Наталья Алферова

ЗОВ АСПИДНОЙ ГОРЫ. СКАЗАНИЕ ОБ ОРСКОЙ ЯШМЕ

Глава 1. Расчёт

Летний зной мороком укутывал степь. Ветер лениво перебирал серебристый пушистый ковыль. Кузнечики стрекотали изредка и словно нехотя. Зелень трав островками прикрывала ещё не успевшую растрескаться от жары землю. Полынь пока не цвела, но её горький запах уже перебивал все остальные. Солнце клонилось к закату, окрашивая облака в розовый цвет. Безмятежность природы, казалось, ничто не могло потревожить. Но это только казалось. Вдали быстро разрастались клубы пыли. Тишину смело топотом коней и резкими гортанными криками людей, их понукающих. Небольшой отряд из шести всадников остановился. Трое спешились.

Если двое были детьми степи: коренастый широкоскулый батыр и молоденькая женщина, придерживающая руками заметно выпирающий живот, то в третьем явно текла славянская кровь. Высокий, широкоплечий, с кудрявыми русыми волосами, в полотняной рубахе, перехваченной поясом, старых казачьих штанах с отпоротыми лампасами. Он смотрел на спутников исподлобья, настороженно. Батыр подошёл ближе и заговорил по-русски, довольно чисто, почти не коверкая слов:

— Пришло время расчёта, мастер. Держи, — он протянул мешочек с монетами.

Названный мастером собрался убрать деньги, но был остановлен резким окриком:

— Считай!

Пожав плечами, мастер пересчитал монеты, сунул мешочек за пазуху и сказал:

— Всё по уговору.

— Ты доволен, мастер?

— Доволен.

Батыр отошёл к женщине, доставая камчу и поигрывая ей. Повернулся, бросил с усмешкой:

— За это тоже расчёт будет, — и ткнул рукоятью плети в живот спутницы. Та ойкнула и согнулась от боли.

Мастер рванулся к женщине, но помешал накинутый на него одним из верховых аркан. Верёвка обхватила посредине, крепко прижав руки к туловищу. Женщина выпрямилась и отчаянно закричала на батыра:

— Ты клялся доставить его обратно! Клялся!

— Но не клялся, что живым. Хей! — повинуясь окрику, всадники пустили коней в галоп.

Мастера поволокло по земле. Женщина упала на колени, закрыла уши руками, зажмурила глаза и завыла дико и отчаянно. Постепенно вой сменился тихими всхлипываниями. Батыр вскочил на коня и напряжённо всматривался вслед соплеменникам, в сторону возвышавшейся вдали Аспидной горы. За ней скрывалась крепость русских Яман Кала — злой город.

— Убей и меня. — Батыр вздрогнул, услышав хриплый голос, и взглянул на спутницу. Она сидела на земле и смотрела на ковыль рядом.

— Нет. Наш отец не простит. А вот проклятое отродье, что ты носишь, уничтожу. Вставай, Карлыгаш, пора обратно.

Женщина отрицательно покачала головой и принялась раскачиваться, подвывая. Со стороны крепости раздались выстрелы.

Вскоре показались степняки, один на скаку сматывал аркан. Заметно отставая, за ними гнались казаки, также на скаку перезаряжая ружья. Батыр ещё раз окликнул спутницу. Не услышав ответа, на мгновенье заколебался. Если взять с собой силой, перекинув через седло — не уйти от преследователей. Оставить? Жалость резко кольнула сердце и тут же отпустила. «Сестра опозорила род. Пусть остаётся, а там, как рассудит Всевышний. Никто не виноват, что наткнулись на казачий разъезд», — это батыр уже додумывал, присоединяясь к своим людям. Вновь раздались выстрелы.

Словно два вихря пронеслось мимо охваченной странным оцепенением женщины. Она всё видела, слышала, но не могла шевельнуться, да и не хотела. Возлюбленного убили, и ей незачем больше жить. Ребёнок сильно толкнулся в животе, напоминая о себе. «Наша дочь будет красавицей, ласточка моя!» Прозвучавший словно наяву родной голос вырвал из забытья. А ведь брат не оставит в живых ребёнка «проклятого русского». Карлыгаш, чьё имя означало «ласточка», попробовала встать, но ноги отказали, она со стоном повалилась в траву и осталась лежать. Раздался шум. Это возвращались казаки. «Не догнали», — подумалось равнодушно. Двое остановились рядом, переговариваясь. Женщина понимала их — у степняков и обитателей форпоста случались разные времена: вражда сменялась периодами оживлённой торговли — но даже не шелохнулась, когда один из казаков начал медленно вынимать шашку. Глаза его наливались кровью:

— Зарублю гадюку!

Второй, с тронутым оспой лицом, прикрикнул:

— А ну, погодь!

Первый нехотя послушался, ворча:

— Добрый ты больно, Тимоха. Киргизам, знать, можно наших увечить, а я — погодь?

— Малохольный ты стал опосля раненья. Вишь, баба-то брюхатая. Таких трогать грех. Едем, а то есаул уж оборачивается. Но, пошла, каурая! — дёрнул за поводья второй казак.

Глава 2. Лунная красавица

Казаки удалялись, потихоньку переругиваясь. Женщина смотрела в небо, постепенно темнеющее. На степь опускался вечер. Повеяло прохладой. Рядом раздалось фырканье, щеки коснулось что-то влажное. Это вернулась к хозяйке ускакавшая из-за суматохи кобыла. Опираясь на свою любимицу, Карлыгаш встала на ноги. Взгляд упал на Аспидную гору, больше похожую на холм. Русские называли её по-другому: Яшмовые увалы. Там, на вершине были древние могилы, выложенные пёстрым камнем. На одной давно, ещё в детстве, Карлыгаш с братом нашли выбитый знак — тамгу своего рода. Говорили — это могила Лунной красавицы, жены хана Абулхаира. Из уст в уста передавалась в их Жузе легенда о великой любви хана и дочери бедняка. Любви, над которой не властно время. Отчётливо вспомнились слова старого акына о том, что на могиле сходятся прошлое и будущее. И желание того, кому посчастливится оказаться там в ночь полнолуния, исполнится. Любое, кроме оживления уже призванных Всевышним.

Женщина погладила живот, почувствовав нерезкую тянущую боль внизу. Посмотрела на появившуюся круглую без щербинок луну. Если бы родить сейчас! Можно попросить Лунную красавицу позаботиться о судьбе ребёнка. Разыгравшийся ветер словно швырнул в лицо запах трав. Полынь! Как же она забыла? Бабушка использовала отвар полыни, когда кобыла не могла ожеребиться. Отвар усиливал схватки. Говорили, и роженицам так же можно, но опасно — злые духи могут наслать видения. Карлыгаш, слегка поколебавшись, наклонилась и принялась срывать верхние листочки полыни. Нарвав пучок, выпрямилась, постояла, держась за занывшую поясницу. Затем отправила в рот несколько листков и начала жевать. Резкая горечь обожгла, побуждая выплюнуть траву. Но женщина, переборов себя, проглотила и откусила ещё, лихорадочно отвязывая от седла флягу. Несколько глотков тёплой воды облегчение принесли, но горечь не смыли. Съесть больше Карлыгаш не решилась.

Она дошла до Аспидной горы, лошадь оставила у подножья и, прихватив флягу с водой, начала подъём по пологому склону. Около могил резкий приступ боли заставил согнуться. Карлыгаш казалось, сердце не выдержит, нечем стало дышать. Боль отпустила так же внезапно, чтобы вернуться с новой силой. Роды начались. Женщина в перерывах между схватками вознесла молитву, перебирая бусы из яшмы, выточенные для неё любимым сразу, как только он узнал о ребёнке.

Девочка родилась легко, за три потуги. Её крик спугнул ворона, хранителя степных могил. Карлыгаш вздрогнула, но потом обрадовалась, значит, души усопших здесь, рядом. Она узкими лентами с кос перевязала пуповину. Поняла, что разрезать нечем. Камней с острыми краями рядом не оказалось. Тогда женщина перегрызла пуповину, вкуса крови не почувствовала, во рту всё ещё сохранялась горечь, потом обтёрла девочку смоченным водой платком, завернула в свой бархатный камзол, расшитый серебряной нитью, и приложила к груди. Одной рукой прижимала ребёнка, а второй выкапывала ямку, чтобы зарыть послед. Горькие слёзы текли по щекам. Ей, ханской дочери, изнеженной и избалованной, пришлось уподобиться диким животным. Лунный свет заставил вспомнить, зачем она здесь. Карлыгаш произнесла вслух:

— О, любимая жена великого хана, помоги спасти мою дочь.

Воздух рядом с могилой заколыхался подобно тёмному полупрозрачному шёлку. Карлыгаш смотрела сквозь него, не отрываясь. Там, где на Намазной горе стояла крепость русских, все было залито светом странных огней. Откуда-то прошелестел нежный голос:

— Будущее примет ребёнка. — Карлыгаш непроизвольно подалась к воздушному шёлку. — Только ребёнка. Тебя — нет. Решайся быстрее.

Женщина сняла с себя бусы, отвернула верх камзола, поместила яшму рядом с дочкой, прижалась губами ко лбу девочки. Затем быстро, боясь передумать, переместила бесценную ношу через «шёлк», бережно опустив на землю. На мгновение закрыла глаза, защипавшие от слёз, а когда открыла, не увидела ничего, кроме мерцания единичных огней на сторожевых башнях. Ребёнка нигде не было. Зато с противоположной стороны послышался топот копыт. Заржала оставленная у подножья лошадь, не тревожно, скорее, радостно. «Брат вернулся», — подумала Карлыгаш, устало прислонилась к прохладным камням и тихонько прошептала:

— Спасибо, Лунная красавица. Но если бы ты могла оживлять… Если бы могла…

Глава 3. Пропавшая дочь

Полуденное жаркое солнце пыталось пробиться сквозь прикрытые двери гаража, переделанного в мастерскую. Виктор Белов закончил перебирать привезённые заготовки, откинулся на спинку стула и с удовольствием потянулся. Да, камни, что надо. Хотя если на них глянуть до обработки — лежит на столе груда булыжников. Такая она, яшма. Ещё прадед говорил, а тому его прадед: «Не всякий красоту яшмовую способен высмотреть, душу камня почувствовать, да на свет Божий явить». От предков дар только Виктору и достался. Старый мастер успел порадоваться, свои секреты передать, первый медальон, правнуком выточенный, в руках подержать.

Часто стал прадед вспоминаться. «Батя бы сказал, помянуть надо», — подумал Виктор и потянулся к шкафчику, где была припрятана фляжка с коньяком. Но тут его внимание привлёк блеск на отложенном в сторону камне. Остальные предназначались для картины-мозаики, на которой будут мчаться гнедые кони по цветущей степи. Но этот обещал необычный рисунок на распиле, солнечный луч, заигравший на вкраплениях, подтвердил догадку.

Виктор взял заготовку и направился к станку. Закрепил камень, поставил новый алмазный круг, надел клеёнчатый фартук, маску из плексигласа, наушники, включил воду и принялся за работу. Он уже точно знал, под каким углом нужно резать. За работой время летело незаметно. Результат превзошёл все ожидания. Конечно, предстояла шлифовка и полировка, но уже сейчас была отчётливо видна фигурка всадницы на фоне гор. В голове мастера возник образ овальной шкатулки. И тут же мысли переключились на другую шкатулку. Давно сделанную, наполненную украшениями из яшмы и надёжно припрятанную здесь, в мастерской.

