёшься в школу через неделю. Мы с тобой сможем созваниваться…

— И письма писать, — кивнул я. — Ань, не смеши. Я всё понимаю. Не надо пытаться впихнуть невпихуемое. Решай свои проблемы, они всегда будут важнее чужих. Я — работа, мама — жизнь. Когда жизнь зовёт — в задницу работу.

— Семён, пожалуйста! — Она повысила голос. — Ты для меня — не просто работа.

— А, да, ещё пари. — Я рассмеялся. — Ладно. Властью, данной мне, я тебя освобождаю. — Я перекрестил её, не вставая со стула. — Ступай с миром, дитя, и не греши больше. Серьёзно. Ещё одно такое пари с малолеткой — и ты можешь сильно встрять. Поверь, есть среди пацанов такие конченые психи, которые на тебя пожалуются. Это жалкие, ничтожные личности, и мне страшно даже представить, какие убогиесудьбы их ждут, но…

— Пожалуйста! — Аня пристукнула по столу ладонью так, что подпрыгнули наушники. — Я хочу, чтобы ты… жил.

Как же смешно это прозвучало. Каких же трудов стоило мне не заржать. Справился.

— Просто уйди, — сказал я и встал. — Не надо. Понимаю, ты хочешь сделать как лучше, но… На самом деле ты просто пытаешься облегчить себе душу. Мне от этого только хуже. Не смей. Слышишь?! — Теперь уже я прикрикнул на неё. — Не смей отбирать у меня то единственное, что даёт мне хоть какую-то надежду. Не мою смерть. Этого — не трогай. Над моей жизнью — глумитесь кто хотите, но своей смерти я больше никому не отдам. Ни тебе, ни дяде, е**ть его в сраку, Пете, ни самому Господу Богу. Хочешь, чтобы мне было не так больно — отнесись ко мне, как к работе. Не рви душу себе, не разорвёшь и мне. Извини, что накричал. Гормоны, прочее говно. Ты хорошая, правда, но дальше в наших отношениях будет только боль. Для нас обоих. Я тебя освобождаю. А сам я — свободен давно.

Я пошёл к двери. Сзади что-то зашуршало.

— Справка…

Пришлось вернуться, взять этот дурацкий листочек у неё из руки. Рука дрожала. Её, не моя.

— Семён. Ещё пара секунд.

— Что, — усмехнулся я, — разыграем «Утомлённые солнцем 2»? Ты торжественно покажешь мне свою прекрасную грудь? Я ж ещё не помираю, Ань. И я этого добра навидался, грех жаловаться. Найди другого танкиста. А у меня и мама педагог, и папа пианист…[3]

— Завтра твоя мама работает? — спросила Аня.

— Ну да. А что?

— После трёх часов я буду дома. Если считаешь, что я тебе должна… Если захочешь ещё раз меня увидеть — ты знаешь, где я живу.

Глядя в её беззащитные глаза за стёклами очков, я понял, что эту победу, даром не нужную — одержал. Всё, что мне было не нужно, я получал в изобилии. И только необходимое тихо и скользко выползало из рук. Просачивалось между пальцами.

— Хорошо.

Я свернул справку в трубочку и подошёл к двери. Успел её открыть.

— «Утомлённые солнцем 2»? — вдруг спросила Аня. — Ты ведь это не серьёзно?

— Увы, серьёзен, как могильщик. А вот Джеймса Партера я выдумал. От и до. Просто так, захотелось. Яжписатель. Пока.

43

Я никогда не любил людей. Даже тех людей, которых любил, я не любил. У глагола «любить» полно оттенков и значений, им можно играть, как угодно. Да, я любил жену, но это не означало, что мне было необходимо видеть её каждую секунду своей жизни. Она была в моей жизни — и этого было достаточно.

Мне всегда было необходимо ощущать только себя, чтобы продолжать существование. Я не рвался в шумные компании, не боялся тишины, не замечал одиночества. С балкона шагнуть меня заставило не одиночество, а понимание того, что жизнь зашла в тупик. Книги пишутся для умных, а читают их — идиоты. Так было и будет всегда. Идиот видит события и пускает слюнку, думая, что понимает. Умный человек видит, что события — это тонкая корочка льда, под которой скрываются непостижимые глубины.

Редкая птица долетит до середины Днепра. Редкий писатель берётся отчаянно исследовать эти глубины. Достоевский. Может, отчасти, Толстой. Вообще, из классиков многие пытались. Жиже всех обосрался Фолкнер, в своём «Звук и ярость». Но надо понимать, что обосраться на такой миссии — это уже почёт. Редкая птица долетит даже до середины Днепра. Собственно, даже птиц, которые знают о существовании Днепра — ничтожно мало.

Я мог бы быть счастлив в понедельник, после возвращения домой. Я сидел один в своей комнате, и никто не разрушал моего одиночества. Вот пришло время, и закончились уроки. Я смотрел в окно и видел, как мои одноклассники идут домой. Я видел Гошу. Я видел Катю. Они прошли мимо окна, а значит, не собирались заходить.

Подождал час, просто таращась в стену. Потом встал, вышел в кухню, где мама разгадывала кроссворд.

— Мне нужно пройтись, — сказал я.

Она подняла на меня тяжёлый взгляд.

— Семён, ты наказан. Сиди, уроки делай.

— В том-то и дело. Мне нужно взять задания.

— Позвони Гоше.

— Мы с ним поссорились, он не станет со мной разговаривать. С Катей у меня тоже теперь связи нет.

Катя несколько раз настойчиво попросила меня ей не звонить во время последнего разговора в субботу.

— И куда ты собрался?

— Нужно исправлять ошибки и наводить мосты. Не знаю, есть ли в этом смысл, но… Что-то правильное делать нужно.

Я вышел из дома и вдохнул холодный воздух. Вот и всё. Природа телилась-телилась — и повернула дышло в сторону зимы. Будет холодать и холодать. К концу октября, возможно, уже выпадет снег. Белый-белый, он покроет всю грязь, и какое-то время будет казаться, что жизнь не так уж плоха.

Сигареты закончились, я решил начать решать проблемы с этого. Добрался до пресловутого «Яблока». Там обнаружился игральный автомат и злой Рыба. Они с Семёном пытались разбогатеть, но, как видно, безуспешно.

— Пацаны, вы не шарите, — сказал я, поздоровавшись с обоими. — Богатство в пятирублёвые монетки не конвертируется. Богатство — это пластиковая карточка, а лучше несколько. Вы про**ываете молодость на ничто.

— Умный, да? — мрачно спросил Семён.

— Он Пушкин, он, сука, гений, — гыгыкнул Рыба.

— Сукин сын, прошу заметить, — поправил я и, оставив ребят сношаться с искусственным интеллектом, подошёл к прилавку.

— «Винстон» синий, — попросил я.

Продавщица, женщина лет тридцати, со стервозной причёской, которая, казалось, натягивала кожу на лице, смерила меня высокомерным взглядом.

— А лет тебе сколько? — спросила она.

— Хотите сходить на свидание? — подмигнул я.

— Ага, щас!

Фыркнула, отвернулась, но видно было, что ей приятно. Честное слово, иные женщины кажутся дрессированными зверьками. Собственно, мужчины тоже.

— Ладно, давайте так, — вздохнул я. — Дайте мне «Сникерс», «Марс», «Натс», всего по одному. Ещё вот, жвачку, вот эту, да, с наклейкой. Штук десять. Пару «Чупа-чупсов». И ма-а-аленькую пачечку синего «Винстона». Для папы.

Непонятно каким макаром я сломал систему. Женщина выдала мне всё требуемое и пакет.

— Чё, покурим? — тут же подскочил Рыба.

— Вот ты бы лучше блок сигарет взял, чем эту херню кормить, — кивнул я на автомат.

— Да ладно, чё ты жмёшься?

— Я не жмусь, я поучаю. Пошли.

Закурили втроём у дверей магазина. Семён был какой-то смурной. Наверное, Рыба ему рассказал, как мы ходили на дело, и теперь Вол переживал трудный период осознания, что придётся ему делить Рыбу со мной.

— Вол, — сказал я. — Ты домашку записывал?

На его левой руке, засунутой в карман куртки, болтался пожульканный пакет с учебниками и тетрадями.

— Чё-то записывал, — пробурчал он.

Рыбин тоже не мог сказать ничего определённого. Вот интересно, херово учиться — это у них такая социальная позиция, или просто от тупизны? Ну, насчёт Вола не знаю, но Рыба, при ближайшем рассмотрении, впечатления идиота не производит. Да и подонка законченного — тоже. Всё зависит от точки отсчёта.

— А где Гришка живёт знаешь?

— А ты чё, добить его собрался? — заржал Рыба, исходя дымом, как огнедышащий дракон.

— Угу, делать больше нечего. Знаешь, нет?

В итоге они мне дали клочок бумаги, на котором совместными усилиями вписали номера упражнений по математике и русскому, и на пальцах объяснили, где находится Гриша. Туда я и направился, помахивая пакетом.

Дом стоял перпендикулярно Катиному, торцом примыкал к злополучному садику. Если бы Гриша тем вечером вышел на балкон покурить, то, наверное, при желании мог бы видеть эпическую «стрелку». Впрочем, он вряд ли обратил бы на это особое внимание. В Бору в эти непростые времена постоянно кого-то били, а порой и убивали.

Я постоял перед нужным подъездом, выкурил ещё одну сигарету для поднятия решительности. Потом, поколебавшись, выудил из пакета одну жвачку и сунул её в рот. Разжевал. Перед глазами всё поплыло. Н-да-а-а… Как можно было умудриться засунуть в столь маленький брусочек целый килограмм сахара? Поистине, химия — великая наука, за ней будущее. В будущем кроме химии и жрать-то нечего будет.

Гриша жил на пятом этаже. Я медленно поднялся по узкой лестнице. Посередине встретил спускающуюся бабульку, которая что-то ворчала себе под нос. Увидев меня, она тут же расправила перья:

— Ты чаво? Курить собрался?

— Не, спасибо, я на улице покурил, — вежливо ответил я.

— Неча у нас в подъезде курить! Весь подъезд провоняли, дома дышать нечем!

— Козлы, — посочувствовал я. — Давайте их всех убьём?

Бабушка посмотрела на меня диким взглядом и молча поковыляла дальше. Я проводил её добродушной улыбкой. Интересно, это Гриша тут курит постоянно? Вряд ли. Он же спортсмен, он хороший мальчик. Правильный.

Ну вот и нужная дверь. Я перевёл дух и нажал на кнопку звонка. Заиграла самая настоящая мелодия. Кажется, что-то из Моцарта, только ускоренное и оболваненное. Но всё же с прицелом на интеллигенцию. Не то что у меня — «динь-дон», примитивщина.

Послышались шаги. Я заинтересованно ждал. В глазке что-то мелькнуло. Потом женский голос спросил, кто там.

— Здравствуйте! — сказал я. — Мне бы Гришу.

Щёлкнул замок, дверь приоткрылась, и я увидел Гришину маму. Она мало чем напоминала ту фурию бизнес-вумен-стайл, что приходила ко мне домой рассказывать про небо в клеточку и друзей в полосочку. Застиранный халат непонятного цвета, бигуди на голове. Захотелось убежать и разбить себе голову от резкого передоза обывательщины.

— Ты-ы-ы?! — не то изумилась и восхитилась, не то начала закипать она. — Да как ты смеешь? Да ты…

— Здравствуйте, — повторил я. — Мне бы Гришу, если можно.

— Нельзя! — Она даже привзвизгнула. — Ты совсем обнаглел? Ещё домой к нам пришёл! Я твоей матери позвоню сейчас!

