Фрэнк Херберт

Белая чума

Неду Брауну с благодарностью за годы его дружбы

Пролог

В ирландце та же жажда власти, что и в каждом человеке. Стремление попасть во Власть, откуда можно диктовать другим, как себя вести. Однако для ирландца это необычное состояние. Это происходит из-за утраты наших древних путей – простые законы, клан и семья в основе общества. Латинизированные формы правления нас ужасают. Они предполагают глубокое разделение общества на Правителей и Подданных. При этом последних намного больше. Временами это происходит с садистской утонченностью, как это было в Америке. Медленное аккумулирование власти, закон наслаивается на закон. Всем этим манипулирует элита, чьей монополией является понимание тайного языка несправедливости. Но не упрекайте власть предержащих. Подобное расслоение предполагает наличие покорных подданных. Можно вспомнить еще множество правительств, включая русских марксистов. Если посмотреть на Советы, то понимаешь, как велика сила социальной инерции. Они строят почти точную копию царского режима: та же паранойя, та же секретная полиция, та же неприкосновенная военщина и отряды убийц, сибирские лагеря смерти, подавление свободы творчества, депортация тех, кого нельзя убить или кто не может откупиться. Словно в глубинах нашего сознания сидит ужасная пластичная матрица, готовая мгновенно воссоздать себя по примитивным образцам, как только ее коснется жар. Я страшусь того, что может произойти от жара чумы О'Нейла. Я в самом деле страшусь, ибо жар этот велик.

Финтан Крейг Доэни

Да будет тебе плита адской печи вечной постелью!

Старинное ирландское проклятие

Это был обычный для Ирландии заурядный серый английский «форд». Спартанская экономичная модель с правым рулем. Джон Рой О'Нейл мог бы припомнить обтянутую коричневым свитером правую руку водителя, покоящуюся в окне машины в сочащемся сквозь облака свете дублинского дня. Кошмарная избирательность памяти. Она исключила из воспоминании все, что было вокруг, оставив лишь машину и эту руку.

Несколько выживших очевидцев заметили мятую прореху на левом переднем крыле «форда». Побитое место уже начало ржаветь.

Лежа на больничной койке, один из свидетелей рассказывал:

– У дыры были рваные края, и я боялся, что кто-нибудь может о них порезаться.

Двое припомнили, что видели, как машина выезжала с Даун-Лизон-стрит. Они немного знали водителя, но лишь по тем временам, когда тот носил форму почтальона. Это был Френсис Блей, вышедший в отставку и работавший сейчас на полставки сторожем на стройке в Дун Логайре. Каждую среду Блей пораньше уходил с работы, чтобы выполнить кое-какие поручения, а потом подбирал свою жену Тесси. В этот день Тесси проводила набег на магазины Кинг-стрит. Она имела обыкновение проводить остаток дня со своей вдовой-сестрой. Та жила в переделанной сторожке в стороне от объезда в Дун Логайр, «всего лишь в нескольких минутах от его обычного маршрута».

Была среда. Двадцатое мая. Блей ехал за женой.

Левую переднюю дверь «форда», хоть она и не выглядела пострадавшей в аварии, приходилось приматывать проволокой, чтобы она не открывалась. Дверь дребезжала на каждом ухабе.

– Я слышал ее дребезжание, когда она сворачивала на Сент-Стефенс Грин Саут, – говорил один очевидец. – Божьей милостью, меня не было на углу Графтон, когда это произошло. Блей повернул направо с Сент-Стефенс Грин Саут, что привело его на Сент-Стефенс Грин Вест. Он придерживался левой полосы, поскольку направлялся на Графтон-стрит. Были и лучшие маршруты, чтобы добраться до Тесси, но это был «его путь».

– Он любил быть вместе с людьми, – говорила Тесси. – Упокой его, Господи. Уволившись со службы, он больше всего скучал именно по людям.

Хрупкий и морщинистый Блей имел обычную среди многих престарелых кельтов с юга Ирландии внешность обтянутого кожей мертвеца. Он носил грязную коричневую шляпу и залатанный свитер того же цвета. Машину водил с терпеливой отрешенностью человека, часто ездящего своей дорогой. И если бы он знал правду, то предпочел бы застрять в дорожной пробке.

Большую часть весны было холодно и сыро. Хотя небо все еще было затянуто тучами, но облачный покров истончился. Было ощущение, что погода может радикально измениться. Лишь немногие пешеходы несли зонтики. На деревьях на Сент-Стефенс Грин справа от Блея было полно листвы.

Когда «форд» полз по запруженной машинами улице, наблюдавший за ним из окна на четвертом этаже здания «Ириш Филм Сошети» человек удовлетворенно кивнул. ТОЧНО В СРОК.

«Форд» Блея был выбран по причине пунктуальности его поездок по средам. Свою роль сыграл и тот факт, что Блей не ставил машину в гараж на Девитт Роуд, где жил с Тесси. «Форд» оставляли снаружи, рядом с густой живой изгородью из тиса. К нему можно было подойти с улицы по тропинке, под прикрытием запаркованного фургона. Предыдущей ночью там был фургон, припаркованный именно таким образом. Соседи его видели, но им и в голову не пришло над этим задуматься.

– Там часто оставляли машины, – сказал один из них. – Откуда нам было знать?

У наблюдателя в здании «Филм Сошети» было много имен, но данное ему при рождении было Джозеф Лео Херити. Это был маленький толстый мужчина с длинным тонким лицом и бледной, почти прозрачной кожей. Херити зачесывал свои светлые волосы назад, и они свисали почти до воротника. У него были глубоко посаженные светло-коричневые глаза и приплюснутый нос с вывернутыми ноздрями, из которых торчали волосы.

С этой удобной позиции на четвертом этаже перед Херити открывалась панорама всех декораций к той драме, что должна была разразиться. Прямо через дорогу от него высокие зеленеющие деревья образовали зеленую стену, отгораживая поток машин от пешеходов. Напротив окна стояла статуя Роберта Эммета, а слева от нее была черно-белая вывеска общественного туалета. «Форд» Блея остановился в пробке сразу слева от окна Херити. Над маленьким автомобилем навис белый туристический автобус с красно-синими полосами на боку. Даже на высоте четвертого этажа стоял густой запах выхлопных газов.

Херити для гарантии проверил регистрационный номер Блея. «Да – GIQ 5028. И вмятина на левом крыле».

Транспорт начал было ползти вперед, потом снова остановился. Херити взглянул налево, на угол Графтон-стрит. Он мог видеть вывески магазина «Мир игрушек» и «Ириш Пеманент Сошети» на первом этаже красного кирпичного здания, что скоро будет отдано Ольстерскому банку. Насчет этого были кое-какие протесты, один шумный марш с несколькими транспарантами, но все это быстро заглохло. У Ольстерского банка были влиятельные друзья в правительстве.

«Барни и его шайка, – подумал Херити. – Они думают, что мы не подозреваем об их заигрывании с ольстерскими мальчиками!»

«Форд» Блея снова пополз по направлению к углу и опять застрял в пробке.

Лысый мужчина в темно-синем костюме остановился прямо под окном Херити и рассматривал киноафишу. Двое парней, толкая велосипеды, пробирались мимо него.

Транспорт все еще стоял.

Херити посмотрел вниз на крышу машины Блея. Как он невинно выглядит, этот автомобиль.

Херити был одним из тех двоих, что вылезли из окутанного тисом фургона возле парковочного пятачка Блея прошлой ночью. В руках его был пластиковый брусок, который прикрепили в виде неправильной формы блюдца под днищем машины Блея. В середине бруска находился крохотный радиоприемник. Передатчик стоял на подоконнике перед Херити. Маленький черный металлический прямоугольник имел крохотную проволочную антенну и два утопленных в корпус двухпозиционных переключателя: один выкрашен в желтый, а другой в красный цвет. Желтый включал питание, красный – передачу.

Херити взглянул на часы и понял, что прошло уже пять минут после Часа Ноль. Блей не виноват. Проклятая пробка!

– Прибереги свои чертовы часы для Блея, – сказал руководитель их группы. – Старый ублюдок мог бы ехать и трамваем.

– Какие у него политические убеждения? – спросил Гривз.

– Кому какое дело до его убеждений? – возразил Херити. – Он нам идеально подходит и умрет ради великого дела.

– На улице будет много народу, – сказал Гривз. – И туристы там будут. Это так же верно, как и то, что в аду полно британцев.

– Мы предупреждали, чтобы они остановили ольстерских мальчиков, – рявкнул Херити. «Временами Гривз похож на болтливую бабу!» – Они знали, чего ожидать, когда не стали нас слушать.

Все уладилось. И теперь автомобиль Блея снова полз к углу Графтон-стрит в направлении массы пешеходов, среди которых наверняка было множество туристов.

Джона Роя О'Нейла, его жену Мери и их пятилетних двойняшек, Кевина и Мейрид, можно было бы классифицировать как туристов. Джон рассчитывал пробыть в Ирландии шесть месяцев до завершения исследования, результаты которого открывали новые горизонты.

«Обзор ирландских генетических исследований».

Он подумал, что-заголовок напыщенный, но это только прикрытие. Настоящее исследование состояло в восприятии новой генетики римско-католическим обществом; Нужно было выяснить, сможет ли справиться это общество со взрывоопасными возможностями молекулярной биологии.

В это утро проект занимал большую часть мыслей Джона. Оставшаяся малая часть была занята необходимыми приготовлениями. Нужно было перевести деньги из Америки в Союзный Ирландский банк. Мери хотела отправиться по магазинам за свитерами, «чтобы нашим дорогушам было тепло по вечерам».

– Пойтемм, – поддразнивал ее Джон, когда они вышли из отеля «Шелбурн», ступив в сутолоку туристов и бизнесменов. – Всего четыре дня в Ирландии, а говоришь уже как местная.

– А почему бы и нет? – возразила она. – К тому же обе мои бабушки из Лаймерика.

Мери засмеялась, обратив на себя несколько любопытных взглядов. Дети дергали ее, озабоченные тем, чтобы за покупками не ушли без них.

«Ирландия подходит Мери», – подумал Джон. У нее бледная чистая кожа и темно-голубые глаза. Черные как смоль волосы, «испанские волосы», как их называла ее семья – обрамляли довольно-таки круглое лицо. Привлекательное лицо. Ирландская кожа и ирландские черты. Он нагнулся и поцеловал ее перед уходом. Это вызвало на лице Мери румянец, но она была довольна таким проявлением привязанности и послала ему теплую улыбку при расставании. Джон быстро шагал, мурлыча себе под нос. Ему стало забавно, когда он узнал мотив: «Ах, что за прекрасное утро!»

В эту среду у Джона была назначена встреча для «перевода средств из-за рубежа». На два часа пополудни в Союзном Ирландском банке на углу Графтон и Чатэм. Прямо при входе в банк висело объявление, белыми буквами на черном: «Посетителям, не являющимся постоянными клиентами, – наверх». Охранник в форме проводил его вверх по лестнице в офис управляющего банком Чарльза Малрейна, маленького нервного человека с волосами цвета пакли и бледно-голубыми глазами за стеклами очков в золотой оправе. У Малрейна была привычка трогать уголки своего рта указательным пальцем, сначала слева, потом справа. Затем следовало быстрое прикосновение к галстуку. Он пошутил насчет того, что у него офис на первом этаже «то, что вы, американцы, называете вторым».

– Это сбивает с толку, пока не сообразишь, что к чему, – согласился Джон.

– Что ж! – Быстрое прикосновение к губам и галстуку. – Вы понимаете, что мы могли бы спокойно все проделать в главном офисе, но…

– Когда я позвонил, меня заверили, что это…

– По желанию клиента, – сказал Малрейн. Он взял со своего стола папку, заглянул в нее и кивнул. – Да, эта сумма… если вам будет здесь удобно, я только возьму соответствующие бланки и тотчас же вернусь.

Малрейн вышел, скупо улыбнувшись Джону в дверях.

Джон подошел к окну и отодвинул тяжелую кружевную портьеру, чтобы посмотреть вниз на Графтон-стрит. Тротуары были заполнены людьми. Транспорт в два ряда загромождал улицу и медленно продвигался в его сторону. Рабочий чистил ограждение на крыше торгового центра наискосок через улицу – одетая в белое фигура со щеткой на длинной ручке. Он стоял, вырисовываясь на фоне ряда из пяти колпаков на дымоходах.

Взглянув на закрытую дверь офиса управляющего, Джон удивился, почему его так долго нет. Проклятые здешние формальности. Джон посмотрел на свои часы. Мери придет с детьми через несколько минут. Они собирались выпить чаю, а потом Джон пошел бы по Графтон до Тринити Колледж и приступил бы к работе в библиотеке. Это было бы, собственно, началом его исследовательского проекта.

Лишь много позднее Джон сможет оглядываться назад, на эти несколько минут перед окном управляющего банком на «первом этаже» и размышлять о том, как без его ведома была приведена в движение иная последовательность событий. Нечто неизбежное, вроде кинофильма, где один кадр следует за другим, и нет никаких шансов на отклонение от этого пути. Все сконцентрировалось вокруг старого автомобиля Френсиса Блея и маленького передатчика в руках непреклонного человека, наблюдающего из открытого окна, выходящего в тот угол, где Графтон встречалась со Сент-Стефенс Грин.

Блей, терпеливый, как всегда, неспешно продвигался вперед в потоке транспорта. Херити, на своем удобном наблюдательном пункте в окне, дернул переключатель питания своего передатчика, удостоверившись, что провод антенны свисает через подоконник.

Когда Блей приблизился к углу Графтон, толпа пешеходов вынудила его остановиться, и он пропустил переключение светофора. Он услышал, как туристический автобус выбрался на свободное место справа от него и покатил, грохоча мощным дизелем. Слева от него на здании были сооружены заграждения, и над грубой конструкцией была поднята большая белая на красном вывеска: «Реконструкция здания будет производиться „Дж. Тоттенхем Сонс, Лтд“. Блей посмотрел направо и, заметив высокую бело-голубую вывеску кафетерия „Престиж“, ощутил легкий приступ голода. Пешеходный переход рядом с ним был запружен людьми, дожидающимися возможности пересечь Сент-Стефенс Грин. Другие прокладывали себе путь между остановившимися на Графтон машинами, блокируя дорогу Блею. Толпа пешеходов вокруг машины Блея была чрезвычайно плотной. Люди сновали и перед автомобилем и позади него. Женщина в коричневом твидовом пальто, зажав под правым локтем белый сверток и держа за руки двоих маленьких детей, стояла в нерешительности около правого переднего крыла автомобиля Блея, высматривая возможность протиснуться сквозь давку.

Джон Рой О'Нейл, стоя у окна управляющего банком, узнал Мери. Он увидел знакомое пальто и узнал ее манеру держать голову с шапкой блестящих смоляных волос. Джон улыбнулся. Спешащие взрослые загораживали от него двойняшек. Но он понял, по позе Мери, что она держит их за руки. Маленький просвет в толпе позволил Джону увидеть мельком макушку Кевина и старый «форд» с высунувшимся локтем водителя в коричневом свитере. «Где же этот проклятый управляющий? – Джон недоумевал. – Она с минуты на минуту будет здесь».

Он опустил плотную кружевную портьеру и еще раз взглянул на часы.

В открытом окне, выше и позади Блея, Херити еще раз кивнул сам себе. Он отступил от окна и дернул второй переключатель на своем передатчике.

Автомобиль Блея расцвел огненным шаром, разбрасывая вокруг мелкие куски. Бомба, взорвавшись почти под ногами Блея, выбросила вверх вместе со здоровым куском крыши автомобиля его смятое, разбитое тело. Изрядный кусок крыши машины понесся вверх по плавной дуге, чтобы обрушиться на здание «Ириш Пеманент Сошети», снося колпаки дымоходов и шифер.

Бомба не была достаточно мощной, чтобы натворить подобное, но была размещена со знанием дела. Старый автомобиль превратился в рваные клочки металла и стекла – оранжевый шар огня, сеющий смертельную шрапнель. Кусок капота машины обезглавил Мери О'Нейл. Двойняшки стали частью кровавого месива, брошенного взрывом на железное ограждение по другую сторону Сент-Стефенс Грин. Впоследствии их тела было проще опознать, потому что они были единственными детьми в этой толпе.

Херити не задержался, чтобы взглянуть на плоды своих трудов. Ему все рассказал звук взрыва. Он спрятал передатчик в маленький потертый зеленый военный ранец, запихнул поверх него старый желтый свитер, затянул ремешки чехла и перекинул ранец через плечо. Херити покинул здание через черный ход, окрыленный успехом и удовлетворенный. Барни и его группа получат это послание!

Джон О'Нейл поднял взгляд от своих часов как раз тогда, когда оранжевая вспышка взрыва поглотила Мери. От кусков разбитого оконного стекла его спасла плотная портьера, отклонившая все осколки, кроме одного. Один маленький осколок зацепил кожу на его черепе. Ударная волна сбила с ног, бросив назад на стол.

Джон упал на бок, потеряв на мгновение сознание. Но он поднялся на колени, когда в комнату ворвался управляющий банком, крича:

– Боже милостивый! Что это было?

Джон, шатаясь, поднялся на ноги, отвергая и вопрос, и ответ, грохотавший в его мозгу, словно отголосок взрыва. Он пробрался мимо управляющего и вышел из офиса. Джон все еще был в шоке, но те то само нашло дорогу вниз по лестнице. Внизу он оттолкнул плечом в сторону какую-то женщину и, пошатываясь, выбрался на улицу, где вклинился в толпу, спешащую к месту взрыва. В воздухе стоял запах горелого железа, звуки плача и воплей.

Лишь несколько секунд Джон был частью людской толчеи, теснимой назад полицией и непострадавшими гражданскими, привлеченными для оцепления. Джон локтями проложил себе путь вперед.

– Моя жена! – кричал он. – Я ее видел! Она была там! Моя жена и мои дети!

Полицейский схватил Джона за руки и развернул кругом, закрыв от него зрелище перемешанных тряпок и окровавленной плоти, разбросанных по другую сторону улицы.

Стоны раненых, мольбы о помощи и крики ужаса привели Джона в состояние бессмысленной ярости. «Мери нуждается во мне!» Он бешено сопротивлялся.

– Мери! Она была прямо перед…

– Сюда едет «Скорая помощь», сэр! Помощь близко. Вы должны успокоиться. Сейчас вам туда нельзя.

Женщина слева от Джона сказала:

– Пропустите меня. Я медсестра.

Джон перестал сопротивляться полицейскому.

Людям помогают. Там медсестра.

– Во всем разберутся до мельчайших подробностей, сэр, – сказал полицейский. Голос его был раздражающе спокоен. – Что за скверный порез у вас на голове. Давайте-ка я помогу вам перейти через улицу туда, куда приедет «Скорая помощь».

Джон позволил провести себя по проходу сквозь толпу, видя любопытные взгляды, слыша всхлипы и призывы к Богу «взглянуть туда» – внушающие страх голоса, рассказывающие ему о том, чего он не хотел видеть. Хотя он знал, что там. И позади помогавшего ему полицейского кое-что было видно мельком на свободном от людей пространстве у здания через улицу от газона.

– Ну вот, сэр, – сказал полицейский. – Здесь о вас позаботятся. – Потом еще кому-то: – Думаю, его зацепило случайным осколком. Кровотечение, кажется, остановилось.

Джон стоял, прислонившись спиной к посеченной кирпичной стене, с которой все еще осыпалась пыль от взрыва. Под ногами хрустело битое стекло. Сквозь просвет в толпе справа от себя он мог видеть часть кровавого месива на углу. Людей, передвигающихся и склоняющихся над разбитыми телами. Ему показалось, что он узнает пальто Мери позади коленопреклоненного священника. Где-то внутри его возникло ощущение понимания этой сцены. Однако сознание оставалось замороженным, бесстрастно запертое в окаменевших мыслях. Если Джон позволит себе думать свободно, тогда события потекут, время продолжится… время без Мери и детей. Это было так, словно крохотный драгоценный камешек сознания оставался незатронутым внутри его, понимая, ЗНАЯ… но больше ничему нельзя было позволить шевелиться.

Кто-то дотронулся до его руки.

Джона словно ударило током. У него вырвался вопль – агонизирующий, разносящийся эхом по улице, заставляющий людей оборачиваться, чтобы взглянуть на него. Вспышка фотографа ослепила его на время, оборвав вопль, но Джон все еще слышал его у себя в голове. Это было нечто большее, чем просто крик. Это зарождалось глубже, исходя из какого-то места в душе, о котором Джон не подозревал, и у него не было от этого защиты. Его ухватили двое одетых в белое санитаров «Скорой помощи». Он чувствовал, как с него стянули пальто, разорвали рубашку. Потом укол шприца в руку. Джона затолкали в машину, когда охватившая его дремота затопила сознание, отключив начисто память.

Долгое время он не сможет вспомнить эти так потрясшие его минуты. Джон сможет припомнить маленький автомобиль, локоть в коричневом свитере в его окне и больше ничего. Он знал, что видел то, что видел: взрыв, смерть. Рациональное мышление принимало факты. «Раз я стоял у окна, то должен был видеть взрыв». Но подробности были скрыты за завесой, сквозь которую он не мог проникнуть. Они лежали замороженные в глубине его, требуя действия, ибо, оттаяв, они бы его уничтожили.

1

Отчаяние и печаль больше подходят кельтскому уму, чем радость и победа. У кельта в каждой радости есть примесь печали. Каждая победа ведет к отчаянию.

Финтан Крейг Доэни

Стивен Броудер прочитал о взрыве на Графтон-стрит, сидя на газоне во дворе медицинского факультета колледжа в Корке. Студент третьего курса Броудер уже достаточно был знаком с учебной рутиной, чтобы предоставить себе долгий перерыв на ленч и возможность захлопнуть книжки и перевести дух между занятиями. Однако для ленча он выбрал именно это место, поскольку здесь ему частенько составляли компанию студентки-медсестры, среди которых он особенно выделял Кетлин О'Хара.

Был теплый день, и это многих привело во двор. Все они предпочли газон каменному готическому уродству здания факультета, напоминавшему скорее старую тюрьму, захватившую это место, чем современное медицинское учреждение. Выходящий в Корке «Экзаминер» в его руках предназначался всего лишь для подстилки, но его внимание привлекла фотография вопящего человека – «Американский турист лишается семьи», – и Стивен прочел историю, потрясшую его.

Увлечение Броудера Кетлин О'Хара не прошло незамеченным среди студенток-медсестер. Они теперь поддразнивали ее на этот счет.

– Вот он, Кети. Я одолжу тебе носовой платок, чтобы уронить перед ним.

Кети краснела, но не могла удержаться, чтобы не поглядывать через газон на Броудера. Он был тощим, глуповатым на вид юношей с песочного цвета волосами и широко расставленными голубыми глазами. Судя по его манерам, Стивен обещал стать одним из тех сутулых врачей общей практики, чья доброта пробуждает в пациентах великую веру. Ей нравилась его задумчивость. Робость непременно станет скромностью ученого и мрачной строгостью, что хорошо бы подошло к окончательно определившимся чертам его лица.

Броудер оторвался от своей газеты и встретился глазами с Кети. Он быстро отвел взгляд. Стивен уже две недели пытался набраться смелости и изыскать способ попросить ее прогуляться с ним куда-нибудь. Он теперь ругал себя за то, что не улыбнулся ей в ответ. Броудер не мог бы толком определить, чем привлекает его Кетлин. У нее была юная фигура, слегка крепковатая, но миловидная. Тонкие сосуды кожи придавали цвету лица розовый оттенок. Волосы у нее были ярко-рыжими, часть наследия викингов. Темно-коричневые глаза были довольно глубоко посажены под широкими бровями. Стивен знал, что Кетлин имеет репутацию хорошего работника, что она смышленая и веселая. Он слышал, как другая студентка говорила про нее:

– Она не красавица, но достаточно хороша, чтобы заполучить себе мужа.

«По-своему она прекрасна», – подумал он.

Броудер снова взглянул на нее, и их глаза встретились. Кетлин улыбнулась, и он заставил себя улыбнуться в ответ, прежде чем контакт оборвался. Сердце его сильно колотилось, и Стивен склонился над газетой, чтобы отвлечься. Вопящий мужчина на фотографии, казалось, уставился прямо на него, заставив Стивена похолодеть. Вся семья бедняги погибла в том взрыве – жена и двое детей. На мгновение у Броудера возникла фантастическая мысль о себе самом, женатом на Кети О'Хара, – ну, и дети, конечно. И они погибли бы. Все. Без всякого предупреждения. Все, что обусловило выбор профессии для Стивена Броудера, чувствовало себя оскорбленным этим взрывом.

Неужели что-то стоило того?

Даже воссоединение Ирландии, о котором он молился по праздникам, – могло ли оно оправдать этот акт?

Согласно статье в «Экзаминере», ответственность на себя взяла отколовшаяся группировка ИРА, так называемые «Непримиримые». У Броудера были друзья в Ирландской Республиканской Армии. Один из его товарищей по учебе делал для них взрывчатку. Понять симпатии студентов колледжа было нетрудно. Они хотели, чтобы британцы убирались.

ПРОКЛЯТЫЕ БРИТАНЦЫ!

Броудер чувствовал, что разрывается между своими симпатиями к республиканцам и потрясением от того, что эти люди натворили в Дублине. Тридцать одна смерть. Семьдесят шесть покалеченных и раненых. И все потому, что кое-кто в нижней палате парламента, по сообщениям, колебался, поговаривая о «компромиссе». С британцами не может быть никакого компромисса. Никогда!

Но решат ли бомбы хоть что-нибудь?

На его газету упала тень. Броудер поднял глаза и увидел Кети О'Хара, стоящую тут и смотрящую на него сверху вниз. Он поспешно вскочил, уронив с колен учебник по анатомии и упустив часть своей газеты. Стивен смотрел на Кети сверху, неожиданно сообразив, что намного выше ее, больше, чем на голову.

– Вы Стивен Броудер, не так ли? – спросила она.

– Да. Да, это я.

У нее восхитительно мягкий голос, подумал Стивен. И внезапно он понял, насколько это ценно для медсестры. Это был успокаивающий голос. Он придал ему храбрости.

– А вы Кети О'Хара, – умудрился выговорить Стивен.

Она кивнула.

– Я видела, вы читаете про этот взрыв. Тот, что в Дублине. Как это ужасно!

– Это так, – согласился Стивен. А потом, пока не растерял мужества: – Вы должны сейчас возвращаться на занятия?

– У меня только несколько минут.

– А когда вы заканчиваете? – он знал, что покраснел, задавая вопрос.

Кетлин потупила глаза. «Какие у нее длинные ресницы», – подумал Стивен. Они лежали на ее щеках, как перышки.

– Мне бы хотелось вас увидеть, – сказал он. И это была истинная правда. Стивен не мог оторвать от нее глаз.

– Меня ждут домой к половине пятого, – ответила Кетлин, глядя на него.

– Возможно, мы могли бы выпить чаю по дороге.

– Тогда встретимся здесь после занятий? – предложил, Стивен.

– Да. – Она улыбнулась и присоединилась к своим подружкам.

Одна из студенток-медсестер, наблюдавшая за этими двумя, шепнула приятельнице:

– Господи! Я так рада, что это наконец-то произошло.

2

Священная Ирландия была всего лишь именем, мифом, мечтой, не имевшей связи с какой бы то ни было реальностью. Это была наша традиция, часть нашей репутации, заодно с мифом о том, что у нас есть только честь, добытая в славной битве.

Отец Майкл Фланнери

Джон Рой О'Нейл, проснувшись, увидел находящегося рядом с ним священника и врача, стоявшего в изножье кровати. Он мог ощущать кровать под собой и запах антисептика. Значит, это больница. Доктор был высокий пожилой человек с сединой на висках. Он был одет в зеленый уличный жакет, в кармане его был стетоскоп.

– Почему я тут? – удивился Джон.

Он видел, что это была больничная палата. Здесь стояли другие кровати с лежащими на них фигурами. Это была совершенно безличная комната, место, умышленно оформленное так, чтобы сводить на нет личность обитателя. Словно некто постарался, сознательно и с огромной долей ненависти, сотворить место, не отражающее человеческого тепла. Если бы эту комнату охарактеризовать одним предложением, то получилось бы что-то наподобие «вы здесь надолго не задержитесь».

Джон попытался глотнуть. Горло его болело. Ему снилась Мери. Во сне она уплывала прочь от него в огромное синее водное пространство. Движения ее не сопровождались звуком, даже когда он видел, как плещется вода.

– Я иду за детьми, – сказала Мери. Джон слышал сказанное, но плавание ее было по-прежнему беззвучным.

Во сне сама собою пришла мысль: «Ну конечно. Она должна идти за детьми. Она будет им нужна».

Во сне он мог чувствовать сознание Мери, словно это было его собственное. Ее сознание казалось необычно прозрачным, словно вследствие лихорадки.

– Я не могу ощутить своего тела, – сказала она. – Бедный Джон. Я люблю тебя.

Потом он проснулся, глаза его горели от слез. А тут еще священник с врачом. Это было зеленое помещение с запахом карболки, сильно отличающееся от его воспоминаний об американских больницах. Вокруг суетились сестры в чепцах. Когда одна из них увидела, что Джон проснулся, то заторопилась прочь. Штора над единственным высоким окном слева от врача была поднята. Снаружи было темно. Значит, была ночь. Свет исходил от неприкрытых электрических ламп, свисавших с высокого потолка на длинных проводах. Доктор изучал термограмму, прикрепленную на шнурке в ногах кровати.

– Он проснулся, – сказал священник.

Врач позволил термограмме упасть и повиснуть на своем шнуре. Он посмотрел вдоль кровати на Джона.

– Мистер О'Нейл, с вами все будет в порядке. К утру станете как огурчик. – Врач повернулся и вышел.

Священник наклонился к Джону.

– Вы католик, сэр?

– Католик? – Вопрос показался безумным. – Я… я… приход святой Розы… – А зачем, собственно, ему рассказывать священнику, как называется его приход?

Тот положил мягкую руку на плечо Джона.

– Ну-ну. Я все прекрасно понимаю.

Джон закрыл глаза. Он услышал звук передвигаемого по полу стула. Когда открыл глаза, увидел, что священник сел, приблизив к нему свое лицо.

– Я отец Девин, – сказал священник. – Мы знаем, кто вы, мистер О'Нейл, из ваших вещей. Вы случайно не имеете отношения к О'Нейлам из Кулани?

– Что? – Джон попытался приподняться, но у него начала кружиться голова. – Я… нет. Я не знаю.

– Было бы хорошо, если бы вы были в кругу семьи в такое время. Тело вашей жены опознали – по ее кошельку. Я не буду вдаваться в подробности.

«Какие подробности?» – удивился Джон. Он припомнил окровавленную кучку твида, но не смог привязать ее ко времени и пространству.

– Скверные новости я вам принес, мистер О'Нейл, – сказал отец Девин.

– Наши дети, – Джон задыхался, цепляясь за надежду. – С ней были двойняшки.

– Ох, – сказал отец Девин, – ну что до этого, я не знаю. Прошло довольно много времени, и вся грязная работа была закончена, но… детишки были с ней, когда…

– Она держала их за руки.

– Тогда я бы не надеялся. Что за ужасное происшествие! Мы помолимся за души тех, кого вы так любили?

– Помолимся? – Джон отвернулся, задохнувшись. – Он слышал скрип стула и приближающиеся шаги. Женский голос сказал: «Отец…», потом еще что-то, чего Джон не смог разобрать.

Священник что-то тихо и невнятно пробормотал в ответ. Потом отчетливый женский голос: «Матерь милосердная! Сразу и жена, и двое малышей! Ох, бедняга».

Джон повернулся обратно как раз вовремя, чтобы увидеть уходящую медицинскую сестру с напряженно выпрямленной спиной. Священник стоял рядом с ним.

– Ваши жена и дети также были католиками? – спросил отец Девин.

Джон покачал головой. Он чувствовал головокружение и лихорадку. К чему эти вопросы?

– Смешанный брак, а? – голос отца Девлина, пришедшего к неверному заключению, звучал обличающе. – Ну что ж, тем не менее я не отвращаю вас от своего сердца. Останки забрали в морг. Вы можете утром принять решение, как поступить с ними.

«Останки? – подумал Джон. – Он говорит о Мери и двойняшках».

Вернулся врач и прошел с противоположной от священника стороны кровати. Джон повернулся к врачу и увидел, как рядом с ним, как по волшебству, возникла медсестра. На ней был белый передник поверх зеленого платья, а ее волосы были убраны под тугой чепец. Лицо ее было узким и властным. В правой руке она держала шприц.

– Кое-что, что поможет вам заснуть, – сказал врач.

Отец Девин произнес:

– Утром прибудут гвардейцы, чтобы поговорить с вами. Пошлите за мной, когда они уйдут.

– Мы сейчас погасим свет, – сказал врач.

– И самое время, – у медсестры был требовательный голос с изрядной долей резкости, покровительственный голос. Он цеплялся за эту мысль, когда его окутал сон.

Утро началось со звуков грохота суден на тележке. Проснувшись, Джон увидел на том месте, где сидел священник, полицейского офицера в форме.

– Мне сказали, что вы скоро проснетесь, – сказал офицер. У него был сочный тенор и квадратное лицо с набухшими венами. Свою фуражку он неловко зажал под левой рукой. Офицер вытянул из бокового кармана маленькую записную книжку и приготовился писать. – Я не буду вас слишком беспокоить, мистер О'Нейл, но я уверен, вы понимаете, что есть вещи, которые мы обязаны делать.

– Чего вы хотите? – голос Джона напоминал карканье. В голове у него все еще был туман.

– Не могли бы вы рассказать мне, чем вы занимались в Ирландской Республике, сэр?

Джон уставился на офицера. «Занимался?» Какое-то время вопрос бесцельно блуждал в его сознании. В голове у него было смутно, и соображал он с трудом. Джон выдавил из себя ответ.

– Я… грант от фонда… веду исследования.

– А какова природа этих исследований?

– Ген… генетика.

Офицер сделал запись в своем блокноте, затем:

– И это ваша профессия, исследователь?

– Я преподаю молекулярную биологию, биохимию… и… – он сделал глубокий дрожащий вдох. – Еще факультет фармакологии.

– И все в этом Хайленд Парк в штате Миннесота? Мы просмотрели ваши бумаги, вы понимаете?

– Рядом… неподалеку.

– Ваша семья была с вами здесь, в Ирландской Республике?

– Мы… собирались посмотреть…

– Понимаю. – Офицер занес это в свой блокнот.

Джон пытался преодолеть стеснение в груди. Немного погодя он услышал свой голос:

– Кто это сделал?

– Сэр?

– Бомба?

Лицо офицера окаменело.

– Говорят, это «Провос». Непримиримые.

Джона пронзило холодом. Твердая подушка у него под шеей показалась влажной и холодной. Патриоты? Убийцы – патриоты?

Позднее, оглядываясь назад, Джон сочтет этот момент началом той ярости, что завладела всей его жизнью. Это был момент, когда он пообещал:

– Вы заплатите. О, как вы заплатите! – И в мозгу его не было ни малейшего сомнения в том, каким образом он заставит их заплатить.

3

Вы понимаете, что один этот человек меняет политическую карту мира?

Генерал Люциус Горман, советник президента США по иностранным делам, в разговоре с министром обороны

В течение недели, предшествовавшей первой годовщине взрыва бомбы на Графтон-стрит, начали прибывать письма с предупреждениями. Первое было приурочено так, чтобы достичь Ирландии слишком поздно для того, чтобы предпринять встречные действия. Другие попали к мировым лидерам, где были расценены как бредовые или были переадресованы специалистам. На первых порах письма были многочисленны – на радио, и в отделы новостей телевидения, в газеты, премьерам и президентам, церковным лидерам. Впоследствии установили, что одно из первых писем было доставлено редактору газеты на О'Коннел-стрит Дублина.

Редактор, Алекс Колеман, был смуглым, энергичным мужчиной, скрывающим свою напористость под, как правило, мягкими манерами, даже будучи в бешенстве. Среди своего окружения он считался чудаком из-за убеждений трезвенника, но никто не сомневался в его проницательности и хватке на хорошую историю.

Колеман несколько раз перечитал письмо, время от времени поднимая от него глаза, чтобы взглянуть из своего окна на третьем этаже на улицу, где утреннее дублинское движение уже начало смерзаться в свой обычный, тщетно пытающийся ползти сгусток.

«Бредовое письмо?»

Оно отнюдь не вызывало такого ощущения. От предостережений и угроз у него поползли мурашки по коже. Возможно ли это? Слова несли на себя печать образованности и изощренности. Письмо было отпечатано на мелованной бумаге. Он потер бумагу между пальцами. Дорогой сорт. Оуни О'Мор, личный секретарь Колемана прицепил к письму записку: «Надеюсь, это бред. Не позвонить ли нам в полицию?»

Значит, оно встревожило Оуни.

Колеман еще раз перечитал письмо, выискивая какую-нибудь причину, чтобы проигнорировать его. Чуть позже он положил перед собой развернутое письмо и включил интерком, вызывая Оуни.

– Сэр? – в голосе Оуни всегда была военная резкость.

– Проверь-ка обстановку на острове Эчилл, Оуни, осиных гнезд не вороши, просто поищи, нет ли там какого-нибудь необычного шевеления.

– Сейчас.

Колеман снова обратил свое внимание на письмо. Оно было такое чертовски прямое, такое ясное и откровенное. Чувствовался могучий интеллект и… да, ужасающее намерение. Сначала была обычная угроза насчет публикации, «а не то», но потом… «Я собираюсь надлежащим образом отомстить всей Ирландии, Великобритании и Ливии».

Тревожное воспоминание зазвенело колокольчиком в памяти Колемана.

«Вы причинили мне зло, убив тех, кого я так любил. Я сам, лично, призываю вас к ответу. Вы убили мою Мери и наших детей, Кевина и Мейрид. Я поклялся тройной клятвой на их могиле. Я буду отомщен таким же способом».

Колеман снова включил интерком и попросил Оуни проверить эти имена.

– И пока ты тут, позвони в университетскую больницу. Узнай, можно ли мне связаться с Фином Доэни.

– Это, должно быть, Финтан Крейг Доэни, сэр?

– Верно.

Колеман еще раз перечитал письмо. Его прервали одновременно телефон и интерком. Голос Оуни произнес:

– Доктор Доэни на линии, сэр.

Колеман снял трубку.

– Фин?

– Что у тебя там стряслось, Алекс? Оуни О'Мор мечется словно ошпаренный.

– Я получил письмо с угрозами, Фин. И в нем кое-какая техническая чепуха. Можешь уделить мне минутку?

– Продолжай, – голос Доэни эхом отдавался в трубке, словно он находился где-то в глубокой пещере.

– С тобой кто-то есть? – спросил Колеман.

– Нет. Что тебя так испугало?

Колеман вздохнул и обратился к письму, выделяя технические подробности для Доэни.

– По этому трудно что-то определить, – сказал Доэни. – Но я не могу придраться к его ссылкам на процесс рекомбинации ДНК. Понимаешь, Алекс, таким путем можно получить новый вирус… но этот…

– Реальна ли эта угроза?

– Я бы сказал, что, несмотря на некоторые сомнительные места, да.

– Тогда я могу проигнорировать это дело?

– Я бы позвонил в полицию.

– Могу ли я сделать что-то еще?

– Мне нужно подумать.

– И еще одно, Фин! Ни слова об этом, пока я все не раскрутил.

– Ах ты, пронырливый газетчик!

Но Колеман почувствовал успокоившую его нотку смеха в голосе Доэни.»…некоторые сомнительные места, да». Значит, Доэни не слишком обеспокоен. Хотя это по-прежнему хороший сюжет, подумалось Колеману, когда он положил трубку на рычаг. Мщение жертвы взрыва бомбы. Медицинский эксперт говорит – это возможно.

В интеркоме раздался голос Оуни:

– Сэр, та бомба на Графтон и Сент-Стефенс Грин. Помните это?

– То кровавое событие?

– Трое жертв носят те имена, что в письме, сэр. Там погибли Мери О'Нейл со своими детьми, Кевином и Мейрид.

– Да, американцы. Я помню.

– Муж стоял у окна в банке на этой улице и видел, как все произошло. Его звали… – Оуни помолчал и выдохнул: – Доктор Джон Рой О'Нейл.

– Медик?

– Нет, какой-то профессор. Он был здесь с работой по одному из тех дел с грантами, которые они так любят, – изучение состояния дел в генетике или чего-то… да, то, о чем говорится в нашей истории. Генетические исследования.

– Генетика, – Колеман задумался.

– Хорошо согласуется с нашей историей, сэр. Этот О'Нейл был как-то связан с физической химией. Биофизик. И преподавал на каком-то фармацевтическом факультете в Штатах. Говорят, он еще владел там аптекой.

Колеман внезапно содрогнулся. Он чувствовал, что некое зло пробралось под поверхность его земли, нечто более ядовитое, нежели любая из проклятых святым Патриком змей. Та взорванная Ирландской Республиканской Армией бомба могла получить известность как наиболее ужасная ошибка за всю историю человечества.

– Есть ли какая-нибудь возможность попасть на Эчилл? – спросил Колеман.

– Линии забиты, сэр. Не послать ли нам самолет?

– Пока не надо. Свяжитесь с полицией. Если телефоны на Эчилле не работают, то им, должно быть, что-то об этом известно. Вы сняли копию с этого письма?

– Две копии, сэр.

– Им понадобится оригинал…

– Если они не получили такое же послание.

– Я думал об этом. Мне просто не хочется раскрывать карты. Мы можем быть здесь первыми. Во всяком случае, у нас есть шанс. – Колеман взглянул на письмо у себя на столе. – Как бы то ни было, не думаю, что мы сможем снять с него отпечатки пальцев.

– Мы продолжаем работать с этим сюжетом, сэр?

– Оуни, я почти боюсь не публиковать его. Есть в нем что-то. И такой выбор Эчилла… «демонстрация», как он говорит.

– Сэр, вы подумали о панике, что может…

– Просто свяжи меня с полицией.

– Сейчас, сэр!

Колеман поднял трубку и позвонил жене домой; говорил он повелительным тоном и сделал так, что разговор быстро закончился.

– Ожидаются неприятности из-за того сюжета, что мы собираемся публиковать, – объяснил он. – Я хочу, чтобы ты взяла мальчиков и уехала к своему брату в Мадрид.

Когда она начала протестовать, Колеман прервал ее:

– Будет скверно… я так думаю. Если вы будете здесь, я буду уязвим. Не теряй времени – просто уезжай. Позвони мне из Мадрида, и я тебе все объясню.

Он повесил трубку, чувствуя себя несколько глуповато, но ощущая облегчение. Паника? Если его опасения подтвердятся, тут будет кое-что похуже паники. Колеман уставился на письмо, сосредоточившись на подписи: «Безумец».

Колеман медленно покачал головой. Он припомнил историю ирландского гробовщика, который, делая надгробие над могилой своей жены на кладбище в Квебеке, дал обет: «На кресте, Мери, я клянусь отомстить за твою смерть».

Жену О'Нейла звали Мери. И теперь, если это был О'Нейл, он называл себя просто – Безумец.

4

Мои воспоминания, это пытка – прекрасная пытка.

Джозеф Херити

В Джоне Рое О'Нейле медленно накапливались изменения. Иногда его неожиданно бросало в дрожь, сердце колотилось, пот выступал по всему телу. В таких случаях он задумывался о старой вере в одержимость. Это было похоже на то, будто иная личность овладевала его телом и нервами.

Много позднее Джон достиг личной согласованности с этим Другим, ощущая даже близость и тождественность с ним. Он думал тогда об этом, как о частичном результате своих собственных усилий, частично как о чем-то, восставшем из первобытной тьмы, создании, специально предназначенном для мести. Конечно, его Старая Личность и не помышляла о подобном поступке. Доброжелательный учитель ни на мгновение не мог бы задуматься над подобным планом. Другой должен был стать первым.

По мере прогрессирования изменений он начал думать о себе как о воплощенной Немезиде. Эта Немезида была порождена кровавым прошлым Ирландии, предательствами и убийствами, и даже несла с собой воздаяние за уничтожение кельтами первых людей, обитавших в Ирландии до того, как туда хлынули волны захватчиков из Британии и с континента. Джон тогда рассматривал себя в качестве воплощения всех накопленных обид, пережитых кем бы то ни было в Ирландии. Это был глас Немезиды:

– Довольно! Хватит!

Но Другой спрашивал:

– А почему Ирландия одна должна отвечать за все?

Террористов, убивших Мери и двойняшек, обучили и вооружили в Ливии. И в общей грязи была и грязная рука Англии – восемь сотен лет циничного угнетения – «Ирландия, нечистая совесть английского правящего класса».

По мере того как эти изменения укреплялись в избранном им направлении, Джон замечал удивительные перемены своего внешнего облика. Прежний пухлый человек подтянулся, став стройным нервным мужчиной, избегавшим старых друзей, отказывающимся отвечать на телефонные звонки и пренебрегавшим встречами. Поначалу люди делали скидки: «Ужасный шок от такой трагедии…» Фонд, пославший его в Ирландию, предоставил ему непрошеную отсрочку проекта, спросив в вежливом письме, не желает ли он передать его другому исследователю. Факультет продлил его отпуск. Макс Дани, управлявший семейной аптекой, принял на себя побольше деловых обязанностей и сказал Джону, чтобы тот не беспокоился ни о чем, кроме приведения своей жизни в норму.

Джон едва отметил мимоходом все эти вещи. Внутреннее изменение превратилось для него в навязчивую идею. Потом одним субботним утром он посмотрел на себя в зеркало ванной комнаты и понял, что ему следует действовать. Мери с двойняшками уже четыре месяца как умерли и похоронены. Другой был теперь в нем силен – новое лицо, новая личность. Джон стоял в верхней ванной дома, купленного им и Мери, когда они впервые узнали про ее беременность. Через открытое окно до него доносились звуки старого университетского городка. В воздухе пахло дождем, но прогноз на следующие две недели предсказывал «более теплую, чем обычно» погоду. Джону было слышно, как на улице мистер Нери заводит свою мощную косилку. Мимо протренькал звонок велосипеда. Дети кричали по дороге в парк. Был уже сентябрь – Джон это знал. И он помнил, как Кевин и Мейрид кричали, играя во дворе.

Нери выключил свою косилку. Он был одним из самых настойчивых посетителей. «Бедняга, скоро от вас только кожа да кости останутся!» Но у мистера Нери была младшая сестра, незамужняя и жаждущая иметь семью. На круглом лице мистера Нери проступал облик свахи.

Джон наклонился ближе к зеркалу и внимательно посмотрел на себя. Изменения… не то чтобы совсем чужак, но чужой. «У них не будет ни одной фотографии этого лица», – подумал он. Но они сделают рисунки и распространят их повсюду. В этот момент, все еще держа эту мысль в голове, Джон знал, что собирается сделать это, знал, что способен на это и непременно сделает. Тот вопль на Сент-Стефенс Грин что-то привел в движение, словно медленное начало лавины. «Значит, пускай это произойдет», – подумал он.

Этим утром Джон выставил свой дом на продажу, и, поскольку собственность рядом с колледжем была нарасхват, он через две недели продал его «милому молодому ассистенту профессора», как назвала его женщина – агент по продаже недвижимости. Все эти люди для Джона словно персонажи из сна. Его мысли были заняты тем, что нужно было делать. «Милый молодой ассистент профессора» захотел узнать, когда доктор О'Нейл вернется на свой пост на факультете.

«Мы слышали о вашей трагедии, конечно, и мы понимаем, почему вы продаете дом – все это воспоминания».

«Ничего он не понимает», – подумал Джон.

Но сделка эта принесла ему сто восемьдесят восемь тысяч долларов чистой прибыли.

Женщина, агент по продаже недвижимости, постаралась рассказать Джону о его выгодном помещении капитала и потрудилась продать ему «намного лучшее капиталовложение чуть дальше отсюда, но на участке, что непременно разительно поднимется в цене в течение последующих десяти лет».

Он соврал ей, сказав, что его поверенные уже занимаются этой проблемой.

Содержимое дома, на удивление, принесло шестьдесят две тысячи долларов, но, кроме того, отец Мери оставил ей кое-какие ценные старые книги и две прекрасные картины. Ее фамильная мебель включала в себя несколько антикварных предметов, обстоятельство, о котором Джон ранее никогда не задумывался. Мебель всегда была лишь чем-то, заполняющим пространство в доме.

Фонд колледжа, куда они откладывали деньги для двойняшек, принес еще тридцать три тысячи долларов. От матери Джона была рента Мак-Карти, под которую банк ссудил ему пятьдесят шесть долларов. Их небольшой портфель акций принес двадцать восемь тысяч девятьсот долларов. Банковские счета, ради которых Мери так упорно трудилась, принесли тридцать одну тысячу четыреста пятьдесят два доллара. Почти тридцать тысяч осталось в гранте на ирландский проект, деньги, так и не переведенные им в Союзный Ирландский банк, хранящиеся в виде отдельного счета, одобренного фондом. Его жалованье, уменьшенное свободным от лекций годом, составило еще около шестнадцати тысяч.

Друзья и коллеги видели только поверхность этой деятельности, воспринимая ее как «добрый знак окончательного возвращения Джона в норму».

Наиболее деликатные моменты перемещений касались отношений с Внутренней таможенной службой и продажей аптеки, принадлежавшей семье его матери уже два поколения. Макс Данн сказал, что понимает возможное нежелание Джона афишировать продажу. «А кроме того, я бы хотел сохранить фамилию Мак-Карти над дверью». Данн выплатил из средств семьи семьдесят восемь тысяч и согласился на годичную отсрочку начала выплат на баланс – ни одну из них Джон и не намеревался собирать. Семьдесят восемь тысяч долларов – это было то, что он хотел. Наличными!

От ВТС он отделался символической выплатой в пять тысяч долларов и письмом от его поверенных, объясняющим, что в связи с трагедией и сопутствующими ей проблемами для улаживания дел налогоплательщика требуется время. Внутренняя таможенная служба, преисполненная сочувствия к Джону и опасаясь неблагоприятного впечатления, предоставила шестимесячную отсрочку.

На тот день, когда Джон покинул дом в своем многоместном автомобиле, у него было почти полмиллиона долларов, спрятанных в багажнике в несгораемом ящике, также содержавшем его завещание и документы на собственность. Остальное пространство автомобиля было полностью забито тщательно запакованными деталями его личной лаборатории, включая компьютер. Два чемодана с одеждой пришлось пристегнуть ремнями безопасности на переднем сиденье.

Друзьям была скормлена история о том, что он собирается поискать «какое-нибудь место подальше отсюда. Место без этих воспоминаний».

Поздно вечером Джон обедал в четырех сотнях миль от того места, которое он больше не называл домом, сидя в придорожном кафе, пропахшем прогорклым жиром. Он выбрал кабинку, откуда было видно припаркованную снаружи машину, отметив тонкий слой пыли, придававший ей запущенный вид. Это было хорошо. На решетке все еще виднелась неглубокая вмятина, оставленная Мери, когда она пыталась вырулить со стоянки у супермаркета. Джон ушел, не закончив есть, он даже не смог бы вспомнить, что заказывал.

Позднее он отыскал мотель с парковочной нишей рядом с его комнатой. Джон перенес несгораемый ящик под кровать, положил под подушку старый кольт тридцать восьмого калибра своего отца и улегся полностью одетый, не собираясь спать. Он мог чувствовать присутствие этого ящика под кроватью. Деньги являлись залогом того, что, Джон знал, он должен сделать. Каждый посторонний звук заставлял его вздрагивать. Свет фар, стегнувший по оконным занавескам, заставил его сердце заколотиться. По мере того как сгущались сумерки, активность снаружи затухала, и Джон сказал себе, что не мешало бы чуток вздремнуть. Чья-то выехавшая машина разбудила его. Он открыл глаза навстречу серому утреннему свету, просачивающемуся по краям занавесок.

И он был голоден.

5

Смерть тех двоих ребятишек не прибавила нам друзей.

Неужели нельзя было хоть немного подождать?

Кевин О'Доннелл

Мне, стоящему позади окна, они не были видны там внизу.

Джозеф Херити

За те месяцы, что прошли после их первой встречи во дворе, Стивен Броудер и Кети О'Хара медленно продвинулись от пробного знакомства к тому, что ее мать называла «пониманием».

– Она гуляет с этим молодым человеком, будущим врачом, – рассказывала мать Кети своей соседке по площадке.

– Ах, что за прекрасный улов, – сказала соседка.

– Ну что ж, моя Кети не слоняется где попало. К тому же она без пяти минут медсестра.

– Это будет прекрасно. Два медика в одной семье, – согласилась соседка.

В конце октября Стивен одолжил на пятницу машину у однокурсника, договорившись подобрать Кети на Блэкуотер Хиллтон к югу от Корка, чтобы пообедать, а после потанцевать. Он экономил целый месяц, чтобы позволить себе этот пикник, и это был отчаянный шаг. «БХ», как его звали в Корке, имел репутацию «быстрой закусочной», но их «Гиннесс» был самым лучшим, а их шеф-повар привлекал постоянных клиентов даже из самого Дублина.

Машина была «ситроеном» шести лет от роду. На ее наружном покрытии виднелись следы царапин от соприкосновения с опорой моста. Некогда она была серебристо-серой, но студент-владелец перекрасил ее в кричащий флюоресцентно-зеленый цвет.

Кети, испытывая серьезное чувство вины, сказала своей матери, что собирается с другими студентами на ярмарку в Маллоу. И что они предполагают остаться там, чтобы посмотреть на фейерверки, а потом пообедать и послушать музыку.

Ее мать, вспомнив подобные пикники своей юности, предостерегла ее:

– И вот еще что, Кети, не позволяй своему молодому человеку никаких вольностей.

– Стивен серьезный, мама.

– Что ж, я тоже.

– Мы вернемся к полуночи или чуть позже, мама.

– Это очень поздно, Кети. Что подумают соседи?

– Я не дам им никакого повода подумать что-либо, мама.

– Вы все время будете вместе с другими?

– Все время, – соврала Кети.

Стоило ей оказаться в машине со Стивеном, как чувство вины заставило ее рассердиться. Мишень была только одна. Небо было не затянуто тучами. Низко над горизонтом стояла огромная луна, почти полная, густо-оранжевая, обещавшая светлую ночь. Кети уставилась на луну, явственно осознавая присутствие Стивена рядом и уединение автомобиля с мурлыкающим двигателем и легким запахом разогретого масла. Стивен не был опытным водителем и поэтому ехал медленно и осторожно. Несколько машин с ревом пронеслись мимо, оттесняя его к обочине.

– Почему мы так медленно едем? – спросила Кети.

– У нас много времени, – ответил Стивен.

Его спокойный рассудительный тон взбесил ее.

– Нам не следовало этого делать, Стивен. И ты прекрасно это понимаешь!

Он отвел глаза от дороги, чтобы посмотреть на нее. Автомобиль, следуя за его взглядом, скатился с левого края мостовой на гравий. Стивен рванул руль, и они повернули обратно на дорогу.

– Но ты сказала мне, что хочешь… – начал он.

– Мало ли что я могла сказать! Все равно это неправильно!

– Кети, что случилось с…

– Я наврала маме. – По ее щекам скатились две слезинки. – Она будет там ждать, беспокоиться. Это для нее непросто, Стивен, с тех пор, как умер мой отец.

Стивен въехал на придорожную стоянку и остановил машину. Он повернулся и посмотрел ей в лицо.

– Кети, ты знаешь мои чувства к тебе. – Стивен потянулся к ее руке, но Кети ее резко отдернула. – Я не причиню тебе огорчений, – сказал он.

– Тогда давай на самом деле поедем на ярмарку. – Она посмотрела на Стивена. Ее глаза блестели. – Тогда это на самом деле не будет ложью.

– Если ты действительно этого хочешь, Кети.

– О да, да.

– Тогда мы так и сделаем.

– И это сбережет твои деньги, Стивен, – сказала она, взяв его за руку.

– Ты сможешь купить себе тот новый стетоскоп, который тебе так понравился.

Стивен поцеловал ее пальцы, сознавая, что им манипулировали. И это, похоже, был яркий образчик того, что будет много раз повторяться в их совместной жизни. Это его весьма позабавило. Стивен не сомневался, что они поженятся сразу после его окончания колледжа. И как это похоже на Кети: думать об экономии денег и выгоде для него самого. Стивен лишь однажды упомянул, что ему нужен новый стетоскоп. Кети снова убрала свою руку.

Фары приближающейся машины осветили ее короткой вспышкой, оставив ему впечатление от нее, сидящей прямо, стиснутые кулаки на коленях, глаза плотно закрыты.

– Я люблю тебя, Кети, – сказал он.

– Ох, Стивен, – вздохнула она. – Иногда мне больно от твоей любви. Это просто…

– Это ожидание.

– Мы едем в Меллоу? – спросила Кети.

Джон завел машину и вернулся обратно тем же путем, каким они приехали. Он размышлял, ведя автомобиль, о том, как удачно, что он нашел Кети.

– Поедем вокруг Корка, – сказала она. – Если кто-нибудь увидит нас… Ну, нам не следует появляться с этой стороны.

– Я знаю короткую дорогу на Меллоу Роуд.

Кети улыбнулась в темноте.

– Это там, куда ты возишь всех своих девушек?

– Кети!

– Не стоило мне тебя дразнить.

Они ехали в молчании, пока Стивен не свернул на узкий проезд с высокими рядами живой изгороди по обеим сторонам. Вскоре проезд привел их к Меллоу Роуд на восемнадцатом километре.

– Мы остановимся у Бридж Хаус на заправку, – сказал Стивен. – У них есть ресторан.

– На ярмарке будет еда, – заметила Кети.

– Ты не голодна?

– Вот теперь, когда я об этом подумала, сандвич бы не помешал.

«И дешевле», – подумал Стивен. Кети редко переставала быть практичной. Это была черта, восхищавшая его, Она будет хорошо вести домашние дела.

В Бридж Хаус он купил два сандвича с говядиной и две бутылки «Гиннесса», передав все это Кети, прежде чем заплатить за бензин.

– Этот мужчина говорит, что левая передняя шина износилась, – сказала она.

– Я взглянул на вашу запаску, – вмешался служащий, – не лучше ли вам ее заменить?

– Нет, – покачал головой Стивен. – Нам не далеко.

– Я бы ехал на ней помедленнее, – сказал служащий. Он взял у Стивена деньги и отсчитал сдачу. – Так, будто это тележка зеленщика или лошадь, годная только на живодерню.

Стивен заколебался, потом кивнул.

– Значит, медленно.

Он мягко вывел машину с подъездной дороги Бридж Хауса позади длинного грузовика. Тот быстро скрылся вдали, поскольку Стивен ехал со скоростью сорок километров в час. Вот теперь у них была причина двигаться медленно, и они направились в Меллоу. Кети обнаружила, что весьма довольна. Она пристроила голову на спинке сиденья и посмотрела на Стивена. Хорошо быть здесь рядом с ним. Она всю жизнь представляла как бесконечное повторение подобных эпизодов. Они начнут копить на машину, подумала Кети. Это будет очень долго, ведь машины такие дорогие. Она собиралась сказать Стивену об этом, когда левая передняя шина лопнула. Машина свернула на обочину, стукнулась о бордюр и развернулась боком на траве. Когда она, наконец, остановилась, то осветила фарами заросший травой уединенный проезд между двумя поваленными столбами ворот. Сами ворота лежали на боку у правого столба, оставляя проезд скрытым.

Стивен сделал несколько глубоких вдохов, потом выдавил:

– Кети, ты в порядке? – Руки, впившись в руль, болели от напряжения.

– Тряхнуло чуток, – отозвалась Кети. – Следовало ли нам съезжать с дороги?

Стивен сглотнул и осторожно направил машину вперед, в заросший травой проезд. Почти сразу же дорога повернула налево, и фары высветили выгоревшие руины коттеджа, сплошь обугленные балки которого обрушились в середину. Он выключил мотор, и они сидели так минуту, слушая насекомых и тихое бормотание ручья. Холмы позади разрушенного коттеджа были залиты лунным светом. Вокруг этого места витало ощущение покинутости.

– Что ж, пожалуй, мне надо сменить шину, – заметил Стивен.

– А я бы подкрепилась сандвичем, – отозвалась Кети.

Стивен согласился и отыскал в багажнике старое одеяло, расстелил его рядом с машиной, потом потушил фары. Луна светила ярко.

– Почти как днем, – сказала Кети, раскладывая еду на одеяле.

Они сидели лицом друг к другу, жевали в унисон, чокались своими бутылками, произнося тосты за лопнувшую шину, за луну, за семью, жившую здесь в те времена, когда это был счастливый дом.

Вскоре Стивен прикончил свой сандвич и допил пиво. Кети улыбнулась ему. Она не знала, пиво ли тому причиной или просто пребывание здесь вместе со Стивеном, но она испытывала необычайное чувство довольства. Это не помешало ей сказать, когда он встал:

– Ты перепачкаешь всю куртку. Сними ее и рубашку вместе с нею.

Она встала и помогла ему, аккуратно сложив одежду и пристроив ее на краю одеяла. Под рубашкой у него не было ничего надето. Вид его голой груди в лунном свете показался ей одним из самых прекрасных зрелищ во вселенной. Ее правая рука протянулась почти по собственной воле, и ласкающая ладонь ощутила тепло его тела.

Впоследствии Кети никак не могла полностью объяснить, как все это случилось, даже своей подруге и соученице Мегги Мак-Линн.

– Ох, Мегги, он был таким сильным. Я ничего не могла поделать. Да и не хотела. Это бесстыдство с моей стороны, я знаю, но это…

– Ну что ж, со вступлением в клуб, Кети, дорогая. Я полагаю, вы теперь поженитесь?

Они сидели вместе во дворе в следующий понедельник, устроив ранний ленч. Мегги вытянула из нее всю эту историю, заметив полную отстраненность Кети. Удалось это ей только при помощи напоминания об их детском обете «никогда не лгать друг другу о важных вещах».

Высокая, стройная, с волосами цвета старого золота, Мегги считалась одной из красавиц кампуса. Некоторые из будущих медсестер шептались, что Мегги выбрала себе Кети в подружки «чтобы подчеркнуть собственную внешность». Но истина состояла в том, что они были близкими подругами с детства, с их самых первых дней в начальной школе.

Мегги повторила свой вопрос, потом поинтересовалась:

– Неужели он даже не сделал предложения?

– Я не знаю, что мне говорить на исповеди, Мегги, – сказала Кети. – Боже, что же мне делать?

– Все, что тебе следует сказать, это «прости меня, святой отец, я приобрела сексуальный опыт». Расскажи ему, что это была просто выпивка и большая сила мужчины. Потом скажешь, что этого больше никогда не повторится.

– Но что, если это повторится? – стенала Кети.

– Я стараюсь ходить к разным священникам, – прозаически ответила Мегги.

– Это упрощает объяснения. – Она с минуту внимательно изучала Кети. – Я ведь хорошо тебя знаю. Вы теперь поженитесь?

– Не будь дурой! – разъярилась Кети, потом добавила: – Извини, Мегги. Но он твердил мне насчет этого всю обратную дорогу. И ты же знаешь, что мы не можем пожениться, пока он не закончит учебу. А может быть, и до тех пор, пока Стивен не обзаведется собственной практикой. Мы не богаты, ты знаешь.

– Тогда будь осторожна, девочка. Вы оба из тех, что женятся. И ничто так не ускоряет дело, как маленькая беременность.

– Ты думаешь, я этого не знаю?

6

Там был этот ирландский нейрохирург…

(Пауза для смеха.)

Избитая шутка британского мюзик-холла

К тому времени, как он приблизился к Сент-Луису, Миссури, на третий день пребывания в дороге, Джон выбрал себе имя, под которым он сначала замаскируется. Он понимал, что позднее потребуются другие перемены имени, но новое имя требовалось немедленно.

Это было вскоре после полудня. Лиственные деревья вдоль дороги уже окрасились в осенние цвета. Холмы были бурыми. В воздухе чувствовалось похолодание. Кукурузные поля щетинились срезанными и сломанными стеблями. Рекламные щиты прославляли «приспособления для зимы».

«Вскоре начнется всемирная охота на Джона Роя О'Нейла. От этого имени следует избавиться», – подумал он. Мак-Карти – это была фамилия его матери. Она казалась вполне удобной. Кто-нибудь мог бы обнаружить связь, но Джон избавится от этого имени впоследствии. Он чувствовал, что первое имя стоило бы сохранить. Слишком поздно откликаться на что-нибудь другое, кроме Джона. Джон Мак-Карти, значит, а чтобы придать имени соответствующий американо-ирландский привкус, Джон Лео Патрик Мак-Карти.

Он въехал в город и окунулся в его жизненный ритм, не слишком его замечая. Его мысли были нацелены на определенную задачу – жилье. Джон снял комнату в мотеле центрального района, и у него еще оставалось время, чтобы арендовать большой личный сейф в ближайшем банке. Деньги перекочевали в этот сейф, и он вздохнул с облегчением, выйдя на запруженную вечерним движением улицу.

Выезжая со стоянки, Джон взглянул на часы – 4:55 пополудни. Еще оставалась куча времени, чтобы сделать первые шаги по изменению личности. Частное объявление в газете привело его к сдающейся комнате в пригородном доме. Владелица комнаты, миссис Прадовски, напомнила ему миссис Нери. Та же тяжеловесность и оценивающая бдительность в манерах и глубине глаз. Джону Мак-Карти было еще рано появляться на свет. Следовало оставить несколько «отпечатков пальцев», чтобы у ищеек был след. Он показал миссис Прадовски свои водительские права на имя О'Нейла и сказал, что подыскивает место преподавателя.

Миссис Прадовски сказала, что он может получить комнату завтра утром. Она ничем не показала, что узнала его имя из репортажей в новостях, теперь уже многомесячной давности. Взрыв на Графтон-стрит, в конце концов, был до многих других трагедий и далеко от Сент-Луиса. Беседа с ней выявила лишь примитивную заинтересованность в получении платы за комнату вперед и невмешательстве в ее «вечера бинго».

Теперь выяснить, был ли выбор Сент-Луиса верным. Клиент аптеки предупредил его прошлой зимой:

– Они завели очередную фабрику по производству фальшивых документов. Нужно осматривать их, когда обналичиваешь чеки.

Установить контакт с «фабрикой» стоило ему шести дней и без счету бокалов пива в задрипанных барах. Через восемь дней Джон заплатил пять тысяч долларов и получил водительские права штата Мичиган и соответствующие членские и идентификационные карточки на имя Джона Лео Патрика Мак-Карти. Еще за тридцать пять сотен долларов он прошел интенсивное обучение подделке паспортов плюс получил инструменты для этого.

– У вас настоящий талант, – сказал его инструктор. – Только не открывайте дела на моей территории.

Следующей проблемой была машина. В «Подержанных автомобилях честного Эндрю» на Авто Роуд ему дали двадцать две сотни долларов наличными. Дилер вздохнул:

– Парень, эти здоровые машины не слишком-то быстро спихиваются за сколько-нибудь больше.

На следующее утро Джон поехал автобусом в Марион и купил подержанный «додж»-фургон. У миссис Прадовски был один из «вечеров бинго», и она отсутствовала, когда он вернулся. Джон остановился на подъездной дорожке, заляпав номерные знаки фургона грязью, и загрузил свое имущество. На кухонном столе осталась записка с пятьюдесятью долларами «за беспокойство», придавленная его ключом от дома. В записке говорилось, что его неожиданно вызвали в связи с семейными неприятностями.

Ночь Джон провел в удаленном мотеле. Утром забрал свои деньги из сейфа, и Джон Лео Патрик Мак-Карти отправился на запад.

Переход прошел гораздо проще, чем он ожидал. Оставалась незавершенной еще одна существенная деталь. В течение трех последующих дней Джон удалил волосы с головы. Был выбор – сбрить или воспользоваться каким-нибудь более радикальным способом. Он выбрал последнее, задача простая для биохимика, хотя это оказалось болезненным процессом и оставило после себя тонкую сетку розовых штрихов, крохотных вен, которые, он знал, со временем поблекнут.

Родинка на его левой щеке исчезла, сведенная жидким азотом. Она оставила после себя подсохшую ранку, которая со временем станет сморщенной ямкой.

Перемена заворожила Джона. Он тщательно исследовал ее при помощи зеркала в ванной мотеля в Спокане. Сверкающий неон соседней гамбургерной отбрасывал зловещие стробоскопические вспышки на его лицо. Он ухмыльнулся. Джон Рой О'Нейл, пухлый, с густой копной коричневых волос и характерной родинкой на щеке, превратился в лысого стройного мужчину с горящими энергией глазами.

– Привет, Джон Лео Патрик Мак-Карти, – прошептал он.

Четыре дня спустя, в первую пятницу октября, Джон въехал в меблированный дом в Балларде, пригороде Сиэтла, штат Вашингтон. У него был годичный договор о найме, переговоры он вел только с банком. Владельцы жили во Флориде.

Дом в Балларде полностью подходил его целям. Легкость, с какой Джон его нашел, показалась ему знамением. Владельцы выкрасили его в тускло-коричневый цвет. Отделка была белой. Это делало его неприметным в путаном ряду прочих, равно неприметных домов. Дома были построены на длинной низкой набережной. Несколько спортивных площадок, несколько зеленых лужаек. У большинства были глубокие подвалы и встроенные гаражи. Гараж Джона открывался в подвал с просторным помещением, чтобы можно было разгрузить фургон.

Мебель была скуплена на дешевых распродажах, кровать провисала. Застарелые кухонные запахи пропитали дом и сохранялись в портьерах. В ванной стоял запах древнего табака. Джон спустил воду в туалете и посмотрел на свое отражение в зеркале над раковиной.

Ничего из его прежней мягкости не уцелело. Из глубин сознания был извлечен ДРУГОЙ. Джон наклонился ближе к зеркалу и посмотрел на сморщенный шрам на месте удаленной родинки. При виде этого пустого углубления он ощутил окончательный разрыв со своим прошлым. Прошлым, связанным с Мери, называвшей его родинку «мушкой». Джон попытался воспроизвести в памяти ощущение от поцелуя в этом месте. Это воспоминание тоже исчезло. Изменения его воспоминаний, не поддающиеся проверке перемещения, заставили его содрогнуться. Он быстро отвернулся от зеркала. У него были еще дела.

В следующие несколько дней Джон произвел в доме существенные изменения: полупрозрачная пленка на окнах подвала и гаража для защиты от нескромных глаз, охранная сигнализация, значительный запас продуктов. Несгораемый ящик отправился в заложенный кирпичом тайник, устроенный им за печью. Только после этого Джон почувствовал себя свободным для того, чтобы начать составлять распорядок закупки специального оборудования, необходимого для его проекта.

Что больше всего удивило его в последующие недели, так это легкость, с какой он приобрел предметы весьма ограниченного употребления. Выяснилось, что для этого требуются только телефонные звонки и денежные чеки от кого-то, кто ставит перед своим именем приставку «доктор». Джон все послал на склад и производил закупки по мере необходимости, используя разные имена и всегда расплачиваясь наличными.

Пока он был занят, воспоминания оставались покорными и управляемыми. Хотя по ночам в постели калейдоскоп, вертящийся у него в голове, не давал спокойно уснуть. Это странно, думал он, и труднообъяснимо. Джон О'Нейл обнаружил, что невозможно вспомнить взрыв роковой бомбы. Джон Мак-Карти помнил его в деталях. Он помнил вырезки из газет. Искаженные звериным воплем черты лица О'Нейла на фотографии. Но та личность, что была изображена на фото, исчезла. Хотя Джон Мак-Карти мог бы ее вспомнить. Он мог бы припомнить допросы полиции, рассказы очевидцев, похожего на мертвеца отца Девина, который, наверное, до сих пор был уверен, что Джон попал под категорию «смешанного брака».

Джон Мак-Карти обнаружил, что мог бы свести все это воедино: сестер в больнице, врачей. Он смог вспомнить, как его прежнее «я» стояло у окна банка, оранжевую вспышку взрыва. Его память проиграла сцену в мельчайших подробностях – маленький автомобиль, тот коричневый локоть в окошке. Там была тянущая за собой двойняшек Мери, улыбающаяся. Она готовилась перейти улицу. Пакет, зажатый у нее под локтем. Готов держать пари, подумал Джон, что пакет так и не нашли. Очевидно, в нем были свитера для детей. Их стоимость была обозначена на кредитной карточке, которую украшала небрежная подпись Мери.

В целом инцидент на углу Графтон-стрит приобрел со временем характер кинофильма. Он был зафиксирован в последовательности, которую Джон мог вызывать в памяти по желанию – людская суета вокруг Мери и двойняшек, ее остановка рядом с тем старым «фордом»… и всегда оранжевый взрыв, сыплющий черными осколками.

Джон обнаружил, что в состоянии контролировать течение событий, сосредоточив внимание на отдельных лицах, поведении, жестах и проблесках индивидуальности в той мрачной толпе. И всегда оранжевый взрыв. Звук, ударивший его по черепу.

Он знал, что это были воспоминания Джона О'Нейла, почему-то далекие для Джона Мак-Карти. Изолированные. Это было так, словно в его мозгу разместился телевизионный экран с яркими картинками и громкими голосами.

– Господи! Что это было? – кричал управляющий банком.

Это были исторические хроники, точные, но не способные затронуть что-либо внутри Джона Мак-Карти. У того оставалась только яростная решимость ужасно покарать виновников агонии Джона О'Нейла.

Когда он свыкся с этой игрой памяти, он обнаружил, что может ею управлять. Бомба была взорвана во время их первого дня в Дублине после обязательного трехдневного периода адаптации в гостинице при аэропорте Шеннон. Эти три дня позволили освоиться их телам и головам с временным поясом Ирландии после полета из Соединенных Штатов Америки.

– Скоро мы станем настоящими ирландцами, – произнесла Мери, когда они зарегистрировались в отеле «Шелбурн» в Дублине.

Джон рано проснулся в то первое утро. У него не было и намека на дурные предчувствия. И даже напротив. Он начал день с неудержимым ощущением здоровья и счастья – все это лишь усилило последующую муку. «Трагедии такого масштаба должны предваряться знамениями, – говорил Джон себе позднее. – Должны быть предупреждения, чтобы успеть подготовиться».

Ничего этого не было.

Он проснулся рядом с Мери в одной из двух спален их люкса. Повернувшись к ней, Джон всем своим существом осознал ее очарование – рассыпавшиеся волосы, касающиеся щек ресницы, мягко колышущаяся грудь.

Мысль О'Нейла была ясной и простой: «Ах, что за удача этот брак!»

Краем сознания он чувствовал спящих в соседней спальне двойняшек, звуки утреннего движения снаружи на улице, запах свежевыпеченного хлеба в воздухе.

Жизнь, ты прекрасна!

Дедушка Мак-Карти мог бы гордиться.

– Мы однажды вернемся, парень, – частенько повторял старик. – Мы вернемся с шиком.

«Мы здесь с шиком, Грампа Джек. Ты не дожил до того, чтобы увидеть это, но я надеюсь, ты об этом знаешь».

Было грустно, что Грампа Джек так никогда и не возвратился на «старую землю». Хотя, наверное, «возвратился» было неверным словом, потому что он родился на корабле, идущем в Галифакс.

«И все это ради семи сотен винтовок!»

Это были сетования семьи Мак-Карти на протяжении «плохих времен». Джон никак не мог забыть голос Грампа Джека, сокрушающегося о бегстве из Ирландии. Эта история рассказывалась и пересказывалась до тех пор, пока Джон О'Нейл не выучил ее наизусть. Серебро Мак-Карти, спрятанное от пиратствующих английских сборщиков налогов, было вырыто, чтобы финансировать приобретение семи сотен винтовок для восстания. После поражения отец Грампа Джека, за голову которого была назначена награда, тайно вывез свою семью в Галифакс под вымышленным именем. Они вернули себе имя Мак-Карти, как только оказались в безопасности в Соединенных Штатах, «как можно дальше от ворюг-британцев».

В своем номере дублинского отеля Джон О'Нейл тихо сел в постели. Он почувствовал, как дыхание Мери изменилось, когда она начала просыпаться. Она прочистила горло, но глаза ее оставались закрытыми.

«Мери О'Хара из лаймерикских О'Хара».

Она любила Грампа Джека. «Что за милый старик. Более ирландец, чем коренные ирландцы».

Никто не смог бы спеть «The Wearing of Green» более взволнованным голосом.

– По линии отца, Джон Рой О'Нейл, ты происходишь от Уи Нейлов. Ард Ри, Верховные короли, они жили на Холме Тара.

Подобным образом дедушка каждый раз начинал генеалогическую литанию.

– А со стороны Мак-Карти, ну, тут, парень, мы тоже некогда были королями. Никогда об этом не забывай. Замок Мак-Карти был могущественным местом, строили его сильные люди.

Дедушка О'Нейл умер, когда Джону было два года. Отец Джона, Кевин Патрик О'Нейл, отвернувшийся от «ирландщины», насмехался над «мак-картиевскими историями» Грампа Джека. Но юная голова Джона была заполнена волнениями, восстаниями и стойкой ненавистью к британцам. Он особенно наслаждался историями мятежа Хью О'Нейла и бунта Оуэна Роя О'Нейла.

– Рой О'Нейл, это ведь часть моего имени, Грампа.

– Ну конечно! И ты достаточно осведомлен, чтобы прожить свою жизнь так, дабы не посрамить чести таких прославленных предков.

– Сжечь все британское, кроме их угля!

Как Грампа Джек смеялся над этим!

В постели в номере дублинского отеля Мери проговорила рядом с Джоном:

– Мы на самом деле здесь. – Потом: – Я все еще скучаю по Грампа Джеку.

7

Уверен, что это был Тацит, сказавший, что существует закон человеческой натуры, заставляющий нас больше всего ненавидеть тех, кого мы сами обидели.

Уильям Бекетт, доктор медицины

Почти сотня копий первого «Письма Безумца» была отправлена, а последующие послания были более многочисленными. Первые письма, отосланные из агентства в Лос-Анджелесе, пришли к правительственным чиновникам, газетчикам, редакторам и ведущим ученым. Послание их было предельно ясным: карантин зараженных зон. С этой целью некоторые из писем несли дополнительную страницу с призывом к получателям-ученым разъяснить серьезность ситуации своим политическим лидерам.

Доктор Уильям Рокерман, экс-президент Американской Ассоциации за Развитие Науки, получил одно из этих посланий с дополнительной страницей. Оно прибыло в его дом в Сан-Франциско с утренней почтой в понедельник, и он вскрыл его за завтраком. Доктор сразу сообразил, почему его выбрали в качестве одного из получателей – его собственные исследования по ДНК были широко известны в научных кругах. Это письмо было написано кем-то из тех, кто хорошо разбирался в нюансах проекта Рокермана.

Рокерман перечитал ссылки на «обратное считывание с белка», чтобы определить РНК, «отсюда к транскрипции ДНК». Это было довольно просто, но давалось понять, что использовался компьютер, «чтобы пересортировать вырезанные фрагменты».

В этом виделся глубокий профессионализм.

Что заставило Рокермана похолодеть, так это ссылка на использование стереоизомеров в трансляции последовательности РНК в белковые молекулы.

«Наложение для определения структур».

Это были слова Безумца.

Рокерман немедленно заподозрил, что этот человек использовал алкеновую полимеризацию для части своих серий разделений… да. Именно это он и подразумевал.

– Письмо демонстрирует полное понимание методов очистки и молекулярной композиции, – сказал доктор своей жене, читавшей через его плечо. – Он ЗНАЕТ.

Информации было достаточно, чтобы убедить образованного читателя, понял Рокерман. Это, само по себе, о многом поведало об авторе.

Рокерман знал, что это далеко не все. Безумец удержался от раскрытия ключевых данных. Но он наводил на них с леденящей точностью. Это, вместе с угрозами, принуждало Рокермана к действиям.

Он тщательно все продумал. Потом отправил свою жену собирать чемоданы. Рокерман последовал за нею в спальню, где заказал разговор с советником президента по науке доктором Джеймсом Райаном Сэддлером. Тут он вынужден был с огромным трудом пробиваться сквозь стальной заслон неумолимых секретарей.

– Скажите ему, что это Уилл Рокерман и что это очень важно.

– Не могли бы вы рассказать мне о содержании столь важного дела? – спросила секретарша со сладкой настойчивостью в голосе.

Рокерман сделал два глубоких вдоха, чтобы успокоиться, глядя на свое отражение в зеркале спальни. На его угловатом лице появились новые морщины, а волосы определенно начали седеть. Луиза посмотрела на него, но ничего не сказала.

– Слушайте, как вас там, – рявкнул Уилл. – Это ДОКТОР Рокерман, экс-президент Американской Ассоциации за Развитие Науки, близкий друг Джима Сэддлера. У меня есть важная информация, о которой следует знать Президенту Соединенных Штатов. Если появится необходимость в том, чтобы вы ее знали, вам о ней кто-нибудь непременно расскажет. А пока что соедините меня с Джимом.

– Могу я узнать ваш номер телефона, сэр?

Теперь она была сама деловитость. Рокерман дал ей номер и повесил трубку.

Луиза, прочитавшая письмо Безумца через плечо мужа, спросила:

– Ты думаешь, это реальная угроза?

– Думаю. – Он встал и пошел в ванную. Вернувшись, Уилл встал рядом с телефоном, барабаня пальцами по крышке туалетного столика. Дело возмутительно затягивалось. Хотя он знал, что они уже добрались до Сэддлера. Джим однажды со смехом объяснил это.

– Президентство в Соединенных Штатах держится на информации. Не на фактах, а на той штуке, которую мы называем сплетнями, являющейся разновидностью денежного эквивалента для обмена в высших кругах. Носители такой информации всегда знают ей цену. Ты бы удивился, узнав, сколько официальных докладов начинаются или включают в себя слова «У нас появилась информация, что…» Это не королевское, но бюрократическое «нас». Это означает, что кто-то другой может быть обвинен или разделит вину, если информация окажется недостоверной.

Рокерман знал, что он оказал достаточное давление, чтобы система связи Белого Дома, управляемая военными, отыскала Джима Сэддлера.

Телефон зазвонил. Мужчина-оператор проинформировал его, что Сэддлер в Кэмп-Дэвиде.

Голос советника по науке звучал слегка сонно.

– Уилл? Что там у тебя такого чертовски важного, чтобы…

– Я не стал бы тебя напрасно беспокоить, Джим. Я получил письмо…

– От некоего типа, который называет себя Безумцем?

– Верно. И я…

– Этим занимается ФБР, Уилл. Просто еще один псих.

– Джим… Не думаю, что мне следовало бы советовать тебе воспринимать это как письмо психа. Его приложение убедило меня, что…

– Что за приложение?

– Дополнительная страница, где он приводит некоторые детали насчет…

– В нашем письме не было приложения. Я пошлю агента походить вокруг и поискать его.

– Проклятье, Джим! Ты будешь меня слушать? Я уже частично продвинулся по тому пути, что описывает этот парень. Он не любитель. Так что воспринимай его угрозы как реальные. На твоем месте я посоветовал бы президенту предпринять по меньшей мере первые шаги к выполнению…

– А, ладно, Уилл! Ты хоть представляешь себе все политические последствия подобного шага? Ему нужен карантин! К тому же он хочет, чтобы мы выслали всех ливийцев из США в Ливию, всех ирландцев обратно в Ирландию, всех англичан обратно в Англию – всех, включая дипломатов. Мы не можем просто…

– Если мы не сделаем этого, он угрожает ввергнуть США в… – Рокерман сделал паузу, потом процитировал из письма: – «…сеть своей мести».

– Я читал все это и не верю ни на цент в…

– Ты не слушаешь, Джим! Я утверждаю, что то, чем угрожает этот парень, можно сделать.

– Ты серьезно?

– Я смертельно серьезен.

На линии воцарилось молчание, и Рокерман мог слышать тихие переговоры. Голоса были слишком приглушены, чтобы разобрать слова. Сэддлер снова вышел на связь:

– Уилл, если бы мне это рассказал кто-нибудь другой… я имею в виду про новые смертельные заболевания, против которых нет естественной сопротивляемости и… Как, во имя ада, он может их распространить?

– Даже не напрягаясь, я могу тебе перечислить дюжину весьма простых способов.

– Проклятье! Ты начинаешь меня пугать.

– Хорошо. Это письмо меня самого перепугало до полусмерти.

– Уилл, я должен увидеть это приложение, прежде чем…

– Ты не будешь действовать по моим рекомендациям?

– Как можно ожидать, что я полезу в…

– Джим… важно время. Президент должен быть извещен немедленно. Перечисленные в письме дипломаты должны быть наготове. Военные, полиция в крупных городах, санитарные врачи, гражданская оборона…

– Это может вызвать панику!

– У вас есть главная часть его письма. Он говорит, что уже выпустил эту штуку. Это означает карантин. Черт побери, он же достаточно прямо говорит: «Предоставьте делам идти своим чередом там, где я это выпустил. Помните, что я могу распространить это везде, где сочту нужным. Если вы попытаетесь стерилизовать зараженные зоны атомными бомбами, я предоставлю своей мести зеленую улицу во всех странах на этом шарике». Прочитай эту часть снова, Джим, и, в свете моего предостережения, ты мне скажешь, что тебе следует сделать прямо сейчас.

– Уилл, если ты ошибаешься, представляешь, какие последствия…

– А если не прав ТЫ?

– Ты требуешь от меня многое принять на веру.

– Проклятье, Джим, ты же ученый! Тебе следовало бы знать, что…

– Тогда скажи мне, Уилл, как можно сделать заболевание избирательным по половому признаку?

– Хорошо. На нынешней стадии моего собственного проекта, немного отстающей от этого Безумца, как я убедился… Ну, я уверен, что заболевания могут быть сцеплены со многими генетическими вариациями – с белой кожей, например, с предрасположенностью к серповидно-клеточной анемии…

– Но как мог бы один человек… Я имею в виду стоимость!

– Мелочь. Я составил калькуляцию на требуемое оборудование – меньше чем триста тысяч долларов, включая компьютер. Подвальная лаборатория где-нибудь… – Рокерман замолчал.

Немного погодя Сэддлер сказал:

– Мне понадобится этот список оборудования. Поставщики сумеют…

– Я тебе зачитаю его за минуту. Но думаю, что, даже если вы сумеете определить местонахождение его лаборатории, будет уже слишком поздно.

– Ты на самом деле думаешь…

– Я думаю, что он это сделал. Это письмо… он выкладывает суть. Здесь нет ошибок. Думаю, для Ирландии, Великобритании и Ливии… да и для всех остальных, наверное, наступят ужасные времена. Я не вижу, как мы вообще сможем сдержать подобную штуку. Но ради предосторожности нам следовало бы установить карантин в указанных зонах… Для нашей собственной безопасности, если уж не по другим причинам.

– По каким другим причинам?

– Этот Безумец все еще бродит где ему захочется. Мы же не хотим, чтобы он на нас разгневался.

– Уилл, он говорит, что ни одна человеческая самка не выживет в тех трех нациях. Я имею в виду на самом деле! Как можно…

– Я позднее представлю тебе полный анализ. А прямо сейчас я умоляю вас предпринять первые необходимые шаги. Президент мог бы связаться по красной линии с Москвой и другими крупными столицами. Ему следовало бы…

– Уилл, я уверен, что мне бы лучше послать за тобой самолет. Я не хочу сам преподносить это президенту. Если нам нужно убедить его, что ж, ему известна твоя репутация, и если ты…

– Луиза уже собрала мой чемодан. И еще, Джим, одно из того, что нужно сделать в первую очередь. Поместите как можно больше молодых женщин в то убежище в Денвере, которым так гордятся военные. Женщин, уловил? А мужчин не больше того, чтобы обеспечить техническое обслуживание плана выживания.

Рокерман позволил себе проникнуться этой идеей – много женщин, несколько мужчин. Полная противоположность тому, что может произойти снаружи подобного святилища. Он продолжил:

– Нужно посоветовать русским и другим проделать то же самое. Их очень долго придется убеждать в нашей искренности. Не нужно, чтобы русские считали, что это какой-то новый дьявольский план империалистов. Видит Бог, они и так в достаточной степени параноики.

– Думаю, следует оставить решение вопросов высокой дипломатии для специалистов, Уилл. Ты только притащи сюда свою задницу с вескими доказательствами, чтобы убедить меня в своей правоте.

Рокерман положил трубку и посмотрел через спальню на свою жену.

– Он будет тебя ждать, – сказала она.

Рокерман стукнул кулаком по крышке туалетного столика так, что подскочил телефон.

– Луиза, возьми машину. Упакуй только самое необходимое. Купи столько еды, сколько можно долго сохранить, и отправляйся в Глен Эллен. Прихвати ружья. Я с тобой свяжусь.

8

Я подчиняюсь Владыке Смерти…

Часть присяги ольстерского секретного общества

Остров Эчилл, к югу от Блэксод Бей в графстве Майо, вырисовывался на фоне штормового утра Атлантики. В это время ирландские селяне уже суетились, готовясь к первому наплыву туристов, разравнивая сено, срезая дерн и укладывая его на просушку. В общем, занимались своими повседневными насущными делами.

Остров был окрашен переливами многих оттенков зелени, среди которой прорезались пятна черных скал и белые крапинки в тех местах, где аборигены возвели свои здания. На Эчилле, отколотом от основного тела Ирландии последним отступавшим ледником, сохранилось мало деревьев. Крутые склоны его холмов были расчерчены дроком, растущим вдоль полос вырезанного дерна. Появились первые фиалки, состязаясь с ежевикой, камнеломкой и вездесущим вереском. Там и сям в скалах начал пробиваться щитолистник.

На вершине холма, там, где дорога из Малрени огибает его перед тем, как спуститься на мост через пролив на остров, лежат заросшие сорняками гранитные руины. Их стрельчатые арки и зубчатые стены, рухнув, сложились в невысокие курганы, покрытые немногими чахлыми побегами плюща и лишайником. На покрытой наростами поверхности камня не осталось и намека на окна, где защитники потерпели неудачу, отражая атаки Кромвеля.

Двое вежливых молодых солдат с эмблемой Ирландской Арфы на погонах стояли у заграждения, перекрывавшего мост на остров. Они уже развернули обратно два туристских авто, заехавших на остров до возведения барьера. Солдаты извинялись за причиняемое неудобство и предлагали туристам поехать в Балмулет – «прекрасное место, где еще можно увидеть старые обычаи». На все расспросы они отвечали:

– Мы не можем вам сказать, но это, без сомнения, только временно.

Утихомирить колонну из трех грузовиков с припасами для магазинов на острове было сложнее.

– Нам очень жаль, парни, но мы тут ни при чем. Я согласен, что вас должны были предупредить, но жаловаться бесполезно. Приказ есть приказ. Эта дорога закрыта.

Пока солдаты спорили с водителями грузовиков, около них остановились четыре бронированных машины под командой майора. Из них выскочили майор и сержант, причем сержант с автоматической винтовкой наготове. Майор, худой, с непроницаемыми глазами и густыми седыми волосами под фуражкой, ответил на приветствия двоих солдат, а затем повернулся к водителям грузовиков.

– Возвращайтесь, откуда приехали, парни. Никаких больше споров.

Один из водителей начал что-то говорить, но майор коротко оборвал его:

– Разворачивайте свои грузовики и убирайтесь отсюда, иначе один из моих людей заведет их в воду, а вас мы возьмем под стражу.

Водители, ворча, забрались в свои кабины, вывели грузовики задним ходом на стоянку рядом с мостом и направились вверх по дороге на Малрени. Майор подошел к своему радисту в одной из бронемашин и сказал:

– Предупреди Малрени, чтобы они заставили этих ребят двигаться дальше.

Вернувшись к солдатам у заграждения на мосту, он медленно повернулся, изучая окрестности, отметив высокий холм над Пуллрени и более высокую корону Коррауна за ним; рядом со стоянкой была «Элис Харбор Инн», заграждения на мосту, белые здания за мостом на острове. Группа мужчин, поглощенных разговором, стояла там, приблизив головы друг к другу.

Немного погодя майор вернулся к своему радисту и поинтересовался:

– Заняли ли патрульные катера позицию у Буллз Мауф и Эчилл-бег?

Радист, прыщавый юнец с нервными манерами, склонился над своим микрофоном и через минуту сказал:

– Они на месте, сэр, а один пришел от Буллз Мауф, чтобы собрать маленькие лодки островитян.

– Хорошо, – сказал майор. – Мы не хотим оставлять здесь какие-либо лодки, чтобы не вводить их в искушение удрать. – Он вздохнул. – Проклятая идиотская неразбериха. – Потом он побрел обратно к бронемашинам и сказал сержанту: – Разверни-ка ты лучше людей. Никто не въезжает и не выезжает, кроме медиков, конечно, и они будут прибывать вертолетом. – Затем майор пошел в «Элис» и мог услышать расспросы насчет того, есть ли кофе.

Где-то в двух километрах назад по дороге в Малрени три отделения солдат под командой лейтенанта заканчивали устанавливать ряд палаток с подветренной стороны холма, возвышающегося над узким проливом, отделяющим Эчилл от собственно Ирландии. На склоне выше палаток уже была устроена укрепленная мешками с песком огневая позиция с двумя пулеметами.

Когда палатки были натянуты, лейтенант проинструктировал капрала:

– Возьми свое отделение и извести местных, что им следует оставаться вблизи своих домов; не шляться по округе и не перебираться на остров. Скажи им, что это карантин, и ничего более.

На пятисотдвадцатишестиметровом пике Корраун Хиллз, примерно в четырех километрах к югу от этой позиции, другие солдаты укладывали мешки с песком на фрагментах развалин старого замка, образуя укрытие для двух двадцатимиллиметровых орудий и четырех минометов. Они развернули брезент над оружием, а потом съежились в своих плащах, пока полковник, стоявший чуть ниже их, рассматривал Эчилл в бинокль.