Виктор взобрался на стремянку и пошарил рукой на полке под потолком. Сдвинул на столе камни и поместил туда небольшой свёрток. Развернул прорезиненную ткань. Намётанный глаз тут же выхватил мелкие дефекты шлифовки извлечённой на свет шкатулки. Ничего удивительного, делал в подарок жене на год совместной жизни. С тех пор мастерства прибавилось. За четырнадцать лет много чего поменялось. Неожиданно дрогнувшей рукой снял крышку. Серьги, кулоны, зеркальце в оправе из яшмы и бусы, единственная вещь, сделанная не им.

«Пора рассказать обо всём дочери», — решил Виктор и осознал, что не видел свою любимицу со вчерашнего вечера. Утром не стал будить, пусть отсыпается в каникулы, оставил завтрак на столе и отправился в мастерскую, работой заглушить неприятные воспоминания о случившемся накануне. Помогло, но на время. Сейчас же безобразная сцена очень живо встала перед глазами.

Он вернулся из Оренбурга, куда ездил продлять аренду участка на горе Полковник, на день раньше. Виктор горько усмехнулся, подумав, что анекдоты о мужьях вернувшихся из командировки, чаще всего правдивы. Не его случай, но и ему досталось не хило. Застал скандал между дочерью и той, на которой уже собирался жениться. Даже дочь, обычно жутко ревновавшая папулю ко всем женщинам, приняла Риту. Попросила выточить рамку из яшмы и вставила туда фото потенциальной мачехи. Этой рамкой Ритка, обычно спокойная до невозмутимости, трясла и кричала, срываясь на визг:

— Ты, идиотка малолетняя! Так и прибила бы, дрянь! — она швырнула фото на пол и только тогда заметила Виктора. Побледнела, попятилась.

— Собирай вещи и убирайся. — Виктор вспомнил, с каким трудом далось спокойствие.

— Но, Витя, она… — начала лепетать Рита.

— Вон из нашей жизни, — процедил Виктор, боясь сорваться. Тогда он не заострил внимание, каким торжеством осветилось лицо дочери. Теперь же подумал: его девочка тоже не ангел, хотя Риту это не оправдывает.

Но где же дочь? Наверное, заигралась за компьютером, обычно она постоянно вертелась в мастерской, перебирала камни, заготовки, кусочки мозаики. Виктор почти бегом направился в дом. Быстро обошёл все комнаты, поднялся на второй этаж, пусто. Достал сотовый и набрал номер. Из прихожей донеслась весёлая трель. Дочкин телефон обнаружился на тумбочке. Тут же вспомнились наезды по поводу участка, который он категорически отказался продать. Да ещё аренду продлил. А ведь и семье угрожали. Почему он тогда не воспринял всерьёз, подумал, сейчас же не лихие девяностые? В найденном телефоне выявились ещё пропущенные звонки от абонента под именем «Крошка Ру». «Кто-то из одноклассниц», — подумал Виктор, нажимая вызов. Раздавшийся в трубке мужской голос заставил на секунду опешить.

— Эй, Ослик, ты куда пропала. Ноги в руки и бегом к парку!

— Это не Айслу, это её папа.

Собеседник тоже слегка оторопел, но опомнился быстро:

— Здрасьте, дядь Вить, это Саша Руденко. Вы передайте Айслу, мы её ждём в парке у «Сюрприза».

— Саша, — Виктор вспомнил одноклассника дочери, рослого широкоплечего парня, — дочки дома нет, не знаешь, где она может быть?

Видимо, голос немного дрогнул, потому что Саша быстро откликнулся:

— Сейчас, дядь Вить, выясним.

Звонок раздался через семнадцать с половиной минут.

— Дядь Вить, вы только не волнуйтесь, Айслу в библиотеке.

Виктору показалось, он ослышался. Представить дочь добровольно читающей книгу не получилось.

— Её захватили и силой удерживают в библиотеке? — вырвалось само собой.

С той стороны трубки раздались сдавленное хихиканье, какая-то возня и, наконец, звонкий голос дочки:

— Папуль, ты работал, не стала отвлекать, скоро приду. Смотрела в библиотеке материалы о жизни в Орской крепости в середине девятнадцатого века. Прикинь, казахов раньше называли киргизами или киргиз-кайсаками…

Виктор слушал щебетание дочери, не вникая в смысл. И уж меньше всего на свете его интересовали события, происходившие более полутора столетий назад.

Глава 4. В крепости

Утро застало Орскую крепость гудящей, подобно растревоженному улью. Командиры муштровали солдат, казаки усиленно чистили коней и оружие, мальчики на побегушках подметали улицу перед лавками и трактиром, обыватели, собираясь в кучки, самозабвенно сплетничали. События нескольких последних недель расшевелили жителей фортеции и внесли разнообразие в череду скучных лет. Сначала отбыли политические, амнистированные царём. Отбыли не все. Часть обрела покой на небольшом кладбище. Двое, за время ссылки успевшие обзавестись семьёй, остались, изъявив желание учительствовать в местной школе.

Только стихли разговоры об этом, как общество взбудоражила стычка казачьего разъезда с киргиз-кайсаками. С тех пор, как границу передвинули дальше в степь, такие стычки стали редкостью. Одновременно подоспело известие о какой-то проверке. Ожидалось прибытие высоких гостей. Комендант крепости молчал о целях проверяющих, как скала, а вот жена его отсутствием красноречия не страдала. Вскоре на все лады обсуждалась новость: через фортецию пройдёт почтовый тракт, для торговли с Бухарцами и прочими азиатами. Для осмотра же крепости приедут главный почтмейстер, надзирающий за сообщениями граф, и люди из свиты Оренбургского губернатора.

Отставной унтер-офицер пятого линейного полка Яков Белов тоже готовился к событию. Старый вояка надел заранее вычищенный мундир. Пригладил густые седые волосы и окладистую бороду. Прицепил к форме Георгиевский солдатский крест на чёрной с оранжевым ленте.

— Отец, ты куда такой расфуфыренный? — всплеснула руками жена.

— А вдруг, Глашенька, сам император соизволит фортецию посетить.

— И-и, чего надумал, старый, а то у царя-батюшки других забот не имеется!

— Не скажи! — закипятился старик. — Помнится, был он здесь ещё цесаревичем, совсем вьюношей. Всё расспрашивал о том, как я с французами воевал, да за что награду получил. А ведь не только награду, а и звание офицерское! — Белов гордо выпятил грудь.

— Папенька, да сто раз слышали, как вы генерала французского в плен взяли, — отмахнулась дочь, высокая полная девка.

— И ещё послушаешь, не велика барыня, — осерчал отец. — Только и знаешь сидеть на завалинке да семечки лузгать! Гляди, просидишь, Матрёнка, своё счастье. Вон, зря что ли Егорша не на тебя, а на басурманок заглядывается. Пойду, навещу его, — и старик выскочил из дома.

Проверяющие прибыли к полудню. Комендант первым делом предложил отобедать. Местные чиновники оживились, однако граф отказался, со словами:

— Позже, голубчик, позже. Покажи-ка сначала свою вотчину.

Граф потряс всех. Таких вельмож ещё крепость не видала: никакой важности, никакой стати. Невысокий худощавый мужчина средних лет, удивительно подвижный с умными молодо блестящими глазами. Его Сиятельство интересовало буквально всё, он расспрашивал коменданта о жизни в крепости, о киргизах, о линии укреплений, о недавно построенном медресе. Сопровождающие скучали, но когда граф оборачивался, моментально меняли постные физиономии на заинтересованные. Делал он это часто, с восклицаниями: «Вы только послушайте!», «Как занимательно!», «Даже медресе!». Недалеко от церкви речь зашла о яшме.

— Наслышан, наслышан. Жаль, своих мастеров по сему камню не имеете, в Челябинск да в Екатеринбург отправляете, — сокрушался граф.

— Есть и у нас мастер, Егор Белов. Вазу, им выточенную, Его Императорскому Величеству в честь коронации преподнесли. У хана Малой Орды — Жуза, по-ихнему, — почти год жил, украшений множество сделал. А, может, изволили видеть в доме губернатора картину из яшмы выложенную, тоже Егора работа.

— Помню, помню, чудесная вещица, — оживился граф. — Как бы повидать мастера вашего?

— Он в лазарете, — кивнул комендант на барак справа.

Граф энергично направился к бараку, свита поплелась за ним. Лазарет встретил запахом карболки. Полковой лекарь выскочил из-за отгороженного занавеской угла, он был в халате и надетом поверх кожаном фартуке.

Поклонившись вошедшим, пояснил:

— Мельнику палец раздробило, думаю, придётся отнимать.

— Иди, голубчик, работай, только покажи, где тут мастер по яшме.

Лекарь указал на противоположный угол и скрылся за занавеской. Оттуда раздались стоны и сдавленное ругательство. Старик в офицерском мундире вскочил при виде пришедших. На деревянных досках лежал лицом вниз человек, вся спина его представляла собой кровавое месиво.

— Здоров будь, отец, — поприветствовал граф, уважительно поглядывая на награду.

— Здравия желаю! — вытянулся во фрунт Белов.

— Это герой двенадцатого года, — негромко сказал графу комендант, бросая грозные предупреждающие взгляды на отставного вояку.

— Сын? — спросил граф, кивком показав на больного.

— Приёмный, — ответил старик. — Папеньку его хивинцы в рабство угнали, маменька померла. Мальцом в сиротах остался, вот мы со старухой его и взяли.

— Кто его так отделал?

— Киргизцы.

— Видать, не столь хороший мастер, коль за работу такая расплата, — покачал головой граф.

Старик помялся, крякнул и сказал, как нехотя:

— Мастер-то он замечательный, душу камня чувствует. А от киргизцев по заслугам получил. Дочь ханскую обрюхатил. За такое и кожу живьём могли спустить. Може, и спустили бы, да казаки помешали. Он, когда привезли, ещё в сознанье был, потом уж в беспамятство впал. Лекарь говорит, коль опомнится до вечера, выживет.

— Дай то Бог. Крепись, отец, — граф похлопал Белова по плечу и стремительно направился к выходу. Старик смотрел вслед, когда раздался стон. Больной зашевелился и прошептал:

— Где… я?..

— Дома, Егорша, дома, сынок, — старый герой подозрительно закашлялся, старательно пряча подступившие слёзы.

Глава 5. Свадебный подарок

Выздоравливал мастер быстро. На память о «киргизском расчёте» остались лишь рубцы на спине. Лекарь полковой удивлялся да головой качал. Когда из лазарета Егора выписали, Яков Белов гостей назвал, казачков, что сына у киргизов отбили, тоже не забыл. Старуха и Матрёна пирогов знатных напекли.

— Ну, Егорша, теперича у тебя кожа дубленная, до ста лет жить будешь, — шутил отец, развеселить хотел сына приёмного. Матушка лакомые кусочки подкладывала. Матрёна рукавом, вроде как ненароком, касалась. Гости от души радовались. Егор на шутки хоть и улыбался, да глаза печальными оставались. На другой же день отправился в мастерскую — просторный сарай на заднем дворе. Пропадал там с утра до ночи. Домашние не перечили, пусть, коль легче так, коль за работой горе отступает. Надеялись — забудет Егор свою милую, да только зря.

Задумал мастер дождаться конца лета и к киргизам отправиться, Карлыгаш сватать. К тому времени и отец её вернуться должен. Хан не то, что сынок его бешеный. Отдаст дочь, с дитём ведь она. И у киргизов в девках родить — позор. А пока ждал, подарки свадебные готовил: хану — блюдо мозаикой выкладывал, а любимой ласточке серьги вытачивал. Сам оправу ковал на маленькой наковальне.