— Она будет в шоке, — кивнул я. — А пока вы будете звонить, можно мне с Гришей поговорить? Это ненадолго.

Женщина надулась, как жаба, готовая лопнуть и забрызгать меня ядом. Таких всегда бесит, когда на их токсичные выбросы никак не реагируют. Наверное, я бы скорее добился желаемого, если бы выпятил нижнюю губу, опустил голову, капнул слезинкой, начал мямлить извинения. Но сил во мне на цирковые представления не оставалось. Я вообще чувствовал, что силы меня покидают абсолютно. Как будто бы что-то извне их высасывает. Ползал пока ещё, чуть ли не по инерции, но и инерция когда-нибудь закончится.

— Мам, кто там? — прогудел внезапным баском Гриша. Я даже вздрогнул. Это у него от моих п**дюлей половое созревание ускорилось? Неожиданный эффект. Не думал, что буду так влиять на парней.

Он просунул помятую рожу — впрочем, уже почти поджившую — в дверь и увидел меня. Глаза сперва сощурились, как на врага.

— Привет, — кивнул я своей помятой рожей. — Выйдешь? На два слова.

— Никуда он не пойдёт! — заговорила женщина и тем самым подписала себе приговор.

Сказать подростку, что он чего-то не должен делать — само по себе глупая затея. А сказать при другом подростке… Да даже если бы я тут стоял с целой толпой гопников, которые ненавязчиво поигрывали бы ножами и кастетами, Гриша всё равно бы вышел, потому что лучше смерть, чем прогнуться. Во всяком случае, для правильного пацана. А Гриша был правильным. Во всяком случае, косяков не порол и в конфликты с Рыбиным не вступал, а это уже о многом говорит.

Они с минуту пререкались, потом он обул ботинки на босу ногу и вышел. В домашних шортах и майке, весь такой напряжённый. Дверь за ним закрылась.

— Чё те? — буркнул он.

Я кивнул вниз и спустился на пролёт. Бросил пакет на подоконник, высыпал из него все имеющиеся там сокровища.

— Это чё? — удивился Гриша, спустившись следом.

— Это… — Я помолчал, пытаясь сформулировать адекватный ответ, чё это. — Ну как тебе сказать… Я долго думал. Просто так прийти и извиниться — это как-то голословно, такие вещи нужно закреплять. Закрепить можно, покурив вместе — но ты не куришь. Ещё можно выпить, но мы не в том возрасте, да ты, наверное, и не пьёшь. Я прикинул, что у нас сейчас может сойти за трубку мира… Не знаю. Я запутался, Гриша. Преломи со мной этот «Сникерс», что ли. Если я тебе не противен после всего, что сделал.

Я разорвал упаковку и, отломив себе кусочек, всучил офигевшему Грише остаток. Он посмотрел на шоколадку, с которой, как в рекламе, свешивалось карамельное щупальце. На меня. Снова на шоколадку. Я, чувствуя себя дрессировщиком, поднёс ко рту свой кусок и откусил. Гриша, выдержав паузу, последовал моему примеру…

— Чё ты кинулся-то? — спросил он, когда мы с ним сидели на ступеньке, и я закурил.

— Уже не важно, — поморщился я. — Перекрыло. Больше не повторится.

— Фигасе — неважно! А если я на тебя так же кинусь?

— Ну, кинься. Полегчает?

Он помолчал. А я, стряхнув пепел на нижнюю ступеньку, сказал:

— Ты ничего мне плохого не сделал. Да и не сделаешь. Я не тебя бил, понимаешь? А что-то в себе. Я не смог бы этого победить иначе. Вот и пришлось…

— Да про тебя правда говорят, что ты — е**нутый, — заметил Гриша.

Я сидел рядом с человеком, который через восемнадцать лет уведёт у меня жену. Впрочем, уже нет. Вряд ли. Я постараюсь не встретиться больше с Дашей. Постараюсь не жениться на ней. Да и откуда они у меня возьмутся, эти восемнадцать лет? Большой-большой вопрос. Вот и получается, что никакого зла на Гришу во мне не осталось.

— Правильно говорят, — кивнул я.

Говорить нам было решительно не о чем. Всё важное было уже сказано.

— Чё, ты когда в школу-то? — буркнул Гриша, теребя упаковку от «Сникерса».

— Через неделю. По идее.

— В смысле, «по идее»?

— В смысле, что не знаю, приду ли.

— Как?

Я пожал плечами:

— Не знаю, найду ли какой-нибудь смысл продолжать этот п**дец, который вы все называете жизнью.

Тут у Гриши что-то замкнуло в мозгу, и он, акробатически перескочив через несколько смысловых пластов, с медвежьей грацией приземлился на нужную тему.

— Ты чё, из-за Катьки, что ли?

— У, — сказал я, затягиваясь. Это можно было интерпретировать и как «да», и как «нет», и как «пошёл нах*й».

— Перед ней тут Рыба извинялся.

— Да ты чё? — удивился я. Уже и забыл про то своё настоятельное пожелание.

— Ага. Мы все офигели.

— И как он с этим справился?

— Нормально, чё. Пошёл потом Семёнову со своего класса ввалил — развеселился.

Я фыркнул. Гриша тоже засмеялся. Потом встал.

— Ладно, — сказал он. — Пойду…

— Давай, — поднялся и я. — Слушай… Заберёшь? — Я кивнул на жвачки и шоколадки, рассыпанные на подоконнике.

— Чё, всё, что ли? — заколебался Гриша.

— Ну, можешь немного бичам оставить.

— А ты чё, разбогател?

— Нормально, — махнул я рукой.

Гриша собрал всё. Вряд ли для него эти нехитрые детские радости были прям «вау!». Всё же семья ни разу не бедная. Но он, кажется, понял основной посыл моего визита. Топор войны мы зарыли.

Баночки под окурки ни на одном лестничном пролёте не обнаружилось. Так я и шёл с дымящимся бычком до самого выхода. А на лавочке у подъезда обнаружил ту самую бабульку. Она уставилась на меня цепким, ничего не упускающим взглядом.

— Гляньте, чё нашёл! — показал я ей окурок. — Вот уроды! Прям дымящийся оставили. Шакальё! Милиции на них нет.

И пошёл прочь, наслаждаясь тишиной, бьющей мне в спину. На душе стало легче. Гораздо легче. Пожалуй, почти все гештальты закрыты, что бы ни означало это загадочное выражение. Если уж уходить, то — завтра. Завтра мама будет работать, и у меня будут целые сутки, чтобы решиться и сделать дело. И чем меньше на мне будет к этому моменту «висеть» — тем лучше.

В прошлый раз ничего не висело, я был свободен, как орёл. И сейчас приближался к этому состоянию. Осталось лишь два визита. Катя была ближе, к ней я и пошёл, чувствуя, как с каждым шагом из тела будто бы исчезает по одной кости.

— Я мягкий шар мяса, — сказал я, запустив окурок в стоящую по дороге урну. — Меня нельзя сломать. Только раздавить.

44

Динь-дон.

Только сейчас я сообразил, что у нас с Катей одинаковые звонки. Это ли не судьба? Как видно, нет. Судьбе нет дела до идиотских совпадений. А может, она всего лишь подъ**ывает ими, чтоб был мотив дёргаться?

Лёгкие шаги Кати я узнал моментально. Сердце глупо заметалось, кровь не то бросилась к лицу, не то — наоборот. Я как-то вообще редко краснел. По жизни был бледный, как поганка, с впавшими глазами. В детстве — из-за слабого здоровья, а потом… Наверное, потому что не умел жить.

Она открыла, не спрашивая. Святые люди, открывающие двери всем и доверчиво заглядывающие в глаза каждому встречному.

Катя заглянула мне в глаза. И, вопреки чаяниям, я не заметил в ней ни испуга, ни смущения, ни радости. Только глубоко затаённую боль. Тонкую ниточку, за которую ещё можно было осторожно потянуть.

Она шагнула за порог, прикрыла за собой дверь, и так стояла, заведя одну руку за спину, держась за ручку, будто готовая в любую секунду скользнуть обратно, в безопасный дом.

— Зря ты пришёл.

— Знаю. Но у меня сегодня день визитов. Так… я решил.

— Ты решил…

Помолчали, глядя в стороны. Слышали дыхание друг друга. Она дышала мелко и часто. Я — неожиданно спокойно и глубоко.

— Понимаю, тебе мои извинения — как козе баян… Не то чтобы я называл тебя козой, ничего такого.

— Не смешно, — одними губами произнесла она.

— Знаю. Значит, тебя уже начали раздражать мои шутки?

Вздрогнула, но взгляд не подняла. Я вздохнул:

— Кать… Извини. Я ещё никогда не чувствовал себя таким дерьмом. Ты мне доверилась, а я ничего не смог сделать. Даже меньше, чем ничего. Я всё испортил.

— А я ведь говорила. Говорила, что они всё уничтожат. Ты не верил.

— Ничего они не могут уничтожить. Выслушай меня до конца, пожалуйста. Я сейчас, наверное, многое тебе скажу, но про любовь ты от меня ни слова не услышишь, обещаю. Да, я облажался. Я искренне верил, что я — взрослый в теле ребёнка. Но это не так.

Она вздрогнула, посмотрела мне в глаза.

— Не так?

— Нет. Я — ребёнок в теле взрослого, который не стал взрослеть, просто набрался опыта и научился показывать миру средний палец. Я — Питер Пэн, который прыгнул с балкона, забыв обсыпаться волшебной пыльцой, вот и всё. И вернулся в то тело, которое мне и полагалось, чтобы это понять. Во мне великие силы, это я точно знаю. Но я — как тибетский монах, который может одним пальцем уничтожить роту спецназа, но отвисает в падмасане, потому что ему это на фиг не надо, он просветлён. Я только не просветлён, а наоборот. Я не могу ни за что бороться. За себя — мне противно. А за других… Никто не готов пройти со мной этот путь, на котором от тебя будут отрываться куски живого мяса. Никто не поверит, что этим путём вообще можно пройти.

Я глубоко вдохнул, выдохнул, лихорадочно пытаясь собрать в кучу все свои мысли. Нащупал ниточку и схватился за неё, как утопающий:

— Ты сильная, Катя. Но даже сильный может утонуть в болоте. Потому что чем сильнее ты дёргаешься, тем быстрее тебя засасывает. И… Нет, ты ни в чём не виновата. Хотя ты и обещала, что… Но нет, я не буду обвинять. Это всё сейчас неважно. Я хочу, чтобы ты поняла одно: я не зря был в твоей жизни. Это — не глюк системы. Всё было правильно, и завтра ты это поймёшь. Может, послезавтра… Но я верю, что ты поймёшь: хватит кормить эту дрянь, которая тебя засасывает. Как бы больно тебе ни было — ты начнёшь бороться. Я всё-таки какой-никакой писатель, я понимаю людей. И знаю, что у тебя достанет сил вырваться. На выпускной фотографии ты будешь самой красивой. Ты будешь в центре, а остальные поблекнут и растворятся, как необязательная подтанцовка. Ты будешь главной героиней, потому что заслуживаешь этого. Вот… Вот, собственно, и всё, что я хотел сказать. Нет, ещё кое-что.

Я перевёл дыхание под её внимательным взглядом. Дети так не смотрят. Так смотрят взрослые. Выжидающе, спокойно. Пытаясь вычленить крохи информации из мутного потока. С таким внимательным взглядом читают Пруста и Джойса. Жаль, я ни тот, ни другой.