– Там повсюду много движения, – сказал полковник. – Я буду гораздо счастливее, когда у нас будут их лодки и вода нас разделит.

Один из солдат над ним отважился спросить:

– Полковник, а это скверная болезнь, что у них там?

– Так мне сказали, – ответил полковник. Он опустил свой бинокль, оглядел огневую позицию и остановил свой взгляд на высоком сержанте, стоявшем несколько в стороне. – Подготовьте какие-нибудь укрытия для людей, сержант. И смотрите в оба. Входить туда могут только медики, и никто не должен оттуда выходить.

– У нас и лисица не проскочит, сэр.

Отвернувшись, полковник размашисто зашагал вниз по склону к джипу, дожидающемуся на узкой тропе ниже огневой позиции.

Оставленные им за спиной солдаты, как один, смотрели на Эчилл, остров орлов, которых там больше не было. Это был пустынный дождливый пейзаж, крапинки белых скал и зданий на фоне зелени. Несколько дорог прорезались серыми уступами вокруг холмов. Ниже лежал океан еще более темного оттенка. Сливемор и Кроаган вонзались почти в облака по направлению к наружным утесам Эчилл Хед. Это было место, обращенное само на себя, и люди, смотрящие с берега на остров, могли бы почувствовать закипающее состояние духа этой земли. Там поколения мужчин и женщин страстно размышляли над обидами, нанесенными Ирландии. Ни один ирландец не мог бы утратить ощущение того, что тлело там, угрюмых надежд всех, погибших ради «Ирландской Мечты».

– Для священников это будет хлопотное время, – сказал сержант, добавив потом: – А теперь, мужики, вы слышали полковника. Почему бы нам не возвести какие-нибудь укрытия?

Много ниже этой позиции, на Эчиллском конце моста, там, где городская улица превращалась в ведущее в глубь острова шоссе, в пабе Малвени начала собираться толпа местных жителей и немногих туристов. Они сутулились под дождем, торопясь от машин и велосипедов в парную внутренность паба с его густым запахом мокрой шерсти и пива. Паб Малвени, двухэтажное побеленное здание с шиферной крышей и тремя массивными дымовыми трубами, был одним из пунктов, где происходили собрания жителей острова. Вскоре он был набит слишком громко разговаривающими людьми с сердитыми лицами. Жесты их были резкими и полными скрытого неистовства.

Снаружи остановилась маленькая машина гвардейского патруля, утихомирив разговоры, когда весть о ней разошлась по бару. Из машины появился Денис Флинн, местный гвардеец. Флинн, невысокий блондин со светло-голубыми глазами и мальчишеским лицом, выглядел бледным и дрожащим. Ему дали слово, когда он вошел в паб, протолкался сквозь толпу к западному концу и взобрался на стул.

В выжидательном молчании голос Флинна прозвучал тонким тенором, срывавшимся в неожиданных местах.

– Мы в карантине, – сказал он. – Сюда посланы команды врачей на вертолетах. Никто не может приезжать или покидать остров, кроме медицинских работников и чиновников.

Во внезапной невнятице выкрикиваемых вопросов Флинн повысил голос, требуя тишины, и продолжил:

– Нам просто нужно набраться терпения. Делается все, что можно.

Малвени, кроткий гигант с лысой головой, сияющей, как его полированная стойка, пробился сквозь толпу и остановился у ног Флинна. Ткнув большим пальцем себе через плечо, Малвени сказал:

– Там мою Молли выворачивает наизнанку, а доктор только один. Я хочу знать, что это такое.

– Я всего лишь гвардеец, – сказал Флинн. – Чтобы ответить тебе, нужен медик.

Малвени выглянул из окна позади Флинна, посмотрев в сторону Нокмора и деревни Дрега, которая лежала, спрятавшись за холмами в ложбине, защищавшей ее от самых страшных атлантических штормов. Еще и десяти минут не прошло с тех пор, как его брат Френсис позвонил оттуда, чтобы сообщить еще об одной смерти. Голос его, когда он говорил, был полон слез.

Обратив взгляд вверх на Флинна, Малвени сказал:

– Женщины твоей семьи живут в безопасности за Малрени. Ты можешь придерживаться официальной точки зрения. Но это моя невестка, Шейнин, умерла этим утром.

Сзади в людской давке закричал мужчина:

– И у моей Кети тошнота! Нам нужны ответы, Флинн, и они нужны нам сейчас!

– Я вам рассказал все, что знаю, – сказал Флинн. – Это все, что я могу сделать.

– А что это там насчет приезда чиновников? – вопросил Малвени.

– Из Санитарно-эпидемиологической службы в Дублине.

– А зачем солдаты перекрыли нашу дорогу? – спросил кто-то еще. – У них даже оружие наверху на Коррауне!

– Тут нет необходимости создавать панику, – сказал Флинн. – Но это дело серьезное.

– Тогда почему мы об этом не слышали по радио? – спросил Малвени.

– Разве я не сказал, что нам не нужна паника?

– Это чума, ведь так? – спросил Малвени.

В комнате воцарилась тишина. Невысокий смуглый мужчина с мелкими чертами лица, стоявший справа от Флинна, прочистил горло.

– Есть наши собственные лодки, – сказал он.

– Не будет ничего этого, Мартин! – отрезал Флинн, взглянув сверху вниз на говорившего. – Через несколько минут здесь будет флот, чтобы собрать ваши лодки. Мне приказано предотвратить ваш уход с Эчилла… используя то, к чему меня вынудит необходимость.

Охрипшим голосом Малвени спросил:

– Значит, все наши женщины умрут? Уже девятнадцать смертей со вчерашнего дня, и только женщины и девочки. Что это, Денис?

– Врачи найдут ответ, – сказал Флинн. Он спрыгнул со стула, опершись на Малвени, но не смотря мужчине в глаза. В голосе собственного начальника Флинна, суперинтенданта, звучал тот же самый страх, когда он меньше часа назад с вежливой настойчивостью разговаривал с ним по телефону.

– Было бы очень плохо, Денис, если бы все женщины там умерли. И поговаривают, что это сделано умышленно. Ты сейчас не должен говорить об этом!

– Умышленно? Ольстерцами или британцами?

– Я не буду обсуждать это, Денис. Я говорю только для того, чтобы внушить тебе, что у нас серьезная ситуация. Там, внутри карантина, ты какое-то время будешь в одиночку представлять власть. Мы от тебя зависим.

– Значит, помощи я не получу?

– Несколько солдат вызвались добровольцами, но они не выступят до второй половины дня.

– Я не вызывался, сэр.

– Но ты присягал выполнять свой долг, и это то, что я прошу от тебя сейчас!

Проталкиваясь наружу из бара Малвени и игнорируя вопросы, все еще выкрикиваемые ему, он припомнил этот телефонный разговор. Были и другие приказы и дела, подлежащие выполнению сейчас.

К тому времени, когда Флинн выбрался из паба, дождь превратился в легкую морось. Он забрался в свою машину, не глядя на сердитые лица, всматривающиеся в него от Малвени. Заведя двигатель, Флинн развернулся и медленно поехал к бетонной площадке, выходящей на пролив Эчилл и стоящие там на якоре рыболовецкие суда. Ему был виден быстрый патрульный катер, разгонявший широкую волну, несясь от Буллз Мауф. Похоже, он был не более, чем в пяти минутах отсюда, за что Флинн был ему благодарен. Он остановился на бетоне и вытащил свой дробовик из креплений, чувствуя себя странно с оружием в руках.

Суперинтендант в своих инструкциях был тверд.

– Я хочу, Денис, чтобы ты стоял с оружием на страже, пока они не соберут эти маленькие лодки. Я хочу, чтобы было понятно, что ты в случае необходимости применишь оружие.

Флинн уныло смотрел на приближающийся патрульный катер через разделяющую их воду. Над прибрежной полосой кружились и кричали морские птицы. Он вдохнул хорошо знакомый аромат соли, запах водорослей и резкий запах рыбы. Сколько раз смотрел он на эту сцену, никогда не считая ее странной? Флинн задумался. Хотя теперь… Различия заставили содрогнуться его худое тело. То, что ему хотелось сказать в ответ у Малвени, то, что наполнило кислым его горло, преобладало в его сознании.

Но его суперинтендант настоял на необходимости держать все в секрете.

– Огромное количество женщин несомненно умрет, возможно, все на острове. Мы рассчитываем, что ты будешь поддерживать мир, пока не прибудет помощь. Не должно быть никакой паники, никаких сборищ. Ты должен быть тверд в поддержании порядка.

– Мне следовало рассказать им, – пробормотал Флинн про себя. – Им следовало бы обратиться к священникам. Я уверен, что теперь им ничего больше не поможет.

Он уставился на пришвартованные рыбачьи суда, чувствуя глубокое одиночество и испытывая ощущение несоответствия.

– Господи, помоги нам теперь, в час нашей нужды, – прошептал Флинн.

9

С тех пор, как Черная Смерть поразила Ирландию зимой 1348 года, не было такой ужасной эпидемии.

Финтан Крейг Доэни

За день до введения карантина на острове Эчилл Стивен Броудер и Кети О'Хара отправились вместе в Лоуг Дрейг, собираясь позавтракать возле Киллалу, а потом отправиться в коттедж на озере Клунуна. Это были бы три украденных дня перед экзаменами и лихорадочным летним расписанием для Стивена, собиравшегося специализироваться по гипербарической медицине. Коттедж, перестроенный фермерский дом, принадлежал Адриану Пирду, выпустившегося за шесть лет до Стивена и уже известному солидному исследователю в области медицины и недомоганий ныряльщиков. Пирд, отпрыск зажиточной и знатной семьи из графства Корк, устроил в коттедже на озере базу для отпусков и уик-эндов, установив огромный стальной резервуар для работы при повышении и понижении давления в сарае позади дома.

Стивен несколько раз бывал в коттедже, зарабатывая деньги в качестве подопытной свинки в экспериментах Пирда.

Со времени их первого сексуального опыта, рядом с Меллоу Роуд, Кети ограничила их одной или двумя повторными попытками в месяц, и то только в наименее опасные для нее периоды. Она сопротивлялась поездке на этот пикник в первую очередь из-за того, что он совпадал с ее периодом наиболее вероятной беременности, но Стивен пообещал «быть осторожным». Кети, не будучи уверена, что это значит, предупредила: «Мы не должны заводить в нашей семье ублюдков, Стивен Броудер!»

Они заботливо подготовили этот пикник. Кети якобы была со своей подругой Мегги на каникулах в Дублине. Стивен, предположительно, катался с друзьями на лодке возле Кинсейла.

Пирд, догадавшийся о природе Стивеновых затруднений, сам предложил пользоваться его коттеджем в Лоуг Дрейг, когда это не будет мешать его расписанию. Он вручил им ключи, рассмеявшись и сопроводив это замечанием: «Оставьте там все в порядке и постарайтесь выкроить немного времени для занятий. Мне бы хотелось, чтобы ты однажды присоединился ко мне. У тебя талант к решению необычных проблем… вроде этой».

Как и ожидал Пирд, Стивен покраснел как от похвалы, так и из-за конспирации.

Одолженная ими машина была крохотным зеленым «фиатом». Право пользоваться им Стивен заработал натаскиванием его владельца в тонкостях функционирования почек – предмет, ставивший обладателя «фиата» в тупик, пока Стивен не придумал уловку с огромным чертежом с указателями на булавках, между которыми студенту требовалось маневрировать крошечным картонным автомобильчиком с этикеткой «инородное тело». Двигаясь на север, Стивен и Кети, развлекаясь, называли «фиат» «инородным телом».

За несколько минут до полудня, они пересекли старый, узкий каменный мост, ведущий в Киллалу. Напоминающая замок башня собора святого Фланнери выделялась на фоне одетого облаками горизонта, словно норманнский часовой. Однако небо над головой было синим, а озеро лежало, словно изумрудное зеркало в окружении холмов. Его поверхность рябила под легким ветерком от проплывающего мимо квартета лебедей.

Сразу к северу от Киллалу Стивен остановился у придорожной закусочной ради сандвичей, чипсов и пива, съеденных ими на лугу, где Брайан Бору воздвиг свой замок. Место их пикника выходило вниз на Болливол Фор, где Патрик Сарсфилд и шесть сотен его кавалеристов переправились через Шеннон в ночь на 10 августа 1690 года, во время осады Лаймерика.

Кети, увлекающаяся историей своей нации и испытывающая некоторое благоговение от пребывания «на этом самом месте» принялась потчевать Стивена рассказами о походе Сарсфилда, обнаружив, что ему неизвестны подробности. Стивен же, наблюдая, как она раскраснелась, рассказывая ему об этом «удивительном, тщетном походе» против осадного обоза Вильямитов, горящим взором смотрел на потаенную тень деревьев, скрывающих круглый фундамент замка Брайана Бору, размышляя, может ли Кети согласиться пойти с ним на время в ту укромную беседку. Но тут до него донеслись крики детей с озера, лежащего ниже луга. К тому же к месту их пикника слетелись мухи, привлеченные запахом обильной пищи. Они быстро проглотили свои продукты и бросились к машине, преследуемые мухами.

Сидя в укрытии, Кети оглянулась на луг и удивила Стивена, явив мистическую сторону своей натуры, о которой он никогда не подозревал.

– В этом месте творились ужасные вещи, Стивен. Я могу чувствовать это. Разве не могут быть эти мухи душами злодеев, творивших страшные преступления?

– Да ладно тебе, Кети, что за чепуху ты говоришь?

Они так по-настоящему и не ободрились, пока не свернули на посыпанную гравием дорожку к коттеджу, и Кети не увидела старые двойные колпаки дымоходов над деревьями. Когда они вошли в дом, она, в своем восторге, стала похожа на ребенка.

Стивен, научившийся понимать и наслаждаться большинством ее настроений, положительно получил удовольствие, показывая ей все вокруг. Кухня была переделана по сравнению с прежними сельскими временами. Со стороны озера было добавлено окно. Каждая часть кухонного оборудования была не только современной, но и удобной в использовании.

Глядя на все это, Кети приложила ладони к щекам.

– Ох, Стивен, если бы у нас был такой же уютный дом.

– Однажды он у нас будет, Кети.

Она повернулась и обняла его.

Снаружи был небольшой фруктовый сад и размеченный камнями участок под огород. Сарай расположился в дальнем конце сада. Это было каменное сооружение с новой кровлей из гофрированного металла. Оно было чуть ли не в полтора раза больше дома. Каменные стены сарая окружали высокие разросшиеся сорняки, но дорожка от дома через сад к маленькой боковой двери была чиста и аккуратно приведена в порядок по краям.

Стивен отомкнул навесной замок и открыл дверь для Кети. Когда она шагнула внутрь, он щелкнул выключателем рядом с дверью. Сверкающие лучи затопили огромную комнату, изливаясь из мощных ламп, подвешенных на трубах к стропилам. В центре возвышался большой резервуар. В нем было шесть метров длины, а диаметр составлял два с четвертью метра. В резервуаре было два маленьких, установленных на уровне глаз кварцевых иллюминатора, по одному с каждой стороны. Еще одно окошко находилось в уплотнительном люке воздушного шлюза в самом конце этого сооружения.

Кети, наслышанная от Стивена по поводу его пребывания в резервуаре, промурлыкала:

– Он такой маленький. Ты что, в самом деле однажды был вынужден здесь сидеть целых четыре дня?

– Он достаточно комфортабелен, – сказал Стивен. – Там есть санузел с двойным уплотнением, телефон. Единственным неудобством были датчики, которые Пирд заставлял меня носить.

Стивен провел Кети к дальнему концу, продемонстрировав длинный верстак с инструментами, кабели, идущие в резервуар, и, под конец, стеллажи и полки с принадлежностями аппарата для дыхания под водой. Этим приспособлением они пользовались, когда купались в озере. Затем Стивен продемонстрировал два французских компрессора с усовершенствованными воздушными фильтрами.

Кети посмотрела сквозь одно из окошек в резервуар.

– Мне было бы очень скучно сидеть там столько времени, – сказала она.

– Я брал с собой кое-какие книги. На самом деле, Кети, там очень спокойно. Большую часть времени я занимался и спал.

Кети отпрянула от холодного металла и отряхнула руками свою юбку.

– Я хочу приготовить в этой кухне прекрасный обед для нас, – сказала она. – Я еще никогда в жизни не видела такой великолепной кухни. Ты все захватил по моему списку?

– Все лежит в багажнике.

Пока Кети хлопотала на кухне, Стивен занес чемоданы, отдельный пакет со своими учебниками и таблицами насыщения крови для Пирда. Он оставил чемоданы на кровати, удостоверился, что Кети больше ничего не нужно, и устроился заниматься в крохотной гостиной. Ему было слышно, как Кети что-то мурлычет себе под нос и звенят кастрюли. Можно было представить себе их обоих, благополучно поженившихся и не торопясь устраивавших свой семейный уют.

Это состояние духа Стивен сохранил на протяжении всего обеда вплоть до того мгновения, когда в постели стал объяснять Кети, каким именно образом он собирается соблюдать осторожность. Стивен показал ей презерватив, купленный одним из его сокурсников в Англии.

Кети, с зардевшимся лицом, выхватила его из руки Стивена и швырнула через всю комнату.

– Стивен! То, что мы делаем, это уже достаточный грех, но такого я на свою душу не возьму!

Ему потребовалось около часа, чтобы ее успокоить. После этого Кети была особенна нежна, рыдая и смеясь на его плече. Когда они наконец заснули, ее голова покоилась на его груди. Стивен проснулся поздно и сразу услышал звуки, производимые хозяйничающей на кухне Кети.

Он раньше не подозревал о наличии такой домовитости в ее характере, и это наполнило его теплом удовлетворения. Она включила радио и напевала под музыку. Стивен взглянул на свои часы, лежащие на тумбочке возле кровати, и обнаружил, потрясенный, что уже почти одиннадцать часов утра. Тут он смутно осознал, что музыка по радио прекратилась и звучит мужской голос, рассказывая о чем-то со сдерживаемым волнением.

Приняв ванну, одевшись и выйдя на кухню, Стивен спросил:

– Что там за новости передавали по радио? Я ничего не смог разобрать.

– А, просто какие-то неприятности на Эчилле, – ответила Кети. – Тебе одно яйцо или два?

– Три, – сказал он, целуя ее в шею.

– Может, пойдем искупаемся в озере? – предложила Кети.

– Будет холодно, но мы можем вернуться и согреться.

Она покраснела. Стивен начал поворачивать ее к себе, но его прервал зазвеневший телефон.

Он не сразу нашел аппарат за грудой журналов на этажерке в гостиной. Это был Пирд.

– Ох, слава Богу, ты на месте, Стивен. Твоя подружка с тобой?

Стивен ответил после некоторого колебания:

– Да, но я не…

– Для щепетильности нет времени! Финтан Доэни вызвал меня на большое медицинское совещание. Предмет обсуждения касается и тебя.

– Доэни? САМ Доэни? Что могло…

– У меня не так много времени, Стивен. Безумец, разбирающийся в рекомбинантной ДНК, заразил новой чумой Эчилл. Там установили карантин, но никто не рассчитывает, что это так и останется. Теперь слушай внимательно. Кажется, эта чума убивает только женщин. На данный момент она стопроцентно смертельна. Так вот, мне пришло в голову, что ты и твоя подружка в коттедже, и у нас есть тот славный резервуар в сарае. Женщина в этом резервуаре с положительным давлением была бы в весьма эффективной изоляции. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Разумеется, я понимаю, но не вижу как…

– У меня нет времени на споры. Просто выполни мою просьбу.

Стивен бросил взгляд на Кети, стоявшую, глядя не него.

– Я не знаю, будет ли она… Я хочу сказать, ты просишь меня…

– Мне надо идти, Стивен. Сделай все возможное, чтобы посадить ее в этот резервуар. Если будет нужно, заберись туда вместе с ней. Подключи телефон. Я перезвоню позднее. Ты сделаешь это?

Стивен сделал глубокий вдох.

– Эта чума…

– Она уже убила многих женщин. Мы не знаем, где этот безумец мог еще распространить ее. Посади свою подружку в этот резервуар!

Пирд прервал связь.

10

Насилие, терпимое слишком долго, приводит к моральной анестезии. Оно разлагает даже религиозных лидеров. Общество разделено на жертвенных агнцев и тех, у кого в руках ножи. Кровавую действительность маскируют высокопарные ярлыки: фразы с такими словами, как «свобода» и «политическая автономия» и вроде того. Подобные слова мало значат в обществе, лишенном морали.

Отец Майкл Фланнери

Все письма О'Нейла, кроме двадцати, были сданы на почту прежде, чем агенты ФБР вошли в лос-анджелесский офис с ордером на обыск. Офис представлял собой крохотное служебное помещение в кирпичном здании на Фигуэра вблизи делового центра ЛА. Обслуживался он мисс Сильвией Тропер, костлявой женщиной, выглядевшей на все свои пятьдесят, с дико оранжевыми от хны волосами и густо нарумяненными щеками. Два молодых агента, похожих, словно близнецы, в своих аккуратных синих костюмах, резко раскрыли свои бумажники, чтобы дать ей возможность взглянуть на удостоверения. Потом, словно синхронизированные танцоры, вернули бумажники в свое карманы и потребовали рассказать им о письмах О'Нейла.

Что за переговоры были у нее с автором этих писем? Видела ли она содержимое каких-либо из этих писем? Ни единого письма? Какой адрес дал ей автор этих писем?

Они изучили ее записи и сняли копию с ее гроссбуха, оставив мисс Троттер в унынии и истерическом смятении.

Агенты, обученные и как бухгалтеры, и как юристы, были возмущены безалаберностью мисс Троттер. Она даже не сделала фотокопии чека от Генри О'Мелли, заключившего с ней это соглашение! О'Мелли, с фальшивым адресом в Топеке, штат Канзас, расплатился чеками на предъявителя банка Топеки. Еще до того, как навели справки, агенты догадались, что вытянули пустышку. В банке не нашлось никого, кто мог бы припомнить внешность этого О'Мелли. Те двадцать писем, что они забрали вместе с гроссбухом мисс Троттер, включали пять, предполагавших, что автор предвидел официальный визит следователей. Они были адресованы видным религиозным деятелям и начинались словами: «Предупреждение властям!»

В них объяснялось, что Безумец держит палец на «кнопке мертвеца», которая автоматически затопит мир другими, отличными от первой, разновидностями чумы, если «кто-нибудь покусится на меня».

Фотокопии всех писем Безумца были в числе первых данных, изученных в Денверском Инфекционном Центре группой, приобретшей известность как Команда. Первое собрание Команды состоялось через двадцать девять дней после эчиллской демонстрации. Задержка была вызвана политическими колебаниями в высших сферах. Нерешительность исчезла только после леденящего душу развития событий по всему миру.

Заболевание О'Нейла, именуемое теперь БЕЛОЙ ЧУМОЙ из-за бледности ее жертв и белых пятен, выступавших на конечностях, само собой разумеется, не было удержано в пределах Ирландии, Британии и Ливии. Первый, явно недостаточный карантин, сплошь и рядом обходился или игнорировался высшими чиновниками, богатыми, пытающимися вывезти своих любимых в безопасное место, финансовыми курьерами, преступниками, следователями и прочими. По всему миру сообщали о вспышках Белой Чумы. Очаг ее был в Бретани. В Соединенных Штатах она заразила коридор от Бостона почти до Веймута. Западные склоны Скалистых гор от точки далеко в глубь Британской Колумбии на юг, в глубь Калифорнии и до Тихого океана пришлось оградить жестким карантином. Список «горячих точек» Всемирной Организации Здравоохранения включал Сингапур, Австралию, Нью-Дели, Санта-Барбару, Сент-Луис, Хьюстон, Майами, Константинополь, Найроби, Вену… а это были только самые значительные города.

У Команды был текущий список «горячих точек» и письма О'Нейла, когда они собрались на свою первую встречу в ДИЦ. Они встретились в подземной комнате со стенами, отделанными панелями темного дерева. У них был выбор между холодным рассеянным освещением или теплым интимным светом, сфокусированным только над длинным столом, вокруг которого они собрались. Психоаналитик получил бы пищу для размышлений из того факта, что для своей первой встречи они выбрали проникающий в самые потаенные уголки рассеянный свет. Все шестеро членов Команды знали, что они здесь для того, чтобы изучить друг друга так же, как и проблему.

Отбор членов Команды стоил долгих часов испытующих вопросов в звукоизолированных комнатах, задаваемых людьми, повышающими голос только для выразительности. Шестеро были разделены по национальностям – по двое от Советского Союза, Франции и Соединенных Штатов. Позднее планировали потесниться и для других национальностей, но вмешались обстоятельства.

Уильям Бекетт из пары Соединенных Штатов, ставший номинальным председателем Команды, прибыл на первую встречу в чрезвычайном беспокойстве, вызванном опустошительной вспышкой чумы на западном побережье его страны. Был ли этот район заражен штаммами, вырвавшимися из ненадежной лаборатории? (Уже были подозрения, что Безумец оборудовал свою лабораторию в районе Сиэтла.) Прочие были слишком заняты оценкой друг друга, и он отложил свое дело на потом.

Для Рокермана, бывшего профессором Бекетта в Гарварде, не составило особого труда ввести своего лучшего ученика в Команду. Отборочный совет преисполнился благоговения перед талантами и образованностью Бекетта – консультант народного здравоохранения по бубонной чуме, шкипер мирового класса на гоночных яхтах, лицензия пилота коммерческого самолета, обучен летать и на реактивных (майор запаса ВВС), хобби – создание и решение «головоломных» шарад, консультант по военной кодовой системе «Дискремблер», пловец и всеми почитаемый игрок в гандбол.

– Как специалист в молекулярной биологии, он не уступит никому, – сказал Рокерман. – Человек Ренессанса.

Бекетт был песочноголовым потомком англо-шотландских религиозных беженцев.

Соответственно происхождению у него была розовая кожа и бледные глаза, но черты лица в будущем обещали стать еще более грубыми. В университете Бекетт был голкипером, пока не обнаружил, что постоянно раздражающие коллизии футбола могут одолеть предмет его особой гордости – ум, разрешающий большинство загадок, после схватки, куда более волнующей, чем любая из происходящих на футбольном поле.

За те минуты, что он провел с Франсуа Данзасом из французского контингента, Бекетт понял, что работать с французами будет нелегко. Данзас был высоким, стройным и смуглым уроженцем Перонна со следами кельтов, римлян, греков и викингов в своих генах. Его явно крашенные волосы были зачесаны назад двумя вороновыми крылами над лицом, зачастую выглядевшим слепым и пустым, за исключением больших карих глаз. Эти глаза пристально смотрели с постоянным скептицизмом на мир непостоянства, то вспыхивая, то скрываясь под густыми черными бровями. Когда же Данзас закрывал глаза, его лицо сразу пустело, оставался только длинный нос и узкий, почти безгубый, рот. Даже темные брови, казалось, выцветали. По британскому выражению, Данзас был словно старое седло. Закаленный долгим пользованием, потрепанный непогодой и принявший удобную форму, он теперь был очевидным вместилищем ценного опыта. Данзас был уверен в Данзасе. Он боялся опасности только когда путешествовал или употреблял иностранную пищу. Иностранцам, особенно англичанам и связанным с ними языком американцам, нельзя было доверять, так как они были в корне ненадежны, способны на отвратительные поступки и сотрудничали только под принуждением. Для Данзаса белая чума была только нынешним фактором принуждения. Несмотря на тот факт, что Данзас с презрением задирал свой длинный галльский нос перед американцами, у себя на родине он был известен как специалист по всем штучкам янки. Разве Данзас не вытерпел четыре бесконечных года в Чикаго по программе обмена исследованиями? Где же можно найти лучшее место для изучения янки, чем поросячья столица мира?

Данзас мог понять непостоянство жизни, когда это касалось его жизненного уклада, но не его лаборатории. В лаборатории Данзас всегда рассчитывал быть очевидцем девственного рождения, если уж не пришлось наблюдать сам процесс непорочного зачатия. На подобного очевидца всегда налагалась определенная ответственность. Двое свидетелей не могут предстать перед судом с разными версиями случившегося. А тридцать очевидцев обязательно породят такое же количество рассказов. Это было незыблемым правилом. На лучшее не мог рассчитывать и Римский Папа.

Во Франции шутили, что Данзас был включен в Команду для контраста со своим соотечественником Джостом Хаппом. Очки Джоста в роговой оправе, слегка увеличивающие глаза, юношеская безмятежность черт, все это в сумме, словно сговорившись, вызывало доверие у окружающих. Те, кто называл Хаппа романтиком, не могли сосредоточиться на скрытой силе мира его фантазии. Он пользовался романтикой, как Бекетт пользовался сокрытым гневом. Там, где муза Бекетта вела к яростным интеллектуальным усилиям, муза Хаппа вызывала любовь и способствовала всеобщему стремлению поделиться всем – успехами, неудачами, радостями, горем… всем. Одной из основных черт этой натуры была эльзасская стойкость, сформированная французскими и германскими предками. Частично это было наследием раннего влияния римско-католической церкви. Мефистофель был реален. Бог был реален. Белый Рыцарь был реален. Грааль оставался вечной целью.

В этой глубокой убежденности для Хаппа был образец. Без этого он был бы просто исследователем, человеком в белой одежде, а не в белых доспехах.

Бекетт решил, что с Хаппом все нормально. Слегка со странностями, но в порядке. Данзас, однако, был педантом от науки самого худшего сорта. Какая к черту может быть разница, где собирается Команда, до тех пор, пока условия приемлемы? Бекетта ужасно раздражало, что придется работать с этим педантом одному Богу известно сколько времени. Он достаточно умело скрывал свой праведный гнев, так что только Хапп что-то заподозрил.

Многие люди годами работали с Бекеттом, не сознавая, что тот подпитывается регулярными порциями злости. Он мог найти себе повод для раздражения где угодно и, зарядившись таким образом, очертя голову ринуться в стоящую перед ним проблему. Белая чума была словно подарком судьбы для него. Этот сукин-сын! Этот траханый Безумец! Какое право он имел разрушать мир, пусть и недостаточно совершенный, но все же постоянно меняющийся в соответствии со своими собственными законами?

Лишь малая часть этой злости прорывалась сквозь маску добродушия. Он редко разговаривал в резком тоне. Если уж на то пошло, Бекетт был даже более дружелюбен с Данзасом, выказывающим самую корректную и чопорно-пристойную французскую учтивость. Это был случай взаимного бешенства, что весьма забавляло Хаппа.

Другой член контингента США, как отметил Хапп, был настоящей шкатулкой с сюрпризами, особенно для двоих из Советского Союза, Сергея Александровича Лепикова и Дорены Годелинской. Они с трудом сдерживались, искоса поглядывая на коллегу Бекетта, Ариену Фосс.

При своих шести футах и шести дюймах роста и двухсот двадцати восьми фунтах веса Фосс без особого труда стала самой большой из присутствующих. Французское досье на Фосс полагало ее одной из пяти или шести лучших медицинских умов в Соединенных Штатах в области того, что ее дед, сельский врач, называл «женскими жалобами». И французы и советские подозревали ее в связях с ЦРУ. Было замечено, что она бегло говорит на пяти языках, включая французский и русский.

У Фосс были довольно мелкие, но правильные черты лица, обрамленные золотыми волосами, уложенными тугими естественными завитками. Несмотря на свою величину, она была прекрасно сложена.

В этот момент Лепиков и Данзас вели словесную войну за лидерство, воспользовавшись поводом для предъявления верительных грамот. Они вели себя, словно картежники, раскрывающие свои карты и осознающие, что противник приберег сильных козырей.

Лепиков, невысокий и коренастый, с густыми седыми волосами на плоском лице со слегка монголоидными глазами, на фоне аристократа Данзаса выглядел крестьянином. Факт, отмеченный каждым и сочтенный личным преимуществом.

Дорена Годелинская, второй представитель Советов, проявляла усиливающиеся признаки возбуждения в мужском окружении. Хрупкая седеющая женщина, постоянно прихрамывающая, она была награждена проклятьем, как она зачастую жаловалась близким друзьям, аристократического лица, «барьером для продвижения в советской иерархии, где более предпочтительны тяжелые крестьянские черты».

Внезапно Дорена прервала мужчин непристойным русским ругательством, добавив на английском:

– Мы здесь не для того, чтобы играть в детские игры!

Фосс хихикнула и перевела ругательство:

– Она просто назвала Сергея деревенским жеребцом-производителем. Что у нас тут – плохие парни и хорошие парни?

Лепиков сердито посмотрел на Фосс, потом выдавил из себя улыбку. Он прошел обязательный курс в советском посольстве в Вашингтоне, округ Колумбия, и понял намек Фосс.

– Хороший парень – это я, – заявил он. – Разве я не ведущий специалист-эпидемиолог в своей стране?

Фосс усмехнулась ему. В досье, собранном в Соединенных Штатах, говорилось, что Лепиков ненормально озабочен работой своей печени, что было парадоксально, учитывая количество водки, которое он, как известно, поглощал. Однако за этими алкогольными поблажками всегда следовали приступы отвращения к себе. Во время этих, приближающихся к патологическим мук он пользовал себя не только специальными препаратами, но и патентованными средствами и массированными дозами витаминов, тщательно упрятанными в бутылочки, маркированные более обычным содержимым.

Годелинская, заслышав хвастливые слова, пробормотала:

– Крестьянин!

Она произнесла это на английском, чем и привлекла внимание других.

Бекетт прочистил горло и подтянулся поближе к столу. Годелинская, гласило досье, была в Советском Союзе прославленным взломщиком кодов, равно как и медицинским исследователем в космической программе своей страны. Она считалась диагностом высокого класса, а методики ее лаборатории оценивались как «великолепные».

– Мы все представлены, – сказал Бекетт. – Мы все прочитали секретные служебные досье друг на друга. Вероятно, они содержат точную информацию. Кто знает? Я предполагаю, что в последующие дни мы узнаем друг о друге много нового.

– Хотел бы я посмотреть, какие материалы имеются в вашем досье на меня, – проворчал Лепиков.

– К сожалению, мне не позволили его сохранить, – ответил Бекетт.

Годелинская кивнула. Бекетт принял совершенно правильную линию поведения с Сергеем.

Шпионы были повсюду. Примите это к сведению и двигайтесь дальше. Значит, у Бекетта есть интуиция. Годелинская знала, что в этом была ее собственная сила. Она знала, что советские коллеги считали ее непредсказуемой, но этого не понимала. Для нее самой причины решений всегда были предельно ясными. Это были промежуточные шаги, не поддающиеся пониманию «грязных мозгов» вокруг, потому что их мозги не могли работать прыжками, плетясь вместо этого, словно престарелые рабочие клячи.

Лепиков перевел свой взор на огромные, хорошей формы, груди Фосс. Что за тело! Он питал тайное пристрастие к крупным женщинам и прикидывал, а что, если… возможно…

– Я бы оценила, если бы вы прекратили пялиться на мою грудь, – кротко произнесла Фосс.

Лепиков резко обратил свое внимание на добродушную улыбку Хаппа.

Однако Фосс еще не покончила с ним. Она тряхнула своими вьющимися локонами.

– Я сознаю, доктор Лепиков, что я самый большой пупсик во всем мироздании.

Лепиков вовсе отказался смотреть на нее.

Она сказала, не запуганная столь вопиющим невниманием:

– Не стоит позволять этому факту внушать вам какие-нибудь идеи, пожалуйста. Мой муж еще больше, чем я. Но это неважно, потому что я могу в любой момент его вывести.

Лепиков не понял идиому.

– Вывести его?

Фосс перешла на разговорный русский, отругав его за недостаточное понимание английского. Лепиков может знать про хороших и плохих парней, но этого мало. Потом она оказала ему любезность, красочно расписав, что сделает с его половыми органами, если он еще хоть раз посмотрит на нее в грубой манере.

Это вызвало взрыв смеха у. Годелинской.

Лепиков по-русски предостерег:

– Ведите себя соответственно вашему положению!

Годелинская покачала головой в беспомощном веселье, потом по-русски обратилась к Фосс:

– Это новая порода в Советском Союзе. Их вывели ради тупой и непоколебимой преданности власти и сексуальных достоинств.

– Тут кое-кто не знает русского, а работа не ждет, – вмешался Бекетт.

Все еще по-русски Годелинская добавила:

– Он прав. Вы двое, ведите себя прилично. Вы, Сергей! Я думаю, вам бы не хотелось, чтобы здесь обсуждали кое-какие факты из вашей биографии. Будьте осторожней. А вы, миссис Фосс! Такой красивой женщине и знать подобные выражения!

Фосс усмехнулась и пожала плечами.

Лепиков попытался сделать вид, что все это его забавляет.

– Это была всего лишь шутка.

Бекетт начал вытаскивать бумаги из своего портфеля, раскладывая их перед собой на столе. Все еще кипя от возмущения, Лепиков сообразил, что его здесь передвинули на вторую позицию. Он задумался, а не проделали ли это Фосс и Годелинская умышленно? Или, возможно, к этому приложил руку Данзас? А Хапп, он выглядел таким самодовольным!

Советское досье на Хаппа гласило, что тот не претендует на лидерство. Правда ли это? Хапп учился в университете Лос-Анджелеса, где его часто принимали за латиноамериканца. Он даже состоял в Латинском политическом клубе. Хапп был тонким, как жердь – тип, вызывавший у Лепикова инстинктивное отвращение. Эта смуглая кожа, эти мягкие карие глаза. Коровьи глаза!

«Он социалист, но поведение его аморально», – говорилось в советском досье.

Отчет гласил, что Хапп был практически неотразим для юных белокурых сокурсниц по ЛА, преисполненных фанатического побуждения трахаться во имя мира. Лепиков посмотрел на стареющую Годелинскую, потом на монументальную Фосс. Что за всем этим скрывалось? Бекетт взглянул на страницу перед собой и в этот момент завладел лидерством в Команде.

– Мне приказано сообщить вам, – сказал он, – что мы не основная исследовательская Команда.

– Но нам рассказывали… – нерешительно вмешалась Годелинская.

– Это почему? – яростно вопросила Фосс.

– По всему миру над этой проблемой работают сейчас пятьдесят восемь команд, – продолжил Бекетт. – Мы связаны телефаксом и закрытой сетью телесвязи через спутник. Ко второй половине завтрашнего дня у нас будет команда церковников и связистов из двадцати человек, плюс по меньшей мере тридцать лаборантов. Однако для связи будут два центральных терминала – один в Восточном Берлине, для всей Европы, другой в Вашингтоне, округ Колумбия.

– Политики! – рявкнула Фосс.

Бекетт проигнорировал эту вспышку.

– Вашей первой задачей будет взяться за психофизический профиль для нашего Безумца. Существуют убедительные доказательства того, что это Джон Рой О'Нейл.

– Какие доказательства? – вмешалась Годелинская.

Хапп поднял руку.

– Все подходит – имена его детей и жены, специфическая компетенция в молекулярной биологии.

– Мы не засекли его лабораторию, – сказал Бекетт, – но становится все более очевидным, что она располагалась вблизи Сиэтла.

– Не в Канзасе? – спросил Данзас.

– Таков был первоначальный доклад. Но он сейчас опровергнут.

– У вас есть новые биографические данные? – спросил Хапп.

Бекетт раздал остальным листы копий из стопки, лежащей перед ним.

– Заметьте, что его родители погибли в автомобильной катастрофе в тот год, когда он закончил среднюю школу. Его вырастили родители матери. Дед умер, пока О'Нейл учился в колледже. Бабушка дожила до того момента, когда он стал первым в выпуске. Она оставила ему небольшое наследство и семейный бизнес Мак-Карти.

– Сколько смертей, – пробормотал Лепиков, глядя на лежащую перед ним страницу.

– Невезучий клан, – согласился Бекетт. – Взять хотя бы тетку в аризонском приюте. Она до сих пор разговаривает со своим давно умершим мужем.

– Нас просят определить, насколько далеко мы можем зайти в противодействии этому Безумцу, не обратив его гнева на весь остальной мир.

Замечание было встречено молчанием.

– Вы знакомы с его угрозами, – прервал паузу Бекетт.

– «Кнопка мертвеца», – сказал Лепиков, – прибор или устройство, которое выпустит новую чуму на каждого, если Безумец будет схвачен или убит.

– Значит, руки у нас связаны? – спросила Годелинская.

– Разумеется, О'Нейл должен понимать, что мы не можем вовсе игнорировать того, что он натворил, – вмешался Хапп.

– Определенная степень свободы у нас есть, – ответил Бекетт. – Эта база – секретная и прекрасно оборудованная.

– Но он предупреждает, чтобы мы не делали именно того, чем мы здесь сейчас занимаемся, – сказал Лепиков. – Мы испытаем на себе его гнев, если не подчинимся.

– Вот поэтому мы и остаемся спрятанными здесь, – вкрадчивым тоном произнес Данзас.

– Мои коллеги в Советском Союзе уверены, что этот… этот ДИЦ был выбран из-за того, что он не в Европе, где наиболее вероятно распространение чумы.

Данзас развел своими большими руками и обратился к Бекетту:

– Я прибыл сюда в уверенности, что это идеальное место для тайной и скоординированной атаки на чуму. Мне сказали, что это будет центральный координационный пункт.

– Планы изменились, – сказал Бекетт. – Ничего не могу с этим поделать.

– Чертовы бюрократы! – воскликнула Фосс.

Выражение лица Бекетта оставалось вежливым и дружелюбным.

– ДИЦ очень просто может стать центром объединенных усилий медиков всего мира.

– Но сначала мы должны себя проявить, а? – усмехнулся Хапп.

– В первую очередь мы должны понять, что наш враг – человек, а не чума.

– Где было принято такое решение? – спросила Годелинская.

– На высшем уровне. Как мне сказали, большинство групп работают как в этом направлении, так и в изучении путей заражения чумой, придуманных О'Нейлом. Это имеет высший приоритет. Сможем ли мы его остановить? Если да, то получим возможность атаковать Безумца по всему фронту.

– Начнем ли мы завтра работать, шеф? – требовательно спросил Данзас. – Когда прибывают лаборанты?

– Вполне возможно.

– Вполне! – фыркнула Фосс.

– Я не получал подобных приказов, – заявил Лепиков.

– В вашей комнате есть телефон. Вы можете им воспользоваться.

– И который можно прослушать? – возопил Лепиков.

– И вашей, и нашей секретной полицией, – невозмутимо сказал Бекетт. – Кого это должно беспокоить? Звоните своему боссу и получайте свой паршивый приказ.

– Секретность – это наша единственная надежда, – заметила Годелинская.

– Если он сумасшедший, то мы не сможем предугадать его поступки.

– А кто сомневается в том, что он ненормальный? – воскликнула Фосс. – До этого состояния его довели психи всего мира! Включая политиков!

11

Разумеется, должно быть куда опаснее жить в неведении, чем жить, обладая знанием.

Филипп Хендлер

Без малейшего тщеславия, Джон считал свою лабораторию в подвале дома Баллардов чудом изобретательности. Центрифуга, сооруженная из приспособления для балансировки шин, обошлась ему меньше чем в тысячу долларов. Морозильная камера была банальным оборудованием для домашнего бара, перевернутым вверх ногами с добавленным калиброванным термостатом. Он был отрегулирован с точностью до одного градуса по стоградусной шкале. Из снаряжения для подводного плавания Джон смастерил перистальтический насос. Депиллятор был сделан из подержанного катерного сонара. Двухфазный электронный микроскоп с разрешением тридцать ангстрем, модели Ай-си-ай, стоил ему самых больших затрат времени и значительной суммы денег. Его украли уголовники Сан-Франциско и предоставили Джону, умеренно оценив свои труды в двадцать пять тысяч долларов.

И так обстояли дела со всей лабораторией. Комнаты для исследований при отрицательном давлении Джон обшил фанерой и пластиковой пленкой. Шлюз запирался двумя люками от мини-подлодки, что вынуждало его входить и выходить из этих комнат ползком. Это было самое большое неудобство.

Пока лаборатория не была завершена, Джон работал со своим компьютером, строя полноцветные графики моделей молекул, на которых ему следовало сосредоточить свое внимание. В параллельные схемы компьютерной памяти он закладывал все, что мог разыскать по механизмам воздействия наркотиков. Особое внимание Джон обратил на известные данные по ферментам и специфическим рецепторам ДНК.

Он с удовлетворением обнаружил, что многие из наиболее важных сведений, потребных для его молекулярных карт, были доступны в «законсервированной форме» – на компьютерных дисках, которые можно было купить или украсть. Ко времени завершения лаборатории его компьютер уже был загружен основными строительными блоками проекта.

В кресле перед дисплеем Джон наблюдал, как двойные завитки основной спирали изгибаются и закручиваются согласно командам. В этом было гипнотическое очарование. Красные, зеленые, лиловые, желтые линии жили своей собственной жизнью. Его сознание и дисплей образовывали что-то вроде объединенного пространства, где трудно было различить, что происходит в его мозгу, а что на экране. Временами казалось, что руки на панели управления создают образы в его мозгу, а временами, что образ, родившийся в его голове, чудесным образом возникает на экране. Были моменты, когда Джон думал, что действительно говорит на языке генетического кода, РАЗГОВАРИВАЯ с отдельными участками молекул ДНК.

На протяжении этого периода истинное течение времени ускользало от его сознания. Однажды Джон выполз из люка шлюза, пошатываясь, поднялся на ноги и обнаружил, что снаружи уже совсем рассвело. Расследование показало, что он непрерывно работал в течение тридцати семи часов, подкрепляясь лишь глотком, воды от случая к случаю. Джон был зверски голоден, а его трясущиеся руки не в состоянии были справиться с твердой пищей, пока он не выпил почти целую кварту молока.

Однако необходимые ему структуры медленно проявлялись и на экране, и на получаемых под присмотром компьютера продуктах его лаборатории. Джон знал, что подбор соответствующего молекулярного ключа к биологическому замку – лишь вопрос времени. Ответы были здесь, в лаборатории и его голове. Ему просто надо было претворить их в реальность. Генетическая информация по каждой биологической функции была закодирована последовательностью нуклеотидов в ДНК. Это была проблема расшифровки кода.

Без компьютера ему бы это не удалось. На каждый момент тот мог обрабатывать от четырех до двадцати тысяч генов. Закартированное их расположение и ДНК-коды могли отобразиться в миллионах комбинаций. Впрочем, столько не было нужно – только ключевые, закодированные в особых последовательностях нуклеотидов.

Депиляцией, ферментативным разделением и температурно-контролируемым синтезом с применением коллиматоров и центрифуг Джон выискивал те обрывки, наличие которых подсказали ему умственно-компьютерные образы.

Вскоре он формировал рибосомные и информационные РНК по своим собственным ДНК-шаблонам, отбирая и отбрасывая, разыскивая управляющие участки геномов. Они и регулярные белки были его первыми целями.

Где-то через два месяца со времени начала проекта Джон понял, что ему понадобится специальный источник природной ДНК для полимеризационного цикла. ДНК должна быть биологически активной и содержать необходимые шаблоны. К тому же материал ДНК переносится в парах, где каждый компонент есть зеркальное отражение соответствующего номера.

У Джона уже болела голова от обдумывания этой проблемы, но другого пути не было. Хотя он грозил разоблачением. Это было опасно… но Джон не видел альтернативы. Некоторое время, проведенное с набором для подделки документов, дало ему сносное удостоверение на имя Джона Висенти, доктора медицины, служба Народного Здравоохранения. Ранее, заготавливая оборудование для своего проекта, Джон приобрел небольшой ручной печатный станок. Теперь тот произвел ему кое-какие вполне отвечающие требованиям бланки. На них Джон отпечатал рекомендательные письма, нацарапав под ними небрежные подписи чиновников. Он купил темный парик, выкрасил кожу в оливковый цвет и начал просматривать газеты, чтобы узнать сроки школьных прививок. Оно появилось на неделе, объявление о программе прививок в Неполной Средней Школе Западного Сиэтла в следующий понедельник. Облачившись в белую куртку, со стетоскопом, торчащим из бокового кармана, и именной биркой на лацкане, удостоверяющей его как Джона Висенти, он пораньше объявился в школе. Было холодное зимнее утро. Коридоры были забиты студентами, упакованными в теплые куртки. Джон двигался сквозь кричащую, тараторящую сутолоку, вызывая не более, чем случайные замечания. В левой руке он нес заботливо снаряженную деревянную коробку с инструментами, в которой расположились штативы с предметными и покровными стеклами и аккуратно подобранный комплект приспособлений для взятия крови. В правой руке у него был портфель с документами.

Джон решительно поспешил в кабинет школьной медсестры, отметив ее имя на двери: «Дженетт Бланк».

– Привет, – сказал он, сама невинность. – Я доктор Висенти. Где мне пристроиться?

– Пристроиться? – Сестра Бланк была стройной молодой блондинкой с выражением перманентной спешки на лице. Она стояла позади длинного стола с разложенными на нем четкими рядами инструментов для прививок. На дальнем конце стола громоздились две кипы анкет. На стене висел календарь и две совершенно пристойные анатомические таблицы, одна подписанная «мужчина», другая – «женщина».

– Для взятия крови, – сказал Джон. Он поставил свою деревянную коробку и портфель на стол и предъявил ей свое удостоверение и рекомендации. Сестра Бланк просто взглянула на них.

Выражение спешки на ее лице стало еще сильнее.

– Взятие крови, – пробормотала она.

– Нам предложили взять образцы крови прямо во время вашей программы прививок, чтобы свести к минимуму нарушение школьного распорядка, – объяснил Джон.

– Мне предложили на сегодня в помощь двух лаборантов из клиники, – поморщилась сестра. – Один из них только что позвонил и сказал, что болен, второй срочно понадобился в «Добрых Самаритянах». Теперь еще вы взялись на мою голову. Только этого мне и недоставало! Зачем вам эти образцы?

– Мы проводим генетическую перепись в масштабе всей страны, чтобы посмотреть, нельзя ли установить корреляцию с некоторыми определенными заболеваниями и иммунитетами. Мне предложено воспользоваться вашими идентификационными номерами, а не именами. Все, что мне нужно знать, так это только у мужчины или женщины взяты образцы.

– Доктор Висенти, меня никто ни о чем не предупреждал. – Ее голос звучал устало. Сестра кивнула в сторону стола. – Мне предложили обработать сегодня двести шестнадцать студентов и еще большее количество завтра.

Джон скрипнул зубами.

– Проклятье! Это у них уже второй прокол за неделю! Кое-кого в этой конторе следовало бы повесить!

Сестра Бланк сочувственно покачала головой.

– Ну, что ж, чем я могу вам помочь? Нельзя ли поручить всю работу с бумагами студенту? – предложил Джон.

– Я уже попросила одного, – ответила сестра. Затем посмотрела на стол перед собой. – Не могли бы вы расположиться здесь рядом со мной? Что за образцы вы будете брать?

Джон открыл свою коробку, продемонстрировав стоящие ровными рядами предметные стекла, тампоны, банки со спиртом, ланцеты – все очень аккуратное.

– А, – протянула сестра. – Ну это у нас много времени не займет. Думаю, что мы сможем договориться, как это побыстрее устроить.

Когда «доктор Висенти» вернулся в дом Баллардов в этот вечер, у него было двести восемь образцов крови, каждый с ловко включенным фрагментом клеток кожи.

«Там будут специфические различия, – думал он, удаляя свою маскировку в ванной комнате, по-прежнему благоухающей застарелым табачным дымом. – Генетическая информация для каждой биологической функции – включая тот факт, мужчина это или женщина. Здесь есть матрица, куда я могу заключить вирулентного разрушителя».

Положительный эффект взаимоформирования двойных спиральных цепочек, где каждая сторона способна воспроизводить противоположную, – вот ключ к успеху. Можно попробовать также и пептидные связи.

Джон забрал образцы в свою лабораторию. Он уверил себя, что в них заключены ответы. Они были в структуре ДНК. Должны быть. Когда вирус инфицирует бактерию, то именно вирусная ДНК, а не белок, проникает в клетку. Здесь был носитель информации, который разнесет месть О'Нейла по всему миру.

Методика проверки результатов была уже разработана. Она выглядела в высшей степени элегантной. Ему потребуются короткоживущие вирусоподобные бактериальные формы, способные произвести определенный эффект в нужной популяции. Эффекты должны быть распознаваемы и видимы. Не смертельными, но достаточно серьезными, чтобы вызвать комментарии. Проверочная бацилла должна быть короткоживущей. И ни в коем случае не распространяться самостоятельно.

Эти требования, способные обескуражить крупный исследовательский центр, не вызвали никакой задержки в его работе. Джон чувствовал свою непобедимость. Это был только маленький шаг в развитии его проекта. Когда он подберет ключ к этому замку и удостоверится в его истинности, тогда начнется формирование более вирулентной формы.

И ТОГДА послание будет отправлено!

12

Это не мой стол. ЭТО НАСТОЯЩАЯ, ВСЕ В СЕБЯ ВКЛЮЧАЮЩАЯ ЗАПАДНАЯ МАНТРА. И ПОХОЖЕ, ЧТО ОНА ЗАПОЛУЧИЛА НАС.

Финтан Крейг Доэни

Вновь собравшись после ленча в тот первый день, Команда уже имела точно выраженную структуру – Бекетт за старшего, кипящий от возмущения Лепиков, Годелинская, интуитивно плетущая лабиринт своих вопросов, Данзас, берегущий силы и настороженный, Хапп, мечущийся, как терьер, вокруг каждой новой идеи, Фосс, восседающая, словно надменная богиня.

Хаппа позабавило то, собравшись вновь, они выбрали для комнаты более интимное освещение. Оно сфокусировалось только на длинном столе, оставляя остальное пространство комнаты в укромной тени.

Команда свободно столпилась у одного конца стола, разложив вокруг свои заметки и портфели.

Перепалка между Данзасом и Лепиковым стала более утонченной – поднятая бровь, вежливое покашливание в определенный момент. Данзас взял за правило рыться в своих бумагах, когда говорил Лепиков. Лепиковская злость к Фосс превратилась в детские обиженные взгляды, избегавшие ее обширных грудей. Годелинская явно приняла продиктованное «женской солидарностью» решение взять сторону Фосс, что уязвляло гордость Сергея, но он вернулся на собрание, сказав, что получил приказ подчиняться руководству Бекетта.

Приготовившись рассказать об этом со всеми подробностями, Лепиков откинулся назад в своем кресле справа от Бекетта и пристально посмотрел через стол на Данзаса, с громким шорохом перелистывающего свои заметки. Быстрый взгляд на Годелинскую показал, что та смотрит на сидящую в стороне Фосс, отделенную от Хаппа пустым креслом. Однако прежде чем Сергей смог заговорить, Годелинская спросила Бекетта:

– Зачем запирать конюшню, если лошадь уже увели? – Она протянула руку и постучала по листу желтой бумаги, который лежал перед Бекеттом.

Хапп был очень возбужден этим вопросом.

– Да, – сказал он.

– Зачем теперь вводить жесткий карантин?

– Мы должны делать то, что говорит Безумец, – вмешался Лепиков.

– Действительно, это неразбериха, – кивнул Бекетт.

– Безумец упрочняет свое положение! – воскликнул Данзас.

– Перед тем, как сюда прийти, я немного посовещался с нашими людьми из Службы Безопасности, – сказал Бекетт. – Мы уже ничего не можем сделать с Северной Африкой от Атлантики до Суэца. Южная Африка под вопросом. Они сказали, что есть сообщение, будто курьер мафии заразил Йоханнесбург. Во Франции есть земли, вызывающие беспокойство. Южнее Рима вспышка эпидемии.

– А как насчет Англии и Ирландии? – спросил Данзас.

Бекетт покачал головой.

– Англия все еще пытается создать районы безопасности для своих женщин. Ирландия, очевидно, от этого отказалась. Сейчас там идет сражение между армией и ИРА. Белфаст… они пытались установить перемирие, но его уже прозвали «кровавой амнистией». Я просто не понимаю этих ирландцев.

– Расскажите им про Швейцарию, – предложила Фосс.

– Швейцарцы отрезали себя от мира, взорвали мосты и тоннели, закрыли свои аэропорты. Они установили военный кордон вокруг страны и, по сообщениям, убивают и сжигают из огнеметов всякого, кто попытается пройти.

– Столько убийств, – пробормотала Годелинская.

– Я слышал насчет Бретани, – сказал Лепиков. – Это и есть те неприятности, о которых вы упомянули в связи с Францией?

– Даже более того, – вмешался Данзас. – Отдельные префектуры изолировали себя на манер Швейцарии. Войска не подчиняются центральному командованию и удерживают… уффф…

– Полный распад, – прокомментировал Хапп.

– Вашингтон, округ Колумбия, сделал то же самое, его примеру последовал Нью-Йорк, – продолжил Бекетт. – Это жестоко, но, кажется, эффективно. – Он посмотрел на Лепикова. – А что произошло в Советском Союзе?

– Нас не информируют, – ответил Сергей. – Они просят, чтобы мы ускорили поиски Безумца.

– А что мы будем делать, когда его найдем? – спросила Годелинская.

– Я уверен, Сергей имеет в виду установление личности Безумца, – вмешался Хапп, стараясь придать своим словам новый тон близкого знакомства.

– Мы должны узнать его, как самих себя, – заявил Лепиков.

– Надеюсь, что даже получше, – добавила Фосс. Ее грудь заколыхалась, словно она захихикала.

Лепиков, забывшись, зачарованно уставился на ее груди. «Великолепная великанша!»

– Сергей Александрович, – обратилась по-русски Фосс, – вы пробуждаете во мне материнские инстинкты.

Годелинская чихнула, чтобы скрыть смех.

Бекетт, ощутивший возвращение враждебности между Фосс и Лепиковым, сказал:

– Сбавь обороты, Ари. У нас есть работа. Я хочу, чтоб мы изучили упоминания о террористах в письмах Безумца. Если это О'Нейл, то там должны быть наиболее резкие высказывания.

– Мы с коллегой выделили эти упоминания, – заявил Хапп. – Билл прав. Эти пассажи примечательны.

– Давай заслушаем их, Джо, – сказал Бекетт.

Хапп улыбнулся. Это был именно тот тон, который был ему нужен. Билл и Джо. За ними последуют Ари, Сергей и Дорена. Он взглянул на Годелинскую. «Возможно Дори?» Нет, Годелинская не была Дори, кроме, разве что, в постели. – Данзас вытянул из груды бумаг синюю папку.

– Вот самое существенное.

Лепиков поднял бровь при виде толщины папки и пробормотал:

– Самое существенное?

Данзас его проигнорировал.

– Мы берем оригинальные слова из контекста в целях нашего анализа.

Он прочистил горло, водрузил очки на нос и, наклонившись вперед, стал читать ясным голосом со следами британского акцента, выдававшего страну, где он изучал английский.

– «Их трусость скрывается ложью и вероломством», – Данзас поднял голову. – Это из второго письма. Для сопоставления пассаж из его третьего письма, где он говорит, – Данзас снова перенес свое внимание на страницу.

– «Они соблазняют людей верой в насилие, а потом предоставляют их всем репрессиям, которые могут повлечь за собой подобные слепые и совершенные наобум поступки».

– Акцент делается на трусости, – сказал Хапп. – Интересно. Думает ли Безумец, что его собственная месть труслива? Может, он просто вероломно нам лжет? А не рассматривает ли он даже себя самого как террориста?

– Я припоминаю ряд мест, где он упоминает о трусости, – добавила Фосс.

– Не может ли быть так, что с нами разговаривает его совесть?

– Вот еще одна цитата, – продолжил Данзас. – «Они совершают только такие преступления, которые не требуют истинной храбрости. Террористы подобны пилотам бомбардировщиков, которым не приходилось непосредственно смотреть в лица людей, своих жертв, расплачивающихся в муках. Террористы сродни помещикам, взимающим чрезмерно высокую ренту, которые…»

– Это еще что? – прервала его Годелинская. – Что такое помещики, взимающие чрезмерно высокую ренту?

– Интересный кусочек ирландской истории, – пояснил Хапп. – Это из времен английского господства. Самые плодородные земли были переданы английским помещикам, назначенным надзирать за выжиманием как можно большей арендной платы из крестьян. Взимание чрезмерно высокой ренты.

– Понятно, – кивнула Годелинская. – Простите, что перебила.

– А этот Безумец хорошо знает ирландскую историю, – хмыкнул Бекетт.

Данзас снова склонился над страницами.

«…помещикам, которые не хотели даже посмотреть в глаза голодающим крестьянам».

– Он демонстрирует безоговорочное сочувствие жертвам насилия, – заявила Фосс. – Мы можем использовать эту его слабость в своих интересах.

– Точно! – согласился Хапп.

Данзас добавил:

– Там в одном месте Безумец еще характеризует террористов, как обладающих «вероломством Пилата».

– Это не там, где он называет террористов «адреналиновыми наркоманами»?

– спросил Бекетт.

– Вы правильно помните, – согласился Данзас. – Это его слова: «Они творят агонию, а потом умывают свои руки фальшивым патриотизмом. Истинным их стремлением является личная власть и вечный балдеж от адреналина в крови. Они адреналиновые наркоманы».

– А ОН ощущает этот балдеж?

– Диатриба, обличительная речь, – заявила Фосс. – Это ярость О'Нейла против убийц его семьи.

– Узаконенное использование насилия, – пробормотала Годелинская.

Лепиков бросил на нее пораженный взгляд.

– Что?

– Я цитирую товарища Ленина, – гордо заявила Годелинская. – Он одобрял «узаконенное использование насилия».

– Мы здесь не для того, чтобы разводить дебаты по идеологии, – отрезал Лепиков.

– Именно для этого, – вмешался Хапп. – Идеология Безумца будет занимать каждую секунду нашего бодрствования.

– Вы полагаете, что Ленин был сумасшедшим? – окрысился Лепиков.

– Это не предмет обсуждения, – сказал Хапп. – Но понимание одного безумца помогает понять всех остальных. В этой лаборатории нет священных коров.

– Я не буду следовать за капиталистической селедкой, – прорычал Лепиков.

– В оригинале это выражение, Сергей, звучало как «красная селедка», – усмехнулся Хапп.

– Цвет рыбы не делает ее менее рыбной, – заявил Лепиков. – Надеюсь, вы правильно поняли мою мысль. – В тоне Лепикова не было и следа фамильярности.

Хапп предпочел наслаждаться остротой, рассмеявшись, потом сказал:

– Вы правы, Сергей. Абсолютно правы.

– Вопрос в том, что этот Безумец думает о себе; – пробормотал Бекетт.

Фосс согласилась:

– Действует ли он честно и мужественно? Кажется, он помешан на этих понятиях.

– Там есть стоящий внимания пассаж, – сказал Данзас. Он пролистал бумаги, кивнул, найдя что-то, потом зачитал: – «Террористы всегда нападают на честь, достоинство и самоуважение. Их собственная честь должна умереть первой. Вам следует знать, что „Провос“ из ИРА отбросили в сторону честь ирландца. По старому закону вы могли убить своего врага только в открытом сражении. Вы должны были драться с ним равным оружием. Такой мужчина заслуживал всеобщего уважения. Воин был благороден и справедлив. Какое благородство и справедливость были в бомбе, убившей невинных на Графтон-стрит?»

– Графтон-стрит – это там, где погибли жена и дети О'Нейла, – вздохнула Годелинская. – Это либо О'Нейл, либо очень умная маска.

– Возможно, – согласился Данзас. Он снова склонился над своими заметками и зачитал: – «Эти убийцы из временной ИРА напоминают мне лакеев-лизоблюдов, лизавших задницу Дублинскому замку в худшие времена деградации Ирландии. Методы их не различаются. Англия правила пытками и смертоносным насилием. Псевдопатриотичные трусы из „Провос“ хорошо выучили этот урок. Выучив его, они отказались изучать что-либо еще. Поэтому я преподам им урок, какого никогда никто не забудет!»

– Эти из временной ИРА или «Провос». Это они взорвали бомбу на Графтон-стрит? – спросила Фосс.

– Наш Безумец их выделяет, но не делает большого различия между террористами, – ответил Хапп. – Обратите внимание, что он считает в равной степени виновными Великобританию и Ливию и предупреждает Советский Союз, приписывая ему сотрудничество с Ливией.

– Ложь! – заявил Лепиков.

– Франсуа, – промурлыкала Фосс, наклонившись вперед, чтобы посмотреть прямо на Данзаса. А сама подумала: «Он называет меня по имени. А как он воспримет подобную фамильярность по отношению к самому себе?»

Данзас не выглядел оскорбленным.

– Да?

– Видите ли вы в этом нечто большее, чем просто шизоидную диатрибу?

– Это слова оскорбления, вырвавшиеся из агонизирующего существа. Уверен, это О'Нейл. Перед нами вопрос – как он видит себя? – вмешался Хапп.

– Здесь есть его собственные слова, – сказал Данзас, возвращаясь к своим заметкам. – «Каждый тиран в истории отмечен равнодушием к страданию. Это четкое определение тирании. Так вот, я тиран. Вы должны иметь дело со мной. Вы должны ответить мне. И мне безразличны ваши страдания. По причине этого безразличия я прошу вас учитывать последствия ваших собственных насильственных действий и насильственного бездействия».

– Но действительно ли он безразличен? – спросил Бекетт.

– Думаю, что да, – ответил Хапп. – В противном случае он просто не смог бы этого сделать. Видите систему? Настоящее надругательство, происходящее из агонизирующей чувствительности, а потом безразличие.

– Но он называет себя Безумцем, – пробормотала Годелинская.

– Точно подметили, Дорена. Это его защита. Он говорит: «Я безумен». Это лежит в двойственном ощущении гнева и сумасшествия; Оправдание и объяснение.

– Билл, – спросила Годелинская. – Какие еще агентства выслеживают этого О'Нейла?

Бекетт покачал головой. Вопрос встревожил его. Для ошибок не было места. Вопрос Годелинской ударил по больному месту.

– Я не знаю.

– Но вы сказали, что другие разыскивают его, – настаивала она.

– Да. Рассчитываю на это.

– Надеюсь, что они работают с предельной деликатностью.

– Вы начинаете видеть его моими глазами, – сказал Хапп.

– И как же вы его видите? – спросила Фосс.

Хапп откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Это придало ему детский облик, испорченный только очками с толстыми стеклами.

– О'Нейл. Потомок ирландцев. Получил в Штатах хорошее образование. Наверное, нужно уточнить – великолепное образование. Хорошее знание ирландской истории. Вероятно, приобретенное в семье. Он завершил огромный проект по молекулярной биологии, а обстоятельства ему, несомненно, не благоприятствовали. Небольшая лаборатория, можете быть уверены.

– Почему мы можем быть в этом уверены? – спросила Фосс.

– Если это О'Нейл, – сказал Бекетт, – то, по оценкам ФБР, он скрылся, имея около полумиллиона долларов.

Лепиков даже подпрыгнул.

– Так много? Как может обычный гражданин приобрести такое богатство?

– Не обычный гражданин, – уточнил Бекетт.

– Это точно, – отстраненно сказал Данзас. – Доктор Хапп и я сошлись в оценке экстраординарности ситуации этого Безумца.

При упоминании своей фамилии Хапп открыл глаза, но к формальности Данзаса отнесся равнодушно. Он заявил:

– Франсуа сформулировал это в двух словах. Наш Безумец – это незаурядное человеческое существо, претерпевшее великие муки, потерявшее душу. С тех пор он фанатично пытается заставить других разделить с собой эту муку. Согласитесь, он добился успеха. Ни одна женщина не выжила на острове Эчилл и… вы все видели доклады из Ирландии и Великобритании. Последние донесения из Северной Африки… – Хапп смолк.

Бекетт подвел итог.

– С некоторыми оговорками все согласились, что О'Нейл и Безумец – это одно и то же лицо. Он шизоид особенного толка.

– Не расщепленный в общепринятом смысле, – вставил Хапп. – Расколотый, но осознающий раскол. Осознающий. Вот так.

– Никто не ответил на мой вопрос об этом человеке, – вмешался Лепиков.

– Что значит незауряден? Кто это может принести ему пятьсот тысяч долларов?

– Он унаследовал часть с семейным бизнесом, – пояснил Бекетт. – У него была хорошая работа, он сделал удачные вложения.

– Не считая наследства его жены, – добавила Фосс.

Лепиков хрюкнул, потом сказал:

– Он был капиталистом, теперь я это понимаю. Видите, к чему это привело. Если мы сделаем хотя бы одно неверное движение, то он обрушит на наши головы новые болезни, а может, и похуже.

– Сергей прав, – вздохнул Хапп. – Учитывая способности О'Нейла, можно предсказать, что он в состоянии вывести новый вирус, убивающий, скажем, только людей азиатского происхождения. – Хапп посмотрел на слегка раскосые глаза Лепикова.

– Он должен быть остановлен! – воскликнул Лепиков.

– Теперь ясно, почему понять его было нашей первоочередной задачей, – заметила Фосс. – Мы не можем позволить себе ни единой ошибки. Он слишком опасный противник.

– Дорогая леди, – произнес Лепиков, глядя на Фосс. – Сознание этого Безумца может оказаться слишком изощренным для нашего понимания.

– В любом случае мы должны это сделать, – сказал Бекетт, с трудом скрывая раздражение от подобного пораженческого разговора.

– В Советском Союзе такого просто не могло случиться, – заявил Лепиков.

У Годелинской вырвался короткий неприятный смешок.

– Разумеется нет, Сергей. В Советском Союзе нет несправедливости.

Лепиков погрозил ей пальцем.

– Это опасные речи, Дорена. – И добавил по-русски:

– Ты прекрасно знаешь, что у нас контролируются все эксперименты.

– Он говорит, что в России не разрешают ставить опасные эксперименты, – перевела Фосс.

Годелинская покачала головой.

– Сергей прав в том, что у нас хорошо работает КГБ, но, тем не менее, он не прав. Он забывает, что эту штуку сделал один человек, в уединении собственного дома. Даже в Советском Союзе мы не можем проконтролировать поведение человека дома.

В тот первый вечер Бекетт обедал с Фосс и Хаппом. Прочие увильнули, сказав, что предпочитают обедать в собственных апартаментах. Данзас, прочитав меню, пожал плечами.

– Цветная капуста с сыром «чеддер»? Это что, новая американская отрава? Даже вина нет.

Фосс на протяжении всего обеда была мрачной. Она пристально рассматривала антисептическую столовую. Это было огороженное белыми стенами пространство снаружи более просторного кухонного блока ДИЦ, где обедал технический персонал, преимущественно женщины. Бекетт представил свою компанию персоналу, когда они проходили через меньшую комнату. Техники ответили взглядами, где смешались благоговение и что-то похожее на циничное опасение.

«Наверное, вот что заставило ее помрачнеть, – подумал Бекетт. – Это и проклятый Лепиков!»

Фосс подтвердила это, уже сидя за столом:

– Сергей прав. Мы должны в совершенстве понять этого человека. Как мы можем это сделать?

– Я не знаю, как устроен электрон, – сказал Хапп. – Но прекрасно пользуюсь электричеством.

– Ну разве наука не удивительна! – воскликнула Фосс.

После обеда Бекетт вернулся в свою берлогу, небольшую стерильную комнату с примыкающей ванной. К бетонной стене на кронштейнах была прикреплена кровать. В комнате был единственный стул с прямой спинкой и письменный стол, но рядом в стене был сейф, комбинация которого была известна только Службе Безопасности и самому Бекетту. Его задачей было каждый вечер исследовать сейф и проверять все новые материалы, оставленные для него.

Бекетт вздохнул, увидев толстую пачку бумаг, аккуратно покоящуюся в открытом сейфе. Он сел к столу и стал их перелистывать, размышляя над тем, какую же все-таки систему отбора использует Служба Безопасности. Были ли ее приоритеты определены на высшем уровне? Вполне возможно. На верхнем документе стояла печать президента. На сопроводительной странице стояли два красных штемпеля, один помеченный «Связь Пентагона» и неподписанный. На другом вырисовывался гриф НСБ – Национальной Службы Безопасности. Он был подписан неразборчивой закорючкой, но Бекетт решил, что это может быть ЧЕМ-ТО вроде «Турквуд».

Он внимательно прочитал приложение, все более озадачиваясь. Здесь было стенографическое изложение радиопередачи, перехваченной военным постом, предположительно из Ирландии. Оно было подписано «Брайан Маккрей». Бекетт воспринял его как худшую разновидность религиозной чепухи, явную болтовню психа. Маккрей призывал мир вернуться к культу деревьев, называя рябину «наиболее священным свидетелем святости». Его передача содержала призыв к племяннику, Гренмору Маккрею, в Соединенных Штатах: «Возьми самолет и лети ко мне. Я сделаю тебя верховным жрецом рябины».

Передача Маккрея утверждала: «Рябина защищает моих женщин».

В конце последней страницы отчета были неподписанные каракули. Бекетт решил, что это может быть написано самим президентом. Он-прочел: «Определите местонахождение этого Гренмора Маккрея. Неужели Брайан Маккрей сохранил часть женской популяции в Ирландии?»

Следующим в пачке был еще один стенографический отчет, на этот раз официального сеанса связи с Белым Домом из «Убежища Киллалу» в Ирландии. Отправитель представлялся как «доктор Адриан Пирд». В отчете был список «оборудования, заявленного для отправки с высшим приоритетом».

Бекетт внимательно просмотрел список. Там было все необходимое для хорошего центра по исследованию ДНК. Внизу списка теми же безымянными каракулями был написан лаконичный комментарий: «Отправьте это». Затем – «Бекетт, что-нибудь может им еще понадобиться?»

Бекетт написал прямо под вопросом: «Хороший источник стереоизомеров».

Сообщение от доктора Пирда завершалось информацией о том, что доктор Финтан Крейг Доэни назначен главой секции исследования чумы.

Автор каракулей спрашивал: «Кто такой этот Доэни?»

Бекетт написал под каракулями: «Мне не известен». Он подписал это своим полным именем и званием.

Под этой страницей была еще одна, с президентской печатью. Она была адресована Бекетту, и на ней стоял только штамп НСБ в конце текста, без имени. Она гласила: «Попытайтесь выяснить у Годелинской или Лепикова, почему Советский Союз закрыл отдельные районы за Уралом. Этому есть спутниковое подтверждение. Москва на наши вопросы отвечать отказывается».

Под этой была еще одна подобная страница с кратким вопросом: «Где может скрываться О'Нейл?»

«Значит, они убедились, что это О'Нейл», – подумал Бекетт.

Последняя страница, тоже проштампованная неподписанной рамкой НСБ, спрашивала просто: «Как насчет искусственного оплодотворения?»

«И как, черт возьми, прикажете это понимать?» – недоумевал Бекетт.

У него не было сомнений, что власти спрятали другие женские популяции. Он знал по меньшей мере еще об одной, в Карлсбаде. Рассматривает ли правительство возможности восстановления популяции? Сколько женщин умерло там снаружи, в Соединенных Штатах?

Чем больше Бекетт об этом размышлял, тем злее становился. Он нацарапал поперек последней страницы: «Что означает этот вопрос? Что делается там, снаружи?»

Лишь после этого Бекетт попытался заснуть, зная, что сон будет краток и что через час придется вставать.

На самом деле поспал он всего лишь двадцать пять минут, вскочив с кровати, чтобы записать серию памяток к таинственным вопросам НСБ. Первая памятка предлагала им попросить этого Пирда выследить религиозного чудака Маккрея, напомнив ирландцу, что им понадобятся женщины, чтобы проверить все, что произведет их лаборатория.

По вопросу Доэни Бекетт написал: «Ради Бога, спросите ирландцев». В ответе на этот вопрос он мог выместить свою злость.

По советскому вопросу Бекетт ответил просто: «Сделаю».

На вопрос о том, где может прятаться О'Нейл, он написал: «Запросите Ирландию или Англию. Он захочет увидеть эффект своей мести. Сомнительно, чтобы он говорил по-арабски. Ливия маловероятна. Или же он может влиться в какую-нибудь городскую популяцию здесь, изображая отщепенца. Обсужу это с полной Командой».

На вопрос об искусственном оплодотворении Бекетт спросил: «Что имеется в виду? Что мы должны рассмотреть?»

Под конец Бекетт написал: «Есть ли что-нибудь новое о том, как О'Нейл распространяет свое заболевание? Если нет, то в ближайшее время я обсужу это со своей Командой».

Заканчивая, Бекетт перечитал свои памятки, раздумывая над вопросами. В них чувствовалась паника, беспорядочный поиск.

«Нам нужна организация, – подумал он. – И очень быстро».

Как это зачастую происходило в мозгу Бекетта, когда его мысли сфокусировались на подобной настоятельной необходимости, его посетила внезапная вспышка интуиции относительно Данзаса: «Организованный человек».

Данзас был человеком, рожденным не то чтобы не в свое время, но не в том месте. По всем правилам ему нужно было родиться в северном Нью-Хемпшире или в штате Мэн. Под маской француза скрывался толстолобый американец – сварливый, подозрительный, держащий язык за зубами, использующий свой акцент скорее как щит, чем как подмогу в общении. Или, можно было возразить, Данзас родился как раз там, где положено, а сходство с твердолобым американцем было продуктом социального совпадения. Бекетт слыхал, что Бретань была отмечена теми же характеристиками – изолированное место с натуральным хозяйством, не доверяющее чужакам, где местные держатся дружной кучкой. Акцент, манеры, склад ума проявляются в присущих только этому региону колкостях и шутках, зачастую вращающихся вокруг запутывания и смущения туристов.

Интуиция подсказала Бекетту, как наилучшим образом работать с Данзасом. Как следует искать сильные стороны этого человека и как их использовать.

Меньше пустопорожней болтовни. Разделять его предрассудки. Поставить его ответственным за организацию ключевых элементов нашего проекта.

«Придется выяснять его кулинарные привязанности», – подумал Бекетт.

Не сосредоточиваясь на этом сознательно, Бекетт привел себя в порядок. Ему было нужно превратить команду в работающую структуру, чтобы выжать максимум возможного из отдельных ее членов. Тот случай, когда целое больше, чем арифметическая сумма его составляющих.

13

Слава! Слава дерзким фениям!

Баллада Педара Керни

За две недели до демонстрации на Эчилле Джон был готов покинуть свое убежище в Балларде. Он знал, что ему следует тщательно замести следы. Розыски его будут массовыми и международными. Широкий размах поисков предполагал, что его местоположение будет установлено достаточно быстро. Оказание давления на любого, кто был с ним в контакте, даже на его инструктора до фальшивкам в Сент-Луисе, гарантировало, что ни один секрет не продержится достаточно долго. У него не было иллюзий насчет повиновения правительств его приказам.

Новый паспорт был изготовлен с особой тщательностью. Джон сделал его из паспорта Мери, взяв документ из футляра, где были также документы Джона О'Нейла и отдельные паспорта для двойняшек. Он не смог бы объяснить, почему выбрал именно паспорт Мери, но тщательно спрятал неиспользованные документы за подкладку чемодана.

Работая над фальшивкой, Джон вспомнил слова Мери о том, что обладание собственными паспортами заставит двойняшек почувствовать себя более значительными.

Воспоминания были странно перемешаны. Он чувствовал себя соглядатаем, всматривающимся в тайные радости ближнего и без разрешения сующим нос в чужие личные дела. Но Джон мог вспомнить радость двойняшек, сравнивающих свои фотографии, демонстрирующих свое умение читать и писать, важно выводящих свои подписи на соответствующих линиях.

Завершив химическую подчистку паспорта Мери, Джон почувствовал, что теперь окончательно вычеркнул ее из этого мира. Он полез в секретное отделение чемодана и посмотрел на три книжечки в синих обложках с золотым тиснением на них. Паспорта были реальны. Но сколько содержится в них от реальной личности? Если он очистит их, сделает ли это их бывших обладателей еще более нереальными? Джон пристально всмотрелся в кодированную перфорацию на паспорте Мери. Смех и счастье от получения этих документов были частью той кинопленки, что прокручивалась в его черепе. Он мог видеть Мери, вручающую паспорта каждому из-детей, сначала Кевину, потом Мейрид.

«Они личности, теперь у них есть документы, чтобы это подтвердить», – сказала она.

КАК ОНА МУДРА.

Джон спрятал три неиспользованных паспорта в тайник и вернулся к подделке. Его так лихорадило, что он испугался – не подхватил ли что-нибудь во время работы в лаборатории. Нет. Относительно своего собственного здоровья Джон был очень осторожен. Это было частью его общей цели.

Похоже было, что только эта цель заставляет его жить. Все прочее потеряло свое значение в метаниях планов и странной кинопамяти. Была лишь вызвавшая лихорадку безотлагательность. Джон мог почувствовать давление времени. Роковые письма уже готовились к отправке. Он включил свет на узкой лестнице рядом с кухней и забрал подчищенный паспорт Мери вниз в лабораторию. Лестница скрипела, пока Джон спускался, и он задумался, а сколько сейчас времени. Снаружи темно. Не имеет значения. На перилах лестницы повисла паутина.

«Сколько раз я проходил этим путем?»

Ему казалось, что он всегда жил здесь, всегда ходил по этой скрипящей лестнице. Это было вообще единственное место, где жил Джон Мак-Карти, а подвальная лаборатория возвращала ему ощущение жизни. Это стало основной частью его существования – выкрашенный белым лабораторный стол с тремя газовыми горелками, самодельная центрифуга в углу, автоклав, сооруженный из кастрюли скороварки, термошкаф с точным термостатом для создания контролируемой среды, электронный микроскоп, чашки Петри, хранящиеся в стерилизаторах… Был слышен звук окрасочного насоса, встроенного в основную вакуумную систему, связанного с насосом от аппарата для дыхания под водой.

Джон осторожно склонился над подделкой, работая деликатно, соблюдая точность в каждом мельчайшем движении. Мастер подделки был прав. В этом он действительно хорош. И вот оно – новое удостоверение личности. Лишь боль в спине подсказала Джону, что прошло довольно много времени. Он посмотрел на свое запястье и вспомнил, что оставил часы рядом с кухонной раковиной. Это уже не имело никакого значения. Лихорадочное ощущение срочности прошло. Только что родился Джон Гаррет О'Дей. Вот он на фальшивом паспорте – лысый мужчина со щеточкой усов и темными глазами, пристально глядящими наружу из квадратика фотографии. Джон взглянул на свое новое я. Джон Гаррет О'Дей. Он уже вжился в роль. Со стороны О'Нейлов в роду были О'Дей. И вот он на фотографии. Джону казалось, что он пятится все дальше назад по родословной, все дальше от Джона Роя О'Нейла, безжалостно уничтожая этого человека.

О'Нейла будут разыскивать, и, возможно, количество сыщиков увеличится после того, что сделал Джон Мак-Карти. Но О'Нейл и Мак-Карти исчезли. Остался только О'Дей, и скоро он будет далеко отсюда.

Его желудок сотрясло голодным спазмом. Джон повернулся к шлюзу, выполз наружу и запер лабораторию. Снаружи было светло. Его часы, лежащие на мойке, показывали девять тридцать шесть, и он понял, что это, должно быть, утро. Когда Джон входил в лабораторию, было уже темно. Да, субботнее утро. Всего через две недели Эчилл встретит свой судный день. Потом начнут прибывать письма с объяснениями и предупреждениями. Его воинство двигалось к месту битвы. Вот как он думал о том, что послал в Ирландию, Британию и Ливию.

Воинство.

Непоправимое свершилось. Возврата назад быть не может.

Джон услышал крики детей на аллее и внезапно подумал о соседях. Придут ли его войска и сюда? Вопрос этот возник в его сознании в силу безразличного любопытства и исчез так же быстро, как и появился.

«Пора уходить».

Тут Джон почувствовал что-то странное при мысли о доме. Не забыл ли он что-нибудь сделать внизу? Джон застегнул ремешок часов и заторопился обратно вниз в лабораторию, прополз в люк шлюза, оставив его открытым. Больше нет никакой необходимости в таких предосторожностях. Можно отбросить в сторону дотошные привычки Джона Мак-Карти. Когда он встал во весь рост, то посмотрел на боковой стол с привинченной к нему кухонной машинкой для горячего запечатывания. Джон подумал, что это простое приспособление для консервации пищи олицетворяет стиль всей его лаборатории. Следователи могут изумляться здесь его вдохновенным переделкам, машинам и приспособлениям, переделанным для целей, для каких они никогда не предназначались.

Тут Джон вспомнил, что забыл сделать, и это заставило его поспешить обратно в лабораторию. Термитные бомбы! Разумеется. Он осторожно двинулся вокруг лаборатории, устанавливая таймеры, потом наружу в подвал, где было еще больше мин.

Потом обратно наверх в кухню: съесть чашку сухой каши. От еды его потянуло в сон, и Джон начал было готовить кофе, но решил сначала прикорнуть у кухонного стола, положив голову на руки. Уехать ему было нужно до ночи.

Когда Джон проснулся, было двенадцать одиннадцать и все еще светло. Он чувствовал себя отдохнувшим, но спина ныла от того, что он спал, навалившись на стол. Все еще были слышны голоса детей, играющих на аллее.

«Все правильно. Это суббота».

Джон сполоснул лицо холодной водой у кухонной раковины, вытерся посудным полотенцем, потом пошел в спальню и закончил упаковывать вещи. Он снес свои чемоданы в фургон и начал подниматься по лестнице обратно на кухню, намереваясь приготовить кофе. На площадке Джон остановился, заледенев в шоке от громкого звука чего-то, разбившегося на кухне.

«Вор!»

Это был постоянный страх Джона Мак-Карти на протяжении всего проекта.

Его охватила ярость. Как они посмели? Джон преодолел последний лестничный пролет, ведущий на кухню, и чуть не споткнулся о футбольный мяч. В раковине была мешанина из битого стекла. В раме над раковиной осталось только несколько осколков.

До него донесся голос женщины, кричавшей в аллее позади его дома:

– Джимми-и-и! Джимми-и-и! Немедленно иди сюда!

Джон облегченно вытер пот.

– Джимми-и-и! Я знаю, что ты там!

На него накатило непонятное веселье. Джон подобрал футбольный мяч и вышел на заднюю веранду. Молодая женщина в синем домашнем платье вошла через его калитку и остановилась на заднем дворе. Она держала за ухо мальчишку лет десяти. Мальчишка с перекошенным от боли и страха ртом, вывернув шею, чтобы как-то компенсировать мертвую хватку своей матери, канючил:

– Ма, пожалуйста! Пожалуйста, ма!

Женщина посмотрела на Джона и отпустила ухо мальчишки. Она взглянула на разбитое окно и снова перевела взгляд на Джона, потом на мяч в его руке. Мальчик спрятался за ее спину.

– Мне очень жаль, – сказала женщина. – Мы вставим вам новое стекло, разумеется. Я его несколько раз предупреждала, но он все забывает. Мой муж купит стекло по дороге домой. Он хорошо управляется с такими работами.

Джон вымученно улыбнулся.

– Нет необходимости, мэм. Полагаю, что с моих детских лет за мной осталось еще много разбитых стекол. – Он бросил мяч во двор. – Иди, Джимми. Почему бы вам, ребята, не играть на том пустом участке в конце квартала? Это безопаснее, чем на улице или на аллее.

Джимми метнулся из-за матери и схватил мяч. Он держал его, прижав к груди и глядя снизу вверх на Джона, словно не мог поверить в свою удачу.

Женщина облегченно улыбнулась.

– Как это мило с вашей стороны, – сказала она. – Меня зовут Пачен, Гледис Пачен. Мы живем прямо через аллею от вас в шестьдесят пятом. Мы будем рады заплатить за окно. Это не было бы…

– Нет необходимости, – повторил Джон, с трудом сохраняя добрососедский вид. Вторжение соседей – это последнее, в чем он нуждался. Он спокойно произнес: – Будем надеяться, что Джимми заплатит за разбитое другим юнцом окно, когда доживет до моих лет. Мы, мужчины, всегда должны оплачивать стоимость разбитых стекол.

Гледис Пачен рассмеялась.

– Должна сказать, что это мило, очень мило с вашей стороны. Я никогда… Я имею в виду… мы не… – Она смущенно смолкла.

– Полагаю, что за эти месяцы я показал себя очень таинственным типом. – Джон с трудом сдерживал улыбка – Я изобретатель, миссис Пачен; Я весьма упорно работал над… ну, полагаю, пока не стоит об этом слишком распространяться. Меня зовут… – Он заколебался, сообразив, что чуть не заговорил о себе, как о Джоне Гаррете О'Дее. Потом застенчиво пожал плечами и сказал: – Джон Мак-Карти. Думаю, вы еще услышите это имя. Мои друзья зовут меня Джек.

«Хорошо проделано», – подумал Джон. Правдоподобное объяснение. Улыбка. Нет никакого вреда в том, чтобы выдать это имя.

– Джордж будет очень рад, – заявила Гледис. – Он тоже пропадает в гараже. У него там маленькая барахолка. Я… знаете, вы должны прийти к нам на обед. Не принимаю никаких отговорок.

– Замечательно звучит. А то мне уже надоело самому готовить. – Джон посмотрел на мальчика. – Осмотри тот участок, Джимми. Он выглядит как хорошая площадка для бейсбола.

Джимми дважды быстро кивнул, но ничего не сказал.

– Что ж, Гледис, ничего страшного не произошло, – хмыкнул Джон. – Во всяком случае, ничего по-настоящему страшного. Для меня это хорошая возможность лишний раз не мыть окно над раковиной. А теперь нужно возвращаться к работе. Я тут придумал кое-что.

Он небрежно махнул рукой и попятился в кухню. Спектакль, подумал Джон, забивая оконный проем куском пластика. Нет необходимости менять стекло. Все равно все это сгорит сегодня вечером.

Гледис Пачен вернулась на собственную кухню, куда пригласила соседку Хелен Эвери на кофе.

– Я видела, как ты с ним разговаривала, – сказала Хелен, пока Гледис наливала кофе. – Ну и как он? Я думала, что умру, когда увидела, как мяч Джимми врезался в это окно.

– Он довольно милый, – ответила Гледис. – Думаю, он очень стеснительный и… одинокий. – Она налила кофе себе. – Он изобретатель.

– Так вот чем он занимается в своем подвале! Билл и я удивлялись, что там круглосуточно горит свет.

– Он был так добр с Джимми, – вздохнула Гледис, присаживаясь к столу. – Он не позволил мне заплатить за окно, сказав, что задолжал с детства несколько разбитых стекол.

– Что он изобретает? Ничего не рассказывал?

– Нет. Но держу пари – это что-то важное.

14

Никогда не было большего антиирландского фанатика, чем Шекспир. Он был законченным елизаветинским фатом, совершенным отражением британского фанатизма. Они искали оправдания в религии. Реформация! Вот где истоки их политики геноцида. Задним умом мы усвоили горькую истину: любые враги Англии – наши друзья.

Джозеф Херитц

– Нам надо узнать, как он распространяет свои вирусы, – объявил Бекетт.

– Эта проблема все еще не решена.

Это был третий день Команды. Они перенесли свои заседания в небольшую столовую неподалеку от главного кафетерия ДИЦ. Она была ближе к лабораториям, здесь были более яркие стены и освещение, более маленький стол. Из кухни через переход со скользящей панелью можно было получить кофе или чай. Несмотря на возражения Службы Безопасности и звякающую посуду, обстановка столовой всех вполне устраивала.

– Кто-то спрашивал, действует ли Безумец в одиночку? – заявил Хапп. Он слегка отодвинулся в сторону, пока официантки в белом убирали со стола.

– Конспирация? – спросил Лепиков. Он смотрел на удаляющуюся официантку.

– Эти дамы служат в вашей армии, Билл?

Ответила Фосс:

– Это наша самая страшная тайна, Сергей. Два года такой службы, и они гарантировано становятся маньяками-убийцами.

Даже Лепиков присоединился к кислому хихиканью над остроумием Фосс.

– Инфицированные птицы, – задумчиво протянул Данзас. – У нас есть прецедент попугайной лихорадки. Может быть, это модифицированный пситтакоз?

– Мне кажется, что это на него не похоже, – заметил Хапп. – Он не пойдет таким простым путем, нет. – Он посмотрел на синюю папку перед собой, медленно открыл ее, перелистывая сколотые страницы. – Это из его второго письма: «Я знаю, что существуют связи между ИРА и федаинами, японскими террористами, тупамару и Бог знает с кем еще. У меня было искушение распространить свою месть на эти страны, давшие приют подобным трусам. Я предупредил их: не искушайте меня снова, ибо я высвободил лишь малую часть своего арсенала». – Хапп закрыл папку и взглянул на Лепикова, сидевшего напротив. – Мы должны допустить, что это не простая угроза. Не думаю, что он блефует. В свете всего этого мы должны предположить, что у него есть еще несколько путей распространения своих вирусов. Потому что если мы поймем, как он это проделывает сейчас, то сможем перекрыть каналы.

– А сможем ли? – спросил Бекетт.

Лепиков кивнул в знак согласия, разделяя это сомнение.

Годелинская наклонилась вперед, отхлебнула свой чай, потом сказала:

– Он заражает отдельные районы. Факт распространения чумы означает только то, что здесь задействованы носители-люди.

– Это почему? – спросил Данзас.

– Насекомые не дали бы такого эффекта, – ответила Дорена. Она потерла лоб и нахмурилась. Лепиков сказал ей что-то, понизив голос, по-русски. Фосс уловила лишь часть сказанного, но повернулась, чтобы внимательно посмотреть на Годелинскую.

– Что-то не так? – спросил Хапп.

– Всего лишь головная боль, – ответила Дорена. – Думаю, что от перемены воды. Можно мне еще чаю?