В крепости вновь появился граф. Теперь уж все поняли, тракту почтовому быть. Граф про мастера не забыл и даже заглянул в мастерскую. Для всей улицы потеха была, наблюдать, как его свита, морща носы, мимо коровника с конюшней на задний двор пробиралась.

Яков Белов потом соседям рассказывал:

— А Его Сиятельство как есть — орёл, хоть и росточком не вышел. Мал золотник, да дорог. Не побрезговал в дом войти, щей отведал, квасца попил, старуху мою похвалил. Егорушке нашему чарку походную заказал из яшмы. Говорит, к концу лета проездом будет, заберёт.

Получив заказ, мастер отправился на Яшмовые увалы, подобрать нужный валун. Неожиданно почуял, тянет его туда, где могилы киргизские. Ноги сами повели. Подходя, спугнул большого чёрного ворона, вздрогнул, перекрестился. Не зря, видать, говорят, что эти птицы хранители душ. Лучшими камнями были могилы выложены, да никто из мастеров взять не осмелился, боялись кто греха, кто проклятья. И Егор не взял — не дело усопших тревожить, последний приют разорять. А вот рукой по нагретым солнцем камням провёл. На одном нащупал выбитый знак. Наклонился, рассмотрел близко. Видел такой в юрте хана, знак рода их, тамга. Мастер выпрямился. «Это к удаче, отдадут мне Карлыгаш», — решил он и впервые за всё время от души улыбнулся.

Неподалёку от могил споткнулся о большой булыжник, пригляделся, да вот же то, что искал. Кусок яшмы сам дался в руки. Чарка вышла — загляденье: цвет плавно переходил от нежно розового в жгуче бордовый, а на боках узор плясал языками пламени. Работа спорилась. «Видать прав батюшка, хороший граф человек, не вредный», — думалось мастеру. Он старательно шлифовал чарку на чугунной болванке, подсыпая абразив и добавляя воду. Затем полировал на деревянном круге до зеркального блеска. Про подарки свадебные тоже не забывал. К концу лета управился.

Граф был весьма доволен.

— Ай, и хороша! — воскликнул, любуясь чаркой. — Потешил ты мне душеньку, голубчик, потешил.

Заплатил граф щедро. А когда рассчитывался, углядел острым взглядом серьги. Похвалил:

— Чудесная вещица. Такие только любимым дарить.

Егор, сам не зная, почему, рассказал Его Сиятельству о своих намерениях. Граф умел к себе людей расположить. Глаза вельможи заискрились задором. Он сказал:

— Хотел я тебя, мастер, сверх уговора наградить за умельство, да лучше сделаю. Поехали со мной. Мне в Малую Орду по делам. Так я заодно тебе ханскую дочь сосватаю. Ты только у батюшки своего благословенье получи.

Как в семье узнали, куда Егор собрался, мать взвыла, Матрёна носом захлюпала, слёзы утирая. Да отец быстро их приструнил:

— А ну, цыть, бабье племя! Егорше большая честь оказана, сам граф сватом будет. А ты, сынок, езжай. Примем твою киргизку. — Старик подошёл к красному углу, перекрестился, снял икону, вернулся и благословил приёмного сына в дорогу.

Граф ехал в открытом легком возке. Чиновники в карете. Егор вместе с выделенными комендантом в сопровождение казаками — верхом. В юрту хана граф мастера взял с собой. Недовольство чиновников он, словно, не замечал. А, может, и впрямь не замечал.

По восточным обычаям хан и граф обменялись подарками и длинными цветистыми восхвалениями друг друга. Затем гостей ждал достархан. Низенький столик ломился от яств. Хан, крупный мужчина с непроницаемым лицом лишь раз взглянул на мастера. Зато его сын не сводил с Егора раскосых чёрных, пылающих злобой глаз. В отличие от отца, он скрывать чувства не умел.

Егор с нетерпением ждал начала сватовства, казалось, до него никогда дело не дойдёт. Граф начал издалека, нахваливал хана, детей хана, знаменитых скакунов хана. Потом похвалил мастера и только потом попросил отдать дочь за Егора. Хан внимательно выслушал и ответил, что рад бы угодить столь высокому гостю, но не может. На какое-то мгновенье сквозь маску равнодушия мелькнул лучик торжества.

— Карлыгаш отдана в жёны Мадали из Среднего Жуза, — объявил хан.

Егор вновь почувствовал себя пленником, которого волоком тащат по земле, сдирая кожу. Граф незаметно похлопал мастера по плечу и тот опомнился. Чужими непослушными губами попросил хана принять в дар блюдо и передать Карлыгаш серьги как свадебный подарок. Обратный путь запомнился плохо. У Яшмовых увалов Егор отстал от остальных. Оставив коня у подножья, поднялся к киргизским могилам и долго рыдал, прижимаясь к тёплым камням.

Глава 6. Признание

В ночи полнолуния Виктору всегда спалось плохо. Особенно в начале лета. Но лишь спустя время он понял, это как-то связано с днём рождения дочери. Он совсем, было, решился поговорить с ней, но Айслу, прибежавшая из библиотеки, опередила восклицанием:

— Папуля, я тебя так люблю! Можно с нашими в парк? Ну, пожалуйста! А денежек дашь?

После парка вся шумная компания заявилась к Беловым в гости. И Виктор опустошил холодильник, угощая растущих и потому не обделённых аппетитом подростков. Признание решил отложить на следующий день. Полночи ворочался, обдумывая, что и как сказать. Заснул под утро. Проснулся, как от толчка, спросонья протянул руку к Рите и только потом осознал, что они расстались. Царапающее душу сожаление подавил железным аргументом: она нам не подходит.

Предстоящий разговор с четырнадцатилетней дочерью нервировал. Виктор умудрился два раза порезаться при бритье и обжечь руку, при приготовлении завтрака. Айслу быстро съев картофельное пюре с сосиской, отправилась в свою комнатку. Отец взял шкатулку и последовал туда же. Девочка уже увлечённо переписывалась с друзьями. Её гибкие пальцы порхали над клавиатурой. Все заготовленные фразы как сквозняком выдуло из головы.

— Айслу, есть разговор, — произнёс Виктор. И, словно бросаясь с обрыва в реку, выдохнул: — Ты приёмная дочь.

Девочка повела себя неожиданно, соскочила со стула, взяла отца за руку, подтащила к большому зеркалу на дверке шкафа и спросила:

— Па, тебе ничего не кажется странным?

Зеркало услужливо отразило высокого светловолосого голубоглазого мужчину и смуглую девочку-девушку азиатской внешности.

— Нет, а что? — растерялся Виктор.

— Потрясающее сходство! Когда я в детстве звала тебя «папа», пол-улицы оборачивалось, а вы с бабулей всем говорили, что я похожа на маму, твою бывшую жену?

Отец кивнул, было такое дело, когда он с маленькой дочкой вернулся в родной город.

Айслу метнулась к книжной полке и, достав фотографию, показала со словами:

— Вот на эту?

Виктор ошалело уставился на платиновую блондинку в свадебном платье. Мысли лихорадочно заметались, только один человек мог дать Айслу это фото.

— Я же просил маму спрятать наш свадебный альбом.

Девочка поспешила сказать:

— Бабуля не виновата. Я сама нашла альбом в кладовке. Ну, она мне рассказала и ещё вот… — Айслу открыла шкаф, засунула руку за вещи и вытащила бархатный камзол, расшитый серебряными нитями. Девочка развернула выстиранную и отглаженную заботливыми бабушкиными руками вещь и накинула на себя. — Смотри, по размеру!

— Знаешь давно?

— С зимы. Папуль, не парься, я и как эта, — короткий кивок на фото, — нас бросила, когда мне два года было, знаю.

Виктор открыл шкатулку и вынул тяжёлые бусы из яшмы, сразу заигравшие под солнцем. Айслу, взвизгнув от восторга, тут же надела их на шею и стала вертеться перед зеркалом.

— Бусы я нашёл рядом с тобой на киргизской могиле. Замечательная работа.

— Ты делаешь не хуже! — откликнулась дочь. — Па, а что там ещё в шкатулке?

— Это я дарил жене, она вернула перед разводом. Хочешь взять? Хотя у тебя и своего хватает.

— Спрашиваешь! Украшений много не бывает. Девчонки умрут от зависти. — Айслу забралась на кровать с ногами и принялась перебирать содержимое шкатулки. Виктор сел рядом.

— Милиция искала твою маму, но безрезультатно. Даже по тамге пробовали, не получилось.

Айслу, бросив примерять серьги, откинула полу камзола, открыв вышивку на внутренней стороне.

— Родовой знак. Тамга. Я весь Инет перерыла, но нашла! Не зря ты меня звал в детстве «принцесса», я ханского рода. Мой предок — хан Абулхаир! Круто. Жалко, рассказать никому не могу.

— Следователь, сам казах, и в Орске представителей рода опросил, и с Актюбинском связывался, — продолжил Виктор. — Бесполезно. Ты в роддоме полежала, потом в Оренбург в Дом малютки отправили, оттуда мы с женой тебя и забрали. Мы тогда в областном центре жили, я сюда приезжал иногда в выходные, а вот жена ни разу. Они с мамой моей не ладили, но это я отвлёкся. Ещё казахская пара собиралась удочерить, но мама, по моей просьбе, все связи задействовала. Ещё помогло то, что именно я тебя нашёл. Сходил с утра пораньше на гору Полковник за подходящей яшмой.

— Хорошо, что именно ты! Ты — классный! И я ведь лучше, чем яшма?

Девочка скорчила вопросительно-жалобное личико, но было видно, она ни капли не сомневается в том, какой будет ответ.

Виктор улыбнулся, обнял дочь за плечи, притянул к себе.

— Когда первый раз взял на руки, понял две вещи.

— Каких?

— Первая — ты моя дочь, и вторая — ты Айслу. Наверное, уже знаешь значение этого имени?

— Ага, «лунная красавица», но почему?

— Степь нашептала, а, может, гора.

— Ну, ты скажешь, папка! — девочка звонко рассмеялась.

Колокольчики дочкиного смеха словно вызвали прошлое. Виктор с потрясающей ясностью вспомнил прохладный ветерок на лице, горьковатый запах трав, яркое, несмотря на ранний час, солнце и детский крик, похожий на мяуканье котёнка. Сердце вновь пустилось в галоп степным скакуном как тогда, когда он увидел свёрток у древних могил.

Айслу выскользнула из под отцовской руки. И у зеркала принялась танцевать, извивались гибкие руки, отливали вороновым крылом распущенные длинные, почти до пояса волосы.

— Какая ты красавица! — не удержался от восклицания Виктор.

Айслу подбежала, взгромоздилась отцу на колени, как маленькая, обняла за шею и заявила:

— Вот было бы здорово найти мою настоящую маму. Ты б на ней женился!

Виктор осторожно спросил:

— А если она не захотела бы?

— Ага, ага, вон сколькие хотят, а она бы не захотела!

— А если она замужем? — отец с удивлением понял, что всерьёз воспринял фантазии девочки.

— Уведёшь, проблем-то. Я помогу, правда-правда.

Взглянув в полное энтузиазма лицо Айслу, Виктор подумал: «Нет уж, пусть лучше не находится. Интересно, как сложилась её жизнь? Помнит ли, жалеет ли?»

Глава 7. Брат

Тень закрыла луну, затем разделилась на несколько частей. Одна осталась, остальные почти бесшумно заскользили вокруг. Карлыгаш краем уходящего сознания поняла, ищут ребёнка. И когда увидела склонившееся лицо брата, прошептала:

— Тебе до неё не добраться, — и провалилась во тьму.