— Они не могут тебя сломать, — сказал я. — Это самое главное. Не могут! Они могут лишь убедить тебя сломать себя. Как убедили меня. Эти твари, осмелившиеся назваться взрослыми, чтобы порвать на куски и сожрать весь мир, не имеют над тобой власти. Твоя жизнь — только твоя. И пусть это лишь заметки на полях, но заметки эти — твои. Они вольны издать сколько угодно великолепных книг, а в твоих силах — исчеркать поля их всех.

Тишина протянулась дольше минуты. Когда Катя убедилась, что я закончил, она тихо сказала:

— А что будет завтра?

— Вторник, — улыбнулся я. — Просто вторник. Один из множества.

Она покачала головой. Сейчас она разочарована. Сейчас я для неё умер. Погребён под лавиной пустозвонства. Завтра всё изменится. Пока — пускай. Иногда полезно побыть заживо погребённым.

— Если меня ещё раз увидят с тобой, папа увезёт меня.

— Это куда? — заинтересовался я.

— В Назарово. Там моя тётя живёт. Мамина сестра. Он уже говорил с ней, она меня возьмёт. Я буду ходить в другую школу.

— И где живёт эта тётя?

Недоумевающий взгляд.

— Зачем тебе?

— Ну… Буду приезжать.

— Я тебе даже не открою.

— Значит, буду стоять в подъезде.

— Это глупо…

— Молиться тоже, наверное, глупо. И разговаривать с надгробиями на кладбище. Пожалуй, даже ещё глупее.

— Да ну тебя…

Впервые с начала разговора она чуть заметно улыбнулась. Не потому, что ей так хотелось. Но потому, что она думала, этого хочется мне. Я ещё недавно сиял в её мире, как ядерное солнце, но теперь опустился вниз и занял нишу. Что-то она пыталась для меня сделать, по мере сил. Например — улыбнуться.

— Мне надо идти.

Она развернулась, приоткрыла дверь. Я увидел кусочек прихожей, услышал мяуканье кошки. Улыбнулся. Значит, кошку ты себе отвоевала. Молодец.

— Пока, — сказал я и начал спускаться.

Дверь не хлопала. А когда я был на середине пролёта, до меня донёсся шёпот.

— Восьмой микрорайон.

— Что? — повернулся я.

Катя, побледневшая, так и стояла, держась за дверную ручку, повернувшись ко мне в профиль.

— Восьмой микрорайон, одиннадцать. Квартира двести семьдесят три.

И скрылась, захлопнула дверь.

Я привалился спиной к перилам, закрыл глаза. Вот мы и проиграли битву. Но если я твёрдо решил с этим не мириться — она уже смирилась. Не смогли взлететь — она согласна ползать. Отрежем крылья — чтоб не мешали — и будем ползать. Всю жизнь.

— Никогда, — прошептал я пустому подъезду. А потом уточнил: — Не в этой жизни! — И с губ моих сорвался истерический смешок. — Я заставлю тебя взлететь выше всех. И пусть они все ох**ют.

* * *

Гоша, пусть демонстративно мрачный и насупленный, дверь передо мной не захлопнул. Но и зайти не предложил. Сегодня у меня однозначно день великих откровений в падике.

— Чё те? — буркнул он, прикрыв за собой дверь.

— Ты, случаем, с Гришей не созванивался? — спросил я, вспомнив, что Гриша поприветствовал меня примерно таким же образом.

— Чё?!

Судя по тону, Гоша был готов опять сорваться в визг и нравоучительные истерики. Я махнул рукой — мол, остынь, нормально всё. И протянул ему металлическое ведро, которое держал за спиной.

— Извиниться зашёл. За субботнее.

— Угу. — Гоша посмотрел на ведро. — А это…

— Должок. Просто хочу, чтоб ты знал: ты — мой лучший друг. Спасибо, что ты есть. Ты вот просто есть — и мне уже на душе хорошо.

Этого он не ожидал. Покраснел, как девочка, забубнил что-то. Я не слушал — ничего важного там по определению сейчас быть не могло. Ведро Гоша взял. Так и стоял с ним, как дурак, до конца.

— Ладно, замяли, — сказал я, добавив в тон мажорных ноток. — У меня к тебе просьба есть. Насчёт Кати. Не бросай её.

Это изумило Гошу ещё больше. Он вытаращил на меня глаза.

— В… в смысле?

— В прямом. Ей без меня тяжело будет. Вот и подставь, там, плечо, по мере сил. Чтоб ей было, на что опереться первое время. А там, если тупить не будешь, может, и сойдётесь. Да ладно, чё ты, я ж вижу, что она тебе нравится.

— Ты же через неделю уже в школу вернёшься, — проворчал Гоша.

— Вернусь! Ещё как вернусь. Но ты — пообещай просто, хорошо?

— Рыбин перед ней извинился…

— Это я в курсе, мне доложили.

— Так чё ты хочешь?

— Я сказал.

Мы долго смотрели друг другу в глаза. Он ничего не понимал. Я ничего не хотел объяснять. Природа не терпит пустоты, и вдруг что-то во взгляде Гоши изменилось.

— Ты её бросаешь, что ли? — В тоне сквозило презрение.

— Да, — кивнул я.

— Дурак, что ли?

— Да, — снова кивнул я.

— Ты… Ты другую, что ли, нашёл?

— И снова да.

— Кого?

— Ты хочешь, чтобы я назвал кого-то знакомого? Чтобы ты ещё раз обозвал меня дураком и сказал, что Катя в тысячу раз лучше?

— Блин, ты можешь сказать?!

— Не могу. Секрет. Назову только первую букву: это «С».

— Светка?! — заорал Гоша на весь подъезд. — Ты дурак? Да Катька, она…

— Аминь, — перебил его я. — Ладно, давай, пора мне. Мамка переживать будет.

— Постой, — окликнул меня Гоша, когда я уже толкал подъездную дверь. — Ты, это… Ну… Задания сказать?

— Не, спасибо. У меня есть. Хватит по гроб жизни.

Я вышел. Выдохнул. Ну, вроде бы всё. Осталось лишь простить себя. По крайней мере, постараться.

— Хорошо, — сказала мама, когда я, вернувшись домой, продемонстрировал ей тетрадный листок с домашними заданиями. — Давай, иди учись. Лучше каждый день, вместе со всеми, чем потом…

Конечно, мама. Вместе со всеми — оно завсегда лучше. Спокойнее. Безопаснее.

45

Эта ночь достойна быть воспетой в стихах. Если бы мне было до стихов — я бы воспел, но мне было не до стихов. По крайней мере — не до своих.

Чужих я вспомнил немало. Не стихов даже, а — песен. В песнях — особая сила. Там и текст, и голос, и музыка, и когда всё это подчинено яростной воле творца — начинается волшебство.

Я сидел на смятых простынях, смотрел в темноту и шептал, как молитвы, обрывки текстов, сливая их в немыслимое попурри.

Двинулось тело кругами по комнате

Без всяких усилий — само по себе…

Самолёт усмехнулся вдребезги — в бугорок обетованной земли…

Весело быть влюблённым, ещё веселей — живым

Ты знаешь об этом не понаслышке, что значит, быть молодым

А жизнь длиннее не становится

И чё нам делать? Застрелиться…

Кайф на удочку не ловится.

Мы не герои

И не убийцы…

В пляс, духи, в пляс, духи, в пляс, духи, в пляс!

Кто сказал смерть, слово смерть — не про нас?

Я погибал в эти дни, я был готов навсегда

Разрушить собственный мир и сжечь свои города

И чей-то голос шептал мне: «Ты не смеешь! Постой!»

Я уничтожил весь свет, когда простился с тобой.

Потрясениям и праздникам — нет

Горизонтам и праздникам — нет

Вдохновениям и праздникам — нет, нет, нет, нет!

May be in time

You ’ ll want to be mine…

Зашить ледяную рану — и впредь давиться леденцом

Шагать тяжело, упрямо — или катиться колесом

Заглядывать в чужие окна, пытать счастливые дома…

Но после всего, что останется — дальше пойдёт один.

Одна…

Она опять в этот вечер одна,

О чём-то тихо грустит у окна…

Из холодных окон прыгают наружу

Раненые звери с добрыми глазами

Детвора смеётся, в детских лицах ужас

До смерти смеётся, но не умирает!

А у малиновой девочки взгляд откровенней, чем сталь клинка

Непрерывный суицид — для меня…

Кто-то плачет, кто-то спит

Тот, кто плачет — не убит.

Слышишь шаги? Кто-то крадётся и дышит в спину.

Пуля в висок — так иногда поступают мужчины.

Спой мне

Сладкую песню спой мне о том, как накрыло

О том, как сначала рыдала, а после выла…

Подставляй бокал, заводи шарманку — будут танцы

Я тебя приглашу на белый танец, вера, знаешь…

Нет, мама

Я такой дурак, я такой дурак,

Прости, мама,

Но не могу я так, я не буду так,

Нет, мама!

Я не буду так, я не буду так,

Не могу я так, не хочу я так — как надо…

Матрёшки-мертвёшки, водка и чай,

Вот она, вот она, планета Рай!

Никто не догадался, что это просто ад,

И нам пора ударить над *** в набат.

Время тянулось медленно, как сопли висельника. Можно развлекаться, гадая, дотянется ли до земли, или оборвётся раньше. Нельзя было обрывать раньше. Я не хотел. Не хотел украдкой, втихую. Пусть это будет только моё. Главное — не уснуть. Чтобы этот грёбаный хмырь дядя Петя ничего не предпринял, ничего не сказал.

Он, конечно, и так, наверное, может явиться. Или не может. В конце концов, кто ему разрешит постоянно вмешиваться в возню простых смертных. Эта жизнь — испытание. Для меня и для него.

По их поганым расчётам

Мы облажались опять

Неважно, кто будет помнить,

Важно — кто будет знать.

Я знаю. Был один фильм. Никому он не понравился, конечно, а мне перевернул душу, вывернул наизнанку и так оставил. «Запрещённый приём». Возможно, одно из самых страшных произведений человечества, заблудившегося и ничего не понимающего, подпись с датой под документом о собственной несостоятельности.

В конце Куколка понимает: это не её история. Не она главная героиня драмы. А вся её борьба — ради спасения другой души. И то же самое сейчас заставлял себя понять я.

Нам всем время от времени нужна встряска. Нужен кто-то, кто вывернет наизнанку нашу душу и уйдёт навсегда, оставив наедине с вопросом: кто я? Зачем я?!

Легко сдаться и утонуть, уступить обстоятельствам, когда вокруг серое ничто. Но я раскрашу эту серость яркими тонами. Я сделаю этот грёбаный город ярко-красным, устрою праздник жизни и смерти.

Пусть она себя ненавидит. Пусть плачет. Но потом она найдёт в себе силы взорваться, и взрывом разнесёт в клочья всех, кто тянет её на дно.

Не взрывайся. Подожди.

Они подойдут поближе.

А они подойдут, я знаю,

Проверить, насколько ты мёртв

Плюнуть, пнуть, посмеяться,

Расслабиться и умереть

Если ты подождёшь,

Пока они подойдут поближе

В ней есть ещё силы взлететь, а во мне…

Всё, что останется после нас —

Трагикомедия, трагифарс…

Стопка исчёрканных ручкой салфеток,

Пара статей в пожелтевших газетах,

В стену вколоченный намертво гвоздь,

Бомж на могиле (непрошеный гость,

Что нас помянет глотком «бормотухи»)…

Женщины-ангелы… женщины-шлюхи…

Кто-то оставит корону на троне,

Кто-то — огарок свечи на иконе,

Кто-то — детей, ятаган и коня…

Что же останется после меня?..