Бекетт повернулся к панели, открыл ее и оказался лицом к лицу с низко наклонившимся с другой стороны вежливо улыбающимся блондином с белыми зубами.

– Кому-нибудь нужно еще что-то из кухни? – спросил мужчина.

– Мужланы! – проворчал Лепиков.

– У них просто не было времени установить в этой комнате микрофоны, – хмыкнула Фосс. – Завтра это будет менее навязчиво. Я возьму черный кофе.

Бекетт оглядел стол. Остальные колебались. Он снова обратил свое внимание на вежливое лицо в окошке.

– Вы слышали?

– Ладно, док.

Панель скользнула на место.

Бекетт повернулся к столу.

Хапп поднял с пола портфель, смахнул с него листок салата и извлек маленький блокнот и карандаши.

– Это будет самое простое.

Панель позади Бекетта скользнула в сторону, открыв окошко.

– Один чай, один черный кофе. – Это было Вежливое Лицо. Он вытолкнул две дымящиеся чашки на внутренний край окна и закрыл панель.

Не поднимаясь, Бекетт взял обе чашки и послал их по столу. Когда Годелинская брала свою, он заметил белое пятнышко на тыльной стороне ее левой кисти. Оно было небольшим, но вполне заметным для его тренированного глаза. Прежде, чем Бекетт это прокомментировал, Лепиков заявил:

– Думаю, что чума была распространена с помощью какого-то дьявольского американского приспособления. Баллончик с лаком для волос, например.

Хапп что-то писал в своем блокноте.

– Это есть в моем списке, но у меня большие сомнения. Это, опять-таки, слишком очевидная вещь для нашего Безумца.

Годелинская шумно отхлебнула из своей чашки, потом сказала:

– Согласна с Джо. Это не в стиле О'Нейла.

– А в чем ЕЕ стиль? – спросила Фосс.

Хапп улыбнулся.

– Как я уже говорил, думаю, что это будет что-то удивительно простое. Нечто, о чем мы скажем: «Ох, Боже мой! Разумеется!»

– Что именно? – подсказал Бекетт.

Хапп высоко вздернул плечи и развел руками.

– Я затрагиваю лишь вопрос стиля, а не отдельных методов.

– Нам не известен инкубационный период, – заметила Годелинская. – Оно не может сидеть в организме месяцами.

– Зараженные подарки? – спросила Фосс.

– Что-то вроде, – сказал Хапп. – Игрушка, которую мать подержит в руках, прежде чем передать ребенку. Мы не должны забывать, что жена и дети О'Нейла были убиты. Он говорит о соответствующей мести.

– Дьявольщина, – проворчал Данзас.

– Ненормальный, – добавил Лепиков.

– Конечно, – согласился Хапп. – В его методе есть то безумие, которое откроет к нему двери.

Годелинская осушила свою чашку, поставила ее и посмотрела вдоль стола на Фосс.

– Скажите мне, Ари, если вы – эта БЕЗУМИЦА, как вы это проделаете?

– Наверное, использую какой-нибудь пищевой продукт, – ответила Фосс.

– Картошка? – хмыкнул Лепиков. – Это смешно!

Хапп увещевающе поднял палец.

– Она коснулась сути. Это должна быть ОБЫЧНАЯ вещь, нечто, что используют в Ирландии, Британии и Ливии. И это должно быть что-то, что подвергает заражению максимальное количество женщин.

– Почему женщин? – спросил Бекетт. – Почему мужчина не может быть носителем?

Данзас, следуя своей обычной схеме не вносить вклада в обмен мнениями в Команде, пока дело как следует не продвинется, сказал:

– Есть еще одно качество, обусловленное ограничениями, наложенными на нашего Безумца.

Все внимание обратилось к нему.

– Как он получает доступ к распределительной системе? – спросил Данзас.

– Я согласен, что это должно быть что-то простое и доступное для всех трех регионов, но это должно быть доступно и для Безумца и, по возможности, без трудоемких приготовлений или сложного заговора.

– Он одиночка, – заявил Бекетт.

– Изощренный ум, – сказал Лепиков. – Научные способности, продемонстрированные им в лаборатории, будут, я уверен, приложены к его методу распространения.

– Изощренный, да, – вздохнул Хапп. – Но не обязательно научно сложный. Его стиль… более вероятно, что он заражает что-то обычное, что-то такое, что есть у каждого из нас на данный момент.

Предположение Хаппа было встречено молчанием.

Бекетт кивнул, скорее себе, чем Хаппу. Это было похоже на истину. Стиль О'Нейла. Простота, лежащая в основе всего.

– Почему это не может быть заговором? – спросил Лепиков.

Годелинская покачала головой.

– Насекомые? – спросила Фосс.

– Насекомые как разносчик чумы, – протянул Лепиков. – Это не подходит под ваше описание, Джо?

– Но как он их распространяет? – спросил Хапп.

– Яйца или личинки? – спросила Фосс.

– И снова вопрос распространения, – добавил Хапп.

– Воздушные путешествия делают подобную концепцию Немезидой для всего мира, – заявил Лепиков.

– А как насчет заражения водных систем в районах цели? – спросил Данзас.

– Насекомые в воде? – предположил Лепиков.

– Или сам вирус, – мрачно сказал Данзас.

Хапп мягко стукнул кулаком по столу.

– Распространение. Как?

– Минутку, – вмешалась Фосс. – Насекомые в воде – это неплохая идея. Китобойцы распространили личинок москита по всему южному Тихому океану в отместку тем, кто их обидел.

– Возможно, служащий авиалинии или пилот, – заявил Лепиков. – Этот О'Нейл случайно не пилот?

– Отрицательно, – покачал головой Бекетт.

– Но привлечение в качестве идеи авиарейсов, это так привлекательно, – вздохнул Лепиков.

– Гавайи благодаря воздушному сообщению приобретают пятьдесят новых видов насекомых в год, – прокомментировал Бекетт.

– Что повсеместно перевозится подобными самолетами? – спросил Лепиков.

– Багаж, грузы, – ответил Бекетт. – Сами туристы, но… – Он покачал головой. – Это не учитывает того факта, что он конкретно указал свои цели – Ирландия, Британия и Ливия.

– И никаких гарантий, что прочие этого избегнут, – добавила Фосс.

– Мы не можем быть уверены в том, что он использует только один метод. Инкубационный период – вот что самое существенное для наших обсуждений. – Годелинская потерла лоб.

– Почта, – предположил Хапп.

– Что вы предполагаете? – спросил Бекетт.

– Я в самом деле не знаю, – смутился Хапп. – Я только пытаюсь играть роль О'Нейла в этом спектакле. Что мы знаем о нем?

– Он был в Ирландии, – вспомнил Бекетт.

– Точно! – воскликнул Хапп. – И в Ирландии он претерпел великую агонию, подвигнувшую его на такое ужасное дело. Но у него остались об Ирландии и другие впечатления. Что он мог там узнать?

– Не улавливаю, что вы имеете в виду, – сказал Лепиков.

– Он узнал, как люди в Ирландии проводят свой досуг.

– А также и в Британии, и в Ливии? – иронично спросил Лепиков.

Хапп покачал головой.

– Наверное, но давайте сначала сосредоточимся на Ирландии. Если мы сможем получить ответы, представив его действия там, то получим ответы и на все остальное.

– Вперед, – сказал Бекетт, испытывая странное чувство от того, что Хапп на верном пути. «Продолжай!» – подумал он.

– О'Нейл – не житель Ирландии. Таким образом, он должен был где-то остановиться. Отель? Этот факт нам известен. Что он делает в этом отеле? Спит. Он пользуется различными возможностями отеля и населенного пункта.

– Я не вижу никаких ответов, – заявил Лепиков. – Только еще больше вопросов. А что, если он вызывает обслуживание в номер?

– Для этого он пользуется телефоном. У него есть доступ к телефонной книге.

– И у него есть туристические путеводители, – сказал Лепиков. – Ну и что?

– Пусть продолжает, – вмешался Бекетт.

Лепиков пожал плечами и отвернулся.

– Поездки и туристические путеводители, да! Это может быть важным. Цветные брошюры, лавочки и рестораны, бары, общественные и частные средства передвижения. Он арендует машину или берет такси?

– Он первым делом купил машину, – сказал Бекетт. – Дешевый подержанный «фиат». Мы как раз получили подтверждение. Оно там, в том листе, что я раздал вам сегодня утром.

– Я еще не прочитал его, – извинился Хапп. – Но теперь мы знаем, что он был мобилен.

– А что стало с машиной? – спросил Лепиков.

– Она была продана от его имени тем человеком, что продал ее ему, – ответил Бекетт.

– Но он мобилен, – повторил Хапп. – Куда он ездит? Он посещает спортивные мероприятия? Лекции? Театр? Я обращаю ваше внимание на обыденные, каждодневные поступки. Он покупает книги. Он отравляет письмо. Консьерж принимает у него заказ на места в ресторане.

Данзас содрогнулся и пробормотал:

– Ирландские рестораны…

– Но О'Нейл начинал становиться активной частицей ирландского общества до того, как на него обрушилась эта трагедия. Он там, и он думает… по-ТАМОШНЕМУ.

– И каким образом это приближает нас к его методам распространения? – спросил Лепиков.

– Прежде, чем применить подобные средства, он должен был знать, как это сработает в районах его целей.

Лепиков пожал плечами.

– Ну и?

– Что он видит вокруг себя такого, что дает ему эти знания? Каким образом он уверен, что его метод или методы сработают?

– А что, если он мог заразить бумагу? – предположила Фосс.

Бекетт беззвучно зашевелил губами, проговаривая невысказанное слово. Он повторил его вслух:

– Деньги! – Бекетт поднял голову и обнаружил себя в фокусе внимания пяти пар пристально глядящих глаз.

Хапп издал долгое «аххх».

– По почте? – спросил Данзас.

– Но разве это не заразит всякого, кто возьмет в руки подобную почту? – поинтересовался Лепиков.

– Нет, если он запечатал ее в стерильную упаковку внутри конверта, – пояснил Бекетт.

– В пластик, – уточнил Хапп.

– У меня на кухне есть приспособление, – сказал Фосс. – Оно называется «машинка для горячего запечатывания». Для нее продают пластиковые пакеты. Вы кладете остатки пищи в пакеты, термически запечатываете их и можете отправлять в морозильную камеру. Позднее вы вынимаете их оттуда, оттаиваете и разогреваете – быстрый обед.

– Разве это не слишком просто? – возразил Лепиков, но его тон указывал, что он испытывает благоговение перед нарисованной здесь картиной.

– Это именно тот уровень простоты, какой нам нужен, – заявил Хапп. – Это соответствует его стилю.

– Он отправил их в благотворительные учреждения, – возбужденно произнесла Фосс.

– Или кому-то, собирающему пожертвования для ИРА, – добавил Хапп. – Лунное безумие, привлекательное для нашего Безумца.

– Ирлано-американец, – сказала Годелинская. – Кому лучше известно, где принимают пожертвования для ИРА?

– Он мог послать деньги по почте кому угодно в Ирландии, – уточнил Бекетт.

Все посмотрели на него.

– Сами посмотрите, – продолжил Бекетт. – Вы владелец магазина. Вы получаете заказ (деньги прилагаются) отправить товар в США. Или вы просто обычный гражданин, имя взято наугад из телефонного справочника. Вы получаете письмо из Штатов. В нем деньги и простое письмо с объяснениями. Вы отошлете деньги назад? А что, если там нет обратного адреса?

– Но… – Лепиков покачал головой. – Деньги в пластике внутри конверта, разве это не вызовет подозрений у получателя?

– Это еще почему? – спросил Хапп.

– Не понимаю, как это можно объяснить случайному получателю, – ответил Лепиков.

– К чему беспокоиться об объяснениях? – вмешалась Фосс. – Просто послать деньги, в местной валюте. Получатель решит, что ему наконец улыбнулось счастье.

Лепиков ошарашенно уставился на нее.

– В пластиковых пакетах даже нет особой необходимости, – сказала Годелинская. – Если у чумы латентный период, то для посредников не будет опасности. Мы ведь не знаем ее инкубационного периода.

– Если вскрытие внешнего конверта нарушит целостность внутренней упаковки, то это должно сработать, – уточнил Бекетт.

Лепиков, все еще глядя на Фосс, прокашлялся.

– Значит, кто угодно может зайти в американский магазин и купить это приспособление для термического запечатывания пластиковых пакетов?

– Единственное, что при этом нужно, – деньги, – объяснила Фосс.

– Оно дорогое?

– То, что у меня на кухне; стоит меньше тридцати долларов. На сезонной распродаже можно купить его еще дешевле.

– Думаю, это именно то, что мы ищем, – заявил Бекетт.

– И это удовлетворяет всем требованиям, – добавил Хапп. – Все, что ему нужно, это валюта выбранной страны.

– Он идет в любую контору по обмену и говорит, что ему нужно пятьсот долларов в британских фунтах, – сказала Фосс.

– Но разве они не требуют, чтобы он показал паспорт или другой документ, удостоверяющий личность? – спросил Лепиков.

Фосс просто пожала плечами.

– Мне это нравится, но я не могу быть пока уверен, – подвел итоги Бекетт.

– Мы должно отправить сообщение, чтобы начали необходимое расследование по этому поводу, – заявил Данзас.

– Я не удовлетворен, – сказал Лепиков. – Итак, он посылает деньги благотворительным организациям. Это я понимаю. Но с прочими…

– Я слыхала, что католические благотворительные учреждения в Ирландии никогда не слыли особенно богатыми, – прервала его Фосс. – Наличность быстро пойдет в оборот.

– Он мог послать деньги в спортивный клуб, – задумчиво произнес Бекетт.

– Театральной труппе. По всей Ирландии есть небольшие театральные труппы и спортивные команды.

– Деньги – так дьявольски просто, – вздохнула Фосс.

– А как он применяет эту схему к Ливии? – спросил Лепиков. – Мы предполагаем, что он не знает арабского языка.

Хапп поднял руку, напоминая студента, который тщетно пытается привлечь внимание преподавателей. Лепиков насмешливо посмотрел на него.

– Визит в ливийское консульство, посольство, – сказал Хапп. – В ООН. Что ему нужно знать? Адреса благотворительных организаций в Триполи и Бенгази, наверное? Всю эту информацию не трудно приобрести. Есть люди, просто жаждущие ею поделиться. Это их работа.

– Некоторые подобные организации торгуют списками своих адресов, – вспомнил Бекетт. – Или меняют – свой список на ваш.

– Когда я был в ЮКЛА, – сказал Хапп, – политический активист мог получить практически любой список, какой хотел. Я знаю одного специалиста по компьютерам, прошедшего школу воровства подобных списков из банков памяти и затем продававшего их.

Данзас повернулся и посмотрел поверх своего длинного носа на Хаппа.

– Ты был связан с политическими активистами?

– Здесь это называлось житейским опытом, – буркнул Хапп.

– Мы описываем мир анархии и безумия, – ворчливо заявил Лепиков.

– В который Советский Союз внес значительный вклад, – добавила Годелинская.

Лепиков обратился к ней по-русски:

– Подобные ремарки не пройдут незамеченными.

Годелинская ответила по-английски:

– Это меня совершенно не волнует. – Она отодвинула свой стул от стола и перегнулась, свесив голову до пола.

– Вам дурно? – спросил Бекетт.

Он поднялся и обошел вокруг стола, чтобы стать рядом с ней.

Ему было видно белое пятно на пыльной стороне ее кисти. Оно было весьма отчетливым. Ранее Бекетт предпочитал считать его пятнышком лабораторной краски, размазанной косметики или комком зубной пасты. Теперь… он почувствовал холод в животе.

Голос Годелинской звучал слабо и словно издалека:

– Да, я чувствую дурноту. – Она кашлянула. – Странное ощущение. Одновременно и дурнота, и возбуждение.

– Думаю, нам обеим лучше вернуться в госпиталь, – сказала Фосс.

Бекетт повернулся, чтобы посмотреть на нее.

– И вы тоже?

– Великий папа всех головных болей, – слабо усмехнулась Фосс.

Годелинская выпрямилась, вид у нее был бледный.

– Удивлюсь…

– Это просто невозможно! – воскликнул Лепиков.

– Как Безумец мог узнать об этом месте и о том, чем мы занимаемся? – спросил Данзас.

Хапп встал и обошел вокруг стола, чтобы стать рядом с Бекеттом. Они оба смотрели на Годелинскую. Бекетт поднял ее левое запястье и пощупал пульс.

– Сто десять, – сказал он.

– Значит, все наши умозаключения были бесполезны? – спросил Данзас. – Не является ли один из нас Безумцем?

Хапп выглядел испуганным.

– Один из нас?

– Нет-нет; – сказал Данзас. – Но кто-то из тех, с Кем мы общаемся.

– Давайте отправим этих женщин в госпиталь, – приказал Бекетт и ощутил приступ страха за свою собственную семью.

Он подумал, что они надежно изолированы в семейном рыбацком лагере в северном Мичигане.

15

Старик: «Что ты знаешь о моем горе? Ты, юнец, никогда не имевший женщины?»

Юноша: «Ты, хнычущий старый ублюдок. Ты и тебе подобные убили все надежды моей жизни. Ты думаешь, мне не ведомо горе от потери того, чего я никогда не имел?»

Отрывок из ирландской пьесы «Время чумы»

Летя в Париж, Джон усиление размышлял о том, что уже сделал (и делает), чтобы скрыть свои следы. Самолет «Боинг-767», где авиалиния ввела «усовершенствования» – гладкую кожаную обивку в первом классе, служащих в салоне, прекрасный выбор вин и еды, – быстро двигался вперед. Соседом Джона был толстый израильский бизнесмен, похвалявшийся, что заказал кошерное. Джон не отвечал, просто глядел в иллюминатор на облачный покров над Атлантикой. Израильтянин пожал плечами и достал портфель, из которого извлек пачку бумаг, чтобы поработать над ними.

Джон взглянул на часы, подсчитывая разницу во времени с Сиэтлом. Вот сейчас следователи просеивают пепел дома в Балларде. Разумеется, они сразу же заподозрят поджог.

Всепоглощающая вспышка – множество термитных зарядов, фосфор, рассыпающийся из влагозащитной оболочки, взрывающиеся бутылки со смесью эфира и гидроксида аммония. Следователи, естественно, будут искать человеческие останки, но в жаре этого огня не смогут уцелеть даже кости. Будет не удивительно, если они решат, что «Джон Мак-Карти, изобретатель» погиб во время случайного пожара в своей лаборатории.

Сильного жара может быть достаточно.

Следователи будут с трудом добывать улики, которые им понадобятся. Слишком поздно – пепел будет безнадежно перемешан.

У Джона зудело запястье под часами. Он снял часы и почесался, взглянув на обратную сторону корпуса. Там вилась профессионально сделанная гравировка «Дж. Г.О'Д.». Джон Гаррет О'Дей или Джон Гарреч О'Доннел. Паспорт О'Дея уютно устроился в кармане его пальто, рядом с сердцем. Паспорт О'Доннела лежал вместе с запасными в секретном отделении сумки под сиденьем впереди него. Джон застегнул ремешок часов. Гравировка была маленьким, но вполне удачным штрихом.

В его бумажнике содержались соответствующие подтверждения личности О'Дея. Самой простой подделкой из всех была карточка социального страхования. Прежде чем стать куском сплавленного металла в подвале в Балларде, маленький печатный станок произвел набор соответствующих карточек и бланков. Чековая книжка у него была настоящая из Первого Национального Банка Сиэтла, домашним адресом был указан адрес одного из его офисов. Денег на ней немного, но достаточно для доказательства действительности счета. В сумке, стоящей у его ног, лежали письма от выдуманных друзей и деловых партнеров, все адресованные на соответствующий офис, с погашенными марками. Все согласовано с его паспортом. Джон Гаррет О'Дей устоит перед любым случайным расследованием. Не то, чтобы он ожидал подобного случая, но все же.

В сумке вместе с запасными паспортами был его набор для подделки документов и двести тридцать восемь тысяч долларов в валюте Соединенных Штатов. В кожаном кошельке у него на талии было двадцать тысяч долларов в дорожных чеках, приобретенных блоками по пять тысяч долларов. В бумажнике – две тысячи долларов США и две тысячи сто французских франков, аккуратными хрустящими купюрами из меняльной конторы в аэропорту Ситак. Джон думал об этих деньгах как о «резервном топливе» для завершения мести О'Нейла.

В аэропорту Шарля де Голля он поднялся по изрядно устаревшим пластиковым трубам в багажное отделение. Джон получил еще одну свою сумку и вышел под вывеской «для не имеющих к предъявлению» в туманный день. Под бетонным навесом, укрывавшим такси и маршрутные автобусы, стоял густой запах дизельного топлива. Грохот работающих двигателей был громким и нестройным. Мрачная женщина романского типа с тяжелыми чертами лица и толстыми губами стояла прямо впереди него, в очереди на такси, окруженная сумками с покупками и потрепанным багажом, крича по-итальянски на двух девочек-подростков, явно не желавших томиться в ожидании. Ее голос раздражал Джона. Он чувствовал тяжесть в голове. Мысли его еле ворочались. Джон приписал это резкой смене часовых поясов. Его биологические ритмы были нарушены.

Джон почувствовал огромное облегчение, когда итальянка со своими детьми забралась в такси и уехала. Это было даже лучше, войти в свое собственное такси и откинуться назад на прохладную обивку. Машина была ярко-голубым дизельным «мерседесом». За рулем сидел худой мужчина с острыми чертами лица, одетый в черную нейлоновую куртку с прорехой на правом плече, из которой выглядывала белая подкладка.

– Отель «Нормандия», – сказал Джон и закрыл глаза.

Болел желудок, и он подумал: «Я голоден». В отеле должно быть обслуживание в номерах. И кровать. Поспать, вот что сейчас ему нужно.

В такси подремать не удалось, хотя Джон и держал свои глаза закрытыми большую часть пути. У него осталось общее впечатление быстрого движения вдоль автострады. Случайный звук тяжелого грузовика потревожил Джона. Водитель изрыгнул несколько изощренных проклятий. Один раз раздался пронзительный визг сирены. По смене ритма Джон понял, что они съехали с кольцевой на улицы Парижа. Они стали чаще останавливаться и дергаться с места. Было уже темно, когда они добрались до отеля. Слегка моросило – начинался дождь. Джон расплатился с водителем, подкинув тому щедрые чаевые, удостоенные ворчливого «мерси, месье». Привратника не было видно. Джон подобрал свои сумки и протиснулся между двух качающихся стеклянных дверей навстречу спешащему пожилому мужчине в бежевой форме.

Тот взял сумки Джона и приветствовал его на английском.

– Добро пожаловать, сэр. Добро пожаловать.

Вестибюль благоухал едким инсектицидом.

Оказавшись в своей комнате, Джон выложил смену одежды на утро и пощупал свой живот. Больно. И ощущается некоторая припухлость.

«У меня нет времени болеть».

Воздух в комнате был угнетающим, слишком теплым и с затхлым запахом. Джон задернул шторы на двух высоких окнах, выходивших на авеню Сент-Оноре, и повернулся, чтобы обозреть свое жилище. Скучные зеленые с серым цветочные узоры на обоях. Ему было слышно, как неподалеку скрипит и лязгает устаревший лифт. Комната не была точно квадратной, она имела форму трапеции – с кроватью, стоящей у широкого конца. Дверь в крохотную ванную комнату открывалась в одном из углов узкого конца. Ко входу можно было добраться, обогнув тяжелый комод. Что до шкафа, то это было гигантское мебельное чудовище из темного дерева – с выдвижными ящиками в центре и отделениями для вешалок по обе стороны за скрипучими дверьми. Нижний ящик, выдвинувшись, открыл под собой узкое пространство. Джон положил туда свой бумажник, паспорт и дорожные чеки. Потом задвинул ящик на место.

«Я закажу в номер какой-нибудь суп».

При этой мысли Джон почувствовал, что съеденное ранее поднимается из желудка. Он едва успел добраться до ванной, где его вырвало в туалет. Он вцепился одной рукой в умывальник, желудок его содрогался и содрогался.

«Проклятье! Проклятье! Проклятье!»

Джон подсознательно испытывал страх, что подхватил в своей лаборатории «Бродягу», случайное ответвление его безупречно сработанной чумы. Нечто, не замеченное в погоне за успехом.

Немного погодя он с трудом поднялся на ноги, ополоснул лицо над умывальником и спустил воду. Ноги его дрожали от слабости. Джон пошатываясь вышел из ванной комнаты и бросился вниз лицом на постель. Она пахла каустическим мылом, в нос ударило рвотной вонью.

«Не вызвать ли мне врача? В Американском госпитале должны быть весьма компетентные врачи».

Но, вероятно, врач сможет его запомнить. И пропишет антибиотики. Джон задумался над тем фактом, что сам придал своей чуме способность питаться антибиотиками.

«Что если это „Бродяга“ из лаборатории?»

Джон с трудом, чисто волевым усилием, поднялся на ноги, положил свою драгоценную сумку на дно платяного шкафа и закрыл скрипучую дверь. Он на мгновение прислонился к прохладному дереву, пытаясь восстановить силы. Оттолкнувшись от шкафа, Джон упал спиной на кровать и расслабленно натянул на себя одеяло. Рядом с изголовьем был выключатель. С третьей попытки Джон смог до него дотянуться. Темнота поглотила комнату.

«Не сейчас, – подумал он. – Пока нет».

Джон не заметил, когда заснул, но когда открыл глаза, по краям оконных занавесей пробивался дневной свет. Он попытался сесть, но мышцы отказались подчиняться. Его охватила паника. Тело было холодным и насквозь промокшим от пота.

Медленно, сконцентрировав силу воли, Джон выпростал одну руку и ощупью отыскал телефон.

Оператор, думая, что ему требуется прибрать в комнате, послал горничную-испанку. Это была крепкая пожилая женщина с крашеными волосами и толстыми руками, мускулы которых были обтянуты тугими рукавами.

Воспользовавшись своим собственным ключом, она влетела в комнату, поморщила нос от густого запаха рвоты, углядела обессиленное лицо Джона под смятым покрывалом и сказала на английском с изрядным акцентом:

– Вы желать доктор, сеньор?

Задыхаясь после каждого слова, Джон ухитрился произнести:

– Они… слишком… дорого… стоящие…

– Все есть дорогостоящий, – согласилась горничная, подойдя и встав рядом с кроватью. Она положила прохладную ладонь ему на лоб. – У вас лихьорадка, сеньор. Это есть ужьасные французские соусы. Они плохие для жьелудок. Вам следует держаться подальше от жьирных пищ. Я прьинису вам чего-нибудь. Мы смотреть, как поживаете вы скоро, а? – Женщина похлопала его по плечу. – А я не так дорогостоящий, как доктора.

Джон не заметил ее ухода, но вскоре она снова оказалась рядом с ним с дымящейся чашкой чего-то горячего в руке. Он унюхал куриный суп.

– Немного бульона для жьелудок, – сказала женщина, помогая ему сесть.

Бульон обжег Джону язык, но вызвал чувство успокоения в желудке. Он выпил большую его часть, прежде чем снова опустился спиной на подушки, взбитые для него горничной-испанкой.

– Я Консуэла, – сказала она. – Я приду обрьатно, когда закончу другие комнаты. Вам есть лучше теперь, а?

Консуэла вернулась еще с одной порцией бульона, разбудила Джона и помогла ему спустить ноги с кровати Ей пришлось поддержать его.

– Вы пить. – Горничная придерживала его руку с чашкой, принуждая выпить весь бульон.

– Вы лучше, – сказала она, но Джон не чувствовал себя лучше.

– Сколько времени? – спросил он.

– Время сделать постель и одьеть вас в ночную одежду.

Горничная принесла снаружи кресло и втиснула его рядом с изголовьем кровати. Она подняла Джона и усадила в это кресло, где он сидел, пока она расправляла постель и сворачивала покрывало.

«Господи, какая она сильная», – подумал Джон.

– Вы скрьомный мужчина, – заявила женщина, стоя перед ним подбоченясь.

– Мы раздеваем только до нижнего белья, а? – Она хихикнула. – Не надо крьасного лица, сеньор. Я похьронила двоих мужей. – Горничная перекрестилась.

Не способный к сопротивлению, едва отдающий себе отчет в происходящем, Джон был пассивен, пока Консуэла раздевала его и водворяла в постель. Простыни холодили его тело.

Она оставила занавески закрытыми, но Джон все же ясно различал дневной свет.

– Сколько времени? – выдавил он.

– Время Консуэле делать множество дрьугой работы. Я приду назад и принесу еще бульон. Вы прогольодались?

– Нет. – Джон слабо покачал головой.

Широкая усмешка осветила ее лицо.

– Вы счьастливчик для Консуэлы, а? Я говьорю на хорьошем англьийском, нет?

Он ухитрился кивнуть.

– Это счастливая вещь. В Мадриде я есть горничная для американцев. Мой первый муж есть мексиканец из Чикаго в США. Он учить меня.

– Спасибо, – это было все, что Джон был способен сказать.

– Трасиос э Диас, – прожурчала горничная и соизволила удалиться из комнаты.

Джон уснул. Во сне ему досаждали кошмары о Мери и двойняшках.

– Пожалуйста, не надо больше снов О'Нейла, – бормотал он. Джон ворочался в постели, неспособный избежать воспоминаний О'Нейла – двойняшки, играющие на заднем дворе их дома. Мери, радостно смеющаяся над рождественским подарком.

– Она была так счастлива, – прошептал Джон.

– Кто счастльивый? – Это была стоящая рядом с ним Консуэла. Из-под занавесок на окнах просачивалась темнота.

Джон учуял куриный бульон.

Под его спину просунулась мускулистая рука и поставила его в вертикальное положение.

Другая рука держала бульон, чтобы Джон мог пить. Бульон был только слегка теплым и на вкус получше, чем в первый раз. Джон услышал, как чашка звякнула, когда Консуэла поставила ее на тумбочку рядом с телефоном.

– Эскузадо, – сказала она и щелкнула пальцами. – Ванная! Вы желать идти в ванная?

Джон кивнул.

Консуэла втащила его в ванную комнату и оставила, прислонив к умывальнику.

– Я жду сньаружи, – сообщила она. – Вы зовете, а?

Когда она уложила его обратно в свежезастеленную кровать, Джон спросил:

– Какой… день?

– Этот день? Этот день после, как вы прибыть, сеньор О'Дей. Это день, когда О'Дей лучше, а? – Горничная усмехнулась своей шутке.

Он не смог ей ответить, беспомощно подергав губами.

– Вы не жьелаете дорьогой доктор, сеньор?

Джон качнул головой из стороны в сторону.

– Мы смотрим завьтра, – заявила горничная. Она вышла, задержавшись, чтобы выдать ему веселое «Аста маньяна!», прежде чем закрыть дверь.

Утро можно было определить по возвращению Консуэлы. На этот раз она принесла маленькую чашку с вареным яйцом в дополнение к бульону. Горничная подперла его подушками и накормила яйцом с ложечки, вытерев подбородок словно младенцу, прежде чем дать бульон.

Джону показалось, что сил прибавилось, но в мозгах все еще была путаница и сводящая с ума неспособность определить, какой сейчас день или час. Консуэла расстраивала Джона, увертываясь от его вопросов.

– Это день, когда О'Дей есть двьа яйца утром.

– Это день, когда О'Дей имеет мьясо и хлеб для обеда.

– Это день, когда О'Дей имеет морьоженое с его комида.

– …день, когда О'Дей… день, когда О'Дей… – Веселое лицо Консуэлы стало приметой неисчислимых дней, но Джон чувствовал, как к нему возвращаются силы. В одно прекрасное утро Джон принял ванну. Он больше не нуждался в помощи, чтобы добраться до ванной комнаты.

Когда Консуэла унесла тарелки из-под его завтрака, Джон поднял трубку телефона и попросил управляющего. Оператор ответила, что НЕМЕДЛЕННО соединит его с месье Депла. И меньше, чем через две минуты, Депла был на линии, разговаривая с ярко выраженным британским акцентом.

– А, мистер О'Дей. Я как раз собирался вам позвонить по поводу вашего счета. Обычно мы требуем еженедельной оплаты, а уже девять дней… но в таких обстоятельствах… – Он откашлялся.

– Если вы пришлете кого-нибудь, я подпишу необходимые дорожные чеки, – сказал Джон.

– Сейчас, сэр. Я сам принесу счет.

Джон извлек пакет дорожных чеков из-под ящика шкафа и теперь ждал в постели, пока придет Депла.

– Жерар Депла к вашим услугам, сэр. – Управляющий был высоким седовласым мужчиной с приятными правильными чертами лица и широким ртом с крупными зубами. Он предъявил счет на маленьком черном подносе, сбоку аккуратно помещался карандаш.

Джон подписал десять чеков и попросил, чтобы ему принесли сдачу.

– Для Консуэлы, – пояснил он.

– Драгоценность из драгоценностей, – улыбнулся Депла. – Я на вашем месте посоветовался бы с врачом, но все хорошо, что хорошо кончается. Должен сказать, что вы выглядите значительно лучше, сэр.

– Значит вы заглядывали ко мне? – спросил Джон.

– В данных обстоятельствах, сэр. – Депла поднял поднос и подписанные чеки. – Но Консуэла зачастую оказывается права насчет болезней гостей. Она уже давно у нас работает.

– Если я обзаведусь собственным хозяйством во Франции, то непременно у вас ее украду, – хмыкнул Джон.

Депла хихикнул.

– Постоянный риск в нашем деле, сэр. Можно ли мне поинтересоваться, какие дела привели вас в Париж?

– Я консультант по инвестициям, – солгал Джон. Он изобразил перед Депла озабоченного бизнесмена. – И я опаздываю на важную встречу по поводу одного проекта. Я вот думаю, не может ли отель предоставить мне напрокат машину с шофером, разговаривающим по-английски?

– С какого дня, сэр?

Джон проверил свои внутренние резервы – маловато. Но всего через четыре дня… Остров Эчилл… письма. Необходимо было еще кое-что сделать, прежде чем предпринять последующие шаги. Он чувствовал, что времени осталось мало. Придется изменить планы.

Джон глубоко вздохнул.

– Завтра?

– Разумно ли это, сэр? Вы выглядите намного лучше, благодаря отличной заботе Консуэлы, но даже так…

– Это необходимо, – сказал Джон.

Депла выразительно пожал плечами.

– Могу ли я спросить, куда вы направляетесь, сэр?

– В Люксембург. А потом, наверное, обратно в Орли. Я не уверен. Машина будет мне нужна на несколько дней.

– Машиной? – Депла явно был поражен. – Орли? Вы куда-то летите?

– Я собирался, когда было чуть сильнее…

– Поговаривают об еще одной забастовке авиадиспетчеров, – сказал Депла.

– Тогда я могу воспользоваться машиной, чтобы добраться до Англии.

– Так далеко! – По тону Депла было понятно, что он считает своего постояльца расточительным.

Как и весь остальной штат отеля, особенно Консуэла.

– Эти амьериканцы! Он не будет платить доктору. Сльишком дорого. Но он наньимает машину и водьителя, говорящего по-англьийски для подьобного путешествия. Мои амьериканцы в Мадриде проявльяли такьие же признаки безьумия. Они вопят на песетес, и потом они покьупают тельевизор, такой большой, что его нельзя двьигать, кромье как с брьигадой грьузчиков.

16

Я думаю, мужчины всегда были по большей части тупой и бесчувственной массой. Их эмоции покрыты рубиновой тканью.

Они противятся чувствительности и завершенности, исходящим от женщин – цементу, скрепляющему все воедино. Когда наши сторожа оставляют переговорник открытым, я слышу, как снаружи Падрейк бормочет о том, какого мужчину он возьмет в свой Круг Дружбы, мучаясь над именами, то это имя, то другое. Круг Дружбы! Все они ищут что-нибудь, что снова соберет нас вместе, что-нибудь, что поддержит их и пронесет сквозь эти ужасные времена.

Дневник Кети О'Хара

Не раздеваясь, Бекетт вытянувшись лежал на своей спартанской раскладушке в крохотной комнате ДИЦ. Он заложил руки за голову, чувствуя костяшками пальцев комковатую подушку. Единственным источником света в комнате были часы с подсветкой на столе возле его головы. Полтретьего ночи. Глаза Бекетта были открыты. В горле у него застрял комок, который он никак не мог проглотить.

«Слава Богу, моя семья пока в безопасности», – думал Бекетт.

Вся эта зона северного Мичигана была оцеплена войсками.

«Мы идем по пути Франции и Швейцарии».

«Распались».

Он знал, что стоит только закрыть глаза, как сознание заполонят воспоминания об умирающей Ариене Фосс.

– Я замерзаю! – не переставала она жаловаться.

Впрочем, между жалобами Фосс снабжала их клинической картиной своих симптомов, как они виделись изнутри сознанию, окончательно настроившемуся на медицинские детали.

В палате госпиталя были светло-зеленые стены и твердый пластиковый пол, покрытый пятнами засохшего антисептика. Окон не было. Лишь картина с горным пейзажем висела на стене, создавая иллюзию пространства за стенами стерильной комнаты. Линии проводов в сером изоляционном покрытии выходили из-под ложа Фосс, прячась в коробке электронной системы, наблюдавшей за ее жизненными показателями. Лишь одна прозрачная трубочка сбегала из капельницы в ее правую руку: раствор Рингера.

Со своего кресла возле ее кровати Бекетт мог держать в поле своего зрения и монитор, и пациентку. Губы Фосс шевелились. Звука не было, глаза закрыты. Губы шевельнулись снова, потом послышалось:

– Был наплыв той странной разновидности дезориентации, – прошептала она. – Вы уловили это?

– Да, Ари.

– И с Дореной тоже? Что она говорит?

Бекетт подвинул лампу ближе к тетради на своих коленях и сделал пометку.

– У нас скоро будет доклад от Джо, – сказал он.

– Скоро, – прошептала Фосс. – Что это означает?

– Через час или около того.

– Через час или около того меня уже здесь может не быть. Эта штука быстрая, Билл. Я это чувствую.

– Я хочу, чтобы вы мысленно вернулись назад, – сказал Бекетт. – Какой первый симптом заставил вас заподозрить, что это чума?

– На моей правой стопе этим утром появилось белое пятно.

«Белые пятна на конечностях», – записал Бекетт.

– А раньше ничего? – спросил он.

Фосс открыла глаза. Зрачки были остекленевшими, веки – опухшими. Ее кожа была бледной и бескровной, как у мертвеца. Почти такого же цвета, как и подушка под головой. Кукольные черты обрюзгли, вьющиеся волосы спутались и были влажными от пота.

– Вспоминайте, – приказал Бекетт.

Фосс закрыла глаза, потом прошептала:

– Ах, нет.

– Что? – Он склонился к ее голове.

– Это не могло быть симптомом, – прошептала она.

– Что?

– Позавчера я проснулась с мозолями, как у черта.

Бекетт быстро начал записывать.

– Вы это тоже протоколируете? – шепотом спросила Фосс.

– Вообще все, что может оказаться важным. Что еще?

– Я приняла ванну и… Иисусе! У меня болит кишечник.

Бекетт сделал пометку, потом сказал:

– Вы приняли ванну.

– Это было странно. Казалось, что вода никак не нагреется как следует. Я думала, что это проклятые сантехники, но была туча пара, и кожа у меня покраснела. Хотя мне было холодно.

«Сенсорное искажение», – записал Бекетт, потом:

– Вы не обливались холодной водой?

– Нет. – Фосс медленно качнула головой из стороны в сторону. – И я была голодна. Я съела два завтрака. Я думала, это просто весь этот беспорядок и… вы знаете.

– Вы не щупали себе пульс?

– Не думаю. Я не помню. Господи, меня это обеспокоило, так много есть. Меня всегда тревожит набираемый вес. Куда вы поместили Дорену?

– Чуть дальше по коридору. Мы поставили ультрафиолетовые излучатели и антисептические распылители в проходе между комнатами. Мы решили, что это хорошая идея… просто на всякий случай.

– На случай, если одна из нас получила порцию чумы, а вторая нет. Хорошая мысль. Что это за дрянь в капельнице?

– Просто раствор Рингера. Мы собираемся попробовать немного новой крови. Вам нужна лейкоцитарная стимуляция.

– Значит, она уже добралась до костного мозга.

– Мы в этом не уверены.

– Как только я увидела то белое пятно у себя на лодыжке, Билл, думаю, что уже тогда все поняла. У меня кишки стали, словно комок льда. Но мне не хотелось об этом думать. Вы заметили пятно у Дорены на руке?

– Да.

– Сделайте основательное вскрытие, – сказала Фосс. – Отыщите все, что сможете. – Она закрыла глаза, потом снова открыла.

– Я долго была без сознания?

– Секунду.

– Нет! Когда вы принесли меня сюда?

– Около часа.

– Это обрушилось, словно тонна кирпича, – сказала Фосс. – Я помню, как вы сажаете меня на край кровати, чтобы помочь надеть халат, а потом – ап!

– У вас упало давление.

– Я так и думала. А что с другими женщинами в ДИЦ? Это распространяется?

– Боюсь, что так.

– Дерьмо! – Она помолчала мгновение, потом: – Билл, не думаю, что от вашей антисептической обработки будет много толку. Я думаю, что носителями являются мужчины.

– Боюсь, что вы правы, – Бекетт откашлялся.

– Какая температура?

– Сначала был жар, а сейчас снижается – девяносто девять и семь десятых. – Бекетт посмотрел на монитор. – Сердцебиение сто сорок.

– Собираетесь попробовать наперстянку?

– Я заказал немного ланоксина, но мы еще обсуждаем это. На Дорену он не слишком подействовал.

– Вскрытие, – прошептала Фосс. – Ищите фибробласты.

Он кивнул.

– Боже, – сказала она. – В печени ощущения, как в использованном футбольном мяче.

Бекетт сделал пометку.

– Вы пробовали интерферон… Дорене? – прошептала Фосс.

– Да.

– И что?

– С тем же успехом можно было применять дистиллированную воду.

– Я заметила, что моя сиделка – мужчина. Насколько плохо обстоят дела с другими женщинами?

– Плохо.

– Что вы делаете?

– Мы перекрыли все помещения. Нам повезло, что этот комплекс строился так, чтобы противостоять радиоактивному заражению.

– Думаете, любая из них может подхватить чуму?

– Слишком рано что-то говорить.

– Есть ли какие-то идеи насчет того, как это сюда попало?

– Любой из нас мог занести это. Лепиков думает, что это он. Он говорит, что никак не может связаться со своей семьей в Советском Союзе.

– Данзас из Бретани, – прошептала Фосс.

– Но он уже давно там не был.

– Лепиков, – сказала она. – Он получил все виды инструктажа, прежде чем был послан сюда. Годелинская на это жаловалась. Специалисты, эмиссары… Лепиков уверен, что у него ослабленная форма.

– У вас есть какие-нибудь симптомы? – спросила она.

– Небольшой насморк и легкая лихорадка, но это было еще пять дней назад.

– Пять дней, – прошептала Фосс. – А я уже умираю.

– Мы предполагаем, что инкубационный период не больше трех или четырех дней, – пояснил Бекетт. – Может быть, даже меньше. Мужчине может потребоваться пара дней, чтобы стать активным носителем.

– Легкая форма для мужчин, смертельная – для женщин, – прошептала Фосс, потом громче: – Этот Безумец – грязный сукин сын! Они все еще думают на О'Нейла?

– Никто в этом больше не сомневается.

– Думаете, он тоже носитель?

Бекетт пожал плечами. Не было смысла рассказывать ей про Сиэтл и Такому. С нее и так достаточно.

– Я бы хотел свести воедино ваши симптомы.

– Может быть, на это времени у нас больше не будет, так что давайте сейчас.

– Не сдавайтесь, Ари!

– Вам легко говорить, – она молчала почти целую минуту, потом сказала:

– Расстройство желудка в то утро, когда я чувствовала себя возбужденной. Потом жажда. У Дорены было то же самое?

– Идентично.

– Головная боль. Боже, временами это просто невозможно терпеть. Сейчас еще сносно. Вы даете мне какое-то обезболивающее через капельницу?

– Пока нет.

– У меня болят соски, – сказала Фосс. – Я вас уже просила, чтобы вы сделали лучшее чертово вскрытие в своей жизни?

– Я помню.

Тихонько зашел Данзас и шепнул Бекетту:

– Дорена Только что умерла.

– Я слышала, – сказала Фосс. – Вот еще одно, Билл. Обостренный слух. Все так чертовски громко! Вы можете привести мне рабби?

– Мы пытаемся, – начал Данзас.

– Прекрасное время для меня вернуться к… Проклятье! Мой трахнутый желудок в огне! – Она посмотрела мимо Бекетта на Данзаса. – Этот Безумец просто грязный садист. Он должен знать, в какой муке умирают его жертвы.

Бекетт раздумывал, не стоит ли ей рассказать о том, что большинство женщин впадали в кому и умирали, не просыпаясь. В конце концов он решил об этом умолчать. Не было смысла демонстрировать, что попытка сохранить Ариене жизнь лишь продлевала ее боль.

– О'Нейл, – прошептала она. – Интересно, чувствовала ли его жена какую-нибудь… – Фосс закрыла глаза и замолчала.

Бекетт приложил ладонь к артерии на ее шее. Он наклонился к монитору: кровяное давление шестьдесят на тридцать. Пульс падает.

– Каждый антибиотик, опробованный нами на Дорене, только ухудшал ее состояние, – пояснил Данзас. Но, возможно, мы могли бы попробовать какие-нибудь хемо-препараты…

– Нет! – Это была Фосс, голос ее был неожиданно громким и резким. Она повернулась и пристально посмотрела на Бекетта. – Ничего не рассказывайте моему мужу про боль.

Бекетт проглотил комок в горле.

– Я не буду.

– Скажите ему, что это было очень легко… очень спокойно.

– Может быть, немного морфина? – предложил Бекетт.

– С морфином я не смогу думать. А если я не смогу думать, то не смогу и рассказывать вам, что со мной происходит.

В комнату вошел санитар в белой куртке поверх армейской формы. Это был молодой мужчина с мелкими невыразительными чертами лица. Его именная бирка гласила: «Диггинс». Он перепуганно уставился на неподвижную фигуру Фосс.

Бекетт мрачно посмотрел на него.

– Вы ищете подходящий тип крови с ослабленной инфекцией?

– Да, сэр. У донора подтвержденная инфекция мочевого пузыря. Он уже на кушетке.

– Количество лейкоцитов? – спросил Бекетт.

– Доктор Хапп сказал, что достаточно высокое. Точных цифр у меня нет.

– Тогда давай его сюда. Он просто вызвался сдавать кровь.

Диггинс остался стоять на том же месте.

– Это правда, сэр, что мы все переносчики этой штуки? Все мужчины здесь?

– Вероятно, – буркнул Бекетт. – Тот донор, Диггинс.

– Простите, сэр, но снаружи задается масса вопросов… закрытые двери и все такое.

– Нам придется это просто выдержать, Диггинс! Вы собираетесь доставить сюда донора?

Диггинс немного поколебался, потом сказал:

– Я посмотрю, что я могу сделать, сэр.

Он повернулся и поспешил прочь из комнаты.

– Дисциплина катится к черту, – улыбнулась Фосс.

Бекетт посмотрел на монитор – пульс восемьдесят три, кровяное давление пятьдесят на двадцать пять.

– Какое у меня давление? – спросила Фосс.

Бекетт сказал ей.

– Так я и думала. Я испытываю некоторые затруднения с дыханием. Мне холодно. Дрожат ли у меня ноги?

Бекетт приложил руку к ее правой ступне.

– Нет.

– А ощущение именно такое. Знаете, Билл, я кое-что поняла. Я не боюсь смерти. Умирание освободило меня от всего дерьма. – Фосс замолчала, потом добавила слабым голосом: – Не забудьте, дружок – лучшее чертово вскрытие…

Не услышав продолжения, Бекетт взглянул на монитор. Он мог почувствовать, как ее пульс угасает под его рукой. Монитор показывал десять ударов в минуту, и частота продолжала снижаться. Кровяное давление резко упало. Как раз пока Бекетт смотрел на приборы, он почувствовал, как пульс замер под его пальцами. Монитор издал резкий и продолжительный электронный визг.

Данзас обошел вокруг кровати и отключил приборы.

В наступившей внезапно тишине Бекетт снял свою руку с шеи Фосс. По его щекам катились слезы.

– Будь он проклят! Будь он проклят! – бормотал он.

– Мы договорились, что будем проводить вскрытие в операционной, – сказал Данзас.

– Отвяжись, ты, кровожадный французский зануда! – заорал Бекетт.

17

Я всегда испытывал определенный ужас перед политическими экономистами. Это началось с тех пор, как я однажды услышал заявление одного из них о том, что он боится, если голод 1848 года в Ирландии убьет не больше миллиона человек. А этого, мол, едва ли хватит для улучшения дел.

Бенджамин Джоуэтт, хозяин Баллиойля, Оксфорд

– Конечно, мистер президент, – заявил генеральный секретарь, – можно найти какой-нибудь способ, чтобы спасти то, что осталось от вашей Команды в ДИЦ. Кажется, они там прекрасно сработались.

Генеральный секретарь. Халс Андерс Берген, был норвежцем, получившим образование в Англии. С мужчиной на том конце телефонной линии он сыграл множество партий в гольф, во время которых они были друг для друга Хабом и Адамом. Но сегодня Адам Прескотт твердо уселся в своем кабинете президента Соединенных Штатов. В его голосе уже не осталось и следа дружеской теплоты.

«Что его так тревожит, помимо очевидного?» – размышлял Берген. Было что-то, о чем Прескотт не желал говорить без сложных предварительных переговоров. Президент выглядел весьма рассеянным. Зачем ему беседовать о процедурах стерилизации зараженных районов в то время, когда обсуждается трагедия в Денвере? Эти процедуры были выработаны и приняты всеми участниками. Не может ли быть чего-нибудь нового в издержках?

– Я согласен, сэр, что экономические реалии имеют первостепенную важность, – сказал Берген. Потом он просто слушал, пока Прескотт разыгрывал свой гамбит. Расходы, которые в тысячи раз превышали затраты на ликвидацию любого другого бедствия в истории человечества, явно были лишь частью непосредственных забот президента.

«Уж не думает ли он о стерилизации Денверского комплекса?» – размышлял Берген.

От этой мысли его рука с телефонной трубкой дрогнула.

Берген, мужчина, способный разговаривать прямо, когда это от него требовалось, задал вопрос без обиняков.

– Помещения, не людей, – ответил Прескотт.

Берген облегченно вздохнул. Слишком уж много смертей произошло. Это означало, однако, что колорадская чумная резервация была не просто слухами, а жестокой реальностью. Там должны были изолировать зараженных мужчин. Почему тогда нельзя отправить туда Команду ДИЦ?

– Может ли Команда эффективно работать без лабораторий ДИЦ? – спросил Берген.

Прескотт так не думал.

Берген обдумал этот факт. Очевидно, Прескотт и его советники испытывают нужду в военном аспекте использования ДИЦ. Комплекс ДИЦ можно стерилизовать и разместить там военных.

Но что с Командой?

– Они сэкономили нам массу времени с той поры, как разразилась чума, – сказал Берген. – А теперь, когда выяснилось, что Безумец – это О'Нейл, четверо мужчин…

Президент прервал его. Он не хотел изолировать столь блестящие умы. Но что с ними делать, когда ДИЦ будет ввергнут в огонь стерилизации? В колорадской резервации просто нет подходящих помещений.

По внезапному наитию Берген спросил:

– А нельзя ли их отправить в тот новый центр в Англии?

Президент немедленно и неискренне рассыпался в похвалах такому блестящему предложению. Мол, только гений мог до такого додуматься.

Берген отвел красную телефонную трубку от своего уха и уставился на нее, потом вернул на место. Из нее все еще изливался елей. Берген посмотрел через кабинет на обшитую панелями стену, дверь темного дерева. Его рабочее кресло было лучшим из того, что могла поставить Дания, и он откинулся на его спинку, по-прежнему держа трубку около уха. Выдвинуть предложение отправить этих людей в Англию мог бы и ребенок, но Берген начинал понимать политические проблемы президента.

Если бы четверо зараженных мужчин из команды ДИЦ были на самолете, то они могли бы потерпеть аварию в незараженном районе. Место катастрофы будет нуждаться в «Паническом Огне».

Берген поставил этот вопрос перед Прескоттом, вслушиваясь в неуловимые намеки ответа президента.

Да, это очень плохо, что пресса и публика не восприняли официального названия «Новый Огонь». Слова ПАНИКА и ОГОНЬ имеют особенно вредный подтекст, когда используются в подобном сочетании. Впрочем, когда появляется одно, то моментально возникает и другое. Даже если этот опломбированный самолет не разобьется, любые новые вспышки чумы по маршруту полета могли бы возбудить сильные подозрения, что инфекцию распространили вновь прибывшие. Что она каким-то образом вышла из-под контроля и поразила новые невинные жертвы. У демагогов будет знаменательный день, и лучшего не придумаешь, чтобы снабдить оголтелое движение крайних фанатиков дополнительными аргументами.

– Думаю, у Франции возникнет желание предоставить эскорт истребителей, – хмыкнул Берген.

Он смотрел на дверь в приемную, пока Прескотт изливал на его голову очередную порцию елея. Французский посол был в числе терпеливо дожидающихся и хотел с ним позавтракать.

«Возможно, словечко-другое на ушко?»

– Вы можете набрать добровольцев для экипажа самолета?

Генеральный секретарь снова слушал. Как удачно, что доктор Бекетт из Команды был пилотом – офицером запаса ВВС и тому подобное! И Прескотту прекрасно об этом известно. Как хорошо его информировали! И можно подготовить самолет дальнего радиуса действия. Четверо мужчин приедут в аэропорт сами. Они взлетят, встретятся с эскортом – а их машина и все, с чем они соприкасались, искупается в «Паническом Огне».

Ах, да, еще одно. Не может ли генеральный секретарь договориться, чтобы этим четверым присвоили статус «особо важные агенты» в Англии?

«Особо важные агенты», – размышлял Берген.

Он решился закинуть небольшую наживку.

– Самый ли это мудрый выбор, отправить их в Англию? Та лаборатория в Киллалу в Ирландии оборудована впечатляюще, особенно учитывая, какое оборудование мы туда поставили.

– Но вы же сами предложили Англию, – возразил Прескотт. – Я, естественно, предположил, что Британия – наиболее оптимальный вариант.

– По-видимому, да, – согласился Берген.

Теперь все было совершенно ясно. Если что-нибудь пойдет не так, то это была идея генерального секретаря ООН. В конце концов, это Берген внес необходимые предложения, чтобы протолкнуть этот проект.

Однако красный телефон выдал еще не все пикантные новости. У Прескотта было кое-что новенькое относительно О'Нейла. Слушая его, Берген посматривал на часы. Голодные спазмы тревожили его желудок. Внезапно он изумленно вскинулся.

– Они думают, что О'Нейл в Англии? – спросил генеральный секретарь. – Почему они так думают?

В объяснении Прескотта была ужасающая логика. Жертвы, если они разоблачат его, могут побояться предъявить Безумцу обвинения из опасения новой, более страшной болезни, которую он может на них наслать. В конце концов, О'Нейл грозил этим в одном из своих писем. Не имея точной информации, никто не позволит себе допустить, что он блефует.

– Почему не Ирландия? – спросил Берген.

Ах, да, некоторым людям в Ирландии знакомо лицо О'Нейла, и даже если он замаскировался… ну, ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ПУБЛИКА считает ирландцев более склонными к необдуманной мести. Безусловно, О'Нейл должен это учесть. Было бы логичным, если бы он захотел укрыться в англоязычной стране, где О'Нейл мало известен и может уйти в подполье. И вот Англия – «определенное количество хаоса и разрушений». И Англия была одной из его целей, место, где Безумец запретил тем, с другой стороны, применять атомную стерилизацию.

Это звучит ужасно, но более того: если быть точным, это изобличает работу ума, способного разрубить проблему подобно удару меча. Берген в определенном смысле признавал это качество и за собой. Сложности должны быть упрощены до поддающихся управлению формы и размера, даже если это подразумевает выбор лишь тех сложностей, которыми можно управлять. О'Нейл, может быть, и безумен, но он еще и гений – истинный гений.

– И насколько они в этом уверены? – спросил Берген.

Ах, да – ПРОФИЛЬ. Это еще один результат деятельности Команды. Прескотт и прочие уверены, что Команда «проникла в сознание Безумца, научившись думать, как он».

Берген молча согласился. Возможно, они так и делали. Разумеется, кто-то должен это делать.

– Я займусь предварительной подготовкой к полету в Англию, – сказал Берген. – Кто-нибудь из моего офиса позвонит вашим людям, чтобы проработать детали.

Добившись своего, но не проявив этого никоим образом, президент охотно позволил генеральному секретарю отправиться на ленч. Он даже высказал предположение, что вскоре они сразятся в гольф, а потом, под конец, последовало более интимное замечание.

– Да, ужасные времена, – согласился Берген. – Это, несомненно, ужасные времена, сэр.

18

Вы заметите, что ольстерцы больше не поют «О Господи, наша помощь в тяжкую годину».

Джозеф Херити

Положив трубку телефона на место, президент Прескотт задумался над содержанием беседы с Бергеном. Вполне удовлетворительно. Да, отлично проделано с обеих сторон. Разумеется, Берген будет ему еще звонить. Когда-нибудь будет услуга за услугу. Что ж, это тоже, Берген был слишком хорошим политиком, чтобы просить то, чего не сможет получить.

Чарльз Турквуд, личный помощник и доверенное лицо президента, стоял по другую сторону стола как раз напротив места президента. В Овальном кабинете было очень тихо, не доносилось даже, звука печатной машинки из какой-нибудь приемной. Не так уж много осталось машинисток. К тому же большинство дел решалось прямыми телефонными переговорами, как только что с Бергеном.

Турквуд был невысоким мрачным мужчиной с коротко подстриженными черными волосами. Над коротеньким носом выделялись широко посаженные, холодные черные глаза. Губы были толстыми, подбородок широким и притупленным. Сам себя он считал уродливым, но думал, что это компенсируется физической силой. Турквуд зачастую думал о себе, как о полной противоположности высокому седовласому достоинству Прескотта. У того была внешность добренького и благодушного дедушки из мыльной оперы. Общался он при помощи мягкого баритона.

– Он на это пошел, а? – спросил Турквуд, расшифровав слышанную им половину телефонного разговора.

Прескотт не ответил. Он склонился над столом, читая копию одного из писем Безумца.

Турквуд, в совершенстве владевший чтением кверху ногами, взглянул на то, что привлекло внимание президента. Ах, да – атомные предостережения О'Нейла:

«Вы подумаете об атомной стерилизации мишеней моей мести. Не делайте этого. Иначе я повернусь против вас. Чума должна идти своим путем в Ирландию, Великобританию и Ливию. Я хочу, чтобы мужчины выжили и знали, что это сделал я. Вам будет разрешено подвергнуть их карантину, не более того. Отошлите их соплеменников домой – всех из них. Пусть они варятся там. Если вы не сумеете изгнать их всех, вплоть до младенцев, принадлежащих этим странам по крови и месту рождения, вы ощутите на себе мой гнев».

«О'Нейл высказался достаточно прямо», – подумал Турквуд.

Президент закончил читать, но по-прежнему молчал, глядя в окно на Мемориал Вашингтона. Это была одна из наиболее обескураживающих привычек президента – хранить длительное молчание в ответ на высказывания или вопрос подчиненного. Предполагалось, что в этот момент президент думает, что он зачастую и делал. Но чрезмерно затянувшееся молчание давало нижестоящему значительное время, чтобы строить предположения, о ЧЕМ может думать президент. В подобных обстоятельствах даже людям, лишенным воображения, могут прийти в голову самые черные мысли.

Из всех его близких сотрудников лишь Чарли Турквуд догадывался, что это было нарочитой манерностью, предназначенной для достижения именно такого эффекта.

– Он на это пошел, – прервал молчание Прескотт, повернувшись к Чарли. – Вам теперь надо внимательно наблюдать. Это целиком дело ООН, а мы просто прокатимся заодно.

– А что ему надо будет взамен? – спросил Турквуд.

– В свое время, – сказал Прескотт. – Все в свое время, Чарли.

– Сэр, генеральный секретарь не пытался поднять вопрос о том, кому будет принадлежать контроль над карантинщиками?

– Ни слова. Берген прекрасно понимает, что если у нас есть возможность, мы стараемся держать в руках не больше одной горячей картошки.

– Карантинщики – это опасная основа власти, сэр. Я даже не могу в достаточной степени подчеркнуть, как…

– Успокойся, Чарли. В данный момент у них одна и только одна задача – поддерживать карантин в зараженных районах Ирландии, Великобритании и Ливии. Если они попытаются выйти за рамки своих полномочий, у нас останется время, чтобы с ними разобраться. Нам надо поддерживать порядок, Чарли. Это наша главная задача – поддерживать порядок.

19

Пока он развевает дикую гриву моря, Во мне нет страха, что воины викингов Придут ко мне по воде.

«Шторм-хранитель», гэльская поэма восемнадцатого века

Легкий крейсер карантинной службы запросил маленькую шлюпку из Крмакшерри Бей, пока она была в пределах досягаемости от Олд Хед в Кинсейле. Парусная шлюпка, идущая в крутой бейдевинд в тусклом сером свете раннего утра, обнаружила, что неистовствовавший ветер отрезан воздвигшимся перед ней металлическим бортом легкого крейсера. Военный корабль, построенный на верфях Клайда для южноафриканцев в дни, предшествовавшие изоляции апартеида, нес на своем гюйс-штоке флаг ООН. Он держал маленькое суденышко на экране радара, пока оно приближалось и обменивалось сигналами со штабом адмирала Френсиса Делакура, канадца, возглавлявшего карантинщиков со своей базы в Исландии.

– Предупреди его, – приказала карантинная служба. – Послана каблограмма, чтобы помогли его выдворить.

– Наверное, пресса, – произнес один из помощников Делакура. – Тупые ублюдки.

Крейсер зашел с наветренной стороны и развернулся. Он тяжеловесно покачивался над парусником, пока рейтин с громкоговорителем не показался над бортом. Усилитель донес его голос с механическими интонациями до Джона, сидящего у руля шлюпки.

– Вы в запретных водах! Уходите и держите курс на юг!

Джон смотрел на исполосованные ржавчиной борта корабля. Он обратил внимание на развевающийся флаг ООН. Лишенная ветра, шлюпка опасно раскачивалась. Джону было слышно, как вода плещет в днище под его ногами.

Эта восьмиметровая посудина обошлась ему в шестьдесят тысяч долларов – сорок тысяч за судно и еще двадцать тысяч на взятки. Поместив сто сорок тысяч долларов на номерной счет в Люксембурге, Джон считал, что этого хватит для воплощения в жизнь заключительного плана его мести. Но судно забрало изрядную толику этих резервов, к тому же у него были и другие расходы и трудности. Главной среди них был пятнадцатидневный рецидив, перенесенный в брестском госпитале. Как ему тогда не хватало мускулистой помощи Консуэлы! К тому времени, когда Джон почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы ходить, мир вступил в первую стадию агонии Белой Чумы, и цены на все возросли до астрономических величин. Это не способствовало переговорам насчет шлюпки, и французы заломили цену, заметив его нетерпение. Чем больше Джон суетился, тем медленнее передвигались французы и быстрее возрастали цены.

Был уже сорок девятый день Белой Чумы, прежде чем Джон достиг отметки пятьдесят градусов северной широты, чтобы повернуть на север, в Ирландское море. Ни погода, ни упрямый радиопеленгатор не благоприятствовали этому путешествию. Шлюпка была изготовлена из расчета на плавание в прибрежных водах, а не для открытого океана или Ирландского моря. Пеленгатор выработал какое-то свое собственное расписание работ, по которому периодически уменьшал время своей безупречной работы. После того, как он стал работать не больше минуты, Джону пришлось его вскрыть и проверить батареи и контакты.

Он не был уверен в своем местонахождении, пока в ранние утренние часы не поймал свет маяка Фастнет Рок. Рассвет показал холмы Ирландии, поднимающиеся из прибрежной дымки. В пределах видимости не было видно никаких других судов, и Джон решил, что сможет спокойно высадиться на берег.

Но здесь оказался проклятый сторожевик карантинной службы, загородивший ему дорогу. Ярость переполняла Джона, пока он слушал приказы рейтина.

– Убирайтесь, или мы вынуждены будем вас потопить!

Джон поднял небольшой громкоговоритель, приготовленный в тот момент, когда он увидел легкий крейсер. Он нажал большим пальцем переключатель и направил раструб на рейтина, который игрушечной фигуркой маячил в проеме люка. Со своим лучшим ирландским акцентом Джон спросил:

– Вы отправите меня обратно к ТОЛПАМ?

Это даст ему небольшую передышку. Истории о ТОЛПАХ, нападающих на ирландцев и британцев, в Европе были широко известны, благодаря программам радионовостей. Ливийцам, более многочисленным, было ничуть не лучше.

Рейтин повернулся и спросил что-то у позади стоящего. Потом он снова обратился к Джону через громкоговоритель.

– Назовите себя!

Поднять свой собственный громкоговоритель стоило Джону некоторого усилия. Он все еще не оправился после поразившей его болезни, чем бы она ни была. Долгое, почти бессонное плавание из Бреста привело к тому, что Джон ослаб и легко терял самообладание. Он позволил гневу прорваться в своем голосе.

– Я Джон Гарреч О'Доннел из графства Корк, ты, кровожадный дурак! Я плыву домой!

Очевидно, отвечая кому-то позади себя, рейтин проорал:

– Эти воды закрыты!

– И то же самое во всем остальном мире, ты, английская задница! – крикнул Джон. – Куда еще податься ирландцу, как не в родную Ирландию!

Он опустил свой громкоговоритель и уставился в открытый люк. Беспорядочные наклоны и подскоки его судна вызывали тошноту, но Джон старался не обращать на это внимания. Нет времени на болезни. Есть что-то нелепое в этой стычке – новый Лилипут. Ему был слышен рокот двигателей крейсера, удерживающегося против ветра. Волны, расходящиеся вокруг носа и кормы корабля, раскачивали шлюпку на тошнотворной поперечной зыби.

Рейтин снова повернулся спиной к Джону. Там, наверху, явно происходило какое-то совещание. Вскоре из громкоговорителя рейтина, торчащего словно странный механический цветок изо рта мужчины, прозвучало:

– Я уполномочен сказать тебе, что мы – южноафриканцы, ты, ирландский болотный рысак! Тебе приказывается спустить паруса!

Джон поднял свой громкоговоритель.

– Мой двигатель не совсем в порядке, ты, подержанный англичанин!

Он оперся ногами в противоположную сторону кокпита, сосредоточив все свое внимание на рейтине. Ветер гнал рябь мимо носа корабля, подхватывая и раздувая паруса судна. Джон уперся животом в румпель и снова заплыл под защиту легкого крейсера. Когда он снова смог уделить внимание сторожевику, рейтина в пределах видимости уже не было.

Джон чувствовал, что у них там, наверху, выбор не особенно велик. Акцент его был достаточно приемлем, чтобы при таких обстоятельствах убедить даже коренного ирландца. Кто еще, кроме гонимого чумой ирландца, будет так глуп, чтобы отправиться в путешествие на такой утлой скорлупке? Отправить его обратно в Европу значило передать его в руки толп для расправы. Лишь ярко выраженный американский акцент сохранил ему достаточную свободу действий в Бресте. Это достаточно хорошо срабатывало, пока у Джона были доллары, чтобы свободно их тратить, но он ощутил, что оказываемое ему гостеприимство скоро будет равняться нулю, поглощенное потоком плохих новостей и растущими подозрениями.

У него было ирландское имя.

«Честная игра никогда не была сильной стороной французов, – подумал Джон. – Но, может быть, понятия чести еще остались у англоязычных мореплавателей. Должно же хоть что-то сохраниться от древнего морского братства! Особенно при таких обстоятельствах – романтическое восхищение моряка со стального корабля моряком парусного судна. Вырвавшиеся у Джона ругательства можно было списать на скверный ирландский характер и пережитую им, в этом они наверняка были убеждены, личную трагедию.

Что же касается этих людей из карантинной службы, то положение Джона формулировалось просто – «в ад или в Ирландию». И они не могли полностью игнорировать этот факт.

Неписаный морской закон должен был сохраниться у них, хотя бы подсознательно.

«В шторм любой порт хорош».

А когда еще был подобный ШТОРМ, как эта чума, сотрясающая их мир в эту самую минуту?

Снова появился рейтин, направив громкоговоритель на Джона.

– Какой ваш порт отбытия?

Вопрос уверил Джона в его победе.

– Джерси, – солгал он.

– У вас были контакты с чумой?

– Откуда я, черт побери, могу об этом знать?

Джон опустил свой громкоговоритель и подождал. Ему был виден рейтин, который склонил голову, прислушиваясь к сзади стоящему, потом:

– Приготовьтесь! Мы отбуксируем вас в Кинсейл.

Джон облегченно вздохнул и расслабился. Он чувствовал себя выжатым словно лимон. Джон положил громкоговоритель в его гнездо под своим сиденьем.

Вскоре из люка выползла стрела подъемника. Она несла моторный баркас того же тускло-серого цвета, что и не покрытые ржавчиной участки борта корабля. Баркас сильно раскачивался, потом его уравновесили баграми. Стрела вытянулась до предела. Джон слышал едва доносящийся рокот и стон лебедки, когда стрела пошла вниз и остановилась прямо над гребнями волн. На палубе баркаса появились люди. Они целенаправленно двинулись к крючьям тросов. Внезапно баркас погрузился в толчею волн. Вокруг него заплескалась вода, а спусковые тали освободились. Суденышко заскользило по волнам от борта легкого крейсера в широкой дуге кильватерного следа. Джон наблюдал за рулевым на румпеле. Мужчина прикрыл глаза от брызг, когда развернул баркас в положение примерно тридцать метров с наветренной стороны и сбросил обороты.

Баркас был низким судном с вместительным трюмом. Его борта поблескивали окантованными латунью портами. Из трюма появился лейтенант и направил свой громкоговоритель на Джона. Мужчины на носу приготовили небольшую реактивную установку с линем.

– Мы выстрелим линь к вам на борт, – окликнул Джона лейтенант. – Сохраняйте дистанцию. Ваш двигатель вообще-то работает?

Джон поднял свой собственный громкоговоритель.

– Временами.

– В заливе мы вас освободим, – прокричал лейтенант. – Если ваш двигатель заведется, следуйте к пирсу у южной оконечности. Причаливайте к пирсу и немедленно покидайте вашу лодку. Мы затопим ее, когда будем возвращаться. Если ваш двигатель не будет работать, то вам придется поплавать.

Джон снова взял громкоговоритель и направил его на лейтенанта.

– Да, да!

– Когда будете идти на буксире, спустите паруса, – прокричал лейтенант.

– Если вы перевернетесь, то мы вас вытаскивать не будем. Важно, чтобы вы это поняли.

– Утвердительно.

Моряк, скорчившийся под защитой кабины баркаса, закрепился, поднял пусковую установку, прицелился и выстрелил линь точно Джону под опорный брус. Джон обвязал свой румпель и унес линь вперед, где закрепил его за кнехт. Он дождался, пока буксирный канат развернет его лодку, спустил паруса и подвязал их, прежде чем вернуться к кокпиту.

В лицо ему ударил холодный ветер, когда они вывернули из-под прикрытия легкого крейсера. Несмотря на холод, Джон вспотел. Ветер вызвал у него дрожь. Они не прошли и мили, как качка и рывки буксирного троса привели его желудок в полнейшее расстройство. Джон кашлял от вони выхлопов баркаса. Там был виден лишь рулевой, который стоял на корме и держал руль левой рукой.

Начинало темнеть, когда они миновали Олд Хед в Кинсейле. Джон отметил, что в поселке и вдоль побережья не было света. Впрочем, легкий крейсер, идущий наравне с ними дальше от берега, сверкал огнями, и Джону была видна решетка радара, вращающаяся круг за кругом. Джон втиснулся в угол кокпита, размышляя, как его встретят на берегу. У него был документ только на имя О'Доннела. Он лежал в небольшой заплечной сумке здесь, внутри каюты, приютившись там вместе с купленными в Бресте бельгийским автоматом, спартанским запасом обезвоженной пищи, сменой белья и аварийным медицинским комплектом, приобретенным на черном рынке.

К северу Джон видел сияние других кораблей. Их огни ярко выделялись на фоне спускающейся серой темноты. Когда они обогнули Олд Хед, в поле зрения попал шестисекундный блинкер в Балмане. На кабине баркаса включили прожектор, и Джону были видны вспышки его сигналов в зареве, заливавшем нос лодки. С Хэнгмен Пойнт замигал ответный сигнал. Баркас принял влево, прямо в горловину Кинсейлской гавани, и увеличил скорость, поскольку шел с наступающим приливом.

По правому борту Джон увидел маркерный огонь ниже развалин Форта Чарльза, один из тех причальных огней, что он хорошо запомнил. Сейчас было уже совсем темно, но серебряная луна давала достаточно света, чтобы выявить скользящую мимо береговую линию. Он ощутил поворот, когда они свернули к южной оконечности залива. На городском причале был свет.

Джон встал, держась за опорный брус. Буксирный канат резко ослаб, чуть не выбросив Джона за борт. Огни баркаса проплыли мимо него налево, и судно заняло позицию позади Джона. Внезапно вдоль пирса вспыхнул длинный ряд ослепительных огней.

Громкоговоритель баркаса проревел:

– Выберите буксирный конец, прежде чем запускать двигатель.

Джон пробрался вперед, свернул влажный трос и оставил этот спутанный клубок на фордеке. Промокший и замерзший, он прополз обратно к кокпиту и расчехлил двигатель, работая в тусклом свете единственной шестивольтовой лампочки в отсеке. Ему была видна приливная волна, несущая его к причалу. Прежний владелец шлюпки однажды продемонстрировал ему двигатель в работе. Джон заправил бак, установил регулятор и дроссельную заслонку, потом потянул за пусковой шнур.

Ничего.

Он потянул снова. Двигатель несколько раз чихнул и наконец завелся. По кокпиту поплыли клубы выхлопных газов.

Громкоговоритель позади него заорал:

– Причаливайте к парому ниже пирса. Побыстрее!

Джон осторожно выжал сцепление, и маленький двигатель начал работать, разворачивая нос шлюпки. По сравнению с баркасом это было очень медленно, но паром был совсем рядом. Он сообразил, что вдоль причала стоят вооруженные люди, другие солдаты столпились на пароме. Они выловили шлюпку, когда она стукнулась о причал.

– Оставьте двигатель включенным, – приказал один из людей с оружием.

– Слушаюсь.

Джон прихватил из кабины свой рюкзак и спрыгнул на паром. Один из стоящих там мужчин ухватил его за руку, чтобы поддержать, но дружелюбия в этом жесте Джон не почувствовал. Потом, словно они это уже проделывали много раз, мужчины закрепили трос на корме шлюпки и стали поворачивать ее нос до тех пор, пока она не развернулась в сторону открытого моря. Один из них прыгнул на борт и привязал румпель. Белая вода заволновалась, перехлестывая через паром мелкой волной, когда мужчина прыгнул обратно. Причальный канат перерубили топором, и шлюпка поплыла навстречу поджидавшему ее флотскому баркасу.

Внезапно от баркаса к шлюпке протянулась огненная дуга. Нос парусника исчез в ревущем пламени. Мачта упала, корма приподнялась. В свете с пирса был хорошо виден бешено вращающийся винт. Потом двигатель резко умолк, и парусник скользнул под черную воду. Баркас заложил крутой вираж вокруг места, где шлюпка нашла последнее успокоение, нацелив туда прожектора. Потом баркас затормозил и развернулся кормой к парому. Снова заревел громкоговоритель:

– Это один из ваших вернулся домой, мальчики. Увидимся на следующей неделе.

– Значит, это один из наших, так? – спросил пронзительный тенор с такими интонациями, что у Джона похолодело внутри.

Джон повернулся к причалу, чтобы взглянуть на говорившего, и обнаружил упершийся ему в грудь пистолет-пулемет. Оружие держал высокий тощий мужчина в джинсовых брюках, объемистой зеленой куртке и широкополой шляпе с завернутой наверх в австралийском стиле левой стороной полей. Он стоял у подножия трапа, ведущего вверх на причал, его фигура четко выделялась на фоне ярких фонарей. Тень, отбрасываемая широкополой шляпой, скрывала от Джона его лицо.

– Меня зовут Джон Гарреч О'Доннел, – сказал Джон, не прибегая в этой компании к ирландскому акценту.

– Он говорит, как янки, Кевин, – хмыкнул мужчина позади. – Даже если его и зовут О'Доннел, не следует ли нам скормить его рыбам?

– Решения здесь принимаю я, – заявил Австралийская Шляпа. Он старался на упускать янки из поля зрения. – И что же такого привело вас в прекрасную Ирландию, Джон Гарреч О'Доннел?

– Мой талант нужен сейчас здесь, – ответил Джон и задумался об угрозе, которой было пропитано все окружающее.

– Значит, вы вернулись на землю своих предков, – сказал Австралийская Шляпа. – Из какого же города в земле янки вы сейчас явились?

– Бостон, – солгал Джон.

Австралийская Шляпа кивнул.

– Ах, да. По радио говорили, что в Бостоне очень плохо с чумой. Как вы оттуда выбрались?

– Я был в Европе, – ответил Джон. – В Бостон теперь я не могу вернуться. Они его полностью сожгли.

– Так говорят, – согласился Австралийская Шляпа. – У вас в Бостоне осталась семья?

Джон пожал плечами.

– Значит, в Ирландии? – продолжал уточнять Австралийская Шляпа.

– Я не знаю, – сказал Джон.

– Значит, Ирландия – единственное место, куда вы можете податься?

– Вы же слышали про толпы во Франции и Испании, – буркнул Джон.

– В ад или в Ирландию, – усмехнулся Австралийская Шляпа. – Вы об этом подумали?

Джон проглотил комок в горле. Этот мужчина в австралийской шляпе – Кевин – голос у него режет как нож. Смерть или жизнь здесь зависят от его прихотей.

– Именно сейчас Ирландии нужен мой талант, – повторил Джон.

– И что же это может быть? – спросил Кевин. Манеры его не смягчились. Дуло пистолета-пулемета оставалось направленным в грудь Джона.

– Я молекулярный биолог. – Он пристально смотрел на затененное лицо, отыскивая признаки того, что его заявление произвело впечатление.

Ничего.

– Вы молекулярный бихихолог? – спросил кто-то сзади.

– Для того, чтобы найти средство от чумы, нужны люди моей специальности, – сказал Джон.

– Ну, конечно, Кевин, – хмыкнул мужчина сзади. – Он прибыл спасти нас от чумы! Ну разве это не замечательно?

Кое-кто из мужчин рассмеялся. В звуках этого смеха не было ни капли юмора.

Внезапно жестокий толчок сзади заставил Джона сделать несколько спотыкающихся шагов навстречу пистолету-пулемету. С обеих сторон его сгребли чьи-то руки, держа мертвой хваткой.

– Посмотрите, что у него в сумке, – приказал Австралийская Шляпа.

Сумку вырвали из руки Джона и передали куда-то за его спину.

– Кто вы такие? – спросил Джон.

– Мы Финн Садал, – ответил Австралийская Шляпа. – Нас называют Пляжными Мальчиками.

– Ты только взгляни на это, Кевин! – Один из мужчин вышел из-за спины Джона, неся небольшой контейнер, в котором были деньги и бельгийский автомат.

Австралийская Шляпа взял контейнер и заглянул в него, твердо держа пистолет-пулемет одной рукой.

– Как много денег, – усмехнулся он. – Вы БЫЛИ богатым человеком, Джон Гарреч О'Доннел. Что вы собирались делать с таким богатством?

– Помогать Ирландии, – солгал Джон.

Во рту у него пересохло. Повсюду вокруг ощущалась ярость, нечто, едва удерживаемое под контролем, что могло обрушиться на него в любой момент.

– И маленький пистолет? – спросил Австралийская Шляпа. – Что вы на это скажете?

– Если бы за мной пришла толпа, я заставил бы ее дорого заплатить, – ответил Джон.

Австралийская Шляпа сунул контейнер с автоматом и деньгами в боковой карман своей куртки.

– У него есть какие-нибудь документы?

Цепкие руки обшарили карманы Джона. Он почувствовал, как вытащили его перочинный нож.

Наручные часы сняли. Его бумажник и поддельное удостоверение личности передали Австралийской Шляпе, который баюкал в одной руке пистолет, просматривая их. Он извлек из бумажника деньги, сунул их в карман куртки и швырнул бумажник в залив.

Следующим ему был вручен поддельный паспорт.

Он изучил его и небрежно отправил вслед за бумажником, сказав:

– О'Доннел, вполне достаточно.

Австралийская Шляпа наклонился к Джону, загородив сияние фонарей над ним. Тот мог теперь разобрать затененные черты – узкое лицо, две впадины глаз, острый подбородок. Ярость грозила заставить Джона сопротивляться державшим его мужчинам.

Австралийская Шляпа, казалось, увидел это, и между ними проскочила вспышка безумия, ярость против ярости, сумасшествие против сумасшествия. Это пришло и ушло так быстро, что Джон даже не понял, было ли это на самом деле. Он почувствовал, как что-то коснулось его, и видимого, и скрытого. И Джон отразился в другом человеке, словно в темном зеркале, в другой половине себя.

Оба мужчины отпрянули от этого.

Джон снова стоял в сверкании фонарей на причале. Лицо Австралийской Шляпы снова пряталось в тени.

Немного погодя Австралийская Шляпа сказал:

– Я склонен слегка изменить правила игры, мальчики.

Кто-то позади Джона спросил:

– Потому что он О'Доннел, как и ты сам?

– А у тебя, может быть, есть какая-то другая причина, Муирис? – Пистолет-пулемет поднялся и нацелился мимо Джона на мужчину, задавшего вопрос.

Тут Джон сообразил, что этот человек способен убить своего товарища, что Австралийская Шляпа правит убийственной яростью. Что он, возможно, убивал неоднократно, чтобы завоевать и удержать свое положение властителя.

«Не это ли они увидели друг в друге?»

– Ну что ты, Кевин, – жалобно простонал Муирис.

– Следующего, кто усомнится в моей власти, я убью, или я не Кевин О'Доннел, – рявкнул Австралийская Шляпа.

– Разумеется, Кевин, – сказал Муирис, в голосе его слышалось облегчение.

– Его раздеть догола и вывезти на грузовике в обычное место, – приказал Кевин О'Доннел. – Может быть, он выберется, а может быть, и нет. Таково мое решение. Кто-нибудь что-то имеет против?

Мужчины вокруг не осмелились даже пискнуть.

Кевин О'Доннел снова обратил свое внимание на Джона.

– Побережье принадлежит Финн Садал. Не выходи обратно к берегу, иначе будешь убит, как только попадешься на глаза. Ты теперь в Ирландии, и здесь ты и останешься, живой или мертвый.

20

Поскольку О'Нейлом для распространения его чумы были использованы зараженные деньги, то спасение шведов примечательно. Это показывает, что шведы, в сущности, черепахи. При первых же признаках опасности они прячут свои мягкие части, оставляя для обозрения лишь твердый панцирь. Я готов поставить на все, что у меня есть, что они выжгли очаги заразы в своих границах. Это надо учесть на будущее. Если люди поверят, что Швеция осталась по сути незатронутой, вокруг разойдется изрядная доля полезной зависти.

Адам Прескотт

Енос Ладлоу, председатель Тактического Консультативного Комитета, осторожно положил тонкую папку на стол президента Прескотта и отступил на шаг. Он перевел свое внимание на окна позади президента, где была видна команда садовников, которая перекладывала извлеченные из грунта растения в поддоны, чтобы перевезти их в арендованные Белым Домом сады в Бетесде. Это была регулярная послеполуденная процедура, этакая безумная попытка сохранить свое окружение живым и прекрасным в сердцевине смерти.

Президент с отвращением уставился на папку, плоскую желтую штуковину, проштампованную Карантинной Службой. Он посмотрел на Ладлоу, толстого, с цветущим лицом мужчину с холодными голубыми глазами и редеющими светлыми волосами.

– Русские согласны? – спросил Прескотт.

– Да, сэр. – У Ладлоу был мягкий, почти приторный голос, который жутко не нравился президенту. – Русские – прагматики, если не больше. Спутники подтвердили, что они потеряли Кострому и…

– Кострому? – Прескотт выглядел испуганным, хотя его проинформировали об этом ранее, как о «возможности». – Разве это не рядом с Москвой?

– Да, сэр. И они потеряли весь коридор от Магнитогорска до Тюмени. Возможно, что и Свердловск.

– Какие-нибудь признаки огня?

– Все еще дымится.

– Проклятые средства массовой информации по-прежнему называют это Паническим Огнем, – хмыкнул Прескотт.

– Подходяще, но прискорбно, – вздохнул Ладлоу.

Президент взглянул на нераскрытую папку, потом снова на своего председателя ТКК.

– Ваша семья была в Бостоне, не так ли?

– Брат, его жена и трое детей, сэр. – Голос Ладлоу утратил свою приторность и звучал натянуто.

– У нас не было выбора. Мы делали то же, что и Швеция… – Прескотт взглянул на папку, – …и Россия.

– Я знаю.

Президент развернул свое кресло и посмотрел в окно на удаляющихся садовников. Он кивнул в их сторону.

– Обычно я слышу, как они работают. Сегодня они вели себя очень тихо.

– Каждый чувствует себя виноватым, сэр.

– Джим говорит, что телевидение до сих пор показывает пожары лишь на расстоянии, – сказал Прескотт.

– Это может быть ошибкой, сэр. Это оставляет свободу воображению создать свои собственные картины того, что случилось в Бостоне и других городах.

Президент уставился в окно:

– Ничего не может быть хуже действительности, Енос. Ничего. – Он снова развернул свое кресло к столу. – Мы стерилизовали деньги и перевезли их туда, где начинаем снимать карантин с банков.

– Вы уверены, что он заразил только деньги, сэр?

– До поры до времени. Он сущий дьявол. Послал зараженные деньги благотворительным учреждениям, частным лицам, комитетам, на склады и магазины. «Хэрродс» в Лондоне подтверждает, что они выполнили почти все семьдесят заказов от него на «подарочные упаковки» людям в Ирландии. А ведь зараженные деньги быстро вернулись в оборот.

– Будет сопротивление использованию бумажных денег, сэр.

– Я знаю. Я планирую сделать радиопередачу по этому вопросу. У нас нет достаточного количества монет для обеспечения торговли.

– Каждый ждет, когда свалится и вторая туфля, сэр.

– И будут продолжать ждать, пока О'Нейл остается на свободе. Вы правы в том, что надо быть осторожным, Енос. Мы знаем лишь ОДИН способ, примененный им. Наши команды представили список почти двухсот способов, какими может быть распространена чума.

Губы Ладлоу искривились.

– Две сотни?

– Зараженные птицы, например, – пояснил Прескотт. – А птицы не регистрируются на границе для обеззараживания. Потом есть метеозонды, патентованные средства… Боже, этот О'Нейл был еще и аптекарем!

Президент раскрыл лежащую на его столе папку и посмотрел на первую страницу. Немного погодя он вздернул подбородок и сказал:

– Какое хрупкое вместилище человеческой жизни, эта планета. Все наши яйца в одной корзине.

– Сэр?

Президент расправил плечи и вонзил в председателя ТКК непреклонный взгляд.

– Енос, удостоверься, что это всеобщая миссия. Я хочу, чтобы в каждом из планов участвовали китайские, японские, французские, советские и германские команды, взамен тех подразделений, что посылаем мы. Когда бомбы начнут падать на Рим, спасти положение сможет только чудо!

– Ответственность будет разделена полностью и поровну, сэр. Они на это не соглашаются. Петр почти в истерике. Он постоянно кричит: «Мы теряем время! Эта штука распространяется, даже когда мы разговариваем! Не теряйте времени!»

– Был спор?

– Франция хотела остаться в стороне. Католицизм там еще имеет сильное влияние. К Испании мы даже не рискнули и подступиться.

– Папа проинформирован?

– Да, сэр. Радио Ватикана транслирует общее отпущение грехов голосом самого Папы. И они просят слушателей не выключать приемников, чтобы не пропустить важное сообщение.

– Достаточно ли у нас добровольцев для операции очистки?

– Да, сэр. После они будут изолированы на Кипре. Там вообще не осталось ни одной живой женщины.

– Огонь – это самое надежное, – сказал Прескотт. – Огнеметы… – Приступ дрожи сотряс его тело.

– Объединенное командование говорит, что атомные бомбы оставят кольцо СОМНИТЕЛЬНЫХ районов, особенно русские бомбы. – Президент внезапно стукнул кулаком по столу. – Боже! Будь проклят тот день, когда я вошел в этот кабинет!

– Кто-то должен принимать эти решения, сэр. В этом никто не сомневается.

Прескотт оскалился на эту банальность и спросил:

– Как насчет Индии?

– Пока ни слова, сэр. Но мы послали совместное коммюнике. Если они не ответят через тысячу девятьсот часов, они знают, чего ожидать.

– Больше нет такой вещи, как исключительный суверенитет, Енос. Если у них есть горячие точки и они не могут доложить о них, мы стерилизуем весь траханый субконтинент!

– После Рима, сэр. Я уверен, что они поймут.

– Лучше бы им понять! Есть какие-нибудь хорошие новости?

– Шри-Ланка чистая, сэр. Ряд островов Полинезии избежал чумы. Даже Кауаи из Гавайского архипелага это сейчас подтвердили. И Аляска – лишь Анкоридж подхватил ее, и там завершено обеззараживание.

– Обеззараживание, – вздохнул Прескотт. – Для каждого преступления свой собственный эвфемизм, Енос.

– Да, сэр.

Прескотт закрыл лежащую на столе папку.

Ладлоу указал на нее.

– Сэр, есть кое-что, о чем вы должны узнать, прежде чем войдет Объединенное Командование. Китайцы грозятся достать Индию по-своему. Очевидно, был обмен нотами – отнюдь не дружескими.

– Русские знают?

– Они нас и проинформировали. Они посоветовали не соваться, но говорят, что поймут, если мы вмешаемся.

– Поймут? Какого черта это означает?

– Они бы предпочли, чтобы руки марали мы, сэр.

– А как, черт возьми, мы могли бы вмешаться?

– Можно послать дипломатическую миссию в…

– Миссию, вот дерьмо!

– Я подумал, что вам следует знать, сэр.

– А это не может подождать?

– Боюсь, что нет, сэр. Саудовцы закрыли свои границы.

– Нефть?

– Нефтепроводы остаются открытыми, но паломники в Мекку…

– О, Христос!

– Они заражены, сэр. Это точно. Большие контингента из Северной Африки и…

– Я считал, что мы установили карантин…

– Не вовремя, сэр. Саудовцам нужна помощь.

– А что делает Израиль?

– Их границы по-прежнему закрыты и усиленно патрулируются. Они говорят, что у них все прекрасно.

– Вы им верите?

– Нет.

– Они знают насчет положения дел в Саудовской Аравии?

– Мы допускаем, что да.

– Окажите саудовцам любую помощь, какая им только нужна.

– Сэр, это не совсем то…

– Я понимаю все сложности! Но мы потеряем Японию, если они не получат нефть, и наши собственные нужды… – Прескотт покачал головой.

– Еще одна вещь, сэр.

– Разве уже не достаточно?

– Сэр, вам лучше знать об этом. Кардиналы проголосовали на телефонном конклаве. Джеймс, кардинал Макинтайр, будет новым Папой, когда… Я хочу сказать, когда Рим…

– Макинтайр? Эта задница? Вот все-все, что мне требовалось!

– Это был компромисс, сэр. Мои информаторы…

– Вы знаете, как Макинтайра называют в Филадельфии? Баптист!

– Я слыхал, сэр.

– Он – это бедствие! Церковь его не переживет. – Прескотт вздохнул. – Убирайся, Енос. По дороге скажи Сэму, чтобы подождал две минуты, прежде чем впускать сюда Объединенное Командование.

– Сэр, но кто-то должен приносить вам плохие новости.

– На сегодня вы мне их принесли более чем достаточно, Енос. Убирайтесь! И две минуты, имейте в виду!

– Да, сэр.

Когда председатель ТКК соизволил удалиться, Прескотт снова раскрыл папку и посмотрел на первую страницу.

– Такое хрупкое, – пробормотал президент.

21

Если ты и привел обратно сынов Морны и Семь Армий Фианны, ты не развеешь этой печали.

Отец Майкл Фланнери

Отлет Команды ДИЦ был назначен на десять часов утра по времени Денвера, но случилась получасовая задержка, пока танки с огнеметами передислоцировались из-за смены направления ветра. Бекетт и трое его товарищей сидели в самолете, слыша гул танков, двигавшихся вдоль периметра аэропорта. Самолет пропах реактивным топливом.

Принадлежности для полета обеспечил полковник ВВС, проинструктировав Бекетта по радиотелефону.

– Предполагаю кое-какие изменения и неясности, – предупредил он. Полковник подчеркнуто обращается к Бекетту «майор». Лепиков, услышав ненароком одну из таких бесед, спросил:

– Скажите мне, Билл, как это врач оказался еще и пилотом ВВС?

– Мне нужна была вторая специальность на тот случай, если у меня скальпель соскользнет, – ответил Бекетт.

Это не вызвало у Лепикова ни малейшей улыбки.

– Думаю, что вы нечто большее, чем кажетесь на первый взгляд.

– А разве все мы не такие?

Самолет был модифицированным «Лир» с топливными баками на конце крыла и дополнительными емкостями внутри, что превращало кабину в тесную нору, ограниченную новыми фиберглассовыми стенами. Во время движения самолета было слышно, как плещется горючее в дополнительных баках.