Очнулась от яркого света. С трудом приоткрыла глаза и обнаружила себя в своей юрте. Солнце попадало через откинутый полог. Там у входа вполоборота сидел брат. Неожиданно беззащитная пульсирующая жилка на его мускулистой шее, почему-то вызвала в Карлыгаш приступ дикой ярости. Захотелось впиться зубами, перегрызть эту жилку, или… перерезать. Стараясь не шевелиться, женщина осмотрелась. Шкатулка из яшмы стояла на месте. В ней, помимо украшений, лежал нож с тонким лезвием и инкрустированной камнями рукояткой. Попытка дотянуться не удалась, руки плохо слушались. Карлыгаш откинулась на спину, из груди вырвался вздох. Брат повернулся, увидел, сестра очнулась, и лицо его осветила такая радость, что Карлыгаш зажмурилась и застонала от отчаяния. Нет, никогда она не сможет его убить. Никогда.

Набежали женщины, засуетились вокруг. Кто-то давал пить, кто-то перетягивал платком распираемую от молока грудь, кто-то менял промокшие от пота подушки, помогал переодеться. Эта забота утомила и вскоре Карлыгаш уснула крепко и спокойно. Спала весь день и всю ночь. А перед утром приснилось детство. Она сама. Друг брата Мадали, приехавший в гости. А где брат? Да вон же, бежит к ним изо всех сил.

— Там хивинцы рабов клеймят. Пошли смотреть!

Он отбегает, оборачивается, машет призывно рукой. Карлыгаш и Мадали кидаются за ним. Сверкают босые пятки, бьёт в лицо горячий ветер. Они торопятся, но чуть не опаздывают. Пленные русские уже почти все заклеймены, руки их связаны впереди. Один из хивинцев обходит рабов, проверяя крепость пут. Второй калит над костром тавро для последнего пленного. Остальные седлают коней. На детей, остановившихся поодаль, внимания не обращают.

— Торопятся, — поясняет брат и добавляет с усмешкой: — Боятся, казаки из крепости погоню вышлют. Отец отказался в Хиву рабов возить и скот угнанный, теперь сами вон ловят.

— Почему отказался? Говорят, Хивинский хан платит хорошо, — спрашивает Мадали. Брат рассказывает другу о том, что русские что-то затевают и нагнали в крепость солдат и казаков, не стоит рисковать и злить их, если поймают, могут до смерти забить. Тем временем тавро готово. Хивинец берёт его за рукоятку, подходит к пленному, рывком срывает рубаху и прислоняет к спине клеймо. Ветер доносит запах палёной кожи. Русский не кричит, не дёргается, к большому разочарованию мальчишек, только напрягаются мускулы на спине. Всё, теперь он раб. Что-то знакомое видится Карлыгаш в его фигуре. Неожиданно она ощущает себя взрослой, брат с другом, хивинцы куда-то пропадают. Остаётся вереница пленных, связанных одной верёвкой и бредущих вдаль. И очень важно увидеть лицо того, заклеймённого последним. Но он уходит, не оборачиваясь, и вместе с ним уходит из жизни что-то неимоверно важное.

Карлыгаш проснулась вся в слезах. Но чувствовала себя на удивление легко и хорошо, даже смогла встать, умыться. Силы восстанавливались быстро. К концу лета она уже смогла ездить верхом и часто отправлялась в степь. Брат сопровождал издали, не приближаясь. Понимал, как сестре неприятно его присутствие.

Ожидалось возвращение хана. Женщины шушукались, что не один батыр собирается сватать ханскую дочь. Та не принимала эти разговоры всерьёз. Считала, её просто хотят подбодрить, успокаивают. О мастере, их истории, знали все. Карлыгаш почти перестала смотреться в зеркало и поэтому не осознавала, как похорошела и расцвела. Отец приехал не один. Мадали, сын хана Среднего Жуза, решил взять в жёны сестру своего друга. Карлыгаш вспомнила сон и удивилась, никогда и не думала о таком женихе.

Как и о замужестве. Зашевелилась совесть. Мадали ничего не известно. И никто ему глаза не откроет. А отец, ему-то брат наверняка сразу же всё рассказал, поторопится пристроить дочь, опозорившую род. События следующих дней подтвердили эти опасения. Родственницы жениха одаривали будущую родню: отрезы шёлка и ситца, кирпичики чая, золотые и серебряные украшения. А, получая в ответный дар украшения с яшмой — буквально расцветали, довольно цокая языками. Тут только Карлыгаш поняла, почему отец заказал столько много чудесных вещей мастеру. Готовился к свадьбе дочери, свадьбе достойной потомков великого рода. Сердце вновь сжала боль двойной утраты. Позже пришло решение: во всём признаться жениху. Вдвоём их не оставляли, вот если бы кто-то помог.

— Мадали твой друг. — Карлыгаш подошла к брату сзади так бесшумно, что тот вздрогнул и резко обернулся. Она же продолжила: — Почему позволяешь его обманывать?

— Женщинам не понять: есть вещи важнее дружбы, — резко ответил брат. Подвижное лицо исказила гримаса, видно было, он повторяет чужие слова.

— Ты не думаешь так, тебя заставил отец.

— Никто не может меня заставить! — горячо воскликнул брат, но в словах проскользнула горечь и злость.

— Мне нужно остаться с женихом наедине. Помоги.

Брат долго смотрел в прекрасное полное решимости лицо Карлыгаш, затем кивнул, соглашаясь. На прогулку в степь выехали втроём. Мадали был оживлён, шутил, не сводил восхищённых глаз с невесты. У подножия Аспидной горы спешились, брат остался внизу с лошадьми, а жених с невестой поднялись к древним могилам. И там Карлыгаш рассказала почти обо всём, утаила только встречу с Лунной красавицей. О дочке сказала коротко: «Её со мной нет». Мадали внешне оставался невозмутимым, в этом он не уступал отцу невесты, лишь сжимались и разжимались кулаки. Думал он не долго.

— Я полюбил тебя ещё в детстве, и буду любить всегда, — сказал и протянул руку.

Брат, увидевший, как они спускаются, взявшись за руки, заметно повеселел. На обратном пути уже он не умолкал. И с удовольствием вслух вспоминал, как Мадали замечательно укрощает диких необъезженных лошадей. Особенно кобылиц. Карлыгаш смотрела на брата и думала: «Как жаль, что я люблю его, и никогда не смогу убить, или, хотя бы, ударить».

Глава 8. Ласточка в неволе

Время весенних заморозков прошло. Настала пора тюльпанов. Жёлтые, красные, они подобно персидскому ковру покрывали степь. В Карлыгаш словно что-то оттаивало, пробивались робкие ростки радости. Она с жадностью вдыхала запах просыпающейся после зимы земли. Впервые за последнее время захотелось запеть. Но тут же вспомнилось: сегодня приедет муж. С сожалением женщина развернула лошадь в сторону аула, пора завершать прогулку.

Мадали ездил к её отцу. Карлыгаш сопровождать мужа не решилась, не захотела бередить старые раны, а вот сейчас подумала, что с удовольствием повидала бы отца, брата, тётушек. Ведь не была у них с конца прошлого лета. Мадали ждал у входа в юрту. Он помог жене спешиться, на мгновенье прижал к себе и отпустил. Карлыгаш улыбнулась и произнесла:

— У меня есть новость, но сначала расскажи ты.

Она слушала, оживлённо задавала вопросы, радовалась хорошим известиям, огорчалась грустным. Неожиданно поняла, муж хочет что-то сказать, но никак не решается. Сердце забилось тревожно, улыбка сползла с лица, губы прошептали: «Что?»

Мадали быстро, словно боясь раздумать, проговорил:

— Сразу после нашей свадьбы к твоему отцу приезжал мастер. Приезжал за тобой. Узнав, что ты замужем просил передать свадебный подарок.

Муж протянул на раскрытой руке серьги из яшмы в серебряной оправе. Лучи солнца заиграли на отполированных камнях. Карлыгаш почувствовала, как кровь отливает от лица. Робко протянула руку за украшением, отдёрнула, снова протянула и, наконец, взяла. Из груди стоном вырвалось:

— Жив… Хвала Всевышнему, жив!

По лицу Мадали пробежала судорога, он вскочил на коня и с места пустил в галоп. Горячий жеребец взвился, норовя сбросить седока, и понёсся в бешеной скачке. «Как после нашей первой ночи», — подумалось Карлыгаш. Тогда она покорно принимала ласки, стараясь не вздрагивать от прикосновений мужа — чужих, неприятных. Ей почти удалось, но в конце не выдержала и горько расплакалась. Мадали полуодетый взлетел на неосёдланного коня и направил его в степь. Вернулись утром: конь весь в мыле, всадник мокрый от пота. Мадали вновь стал спокоен и невозмутим, словно скинул во время скачки где-то в степи свои боль, обиду и злость. Карлыгаш больше не плакала, не вздрагивала от прикосновений и изображала улыбку, когда муж к ней обращался. А он больше не уносился вдаль очертя голову. До сегодняшнего дня.

Ладонь кольнуло. Женщина и не заметила, как сжала в кулаке серёжки. Она надела подарок. Воспоминания, запрятанные глубоко в уголках памяти, нахлынули волной. Стараясь их не расплескать, Карлыгаш на непослушных ногах вошла в юрту, легла на спину и закрыла глаза. Как же она любила наблюдать за работой мастера! Он казался воспетым акынами великаном-кузнецом, кующим чудесный меч для победы над джунгарами. Нет, даже лучше, ведь под его сильными ловкими руками рождалась красота, а твёрдый камень становился податлив, как воск. Эти же руки поднимали её, Карлыгаш, высоко к небу, легко закидывали в седло, обнимали нежно. Как она любила гладить его волосы. Прислонившись к широкой груди, ощущать гулкие удары его сердца. Смотреть в небесные глаза и видеть там своё отражение. Повторять имя: Егор, Егор, Егор. Слушать признания и клятвы. «Нас повенчали матушка Степь и батюшка Яик, на век быть нам друг с дружкой», — говорил мастер. «Наша любовь — полынь и ветер», — смеялась она. «Нет, Ласточка. Полынь горька, ветер переменчив. Любовь наша, как яшма — крепка, надежна, и с годами не потускнеет». Карлыгаш не заметила, как за воспоминаниями задремала, улыбаясь во сне.

Проснулась от ощущения чьего-то взгляда. Открыла глаза. Мадали сидел рядом. Карлыгаш тоже села и немного виновато посмотрела на мужа. Он горько усмехнулся и заговорил:

— Ещё в детстве я слышал: возьмёшь в руки песок: просыплется сквозь пальцы, воду — прольётся, а ласточка вырвется и улетит. Если же удерживать, можно поломать крылья. Я не хочу ломать тебе крылья. Нет, не хочу. Карлыгаш, завтра я трижды при всех произнесу, что ты мне не жена и отпущу тебя к твоему мастеру. Твой брат говорил, никто лучше меня не укрощает лошадей. Но это лошади, а ласточку мне не приручить.

Карлыгаш с удивлением посмотрела на мужа, не думала, что его любовь так велика. Постепенно доходил смысл сказанных слов. Перед глазами возник мастер, счастливо улыбающийся, готовый заключить её в объятья.

— Ты действительно меня отпускаешь? — переспросила она Мадали.

Муж кивнул и спросил:

— У тебя тоже была новость. Или это уже не важно?

Карлыгаш словно водой ледяной облили. Как она могла забыть? Как?

— Мадали, если позволишь, я останусь. У нас с тобой будет ребёнок, — сказала она и закрыла лицо руками. И тут же оказалась в крепких объятьях мужа.