Да, лучше так. К чёрту последнюю строфу. Их лучше обрывать чем раньше, тем лучше, оставлять вопрос. Вопрос заставляет искать ответ. Ответ заставляет думать, что ты всё понял.

Что есть у меня? За что мне держаться?

Молодость? Она дважды изгажена, и просвета не вижу. Сомнительное счастье чувствовать себя здоровым. Здоровье… Кому оно, на хрен, нужно, это здоровье? Все постоянно нудят: главное — здоровье, здоровье — это самое, блядь, главное. Будь здоров, умри в сто тридцать два года, пройдёт ещё пара — и от тебя останется только выцветающая фотка на памятнике.

Кто из них, из величайших, был здоров? Достоевский бился в эпилептических припадках, Андреев рехнулся так, что его надо было бы замотать в смирительную рубашку. Эдгар По бухал, курил опиум, а когда трезвел, то подыхал от чего только мог. Лавкрафт, кажется, вообще родился мёртвым, только не сразу это понял. Шолохов дышал одним лишь табачным дымом. Моцарт тоже бухал. Бетховен оглох. Ван Гог отрезал себе ухо нахер — видимо, был чересчур здоровым, со своей точки зрения. И все они оставили по себе что-то настоящее, что-то великое. Вечное.

Они все были гениями. Я — нет. Не сложилось. Что у меня есть? Куча идей, умение строить сюжет. Есть план книги, которая имеет все шансы в недалёком будущем стать популярной. Про которую дядя Петя, как представитель Вечности, категорически сказал: «Говно».

Что ж, я — образцовый обыватель. Всё, что могу произвести при жизни — говно. Я в этом мастер.

Да только я могу спасти одну душу. Этим и займусь. А потом — засылайте в какой вам угодно ад. Я буду там смеяться. Всю вечность — смеяться, как бы хреново не было, потому что я знаю, что нет ада страшнее, чем тот, что мы устраиваем для себя сами.

Мы, люди.

Мы, живые.

Мы, монстры.

Братья мои и сёстры

Слушайте, знайте, я

Сам себе нож вострый,

Я сам себе змея.

Забрезжило утро. Сработал будильник в соседней комнате. Мама зашевелилась. Я лёг и укрылся, опустил веки на усталые глаза. Теперь не усну. Теперь я на тропе.

Она зашла разбудить меня, чтобы я закрылся. Я сделал вид, что с трудом продираю глаза. Это так просто — обмануть. Важно чувствовать подтекст и играть от души, как завещал Джеймс Партер, благослови его Господь за всё, что он сделал для искусства.

— Я буду звонить каждый час, — сказала мама.

— Зачем? — спросил я, прекратив зевать и захлопав на неё заспанными глазами.

— Чтобы знать, что ты не шляешься нигде!

— А… Да я и не собирался.

— Знаю я твоё «не собирался». Ладно, всё, пока, до завтра.

Не удержался, обнял маму. Эту душу мне не спасти ни в одном из миров. Как жаль… Но такова печальная участь всех тех, кто, не сумев прожить собственную жизнь, тщится дожить её в своих детях. Так не бывает. Не то время, мама. Сегодня каждый сам за себя. Нас разорвали на части и оставили подыхать. Живём вместе, умираем поодиночке.

Я ли не воплощение того, во что упёрлось человечество? Стоя на пороге, я не могу выдать ничего, кроме компиляции всего, что уже было. Закрыты двери в вечность, не льётся больше божественный нектар в наши кубки, и неоткуда рвать запретные плоды. Всё что мы можем — это переставлять местами строки и образы в шедеврах прошлого и попсе настоящего. Трупные черви, мнящие себя вершиной эволюции, и таковой являющиеся.

Я запер за мамой дверь. Подышал, касаясь лбом тёплого крашеного дерева. Начнём. Начнём…

Для начала я помылся. Свежесть — это хорошо. А горячая и холодная вода, чередуясь, ещё и бодрят, прогоняя остатки сонливости. Потом — его величество «Монтеррей». Поздравляю, братишка, ты явно хотел меня убить, и я разрешу тебе записать мою сегодняшнюю выходку на свой счёт.

Потом я вышел на балкон и выкурил первую сигарету. Был такой идиотский фильм — «20 сигарет». Суть в том, что мужик за день выкурил двадцать сигарет. Интересно — п**дец. Никогда так увлекательно не спал в кинотеатре. Русское кино — великая сила.

Что ж, мне всё равно понадобится некий триггер. Пусть это будут сигареты. Последняя будет означать — пора.

Пора открывать дверь

Пора выходить в ночь

Блин, путаю слова… Ладно, Цой мне никогда особо не нравился. Может, слишком здоровый для меня — не знаю.

А внизу шли они. Нестройные колонны зомби, которые унаследую мир. Шли в школу, чтобы оставить там ещё немного мозгов и стать ещё немного людьми. Ходить.

Смысл жизни в том, чтобы ходить. Ходить в школу. Ходить в институт. Ходить на работу. Ходить в поликлинику. Ходить в магазин. Эй, чего ты всё дома сидишь? Ты ведь так совсем закиснешь! Пойдём, пройдёмся!

Я рассмеялся и тут заметил Катю. Она остановилась внизу, под балконом, и смотрела на меня. Я улыбнулся ей и помахал рукой. Вот, мол, как мне классно: отвисаю тут, в своё удовольствие, пока вы учитесь.

Она колебалась. Мне вдруг сделалось страшно. Что если сейчас она повернёт? Перейдёт на бег, обогнёт дом, ворвётся в мой подъезд, взлетит на третий этаж и нажмёт кнопку звонка? Плюнув на всё, расправит крылья, ведь она — ангел, и ей это под силам.

Что тогда? Тогда, выходит, что всё зря, и напрасно я встал на тропу? Сумею ли я — снова?..

Оттолкнуть её я не смогу. И в этот момент мы зайдём так далеко, как только возможно, отдав друг другу всё, до последней крохи, оставшись ни с чем, самыми богатыми в мире людьми. Возможно, и среди ангелов — тоже.

Она хотела этого. Она боролась. Я видел это по её тающему в сером утреннем свете лицу. Моя рука замерла, столбик пепла увеличивался.

Шагнула, опустила голову. Шаг за шагом. Мимо угла дома. К школе. Прощай, Катя. Теперь могу сказать искренне, признаться самому себе: я любил тебя. Не идею, не образ, не тень упущенных мгновений жизни — тебя. Ты будешь называть меня эгоистом, я знаю. Так положено: называть эгоистами тех, кто находит «простой выход».

Иисус тоже нашёл этот выход, ибо знал, что умрёт, и не противился. Но он умер, чтобы спасти человечество. А я слишком ничтожен для такого. Я умру, чтобы спасти человека.

Все так больно, что невольно

Мы почти сошли с ума

Реки крови, море крови

Ты же видишь всё сама

— Как тебе такое, Набоков? — зачем-то пробормотал я и, запулив окурок щелчком с балкона, вошёл в дом.

Первый звонок раздался в десять.

— Ты дома?

— Нет, мама, я на Гаваях.

— Знаешь, не в твоём положении шутить. Ты занимаешься?

— Да нечем пока. Вчера уроки сделал, а сегодня ещё нет заданий.

— У тебя учебники есть! Вот сиди и прорабатывай.

— Хм, а это мысль. Шаришь.

— Что?

— Ничего. Хорошая идея, говорю. Пойду, позанимаюсь.

— Семён…

— Да?

— Ты куришь?

— Нет.

— Врёшь?

— Я люблю тебя, мама.

— Ох…

Я слонялся по дому. Попытался даже сесть за учебники, но не смог прочитать ни строчки. Меня будто действительно вёл куда-то мой путь. Я ходил, ходил, и будто играл сам с собой в «холодно-горячо». Уроки — это было «холодно». Покурить — «горячо». С каждой новой сигаретой всё горячее и горячее.

Как я это сделаю? Балкон? Третий этаж не даёт гарантий. Можно на крышу, по пожарной лестнице, как я пугал дядю Петю. Но — нет. «Холодно». Было время, когда ружьё, висевшее на стене в первом акте, должно было стрелять в последнем. Сегодня это — моветон. Невыстрелившие ружья работают куда лучше. Правда «не выстрелить» ещё нужно уметь.

Вот опять в голове всё перепуталось. Жизнь — как литературное произведение. Заметки на его полях. Не Шекспир главное, а примечания к нему. Ха! Ну а почему бы и нет? Почему бы не наполнять новым смыслом известные баяны? Ведь что нам Шекспир? Драма, написанная другими для других. А то, что на полях — наше. Наше всё. Как Пушкин. Я — Пушкин! Вот круг и замкнулся.

В одиннадцать мама не позвонила. Я сидел на полу под телефоном и смотрел на него глазами преданной собачки. Ну же, ну! Может быть, в этот раз я смогу сказать что-то важное?

Телефон зазвонил в половине первого.

— Резиденция Ковалёвых.

— Семён, ты почему так на телефон отвечаешь?

— А почему нет?

— А если кто-то другой звонит?

— Ну и что?

— Что они подумают?

— Мам, поверь, если человек хоть что-то подумает в результате мною сказанных слов — это уже мне плюсик в карму. Девяносто пять процентов людей не думают вообще никогда.

— Семён!

И снова не было слов. Будничный дурацкий разговор слепоглухого со слепонемым. Я положил трубку и понял, что путь зовёт меня наружу. Надо, зачем-то надо мне выйти. Выйти — и не вернуться. Значит, это будет не здесь, а где-то там. Посмотрим, куда приведёт…

Я выкурил ещё одну сигарету на балконе. Осталось их одиннадцать. Курил — «холодно». Пора выходить, а я простаиваю. Так нельзя. Смерть зовёт, неприлично задерживаться. Отвернётся, обидится, и придётся убить себя самому. А вдруг у меня рука дрогнет?

Дрогнет рука, и висок рассмеётся

Болью фантомной, что не продаётся.

Я оделся. Минуту стоял на пороге, пытаясь сообразить перегретым мозгом, всё ли взял. Ключи — да, деньги — да, сигареты — да… Вроде всё. Да господи, чего я туплю-то? Что мне ещё может быть нужно? Цепляюсь за жизнь, как утопающий за соломинку. Пока!

Запер дверь — в последний раз. Руки дрожали. Подумал: может, ключи оставить соседям? Пригодится маме второй комплект… Наверное, пригодится. Может, надо было записку оставить? Не как в первый раз, серьёзную… Ага, конечно, и просрать ещё два часа времени на сочинительство. Может, уснуть в процессе. А проснуться, когда мама придёт. Нет.

И я, сунув ключи в карман, вышел на улицу.

Холодно, но «горячо». Я жадно хватал ртом холодный воздух. Шелестящие от табачного дыма лёгкие удивлённо ему внимали. Куда понесут меня ноги?

Я не следил. Они просто несли и несли. Я ходил по посёлку туда-сюда, будто что-то тщательно разыскивая, медленно смещаясь к центру. Иногда попадались какие-то люди. Кто-то что-то говорил. Мол, ты же в школе должен быть, все дела. Я молчал. Боялся упустить путь.

Наверное, звонила мама. Наверное, уже начала беспокоиться. А может, злиться?.. Нет, хватит за неё думать. Пусть она сама. Я сам — и она сама. Боже, зачем ты привязываешь к нам родителей?! Это так больно рвётся, прям по живому каждый раз!

Вдруг я наступил на еловую ветку. Потом — на другую. Поднял взгляд и замер.

Передо мной медленно двигалась похоронная процессия. Люди несли гроб по улице. Закрытый гроб, алый, с чёрным крестом на крышке.