«Лир» был выбором Бекетта. У него было за плечами двадцать часов полетов на этом типе самолета. Кроме того, он мог управлять еще тремя видами реактивных истребителей, включая старые «Фантомы», которыми Бекетт восторгался, словно подросток гоночными автомобилями. Однажды он пилотировал даже «Мираж» египетских ВВС и говорил, что может показать класс сопровождающему их эскорту французских ВВС.

Лишние полчаса дали Бекетту время на тщательный осмотр кабины пилота. Он методично обошел ее всю в той манере, которую бы узнала каждая медсестра, видевшая его поведение в операционной.

Все карты полета на месте.

Информация о погоде поступает.

Он заметил, что начальная высота полета будет тридцать пять с половиной тысяч футов, и выругался вполголоса. Бекетт просил для страховки хотя бы пятьдесят.

Маршрут полета был проложен, по возможности, над слабо заселенными районами, но поворачивал мимо Кливленда и южнее Буффало, потом над Бостоном. Оттуда путь проходил южнее Гренландии и Исландии в Соединенное Королевство. Сопровождающие карантинной службы встретят их у границы Исландии.

Бекетта предупредили, что эскорт проинструктирован расстрелять «Лир», если тот выйдет за пределы пятимильного коридора.

Полетное время было оценено примерно в тринадцать часов, что позволит им прибыть в Манчестер около полседьмого утра по местному времени. Намечалось выпустить по «Лиру» ракеты карантинной службы через шесть минут после того, как Бекетт поставит его в конце взлетной полосы в Манчестере. Перед приземлением он, согласно инструкциям, должен слить излишек горючего, используя аварийный клапан, автоматически передающий подтверждающий сигнал карантинщикам.

– В противном случае вас разнесут в клочья, даже если внутри или рядом с самолетом останутся люди, – предупредил полковник-инструктор.

Они хотели, чтобы не оставалось ни одного шанса на то, что кто-то захватит самолет и попытается покинуть Англию.

Когда Бекетт заканчивал осмотр кабины, вперед пролез Хапп и скользнул в правое сиденье.

– Вы не возражаете, Билл?

– Только ничего не трогайте.

Бекетт осмотрел приборы. Он с радостью увидел на панели экран спутниковой навигационной системы. Там была записка от монтажников, содержащая перечень критических отклонений. На более тонкую настройку прибора не было времени.

Пока тягач с водителем, одетым в скафандр и дышащим воздухом из закрепленных на машине баллонов, занимал исходную позицию, Бекетт автоматически выполнял предполетные процедуры, прокручивая в уме стадии полета: четыре часа тридцать три минуты от Колорадо-Спрингс до Бостона, тринадцать часов пятьдесят семь минут полетного времени до Манчестера – двадцать девять минут сверх первоначального графика. Встречный ветер над Атлантикой. Они будут над Бостоном в полшестого вечера. И им следовало иметь двух пилотов в кабине! Бекетт оценивающе взглянул на сидящего рядом Хаппа и отказался от мысли препоручить ему часть взлетных процедур. Тот откровенно нервничал.

Бекетт вернулся обратно к своим приборам, заверяя себя, что этот самолет ДОЛЖЕН быть летающей моделью «Лир». Это была машина, сложная в управлении и чувствительная к возникающим по вине пилота боковым колебаниям. Ему придется быть начеку каждую минуту взлета и посадки, чтобы избежать «голландского шага», небольшой неприятности, способной заставить их врезаться в землю. Ну что ж, в конце концов, Бекетту уже приходилось пилотировать такие самолеты.

В наушниках раздалось:

– Выруливайте на полосу тридцать пять, мистер Бекетт. Ваш взлетный вес двенадцать с половиной тысяч футов.

Бекетт взял это на заметку и ответил:

– До свидания, аэродром Петерсон Филд.

– Счастливого полета, майор.

Бекетт узнал прозвучавший сверху из башни голос инструктировавшего его полковника.

Странно, что у этого человека так и не было имени. Масса чудных вещей в этом новом мире.

– Подключите ваш специальный передатчик, – приказал полковник.

Бекетт щелкнул красным переключателем на своей панели.

– Что это? – спросил Хапп.

– Наш колокольчик прокаженного, – Бекетт взглянул налево, потом направо. – А теперь заткнись, пока я не выведу нас на нужный курс и высоту.

Когда «Лир» покатился по полосе, набирая скорость, Бекетт увидел огнеметные танки, уже спешившие на место стоянки. Их машине, оставленной на рулежной дорожке, достанется первой, потом вся зона будет омыта пламенем. Бекетт подумал, что огонь несет ощущение очистительной окончательности. Сожженные вещи не имеют привычки воспроизводиться.

Перед тем, как он достиг Пересечения Турмана на окраине Денвера, к нему присоединился эскорт «Миражей-111». Бекетт покачал крыльями, приветствуя летящих по бокам пилотов. Те показали ему большие пальцы, прежде чем отвалить назад. Один занял позицию прямо позади. Бекетт кивнул сам себе. Он увидел ракеты под распростертыми крыльями. Эти ракеты были основной реальностью в полете. Они настоятельно требовали от Билла Бекетта точной навигации. Его мысли прервало радио с метеосводкой. Встречный ветер над Атлантикой утих, но радоваться этому не стоило.

Бекетт прослушал сводку и включил микрофон интеркома, сказав:

– Держите свои пристежные ремни застегнутыми, если только вы не в туалете. Никаких передвижений без особой необходимости. За побережьем нас ожидает весьма подозрительная погода, и мне всю дорогу придется нянчиться с этой птичкой. Нам понадобится каждая унция горючего.

На высоте тридцать пять тысяч футов он выровнял самолет и сбалансировал его. Затем сообщил свое положение и повернулся к Хаппу.

– Когда мы туда доберемся, у нас не останется горючего даже для того, чтобы заполнить ночной горшок.

– Я верю в вас, Билл. Расскажите мне, что это за колокольчик прокаженного?

– Мы непрерывно передаем особый опознавательный сигнал. Если он смолкнет – буммм! – Бекетт взглянул наружу на «Мираж-111», занимавший позицию справа. – Ваши приятели там, снаружи, настроены очень серьезно.

– Я вижу ракеты. Они готовы к применению.

– Вам лучше поверить в это, Джо.

– Ничего, если я посижу тут, рядом с вами?

– Я рад компании, если не занят. Просто держите ноги подальше от этих педалей и не трогайте штурвал.

– Слушаюсь и повинуюсь, мой капитан.

– Очень хорошо, – усмехнулся Бекетт и расслабился впервые с тех пор, как забрался в самолет.

– Если вы имеете в виду иностранный Легион, то вспомните, как КАПИТАН наказывает за неповиновение.

– Укладывает под жарким солнцем, как подарок для варваров, – улыбнулся Хапп. – А вокруг дожидаются стервятники. Все это я видел в кино.

Бекетт переключил свой микрофон для сверки местоположения с наземными станциями.

– Вы задумывались, сколько стоит это маленькое путешествие? Думаю, что этот самолет со всеми модификациями и прочим обошелся миллионов в десять. Один рейс – и бам! Это может стать самым дорогостоящим трансатлантическим перелетом в истории.

– Но зато первого класса. Если, конечно, не считать того, что сзади. Вам слышно, как переливается горючее в тех резервуарах?

– Это вас беспокоит?

– Не люблю пожары.

– А вы ничего не почувствуете. Кто-то когда-то сказал, что аэроплан – один из самых лучших способов уйти. Он вас убьет, но не причинит боли.

Хапп содрогнулся.

– Я однажды управлял самолетом друга, возле Лиона. Мне это ужасно не понравилось.

– Кому-то нравится, кому-то нет. О чем это вы с Сергеем и Франсуа жужжали там, сзади, прежде чем мы взлетели?

Вместо ответа Хапп спросил:

– У вас есть дети, Билл?

– А? Да. У нас с Марджи две дочери. – Бекетт скрестил пальцы. – И слава Богу, они пока в безопасности. Что это должно сделать с…

– У меня два мальчика. Они с моей семьей возле Бержерака в Дордони.

– Уходите от темы, Джо?

– Не совсем. Мне нравится район Бержерака.

– Родной город Сирано, – вспомнил Бекетт, решив следовать этому странному повороту беседы. – Как это вы не обзавелись большим носом?

– Когда я был ребенком, меня никогда не заставляли вынюхивать трюфели.

Бекетт издал лающий смех, чувствуя, как он снимает его напряжение. Не было ли это желанием Хаппа разрядить обстановку?

– Мы хорошая команда, – заявил Хапп.

– Одна адская команда! Даже этот старина Сергей там, сзади.

– Ах, бедный Сергей! Он убедил себя в том, что они с Ариеной пережили бы величайшую страсть. Смерть оборвала величайшую историю любви нашей эпохи.

– Об этом вы и разговаривали?

– Лишь между прочим. Странное дело с нашей группой. Мы подходим друг другу самым примечательным образом – словно судьба свела нас, чтобы мы работали вместе над этой задачей.

– Мы с ней справимся, Джо.

– Согласен. Те две трагические смерти подстегнули нас весьма действенно. А информация от вскрытий – у меня от нее голова кругом. Если печень…

– На что похожа Дордонь? – перебил его Бекетт.

Хапп взглянул на него, припомнив другого Бекетта, под жарким светом рефлектора, искусные и точные движения его скальпеля. Да, этот человек, здесь, в самолете, был тем же, кто проклинал Франсуа.

– Каждую осень в Дордони мы собираем грибы, – вздохнул Хапп. Он прикоснулся кончиками пальцев к губам и послал воздушный поцелуй. – Билл, когда мы одержим победу над чумой, вы должны привезти свою семью. Мы устроим вечеринку – грибы и земляника – маленькие fraises des bois.

– По рукам.

Бекетт отвлекся, чтобы провести коррекцию курса. Земля под ним была лоскутным одеялом из прямоугольничков ферм, проглядывающих сквозь неплотный облачный покров. «Лир» шел ровно и устойчиво.

– Мы в Дордони очень старомодны, – продолжал Хапп. – Во Франции нас все считают деревенщиной. Мой брак с Ивон был сговорен. Мы знали друг друга с самого детства, разумеется.

– Никаких шуры-муры до того как?

– Вопреки россказням, мы, французы, не спешим обсуждать каждый поцелуй. На моих устах печать.

– Сговоренный брак? Я думал, это ушло вместе с жестяными панталонами и турнирными жакетами.

Хапп выглядел озадаченным.

– Жестяные панталоны и… А, вы имеете в виду латы. – Он пожал плечами.

– Сколько лет вашим дочерям, Билл?

– Восемь и одиннадцать. А что? Вы думаете и им устроить браки?

– Моим сыновьям четырнадцать и двенадцать. Неплохая разница в возрасте.

Бекетт уставился на него.

– Вы это серьезно?

– Билл, вы никогда не задумывались, в какой мир мы вступим, когда побьем чуму?

– Немножко, да.

– Нехорошо, что нашей команде приходится общаться с другими исследователями через политических лидеров наших стран.

– Они все ищут преимущества.

– То же самое говорит и Сергей. Но положение дел меняется. Я серьезно говорил насчет наших детей, Билл. Почему бы интеллигенту не выдать своих дочерей за сыновей интеллигента?

– Вы же знаете, что это не сработает должным образом, Джо. Потомство не обязательно будет…

– Я хорошо изучил законы генетики, Билл. Отклонение к среднему. Наши внуки, скорее всего, не будут обладать столь же острым умом, как их родители… возможно.

– Что у вас на уме, Джо?

– Наши дети унаследуют весьма отличный от нашего мир. Структура его уже проявляется.

Маленькие государства-крепости с надежными границами. Швейцария повсюду. Подозрительность к чужакам.

– И вполне обоснованная!

– Допустим, но примите во внимание последствия исчезновения крупных держав.

– Вы действительно думаете, что они уже на пути в забвение?

– Это очевидно. Какой прок от крупного государства, когда разрушить его может один-единственный человек? Странам придется стать достаточно малыми, чтобы вы знали каждого своего соседа.

– Господи Боже! – Бекетт сделал глубокий дрожащий вдох.

– Мы можем добиться единой всемирной валюты, – продолжал Хапп. – Может быть, электронной. Я думаю, что какая-то торговля должна остаться. Но кто отважиться нападать на соседа, если один выживший сможет уничтожить агрессора?

– Да, но если мы сможем исцелить…

– Разновидностей чумы нескончаемое множество, Билл. Это же очевидно.

– Но армия пока еще есть, – цинично буркнул Бекетт.

– Кто же осмелится сохранять военные силы, если такое обладание непременно накличет беду, подвергая все население постоянной опасности?

– Что вы хотите этим сказать?

– Ваши вооруженные силы не смогут направить оружие против своих соседей. Прежнее оружие устарело.

Бекетт оторвался от прокладки курса «Лир» и уставился на Хаппа.

– Иисусе Христе! – прошептал он.

– Мы открыли ящик Пандоры, – сказал Хапп. – Боюсь, эта чума – лишь начало. Задумайтесь над этим хоть раз, Билл, разновидности этой чумы…

– И натворил это один человек, в одиночку, – кивнул Бекетт. Он взглянул наружу на «Мираж-111», потом снова на Хаппа. – Полицейское государство могло бы…

– Сергей считает, что нет. Он очень много думал об этой проблеме. Он даже подозревает, что у его хозяев есть план поубивать кое-каких ученых…

– А что, если они кого-нибудь пропустят?

– Да. Что, если еще одна чума, мутация? И у них не будет ресурсов, чтобы встретить эту угрозу? Или что ваши соседи сделают со СВОИМИ учеными? О нет! У этого тигра длинный хвост.

Бекетт включил автопилот и сообщил об этом эскорту. Он откинулся назад и сцепил руки за головой.

– Самолет летит сам? – спросил Хапп с ноткой страха в голосе.

– Да.

– В моем родном языке нет точных слов. По-английски можно выразиться лучше – мы сами сотворили этого Безумца. Мы все это сделали сами. Мы и действующее лицо, и объект воздействия.

– Вы, видать, думали об этом немало времени, – сказал Бекетт.

– Думаю, что я знаю, какой именно мир унаследуют наши дети.

– Я лишь надеюсь, что они унаследуют хоть какой-нибудь мир.

– Да, это в первую очередь.

Бекетт искоса взглянул на Хаппа.

– Вы всерьез говорили насчет брака ваших сыновей и моих дочерей?

– Всерьез. Мы еще обнаружим потребность в устройстве браков через новые границы. Идея экзогамии не нова, Билл.

– Да, мы должны поддерживать разнообразие генетического фонда.

– Или пережить генетическую деградацию.

Бекетт опустил руки и осмотрел приборы. Он провел коррекцию курса. Немного погодя Бекетт заявил:

– Нам нужно не только средство от чумы. Нам нужна медицинская техника, чтобы справляться с общими проблемами.

– Медицинская? – спросил Хапп. – Только ли медицинская?

– Я понимаю, что вы имеете в виду, Джо. У медицины всегда были свои политические барьеры, но это…

– Мы думаем, по всему миру следует стратегически разместить центры. Компактные линии связи, полный компьютерный взаимообмен, невзирая на политические границы, голосом и видео, никакой цензуры. Ученым следует объединить усилия, не обращая внимания на национальность друг друга.

– Мечтаете, Джо.

– Наверное.

– Наши семьи – залог нашего хорошего поведения, черт побери!

– А весь остальной наш мир – залог своего хорошего поведения.

– А что, если какое-нибудь исследовательское учреждение в Советском Союзе решит эту задачу раньше, чем мы?

– Разница невелика, пока многие из нас знают решение.

– Христос! Вы говорите о конспиративном союзе ученых!

– Точно. И любой исследователь, продумавший этот вопрос до конца, придет к такому же выводу.

– Вы действительно так думаете, почему?

– Потому что в этом огромная власть… а все остальное есть хаос.

– Сергей с этим согласен?

– У Сергея тонкое понимание личной власти. И у него друзья в стратегических пунктах Советского Союза.

– Он согласен плести заговор против своих боссов?

– Он предположил это называть промеж себя «Заговор Фосс – Годелинской».

– Хапп откашлялся. – Ваш друг Рокерман…

– Он в Вашингтоне, а я здесь.

– Но если представится возможность?

– Я подумаю об этом.

– Думайте долго и тщательно, Билл. Думайте обо всех тех полезных делах, что мы могли бы совершить с этим знанием. Подумайте о цене этого знания.

Бекетт пристально посмотрел на него.

– Вы меня удивляете, Джо.

– Я сам себя удивляю, но я думаю, что это логический ответ, чтобы дать нашим детям такой мир, который они захотят получить в наследство.

– А Франсуа, что он об этом говорит?

– Вас интересует его мнение?

– В таком деле – да.

– Между прочим, вы похожи. Вы и Франсуа. Оба консерваторы. Это то, что убедило Франсуа. Он желал бы сохранить определенные ценности нашего мира.

– Ну, политики провалили это дело, уверен на все сто.

– Франсуа сказал что-то подобное, но он не в восторге от политиков со времен де Голля.

– Еще один генерал, – буркнул Бекетт.

– Как Эйзенхауэр?

– Туше.

– Значит, вы об этом подумаете?

– Да.

– Хорошо. Где результаты вскрытия? Я видел их у вас, прежде чем мы покинули ДИЦ.

– Они в планшете прямо за моей спиной, – Бекетт указал локтем. Проделывая это, он взглянул назад, в самолет.

– Сергей и Франсуа спят, – сказал Бекетт.

Хапп выпрямился и расправил бумаги у себя на коленях.

– Лучшее из того, что они могли сделать, – продолжил Бекетт. Он вытащил карту и определил положение самолета по радиопеленгу.

– Где мы? – спросил Хапп. Он смотрел вниз, разглядывая сверкающий в солнечном свете облачный покров.

– Мы совсем скоро минуем Мэнсфилд в Огайо. Здесь мы должны направиться на север, чтобы оставить в стороне Питтсбург.

Хапп посмотрел на рапорт о результатах вскрытия, который лежал у него на коленях.

– Это правда, Билл, – спросил он, – что ты плакал, когда умерла Ариена?

– Это сказал Франсуа?

– Он сказал, что ты обругал его, и ты плакал, и он сказал, что у тебя это выглядело достойным восхищения. Уход друга не должен проходить незамеченным.

– Эта дама обладала железным характером, – пробормотал Бекетт.

22

Если я не постою за себя, то кто? А если я стою за себя один, то кто же я?

Гиллель

Халс Андерс Берген выключил все лампы в своем кабинете и подошел к окну, легко ориентируясь даже в темноте. Уличные огни Нью-Йорка, где-то далеко внизу, на площади перед зданием ООН, наполняли ночной туман слабым сиянием, светящимся серебристым движением, клубящимся и таинственным. И хотя он знал, что температура в кабинете не изменилась, он неожиданно почувствовал холод.

Уже больше часа он раз за разом прокручивал в памяти сегодняшнюю пресс-конференцию. У него не выходило из головы известное изречение Киссинджера: «Ошибочно полагать, что все, что говорится на пресс-конференциях, тщательно обдумано».

Но все его сотрудники соглашались с тем, что хоть что-нибудь должно быть сказано репортерам. Халс выбрал для этого общий брифинг, нечто, на что они впоследствии смогут ссылаться как на «высокое должностное лицо в Организации Объединенных Наций».

Слишком много неясного, покрытого мраком, было на мировой сцене. Слишком много секретности. Он решил слегка приподнять завесу.

У них был предварительный рапорт археологов, вызванных для просеивания пепла сгоревшего дома в Сиэтле. «Это решение было мастерским ходом», – подумал Халс. Археологи! Смелые люди. Они знали, что не смогут вернуться к своим семьям.

Туманная завеса за окном слегка поредела, и далеко внизу он заметил караул, движущийся к оконечности острова. Это, наверное, их военная охрана сменяет посты. Сейчас, когда заблокированы туннели и опущены мосты, Манхэттен считается довольно безопасной крепостью. В городе до сих пор были выгоревшие участки, и ночью на улицах двигались только служебные машины, но уже образовался какой-то новый порядок, который некоторые называли «безопасным». «Это кажущаяся безопасность», – думал Берген. Военный кордон образовал вокруг города ломаную линию, врезающуюся в штат Нью-Джерси от окрестности Ред Бенк и далее к западу до Браунд Брук, поворачивающую на север вдоль гор Вотчин Маунтинс к Паттерсону; затем, становясь все более изломанной, она извивалась вдоль границы штатов Нью-Йорк и Нью-Джерси по низменности Байт Плейнс к Лонг-Айленд-Саунду, севернее Порт-Честера.

«Огненная стена» – называли ее люди, черпая чувство безопасности из образа широкой обугленной полосы за этой границей, места, где пепел носился над холмами руин и непогребенными телами тех, кто погиб на этой земле.

Берген не любил думать о человеческих смертях, которые были связаны с огненной стеной, о тех, кто был убит при ее создании, и тех, кто погиб, пытаясь пересечь ее, чтобы попасть в безопасную зону Нью-Йорка. «Барьеры», – думал он. Все что угодно было барьером в этом новом мире. Идентификационные карточки и барьеры. Вас могут расстрелять на месте, если у вас нет действующей идентификационной карточки.

Такой порядок установили Заградительные Силы.

В уверенности этого названия было нечто, что резало Бергену уши. Он представлял себе морскую блокаду вокруг Ирландии и Великобритании, комбинированную морскую и сухопутную блокаду вокруг Северной Африки. «Массированная» – только так ее и можно назвать.

Светящийся циферблат наручных часов Бергена сообщил ему, что еще только 8:53 вечера, прошло менее трех часов с тех пор, как он проверял реакцию на свою пресс-конференцию по вечерним новостям телевидения. Диктор, как попугай, повторял слова «высокого должностного лица».

– В сущности, мы игнорировали критический момент в технологии и научных исследованиях. Мы не смогли заметить, что этот фактор оказывает основное воздействие на все международные дела. Насколько мне известно, ни одно из высокопоставленных лиц ни в одном правительстве не уделяло серьезного внимания тому, что один индивидуум может в одиночку создать такой хаос, какой создал этот человек, О'Нейл.

Следующий вопрос был предугадан, а ответ – тщательно подготовлен.

– Все улики указывают на то, что это был Джон Рой О'Нейл и что он действовал в одиночку.

Они не ожидали, что он честно и открыто заговорит о находках в Сиэтле.

– Существуют достаточные косвенные улики, что именно в подвале здания в Болларде он состряпал свою дьявольскую похлебку.

– Сэр! Похлебку? В одиночку?

Это был лысеющий репортер из газеты «Пост».

– Мы не можем быть абсолютно уверены, – сказал Берген.

Затем конференция перешла в область, которой не хотел касаться Берген вопреки мнению президента Соединенных Штатов и полдюжины премьер-министров.

Северная Африка и, наконец, Саудовская Аравия.

– По наущению советской делегации, – сказал он репортерам, – оказывается давление в сторону коренных изменений тактики в Северной Африке и прилегающих регионах.

После всех этих лет тщательной цензуры собственных высказываний, Берген почувствовал удовлетворение, когда произносил эти слова, выражаясь правдиво и без дипломатических прикрас.

«Пусть попробуют меня забаллотировать», – думал он.

Кампания Роммеля ясно продемонстрировала, что патрули в пустыне можно обойти. Англичанам удавалось перемещаться внутрь и наружу роммелевских линий. А теперь саудовская проблема по-новому встала в свете этих знаний.

Насколько сильно заражение местности?

Израиль угрожал атомной стерилизацией своих «границ», отчетливый талмудистский кулак махал в сторону Саудовской Аравии.

Единственное, что их сдерживало, – это угроза Безумца. Будет ли эта атомная стерилизация считаться актом, направленным против мишеней мести О'Нейла? Среди пилигримов Мекки было бессчетное количество ливанцев.

И что же с источником заражения – Северной Африкой?

Русские требовали установить «огненное кольцо», еще один Огненный Барьер. Так они называли свой план создания внешних постов по периметру суши: огнеметы, радары, дневные и ночные патрули, колючая проволока… «К черту расходы! – кричали они. – Мы говорим о выживании!» Суть же вопроса была в том, как они проведут свой периметр. Аудовская проблема придавала этому вопросу новые очертания. У Израиля были свои подозрения о том, где Советский Союз захочет установить свое «огненное кольцо».

«Истерия как заразная болезнь», – думал Берген.

Соединенные Штаты хотели создать вокруг зоны «резиновую дорогу» из кобальтовой пыли, радиоактивного покрытия, после пересечения которой ни одна форма жизни не может выжить. Отсюда Берген, между прочим, сделал вывод, что Соединенные Штаты припрятали огромный запас такой пыли. Он возражал, что радиоактивное заражение всего средиземноморского бассейна будет иметь неизгладимые последствия. Израиль был в ярости.

– Какой выбор у них остается? – спрашивали Соединенные Штаты. Какие еще решения имеют смысл теперь, когда Турция, Ливан, Сирия и Северная Италия практически списаны за борт? Только Израиль оставался хрупким островком незараженной земли внутри загрязненного региона.

И насколько они чисты? Для расследования не допускались никакие внешние наблюдатели.

Как сказал французский посол во время их утренней встречи: «Потери неизбежны. Чем раньше мы смиримся с ними, тем лучше».

Он ссылался на Бретань, Кипр и Грецию как поддерживающие его точку зрения аргументы.

Все это Берген сообщил прессе, выражаясь просто и без обычных иносказаний. Он не упомянул только жаркий спор между французами и Израилем. Ругань не была чем-то новым в стенах ООН, но этот спор превзошел все предыдущие представления об этом.

– Вы – антисемитские твари! – кричали представители Израиля.

Странно, что французы ответили на это лишь следующее: «Франция также является средиземноморской нацией. Все, что мы делаем в этом регионе, отразится и на нас».

Израильские делегаты не могли этого принять: «Не думайте, что обманете нас! У Франции давняя традиция антисемитизма!»

«Понятно, что нервы не выдерживают», – думал Берген. Дипломатия должна каким-то образом пережить эту атмосферу. Они не смеют пойти раздельными путями.

Можно ли перенести Израиль в центральную часть Бразилии, как предлагалось?

А новая диаспора? «До этого может дойти», – думал Берген, хотя Бразилия сказала, что она может принять не более половины населения Израиля, и множество трудностей было связано с этим предложением. Бразилия, конечно, засматривалась на «атомные возможности» Израиля. Берген подумал об израильтянах, сидящих в сердце своего пустынного оазиса, с атомными бомбами, завернутыми в свитки Талмуда. «Легковозбудимые люди», – думал он. Трудно сказать, какова будет их реакция на такое внутреннее решение проблемы. А Бразилия, задумывалась ли она действительно над тем, кого может пустить в свои границы? Мнение Бергена было таково, что Бразилия станет новым Израилем, что не будет возможности как-то сдержать таких изобретательных людей.

К тому же столько было неизвестного, тщательно скрываемого. Что в действительности происходит в израильских границах? Им придется пустить к себе внешних наблюдателей, и причем скоро.

Он отложил бразильское предложение, хотя оно вызвало возбуждение среди средств массовой информации. Оно, может быть, интересно и привлекает внимание, однако масштаб такого шага вызывал у Бергена дрожь.

Как он и ожидал, загорелась красная лампочка телефона и раздался звонок. Берген вернулся в свое кресло и поднял телефонную трубку.

Прескотт сразу же удивил его.

– Это был чертовски хитрый ход, так вот появиться на публике, Хаб!

Фамильярность! Что-то заварилось, как любят говорить американцы.

– Я рад, что ты так думаешь, Адам. Должен признаться, я был слегка не уверен в твоей реакции.

Президент издал мягкий смешок.

– Моя матушка любила говаривать, что когда варево начинает прилипать ко дну горшка, нужно быстро помешать в горшке.

Заварилось, в самом деле, подумал Берген.

– Нечто подобное я и имел в виду, – сказал он.

– Я сразу догадался. Я сказал Чарли, что именно это ты и делаешь. Слушай, Хаб, а что ты думаешь по поводу адмирала Френсиса Делакура?

По тону вопроса Берген понял, что Прескотт перешел к главному. Командир Заградительных Сил был очевидным знаком вопроса. Такая сила, и сидит без присмотра в Исландии. Генеральный секретарь не завидовал Делакуру, особенно теперь, когда Прескотт, по-видимому, копает под него.

– Мне кажется, он достаточно хорошо справляется с работой, Адам.

– Достаточно хорошо?

– Тебя что-то беспокоит, Адам?

«Все-таки есть свои преимущества в фамильярности отношений, – подумал Берген. Можно задать больной вопрос без всяких дипломатических тонкостей».

– Он француз по происхождению, не так ли? – спросил Прескотт.

– Да, его семья происходит из Квебека.

– Я слышал, что он историк. – Берген вспомнил фразу Делакура, произнесенную при вступлении в должность командира Заградительных Сил. В ней слышалась педантическая нотка: «Это та же проблема, что и у римлян, но с современными орудиями».

– По моим сведениям, он достаточно уважаемый историк, Адам, – согласился Берген.

– Паттон тоже был историком, – сказал Прескотт.

Паттон? Ах да, командир танковых войск во время Второй мировой войны. В то время ходил слух о том, что Паттон восхищался древними римлянами.

– У многих военачальников было такое же увлечение, – сказал Берген.

– Меня беспокоит, – сказал Прескотт, – не появится ли и у него тоже мания величия?

Тоже? Берген удивился. Такого мнения Прескотт был о Паттоне?

– Я не заметил никаких следов этого, – сказал Берген.

– Я думаю, мы должны присматривать за ним, – сказал Прескотт, а затем перешел к главному: – Русские только что разговаривали с нами о нем. Он их тоже беспокоит. Кстати, Хаб, мне было чертовски тяжело их утихомирить. Они страшно расстроены твоим сегодняшним неформальным брифингом.

– Хорошо, что ты на моей стороне, Адам.

– Можешь на меня рассчитывать, Хаб. И хватит об этом. Почему бы тебе не взять приказы адмирала и не взглянуть на них еще разок?

– Я займусь этим, Адам. Ты хочешь, чтобы я на что-нибудь обратил особое внимание?

– Проклятье! Иногда ты выражаешься совсем как американец, – сказал Прескотт.

– Ничего особенного я сейчас не имею в виду. Я просто хочу быть уверен, что мы будем видеть его на ход вперед, а не он нас.

– Я буду считать своим долгом обращать особое внимание на выполнение им своих обязанностей, – сказал Берген.

– Постарайся, Хаб. И, кстати, ты можешь проверить слух, что ребята Делакура потопили несколько плавучих гробов со всеми, кто был на борту.

– Да? Я не слышал этого, Адам. Это что-то новое?

– Это только что выплыло наружу. Ну что ж, приятно было поговорить с тобой, Хаб. Если все будет чисто, мы еще вернемся к той партии в гольф.

Они прервали соединение.

Берген достал свою собственную копию приказов Делакура, дважды перечитал их. Они были достаточно прямолинейными.

«Если вы войдете в физический контакт с лицом из Запретной зоны, ваши собственные люди убьют вас или высадят на побережье, где местное население сделает эту же работу за нас».

Вот этот параграф, например. Смысл его трудно понять неправильно.

Берген сидел и думал о Делакуре. Совершенно ясно, что адмирал рассматривает свою проблему, как охоту на оленей среди бухт и фьордов этого скалистого побережья.

Игра?

Если это так, то смерть – расплата за проигрыш.

«…та же проблема, что и у римлян, но с современными орудиями».

Орудия? Делакур считает крейсеры и все остальное орудиями? Всю эту огневую мощь? Что ж, может быть, он и прав. Наверное, Цезарь рассуждал так же.

А что общего имеют плавучие гробы с обеспокоенностью Прескотта?

Бергену не хотелось думать о плавучих гробах, но избежать этого сейчас было нельзя. Имеет ли какое-либо значение в глобальном смысле, если люди Делакура потопили несколько таких судов с их пассажирами? В моральном плане, да, имеет значение, но… сами эти суда были необходимостью. Один Бог знает, что еще придумает Безумец. Ему требуется подчинение. Ирландцы должны все вернуться в Ирландию, ливанцы – в Ливию, а англичане – на свой маленький остров.

Это было полным безумием.

От поступающих докладов Бергену делалось плохо. Толпы, преследующее бедных изгнанников, – французские толпы, мексиканские толпы, японские толпы… Даже в Китае и Австралии и, наверное, повсюду в других местах. Боль и страх были такими ужасными, что трудно обвинить в этом кого-либо.

Телевизионные передачи о принудительных погрузках на корабли вызывали слезы у Бергена. Он знал, что по всему миру были распространены случаи героического неповиновения: младенцев, женщин и детей прятали… но истерия и дикость – самоубийства, убийства, линчевание – были доминирующими.

А мы-то считали себя цивилизованными.

Плавучие гробы – каждую женщину на борту посылали домой на верную смерть. И потом были истории – изнасилования, пытки… Плавающие тюрьмы пришлось поставить на якорь вдали от берега, куда они направлялись; пассажиров перевозили на берег в маленьких лодках под огнем орудий.

Генеральный секретарь содрогнулся.

Такое большое число самоубийств понятно.

Может быть, потопить эти суда было бы милосердием.

Вздохнув, Берген включил низенькую настольную лампу, стоящую на краю стола, и отрегулировал ее свет так, чтобы он падал на рабочий блокнот. Действуя методично, он придвинул блокнот и написал краткие указания своему помощнику. Необходимо тщательно рассмотреть поведение Делакура.

Закончив писать указания, он положил ладони на блокнот и заставил себя думать о приоритетах. Саудовская Аравия и Израиль – номер первый. Огненное кольцо или кобальтовая пыль? Он боялся, что в этом случае вытаскивания кроликов из шляп не будет. Что бы они ни сделали, результатом будет монументальная неразбериха. Другое изречение Киссинджера само пришло на ум Бергену:

«Трудности на Ближнем Востоке возникли не потому, что стороны не понимали друг друга, а потому, что, в некоторых отношениях, они понимали друг друга слишком хорошо».

Кобальтовая радиоактивность наверняка распространится дальше. Американские эксперты допускали это. Если при этом станет невозможным использование саудовской нефти, то заполнят ли Советы образовавшийся вакуум, как они намекнули?

У Бергена возникло желание истерически засмеяться и сказать: «Настройтесь на нашу волну завтра в это же время».

Ни одна самая пресная американская мыльная опера не могла придумать такой глобальной катастрофы.

Его охватила дрожь ярости. Почему Генеральный секретарь должен нести ответственность за такие ужасные решения? Это слишком много! И здесь ему пришлось допустить, положа руку на сердце, что не он один несет ответственность. Система принятия решений работала в нынешние времена иначе.

Внезапно он повернулся к красному телефонному аппарату, достал его из открытого ящика и поставил на стол, одновременно включив сложное шифровальное оборудование.

При первом же звонке отозвался офицер связи Военно-Морских сил США. Он представился как лейтенант Эвери.

– Могу я поговорить с президентом? – спросил Берген.

– Один момент, сэр. Он в Кемп-Девиде.

Голос президента звучал настороженно и заинтересованно.

– Что-нибудь новое, Хаб?

Все еще фамильярный тон. Хорошо.

– Адам, я забыл спросить, обсуждали ли вы с русскими ваше кобальтовое предложение, когда они звонили.

– О, я рад, что ты поднял этот вопрос. – Голос Прескотта вовсе не звучал радостно. – По этому вопросу у них возникли большие разногласия с Китаем. Китайцы поддерживают наше предложение.

– Адам, если мы решимся на кобальт, можем ли мы объявить, что весь воздушный транспорт мира готов к организованной перевозке израильского населения в Бразилию?

– Это огромный кусок работы, Хаб.

– Но мы сможем его выполнить?

– Мы можем объявить, но это может оказаться неправдой.

– Мы должны сделать все возможное. Евреи слишком пострадали. Мы не можем их бросить.

– Так, как мы поступили с греками, киприотами и некоторыми другими народами.

– У этих других народов не было атомного оружия.

– Это звучит слишком расчетливо, – сказал Прескотт.

– Я не это имел в виду. Мы должны заниматься неотложными делами по приоритетной системе, которую мы оба понимаем очень хорошо. Ты выполнишь свою часть этой работы, Адам?

– Коллективная ответственность, – сказал Прескотт.

– Именно это я и имею в виду, Адам.

– Я сделаю все, что смогу, Хаб.

Когда президент отложил телефонную трубку в комнате своего домика в Кемп-Девиде, то взглянул на Чарли Турквуда, который стоял у камина, спиной к огню.

– Этот сукин сын Берген только что нанес ответный удар, – сказал Прескотт. – И чертовски болезненный.

23

Прошлое мертво.

Арабская пословица

Металлический кузов грузовика холодил кожу Джона. Он съежился, охватил руками грудь, но движение грузовика бросало его из стороны в сторону, а холодный ветер продувал брезентовое покрытие кузова. Они раздели его догола на пароме в Кинсейле, поделив между собой одежду и содержимое его рюкзака, ругаясь из-за шести плиток французского шоколада.

Кевин О'Доннел остался равнодушным ко всему этому, однако он оставил себе деньги и бельгийский пистолет.

– Почему вы так поступаете? – спросил Джон.

– Потому что мы добрые люди, – сказал Кевин О'Доннел. – Мы убиваем всех, кого схватим в пределах пятисот метров от берега.

– Даже если они подошли со стороны моря?

– Ну, ты ведь разочаровал меня и ребят, американец. Мы ожидали, что будут люди с другого плавучего гроба, может быть, пара хороших бабенок.

Один из тех, кто раздевал Джона, сказал:

– Теперь немногие женщины могут пережить путешествие.

Они закончили с ним, забрав даже ботинки и носки. Он стоял, обхватив себя руками и дрожа на холодном пароме.

– Будь доволен, что мы оставляем тебе жизнь, американец, – сказал Кевин О'Доннел. – Ну, запрыгивай, янки. Давайте его в грузовик, ребята. И на этот раз принеси с собой что-нибудь получше.

Трое охранников сели в грузовик сзади вместе с Джоном. Он запомнил имя только одного из них, Мюриса Кона, маленького человечка с лицом, которое казалось сплюснутым сверху и снизу; близко посаженные глаза его находились слишком близко к носу, нос – слишком близко ко рту, а подбородок почти касался нижней губы.

Хотя трое охранников заняли скамью только с одной стороны, они заставили Джона улечься на холодное дно кузова. Когда он пожаловался на холод. Кон грубо ткнул его тяжелым ботинком и сказал:

– Эй, ты слышал, что сказал Кевин! Ты жив, и это больше, чем ты заслуживаешь.

Для Джона само путешествие стало бесконечной холодной пыткой, которую он переносил, обещая себе, что он будет жить и, если в его историю поверят, постарается проникнуть туда, где ирландцы работают над разрешением проблемы чумы. И здесь он будет саботировать их усилия.

Сначала грузовик поднялся на пологий холм, при этом Джон скатился к заднему борту. Охранники опять подтащили его вперед, втиснув его у своих ног.

– Какой дорогой мы едем? – спросил один из них.

– Я слышал, как они говорили, что дорога через Белгули самая безопасная, – сказал Кон.

– Значит, они восстановили мост у пятой мили, – сказал спрашивавший. Некоторое время он молчал, затем снова спросил: – Надолго мы остановимся в Корке?

– Слушай, Гилли, – сказал Кон, – ты столько раз ездил по этой дороге и все еще задаешь такой вопрос!

– У меня такая жажда, что ее не сможет залить даже Ривер-Ли во время весеннего разлива, – сказал спрашивавший.

– Тебе придется подождать, пока мы не избавимся от этого дерьма, – сказал Кон и пнул Джона в плечо. – Мы зальемся в дымину на обратном пути. Или будет так, или сам объясняйся с Кевином, а я этого делать не собираюсь. Сам видишь, в каком он бешеном настроении.

Джон, чувствуя слабое тепло от ног своих охранников, подвинулся ближе, однако Кон, почувствовав это движение в темноте, насмехаясь, отпихнул его ногой:

– Держи свою вонючую… подальше от нас, американец. Мне придется теперь неделю отмываться, только чтобы смыть с ног твой запах.

Джон оказался прижатым к металлической подпорке от скамейки на своей стороне кузова. Острый край подпорки впивался ему в спину, но эта боль отличалась от холода. Он сосредоточился на этой новой боли, стараясь найти в ней облегчение. Темнота, холод, боль начали действовать на него. Он думал, что О'Нейл глубоко похоронен внутри него, смазан и спрятан навсегда. Однако нагота, тьма и холодное дно кузова – разве мог он когда-либо представить себе такое. Он чувствовал, что в нем вот-вот начнется внутренняя борьба. И он услышал первый сумасшедший звук этого внутреннего голоса, голоса Джона Роя О'Нейла, требующего своей мести.

– Ты получишь ее, – пробормотал он.

Звук его голоса был почти заглушен скрежещущим ревом грузовика, поднимающегося на холм. Но Кон его услышал и спросил:

– Ты что-то сказал, американец?

Так как Джон не ответил, Кон пнул его.

– Не слышу твоего ответа, прокляни твою грязную душу!

– Холодно, – сказал Джон.

– То-то, – сказал Кон. – Мы не хотим, чтобы ты вошел в наш мир со всеми удобствами.

Компаньоны Кона засмеялись.

– Так мы все появляемся в Ирландии, дружище, – сказал Кон. – Голые, как ощипанные цыплята, и готовые угодить в горшок. Посмотрим, как тебе понравится горшок, в который ты угодил сейчас, американский ублюдок.

Они замолчали, и Джон вернулся на арену своей внутренней борьбы. Он чувствовал присутствие О'Нейла. Это было, как луч света, исходящий из его головы. Никакого тепла в нем. Холодный… холодный… холодный, как металл, на котором лежало его тело.

Грузовик грохотал по деревянному мосту, и стук покрышек по брусьям барабанным боем отзывался в голове Джона. Он чувствовал, что О'Нейл пытается выйти наружу, и это привело его в ужас. О'Нейл не должен здесь появиться. О'Нейл будет кричать, и это доставит радость трем охранникам.

Свет!

Он почувствовал свет, проникающий через открытую заднюю стенку грузовика, и это помогло ему немного прийти в себя. Он осознал, что его глаза плотно закрыты, и медленно приоткрыл их. О'Нейл снова погрузился во тьму.

Огни находились по обеим сторонам грузовика – это была хорошо освещенная улица города. Он слышал крики людей, это были пьяные голоса. Раздался звук выстрела, затем – пронзительный смех. Он попытался сесть, но Кон столкнул его ногой назад на дно.

– Размалеваны, как шлюхи, – сказал один из охранников.

Джон был поражен. Неужели некоторые женщины выжили? Этот высокий пронзительный смех. Неужели чума проиграла?

– Если бы они были шлюхами, – сказал Кон. – Я был бы рад даже старухе Белле Коэн и Монто, если бы эти дорогуши поманили нас поднятыми юбками.

– Это все равно было бы лучше, – сказал другой охранник. – Мужчины с мужчинами! Это против Божьих заповедей, Мюрис!

– Это все, что они имеют, Гилли, – сказал Кон. – У них нет такой возможности заполучить в постель тепленькую женщину, как у нас.

– Что мне не нравится, так это хоронить их потом, – сказал другой охранник. – Почему убежища не могут защитить их, Мюрис?

– О, эта ужасная, заразная штука, эта чума. Жизнь коротка. Будем лучше веселы, как сказал один поэт.

– Я никогда не лягу с мужчиной! – сказал Гилли.

– Скажешь это, когда не будут больше приходить плавучие гробы, Гилли. – Кон протиснулся к заднему борту вдоль скамьи мимо Джона и выглянул из грузовика. – Какой стыд, что прекрасный город Корк дошел до такого. – Он вернулся к остальным.

– Ты слышал, что умерла английская королева? – спросил Гилли.

– Туда ей и дорога! Пусть сдохнет хоть вся виндзорская семейка!

Грузовик сделал медленный, крутой поворот налево, и водитель переключил передачу перед подъемом на холм. Охранники замолкли.

Джон лежал с открытыми глазами, наблюдая за тенями на брезентовой крыше. Грузовик набрал скорость на гладком участке дороги.

– Эн-двадцать пять сейчас в основном чистая, – сказал Кон. – Скоро мы будем в Югале. А потом – снова к ярким огням, да, Гилли?

– Я думаю, что дьявол поцеловал твою мать, – ответил Гилли.

Кон засмеялся.

– А может, он и еще кое-что сделал, да?

– У тебя есть раздвоенное копыто, Мюрис?

– Я знаю, как можно выжить в эти времена, Гилли. Ты лучше этого не забывай. Кевин и я, мы знаем способы, которые сейчас требуются.

Гилли не ответил.

Несмотря на боль и холод, Джон почувствовал дремоту. Сначала долгие, утомительные часы за рулем парусной шлюпки, затем жестокий прием, который он встретил. Его глаза закрылись. Он быстро открыл их, желая держать открытыми, несмотря на усталость. Он не хотел, чтобы вернулся О'Нейл.

Время от времени им попадалась встречная машина, и в свете фар, проникающем сквозь брезентовый верх, он заметил, что глаза охранников закрыты. Один раз на большой скорости их обогнала машина, свет ее фар мелькнул сзади грузовика, затем – снова тьма.

– Из Дублина, – сказал Кон. – Я видел флажок на капоте.

– Он выжимал почти двести, – сказал Гилли.

– Всегда так, – сказал Кон. – Они ездят очень быстро, наши начальнички.

Три раза грузовик замедлял движение и медленно переползал через ухабы, потом снова возвращался на ровную дорогу. Когда он притормозил в четвертый раз, Кон произнес одно слово: «Югал».

– Как я буду рад, когда мы погрузимся и повернем назад, – сообщил Гилли.

– И избавимся от этого багажа, – сказал Кон, толкая Джона ногой.

Джон почувствовал, что они повернули налево, а потом ехали около пяти минут на низкой передаче. Затем резкая остановка, и кто-то впереди крикнул:

– Давайте его наружу!

Кон выпрыгнул через борт, послышался звук его ног на гравии. Наконец Кон сказал:

– Хорошо. Давайте взглянем на него.

Двум охранникам, которые остались с Джоном, пришлось помочь ему подняться на ноги. Голосом, в котором слышалось сочувствие, Гилли сказал:

– Прыгай наружу, американец. И осторожно, там внизу гравий.

Джон скользнул через борт, с трудом двигая закоченевшими конечностями, мышцы его свело от холода и неподвижности. Кон сжал его левую руку выше локтя и быстро повел вокруг грузовика в свет фар. Хромая и спотыкаясь на гравии и обломках асфальтового покрытия, Джон был рад, когда они, наконец, остановились. Лучи света от фар грузовика вырезали два туннеля, наполненных поблескивающими тучами мошкары; по обе стороны дороги виднелась поросшая кустами насыпь. Где-то в отдалении, справа, слышался звук реки.

Кон показал рукой в направлении света фар.

– В эту сторону ты пойдешь, янки. Не возвращайся по этой дороге. Здесь, внизу, река Блекуотер. Держи ее справа, пока не перейдешь мост. Примерно за километр к верховью реки есть каменная хижина. Священники держат там запас одежды для тех, кто доберется так далеко. Может быть, найдешь там что-нибудь, что окажется подходящим для твоей безобразной плоти. И еще одно, американец. Если кто-нибудь спросит, то это был Кевин О'Доннел из О'Доннелов Клогена, кто сохранил твою глупую жизнь. Насколько я знаю Кевина, он просто не хотел тратить хорошую пулю и отягощать по этому поводу свою совесть. Лично я надеюсь, что еще увижу твое мертвое тело, плывущее вниз по Блекуотеру.

Дрожа от холода, Джон пробормотал:

– К… куда м… мне идти?

– Хоть к черту на кулички! А теперь пошевеливайся.

Болезненно спотыкаясь на разбитой поверхности, Джон побрел по дороге. Он слышал, как сзади него развернулся грузовик, свет фар быстро исчез, звук мотора слышался лишь немногим дольше. Он был один в темноте на дороге, скудно освещенной изломанным серпом луны, время от времени проглядывающим среди облаков. Высокие деревья с тяжелой листвой склонялись над дорогой в течение большей части пути. Дорога медленно повернула влево, затем вправо. Джон чувствовал себя нелепым, злым и бессильным.

– Чего я ожидал? – задавал он себе вопрос. – Во всяком случае, не этого.

Дорога начала подниматься вверх, облака рассеялись, он вышел из-под склоненных деревьев и обнаружил прямо впереди мост через реку, а за ним – развилку. Левый поворот был завален поваленными деревьями, и чувствовался запах чего-то гниющего.

Джон осторожно перебрался через мост и, приблизившись к завалу на дороге, увидел голый труп, висящий в гуще ветвей. Труп был вздувшийся, с отваливающимися кусками плоти. Он торопливо прошел мимо, попав на пологий подъем с расположенными справа и слева от дороги холмами. Холодный свет луны открывал обнаженные деревья, опутанные плющом, с «ведьминым помелом» наверху.

Обе ступни уже кровоточили, но он заставил себя не обращать внимания на боль, стараясь двигаться как можно тише.

– Что убило этого человека позади? – Джон чувствовал, что труп был оставлен в качестве предостережения.

– Они не думают, что я проживу очень долго. – На вершине холма он вышел на открытое пространство; во впадине справа стояла каменная хижина, трава вокруг которой была выжжена. Свет луны показывал сложенное из камней строение с плоской крышей, к которому сзади примыкал сарай. Напротив, прямо через дорогу, виднелись обгорелые развалины дома.

– Куда мне идти?

Он подумал, что если войдет в хижину, то может встретить обитателя, который убьет его в тот же момент. Однако Кон сказал что-то о священниках.

– Эй, в доме, – сказал Джон.

Ответа не было.

Узкая тропинка, ведущая к хижине между обгорелыми кустами, была вымощена камнями.

– Мне нужна одежда и обувь.

Он осторожно похромал по мощеной тропке к темной двери, положил руку на засов, но не успел поднять его, как дверь со скрипом отворилась. В свете свечи он увидел темнолицего мужчину в черной рясе. Держа свечу высоко, мужчина молча смотрел на Джона.

Джон с трудом выдавил из себя.

– Мне сказали… я… какая-нибудь одежда?

Человек в рясе отошел в сторону, кивком головы пригласив Джона внутрь. Темная фигура закрыла скрипучую дверь, поставила свечу на полку у стены и прошла через низкий проем в сарай в задней части хижины. Вскоре он вернулся с узлом одежды в руках. Джон принял одежду, отметив отсутствие выражения в глазах своего благодетеля.

«Слепой?»

Нет, человек в рясе двигался слишком целенаправленно, и он знал, как подать одежду Джону в руки. Джон осмотрелся и обнаружил низкий стул слева под свечой. Он положил на стул одежду и начал одеваться. Нижнее белье было представлено кальсонами, белыми и мягкими. Натянув их на свое продрогшее тело, он сразу же почувствовал себя лучше. Кроме того, здесь была пара черно-серых твидовых штанов, грубая темно-зеленая шерстяная рубашка и желтый шерстяной пуловер.

Одеваясь, Джон присматривался к своему компаньону.

– Вы монах? – спросил Джон.

Не говоря ни слова, мужчина утвердительно склонил голову.

– Вы приняли обет молчания? – спросил Джон.

Голова вновь склонилась.

Джон взглянул вниз на свои исцарапанные и кровоточащие ступни. Монах тоже посмотрел вниз.

– У вас есть обувь? – спросил Джон.

Мужчина в рясе снова вышел в заднюю пристройку, скрывшись в тени. «Он движется, как призрак», – подумал Джон. Из пристройки раздался стук, затем скрип. Наконец монах вынырнул, держа грубые башмаки и пару толстых носков из зеленой шерсти. Джон принял их с благодарностью. Он присел на низкий стульчик и осторожно натянул носки на израненные ноги. Башмаки оказались подходящими по размеру, но слишком широкими. Немного помогло то, что он потуже затянул шнурки.

Все это время монах молча ждал, склонившись над ним.

Джон встал.

– Я прибыл из Соединенных Штатов, чтобы помочь, чем смогу, – сказал он.

– Я занимаюсь молекулярной биологией. Есть здесь где-нибудь что-нибудь вроде исследовательского центра…

Монах поднял руку, требуя тишины. Одна рука исчезла под рясой и вынырнула с небольшим блокнотом и карандашом, привязанным к нему короткой веревочкой. Монах нацарапал что-то в блокноте и передал его Джону.

Приблизив блокнот к свечке, Джон прочитал: «Идите по дороге на Каппокин. Там есть указатели. Поверните на Кагир. Спросите там».

Монах взял блокнот из рук Джона, вырвал использованную страницу, поджег ее на пламени свечи и положил на подсвечник. Когда бумага догорела, он подошел к двери и открыл ее. Выведя Джона наружу, он указал на дорогу, ведущую за вершину холма. Джон заметил, что там дорога входит в полосу высоких изгородей, пересекающих заросли, темнеющие в свете луны.

– Каппокин, – сказал Джон.

Монах кивнул, и рука его снова исчезла под рясой.

Ожидая, что снова появится блокнот, Джон чуть не пропустил длинный нож, выпрыгнувший на него из-под рясы. Джон отшатнулся, нож едва не зацепил его горло. Атаковавший его монах замер, держа нож неподвижно после взмаха.

Ни на секунду не выпуская монаха из виду, Джон неуклюже попятился по мощеной тропинке к дороге.

Все это время фигура в рясе стояла неподвижно, подобно статуе смерти.

Очутившись на дороге, Джон повернулся и побежал к огороженному участку. Дорога нырнула вниз, затем снова поднялась вверх. Джон бежал, задыхаясь и непрерывно оглядываясь, и остановился, только выйдя за ограду на вершину соседнего холма, где дорога поворачивала влево вдоль склона. Он сел на каменную стену, чтобы отдышаться и держать под наблюдением дорогу, по которой он только что прошел. Звука преследования не было слышно.

Был ли это действительно монах? Может быть, сумасшедший монах?

И вдруг он понял:

– Кон знал! Он ожидал, что меня убьют.

На вершине холма было тихо, слышался только легкий шорох ветра в зарослях можжевельника. Он чувствовал благодарность за теплую одежду. Неожиданное нападение около хижины вывело его из себя. Вещи здесь не были тем, чем казались.

Отдышавшись, Джон пошел медленнее.

– Но я добрался сюда, – думал он.

Одежда на его теле издавала запах недавней стирки и сушки на солнце. Она вызывала теплое, но незнакомое чувство. Неожиданно ему пришло в голову, что у него нет ни клочка документов. В этом Кон был прав. Джон только что родился в Ирландии.

Лучшее укрытие в мире. Джон Рой О'Нейл может наблюдать, как работает здесь его месть, и никто не догадается об этом.

О'Нейл в его голове не отозвался, и за это Джон был благодарен.

Свет нового дня обнаружил его в долине другой реки. Он остановился у ржавых ворот, когда-то выкрашенных белой краской. По обе стороны стояли кирпичные пьедесталы, с которых неправильными кусками облетала цементная облицовка. По ту сторону ворот заросшая травой тропинка исчезала в густой посадке среди кленов и сосен. Крапива и мальвы отмечали края тропинки. Джон заметил каменные формы, проглядывающие из зарослей слева, и понял, что он видит перед собой кладбище. Он чувствовал себя слабым от голода, горло его пересохло.

«Каппокин?» – подумал он. Не опасно ли идти туда, куда направил его человек в рясе?

Кого я смогу спросить?

Любой встреченный здесь человек может представлять опасность. Этот урок преподал ему человек в рясе. Может быть, это он и хотел сделать.

Его манила река, текущая внизу. Холодная вода сможет утолить его жажду.

«Выпью глоток воды, – думал он. – Потом решу, что же делать дальше».

24

Нет ничего более пристрастного, чем скрытый интерес под маской интеллектуальной убежденности.

Шон О'Кейси

Джозеф Херити стоял перед длинным столом, свободно опустив руки вдоль тела и глядя вдаль сквозь троих важных людей, которые сидели лицом к нему по другую сторону. Было слишком раннее утро, почти рассвет, а Кевин О'Доннел, человек, сидевший в центре, прямо напротив Херити, пользовался уже подтвердившейся здесь репутацией страшного болтуна.

Внимательно слушая, Херити пытался понять, отчего же у него пошли мурашки по коже, когда он вошел в эту комнату. В воздухе здесь витал страх. Для Херити это было как запах свежей крови для хищника. Кто же здесь вызывает страх, и кого же он боится? Может быть, все трое? Казалось, они слегка нервничают.

Кроме стола и трех стульев, другой мебели в комнате не было. Комната была небольшой, около четырех метров в длину и трех в ширину. По правую руку от Херити находилось высокое, узкое окно без штор, в котором, как в раме картины, были видны облака, окрашенные в светло-розовый цвет встающим из-за горизонта где-то сзади солнцем. Источником света служили две двухрожковые лампы за спиной сидящих. Лампы придавали желтоватый оттенок кремово-коричневым стенам.

– Мы берегли тебя именно для такого момента, как сейчас, – сказал О'Доннел. – Ты должен ценить это, Джозеф. Тонкое дело для человека с твоими талантами, о которых, кстати, мы все хорошо осведомлены.

О'Доннел взглянул влево и вправо на своих компаньонов, и Херити еще раз почувствовал ту же самую вспышку паники. Что это? Что это? Он испытующе посмотрел на компаньонов О'Доннела за столом.

Алекс Колеман, сидевший слева от О'Доннела, не был слишком известен среди своих старых коллег-газетчиков в дочумном Дублине. С тех пор как его жена и дети погибли от рук разъяренной испанской толпы, Колеман превратился в кипящий котел ярости. Его руки часто дрожали от ярости, а также от пьянства, в которое он впал подобно тому, как человек возвращается в лоно церкви, подгоняемый кнутом собственных грехов. Тонкие черты Колемана, все еще хранившие смуглость потерпевшего кораблекрушение матроса Великой Армады, приобрели испытующее, едкое выражение, он приобрел вид человека, что-то высматривающего украдкой, как у хищника, выслеживающего добычу. Наиболее резким изменением в его внешности было исчезновение волос с его головы. Густые и черные когда-то, лежавшие плавной волной на макушке, теперь они были сбриты до тонкой щетины.

«В Колемане есть ярость и, может быть, что-то еще», – думал Херити, перенеся взгляд на человека, находящегося по другую сторону О'Доннела. Теперь он сосредоточился, потому что это был самый важный член тройки – Финтан Крейг Доэни. Никто из них троих не сознался бы в этой важности, Колеман, – так как ему было все равно, О'Доннел – из гордости, а Доэни потому, что не в его привычках было высовываться.

Херити специально постарался узнать что-нибудь о Доэни, когда этот человек был назначен секретарем по исследованию чумы в новом Всеирландском правительстве. Доэни родился в атлонской семье, которая произвела на свет много священников и медицинских сестер, но совсем не дала врачей, «пока не появился Фин». В данный момент он выглядел, как безбородый, но тем не менее веселый Дед Мороз в штатском. Его лицо, круглое и добродушное, было обрамлено веющимся пухом светлых волос. Широко посаженные голубые глаза смотрели на мир, как бы находя его забавным.

«Это маска», – решил Херити. У Доэни были плоские губы с морщинками от улыбки в уголках и короткий узкий нос с раздувающимися ноздрями, выражение которого два поколения студентов-медиков и медсестер в Дублинском колледже научились безошибочно угадывать для собственного выживания. Несмотря на вид добряка, Фин Доэни пользовался репутацией человека, беспощадного к лентяям, и раздувание его ноздрей было безошибочным сигналом бешенства, близкого к взрыву.

«Страх исходит от него», – понял Херити. А также от О'Доннела. Что же это?

Эти трое составляли Региональный комитет Юго-Восточного побережья, созданный ad hoc[1] из временной рабочей группы, которая впоследствии была формально признана, так как обладала силой и знала, как ее применить. Кевин О'Доннел занял пост председателя на ранней стадии их работы, с учетом того, что он имел «вооруженную силу» – и это соответствовало действительности, так как силу нового правительства составляли «Пляжные Мальчики» и регулярная армия. Херити знал, что это положение устраивало Доэни. Оно позволяло ему держаться в тени и «переставлять фигуры».

Алексу Колеману было все равно, кто возглавляет комитет, пока предпринимаются акции, которые в перспективе могут уничтожить убийц его семьи. Находились такие, кто утверждал, что Колеман может попытаться выбраться из Ирландии и «уничтожить всех без исключения проклятых выродков, все еще живущих в Испании».

«Все трое чего-то боятся», – почувствовал Херити, но было ли это тем же, чего и он боялся?

Кевин О'Доннел, оглядев своих компаньонов в поисках согласия со своими словами и считая их молчание знаком согласия, созерцал Херити с покровительственной улыбкой хищника, держащего в когтях жертву и получающего от этого садистское удовольствие.

Херити узнал этот взгляд, так как уже страдал от него в предыдущих случаях. С тех пор как он взорвал бомбу на углу Графтон-стрит, Херити вел кроличье существование, обвиняемый теми, кто знал об его участии в этом деле, за то, что он «вызывал Божий гнев на головы всех нас». С начала эпидемии он жил в постоянном страхе из-за того, что его роль может стать общеизвестной.

С теми, кому он доверял, Херити протестовал: «Откуда я мог знать?» О'Доннел, который был территориальным командиром группы Херити, отказался принять его оправдания. Избрав Херити специальной мишенью, О'Доннел использовал любую возможность для терзания своей жертвы. Херити подозревал, что сейчас наступит нечто похуже, чем предыдущие наказания. Он попытался замкнуться в себе, сохраняя энергию для удобного для бегства случая. Это придавало ему более твердый, более собранный вид. Херити был одним из тех, кого называли «ладно скроенным», хотя Бог, сшивая субстанцию Херити, явно пользовался парой длинных игл наподобие ремесленника.

Неправильно поняв позу Херити, Кевин О'Доннел думал: «Этот Херити! Он держится так, как будто ему принадлежит любое место, где бы он ни находился».

– Мы собрались здесь не для того, чтобы отмечать канун пасхальной недели! – сказал Кевин О'Доннел. Взглядом, полным презрения, он смерил Херити с головы до ног и снова взглянул ему в лицо.

– Некоторые из нас пройдут через это, – сказал Алекс Колеман, как будто он вел внутри себя какую-то частную беседу и только теперь почувствовал, что эта часть ее должна быть объявлена во всеуслышание.

Кевин О'Доннел взглянул на Колемана.

– Что ты говоришь, Алекс?

– Если хотя бы один из нас проберется, – сказал Колеман, – он сможет распространить чуму среди них, даст им почувствовать вкус этой Белой Смерти! – Он плюнул на пол рядом и осмотрелся, надеясь найти поблизости бутылку, чтобы утолить свою неожиданную жажду.

– Ах да, – сказал Кевин О'Доннел, думая, что иногда Колеман разговаривает как слегка чокнутый. Снова обращаясь к Херити, О'Доннел сказал: – Я все еще озабочен твоими прошлыми ошибками, Джозеф. – И тихим и печальным голосом О'Доннел добавил: – Они должны быть смыты, полностью забыты, как будто их и не было.

– У нас нет прошлого, ни у кого из нас, – сказал Колеман.

– Алекс говорит правду, – сказал Кевин О'Доннел. – Нас здесь только четверо, и мы пока еще ирландцы.

Фин Доэни прочистил горло.

– Бог знает, куда этот человек уже мог добраться, Кевин.

Херити весь обратился во внимание. Да, здесь-таки есть страх. Он как-то связан со всем этим материалом о Джоне Рое О'Нейле, который они заставили его заучить перед этой встречей – эта биография из Америки, история, а потом рапорт Финна Садала о ком-то по имени Джон Гарреч О'Доннел.

– Джозеф, ты изучил все те материалы, которые мы дали тебе? – спросил Кевин О'Доннел.

«Вот здесь страх, именно теперь!» – подумал Херити. Что-то в этом деле вызывает у них ужас.

Херити кивнул.

– Этот американец, который называет себя О'Доннелом, уже провел на нашей земле много дней, с тех пор как мы пропустили его через Кинсейл, – сказал Кевин О'Доннел. – Пока мы уверены в нем, с ним ничего не может случиться.

Раздувая ноздри, но сохраняя спокойный голос, Доэни наклонился вперед.

– Ты видел его описание. Оно наводит на определенные мысли в свете американских данных об О'Нейле.

– Досадно, что ты не поделился этим описанием с Финном Садалом, – сказал Кевин О'Доннел, и в его тоне была горькая злоба.

– Мы просили тебя особо следить за любым человеком, который назовется молекулярным биологом, – сказал Доэни. В его голосе послышались резкие нотки, которые узнал бы любой из его студентов.

– Мы думали, что этот янки только хвастается, – сказал Кевин О'Доннел.

– Он прибыл в Ирландию из добрых побуждений!

– И где он сейчас? – задал вопрос Колеман.

– Бродит по холмам над Югалом, – сказал Кевин О'Доннел. – Я думал, что если он О'Доннел, как и я, то должен иметь свой шанс. Его нетрудно найти.

– Но он жив? – спросил Колеман.

– Что касается этого, то может быть Джозеф сможет выяснить.

– Но ты утверждаешь, что его видели, – сказал Доэни.

Херити, поняв причину страха членов комитета, сказал:

– Вы действительно думаете, что этот Джон О'Доннел…

– Не твое дело спрашивать, что мы думаем! – отрезал Кевин О'Доннел. – Ты здесь для того, чтобы выполнять приказы!

– Так же, как я выполнял твои приказы в прошлом, – сказал Херити.

– А также переходя их границы при случае! – в тоне голоса Кевина О'Доннела слышалось, что он не собирается разделять ответственность за бомбовое фиаско на Графтон-стрит.

– Однако ты полагаешь, что этот янки может оказаться Безумцем, – настаивал Херити.

– И при этом он бродит где-то, где его могут убить, – сказал Доэни.

– Это не из-за меня, – возразил Херити. Теперь он ясно увидел: страх… да, паника. Безумец здесь, в Ирландии. И что он здесь делает? Принес ли он с собой еще более ужасную чуму, чтобы истребить оставшихся в живых? Джозефу Херити им это не надо растолковывать! Если этот блуждающий американец – Безумец, он мог замыслить что-нибудь еще более опустошительное, чем его чума.

– Я не пропустил его, как праздного туриста, – сказал Херити.

– Придержи свой штатский язык! – вспыхнул Кевин О'Доннел. – Ты всего лишь солдат! – Волчья улыбка появилась на его лице.

Херити хмуро поглядел на улыбающегося О'Донелла, потом перевел взгляд в окно на покрытое облаками небо: уже совсем рассвело. Собирался дождь. Эта грязная сволочь, Кевин О'Доннел! Все О'Доннелы сволочи!

Доэни нарушил напряженное молчание тихим, успокаивающим голосом.

– Джозеф, мы хотим, чтобы ты отправился туда и нашел его. Проследи, чтобы с этим человеком ничего не случилось. Ты должен не дать ему догадаться о наших подозрениях. Только следи за ним и докладывай. Является ли он О'Нейлом?

– И как я узнаю это? – Херити смотрел на полный страха огонек в глазах Доэни.

– Заставь его раскрыться.

– Очень жаль, что его нельзя допросить, – сказал Колеман. Он дрожал и глядел в сторону, раздумывая, будут ли они возражать, если он покинет их на минутку, чтобы найти выпивку.

– Бог знает, какие еще неприятности он может иметь в рюкзаке, – сказал Доэни.

– У него нет никакого рюкзака, – сказал Кевин О'Доннел. – Мы раздели его догола.

– И выбросили его бумаги! – сказал Доэни, раздувая ноздри.

– Мы что, должны хранить каждый клочок бумаги, который приносят с собой эти люди с плавучих гробов? – спросил Кевин О'Доннел.

– Ты разделил его еду и оставил себе его деньги, я в этом уверен, – сказал Доэни. – Нам дьявольски повезло, что ты не разнес среди нас еще одну чуму.

– Держу пари, что это просто еще один бродяга-американец, – сказал О'Доннел, однако теперь в его голосе слышались нотки страха и оправдывающийся тон.

– Фуу! – Доэни взмахнул рукой, как будто разгоняя дым в воздухе. – Если это О'Нейл, то в его духе будет установить предохранитель на всякий случай. У такого всегда есть штучка на случай смерти. Как только мы разозлим его, штучка замкнется, и готово, мы в кипящем масле.

– Имей это в виду, Джозеф, – сказал Кевин О'Доннел. – Это самый опасный человек. Мы посылаем тебя пасти кобру.

Доэни помотал головой.

– Однако если это О'Нейл, то он – самый ценный человек в нашем мире, просто из-за того, что у него в голове.

– А что, если он не Безумец? – спросил Херити.

Кевин О'Доннел пожал плечами.

– Тогда ты просто совершишь прогулку по холмам и долинам нашей прекрасной земли. И вдруг случатся вечера с откровенной беседой у костра. Ты должен подружиться с ним, понимаешь?

– И как долго я должен продолжать это маленькое путешествие?

– Всю зиму, если это будет нужно, – сказал Кевин О'Доннел. – На самых высших уровнях приняли решение не переворачивать эту тележку с яблоками.

– Может быть, американцы могут достать нам зубоврачебную карточку О'Нейла или его отпечатки пальцев, – сказал Доэни. – Но ты должен держать его там, и живым, пока мы не установим его личность наверняка.

– То есть мы не смеем выпустить его из рук и не смеем пустить его сюда, пока не будем уверены, – сказал Херити. – Но будет ли разумно давать знать американцам, что О'Нейл может быть здесь, у нас? Что они могут сделать, если это узнают?

– Мы думаем, что они боятся О'Нейла больше, чем мы, – сказал Доэни.

– Тем более, что он, может быть, поставил ловушку у себя в стране, – сказал Кевин О'Доннел. – Еще одну чуму, которая будет косить всех: и мужчин, и женщин.

Алекс Колеман мрачно смотрел на Херити.

– И не делай больше ошибок, понятно?

– Ты должен присосаться к нему, как пиявка, – сказал Кевин О'Доннел. – Ни одно слово, которое он скажет, ни одно дерьмо, которое он наложит, не должно пройти незамеченным тобой. И все это должно вернуться к нам.

– Мы устроили так, что тебя будут встречать по дороге, – сказал Доэни.

– Курьеры и письменные рапорты.

Херити скривился. В этой компании не было секретов. Все они знали, что он установил бомбу на Графтон-стрит.

– Вы повесили на меня этот грязный мешок из-за той бомбы, – сказал он.

– Ты тот, кто взорвал жену и wains О'Нейла, – сказал Кевин О'Доннел. – В этом есть определенная поэзия, в том, что именно ты идешь выяснять, он ли это. У тебя есть особый интерес.

– Мне сообщили, что ты знаешь эти края над Югалом, – сказал Доэни.

– Там опасно, – сказал Херити. – В вашем рапорте написано, что сумасшедший монах чуть не пырнул его ножом.

Кевин О'Доннел улыбнулся.

– Двое из моих ребят ночевали в развалинах через дорогу. Они видели, как американец выскочил оттуда. Им это показалось забавным.

– От одной только мысли об этом меня бросает в дрожь, – сказал Доэни.

– Может быть, это и не Безумец, – сказал Кевин О'Доннел. – Бродят и другие подозрительные типы. Англичане очень внимательно следят за двумя такими. Язычники в Ливии ничего не сообщают, но это вряд ли подходящее место, чтобы прятаться. Этот Джон Гарреч О'Доннел может оказаться находкой.

Алекс Колеман взглянул на Херити с тревогой.

– Будь осторожен с ним, Херити! Если О'Нейл окажется мертвым, и эти, по ту сторону, узнают об этом, то они могут нам устроить просто быструю дозу атомной стерилизации. – Колеман состроил гримасу, скривив губы.

У Херити во рту неожиданно пересохло.

– Возможные варианты обсуждались уже некоторое время, Джозеф, – сказал Кевин О'Доннел. – Полагают, что определенные силы вне нашей страны, найдя лекарство от этой чертовой чумы, могут сохранить это в секрете. Потом, узнав местонахождение Безумца, они дадут нам понюхать атомную бомбу, убивая всех птичек одним ударом, как Алекс нам любезно напомнил.

Херити мог только моргать при мысли о проблеме, которую они взвалили на него.

– Кого там мы подозреваем? – спросил Херити. – Будут это янки или русские, если смогут?

Доэни помотал головой. «Не все ли равно муравью, чья нога его раздавит?»

25

Когда все туристы днем уходили, мы, бывало, мочились на Бларнейский камень. У нас появлялось странное чувство превосходства, когда мы видели, как туристы целуют то самое место, в которое стекала наша собственная моча, такая прекрасная и желтая.

Стивен Броудер

Это была картина из доисторических времен: озеро, совершенно нетронутое ветром, черное и плоское под покровом утреннего тумана, который парил примерно в метре над его поверхностью. Зеленеющая гора, самая вершина которой была позолочена лучами солнца, была связующим фоном для озера и пелены тумана.

Джон съежился, прислушиваясь, среди кучки шотландских сосен у западного берега. Он слышал доносящийся откуда-то из тумана слабый плеск, ритмичный и зловещий. Дрожа от холода, он потер рукава грубого желтого свитера. Шесть недель он не видел ни одного человека, хотя ему казалось, что он ощущает, как люди наблюдают за ним из каждой тени, издали, а ночью подбираются ближе, чтобы убить его.

Что означал этот ритмичный всплеск?

Он провел три недели в небольшой хижине, сложенной из хорошо пригнанных камней, раздумывая в нерешительности, пока не вышел весь хранившийся здесь запас еды. Хижина гнездилась в долине к западу от озера, никакого другого жилья поблизости не было видно. На двери была приколочена доска с обращением:

«Это помещение, которое когда-то видело жизнь и любовь, покинуто. В кладовой есть еда, постельное белье на постели, скатерть в шкафу, а посуда в кухне. Я оставил все чистым и аккуратным. Пожалуйста, сделайте точно так же. Может быть, когда-нибудь здесь снова будет любовь».

Подписи не было.

Джон нашел хижину в конце узкой, заросшей травой тропинки. Ее крытая тростником крыша была загорожена густой стеной хвойных деревьев. Он был поражен, видя хижину нетронутой, после всего этого пути, усеянного пепелищами и руинами. Тростник на крыше недавно подправляли, и хижина, аккуратно стоящая на поляне, покрытой папоротником и травой и расцвеченной розовыми цветочками, являла собой картину спокойствия. Рядом с тропинкой встречалась спелая куманика на стелющихся ростках. Измученный голодом и жаждой, он собирал и ел ягоды, пока его пальцы и губы не окрасились соком.

Приблизившись ко входу в хижину, он остановился перед посланием – потускневшей доской с аккуратно выжженными буквами. Он перечитал слова несколько раз, почувствовав какую-то необъяснимую тревогу. Шевеление дремлющего внутри О'Нейла вывело его из равновесия, и его чуть не поглотила злоба. Его захватило желание сорвать доску с двери. Он даже протянул руку, однако его пальцы остановились, не дойдя до нее, схватив вместо этого задвижку. Задвижка щелкнула под его рукой, и дверь со скрипом отворилась.

Внутри пахнуло плесенью, запахами потухшего очага и табака, смешанных с запахом давней стряпни. Эти запахи пропитали небольшую гостиную с овальном, вязаным крючком ковриком на кафельном полу между двумя креслами-качалками, стоящими лицом к небольшому камину. По одну сторону очага находились сложенные стопкой брикеты торфа и миска со спичками. Он заметил шерстяные покрывала на спинках кресел: связано крючком. Рядом с одним из кресел стояла корзинка с вязаньем, из которой выглядывала зеленая грудка вязаной ткани, по-видимому, незаконченной, а две длинные красные спицы торчали из работы, как маркеры места, к которому кто-то вернется и продолжит позвякивающее продвижение нити.

Джон закрыл дверь. Есть ли здесь кто-нибудь? Наверняка они появятся, чтобы посмотреть, почему скрипнула дверь.

Он обогнул кресла-качалки и сквозь узкий дверной проем прошел в маленькую кухоньку с побелевшей сушильной доской вокруг миниатюрной раковины. Кухонька напоминала кукольный домик: чистые тарелки были аккуратно сложены стопкой рядом с раковиной. Где-то жужжали мухи. За одной из дверец шкафа аккуратными рядами лежали консервы. В открытой банке муки он обнаружил плесень.

В хижине тянуло сыростью. Может ли он развести огонь? А вдруг кто-нибудь появится, увидев дым?

В спальне, по другую сторону гостиной, стояла кровать с отогнутым покрывалом, приглашающим незнакомца погрузиться в нее и уснуть. Простыни оказались на ощупь холодными и влажными. Он стащил шерстяные одеяла с постели и развесил их на креслах в гостиной, а затем нагнулся, чтобы развести огонь.

«Рискну», – решил Джон. Это место было предназначено для того, чтобы смущенный путник привел себя в порядок. Ирландия оказалась совсем не тем, что он ожидал.

Чего же он ожидал?

Он знал, что к этому вопросу будет возвращаться много раз, и сомневался, что сможет найти ответ на него. Этот вопрос не был обдуман в подробностях.

Покидая хижину три недели спустя, он взял с собой последние четыре банки рыбных консервов и закрыл за собой дверь, оставив за собой порядок, а послание – все еще на двери.

Ритмичный плеск на озере становился все громче.

Он смотрел в направлении, откуда доносился звук. Здесь, в тумане, виднелось что-то темное.

Из туманного покрова вынырнула лодка, длинная двухвесельная посудина с одним лишь гребцом, откидывающимся назад при каждом взмахе весел. Судно скользило сквозь странно неподвижный туман, весла слабо поскрипывали, легкий ритмичный всплеск сопровождал каждый удар весел. Под носом образовывалась концентрическая рябь, расходящаяся под острым углом, пока лодка приближалась к берегу ниже кучки шотландских сосен.

Джон замер, ошеломленный ощущением вечности, присутствующим в этой сцене. Лодка выглядела неким разрезающим гладь вод черным предметом, который, казалось, всегда здесь присутствовал.

Он разглядел в судне три фигуры – одна сидела, согнувшись на носу, и еще одна – на корме. Гребец был одет в черное, даже шляпа его была черной.

Джон раздумывал, может, ему выскочить из своего укрытия и убежать. Какую опасность сулила ему черная лодка? Он осмотрел человека, сидевшего на веслах. Руки, лежавшие на веслах, выглядели бледными на фоне всего черного. Некоторое время его внимание приковывало движение плеч: мускулистые колебания лопаток при каждом взмахе человека перед новым гребком.

Когда лодка приблизилась к берегу озера вблизи Джона, он увидел, что голубой объект на корме и крупное темно-зеленое пятно на носу также принимают человеческие формы. Из-под голубого пятна выглядывали одетые в серое ноги, рука придерживала капюшон куртки над головой для защиты от холодного тумана. Из-под голубого капюшона неожиданно появилась белокурая голова мальчика. Светло-золотистые глаза фавна взглянули прямо на Джона, стоящего среди сосен.

Убежать? Джон колебался. Он не понимал, что удерживает его.

Мальчик, сидящий на корме лодки, несомненно, видел его, однако ничего не сказал.

Лодка скользнула глубоко в полосу камыша у берега. Зеленое возвышение на носу поднялось, превратившись в мужчину без шляпы, с длинными космами светлых волос, узким, почти женственным лицом с курносым носом и острым подбородком, лицом, на котором резко выделялись светло-карие глаза. Взгляд карих глаз, когда он остановился на Джоне, ощущался как физический толчок. Джон замер на своем месте среди сосен. Не отрывая взгляда от Джона, человек извлек наверх зеленую шляпу и натянул ее поверх волос. Затем поднял потертый зеленый рюкзак, который он закинул на левое плечо одной лямкой.

Гребец встал и, достав весло из уключины, начал, отталкиваясь им как шестом от дна, прогонять лодку сквозь заросли камыша. Лодка выползла дном почти на полкорпуса на болотистый торф, который образовывал полосу между тростником и соснами, затем со скрежетом остановилась. Но знаку мужчины на носу, юноша с кормы встал, перешагнул через борт и стал рывками подтаскивать лодку к полосе гальки.

Теперь гребец повернулся, и перед Джоном очутилось мертвенно-бледное лицо под черной фетровой шляпой. Из-под шляпы выглядывали пряди тронутых сединой черных волос. Электрически-голубые глаза над носом, похожим на нос корабля, тонкий, почти безгубый рот и тонкий стилет подбородка с едва заметным углублением над сплошным ошейником воротника.

«Священник!» – подумал Джон и вспомнил человека с ножом в хижине, где он получил одежду. Священник восстановил равновесие, упершись в скамейку, взглянул на Джона и спросил:

– И кто же это вы будете?

– Голос священника звучал разумно, но разумным казалось и поведение обезьяноподобной фигуры в рясе в той хижине с одеждой.

– Меня зовут Джон О'Доннел, – сказал Джон.

Человек на носу кивнул, как будто в этих словах содержалась важная информация. Священник просто поджал губы. Он сказал:

– Ты говоришь, как янки.

Джон оставил это замечание без комментариев.

Юноша вперевалку прошел к носу лодки и безуспешно дернул за него.

– Хватит, парень, – сказал священник.

– Кто вы? – спросил Джон.

Священник взглянул на своих спутников в лодке.

– Это – Джозеф Херити, бродяга, как и я сам. Этот парень… я не знаю его имени. Он не разговаривает. Те, кто дали его мне, сказали, что он дал обет молчания, пока не воссоединится со своей матерью.

Священник снова перевел взгляд на Джона.

– Что касается меня, то я отец Майкл Фланнери из Мейнута.

– Снимите вашу шляпу, отец Майкл, и покажите ему доказательство, – сказал Херити.

– Тихо, – произнес отец Фланнери. В голосе его послышался страх.

– Сделайте это! – приказал Херити.

Священник медленно снял свою шляпу, обнажив частично заживший шрам в виде обведенного кругом креста на своем лбу.

– Некоторые винят Церковь в наших несчастьях, – сказал Херити. – Они клеймят слуг Господа, тех, кого оставляют жить – крест в круге для католиков и простой крест для протестантов. Чтобы их различать, вы понимаете?

– Жестокие времена настали, – сказал отец Фланнери. – Но наш Спаситель страдал больше. – Он надел шляпу, поднял со дна лодки объемистый голубой рюкзак и шагнул в тростники. Взяв мальчика за руку, он добрел до берега через чавкающую болотистую почву и остановился всего в нескольких шагах от Джона.

Не оборачиваясь, священник спросил:

– Вы пойдете с нами, мистер Херити?

– Почему бы мне не пойти с вами? – спросил Херити. – Такая прекрасная компания. – Он вышел из лодки, прошлепал через болотистую почву и прошагал мимо священника с мальчиком. Остановившись прямо перед Джоном в тени сосен, Херити смерил Джона взглядом с головы до ног. Наконец, глядя прямо в глаза Джона, он спросил:

– Что же янки может поделывать здесь?

– Я пришел, чтобы помочь, – сказал Джон.

– Значит, у вас есть лекарство от чумы? – спросил Херити.

– Нет, но я молекулярный биолог. Должно же быть где-то в Ирландии место, где я смогу применить свои знания для помощи.

– Это Лаборатория в Киллале, – сказал Херити.

– Далеко отсюда? – спросил Джон.

– Долгий путь вам нужно пройти, чтобы попасть в Лабораторию, – сказал Херити.

Отец Фланнери встал рядом с Херити.

– Разговор окончен, мистер Херити! Этот человек уединился здесь из добрых побуждений. Неужели вы не можете оценить это?

– Оценить это, он просит меня оценить это! – хихикнул Херити.

Джон подумал, что это был неприятный звук. У этого Херити был вид и манеры хитрого, опасного человека.

Священник почти отвернулся от Джона. Указывая рукой в черном рукаве на север вдоль озера, сложив пальцы вместе по старой ирландской привычке, он сказал:

– Лаборатория довольно далеко в ту сторону, мистер О'Доннел.

– Почему бы нам не пойти с ним, чтобы показать доброту наших сердец и то, как мы ценим его добрые побуждения? – спросил Херити. – Наверняка ему нужна наша помощь, иначе он заблудится. – Херити скорбно потряс головой. – Мы должны быть уверены, что он не заколдован.

Отец Фланнери взглянул на сосны, затем на дорогу, бегущую по краю озера за деревьями, затем снова на озеро.

– Сейчас миром правят силы повыше наших, – сказал Херити с насмешливой серьезностью в голосе. – Вы сами сказали это, отец Майкл, прошлой ночью, когда мы нашли святилище. – Он взглянул на лодку. – Может быть, это волшебное святилище привело нас сюда, чтобы мы помогли американцу.

Джон слышал в голосе Херити интонации дедушки Мак-Карти, но в нем слышался и скрытый злорадный тон.

– Не беспокойтесь, – сказал Джон. – Я найду дорогу сам.

– Ага, но это опасно, быть здесь одному, – сказал Херити. – Вчетвером безопасней. Что вы скажете, отец Майкл? Разве не должны мы поступить как джентльмены-христиане и проводить этого янки безопасной дорогой до Лаборатории?

– Он сам должен знать, что это нелегкое путешествие, – сказал отец Майкл. – Скорей всего, займет месяцы. И все пешком, если я не ошибаюсь.

– Конечно-конечно, отец, на это уйдет время, и множество времени. Мы будем идти пешком через всю страну, наблюдая жалкие картины нашей бедной Ирландии. Да и американцу сейчас нужны дружелюбные местные проводники.

Джон чувствовал дух противоречия между этими двумя мужчинами, легкий оттенок мстительности в голосе Херити. Мальчик все это время стоял, опустив голову, равнодушный ко всему.

Когда отец Майкл не ответил, Херити сказал:

– Хорошо, тогда я сам проведу американца, если добрый пастырь неспособен выполнить свой христианский долг. – Херити повернулся слегка влево в направлении тропки, которая вела между деревьев на узкую дорогу, идущую вдоль озера. – Ну, идем, янки.

– Мое имя О'Доннел, Джон Гарреч О'Доннел, – сказал Джон.

С деланной учтивостью Херити сказал:

– Ах, ну вот, я не хотел вас обидеть, мистер О'Доннел. Конечно, и О'Доннел – великолепное имя. Я знал многих О'Доннелов, и, дай-то Бог, чтобы некоторые из них никогда не перерезали мне горло темной ночью. А янки – это просто такое выражение.

– Может, хватит уже, мистер Херити? – спросил отец Майкл.

– Да я просто объясняю мистеру О'Доннелу, – сказал Херити. – Мы не хотим обидеть его, правда ведь? – Он снова повернулся к Джону. – Мне говорили, что у нас есть и другие янки; есть французы и канадцы, пара-другая англичан и даже мексиканский контингент, они застряли, когда появились военные корабли. Но никто, я думаю, не был настолько глупым, чтобы приехать сюда после этого. Как вы пробрались мимо военных кораблей, мистер О'Доннел?

– Что они могут сделать, кроме как убить меня? – спросил Джон.

– Вот именно, – сказал Херити. – Вы подверглись большому риску.

– В Америке есть такие, которые хотят помочь, – сказал Джон. Этот Херити его удивлял. Чем этот человек занимается? Слишком многое оставалось здесь недосказанным.

– Помочь, – буркнул Херити. – Вернуть всех этих прекрасных дамочек к жизни. Ага, ну-ну.

– Если бы мы только могли, – сказал Джон. – И всех женщин и детей, убитых бомбами террористов тоже.

Выражение черной ярости появилось на лице Херити и исчезло. Он весело сказал:

– Что же вы можете знать об этих бомбах, мистер О'Доннел?

– То, что я читал в газетах, – солгал Джон.

– Газеты! – сказал Херити. – Это не то же самое, что побывать рядом с настоящей бомбой.

– Разговоры не помогут мистеру О'Доннелу попасть в Лабораторию, – сказал отец Майкл. – Может быть, мы уже тронемся в путь?

– Мы! – сказал Херити. – Добрый святой отец идет с нами! Как это будет благородно, мистер О'Доннел, идти пешком под охраной Божьего милосердия!

Не отвечая, отец Майкл обошел вокруг Джона и зашагал по узкой тропинке по направлению к дороге. Мальчик, придерживая спереди полы своей голубой куртки, бегом догнал священника и зашагал следом за ним в ногу.

– Идемте, мистер О'Доннел, – позвал отец Майкл, не оборачиваясь.

Джон повернулся спиной к Херити и последовал за священником. Он слышал, как Херити шагает следом сзади, настолько близко, что ему было не по себе. Однако священник пойдет к Лаборатории. В этом Джон был уверен. Его приведут прямо в сердце ирландской битвы с чумой!

Со своей стороны Херити чувствовал огромную неудовлетворенность обменом репликами между собой и этим О'Доннелом. Этот человек может быть тем, кем он представился. И что тогда? Лысый простофиля, к которому совершенно не подходило описание О'Нейла.

Отдуваясь, Херити шепотом выругался.

Это задание раздражало его, и самое худшее в нем было сознание того, что Кевин именно и намеревался уязвить его гордость. А то, что он взвалил ему на плечи в последнюю минуту отца Майкла! А потом священник отказался бросить этого слабоумного мальчишку! Бесполезный маленький дохляк! В этой миссии все было гнусным. Ну что ж, раньше начали, раньше кончим.

Херити, следуя за О'Доннелом, приблизился к тому вплотную, наблюдая за его движениями, перекатыванием плеч под толстым шерстяным свитером.

«Я расправлюсь с ним, как с луковицей», – думал Херити. Если он действительно О'Нейл… Херити начал созерцать план в несколько улучшившемся настроении – устно снимая защитные слои с О'Доннела, сдирая с луковицы сухую шкурку, чтобы найти под ней сладкую дрожащую плоть.

Отец Майкл дошел до дороги и помог мальчику перебраться через каменную изгородь. Они остановились и наблюдали, как О'Доннел и Херити поднимаются к ним.

«Этот Херити – плохой человек, – думал отец Майкл. – Каждую секунду на грани богохульства. Всегда выискивает слабые места в каждом, находящемся рядом. Что-то злобное в Херити радуется чужой боли. Янки не будет в безопасности наедине с Херити. Власти в Дублине поступили мудро, составив их команду таким вот образом».

О'Доннел достиг дороги, задыхаясь после подъема. Херити, прямо следом за ним, замешкался по другую сторону каменной изгороди, глядя назад на путь, который они прошли.

«Он всегда смотрит на свой след, этот Херити! – думал отец Майкл. – Дурные вещи оставляет он позади».

Отец Майкл слегка повернулся и встретился взглядом с О'Доннелом, в затуманившихся глазах которого застыло оценивающее выражение. Может ли этот человек действительно быть Безумцем? В нем есть что-то странное, несомненно. Ну что ж, начальство в Дублине ясно дало понять, что на этот вопрос должен ответить Херити. Они сказали, что отец Майкл должен только смотреть за тем, чтобы Херити не причинил вреда О'Доннелу. Отец Майкл не спросил: «Почему я?» Он знал ответ.

Потому что Херити спас мне жить. Мы связаны друг с другом, Херити и я, узами стыда. Начальство в Дублине знало, что произошло в Мейнуте.

Забросив свой рюкзак за спину, отец Майкл пустился по дороге на север. Ему было слышно, как Херити и О'Доннел следуют сзади. Рядом с отцом Майклом мальчик прибавил шаг и пошел вплотную со священником, как будто ища у того защиты.

«Это твоя жизнь, парень, – думал отец Майкл. – И желаю, чтобы она была у тебя радостной. И еще я желаю, чтобы ты заговорил».

Некоторое время спустя Херити начал петь «Зеленые одежды». Слова эхом отдавались в долине озера.

«У Херити красивый голос, – думал отец Майкл, – но песня, которую он выбрал для такого случая…»

Отец Майкл в унынии потряс головой.

26

Я боюсь, на земле нет такой истины, которая была бы известна.

Томас Джефферсон

Финтан Крейг Доэни уже более пяти минут вел частную беседу с Кевином О'Доннелом, когда обнаружил, что его собственная жизнь висит на волоске. Доэни всегда знал, что Кевин – убийца, однако он думал, что необходимость в его профессиональных услугах является достаточной защитой.

По-видимому, нет.

По требованию Кевина они вместе зашли в одну из новых камер-кабинетов в тюрьме Килмейнхем. Доэни не любил Килмейнхем. Финн Садал выбрал ее в качестве центрального пункта управления для дублинской команды из «исторических соображений». Это место вызывало у Доэни отвращение. Каждый раз, проходя через внутренний двор с его отгороженной проволокой окружной дорожкой и огромным застекленным куполом над головой, он думал о тех людях, которые жили – или умерли – в миниатюрных камерах, кольцом окружавших эту площадку: Роберт Эммет, Патрик Маканн, Чарльз Парнелл…

Однако Килмейнхемский замок и Королевская больница находились менее чем в квартале отсюда, и Доэни был вынужден признать, что условия в больнице были великолепными.

Совещание началось в довольно холодном тоне, когда они вошли в камеру-кабинет вскоре после завтрака. Кевин получил открытый циркуляр о лаборатории в Киллалу. Когда они оба уселись за небольшой стол с лампой между ними, Кевин сказал:

– Они сами утверждают, что наша единственная надежда – это лаборатория.

– Если мы самостоятельно первыми найдем вакцину, то весь мир должен будет прийти к нам, – сказал Доэни.

– Лаборатория – это все-таки не слишком большая надежда после того, как прошло столько времени, – сказал Кевин.

– У нас такие же шансы, как и у всех остальных.

Казалось, Кевин не слышал.

– Однако мы в Ирландии привыкли к разочарованиям. Мы уже даже ожидаем их. – Он откинулся назад и пристально смотрел на Доэни. – Все, кроме этого, является по-настоящему неожиданным.