— Прости, ласточке и дальше жить в неволе, теперь я никуда тебя не отпущу.

Карлыгаш прижалась к мужу, думая о своей судьбе, переменчивой, как ветер, и о своей любви, горькой, как полынь.

Глава 9. Новая причёска

Телефонный звонок резко вырвал из сна. Виктор потянул руку к тумбочке, взял сотовый.

— Нам нужно встретиться, поговорить. — Ритин голос заставил сердце сжаться от боли сожаления. «Эх, Ритка, Ритка», — подумал Виктор, вслух же произнёс:

— Нам не о чём разговаривать, — и нажал отбой.

Машинально глянул на время — десять утра. Удивился, обычно просыпался раньше. После завтрака отправился в мастерскую, заглушить всколыхнувшиеся чувства. Но на этот раз не получилось. Наверное, потому что работа не требовала особого внимания: подготовка камней к резке. Руки делали своё дело, а мысли унеслись в прошлое. Ведь именно прошлое являлось причиной завышенных требований, предъявляемых Виктором к избранницам…

Проблемы в семье возникли, когда Айслу исполнилось два года. Вернее, начались раньше, но Виктор их не замечал, ослеплённый любовью к жене-красавице и увлечённый заботой о маленькой дочери. Жена из декретного отпуска вышла рано, объяснив нежеланием терять хорошее место, трудилась она переводчиком в одной из фирм. Наняли няню, затем подошла очередь в детский сад. А потом жена стала задерживаться на работе.

Первой на это обратила внимание мама Виктора. В очередной раз позвонив и услышав, что снохи ещё нет, она заявила: «Смотри, Витя, не к добру такие вечёрки». Сын вспылил и даже нагрубил матери, обвинив в предвзятом отношении к снохе. Однако именно благодаря маминым словам состоявшийся вскоре разговор с женой не стал громом среди ясного неба. Она пришла оживлённая, с новой причёской. Виктор воскликнул: «Какая ты у меня красавица!» — и потянулся обнять. Жена отстранилась.

— Виктор, я ухожу от тебя. Я полюбила другого. Дай мне развод.

— Но почему? — спросил Виктор первое, что пришло на ум.

Жена, распаляясь, высказывала свои претензии. Припомнилось всё: и нелады со свекровью, и увлечение мужа яшмой, и его отказ ехать в столицу, и недостаточно денежная работа. Внезапно Виктор понял, она приняла решение, и ничто этого решения не изменит, ни просьбы, ни уговоры остаться. Откуда-то изнутри поднималась дикая первобытная ярость. Только собрав всю волю, Виктор смог эту ярость подавить и остаться внешне спокойным.

— Ты разрешишь мне видеться с дочерью? — Этот вопрос заставил жену замолчать. Весь запал куда-то делся, она замялась, видимо, подбирая слова.

— Понимаешь, мы уедем на работу во Францию. Будут проблемы с маленьким ребёнком. Я хочу, чтобы Айслу осталась с тобой.

— Ты и дочь бросаешь? Как ты можешь?!

Жену передёрнуло от этого вопроса.

— Мне не нужен чужой ребёнок.

— Чужой? — У Виктора дух перехватило от возмущения, жена же продолжила:

— Тебе не в чем меня упрекнуть, я заботилась, ухаживала, но я не обязана её любить! Я старалась, видит Бог, старалась! Но больше не могу! Достали косые взгляды прохожих, вопросы бесцеремонных бабок: «И в кого девочка такая смугленькая?». Всё достало! Ты куда? — спросила, увидев, что Виктор направился к входной двери. Он обернулся, сжимая кулаки.

— За Айслу в садик. Если ты ещё хоть слово скажешь, убью. — Жена отшатнулась, явно напуганная. — Уходи из нашей жизни…

— Папуль, трудишься? — Звонкий голос вернул в настоящее. — А я знаешь, что откопала? Раньше гору Полковник называли Яшмовые увалы. А ещё Аспидной горой. Хотя там путаница: то ли её, то ли Преображенскую, хотя какая разница: яшма и там, и там.

— Аспид, это, кажется, старое название змеи? — Виктор медленно выныривал из воспоминаний, изо всех сил стараясь вникнуть в слова дочери.

— Не-а, Аспидная от «яспис», «яшма» по латыни. Смешной ты, с яшмой работаешь, а такого не знаешь. Пап, можно я немного волосы подравняю, до плеч? Па, ну жарко же. Можно? — Тут взгляд Айслу упал на пластину яшмы, лежащую на столе, девочка восторженно ахнула, осторожно взяла камень в руки и воскликнула: — Какая прелесть! Это же всадница: вот лошадка, а вот девушка, косы развеваются по ветру. Красотища! А что это будет?

— Шкатулка, — пояснил Виктор, довольный такой реакцией.

Айслу опустила яшму на место и мечтательно произнесла:

— Вот бы на лошади, по степи… — девочка вздохнула и укоризненно добавила, обращаясь к отцу: — А кто-то мне не разрешает в конную школу поступить!

Виктор заходил по мастерской, видно было, что не в первый раз заводится разговор на эту тему.

— Дочь, лошадь — животное серьёзное. Это тебе не котёнок или щенок. И сбросить может, и лягнуть, и укусить, и затоптать копытами.

— Ты просто сам лошадей боишься!

— Не боюсь.

— Боишься!

— Не боюсь.

— Боишься, боишься, боишься!

— Ты, по-моему, подстригаться собиралась? Вот и иди! — неожиданно разозлился Виктор. Сколько раз давал зарок не покупаться на дочкины подначки и опять не удержался.

— Иду-иду, — смиренно произнесла Айслу, опустив вниз сверкающие озорством глаза. — А лавэ?

— Что ещё за воровской жаргон?

— Какой-то ты сегодня нудный, папка! Так, где деньги взять?

— В комоде в среднем ящике, можно подумать, не знаешь, иди, не мешай работать, — махнул рукой Виктор.

Выпроводив хихикающую дочь, вновь занялся камнями. Затем достал набросок будущей картины и разложил на столе. Принялся обдумывать детали. Айслу появилась часа через два.

— Ну и как? — спросила потерявшего дар речи отца.

— А… О… Э… Это называется «до плеч»? — с трудом обрёл способность говорить Виктор, не отрывая взгляда от новой причёски дочери.

Айслу обиженно фыркнула:

— Вот и Крошка Ру так же среагировал. Классная же стрижка!

Отец мрачно кивнул, стрижка действительно была стильной и модной: короткая, открывающая ухо с одной стороны, с косой чёлкой, переходящей в каре на другой.

— Косы твои жалко, — пояснил он. — Красивые… были.

Глава 10. Невеста

«Красивая коса у Матрёны. Ниже пояса, чуть не в руку толщиной. Почти как у моей Ласточки, только что — русая. Сама-то Матрёнка и выше, и в теле, а коса — да, похожа», — думал Егор, направляясь к церкви. Беловы, как и все православные обитатели крепости, к заутрене ходили нарядные и торжественные.

Глава семейства ушёл ещё до рассвета. Уговорил его священник как-то с певчими спеть. Согласился старый вояка. Не пропадать же голосу зычному командирскому. Раз спел, другой, а там и пристрастился. Всю душу в пение вкладывал. Как и во все дела, за какие брался. Ценил его за то священник, сам таким был. Проповеди воскресные и праздничные со всех деревень да станиц окрестных послушать сходились. А в этот раз речь пошла о Петре и Февронии, о любви верной, о семье крепкой. Бабы да девки украдкой глаза утирали, Егора и то проняло. Подумывать стал, и ему пора семьёй обзаводиться, раз уж по любви не вышло, любую подходящую девицу сосватать можно.

Выходили люди из церкви просветлённые. С утра тучки набегали, а тут солнышко выглянуло, на листьях заиграло, словно вместе со всеми радовалось. Заметил Егор, пока к дому шли, что парни и мужики молодые на Матрёну заглядываются. Казаки встречные приосаниваются. Сам пригляделся: хороша. Только разглядел наряд новый. Матрёна приотстала, подружек встретила. Егор спросил у приёмных родителей:

— А чего это наша Матрёна наряды меняет, прихорашивается?

Мать аж руками всплеснула:

— Егорша, да как иначе? Она же на выданье. Заневестилась.

Отец добавил:

— Матрёнка у нас девка видная, справная, думается, к зиме сваты пожалуют. А там, глядишь, на Красную горку и свадебку сыграем, — и, посчитав объясненье достаточным, обратился к жене: — Глашенька, дозволь сегодня винца испить.

— Да я и сама пригублю. Уж больно ладно батюшка-то говорил. А уж ты-то как пел, соколик мой! — отозвалась жена.

Егору не особо по нраву новость о сватовстве пришлась, а почему, сам не понял. Но вскоре он всё забыл за новым делом. Для церкви икону Николая Чудотворца взялся из яшмы мозаикой выкладывать. Поначалу разрывался между мастерской и хозяйством, да отец заявил:

— Урожай собран, сена вдоволь заготовлено, а со скотинкой сами управимся. Уж ежели напасть какая, работника наймём. Ты, сынок, от дела не отвлекайся, покуда готово не будет, яшма хуже бабы ревнивой. Сам ведь говорил.

Егор согласно кивнул, говорил. Давно мастер заметил: стоит чем другим заняться, отвлечься, как работа стопорится, при резке камень раскалывается и прочие неприятности. Зарок себе дал: не успокаиваться пока вещицу яшмовую до ума не доведёт. Слово мастера тоже крепко держал. К какому сроку пообещает, к такому и сделает. К зиме управился. В дар церкви преподнёс. Священник расчувствовался, благодарил, да благословлял мастера за такой подарок. Чуть не вся крепость перебывала в церкви за неделю, к иконушке новой свечи поставить. Иноверцы и те эту новость обсуждали. Их мулла Егору заказал шкатулку из яшмы для хранения Корана. Согласился мастер, платы предлагаемой не взял. Предупредил лишь:

— Весны дождусь, камень по размеру подходящий ещё найти нужно. А к осени будет шкатулка.

Зима выдалась снежная, с буранами. Как и обещал старик Белов, после Рождества появились сваты. Чуть не каждый день с начала недели приезжали на телегах, а кто и верхом. Всех старики встречали-привечали, да согласие давать не торопились. Матрёна от подобного внимания ещё больше расцвела. Егор старался при сватовстве не присутствовать. Сердился, скрывался в мастерской. К субботе не выдержал. Как очередные сваты уехали, вернулся в избу и, не раздеваясь, только шапку скинул, спросил:

— И кто на этот раз сватал?

— Тимоха Рябой, — ответила мать.

— Он же из казаков, — Егор удивлённо вскинул брови.

Матрёна осерчала:

— Пусть из казаков, а и я не мужичка! Как никак, папенька унтер офицер в отставке, герой, французского генерала в плен взял.

Ни слова не говоря, Егор развернулся и выскочил в сенцы, оставив домашних в недоумении. Вернулся вскоре, да не с пустыми руками. На стол выложил голову сахара, фунт чаю, два отреза ситца. Протянул по полушалку Матрёне и матушке, отцу же вручил новенький картуз, после чего заявил:

— И ещё свата принимайте. Зачем тебе, Матрёна, из дома отчего уходить? Захочешь — бери в мужья. Хоть я и не казак, да тоже кой-чего умею!

Матушка охнула, отец крякнул, а Матрёна зарделась вся и ответила:

— Согласна я. Давно тебя, Егорушка, прилюбила.

— Ну, что ж, раз ты, дочь, согласна, так тому и быть. А уж нам лучшего зятя и не надобно, — сказал, как припечатал отец.