Они шли в молчании. Медленно. Шестеро мужчин несли гроб, а остальные — человек двадцать-тридцать — просто шли и бросали еловые лапы.

«У этого-то Сёмы всё в ёлочку будет», — вспомнил я и затрясся от беззвучного истерического смеха.

Вот она, смерть, Катя. Смотри. Хорошенько смотри, в будущем такого не будет. Это сегодня ты, придя домой, можешь увидеть на площадке между этажами крышку гроба и с минуту смотреть на неё, борясь с суеверным, паранормальным страхом. Это сегодня ты можешь увидеть, как несут по улице гроб. Пока ещё можешь.

В будущем этого не будет. Запретят забирать покойников домой. Запретят похоронные процессии и еловые лапы. Запретят саму смерть. В будущем смерти нет, Катя! Можешь себе представить? Мы выстроим культ жизни. Мы, как дикари, будем прыгать под примитивные ритмы и веселиться, предаваться похоти и чревоугодию. А смерти — не будет. Никто её не увидит.

Но мою смерть — увидели. Я знаю, что превратился в прекрасный алый цветок на асфальте, и обожравшиеся жизнью люди это увидели. Они орали, падали в обморок, матерились и, разумеется, доставали смартфоны. Сфотографировать, выложить в интернет. Смотрите, смерть, смерть! Смерть, которую от нас скрывают! Конечно, все фотки быстро потрёт комитет борьбы со смертью. Но память… Память стирается дольше.

А сегодня смерть ещё есть. Вот она, идёт торжественно по посёлку. И я иду вслед за ней. Нашёл, настиг, совпали наши пути.

— Знал его, мальчик? — спросила шедшая последней женщина с заплаканным лицом.

— Немного, — ответил я шёпотом.

Она дала мне несколько еловых веток, и я тоже бросал их, бросал, двигаясь с процессией непонятно куда. Не было уже никакого посёлка. Мы шли в Аид, в Валгаллу, в ад, чистилище и рай. Мы шли прочь отсюда, из жизни. Мы шли на Олимп. И мои слёзы — они были настоящими. Моими.

Я очнулся в автобусе. Вокруг меня сидели все эти люди, плакали, о чём-то негромко переговаривались. Я выглянул в окно. Уже Назарово… Остановка «Консервный завод».

— Сколько времени? — спросил я вдруг.

Кто-то мне ответил:

— Половина третьего.

— Третьего…

Я встал, прошёл к водителю и сказал:

— Остановите.

Он недоуменно посмотрел на меня. Открыл рот, и я услышал:

— Холодно.

— Парень, тебе что, такси, что ли?

— Знаю, что холодно, — сказал я. — Но я хочу попрощаться.

— Куда попрощаться? На кладбище попрощаешься!

— Останови автобус. Иначе тебе придётся это сделать. Я не шучу.

Мой взгляд и мои слова были холодными. И водитель содрогнулся. Ворча что-то себе под нос, он остановил автобус на остановке «Молодёжная», и я, не говоря ни слова, вышел. Вслед за мной полетели снежинки, а потом двери закрылись.

Холодно

Знаю, знаю. Я вернусь. Или всё сделаю сам. Я уже большой мальчик, не обязательно мне помогать. Пока — есть ещё дело.

Ноги заплетались, но несли. Знали, куда. В какой-то момент появилось такое чувство, как если движешься по навигатору, отклонился от курса, но он перестроил маршрут. Снова перед глазами загорелись буквы:

Теплее

Так и живём. РеалРПГ на марше. ГробРПГ. СмертьРПГ.

Возле подъезда я сел на скамейку, открыл пачку. Три сигареты…

Взял одну, закурил. Никаких ощущений. Ни удовольствия, ни отвращения. Что дым, что воздух — мёртвым всё равно. Могу и хлором подышать. Я им и так надышался — не напугаете.

— Семён?

Я поднял взгляд. Аня стояла передо мной, в своей ярко-красной куртке.

— Готова отдать долг? — спросил я, позабыв улыбнуться.

Она побледнела. Кивнула. В руке у неё звякнули ключи.

46

Она дрожала. В квартире было прохладно, сквозь деревянные рамы сквозило. Мы лежали под толстым одеялом, но она — дрожала всё сильнее и сильнее.

Холодно

— Боишься? — спросил я.

Моя рука коснулась её напряжённого живота, пальцы скользнули вверх, замерли у самой груди, чуть касаясь её костяшками, потом спустились ниже и повторили свой путь. Будто бродит кто-то, неприкаянный, будто ищет что-то и не находит.

Буква Х всё ходит, ходит, места, что ли, не находит…

— Да, — шепнула она в ответ.

Комната тонет в серости. Оттенки меняются. Чернее и чернее. Сторона не солнечная, шторы задёрнуты. Как будто кто-то заглянет в окна четвёртого этажа.

— Только не говори, что я у тебя первый

мертвец

— Нет. Нет, конечно.

— Не ври. Всё равно ведь узнаю.

Пальцы вверх. Какое это дивное наслаждение — касаться живого. Аня — жила. По-настоящему жила. Это была чужая жизнь, неизвестная, оттого кажущаяся немного идеальной. Там, за этой гладкой и нежной плотью, томилась душа. Томилась в ожидании и страхе.

— Я не вру.

— Т огда чего ты боишься? Ответственности?

— Как будто можно бояться только первого раза или ответственности.

Моя рука сместилась, легла на талию. Вверх, до плеча, и вниз. На бедре остановилась. Тепло…

Холодно

— Холодно, — прошептал я.

И что-то она переломила в себе после этого слова. Чуть подалась вперёд, и её рука легла мне на плечо. Дрогнула, скользнула на спину.

— Почему ты такой холодный?

— Я умираю. Вот и всё. Всё.

— А тебе… тебе не страшно?

— Мне? — Я прислушался к своим ощущениям. Холодно — да. Страх? Ну, не знаю. Кажется, страха тут уже не могло существовать в принципе. Как некоторые бактерии умирают при низких температурах, так и он — умер. Когда замерзаешь, в какой-то миг чувствуешь тепло, перед самым финалом. И я его чувствовал. Правая рука переместилась на грудь и легонько сжала. Аня чуть слышно выдохнула. Я улыбнулся: — Мне — нет.

Какая же она была тёплая. Как мне до слёз хотелось разделить её жизнь. Жить с нею. Любить её. Ведь там-то, в другой жизни — всё иначе.

Всё иначе, но тоже обман

Архитекторы славят друг друга,

Воспевая холодную сталь…

— Мне холодно. Мне теперь всегда будет холодно. Холодно и холодно. Ты не сможешь меня согреть.

Пальцы отпустили грудь, поползли выше. Я осторожно провёл ими по ключице, коснулся горла, ощутил тот момент, когда она сглотнула. Погладил щеку.

— Даже не пытайся, — шепнули мои губы.

И даже сейчас я не знал, делать ли следующий шаг в

холодно

, вписать ли эту главу в финал своих заметок. Как Джеймс Партер, со своим, вошедшим в историю кино, вопросом: «А что если сейчас они потрахаются?». Ведь это было бы очень сильно. Это было бы очень важно. И эта сцена была бы для них как сильнейший магнит. Они бы не смогли от неё оторваться.

— Они? — переспросила Аня.

— Ты читаешь мои мысли?

— Ты говоришь вслух.

— Прости.

Я добрался до её губ и погладил их. Мягкие, нежные. Сухие.

— Можно я потрогаю твои зубы?

— Зубы?

— Да. Кажется, это важно.

Губы слегка приоткрылись, и я коснулся подушечками пальцев её зубов.

— Ты прекрасна, — сказал я, убрав руку. — Сделай мне одолжение. Найди его. Или позволь ему себя найти. Быть может, от этого мне сделается чуточку теплее.

Вдруг она села. Резко, обрывая все иллюзорные ниточки. Включила настольную лампу, стоявшую на полу, и, щурясь от света, посмотрела на меня. Прекрасная обнажённая девушка, прижимающая к груди одеяло. Я лежал и смотрел на неё, зачарованный.

— Хотелось бы мне провести по твоим зубам языком…

— Семён, перестань. Ты бредишь?

— Да.

— Что с тобой?

— Я умираю.

— Объясни по-человечески!

Я погладил её спину. Не нужно было быть психологом, чтобы понять — момент потерян. Всё закончилось. И я это знал, но не испытывал разочарования. Когда гладишь спину девушки после того, как момент потерян, это уже совсем другая спина. Чужая. И рука твоя на ней становится жалкой, беспомощной, бессмысленной. Как и вся твоя жизнь. Моя жизнь.

— Оттолкни мою руку, — попросил я.

— Что?

— Оттолкни мою руку, потом встань и молча уйди в ванную. Оставайся там ровно столько, чтобы я успел одеться и уйти. И не читай местных газет перед завтраком.

— Перед обедом, — поправила она.

— И перед ужином, — согласился я. — Вообще не читай. Дурная привычка. А если читаешь — не пиши. Никогда.

Я говорил — и гладил её по спине. Позволил руке спуститься ниже, к ягодицам. Теперь-то уж точно оттолкнёт…

Не оттолкнула. Смотрит.

— Какие «они», Семён?

— А разве это важно сейчас?

— Именно это и важно. Я, кажется, только что всё поняла.

— Блеск. Можно ты это расскажешь, когда я уйду? Я буду очень внимательно слушать, честно.

Она засмеялась, наклонилась ко мне, и мы впервые в жизни поцеловались. Неожиданно. Она сумела что-то во мне зацепить. Это что-то вздрогнуло и удивилось.

— Я люблю тебя, Семён, — сказала Аня-старшая-сестра. — Ты прекрасен.

Что-то светилось в ней, будто лампочка. Что-то она действительно поняла. Интересно, это считается, будто я облажался в постели, или всё-таки нет? Довести девушку до прозрения… Хм, а в этом что-то есть. Не каждый может таким похвастаться.

— Ты опять говоришь вслух, — засмеялась она. — Ты всегда говоришь вслух. Вот в чём дело.

— Ты подумала насчёт зубов? — спросил я.

— Мы только что целовались.

— Я не успел.

— Кто не успел — тот опоздал! — И она показала мне язык. Очаровательный язык, как и вся она. Потом, отбросив одеяло, соскочила на пол и принялась одеваться. Я наблюдал. Сначала трусики, потом — лифчик.

— Помочь застегнуть? — спросил я.

— Справлюсь.

— Совсем взрослая стала…

— Заткнись! — Она бросила в меня комом моей одежды. — А пока одеваешься, расскажи мне вот что. Почему ты начал писа́ть?

— Хм… — Я нехотя развернул футболку, встряхнул её и натянул на своё щуплое тело. — Вариантов других не было. Это всё, что я умею.

— Нет. Это продолжал ты поэтому. А почему начал? Не знаешь? Тогда я тебе скажу. Вот почему ты вернулся в детство. Всё идёт отсюда. В книгах есть смысл. Всегда. У них есть начало, середина и конец.

— Я могу даже разложить это по Пути Героя, — сказал я, пытаясь размотать трусы. — Или по трёхактной структуре.

— Именно! — Аня зашвырнула свою одежду в шкаф и вытащила оттуда светло-зелёный халатик, накинула его. Халатик был коротким, оставлял на обозрении живые красивые настоящие ноги. Спасибо ему за это. Он хороший. — Книги для того и нужны — чтобы дать людям иллюзию определённости, чувство того, что всё в жизни взаимосвязано, что каждая история ведёт к чему-то определённому. Так?

— У тебя очень красивые ноги, — сказал я.

— Спасибо. Но ты стал писателем. И теперь уже ты превращал жизнь в книги. Хотя не прожил ещё эту жизнь. Ты… в какой-то момент ты стал и жизнь воспринимать, как книгу.