– Это пораженческие разговоры, Кевин. Уверяю тебя, Адриан Пирд – это самая светлая голова из всех, которые я когда-либо встречал.

Кевин выдвинул ящик своего стола, достал маленький бельгийский пистолет и положил его на стол рядом со своей правой рукой.

– Я часто думаю об этом молодом студенте-медике и его женщине в той барокамере, – сказал Кевин. – Как они держат друг друга в объятиях ночью, пока остальные ложатся спать в одиночестве.

Доэни посмотрел на пистолет, ощущая чувство холода в желудке. Что здесь происходит? И что означает эта двуличная фраза о молодом Броудере и Кети? Все знают, что Пляжные Мальчики делают с каждой из выживших женщин с плавучих гробов. И то, что люди Кевина часто убивают пришельцев, которых пригоняют к берегу из-за опасности заражения чумой. Охота на таких «прибрежных пташек» считалась у Финна Садала спортом. Потом они сжигали бедолаг старым кельтским способом – в плетеных корзинах над огнем! Этот Кевин О'Доннел – жестокий человек, и пистолет на столе мог быть и не пустым жестом.

– Что ты затеял, Кевин? – спросил Доэни.

– Я думаю, кто же будет последним человеком в Ирландии? – спросил Кевин. – Некоторые думают, что это будет тот крошечный младенец в Атлоне, которого нашли живым около мертвой матери. На кого мне поставить, Фин?

– Не имею ни малейшего понятия. На твоем месте я вообще не бился бы об заклад. Несколько женщин в окрестностях еще имеется.

– А некоторые считают, что это будет тот мальчишка, которого воспитывают монахи в Бантри, – сказал Кевин. – И еще «цыганенок из Моерна»

– хотя ему уже восемь лет, но он из семьи, в которой многие прожили больше ста лет. Может, ты его предпочтешь, Фин?

– Меня не волнует ничего, кроме чумы, – сказал Доэни. – Впереди у нас нет ничего, кроме отчаянного поиска лекарства. И люди Адриана Пирда…

– Значит, ты не считаешь, что там с Херити и священником находится О'Нейл собственной персоной?

– У меня есть сомнения. И даже если это он, как мы заставим его помочь нам найти решение?

– Ну, есть способы, Фин. Есть способы.

– О'Нейл был в районе Сиэтл-Такома, – сказал Доэни. – И после того как поисковая бригада покинула его дом, они разожгли Панический Огонь во всем районе. Нет даже числа жертв, и никакой возможности идентифицировать тела.

– Фин, я говорю тебе, что весь этот прекрасный остров – это большой плавучий гроб. И я видел доказательство этого.

Доэни наполнила такая злость, какой он никогда не ощущал прежде. Он едва смог спросить:

– Какое доказательство?

– Всему свое время, Фин, всему свое время.

Доэни сделал движение, будто пытаясь встать, но Кевин положил руку на пистолет.

– Все эти смерти, – сказал Доэни. – Ни один настоящий ирландец не захочет, чтобы они были впустую!

– Какие смерти? – спросил Кевин, не снимая руки с пистолета. – Те, кого убили англичане и ольстерцы?

– Да, они тоже. – Доэни, глядя на руку, застывшую на пистолете, неожиданно понял: он собирается убить меня. Почему?

– Значит, они тоже? – спросил Кевин тоном недоверчивости. С безумным огоньком в глазах он глядел через стол на Доэни.

«Он сумасшедший, – думал Доэни. – Он действительно сумасшедший».

– Ни одна смерть во имя Ирландии не может быть забыта нами, – сказал Доэни. – Именно поэтому Пирд, и я, и все наши люди работаем так упорно, чтобы…

– Эта болтовня ничего не объясняет, Фин! Я знаю, почему это проклятье пало на нас. Это потому, что мы не простили Дайрмат ту женщину, которую он украл у Тернана О'Рорка.

– Боже мой, опомнись! – Доэни потряс головой. – Это было больше восьмисот лет назад!

– А они все еще бродят по Ирландии, Фин. Проклятие Брефни. Они не найдут себе места и не соединятся, пока хоть один ирландец не простит их. Это те двое в камере в Киллале, ожившие Дайрмат и Деводжилла! Мы должны просить их, Фин.

Доэни сделал два глубоких вдоха.

– Конечно, если ты так говоришь, Кевин.

– Разве я не говорил это только что? – Кевин положил пистолет на колени, поглаживая его одной рукой. – Каждый наш брат, убитый англичанами, должен быть отомщен, но Дайрмат и его женщина должны наконец обрести покой.

– Без той работы, которую делаем мы с Пирдом, у Ирландии нет будущего, – сказал Доэни.

– Ты слышал, Фин, о толпе безголовых женщин в Вейл-оф-Авоке? Некоторые говорят, что они слышат их плач по ночам.

– Ты веришь этому? – спросил Доэни.

– Чепуха! Как они могут плакать, если у них нет голов?

«Я должен развеселить его, – думал Доэни. С сумасшедшим нельзя разговаривать разумно».

Когда Доэни не ответил, Кевин сказал:

– Сейчас есть новый вид американских поминок для тех, кого посылают умирать назад в Ирландию. Ты слышал, Фин?

Пистолет снова на столе, но рука Кевина остается на нем.

– Я не слышал.

– Они раздают яд тем, кто не хочет садиться на корабли.

Доэни просто помотал головой.

– Мы прослушивали твои телефонные разговоры с Англией, Фин, – сказал Кевин. Он поднял пистолет и навел его на грудь Доэни.

У Доэни пересохло во рту и в горле.

Кевин сказал:

– Ты забыл, Фин, что мы не можем доверять галлам. Никогда.

– Хаддерсфилдский центр помогает нам, – сказал Доэни с ноткой отчаяния в голосе.

– Теперь уже помогает? И этот отличный парень, доктор Дадли Викомб-Финч, он уже и не англичанин?

– Ты знаешь, что он англичанин, но у него одно из лучших исследовательских учреждений в мире. И они только что получили новые материалы из Америки.

– О, как это благородно, – сказал Кевин. – У нас есть магнитофонные записи твоих разговоров. Фин. Ты будешь отрицать, что совершил измену?

Палец Кевина начал сжиматься на пусковом крючке.

В отчаянии Доэни сказал:

– Ты простил Дайрмата и его женщину, а не хочешь выслушать мои объяснения?

– Я слушаю, – сказал Кевин.

– Все, что сообщил нам Викомб-Финч, было проверено в нашей лаборатории. Каждый кусок информации оказался правдивым. Он не лгал нам.

– Я провел много часов, слушая эти ленты, – сказал Кевин. – Этот акцент из британской публичной школы, я много раз слышал его раньше у таких же, как этот твой британский друг.

– Но никогда в таких условиях, – сказал Доэни. – Они сейчас попали в тот же навоз, что и мы!

– Тщательно культивированный звук сладкого благоразумия в их голосах, – сказал Кевин, – даже когда они выставляют самые неблагоразумные требования.

– Ты можешь не верить мне на слово о том, что он дал нам, – сказал Доэни. – Спроси Пирда.

– О, я спросил. Проблема с этим акцентом, Фин, в том, что они склонны верить самому акценту и не слишком задумываться над словами, которые при этом говорятся.

– Что сказал Пирд?

– То же самое, что и ты, Фин. И он очень сожалел, если разочаровал нас. Он не хотел никого обидеть.

– Ты… ты не нанес ему вреда?

– О нет! Он все еще здесь, в Киллалу, работает в поте лица над своими маленькими пробирками. Все это достаточно безвредно. – Кевин с сожалением покивал головой. – Но ты, ты. Фин. Ты ведь общался с галлом. Ты, а не Пирд. – Кевин поднимал пистолет до тех пор, пока Доэни не стал глядеть прямо в ствол.

– Когда ты убьешь меня, что ты собираешься делать с Пирдом и остальными людьми в лаборатории? – спросил Доэни.

– Я оставлю их живыми и здоровыми до того дня, когда я захочу эту женщину в барокамере, – сказал Кевин.

Доэни кивнул, решившись на отчаянную ложь.

– Мы так и думали, – сказал он. – Поэтому мы приготовились к тому, чтоб распространить известие об этом по всей Ирландии.

– Известие о чем? – задал вопрос Кевин.

– Известие об этой женщине и твоих видах на нее, – сказал Доэни. – Ты увидишь, как толпы бросятся, чтобы вырвать у тебя сердце голыми руками. У тебя не хватит пуль, чтобы остановить их всех.

– Ты этого не сделал! – Однако пистолет слегка опустился.

– Мы это сделали, Кевин. И никаким способом в этом мире ты не можешь остановить это.

Кевин вернул пистолет на колени. Некоторое время он пристально изучал Доэни.

– Что ж, хорошая штучка!

– Давай, застрели меня, если хочешь, – сказал Доэни. – И потом можешь всадить следующую пулю себе в голову.

– Тебе бы это понравилось, Фин?

– Ты умрешь медленно или быстро, так или иначе.

– Больше не будет телефонных разговоров с англичанами, Фин.

Разозленный выше всякой способности оценить последствия Доэни сказал:

– Будут, черт тебя побери! И я позвоню американцам, или русским, или китайцам! Пусть найдется кто угодно, кто может помочь нам, и я позвоню ему! – Доэни вытер губы рукой. – А ты можешь слушать каждое слово, которое я скажу!

Кевин поднял пистолет, потом опустил его.

– Держись подальше от того, что ты не понимаешь, Кевин О'Доннел! – сказал Доэни. – Если ты хочешь, чтобы мы нашли средство от чумы!

– Какие высокие слова, Фин! – голос Кевина звучал обиженно. – Тогда найди это средство, если можешь. Это твоя работа, и я желаю тебе успеха. Но когда ты найдешь лекарство, это будет уже моя работа, так же как и твоя. Ты понимаешь? – Кевин положил пистолет назад в боковой карман.

Доэни смотрел на него, неожиданно понимая, что Кевин рассматривает чуму просто как еще одно оружие. Имея лекарство, он захочет использовать ее против всех вне Ирландии. Он будет играть в Безумца, и весь мир будет его мишенью!

– Ты будешь распространять это безумие? – прошептал Доэни.

– В Ирландии снова появятся короли, – сказал Кевин. – А теперь отправляйся в свою лабораторию и благодари Кевина О'Доннела за то, что он сохранил тебе жизнь.

Доэни, пошатываясь, поднялся на ноги и покинул камеру, покачнувшись на пороге и с каждым шагом ожидая пулю в спину. Он не верил, что остался в живых, пока не попал во внутренний двор и охранник не открыл ему ворота. Улица Инчикор-роуд выглядела до безумия повседневно, даже поток машин на ней. Доэни повернул направо и, выйдя из поля зрения ворот, прислонился к старой килмейнхемской стене. В ногах его было такое ощущение, будто с них содрали все мускулы, оставив только кости и слабую плоть.

Что можно поделать с Кевином О'Доннелом? Этот человек такой же сумасшедший, как и бедный О'Нейл. Доэни чувствовал, главным образом, жалость к Кевину, однако что-то же должно быть сделано. Избежать этого было нельзя. Доэни взглянул сквозь покрытое листвой дерево на небо с рваными пятнами голубизны.

– Ирландия, Ирландия, – прошептал он. – До чего дошли твои сыны!

Он хорошо понимал Кевина – вся эта борьба и смерть с тобой рядом. Это зажигало огонь в каждом ирландце. Это длится так долго, столько поколений это пережило, что тягостное, неугасимое пламя стало непременным спутником ирландской души. Оно укрепилось там связью притеснений и голода и поддерживается в каждом новом поколении при помощи историй, рассказываемых ночью у очага – о жестокости тиранов и агонии предков. Вызывающая содрогание действительность о тяжелом труде в Ирландии никогда не была дальше от ирландца, чем рассказы о его собственной семье.

Доэни взглянул налево, где из Килмейнхема появилась группа вооруженных боевиков Финна Садала. Они не обращали внимания на человека, прислонившегося к стене.

«Вот идет огонь грядущий», – думал Доэни.

Ирландское прошлое – это угрюмые тлеющие угли, всегда готовые разгореться. Уныние приходит сразу, как только исчезает ярость. Эта ненависть к английскому; именно она являлась осью их жизни. Каждый новый ирландец требовал, чтобы тысячи лет жестокости были отомщены. Это было то, чего так жаждала ирландская душа.

«Это источник нашей страсти, мрачный подтекст каждой шутки. А объект нашей ненависти никогда не был дальше от нас, чем шестьдесят миль через Ирландское море».

«О, Кевина легко понять, но труднее остановить».

Доэни оттолкнулся от холодной стены Килмейнхемской тюрьмы. Пот холодил его кожу. Он повернулся и пошел в направлении Королевской больницы.

Я должен немедленно позвонить Адриану».

27

Первородный грех? Ах, отец Майкл, какой это прекрасный вопрос для меня, человека, который так хорошо знаком с ним! Первородный грех – это означает родиться ирландцем. И это достаточный грех для любого Бога!

Джозеф Херити

Кети О'Хара сидела за маленьким, вделанным в стену столиком в своем новом помещении, записывая в дневник слова, которые она не могла сказать Стивену. Она знала, что уже больше 10:30 вечера, так как только что слышала, как Мун Колам и Хью Стайлс заступили на пост во дворе замка, который, думала она, уже должен быть полностью заложен кирпичом и накрыт крышей. Дневной свет померк и стал значительно тусклее, чем тогда, когда они переместились сюда.

Она записывала в дневнике:

«Мне не нравится Адриан Пирд. Он слишком любит чувствовать себя в роли начальника».

По справедливости сказать, она знала, почему Стивен так восхищался этим человеком. Нельзя отрицать, что Пирд великолепно владеет делом, однако он требует, чтобы это признавали на каждом шагу. «В нем чего-то не хватает, – думала она. – От Пирда не исходит солидная надежность, как от Стивена. Я веду себя неблагодарно».

Все сделанное здесь было частью проекта по удержанию чумы за порогом всего лишь для одной женщины – ее самой. Все было предусмотрено до мелочей, так они уверяли ее, чтобы она была довольна в этом затянувшемся заключении. Всего лишь через одиннадцать дней после того, как Стивен почти силой затолкал ее в герметичную цистерну, явилась огромная толпа людей с грузовиком, и кранами, и большими механизмами. К ночи они уже были готовы перевезти цистерну с ней и Стивеном внутри, как с двумя бобами в горшке. Все вокруг было оцеплено солдатами – бронированные машины, мотоциклы и винтовки. Воздушные насосы и большой дизельный генератор перевозились на грузовике вместе с цистерной. Их шум, раздававшийся так близко, встревожил ее, и она прижалась к Стивену.

– А что, если цистерна сломается?

– Она стальная и очень прочная, дорогая. – Прижав ухо к его груди, она слышала, как гулко отдается здесь его голос и равномерно и сильно стучит сердце. И этот звук больше самих слов успокоил ее.

В какой-то момент она поглядела через иллюминаторы и увидела огни города, сияющие в ночи вдалеке за полями. Когда они спустились в долину, на отдаленном холме появились огни, а однажды стрельба остановила конвой у моста, где поблизости в текущей воде отражались звезды. Она свернулась в клубок, прижавшись к Стивену, пока грузовик снова не начал двигаться.

Наконец они прибыли на этот двор, освещенный яркими прожекторами, установленными на высоких наружных стенах. Через иллюминаторы Кети увидела вокруг лежащие грудами камни и кирпичи, штабеля цемента в мешках. Во дворе потрескивали голубоватые огни сварки, люди работали над большими стальными листами.

– Они строят нам жилье побольше, дорогая, – объяснил Стивен. – Шлюз камеры будет подогнан ко входу в другое помещение.

– Это безопасно?

Источник ее страха был понятен. Рассказы об умирающих женщинах (по радио и от других людей) наполняли ее ужасом.

– Адриан стерилизует это место и все внутри него, – успокоил ее Стивен.

Все равно ей не хотелось выползать через шлюз в соседние комнаты, когда рабочие закончили их. Стивен сообщил, что в этой новой камере есть телевизор, отдельный туалет и даже ванная.

Для Кети туалет был самой неприятной частью жизни в маленькой цистерне. И это несмотря на ее опыт работы медсестрой и понимание физических отправлений тела. Маленькая барокамера имела вместо туалета герметичную емкость, которая к тому же находилась на открытом месте напротив окна. Фекалии поступали по трубе в стерильный контейнер, специально сконструированный таким образом, чтобы можно было получать образцы для медицинского исследования. Она заставляла Стивена отворачиваться, когда пользовалась этими «удобствами», однако любой, кто пожелает, мог заглянуть снаружи… хотя она должна была признать, что никогда не видела ничьего лица в окошке, пока сидела на этом проклятом унитазе.

И еще запах. За один день это замкнутое помещение насквозь пропиталось вонью отхожего места.

Другой ее жалобой были консервы.

«Холодные консервы!»

Эти два слова, произносимые с отвращением, раздражающе действовали на Стивена. Она знала это, но не могла заставить себя не произносить их.

А вода в стерильных бутылках! Она была совершенно безвкусной.

Новое помещение имело вертикальные стены и плоский стальной потолок. На полу даже был линолеум с бело-коричневым узором, а на скамье рядом с небольшой герметичной раковиной стояла двойная электроплитка. Ничего такого грандиозного, как кухня в коттедже у Пирда, но еду можно разогревать. Еда продолжала поступать в виде консервов, тем не менее. И вода, безвкусная вода в стерильных бутылках! Хотя теперь им иногда перепадала бутылка гиннессовского пива, если оно было произведено до чумы.

Они все еще спали в старой барокамере, однако уже на стерильном матрасе, который им оставили в новом помещении. Несмотря на то, что он покоился на большом листе фанеры, подпертом посредине деревянными брусьями, матрас немного прогибался к середине из-за того, что цистерна имела круглую форму. У этих брусьев была тенденция подпрыгивать и барабанить по стенке, когда они со Стивеном занимались любовью.

– Мы, как животные, в зоопарке! – жаловалась она, думая о том, как мужчины снаружи слышат этот шум.

– Зато ты жива, Кети!

Она не могла объяснить, почему это приводило ее в ужас, вместо того чтобы успокаивать.

«Я жива».

Однако страшные новости, поступающие снаружи, а некоторые из них теперь можно было даже увидеть по телевизору, делали ее продолжающееся существование более тревожным. Она чувствовала себя хрупкой вещью, подверженной ужасным ударам зловредной судьбы.

В своем дневнике она нарисовала грубую карту и отмечала на ней неумолимое распространение чумы – Бретань, Северная Африка, Сицилия, «носок сапога» Италии, затем и сам Рим, цитадель ее веры. Она закрашивала чернилами на своей карте каждое новое зачумленное место и чувствовала, что будто вычеркивает эти регионы из своего мира. Эти чумные пятна были похожи на места, отмеченные на античных картах, – терра инкогнита. Их надо будет заново открывать… если кто-нибудь выживет.

Она знала, что она не единственная женщина, оставшаяся в живых в Ирландии. Ей были слышны разговоры снаружи, и они отвечали на ее вопросы, когда она спрашивала. Были изолированные женщины в старых шахтах около Маунтмелика и около Кестлблейни. Говорили, что другая группа женщин живет в большом доме на своей собственной земле около Клонмеля с сумасшедшим по имени Маккрей. Слухи и толки говорили о маленьких группах там и тут по всей стране, каждая из них под защитой отчаянных мужчин.

Ее собственное положение, тем не менее, было уникальным.

В своей хладнокровной манере Пирд позволил ей подслушать, когда он обсуждал ситуацию со Стивеном.

– Большинство других женщин наверняка пропадет, когда их мужчины заразятся при поисках пищи.

Она стояла у окна, глядя на Пирда, пока он говорил со Стивеном по телефону. Пирд был маленьким человечком с унылым лицом, не более полутора метров в высоту, с холодными голубыми глазами и тонкогубым ртом, на котором Кети никогда не видела улыбки. У него были соломенного цвета волосы, которые он стриг очень коротко или полностью сбривал, как и многие мужчины, которых она видела в иллюминаторы. Кожа Пирда была покрыта загаром, а брови изогнуты хмурыми морщинами.

– Мы можем сделать что-нибудь для этих женщин? – спросил Стивен.

– Мы доставляем стерилизованные продукты, но все мужчины относятся к нам с подозрением и не принимают ни наши медицинские советы, ни что-то другое. Мы думали о том, чтобы захватить некоторых из них силой, но это было бы смертельно для женщин. Пусть все идет само собой, и будем надеяться на лучшее.

– А что с женщинами, которых выслали из-за границы? – спросил Стивен.

– Немногие из них добираются сюда живыми. А те, кому это удается… – лицо Пирда приобрело сердитый и задумчивый взгляд. – …что ж, мы пытались изолировать некоторых из них, но безуспешно. И еще Пляжные Мальчики контролируют все побережье. Они не хотят сотрудничать с нами. Нам приходится мириться с этим, или пойти на риск гражданской войны… что нам может еще и придется сделать, хотя Фин говорит… – Пирд молча помотал головой, не сообщая, что же сказал Фин.

Она знала, что Фин – это Финтан Доэни, могущественный человек в верхних эшелонах власти.

– Что слышно в Англии? – голос Стивена звучал сломленно, безнадежно.

– Хуже чем здесь, как нам сообщили. По каким-то причинам она распространяется там быстрей. Валлийцы говорят, что у них есть несколько женщин в угольных копях, однако проблемы с едой чудовищные. И вода… Какие-то шотландцы держат в изоляции тридцать две женщины в замке Стирлинг, но в Эдинбурге разгул насилия и на улицах толпы. Последнее, что мы слышали, – это что люди в замке голодают, а какой-то религиозный безумец стоит с толпой фанатиков у ворот.

– Но мы, конечно, решим проблему с чумой до того, как все женщины умрут, – запротестовал Стивен.

– Мы работаем над этим. Можешь быть спокоен.

Слова Пирда, произнесенные в его холодной и бесстрастной манере, вовсе не придали ей уверенности.

Она начала плакать, глубоко и мучительно всхлипывая. Ее бедная мать умерла! И не было даже похорон и священника, чтобы помолиться за нее. Все женщины Корка умерли, кроме нее. И что же она такое в этой стальной комнате? Морская свинка! Она слышала это в голосе Пирда, видела это в его манерах. Он думал о ней, как о находящемся под рукой объекте для опытов!

Она скучала по Мэгги, подруге, которая могла бы понять ее и поговорить с ней простым языком об их заботах. Но Мэгги ушла вместе с остальными.

Слыша ее всхлипывания, Стивен прервал разговор с Пирдом. Его объятия помогли немного, однако рыдания затихли только тогда, когда она настолько устала и погрузилась в отчаяние, что не могла уже продолжать их.

– Я хочу, чтобы мы поженились, – наконец прошептала она.

– Я знаю, любовь моя. Я попросил их найти священника. Они стараются.

Сидя за столиком у холодной стальной стены, Кети писала в своем дневнике: «Когда же они приведут священника? Уже прошло пятнадцать дней с тех пор, как Стивен попросил об этом».

Она слышала, как Мун Колам и Хью Стайлс спорят за стеной. Причуда акустики сделала стол фокусом для подслушивания слов, которые произносят эти двое снаружи. Она часто сидела здесь, слушая их. Ей нравился старый Мун, несмотря на его богохульное отношение к церкви. Однако он и Хью продолжали спор о религии, который начал утомлять ее. «Опять они взялись за свое», – заметила она.

– Система рождения и смерти уже разрушена, так-то, – сказал Мун.

Она услышала сзади шелест переворачиваемой страницы и шепот Стивена:

– Мун снова завелся.

Значит, ему их тоже слышно. Она скрестила руки на столе и положила голову на руки, желая, чтобы эти двое убрались со своим спором куда-нибудь в другое место.

Однако Мун проповедовал своим характерным дребезжащим хныкающим тоном, который Кети научилась определять, как сердитый:

– Это завершает процесс, начатый католической церковью!

– Да ты рехнулся, – сказал Хью. – Рождение, смерть – как такая вещь может быть разрушена?

– Ты согласен со мной, Хью, что работа по вынашиванию детей была когда-то частью круга, частью бесконечного возвращения?

– Ты говоришь, как какой-то из этих, индейцев-язычников, – запротестовал Хью. – Ты еще потом скажешь, что ты – это дух самого Моисея, который вернулся на…

– Я просто говорю о круге рождения и смерти, ты, старый идиот!

Стивен подошел к Кети сзади и положил руку на ее плечо.

– Они знают там, что ты беременна.

Не поднимая головы, она сказала:

– Заставь их привести священника.

– Я спрошу еще раз. – Он погладил ее волосы. – Не подстригай свои волосы, Кети. Так красиво, когда они такие длинные.

Услышав снаружи суматоху и движение, Кети подняла голову, сбросив его руку. Она услышала голос Пирда, который велел кому-то подготовить малый шлюз.

Стивен подошел к коммутатору и включил его.

– Что случилось, Адриан?

– Я собираюсь передать внутрь пистолет, Стивен. Как раз сейчас мы его стерилизуем.

– Пистолет? Ради Бога, почему?

– Фин велел мне сделать это на случай, если кто-нибудь попытается вломиться сюда.

– Кто это может быть?

– Мы им не позволим! – Это был голос Муна Колама.

– Это просто предосторожность, Стивен, – сказал Пирд. – Но все равно, держи его под рукой.

«Он лжет», – подумал Стивен. Но он знал, что если он продолжит расспросы, то это расстроит Кети. Теперь она смотрела на него, и в ее глазах был страх.

– Ну хорошо, если Фин так сказал, я согласен, – сказал Стивен, – но я думаю, что это чертовски глупо, когда такие люди, как Мун и Хью, охраняют нас снаружи.

На губах Кети появился немой вопрос.

Стивен кивнул.

– Когда ты собираешься привести нам священника? – спросил он.

– Мы делаем все возможное. Их так много было убито в Мейнуте, и теперь… ну, нам надо найти такого, который бы согласился прийти сюда, и к тому же такого, которому мы можем доверять.

– Что ты имеешь в виду – доверять? – задала вопрос Кети.

– В нашем мире происходят какие-то странные вещи, Кети, – сказал Пирд.

– Но не забивай этим свою прекрасную головку. Мы найдем тебе священника.

Она ненавидела, когда Пирд называл ее Кети. Так чертовски снисходительно! Однако она чувствовала себя здесь такой беспомощной, такой зависимой от доброжелательности каждого, кто находится снаружи. И происходят такие ужасные вещи.

– Спасибо, – сказала она.

Потом Стивен и Пирд начали разговаривать о ней, как о пациенте. Пирд сказал, что он приведет акушера, чтобы проинструктировать Стивена. Кети отключила сознание от их разговора. Она не любила, когда ее обсуждали, будто она была просто куском мяса. Хотя она знала, что Стивен хотел этой консультации. В этом выражалась его любящая забота о ней, и она была благодарна за это, по меньшей мере.

Когда они закончили, Пирд ушел, но оставил выключенным селектор, и она могла слышать через динамик Хью и Муна. Они говорили об усилиях, которые предпринимались для поддержания видимости нормального существования в стране.

– Говорят о восстановлении каналов, – сказал Хью. – Зачем? Что по ним будет плавать? Откуда и куда?

Мун согласился с ним.

– У них нет будущего, Хью.

Кети заткнула уши руками.

«Нет будущего!»

Ни дня не проходило без того, чтоб кто-нибудь не сказал этих ужасных слов так вот просто. Нет будущего.

Она опустила руки на живот, ощущая, что он начал раздуваться новой жизнью, пытаясь почувствовать там присутствие живого существа.

– У нас должно быть будущее, – прошептала она.

А Стивен снова погрузился в свои медицинские книги и не слышал ее.

28

Страны несчастней нашей

Еще не видел свет —

Здесь могут вас повесить

За зеленый цвет.

Английский цвет кровавый

Носить принуждены,

Кровь пролитую помнят

Ирландии сыны.

Дион Бочикол, «Зеленые одежды»

Через час после встречи на озере дорога, по которой шагал Джон со своими новыми спутниками, начала подниматься к перевалу в конце ущелья. Воздух на дороге был горячим и неподвижным, солнечный свет отражался от листвы у дороги, бросал блики от минералов на скалистых стенах по обе стороны.

Херити смотрел на три спины идущих впереди него людей, думая о том, как легко было бы избавиться от них – одна короткая очередь из автомата, который лежит в его рюкзаке. Хотя, наверное, кто-нибудь услышит. И кроме того, останутся тела, которые могут найти люди Кевина. Грязный сукин сын, этот Кевин. Из всех типов ирландцев Кевин был теперь, наверное, самым опасным: ползучий гад. Никогда не известно, что такой сделает в следующий раз. А эти трое впереди: прирожденные бродяги – даже этот янки. Нигде надолго не задерживаются. Они не похожи на этих сонных мух, которые ждут смерти с минуты на минуту. Янки к тому же умеет и ненавидеть. В его глазах есть сталь. И священник тоже легко может почувствовать вкус к смерти, слюнтяй. К счастью, мальчик не разговаривает. Наверняка он будет маленьким победителем. Спаси нас Бог от жалобщиков, и псалмопевцев, и профессиональных патриотов!

Джон, оглядываясь на Херити, думал о том, какую странную молчащую группу они составляют: мальчик, который не может говорить, священник, принимающий решения, не обсуждая их, и этот Херити сзади – опасный человек, погруженный в угрюмое одиночество, из которого только его мрачные глаза испытующе выглядывают на окружающий ландшафт. Что-то в Херити беспокоило О'Нейла-Который-Внутри, досаждая Джону нежелательными вспышками чуждых воспоминаний, картинами, которые лучше не вспоминать, чтобы они не вызвали воплей. Чтобы отвлечься, он взглянул на священника и обнаружил у того дикий взгляд в неподвижных глазах. Джон первым отводил глаза, заглушая в себе всплеск ярости на этого священника, этого Фланнери. Узнать этот тип священника было легко – человек, который рано в своей жизни открыл неистовство и власть в абсолютно надменной вере. Да, это был Фланнери. Он завернулся в свою веру, как в плащ, надел ее, как броню… и теперь… теперь его броня пробита.

Джон снова взглянул на священника и обнаружил, что тот смотрит назад на Херити.

Здесь помощи не получить, священник!

Легко было догадаться, что делал Фланнери: он был занят отчаянным ремонтом своей брони. Жизнь его вытекала через пробоины, и он цеплялся за старую самоуверенность, пытаясь приставить обломки на старое место, стараясь восстановить броню, за которой он может стоять, не соприкасаясь с внешним миром, пока остальные приплясывают под его стоны. Он был, как девственница, идущая на компромисс, и в нем было нечто тайное и грязное.

Джон взглянул вниз на мальчика. Где его мать? Наверное, мертва. Мертва так же, как Мери и близнецы.

Отец Майкл, видя, как Джон смотрит на мальчика, спросил: «Как вы попали в Ирландию, мистер О'Доннел?»

Имя как будто привело его в чувство, установив в нем сердечный тон, который, как он знал, сработает в данной ситуации лучше всего. «Называйте меня Джоном».

– Это хорошее имя, Джон, – сказал отец Майкл.

Джон услышал, как Херити ускоряет шаги, догоняя их.

– Я попал в Ирландию… – сказал Джон, – ну что ж, это долгая история.

– У нас уйма времени, – сказал Херити справа от Джона. Они шли теперь все четверо шеренгой по поднимающейся дороге.

Джон подумал, потом начал свою историю с того момента, когда катер с военного корабля высадил его в заливе вблизи Кинсейла.

– Они раздели вас догола и бросили умирать на дороге? – спросил отец Майкл. – Да, эти Пляжные Мальчики – жестокие люди и полны гнева. Никакого понятия о человеческой доброте.

– Они оставили его в живых, – сказал Херити.

– Они извлекают выгоду из наших печалей, – сказал отец Майкл.

Этот отвлеченный елейный тон вызвал у Джона раздражение.

Он спросил:

– Люди с военных кораблей появляются в Кинсейле регулярно?

– Они присылают продукты и боеприпасы на управляемых лодках, которые они потом топят. Пляжные Мальчики за это охраняют наше побережье, не позволяя никому покинуть страну.

– А что еще они могут сделать? – спросил Херити. – Вы хотите отправить это безумие в другие страны? Вы, человек, принявший духовный сан!

– Я не это имел в виду, Джозеф Херити, и ты знаешь это!

– Значит, вы думаете, что наше побережье не надо патрулировать?

– Они это делают, но я не нахожу в этом ничего приятного. И я бы предоставил таким, как мистер О'Доннел, более сердечный прием, чем тот, который он описывает. – Отец Майкл с сожалением покивал головой. – Это все из-за ИРА.

– О чем вы говорите? – спросил Джон. Он чувствовал, что у него сильнее забилось сердце. Ему казалось, что к его лицу прилила кровь и бросило в жар.

Отец Майкл сказал:

– Финн Садал, наши Пляжные Мальчики, все они в основном из ИРА. Они так легко приспособились к ситуации, что я думаю, не всегда ли они пользовались нашим горем?

– Некоторые бы убили вас и за менее обидные слова, – сказал Херити.

– И вы тоже, мистер Херити? – спросил отец Майкл. Он испытующе взглянул на Херити.

– Ну вот, святой отец, – сказал Херити ровным успокаивающим тоном. – Я просто предупредил вас. Следите за своим языком, приятель.

Мальчик, который смотрел с одного говорящего на другого во время этого обмена репликами с бесстрастным лицом, вдруг отскочил к обочине дороги. Здесь он поднял камень и швырнул его вниз в деревья у конца озера. Когда камень исчез в листве, с деревьев поднялась туча грачей. Воздух наполнился резкими криками птиц, которые взвились черной спиралью и вытянулись в линию, направляясь на юг через озеро.

– Вот вам Ирландия, – сказал отец Майкл. – Крики и вопли, когда нас побеспокоят, потом мы снимаемся и идем в другое место ждать новых неприятностей.

– Значит, у вас нет правительства? – спросил Джон.

– О, все это есть, – сказал отец Майкл. – Но реальная сила у армии, а это означает власть штыков.

Мальчик вернулся к отцу Майклу, где он снова занял свою позицию, шагая сбоку, как будто никуда и не уходил. Его лицо было безмятежно. Джон подумал, что, может быть, мальчик глухой… но нет. Он выполнял устные приказы.

– Боюсь, что здесь всегда была власть штыков, – сказал отец Майкл. – Ничего не изменилось.

– А Пляжные Мальчики являются частью правительства? – спросил Джон. Он чувствовал, как О'Нейл-Внутри ждет ответа.

– У них есть винтовки, – сказал отец Майкл. – И у них есть свои люди в высших эшелонах власти.

Херити сказал:

– Нет, некоторые вещи изменились, священник. Некоторые вещи изменились очень сильно.

– Да, это факт, я согласен, – сказал отец Майкл. – Мы вернулись к феодальным временам. А также к тщетности существования, если вы понимаете, что я имею в виду.

– Ага, священник оказывается еще и поэт! – сказал Херити.

Джон взглянул на небо, так как свет вокруг них неожиданно померк. Он увидел, что с запада нагнало туч, их темная линия несла в себе предвестие дождя.

– Демократии нет, – сказал отец Майкл. – Может быть, ее никогда и не было, это слишком драгоценное сокровище, которое люди крадут, если его оставить без охраны.

– Но ведь у нас есть в Дублине единое для всей Ирландии правительство, – сказал Херити. – Скажите, отец Майкл, разве это не то, к чему мы всегда стремились? – с лукавой улыбкой он повернулся к священнику.

– Свары и подозрения остались прежними, – сказал отец Майкл. – Мы все так же разобщены.

– Не слушайте его, мистер О'Доннел, – сказал Херити. – Он всего лишь старый, выживший из ума священник.

Мальчик бросил на Херити мрачный взгляд, но заметил это только Джон.

– Это наш очень древний обычай, – сказал отец Майкл, – часть подлинного гэльского безумия. Мы разделяемся, чтобы другие могли завоевать нас. Для викингов мы были легкой добычей, потому что были слишком заняты борьбой друг с другом. Если бы мы когда-нибудь объединились против норвежцев, будь они белыми или черными, мы бы скинули их в море. – Он взглянул на Херити.

– И белокурые ирландцы вообще бы не существовали!

Херити смотрел на него, понимая намек на свое происхождение.

– Норвежцы смешали свою кровь с нашей, – сказал отец Майкл, глядя на пучки светлых волос, выглядывающих из-под зеленой шапки Херити. – Это одно из величайших бедствий истории, смешение берсеркеров с ирландцами! Мы стали великими самоубийцами – готовыми броситься на смерть во имя любой цели.

Джон посмотрел на Херити и был поражен дикой яростью, отражавшейся у того на лице. Руки Херити сжимались и разжимались, как будто он страстно желал задушить священника.

Отец Майкл, казалось, не замечал этого.

– Это была дурная смесь во всех отношениях, – сказал он. – Она сгноила общинные корни ирландцев и выродила то, что было лучшими чертами в норвежцах – их чувство товарищества.

– Замолчи, ты, безумный поп! – проскрежетал Херити.

Отец Майкл только улыбнулся.

– Обратите внимание, мистер О'Доннел, что у этой смешанной породы осталась только жадная преданность себе и развязность в использовании любых преимуществ для собственной славы.

– Вы закончили, святой отец? – задал вопрос Херити, едва владея своим голосом.

– Нет, я не закончил. Я собирался высказать мысль о том, что существовали древние связи между нами и жителями Нортамбрии, которые жили прямо в сердце этих проклятых бриттов на другом берегу. Викинги разорвали и эту связь. И если взглянуть на вещи глубже, мистер Херити, мы сделали это с собой сами, отказавшись объединиться и позволив викингам завоевать нас!

Херити больше не мог сдерживаться. Он выпрыгнул вперед, развернулся и нанес сокрушительный удар в висок отца Майкла. Священник упал на мальчика, и оба они рухнули на дорогу.

Мальчик со сжатыми кулаками попытался вскочить на ноги и, очевидно, атаковал бы Херити, но отец Майкл удержал его.

– Спокойно, парень, спокойно. Насилие не даст нам ничего хорошего.

Злость мальчика медленно унялась.

Отец Майкл тяжело поднялся на ноги, отряхнул дорожную пыль со своей черной одежды и улыбнулся Джону, не обращая внимания на Херити, который стоял со сжатыми кулаками, с пустым и вопросительным выражением на лице, как будто ожидая нападения с любой стороны.

– А это наглядный урок того, о чем я говорил, мистер О'Доннел, – сказал отец Майкл. Он обернулся и помог встать мальчику, затем посмотрел на Херити. – Теперь, когда вы показали нам всю свою силу, мистер Херити, может быть, мы пойдем дальше?

Ведя мальчика за руку, отец Майкл обошел Херити и направился дальше по дороге, которая теперь поворачивала влево через хвойные заросли и становилась более пологой.

Джон и Херити пошли следом за ним, при этом Херити свирепо глядел на спину священника. У Джона было ощущение, что Херити чувствовал себя побежденным.

– Теперь, что касается англичан, – сказал отец Майкл, как будто не было никакого перерыва, – по радио нам говорят, мистер О'Доннел, что у них там два парламента – один в Данди для шотландцев, а другой в Лидсе для галлов с юга.

– Сознание того, что у бриттов тоже чума, – пробормотал Херити, – и что они разделились на север и юг, – одна из немногих радостей, которые у нас остались.

– А что слышно из Лондона? – спросил Джон.

– Боже мой! – сказал Херити повеселевшим голосом. – В Лондоне до сих пор правит толпа, как говорят. Точно так же было бы и в Белфасте, и Дублине, если бы армия позволила этому произойти.

– Значит, в Англии нет армии?

– Что касается этого, – сказал Херити, – говорят, что они допустили анархию в Лондоне, потому что никто не хочет идти и расчищать его. Это совсем в духе бриттов, да?

– А из Ливии ничего не слышно? – спросил Джон. Он обнаружил, что ему доставляет удовольствие чувствовать, как священник и Херити соперничают за первенство.

– Кому есть дело до язычников? – спросил Херити.

– Богу есть дело, – сказал отец Майкл.

– Богу есть дело! – фыркнул Херити. – Вы знаете, мистер О'Доннел, первое, что произошло в Ирландии – это ввод ограничивающих законов. Лицензионные участки, согласие взрослых, ограничение скорости, кодекс об одежде, воскресные запреты и все такое прочее. А новый закон прост: если тебе нравится что-то, делай это.

Отец Майкл обернулся к Херити и раздраженно заметил:

– Люди все также должны заботиться о своих бессмертных душах, и не забывай это, Джозеф Херити!

– Для тебя, священник, мистер Джозеф Херити! И, может быть, ты покажешь мне теперь свою бессмертную душу? Ну-ка, покажи ее мне, папистская свинья! Покажи ее!

– Я не буду слушать такие богохульства, – сказал отец Майкл, но голос его был тихим и упавшим.

– Отец Майкл выполнял свои пастырские обязанности в Мейнуте в графстве Килдар, – сказал Херити веселым голосом. – Расскажи мистеру О'Доннелу, что случилось в Мейнуте, священник.

Джон взглянул на отца Майкла, однако священник отвернулся и шел, опустив голову, читая тихим, бормочущим голосом молитву, из которой можно было разобрать только отдельные слова: «Отче… молитва… даждь…» Потом, громче: «Господи, помоги нам обрести наше братство!»

– Братство отчаявшихся, – сказал Херити. – Это единственное братство, которое у нас сейчас есть. Некоторые ищут утешения в пьянстве, некоторые – в чем-то другом. Это все одно и то же.

Они уже почти добрались до перевала у конца долины, каменные стены изгороди были покрыты куманикой, листья которой были испещрены жучками. С левой стороны, за стенами, виднелись низкие постройки, обгорелые руины фермерского дома, инвентарь во дворе был ржавый и разбитый, столб электропередач наклонился под неестественным углом над помятой металлической крышей пристройки. Все указывало на безумство разрушения, которое Джон видел с самого первого дня своего появления здесь.

Он остановился и оглянулся в направлении, откуда они пришли. Сквозь низкие хвойные заросли он увидел кусочек озера и врезающуюся в склон линию другой дороги на противоположном берегу. Когда он посмотрел на Херити, который тоже изучал оставшуюся сзади дорогу, у Джона возникло чувство, что Херити и священник соперничают из-за него, что он, Джон Гарреч О'Доннел – это добыча, за которой охотится каждый из этих двоих.

Священник с мальчиком не остановились. Херити тронул руку Джона.

– Поспешим дальше. – В его голосе слышался испуг.

Джон пошел быстрым шагом за Херити, взглянув мимоходом на гонимые ветром облака. В воздухе чувствовался запах мокрого пепла. Дорога повернула направо, и стало холоднее, деревья по эту сторону перевала были значительно выше. Херити не замедлял шаг, пока они не поравнялись с отцом Майклом и мальчиком, вновь шагая рядом.

Дорога повернула налево вдоль выхода скальной породы, затем последовал небольшой подъем и снова спуск. Здесь находились ворота, двое с каждой стороны дороги, их побелка давно смыта дождями, сами проходы забаррикадированы высокими штабелями поваленных деревьев. За второй баррикадой справа Джону была видна заросшая колея от повозок, бегущая через поле ржи, из которого выглядывали высокие сорняки. На стойке ворот болталась побитая вывеска, некоторые буквы которой еще были видны. Проходя мимо, Джон попытался прочесть их:

– «ДЖ… ПА… официально благословленный… Преп. …М… ПО…ЕР».

– Что это за место? – спросил Джон, кивнув головой.

– Кого это интересует? – спросил Херити. – Оно умерло и исчезло.

Над дорогой здесь нависали деревья с опадающей листвой, и четверо путников, вынырнув из их тени, обнаружили дома вблизи дороги с каждой стороны. Тот, что справа, представлял из себя разбитые и обгорелые руины, однако левый выглядел нетронутым, только немного моха было на шиферной крыше, и дым не выходил из его двух труб. Даже дверь была распахнута, и внутри висел плащ, как будто хозяин только что вернулся с поля.

Джон, чувствуя приближение дождя, спросил:

– Может быть, мы укроемся здесь? – Он остановился, и остальные остановились вместе с ним.

– Вы сошли с ума? – спросил отец Майкл тихим голосом. – Разве вы не чувствуете? Это дом смерти.

Джон принюхался и почувствовал легкий запах гниения. Он посмотрел на Херити.

– Но ведь это крыша над головой, святой отец, а приближается дождь, – сказал Херити. Он вел себя так, как будто не войдет внутрь без одобрения отца Майкла.

– Здесь вокруг непогребенные тела, – сказал отец Майкл. – Возможно… самоубийцы. – Он взглянул на дорогу впереди него, затем вниз, на желтое пятно травы под стеной дома. – Впереди город, и там будет кров.

– Города стали не такими уж безопасными в наши дни, – сказал Херити. – Я собирался пойти по верхней дороге и обойти город стороной.

Джон услышал короткие резкие крики грачей за деревьями, теперь, когда они остановились, воздух казался неприятно холодным.

– Лучше идем дальше, – сказал отец Майкл. – Мне не нравится это место.

– Здесь наверняка побывали злые духи, – сказал Херити. Он обошел священника, поправляя лямки своего рюкзака. Отец Майкл и мальчик поспешили догнать его. Джон присоединился к ним, размышляя о странном характере этого обмена репликами. Еще один скрытый разговор между этими двумя. В один момент они дерутся, в следующий – приходят к какому-то секретному соглашению.

На вершине следующего холма, справа, на расчищенном месте стояли еще одни обгорелые развалины с нетронутой вывеской у въезда.

«Гостиница Шемрок».

Херити быстрым шагом подошел к въезду и заглянул за развалины.

– Задние строения все еще целы, – крикнул он. Он достал из-под куртки пистолет, зашел за руины и, вернувшись через мгновение, объявил: – Никого нет дома. Хотя воняет мочой, если вы не имеете ничего против, отец Майкл.

Когда Джон, священник и мальчик подошли к Херити, как раз начался дождь. Херити пошел вперед по грязной дорожке, гордо показывая на низкое строение без окон, появившееся перед ними с другой стороны.

– Баня и туалеты остаются! – сказал Херити. – Символы нашей цивилизации выживают. Понюхайте, отец Майкл. Пахнет мочой, но и еще кое-чем.

Отец Майкл вошел в открытую дверь обветренного строения, остальные последовали за ним. Дождь уже усилился и громко барабанил по металлической крыше над ними. Отец Майкл принюхался.

– Он чувствует это! – сказал Херити, насмешливо поглядывая на отца Майкла. – Он, как и его драгоценные викинги, мой святой отец, по запаху сена находит поселение, которое можно разграбить. Он учуял запах пивоварни и теперь думает, как было бы прекрасно ощутить этот вкус на своем языке.

Отец Майкл бросил обиженный и умоляющий взгляд на Херити, который только хихикнул.

Джон понюхал воздух. Он чувствовал запах мочи из расположенных рядом туалетов, но Херити был прав: в этой комнате чувствовался аромат пива, как будто его годами разливали на пол, оставляя впитываться. Джон огляделся. По-видимому, здесь была баня и прачечная, но теперь остались только раковины, и те кто-то почти полностью оторвал от стены. Беспорядочная куча разбитого зеленого стекла и бумаги была отодвинута в угол. В остальном пол выглядел подметенным, и только несколько занесенных ветром листьев валялись здесь и там.

Херити скинул свой рюкзак на цементный пол у двери и куда-то нырнул. Вскоре он вернулся, держа в руках, вымазанных черной влажной глиной, пять бутылок гиннессовского пива.

– Были закопаны, слава Богу! – сказал он. – Но я знаю все их штучки, когда они что-то прячут. И в этой яме еще много, достаточно, чтобы утопить все наши печали. Держите, отец Майкл! – Херити бросил темно-зеленую бутылку священнику, который поймал ее трясущейся рукой. – А вот и для мистера О'Доннела!

Джон взял бутылку, чувствуя ее холод. Он стряхнул грязь с горлышка.

– А теперь вот это! – сказал Херити, доставая из рюкзака консервный нож. – Не смущайте драгоценный напиток.

Когда Херити открыл бутылку Джона и вернул ее, Джон услышал, как О'Нейл-Внутри вопит: «Не надо! Не надо!»

«Один глоток», – подумал он. Только чтобы прочистить горло. Над перевернутой бутылкой он встретился взглядом с Херити. В глазах этого человека было оценивающее, выжидающее выражение, и он не пил, хотя отец Майкл уже успел опорожнить свою бутылку.

Джон опустил бутылку и снова встретился взглядом с Херити, улыбаясь.

– Вы не пьете, мистер Херити.

Джон вытер свои губы рукавом желтого свитера.

– Я наслаждался вашим видом и тем удовольствием, которое вам доставила гордость Ирландии, – сказал Херити. Он передал открытую бутылку отцу Майклу. – Я принесу еще. – Он совершил три ходки, выставив ряд бутылок вдоль стены – всего двадцать, со стеклом, проблескивающим между пятнами коричневой глины. – И там есть еще, – сказал Херити, вытирая бутыль и открывая ее для себя.

Джон цедил свое пиво. Оно было горьковатым и хорошо утоляло жажду. Он почувствовал поднимающееся тепло и вспомнил о рыбных консервах у себя в кармане. Он достал их наружу.

– Мы будем здесь готовить?

– То-то я удивлялся, что там выпирает, – сказал Херити. Он сделал из своей бутылки большой глоток. – Мы можем поесть позже. Сейчас наступил редкий момент для серьезной выпивки.

«Он хочет напоить меня», – подумал Джон. Отставив полупустую бутылку, он выглянул за дверь, ощущая раздраженное бормотанье О'Нейла-Внутри, его вопли, висящие где-то на краю сознания. «Почему я действую по команде О'Нейла-Внутри?» – удивленно подумал он. О'Нейл всегда был рядом, всегда наблюдал, всегда знал, что говорилось и делалось вокруг, всегда особенно внимательно следил за муками тех, кого видел. Джон при этом чувствовал, что этот О'Нейл-Внутри двигает О'Доннелом, как будто О'Нейл был кукловодом, играющим другой личностью на какой-то особой сцене. «И уж Херити-то обрадуется, когда обнаружит этого кукловода!»

– Вы пьете, как воробей, – сказал Херити, открывая другую бутылку. – В той яме на улице, наверное, целая сотня бутылок. – Он передал открытую бутылку отцу Майклу, который взял ее твердой рукой и выпил, не отрываясь от горлышка. Мальчик отполз в угол рядом с разбитой раковиной и сидел там, глядя на мужчин с угрюмым выражением ни лице.

– Я засыпаю, если выпью на пустой желудок, – сказал Джон. Он взглянул на мальчика. – И парень тоже проголодался. Вы согласны, отец Майкл?

– Оставьте священника в покое! – выкрикнул Херити. – Разве вы не видите, что он пьяница, наш отец Майкл!

Отец Майкл принял еще одну откупоренную бутылку от Херити. Взгляд священника был остекленевшим. Нетвердо держа бутылку, он содрогнулся, как будто от холода. Он посмотрел на бутылку, затем на мальчика, очевидно, пытаясь сделать выбор. Неожиданно рука его разжалась, и бутылка разбилась об пол.

– Ну и посмотрите, что вы наделали, – упрекнул его Херити.

– Хватит, – пробормотал отец Майкл.

– Это говорит не тот отец Майкл, которого я знал!

– Принеси-ка консервный нож, мальчик, – сказал отец Майкл.

Мальчик встал и извлек из кармана небольшой консервный нож с острым, как бритва, лезвием. Он передал его отцу Майклу, который взял у Джона банку консервов, открыл ее с деланной твердостью, а затем передал мальчику вместе с ножом.

Хриплым голосом отец Майкл спросил:

– У вас много таких? – он ткнул пальцем в банку в руках мальчика.

– По одной на брата.

– Мне не надо, – сказал Херити. – По крайней мере, в этой компании будет хоть один настоящий пьяница. – Он уселся рядом с неоткупоренными бутылками и положил руку на свой зеленый рюкзак. – Я – единственный человек среди вас, который может оценить исключительность такого случая. – И он начал глушить одну бутылку за другой.

Джон сел, прислонившись к стене, выбрав место так, чтобы он мог наблюдать за своими компаньонами. Мальчик взял у него еще две банки и открыл их, передав одну отцу Майклу, а вторую Джону, прежде чем вернуться в свой угол. Дождь продолжал барабанить по металлической крыше. Становилось все темнее и прохладнее.

«Мальчика что-то сильно волнует, – думал Джон. – В нем есть какой-то глубинный заряд, давление, которое вот-вот дойдет до такого предела, что взорвет его». В первый раз с тех пор, как он увидел мальчика в лодке, Джон ощутил в нем личность, туманное нечто, сотканное из обид и страхов.

Мальчик снова посмотрел на священника. Джон, последовав за его взглядом, увидел, что отец Майкл свернулся клубком в углу и заснул. С его стороны слышалось ровное сопение.

– Вы видите этого маленького сорванца? – спросил Херити тихим голосом. Джон вздрогнул и обернулся, обнаружив, что Херити наблюдал за ним и заметил его интерес к мальчику.

– Так вот, как же его могут звать? – спросил Херити. – Есть у него имя?

– Херити прикончил бутылку и откупорил новую. – Может быть, у этого грязнули и не было родителей? Может быть, его создали феи?

Мальчик смотрел на Херити неподвижным взглядом, уткнув подбородок в колени.

Казалось, что выпитое не подействовало на Херити. Он осушил новую бутылку и открыл еще одну, не спуская глаз с мальчика.

– А может, нам надо носить куртки вывернутыми наизнанку? – спросил Херити. – Если так сделать, то никакая фея не сможет идти за нами. У меня есть мысль вытряхнуть из него его имя. Какое он имеет право скрывать его от нас вот так вот?

«Голос Херити немного охрип», – заметил Джон. Тем не менее, он сидел устойчиво, голова его держалась прямо, в руках не было заметно дрожи.

– Я могу вернуть ему речь очень быстро, – сказал Херити. Он осушил очередную бутылку и аккуратно поставил ее в ряд пустых бутылок слева от себя. Оперев руку о свой рюкзак и положив на нее голову, он продолжал пристально смотреть на мальчика.

«К чему все эти разговоры о феях?» – молча удивлялся Джон. Херити, казалось, обладал своим собственным чувством реальности, своими собственными святыми и дьяволами. Трезвый Херити был человеком, суждения которого сформировались очень давно и никогда не менялись. Однако пьяный Херити, а в этот момент выпитое должно уже было подействовать на него, – это совсем другое дело. Он выглядел злым любителем поспорить, но теперь молчал… и Джон чувствовал в нем глубокую внутреннюю боль. Были ли это воспоминания? Херити, наверное, был одним из тех, кто не может утопить свои чувства в спиртном. Пиво, по-видимому, вызвало в нем жгучие воспоминания и даже сознание вины. За что же Херити чувствовал себя виновным? За то, что ударил священника?

Херити закрыл глаза. Вскоре только глубокое дыхание колыхало его тело.

Мальчик встал и, перейдя комнату на цыпочках, остановился над Херити. В правой руке он что-то держал, но в наступающих сумерках Джон не мог различить что именно.

Неожиданно, без всякого предупреждения, мальчик прыгнул на Херити, размахивая предметом, зажатым в руке, и теперь Джон увидел, что это консервный нож. Он попытался перерезать Херити горло, но ему помешал воротник куртки.

Херити, проснувшись от толчка, поймал руку с ножом и зажал ее. Они боролись молча, дикая сила юного тела, обнажившаяся в мечущейся, неудержимой ярости, ужасала своим напором.

– Ну, хватит! Я тебя отпускаю! – в голосе Херити слышались истерические нотки. Он поймал другую руку и держал обе руки мальчика, который пытался вырваться.

– Хватит, парень! Я тебе ничего не сделаю.

Отец Майкл уселся и спросил:

– В чем дело?

Голос священника, казалось, подействовал на мальчика. Он медленно затих, и хотя глаза его продолжали с ненавистью глядеть на Херити, оружие выпало из его руки, а Херити оттолкнул его в сторону, отпустив руки. Мальчик встал и попятился.

Странным образом протрезвевший Херити поднял оружие. Он осмотрел его так, как будто никогда не видел подобную вещь прежде, и потрогал свой воротник в том месте, куда пришелся удар. Затем он взглянул на мальчика и тоном искреннего раскаяния сказал:

– Прости, парень. У меня не было права вторгаться в твое горе.

– Что произошло? – спросил отец Майкл.

Херити бросил ему консервный нож, а отец Майкл поднял его к самым глазам, чтобы разглядеть.

– Держите это у себя, священник, – сказал Херити. – Ваш маленький сорванец пытался испробовать его на моем горле. – Херити начал смеяться. – Он больше мужчина, чем вы, святой отец, хотя он едва достает вам до пояса подбородком. Но если он попытается сделать это еще раз, я сломаю его, как лучину для растопки.

Мальчик подошел к отцу Майклу и сел рядом с ним, продолжая опасливо наблюдать за Херити.

– Разве я не говорил тебе, что насилием ничего не добьешься? – спросил отец Майкл. – Посмотри на Джозефа, он человек насилия, и спроси себя, хочешь ли ты стать похожим на него?

Мальчик подтянул колени и уткнулся в них лицом. Его плечи вздрагивали, хотя никакого звука не было слышно.

Наблюдая за всеми остальными, Джон почувствовал прилив необъяснимой злобы. Что за неудачники эти люди! Мальчик не смог даже убить как надо. У него были все возможности для этого, и он упустил их.

Отец Майкл положил руку на плечо мальчика.

– Страшно холодно, – сказал он. – Мы будем разводить огонь?

– Не пытайтесь быть большим глупцом, чем вы есть на самом деле, – сказал Херити. – Прижмитесь друг к другу со своим сорванцом и держите его подальше от неприятностей. Мы остаемся здесь на ночь.

29

Ирландцы – это безобидный народ, который всегда был так дружелюбен к англичанам.

Преподобный Беде

Адриан Пирд стоял у окна кабинета Доэни в Королевской больнице. Был ранний вечер холодного и пасмурного дня, и серое небо сливалось с бастионами Килмейнхема, видневшимися справа. Окно выходило на Инчикор-роуд, за которой виднелся ручей Камек-крик и обгорелые развалины заправочной станции. Он слышал, как Доэни пошевелился в кресле у стола, но не обернулся.

– Почему они послали тебя? – спросил Доэни. В его голосе слышалось напряжение.

– Потому что они знали, что ты меня выслушаешь.

– Он собирался убить меня, говорю тебе! У него на столе лежал пистолет, и он поигрывал им, как он это обычно делает. Ты это видел.

– Никто из нас не сомневается в твоих словах. Фин. Дело не в этом.

– Так в чем же?

– Никто не может так хорошо держать под контролем Пляжных Мальчиков, как Кевин.

– Значит, мы будем просто тупо сидеть и смотреть, как он угрожает нашим ученым и убивает любого, кого ему только…

– Нет, Фин! Это вовсе не так.

Пирд повернулся спиной к окну. Картина там вызывала уныние, развалины заправочной станции напоминали о массовых волнениях, которые прокатились здесь, пока армия и Финн Садал не установили снова подобие порядка.

Доэни сидел, положив локти на стол, сжав кулаки и уперев в них подбородок. Он выглядел близким к взрыву.

– Ты должен перестать угрожать Кевину О'Доннелу, – сказал Пирд. – Это указание, которое мне велели передать. Армия не хочет, чтобы у нас были внутренние распри. Что касается Кевина, то они убрали его и предупредили, чтобы он оставил лабораторию в покое. Она вне его компетенции.

– Если в его безумную голову не придет мысль убить нас всех, пока мы спим!

– Ему сказали, что армия расстреляет его, если он не подчинится.

– То же самое касается и меня?

– Мне очень жаль, Фин.

– Он не будет пытаться помешать нашим контактам с хаддерсфилдскими людьми?

– Его предупредили не делать этого.

– Но они, конечно, будут продолжать подслушивать.

– Конечно.

– И передавать все это Кевину?

– У него есть друзья в армии.

– Похоже на то.

– Ну что ж, это все, Фин. Ты подчинишься?

– Конечно, я же не молодой идиот!

– Хорошо.

Доэни опустил руки и разжал кулаки.

– Как дела у Кети и Броудера?

– Все идет как ожидалось. Она все плачет и требует священника, чтобы он обвенчал их.

– Ну так достань ей священника.

– Это не так просто, как кажется. Фин.

– Да… да, я знаю, – Доэни покивал головой. – Это было нехорошее дело, этот Мейнут.

– Один человек, про которого я знал наверняка, что он священник, отрицал это, глядя мне в глаза, – сказал Пирд. – Двое, которые все еще носят воротнички, отказались, когда я сказал им, что мы хотим от них. Они не доверяют никому из правительства, Фин.

– Нам суждено пекло, как они говорят.

– Я пытался найти отца Майкла Фланнери, – сказал Пирд. – Мне сказали, что он может…

– Фланнери занят, и с ним нет контакта.

– Ты знаешь, где он?

– В некотором смысле, знаю.

– Ты не можешь передать ему сообщение и спросить…

– Я сделаю, что смогу, однако ты продолжай искать.

Пирд вздохнул.

– Я лучше спущусь на перекресток. Полагают, что конвой в Киллалу отбудет вовремя.

– Это никогда не случается.

– Именно теперь я не могу винить их за задержки. Чем темнее, тем лучше, я бы сказал.

– Мне сообщили, что дорога Н-семь безопасна, – сказал Доэни.

Пирд пожал плечами.

– Я все равно считаю, что мы должны перевезти барокамеру и этих двоих в Дублин.

– Никогда, если Кевин О'Доннел будет за углом.

– Ну что ж, в том, что ты говоришь, что-то есть. Фин.

– Ты передал пистолет Броудеру, как я тебе сказал?

– Да, но ему это не понравилось, и, я думаю, Кети устроит из-за этого сцену.

– Он довольно маленький.

– Военные предостерегли его, Фин. Можешь положиться на это.

– Там, где сумасшедший, нельзя положиться ни на что, кроме неожиданностей. – Доэни отодвинул кресло и встал. – Лично я собираюсь ходить только вооруженным и с охраной. Советую тебе сделать то же самое, Адриан.

– Он не приедет в Киллалу. Они обещали.

– Конечно, они обещали также, что найдут всех незараженных женщин и защитят их! Ты ведь слышал это, не так ли? В шахте Маунтмеллик мертвы все до единой!

– Что случилось?

– Один заразный мужчина. Они его, конечно, убили, но было уже слишком поздно.

– Я возвращаюсь в Лабораторию, – сказал Пирд. – Как там дела?

– Пока еще просвета нет, но этого можно ожидать. Ты получишь данные наших последних результатов, когда вернешься в Киллалу. Дай мне знать свое мнение о них.

– Обязательно. Проклятье! Как бы я хотел, чтобы можно было ездить в Хаддерсфилд и обратно!

– Заградительный Отряд не позволит этого. Я спрашивал.

– Я знаю, но это выглядит преступно. Кого мы можем заразить? У них полно чумы, как и у нас.

– Даже больше.

– Открытое исследование – это единственная надежда, которая есть у мира, – сказал Пирд.

– Единственная надежда, которая осталась у Ирландии, – сказал Доэни. – Не забывай это. Но если янки или русские найдут решение первыми, то они все равно могут стереть нас с лица земли. Все во имя стерилизации, ты понимаешь?

– В Хаддерсфилде мирятся с этим?

– А почему же мы так откровенны друг с другом, Адриан? Они ведь все еще остаются англичанами.

– А мы остаемся ирландцами, – сказал Пирд.

Его хрупкая фигура стала сотрясаться от визгливого смеха. Доэни подумал, что это особенно неприятный смех.

30

Право на свободу слова и печати включает в себя не только право выражать мнение устно или письменно, но и право распространять, право получать, право читать… и свободу исследования, свободу мысли, и свободу учить…

Верховный Суд Соединенных Штатов (дело «Гризволд против штата Коннектикут»)

Доктор Дадли Викомб-Финч знал, что думали его сотрудники о кабинете, который он себе выбрал, слишком маленький для директора самого важного Английского Исследовательского Центра, слишком тесный и находится слишком далеко от центра событий, происходящих здесь, в Хаддерсфилде.

В те дни, когда Хаддерсфилд был занят физическими науками, это был кабинет ассистента, находящийся на первом этаже. Здание располагалось у периметра окруженной оградой территории. Оно представляло собой трехэтажное бетонное строение, не обвитое плющом и мало чем примечательное. У Викомб-Финча был и другой кабинет для «официальных случаев» в административном здании. Это было просторное, облицованное дубом помещение с толстыми коврами и барьером из секретарей в расположенных рядом приемных, однако эта маленькая комнатушка с примыкающей к ней лабораторией была тем местом, где его можно было застать большую часть времени – именно здесь, в замкнутом помещении без окон, со стенами, покрытыми книжными полками, и единственной дверью, ведущей в лабораторию. Стол был таким маленьким, что он легко мог достать до дальнего угла любой рукой. Единственное кресло было вращающимся и удобным, с высокой спинкой. Здесь же он держал свой радиоприемник, а также аппаратуру и электронное оборудование.

Он откинулся на спинку кресла и, попыхивая трубкой с длинным, тонким черенком, ожидал утреннего звонка от Доэни. Они встречались с Доэни несколько раз на международных конференциях, и Викомб-Финч мог хорошо представить себе своего ирландского коллегу, когда они разговаривали по телефону, – невысокий, скорее тучный мужчина с шумными манерами. Викомб-Финч, напротив, обладал высокой, худощавой, одетой в серое фигурой. Как-то один американский коллега, увидев его рядом с Доэни, назвал их «Матт и Джефф», что Викомб-Финч находил оскорбительным.

Капля горького никотина вспузырилась из черенка трубки, обжигая его язык. Викомб-Финч вытер нарушившую порядок частицу белым льняным платочком, который, как он запоздало заметил, был со дна ящика, то есть одним из тех, которые его жена Хелен постирала перед тем, как… Он переключил свои мысли на другую волну.

Он знал, что за стенами маленького кабинета утро было наполнено холодной туманной серостью, и все удаленные предметы терялись в текучей размытости. «Утро Озерной Страны», как называли его местные жители.

Телефон перед ним стоял, как пресс-папье, на разбросанных бумагах – рапортах, докладах. Он смотрел на бумаги, покуривая, и ждал. Телефонная связь между Ирландией и Англией была не слишком удовлетворительной даже при самых хороших условиях, и он научился быть терпеливым, регулярно обмениваясь информацией с Доэни.

Телефон зазвонил.

Он приложил трубку к уху, отложив курительную трубку в пепельницу.

– Викомб-Финч слушает.

Отчетливый тенор Доэни был узнаваем, даже несмотря на плохую связь, дающую сильный шум и отчетливые щелчки. «Много слушателей», – подумал Викомб-Финч.

– А, это ты, Уай. Проклятая телефонная связь сегодня утром даже хуже, чем обычно.

Викомб-Финч улыбнулся. Последний раз он встречался с Доэни на лондонской конференции по межотраслевому сотрудничеству. Веселый парень с широко поставленными голубыми глазами обладал первоклассным научным умом. Но только во время этих регулярных телефонных разговоров им удалось сформировать то, что Викомб-Финч мог назвать деловой дружбой.

– Дое и Уай.

Они перешли на эти фамильярные обращения после третьего сеанса связи.

– Я убежден, что телефон был создан для того, чтобы научить нас терпению, Дое, – сказал Викомб-Финч.

– Сожми губы, и все такое прочее, да? – сказал Доэни. – Ну ладно, что нового, Уай?

– У нас тут сегодня утром прибывает новый правительственный консультант для проверки наших успехов, – сказал Викомб-Финч. – Я знаю этого парня – это Руперт Стоунер. В науке не слишком хорошо разбирается, но зато прекрасно знает, когда ему хотят втереть очки.

– Стоунер, – сказал Доэни. – Я слышал о нем. Политик.

– Да, до мозга костей.

– Что ты можешь сказать ему?

– Чертовски мало. Подчищаем хвосты, вот что мы делаем. Упорное корпение, которое со временем принесет плоды, но пока никаких больших прорывов, которые нужны Стоунеру и его людям.

– А что эти четверо новичков, которых у тебя прибавилось? Этот американец, Бекетт, – я слышал, это он додумался, как Безумец распространил свою заразу.

– Блестящий парень, несомненно. Я оставил их всех четырех в одной команде. В том, как они работают вместе, что-то есть. Я бы, может, и не назвал этот способ революционным, однако это одна из тех счастливых групп, которые зачастую делают большие открытия.

– Расскажи это Стоунеру.

– Он уже знает. Я надеялся, что, может быть, ты дашь мне какой-нибудь лакомый кусочек, которым мы сможем поделиться с ним, Дое.

Помолчав мгновение, Доэни сказал:

– Мы ведь не скрываем от тебя слишком многого, правда, Уай?

Викомб-Финч распознал это начало, часть тонкого кода, который он с Доэни выработал между строк. Он означал, что у Доэни что-то есть, нечто «горячее», но его начальству может не понравиться, если он расскажет это, но это не имело бы значения, если Викомб-Финч даст понять, что уже знает это.

– Я надеюсь, ты даже и пытаться не будешь, – сказал Викомб-Финч, подхватывая свою роль. – Видит Бог, я не люблю пользоваться шпионами, и уверяю тебя, Дое, что мы с тобой совершенно откровенны.

Смех Доэни затрещал в телефонной трубке. Викомб-Финч мягко улыбнулся. Что же там, черт возьми, есть у Доэни?

– Ну что ж, – сказал Доэни, – это правда. У нас, может быть, появится сам О'Нейл.

Викомб-Финч воспользовался длинным всплеском шумов на линии и резко переспросил:

– Что? Я не слышал этого.

– Безумец. Он может оказаться у нас, здесь.

– Вы задержали этого парня, проводите допросы и всякое прочее?

– Ради Бога, конечно, нет! Я отправил его длинной дорогой в наш центр в Киллалу. Он пользуется именем Джон Гарреч О'Доннел. Называет себя молекулярным биологом.

– Насколько вы уверены? – Викомб-Финч почувствовал, как у него забилось сердце. Неизвестно, кто может подслушивать этот разговор. Очень опасно. Доэни должен ответить на этот вопрос очень правильно.

– Мы не уверены полностью, Уай. Но должен сказать тебе, у меня от него волосы встают дыбом. Мы повесили на него одного из наших лучших людей и, кроме того, священника на случай, если он захочет исповедоваться, а также бедного, потерявшего всех близких мальчика, чтобы он постоянно имел перед глазами результат того, что он совершил.

Викомб-Финч медленно покачал головой.

– Дое, ты ужасный человек. Ты все это подстроил.

– Я воспользовался ситуацией, в которой мы оказались.

– Все равно, это было с твоей стороны чертовски умно, Дое. Совесть – это подходящий ключ к этому парню, если мы можем верить описанию, которое передали американцы. Боже мой! Это все надо обдумать. Признаюсь, я сомневался, когда наши мальчики от «плаща и кинжала» сказали мне об этом.

– Мы не слишком надеемся, но это кое-что для твоего Стоунера.

– Он, наверное, уже знает. Я советую тебе быть очень осторожным, Дое. У О'Нейла могут быть в запасе какие-нибудь новые неприятности… то есть, если это Безумец.

– Белые перчатки, мы так и подходим к этому.

– Чертовски мутная вода, Дое.

Это было напоминание о шутке, которой они обменялись на конференции: мутная вода – самая плодородная для нового урожая.

Доэни немедленно подхватил шутку.

– В самом деле, прямо кипит. Я дам тебе знать, если она станет еще более мутной.

– Американцы, безусловно, оказывают помощь?

– Мы не сообщили им ничего из очевидных соображений, Уай. Перед этим они переслали нам кое-какие материалы… на всякий случай, но они сильно урезаны. Нет отпечатков пальцев, зубной карты. Они сваливают все на Панический Огонь, и, может быть, это правда.

– А если этот… О'Доннел, ты говоришь? Если он действительно тот, за кого себя выдает?

– Мы собираемся устроить ему моральную пытку: третья степень, и все будет сводиться к одному – он должен дать нам новый блестящий подход для исследований.

– Тройной подход? А, ты имеешь в виду случай, если он действительно О'Нейл, и ты не сможешь доказать это.

– Вот именно. Он может дать нам настоящий ключ, попытаться искусственно увести в сторону или совершить диверсию.

– Или прямой саботаж.

– Все верно, как на духу. – В разговор вторгся взрыв шумов, болезненно громкий. Когда он утих, было слышно, что Доэни говорит: – …делает группа Бекетта.

Викомб-Финч посчитал это вопросом.

– Я думаю, парень, на которого стоило бы посмотреть – это тот лягушонок, Хапп. Совершенно запутанная голова. Он скармливает идеи Бекетту, как будто даже играет Бекеттом, использует его вместо персонального компьютера.

– Чтоб мне провалиться! Как говорите вы, бритты.

– Ничего мы такого не говорим, ты, ирландский картофелеед.

Они усмехнулись. Это слабоватые оскорбления, подумал Викомб-Финч, недостаточные, чтобы обмануть слушателей, но это стало у них теперь почти ритуалом, который означал, что они подошли к концу разговора.

– Если мы когда-нибудь снова встретимся лицом к лицу, я расплющу тебе уши своей тростью – если смогу найти подходящую, – сказал Доэни.

По левой щеке Викомб-Финча скатилась слеза. Стереотипы появляются, чтобы над ними смеяться, но можно ли их игнорировать? Может, они играли в эту игру, чтобы не забывать ошибки прошлого – зонтик против трости, нелепость против нелепости. Викомб-Финч вздохнул, и ему показалось, что он услышал эхо этого вздоха от Доэни.

– Я нарисую перед Стоунером картины сахарных фей из Ирландии, – сказал Викомб-Финч, – но этот твой О'Доннел, по-видимому, просто тот, кем он себя называет.

– Молекулярный биолог – это молекулярный биолог, – сказал Доэни. – Мы бы воспользовались услугами даже самого Иисуса, Марии и святого Иосифа, если бы они у нас появились.

– У О'Доннела есть какие-нибудь документы? – спросил Викомб-Финч, как только эта мысль пришла ему в голову.

– Тот дубиноголовый, который командовал отрядом, встретившим его, выбросил его паспорт.

– Выбросил?

– Через плечо в море. Теперь исследовать нечего, чтобы определить, подделка ли это.

– Дое, я думаю, иногда мы становимся жертвами зловредной судьбы.

– Будем надеяться, что для равновесия существует и доброжелательная судьба. Может быть, это группа Бекетта.

– Кстати, Дое, Бекетт и его люди думают, что теория замка-молнии, наверное, путает нас, заводит на боковую тропинку в саду, так сказать.

– Интересно. Я передам это.

– Жаль, что у нас нет ничего более существенного для тебя.

– Уай, мне только что пришла в голову мысль. Почему бы тебе не свести Стоунера с Бекеттом? Блестящий американец, объясняющий тонкости удивительного научного исследования неинформированному политику.

– Это может быть интересным, – согласился Викомб-Финч.

– Это может даже зажечь какие-нибудь новые идеи у Бекетта, – сказал Доэни. – Это иногда происходит, когда объясняешь что-нибудь несведущим людям.

– Я подумаю над этим. Бекетт, если разойдется, бывает довольно красноречивым.

– Я бы хотел сам поговорить с Бекеттом. Не мог бы он присоединиться к нам во время одного из таких разговоров?

– Я устрою это. Хаппа тоже?

– Нет… только Бекетта. Может быть, Хаппа позднее. И пожалуйста, подготовь его к тому, что это будет глубокий допрос, Уай.

– Как я сказал, он вполне красноречив, Дое.

Некоторое время между ними была тишина, заполненная шумами, потом Викомб-Финч сказал:

– Я составлю рапорт об их идеях, связанных с теорией замка-молнии. Мы сразу же пошлем его тебе по факсу. В этом может что-то быть, хотя я особенно не надеюсь.

– Бекетту нужно, чтоб ему возражали, да?

– Это хорошо настраивает его. Не забудь это, когда будешь разговаривать.

– Его можно разозлить?

– Никогда не подает виду, но немного есть.

– Отлично! Отлично! Я покажу ему, на что я способен в травле американцев. А что касается этого вероятного Безумца, я дам тебе знать, если вода станет еще мутнее.

Викомб-Финч кивнул. Совершенно мутная вода будет, конечно, означать, что они убедились в том, что этот человек – О'Нейл. Он сказал:

– Еще один момент, Дое. Может оказаться, что Стоунер прибывает с тем, чтобы уволить меня.

– Если он это сделает, то передай ему, что он может обрезать телефонные провода.

– Ну вот, Дое. Ты не должен сжигать мосты.

– Я говорю серьезно! Мы, ирландцы, не относимся к вам, бриттам, как к обычным людям. Я не собираюсь тратить время, чтобы наладить еще один контакт в Хаддерсфилде. Так и скажи им.

– У нас ушла всего неделя на то, чтобы перейти к делу.

– В наши дни неделя – это целая вечность. Политики это еще просто не поняли. Это они нуждаются в нас, нам они не нужны.

– О, я думаю, что нужны, Дое.

– Мы останемся вместе, Уай, или все это проклятое сооружение рухнет. Передай Стоунеру, что я так сказал. Ну, до следующего раза?

– Как скажешь, Дое.

Викомб-Финч услышал щелчок прерванного соединения. Шум прекратился. Он положил трубку на место и глядел на свою холодную трубку рядом с телефоном. Что ж, слушатели получили сообщение.

«Доэни, конечно, на свой лад прав. Ученые заварили эту ужасную кашу. Во всяком случае, сделали свой вклад, этого нельзя отрицать. Плохая связь, плохое взаимопонимание с правительствами, невозможность воспользоваться той силой, которая у нас была, и даже разглядеть действительный характер силы. Когда мы делали ход, мы играли в те же самые старые политические игры».

Он взглянул на стену, заполненную книгами, не видя их. Что, если там в Ирландии действительно Безумец О'Нейл? Если можно будет придумать способ использовать его, то Доэни достаточно хитер, чтобы найти этот способ. Но спаси нас Бог, если не те, кому надо, узнают об этом «по ту сторону».

Викомб-Финч помотал головой. Хорошо, что этот человек в руках у Доэни. Он поднял трубку и снова зажег ее, думая об этом. До этого момента он не замечал, насколько сильно он стал верить в хитрые методы Доэни.

31

Если существует принцип, который был бы понятней прочих, то он заключается в следующем: в любом занятии, правительственном, или просто торговле, кому-то надо доверять.

Вудро Вильсон

«Все это время с проклятым янки, и никакой зацепки!» – думал Херити.

Был полдень, и они тяжелым шагом поднимались из следующей неглубокой долины, мальчик и священник шли несколько впереди. После драки в бане мальчик стал еще более замкнутым, его молчание еще углубилось. Отец Майкл смотрел неодобрительно. Все это было виной Херити.

– Все это вина этого проклятого янки!

– А священник ничуть не помогает.

– Янки устроил это нам – сделал из Ирландии гетто.

Херити никогда не считал себя сверхпатриотом – только типичным ирландцем, переживающим за столетия английской тирании. Он чувствовал племенную лояльность к своим людям и своей земле, родство душ. «В ирландской земле есть какая-то притягательная сила», – думал он. Это была память, которая жила в самой почве. Она помнила, и так было всегда. Даже если здесь не останется больше людей, все равно здесь что-то будет, сущность, которая расскажет, как когда-то по этой дороге прошли гэлы.

Отец Майкл беседовал с янки, не пытаясь его прощупать и не делая всего возможного, чтобы выяснить, не маска ли это, которую носит этот человек, скрывающая самого Безумца. Затаив черные мысли, Херити слушал.

– Теперь встречается больше развалин, – сказал отец Майкл. – Вы заметили?

– Разрушение, как видно, – сказал Джон. – Однако много еды.

– Больше таких, которые сами разваливаются. Мы утратили живописность, которую иногда действительно имеют крупные руины. Теперь… это просто гора мусора.

Они замолчали, проходя мимо еще одного сгоревшего дома, стены которого одиноко стояли напротив дороги. Пустые окна выставляли напоказ обгорелые лохмотья занавесок, похожие на израненные веки.

«Кто-нибудь ответит за это», – думал Херити.

Он ощущал древнюю память Ирландии, острую, как стрела. Оскорби ее, и однажды ты почувствуешь удар и увидишь, как из раны брызнет твоя жизнь.

Потом они поднялись на вершину холма и остановились отдышаться, глядя вперед на длинный изгиб следующей долины, уходящий в туман у подъема, где с черных скал каскадом изливался поток, который оставлял в воздухе след в виде влажной занавеси, скрывавшей дальние холмы. Где-то поблизости прокудахтала курица.

Херити повернул голову, заслышав шум воды; здесь был ручей или родник.

– Я слышу звук воды, – сказал Джон.

– Мы могли бы немного отдохнуть и перекусить, – сказал отец Майкл.

Он подошел к обочине, где высокая трава покрывала длинный склон, спускающийся к деревьям. Найдя в каменной стене удобное место, он перебрался на другую сторону и сделал несколько шагов по траве. Мальчик перепрыгнул через стену и присоединился к священнику.

Джон бросил взгляд на небо. Облака прибывали, заполняя западную сторону горизонта. Он посмотрел на Херити, который махнул ему рукой, приглашая присоединиться к священнику с мальчиком. Джон взобрался на стену, перед тем, как спрыгнуть вниз, остановился и посмотрел в открывшееся перед ним поле. В ландшафте бросались в глаза серые каменные изгороди среди зеленых прямоугольников с редкими домиками, черными и без крыш. Он услышал, как Херити перебрался через стену и встал рядом с ним.

– В этом еще осталась какая-то красота, – сказал Херити.

Джон посмотрел на него, затем снова обратил взгляд на раскинувшийся вид. Редкий туман превращал предметы, находящиеся на недалеком расстоянии, в приглушенные пастельные картины: чередующиеся луга, среди которых извивалась река, на дальнем берегу которой стояли высокие деревья и более темная растительность.

– Вас не мучит жажда, мистер О'Доннел? – спросил Херити. При этом, однако, он глядел на отца Майкла.

– Я бы не отказался глотнуть холодной родниковой воды, – согласился Джон.

– Я думаю, что вы не знаете, что такое жажда, – сказал Херити. – Стаканчик холодного «Гиннесса» со стекающей через край пеной, белой, как трусики девственницы. Вот вид, способный вызвать жажду у мужчины!

Отец Майкл и мальчик зашагали к деревьям, виднеющимся за лугом.

– Я слышал, как вы со священником рассуждали о развалинах, – сказал Херити. – Это даже не развалины. Полный упадок! Вот вам подходящее слово. Надежда, наконец, умерла.

Священник с мальчиком остановились, не дойдя до деревьев, у выхода гранитных пород. Глядя им вслед, Херити сказал:

– Прекрасный человек, священник. Вы согласны, мистер О'Доннел?

На этот неожиданный вопрос Джон почувствовал, как в нем начал подыматься внутренний О'Нейл. Его охватила паника, затем она перешла в приступ гнева.

– Остальные страдали так же, как и вы, Херити! Не вы один!

От прилива крови лицо Херити потемнело. Губы его сжались в тонкую линию, а его правая рука двинулась к пистолету под курткой, но, поколебавшись, он вместо этого поднял ее и поскреб щетину на подбородке.

– Теперь ты нас выслушаешь? – спросил он. – Мы как двое близнецов в…

Он оборвал фразу, остановленный громким звуком выстрела, раздавшимся внизу. Одним движением Херити сбил Джона с ног и повалил в траву, потом откатился в сторону, засунув руку в рюкзак, и, еще не перестав катиться, уже держал в руках небольшой автомат и заползал под укрытие гранитных валунов. Здесь он остановился, наблюдая за деревьями внизу. У него за спиной Джон прислонился к холодному камню.

Джон выглянул со своей стороны валуна, ища глазами священника и мальчика. Ранены ли они? Кто стрелял и в кого? Внизу под ними хрустнула ветвь, и из-под кустов показалось голова отца Майкла с бледным лицом и без шляпы. Лицо его выглядело белой кляксой с выпученными глазами на коричнево-зеленом фоне, и на бледной коже его лба ясно виднелся шрам-метка. Священник в упор глядел на Джона.

– Спрячь голову! – сказал Херити. Он втащил Джона назад под защиту камня.

– Я видел отца Майкла. Кажется, у него все в порядке.

– А мальчишка?

– Его я не видел.

– Запасемся терпением, – сказал Херити. – Это был выстрел винтовки. – Он прижал автомат к груди и откинулся назад, осматривая каменную стену над ними, отделяющую их от дороги.

Джон посмотрел на оружие в руках Херити.

Заметив интерес Джона, Херити сказал:

– Отличные автоматы делают евреи, не так ли? – Внизу, под ними, раздалось шуршание травы, и он резко обернулся.

Джон поднял глаза и увидел отца Майкла, который смотрел на них сверху вниз. Черная фетровая шляпа снова прикрывала его меченый лоб.

Херити поднялся на ноги и посмотрел на деревья за спиной священника.

– Где мальчишка?

– В безопасности за камнями, там, среди деревьев.

– Только один винтовочный выстрел, – сказал Херити.

– Наверное, кто-то застрелил корову или свинью.

– Или застрелился сам, что более распространено в наши дни.

– Вы человек, полный зла, – сказал отец Майкл. Он указал на автомат. – Где вы взяли это ужасное оружие?

– Это отличный автомат «узи», который сделан умными евреями. Я снял его с мертвого человека, отец Майкл. Разве не так мы достаем большую часть вещей в наше время?

– И что вы собираетесь с ним делать? – спросил отец Майкл.

– Воспользоваться, если возникнет необходимость. Где именно вы оставили мальчика?

Отец Майкл повернулся и указал на серое пятно, проглядывающее между деревьями и гранитными валунами, частично закрытыми наступающими кустами можжевельника.

– Мы спустимся туда по одному, – сказал Херити. – Я пойду первым, затем мистер О'Доннел, затем вы, святой отец. Оставайтесь здесь, пока я не крикну.

Низко пригнувшись, Херити выскочил из-за камней и, петляя, побежал вниз по склону к зарослям. Они видели, как он нырнул в следующую группу валунов, а затем он крикнул:

– Делайте точно, как я!

Джон выскочил из-за валуна и помчался вниз по склону, чувствуя себя открытым и незащищенным, – налево, направо, налево и в просвет между камнями, где он заметил пригнувшегося мальчика, съежившегося в голубой куртке. Херити не было и следа. Мальчишка смотрел на Джона безучастным взглядом.

Снова раздался звук шагов, и к ним присоединился отец Майкл, который обнял мальчика рукой, как бы защищая его.

Потом снова появился Херити, вышедший быстрым шагом из глубины деревьев. Тяжело дыша, он присоединился к ним в укрытии, держа наготове автомат, прижатый к груди.

– Вы трое останетесь здесь, пока я осмотрю территорию ниже нас, – сказал Херити. – Это было глупо, святой отец, то, что вы сделали – прогуливаться по открытому месту после такого выстрела.

– Если Бог хочет, чтобы я ушел сейчас, он заберет меня тотчас же, – сказал отец Майкл.

– Или вы на это надеялись, – сказал Херити. – Это грех, отец. Помните это. Если вы заигрываете со смертью, то чем же это отличается от намеренного самоубийства?

Отец Майкл съежился.

Херити двинулся, собираясь идти, но Джон придержал его за руку.

– Джозеф.

Херити бросил удивленный взгляд на Джона.

– Я благодарю вас за заботу, – сказал Джон. – Я хочу, чтобы вы называли меня Джоном, но я не откажусь ни от одного слова из того, что я сказал там, наверху. – Он указал подбородком наверх, на холм, где Херити сбил его с ног, чтобы защитить. – Я готов повторить каждое слово.

Херити улыбнулся.

– Конечно, янки!

Сказав это, он вынырнул из-за скального укрытия и побежал, пригнувшись, вниз, в заросли. Они услышали треск ветки, потом настала тишина.

– Странный человек, – сказал отец Майкл.

Мальчик отделился от священника и выглянул из-за валунов.

– Эй! Сиди внизу! – сказал отец Майкл. Он втащил мальчика назад.

– Херити действует, как солдат, – сказал Джон.

– Да.

– Где вы с ним встретились?

Отец Майкл отвернулся, стараясь спрятать лицо от Джона, но сделал это недостаточно быстро, и Джон увидел на его лице почти паническое выражение. Что связывало этих двоих – священника и жесткого человека действия?

Отец Майкл сказал прерывающимся голосом:

– Можно сказать, что Бог соединил нас с Джозефом. Причину этого я сказать не могу. – Он опять повернулся к Джону, и выражение лица его опять было собранным.

– А что с мальчиком? – спросил Джон. – Почему он с вами?

– Его дала мне банда бродяг, – сказал отец Майкл. – Их называют цыганами, но они вообще-то не цыгане. Они обращались с ним хорошо. Это они сказали мне о его обете молчания.

– Значит, он может говорить?

– Я слышал, как он кричал во сне.

Мальчик закрыл глаза и уткнул лицо в голубую куртку.

– У него есть имя? – спросил Джон.

– Только он сам может сказать его, а он не говорит.

– Вы не пытались найти его…

– Тихо! – Отец Майкл пристально смотрел на Джона. – Некоторые раны лучше не трогать.

Джон резко отвернулся в сторону, пытаясь справиться с судорожной улыбкой. В его груди возникла боль. Он чувствовал, как О'Нейл подбирается все ближе и ближе к поверхности. Джон закрыл лицо руками, стараясь утихомирить опасное второе «я». Хруст гальки заставил его оторвать руки от лица.

В укрытие нырнул Херити. По лицу его стекал пот, колючки и репейники покрывали нижнюю часть его зеленых штанов. Израильский автомат он прижимал к груди. Он отдышался и сказал:

– За следующей грядой находятся два домика, из обоих идет дым. У них радио, они слушают новости и обсуждают их.

Отец Майкл прокашлялся.

– А какие-нибудь следы… следы…

– Никаких следов женщин, – сказал Херити. – На веревке сушится только мужская одежда. Но аккуратная, оба домика тоже чистые и ухоженные. Я думаю, там только мужчины, которые были хорошо выдрессированы своими женщинами.

– Могилы? – спросил отец Майкл.

– Четыре могилы на лужайке за домиками.

– Тогда, может быть, эти люди приютят нас, – сказал отец Майкл.

– Не так быстро! – сказал Херити. Он бросил взгляд на Джона. – Как думаешь, Джон, ты сможешь пользоваться этим оружием?

Джон посмотрел на автомат, ощущая исходящую от него силу. Он согнул пальцы.

– Пользоваться для чего?

– Я собираюсь пойти к этим домикам в открытую и дружелюбно, – сказал Херити. – А ты будешь прикрывать меня сверху. Там, на гребне, камни и отличная позиция.

Джон посмотрел на священника.

– Я не благословляю это, – сказал отец Майкл. – Церковь достаточно нагрешила, взывая к Господу, чтобы благословлять убийство.

– Я не собираюсь там никого убивать, – сказал Херити.

– Вы хотите провести военную операцию, – сказал отец Майкл.

– А, вот оно что, – сказал Херити. – Я просто еще не готов совершить самоубийство, святой отец. – Он посмотрел на Джона. – Ну так как, Джон?

Джон протянул руки к автомату.

– Покажи мне, как он работает.

– Очень просто, – сказал Херити. Он встал рядом с Джоном, держа автомат. – Это предохранитель. Когда он вот так… – он щелкнул предохранителем, – …все, что тебе нужно сделать – это прицелиться и потянуть за спуск. Он устойчивый, как Кашельская скала. – Херити вернул предохранитель на место и передал автомат Джону.

Джон взвесил оружие на руке. Оно было теплым на ощупь от прикосновения Херити. Вещь, значительно более прямая, чем чума. Может быть, сейчас поднимется О'Нейл-Внутри и начнет убивать с шумной стремительностью? Джон поднял голову и увидел, что Херити испытующе смотрит на него.

– Ты можешь это сделать? – спросил Херити.

Джон кивнул.

– Тогда иди за мной, тихо, как мышь в перине. Священник, вы с мальчишкой оставайтесь здесь, пока мы не позовем.

– Храни вас Господь, – сказал отец Майкл.

– Ну вот! – насмешливо сказал Херити, ухмыляясь. – Он благословил нас в конце концов!

Затем он, нагнувшись, быстро пошел, показывая дорогу. Они спустились в полосу деревьев и последовали по протоптанной в опавшей хвое тропинке, перейдя через тонкий ручеек, бегущий среди черных обломков скалы.

Джон остановился, чувствуя жажду, посмотрел сначала на воду, а затем на Херити.

– Я бы не стал ее пить, – прошептал Херити. – Там, выше, лежит труп. – Он показал вверх против течения ручья. – Он мертв уже, по меньшей мере, неделю и портит воду. – Херити улыбнулся. – У него побывали кабаны.

Джон содрогнулся.

Херити отвернулся. Джон следовал за ним по противоположному склону, медленно продвигаясь сквозь колючий можжевельник. Хвоя под ногами приглушала их шаги. Добравшись до гребня, Херити знаком приказал Джону пригнуться, потом указал вдоль гребня налево, где среди бурых стволов виднелась опора, сложенная из серого камня.

– Оттуда, – прошептал Херити, – у тебя будет отличный вид вниз на их двор. Я подожду, пока не увижу, что ты на месте, потом пойду посвистывая, дружелюбный и открытый, без оружия на виду. Ты понял?

Джон кивнул. Он нагнулся и начал продираться вперед между деревьями, приближаясь к камням снизу. Когда он переполз через вершину, то обнаружил, что может поскользнуться на камнях. Они пахли скальной породой и были еще теплыми от солнца. Он глянул вверх. Скоро стемнеет, а тучи несли дождь. Он медленно выполз на мелкую впадину в камнях, пока его глазам не открылся вид внизу.