Обвенчались на Красную горку. Не поскупился Яков Белов на свадьбу родной дочери и приёмного сына. Вся крепость гуляла.

Молодым постелили на сеновале.

— Не замёрзнете, тепло, да я там и тулупчик оставила, — шепнула мать счастливой невесте.

Утром старики поднялись чуть свет. Гости вернуться обещались. А тут и Матрёна в избу зашла.

— Дитятко, да что ж ты соскочила, и без тебя бы управились! — воскликнула мать.

— Да ладно, маменька. Вон и Егорша рано встал, в мастерскую отправился.

Мать с отцом на мгновение замерли. Затем старик негромко выругался, перекрестился со словами: «Прости, Господи, за сквернословие».

— Что это вы, папенька? — спросила Матрёна, зевая.

— Да руку ушиб, — соврал старик, скрывая досаду. Однако когда через час появились ряженые во главе с кумой, встретил их словами: — Долго спите. А наши-то молодые — птички ранние, давно на ногах. Все в работе, все в заботе. Не чета некоторым.

Его поддержала жена:

— Да ты, кумушка, не расстраивайся, сеновал до тебя не убирали, поёдём простыни смотреть.

Матрёна залилась стыдливым румянцем, вызвав одобрительное шушуканье гостей. Матушка повела всех к сеновалу. Смело повела. Не зря, как Матрёна появилась, сама туда сбегала. Мало ли, а вдруг молодые не сдержались до свадьбы, в одном ведь доме жили, бок о бок. На этот случай уж и курицу приглядела, чтоб рубить не жалко, — простыни кровью мазать. Не пригодилось. Да вот только не знала старуха, радоваться ли тому. «Не любит Егорша Матрёнку, — подумала, да себя же осадила: — Ничего, стерпится-слюбится».

Глава 11. Стерпится-слюбится

Слава мастера росла. Уже не только местные купцы, но и из Оренбурга и Самары приезжали, заказать чудесные картины, шкатулки, подсвечники, украшения из яшмы. А из Екатеринбурга промышленник сманивал Егора к себе на завод, златые горы обещал. Денежки в семье завелись, по меркам обитателей крепости не малые. Егор дом поставил кирпичный, двор в двор с родительским, старики переселяться не захотели, остались в старом, мастерскую новую, подручных нанял. Однако сам по-прежнему дневал и ночевал в мастерской.

Не забывал мастера и граф, каждый раз проезжая через Орскую крепость, заходил: чаще заказ сделать, а то и просто. С удовольствием общался со стариками, шутил с Матрёной. А в последний раз и вовсе в краску её вогнал. Сказал Егору:

— Ох, голубчик, и хороша у тебя жёнка. Будь я помоложе, ей Богу, увёл бы!

Матрёна, родившая к тому времени двоих сыновей, вошла в женскую пору. Красивая, статная, да вот куда-то подевались её смешливость и задор, всё чаще грустила и печалилась. Изо всех сил старалась скрыть, что не очень-то счастлива в супружестве, да шила в мешке не утаишь. Как-то вышла она из лабаза, а мимо отряд казаков ехал. Один казак приотстал, спешился, подошёл, ведя коня в поводу.

— Доброго здоровьица, Матрёна Яковлевна, — сказал.

— И тебе не хворать, Тимоша, — поприветствовала Матрёна одного из своих незадачливых женихов.

— Слыхала, нашу крепость хотят сделать станицей Оренбургского казачьего войска?

— Папенька сказывал, — кивнула женщина.

— А меня переводят. Не сегодня-завтра приказ придёт.

— Что ж, счастливого пути, — улыбнулась Матрёна и неожиданно спросила: — Почему бобылём ходишь, не женишься?

Казак усмехнулся:

— Да кому я рябой нужен?

Женщина вгляделась в тронутое оспой, но не потерявшее привлекательности лицо.

— Всё шутишь, всё такой же.

— Я-то такой же, а вот тебя, Матрёнка, как подменили. Ведь какой певуньей была, как на посиделках отплясывала. Помнишь, как в Купалову ночь с тобой вдвоём через костёр прыгали? А сейчас… Не больно весело тебе живётся.

— Нет, Тимоша, всё хорошо. Егорушка заказ большой получил, денежный.

— Да не о том ты… — Казак бросил повод, подошёл к Матрёне вплотную, взял её руки в свои и горячо заговорил: — Поехали со мной! Любить буду, жалеть! Ребятишек твоих, как родных приму! — Женщина собралась отнять руки, да на мгновенье замешкалась, казак, почувствовав нерешительность, усилил напор: — Поехали! Матрёнушка, любушка! На руках носить буду, пылинки сдувать!

С видимым сожалением Матрёна руки всё-таки отняла, ответила:

— Поздно. Не судьба. Прощай, Тимоша, — развернулась и ушла, не оглядываясь.

Направилась Матрёна к родительскому дому, сыновья постоянно у деда с бабкой крутились, да и сама она частенько гостевала у стариков. У крыльца замедлила шаг, заслышав за углом стук молотка и голоса своих отца и первенца. Подумала: «Сарай чинят». Прислушалась.

— Видишь, всякое дело сноровки требует, даже гвоздь при неумелых руках криво в доску войдёт, — учил дед. — Вот ты хочешь мастером по яшме стать, как папенька твой. Так знай: не всякий красоту яшмовую способен высмотреть, душу камня почувствовать, да на свет Божий явить…

Матрёна вздохнула тяжко, не деду, отцу бы сына наставлять, но Егорше всё недосуг. Вошла в избу и опустилась на лавку у окна. Мать пряла на новой прялке: ногой нажимала на педаль, вертелось деревянное колесо, наматывалась на бобину тонкая нить — шлёнка — с накрученным на неё ловкими руками ангорским пухом. Младший внук, не отрываясь, смотрел на бег колеса. Бабушка приговаривала:

— Вот спряду пряжу, свяжу платок пуховый твоей маменьке. Станет она у нас краше прежнего.

Матрёна не выдержала и запричитала:

— Ох, да пропади пропадом краса моя. Что ж за судьбинушка горькая.

Сынишка подбежал к матери и уткнулся в подол. Она посадила его на колени, прижала к груди. Встревоженная старуха, примотав нить, оставила прялку и подошла к дочери.

— Что с тобой, дитятко?

— Не нужна я Егорше и детки наши не нужны. Словно мимо пустого места ходит, холодный как его камень, как яшма его проклятущая! Хоть разок бы слово ласковое сказал. А ночью, как уснёт, всё зовёт басурманку свою. Во сне не меня, её обнимает! Ой, маменька, не могу я больше! — Матрёна зарыдала.

Мать подсела к ней, обняла и сама заплакала, заревел сынишка. Тут дед со старшим внуком вошёл.

— Матрёна, Глашенька, что стряслось-то? — спросил. Но женщины, как не слыхали. Старший внук тоже носом захлюпал потихоньку. В открытую плакать при деде забоялся, тот всегда говорил: «Слёзы лить не мужчинское дело». Старый вояка в растерянности пребывал не долго. Выкрикнул громко первые пришедшие на ум команды:

— Смирно! На плечо! — Подействовало. Все домочадцы плакать перестали, изумлённо уставившись на главу семейства. — Вот, другое дело, — произнёс тот и добавил: — А теперь сядем рядком, поговорим ладком. Но чтоб без этого, без рёву.

Выслушав дочь, почувствовал облегчение, всего-то, но виду не подал, спросил лишь:

— Любишь Егоршу?

— Люблю, люблю ирода, — Матрёна вновь собралась плакать, но под строгим отцовским взглядом передумала.

— А коль любишь, какой есть принимай. Егоршу нашего ангел крылом коснулся, дар особый передал. Таких мастеров — по пальцам перечесть. И как муж тебе разве плох? Не бьёт, чарку лишь по праздникам выпьет, денежку всю в дом. Вон я, небось, тоже не подарок, а ведь сколь лет вместе с твоей маменькой живём. Скажи, Глашенька.

— Да уж, по молодости много ты кровушки моей попил, соколик, — рассмеялась старуха, и спохватилась. — Что ж я сижу, обедать пора. А ну-ка, Матрёнушка, помоги на стол накрыть.

Женщины засуетились у печи. Старик подхватил младшего внука и подкинул пару раз вверх. Тот весело засмеялся.

— Ну вот, другое дело, — повторил удовлетворённо дед.

Глава 12. Тамга

Жара, установившаяся с начала лета, безраздельно властвовала над степным городом. Даже ветер не приносил облегчения — горячий, обжигающий, гонял пыль, заставлял отворачиваться редких прохожих. Виктор подумал, как хорошо, что он в отпуске: и пекло пересидит, и поработает с яшмой от души. Жаль только, в мастерской кондиционер, как дома, не установишь, в первый же день пылью забьётся. Мастер, коренной орчанин, духоту переносил тяжело, приходилось пик жары пережидать дома. Виктор называл это время «вынужденной сиестой» и позволял себе поваляться на диване у телевизора.

Зато Айслу жара была нипочём. На столик был приляпан стикер с лаконичной надписью: «Скоро буду». «Надо же, почерк один в один мой, как курица лапой писала», — подумал Виктор и защёлкал пультами. Вскоре он задремал под бормотанье диктора новостей и мерное жужжание кондиционера. Сон-воспоминание отправил в детство.

Он и двоюродный брат, приехавший погостить, идут к горе Полковник. Оба в шортах, футболках, кедах, на плечах брезентовые рюкзаки. На голове бейсболки. На мгновение просыпается сознание. Почему бейсболки, их же тогда ещё не было? Сон же ведёт дальше, оставляя вопрос без ответа. «Это яшма?!! Да у вас на всей улице клумбы такими камнями выложены», — брат разочарован. Виктор оживлённо рассказывает об обработке, шлифовке. Даже трёт поднятый камень о футболку, приговаривая: «Смотри, смотри, как заблестел!» Вот они на горе. Рядом небольшие холмики, почти сравнявшиеся с землёй, — древние могилы. Большой ворон взлетает неожиданно, заставив вздрогнуть. Показать друг другу страх нельзя. Брат ругается вслед птице и неожиданно замирает с открытым ртом. Виктор смотрит в ту же сторону. В степи небольшой табун лошадей. Его гонят всадники. Два мальчика, по виду их с братом ровесники, и девочка. На девочке белое платье, шаровары, синий бархатный жилет с вышивкой, шапка, с белым мехом и высоким султаном. Мальчишки в тюбетейках, полосатых халатах. «Кино, что ли, снимают?» — отмирает брат. «Не-а, у казахов праздник какой-то, может, сабантуй. Они тогда национальные костюмы надевают. А кони из Ударника, там даже типа школы конной есть», — поясняет Виктор. Но сам не уверен. У него возникает ощущение: всадники из прошлого, приоткрывшего дверку и позволившего туда заглянуть. А девочка кого-то удивительно напоминает. Кого-то близкого… Дочь! Озаряет внезапно. Какая дочь? Ты же ещё мальчишка, — пытается достучаться сознание.

Звонкий голос разбил сновидение вдребезги:

— Пап, смотри, что мне Крошка Ру дал! Ой, ты спишь.

— Уже не сплю, — Виктор, сел на диване и с наслаждением до хруста в суставах потянулся.