— Пожалуй, это мой любимый тип ног. — Я натянул джинсы и встал, застёгивая ремень. — Они не очень длинные, с хорошо видными мышцами. Держу пари, в шортах ты — просто бомба.

— Семён! — Аня пощёлкала пальцами у меня перед лицом. — Я говорю важные вещи.

— Тогда убери ноги.

— Не уберу. Смотри на здоровье.

— Можно одну укусить?

— Нет!

Я опустился на колени. Аня отпрыгнула.

— Носки. — Я показал ей носки.

— Ты покончил с собой в тот миг, когда понял, что твоя жизнь — не книга. Как ты сказал тогда — «Заметки на полях». Не больше. В тот миг ты решил, что твоя жизнь разрушена, разрушены сами её основы. Но, Семён… Рухнуло только то, что ты строил. А жизнь — осталась.

— Не понимаю. — Я натянул один носок и выворачивал другой. — У тебя красивый голос. Продолжай.

Теплее

Да, скоро я выйду. Так или иначе, с Аней я попрощался. Она ещё что-то говорит. Наверное, хочет меня спасти. Пусть говорит. Про газеты — я её предупредил.

— Жизнь — не книга, Семён. — Теперь она заговорила без озорного задора, серьёзно, добывая слова из глубины себя. — Ты говоришь — «они». Так, будто у твоей жизни есть зрители, читатели. Ты и сейчас пытаешься уложить всё в эти схемы. Да и нет, чёрное и белое. Герой достиг цели, или умер на пути к ней.

— Или принёс себя в жертву, — вставил я, справившись со вторым носком. — Так тоже бывает.

— Только читателей — нет! — Она повысила голос. — Кто бы дочитал до этого момента? Кто бы поверил в эту сцену? Да она же тут — как хер на лбу, ни к селу ни к городу!

— Очень хорошая метафора. Но, кажется, я её где-то уже слышал. А, точно! «Зелёная миля». Фильм ведь уже вышел, да?

Я встал. Аня со злостью хлопнула в ладоши у меня перед лицом. Я заторможенно моргал. Чего-то мне не хватало… А, да. Куртки. Но это в прихожей.

— Может быть, — сказала Аня, — жизнь и подчиняется каким-то законам. Но уж точно не тем, которые выдумали писатели. Писатели — тру́сы, загнавшие жизнь в рамки. А читатели — ссыкуны ещё большие, они лезут в рамки, придуманные другими. А жизнь — совсем другое. И ты не справишься с ней своими схемами.

— Куртка, — сказал я.

— Иди! — Она шагнула в сторону, уступая мне дорогу, и сделала царственный жест рукой. Царица. Прекрасная. Я пошёл. — Иди, я отпускаю тебя, потому что теперь моя работа сделана. Я разгадала тебя. И ты, если хоть капельку подумаешь, это признаешь. Я обещала, что найду тебе дорогу к свету — вот она! Сломай свои рамки! Хватит писать книгу — живи! Жизнь — это всё, что угодно, только не роман, и не заметки на полях. Жизнь — это, может быть, река. Так хватит без толку барахтаться! Просто расслабься ненадолго, позволь реке нести тебя. И ты увидишь — она принесёт туда, куда надо. Неизвестно почему.

— Это называется рояль в кустах, — сказал я, напяливая правый ботинок. — Или бог из машины. Или бог из рояля. А может, бог в кустах. Все варианты прекрасны, кроме рояля в заднице у бога. У тебя есть сексуальная обувная ложка?

— Есть обычная. — Она взяла с полки ложку и протянула её мне.

— Сойдёт.

Когда я открыл дверь, Аня сказала:

— Семён. Сделай мне одолжение. По дороге загляни в кусты.

— Зачем?

— Вдруг там будет бог. Или, на худой конец, рояль.

— Значит, у меня худой конец?

— Ой, всё! — Она вытолкала меня за дверь. — Позвоню в среду в семь. Чтобы взял трубку.

47

Две сигареты, и жизнь — река.

Я достал одну. Вот бы кто-нибудь изобрёл пачку, которая, когда достаёшь из неё сигарету, издавала бы звук затвора. Это было бы бомбически круто! Куда круче гнилых зубов с надписью «пародонтоз» большими буквами. В этом вашем минздраве — такие себе маркетологи, прямо скажем. Взяли бы на работу кого-нибудь, кто шарит в смерти — меня, например. Ух, сколько бы я всего прикольного насочинял!

Река…

До плотины мне этих двух сигарет не хватит. Нужен автобус. До остановки — допустим, ладно. После остановки… Ну, можно, конечно, не закуривать сразу. Дойти до плотины, там выкурить последнюю и — «Полёт шмеля» в бушующую пучину. Будет темно и мрачно. Красиво. Но есть риск, что тело не найдут, и тогда останется недосказанность, останется вопрос. Нет… Смерть должна быть явной. Хочу, чтобы меня распяли.

Я шёл дворами, дымя сигаретой. Опять ноги сами меня несли сквозь темнеющий воздух, разбавленный пятнами фонарей и людскими голосами.

— Э, слышь, есть сигарета?

— Нет, — откликнулся я.

— Слышь, чё ты п**дишь, а?

— А ты избей меня. Желательно — до смерти.

От лавочки отлепились три тени и быстро нагнали меня. Я отбросил окурок и засмеялся.

— Чё ты сказал, а? — Меня толкнули. — Чё, крутой, а? — Толкнули ещё раз.

— Дюша, у**и ему!

— Щас у**у! Ты откуда ваще?

— Я из Бора. Столица мира.

— Чё, б**дь? Какая тебе столица? Дрочильня уродская твой Бор, понял?

— Это тебе Боровские просто давно п**ды не давали.

— Ты о**ел? Чё, до х*я положенец, что ли? Ты Снега знаешь?

— Знаю, — наугад брякнул я. — А ты Цыгана знаешь?

Что-то изменилось. Тени переглянулись.

— Цыгана? — неуверенно переспросил кто-то.

— Цыгана, — повторил я. — Спрошу его за Дюшу, который на Снега стрелы переводит.

Помолчали. Я физически ощутил спад эрекции. Не своей — их. Со своей я ещё в подъезде успешно справился.

— Чё, реально Цыгана знаешь? — грустно спросила тень.

— У него спроси.

— А ты кто?

— Пушкин, — заржал я. — Так и спроси. Или у Рыбы.

Спустя долгую паузу, наполненную переглядываниями, мне нехотя сказали:

— Ну ладно, чё ты. Просто покурить хотели.

— Бывает, — посочувствовал я. — Берегите себя, пацаны.

И пошёл.

Как хрен на лбу, верно ты всё сказала, Аня. Ни к селу ни к городу. Просто нагромождение всякой херни, которую мы, если захотим, можем попытаться уложить в какую-нибудь схему. Отказываясь верить, что просто течение швырнуло на камень.

Когда ноги вынесли меня на Арбузова, на меня налетел пьяный мужик. На нём была драная телогрейка, которую он даже не застёгивал. Под ней — матросский тельник.

— Я — пролетарий! — прохрипел мужик и рванул тельняшку, разорвал до пупа. — Пр-р-ролетарий!

— Ну-ка стоять! — Пролетария схватили сзади за руки два молодых мента. — Ты охренел, урод, на пацана кинулся.

— У-у-уйдите, с-суки, я ветеран! — орал, вырываясь, мужик. — Пр-ропусти-и-ите ветерана! — вдруг запел он. — На войну пошёл я ра-а-а-ай, пи-и-идоры!

Я шёл, не оглядываясь. Жизнь, кажется, решила показать мне всё, на что способна. Я всё ускорял шаги.

Теплее. Теплее.

Перешёл улицу Маркса, миновал площадь, освещённую фонарями, где гуляли приличные люди. Слава богу, никто больше на меня не кинулся. Я просто шёл, шепча себе под нос:

— Рояли и боги, кусты и машины. Теплее, теплее, темнеют пучины. Река…

Я остановился перед домом. Смотрел прямо на табличку.

— Восьмой микрорайон, — прочитал я. — Одиннадцать… А смысл?

Достал последнюю сигарету. Смял пачку. Огляделся — урны не было. Да что я, в конце концов, как ребёнок? Переживаю за чистоту улиц, хотя сейчас устрою на улице такую срань, что без слёз и не взглянешь.

Может, в этом и есть смысл.

Я бросил пачку, и она, подхваченная ветром, покатилась прочь от меня.

Может, это и есть ответ. Вот он, этот дом. Дом, который грозили превратить в могилу Кати. Но я умру здесь раньше, и послание достигнет адресата. Чёрт, а дом-то — огромный. Этажей девять. С повышением, Сёмочка! Давай, река, неси. За крутые берега. Неси в тот подъезд, где крышка чердака не заперта. Ты знаешь, теперь я чувствую, я верую в тебя.

Закурил, пошёл в обход. Вот и двор. Тихий, спокойный двор. Несколько ребятишек играют на площадке. Эх… Жаль. Пересрутся мелкие. Кто-то, может, навсегда заикой останется. Но это ничего. В любом возрасте — это важно, по-настоящему важно увидеть смерть. Понять смерть. Принять смерть.

Она всегда чудовищна, как бы ни старался комитет по борьбе со смертью это скрыть. Но в смерти есть жизнь.

Ощущение ушло. Я как будто добрался до конца пути… Но куда? В какой подъезд? В любой?.. Где ты, река? Помоги мне!

А я-то тебе помочь хотел

Кто это сказал? Гоша?

Когда утром приходил.

Нет, нет, в задницу Гошу. Не надо сейчас дёргать меня жизнью, когда я подошёл так близко!

Я закрыл глаза, пытаясь настроиться на тонкие материи. Вдох, выдох, вдох, выдох…

Да, давно я не использовал этот странный дар дяди Пети. Даже забыл, как он запускается, вот и включил нечаянно. Перед глазами побежала кинохроника прошлой жизни.

Я открываю дверь. За дверью — Гоша. Лицо такое, какое полагается пацану, когда он узнал что-то сногсшибательное.

— Привет! — шепчет он, подтверждая догадку. — Выйдешь?

— А чё такое? — спрашиваю я, оглядываясь на кухню. Там мама сидит.

— Я услышал кое-чё!

— Щас… Ма-ам! Я выйду? Гоша пришёл.

Мы спускаемся по лестнице. Дверь в субботнее утро. На улице пусто, нет никакой белой «Нивы». Неподалёку сосед с нижнего этажа выгуливает добермана. Крепкий лысый мужик, не без странностей, но смирный.

— Ну чё ты? — дёргаю я Гошу.

Он не торопится. Пока секрет только у него — он сильнее. Ему хочется насладиться этим чувством.

Идём в соседний двор, там — качел и. Гоша садится, начинает раскачиваться. Рядом на цепи весит автомобильная покрышка. Тоже своего рода качел и. Встаю на неё, покручиваюсь, делая вид, будто мне не интересно. Это работает. Гоша не выдерживает:

— Короче. Вечером слышал, как батя с мамкой разговаривали. Короче, батя говорит, у него на работе кто-то видел… Ну, короче… Ну, в общем, Катьку знаешь, да?

— Катьку? — Я вздрагиваю. Катьке я несколько дней назад вручил конверт, но так и не дождался ответа. Даже взгляда не дождался. Мне больно про неё слышать. — С-светлакову, что ли? — как можно небрежнее.

— Ну! — раскачивается Гоша ещё сильнее, но тут же тормозит ногой. Озирается.

— Ну, и чё?

— Короче. Еёный папка знаешь, чё делает?

— Чё?