Он обнаружил, что смотрит вниз вдоль пологого склона длиной не более ста ярдов на огороженный двор за аккуратным домиком – побеленные стены, две трубы, и из обоих идет дым… во дворе копаются цыплята. Крыша второго домика, несмотря на склон, выглядывала из-за первого, дым шел только из одной из его труб. В отдалении слева виднелся врытый прямо в склон холма коровий хлев. От него исходил запах навоза. Дальше в долине виднелись разбросанные здесь и там обгорелые домики и разрушенные хозяйственные постройки, без всяких признаков жизни. Он снова сконцентрировал внимание на ближайшем домике. От угла здания и до столба на огороженном каменным забором дворе была натянута бельевая веревка. На ней на ветру колыхалась одежда – штаны, рубашки, кальсоны… Доносился слабый звук радио и кудахтанье цыплят.

Вдруг Джон замер, услышав голоса почти прямо под ним, за выходом породы, где трудно было что-то рассмотреть.

– Они нас здесь не увидят, – это был голос мальчика.

– Сколько там в бутылке? – Еще один юный голос.

– Почти целая чашка. – Это снова был первый.

– Ты действительно думаешь, что все из-за этого? – Раздался скребущий звук, потом бульканье, за которым последовал припадок кашля.

– Уфф! Ну и дрянь!

– Она сказала, что это выпивка, Берг, и теперь она умерла.

– Это все глупые штуки взрослых!

Что-то потерлось о камни ниже Джона. Он затаил дыхание.

– Взрослые никогда не знают, чего хотят!

Тут внизу наступила долгая тишина, во время которой Джону казалось, что его сердце бьется слишком громко. Он не смел двинуться. Он мог зацепиться за камень и напугать ребят, а они предупредят взрослых в домиках. Он двигал только глазами, стараясь обнаружить Херити и удивляясь, где тот может быть.

– Я рад, что ты со своим папой пришли и поселились во втором доме, Берг. – Это был первый ребенок.

– В городе было плохо.

– Много стреляли?

– Да.

– Здесь тоже. Мы прятались в пещере.

Они снова замолчали.

«Почему Херити задерживается?» – удивлялся Джон. Его грудь болела при дыхании.

– Ты помнишь, что случилось с твоей мамой?

Это был первый ребенок.

– Да.

– Я скучаю по своей. Иногда я думаю, что лучше бы я пошел на небо и был с ней. Мой папа теперь невеселый.

– Мой пьет эту дрянь.

– Я знаю.

– Ну, как тебе эта выпивка?

– Я думаю, мне от нее станет плохо.

– Нет, ты не выпил ее слишком много.

– Тес!

Под укрытием Джона наступила тишина.

Тогда он услышал: Херити пел о своей Черной Розалин, красивый тенор приближался к домикам внизу.

– Кто-то идет! – Это был первый ребенок, произнесший фразу хриплым шепотом.

– Чужой. Я его вижу.

Мужской голос позвал из ближайшего домика:

– Берг-Терри!

– Мы будем откликаться? – Это был второй ребенок.

– Нет! Стой здесь. Если это неприятности, то здесь нам будет безопаснее.

– Чужой один.

Херити громко крикнул снизу:

– Эй, в домиках! Есть кто нибудь дома?

Мужской голос ответил:

– А кто спрашивает?

– Я Джозеф Херити из Дублина. Со мной священник и мальчишка, а также американец, который считает себя спасителем Ирландии. У вас найдется еда и кров для усталых путников?

Мужчина в доме закричал:

– Подойди поближе и дай взглянуть на тебя.

Херити шагом приблизился на расстояние нескольких метров к задней двери ближайшего домика. Он поднял руки и повернулся кругом, показывая, что он не вооружен. Джон заметил движение ствола в открытом окне дома, но выстрел не последовал.

– Ты сказал, что с тобой священник? – спросил мужчина в доме.

– Да. Это отец Майкл Фланнери из Мейнута, лучший священник из всех, кто когда-либо носил сутану. А я вижу над вашей дверью крест, который говорит мне, что здесь нет тех, кто ненавидит священников.

– У нас есть могилы, которые нуждаются в благословении, – сказал мужчина в доме, понизив голос.

– Конечно, и отец Майкл будет счастлив сделать это, – сказал Херити. – Могу я крикнуть, чтобы он присоединился к нам?

– Да… и добро пожаловать.

Херити обернулся и крикнул, сложив руки рупором:

– Отец Майкл! Вы все можете выходить. Передайте американцу.

Джон начал подниматься, но, услышав последние слова, замешкался. Что-то не в порядке, там, внизу? Ведь Херити знает, что Джон его и так слышит.

С широкой улыбкой на лице Херити подошел к двери домика, которую открыли изнутри. Он протянул руку.

– Джозеф Херити хотел бы узнать ваше имя, сэр.

– Терренс Гэннон, – сказал мужчина в доме. Он протянул Херити толстую руку.

Херити ухватил эту руку и выдернул Гэннона из дома, отбив ствол ружья в сторону, бросил мужчину на землю и отнял у него оружие. Гэннон растянулся во весь рост на дворе, пистолет Херити был нацелен на его голову.

– Все в порядке! – крикнул Херити в открытую дверь. – Одно ваше движение, и я отстрелю бедному Терри Гэннону голову. А на случай, если вы захотите пожертвовать им, мой друг американец сидит на гребне холма с пулеметом.

Из домика, подняв руки, вышел худой пожилой мужчина с седыми волосами, одетый в нижнюю рубаху и коричневые шерстяные штаны на зеленых подтяжках.

– Хорошо, – сказал Херити. – Вы двое будете лежать здесь вниз лицом. – Он поднял ружье и перебросил его через ограду.

Когда мужчины растянулись на земле перед дверью, Херити поднял голову к наблюдательному пункту Джона.

– Ты слышал, как он кричал, янки! Здесь есть еще люди.

– Только два маленьких мальчика, – сказал Гэннон приглушенным голосом.

– Они на камне прямо подо мной, – крикнул Джон, – и здесь они останутся.

– Великолепно! – крикнул Херити. Повернув пистолет наизготовку, Херити вошел в дом. Вскоре он вышел и, обойдя кругом, прошагал к другому дому. Раздался звук пинком открываемой двери, и через мгновение Херити появился снова, толкая перед собой подростка, лицо которого было бледной маской ужаса, обрамленной неряшливо висящими черными волосами.

– Это все! – крикнул Херити. – Этот сидел внутри и играл со своими руками! Какой стыд! – Херити громко засмеялся.

Джон встал, видя, что отец Майкл с мальчиком выходят из-за деревьев справа в отдалении и идут по узкой дороге. Отец Майкл радостно помахал рукой, потом остановился, увидев Херити, поднимающего винтовку с земли, и двух мужчин, все еще лежащих у двери.

– Эй, что ты наделал, Джозеф Херити? – задал вопрос отец Майкл.

– Я просто убедился, что мы не войдем прямо в осиное гнездо, отец. – Он посмотрел на мужчин, лежащих на земле. – Вы и ваш друг можете теперь встать, мистер Гэннон. И я умоляю вас простить мою подозрительность.

Гэннон поднялся на ноги и отряхнулся, затем помог встать второму мужчине. Гэннон был плотным мужчиной с длинными черными волосами. У него был широкий подбородок и большой рот с толстыми губами. В его глазах, когда он смотрел на Джона, казалось, отражалось безнадежное крушение надежд.

Джон перегнулся через край скалы и заглянул во впадину под ней.

– Вы, ребята, выходите. Никто не сделает вам ничего плохого.

«Это правда», – думал Джон. О'Нейл-Внутри ушел в какое-то тихое место, довольствуясь наблюдением и наслаждаясь плодами своей мести.

Два светловолосых мальчика – один лет десяти, а другой немного моложе – вышли из-под скалы и глазели на Джона.

– Кто из вас Берг? – спросил Джон.

Младший поднял руку.

– Ну что ж, Берг, – сказал Джон, – если в этой бутылке что-нибудь осталось, то я буду благодарен, если ты отнесешь ее в дом.

32

Человеческие общества редко бывают приспособлены к планированию на длительный срок вперед и не хотят думать в масштабе целых поколений. Нерожденные, незачатые не имеют права голоса в текущих делах. Мы приспосабливаем наши исследования к ближайшим убеждениям, наши проекты – к безотлагательным желаниям. Где же голос тех, кто еще только будет? Без этого голоса их не будет никогда.

Финтан Крейг Доэни

После ленча прошло полчаса, до ужина было еще слишком долго. Стивен Броудер шагал взад и вперед по комнате со стальными стенами, в которой они с Кети были заключены, видя, как она сидит в углу и читает, и понимая, что она знает о его беспокойстве.

Ее живот заметно увеличился – свидетельство формирующегося там ребенка. А Пирд все еще не нашел священника!

Броудер знал, что произошло в Мейнуте, но ведь должен же во всей Ирландии быть хоть один достойный доверия священник. Настоящий священник. Он знал, что в округе было достаточно фальшивых и что Пирду и его людям приходится быть осторожными, но где-то просто должен найтись священник, который поженит двух узников чумы.

Он остановился у маленького стола, где разложил некоторые свои книги и стопку рапортов о продвижении исследований чумы. Может, ему начать расчищать этот беспорядок и готовить стол к ужину? Нет. Слишком рано.

Пирд и его коллеги переслали внутрь небольшой факс-аппарат, полагая, что это ослабит напряжение в камере. Он регулярно выдавал копии рапортов, которые поступали из различных исследовательских центров. Из этих рапортов Броудер составил картину работы во всем мире. Он представлял себе бесчисленные фигуры в белых халатах, тщательно разделяющие поколения культуры, инкубационные камеры, строго отрегулированные на температуру тридцать семь градусов по Цельсию, нетерпеливое ожидание в течение обязательных двух дней инкубации каждой пробы.

– А я заперт здесь. Приборов нет. Только эти проклятые книги и эти глупые, раздражающие доклады. Что я могу сделать для того, чтобы помочь?

Неужели Пирд намеренно придерживает священника, как обвиняет его Кети?

Броудер лениво поднял верхний рапорт со стола – сложенный вдвое лист факс-принтера. Это была копия последних материалов из Хаддерсфилда. Какая в этом польза? Какие-то люди в Англии думают, что теория «замка-молнии» неправильна!

Он позволил себе проиграть в уме эту теорию, зная, что японцы считают ее правильной – две нити спирали, соединенные друг с другом химическими связями, воспроизводят друг друга подобно закрыванию «молнии». Что же здесь неверно? Русским это нравилось. Сам Доэни сказал, что это «полезная концепция». Почему какие-то люди в Хаддерсфилде начали сомневаться в ней?

Он бросил листок обратно на стол.

Чума вторгается в систему ферментации тела. Этот факт ясно прослеживался по всему миру. Очень мало аммиака в бактериальных культурах. Аминокислоты используются как для постройки структуры, так и для получения энергии… однако энергия связана в структурах, которые населяют ферментативные системы. Без ферментов наступает смерть. Которые же системы? Где-то, по-видимому, останавливается функция построения структуры. Ингибируется. Агглютинины не формируются в присутствии антибиотиков.

Структура! Они должны знать структуру!

Чума ингибирует кислородно-углекислый цикл.

Методом простой дедукции они поняли, что строение ДНК у женщин должно где-то явно отличаться от строения у мужчин. Смертельные случаи и тяжелые болезни у гермафродитов только подтверждали этот факт.

Может быть, ключ к этому находится в гормональном аппарате, как утверждают канадцы? Чуме необходима связанная линия передачи «вирус – бактерия». Должна быть необходима. Какова же форма бактериофагоцитного вектора? Существует патоген, способный сопротивляться антибиотикам. Американцы убеждены, что О'Нейл создал разновидность свободной ДНК, которая находит какое-то место в спирали и встраивается в нее.

– Быстро распространяется в среде культуры, – утверждали американцы.

Если они в самом деле ищут патоген чумы, то такой быстрый рост сам по себе вызывает тревогу. Другие, созданные искусственно рекомбинанты, так себя не ведут.

Форма… структура… что же это такое?

Он думал о двойной молекуле, одна цепочка которой обвивается вокруг другой в виде спирали, каждое звено элегантно стыкуется с противоположным, аденин, гуанин, цитозин и тимин, каждый из них задает звено на противоположной цепочке.

«Это похоже на изящный майский шест, – думал Броудер. – Майский шест без центральной стойки, а ленточки удерживаются их перекрестной связью в…»

Броудер замер, представив себе эту картину.

– Что-то не так, дорогой? – спросила Кети.

Он посмотрел на нее безумным взглядом.

– Они правы, – сказал он. – Это не «молния».

Он представил, как спираль взбирается сама по себе, ленточка на ленточку – цепочка из цепочек, замыкающаяся в форму по мере того, как она скручивается.

Броудер начал копаться в бумагах на столе, разыскивая определенную страницу. Он нашел ее и разгладил, изучая.

«Эта вещь похожа на винтовую лестницу, состоящую всего лишь из четырех структурных единиц».

Это были слова кого-то по имени Хапп в Хаддерсфилде, он явно пытался упростить вид ДНК, пытаясь получить исходный пункт для понимания того, что сделал О'Нейл.

«Переносчик РНК и результирующая ДНК могут иметь и другие взаимосвязи. Может быть, это то, что имеет в виду Безумец, когда упоминает о совмещении? Один напротив другого – так тоже можно представить эту взаимосвязь».

Броудер поднял глаза, задумавшись, чувствуя, как Кети наблюдает за ним с беспокойством на лице.

«Майский шест, – думал он. – Скрученный, свернутый спиралью майский шест!»

Точно закодированные команды всего с четырьмя буквами в коде, но группа из четырех букв в любой комбинации дает субструктурную кодовую серию… затем еще одну… еще одну…

«Майский шест! Комбинации!»

Кети отложила книгу в сторону и встала.

– Стивен! Что случилось?

– Я должен поговорить с людьми из Хаддерсфилда, – сказал он. – Где Адриан?

– Он снова уехал в Дублин. Ты разве не помнишь?

– А… да. Ну что ж, могут они подключить меня к линии с нашим телефоном? Кто там, снаружи?

– Только Мун, я думаю. Там у них грипп, и им не хватает людей.

– Мун может это сделать! Он разбирается в электронике. Ты слышала, как он установил подслушивающие устройства в штабе Параса?

Броудер подошел к телефону, стоящему на полке рядом со столом.

– Мун! Эй, там, снаружи! У меня для тебя работа, Мун, и ты единственный во всей Ирландии человек, который может ее сделать!

33

История английского правления, особенно в Ирландии – это история стравливания одного предрассудка с другим.

Разделяй и властвуй! Британский правящий класс сделал это своим жизненным кредо. А вы, янки, научились этому, когда они нянчили вас на своих коленях!

Джозеф Херити

– Прохвессор философий! – сказал Херити с преувеличенным деревенским акцентом.

Терренс Гэннон только что, после чая из диких трав, вновь подтвердил, что прежде он был преподавателем в Дублинском Тринити-колледже.

Они сидели на жесткой мебели в официальной передней гостиной комнаты верхнего домика. На улице совсем стемнело, погода была облачной, казалось, что вот-вот пойдет дождь, комната освещалась тремя свечами, стоящими на блюдцах. Они придавали традиционной гостиной, с ее фотографиями в рамках и тяжелой деревянной мебелью, призрачный вид.

Разведенный на торфяных брикетах огонь шипел в узком камине, давая мало тепла, но извергая при каждом порыве ветра в трубе клубы едкого дыма. От гэнноновского самогона Херити проявлял некоторые признаки опьянения, тем не менее, когда они вышли наружу, чтобы собрать спрятанное оружие, то оставили кувшин на кухонном столе, а не перенесли спиртное в гостиную. Оружие, ружье и пистолет лежали разряженными на полу у ног Херити.

Голос Херити с той минуты, когда он вошел в гостиную, приобрел напряженность, как у человека, разговаривающего в доме с привидениями. Тем не менее, проверяя, хорошо ли устроились гости, он двигался по-прежнему сохраняя точность движений.

– Когда в Дублине стало невозможно оставаться дальше, мы сбежали сюда, в старое поместье моей семьи, – объяснял он. – Мой шурин приехал из Корка, так как сейчас не то время, когда дети могут оставаться в городе.

Шурин, Вик Мерфи, привез с собой двух уцелевших сыновей, Терри и Кеннета. Две его дочери и домработница умерли перед отъездом. Его жена, старшая сестра Гэннона, умерла при рождении Терри. Семейная история изливалась из узкого рта Мерфи с облегчением, когда он обнаружил, что отряд Херити всего лишь проявил осторожность и не является «одной из этих ужасных банд, которые рыщут в округе».

Джон выбрал низкий стульчик и разместился, прислонившись спиной к одной из стенок камина. Запах торфа был здесь сильнее, но зато кафельные плитки за его спиной излучали тепло.

Отец Майкл с детьми взял фонарь и ушел навестить могилы, расположенные на небольшой, огороженной камнем площадке, ниже по склону.

Мерфи, несколько более пьяный, чем Херити, сидел на кресле-качалке, которое поскрипывало при каждом его движении. У него был довольный вид человека, хорошо поевшего и выпившего, жизнь которого оказалась сегодня не хуже, чем в предыдущий день.

Херити сидел в одиночестве на кушетке в гостиной с автоматом на груди, свисающим с шеи на тонком кожаном ремешке. Он, казалось, был доволен этим мужским хозяйством и полон похвал кулинарному мастерству Гэннона.

У Гэннона не было видно обиды на жесткое вторжение Херити, но в глазах его застыло выражение человека, который никогда не станет больше играть в игру, зная, что наверняка проиграет. Когда Херити забрал у него ружье, оно стояло на предохранителе.

«Этот человек, только и ждет смерти», – думал Джон.

На ужин была свежая свинина и мозги с овощами из кухонного огородика, сваренные с яйцами. Пока Гэннон готовил ужин, Херити с Джоном обошли окрестности домиков и осмотрели хлев.

– Этот взгляд Гэннона, мы называем его «взгляд самоубийцы», – сказал Херити.

– Как случилось, что эти домики уцелели? – спросил Джон, посмотрев на желтый свет в окне кухни Гэннона. Пожар и разрушение, казалось, остановились не меньше чем за милю отсюда. В сумраке пасмурного вечера во всей долине не было видно ни огонька.

– В суматохе наших дней это просто чудо, – сказал Херити тихим голосом.

– Но я не думаю, что это чудо религиозного характера. Может быть, это из-за того, что в доме Гэннона никогда ничего не было сломано. Феи это любят. В этой стране есть странные вещи, что бы об этом ни говорили.

– Мне не нравится этот шурин, – сказал Джон, наблюдая за реакцией Херити на эти слова.

– Мерфи, да! Он хочет выжить любой ценой. Я много раз видел людей такого сорта. Они продадут душу, чтобы подышать воздухом лишние десять минут. Они продадут друзей и украдут корку хлеба у голодного. Да, ты прав, Джон. За этим Мерфи нужен глаз да глаз.

Джон кивнул.

Херити похлопал по израильскому автомату, висящему на ремешке у него на груди.

– Ему понравится мой автомат, этому Мерфи. – Херити снова взглянул на хлев, где в соломе под крышей он спрятал ружье без патронов.

– Они сказали, кто здесь похоронен? – спросил Джон, глядя на площадку с могилами.

– Мать этого маленького Берга, две соседки, укрывавшиеся у Гэннона, и еще здесь была дочь одной из них. Гэннон здесь уже давно. Ты обратил внимание на сад? Он посажен уже давно.

Джон посмотрел на гребень холма, думая о ручье, за которым Херити нашел труп.

– Они знают, кто этот мертвец, там?

– Чужак, они говорят. Но он был убит винтовочным выстрелом.

– И они не могут объяснить тот выстрел, что мы слышали, – сказал Джон.

– Ну не чудеса ли это! – воскликнул Херити. – Их свинья была застрелена из винтовки, а винтовки нет.

– Ты уверен, что свинья была убита именно из винтовки?

– Я внимательно осмотрел ее, когда был в хлеву. Да, ты знаешь, Джон, что мы, ирландцы, научились многим хитрым способам прятать оружие во время английского господства. Я прямо предвкушаю, когда обнаружу и это.

– А оно не может быть в одном из домов?

– Уверяю тебя, что нет, а я – самый лучший специалист по обыскам, которого когда-либо воспитал мой отец. Нет, Джон, оно под хлевом, завернутое в промасленную тряпку и надежно покрытое смазкой. Ты видел, как Мерфи наблюдал за нами из окна, когда мы направились сюда! А с винтовкой будет и пистолет. Мерфи – это человек, которому понравился бы пистолет. Гэннон? Ну что ж, он когда-то был охотником, если я не ошибаюсь.

Херити покачался на каблуках, принюхиваясь, – из открытой двери домика доносились запахи доброй стряпни.

Джон взглянул на автомат на груди Херити, вспоминая ощущение его тяжести в руке и исходящую от него силу.

– Любопытно, как тебе достался этот автомат, – заметил Джон.

– Любопытство! Это то, что сгубило кошку.

– С мертвого человека, ты сказал.

– Это прекрасное оружие было собственностью одного политика из команды Параса в Ольстере, – сообщил Херити. – Каким изысканным джентльменом он был, с маленькими усиками и голубыми шелковыми глазками! Мы знали о нем все, это правда. Он был одним из этих деятелей английских публичных школ, эвакуация которых причинила их прекрасному правительству так много чудесных неприятностей. Этого они бросили, когда пришла чума. Я нашел его, когда он прятался в одном старом амбаре вблизи Россли. Он сделал ошибку, оставив свое оружие, когда вышел накачать воды из колонки. И тогда я проскользнул в амбар, прежде чем он меня заметил.

– Ты сказал отцу Майклу, что он был мертвым?

– Да, сказал. Он же кинулся на меня с садовым резаком! Что мне оставалось делать? – Херити ухмыльнулся Джону и похлопал по автомату. – У него еще был и целый рюкзак патронов к нему.

За ужином Джон наблюдал за Мерфи и Гэнноном, отмечая точность характеристик Херити.

«Как Херити оценивает меня?» – спрашивал себя Джон.

Эта мысль беспокоила его. Он взглянул на Херити, который сидел напротив и деловито уписывал тушеные мозги.

«Он доверил мне автомат».

Джон решил, что это была проверка. По реакции Херити Джон догадался, что проверку он выдержал. Однако все равно с этим человеком нельзя терять бдительность.

Они сидели за длинным столом в кухне – клетчатая красная скатерть, массивные тарелки, вода в высоких стаканах с толстой кромкой. Свинина была сварена с листьями какой-то дикорастущей зелени, что придавало ей терпкий, пожалуй, приятный привкус и заглушало вкус жира. У Гэннона были кулинарные способности человека, который когда-то готовил для удовольствия и не потерял навык.

– Когда-нибудь из вас выйдет отличная жена, – шутил Херити.

Гэннон не реагировал на остроты. Мерфи хмуро глядел на Гэннона, его лицо было стянуто в строгую гримасу, которая становилась улыбкой, когда на него смотрел Херити.

– Ты заметил, Джон, – спросил Херити, жестикулируя своим столовым ножом, – как сгорел пыл ирландца? Я думаю, что сам Безумец мог бы войти прямо в нашу компанию без всякой опасности, покрытый кровью всех этих миллионов людей. Мы только потеснимся за столом и спросим, что он пожелает выпить?

– Это не апатия, – возразил Гэннон. Это было его первое замечание с тех пор, как он подал еду на стол.

Отец Майкл поднял глаза на Гэннона, удивленный резкостью в его голосе.

– Мистер Гэннон собирается почтить нас своим грандиозным мнением, – сказал Херити.

– Слушайте, когда говорит профессор! – отрезал Мерфи.

Именно тогда Гэннон впервые и открыл свою связь с Тринити-колледжем.

– Я знал, что где-то вас видел, – сказал отец Майкл.

– Мы уже перешли за грань апатии, – продолжил Гэннон.

Херити, улыбаясь, откинулся на спинку стула.

– Тогда, может быть, вы объясните нам, прохвессор, что же там, за гранью апатии?

– Женщины ушли навсегда, – сказал Гэннон утомленным голосом. – Женщины ушли, и ничто… ничто (!) не вернет их назад. Ирландская диаспора кончилась. Мы все вернулись домой умирать.

– Должны же где-то быть женщины. – Это сказал старший мальчик, который сидел рядом с отцом.

– И умные люди, такие вот, как мистер О'Доннел, найдут лекарство от чумы, – добавил Мерфи. – Все образуется, профессор. Будьте в этом уверены.

– Когда мы все еще жили в Корке, – сказал Кеннет, – я слышал, что в старом замке Лакен есть женщины – в безопасности и под защитой пушек.

Во время всего этого разговора Гэннон молча смотрел в свою тарелку.

– Много таких рассказов ходит, – согласился Херити. – Я верю в то, что вижу.

– Вы умный человек, мистер Херити, – сказал Гэннон, подняв на него глаза. – Вы видите правду и принимаете ее такой как есть.

– И в чем же заключается правда? – спросил Херити.

– В том, что мы неумолимо движемся к краю, за которым уйдем в небытие. Что за гранью апатии? Та вещь, о которой некоторые из вас думают, что это жизнь, – на самом деле уже смерть.

– Добро пожаловать в Ирландию, янки! – воскликнул Херити. – Есть Ирландия, которую прохвессор только что описал нам. И есть еще Ирландия литературных фантазий. Вы думали, что найдете именно ее, мистер О'Доннел?

Джон почувствовал в груди смятение. Он снова вернулся к легенде, которая до сих пор помогала ему защищаться:

– Я приехал, чтобы помочь.

– Я все время забываю, – сказал Херити. – Что ж, это Ирландия, мистер О'Доннел, то, что вы видите сейчас вокруг вас. Может быть, это единственная Ирландия, которая всегда только и существовала, и она страдает в тысячелетней агонии. Я приглашаю вас посетить ее.

И Херити снова склонился и начал есть.

Гэннон встал, подошел к буфету и вернулся с полным кувшином чистого самогона. Когда он снял крышку, над столом поплыл острый запах алкоголя. Джон уже успел попробовать это пойло из бутылки, которую ребята принесли вниз со склона холма. Он отрицательно помахал рукой, показывая, чтобы Гэннон не наливал в его стакан.

– Ну вот, Джон, – сказал Херити. – Ты откажешься от самогона так же, как и от «Гиннесса»? Не хочешь же ты, чтобы мы пили одни!

– Здесь достаточно людей, чтобы выпить с вами, – сказал отец Майкл.

– И вы среди них? – спросил Херити.

Отец Майкл взглянул на другой конец стола, где неразговаривающий мальчик смотрел на него с тревогой. – Нет… мне не надо, благодарю вас, мистер Херити.

– Вы стали аскетом, святой отец? – спросил Херити. – Вера! Какие ужасные вещи происходят. – Он принял стакан самогона от Гэннона и отхлебнул из него, причмокнув губами в притворном восхищении. – Ах, это, действительно, молочко маленького народца!

Гэннон подвинул сосуд вдоль стола по направлению к Мерфи, который жадно схватил его и налил себе большой стакан.

Снова усевшись за стол, Гэннон посмотрел на отца Майкла.

– У вас есть родственники в этих местах, отец?

Отец Майкл отрицательно помотал головой.

Херити сделал большой глоток самогона, поставил стакан и вытер рот тыльной стороной ладони.

– Семья? У нашего отца Майкла? Разве вы не знаете, что все священники происходят из выдающихся и больших семей?

Отец Майкл бросил на Гэннона затравленный взгляд.

– У меня есть два живых брата.

– Живых! – воскликнул Херити. – Вы слышали, что сказал прохвессор? Это не жизнь. – Он поднял стакан. – Тост. Дайте мистеру О'Доннелу стакан. Он выпьет с нами.

Гэннон плеснул немного самогона в стакан и подвинул его Джону.

– За проклятую Ирландию! – сказал Херити, высоко поднимая стакан. – Пусть она восстанет из мертвых и поразит дьявола, который причинил нам это зло. И пусть он переживет тысячу смертей за каждую, которую вызвал.

Херити опорожнил стакан и выставил его на стол, чтобы наполнить снова.

– Я пью за это! – сказал Мерфи и выпил свой стакан, затем поднял кувшин со стола и снова наполнил стаканы себе и Херити.

Кеннет, возраст которого Джон оценивал в четырнадцать лет, мрачно посмотрел на отца, с шумом отодвинул стул и встал.

– Я выйду на улицу.

– Сиди здесь, – сказал Херити. Он указал стаканом на стул.

Кеннет посмотрел на отца, который кивнул головой.

Помрачнев, Кеннет снова сел на стул, но не придвинул его к столу.

– Куда ты собирался, Кеннет? – спросил Херити.

– На улицу.

– В хлев, полный мягкой соломы? Мечтать о том, как хорошо было бы поваляться на этой соломе с молодой женщиной, которую сам выберешь?

– Оставьте его в покое, – примирительно сказал Мерфи.

Херити перевел на него взгляд.

– Конечно, мистер Мерфи. Но на улице почти ночь, и мы не нашли ни винтовку прохвессора, ни ваш пистолет, поэтому я хочу держать всех перед глазами. – Херити сделал большой глоток самогона, переводя глаза над краем стакана с Мерфи на Гэннона.

Отец Майкл вмешался:

– Джозеф! Вы плохой гость. Эти люди не желают нам зла.

– Я тоже не желаю им зла, – сказал Херити. – Ни в коем случае, это просто предосторожность против того зла, которого можно избежать, если быть осмотрительным с оружием.

И он снова сделал большой глоток самогона.

Мерфи попытался улыбнуться ему, но смог только скривить губы. Его взгляд был прикован к автомату на груди Херити. Гэннон просто уставился в свою тарелку.

– Мистер Гэннон? – спросил Херити.

Не поднимая глаз, Гэннон сказал:

– Мы достанем остальное оружие после новостей.

– После новостей?

– Сейчас время новостей, – пояснил Гэннон. – У меня есть приемник. Он сзади, в буфете возле раковины. – Он поднялся.

Херити повернулся на стуле, наблюдая, как Гэннон подходит к буфету и возвращается с переносным приемником, который он поставил посреди стола.

– У нас есть запас батареек, – сообщил Мерфи. – Терренс все хорошо продумал, когда приехал сюда.

Гэннон повернул ручку, и в неожиданно затихшей кухне раздался громкий щелчок. Все смотрели на приемник.

Он издавал шум помех, который сменился мягким гудением, затем раздался мужской голос:

– Добрый вечер. Вы слушаете континентальную станцию Би-би-си с нашим специальным выпуском для Великобритании, Ирландии и Ливии. – В голосе диктора слышался итонский акцент. – По нашему обычаю, мы начинаем передачу с молчаливой молитвы, – сказал диктор. – Мы молимся за быстрое окончание этого несчастья, чтобы мир получил новые силы и долгий покой.

Шум радио казался Джону громким, он наполнял пространство вокруг них напоминанием о других людях и иных местах, о многих мыслях, сосредоточенных в молитве. Он почувствовал горечь в горле и окинул взглядом сидящих за столом. Все склонили головы, кроме него и Херити. Последний, встретившись глазами с Джоном, подмигнул.

– Ты заметил последовательность? – спросил Херити. – Великобритания, Ирландия и Ливия. Они могут называть ее первой, но Британия больше не великая.

– Это Би-би-си, – сказал Гэннон.

– А передачу ведут из Франции, – продолжил Херити. – Ни одного англичанина в редакции, хотя я уверен: все они говорят, как преподаватели из Оксфорда. Американцы, французы и пакистанцы, как мне сказали.

– Какое это имеет значение? – спросил Гэннон.

– Это имеет значение, потому что это факт, который не может отрицать ни один разумный человек! Этим янки, и «пакки», и лягушатникам сделали промывание мозгов. В первую очередь Англия, потом уже Ирландия, а потом язычники.

– Да получат наши молитвы скорый ответ, – сказал диктор. – Аминь. – Бодрым голосом он продолжил: – А теперь новости.

Джон слушал с увлечением. Стамбул был охвачен Паническим Огнем. Обнаружены новые «горячие» места. В Африке был назван тридцать один город, Найроби и Киншаса среди них. Йоханнесбург оставался радиоактивными руинами. Во Франции подтверждалась потеря Нима. Толпа в Дижоне линчевала двух священников по подозрению в ирландском происхождении. В Соединенных Штатах все еще пытались спасти «большую часть Нью-Орлеана». Швейцария скрылась за чем-то, что они называли «Лозаннским Барьером», объявив, что оставшаяся часть их страны не заражена.

– Что за великая и славная картина! – воскликнул Херити. – Весь мир становится Швейцарией! Антисептический мир с перинами, мягкими, как юная грудь, да, Кеннет? – Херити смотрел на мальчика, лицо которого густо покраснело.

Джон чувствовал только удивление от размеров пространства, которое было приведено в движение. Последствия были гораздо более внушительными, чем он ожидал, хотя Джон и не мог сказать, каковы были ожидания. Когда он думал об этом, то чувствовал шевеление О'Нейла-Внутри. Он все равно испытывал не раскаяние, а только благоговейный страх перед тем, что Немезида может принять вид национальных катастроф.

Перечень мест, в которые ударила чума, казался бесконечным. Джон понял, что это наиболее важная часть новостей – места, которых надо избегать. «Как близко она подобралась?» Он знал об ограничениях на путешествия – чтобы пересечь большинство границ, требовались специальные паспорта, утвержденные Барьерной командой Объединенных Наций… и границы эти больше не были всего лишь границами стран.

Советский Союз не объявил о новых «горячих» точках, однако данные спутниковых наблюдений, предоставленные Соединенными Штатами, говорили о новых вспышках Панического Огня в юго-восточном регионе, от Омска и почти до Семипалатинска – «во многих городах и деревнях явно видны пожары, однако Омск выглядит нетронутым».

– Так много новых эвфемизмов насилия, – пробормотал Гэннон. Он обвел взглядом стол, будто ища что-то или кого-то, кто здесь не присутствовал. – Неужели Безумец думает, что принесет мир и конец насилия?

Джон опустил взгляд на свои руки. «Стремление к миру никогда не было частью этого», – думал он. Было только страстное желание О'Нейла отомстить. Кто может отказать в этом человеку, потерявшему близких? Джон чувствовал себя как психиатр О'Нейла, понимая его, а не обвиняя и не оправдывая.

В маленькой записной книжке, где делались краткие заметки для рапорта в Дублин, Херити написал этой ночью: «Если О'Доннел – Безумец, то он, по-видимому, ошеломлен размахом несчастья. Знает ли он, как далеко распространится чума? Волнует ли его это? Никаких признаков раскаяния. Никаких указаний на нечистую совесть. Как может он не реагировать, если он О'Нейл?»

В середине передачи было телефонное интервью с доктором Дадли Викомб-Финчем, директором Хаддерсфилдского исследовательского центра в Англии. Викомб-Финч сообщал, что «нет никаких заметных продвижений в поисках вакцины», хотя имеются «многообещающие направления, о которых я надеюсь сообщить позже».

Когда диктор попросил его сравнить эту чуму с «аналогичными историческими катастрофами», Викомб-Финч сказал, что, по его мнению, подобные сравнения бесцельны, добавив:

– Такого массового уничтожения людей не было очень долгое время. Это уничтожение в совершенно новых масштабах, и влияние его на наших потомков – если нам достаточно повезет, и мы будем их иметь – не поддается полной оценке. В простых финансовых терминах – прецедента нет, нет ничего, с чем можно было бы сделать обоснованное сравнение. Что касается людей…

Здесь он просто разрыдался.

Би-би-си позволило этому некоторое время продолжаться, используя ситуацию для эффекта, затем диктор сказал:

– Спасибо, доктор. Мы полностью понимаем вашу реакцию и молим Бога, чтобы ваша глубокая и очевидная эмоциональная позиция лишь усилила вашу решимость в Хаддерсфилдском центре.

– Усилила вашу решимость! – фыркнул Херити голосом, хриплым от самогона. – Английские слезы помогут покончить с засухой.

– Как они только могут думать о финансовых расходах? – задал вопрос Гэннон.

Это была первая искра, близкая к гневу, которую Джон видел у этого человека.

– Игра между Богом и Маммоной была прекращена из-за того, что половина игроков покинула поле, – сказал Херити.

Джон взглянул на отца Майкла и заметил слезы, бегущие по его щекам. В свете лампы его клейменый лоб казался размытой красной полосой.

Диктор Би-би-си закончил передачу еще одной молитвой:

– Простим в сердцах наших все прошлые несправедливости и создадим мир, в котором человечество обретет подлинное братство и милосердие, к которому призывает нас каждая религия.

Эта молитва была передана благодаря любезности Буддийской Заморской миссии из Сан-Рафаэля, штат Калифорния.

Гэннон повернул ручку. Раздался щелчок, и радио замолчало.

– Мы должны экономить батарейки, – сказал он.

– Для чего? – спросил шурин, который говорил невнятно после выпитого. – Слушать эти дрянные новости? Зачем? В этом нет будущего!

34

Пришли чужие и стали учить нас своим манерам.

Они презирали нас за то, что мы такие, какие есть.

«Залив Галвэй», ирландская баллада

Меньше часа оставалось до делового обеда в малом зале при столовой Белого Дома, и президент Адам Прескотт знал, что у него нет ни малейшего намека на новый подход к их проблемам. Тем не менее, он должен был выглядеть уверенным и целеустремленным. Лидер должен вести за собой.

Он в одиночестве сидел в Овальном кабинете, и история этого места пронизывала все пространство вокруг него. Здесь принимались исторические решения, и что-то от этого, казалось, пропитало эти стены. Стол, находившийся перед ним, был подарен Резерфорду Б.Хейзу королевой Викторией. Картина над камином напротив, кисти Доминика Сера, изображала битву между «Благородным Ричардом» и «Сераписом». Джон Ф.Кеннеди любовался ею с того же самого места. Столик в простенке за ним был заказан и использовался Джеймсом Монро. Кресло под Прескоттом было частью того же заказа.

Прескотт чувствовал себя в кресле, как в тюрьме, его спина болела, несмотря на изысканную форму спинки, найденную Пьером-Антуаном Беланже.

На оправленной в зеленую кожу папке перед ним лежала стопка докладов, их ярлычки были раздвинуты так, чтобы он мог их прочесть и достать нужный документ. Он прочел их все, и они только увеличили его смятение.

«Информация, – думал он. – Какая от нее польза?»

Прескотт считал, что все это несло на себе оттенок напыщенности, автоматически считаясь важным. Если что-то предназначено для глаз Президента, то это должно быть не просто важным, а очень важным. Президентов нельзя беспокоить тривиальными делами.

Информация. Не факты, не данные, не правда. Она была собрана из человеческих наблюдений. Люди что-то видели, или слышали, или почувствовали, и переваренная версия всего этого находила дорогу на этот стол, которым восхищался Резерфорд Б.Хейз.

Прескотт взглянул на ярлычки, выглядывающие из папок с докладами. «Прорывы». Новые районы чумы в средствах массовой информации назывались «горячими точками». Вопрос об эвакуации людей больше не возникал. Куда они пойдут? Чужаки были опасны. Люди, которые долго отсутствовали дома, были опасны. Хорошие друзья, вернувшиеся издалека, больше не были хорошими друзьями. Железнодорожные пути сорваны. Аэропорты засыпаны обломками, чтобы заблокировать взлетно-посадочные полосы. Дороги перекрыты и охраняются вооруженными людьми. Мосты взорваны.

В докладе, лежавшем перед Прескоттом, было сказано, что каждый поворот путепровода и переезды на А-11 из Парижа были обрушены на шоссе мастерски установленными зарядами взрывчатки, а отсутствие транспорта создавало зоны голода. «Маки» вспомнили, чему они научились в прошлую войну, но они забыли, что продукты тоже путешествуют по шоссе.

Во многих местах Соединенных Штатов было не лучше. Люди не смели выбираться на поиски продовольствия, и еда была серьезной проблемой в городах и даже в сельских районах. Нью-Йорк довольствовался тем, что выращивалось вдоль Огненного Барьера, благодаря снижению численности населения и складам, забитым консервами. У Вашингтона, округ Колумбия, по оценкам, было еще два года до затягивания пояса. Они обходились стратегическими запасами, хранившимися на случай атомной атаки, плюс огороды, посаженные на его лужайках и открытых пространствах.

Вашингтон и его кольцо «спальных общин» оставались незараженными благодаря главным образом тому, что генерал Уильям Д.Кеффрон, действуя по своему разумению, установил вокруг города огнеметный кордон, поддерживаемый танками и пехотой с приказом стрелять и жечь нарушителей. После этого он послал отряды смертников против всех зараженных районов, которые он только мог разыскать своим безжалостным методом. Во всех точках въезда были установлены карантинные посты, все они обслуживались женщинами-добровольцами, привезенными по воздуху из региональных тюрем и находившимися под постоянным наблюдением телекамер.

Прескотт вытащил из стопки на столе доклад с ярлычком «Дань» и открыл его.

Странно, что было только одно слово для этого.

Несомненно, это было следствием политики «пустых лодок» Барьерной Команды, которые посылали припасы ирландскому Финну Садалу и английским Пограничным Загонщикам. В то время «пустые лодки» казались хорошей идеей – небольшие самоходные радиоуправляемые катера направлялись Барьерной Командой в Кинсейл, Ноут, Ливерпуль и другие портовые пункты с грузом газет, продовольствия, спиртного, небольшого оружия, боеприпасов, одежды… Простой радиосигнал уничтожал катер, когда он завершал свою миссию.

Финн Садал.

Пограничные Загонщики.

Прескотт содрогнулся, вспомнив некоторые вещи, которые он слышал о методах Финна Садала. Но все же… дань?

Дублин угрожал отозвать Финна Садала с его охранных постов вдоль побережья и предпринять активную попытку заразить другие регионы вне своих границ, если не будут выполнены их требования.

Прескотт просмотрел лежащую перед ним страницу. Ирландия требовала вернуть добычу викингов. Все эти бесценные сокровища из музеев Дании, Норвегии и Швеции должны были быть возвращены и пересланы на управляемых катерах.

«Все богатства, украденные у нас варварами, будут погребены в Армаге», – сказали ирландцы.

Погребены?

Они говорили о планируемой большой церемонии, полной языческих оттенков.

Норвегия и Швеция немедленно дали согласие, однако датчане проявляли нежелание.

«Сейчас они просят это, а что потребуют потом?»

Проклятые жадные датчане!

Прескотт нацарапал пометку на полях страницы: «Сказать датчанам, что они проиграли голосование. Либо они подчинятся, либо мы добьемся этого жестким способом». Он расписался.

Указание должно бы, конечно, быть выражено более дипломатично, но датчане все равно хорошо понимали железные намерения за дипломатическими иносказаниями. Маленькие народы научились распознавать это очень рано.

Требования Англии, на первый взгляд, были даже еще более странными. Хотя поступили они после выступления Ирландии, и в более цивилизованной форме, они были подкреплены аналогичной угрозой.

Библиотеки.

«Когда это время станет всего лишь горьким воспоминанием, мы хотим быть нацией опубликованных сокровищ – книг, манускриптов, карт и религиозных документов, набросков и картин художников. Мы хотим оригиналы, где бы они ни находились. Вам будет позволено сделать подходящие копии».

Его аналитики назвали это «практичным подходом». Цивилизованные нации сначала хорошо подумают, прежде чем жечь такие сокровища… если до этого дойдет. Неприятность была в том, что этот мир не был больше цивилизованным.

Прескотт вернулся к разделу доклада, касающемуся требований Англии, и написал наверху одно слово: «Согласиться». И поставил свои инициалы.

Ливия не присоединилась к этой новой игре, хотя оставался вопрос, есть ли в Ливии вообще централизованное правительство. Спутниковые наблюдения говорили, что страна лежит в развалинах, численность населения резко сократилась… а каким оно было? Три миллиона? Вся Северная Африка представляла собой бойню. Стерилизационные отряды, их называли «новыми СС», подожгли каждый населенный пункт вблизи ливийской границы и по всей земле от Суэца до Касабланки, двигаясь впереди кобальтового барьера, который теперь охватывал обреченную землю.

А что с Израилем?

Прескотт отложил папку с пометкой «Бразилия» в сторону, решив взять ее с собой на обеденное совещание. Северная Африка оставалась главной заботой. Уцелевшие люди скапливались в Чаде и Судане, намерения их были очевидны. Вот-вот начнется новый «джихад».

«Нейтронные бомбы! – думал Прескотт. – Это единственное решение».

Этот регион не входил в область, объявленную О'Нейлом вне закона. И какая в этом разница теперь, запретил ли О'Нейл атомное оружие в Ливии? Эта нация больше не существовала.

Диктор в последних новостях предыдущей ночью не обладал спутниковой информацией, но, конечно, слышал о ней.

«Из этой страны мы получаем только ужасающую тишину».

Прескотт отложил папку о дани в сторону и хмуро смотрел на раздвинутые ярлычки – слова на бумаге. Может ли что-нибудь из всего этого действительно показать размах катастрофы?

У Китая, по-видимому, назрела проблема с Индией, но оставался еще и резкий раскол между Китаем и Советами. Это должно быть ключевым вопросом во время сегодняшнего рабочего совещания. Он посмотрел на часы: еще полчаса. Война на Дальнем Востоке была бы окончательной катастрофой – беженцы, потеря централизованного руководства, никакой возможности установить строгую систему наблюдения и карантина при перемещении больших групп населения.

Президента охватило чувство хрупкости человеческих условий. В груди его что-то сжалось, дыхание стало коротким и быстрым. Ярлыки на докладах зажили собственной жизнью, буквы стали большими и пылающими. Каждый ярлычок вызывал к жизни новый потенциал истребления.

«Денвер… Улан-Батор… Перон… Омск… Тсемпо… Уганда…»

Тугой комок в груди постепенно исчез. Он подумал, не вызвать ли ему врача, но очередной взгляд на часы сказал ему, что времени до начала обеденного совещания не осталось. По-видимому, проблема с сахаром в крови.

Его глаза уперлись в папку: «Вопрос успеха».

Да, это одна из самых серьезных забот. Какую гарантию они имеют, что Ирландия или Англия поделятся каким-либо открытием? Что, если они найдут вакцину и будут шантажировать остальной мир? А если этот Безумец О'Нейл действительно скрывается в Англии или Ирландии…

Этот вопрос необходимо поднять за обедом. И агентов, которых они смогли внедрить в эти страны, явно недостаточно. Должны быть найдены другие средства наблюдения.

Прозвучал сигнал под столом: два настойчивых звонка. Они, наверное, уже стоят снаружи и ждут.

Опершись обеими руками о стол, он тяжело поднялся на ноги. Уже стоя, он почувствовал, как лента мучительной боли опоясывает его грудь. Комната заколыхалась, как подводная сцена, вихрем кружась вокруг него все быстрее и быстрее. Он услышал отдаленный шипящий звонок, который заполнил его сознание. Ощущения падения не было, только прилив благословенного забвения, который унес с собой страх и боль, и еще вид маленького столика рядом с его столом, рифленая, оправленная в бронзу деревянная ножка с глубокой царапиной в том месте, где одна из шпор Эндрью Джексона зацепилась за красное дерево.

35

Насилие и благочестие несовместимы. Они из разного теста. Ничто их не связывает: ни радость, ни страдание, ни даже живая смерть, которую некоторые ошибочно принимают за покой. Одно исходит из преисподней, а другое – с небес. В благочестии есть изящество; в насилии вы всегда будете непривлекательны.

Проповедь отца Майкла

В эту ночь Джон засыпал в верхней спальне домика Гэннона со странным чувством, что он находится в каком-то другом месте. Чистые простыни и взбитый матрас. У него был огарок свечи, чтобы посветить в комнате, которая пахла мылом и какими-то цветочными духами. Здесь стоял простой деревянный стул, низкий комод и шкаф для одежды, которые напомнили ему одну гостиницу в Нормандии.

О'Нейл-Внутри ушел вглубь, стал молчаливым, более отдаленным и… Джон это чувствовал: удовлетворенным.

Он видел то, что видел.

Подготавливая постель, Джон думал о попойке за ужином. Она продолжилась в кухне, после того, как в гостиной был выпит цветочный чай – Херити и Мерфи сидели друг напротив друга, пили стакан за стаканом и смотрели друг на друга со странным упорством.

Отец Майкл отправил неразговаривающего мальчика в постель и занял позицию в конце длинного стола, как можно дальше от пьющих, однако глаза его смотрели не на мужчин, а на стаканы с самогоном. Гэннон послал остальных детей спать и занялся мытьем посуды у раковины.

Джон принес свою чашку из гостиной, подал ее Гэннону и уселся рядом со священником. Глядя на меченый лоб, он задумался о семье священника.

– Где ваши братья, отец Майкл?

Отец Майкл поднял на Джона затравленный взгляд.

– Вы сказали, что у вас два брата.

– Я не слышал о Мэттью со времени начала чумы, но он жил в Клуне, а это довольно далеко. Тимоти… Маленький Тим построил хижину рядом с могилой своей жены в Глезневине и спит теперь там.

Мерфи прокашлялся, упершись взглядом в пустой кувшин, который Гэннон доставал из раковины.

– Мы найдем решение, ей-Богу, найдем! Я знаю это! – он окинул стол мутным, взглядом. – Где мой Кеннет?

– Ушел спать, – сказал Гэннон.

– Я еще буду качать своего внука на колене, – сказал Мерфи.

– Каждый привязывается к какой-нибудь мечте, такой как эта, – сказал Гэннон, склоняясь над сушилкой для посуды. – Пока что-нибудь не погубит ее. Это мечта о личном выживании – победе над Временем. Некоторые уходят в религию, или совершают смелые наскоки на «тайны вселенной», или живут в надежде на счастливый случай. Это все одно и то же.

Джон представил себе Гэннона, стоящего перед классом и изрекающего эти зловещие фразы, причем таким же сухим тоном. Гэннон говорил то же самое много раз и теми же словами.

Мерфи с восхищением посмотрел на своего шурина.

– Какая мудрость в этом человеке!

Херити усмехнулся.

– Вы знаете, как янки называют счастливый случай вашего прохвессора? Они называют его… они называют его «блондинкой в кадиллаке»! – Его рука затряслась при смехе, расплескав немного самогона из стакана.

– Бывают и другие варианты, – сказал Гэннон. – Магическое число, счастливый билет на скачках, клад, на который натыкаешься на своем собственном заднем дворе.

– Такие вещи случаются, – сказал Мерфи.

Гэннон грустно улыбнулся.

– Я, наверное, спущусь к могилам. Где ты оставил фонарь, Вик?

– На заднем крыльце.

– Вы не хотите составить мне компанию, отец Майкл? – спросил Гэннон.

– Я подожду утра и тогда освящу их, – ответил отец Майкл.

– Он не любит навещать могилы ночью, наш отец Майкл, – сказал Херити. – Привидения! Они летают над всей страной в эти страшные времена.

– Нет никаких привидений, – сказал отец Майкл. – Существуют духи…

– Ну и, конечно, мы все знаем, что существуют ведьмы, не так ли, отец Майкл? – Херити глядел на священника веселым совиным взглядом. – А феи? Что же с феями?

– Мечтайте, о чем вам заблагорассудится, – ответил отец Майкл. – Я иду спать.

– Первая комната направо, вверх по лестнице, отец, – сказал Гэннон. – Спокойной ночи, и благослови вас Бог.

Гэннон повернулся и вышел через кухонную дверь.

Повинуясь какому-то импульсу, Джон последовал за ним, догнав его на улице, когда тот-зажигал фонарь кухонными спичками. Небо было покрыто облаками, и в воздухе ощущался туман.

– Скажите мне, мистер О'Доннел, вы сопровождаете меня, потому что боитесь, что у меня здесь спрятано еще оружие?

– Я не боюсь, – сказал Джон. – И не обращайте внимания на Херити. Он живет своими подозрениями.

– Он солдат, этот человек, – сказал Гэннон. – «Прово», если я не ошибаюсь. (Прово – название боевиков Ирландской Республиканской Армии). Я знаю этот тип людей.

Джон внезапно почувствовал пустоту в желудке. Херити… один из членов ИРА. В словах Гэннона был отзвук правды. Херити был одним из тех террористов, которые делали бомбы и убивали невинных людей, таких как Кевин, и Мейрид, и Мэри О'Нейл.

– Я открою сердце мое и буду молиться так, как никогда раньше, чтобы вы добрались благополучно до Киллалы и нашли там лекарство от чумы, – сказал Гэннон.

Проснувшись утром наверху, в холодной комнате, Джон подошел к окну и посмотрел вниз на каменную изгородь вокруг могил, которые выглядывали из-за угла дома.

Предыдущей ночью каменная ограда казалась призрачным фортом в желтом свете фонаря Гэннона, тишина над ней давила тяжелым грузом. Мимо пролетела сова, но Гэннон даже не взглянул наверх, молча читая молитву.

Когда они вернулись в дом, за столом оставался один Херити. Он сидел, потягивая самогон из полупустого стакана. Джону пришло тогда в голову, что Херити является одним из тех ирландских феноменов, которые могут поглотить губительное количество алкоголя с минимальными последствиями. Знать это было полезно. Джон понял, что после того, что о нем сказал Гэннон, он видит Херити в новом свете – «прово», в этом нет сомнения.

– Вот уж рад я, что вы вернулись благополучно из призрачной ночи, – сказал Херити. – Там рыщут дикие звери, знаете ли.

– Несколько одичавших свиней, – сказал Гэннон.

– Я говорил о двуногой разновидности, – сказал Херити. Он опустошил свой стакан. Поднимаясь на ноги деланно медленно, Херити сказал: – В кровать, в кровать, сном мертвых вам спать. А завтра рассвет, за вечерний привет и свинцовую пульку встречать. – Он похлопал по автомату на груди.

Стоя на рассвете у окна, Джон услышал, как кто-то идет через нижнюю лужайку и останавливается у могил. Прошло некоторое время, прежде чем Джон узнал Херити по автомату, который стало видно, когда он обошел каменные стены и взглянул на дом. На Херити было надето зеленое пончо.

«Еще одна вещь из его рюкзака», – подумал Джон.

Он торопливо оделся, слыша, как внизу двигаются люди, и чувствуя запах топленого жира на сковородке. Аромат цветочного чая мешался с дымком жареной свинины.

Завтрак прошел в молчании – вареные яйца и хлеб на соде. Мерфи появился с ясными глазами, не показывая никаких последствий ночного пьянства. При виде еды, которую Гэннон поставил перед ним, он восторженно прикрыл глаза.

После завтрака они последовали за отцом Майклом вниз, к могилам, для обещанного благословения. Воздух все еще был холодным и туманным, серый свет пробивался сквозь тяжелую пелену облаков. Джон замыкал шествие, шагая сразу за неразговаривающим мальчиком, сжимающим голубой капюшон на подбородке.

Джон обнаружил, что ему интересна реакция мальчика на этот ритуал. Здесь похоронены женщины. Присутствовал ли мальчик на похоронах своей матери? Мысль об этом не вызывала у Джона никаких эмоций. Когда прошлой ночью он почувствовал, что О'Нейл сдает позиции, в нем появилась холодность. О'Нейл нанес удар тем, кто сделал ему зло, он нанес его через своих преемников.

«Через меня», – думал Джон.

Представлял ли себе О'Нейл сцену, подобную этой?

Память не сохранила ничего, никакой внутренней записи, которую бы можно было просмотреть заново. «Холоден был я, когда совершал это. Холоден и кровожаден – меня не интересовало, кому я принесу вред».

Ничто не имело значения, кроме ответного удара.

Отец Майкл закончил погребальную службу. Глядя на Гэннона, он сказал:

– Я буду молиться за вас и ваших дорогих усопших.

Гэннон вяло поднял руку и опустил, как плеть.

Он повернулся и побрел к домикам, двигаясь так, как будто каждый шаг причинял ему боль.

– Идемте, отец Майкл, – сказал Херити. – Мистер Гэннон обещал нам дать провизию на дорогу. Мы должны доставить мистера О'Доннела в Киллалу, а это долгая прогулка через холмы.

Отец Майкл положил руку на плечо мальчика и последовал за Гэнноном. Мерфи и остальные трое ребят пошли следом за ними.

– Мистер Мерфи, как насчет того, чтобы мы взяли с собой в дорогу кусочек той свиньи? – спросил Херити.

Когда Мерфи остановился и повернулся, Херити быстрым шагом пошел вверх по склону. Они свернули к хлеву вдвоем.

Джон последовал за остальными в дом. Что делает Херити? Не могло же его неожиданно охватить желание поесть свинины. За этим крылось что-то другое.

Когда Джон вошел, Гэннон уже хлопотал в кухне, а отец Майкл помогал ему. После уличного холода в доме чувствовалось тепло. На кухонном столе лежал длинный военный бинокль.

– Я отдал отцу Майклу свой бинокль, – сказал Гэннон. – Вик привез с собой из Керка еще один, а два бинокля нам ни к чему.

Отец Майкл вздохнул.

– Это грустная правда, Джон, но чем дальше вперед мы видим, тем безопасней наш путь.

Гэннон нашел маленький желто-голубой рюкзачок с одной латаной лямкой. Вложив несколько кусков содового хлеба по краям, он упаковал в полученное гнездо свежие яйца.

– Здесь горшочек со сладким желе и кусок топленого жира, – сказал он. – Сверху я оставил место, куда войдет свинина, когда Вик принесет ее.

– Вы добрый человек, мистер Гэннон, – сказал отец Майкл.

Гэннон кивнул и обернулся к Джону.

– Мистер О'Доннел, я снова и снова буду молиться, чтобы вы благополучно добрались до Киллалы и чтобы ваши руки помогли нам там. В это тяжелое время, когда нам необходима помощь, вы пересекли океан. Я хочу, чтобы вы знали, как мы благодарны вам за то, что вы прибыли сюда.

Отец Майкл начал укладывать в рюкзак провизию, не глядя на Гэннона и Джона.

– Я разговаривал утром с мистером Херити, – сказал Гэннон, – и я теперь лучше понимаю цель вашей группы. Он рассказал мне о достойном сожаления приеме, который оказали вам Пляжные Мальчики. Я думаю, что солдаты сожалеют о том, как вас встретили, Ирландии в эти дни нужна такая мудрость, как у вас. Я думаю, поэтому Херити и пошел с вами, чтобы проводить в Киллалу. Он жесткий человек, но бывают времена, когда нужны именно такие люди.

Джон потер щетину на подбородке, не зная, как и ответить на эту внезапную педантичную реплику.

В этот момент вошли Херити и Мерфи. Херити уже закинул на левое плечо свой рюкзак, держа автомат правой рукой на сгибе локтя.

– Свинья уже портится, – сообщил Мерфи.

– В это время года нужен лед, – добавил Херити.

Джон посмотрел на эту пару, ощущая какое-то чуть заметное изменение в их поведении по отношению друг к другу. Между ними возникло нечто вроде взаимопонимания.

– Это дальняя дорога, – сказал Херити. – Нам пора отправляться. – Он взглянул на отца Майкла, который заталкивал желто-голубой рюкзачок в свой большой рюкзак, готовясь закинуть его на плечи. – Позовите мальчика, отец, и отправляемся.

– Он может остаться здесь, – сказал Гэннон. – Если вы…

Отец Майкл отрицательно покачал головой.

– Нет, лучше он пойдет с нами.

– Святой отец очень привязался к мальчику, – сказал Херити. Произнеся слова с ухмылкой, он заставил их звучать, как грязный намек.

Нахмурившись, отец Майкл взял рюкзак и протиснулся мимо Херити в дверь. Они услышали, как он зовет мальчика. Джон последовал за ним, чувствуя себя странно выведенным из равновесия манерами Херити.

«Какое мне дело до того, как он ведет себя со священником?» – думал Джон.

Он размышлял таким образом, когда они попрощались и пошли вверх по склону холма к тропинке, выходящей на сельскую дорогу.

Когда они зашли за деревья и больше не видели домиков, Херити объявил остановку. Небо уже посветлело, над головой виднелись даже просветы голубизны. Джон посмотрел назад, откуда они пришли, потом на Херити, который рылся в своем зеленом рюкзаке. Наконец, Херити извлек небольшой револьвер с коротким стволом и коробку патронов. Револьвер блестел от смазки.

– Это подарок от мистера Мерфи, – сказал Херити. – Это всего лишь пятизарядный «смит-вессон», но он как раз поместится в твоем кармане, Джон. В наши дни лучше быть вооруженным.

Джон принял револьвер, чувствуя его промасленный холодок.

– В задний карман, и натяни сверху свитер, – сказал Херити. – Сейчас, вот так.

– Тебе это дал Мерфи? – спросил Джон.

Херити подал ему коробочку с патронами.

– Да. Положи это в свой боковой карман. Там было два, и Гэннон о них не знал. Второй был огромный, как монстр, кольт, ты не захотел бы носить его. Он тяжелый, как ванна со свинцом, и не такой удобный. – Херити вернул свой рюкзак на плечо и начал поворачиваться, но остановился, так как сзади прозвучал выстрел.

Отец Майкл резко развернулся и хотел бежать назад к домам, но Херити остановил его, твердо ухватив за руку. Священник попытался разжать пальцы Херити.

– Им может быть нужна наша помощь, Джозеф!

– Сначала хорошенько подумайте, отец. Каковы возможные варианты?

– Что вы…

– Еще одна свинья? – спросил Херити. – Я вернул им все их оружие и патроны. Если это свиная, отлично! Вечером у них будет прекрасный ужин, и мистер Гэннон приготовит его. Если это чужаки, то наши друзья хорошо вооружены. И напоминаю вам, что это был пистолетный выстрел.

Отец Майкл опасливо осмотрелся, прислушиваясь. В окружающем лесу было тихо, не слышно даже птиц, а долина внизу, все еще покрытая утренним туманом, была погружена в первозданное молчание.

– Если это Гэннон покончил со своими несчастьями, вы все равно не будете молиться за него, – сказал Херити.

– Вы жестокий человек, Джозеф.

– Это было замечено и лучшими, чем вы, людьми. – Херити отвернулся и пошел к дороге. – А теперь идем.

Неразговаривающий мальчик придвинулся к отцу Майклу, потянул его за руку и посмотрел вслед Херити.

Точно зачарованный, Джон наблюдал, как нерешительность в отце Майкле становится покорностью. Священник позволил мальчику вести себя по тропинке вслед за Херити.

Джон пристроился сзади, ощущая в заднем кармане тяжесть пистолета. Почему Херити дал ему оружие? Было ли это доверием? Правильно ли Гэннон оценил ситуацию? Действительно ли Херити был назначен, чтобы эскортировать Джона до лаборатории в Киллале? Тогда почему он не сказал этого? И зачем с ними шли священник и мальчик?

Херити остановился на дороге, ожидая их. Он посмотрел налево, где дорога шла вровень с дном долины, поворачивая к следующему, поросшему деревьями перевалу у верхнего конца.

Джон остановился рядом с Херити и почувствовал, что захвачен этой размытой перспективой, форма ландшафта сама управляла движениями его глаз – заплаты обработанной земли и рощи на средней дистанции, ручей с поросшими ивняком берегами, потом более отдаленные поля, и так до тонкой ленты дороги, ведущей на следующий перевал. Облака на востоке окаймляли сцену розоватым цветом.

Херити сказал:

– Эта земля держит нашу историю на своей ладони. – Он указал рукой. – Этот перевал – через него прошло жалкое отступление армии О'Салливэна.

Нечто в тоне Херити захватило Джона, заставляя его видеть эту землю глазами Херити – место, где армии маршировали взад и вперед и где, не так давно, люди, за которыми охотились «черно-рыжие», бежали во тьме, чтоб найти укрытие в домиках бедняков. Дедушка Джек Мак-Карти рассказывал эту историю много раз, всегда заканчивая ее так: «Это судьба ирландца, быть гонимым от одного несчастья к другому».

Отец Майкл обошел Херити и резво направился по дороге. Мальчик время от времени делал пробежку, иногда подпрыгивая, чтобы сорвать лист с нависающей ветви.

Херити ждал до тех пор, пока они не ушли вперед почти на сто метров, затем кивнул Джону и последовал за ними.

– Безопасней будет сохранять некоторую дистанцию между нами, – сказал он. Он махнул автоматом в направлении вырвавшейся вперед пары. – Посмотри на этого сумасшедшего священника. Ты знаешь, что он хочет сделать из парня еще одного черносутанника? А парень, он хочет только, чтобы его покойная мать вернулась к нему, как Лазарь из могилы.

Наблюдая краем глаза за Джоном, Херити ожидал, какой будет эффект от этих слов. Ничего не было. Ну что ж, когда-нибудь совсем скоро, перчатки должны быть сняты. Он подумал о сообщении, которое он оставил у Вика Мерфи, чтобы тот передал его конной почтой Финна Садала для пересылки в Дублин.

«Я убедил его, что ему полностью доверяют. Теперь мы проведем его мимо дома Маккрея и посмотрим, как это на него подействует. Попытается ли он распространить чуму? Передайте весточку Лиаму и предупредите его быть начеку, когда он будет проходить мимо нас».

Пусть Кевин О'Доннел думает о хитрости этого плана!

– Почему ты все время называешь отца Майкла сумасшедшим? – спросил Джон, вспоминая покрытую рясой фигуру в хижине, где он получил одежду. Неужели сейчас все священники сошли с ума?

– Потому что он безумен, как шляпник! – сказал Херити. – У меня есть друг, Лиам Каллен, так он называет их всех «Лакенами Литургии», а он человек, который любит щегольнуть любопытной фразой.

– Лакены Литургии? – спросил Джон. – И что это… – он запнулся, споткнувшись о камень, затем снова поймал равновесие.

– Ты не слышал о «монстре Лакене»? Том, который приказал начать атаку Кавалерийской Бригаде? Его не надо путать с Патриком Сарсфилдом, графом Лакена, который защищал Лимерик после Бойна. Когда он увел свою Ирландскую Бригаду к королю Луи во Францию, они разгромили Колдстримскую Гвардию в битве у Фонтене.

– «Дикие Гуси», – сказал Джон.

– А-а, так ты знаешь о Бригаде. Но Лиам имеет в виду другого Лакена, того, который согнал сорок тысяч ирландских фермеров с их земли – большинство из них на верную смерть. И что же увековечила английская история? Шестьсот английских мерзавцев, причем глупых настолько, чтобы выполнять приказы такого ужасного человека!

– Ну и что же здесь общего со священниками?

– Разве ты не слышал, как они цитируют священное писание в ответ на наше отчаяние и разрушения? Покорность! «В долину смерти», – он говорит. Туда мы и идем! «Оставьте землю свою», – говорит тот зверь. И мы убираемся! Они все ведут нас к самоубийству и не станут даже молиться за нас. Как тупые овцы, мы говорим им: «Дайте нам место, чтобы выкопать себе могилы». Лиам прав: Лакены Литургии.

Джон посмотрел на низкую поросль слева, каменная стена здесь была покрыта лишайником. Как внимательно Херити следит за ним. Что Херити ищет?

– Только те, кто дают отпор, заслужили наши слезы, – сказал Херити. – У тебя есть воля, чтобы давать отпор, Джон?

Джон с трудом проглотил ком в горле, затем ответил:

– Ты видишь, я здесь. Я не обязан был ехать.

«А все-таки был обязан», – думал он.

Удивительно, но Херити, казалось, был тронут ответом Джона. Он похлопал Джона по плечу.

– Это правда. Ты здесь, с нами.

«А почему ты здесь?»

Херити потряс головой, зная, что он должен исходить из предположения, что это О'Нейл, сам Безумец. И если бы он сам был О'Нейлом… Херити заставил себя взглянуть правде в глаза.

«Бомба, которую мы сделали, убила его жену и близнецов. Он дал сдачи, прокляни Господи его душу!»

Некоторое время спустя Херити начал мурлыкать мелодию, потом запел:

Моя чернушка Розалин, Не плачь и не грусти!

Ушли монахи в океан, Теперь они в пути!

Он прервал песню и бросил испытующий взгляд на Джона, эту лысую голову, обрисованную на фоне тумана, худое, заросшее лицо, выражение которого совершенно не изменилось.

Вздохнув, Херити некоторое время шел молча, потом прибавил шагу, вынуждая Джона ускорить шаг, чтобы держаться рядом.

– Монахи ходят везде, – сказал Херити, кивнув в направлении одетой в черное фигуры впереди. – И в их мешках совсем не вино папы римского. Хотя сейчас я не отказался бы и от испанского пива, чтобы оно дало мне надежду и развеселило сердце.

36

Теперь вы знаете, что вызвало мой гнев.

И не сомневайтесь! Вспоминайте чаще о непроходимом невежестве ирландцев и англичан, их массовом стремлении причинять друг другу страдания. Вспоминайте кровавую руку Ливии с ее тренировочными лагерями для террористов и доступным оружием. Как могу я терпеть существование таких глупцов?

Джон Рой О'Нейл, письмо второе

Большая часть хаддерсфилдской администрации и исследователей собиралась в зал заседаний административного корпуса на утреннюю встречу с Рупертом Стоунером. Люди двигались по тротуарам с опасно наклоненными вперед зонтиками, стараясь, где это возможно, держаться в укрытии, чтобы скрыться от легкого дождя, начавшегося где-то на рассвете.

Стоунер появился на сорок минут раньше и заставил Викомб-Финча предварительно позвонить своим заместителям и Бекетту, а потом мчаться бегом из своего рабочего кабинета. Он явился, запыхавшись, его твидовый пиджак темнел от дождя, попавшего под зонт. К счастью, его секретари приготовили кофе со сладкими булочками, и у них со Стоунером наступил короткий антракт, во время которого они вспоминали старые школьные времена: Уай и Стоуни.

Викомб-Финч думал, что Стоунер не изменился к лучшему со времени их учебы в старших классах, когда они готовились стать привилегированными носителями бремени цивилизации. Стоунер тогда был коренастым румяным юношей с всклокоченными волосами цвета, приближавшегося к темно-песочному. У него было, скорее, каменное лицо с бледно-голубыми, холодными наблюдательными глазами. Стоунер сохранил румянец, волосы его все еще были всклокочены, хотя теперь это было больше похоже на рассчитанный эффект. Глаза его были еще более холодными. Детское прозвище Стоунера подходило к нему теперь еще больше: камень затвердел.

– Мы собираем людей в зале, Стоуни, – сказал Викомб-Финч. – Они уже, наверное, там. Я поговорил с Биллом Бекеттом, он тоже должен там быть.

– Этот американский парень? – Стоунер разговаривал глубоким баритоном, в котором слышались признаки специальной тренировки.

– Действительно, примечательный тип, – сказал Викомб-Финч. – Он хорош, когда надо сделать нашу работу понятной другим.

– Он может сообщить что-нибудь конкретное?

«Вот оно!» – подумал Викомб-Финч.

Он почувствовал неожиданную тишину заместителей у стола с кофе и булочками, затем сказал:

– Я оставлю это ему.

– Когда я приехал, то ожидал, что найду тебя здесь, в кабинете, – сказал Стоунер.

– У меня есть рабочий кабинет в одном из лабораторных корпусов, – пояснил Викомб-Финч. – Утро – прекрасное время, чтобы внести и мой личный вклад.

– И каков же этот твой личный вклад? – спросил Стоунер.

– Я боюсь, сегодняшнее утро было занято телефонной конференцией с моим партнером в Ирландии.

– Доэни? Не доверяй этому сукину сыну!

– Ну что ж, он дал кое-какую интересную информацию сегодня утром. – Викомб-Финч продолжил, повторяя сообщение Доэни о подозреваемом Джоне Рое О'Нейле.

– И ты считаешь эту историю достойной доверия? – задал вопрос Стоунер.

– Ученый всегда ждет доказательств, – сказал Викомб-Финч. – Кстати, я думаю, мои люди уже все собрались. Может быть, пройдем в зал?

Викомб-Финч кивнул заместителю, который возглавил шествие, открывая двойные двери перед администраторами.

Зал представлял собой мягкое скромное помещение, выдержанное в стиле курительной комнаты лондонского клуба, только обширнее. Темная деревянная обшивка, стены над которой были покрыты тканью с каштановым рисунком, шла по периметру, нарушаясь только в местах четырех окон, закрытых теперь подходящими по цвету шторами, и большого мраморного камина, в котором мерцал настоящий огонь. С одной стороны камина стояли глубокие кожаные кресла красно-коричневого оттенка, длинный, как в трапезной монастыря, стол из блестящего красного дерева и напольные пепельницы на тяжелых бронзовых подставках. Свет исходил из четырех канделябров, которые, как шутил персонал, были сделаны по подобию космического корабля в «Близких встречах», и из установленных по периметру направленных стенных светильников, сфокусированных на стол, за которым уселся Бекетт с тремя папками бумаг. Большая часть остального персонала уже расселась на стульях подальше от стола, явно стараясь не попасть в центр внимания.

«Вести распространяются», – подумал Викомб-Финч.

Когда процессия из официального кабинета вошла, Бекетт живо поднялся со стула. В комнате раздался приглушенный шум. Несколько человек прокашлялись.

«Этим утром Бекетт был похож на розоволицего школьника», – думал Викомб-Финч. Очень обманчивая внешность. Было мало времени, чтобы ввести его в курс дела, но Викомб-Финч считал, что Бекетт понял всю деликатность ситуации.

Викомб-Финч представил присутствующих. Стоунер и Бекетт коротко пожали руки через стол. Кресла для Стоунера и директора были ненавязчиво принесены заместителями, которые потом ушли в отдаленную часть помещения.

Тридцать один человек собрался здесь, отметил Викомб-Финч, молча пересчитав присутствующих. Он не собирался делать вступлений. Может быть, позже. Этим утром здесь собрались не просто любопытные, чтоб встретиться с начальством. Усаживаясь в кресло рядом со Стоунером, он занялся прикуриванием трубки с длинным черенком. Как по волшебству, появилась пепельница, выдвинутая рукой кого-то сзади. Викомб-Финч взмахом руки отослал заместителя, с намеренной серьезностью прислонил свою золотую зажигалку к пепельнице, затем сказал:

– Ну что ж, Стоуни, я не знаю, насколько хорошо ты разбираешься в нашей…

– Уай, давай оставим этот научно-таинственный подход, а? – прервал Стоунер.

Бекетт наклонил голову, голос его прозвучал обманчиво холодно.

– Слова директора были данью вежливости и вполне уместны.

«Ага, – подумал Викомб-Финч. – У Бекетта появился объект для раздражения. Это должно быть интересным, по меньшей мере».

– В самом деле? – слова Стоунера падали, как куски льда.

– Я бы не сказал этого, если бы так не было в самом деле, – сказал Бекетт. – Не зная, насколько хорошо вы понимаете суть нашей работы, мы не можем ввести вас в курс дела. В самом начале я бы хотел сказать, что нет ничего зазорного в том, чтобы быть неосведомленным в нашей работе. Виноваты только те, кто остается неосведомленным, когда у него есть возможность поучиться.

«Отлично сказано, старик!» – подумал Викомб-Финч.

Стоунер откинулся в своем кресле с непроницаемым лицом, только легкое подрагивание какого-то мускула на шее выдавало его эмоции.

– Я всегда слышал, что янки – бесцеремонные и импульсивные люди, – сказал он. – Продолжайте же исправлять мою неосведомленность.

Бекетт выпрямился.

«Догматический подход – это то, что нужно этому сукиному сыну, – подумал он. – Выведи его из равновесия и держи в этом состоянии. Викомб-Финч сказал, что он слаб в естественных науках, силен только в математике. У Стоунера будет чувство неполноценности». Бекетт намеренно медленно открыл папки и разложил бумаги перед собой.

– В настоящее время мы сконцентрировали внимание на энзимо-ингибиторных характеристиках болезни, – сказал Бекетт. – Вы, несомненно, слышали о работе канадской группы. Мы особенно ей заинтересованы, потому что отсутствие какого-либо энзима может привести к отсутствию соответствующей кислоты, а изменение в одной аминокислоте из трехсот существующих может вызвать фатальные последствия. Мы уверены, что О'Нейл заблокировал определенные аминокислоты, связав структуры, которые их вырабатывают.

– Я читал канадский отчет, – сказал Стоунер.

«Понял ли ты его?» – задал себе вопрос Бекетт. Вслух он сказал:

– Хорошо. Значит, как вы понимаете, мы исходили из того, что эта болезнь вызывает нечто вроде преждевременного старения, настолько быстрого, что не остается даже времени для многих обычных побочных проявлений. Обращаю ваше внимание на белые пятна на конечностях. Весьма примечательно.

– Гены, управляющие старением? – спросил Стоунер голосом, в котором неожиданно появилось напряженное любопытство.

– Действие гена связано с формированием особенного энзима, протеина, – сказал Бекетт. – Гены управляют составлением определенных протеинов из аминокислот. Возникновение ситуации, когда какие-то комбинации ДНК не могут производить соответствующие аминокислоты, будет смертельной болезнью.

– Я слышал также упоминание о РНК, – сказал Стоунер.

– РНК и ДНК относятся друг к другу как шаблон и конечный продукт, – пояснил Бекетт. – Как литейная форма и выходящая из нее отливка. Зараженный хозяин производит протеин под диктовку РНК. Когда бактериальные вирусы заражают бактерию, формируется РНК, похожая на ДНК вируса, а не ДНК хозяина. Последовательность нуклеотидов в новой молекуле РНК дополняет РНК вируса.

– Он передал эту вещь при помощи вируса? – спросил Стоунер.

– Он сформировал новую бактерию с новым вирусом. Очень тонкие перестановки в очень тонких структурах. Это было великолепное достижение.

– У меня не вызывают радости похвалы этому человеку, – сказал Стоунер бесцветным голосом.

Бекетт пожал плечами. Если человек не понимает, то он не понимает. Он продолжил:

– О'Нейл создал субклеточные организмы, плазмоиды с заданными характеристиками связывания, подвязав их к ключевым местам рекомбинационного процесса. Если бы дела не приняли такой оборот, его работа принесла бы ему Нобелевскую премию. Чистый гений, но движимый темной стороной человеческой мотивации.

Стоунер пропустил эти слова без комментариев. Он сказал:

– Вы упомянули нуклеотиды.

– Нуклеиновые кислоты – это молекулы, в которых записан код. Они управляют производством протеинов и содержат ключ к наследственности. Как и протеины, нуклеиновые кислоты являются сложными полимерами.

– До меня дошел слух, что вы нашли ошибку в чем-то, что называют «теорией молнии», – сказал Стоунер.

Викомб-Финч бросил на Стоунера жесткий взгляд. Так значит, у него все-таки есть шпионы в Хаддерсфилдском центре! Или на телефонной станции.

– ДНК – это двойная молекула, у которой одна цепочка свернута вокруг другой в форме спирали, – пояснил Бекетт. – Это искривленная структура, которая изгибается сама вокруг себя специальным образом. Мы думаем, что эта кривизна крайне важна.

– Каким образом?

– Сцепленные участки соединяются в соответствии с их внутренним строением. Кривизна – это ключ к этому строению.

– Разумно, – согласился Стоунер.

– Мы полагаем, что связи в этой структуре похожи скорее на непромокаемый плащ, – сказал Бекетт. – Сначала одна группа связей, а затем вторая, перекрывающая группа.

– Что убивает эту чуму? – спросил Стоунер. – Кроме огня, разумеется.

– Сильная концентрация озона, по-видимому, ингибирует ее. Однако рост ее имеет взрывной характер, как у мужчин, так и у женщин. Сказать, что она биологически активна – это недооценить положение дел.

Стоунер потянул себя за нижнюю губу.

– Какие необходимые вещества она блокирует?

– Мы думаем, что, среди прочих, вазопрессин.

– Это существенно для жизни, да?

Бекетт кивнул.

– Это правда, что чума убивает гермафродитов? – Стоунер произнес слово «гермафродит» так, как будто это была особенно грязная вещь.

– Да, настоящих гермафродитов, – подтвердил Бекетт. – Это наводит на определенные мысли, не так ли?

– Я думал, что получающееся в результате общество может состоять из ярко выраженных мужских и женских особей, а гермафродиты большей частью вымрут. – Он прокашлялся. – Все это очень интересно, но я не услышал ничего действительно нового, ничего, указывающего на яркий прорыв.

– Мы все еще собираем данные, – сказал Бекетт. – Например, мы проводим параллельную линию исследований некоторых симптомов чумы, аналогичных симптомам при нейропении.

– Нейро… что? – переспросил Стоунер.

Викомб-Финч пристально посмотрел на Бекетта. Это было что-то новое!

– Нейропения, – сказал Бекетт, замечая, что веки Стоунера опустились в раздумье. – Нейрофилы – это гранулярные лейкоциты с ядром, имеющим от трех до пяти углублений, связанных с хроматином. Цитоплазма нейрофилов содержит очень мелкие гранулы. Они являются частью первой линии защиты тела от бактериального вторжения. Эта болезнь может иметь генетическое происхождение.

«Для Стоуни он слишком вдается в технические детали», – подумал Викомб-Финч, однако эта новость была захватывающей. Он сказал:

– Ты получил эти данные из вскрытия Фосс?

Бекетт некоторое время молчал, глядя вниз на лежащие перед ним бумаги, но не видя их. Затем он продолжил:

– Ариена дала нам перед смертью огромный объем сведений.

– Это была доктор Ариена Фосс, которая работала с Биллом и остальными, пока ее не убила чума, – объяснил Стоунеру Викомб-Финч.

Стоунер кивнул, отметив болезненное выражение лица Бекетта.

– Перед тем, как умереть, она дала нам собственную внутреннюю картину симптомов, – сказал Бекетт. – Эта чума убивает поражением нервной системы и блокадой энзимов. Происходит общая деградация функций и конечный провал в бессознательное состояние, после чего быстро следует смерть.

– Я видел, как умирают жертвы чумы, – сказал Стоунер. Его голос стал хрипловатым.

– Процесс болезни не длится достаточно долго, – сказал Бекетт, – для того, чтобы проявилось много симптомов. Мы вынуждены были догадываться только по начальной стадии, а Ариена дала нам отлично составленную их картину.

Стоунер нервно сказал:

– Очень интересно.

Викомб-Финч глубоко затянулся трубкой и указал черенком на Стоунера.

– Не забывай, Стоуни, что чума была настроена на специфический эффект – убивать только женщин, причем быстро, чтобы сделать невозможным оказание медицинской помощи.

Тон голоса Стоунера был сух:

– Я имею представление об избирательности болезни.

– Замечательное достижение, – сказал Викомб-Финч.

– Если мы можем на минуту прервать этот митинг Общества Поклонников Безумца, – сказал Стоунер, – то я должен сообщить вам, что моя неосведомленность пока не была нарушена.

– Мы имеем дело с замечательным кодом, – сказал Бекетт. – Он эквивалентен очень сложной комбинации крайне искусно задуманного сейфа. О'Нейл нашел ее, поэтому мы знаем, что это можно сделать.

– Оказывается, вы потратили все это время для того, чтобы рассказать мне: вы стоите перед крайне трудной проблемой, – сказал Стоунер. – Никто этого не оспаривает. Наш вопрос звучит следующим образом: насколько близко вы подошли к решению?

– Может быть, ближе, чем многие подозревают, – сказал Бекетт.

Викомб-Финч резко выпрямился.

Бекетт посмотрел в зал, где сидел Хапп, мирно поблескивая толстыми стеклами очков и слегка выдвинув свое кресло вперед соседних, в которых сидели Данзас и Лепиков. Все трое внимательно наблюдали за Бекеттом, а при последней реплике на нем сконцентрировалось и внимание всего персонала.

«Этот совершенно дикий телефонный звонок Хаппу от Броудера», – думал Бекетт. Он представлял себе молодого человека в изоляционной камере с его беременной дамой – и неожиданно эта идея! Как она пришла ему в голову? И точная, и неточная – но какое озарение она вызвала!

Викомб-Финч одарил Бекетта сдержанным взглядом.

Стоунер нагнулся вперед:

– Ближе, чем мы подозреваем?

– О'Нейл продемонстрировал несколько вещей, – сказал Бекетт. – Клетка не является неизменной. Он показал, что химические фрагменты клетки можно перенастроить, переделать с тем, чтобы они выполняли совершенно необычные действия. Живая организация клетки, эта система, задающая ее операции, была разрешена! Мы больше не можем сомневаться в том, что это возможно. Важно и то, что мы теперь знаем, что генетически направляемые изменения функций клетки не останавливаются с наступлением зрелости. Случай с нейропенией убеждает нас в том, что можно приобрести новую генетическую болезнь и во взрослом возрасте.

Стоунер моргнул.

Викомб-Финч продолжал молча пристально глядеть на Бекетта. Неужели это то, что американцы называют «подсыпать снежку»?

– Когда некоторые из тысячи тысяч химических процессов, происходящих одновременно в каждой из наших живых клеток, блокируются, замедляются или как-либо прекращаются, развитие организма определенным образом изменяется, – сказал Бекетт. – О'Нейл продемонстрировал, что это правильно как для процесса развития сложных, высших организмов, так и для простейших форм. Могут быть получены огромные изменения. И он показал, что система допускает тонкую настройку.

– Правильно! – сказал кто-то в зале.

Викомб-Финч вынул трубку изо рта, поняв неожиданно, куда клонит Бекетт. Это обратимый процесс! Когда это было сказано, оно стало очевидным. Имеет ли Стоунер хоть малейшее понятие о том, что он только что слышал?

– Меня ввели в курс дела доктора медицины из Министерства Внутренних дел, – сказал Стоунер. Его голос звучал раздраженно, а в глазах снова появилось ледяное выражение. – Это как погоня за бумажками на ветру, где нельзя пропустить ни одного клочка.

«Стоунер не понял последствий», – подумал Викомб-Финч. Все это проскочило у него мимо ушей.

– Вы дали нам понять, что близки к концу этой погони, – сказал Стоунер.

– Так мне и передать премьер-министру? Он спросит меня: насколько близки?

– Мы пока не можем сказать, – ответил Бекетт. – Но мы теперь видим дорожку намного яснее. То, что разработал О'Нейл, – это вирусный штамм, который переносит информацию донорской ДНК в живую человеческую клетку посредством зараженного бактериального агента.

– Та спирохета, о которой объявили канадцы, – сказал Стоунер. – Это та самая болезнь?

– Я полагаю, что нет. Мы думаем, что они видели какой-то остаточный продукт распада О'Нейловской чумы. Может быть, мутацию.

– Запертую в клетке, – пробормотал Стоунер.

– Как перекрещивающиеся ленты на майском шесте, – сказал Бекетт.

– Майский шест! – сказал Стоунер. Он кивнул явно понравившейся концепции. Это произведет впечатление на Министерство Внутренних дел.

– Несомненно, есть генетическая серия, которая определяет, что зародыш будет женского пола, – сказал Бекетт. – Чума встраивается в эти, ориентированные на пол структуры и остается в них достаточно долго для создания общего хаоса.

– Забирает старый мяч и уносит его с поля, – сказал Стоунер.

«Я забыл, что он старый футбольный болельщик», – подумал Викомб-Финч.

– Хорошо сказано, – сказал он вслух.

В голосе Бекетта слышалось удивление.

– Блок, однажды сформированный, остается заметно сильным. Он должен быть связан с более мощными химическими связями. О'Нейл идентифицировал повторяющиеся вторичные ДНК-процессы в таких подробных деталях, что имел возможность найти и выбрать из них.

– Вы действительно думаете, что наступаете ему на пятки? – спросил Стоунер.

– Я говорю то, во что верю, – сказал Бекетт и увидел, как Хапп в другом конце комнаты согласно кивнул.

Твердо сжав зубы на черенке трубки, которая уже потухла, Викомб-Финч старался выглядеть глубокомысленно и страстно желал чувствовать себя так же уверенно, как и Бекетт.

Стоунер взглянул на директора, и в его взгляде появилось подозрение.

– Что ты на это все скажешь, Уай?

Викомб-Финч вынул трубку изо рта. Он положил ее в пепельницу чашечкой вниз и глядел на нее, произнося свои слова.

– Мы убеждены, что О'Нейл состыковал две половины определенных участков внутри спирали ДНК-РНК человеческой генной системы. Группа Билла считает, что могут существовать независимые воспроизводящиеся системы внутри спиральной цепочки, которые формируют эту связь.

– А ты как считаешь? – спросил Стоунер.

Викомб-Финч посмотрел на Стоунера.

– Они могут сделать наиболее обещающий прорыв из всех, достигнутых до сих пор.

– Могут, – сказал Стоунер. – Ты не убежден в этом.

– Я ученый! – запротестовал Викомб-Финч. – Я должен видеть доказательства.

– Тогда почему ты считаешь их подход многообещающим?

– Он делает упор на вирусные ДНК, во-первых. Все мы знаем, что они должны иметь какое-то значение. Кроме того, такой подход делает явные шаги в клеточную систему.

– Мне не видны эти шаги, – сказал Стоунер.

– Главной бумажкой в этом бумажном вихре является блокирование энзимов, – сказал Бекетт.

Стоунер бросил молниеносный взгляд на него, затем на Викомб-Финча. Он отметил этот комментарий, и было ясно, что он повторит его премьер-министру.

– Вирусные ДНК могут быть связаны с бактериальными ДНК прямым процессом, – сказал Викомб-Финч. – Все потомство бактерии будет содержать вирусную ДНК и все сообщения, записанные в этой вирусной ДНК.

– Сообщение, – сказал Стоунер бесцветным голосом.

– Она встречается с участком человеческой цепочки ДНК, который определяет, кто хозяин женского пола, – сказал Викомб-Финч. – Вирусная ДНК, как мы думаем, встраивается в эту клеточную основу и отсоединяется от своего бактериального носителя.

– Сообщение передано, – сказал Бекетт.

– И вы знаете, как это происходит? – спросил Стоунер.

– Теперь мы можем пойти по ее следу, – сказал Бекетт. – Мы начнем предвидеть форму процесса очень быстро.

– Как быстро, черт возьми? – Стоунер пристально смотрел на Бекетта.

Бекетт только пожал плечами.

– Мы работаем над этим так быстро, как только можем.

– Мы твердо уверены в условиях, при которых она воспроизводится, – сказал Викомб-Финч. – Не забывайте, что чума пролиферирует в присутствии антибиотиков.

– Мы впадаем в нетерпение, – сказал Стоунер.

– Как раз сейчас ваше нетерпение удерживает нас от нашей работы, – сказал Бекетт.

Стоунер оттолкнул кресло и поднялся на ноги.

– Может кто-нибудь скажет моему водителю, что я готов ехать?

Викомб-Финч поднял руку и увидел, как заместитель торопливо встал и покинул комнату.

Стоунер повернулся и посмотрел на Викомб-Финча.

– Ты действуешь на меня, как удав на кролика, Уай. Моя бы воля, мы бы взяли и сожгли всех вас. Потом стерилизовали бы территорию и попытались начать все сначала.

– Совершая еще раз все те же ошибки, – сказал Бекетт, обходя стол.

Стоунер перевел свой холодный внимательный взгляд на Бекетта.

– Может быть и нет. Мы можем сделать научное исследование преступлением, которое карается смертной казнью.

Развернувшись, он вышел из комнаты, даже не поглядев на заместителя, который распахнул перед ним дверь.

Бекетт стоял рядом с Викомб-Финчем, глядя, как за Стоунером закрывается дверь.

– Как ты думаешь, что он скажет премьер-министру? – спросил Викомб-Финч.

– Он скажет, что у нас есть новая теория, которая может быть и удачной, но правительство должно подождать, что получится.

– Ты действительно так думаешь? – Директор посмотрел на Бекетта, затем нагнулся над столом и поднял трубку.

– Очень научный подход – подождать, пока не появятся доказательства.

Викомб-Финч сказал, глядя на свою трубку:

– Скажи мне, Билл, это было то, что вы, ребята, называете «подсыпать снежку»?

– Никоим образом.

Директор поднял глаза и встретился взглядом с Бекеттом.

– Тогда я хотел бы, чтобы ты ставил меня в известность перед тем, как вывалишь такую кучу, как сейчас. Особенно двухсторонние намеки.

– Ты, конечно, не ставишь под сомнение…

– Конечно, нет! Я просто не уверен, поделился бы я этим со Стоуни.

– Оно прошло прямо мимо его ушей.

– Да, я уверен, что в этом ты прав. – Викомб-Финч взглянул на сотрудников, которые медленно покидали комнату, ни один из них не встречался взглядом с директором.

– Но у него есть здесь свои шпионы, и один из них наверняка объяснит ему это.

– Тогда он узнает как о кнуте, так и о прянике.

– Политики не любят кнутов в руках у других людей. Пряников тоже, кстати.

– Мы слишком возбуждены скрытым смыслом идеи, – сказал Бекетт.

Викомб-Финч взглянул на Хаппа, все еще сидевшего в большом кресле. Комната уже была почти пуста.

– Я думаю, что доктор Хапп не возбужден так, как ты, Билл. Доктор Хапп, кажется, задремал.

– Ну так что ж, черт побери! – воскликнул Бекетт. – Мы работали всю ночь.

37

Из Ирландии мы вышли, Ненависть и теснота Нас вначале искалечили.

Я ношу из лона матери своей Фанатичное сердце.

Уильям Батлер Йитс

Когда перед самым полуднем они спустились на центральный ярус долины, Джон обнаружил, что он не такой ровный, каким выглядел с высоты. Дорога поднималась и опускалась по низким холмам, на которых кое-где притулились домики. Некоторые из них не были сожжены, но большинство стекол в их окнах отсутствовало. Двери были открытыми. Никаких признаков человеческого присутствия не было. Позади, среди деревьев, иногда слышалось тявканье лисы, а однажды, когда они вышли из-за опоясанного гранитом скального выступа, раздалось испуганное кудахтанье и мелькнули коричневые перья курицы, бросившейся в придорожные кусты. На многих каминных трубах гнездились галки. Гигантский клен, одиноко стоявший в поле, был украшен стаей диких голубей, мелькавших мягкими сероватыми пятнами среди зелени.