Айслу устроилась рядом и принялась выкладывать из пакета… книги. Отец даже глаза потёр, не привиделось ли. Сколько сил было потрачено и им, и его мамой, чтоб приучить девочку к чтению. Бесполезно. А тут: то библиотека, то книги, взятые у друзей. «Растёт, моя принцесса», — расчувствовался Виктор. Дочь же рассказывала:

— У Сашки дед в Горсовете, им в первую очередь дают такие книги. «Биографическая энциклопедия Орска», «Географическая», книги к юбилею. В биографической и наша фамилия! Твой пра, а мой пра-прадед. — Айслу полистала книгу: — Вот! И даже указано: «в числе лучших мастеров принимал участие в изготовлении для ВДНХ мозаики из яшмы в виде карты СССР». А вот: «дело мастера продолжили его внуки и правнуки». Это о тебе! Смотри.

Виктор вчитывался в лаконичные строки, за которыми стояла целая династия мастеров.

— Надо же, — только и сказал.

Айслу уже переключилась на другое.

— Там и про Абулхаира есть… Пап, вот я думаю, мама меня не просто так подкинула. Что-то заставило её так поступить! Ну не бросают детей, заворачивая в нарядную одежду, тем более, со знаком рода, да ещё оставляя рядом дорогое украшение. Как считаешь?

— Не знаю, — осторожно ответил Виктор. Он и сам не раз об этом думал. Но внушать дочке ложную надежду не хотелось.

— Да точно, что-то случилось. Я тут на форум Астаны залезла. Сейчас в Казахстане модно свой род знать. Найду тех, кто со мной одного рода и спрошу, не пропадал ли где ребёнок четырнадцать лет назад. Представляешь, мне снилось прошлое: я там — ханская внучка. Не дочь, а внучка! Вот здорово бы на самом деле, как во сне: увешанная коврами юрта, степь, вся в тюльпанах, скачущие лошади: гнедые, белые, чёрные.

— Всё это, конечно, звучит красиво, — кивнул отец и с улыбкой добавил: — Но, Айслу, ты же терпеть не можешь отдых на природе. А тут, представь, посреди голой степи, никаких удобств, даже не умыться, как следует, сотовый не ловит, Интернета нет.

— Фу, папка, какой ты сегодня неромантичный! — Девочка соскочила с дивана, взяла книжки. — Пойду, почитаю. А спать под телевизор вредно. Ой! Забыла! — Айслу затормозила на полпути и обернулась. — Папуля, а можно…

— Нет, — твёрдо ответил Виктор, прекрасно знающий этот вкрадчиво-просительный тон.

— Ты же даже не дослушал!

— Дочь, дай переварить твою новую причёску. Ну, ладно, говори.

— Можно я сделаю маленькую татушку? Тамгу моего рода, — выпалила быстро девочка.

Всю расслабленность с Виктора словно сдуло. Он вскочил. Лицо стало жёстким, суровым.

— Ты не знаешь, о чём просишь. Родовыми знаками помечали вещи, клеймили домашний скот и рабов. Рабов!

— Пап, не сердись, я только спросила, — перепугалась Айслу.

Отец, заметив это, смягчился:

— Давай договоримся, никаких татушек до твоего совершеннолетия.

— А потом можно будет?

— Айслу!

— Хорошо, договорились, — девочка, заметно успокоившись и повеселев, отправилась в свою комнату.

Виктор обругал себя: разве можно так пугать ребёнка из-за собственного ночного кошмара. Уже несколько ночей ему тоже снилось прошлое. В давнем чужом прошлом, его клеймили как раба. Виктор, словно наяву, чувствовал боль от раскалённого тавра, и, вскрикивая, просыпался. Непонятно откуда пришло знание: увиденное во сне — то, что произошло с одним из его предков. Но почему тогда такая острота ощущений? Почему на месте предка он сам? Виктор сделал зарубку в памяти: спросить у Айслу, раз уж она так историей интересуется: кто и когда угонял в рабство жителей Орской крепости. Растревоженный мыслями он отправился в мастерскую и работал до темноты.

А ночью сон вновь пришёл. В нём что-то поменялось, возможно, из-за разговора с дочерью. Те же невысокие коренастые азиаты, он сам, его товарищи по несчастью, уже заклеймённые, связанные и сломленные. Виктор понимает, что именно не так. Краем глаза видит неподалёку троих ребятишек. Два мальчика и девочка. Те, из его детства. Он взрослый, а они остались детьми. Это почему-то не удивляет. Но появляется мысль: нельзя кричать, нельзя пугать девочку. Не оглядываясь, Виктор видит её встревоженный и сочувствующий взгляд. Мальчишки смотрят по-другому, с любопытством. Прикосновение раскалённого металла на этот раз не заставляет кричать, а пробуждает волю и решение — бежать при первой возможности. Притворившись покорным, Виктор идёт с остальными пленными. Он чувствует спиной взгляд девочки. Приходит осознание: что-то необъяснимое, очень важное, связывает их судьбы. Возникает желание обернуться…

Мелодичный трезвон помешал. Сон закончился. «И дёрнул чёрт завести будильник», — раздосадовано подумал Виктор.

Глава 13. Зов крови

Приближался День Рождения дочери. Виктор вновь ощутил беспокойство. Немного тревожило его и то, что девочка практически всё время проводила за изучением истории и в Интернете на казахстанских молодёжных форумах.

— Отдохни, ты же на каникулах, — как-то сказал он.

Айслу оторвалась от монитора и с возмущением высказала:

— Вам, взрослым, не угодишь! То «ты мало читаешь», то «ты много читаешь». Ты определись что ли. Кстати, что там с кафе?

— Заказал. Вас десять будет? — уточнил Виктор. Они решили, что Айслу отметит праздник в кафе с друзьями, а на следующий день дома с родными.

— Ага, десять, — машинально ответила дочь, уже набирая какой-то текст.

Виктор успел уловить введённый запрос в поисковик: «Легенды о хане Абулхаире», но, подумав, что некрасиво подглядывать, отправился в мастерскую к своей мозаике. Он успел выложить кусочек неба, когда вошла Айслу. Девочка была возбуждена. «Что-то интересное нашла», — подумал Виктор и не ошибся.

— Пап, ты представляешь, любимую жену Абулхаира звали Лунная красавица, то есть Айслу, как и меня! Она была дочерью бедняка. Другие жёны её презирали, но и сильно завидовали. Хан даже дочь, ей рождённую, любил больше, чем всех сыновей-наследников. И эти ведьмы-жёны отравили Лунную красавицу! Воспользовались тем, что хан уехал к своему русскому другу Кирилову в крепость. Кирилов — основатель Орска, — всё это девочка выпалила на одном дыхании.

— Отдышись и немного помедленней, — улыбнулся отец.

— Так вот, — продолжила Айслу, усевшись на край стола. — Хан долго горевал. Похоронил он свою любимую рядом с могилами основателей рода. Папа, по всему выходит, это киргизские могилы на горе Полковник. Ой! — тут Айслу в изумлении уставилась на отца. — Ты меня там и нашёл. Ты поэтому именно этот участок взял в аренду? Ты знал?

— Нет, дочь, не знал. Но продлил аренду я не только из-за яшмы. Выкупившая право добычи на горе фирма — чужаки, которым нет дела до истории края и до каких-то могил. Это единственный способ их сохранить.

— Я всегда говорила, ты — лучший! — воскликнула девочка. Соскочила со стола, обняла сидевшего на стуле отца, звонко чмокнула в щёку.

Накануне Дня Рождения Айслу стала непривычно серьёзной и задумчивой и обратилась к отцу:

— На самом деле я родилась сегодня?

— Скорее всего, да, — кивнул Виктор. — Родилась ты вечером или ночью, но записали в документах день, когда я тебя нашёл.

— Пап, — тон дочки стал ласково-просительным. «Сейчас ещё какой-нибудь подарок вытрясет», — решил Виктор и был несказанно удивлён продолжением фразы. — Пошли сегодня вечером на гору Полковник к могилам.

— Зачем?

Айслу рассказала об ещё одной легенде, гласившей, что на могилах можно загадать желание.

— Какое желание ты хочешь загадать? — с подозрением поинтересовался Виктор.

— Хочу встретиться с мамой. Пап, ну пожалуйста.

— Хорошо, сходим, — согласился Виктор. При виде просиявшего личика дочери, он понял, что означает выражение: «на душе кошки скребут».

Даже любимая работа с яшмой не приносила облегчения. В голове крутился детский стишок Заходера. Виктор много стихов читал дочке вслух, когда та была маленькой, но запомнился этот. «Бедный страус, несчастней не сыщешь отца. На яйце он сидел до конца: терпеливо, упорно, упрямо. Из яйца, наконец, появился птенец и заплакал: а где моя мама». «Вот и я такой страус», — мрачно думал Виктор. И не помогали мысли, что вся затея с горой только детские фантазии. Он чувствовал, там, у могил, действительно произойдёт что-то важное. Больше всего хотелось не пойти, отвлечь Айслу, не пускать. Но он понимал — так делать нельзя. К вечеру Виктор сумел взять себя в руки. Однако вид собравшейся дочери, вновь заставил сердце сжаться. Девочка поверх футболки с шортами надела бархатный камзол, расшитый серебряной нитью. На шею — бусы из яшмы.

— Чтобы мама меня сразу узнала, — объяснила она то, что было понятно и без слов.

По степи шли молча. Смеркалось, на небе показалась бледная луна. Ветер, всё ещё тёплый, обдувал лица. Кузнечики прыгали из под ног в разные стороны, стрекотали сверчки. Где-то вдалеке слышался лай собак. А вот звуки города остались позади. У подножия горы, Айслу взяла отца за руку. Виктор улыбнулся девочке и ободряюще подмигнул. Так, взявшись за руки, дошли до почти сровнявшихся с землёй холмов. Взлетевшая тёмная птица заставила девочку ойкнуть и прижаться к отцу.

— Не бойся, это всего лишь ворон, — почему-то тихо сказал Виктор.

Они немного постояли. Потом Айслу, видимо собравшись духом, отняла руку, подошла ближе к могилам и произнесла:

— Лунная красавица, верни мне маму. Пожалуйста.

Сначала казалось, ничего не происходит. Затем стало тихо-тихо, успокоился ветер, умолкли сверчки. Воздух перед могилами словно превратился в прозрачную занавеску из тюля. За этой занавеской стояла женщина. Виктор зажмурил глаза, вновь открыл. Видение не пропало. Красавица, одетая в национальные одежды, смотрела на Айслу с такой любовью, с какой может смотреть только мать. Откуда-то раздался нежный голос, обращавшийся к девочке. Виктор почему-то понимал каждое слово.

— Ты из прошлого. Вот твоя мама. Она доверила тебя будущему, чтобы спасти. Если захочешь, можешь вернуться к ней.

Женщина, видимо, тоже слышала голос, она ласково улыбнулась и протянула руки.

Айслу, с криком: «Папочка, не отдавай меня ей!», развернулась и кинулась к отцу. Виктор прижимал к себе всхлипывающую дочь, успокаивающе гладил по голове. Он всмотрелся в ставшее печальным лицо женщины, узнал её: повзрослевшая девочка из снов, и понял, что их связывало — дочь. Родная ей, и ставшая родной ему. Виктор и женщина из прошлого, не отрываясь, смотрели друг на друга. Им не нужно было слов. Вёлся молчаливый разговор взглядами. В свой Виктор постарался вложить и силу любви к дочери, и обещание сделать всё для счастья девочки. Женщина поняла и смирилась с выбором Айслу. Глаза у неё стали наполняться слезами. И не только у неё. Виктор, сморгнул непрошенную влагу. Этого было достаточно, чтобы дверь в прошлое закрылась. Женщина исчезла.