— Гы! — Гоша смеётся, но как-то нервно. — Он еёной мамке изменяет.

Я хватаюсь левой рукой за опору качел ей. Внимательно смотрю на Гошу.

Для меня это — другой мир. У меня не было отца. «Изменяет» — слово из фильмов, из книг. Там и другие непонятные слова. Развод, например.

— Знаешь, с кем?! — прыгает от восторга Гоша.

— С кем?

— С её сестрой!

— С Катькиной? — тупо переспрашиваю я.

— Дебил! — Гоша вскакивает с качели. — С мамки её сестрой! Она в Назарово живёт! Он к ней чуть не каждый день после работы ездит! Прикинь?!

— Машина в кустах, — сказал я, открыв глаза.

Передо мной стояла машина. Аккуратно припаркованная к бетонному бордюру. А по ту сторону бордюра росли кусты, уныло шебурша на ветру увядшими остатками листьев. Это была «Хонда Аккорд» 93-го года выпуска, с пятиступенчатой механической коробкой передач.

Я повернулся к подъезду, напротив которого она стояла. Ещё толком не понимая, что всё это означает. Подъезд… Этот подъезд?

Сделал шаг к нему, и в этот момент открылась дверь. На крыльцо вышел он. С той же мерзкой улыбочкой, с которой он смотрел на меня через окно своей машины.

Когда он разглядел меня, улыбка сползла с лица, как слизняк, и шлёпнулась об асфальт, забрызгав ботинки и брюки хозяина чем-то несмываемым.

— Ты, — сказал он.

— Я, — сказал я.

И затянулся сигаретой.

— Шёл мимо… — Постепенно в голове что-то строилось. — Совершенно случайно. — И кажется, это была башня. Высокая. Куда выше девятиэтажки. — Вдруг вижу — машина знакомая. Подбросите? Я заблудился.

Он пыхтел, глядя на меня. Лицо налилось кровью. Я сделал ещё одну глубокую затяжку — последнюю — и бросил сигарету на асфальт. Тщательно размазал носком ботинка.

— Приятный вечер, не правда ли? — улыбнулся я. — Ну, по крайней мере, был.

Ехали в гробовом молчании. В Константине Павловиче бурлило. Он хотел наорать на меня, запугать. Подавить авторитетом. Но не мог. Потом он начал хотеть обратиться ко мне по-дружески, мол «Сём, ну ты же понимаешь». Тоже не смог. Тогда он подумал о безысходности и тщете всего сущего.

— Вот тут давайте остановимся, — попросил я.

— Зачем? — буркнул Константин Павлович.

— Ну, надо…

Он остановил машину.

— Я быстро.

Я вошёл в цветочный павильон.

— Привет! — улыбнулась мне молодая продавщица, чем-то неуловимо похожая на Аню. — Чем могу помочь?

Я вывалил на прилавок всё, что у меня было. Семьсот рублей с копейками.

— Ого, — оценила продавщица. — Какие будут пожелания?

— Я в этом вообще не шарю, — честно признался я. — Просто доверьтесь реке жизни и дайте мне то, что нужно.

— Не для мамы, я так понимаю?

— Увы. Речь о любви. О самой большой в мире мега-любви.

— Ну, тогда почему бы не розы?

— А действительно. Почему бы и нет?

Константин Павлович вытаращил глаза на букет из одиннадцати роз, завёрнутый в шуршащую прозрачную плёнку.

— Это ещё что?

— Обожаю запах роз по вечерам, — сказал я, пристёгивая ремень. — Это запах победы.

Он включил поворотник и выехал на дорогу. Поддал газу, включил третью передачу.

— Слушай, парень, — начал он.

— Мы все оступаемся, — сказал он.

— Чего?

— Мы все оступаемся. И все готовы дорого платить за то, чтобы наши проступки забылись. Простились.

Сжал губы. Глаза пристально смотрели на дорогу. Перед пунктом милиции пришлось сбросить скорость, переползти через два лежачих полицейских. Потом Константин Павлович снова дёрнул рычагом, и машина дёрнулась.

— Я много начудил, признаюсь, — сказал я, глядя в окно. — Набросился на Гришу… Вчера я был у него, извинился. Он не в обиде. Ещё я гулял с вашей дочерью допоздна. Да, она была со мной тогда. Мы ходили на берег, смотрели на реку. Это было так… красиво… как сама жизнь. И мы забыли о времени. Я виноват, должен был быть внимательнее. Из-за меня у Кати были неприятности в школе. Я решил и это. Тот парень, который её оскорбил, извинился. Прилюдно. Больше ей ничего не грозит. Я стараюсь, понимаете? Стараюсь! Изо всех своих жалких сил. Да, был ещё косяк с заводом. Я не знаю, как с этим быть. Упал, но поднялся. Я не испортился, не стал другим. Это всё ещё я, и я всё ещё жив. Как и вы. После всего, что сделали. Не нужно ставить эту неуклюжую заплатку на свою жизнь. Вы ничего не решите, если Катя будет жить там. Это не станет для вас стоп-сигналом. Она просто узнает однажды, и это её убьёт. Сломаете её жизнь, свою, своей жены и её сестры — разом. И мою. Хотя это-то вас, полагаю, заботит в наименьшей степени.

— Ты в кого такой умный, а? — проворчал Константин Павлович, всё ещё чувствуя себя, как рыба на крючке.

— Я не умный, Константин Павлович. Я тупой. Но очень старательный. И я прошу у вас руки вашей дочери.

Он дёрнулся, нога вдавила газ, двигатель взвыл.

— Осторожнее, пожалуйста, — сказал я. — Мы не должны умирать сегодня. Река хочет иначе.

— Какой руки? Ты что несёшь?

— Ну… Той руки, за которую я смогу взять её и повести за собой. Это недалеко. Мы живём в маленьком посёлке. Здесь всё рядом. Со мной она будет в безопасности. Со мной она будет улыбаться по-настоящему.

Он смотрел на меня так долго, что я уж забеспокоился, не косплеит ли он второй «Форсаж». Но перед поворотом он всё-таки отвернулся.

— Я люблю её, — сказал я.

Вздрогнул.

— И она меня любит. Так вот просто и глупо. Как в книжке. Только это — по-настоящему.

В бор въехали с левой стороны, миновали аптеку.

— Куда вы? — спросил я.

— Ты же там живёшь.

— А вы — тут.

Снова недолгая игра в гляделки. Задняя передача.

— Если хоть слово…

— Ни слова. Но слухи ходят сами по себе. Иначе я бы не узнал.

— Кто?

— Неважно. Ту дыру я заткну. Но вода найдёт дырочку, она такая. Прекратите всё прямо сейчас. А лучше… А лучше поищите способ рассказать жене правду.

— Ни в жизни, — буркнул он.

— Зря. Хотя из меня фиговый эксперт по отношениям.

— Вот и не лезь.

— Не лезу…

Мы поднялись на последний этаж. Я сам нажал кнопку звонка. Шаги Кати узнал и улыбнулся. Она открыла дверь и застыла, широко раскрыв глаза. У меня за спиной стоял её отец, и я был жив.

— Это тебе, — сказал я, протянув ей букет.

— Красота какая! — ахнула Катина мама, появившись у неё за спиной. — Это ты Семён, да? Заходи! Кать, ну что ты стоишь?

Зря Константин Павлович боится. Эта женщина налету всё читает и схватывает. Ей мгновение нужно, чтобы переключиться. Катя вот до сих пор глазами хлопает, а мама уже запустила новую программу, обработав скудный набор полученных данных.

И вы хотите мне сказать, будто она не догадывается об изменах мужа? Ха!

Катя медленно подняла руки и взяла букет. Когда она поднесла цветы к лицу, её щёки были краснее роз. Она попыталась что-то сказать…

— Ну заходи уже, — буркнул Константин Павлович. — Встали в дверях, как…

И я переступил порог.

00

Это эпилог.

Обожаю эпилоги, они — как разговор после секса. Только что вам двоим было так хорошо, или не очень, но вот всё закончилось, и вы лежите, остывая после горячих минут единения. Говорите о какой-нибудь чепухе, и появляется ощущение, что всё серьёзно, всё — надолго. Что впереди — светлое и прекрасное. Эти поженились, этот уехал в Москву и стал музыкантом, а та возглавила тракторный завод.

Эпилог!

Аня позвонила мне в среду, как и обещала. Я взял трубку. И, как ни старался выдерживать мрачный тон, она меня высмеяла:

— Сёма, актёр из тебя — как из говна пуля! Так и признайся, что я победила.

— Стерва, — сказал я.

— Из твоих уст — это комплимент.

— Из моих уст — всё комплимент. Как мама?

— Так себе, — погрустнела она. — Не знаю, сколько ещё здесь пробуду.

— Но в ту школу ты уже не вернёшься?

— В ту — нет. Там вроде уже кого-то взяли…

Я положил трубку и подумал: «С этой девушкой я лежал в постели. И мы были без одежды. И она изменила мою жизнь… Что за великие силы сокрыты в этих девушках?!»

С мамой, разумеется, опять были скандалы и истерики. Но и это прошло. Я стал примерным мальчиком, честно. Ну, почти примерным. Курить, например, бросил. Рыбин надо мной стебётся, но это он так, не всерьёз. Мы с ним не то чтобы друзья, но общаемся.

Гоша ничего не понял. Потом он понял, что ничего не понял, и принял это. С ним мы друзья. Часто гуляем с ним и с Катей. Вместе нам весело.

Ну и да, Катя. К ней вернулась улыбка. Слабая и нежная. Я хотел сделать из неё бойца — не сделал. Ей не пришлось учиться летать — пока хватает и моих способностей. И я буду рядом, пока могу. Слава тебе, Господи, за это счастье. Пусть ей и никогда не придётся быть сильной. Пусть силы не покинут меня. А она будет ангелом, и серость её не коснётся.

Она пришла на мой день рождения, и в волосах у неё был красный бант.

— Ты напоминаешь мне Кики, — сказал я, открыв дверь.

— Кого?

— Это… ведьма-курьер. — Я посмотрел на красивый свёрток у неё в руках.

— Ну, спасибо!

— Всегда не за что!

Она засмеялась и вручила мне подарок. Это был толстый блокнот книжного формата, с дарственной надписью на форзаце. Он сейчас лежит у меня на столе. Я пока не решаюсь в нём писать. Мне кажется, там должно быть что-то особенное. А может быть, я и не прав. Ведь жизнь — река, и иногда нужно лишь плыть по течению.

В школу я вернулся. Коллектив, подумав, меня принял. По фигу мне был этот коллектив, на самом деле. Коля Игнатьев меня избегает. Да и по фигу мне на этого Игнатьева, чесслово… Вот уж перед кем извиняться не стану.

Спокойно жить мне было трудно, и я запустил социальный эксперимент.

— Рыба, — сказал я, когда пацаны курили за школой на перемене. — Вол. У меня к вам серьёзный разговор.

— Чё? — кивнул Рыба.

— В десятый класс хотите?

— Чё? — удивились они оба.

— Десятый, одиннадцатый.

Разговор выдался нелёгкий, долгий. В итоге пацаны не без печали признались, что трезво оценивают свои силы, и вряд ли учителя будут в восторге от этой идеи.

— Всё ништяк, — отмёл я их сомнения. — Пушкин с вами. Для начала попробуем закончить вторую четверть без троек.

Наверное, в этот момент где-то в школе икнул застенчивый и незаметный мальчик Дима Семёнов, почувствовав, что двух отморозков ему терпеть ровно на два года больше, чем он рассчитывал. Ну… что поделать. У верблюда два горба, потому что жизнь — борьба. И у всего в конечном итоге будет какой-нибудь смысл. Наверное.