На многих полях зеленела трава.

Херити, шагая рядом с Джоном, понюхал воздух и сказал:

– Есть какой-то специфический запах человеческого присутствия, который из этой долины исчез.

Джон смотрел на спины мальчика и священника, шагавших впереди в двадцати шагах. Они разошлись по сторонам дороги, священник шел слева, склонив голову и закинув рюкзак высоко на плечи. Мальчик иногда выскакивал на середину дороги, осматривался, время от времени наклонял голову набок и прислушивался. Звук их шагов на дорожном покрытии отдавался эхом между каменными оградами по сторонам дороги. Он начал внимательно присматриваться к пустой долине, через которую вилась серая лента дороги, иногда поднимающаяся на возвышения, иногда обходящая их стороной. В этой части долины ощущалось пронзительное одиночество, здесь это чувство ощущалось сильнее, чем даже в дикой местности. Он чувствовал, что это происходит от того, что здесь когда-то жили люди. Люди были, а теперь их нет. Это было такое вот одиночество.

– Что случилось с этой долиной? – спросил Джон.

– Кто знает? Деревню может опустошить простой слух. Может быть, здесь прошли беспорядки. Может быть, ее просто сожгли и ушли. Сейчас иногда рассказывают: в следующей долине есть лекарство и женщины. Может быть, люди пришли сюда и обнаружили, что слух ложный.

– Мы идем в Лабораторию самой короткой дорогой?

– Самой безопасной.

«Ага! – подумал Джон. – Самой безопасной! Значит, Херити разбирается в таких вещах. Где он этому научился?»

Дорога повернула вокруг следующего холма, и перед ними открылся вид на деревья, растущие по берегам реки примерно в полумиле впереди. Солнечный свет пробивался сквозь рваный облачный покров. Слева, весь в золотом сиянии, блестел луг. За ним, вдоль берега, высокой изгородью стояли старые вязы, питающиеся течением реки. Они качались на легком ветерке и манили к себе.

– В этой долине охотился Парнелл, – сказал Херити. – У него были английские манеры, это да. Его второе имя было Стюарт, с французским произношением. Чарлз Стюарт Парнелл… как и у Джима Данга. Джим Данг Стюарт!

Джон поразился тому, как сохранилась здесь история. Это был не просто широкий размах исторических событий и дат сражений, а интимные подробности. Парнелл охотился в этой долине! А когда Джеймс Стюарт покинул ирландцев перед лицом противника, ирландцы прозвали его «Джим Данг», Джим-навоз. Это произошло четыреста лет назад, но в голосе Херити до сих пор был яд, когда он произнес это имя. А что с Парнеллом, мечта которого о реформе была убита, когда англичане открыли, что любовница родила ему детей? О Парнелле теперь пренебрежительно говорят, как о ком-то с «английскими манерами»!

– О тех холмах впереди Джойс написал поэму, – сказал Херити.

Джон бросил на Херити хитрый взгляд.

– Он написал и о Парнелле.

– А, так ты любитель литературы! – вскрикнул Херити. – У тебя был дедушка, которому снились ирландские сны, если я не ошибаюсь.

Джон почувствовал пустоту в груди. Он услышал голос Мэри, произносящий: «Я все так же скучаю по дедушке Джеку». Мысли его смешались. «Что бы я ни сказал, Херити все слышит и истолковывает по-своему».

– Куда бы не уехал ирландец, он берет Ирландию с собой, – сказал Херити.

Некоторое время они шли молча. Реку теперь стало слышно, и через просвет в вязах они заметили каменный мост. Далеко впереди, на склоне, была видна крыша мансарды и пятна каменных стен.

Херити, заметив окруженный зеленью особняк, думал: «А вот и голубятня Бранна Маккрея! Скоро мы увидим, из чего сделан этот Джон О'Доннел!»

Священник с мальчиком остановились перед входом на мост и обернулись, наблюдая за приближением спутников.

Джон вышел на мост и поглядел вниз, на течение, где вода перекатывалась через зеленые камни. Луг, который было видно сквозь деревья, спускался к узкой полоске болотистой почвы у реки. Среди болота там и здесь виднелись цветы валерианы и желтых ирисов. Над лугом деловито сновали пчелы, однако из-за шума реки их жужжания не было слышно. Солнце, тепло, река – Джона охватило чувство расслабленности. Он принял от мальчика кусок содового хлеба, на котором лежал тонкий ломтик белого сыра. Мальчик положил локти на каменные перила моста и ел, глядя на воду. Джон почувствовал сладковатый запах его пота. Юные щеки равномерно двигались, пережевывая хлеб с сыром.

«Что за странный ребенок», – думал Джон. Личность, пытающаяся быть прозрачной. Именно здесь! Тем не менее, он здесь. Он ест пищу, которую ему дает отец Майкл. Он привлекает внимание к вещам, пристально глядя на них. Иногда он льнет к священнику, как обиженный зверек, который ищет утешение, как может. А какое внимание он привлекал к себе своим молчанием – просто невообразимо! Протест громче, чем любой крик.

«Я не разговариваю!»

Эти слова повторялись каждый раз, когда Джон смотрел на него. Как протест, это заметно раздражало – особенно Херити.

Джон взглянул на Херити и отца Майкла, стоящих здесь же, рядом со своими рюкзаками, у начала моста, молча поедая пищу и не глядя друг на друга. Херити время от времени поглядывал на Джона и на мальчика. Он медленно ел свой хлеб с сыром, наблюдал за дорогой, которую они прошли, изучая территорию вокруг и высматривая все, что двигалось, что могло бы нести опасность. Осторожный, это слово как раз подходило к Херити. Он так же замкнут, как и молчащий мальчик, но осторожность его была другой. Вот сейчас! Он снова достал свой складной нож! Он всегда чистит себе ногти этим ножом – тщательно и целеустремленно, действуя как заведенный. Прямо врожденная чистоплотность. При этом у него красивые пальцы, длинные и худые, но полные силы. Джон видел, как они сгибаются подобно когтям, и на костяшках выступают сухожилия.

Священник рядом с ним: высокий и худощавый. Очень высокий. Гамлет в темном костюме, черная шляпа надвинута на самые глаза. Его черты напоминали Джону выражение «лошадиное лицо» – выдвинутая челюсть, выдающийся на шее кадык, крупный нос и темные глаза под густыми бровями, широкие и мощные зубы, слегка выступающие вперед. Его нельзя назвать красивым, но лицо это нелегко забыть.

Мальчик, стоявший рядом с Джоном, кашлянул и плюнул в воду. Джон попытался представить мальчика счастливым, радостно забавляющимся, немного пополневшим. Когда-то он был малышом, едва начавшим ходить и, полный радости жизни, спешил на зов своей матери. Все это осталось где-то позади. Крепкий парень. У него здоровый вид, несмотря на пустоту внутри. Умерший, но не мертвый.

Почему мальчик вызывал такое раздражение у Херити? Джон видел, как раз за разом Херити пытался заставить мальчика нарушить обет молчания. «Какая польза в этой клятве? Она не вернет назад умерших!»

Ответа никогда не было. Мальчик только прятался глубже в свою броню молчания. Манера его втягивать голову в куртку наводила на мысль о черепахе, в то же время это сравнение не годилось к нему. Черепаха может спрятать свои уязвимые части тела и наблюдать испуганно, когда пройдет опасность. Мальчик же прятался где-то намного дальше, чем просто в капюшон куртки. Это место было так глубоко, что его глаза даже теряли иногда блеск жизни. Все, что в это время делал мальчик, трансформировалось в мрачное терпение, более тихое, чем просто молчание. Это была бесчувственность, как будто жизненные процессы в нем останавливались, хотя тело и продолжало двигаться. Плоть становилась всего лишь носителем бездейственного духа, массой без внутреннего управления.

За исключением случаев, когда он бросал камни в ручей.

Почему этот мальчик так ненавидел черных птиц? Может быть, он видел, как они садятся на любимое тело? Наверное, это и было объяснением. Где-то лежат побелевшие кости, очищенные птицами, кости, которые когда-то принадлежали тому, кого любил этот мальчик.

Джон доел свой хлеб с сыром, стряхнул крошки и прошел по мосту туда, где стершиеся неровные ступени вели вниз к воде. Остановившись рядом с течением, он присел, зачерпнул холодную воду ладонями и шумно напился, радуясь ощущению прохлады на щеках. Вода имела сладковатый привкус и слегка отдавала гранитом. Услышав рядом шум, Джон обернулся. Мальчик присоединился к нему на ступеньке у воды и пил, встав на четвереньки.

Повернув к Джону лицо, с которого капала вода, мальчик посмотрел на него с серьезным, изучающим выражением. «Кто ты? Неужели я стану таким же?»

Внезапно почувствовав смущение, Джон встал, стряхнул капли воды с ладоней и поднялся назад на мост. Как может мальчик так легко разговаривать без слов?

Джон стоял у перил моста над мальчиком, не глядя на него. Под вязами, вдоль прибрежной болотистой полосы, росли низкие ивы. Облако закрыло солнце, погружая мир под деревьями в неожиданные холодные сумерки. Джон говорил себе, что шум реки – это всего лишь шум реки. Это не человеческая речь. Может быть, когда-то эта земля была околдована, но теперь души ушли. Осталась только эта пустота, абсолютная испорченность, эти кривые ивы и промозглое болото у реки. Река говорила ему, как богохульное эхо: «Мои духи ушли. Я иссякла».

Из-за облака выглянуло солнце, пробиваясь сквозь деревья и бросая блики на воду, но теперь оно было другим.

Мальчик поднялся на мост к Джону, и к ним подошел священник, неся рюкзак одной рукой. Херити стоял один у входа на мост, глядя куда-то далеко в сторону.

– Это осквернение, – сказал отец Майкл.

Мальчик поднял глаза на отца Майкла, на его молчаливом юном лице явно виднелся вопрос: «Что это означает?»

Священник посмотрел в глаза мальчику:

– Это ужасное место.

Мальчик повернулся и осмотрел все вокруг. Его выражение лица было озадаченным, оно как бы говорило, что это прекрасное место – деревья, река, полный желудок.

«Он поправляется», – подумал Джон. Начнет ли он говорить, когда полностью поправится?

Херити, подойдя к ним, сказал:

– Ага, у священника одно из его черных настроений. Его вера болтается во рту, а рот похож на водопроводный кран, из которого все уже вытекло.

Отец Майкл резко обернулся.

– Вы могли бы убить веру, Херити?

– Эх! Не я убиваю веру, святой отец. – Херити улыбнулся Джону. – Великая трагедия, вот что убивает веру.

– В кои веки, вы правы, – сказал отец Майкл.

Херити сделал вид, что удивлен.

– В самом деле, неужели я прав?

Отец Майкл глубоко набрал воздух в легкие.

– Все сомнения, которые когда-либо существовали, растут подобно сорной траве в заброшенном саду, что был Ирландией.

– Как это поэтично, святой отец! – Херити обернулся и встретился глазами с неразговаривающим мальчиком. – То, что досталось тебе в наследство, бедный парень, – это каменистая земля Шоу, а у тебя нет ни ума, ни чувств, чтоб ты мог заметить это.

Глубокий вздох вырвался из уст отца Майкла.

– Я иногда думаю, что это ужасный кошмар, король всех ужасов. Мы скоро проснемся и, смеясь над ночными страхами, продолжим как прежде идти своими дорогами. Пожалуйста, сделай так, Боже!

Мальчик сжал воротник куртки, отвернулся и побрел с моста. Отец Майкл снова закинул рюкзак на плечи и последовал за ним.

Херити взглянул на Джона.

– Может быть, двинемся дальше?

Дорога начала подниматься из долины, вначале совсем незаметно. Херити и Джон держались ближе к священнику, не более, чем в пяти шагах сзади.

«Здесь уже безопасно?» – спрашивал себя Джон. Херити не давал им растягиваться. Или это связано с крутыми поворотами, за которыми ничего не видно? Может, Херити хотел быть ближе к священнику и видеть одновременно с ним то, что появится за следующим поворотом?

– Ты знаешь, что случилось с нашим отцом Майклом? – спросил Херити. – Я вижу, он не собирается рассказывать тебе, а он – самый лучший очевидец всего этого.

Священник не обернулся, но плечи его сжались.

Херити громким голосом обратился к напряженной спине.

– В первые дни ужасного наступления чумы огромная безумная толпа мужчин сожгла Мейнут в графстве Килдар – полностью, даже колледж святого Патрика, где когда-то останавливался Фитцджеральд Кест, и который является храмом старинных традиций. Новые стены горели, как факел, так-то вот. А старые обрушились на большие машины, которые их пытались свалить, и на взрывчатку. Это надо было видеть!

– Почему они это сделали?

– Они ужасно разозлились. Бог покинул их. Они не могли добраться до Бога, поэтому выместили все на церкви. – Херити поднял подбородок и крикнул: – Так ведь вы мне рассказывали, отец Майкл?

Священник молчал, мальчик шагал рядом с ним.

– Дым поднимался до небес три дня, – сказал Херити, – и еще дольше, если считать тлеющие угли. Да, пламя бушует, а толпа все это время мечется и ищет священников, собираясь их сжечь.

– Они жгли священников?

– Бросали их прямо в огонь!

– И отец Майкл был там?

– О да. Наш отец Майкл был там и видел всю эту суматоху. У монахов был отличный запас спиртного в их кельях.

Джон вспомнил о клейме на лбу отца Майкла.

– Это тогда они поставили ему знак?

– О нет! Это было позже. Его собственные люди сделали это, потому что они знали, что он был в Мейнуте и остался в живых. Нет, если священника видели там во время пожара – это была для него верная смерть.

Херити замолчал. Между каменными оградами по сторонам дороги эхом отдавался только звук их шагов, да со стороны отца Майкла слышалось слабое бормотание молитвы.

– Послушай, как он молится! – сказал Херити. – Вы помните, как это все было, святой отец? Эх, Джон, пожар в Мейнуте был виден на много миль кругом. Дым его поднимался прямо вверх. Я знаю одного священника, который был там, так вот он сказал, что это был сигнал Господу Богу.

От отца Майкла доносилось только слабое бормотание молитвы.

– Мы видели это послание Богу, не так ли, отец Майкл? – крикнул Херити.

– И что мы сказали? Что Бог может лгать! Вот что мы сказали. Бог может солгать нам.

Джон представил себе эту сцену, так живо описанную Херити. Он чувствовал О'Нейла-Внутри где-то рядом, чувствовал, что тот прислушивается, хотя и не пытается выйти наружу. Огонь, крики… он почти слышал их.

– Ты был там вместе с отцом Майклом, – сказал Джон.

– К счастью для него! Спас его паршивую шкуру, так-то вот. – Херити засмеялся булькающим смехом. – О, ему это не нравится, то, что он обязан жизнью такому, как я. Так много священников погибло, а он жив. Это было зрелище, скажу тебе! Они там не считали, но монахов сгорело больше двухсот, я в этом уверен. В огонь, и прямо в пекло!

Отец Майкл поднял кулаки к небу, но не обернулся. Его голос продолжал бормотать молитву.

Херити продолжил:

– Это было огненное мученичество, подобно которому не видели в этой стране много столетий. А наш отец Майкл не приобрел ореол мученика.

Священник затих. Его движения выглядели вялыми. Рюкзак на его спине оттягивал плечи.

– Некоторые говорят, что спаслось только двенадцать священников, – сказал Херити. – Их переодели в гражданское платье и спрятали те немногие из нас, кто тогда еще сохранил рассудок. Я иногда удивляюсь, почему я помог, но тогда была ужасная вонь, и выпивка кончилась. Не было смысла оставаться!

Херити таинственно улыбнулся своим мыслям, потом повернул голову и подмигнул Джону.

– Но Безумцу понравился бы этот вид! Я уверен в этом.

Джон запнулся. Он чувствовал истерический смешок О'Нейла-Внутри.

«Почему Херити сказал это? Почему он сказал это МНЕ?»

Херити уже переключил внимание на дорогу под ногами, и его выражение лица стало непроницаемым. Подъем становился все круче. Дорога поднималась, обходя холмы, и когда перед ними открылся следующий вид, они заметили впереди поросшую деревьями теснину у выхода из долины.

В послеполуденном воздухе ощущалась влажная, почти тропическая жара. Джону хотелось видеть джунгли и пальмы, а не эти зеленые холмы с узкой, черной дорогой, врезающейся в землю подобно овечьей террасе. Кучка деревьев впереди оказалась состоящей в основном из тополей, хилых от постоянной борьбы с зимними вьюгами, дующими через это узкое место на леса и болота к востоку.

Слова Херити все еще звучали в Джоне. Он был поражен отношением ирландцев к своей родной природе. Почему Херити спас священника? Потому что отец Майкл был рожден на этой же почве. Что-то произошло в этом тесном союзе людей и земли. Кельты проникли в самую глубинную сущность Ирландии. Они не просто перемещались по поверхности, как кочевники. Даже это путешествие проходило скорее сквозь Ирландию, а не просто по ее территории. Соотечественники Херити стали частью самой почвы. И никогда не возникал вопрос о том, принадлежит ли им Ирландия. Наоборот. Они сами принадлежали Ирландии.

Джон поднял взгляд на дорогу впереди. За тополями виднелась более темная зелень хвойных насаждений, ровными рядами цепляющихся за склоны холма. Там, в гуще деревьев, стоял большой дом с мансардой: французский замок, выглядевший нетронутым над руинами в долине. Из его каминных труб поднимался дым. Этот дом как бы укрывался в деревьях и казался усыновленным Ирландией. Он больше не был французским. Это был ирландский дом. С дымом доносился запах торфа.

38

И, наконец, я говорю ирландцам: не забывайте Банши из Далкаса Айбелла, Банши, который предупредил Брайена Бора, что тот умрет в Клонтарфе. Слушай своего Банши, Ирландия, потому что я отомщу всем вам. Больше вы не сможете избежать личной ответственности за то, что вы сделали со мной и моими близкими. Я, последний ростовщик, пришел брать с вас последний долг – и не на несколько трудных месяцев, а навсегда.

Джон Рой О'Нейл, письмо третье

Сэмюэл Бенджамин Вэлкорт прошел все ступени служебной лестницы в Консульской Службе Соединенных Штатов и Агентстве США по Международному развитию – ЮСАЙД. Тенденция не связываться ни с какой политической партией ограничила его продвижение, однако во время службы в ЮСАЙД он ухитрился приобрести множество друзей среди военных.

Нельзя забывать и доклады, которые часто хвалили за глубину.

В возрасте шестидесяти одного года, видя, что путь наверх окончательно перекрыт, он покинул ЮСАЙД, где все равно работал только временно по направлению Консульской службы, и выставил свою кандидатуру в Сенат от штата Огайо.

Его преимущества были значительными:

Способность быть понятым почти в любой компании и на четырех языках.

Богатая семья, желающая поддержать его предвыборную кампанию.

Жена Мэй, которая нравилась как молодым, так и старым феминисткам своим блестящим остроумием. (Пожилым женщинам она нравилась, потому что выглядела тем, чем и была – бойкой на язык, независимой бабушкой.) Закулисная поддержка Демократической Машины штата Огайо плюс этот индивидуалистический подход к политике в прошлом вызывали немедленный отклик у «независимых» и либеральных республиканцев.

И наконец, венчающие картину факты: богатый, приковывающий внимание баритон в паре с солидной внешностью.

Сэмюэл Бенджамин Вэлкорт просто «смотрелся» на трибуне, и он знал, как подать себя на телевидении.

Эффект был сокрушительным – обвальная победа в тот год, когда республиканцы добились новых успехов везде, кроме поста президента.

Выражаясь словами обозревателя из «Экрона»: «Избиратели сказали, что им нравится стиль этого парня, и они хотят, чтобы он присматривал за теми сукиными сынами в Сенате».

Британский обозреватель выборов прокомментировал ситуацию так: «Удивительно, что он сидел так долго в заднем ряду».

Через два месяца после ввода в Сенат Сэм Вэлкорт выдвинулся, доказав, что за все эти годы во втором эшелоне он действительно многому научился и знает, как работает система.

Он работал как импресарио, выжимающий максимум из имеющегося у него артиста.

Очень немногие были удивлены, когда он был выдвинут вице-президентом во время второй кампании Прескотта. Им нужен был Огайо и кто-нибудь нравящийся республиканцам, энергичный предвыборный боец с привлекательной женой, которая тоже была бы не против участвовать в кампании, человек со своей собственной силовой базой – все те вещи, которые многое решают при выборе кандидата. И только «индивидуалистские» тенденции Вэлкорта беспокоили национальную организацию.

Чашу весов в пользу Вэлкорта склонил Адам Прескотт.

– Давайте возьмем его в команду и посмотрим, как она работает. В любом случае: еще один срок в Сенате, и его невозможно будет остановить. Мы можем поставить его поближе и присматривать за ним.

– Он до смерти испугает Государственный Департамент, – сказал советник президента.

Это развеселило Прескотта.

– Это на пользу Госдепу, когда он испуган. Он не кажется мне человеком, который возьмется за топор. Немного хирургии там-сям, может быть, но рек крови не будет.

Оценка Прескотта оправдалась во всех отношениях, и, когда в конце этого второго срока президентства ударила чума, они работали, как две половинки одной машины. Военные друзья Вэлкорта оказались тогда бесценными, что было существенной частью и собственного авторитета Прескотта.

Вэлкорт думал обо всем этом, стоя у окна Голубой комнаты и глядя наружу на редкое уличное движение на Экзекьютив-авеню-Соут. Был ранний вечер, и его привели к присяге в качестве президента менее трех часов назад на тихой церемонии, происходившей на краю Роуз-Гарден с минимальной шумихой и освещаемой только официальными средствами массовой информации – два репортера, одна телекамера, два фотографа и еще один от самого Белого Дома.

Вэлкорт знал, что ему будет недоставать прагматичной решительности своего предшественника. Адам был жестким и опытным политическим бойцом, человеком, который хорошо скрывал свою личную неуверенность.

«Я, случается, показываю свою неуверенность, – думал Вэлкорт. – Придется проследить за этим».

Гарвардский профессор однажды сказал юному тогда Вэлкорту: «Пользование властью требует некоторой доли бесчеловечности. Воображение – это часть багажа, которую вы часто не можете позволить держать у себя. Если вы начнете думать о людях вообще как о конкретных личностях, это будет мешать вам. Люди – это глина, которой надо придать форму. В этом и заключается правда демократического процесса».

Вопреки этим мыслям или, может быть, по контрасту с ними, Вэлкорт находил открывавшийся перед ним вид приятным. Мэй была в безопасности наверху. Одна из их дочерей выжила в Мичиганской резервации, и у них были только внуки.

«Этот вечер прямо создан для любовных песен», – решил он. Один из тех мягких вечеров после полосы холода и обещающий еще больше тепла в будущем. «Пасторальный», назвал его про себя Вэлкорт – тихий и пасторальный: жующий скот вдали на высоком пастбище, которое когда-то было лужайкой Белого Дома. Гитарная музыка, вот что необходимо. Все приглушено, нет ни намека на насилие. Ничего не напоминает о рядовых телах, горящих у восточной границы города. Когда он глядел в этом направлении, ему видно было оранжевое сияние.

Едкое очищающее пламя скоро погаснет, и наступившая тьма сотрет эту сцену из вида – но не из памяти.

«Клэй», – напомнил себе Вэлкорт.

Вовсе не чудо сохраняло Вашингтон незараженным. Просто этот район был занят людьми, способными принимать жестокие решения. В Манхэттене было точно так же, кроме того, у него было преимущество новой границы, через которую больше не было мостов, а туннели были заблокированы, и еще эта внешняя буферная зона с улицами черного огня.

Все «безопасные» места, пережидающие чуму, имели, по меньшей мере, одну общую черту: внутри них не было неуправляемой толпы.

Толпа, которая атаковала границу Вашингтона менее часа после смерти Адама, думала, что несколько кусков брони и немного автоматического оружия помогут им пробиться через Вашингтонский Барьер. Атакующие неспособны были вообразить себе инфернальный эффект огненных выбросов установок «Ньюфейр», адские температуры и неуязвимость к обычному оружию. Хотя он и не давал чувства абсолютной безопасности, «Ньюфейр» создавал большие изменения в ландшафте. Расплавленный бетон, как правило, отрезвлял тех, кто его видел. Вэлкорт не пытался обмануть себя: одиночки все равно будут пытаться проникнуть через барьеры. Все, что требуется, – это один зараженный человек, и чума найдет себе новую пищу. «Очень ненадежный способ выживания», – думал Вэлкорт.

Он повернулся к потемневшей комнате и открыл дверь в освещенный коридор. Снаружи слышался тихий разговор телохранителей. Этот звук напомнил Вэлкорту, что есть вещи, которые надо сделать, и решения, которые надо принять.

В освещенном коридоре послышалось движение, торопливые шаги. Телохранитель заглянул внутрь комнаты и сказал:

– Мистер президент?

– Я скоро выйду, – ответил Вэлкорт. – Восточная комната.

Кабинет и главы специальных комитетов прибыли с докладами для нового президента. Они встретятся в самом низу, в холле, где уже разложены все аксессуары для аудио – и видеопрезентации. Это будет долгое заседание. Особое внимание будет уделяться одной проблеме – новой еврейской диаспоре. Только несколько упрямцев остались еще в Израиле. Тем, кто уже в Бразилии, требуется пища и крыша над головой. «В Бразилии сейчас, наверное, сумасшедший дом», – думал Вэлкорт. Боже правый! Когда только эти евреи найдут себе дом? Те, что остались, обещали прорваться с боем через пустыню и восстановить подачу саудовской нефти. Глупость! Чума снизила потребности в энергоресурсах до малой части предыдущего уровня. Кто теперь путешествует? Выжившие ведут существование замкнутыми коммунами. Только Барьерной команде нужны большие количества нефти, и Советский Союз несет большую часть этой ноши.

Вэлкорт теперь слышал в коридоре другой голос, голос, из-за которого он задерживался, голос Шилоха Бродерика. Стареющий Бродерик прибыл из своего вашингтонского дома с требованием, чтобы его допустили «ввести президента в курс дел». К протокольной заявке была подколота записка «Дорогой Сэм», напоминающая об их прошлых связях. Даже не объявляя этого открытым текстом, записка ясно давала понять, кто послал Шилоха «вводить президента в курс дел».

Поддавшись прихоти («все-таки я президент!»), Вэлкорт сказал:

– Пришлите Бродерика сюда. Скажите остальным, чтобы они начинали без нас. Они могут до моего прихода сгладить кое-какие шероховатости друг с другом.

Вэлкорт нагнулся, включил единственный торшер над удобным креслом, а сам уселся напротив него, в тени. Бродерик, войдя в кабинет, увидел эту расстановку и все понял.

– Не вставайте, сэр.

«Шилох сильно постарел с тех пор, как мы виделись последний раз», – отметил Вэлкорт. Он ходил прихрамывающей походкой старого человека, оберегая левую ногу. На его худом лице появились новые глубокие морщины, а волнистые волосы стали совершенно седыми. Уголки глаз его выглядели влажными, узкий рот стал еще более суровым.

Они пожали руки, причем Бродерик стоял, а Вэлкорт остался сидеть. Бродерик уселся в кресло под лампой, направленный отражатель которой бросал на него безжалостный свет.

– Благодарю вас, мистер президент, что вы согласились принять меня перед остальными.

– Я не ставил вас впереди остальных, Шилох. Я отодвинул остальных назад.

Это вызвало признательный смешок оценившего тонкий юмор человека.

Вэлкорт мог себе представить, как Шилох обсуждает вопрос о том, использовать ли обращение «президент» или «Сэм». Его дипломатическая выучка все-таки победила.

– Мистер президент, я не знаю, можете ли вы по достоинству оценить представившуюся нам возможность раз и навсегда разрешить коммунистический вопрос.

«Вот, дерьмо! – подумал Вэлкорт. – А я-то думал, что его люди могут предложить нам что-нибудь новенькое».

– Выкладывайте, Шилох.

– Вы, конечно, понимаете, что у них все еще есть агенты, даже здесь, в Вашингтоне.

– В наши дни иммунитет – это слово без его старых значений, – сказал Вэлкорт.

Бродерик хмыкнул и продолжил:

– Вы имеете в виду, что у нас тоже есть там люди, я же обращаюсь к другому аспекту ситуации. Советы и Соединенные Штаты представляют собой «шкуру леопарда», пятна которой – это незатронутые чумой общины. Сравнение относительной уязвимости этих населенных центров ясно показывает, что преимущество на нашей стороне.

– Это действительно так?

– Несомненно, сэр. У нас более разбросанные общины с меньшей численностью населения. Вы уловили мою мысль?

«Боже правый! Неужели он собирается вытащить на свет старую доктрину „первого удара“?»

– Мы обсуждали это с моим предшественником в течение некоторого времени. – Тон голоса Вэлкорта был сух. – Но вы, конечно, не…

– Не атомное оружие, сэр! Бактериологическое!

– И мы, конечно, свалим все на О'Нейла. – Голос Вэлкорта стал еще суше.

– Совершенно верно!

– А что общего имеют с этим советские агенты?

– Мы дадим им ложный след, и этот след докажет, что мы здесь ни при чем.

– И как же вы собираетесь заразить Советы?

– Птицы.

Вэлкорт подавил улыбку, покачав головой.

– Перелетные птицы, мистер президент, – сказал Бродерик. – Это именно то, что этот Безумец…

Вэлкорт больше не мог сдерживаться. Его всего затрясло от смеха.

– В чем дело, мистер президент?

– Сразу после того, как меня привели к присяге, Шилох, я позвонил премьеру, и у нас была получасовая беседа – уже принятые обязательства остаются в силе, какие новые варианты могут быть – и все такое прочее.

– Хороший ход, – сказал Бродерик. – Успокоит их подозрения. Кто был вашим переводчиком? – Он кашлянул, уяснив свою бестактность. – Простите, сэр.

– Да, мы говорили по-русски. Премьер считает, что у меня грузинский акцент. Он находит весьма полезным, что я могу говорить на его языке. Это сводит непонимание к минимуму.

– Тогда почему же вы только что смеялись?

– Премьеру было весьма неловко рассказывать мне о недавнем предложении его военных. Предоставляю вам самим угадать содержание этого предложения.

– Зараженные птицы?

Вэлкорт усмехнулся.

Бродерик наклонился вперед, его выражение лица стало напряженным.

– Сэр, вы знаете, что их слову нельзя верить никогда! Если они уже…

– Шилох! Советский Союз действует в своих собственных интересах. Так же будем поступать и мы. Их премьер – прагматист.

– Он лживый сукин сын, который…

– Хватит! Он, конечно, знает, что я не всегда был с ним полностью откровенен. Разве вы, Шилох, не сказали как-то, что в этом и заключается суть дипломатии – создание приемлемых решений из лжи?

– У вас хорошая память, сэр, однако коммунисты наверняка собираются устроить нам это. Мы не можем позволить себе расслабиться ни на…

– Шилох, ну пожалуйста! Я не нуждаюсь в лекциях об опасности коммунизма. Перед нами более непосредственная опасность, и до сих пор мы хорошо сотрудничали в поисках какого-либо пути предотвращения вымирания человечества.

– А что, если они найдут лекарство первыми?

– Некоторые из наших людей работают в их лабораториях, Шилох, а некоторые из их людей – у нас. Мы даже отправили Лепикова и Бекетта вместе в Англию. Связь открыта. Я сам разговаривал с Бекеттом на прошлой неделе, перед тем, как… В общем, мы поддерживаем связь. Конечно, каждый из нас слушает эти разговоры. Я не думаю, что это приведет нас к золотому веку, однако это обнадеживающий знак в мире, стоящем перед угрозой вымирания. И если существует преимущество от этого сотрудничества, преимущество, которое можно получить без компромисса в наших взаимных усилиях, я буду держаться за это преимущество.

– При всем моем уважении к вам, сэр, позвольте спросить: неужели вы полагаете, что у них нет исследовательских центров, которые они держат в секрете?

– При всем моем уважении к вам, Шилох, но неужели вы думаете, что у нас нет таких же центров?

Бродерик откинулся назад, сложил ладони и приставил их к губам.

Вэлкорт знал, кого представляет Бродерик – очень сильных и очень богатых людей, большая часть из которых – государственные чиновники и удалившиеся на пенсию с государственной службы люди, чья карьера основывалась на правиле «быть правым, когда ты не прав». В бюрократических кругах, как давно понял Вэлкорт, простой факт правоты вовсе не делал человека популярным, особенно если при этом кто-то из вышестоящих начальников оказывался неправым. Люди, добившиеся власти в этой среде, как заметил Вэлкорт, стремились работать «на прессу». Им хотелось больших заголовков, и чем драматичней они звучат, тем лучше. И простые ответы, не важно, что они впоследствии могут оказаться неправильными. Драма, в этом была вся суть, была для них самым мощным преимуществом в зале заседаний, особенно драма, представленная в самых сухих и аналитических терминах. На этом единственном принципе Бродерик сделал свою карьеру.

Вэлкорт сказал:

– Вы давно уже далеки от правительства, Шилох. Я знаю, что у вас есть важные контакты, но они могут не говорить вам всего, что знают.

– А вы говорите? – В голосе старого дипломата слышалось раздражение.

– Я придерживаюсь политики наращивания искренности – не совсем, но стремлюсь идти в этом направлений.

Шилох Бродерик погрузился в молчание.

Вэлкорт заметил, что чума выработала в самых влиятельных людях новый вид сознания. Это было уже не просто приспособление к последовательности новых политических ситуаций, а иной уровень осведомленности, более глубокий. Он ставил выживание на первое место, а политические игры на второе. Вся политика снизилась до ее самого личного уровня: «Кому я доверяю?» И когда этот вопрос задавался в ситуации жизни и смерти, ответ на него мог быть только один: «Я доверяю людям, которых знаю».

«Я знаю тебя, Шилох Бродерик, и я не доверяю тебе».

– Мистер президент, – сказал Бродерик, – почему вы меня сюда пригласили?

– У меня есть некоторый опыт попыток пробиться сквозь политические баррикады, Шилох, попыток достигнуть ушей кого-нибудь, кто «что-то сделает». Я, в некотором смысле, понимаю вашу теперешнюю ситуацию.

Бродерик снова наклонился вперед.

– Сэр, там… – и он указал на окна, – там есть люди, которые знают то, что надо знать вам. Я представляю самых тонких…

– Шилох, вы точно указали на мою проблему. Как мне найти этих людей? И найдя их, как смогу я процедить и прополоть то, что они принесут?

– Доверьтесь своим друзьям!

Вэлкорт вздохнул.

– Но, Шилох, вещи, предоставленные мне… в общем то, что умалчивается, что важнее того, о чем говорится. Теперь я президент. Моим первым решением будет: избавиться от советников, которые производят только драматические эффекты. Я выслушаю их, если они придут с чем-нибудь новым, но у меня нет времени на старые глупости.

Бродерик понял по тону и словам президента, что он свободен, но не сдвинулся с места.

– Мистер президент, я рассчитываю на старое знакомство. Мы прошли вместе долгий путь… где…

– Где часто я был прав, а вы не правы.

Рот Бродерика стянулся в тонкую линию.

Вэлкорт первым нарушил молчание:

– Не думайте, что я злопамятен. У нас нет времени для такой чепухи. Я просто говорю вам, что собираюсь полагаться на свои собственные суждения. В этом суть моей должности. И факты показывают, что мои суждения были более правильными, чем ваши. Для меня вы имеете только одну ценность, Шилох, – информацию.

Произнося это, Вэлкорт думал: «Подозревает ли Шилох о подлинной сути информации, которую он мне сегодня предоставил?» Бродерик представлял людей, которые могут начать действовать самостоятельно и подвергнуть опасности тонкое равновесие. А в эти времена любое недоразумение может привести к тому, что планета останется без населения. Люди Бродерика явно действовали в контексте, времена которого прошли. Операцию «Ответный огонь» необходимо предупредить.

Бродерик шевельнул губами, но не раскрыл рта. После некоторого молчания он сказал напряженным контролируемым голосом:

– Мы всегда говорили, что вы не очень хороший игрок для командной игры.

– Я рад, что у вас такое высокое мнение обо мне. Вы сделаете мне одолжение, Шилох, если вернетесь к вашим людям и скажете им, что мое мнение о бюрократах не слишком изменилось.

– Я никогда не слышал это мнение.

– Они совершили фатальную ошибку, Шилох. Они попытались скопировать советскую модель. – Он поднял руку, призывая Шилоха, который начал возражать, к молчанию. – Да, я знаю причины. Но посмотрите на пример Советов внимательнее, Шилох. Они создали бюрократическую аристократию, воссоздали ее, я сказал бы, по образу царской модели. Вы всегда хотели быть аристократом, Шилох. Вы просто неправильно выбрали сторону для своей попытки.

Бродерик сжал подлокотники кресла так, что костяшки его пальцев побелели. В его голосе слышалась едва контролируемая ярость:

– Сэр, управлять должны интеллигентные люди!

– Кто же будет судить о том, что является интеллигентным, Шилох? Было ли интеллигентным то, что ввергло нас в эти неприятности? Видите ли, аристократы могут скрывать свои ошибки только до тех пор, пока эти ошибки достаточно невелики.

Вэлкорт поднялся с кресла и обратился к Бродерику из глубокой тени над лампой.

– Извините меня, Шилох, мне надо пройти в другой кабинет и посмотреть, смогу ли я обнаружить, какие еще ошибки мы можем совершить.

– И вы больше меня не примете?

– Я выслушал ваши аргументы, Шилох.

– Значит, вы не собираетесь воспользоваться преимуществом…

– Я воспользуюсь любым и каждым преимуществом, которое сочту действительно преимуществом! И тем, которое я сочту не угрожающим главной заботе – найти лекарство от этой чумы. Поэтому моя дверь всегда остается для вас открытой, Шилох, когда позволит время. Может быть, вы принесете мне что-нибудь полезное.

Вэлкорт повернулся и вышел из комнаты, подсознательно копируя целенаправленную походку, которую он так много раз видел у Адама Прескотта. В главном холле Вэлкорт захватил с собой одного из своих секретарей и, пока они спешили к Восточной комнате, продиктовал меморандум.

«Альтернатива таким вот Бродерикам – это не позволить завалить себя информацией», – думал он. Нет, альтернатива заключается в том, чтобы окружить себя людьми, которые использовали свою наблюдательность так же, как и он сам. Он знает нескольких таких людей, они могут знать кого-то еще. Этот меморандум был только первым шагом. Осведомленные люди должны найтись… те умные, кто не боится докладывать о неприятных вещах.

Глубокий анализ – это то, что должно происходить без участия Президента. Может быть, необходимость в этом назрела уже давно. И нужно было возникнуть ситуации с чумой, требующей быстрого принятия решений, чтобы победить всех любителей «драм» и выбрать правильный подход.

Хотя в одном Бродерик был прав: найти подходящих людей. Но когда он найдет их, когда он переварит их информацию и примет в соответствии с ней решение, он должен быть уверен, что его распоряжения будут выполнены. Ясно, что власть людей, которых представлял Бродерик, часто превосходила власть временных обитателей Овального кабинета. Она превосходила даже власть людей в других кабинетах, в угловых кабинетах или в больших помещениях в конце длинных холлов, увешанных портретами прошлых президентов. Бюрократы рано научились простой политической истине: «Мы будем здесь и после того, как временные обитатели Овального кабинета будут заменены избирателями».

Время было на их стороне.

Вэлкорт задержался у двери в Восточную комнату. Что ж, чума изменила и это. Времени, которое было в их распоряжении, можно было найти только одно применение – найти путь к выживанию.

39

Я та, которая оскорбила Иисуса старого времени:

Я та, которая лишила детей своих рая!

По праву я должна была быть на кресте.

Не было бы ада, не было бы печали, Не было бы страха, если бы не я.

«Плач Евы», старинная ирландская поэма

Дорога достигла гребня холма у выхода из долины намного правее крытого шифером особняка, чем ожидал Джон. Справа виднелась неглубокая низина рядом с молодыми сосенками, которые постепенно сливались с высокими соснами у дальней вершины. Слева от Джона тянулось метров пятьдесят пологого склона, который плавно сходил в глубокую «чашу» около тысячи метров в поперечнике.

Вилла, высотой в три этажа и с четырьмя площадками, прилепилась к черному скальному изгибу у дальней части «чаши». На лужайке перед зданием пощипывали траву овцы. Двойной ряд тополей с заросшей дорожкой между ними вел к зданию издалека, с правой стороны. Тополя и высокие хвойные деревья частично скрывали находившуюся за ними лужайку.

Западный ветер качал тополя и пригибал высокую траву, пробивающуюся сквозь каменную изгородь у дороги рядом с Джоном. Он повернулся и посмотрел на спутников. Херити поставил одну ногу на изгородь, склонился вперед, упершись в поднятое колено, прислушиваясь. Отец Майкл и мальчик стояли рядом с ним, глядя на пасторальную сцену внизу.

– Посмотрите-ка на это, – сказал Херити приглушенным голосом.

Отец Майкл приложил ладонь к уху.

– Слушайте!

Тогда Джон тоже услышал: звуки играющих детей – высокие голоса, возбужденные крики. «Игра», – подумал он. Он вскарабкался на высокую стену рядом с Херити и посмотрел вдаль через низменность в направлении здания. Звуки доносились из-за тополей и стены хвойных деревьев.

Херити снял ногу со стены и трусцой пробежал по дороге, выбрав место, где деревья не закрывали вид. Джон и остальные торопливо последовали за ним.

Отец Майкл на бегу вытащил из рюкзака подаренный Гэнноном бинокль. Остановившись, он направил его на плоскую лужайку, открывшуюся перед ними. Остальные остановились рядом с ним.

Теперь Джон видел их – на лужайке играли дети, пиная мяч. На них были белые блузки и такие же чулки, черные туфли и… юбки! Темные юбки!

Херити протянул руку к отцу Майклу.

– Дайте мне бинокль.

Отец Майкл передал его Херити, который навел бинокль на игроков. Его губы двигались беззвучно, пока он смотрел, затем он сказал:

– Ах, маленькие красотки. Эти маленькие красотки. – Херити медленно опустил бинокль и бросил его Джону. – Видите, что упустил Безумец?

Дрожащими руками Джон настроил бинокль и навел его на лужайку. Игроки были девочками от двенадцати до шестнадцати лет. Их волосы были заплетены в две косички, которые мотались из стороны в сторону, когда они, уворачиваясь, бегали за мячом и кричали, вызывая игроков. У некоторых девочек, как отметил Джон, были на руках желтые повязки, у других – зеленые. Две команды.

– Женская школа? – спросил Джон хриплым голосом. Он чувствовал слабое и отдаленное шевеление О'Нейла-Внутри, недовольное движение, которое, как он знал, должно быть заглушено.

– Это маленькая голубятня Бранна Маккрея, – сказал Херити. – Он создал это маленькое место вне пределов досягаемости Финн Садала и других, и еще все знают, что у Маккрея есть, по меньшей мере, пять ракетных установок и еще разные другие орудия насилия, поэтому Военный совет не подвергает сомнению его решение.

Неразговаривающий мальчик придвинулся к отцу Майклу, не отрываясь глядя на лужайку.

Джон опустил бинокль и вернул его священнику, который предложил его мальчику, но тот только помотал головой.

– Это в самом деле девочки или это мальчики, одетые как девочки? – спросил Джон.

– Девочки и молодые женщины, – сказал Херити, – все сохранены в пересаженной французской вилле мистера Маккрея. Ты бы сказал, что это французская вилла, Джон?

– Может быть. – Джон осознал свой ответ только после того, как произнес его. Он смотрел в направлении крыши здания, видимой между деревьями. Из четырех каминных труб дома шел дым. Он чувствовал запах горящего торфа.

– Джозеф, почему мы пошли этой дорогой? – спросил отец Майкл дрожащим голосом. – Мы не должны приближаться к этому месту. Наверняка мы заражены чумой.

– Как и солдаты, которые их охраняют, – сказал Херити. – Такая уж у них изоляция, и мы видим их сквозь этот просвет и живы. Не все женщины Ирландии мертвы.

– Кто такой Бранн Маккрей? – спросил Джон.

– Крез импорта сельскохозяйственных машин, – сказал Херити. – Богатый человек, потому что у него есть большие дома, как этот вот, и пушки, и, как мне сказали, жестокие женщины, которые ими пользуются. – Он повернулся прочь, и когда он отошел, со стороны здания прозвучал винтовочный выстрел. Пуля ударила в каменную стену рядом с ним и рикошетом отскочила в сторону. Отец Майкл повалил мальчика на дорогу за стеной. Джон пригнулся и обнаружил, что его рука схвачена Херити, который поволок его через дорогу. Они перекатились через противоположную стену, в то время как вторая пуля ударила сзади них. Отец Майкл с мальчиком, согнувшись, перебежали дорогу и присоединились к Джону и Херити. Они легли в высокую траву над неглубокой, поросшей соснами низиной, которую Джон отметил раньше.

Он прислушался. Звуки игры девочек стихли. Вдали мужской голос рявкнул короткую команду через мегафон:

– Внутрь!

– Они только предупреждают, чтобы мы не совались, – сказал отец Майкл.

– Это не в стиле Бранна Маккрея, – сказал Херити. Он взглянул в сторону низины и на склон за ней. – Следуйте за мной. – Наклонив голову, Херити сбежал по низкому холму в заросли сосен, продираясь сквозь ветви и выставляя плечо вперед у самых трудных препятствий.

Джон и остальные следовали за ним. Гибкие ветви били и хлестали Джона по рукам и плечам.

– Сюда! – крикнул Херити.

Они ворвались сквозь заслон ветвей на небольшую поляну с беспорядочной группой гранитных обломков в центре. Херити нырнул за камни, остальные последовали за ним. Тяжело дыша, они лежали на траве, которая пахла пылью и кремнем. Отец Майкл перекрестился, мальчик укрылся за священником.

– Почему мы бежим? – спросил Джон.

– Потому что я знаю мистера Маккрея, – сказал Херити.

Над поляной наступила тишина, затем со стороны долины и дома раздался шипящий рев. Оглушающий взрыв взвился на дороге, которую они только что покинули. Черные обломки асфальта и камней засыпали окрестности.

Херити взглянул на отца Майкла.

– Он ни с кем не сотрудничает, этот Бранн Маккрей.

От взрыва у Джона звенело в ушах. Он прижал к ним ладони и помотал головой. О'Нейл-Внутри зашевелился и почти проснулся. Взрывы он воспринимал только как бомбы, а не ракеты. Бомбы, которые убили твоих близких.

– У тебя не осталось близких, – пробормотал Джон.

– Что ты сказал? – спросил Херити.

Джон опустил руки.

– Ничего. – Он чувствовал, как О'Нейл-Внутри возвращается в состояние неподвижности, но облегчения от этой передышки у него не было. Что, если О'Нейл-Внутри полностью выйдет наружу в присутствии Херити? Это было бы катастрофой.

– Мы должны убираться отсюда, – сказал отец Майкл.

Херити поднял руку, требуя тишины. Он смотрел на сосновые заросли на севере, где хрустнул сучок, и было слышно, как что-то большое продирается сквозь ветви. Херити показал на карман Джона и одними губами произнес слово: «Пистолет». Приставив палец к губам и держа автомат на груди, Херити, крадучись и подныривая под ветви, двинулся в ту сторону, откуда доносился звук. Через несколько мгновений он исчез из виду.

Джон достал пистолет из кармана и посмотрел вслед Херити. Он чувствовал себя в глупом положении. Какая польза от этого пугача против ракетной установки? Звук чего-то крупного, продирающегося через сосновые заросли, смолк.

Отец Майкл нашел четки и перебирал их, шевеля губами. Мальчик почти полностью втянул голову в куртку.

Тишина продолжалась – гнетущая и тяжелая. Джон прополз мимо священника, повернулся и сел, прислонившись спиной к теплой скале. Низкие сосенки были в нескольких шагах, перед ними – высокая бурая трава, сзади – толстые зеленые ветви.

Сверху, с находящегося справа склона, донесся мужской голос. Слова были неразборчивы, но Джон почувствовал себя незащищенным, поставленным как мишень для любого, кто прячется в деревьях. Он поднял пистолет и взвел курок. Среди сосен послышалось движение – Херити?

– Эй, янки! – Это был голос Херити. – Это друзья. Мы выходим.

Джон опустил пистолет, отпустил курок и вернул пистолет в карман.

Херити вынырнул из-за деревьев в сопровождении двух высоких мужчин в зеленых униформах и темно-зеленых беретах со значком Эйра в виде арфы на погонах и беретах. Оба несли с собой автоматические винтовки. Херити небрежно держал свой автомат на груди.

Джон внимательно осмотрел двоих, пришедших с Херити. Они были довольно похожи друг на друга и могли бы быть близнецами, хотя тот, что шел впереди, выглядел старше, вокруг глаз его было больше морщин, а кожа была более обветренной. Из-под их беретов выглядывали пряди рыжеватых волос. Бледно-голубые глаза пришельцев глядели настороженно над впалыми щеками и короткими носами. У них были мягко очерченные подбородки и полные губы.

Трое мужчин подошли к скальному укрытию, Джон и отец Майкл встали навстречу. Мальчик остался сидеть, выглядывая из-под капюшона своей куртки.

Мужчины остановились перед Джоном.

Херити сказал:

– Это Джон Геррич О'Доннел, Лиам. Отца Майкла вы должны знать. А здесь, внизу… – он посмотрел на мальчика, сидящего на земле, – …мальчик.

Старший из новоприбывших кивнул.

Представляя их Джону, Херити продолжил:

– Это Лиам, – он указал на старшего из мужчин, – и его двоюродный брат Джок. Они Каллены, оба. У Лиама и Джока здесь восемь полных отделений регулярных войск. Они охраняют прекрасное поместье мистера Маккрея, которое является лакомым кусочком для разных сомнительных типов.

– Хвала Богу, – сказал отец Майкл. – Ничто не должно принести вред этим молодым женщинам.

Лиам враждебно взглянул на отца Майкла из-под тяжелых век. Заметив это, Джон поразился этой демонстративной злобе. В этом чувствовалось что-то подспудное, что-то, что обеспокоило Джека. Херити знает этих двоих. Они знают отца Майкла. Недавний вопрос священника был очень уместен – зачем они пошли этой дорогой?

– Хвала армии, – сказал Джок, в голосе которого послышалась сильная картавость.

«Он говорит совсем не как ирландец», – подумал Джон.

Как будто прочитав его мысли, Херити сказал:

– Забавный у нашего Джока акцент, не правда ли? Он из шотландцев-католиков, Джон.

– Оставь это, – сказал Лиам. – Ты знал, что дорога закрыта, Джозеф. Зачем тебе надо было дразнить Маккрея с его ракетной установкой?

– Чтобы он расходовал боеприпасы, – сказал Херити со смешком.

– Ну и веселый ты человек! – сказал Лиам.

– Не такой веселый, как ты, и не такой острый на язык, – сказал Херити.

– У нас нечто вроде соглашения с Маккреем, и ты знаешь это, – сказал Лиам. – Этих девочек, там внизу, надо сохранить, несмотря на то, что они побывали в грязных лапах Маккрея.

Отец Майкл неожиданно подскочил и встал рядом с Джоном.

– О чем ты говоришь, Лиам Каллен?

– Не лезь в это, священник, – сказал Лиам. Он взглянул на своего брата.

– Возвращайся и скажи остальным, что здесь все спокойно. Они могут передать мистеру Маккрею, что это только безобидные прохожие.

Джок развернулся и зашагал прочь. Казалось, что его зеленая форма растворилась среди сосен. Вскоре затих даже звук его шагов.

Но от отца Майкла нелегко было отвязаться.

– Ты сказал, Лиам Каллен, грязные лапы. Что ты видел?

– Ну, там две девочки, которые постарше, беременны, и это наверняка, – сказал Лиам.

– Там, у Маккрея, есть священник? – задал вопрос отец Майкл.

– Что касается этого, – ответил Лиам, – то мистер Маккрей больше не признает вашу церковь.

Отец Майкл покачал головой.

Херити прислушивался к этому разговору с нескрываемой насмешкой. Он спросил у Лиама:

– Вы знаете, сколько их там?

– Не наверняка, но мы опознали девять старших женщин и еще около тридцати девочек.

– Откуда они все взялись? – спросил Джон.

– О, это мы знаем, – сказал Херити. – Наш мистер Бранн Маккрей сгреб тех, молоденьких, при первых признаках неприятностей. Ему еще чертовски повезло. Не было ни одной больной во всей группе. А что касается тех, что постарше… – Херити посмотрел на Лиама. – Они были с ним уже давно.

– Как это «сгреб», что вы имеете в виду? – спросил Джон.

– Он сказал родителям, что их надо спрятать в безопасном месте от чумы, – сказал Лиам. – И это, в общем-то, правда.

– Там только один мужчина? – спросил Джон.

Лиам кивнул.

– Я должен поговорить с ним, – сказал отец Майкл.

– Вы не можете сказать ему ничего, что бы он захотел услышать, – сказал Лиам. – Маккрей и его женщины стали последователями религии друидов, как они говорят.

– Еще одно богохульство! – Отец Майкл пристально глядел на Лиама. – Вы сказали, что у вас с ним соглашение. Значит, вы разговариваете с ним. Вы сказали Джоку…

– Вы что, собираетесь сочетать их групповым браком? – спросил Херити. – Мистер Маккрей и все его женщины соединены священными узами! Как это великолепно!

Отец Майкл не обратил внимания на эту насмешку и не сводил глаз с Лиама.

– Если вы не устроите так, чтобы я мог поговорить с ним, я предоставлю вам возможность выстрелить мне в спину, когда пойду туда сам. Я не могу допустить, чтобы их души попали в ад!

– Ну, почему бы и нет? – спросил Лиам. – Священник разговаривает с мистером Маккреем, это развлечет немного моих ребят. Вы будете разговаривать с ним по полевому телефону, он установлен метрах в пятистах от его ограды. Ближе подойти нельзя. Если вы хотите только поговорить, мы дадим вам такую возможность. Но если вы собираетесь встретиться с ним лично, то получите пулю… в спину, или в какое-нибудь другое место, куда мы захотим попасть.

– Когда вы это устроите? – спросил отец Майкл. Голос его стал спокойнее.

– Ночью.

Лиам повернулся и зашагал к деревьям.

– Нагните головы, когда поравняетесь с дорогой. У нас за гребнем укрытие, вы сможете там подождать.

Когда все последовали за Лиамом, Джон пошел последним, уклоняясь от хлеставших ветвей и подныривая под более крупные. Сосновые иглы приставали к его желтому свитеру, он чувствовал их и в волосах. Некоторые проходы в лесу были опутаны паутиной. Он сметал ее, ощущая тяжесть небольшого пистолета у себя в кармане.

Когда они сосредоточат все внимание на священнике, кто-то другой может ускользнуть и приблизиться к вилле Маккрея. Эта мысль ввела его в замешательство. И тогда Херити будет знать наверняка, кто такой Джон О'Доннел.

«Но кто же я?»

Он слышал звон в ушах и подумал, что может потерять сознание. Джон О'Нейл хотел, чтобы в Ирландии не уцелела ни одна женщина. А на вилле были женщины.

Он слышал, как впереди спорят Херити и Лиам Каллен. Лиам неожиданно повысил голос:

– Ты глупец, Джозеф Херити! И всегда был глупцом. Ты опять нарушил свой приказ, как и в тот раз. Я предупреждал тебя раньше и предупреждаю снова: не лезь к моим подопечным!

Ответ Херити Джону было не слышно, но он и не старался услышать.

«Приказ? Какой приказ?»

Он был крайне насторожен. Что здесь происходит? О'Нейл-Внутри был где-то рядом, готовый к прыжку, спрашивающий и прислушивающийся. Этот поход через ирландские деревни не был тем, чем казался. Сколько они уже идут? Больше месяца. Неужели надо столько времени, чтобы перейти из одного места в другое? Зачем эти окольные пути и шатание по проселочным дорогам? И Херити утверждает, что они идут только самым безопасным маршрутом!

Гэннон чувствовал, что здесь что-то не так. Неужели он был прав?

40

Если мы рассчитываем только на меры защиты, то все больше и больше ведем себя как преследуемая дичь, перебрасываясь с одного защитного устройства на другое, причем каждое следующее – более сложное и дорогостоящее, чем предыдущее.

Рене Дюбуа

– В этом замке есть привидения, – прошептала Кейт.

Она вздрогнула, лежа в постели рядом со Стивеном, на этот раз радуясь, что небольшая кривизна матраса заставляет их жаться друг к другу всю ночь.

– Тес, – прошептал Стивен. – Привидений не бывает.

В барокамере исследовательской лаборатории Адриана Пирда было темно, и только иногда слышалось шарканье ног или кашель ночного охранника снаружи.

– Бывает, я тебе говорю! – прошептала Кейт. – Моя бабушка чувствовала, когда призраки рядом, и я это унаследовала. Это недоброе место.

– Оно охраняет тебя от чумы, – сказал Стивен, повышая голос. На время он отказался от попытки заснуть. В таком настроении Кейт нельзя было успокоить.

– Эти призраки хотят забрать меня, – сказала Кейт. – Я не покину это место живой. – Она взяла одну из ладоней Стивена и прижала ее к своему животу. – И это бедное дитя не появится на свет живым.

– Кейт, прекрати это! – сказал он.

Она продолжила, как будто не слышала его слов.

– Среди солдат здесь драки, Стивен. Их вызывают злые духи, и мы оба знаем это!

– Ничего такого мы не знаем!

– Ты слышал о Дермотте Хоулиене и Майкле Лински. Они взбесились из-за магнитофонной записи!

– Мы же попросили их перестать использовать женщин-дикторов на радио, – сказал Стивен.

– Дермотт сказал, что у женщины на радио точно такой же голос, как у его покойной Лилиен, а Майкл сказал, нет, это голос его Пег. Я слышала, как Мун описывал это, Стивен, и от этого никуда не деться! Они дрались и катались по полу, разбивая друг друга в кровь, и все это время по их щекам бежали слезы.

– Но потом, Кейт, дорогая, они пошли в бар рука об руку. Помни это. «О, это была отличная драка», – так они сказали.

– Это безумие, – сказала Кейт.

– Это может быть, Кэт.

– Не называй меня Кэт! Я не ребенок!

– Дорогая, прости меня. – Он протянул руку, чтобы погладить ее, но она отбросила ее прочь.

– Это призраки, – сказала она приглушенным голосом. – Теперь нет женщин, чтобы класть покойников на стол. И злые духи вызывают призраков. О, злым духам теперь достается много душ.

– Кейт, ты должна прекратить это. Это нехорошо для ребенка.

– Весь мир не хорош для моего ребенка!

– Просто уже поздно, Кейт. Уже, наверное, три или четыре часа утра.

– Большие расходы, вот что будет причиной, – сказала она. – Им надо платить за наше содержание здесь, и они нас выбросят на съедение чуме.

– Я разорву того, кто попытается это сделать, на куски! – сказал Стивен.

– И как же ты остановишь их? Этим маленьким пистолетом?

– Я найду способ!

– Стивен, а что, если лекарства не существует?

– Кейт, ты сошла с ума, – сказал он. – Не существует? Почему… почему… – Стивен замолчал, неспособный представить себе такую ужасную ситуацию.

– Они даже не устроят мне хороших похорон, – сказала Кейт. – Потому что нет священников.

– Священники есть.

– Тогда почему они не могут найти хоть одного, чтобы он поженил нас?

– Они найдут. Ты же слышала, что сказал Адриан. Они ищут этого отца Майкла Фланнери прямо в данный момент.

– Посреди ночи они ищут священника? Это делают только для последнего причастия. И именно это мне потребуется совсем скоро.

Стивен молчал. В этом настроении Кейт угнетала его. А ее разговоры о злых духах! Она была почти медсестрой. Злые духи! Что за чушь.

– Где же летающая колонна, которая освободит нас от этой беды? – прошептала Кейт.

«Она думает о своем отце», – понял Стивен. Летающие колонны! Это было постоянной жалобой ее отца, как она рассказывала ему.

– Мы иногда ходили на лошадиную ярмарку, когда какая-нибудь была поблизости, – сказала Кейт. – А однажды мы пошли на Дублинское конное представление. Я была такой маленькой, что ему пришлось держать меня на руках, чтобы мне было видно. Это было так здорово!

«Ей не следует вспоминать о Дублинском представлении», – подумал Стивен. Она знает, что случилось там после чумы и карантина. Она тут же вспомнит и об этом.

– Они найдут лекарство, Кейт, – сказал он. – И мы будем еще волноваться о школах для наших детей, куда лучше послать их.

– Во мне только один ребенок, Стивен, и еще слишком рано говорить о школах.

– Они заново основывают школу святой Эдны, – сказал он. – Ну разве это не прекрасно, наш ребенок…

– Они идиоты! – сказала она яростным тоном. – Как будто они могут вызвать дух Патрика Пирса, чтобы он благословил нас. Остерегайся, когда вызываешь духов! Это всегда говорила моя бабушка.

– Это всего лишь школа, Кейт.

– Что за ужасная фантазия!

– Я поговорю еще с Адрианом о священнике, – сказал он.

– Ну, и много ли пользы от этого. Мы у него там, где он хочет. Его не беспокоит, будет ли моя душа гореть в аду.

– Кейт!

– Все, что от меня здесь останется, это одна из таких маленьких бронзовых табличек на Гласневинском кладбище – «героиням Ирландии, память о них будет жить вечно». Одни слова, Стивен. А теперь отворачивайся и давай спать.

«Как это похоже на нее! – думал он. – Наполнит меня своими страхами, разбудит окончательно, а потом мы должны спать!»

41

Жизнь Ирландии была исковеркана Уложениями о наказаниях. Англичане запрещали нам образование в любой форме – а потом смели называть нас необразованными! Мы не могли ни получить профессию, ни занимать государственную должность, ни заниматься торговлей или коммерцией. Мы не имели права жить в пределах пяти миль от любого города с самоуправлением! Мы не могли иметь лошадь стоимостью больше пяти фунтов, не могли владеть или арендовать землю, голосовать, иметь оружие и наследовать что-нибудь от протестанта! Мы не имели права собрать со снятой за грабительскую плату земли урожай больше, чем треть платы за нее. Закон принуждал нас посещать протестантские собрания, запрещал посещать мессы. Мы платили двойную плату за милицию, которая угнетала нас. И если католическая власть наносила ущерб государству, мы платили за него! И вы еще удивляетесь, что мы ненавидим англичан?

Джозеф Херити

Херити и Лиам Каллен стояли на поляне, расположенной ниже по склону за пастбищем перед большим домом Бранна Маккрея. Они знали, что Джон, который стоял в ста метрах выше, наблюдает за ними. Казалось, что двое мужчин наслаждаются полумраком, который полз вниз по холмам по направлению к долине и вилле. Ласточки в оранжевом свете над ними ныряли вниз в погоне за насекомыми. Где-то далеко, среди деревьев, слышно было, как кто-то из солдат играет на флейте – тонкий и навязчивый звук в сумерках. Воздух пах соснами и мятой травой.

– Он там, наверху, как раз наблюдает за нами, – сказал Лиам низким голосом.

– Я видел его. Ты расставил вдоль дороги хороших стрелков?

– Ты думаешь, что я настолько глуп, чтобы искушать судьбу так же, как ты?

– Они должны свалить его, но не убивать, слышишь?

– Я тот, кто подчиняется его приказам, Джозеф. – Лиам посмотрел наверх, на Джона, потом перевел взгляд на долину. – Он тот самый?

– Иногда я думаю, что да, а иногда уверен, что нет. Там, Снаружи, они не помогают нам, Панический Огонь и все такое прочее. Он может быть тем самым, а может и не быть. Там, где он жил, ничего не осталось, этот маленький городок-бородавка на свиной заднице, и не осталось никого, кто мог бы что-нибудь сказать нам.

– А что вызывает у тебя сомнения? – спросил Лиам.

– Он спит сном невинного младенца, даже не вздрогнет, а я внимательно наблюдал за ним.

– Тогда почему же ты думаешь, что он может быть Безумцем?

– Разные мелочи. В его глазах что-то появляется, когда он смотрит на все эти разрушения.

– И ты все равно притащил его сюда!

– Должен сказать, меня самого мучило любопытство в связи с этим местом, – Херити кивнул головой. – Как вы можете жить с этим каждый день?

– У нас свои обязанности, и в армии подчиняются приказам. Мы не можем допустить, чтобы люди бродили и разносили разные истории о наших подопечных.

– Ни одного слова из наших уст, Лиам.

– Ты так только говоришь, и сейчас ты трезвый. А что будет, когда в тебе будет спиртное?

– Не распускай язык, Лиам. ИРА хранила честь Ирландии, когда еще даже твоя армия не могла протянуть руку помощи.

Слабая улыбка тронула губы Лиама.

– Да, а ведь ходит история, что это именно ты взорвал семью О'Нейла.

– Лживые вещи говорят о многих из нас, Лиам. – Херити посмотрел на автоматическую винтовку в руках Лиама, и его голос стал вкрадчивым. – Дружище, когда мы детьми резвились на сене, кто из нас мог предвидеть такой вот день?

– У тебя всегда был хорошо подвешен язык, Джозеф, но все, что я слышу из твоих уст – это что ты думаешь, будто янки действительно наш Безумец. Почему это… дружище?

Херити посмотрел во тьму, собирающуюся над долиной. В окнах виллы были видны мерцающие огни свечей. Где-то внизу, в темноте, замычала корова. Задумчивым голосом он сказал:

– В тот первый день, когда мы вместе шли по дороге, я повернул разговор на терроризм, как они это называют. Янки сказал, что ИРА предала ирландскую честь.

– Точные слова из писем Безумца, но эти слова знают теперь все. Я не удовлетворен, Джозеф. Что я скажу Дублину?

– Скажи им, что я не уверен… это означает, что он остается заряженной бомбой, которую мы не можем трогать.

– Ты позволил ему носить пистолет, – сказал Лиам. – Почему?

– Чтобы он думал, что я ему доверяю.

– А ты не доверяешь.

– Не больше, чем я доверяю тебе. Может быть, вернемся в ту хижину с твоим полевым телефоном?

– Я не позволю никому из вас уйти отсюда живыми! У меня есть приказ защищать тайну Маккрея.

Херити резко повернулся к нему вплотную лицом.

– Янки мой! Ты понимаешь? Не твое дело решать вопрос жизни и смерти! Он мой!

– Это то, что говорят в Дублине, – мягко сказал Лиам. Он развернулся и пошел впереди по тропинке наверх туда, где стоял Джон.

Джон наблюдал, как к нему приближаются двое мужчин, и был поражен, когда Лиам без всякой паузы сказал:

– Ты идешь с нами, янки.

Не имея возможности слышать, о чем эти люди разговаривали внизу, Джон занялся предположениями. «Херити – это его охрана, а не конвоир, – решил Джон. – Он что-то подозревает. Но что именно он подозревает?»

Настороженный, он догнал мужчин и пристроился сзади них, чувствуя страх. В караульной хижине они захватили с собой отца Майкла, оставив мальчика спать на подстилке в углу. Когда они вошли в маленькую деревянную хижину, далеко внизу под игровой площадкой виллы, наступила полная темнота.

Войдя в хижину, Лиам чиркнул спичкой и зажег свечу, осветившую внутреннюю обстановку. Вся она была из необструганной древесины, с грубой крышей над головой. Единственный стул и стол составляли всю мебель, на столе стоял черный полевой телефон с трубкой в корпусе защитного цвета. Провод от телефона выходил наружу под стропилами крыши. Снаружи раздался звук шагов, и до них донесся голос Джока:

– Все на месте, Лиам.

Лиам явно расслабился. Он указал отцу Майклу на стул.

– Я устроил так, что ответит лично Маккрей. Ему не терпится провести теологическую дискуссию, как он сказал.

Отец Майкл, который молчал все время по дороге вниз, к хижине, взял трубку и приставил ее к уху.

– Благодарю вас, Лиам.

– Он ответит или выпустит прямо сюда в нас ракету, – пробормотал Херити. – Что мы можем сделать?

– Мы можем заставить его поголодать, когда у него выйдет вся еда, – сказал Лиам. – А теперь тихо! Ты и так доставил нам достаточно неприятностей!

– Жестокие слова, жестокие слова, – сказал Херити.

Лиам снова покрутил рычажок телефона.

– Почему мы дожидались ночи? – спросил отец Майкл.

– Так всегда делает мистер Маккрей, – сказал Лиам. – Ему нравится, когда мы спотыкаемся в темноте.

– И держу пари, что у него есть инфракрасный прицел, – сказал Херити.

В комнате воцарилась тишина, странная неподвижность, как будто вошел призрак и заглушил здесь все живое.

Лиам щелкнул выключателем на боку зеленого корпуса телефона. В аппарате послышалось мягкое гудение.

– Мы будем слушать, – сказал он, – но говорить будет только священник.

Вскоре в телефоне раздался щелчок, и мужской, хорошо модулированный голос произнес:

– Это священник?

Отец Майкл прочистил горло.

– Здесь отец Майкл Фланнери.

«Он нервничает», – подумал Джон.

– И что вы хотите, священник? – Голос Маккрея звучал насмешливо. Это был голос культурного, воспитанного человека, вежливо разговаривающего с мелким чиновником.

Отец Майкл выпрямился, прижав телефонную трубку к уху.

– Я хочу знать, каким образом эти молодые женщины забеременели!

– Ох, уж это невежество католического духовенства, – сказал Маккрей. – Неужели никто не объяснил вам функционирование…

– Не умничайте со мной! – резко перебил его отец Майкл. – Я хочу знать, обвенчаны ли эти девушки с отцами их…

– Придержите свой язык, священник, или я сотру вашу хижину вместе с вами с лица земли.

Отец Майкл сделал конвульсивный глоток, затем продолжил:

– Вы ответите на мой вопрос, мистер Маккрей?

– Ну что ж, эти молодые женщины беременны, потому что это является обязанностью жрицы. Они лежали под рябиной во время полнолуния, и я оплодотворил их. Пусть будет благословение священной рябины со всеми нами.

Отец Майкл сделал несколько глубоких вдохов, лицо его побледнело.

Джон использовал эту передышку для того, чтобы приблизиться боком к единственной двери хижины. Здесь он замешкался. Есть ли еще снаружи Джок? Что он имел в виду, говоря, что все на месте? Лиам и Херити ухмылялись, внимание их было приковано к отцу Майклу.

– Рябина, – пробормотал отец Майкл.

– Наши предки почитали рябину, а они были счастливее тех, кто сейчас платит грош святому Петру, – сказал Маккрей.

– Так вы скоро начнете поклоняться Митре или какой-нибудь другой языческой статуе! – обвиняющим тоном сказал отец Майкл.

– Полегче, священник, – ответил Маккрей. – Митра был иранским богом, которого принесли с собой римские легионеры. Как хороший гэл, я ненавижу все римское, с вашей римской церковью включительно!

Херити ухмыльнулся:

– Ну и ну, они спорят, как парочка иезуитов! Да, ты был прав, Лиам. Редкое развлечение.

Джон положил руку на ручку двери и приоткрыл дверь так, что образовалась узкая щелочка. Маккрей должен быть где-то прямо перед отцом Майклом. Телефонная линия уходила именно в ту сторону.

– Кто это там с вами разговаривает? – задал вопрос Маккрей.

– Это Джозеф Херити, – сказал отец Майкл.

– Собственной персоной? Да, редкая добыча вводит старого охотника в искушение. Там с вами в хижине Лиам Каллен и кто-то еще. Кто это?

– Его зовут Джон О'Доннел.

Херити вдруг резко вытянул руку и прикрыл ладонью рот отца Майкла, отрицательно помотав головой. Священник взглянул на него удивленно.

– Вы что-то хотели сказать еще, священник? – спросил Маккрей.

Херити снял ладонь со рта отца Майкла и предостерегающе погрозил пальцем.

– Мы направляемся на север, чтобы найти какое-нибудь место, которое примет нас, – сказал отец Майкл слабым голосом. Его внимание оставалось прикованным к Херити.

– А в гостинице нет места! – засмеялся Маккрей. – Кто из вас беременный?

– Мистер Маккрей, – сказал отец Майкл, – я пытаюсь спасти вашу душу от вечного проклятия. Неужели вы не можете…

– Это не в ваших силах, – сказал Маккрей. – Мы здесь все друиды, поклонники деревьев, невинные, как младенцы, появившиеся на свет. Вы можете взять своего виноватого бога, католический мошенник, и затолкать его туда, куда не попадает лунный свет.

Херити взорвался хриплым хохотом, Лиам фыркнул.

Джон открыл дверь еще на несколько миллиметров и выскользнул в темноту. Он помнил, что тропинка, по которой они пришли, была справа. Он не видел Джока и никого другого, но подозревал, что в округе были и другие охранники. Из хижины доносился голос отца Майкла.

– Мистер Маккрей, вы должны отречься от своих дурных привычек, покаяться в грехах, пока не поздно! Бог простит…

– Я не нуждаюсь в прощении!

«В этом голосе слышно безумие», – решил Джон. Он прокрался за угол хижины и посмотрел на виллу, серой кляксой выделяющуюся в темноте. Теперь видны были только два освещенных свечами окна. Кусты бились о его колени. Он свернул налево, выискивая проход, где бы его не выдавал шум. Голоса в хижине стихли до уровня едва слышного бормотания. Когда его глаза привыкли к темноте, он различил между тем местом, где он стоял, и виллой склон, поросший низкими кустами, серыми пятнами выделяющимися на темном фоне. Есть ли здесь проход? Он двинулся вперед, споткнулся и упал бы, если бы не чья-то рука, схватившая его за плечо и втащившая назад. Джон неожиданно обнаружил, что он брошен на землю. Холодная мушка винтовки была прижата к его шее за правым ухом.

Из тьмы за винтовкой голос Джока спросил:

– И куда же он направлялся?

В голове Джона закружились отчаянные мысли. Ствол больно упирался в его шею. Его левая щека лежала на острых колючках.

– Этот сумасшедший Маккрей пустит сюда ракету и убьет всех нас, – прохрипел Джон. – Можете оставаться здесь и ждать, но я…

– Маккрей всегда говорит это, – сказал Джок, – но он не сделает этого, если не пытаться подойти к нему. – Давление мушки ослабло.

Херити вполголоса выругался.

В хижине слышался голос Лиама:

– Вечеринка закончена, святой отец. Вы не убедили этого человека.

Отец Майкл вынырнул из хижины в сопровождении Лиама.

– Сохрани его Господь, – молился отец Майкл, – и этих бедных детей вместе с ним.

– А он говорил о рождении и перерождении, – дразнил его Лиам. – В этой его рябине есть какая-то правда. – Он вытолкнул отца Майкла из хижины и позвал Джока. – Закрой здесь, Джок. Я потушу свечи.

Их охватила темнота.

Чья-то рука подняла Джона на ноги. Он почувствовал, что его руку отпустили, но все равно остальные окружали его.

– А теперь тихо! – Это сказал Херити где-то рядом с Джоном. – Нас ткнули носом в действительность, да?

– То, что ты сказал, это ужасная истина. – Это был Лиам, по другую сторону от Джона, туманная фигура, едва видимая при свете звезд. – Кроме Маккрея, – сказал Лиам, – ни один из нас не может сказать, что будет жить в своих детях. Наши потомки отрезаны.

– Эх, не говори так, Лиам. – Это был голос Джока, раздавшийся сзади Джона. – Эти милые девочки там, совсем рядом, а мы здесь и не можем даже прикоснуться к ним.

– Это все за то, что мы живем в ненависти, – пробормотал отец Майкл. – Мы должны остановить ненависть, Джозеф! Мы должны спасти этого грешника!

– Он хороший человек, – сказал Херити.

– Злой!

– Лиам, – сказал Херити, – вы с Джеком такие отличные компаньоны. Так много помогаете.

– Наша обязанность – охранять эту виллу, – сказал Лиам. – Мы выполняем приказы.

Пока остальные разговаривали, Джон чувствовал, как его дрожь и замешательство проходят. О'Нейл-Внутри оставался спокойным. «Я пытался», – думал Джон. Вокруг него двигались люди. Джон почувствовал, как чья-то ладонь сжала его руку. Херити сказал, приблизив губы к его уху:

– Ты действительно просто пытался удрать, Джон?

– Это было глупо, собрать нас всех в этой хижине, – ответил Джон. – Там сумасшедший. Он способен на что угодно.

– Безумцы все такие, – сказал Херити.

Лиам сказал из темноты впереди них.

– Идите вперед. Нам надо вернуться к дому.

– Твои обязанности, – согласился Херити.

– Вот именно. – В голосе Лиама слышался облегченный смех. – У всех нас свои приказы.

Джон повернулся к Херити, который шел рядом.

– Кто дал тебе приказ охранять меня?

– Рябина кудрявая, – ответил Херити.

42

…рассудок вводит меня в заблуждение, и в этом мука, в этом ад.

Бен Джонсон

– Но почему они называют это Литературой Отчаяния? – спросил Папа.

Папа Лука, который был кардиналом Джеймсом Макинтайром, сидел в кресле-качалке в конце столовой у окна, из которого открывался вид на крыши Филадельфии и Старую Гавань. Силуэт города отчетливо выделялся в утреннем солнце холодного зимнего дня.

На Папе был темно-синий халат, который он получил в подарок, будучи еще простым священником. Халат не мог полностью скрыть его зрелую тушу. Ноги его были обуты в старые коричневые домашние шлепанцы, а открытые голени выглядели мясистыми и слегка посиневшими.

Папа, как отмечали некоторые наблюдатели, заметно напоминал опоссума – скошенный лоб, подчеркнутый лысиной, и глаза, которые ухитрялись одновременно казаться тупыми и внимательными. «Сосредоточенные» – так один из комментаторов назвал глаза Папы. Это были глаза тупого животного, выискивающего, чем бы поживиться.

Вопрос Папы Луки был адресован отцу Лоуренсу Дементу, его секретарю, который стоял у буфета, где был накрыт завтрак. Папа ел экономно, а отец Демент, который никогда не прибавил в весе ни унции, наложил горой в свою тарелку бекон, четыре яйца, тост с мармеладом, жареный картофель и небольшой бифштекс.

– Литература Отчаяния, – сказал отец Демент. – Это просто ирландская манера.

Он пересек комнату и подошел к столу, на который поставил свою тарелку, затем выдвинул стул, выбрав такой, чтобы сидеть к Папе лицом.

– А кофе есть?

– Он опять кончился. В том серебряном чайнике есть чай.

Отец Демент и в тридцать пять лет еще выглядел, как студент-выпускник с острыми и внимательными голубыми глазами, небольшой прядью черных волос на лбу и широким ртом, всегда готовым улыбнуться. Отец Демент вернулся к буфету, как будто в этом мире его ничто не волновало, и налил себе чашку горячего чая.

– Литература Отчаяния, – пробормотал Папа.

Отец Демент поставил чашку на стол рядом со своей тарелкой и уселся завтракать. Секретарь Папы, одним из первых заметивший его сходство с опоссумом, удивлялся: «С чего бы это он обратил внимание на новую ирландскую литературу?»

«Бекон недоварен, как обычно», – отметил отец Демент. Он нахмурился и все равно начал есть. Может случиться так» что не будет возможности для ленча. Несмотря на тушу и голодное выражение в глазах. Папа, казалось, существовал потребляя минимальное количество пищи. Некоторые подозревали, что Папа ест тайком в своей комнате.

Внимание Папы Луки в это утро было занято докладом о восстановлении двух старых ирландских аббатств, занятых теперь светскими братьями, которые посвящали себя изготовлению иллюстрированных манускриптов в древней манере на коже и великолепной льняной бумаге ручной выделки. До сих пор за пределами Ирландии никто не видел образцов этой работы, а содержание их было известно только в общих чертах. Доклады обращали особое внимание на «художественную ценность» и общее название, которое употреблялось по отношению к этим работам: «Литература Отчаяния».

– Ренессанс языка, – так назвал один из докладчиков эти работы, цитируя одну короткую выдержку:

«У нас есть все три вида мученичества в щедрых пропорциях: Зеленое, Белое и Красное. Зеленое – это отшельническая жизнь и уединенное созерцание Бога. Белое – это разлучение с семьей, друзьями и домом, потому что не может быть семьи и дома без жены. И что есть дружба, если она не произрастает из самой интимной из всех близостей? И наконец. Красное мученичество, самое старое из всех них: принесение своей жизни в жертву за Веру».

Лично отец Демент думал, что Ирландия всегда прибегала к словам, если все остальные средства потерпели неудачу.

Мысли Папы больше касались политики, так как это была его родина, которую он понимал лучше всего и которая, как он знал, оказала самое сильное влияние при выборе его на теперешнюю высокую должность.

«Это, конечно, было Милосердие Божие».

Это было подарком. Он чувствовал, что поставлен самым ярым защитником Церкви от ереси. Слишком много было в этом мире людей, готовых погрузиться в себя в поиске мистических решений, которые церковь не приветствовала. Святая Мать Церковь, Единственная и Неповторимая, в этом вся суть. Папа Лука знал проблему, которую это имя вызывало в пораженном чумой мире. Если женщин нет, то название «Отец» может приобрести циничный оттенок. А как может существовать Мать Церковь без отцов? Это вызывало темную злость в утративших все людях. Папа Лука знал о таких вопросах.

«Скажите мне, священник, как может быть мать у вас, если у меня ее нет? Почему вас называют отцом, а у меня никогда не будет этой святой привилегии?»

И еще всегда были такие, которые требовали: «Где были вы, священник, когда пал удар? Где был ваш Бог, когда случилась эта вещь? Ответьте мне, если можете!»

Были ли эти новые аббатства в Ирландии частью нового мистицизма, выросшего на таких вопросах?

Папа Лука был особенно озабочен другой выдержкой из новой литературы, приведенной комментатором:

«Наши юные идеалисты слишком долго жили в крысиных норах конспирации. Они начали думать о них, как о своей натуральной среде обитания, и сопротивлялись всему, что могло бы вытащить их из этой среды. Но Бог указал нам путь. Почему мы не изберем его?»

«Какой путь?» – удивлялся Папа. Комментатор не сказал это, а папские запросы в Ирландию остались без ответа.

Вскоре Папа поднялся и прошел вниз через холл в свою спальню, где были разложены его облачения. За стеной его личных апартаментов была слышна возня, все беспокойства папской жизни были готовы вновь обрушиться на него в этот день. Он тосковал по простым временам и часто чувствовал нежелание нарушать одиночество. Отца Демента он терпел, так как сообщения должны быть посланы, слова записаны и переданы.

Отец Демент, в свою очередь, расправлялся с четвертым тостом, щедро намазанным мармеладом. «Папские печи Филадельфии производят вполне удовлетворительный хлеб», – думал он. И нет смысла торопиться с завтраком, потому что не надо спешить за Папой и помогать ему. Этот Папа сам все для себя делает, предпочитая вести себя именно так. Его исповедник жаловался, что Папа слишком быстро проскакивает через все необходимые святые ритуалы.

Почему Папа спросил об имени, которым ирландцы называют свои иллюстрированные манускрипты? После всех этих месяцев, проведенных с Папой Лукой, отец Демент обнаружил, что его до сих пор поражают причуды Папы. Может быть, это связано с церемониями, которые планировались на сегодняшнее утро здесь, в Филадельфии.

«Мы должны найти наше счастье в Боге».

Это были слова Папы. Литература Отчаяния набрасывала на вещи погребальный покров. Но это не должно мешать планам, намеченным на этот день.

Вопреки всем усилиям остановить его. Папа двигался с несгибаемой решимостью вперед, к цели Филадельфийского Паломничества. Некоторые из новых кардиналов, особенно кардинал Шоу, возражали, опасно склоняясь на сторону Президента Вэлкорта и других лидеров, которые указывали на проблемы, возникшие в связи с чумой. И не только правительства без радости смотрели на перемещения больших масс людей, многие из которых, возможно, заражены. Изолированные поселения склонялись к насилию против чужаков, пытавшихся войти к ним или пройти через запрещенные регионы.

Папа Лука оставался непреклонным. Отец Демент потряс головой и поправил себя. Нет, это была скорее тихая настойчивость, чем что-либо другое. Казалось, что Бог обратился прямо к нему, и Папа двигался, уверенный в этой божественной поддержке. Это, конечно, была вещь, внутренне присущая папству. Отец Демент знал, что старые верования нельзя отрицать. Он разделял эти верования и сам. Посвященного Папу охватывала после посвящения особая аура Божеской заботы. Непрерывная линия святого наследования – от Христа к Петру и к Папе Луке – несла в себе обещание чудесной силы и любви. Сами эти комнаты здесь, в Филадельфии, которые когда-то были частью регионального правления церкви, внушали теперь чувство чудесной силы, которую обеспечивало присутствие Папы.

Отец Демент промакнул последнее из яиц последним куском тоста, допил чай и, вздохнув, откинулся назад. Прислужник, выражение лица которого было смягчено благоговейным трепетом, выступил из тени дверного проема, тихо скользнул вперед и убрал тарелки. Отец Демент нахмурился. Молодой человек действовал умело, но все равно, это не то, что старые времена, совсем не то.

Тем не менее, Папа отказывался от служанки-женщины у Папского Престола. Если бы это пожелание высказал не сам Папа, отец Демент счет бы его патологическим. Отец Демент содрогнулся при мысли о неприятности, которая, как он знал, должна произойти. Папа еще должен будет произнести публично то, что он уже сказал в частной беседе, но это только вопрос времени, может это случится в кульминационный момент первого Паломничества… если этому паломничеству позволят свершиться.

«Бог по воле своей покарал женщин с чудесной целью. Грех женщин выставлен на наше обозрение. Нам ясно приказано избавиться от этого греха».

Отец Демент встал и расправил плечи. Красное Мученичество, как его назвали ирландцы, всегда было крайним требованием, которое Церковь могла потребовать от своих людей. Хотя отец Демент чувствовал, что Папа Лука ожидает его с радостью. Он был глубоко враждебен половому союзу, и от этого никуда не деться. Он был антифеминистом. Отец Демент осмеливался думать так. Папа слишком прислушивался к отцу Малькольму Эндрюсу, протестантскому министру, который вошел в лоно Церкви и поднялся до Высшего Совета.

Подойдя к окну, у которого недавно сидел Папа Лука, отец Демент посмотрел на город. Он чувствовал, как что-то приобретает очертания «Литература Отчаяния… ирландцы, пытающиеся возродить старые обычаи… отец Эндрюс и антифеминистское движение, набирающее силу возле Папы…»

Вот только вчера отец Эндрюс сказал: «Поэты когда-то сказали, что мы живем, любим и сходим в могилу с уверенностью в будущих поколениях. У нас отобрали это. Один смертельный удар, и мы осиротели, наше потомство отрезано от нас. Человечество живет теперь в непосредственной близости могилы. Никто не может отрицать смысла этого события».

И Папа согласно кивнул.

Отец Демент слышал, как собирается свита, советники, кардиналы, служители. Официальный день должен был вот-вот начаться. Где-то в течение дня Папа пойдет в свою личную часовню и помолится здесь об указаниях свыше. Только немногие из непосредственного окружения знали суть кризиса, для которого Папа будет искать указания свыше. Спор между Папой Лукой и президентом Вэлкортом длится уже некоторое время, но последний ночной звонок Халса Андерса Бергена, Генерального Секретаря Организации Объединенных Наций, придал этому вопросу новую остроту. Отец Демент, как обычно, слушал этот разговор по параллельному телефону, делая заметки для Папы.

– Я не верю, что Ваше Святейшество понимает, что готов сделать президент, если вы бросите ему вызов, – сказал Берген.

Папа Лука ответил мягким голосом:

– Нельзя противиться Господу.

– Ваше Святейшество, президент Вэлкорт видит этот вопрос несколько в ином свете. Президент, пользуясь поддержкой остальных мировых лидеров, различает папство в политике и папство в религии.

– Такого различия нет, сэр!

– Я боюсь. Ваше Святейшество, что в нашем новом политическом климате, может быть, и имеет место такое различие. К несчастью, точка зрения президента является популярной. У него есть политическая поддержка силовой акции, если он надумает предпринять таковую.

– Какая силовая акция?

– Я затрудняюсь…

– Не стесняйтесь, сэр! Он объявил о том, что может предпринять?

– Не прямо, Ваше Святейшество.

– Но вы что-то подозреваете.

– Боюсь, что да.

– Тогда выкладывайте, сэр!

Делая заметки, отец Демент подумал, что он никогда не слышал такой твердости и целеустремленности в голосе Папы. Отец Демент никогда не гордился Папой больше, чем в этот момент.

– Ваше Святейшество, – сказал Берген, – вполне возможно, что президент даст приказ направить на вас ракету.

Отец Демент ахнул. Его рука соскользнула с карандаша, оставив в блокноте каракули. Он быстро пришел в себя и удостоверился, что записал эти слова правильно. К ним надо будет потом присмотреться поближе.

– Он так и сказал? – спросил Папа.

– Не такими словами, но…

– Но вы не сомневаетесь, что он может отреагировать именно таким способом?

– Это один из вариантов. Ваше Святейшество.

– Почему?

– Поднимается протест против вашего Паломничества, Ваше Святейшество. Люди боятся его. Президент будет действовать политическими средствами, если вы его вынудите к этому.

– Ракеты – это политическая реакция?

Отец Демент подумал, что этот вопрос Папы отдает, пожалуй, необразованностью, но, может быть, это была всего лишь знаменитая «Святая Простота».

– Президент Вэлкорт получил петицию, требующую остановить вас, Ваше Святейшество, – сказал Берген. – Было предложено, чтобы Филадельфийская Военная команда вмешалась и взяла вас под стражу.

– Моя охрана не допустит этого, сэр.

– Ваше Святейшество, давайте посмотрим на вещи реально. Ваша охрана не выстоит и пяти минут.

– Церковь никогда не была сильнее чем сейчас! Люди будут протестовать.

– Настроение Филадельфии, Ваше Святейшество, не всеми разделяется. Именно это и делает возможным ракетное решение проблемы, по-моему мнению. В нем есть окончательность, против которой не может уже быть аргументов.

– Вас попросил позвонить мне Президент, сэр?

– Он попросил меня убедить вас, Ваше Святейшество.

– Вы очень обеспокоены?

– Признаюсь, что да. Хотя я и не разделяю ваших религиозных убеждений, но вы являетесь моим ближним и, как и каждый из них, дороги мне.

Отец Демент подумал, что слышал в голосе Генерального Секретаря нотки подлинной искренности. Папа слышал их тоже, по-видимому, так как в его ответе прозвучало неподдельное чувство.

– Я буду молиться за вас, мистер Берген.

– Благодарю вас. Ваше Святейшество. А что мне сказать Президенту Вэлкорту… и остальным заинтересованным лицам?

– Вы можете передать им, что я буду молиться об указании свыше.

43

Бог милости! Бог мира!

Заставь эту смуту исчезнуть!

Доктор Уильям Дреннан, «Пробуждение Уильяма Орра»

За стенами Белого Дома были сумерки, эти странные вашингтонские сумерки, которые медлили и медлили, сливаясь наконец с яркими огнями капитолийской ночи.

Президент Вэлкорт, глядя на сумерки и на зажигающиеся огни, думал, что никогда раньше он не уставал так. Он задавал себе вопрос, хватит ли у него сил встать с кресла и дойти до койки, которую он перенес сюда, в Овальный кабинет. Но он знал, что как только положит голову на подушку, его мысли заполнятся неотложными делами. Сон не наступит – придет только беспокойство и иссушающая сердце необходимость действовать.

Что за день был сегодня!

Он начался с того, что Турквуд ворвался в его кабинет с траурным выражением на лице и положил утренний доклад на стол Президента. Иногда Вэлкорт подумывал, было ли разумно оставлять Турквуда после Прескотта. Конечно, иногда были случаи, когда необходим кто-нибудь, кто сделает грязную работу, но Турквуд казался испорченным, может даже ненадежным.

Когда Турквуд собрался уходить, Вэлкорт спросил:

– Что у вас случилось?

– Мне только что пришлось уволить кое-кого в отделе связи. – Турквуд снова собрался уходить.

– Подождите минутку. Почему вы уволили этого человека?

– Это не ваша проблема, сэр.

– Здесь все моя проблема. Почему вы уволили этого человека?

– Он пользовался каналами Белого Дома, чтобы поговорить с друзьями в резервации в Мендочино.

– Как, черт возьми, он это смог?

– Он как-то докопался до спутникового кода и как раз… ну, перенаправил вызов своим друзьям.

– Я думал, что это невозможно.

– По-видимому, нет. Мы его как раз допрашиваем, чтобы узнать, как ему это удалось. Он сказал, что просто придумал это сам.

– Как его зовут, Чарли?

Вэлкорт почувствовал, как у него учащается пульс. Изобретательный и независимый ум прямо здесь, в Белом Доме!

– Его имя? Это… ага, Дэвид Арчер.

– Приведи его сюда, Чарли! Я хочу, чтобы он был здесь, и чем скорее, тем лучше.

Турквуд знал этот тон. Он бегом выскочил из кабинета.

Дэвид Арчер оказался бледным молодым человеком со следами оспы и затравленным выражением на лице. Его перемещение по кабинету Вэлкорта можно было описать только как крадущееся. Турквуд с мрачной гримасой стоял сзади.

Вэлкорт выбрал свое самое дружелюбное выражение и самый теплый тон голоса.

– Садитесь, Дэвид. Так ведь вас зовут? Дэвид?

– Меня… меня называют… ДА, сэр. – Он сел лицом к Вэлкорту.

– ДА, в самом деле? – Вэлкорт поднял глаза на Турквуда. – Вы можете оставить нас, Чарли. ДА кажется мне безобидным.