Глава 14. Будущее и прошлое

Воздушный шёлк растворился, забирая мостик в будущее. Карлыгаш до боли в глазах всматривалась в даль, но ни дочь, ни того, кто её вырастил, больше не увидела. Она не роптала на судьбу. Будущее спасло её девочку, но не захотело отдавать обратно. Это справедливая плата. Здесь ребёнка сразу после рождения ждала смерть, там — жизнь. Карлыгаш вытерла краем платка глаза. Помимо воли на губах появилась улыбка: какая красавица дочь, даже в нелепой одежде и с ужасающе подстриженными волосами. Женщина заметила камзол и бусы и поняла, девочка тоже услышала зов и шла на встречу с ней. А её спутник… Карлыгаш на мгновение показалось — это Егор, но, вглядевшись, увидела, что ошиблась. Просто похож. Вспомнился брат, его любимое выражение: «Все русские на одно лицо». Хотя, может, сходство не случайно, и Лунная красавица доверила ребёнка потомку мастера.

Карлыгаш села на землю, обхватила руками колени и закрыла глаза. Как драгоценные камни перебирала мгновения встречи с дочерью, стараясь надёжно сохранить их в памяти. Ветер донёс шуршание травы и чьи-то шаги. Карлыгаш насторожилась и вскочила, повернувшись в ту сторону. Сердце забилось пойманной птичкой. Егор. На этот раз не показалось, это был Егор. Завидев Карлыгаш, он кинулся к ней, прижал к себе, отстранил, вглядываясь, прошептал:

— Ты… Ласточка моя, неужели это ты? — опустился на колени, обхватил её ноги и уткнул голову в складки платья. Даже сквозь плотную ткань Карлыгаш чувствовала обжигающее дыхание. Она опустила руку на непокорные кудри мастера. Тоже почему-то шёпотом произнесла:

— Егор… — и растерялась. Встреча, о которой мечталось все эти годы, состоялась. Вот он, возлюбленный. Почему же нет бесконечной радости, счастья?

Егор поднялся, взял руки любимой женщины в свои. Вновь вгляделся в лицо:

— Ты стала ещё краше, Ласточка. И у тебя муж, — в голосе прозвучали ревнивые нотки.

— Муж и два сына, — кивнула Карлыгаш.

— Разве у нас с тобой не дочь?

— Дочь. Она растёт в приёмной семье. Её любят, — Карлыгаш, побоявшись расплакаться, быстро спросила о другом: — Как ты?

— Картину закончил яшмовую, по заказу губернатора. Представляешь: степь, красные и жёлтые тюльпаны и кони, гнедые, чёрные, белые. Летят, обгоняя ветер!

Карлыгаш залюбовалась полным вдохновения лицом Егора. После недолгого молчания спросила:

— А семья?

— Деток двое, пацанята, жена покорная… Да, незачем об этом. — Егор махнул рукой и внезапно заговорил горячо, прерывисто: — Ласточка моя… Давай с тобой убежим, возьмём дочь и убежим… Меня в Екатеринбург на завод звали мастером по яшме, дом обещали, денег не меряно… Бежим… Сейчас… Судьба наша — быть вместе!

Карлыгаш широко раскрыв глаза смотрела на Егора. Осознаёт ли, что предлагает? Он готов бросить семью, забрать дочь у тех, кто любит девочку, уверен, что и она бросит сыновей, готов пожертвовать всем… кроме яшмы. Неужели так изменился за это время? И тут жаром обдало воспоминание. Она, гордая ханская дочь, стоит на коленях перед возлюбленным в приспособленной под мастерскую юрте. Молит: «Бежим! Сейчас! Наша дочь уже шевелится, ещё немного, и станет видно живот. Отец уехал, а брат доверяет мне. Пока ничего не знает. Бежим!» А в ответ: «Я дал слово твоему отцу, что управлюсь к началу лета. Слово мастера! Никто не скажет, что Егор Белов не держит обещанья. Нам нельзя бежать сейчас. Приедет хан, и я сосватаю тебя. Не страшись, Ласточка».

Нет, Егор не изменился. Изменилась она сама. Больше не приводила в восторг верность мастера своему делу. Появилась мысль, которая раньше ни за что бы не возникла: «А звал бы он меня так же, если бы не была завершена картина?»

Егор нетерпеливо спросил:

— Согласна, ненаглядная моя?

— Нет, Егор.

— Но почему? Почему?!!

— Потому что не оставлю сыновей. И потому, — тут Карлыгаш произнесла то, что осознала только сейчас: — Потому, что я люблю своего мужа.

Егор отшатнулся и дёрнулся, словно от удара. Даже в наступивших сумерках было заметно, как побледнело его лицо.

— Нет, неправда, не можно так! Ты моя! Моя! — Он схватил Карлыгаш за плечи и яростно затряс. — Моя! Слышишь? Никому не отдам!

Собрав всю волю, подавив жалость, женщина резко приказала, как камчой стегнула:

— Отпусти!

Егор послушался, вспышка ярости прошла так же внезапно, как и началась.

— Но как же так, Ласточка? — спросил жалобно.

— Прощай, Егор, — Карлыгаш провела рукой по щеке бывшего возлюбленного и побрела прочь. Пройдя несколько шагов, не выдержала и обернулась. Показалось, между ней и мастером преграда из воздушного шёлка. Карлыгаш мысленно произнесла: «Спасибо, Лунная красавица. Ты позволила заглянуть в будущее и встретиться с прошлым». Она печально улыбнулась. Прошлое тоже взяло свою дань — там осталась первая отчаянная горькая любовь.

Женщина распрямилась, подняла голову и ушла, больше ни разу не оглянувшись.

Глава 15. Жизнь пёстрая, как яшма

Егор просидел около киргизских могил всю ночь. Вернулся домой, когда коров уже выгнали в стадо. Матрёна во дворе вешала на верёвки бельё. «Когда постираться успела? — мелькнула мысль. Царапнуло чувство вины: — Видать, не спала, бедная». Жена повела себя неожиданно. Выпрямилась, уставила руки в боки и грозно спросила:

— Где шлялся, ирод?

Чувство вины сразу пропало. Как смеет вот так, с ним, с главой семьи? Вчера только каждое слово ловила, а это поди ж ты!

— Не твоя печаль!

— Ах, не моя?! — Матрёна подхватила простыню, свернула жгутом и изо всей силы хлестнула Егора по лицу, еле прикрыться рукой успел. А разъяренная женщина лупила мужа со всей дури, приговаривая: — Получай, вражина. За киргизку. За жизнь мою поломатую. За яшму проклятущую!

Егор закрывал лицо и голову от довольно чувствительных ударов. Он новыми глазами посмотрел на жену, раньше такую покорную и смирную. Матрёна, раскрасневшаяся, в сбившемся платке, растрёпанная, была чудо, как хороша. Не баба — огонь. Егор одной рукой перехватил простыню, другой прижал к себе жену и припал к её губам в крепком поцелуе.

Старики Беловы сидели у окна и смотрели в соседний двор. Они всё видели. Старуха сначала подхватилась бежать туда, но была остановлена грозным окриком отставного вояки:

— Сидеть! Давно пора было Егорше дурь из башки выбить. Глядишь, толк будет… О, глянь-ка уж и целуются. А я что говорил? — Яков Белов довольно хмыкнул и подкрутил усы. — Куда? — спросил вновь подскочившую с лавки старуху.

— Так, внучатки с ночного вот-вот вернутся. Побегу к околице, перехвачу, к нам зазову. Деткам, чтоб мириться не мешали.

— И то, дело, Глашенька. Всех-то ты лучше, сударушка!

— Да что ты, соколик, что ты, — засмущалась старуха и засеменила к двери, на ходу подвязывая платок…

…Карлыгаш шла, ведя в поводу лошадь. Впереди светился огонёк костра. Там ждал Мадали. Он сразу поверил в Лунную красавицу и в то, что жена услышала зов Аспидной горы. Отпустил к могилам одну, сам же остался в степи. Сказал напоследок: «Если увидишься с дочерью, знай, я всегда приму девочку, как родную». Догадывался ли, что она может встретиться и с мастером? Теперь Карлыгаш была уверена — догадывался, но вновь не стал неволить, положившись на судьбу. Удивление от осознания своей любви к мужу, охватившее ещё на горе, не отпускало. Карлыгаш перебирала в памяти жизнь с Мадали, пытаясь обнаружить, когда зародилось это чувство. Вот он берёт на руки старшего сына, вот учит ездить на лошади младшего, вот побеждает на скачках в её честь, вот сердится на её брата, призывающего завести ещё парочку жён. За мыслями Карлыгаш незаметно дошла до костра.

— Тебе удалось приручить ласточку, Мадали, — произнесла она и увидела, как тревожное пламя в глазах мужа, расцветает цветком обжигающего счастья…

…Айслу отошла от пережитого потрясения даже быстрее, чем Виктор. Уже у подножья горы она начала делиться впечатлениями.

— Видишь, пап, меня не бросили! Я знала, всегда знала! Представляешь, я из прошлого. Поэтому никого и не нашли. А, правда, мама красивая? А я на неё похожа?

— Очень похожа, — ответил Виктор и рассказал дочери о своих снах. — Так что я, получается, давно знаком с твоей мамой, — улыбнулся он.

Айслу неожиданно остановилась, видно было, что на ум девочки пришла какая-то мысль.

— Пап, давай на мой «взрослый» День рожденья позовём Ритку. В смысле, Риту.

Виктор в недоумении вскинул брови.

— Дочь! Мы же расстались с Ритой. После вашей ссоры. Она повела себя неподобающе.

— Пап, да на её месте я бы мне вообще по роже надавала, — призналась девочка. — Ты не в курсе, я её постоянно доставала. Она дольше остальных продержалась. Ни разу не наябедничала. А я-то мечтала, что найдётся мама, и вы с ней поженитесь.

— Теперь не мечтаешь? — спросил Виктор.

— Ну, видно же, вы не пара. Ты не перебивай! Ритка стойкой оказалась. А тут я прочитала, что если в рамку из яшмы вставишь чью-то фотку, то можешь с этим человеком что хочешь делать.

— Ерунда какая. — Виктор пожал плечами.

— А Ритка поверила. Я ей всяких гадостей наобещала. Ну, что если с тобой останется, то под машину попадёт или руку сломает, а если залетит от тебя — урода родит. Пап, как думаешь, она меня простит?

Виктор задумчиво почесал в затылке.

— Получается, я тоже виноват перед Ритой, выгнал и даже не выслушал.

Айслу встрепенулась:

— Пап, она добрая, она тебя обязательно простит. А ты ей серёжки из яшмы подари. Те, что для меня сделал.

— Дочь, боюсь, Рита теперь долго об яшме даже слышать не захочет.

— Пап, ну не подумала я.

— Ладно, я тоже хорош. Давай наперегонки до дома?

Прыскали в разные стороны кузнечики. Ветер ударял в спину. Степь стелилась под ногами. Звёзды летели навстречу. А вслед светила полная луна, с проступившим на ней женским ликом. Словно сама Лунная красавица дарила ласковую улыбку.

Content

Наталья Алферова
ЗОВ АСПИДНОЙ ГОРЫ. СКАЗАНИЕ ОБ ОРСКОЙ ЯШМЕ

Глава 1. Расчёт

Глава 2. Лунная красавица

Глава 3. Пропавшая дочь

Глава 4. В крепости

Глава 5. Свадебный подарок

Глава 6. Признание

Глава 7. Брат

Глава 8. Ласточка в неволе

Глава 9. Новая причёска

Глава 10. Невеста

Глава 11. Стерпится-слюбится

Глава 12. Тамга

Глава 13. Зов крови

Глава 14. Будущее и прошлое

Глава 15. Жизнь пёстрая, как яшма