Минули короткие осенние каникулы. Началась вторая четверть. Ноябрь выдался снежным. Пожалуй, это уже была зима — привилегия Сибири, допремьерные показы зимы.

Однажды, когда я шёл по коридору к своему классу, меня кто-то от души хлопнул ладонью по затылку. Я повернулся, недоумевая, кто это такой на всю душу отчаянный. И раскрыл рот.

— Саечку за испуг. — Аня пальцем приподняла мне подбородок так, что зубы щёлкнули. — Ты рад?

— Ты что здесь делаешь?!

— Познакомься со своим новым школьным психологом, Семён, — важно сказала она.

— А… А мама?

— Ей уже гораздо лучше.

Мы молча смотрели друг на друга. Взглядами сказали больше, чем могли бы словами.

— Спасибо, — произнёс я спустя минуту.

— За что?

— За то, что научила меня сливать финал. Ты подумай о курсах антилитературного мастерства. Немного раскрутки — и…

Аня засмеялась.

— Семён-Семён… Ты так ничего и не понял?

— Чего я не понял?

— Нет никакого финала. Никогда. Река течёт. А потом впадает в океан. Огро-о-омный такой океан.

Я, улыбаясь, смотрел ей вслед.

— Кто это? — спросила Катя, неслышно подойдя сзади.

— Наша крёстная мама.

— Чего?!

— Новый психолог. Это к ней я ездил тогда… Ну, ты помнишь.

Взгляд Кати изменился. Аня уже отперла дверь своего нового кабинета. Открыла дверь, которая, сколько я себя помнил, стояла запертой.

— Красивая…

— Это да, — не стал спорить я. — А ты — лучшая.

Когда я её приобнял, она расслабилась. Маленькое доверчивое существо, которое мне повезло приручить.

В общем, жизнь вошла в колею. Мне нравилось просыпаться утром, и я спокойно засыпал по ночам. Я — жил. Как и завещал дядя Петя, которого я больше ни разу не видел. Впереди была целая жизнь, и мне не страшно было смотреть в будущее.

Однажды после школы, разделавшись с уроками, я откопал у себя на столе ту тетрадку, в которой набросал план романа. Открыл её, перечитал заметки…

— Знаешь, что, дядя Петя? — сказал я пустой комнате. — Иди ты в жопу. Если я не смогу написать эту историю так, чтобы в ней уместилась моя душа — можешь послать Дантеса меня пристрелить.

Истории не хватало двух важных вещей. Названия и имени героя. На обложке я написал большими буквами: «Эра Огня. Первые искры». Потом открыл первую страницу и задумался.

Вспомнил пацана из параллельного класса. В прошлой жизни мы с ним неоднократно оказывались в одной луже. Не дружили, не общались. Тяжело сходиться на почве собственной ничтожности. Каждый думает, что он-то Лев Толстой, а это всё временные неурядицы. Но я изменился, и теперь я хотя бы Пушкин, а вот он…

Рыба постоянно его шпынял. Я, когда мог, его одёргивал, хоть и понимал, что Рыбе нужна отдушина. И моими стараниями Рыба и Вол перейдут в десятый класс. Так что да, немножко меня глодало чувство вины перед этим парнем. Про таких, как он, не пишут книг… А я напишу.

— Нарекаю тебя Димой, — сказал я и вписал имя на форзац. — Но это ненадолго. Мы тебе потом что-нибудь фэнтезийное подберём. Меч дадим. Девчонок красивых. И закроем кармический долг.

Ободрённый этой мыслью, я вставил в убогую монофоническую магнитолу кассету, одну из похищенных у Ани. Первый альбом «Gorillaz» и пока единственный. Сделал погромче. Дома я был один, ничто не мешало расслабиться.

It’s a sweet sensation over the dub

I wanna situation but don’t wanna stop

Я с удовольствием подпел Албарну, отбивая ручкой такт. Было что-то в этой музыке… Непередаваемое. Примитивное и вместе с тем — гениальное. Больше всего мне нравилась песня «Starshine», ближе к концу. Когда придёт тепло, мы с Катей залезем на какую-нибудь крышу и будем под неё танцевать, ибо это прекрасно. Наверное, мы будем немного пьяными, но будем очень стараться не упасть. Нет, она пусть не старается — я постараюсь за нас обоих. Пока она со мной — она не упадёт.

Началась вторая песня. Я поднялся со стула, прошёлся по комнате, вновь подпевая:

Magic for me

Magic make no sound

It good for me

It good for me underground

Предчувствие прекрасного переполняло меня. Да, вот такой он, этот альбом — как предчувствие. Подготовка к чему-то удивительному и невероятному. Вступление. Начало…

Сквозь гитарные риффы донёсся «динь-дон». Наверное, Катя. Или Гоша. Может, и Рыба — почему нет? Кто-то из людей, составляющих сегодня мою жизнь. Я вышел в прихожую, не стал заглядывать в глазок. Повернул ручку замка, открыл дверь…

…я смотрел на неё, узнавал и не узнавал. Я видел её бессчётное число раз — и не видел ни разу.

И точно таким же взглядом смотрела на меня она. Тринадцатилетняя девчонка, уставшая, замёрзшая и сжимающая в руках вскрытый конверт с почтовым штемпелем. Адрес на конверте был выведен моей рукой.

— Семён? — полуутвердительно сказала она. — Я…

Она замолчала. И на миг притихла музыка у меня за спиной. Лишь на миг. И сдавленный голос Деймона Албарна произнёс, будто не веря тому, что говорит:

She made me kill myself…

И тут же уверенно, сильно добавил, будто подхваченный нарастающим риффом:

Come on!

Come on!

А девчонка, будто ударенная этой музыкой, этими словами, будто вняла этому призыву — уронила голову и расплакалась.

— Я… пришла, — разобрал я сквозь рыдания.

Лето 2019-го — зима 2020-го.

Послесловие

Я выхожу на сцену и смотрю в пустой зал, переполненный никем. Улыбаюсь и беру микрофон.

Вот и всё. Эта книга закончилась. Вам она понравилась? Вы псих. Не понравилась? Мне насрать. Хотите что-то там проанализировать и указать на недостатки? Лучше идите потрахайтесь. Или попейте пивка.

Наверное, у вас есть вопросы. Например, насколько главный герой — я. Отвечаю: он — не я. Мне нужно было написать книгу срочно, и мне нужен был актёр на главную роль. Я провёл беглый кастинг и понял, что никто не понимает, что нужно играть. Пришлось сыграть самому. Вот и всё.

Насколько перипетии судьбы героя соответствуют моим? Ну, мы оба писатели и, кажется, работали в одной и той же фирме по торговле аквариумами. У Семёна не было детей. У меня есть дочь. От него ушла жена. От меня пока нет. Я не дарил девочкам стихов в конвертах. И, безусловно, я не выпрыгивал с балкона. О том, что по ту сторону, я знаю не больше, чем вы.

Место действия реально. Тот самый посёлок, в котором я родился и вырос, в котором произошли события романа «Ты можешь идти один». Но не тот. Это что-то другое. Если быть в этом посёлке и внимательно, с лупой, читать, то можно заметить, что герой живёт в двух домах одновременно. Один дом — настоящий, мой. Другой — стоит напротив. Не знаю, почему так получилось. Наверное, так было надо.

Может быть, Семён на самом деле умер, и всё описываемое — околосмертное переживание? Такая трактовка ничуть не хуже любой другой.

Но как же «Эра Огня»? Ведь это — реальное произведение Василия Криптонова!

Да, реальное. Хорошо. Давайте так. Вы знаете группу «Gorillaz»? Ну, даже если не знали, то после этой книги в курсе её существования. Это не группа, это проект двух человек, один из которых — музыкант, второй — художник. А группа — виртуальная. В ней четыре участника: ТуДи (2D), Мёрдок, Нудл и Рассел. В 2018-м году вышел альбом «The Now-Now», абсолютно реальный, его можно купить и послушать. Этот альбом записал ТуДи. Хотя на самом деле над ним трудился Деймон Албарн. Вы имеете дело с мистификацией. Семён Ковалёв — это мой ТуДи. И он реален.

Будет ли продолжение? Финал намекает…

Сегодня я скажу: однозначно да. Через месяц могу сказать: однозначно нет. Через год могу написать ещё пять томов. Одно точно: вы на это никак не повлияете. Эта книга идёт из меня и для меня. Вторая часть — идёт. Но не так сильно, чтобы доверить её клавиатуре.

Стихи, которые написал Семён, написаны Артёмом Тимерезовым. Кто это такой? Один человек. Я его не люблю, но иногда приходится терпеть. Однажды я спросил, нет ли у него совершенно дурацких, убогих, днищенских стихов о неразделённой любви. Он с радостью выдал мне образец и разрешил его использовать.

Стихотворение «Операция на сердце» — моё. Иллюзиями по поводу его художественных достоинств я не страдаю.

Стихотворение «Всё, что останется после нас» принадлежит перу Антона Захаваева. Оно хорошее.

Все остальные тексты взяты из творчества известных авторов. Некоторые подписаны, некоторые нет. Вы сможете найти их (может, не все, кого-то я наверняка забуду) в плейлисте, который я создал Вконтакте. Ссылка на него будет ниже.

А теперь — благодарности. Как всегда — спасибо Миле Бачуровой, которая читала с самого начала и поддерживала. Спасибо Асе Криптоновой, которая помогала вспоминать. Спасибо Игорю Гуторову, который тоже помогал вспоминать.

Но в этот раз…

В этот раз я хочу также выразить благодарность людям, которых лично мне знать не довелось (хотя с одним из них мы как-то курили, но там было много других людей, и общаться мы не общались), но без которых этой книги бы не было, а может, не было бы и многих других.

Джиму Джармушу, Харуки Мураками, Егору Летову, Ермену «Анти» Ержанову, Глебу Самойлову, Деймону Албарну, Ватари Ватару, Хаяо Миядзаки, Макото Синкаю, Justice Ray, Лу Риду, Чаку Паланику, Крейгу МакЛею, Энн Тайлер, Айрис Мёрдок, Яне Дягилевой, Александру Башлачёву, Вадиму Кузьмину, Вадиму Зеланду, Даниилу Андрееву, Игорю Князеву, Квентину Тарантино и, конечно же, Джеймсу Партеру. Без него мир был бы совсем другим.

Ссылка на плейлист: https://vk.com/audios36468799?section=playlists&amp;z=audio_playlist36468799_3

Примечания

1

События, упоминаемые Семёном, подробно описаны в романе «Ты можешь идти один»: https://author.today/work/9722

2

События частично описаны в романе «Ты можешь идти один», частично — в его продолжении под названием «Последний звонок»: https://author.today/work/14960

3

Семён, в свойственной ему постмодернистской, или скорее даже метамодернистской манере, увлекается цитированием и сочетанием несочетаемого. В финальной сцене фильма «Утомлённые солнцем 2: Предстояние» героиня находит умирающего танкиста, который, подчиняясь сценаристу, излагает последнюю просьбу: посмотреть сиськи. Героиня благородно оказывает ему эту услугу. Далее Семён вспоминает песню группы «Жуки» «Танкист» из альбома 2002-го года (так что Аня, по идее, может её знать, но закономерно не может понять отсылку к фильму, который появится ещё только через восемь лет):

Да у тебя же мама педагог!

Да у тебя же папа пианист!

Да у тебя же всё наоборот!

Какой ты на фиг танкист?

Content

Василий Криптонов
Заметки на полях

Предисловие Вопросы и ответы

Эпиграф

— 1

0

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

00

Послесловие

Примечания