Турквуд ушел, но в каждом его движении сквозило нежелание. Прежде чем закрыть за собой дверь, он сказал:

– У вас в девять пятнадцать совещание, сэр. Телефонная конференция.

– Я там буду, Чарли.

Он подождал, пока дверь закроется.

– Они взялись за тебя очень жестко сегодня утром, ДА?

– Ну, это было глупо с моей стороны, сэр. – Лицо Дэвида Арчера прояснилось, как только Турквуд ушел.

– Ты не желаешь рассказать мне, как ты добрался до спутникового кода, ДА?

Арчер опустил глаза на пол и молчал.

– Перед тем, как ты расскажешь мне, ДА, – сказал Вэлкорт, – я хочу, чтобы ты знал, что ты снова принят в мой штат, и у меня есть для тебя повышение.

Арчер поднял подбородок и посмотрел на Вэлкорта с выражением недоверчивой надежды.

Вэлкорт спросил с теплотой в голосе:

– Как тебе удалось это?

– Это очень просто, сэр. – Арчер начал живо объяснять. – По передачам я видел, что это девяносто цифр и код основан на случайных числах. Я просто запрограммировал поиск по случайным комбинациям с подтверждением обратной связи. В нерабочее время я запускал случайный поиск с передачей на спутниковые каналы. Это заняло около месяца.

Вэлкорт смотрел на молодого человека.

– Ты сломал код за месяц?

– Моя программа была самокорректирующейся, сэр.

– Что это означает?

– Она сама выбирала пути, чтобы облегчить работу. Я задал импульсный сигнал, который подтверждал каждый правильный бит в серии, и программа просто записывала их, девяносто цифр сразу. У нашей системы хорошая скорость, сэр. Я проверял около миллиона различных серий каждую минуту.

У Вэлкорта было такое чувство, что он только что услышал что-то очень важное, но точно сказать, что это, он не мог.

– Мне сказали, что этот код абсолютно надежный.

– Абсолютно надежных кодов нет, сэр. – Он сглотнул. – И вы знаете, есть и другие люди, которые посылают свои личные сообщения. Я думал, что с этим все будет в порядке. Я не использовал каналы, когда они были заняты официальными сообщениями.

– Какие другие люди?

– Ну, доктор Рокерман, например. Он разговаривает с кем-то по имени Бекетт в Хаддерсфилде.

– А, это официально. Рокерман в группе Седдлера – научные советники.

– Но он не регистрирует их, сэр.

– Может быть, он слишком занят. Кто еще пользуется системой для личных связей?

– Я не хочу быть доносчиком, сэр.

– Я понимаю. Но ты ведь не считаешь, что только что донес на Рокермана, да?

– Ну, он связывался с Хаддерсфилдом.

– Правильно! Остальные звонки, наверное, были такими же безобидными. Но я просто хочу знать, кто это был.

– Мистер Турквуд, сэр. И еще Рокерман звонил семье в Сономскую резервацию. Люди всегда звонят своим близким.

– Я уверен, что ты прав. Но я бы хотел, чтобы ты составил для меня список имен и оставил у моего секретаря. Подпиши его своей новой должностью: директор Группы связи Белого Дома.

У Арчера был хороший такт, который подсказал ему, что он свободен. Когда он встал, на лице его была широкая улыбка.

– Директор Группы связи Белого Дома, сэр?

– Правильно. И твоя работа будет тяжелой. Ты должен обеспечить, что, когда я посылаю полевой приказ, он попал к нужному лицу, и это было подтверждено, и чтобы действия были предприняты согласно этому приказу.

Глядя на сгущающиеся сумерки, Вэлкорт с удовольствием вспомнил этот разговор. Это была одна из немногих приятных вещей в течение неприятного в остальном дня. Даже сидя здесь и глядя покрасневшими от утомления глазами в окно, он знал, что советские бомбардировщики снова заходят на Стамбул. Со спутника было замечено перемещение транспортных средств у стамбульской оконечности разрушенного моста Галата – то ли сдвинувшегося от естественных причин, то ли человеческой деятельностью, спутники определить не могли. Так что рубль снова подскочит, Золотой Рог раскачается от тактического ядерного оружия, а Бейоглу и Оскудар получат для верности дополнительный пожар.

«Сколько же прошло с тех пор, когда я спал, спал по-настоящему?» – задавал себе вопрос Вэлкорт. Теперь он понимал, как этот кабинет убил Президента так быстро.

После Арчера была телефонная конференция с русскими, французами и китайцами, потом брифинг Рокермана и Седдлера. Рокерман отмел незарегистрированные разговоры взмахом руки. Слишком много бюрократии! Вэлкорту понравилось это, но в его сознании все еще крутился брифинг.

Что, черт возьми, имел в виду Рокерман, когда сказал, что О'Нейл нашел способ производить Поли Джи в большом количестве? Что это такое, Поли Джи? Их объяснение только затуманило его мозг.

И Седдлер, сидящий здесь же, покивал головой и сказал, что при других обстоятельствах О'Нейл наверняка бы получил Нобелевскую премию!

Боже правый! Молекулярный биолог сходит с ума и в секрете ставит весь мир на колени.

Седдлер и Рокерман сидели прямо здесь, в его кабинете, и спорили. Седдлер спрашивал:

– И где же он найдет природную ДНК для того, чтобы вызвать полимеризацию?

– Очевидно, он нашел способ!

Что это, к черту, означает?

– Тогда как он сделал свою ДНК биологически активной? – спросил Седдлер.

У Вэлкорта была такая память, что он мог воспроизвести такие разговоры слово в слово, но воспроизведение не разъясняло того, что он слышал.

– Помните, что он был еще и фармаколог, – сказал Рокерман.

Фармаколог. Вэлкорт знал, что это такое. Он проклял тот факт, что не счел нужным в университете прослушать больше научных курсов. Тарабарщина!

– Это фантастика! – сказал Седдлер. – Этот человек способен работать с полимерами на самом тонком уровне.

– И не забывайте, – напомнил Рокерман, – что он нашел места в цепочке, управляющие последовательностью, в которой составляются мономеры. А ведь речь идет о гигантских молекулах.

– Послушайте, – сказал Седдлер, – мы должны найти этого человека и оставить его в живых. Боже! Какая информация содержится в его голове!

Учитывая свое раздражение, Вэлкорт прервал их очень деликатно.

– Джентльмены, вы не возражаете, если я включусь в вашу дискуссию? Предполагается, что вы вводите в курс дела Президента.

– Простите, сэр, – сказал Седдлер. – Но оба мы ошеломлены тем, как О'Нейл легко манипулировал соединениями с пептидной связью в…

– Что такое пептидная связь, черт возьми?

Седдлер взглянул на Рокермана, который пояснил:

– Это основной тип связи в спирали ДНК, мистер Президент. Она работает подобно замку-молнии, начинаясь с аминокислоты валин на одном конце цепочки и закрывая звено за звеном до тех пор, пока молекула не будет закончена.

– Я понимаю примерно четверть того, что вы только что сказали, – произнес Вэлкорт. – А это означает, что я не понимаю ничего!

Они услышали в его голосе раздражение и злость.

Рокерман нахмурился.

– Сэр, О'Нейл создал специальный вирус, а может быть, и более чем один.

– Наверняка, больше, чем один! – сказал Седдлер.

– Вполне возможно, – согласился Рокерман. – Он создал его, чтобы заразить им определенную бактерию. Когда бактериальный вирус заражает бактерию, формируется РНК, которая похожа на ДНК вируса, а не на ДНК хозяина-носителя. Последовательность нуклеотидов в этой новой молекуле ДНК является комплиментарной по отношению к ДНК вируса.

Седдлер, видя сердитый блеск в глазах Вэлкорта, поднял руку.

– Сэр, О'Нейл нашел генетическую запись у человека, которая задает, что зародыш будет женского пола. Он создал болезнь, которая связывается с этой записью.

Это Вэлкорт понял. Он кивнул.

– Хаддерсфилд подтверждает, что существуют бессимптомные носители этой чумы, – добавил Рокерман.

– Она заражает мужчин, но не убивает их, вы это имеете в виду?

– Да, сэр.

– Тогда почему же вы так и не скажете? – Вэлкорт сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Черт возьми этих ученых с их тарабарщиной! – А каковы симптомы у мужчин? – спросил он.

– Мы еще не уверены, сэр, – сказал Седдлер. – Может быть, что-то вроде сильной простуды. – Он издал нервный смешок.

– Не думаю, что это подходящая тема для юмора, – сказал Вэлкорт.

– Да, сэр! Вы правы, сэр, конечно нет!

Рокерман продолжил:

– Эта болезнь блокирует или изменяет запись ДНК, задающую разницу пола, и последствия этого оказываются летальными.

– Как он мог знать, что сделает именно это? – спросил Вэлкорт.

– Мы не знаем, как он испытывал это. Мы не знаем очень многого, но нам уже видны основные черты, – сказал Рокерман.

– Какие основные черты, и как они работают?

– Я говорю об основных чертах исследования О'Нейла, сэр, – сказал Рокерман. – Мы знаем кое-что о его лаборатории… до того, как он уехал в Сиэтл. Были друзья, которые навещали его. Мы знаем, что у него был компьютер.

– Его химические методы были, по-видимому, безошибочными, – сказал Седдлер. – Например, он должен был пользоваться бактериальными энзимами, полученными неизвестно как, но мы вынуждены все время помнить, что он занимался исследованием ДНК в течение пяти лет до трагедии в Ирландии.

Вэлкорт переводил взгляд с одного мужчины на другого.

– Какое чертовское невезение, что такой уникальный человек действовал под влиянием таких побуждений!

– Люди Бехтеля сделали анализ, – сказал Седдлер. – Они говорят, что это должно было когда-нибудь случиться. О'Нейл не был настолько уникален.

Вэлкорт ужаснулся.

– Вы считаете, что эту ужасную вещь мог сделать любой человек?

– Не просто один человек, – сказал Рокерман, – а все возрастающее число людей. Распространение знания о том, как это было сделано, и еще упрощение методов, да плюс доступность сложного оборудования для любого человека, имеющего деньги… – Он пожал плечами. – Неизбежно в том мире, в котором мы живем.

– Неизбежно?

Рокерман сказал:

– Посмотрите на его лабораторию, особенно на компьютер. Он должен был сохранять химические фракции для дальнейшего использования. Любая хорошая лаборатория так поступает. И он использовал свой компьютер для ведения каталога и для анализа. В этом нет сомнения.

– У него, естественно, не было трудностей с антибиотиками, – сказал Седдлер, – он взял их со своих собственных полок, когда продал аптеку.

– Антибиотики, которые не действуют на чуму. – Эту часть он помнил с предыдущих брифингов, когда еще был жив Прескотт.

– Анализ оборудования, про которое известно, что он его использовал, – сказал Рокерман, – говорит нам, что для получения результатов он задействовал тонкую игру законами химической кинетики.

– Вы опять за свое! – резко перебил его Вэлкорт.

– Сэр, – сказал Рокерман, – он использовал температурный контроль и методы подачи энзимов на разных стадиях процесса. Теплота служила двигателем процесса, а отсутствие ее – тормозом.

– Он пользовался рентгеновскими лучами, температурой и химическими процессами, – сказал Седдлер.

– У нас есть перечень публикаций, на которые он подписывался, – сказал Рокерман. – Ясно, что он был знаком с работой Кендрью и Перутца. Он написал заметки на полях одной публикации о методах рассечения энзимов Бергмана и Фрутона.

Вэлкорт не знал ни одного из этих имен, но слышал благоговейные нотки в голосе Рокермана. Здесь также было нечто, на что может обратить внимание политик.

– У вас есть публикации, которыми он пользовался?

– Только одна. Он дал ее на время одному студенту, а студент забыл вернуть ее.

– Похоже, что этот О'Нейл – целая исследовательская группа в одном человеке, – сказал Вэлкорт.

– Он был всесторонне одаренным, в этом нет сомнения, – согласился Седдлер. – Должен был быть, чтобы сломать этот код в одиночку.

Рокерман сказал:

– Психологический портрет подсказывает нам, что некоторые из его талантов, по-видимому, оставались нераскрытыми, пока не всплыли под влиянием сильного душевного волнения после убийства его семьи.

Седдлер сказал:

– Мильтон Дресслер настаивает, что О'Нейл был, по меньшей мере, латентным шизоидным типом и перешел в режим гения, получив доступ к другой личности, которая была в скрытом состоянии до того взрыва в Ирландии.

Вэлкорт слышал о Дресслере – это был психоаналитик, возглавляющий биографическую группу. Президент сказал:

– Он чокнулся, потому что только псих способен сделать такую вещь.

– В психлечебнице, – сказал Седдлер.

Все трое дружно засмеялись нервным смехом. Седдлер и Президент смущенно посмотрели после этого друг на друга.

У Вэлкорта было мало времени на обдумывание брифинга после того, как они ушли. Что-то из того, что они сказали, раздражало его. Нечто о взламывании кода.

Когда беспокойства рабочего дня грозили захлестнуть его, он пытался поймать это ускользающее нечто. Снаружи стало совсем темно, и огни Капитолия ярко светили на фоне облачного неба.

«Я обдумаю это завтра», – подумал он.

44

И не кричите, что я был несправедлив, ирландцы, англичане и ливийцы. Вы выбрали своих лидеров или терпели их. Последствия этого были предсказуемы. Вы расплачиваетесь сейчас за отсутствие здравого смысла. Уж вы то, ирландцы, должны были хорошо подумать. Как однолетнее растение, вы сделали ставку на насилие. Неужели пример картофельного грибка плохо виден? Что вы посеяли, то и пожнете.

Джон Рой О'Нейл, письмо третье

Джона больше не беспокоило то, что ему придется покинуть окрестности виллы Маккрея, не распространив там чуму. Он теперь знал, что сохранил себя для более важных дел в лаборатории в Киллалу. Немезида не ошибалась. Джок спас его от ужасной ошибки. Херити был в замешательстве. Действительно ли Джон просто заблудился в темноте около телефонной хижины?

Вмешавшись, Джок открыл также цель Херити. Херити разыскивал О'Нейла.

Это забавляло Джона: О'Нейл-Внутри никогда не выдаст себя в присутствии Херити. Джон Рой О'Нейл покорно молчал, заблокированный анестезией страха. Ночные вопли временно прекращены. Джон О'Доннел мог шагать со своими тремя компаньонами, свободно размахивая руками. Он чувствовал себя свободным.

Джок Каллен и четверо вооруженных солдат проводили их две мили вниз по склону холма и только потом вернули им оружие. Херити внимательно проверил свой автомат, затем продел его ремень на шею. Джон просто засунул пистолет и патроны в задний карман брюк и натянул поверх желтый свитер.

Они расстались на развилке, где дорожный указатель все еще показывал дорогу на Дублин. Джок ткнул винтовкой в указатель:

– Дорогу вы знаете. Не возвращайтесь сюда.

О последствиях невыполнения этого приказа говорить было не надо. Конвой развернулся и промаршировал назад, вверх по склону, оставив Джона и его спутников на огороженной камнем дороге. Повсюду вокруг стояли высокие сосны, однако впереди, там, где дорога сбегала с гребня вниз, виднелись зеленые луга.

Джон посмотрел на Херити. Этот человек был похож на японскую игрушку-неваляшку с противовесом, приклеенным к круглому днищу: шесть раз упал, семь раз поднялся. Он всегда возвращался в стоячее положение. Джону стало смешно при мысли о Херити, возвращающемся в стоячее положение даже мертвым. Что-то цепкое есть в нем… Он опасен, его можно сбить со следа, но он все равно не перестанет охотиться.

– Идем! – сказал Херити. Он махнул рукой вперед и сделал вид, что хочет пнуть мальчика, который при этом увернулся.

В этот момент Джон понял, почему мальчик раздражал Херити. У него было тело подростка, очертания и форма, которую Херити узнавал, но без живости, за исключением этой дремлющей ярости. Тело было неуклюжим, как механическая игрушка, у которой кончился завод, и пружина почти полностью раскрутилась.

«Делай что-нибудь определенное!» – как бы говорил Херити.

Поэтому злость Херити так быстро прошла после нападения мальчика в бане. Эта атака была чем-то определенным.

Пройдя милю, они добрались до развилки, на которой не было указателя. Херити выбрал правую дорогу, однако отец Майкл остановился, а с ним и мальчик.

– Подождите минутку, Джозеф. Эта дорога длинней на много миль.

Херити даже не приостановился.

– Мне приказано сделать круг через Дублин.

– Почему? – задал вопрос отец Майкл. – Кто это сказал?

– Джок сказал. Приказ из Дублина.

Отец Майкл взглянул назад, на Джона, потом снова перевел взгляд на Херити.

– Но…

– Замолчи, безумный священник! – В голосе Херити слышалось раздражение. Он ускорил шаг, заставив отца Майкла почти бежать. Их шаги гулко отдавались на асфальте, окаймленном густой растительностью и каменными стенами. Джон почувствовал в поведении Херити новую напряженность – быстрые взгляды налево и направо, автомат наготове в руках.

Отец Майкл рывком поправил рюкзак и шел слегка сзади. Херити замедлил свой быстрый шаг, всматриваясь вперед и вокруг.

Джон глянул наверх сквозь листву деревьев: на утреннем небе было какое-то особенное свечение, все виделось как будто сквозь серый фильтр. Расстояния казались туманно размытыми, все было окутано туманом, пришедшим с востока, со стороны моря. Прямо над головой, на небе разлился темно-серебристый цвет, плавно переходящий в светло-детальной к востоку.

Завтрак камнем лежал в желудке Джона – мясо и вареная картошка с крапивой. Охранники виллы заняли под столовую маленький каменный домик, оставшийся от того, что когда-то очевидно, было крупным хозяйством, отгороженным от поместья Маккрея длинным косым гребнем. Внутренние перегородки домика были грубо выбиты, освободив пространство для длинного стола и скамеек из неструганых досок. Завтрак, приготовленный на торфяном огне, был накрыт сразу после рассвета. За столом были только спутники Джона и конвой.

Херити появился последним вместе с Джеком. Младший Каллен выглядел озабоченным и старался избежать разговора. Однако вопросы из Херити так и сыпались.

Джон ел молча, прислушиваясь к разговору. Здесь можно было что-то узнать. Лиам исчез по своим делам, остальные охранники уже заняли свои посты вокруг виллы для дневной смены.

Солдаты, сидевшие за столом, почувствовав что-то необычное в поведении Джока, наблюдали за ними молча. Постепенно в каменных стенах домика воцарилась напряженная атмосфера.

Тишину нарушил отец Майкл:

– Бог подвергает нас трудному испытанию.

Эти слова прозвучали принужденно, оставив после себя даже еще более напряженную тишину.

– Конечно, святой отец, и которую же чуму вы имеете в виду? – спросил Херити. – Чуму папства? – Он говорил с самоуверенной заносчивостью.

– Какой смысл во взаимных обвинениях? – спросил отец Майкл.

– И это он задает мне такой вопрос! – засмеялся Херити.

– Нам еще на многое надо найти ответ, – сказал отец Майкл. – Британцы заронили дурное семя среди нас, но, спрошу вас, где же это семя взросло? Разве не мы сами вырастили плод и сорвали его с ветвей?

– Это было яблоко Евы! – сказал Херити.

– Только мы называли его группой «Прово» из ИРА, – сказал Джок. – Великолепное красное яблочко с бомбой внутри.

Челюсти Херити сжались, внезапная краска разлилась по его лицу. Он положил обе руки на стол. В воздухе ощутимо чувствовался дух насилия.

– Дело сделано! – сказал отец Майкл. – Разве все мы не расплачиваемся за эту музыку?

– Что ж, расплатимся и попляшем еще, – сказал Джок. – Ты спляшешь со мной, Джозеф?

– Хватит! – прогремел голос отца Майкла. – Я прокляну первого из вас, который прибегнет к насилию!

Джок судорожно сглотнул слюну, затем тихо сказал:

– Может быть, вы правы, отец. Лучше бы все это закончилось, и мир обошелся без такого несчастья.

Херити пристально смотрел на священника.

– Я не боюсь ваших проклятий, Майкл Фланнери. Но я уважаю искренние слова, которые произнес молодой Джок. Он видит вещи так, какими они есть на самом деле.

Отец Майкл вздохнул.

– Джозеф, когда-то вы были богобоязненном человеком. Вы никогда не вернетесь в лоно церкви?

Херити опустил глаза на свое блюдо с тушеным мясом, странно подавленный вспышкой Джока.

– Я потерял веру, это правда, и это гложет меня.

– Тогда почему же…

– Заткни свой глупый рот, священник! Во мне нет больше уважения к духовенству, оно пропало после Мейнута. Я скорее переплавлю их колокола на пивные кружки, чем проведу еще хоть минуту в какой-нибудь из ваших церквей! – Он криво усмехнулся отцу Майклу. – И если вы назовете это богохульством, я брошу вас в первый же колодец, который мы встретим по дороге.

Джок вел их через поля прочь от виллы, и роса намочила их штанины. Они видели впереди мощенную камнем дорогу, к которой вел проселочный тракт. Когда они поворачивали за разделяющий долины гребень, перед ними в последний раз появилась вилла. Это был всего лишь кусок серой крепостной стены, гнездящийся среди деревьев. До них донеслись слабые крики детей.

Джок оглянулся через плечо при этом далеком звуке, замешкавшись у ступеней, пока остальные перебирались через стену на проселочную дорогу. Когда мимо проходил Джон, Джок взглянул на него.

– Там в основном девочки, которые изучали ирландские танцы, – сказал он. – Они танцуют по утрам вон там. – Он подбородком указал в направлении замка. – Если мы потеряем этих девочек, мы потеряем все это – все эти прекрасные танцы. Мне кажется, я смогу простить Маккрею все что угодно, если мы не потеряем это.

После того, как Джок оставил их, Джон продолжал мысленно возвращаться к этим словам. В этих словах звучала печать почти потерявшего надежду человека.

Херити продолжал идти впереди, разведчик с автоматом наготове. Отец Майкл тащился за ним, а Джон с мальчиком старались не отставать сзади.

Дорога вышла из-под деревьев и круто повернула налево. Прямо впереди них, за поворотом, виднелась куча обломков светлого гранита, среди которых пучками пробивалась трава. Херити замер, жестом приказав остальным остановиться. Джон взглянул вперед, удивляясь, что же насторожило Херити. Все, что он видел, – это двух овец на травянистой площадке за скалами. Овцы настороженно смотрели на них.

– Это всего лишь овцы, – сказал отец Майкл.

Херити махнул рукой, требуя тишины. Он осмотрел окружающую местность, возвышающиеся за выходом скальной породы холмики, пустую долину за ними – узкое место с заболоченным ручьем посредине.

– Это чудо, что вы не умерли давным-давно, Майкл Фланнери, – сказал Херити. – То, что беспокоит этих овец, должно беспокоить и нас.

– И что же может их беспокоить? – спросил священник.

– Интересно, куда ушел Лиам сегодня утром? – спросил Херити.

Он попятился по дороге, продолжая внимательно наблюдать за камнями и овцами. Джон развернулся и пошел рядом с ним, оглядываясь время от времени.

Отец Майкл и мальчик пошли вперед, не глядя назад на Херити.

– В чем дело? – спросил Джон. Он потрогал пистолет в заднем кармане, но передумал и не стал доставать его.

– Всего лишь в том, что в наши дни некоторые охотятся на овец из-за мяса, – сказал Херити. – Что-то напугало этих животных перед тем, как подошли мы.

– Может быть, просто солдаты Лиама прошли здесь в поисках продовольствия, – сказал Джон.

– Какого продовольствия? – спросил Херити.

Отец Майкл остановился и повернулся к ним лицом.

– Что-то произошло между тобой и Лиамом Калленом, – сказал он. – Что это было?

– Дублин приказал ему отпустить нас, – сказал Херити, скосив глаза на Джона. – Это не в обычае Лиама – нарушить такой приказ при свидетелях, когда кто-то может увидеть и доложить.

– Вы шутите! – запротестовал отец Майкл.

– Мы с Лиамом выросли вместе, – сказал Херити. – Я знал его ребенком, и я знаю его взрослым. Кто будет спрашивать, если он побродит немного по этой долине? Ответьте-ка мне, священник!

Они остановились в месте, где из верхушки стены, отделяющей дорогу от долины, выпало несколько камней. Херити подошел к пролому и посмотрел через стену на заросли деревьев.

– Что-то, похожее на тропинку, – сказал он. – Я думаю, мы спустимся здесь.

Отец Майкл присоединился к нему.

– Вы называете это тропинкой?

– Она обладает для нас огромным преимуществом, – сказал Херити. – По следам на ней видно, что сегодня здесь никто не проходил.

Священник покачал головой.

– Я не могу поверить, что Лиам Каллен может перестрелять всех…

– Перестаньте сейчас же! Лиам – это солдат! Почему же, вы думаете, в той долине никого нет? Сбежали или были убиты Лиамом и его ребятами. В этой долине то же самое. Я знаю, что в голове у Лиама. Никто ничего не расскажет, если рассказывать будет некому.

– Но мы же знали о…

– Знали? Слухи и их отголоски, которые обсуждаются в Совете. Мы ничего не знали!

Херити закинул ногу на стену и перепрыгнул на другую сторону. Отец Майкл присоединился к нему, Джон с мальчиком последовали за ними. Тропа представляла собой темную дыру в хвойных зарослях, земля была утоптана овечьими копытами, но следов человеческих ног видно не было. Клочья шерсти висели на низких ветвях, как знаки в детской игре. Тропинка была крутой, и кое-где из земли выступали корни деревьев.

Следуя за Херити, они скользили вниз, хватаясь за ветви, чтобы замедлить спуск. В самых крутых местах им приходилось держаться за корни.

Тропинка вынырнула из гущи деревьев на поросшую травой полку с каменными ступенями, ведущими вниз к пологому лугу. Метрах в пятидесяти от края луга из высокой травы выглядывал каменный домик, у которого уцелела только половина крыши. За ним виднелся ряд огороженных камнем террас, поворачивающих вправо и уходящих за деревья, растущие по краю луга. Вдоль террас и под ними шла разбитая и заросшая травой проселочная дорога. Она поворачивала под углом к террасам, слева направо, и проходила через двое стоявших нараспашку ворот.

Рассматривая эту сцену, Джон отряхивал с одежды иголки и грязь. Все это было похоже на живую картину под названием «Мечты оставлены».

– Здесь есть кое-что, чего никогда не увидишь в сельской местности в Ирландии, – сказал отец Майкл тихим голосом. – Ворота брошены открытыми.

– Тихо! – прошептал Херити. Он двинулся вниз, через луг к дому, скользя сквозь высокую траву, как охотник, выслеживающий оленя.

Джон последовал за ним, слыша, как священник с мальчиком шелестят травой сзади.

Херити направился по дороге к первым отворенным воротам. Они прошли мимо пепелища с возвышающейся рядом кучей навоза, которое когда-то, по-видимому, было небольшим хлевом. Навоз уже порос густой травой, а на обгоревшей площадке пробивались травянистые кустики. Проселочная дорога поднималась направо вдоль каменной стены террасы, которая в начале имела высоту в два человеческих роста и снижалась до пояса метрах в двухстах впереди. Когда они прошли вторую ступеньку террасы, перед ними открылся вид на огороженные каменными стенами луга и на дорогу, которую они недавно покинули. Вдали, на противоположном склоне, меньше чем в миле от них, виднелись развалины замка.

Херити остановился.

– Ага, – сказал он.

Джон остановился рядом с ним. Со стороны священника и шедшего с ним мальчика не доносилось ни звука. Все смотрели на замок. Он возвышался в ореоле деревьев и кустов, из которых полностью выглядывали только зубчатые стены. На стенах, за завесой растительности, виднелись какие-то неровные цветные пятна. Разрушенные башни выделялись на фоне утреннего неба, как иллюстрации из туристической брошюры. Джон поймал себя на мысли, что замки, даже разрушенные, придают горизонту что-то жестокое – как обнаженные клыки.

– Дайте мне бинокль, – сказал Херити приглушенным голосом. Он протянул руку назад, к отцу Майклу, не спуская одновременно глаз с замка.

Отец Майкл вложил бинокль в раскрытую ладонь Херити.

– Что там?

Херити не ответил. Он навел бинокль на замок и начал осматривать его, затем замер.

– Ну, а теперь, – прошептал он. – Медленно все назад, под стену.

– Что там? – настойчиво добивался отец Майкл.

– Делайте, как я сказал!

Не спуская глаз с замка, Херити оттеснил их назад по дороге, пока их не заслонила стена террасы. Здесь он опустил бинокль и улыбнулся отцу Майклу.

– Там Лиам с дружком моей красотки, – он похлопал по автомату, висящему на ремне у него на груди. – А теперь я спрашиваю вас, зачем это Лиаму наблюдать за той дорогой с таким оружием в руках? Ах, этот подлый человек.

– Что вы собираетесь сделать? – спросил отец Майкл.

– Ну что же, раз он нас не видел, слишком внимательно наблюдая за дорогой, где как он думает, мы появимся, то я зайду ему за спину и спрошу, что это он делает так далеко от своего поста у прекрасного дома мистера Маккрея, – Херити прочистил горло и сплюнул на землю. – Это обескураживает. Я ждал от Лиама чего-то большего.

– Я пойду с вами, – сказал отец Майкл.

– Вы подождете здесь, – возразил Херити. – Вы подождете, как труп или как живой человек, способный довести мистера О'Доннела до Дублина, если что-нибудь случится со мной.

Отец Майкл начал протестовать, но остановился, когда Херити достал из ботинка длинный нож.

– И если мне придется утихомирить тебя, Майкл Фланнери, я сделаю то же самое и с мальчишкой, который останется без защитника.

Отец Майкл посмотрел на Херити широко раскрытыми глазами.

– Я верю, что вы сделаете это!

– Ага, наконец-то мудрость приходит и к вам. А теперь ждите здесь, где вас не видно. – Он взглянул на Джона. – Проследи за этим, если тебе не трудно, Джон.

Херити пригнулся и, повернувшись, спешно двинулся вдоль низкого углубления террасы, выпрямившись только тогда, когда дорога нырнула достаточно далеко, чтобы из замка его не могли заметить.

– Ужасный человек, – прошептал отец Майкл. – Иногда я думаю, что это сам дьявол во плоти. – Он посмотрел на Джона. – Неужели он действительно… – Священник запнулся и покачал головой. – Я думаю, что да.

– Он способен на это, – согласился Джон и задал себе вопрос, почему эта мысль доставила ему удовольствие.

– Способен, да. Отличное слово. А я все забываю, что это вы самый важный среди нас, Джон О'Доннел. Вас надо невредимым доставить в Киллалу. Мы всегда должны думать о Лаборатории и о жизнях, которые надо спасти. Но что же с их душами? Я спрашиваю вас: что же с их душами?

При этом вопросе Джон почувствовал себя неловко. Голос священника – такой мягкий, но за ним насилие. Снова в этом голосе слышалась надменная самоуверенность, то, что цементировало веру и не могло подвергаться сомнению. Хотя… как неуверенно звучал его голос, будто он играл всего лишь заученную роль.

– Тогда почему мы идем в Дублин? – спросил Джон.

– У них там был передатчик. – Он кивнул в направлении виллы Маккрея. – Я думаю, что они получили приказ. Они перевезут вас в Киллалу машиной, это несомненно.

Джон потрогал свой пистолет в заднем кармане, но не стал доставать его. Что, если там действительно Лиам, собирающийся убить их? Что, если Херити будет убит? Джон осмотрелся: вокруг открытые пастбища и только несколько каменных стен, за которыми можно спрятаться.

– Тяжелые времена, – вздохнул отец Майкл. – Трудно принимать решения.

Джон взглянул направо, вдоль проселочной дороги. Херити уже не было видно. «Может быть, рискнуть я посмотреть из-за террасы на замок?» Но ведь Херити забрал бинокль.

Мальчик присел рядом с Джоном, прислонившись спиной к стене.

Отец Майкл сказал приглушенным голосом, как будто он вел сам с собою долгую беседу и только сейчас решил поделиться ею с остальными.

– Я виню англичан. Как можем мы обвинять Безумца? Бедняга плакал от ярости, а ведь он был здесь в отпуске и не хотел обидеть даже мухи. – Священник помотал головой. – Зачем сюда пришли англичане? Что хорошего они сделали?

Джон ответил отсутствующим тоном, думая совсем о другом.

– Говорят, что они дали вам законы и конституционное правительство. – Где же Херити? Неужели им надо ждать здесь, на открытом месте? Действительно ли там ждет Лиам, собираясь убить их всех!

– Английские законы! – сказал отец Майкл. – Они говорят о терпимости? Посмотрите на их вспышки насилия против пакистанцев! Они всегда были двуличны. Именно их я виню во всем этом.

Джон ответил сухо, стараясь скрыть насмешку.

– Во время завтрака вы выступали за прощение.

– Это недостаток всей семьи Фланнери, – сказал отец Майкл. – Мы начинаем болтать, прежде чем подумаем головой. – Он посмотрел на дорогу, по которой ушел Херити. – Что его задерживает? Уже прошло достаточно времени.

– Он действует тихо и медленно, – сказал Джон, чувствуя, как при этом вопросе у него сжалось сердце.

– Еще одно убийство, – пробормотал отец Майкл. – Интересно, взял ли Джозеф на дорогу самогон у Гэннона?

Джон молча взглянул на него.

Священник вздохнул.

– Никто и никогда не имел лучшего повода начать пить, чем ирландцы. – Слезы брызнули у него из глаз и побежали по щекам. – Мой младший брат, маленький Тимми, сказал мне: «Бутылка – это мое спасение». Он повторил слова Джимми Джойса: «Трезвая Ирландия – это мертвая Ирландия». Ах, благословляю тебя все равно, маленький Тимми.

Отец Майкл глубоко вздохнул. Он смахнул слезы с щек и посмотрел назад, на дорогу, по которой они пришли сюда. Его внимание приковал угол разрушенного дома, часть которого виднелась с их места.

– Никто не строит, – прошептал он. – Ни один человек. До чумы мы не понимали, почему мы строим. Это было для детей. Без детей от нас ничего не осталось. – Он помолчал, потом продолжил: – Ох! Где же этот…

Над долиной прозвучал трескучий звук автоматной очереди, заставивший священника замолчать. Джон оцепенел. Чей это автомат? Херити или Лиама? Мальчик вздрогнул и поднял на них глаза. Джон подумал, что он наконец-то нарушит молчание, но тот только смочил языком губы.

Отец Майкл посмотрел на Джона.

– Это был…

– Да.

– Кто из них? – прошептал отец Майкл.

Джон перешагнул через сидящего мальчика, отметив проводивший его затравленный взгляд. Край стены террасы был прямо перед Джоном. Между камнями пробивалось какое-то вьющееся растение. Будет ли еще стрельба? Он высунул голову из-за каменного укрытия так, чтобы одним глазом видеть замок.

– Что там? – прошептал отец Майкл.

Джон высунулся дальше, глядя на развалины наверху. Никакого движения там заметно не было, за исключением легкого покачивания деревьев на слабом ветерке. Ни птиц… ничего. Он слушал тишину, ожидая, что что-нибудь живое проявит себя. Ему казалось верхом глупости выглядывать вот так вот из каменного убежища.

Отец Майкл потянул Джона за свитер.

– Что там?

– Ничего, – прошептал Джон.

– Но это был автомат.

– Да, но который из них… Подождите-ка!

Что-то вынырнуло на восточном парапете развалин замка – смутное движение, скрытое растительностью. Проклятый Херити забрал бинокль!

– Что вы видите? – настойчиво спрашивал отец Майкл. Он начал обходить Джона, но Джон оттолкнул его назад.

На парапете что-то колыхалось. Джон неожиданно узнал это что-то – это была зеленая куртка, которой кто-то размахивал из стороны в сторону, как сигнальным флагом и… да, под руками, которые держали куртку триумфальным знаменем, виднелись соломенные волосы Херити.

– Это Херити, – сказал Джон. – Он машет, чтобы мы поднялись туда.

Джон вышел из укрытия и помахал руками. Куртка на стене замка описала еще одну дугу и опустилась. Отец Майкл подошел и встал рядом с Джоном.

– Что это за странные пятна на стенах замка?

– Давайте поднимемся и посмотрим, – сказал Джон.

Отец Майкл медлил, по-видимому, не желая двигаться с места.

– Это кровь, – сказал он.

– Тогда нужна будет ваша помощь, – ответил Джон.

Он двинулся по дороге мимо вторых распахнутых ворот, слыша, как священник с мальчиком следуют за ним. Грунтовая дорога поворачивала за стену к другим открытым воротам и упиралась в мощеную дорогу. Мощеная дорога поднималась к низкой стене под замком, поворачивая здесь направо, на ровную площадку паркинга, на которой виднелся обгоревший остов автобуса с одним колесом, торчащим над стеной. Сам автобус, выгоревшего черно-красного цвета, замер под немыслимым углом. Почему он не падает? Джон увидел: передняя часть автобуса вклинилась между стеной и деревом на террасе паркинга. Макушки деревьев возвышались над второй террасой, покрытии дикой растительностью.

Отец Майкл, тяжело дыша, догнал Джона, волоча мальчика за руку.

– Я не вижу его. Где Джозеф?

– Он там, наверху, – сказал Джон.

Он молчал до тех пор, пока они не дошли до дороги, где он остановился, посмотрев налево и направо. Потом засмеялся над своей привычкой – как будто здесь его могла сбить машина!

Подъездной путь к замку был вымощен такими же черными камнями, как и те, из которых были сложены стены, огораживающие дорогу. Камни были покрыты мхом и лишайником. Трава с трудом пробивала себе дорогу среди камней и на верхушке стен.

Голос Херити позвал их сверху из укрытия.

– Сюда, наверх!

Джон прошел наверх через террасу паркинга и попал в крытый каменный проход, ведущий во двор замка. Они прошли во двор и увидели замок без его завесы кустов и деревьев. Кто-то выкрасил своды оконных арок в красно-оранжевый, искусственный цвет пластика, цвет дешевой краски для волос.

– Вот ваша кровь, – сказал Джон.

Он поднял взгляд на стену над окнами. Той же самой краской через все видимое пространство стены корявыми печатными буквами была написана фраза:

«К ЧЕРТУ ПРОШЛОЕ!»

Херити вынырнул из боковой двери у основания Стены. Теперь он нес два автомата и зеленый военный рюкзак. Увидев, что Джон, священник и мальчик смотрят на стену замка над ним, Херити остановился. Повернувшись, он вслух прочел надпись и засмеялся.

– Вот новая ирландская поэзия! – Он повернулся на каблуках и прошагал к Джону, сунув второй автомат ему в руки. – Вот! Теперь мы оба вооружены как надо и можем даже пробиться в Дублин. – Он снял с плеча новый зеленый рюкзак и отдал его Джону. – Лиам был достаточно предусмотрителен и принес с собой запасные магазины и кучу патронов.

– Это был… Лиам? – спросил отец Майкл.

– Такой прекрасный вид оттуда, – сказал Херити, подняв подбородок в направлении парапета замка. – Вся дорога как на ладони. Хотя, он принес с собой слишком много патронов. Ему достаточно было бы одной короткой очереди, и мы бы достались на обед диким свиньям.

Отец Майкл помотал головой из стороны в сторону, как раненое животное. Он открыл рот, но не произнес ни слова, а потом вдруг его прорвало:

– Черт их возьми!

– Правильно, священник, хорошее ругательство помогает время от времени.

– Херити заговорщицки подмигнул Джону.

– Это… был… Лиам? – настойчиво спросил отец Майкл, по щекам его бежали слезы.

– Вы правильно используете прошедшее время, – сказал Херити. – Был! Лиам – это прошедшее несовершенное время. – Херити усмехнулся своей шутке.

– Он мертв? – настаивал отец Майкл.

– Разве я не сказал этого? Я прокрался задним ходом и сам так старательно следил за дорогой вместе с ним и его маленьким автоматом, что он не услышал меня, пока уже не стало поздно.

– Где тело? – настойчиво продолжал отец Майкл. Его голос звучал бесконечно устало.

– Приберегите свои пустые молитвы до того момента, когда у нас будет больше времени, – сказал Херити. – Если у вас нет желания благословить туалет замка.

Отец Майкл смотрел на Херити.

– Что?

– Я кинул его туда к остальному дерьму, – сказал Херити. – Им понадобится некоторое время, чтобы найти его, если они вдруг вздумают начать поиски. – Херити взял священника за руку и развернул его кругом, направив так, что тот вынужден был смотреть вниз, на обгорелый автобус.

– Он был полон людей, когда горел, – сказал Херити. – Эти маленькие дырочки под окнами проделаны тяжелым военным пулеметом армейского образца. Можете сказать несколько слов, когда мы будем проходить мимо него… отец. А теперь мы должны спешить, и надо посматривать назад, не появится ли Джок.

Херити отпустил руку отца Майкла и прошагал мимо него к ступеням на террасу паркинга. Когда он отошел от них на некоторое расстояние, они увидели у него на спине темное пятно – пятно, которое может появиться, если несешь на спине тело, из которого все еще течет кровь.

45

Пока аристократы продолжают управлять жизнью и смертью, они правильно понимают, что их власть зависит, главным образом, от их семей, и в значительно меньшей степени от простых людей, которые должны оставаться в подчиненном положении. Поэтому брак и остается таким важным для аристократической клановой структуры. Власть женится на власти. По этим особенностям аристократы распознают друг друга мгновенно. Их объединяет общий стиль поведения.

Настоящие сделки совершаются в клановой экономике – на все еще важной бирже наследства.

Джост Хапп, доктор медицинских наук

Билл Бекетт стоял у окна парадного кабинета Викомб-Финча: глядя на британский флаг, развевающийся на флагштоке перед Хаддерсфилдским административным зданием. Было видно, как караул в парадной форме, поднимавший флаг каждое утро, марширует в направлении казарм у ограды центра, рядом с главным входом. Стайка трясогузок пролетела перед марширующими солдатами, мигнув белыми пятнами животиков на фоне серого утреннего неба.

Он видел свое отражение в оконном стекле: размытый силуэт, сильно похудевший по сравнению с тем, каким он был раньше.

«Собирается дождь», – думал Бекетт. Он слышал, как сзади него открылась дверь и ворвался скрипучий голос Викомб-Финча, потом ответ Джо Хаппа, прозвучавший с мягким акцентом. Джо поднимал вопрос о компьютерном времени. Это был для них жизненно важный вопрос.

Во рту Бекетта все еще чувствовался вкус завтрака – овсяных лепешек с тонкими ломтиками ветчины. Одну вещь можно было утверждать о Хаддерсфилде с полной определенностью: здесь кормили солидно. Хотя, казалось, что это не прибавляет ему веса. Данзас явно питал отвращение к местной пище, но ему тоже приходилось довольствоваться ею. Бекетт услышал, как Данзас и Лепиков входят в кабинет.

Повернувшись, Бекетт убедился, что все в сборе. Директор остановился у двери. Он закрыл ее, повернул свое бледное, покрытое голубоватыми прожилками лицо к Бекетту и кивнул. Остальные были заняты тем, что передвигали стулья к узкому, стоявшему на краю кабинета столу, за которым проводились небольшие совещания.

Бекетт медленно прошел через комнату, думая о прорыве, который он собирался сделать. Он знал, что некоторые вещи заново подтверждать не надо. Нуклеиновые кислоты представляют собой молекулы, в которых записан генетический код. Именно они управляют производством протеинов. Именно они содержат ключ к наследственности. Тяжелые полимеры, такие как протеины. ДНК действительно является двойной молекулой, у которой одна цепочка свернута вокруг другой в виде спирали, но теперь им известно, что это не просто двойная структура, записанная в четырехбуквенном коде. Прав ли Хапп? Действительно ли эти две главные части требуют присутствия «детонатора», который ведет себя примерно как змея, заползающая в нору? Это совпадает с концепцией «майского шеста» Броудера. Требуются частичные совпадения в каждой точке связи, которые распадутся во вновь созданной среде и переместятся вперед к следующему шагу, и так далее, до момента завершения: полное воспламенение. Есть контакт!

Но для понимания такой сложной картины требовался тонкий компьютерный подход. И если Викомб-Финч не выделит им компьютерное время, то, может быть, Рокерману удастся выбить его у нового Президента. Им никогда не сломать этот код без такой помощи.

Бекетт уселся рядом с Данзасом, глядя через стол на Лепикова и Хаппа. Директор подвинул стул к концу стола и сел, положив на стол локти.

– Сегодня мы должны принять решение, – сказал Лепиков. Его полные губы едва шевелились при разговоре, но это компенсировалось густыми бровями, которые поднимались и опускались при каждом слове.

Директор повернул голову и посмотрел на стопку сложенных вдвое компьютерных распечаток, которую Бекетт перед этим положил ему на стол.

– Это примерно треть результатов прошлой недели, – сказал Хапп. – Но это важная треть.

Бекетт сказал:

– Вай, вы должны дать нам значительно больше компьютерного времени. Оно тормозит нас, это стояние в очереди и…

– Ты действительно думаешь, что вы воссоздаете структуру? – спросил Викомб-Финч. Он достал свою трубку из бокового кармана твидового пиджака: верный сигнал того, что он будет стоять твердо на своем и сделает это совещание продолжительным.

– Мы уже «вставили ногу в дверь», – сказал Бекетт.

Директор знал это выражение, но сомневался в его точности. Он набил трубку и зажег ее, наблюдая, как вспыхивает уголек под огнем его зажигалки.

– Вы уверены, что во всей Англии нет женщин для проверки результатов? – спросил Данзас.

– Вы не думаете, что еще слишком рано заниматься этой проблемой? – сказал директор. Он поглядел на Бекетта, чувствуя, как при этом повороте разговора у него учащается пульс. Насколько близко к решению подошла эта группа?

– В конечном итоге, нам нужны объекты для опытов, – сказал Бекетт.

– Женщин, которых мы можем безопасно получить, нет, я в этом убежден, – сказал Викомб-Финч. – Придет время, и я думаю, что мы несколько человек достанем. Может быть, американцы? Мне сказали, что у них есть карантинные станции, набитые…

– Мы не смеем просить, – сказал Лепиков.

Данзас потер указательным пальцем свой длинный нос и согласно кивнул.

– Мы обсуждали этот вопрос в течение какого-то времени, – сказал Хапп.

– Соединенные Штаты, Советский Союз, Китай… мы никуда не смеем обратиться. Они сразу же поймут, что мы сделали прорыв.

– Я знаком с этой теорией, – сказал Викомб-Финч, произнося эти слова из-за черенка трубки и длинного облачка голубого дыма. – Насколько мы близки к решению?

Хапп пожал плечами.

– Нога в двери еще не означает, что мы уже добились успеха, – сказал Бекетт.

Директор вытащил трубку изо рта.

– Предположим, что я сделаю то, что вы предлагаете, увеличу вам доступ к компьютерному времени на… на сколько, мы пока не будем говорить при этом гипотетическом рассуждении. Но предположим, что я сделаю это. И что тогда?

– Если вы дадите нам достаточно компьютерного времени, то лучше начать немедленно поиск объектов для опытов, – сказал Бекетт.

– А что с той женщиной в камере в Киллалу? – спросил Хапп. – Вы знаете, мне недавно звонил ее муж. Я не обсуждал с ним этот вопрос, но это пришло мне в голову.

– Чего же конкретно вы опасаетесь со стороны мировых лидеров? – спросил Викомб-Финч.

Бекетт посмотрел на Хаппа долгим и страдальческим взглядом. Они уже прошли через это с директором несколько раз. Он всегда старался уйти от прямого ответа, взвешивая доступные ему варианты. «Гипотетические рассуждения»! Это было одной из наиболее раздражающих черт Викомб-Финча: он отказывался действовать быстро и решительно. «Еще один проклятый бюрократ!»

– Если мы объявим, что решили проблему чумы, – сказал Хапп, – то у мировых лидеров появится несколько привлекательных вариантов, глядя на это с их личной и эгоистической позиции. Во-первых, каждый сразу же проверит, насколько хорошо его женское население защищено от обычного нападения. Как только женщины будут иммунизированы, они станут считаться национальным достоянием, которое необходимо содержать под охраной.

– При тех же обстоятельствах это считалось в дочумные времена наиболее неприемлемым, – сказал Данзас.

– Мы можем ожидать атаку диверсионного характера прямо здесь, – добавил Бекетт. – Они захотят контролировать нас.

– Даже если они узнают, что мы чего-то добились, – сказал Лепиков, – мы не можем распространять наше решение проблемы среди всех желающих. Оно должно остаться в стенах этого центра.

– Неужели вы это серьезно, – сказал Викомб-Финч, в голосе которого прозвучало сильное неудовольствие.

– Советский Союз найдет статистические преимущества в том, чтобы исключить из игры существующих и потенциальных противников, – продолжил Лепиков. – Если вы можете лечить чуму, и особенно, если вы понимаете прочие последствия этого факта, превентивный удар становится исключительно привлекательным вариантом. Естественно, наш центр немедленно становится первоочередной целью.

Викомб-Финч посмотрел на Бекетта.

– Вы разделяете это мнение?

– При данных обстоятельствах любое атомное оружие становится для нас особенно опасным, – сказал Бекетт. – Это зависит от фактора, который мы не можем оценить: насколько хорошо они защитили свою женскую часть населения.

– Любая другая группа населения может быть свободно принесена в жертву, – сказал Лепиков.

Хапп наклонился вперед.

– Они уже понесли такие потери, что все воюют на запасных позициях. Люди, которых приперли к стене, склонны принимать опасные решения.

Викомб-Финч почесал подбородок черенком трубки.

– Милитаристский подход, – пробормотал Лепиков; – он везде одинаков.

Как уже было заведено, Данзас прокашлялся и посмотрел на сидящих за столом, показывая тем самым, что собирается объявить официальное решение.

– Вы должны также принять во внимание то, что может быть сделано такими странами, как Аргентина или Индия, странами, потенциал которых для катастрофических решений не имеет, как сказал бы Билл, «достаточных прошлых данных», по которым можно предсказать их поведение. Эти страны могут разжечь конфликт между супердержавами, надеясь отсидеться в стороне и пожинать плоды.

Викомб-Финч поднял крупинку табака, выпавшую из трубки.

– Интересная теория, безумная.

– Безумие заразно, – сказал Хапп, – так же заразно, как и сама чума. О'Нейл выпустил на наш мир и вторую чуму – безумие.

– Правительства наверняка будут стремиться восстановить мировой генофонд из своих собственных запасов, – сказал Бекетт. – И как только они научатся манипулировать ДНК так же, как это сделал О'Нейл… – он покачал головой.

– Другие виды чумы? – спросил Викомб-Финч.

– Почему бы и нет? – задал встречный вопрос Хапп.

Данзас кивнул, сделав забавное угловатое движение, похожее на кувырок детской игрушки.

Викомб-Финч протянул руку назад, к маленькому столу, и поставил перед собой большую пепельницу. Он выколотил в нее свою трубку и вновь набил ее табаком.

– А что, если О'Нейл в Ирландии? – спросил он.

– И ирландцы заставят его сотрудничать? – добавил Бекетт унылым голосом.

– В самом деле, – сказал директор. Он зажег трубку и сделал несколько затяжек.

– Вы слышали мой разговор с Доэни, – сказал Бекетт. – Я бы сказал, что шансы того, что они с О'Нейлом сотрудничают, невелики… если это действительно О'Нейл. Боже мой! Сколько он уже у них? Четыре месяца?

– А что, если это О'Нейл, и он приготовил для нас другие виды чумы? – спросил Викомб-Финч.

– Миру сейчас, более чем когда-либо, нужны исследовательские центры, такие как наш, – сказал Лепиков. – Почему мы не считаемся с нашей ценностью, нашим огромным значением?

Викомб-Финч сказал:

– Это кажется мне решающим аргументом против любого нападения на нас. Я боюсь другого: что кто-нибудь другой может получить вакцину раньше нас.

– Это другая игра, – сказал Бекетт. Он надеялся, что именно директор первым упомянет эту возможность. – Что с нашим компьютерным временем?

Викомб-Финч выдохнул облачко голубого дыма и скосил глаза вниз, на свою трубку. Он не достиг бы своего нынешнего положения, если бы не понимал игры политических сил, но пользование этой силой всегда наполняло его беспокойством. Он знал, что такие вещи, как те, что они только что здесь обсуждали, могут произойти… и происходят. Однако его собственная система управления заключалась в том, чтобы никогда не угрожать непосредственному начальству и, одновременно, работать в атмосфере постоянного, последовательного получения результатов. Он думал об этом, как о сути своего научного метода. Интуиция, полеты воображения – все это он рассматривал как угрозу упорядоченному движению науки вперед. Викомб-Финч не любил видеть перед собой неорганизованный мир, но это, как он понимал, и было, к несчастью, основным свойством мира. О'Нейл вставил палку в колесо всех работ. Настоящие мужи науки могут только надеяться на то, что когда-нибудь восстановится порядок. «И необходимо что-то сделать, чтобы ограничить разрушительные последствия научных открытий, что-то, над чем никто из сидящих за этим столом даже не задумывается», – подумал он.

Члены группы выжидательно смотрели на него.

– Я объявлю новый график компьютерного времени утром, – сказал Викомб-Финч. Он взглянул на Бекетта. – Мы должны действовать по установленному распорядку, старик. Дайте мне ночь, чтобы изучить ситуацию.

– И он указал трубкой на компьютерные распечатки у себя на столе. – Смею надеяться, что в этой пачке есть пища для размышлений.

Бекетт вздохнул. Это было не то, на что он рассчитывал. Но все-таки. Директор кинет им кость – больше компьютерного времени в какой-нибудь форме. Похоже, что мяч отбили-таки на сторону Рокермана. Сможет ли Рокерман принять его, не подав им руки?

46

Паук-носитель завесы во дворце Хосроев.

Крик совы звучит облегчением в замке Афразияба.

Саади

Спустя три недели после посещения виллы Маккрея Херити остановил их вечером у небольшого однокомнатного домика, скрывшегося от дороги за небольшой возвышенностью. Они добрались до него по заросшей тропинке, бегущей через неизбежные гранитные изгороди. Джон обнаружил, что с удовольствием предвкушает ночлег со стенами и крышей над головой. Они провели предыдущую ночь без огня, переночевав в покинутом сенном сарае, а за стенами шумел ветер и лил дождь.

Изнутри домик пах плесенью, но окна были целы, и дверь закрывалась плотно. Херити ушел обследовать окрестности и вернулся с известием, что свежей еды нет, даже цыплят, которые могли бы привести их к гнезду, полному свежих яиц.

Перед камином стоял стол со сломанной ножкой, подпертый обломком зеленой ветви. Отец Майкл нашел в соседнем сарае сухой торф, разжег его на каминной полке, и скоро у них в домике полыхал огонь.

– Я не видел никаких признаков погони, – сказал Херити печальным тоном.

– Но уверенным быть нельзя. Сегодня ночью мы снова будем дежурить по очереди.

Отец Майкл подошел к рюкзаку, лежавшему в углу у камина, и извлек пакет, завернутый в полиэтилен.

– Здесь кусок свинины, – сказал он.

Мальчик сел на пол у огня и протянул руки к теплу. Херити поставил свой рюкзак рядом с рюкзаком Джона у двери, посмотрел на прислоненный к нему автомат и улыбнулся. Он оглядел комнату: чердака нет, только небольшое замкнутое пространство.

Джон подошел к одному из двух окон напротив двери и посмотрел на запад, на темнеющее небо. Заходящее солнце, пробивающееся сквозь облака, наполнило воздух тусклым желтым светом, который исчезал на глазах. Отдаленные вспышки голубых молний плясали под облаками, похожие на детские каракули. Молнии казались нереальными, пока не слышался раскатистый удар грома. Джон подсчитал секунды между вспышкой и громом – десять с небольшим. Следующее число было меньше, гроза быстро приближалась.

Отец Майкл развязал пакет на столе.

– Хорошо, когда есть огонь, – сказал он.

Херити взял автомат и, оставив рюкзак, нырнул в дверь.

– И куда же он собрался? – спросил отец Майкл.

– В этом домике только одна дверь, – сказал Джон. – Его это не беспокоит.

– Окна с трех сторон, – возразил отец Майкл. – Я думаю, что это все равно ловушка. Как вы полагаете, Джон, он действительно убил Лиама?

Джон просто посмотрел на него.

Отец Майкл вздохнул. Он еще покопался в своем рюкзаке и достал немного гэнновского сыра.

– Я не хочу иметь грехи Джозефа на своей душе, – пробормотал он.

«От свинины доносится тухлый запах», – заметил Джон. Испорчена, без сомнения. Неужели священник не чувствует?

– Я желаю благополучия мистеру Гэннону и его семье, – сказал отец Майкл. – Я помолюсь за них ночью.

Джон подумал о Гэнноне. Этот единственный пистолетный выстрел, он наводит на мысли. Гэннон был человеком, готовым к смерти, даже желающим ее. Слишком чувствительный и глубокий для нынешних времен. Как воспринял Гэннон четверых чужаков, которые так неожиданно захватили его хозяйство, а потом так же быстро покинули его? «Видел ли он в нас групповую личность?»

Отец Майкл подошел к мальчику, и оба они стали смотреть на оранжевые языки торфяного пламени.

«Что удерживает нас вместе?»

Джон попытался увидеть Херити, священника, мальчика и самого себя глазами Гэннона. Предполагается, что группы обладают социальной личностью. Философ может попытаться определить эту личность.

Молния ударила рядом, звук грома был близким и громким. Казалось, что тьма снаружи сгустилась, стала более плотной.

«Мы – четверо разных людей, соединенных вместе по разным причинам», – решил Джон. Его беспокоило отсутствие симметрии в группе. В ней была опасная несоразмерность. Был ли Херити-охотник лишним?

Но его исключение из группы особой роли не играло.

Дождь начал барабанить по крыше домика. Течь у стены напротив камина издавала частый капающий звук, и вода брызгала на рюкзаки у двери. Джон передвинул их под одно из окон, прислонив автомат к рюкзаку, который Херити взял у Лиама.

Джону пришло в голову, что каждым из них движет какая-то скрытая цель. «Я должен выполнить задание О'Нейла». У мальчика есть его обет молчания. Херити по натуре охотник. А отец Майкл… священник ищет свою религию.

«То, что удерживает группу вместе, содержит в себе что-то неестественное», – решил Джон. Было ли это что-то сверхъестественное? Он чувствовал: важно определить, что же их объединяет.

Шум дождя по крыше стал очень громким, но гром и молнии уходили к северо-востоку. Джон отметил это только частью своего сознания. «Эти размышления – не пустая фантазия», – думал он. Древние сверхъестественные силы этой земли, волшебный маленький народец и феи, о которых без конца вспоминал Херити, ушли. Их заменило что-то неизбежно реальное, естественно их превосходящее.

«Это сделал я. Я сделал это для О'Нейла».

– Ну куда делся этот Джозеф Херити? – спросил отец Майкл хныкающим голосом.

– Наверное, пережидает где-то дождь, – сказал Джон.

– Дождь, кажется, немного поутих, – сказал отец Майкл. – Нынешняя зима совсем мягкая. Мы подождем его или начнем есть сразу?

– Как хотите.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только слабым шипением торфа в камине, а шум дождя по крыше стих до легкого постукивания. Джон увидел рядом с первой вторую течь, из которой тоже капала вода. Мальчик громко шмыгнул носом.

Вдруг дверь распахнулась, и в нее быстро вошел Херити, закрыв дверь за собой. На нем был легкий плащ-пончо, с которого на пол набежала большая лужа. В его глазах было дикое выражение. Он стряхнул воду со своей зеленой шапки.

– Нас не преследуют, – сказал он и снял пончо через голову, бросив на пол шапку, которая издала мокрый шлепок. Под пончо у него на шее висел автомат, однако внимание всех было привлечено мешком, который свисал на шнурке с левого плеча Херити. В нем были три белые пластиковые бутылки и кучка консервов с яркими наклейками, явно дочумного производства.

– Где вы нашли все это? – спросил отец Майкл.

Херити улыбнулся.

– Пища для тех, кто в бегах. Мы закопали множество этого добра по всей Ирландии.

– Значит, вы были здесь раньше, – сказал отец Майкл.

– Значит, был. – Херити повесил свое пончо на колышек у двери и швырнул мешок на стол так, что он опасно зашатался на своей ноге-подпорке. – Сыр Гэннона, – сказал он, посмотрев на стол. – Из него получится хороший ужин, но мясо уже с душком. Вы что, хотите чтобы мы все заболели, святой отец?

– Я не люблю выбрасывать пищу.

– Ага, мы все еще помним голодные времена, не так ли? – сказал Херити. Он взял пакет с мясом и бросил его в огонь. Жир коротко вспыхнул, наполнив комнату едкой вонью тухлой свинины и горелой пластмассы. Херити поглядел через комнату на Джона, стоящего у окна. – Ты знаешь, на что похоже, когда горит свинина, Джон? На нас самих.

Джон продолжал молчать.

Херити взял толстый ломоть хлеба и положил сверху сыр.

Священник с мальчиком подошли к столу и последовали примеру Херити. Отец Майкл передал кусок хлеба с сыром Джону, сказав при этом:

– Благослови Господи эту еду для поддержания нашей плоти.

Джон ел у окна, глядя наружу. Гроза ушла за холмы, забрав с собой дождь. С карнизов все еще падали блестящие капельки воды, заметные при свете, исходящем из окна. У сыра был легкий запах табака и кислый вкус. Джон скорее почувствовал, чем услышал, как Херити приблизился и встал рядом. Дыхание Херити пахло кислым сыром и чем-то еще. Виски! Джон в упор посмотрел на Херити в оранжевом свете пламени. Глаза Херити смотрели прямо, в его движениях не было нетвердости.

– Я заметил, Джон, что ты никогда не вспоминаешь о прошлом, – сказал Херити ровным голосом.

– Ты тоже.

– Ты заметил это, да?

– Это из-за того, что ты что-то скрываешь? – спросил Джон. Он чувствовал себя спокойно и безопасно, задавая этот вопрос, так как знал, что О'Нейл-Внутри никогда не покажется в присутствии этого человека.

Кривая улыбка исказила губы Херити.

– Тот же самый вопрос пришел в голову и мне!

Отец Майкл повернулся спиной к огню и глядел на комнату. Глаза его оставались в тени. Мальчик снова сел у камина.

– Я все спрашивал себя, – сказал Херити, – откуда ты столько знаешь об Ирландии?

– Дедушка.

– Родился здесь?

– Его отец.

– Где?

– В Корке.

Джон остановился, когда уже хотел повторить историю дедушки Джека о семистах винтовках. Это могло уже всплыть, как часть биографии О'Нейла. Когда он подумал об этом, все его тело оцепенело. Он знал, что в его поведении была некоторая безумная осторожность, хотя причина ее ускользала от него. Между О'Доннелом и О'Нейлом все-таки была связь.

«Я знаю то, что знал О'Нейл».

«Они были как родственники», – решил он. Это было беспокойное родство, связь, которой надо избегать.

– Значит, твои предки наполовину ирландцы, – сказал Херити.

– Чистокровные ирландцы.

– С обеих сторон. Ну не чудо ли это!

– К чему все эти вопросы, Джозеф?

– Считай это естественным любопытством, Джон. Я просто задумывался, где же ты занимался всеми этими штучками с микроскопами, и пробирками, и разными чудесными инструментами науки?

Джон взглянул на свет камина, виднеющийся вокруг темной фигуры отца Майкла, и на мальчика, сидящего неподвижно у его ног. Они выглядели, как силуэты позирующих фигур.

– Ну вот, он не отвечает, – сказал Херити.

– Это было в Вашингтонском университете, – сказал Джон. Это было достаточно безопасно. Весь этот регион был поражен паническим огнем даже еще до того, как он покинул Францию.

– И держу пари, ты был важной фигурой, – сказал Херити.

– Очень второстепенной.

– И как же ты избежал опасности?

– Я был в отпуске.

Херити посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом.

– Значит, ты один из счастливчиков.

– Как и ты, – сказал Джон.

– У тебя были какие-то личные причины, чтобы приезжать сюда на помощь?

– Мои причины тебя не касаются!

Херити перевел взгляд в окно. Его слова имели особый подтекст.

– Вы правы, мистер О'Доннел. – Он улыбнулся священнику кривой улыбкой, которая в отблесках огня имела сатанинский вид. – Разве это не звучит, как одиннадцатая заповедь, святой отец? Не быть любопытным!

Отец Майкл продолжал молчать.

– Вы простите ирландцам их бедные сельские манеры? – спросил Херити.

Джон глядел на Херити. Джок практически сказал, что Херити был боевиком-«прово».

– В нашем мире есть всякие манеры, – сказал Джон. – Как сказал бы отец Майкл, можно простить что угодно, если это не отбирает у тебя жизнь.

– Мудрый человек, – сказал Херити, но голос его стал печальнее.

Отец Майкл сменил положение, потерев руки. Он взглянул сначала на Херити, потом на Джона.

– Вы не все знаете о нашем Джозефе Херити, Джон.

– Замолчите, священник, – сказал Херити.

– Я не буду молчать, Джозеф. – Отец Майкл отрицательно помотал головой.

– Наш Джозеф собирался стать важным человеком в этой стране. Он изучал законы, наш Джозеф Херити. Были такие, кто говорил, что когда-нибудь он будет первым из нас.

– Это было давно, и из этого ничего не вышло, – сказал Херити.

– Что изменило вас, Джозеф? – спросил отец Майкл.

– Вся эта ложь и обман! И вы были заодно с ними, Майкл Фланнери. – Херити компанейски положил руку на плечо Джона. – Здесь холодный пол, но сухой. Я буду дежурить до полуночи, а потом ты будешь бодрствовать до рассвета. Лучше мы проснемся пораньше и пойдем напрямик через поля, чем по дороге. Там есть тропы.

– Люди, за которыми охотятся, всегда узнают, где есть тропы, – сказал отец Майкл.

– И они узнают, что надо избегать людей, которые говорят слишком много, – сказал Херити. Он взял свой автомат, продел голову в пончо и с отвращением посмотрел на мокрую шапку на полу. Дождь больше не барабанил по крыше. Херити положил шапку поближе к огню и, выпрямившись, потянулся. Херити двигался, автомат вырисовывался под пончо острыми углами. – Поддерживайте огонь, – сказал он. – Я буду караулить на улице. – Он открыл дверь и вышел наружу.

– Когда-то он подавал большие надежды, – сказал отец Майкл. Используя свой рюкзак вместо подушки, он лег, протянув ноги к оранжевому свечению торфяного огня. Мальчик лежал, свернувшись клубком, как еж, спрятав голову в куртку, похожий на темную груду в углу у камина.

Джон последовал примеру священника. Мысли его были заняты настойчивыми вопросами Херити. «Ты не вспоминаешь о прошлом». Этот человек внимательно следил за ним. Джон начал вспоминать их разговоры, которые они вели в пути. Ничего случайного не исходило от Херити. Джон запоздало понял, что этот человек был тренированным специалистом по допросам, получающим ответы из реакции, которую он видел, так же, как и из слов, которые он слышал. «Он изучал законы». Грубые манеры, деревенский акцент – все это часть искусной позы. Херити копал глубоко. Джон заснул, думая о том, что же он мог выдать этому наблюдательному человеку.

Много позже Джон проснулся, думая, что слышал странный звук. Он схватил автомат, лежавший на полу рядом с рюкзаком, почувствовав холод металла. Джон сделал глубокий вдох, почувствовав близкий запах человека в замкнутом пространстве – аромат человеческого пота из-за долгих переходов и усталости, сваливавшей в сон, как только предоставлялась возможность. Он сел в темноте и положил автомат на колени.

Дыхание рядом. Сопение.

Огонь в камине уже погас.

Комната казалась темной камерой, в которой вдруг резко выделился скребущий звук. Вспыхнула спичка, и Джон увидел лицо Херити менее чем в метре от себя.

– Ты проснулся, – сказал Херити. Спичка потухла. – Ты можешь караулить внутри, Джон, если хочешь. На расстоянии мили нет никаких признаков погони.

Джон встал. За окном светили звезды.

– Прохладно, – прошептал Херити.

Джон услышал, как он растянулся на полу, мелкие движения человека, пытающегося найти удобное положение. Дыхание Херити стало глубоким, медленным и ровным.

Джон чувствовал холодную тяжесть автомата в руках. Почему Херити дал ему это опасное оружие?

Оно могло бы убить три спящие фигуры в считанные секунды.

Джон подошел к окну и пристально всмотрелся в звездную ночь – бледное серебро зимнего луга на темном фоне деревьев. Он стоял, изредка переступая с ноги на ногу, и думал об этом странном человеке, Джозефе Херити.

«Ложь и мошенничество».

Херити был идеалистом, но уже перестал им быть. Вопрос отца Майкла продолжал звучать в сознании Джона: «Что изменило тебя, Джозеф?» Изменило… Изменило…

Джон Рой О'Нейл изменился. Что привело к этому, понятно и так.

Обстоятельства.

Со временем небо на востоке просветлело и красно-оранжевое солнце показалось над вершинами деревьев. На мгновение это напомнило японские мотивы восходящего солнца, с просвечивающими сквозь туман бледными лучами. Из рощицы деревьев по ту сторону луга доносилось птичье пение. Солнечные лучи осветили местность, и появилась незаметная прежде дорожка смятой травы, бегущая через заросший луг.

Сзади послышался голос Херити.

– Колокола церкви больше никогда не разбудят нас.

Отец Майкл кашлянул и проговорил с волнением:

– Колокола снова зазвонят, Джозеф.

– Только для того, чтобы посылать сигналы тревоги над городами и деревнями. Ваша церковь мертва, отец. Мертва, как и все женщины.

47

В тысяча пятьдесят четвертом году патриарх Константинополя и Папа Римский прокляли друг друга. После этого в обеих церквах не осталось ничего святого. И ими завладел сатана. Я убежден в этом.

Джозеф Херити

По узким тропинкам и заброшенным дорогам, через болота и сырые, поросшие деревьями склоны, покоряя и огибая вершины, с ночевками на открытой местности или в полуразрушенных домах Херити вел свой отряд к Дублину. Восемнадцать дней шли они до подножия Уиклоу, еще девять дней кружили в поисках дороги с северо-востока, где их не ждали. За время пути им не встретилась ни одна живая душа.

Для Джона путешествие превратилось в непрестанный, тщательно продуманный поединок с Херити. Любой, самый безобидный разговор мог оказаться опасным. Однажды в полдень они проходили мимо покосившейся таблички с единственной надписью: «Гарретстаун». Было холодно. Влажный ветер хлестал по склонам гор, и Джону ужасно захотелось надеть что-нибудь более теплое, чем свитер.

– Некоторые вещи на этой земле происходят без всякой причины, – внезапно сказал Херити, искоса поглядывая на Джона. Лысая голова Джона выглядела странно на фоне сильно отросших усов и бород спорщиков.

– Какие вещи? – спросил Джон.

– Например, резня собак в Килдэр Хант. Это подло – обрекать бессловесных тварей на страдания, вызванные безответственными людьми.

Сзади послышался голос отца Майкла:

– Килдэр Хант – это чисто английское явление.

– Я был там, – сказал Херити. – Возможно, вы и правы, отец. Но это была провокация – толпа Ханта не понимала, как легко дьявол может завладеть душами окружающих.

Джон кивнул, воспользовавшись возможностью послать укол Херити.

– Так же, как кто-то спровоцировал О'Нейла?

Херити не попался на эту удочку и некоторое время шел молча. Отец Майкл приблизился, когда они вышли на узкую дорогу с открытым грунтом. Было слышно, как мальчик позади идет-по их следам.

– Я подумал о том же! – сказал отец Майкл. Он с удивлением посмотрел на Джона. – Глупость людей находится за пределами моего понимания.

– Что-то вроде желания возобновить конное шоу в Дублине? – спросил Херити, и голос его «был полон лукавства. Он посмотрел на Джона, и тот оказался меж двух огней: идущие рядом мужчины буквально сверлили его взглядом.

– Это была попытка вернуть добрые начинания, – подал реплику отец Майкл, но внимание его все еще было приковано к Джону.

– Обычное дело! – сказал Херити, глядя поверх голов. – Будто ничего позорного там и не было. Расскажи об этом, отец. Ты был там.

Они прошли в полном молчании примерно пятьдесят шагов, пока отец Майкл ответил. В этот момент он больше не смотрел на Джона, а уставился На землю под ногами.

– Шел мелкий дождь, – сказал отец Майкл. – Мы пришли туда, когда толпа уже разошлась. Только некоторые остались, и я видел, как они уходили. Кто-то нес обувь, кто-то – одежду. Я запомнил мужчину, у которого на одной руке висело прекрасное пальто, а на другой – окровавленные брюки для верховой езды. При этом он странно усмехался.

Голос отца Майкла был низким и каким-то далеким, будто он пытался пересказать что-то, виденное им в далекой стране, диковину из жизни языческих народов, а не событие, произошедшее в цивилизованной Ирландии.

Дорога теперь шла под уклон, и четверка путников увидала внизу мост. Мутный поток воды прокладывал себе путь через камыш, растущий под ним.

– Повсюду на земле были тела, – продолжал отец Майкл. – Люди… мертвые лошади… засохшая кровь. Негде даже помолиться, они все кресты переплавили в металл. Не осталось ни одного кольца. Чтобы снять украшения, отрезали пальцы. Я стоял на коленях в грязи и плакал.

– Но кто сделал все это? – спросил Джон.

– Толпа, – ответил Херити.

Джон завороженно смотрел на отца Майкла. Он представил себе священника, созерцающего мертвые тела участников и зрителей конного шоу. Простые слова отца Майкла рисовали страшные картины в его мозгу.

– Они даже сняли почти всю обувь и чулки, – говорил священник. – Обувь и чулки… Зачем они это сделали?

Видение голых ног, вытянувшихся в грязном месиве, как последний жест утерянной человечности, странно взволновало Джона. Он почувствовал, что очень растроган, и не только монотонным рассказом отца Майкла о дикой жестокости. «Что-то еще, кроме жизни, ушло из Ирландии вместе с этими мертвыми», – подумалось Джону. Он даже почувствовал, что О'Нейл-Внутри уже не ликует. Да, интерес – завораживающий интерес, но нет особенной радости. Пожалуй, это было удовлетворение, то, что чувствовал О'Нейл-Внутри, нечто вроде довольства.

Джон понял, что существует огромная и весьма существенная разница между счастьем и удовлетворением. О'Нейл-Внутри мог быть удовлетворен тем, что было сделано, даже если это не принесло ему счастья.

– Что ты чувствуешь теперь, Джон? – спросил Херити.

– Это не приносит мне радости, – ответил Джон.

– Черный день, – добавил отец Майкл.

– Сейчас ты выслушаешь его? – поинтересовался Херити. – Единственными католиками там были машинисты и конюхи, люди тяжелого физического труда. Кучка помещиков-протестантов ответила за свои злодеяния, а священник расстроен.

Голос отца Майкла зазвучал громче.

– Они были убиты! Зарезаны, как скот – ножами, вилками, забиты до смерти или задушены голыми руками. Не было ни единого выстрела.

Херити посмотрел на Джона.

– У тебя нет мыслей по поводу того, что могло бы Произойти, появись среди нас сумасшедший О'Нейл?

Джон почувствовал, как молча напрягся О'Нейл-Внутри.

– Все эти смерти и без всякой причины, – продолжал Херити. – Ах да, причина была, но я соглашусь со священником: лучше было этого не делать. – Херити посмотрел на отца Майкла. – Но ведь вас весьма заворожила эта картина смерти, не правда ли, святой отец? Хороший повод помолиться, стоя на коленях в грязи.

Отец Майкл шел, с трудом переставляя ноги и не отрывая глаз от земли. Внезапно он вздрогнул.

Джон посмотрел на священника и понял, что слова Херити попали в цель. Да, отец Майкл, так же, как и его церковь, относился к смерти с любовью и ненавистью. Она была для него источником могущества как для священника, но-внутреннее человеческое «я» тоже нельзя сбрасывать со счетов. Не больше, чем мог О'Нейл-Внутри. Смерть была окончательным разрушением, той степенью человеческой слабости, которая поднималась от одной иллюзии к другой, но абсолютной власти этого вмешательства нельзя избежать.

Херити смог увидеть самые сокровенные мысли!

– Это полезно, – сказал Херити, – слушать голос человека, не видя его лица. – Он снова наклонился вперед, чтобы посмотреть на священника. – Я слушал вас, Майкл Фланнери. Вы говорили об этой кровавой резне и ни слова о том, что вы понимаете наконец, почему я плюю на вашу Церковь?

Отец Майкл не ответил.

Херити ухмыльнулся и опять переключился на созерцание дороги. Было слышно, как идущий позади мальчик отбрасывает ногами камни в кустарник. Они теперь поднялись на возвышенность над потоком и увидели длинный склон там, где дорога терялась в непроходимых зарослях вечнозеленых деревьев.

– Вы сами видите, отец, – сказал Херити, – что труднее всего быть покинутым Богом. Он отказался от меня, но я от него не отказывался. Они забрали у меня религию!

В глазах отца Майкла заблестели слезы. Он подумал: «Да, Джозеф Херити, я понимаю, о чем ты. Я знаю всю эту физиологию, ко горой меня обучили в семинарии. Ты скажешь, что Церковь заменяет мне секс. Это та любовь, которую я никогда не смог бы найти у женщины. О, я понимаю тебя. Это новая Церковь, которую, по твоему мнению, мы имеем, а не женщина для любого из нас».

Сам не зная почему, отец Майкл почувствовал, что слова Херити прибавили ему сил.

– Спасибо тебе, Джозеф, – сказал он.

– Спасибо мне? Что вы такое говорите? – голос Херити был полон оскорбленного достоинства.

– Я думал, что одинок, – сказал отец Майкл. – Но теперь вижу, что нет. За это я и благодарю тебя.

– Что за ерунда, – проворчал Херити.

Некоторое время он шел, сердито насупившись, но затем хитро усмехнулся.

– Вы просто растеряны, отец, – сказал он. – Мы никогда не будем вместе.

Джон увидел по лицу Херити, что тот забавляется. Но отец Майкл… растерян? Херити явно злорадствовал из-за чьей-либо растерянности. Может, ему нравилось и замешательство Ирландии? Нет… это противоречило Мотиву Херити. Чума разбередила неприкосновенное. Сознавая это, Джон понял с внезапной ясностью, что нашел ключ к Херити. Нашел то, что могло погубить человека.

«Нужно разрушить его веру в свой Мотив!»

Но это было именно то, что Херити попытался сделать с отцом Майклом. Как это могло быть слабостью Херити и… да, все-таки силой отца Майкла?

– Каковы твои политические убеждения, Джозеф? – спросил Джон.

– Мои убеждения? – Он усмехнулся. – Я либерал, да. Всегда им был.

– Он безбожный марксист, – вмешался отец Майкл.

– Это лучше, чем безбожный священник, – парировал Джозеф.

– Джон, ты знаешь что-нибудь о войне, которая длится вечно? – спросил отец Майкл.

– Закрой свою варежку, Майкл Фланнери, – проговорил Херити ровным и злым голосом.

– Никогда не слышал о ней, – ответил Джон священнику. Он почувствовал в Херити опасное спокойствие.

– Это «Провос», – сказал отец Майкл. Он посмотрел на Херити с мрачной усмешкой. – Препятствуйте любым соглашениям, убивайте тех, кто идет на компромисс. Терроризируйте миротворцев, бойкотируйте любые соглашения. Давайте людям только войну и насилие, смерть и террор, пока они не устанут от всего этого и не примут что угодно, даже безбожных марксистов.

– Вы вспомните, – буркнул Херити, – этот священник оплакивал заколотых помещиков на конном шоу в Дублине. Ненасытные капиталисты!

– Они были ненасытными, в самом деле, – ответил отец Майкл. – Я тебе это гарантирую. Именно жадность правит консерваторами. Но либералами движет зависть. А эти марксисты… – он пренебрежительно махнул рукой в сторону Херити. – …Все, что они хотят, – это сесть в кресла вельмож и строить из себя лордов перед другими. Интеллектуальные аристократы!

Джон почувствовал новую силу в голосе отца Майкла. Этот человек явно имел глубокие мощные корни и теперь вернулся к ним. Его могли преследовать сомнения, но сила, которую он получил в борьбе с ними, продолжала накапливаться. Она росла день ото дня.

– Теперь я знаю, как молиться за тебя. И я буду молиться за тебя, Джозеф Херити, – сказал отец Майкл.

Джон переводил взгляд с одного на другого и чувствовал огромное напряжение, нарастающее между соперниками.

Злобная ухмылка исказила рот Херити, но глаза оставались прежними. Он похлопал по ружью, висящему на ремне через плечо.

– Вот моя душа, отец. Молись за нее.

– На нашу землю выпустили дьявола, Джозеф, – прошептал отец Майкл.

Херити сохранял спокойствие, но в глазах его появилось диковатое выражение.

– Разве это дьявол?

– Дьявол, – повторил отец Майкл.

Все с тем же хладнокровным выражением Херити произнес:

– Смилуйся, сохрани, защити тебя от гоблина, пока ты спишь, – на лице его опять прорезался волчий оскал. – Это слова Роберта Херрика, отец. Теперь ты видишь, в чем преимущества классического образования?

– В богобоязни тоже есть преимущества, – голос отца Майкла был спокойным и уверенным.

– Некоторых явлений мы боимся именно потому, что они реальны, отец, – сказал Херити. – Некоторые явления – это просто иллюзия. Например, твоя замечательная Церковь, ее добренькие слова и маскарадные обряды. Жалкое подобие свободной жизни.

– А ты свободный человек, Джозеф? – спросил отец Майкл.

Херити побледнел и отвел глаза. Потом заговорил, глядя куда-то в сторону.

– Я более свободен, чем любой из вас. – Он осмотрел окрестности и уставился на Джона. – Я более свободен, чем Джон Гарреч О'Доннел вместе с тем ужасным, что он скрывает внутри себя.

Джон плотно сжал губы. Он почувствовал, как они судорожно подергиваются. БУДЬ ПРОКЛЯТ ЭТОТ ЧЕЛОВЕК!

– Есть одни иллюзии и другие, – продолжил Херити. – Уверен, мы все знаем это.

Джон продолжал смотреть прямо перед собой. Он чувствовал напряженное внимание с обеих сторон. Была ли это иллюзия, в конце концов?

– Жалкое подобие жизни, – повторил Херити, и голос его зазвенел.

Джон посмотрел направо, ища поддержки у отца Майкла, но священник продолжал смотреть себе под ноги.

– Ты находишь свои иллюзии удобными, Джон? – спросил Херити. – Такими же, как иллюзии этого священника?

Джон почувствовал, как забеспокоился О'Нейл-Внутри. «Как я с этим справлюсь?» – спрашивал он. Было ли где-то место, где можно было это узнать? Он почувствовал, что постижение будет медленным… подобно, пожалуй, росту новой кожи. Неизменно постоянным, иногда требовательным, но никогда – назойливым. Оно присуще самому себе, и воспоминания были реальны.

Отец Майкл боролся со своим собственным дьяволом, разбуженным словами Херити. Хотя он знал, что эти слова были адресованы не ему, а бедной душе, идущей вместе с ними. Неужели в этом спокойном американце действительно спрятан безумец?

КАК МЫ ДОКАТИЛИСЬ ДО ТАКОГО? Этот вопрос мучал отца Майкла. Он вспомнил подвальную комнату в деревенской церквушке и фамилию Беллинспиттл, над которой смеялись янки. Это была его фамилия. Вспомнил чистую штукатурку на стенах – работу местного мастерового в угоду Господу.

Эти мысли давали отцу Майклу надежду на спасение в прошлом.

Белая, тщательно нанесенная штукатурка… Развешанные на стенах портреты в рамах – Иисус, Святая Мария, Матерь Божия, целая галерея служителей церкви, священный медальон на цепочке, задрапированный в красный бархат, в тяжелой раме под стеклом и с латунной табличкой внизу, с гордостью рассказывающей, что ее освящал сам Папа Пий.

В этом подвале стояли скамьи. Отец Майкл помнил, как его ноги не доставали до пола, когда он на них садился. Глаза его всегда натыкались на прибитую к впереди стоящей скамье дощечку: «Священной памяти Эйлина Метьюса (1896–1931). Любящие дети».

Каким далеким все это казалось теперь.

Джон был измучен молчанием своих спутников и даже их присутствием. Он хотел убежать, ринуться в поле, зарыться лицом в высокую траву и никогда больше не вставать.

Но Херити был слишком опасен!

«Все, что я делаю, он может увидеть. И увидеть от начала до конца».

– Ну что ж, пожалуй, мне не следует быть таким любопытным, – сказал Херити бесстрастным голосом, – буду следовать одной из заповедей.

У Джона пересохло в горле. Ему захотелось воды… или чего-нибудь более крепкого. Что у Херити в этом маленьком пластиковом кувшине? Он него часто несет виски, но он никогда не делится своими запасами. Джон отвернулся и увидел унылый силуэт мертвой сосны на горе. Дерево лежало на земле, и его обвивал плющ, похожий на одежду застывшей колдовской формы.

– Мы остановимся здесь, – сказал Херити.

Все послушно остановились.

Херити смотрел налево: его внимание привлек уютный домик всего в нескольких метрах от грязной дороги. На закрытой двери виднелась табличка: «Донки Хауз». Небольшой ручей шириной не более метра бежал мимо двери, тихо струясь по черным камням.

– Донки Хауз, – сказал Херити. Он снял ружье с предохранителя. – По-моему, прекрасно для таких, как мы, чтобы передохнуть. Разумеется, здесь никого нет. – Он перепрыгнул через ручей и заглянул в одно из окон.

– Грязный, но пустой, – заключил Джозеф. – Не звучит ли это как точная характеристика того, кто нам известен?

48

Матери уходят, слава Богу! Как говорит мужчина: «Старой семьи здесь больше нет. Хранители веры уходят». Это конец Римской Церкви в Ирландии и адская участь для других мест.

Я говорю: дайте им спокойно умереть.

Чарльз Турквуд

Кети придумала свою собственную мысленную игру на те случаи, если чувствовала, что Стивен в ней не нуждается. Это бывало, когда его внимание было приковано к книгам и он отказывался отвечать даже на простейшие вопросы.

Этим спокойным утром, сидя в своем заточении, Кети опять играла в игру, закрыв глаза и подогнув ноги на кресле. Она слышала, что Стивен расположился наискосок от нее и переворачивает страницы книги с раздражающим монотонным ритмом.

Всего несколько минут назад Кети сказала:

– У меня затекла спина, Стивен. Пожалуйста, разотри ее.

Тот в ответ лишь что-то промычал.

Она ненавидела это мычание. Оно говорило: «Оставь меня в покое. Уйди от меня».

А идти ей было некуда, разве что в свой собственный воображаемый мир.

Это была захватывающая игра.

«Что я буду делать, когда все это кончится?»

Находясь в безопасности в собственном воображении, Кети могла существовать без всяких сомнений относительно своего выживания. Остальной мир мог рушиться и превращаться в какой-нибудь булыжник, но из него всегда протянется рука и вытащит из руин оставшегося в живых. Этим уцелевшим человеком будет она.

Они меняли охрану и обслуживали один из компрессоров снаружи барокамеры. Иногда металл скрежетал по металлу, голоса обменивались пустячными новостями. Кети отбрасывала все это из своего сознания, погружаясь все глубже и глубже в придуманный мир.

«Я буду носить прекрасные бриллианты», – думала она.

Но этот путь ее уже не привлекал. Кети слишком часто играла в игру владения чем-то – драгоценностями, модной одеждой, уютным домом… Раньше или позже уединение приводило к яркому видению сказочного дома, но потом наступало разочарование. Кети не могла по-настоящему почувствовать себя своей в этом доме, обустроить его по своему желанию. Ее представления о совершенстве сводились к коттеджу Пирда на озере. Она знала, что есть дома и получше, и фильмы оставили ей мимолетные напоминания о таких особняках. Однажды Кети посетила прекрасную резиденцию бывшего врача вблизи Корка, куда ездила к старинной подруге матери, экономке. Та водила их по тихим просторным комнатам – библиотека, музыкальная комната, солярий… большая пещера кухни с массивной торфяной печью.

Такой печи определенно не нужно. Только газовая… как в коттедже Пирда.

Уф! Настоящая фабрика грез. У нее не было достаточно опыта, чтобы знать, на чем основывать свою фантазию.

Как бы то ни было, это будет дом ее и Стивена, конечно. Ведь теперь они были связаны друг с другом настолько прочно, как вообще могут быть связаны мужчина и женщина.

«Наши дети будут с нами. А Стивен…»

Нет! Кети не хотела мечтать об этом. Стивен был всегда где-то поблизости, а сейчас она злилась на него. Хотя… он мог умереть. Эта мысль ее шокировала, но Кети продолжала держаться за нее, внезапно почувствовав себя виноватой и брошенной. Стивен мог погибнуть, защищая ее. Кети не сомневалась, что он бы отдал за нее жизнь. Как печально жить с сознанием такой жертвы.

«Я бы стала одинокой вдовой».

Но придирчивый голос прервал ее размышления: «Одинокой вдовой? В мире, где на каждую женщину приходятся тысячи мужчин?»

Это была волнующая мысль. У нее даже перехватило дыхание. Это будет печально… но какая в этом власть! Кто мог бы быть ее вторым мужем? Без всякого сомнения, кто-то значительный. Конечно, не такая уж она красавица, но все же…

Внезапно, какой-то частью своего сознания, Кети поняла, что это не было простым безосновательным размышлением. Этот вымысел затронул нечто живое и реальное, вполне ощутимое, показавшееся ей притягательным и в то же время ужасающим. Она догадалась, что обнаружила нечто большее, чем мечту. Это был путь, на котором ее воображение могло бы совершенствоваться… или по крайней мере подготовить ее к новым неожиданностям.

Кети с трудом могла сосредоточиться на окружающем мире – том мире, что находится снаружи барокамеры, где развивались новые отношения. Там были суровые испытания, агония и боль потерь. Любая фантазия, которую она придумывала, с этого времени должна была учитывать странную действительность, увиденную ею на экране телевизора и знакомую по разговорам между охранниками.

«Когда они найдут лекарство, я выйду в этот мир», – подумала Кети.

Осознание этого глубоко взволновало ее. Кети разозлилась на собственные мысли за то, что они ввели ее в такое затруднение. Она все еще не сомневалась в том, что выживет – выдумка защищала ее. Но где-то в уголке сознания затаилась жуткая реальность, злобно насмехающаяся над ней. Как безумная, Кети хваталась за спасительную мечту.

Остров! Конечно же! Она со Стивеном найдет свой собственный остров и тогда…

– О чем ты думаешь, Кети? У тебя такое лицо, словно ты проглотила лимон.

Голос Стивена прозвучал в тот момент, когда она обнаружила свои грезы разбитыми о стену невозможности – какой остров? Как они туда доберутся? Кети даже поблагодарила мысленно Стивена за вмешательство. Открыв глаза она увидела, что тот отложил книгу и принялся за выпечку хлеба. Странно было видеть его за таким занятием, которое ему явно нравилось. А ведь Кети раньше не подозревала о любви Стивена к домашним хлопотам. Все полуфабрикаты поступали в стерилизованных контейнерах, и он хватался за любую работу, чтобы как-то разнообразить свою жизнь.

– Интересно, что с нами будет, когда мы отсюда выберемся? – сказала Кети.

Повернувшись к ней, Стивен широко улыбнулся:

– Девочка моя! Ни на минуту не сомневаюсь, что все будет в порядке, дорогая.

– Правда, Стивен?

Оставив свои мечтания, Кети почувствовала, как опять погрузилась в мир, обуреваемый сомнениями.

«Пожалуйста, Стивен, скажи мне что-нибудь обнадеживающее».

– Мы здесь в полной безопасности, – сказал он. Но была в его голосе нотка неискренности, которую Кети тут же уловила.

– О Стивен!

Кети зарыдала, и на мгновение все мысли о приготовлении хлеба улетучились. С руками, выпачканными мукой, Стивен пересек комнату, встал на колени, обнял за талию и крепко прижался щекой к ее телу.

– Я смогу защитить тебя, Кети, – прошептал Стивен.

Она еще крепче прижалась к нему и обхватила его голову руками. «О Господи! Он может погибнуть, защищая меня!»

49

Рука бумагу подписала, уничтожив город, Пять суверенных пальцев кровь попили.

Был уничтожен шар земной, погиб народ, Пять королей, они же смерти короли.

Дилан Томас

Когда они приблизились к Дублину, Херити выбрал еще более осторожный маршрут, ведя свой отряд через пастбища к северо-западной окраине. Он избегал людных дорог, идущих к внутренней части города, где, по слухам, орудовали банды разбойников.

Джон оставался загадкой для него, но у Херити не оставалось сомнений, что в этом человеке скрывается что-то мрачное. Он мог быть сумасшедшим. В конце концов, Джон мог быть и другим таким же потерянным, со своими грехами, горестями и причинами для того, чтобы прийти сюда. Он мог даже искренне желать помочь Ирландии в час ее испытаний.

Когда они шли по полям к Дублину, Херити провоцировал Джона на высказывания и тщательно их анализировал. Это доводило его до бешенства. Разве это был безумец? В нем была какая-то эмоциональная надломленность, но из-за чего?

Отец Майкл заметил, что на лугах не видно скота, когда они приблизились к городу.

– Людям нужно как-то питаться, – сказал Херити.

– Но они оставляют кое-что и для птиц, – добавил отец Майкл.

Мальчик с беспокойством посмотрел на священника, упомянувшего птиц. Над развалинами у дороги высоко в небе кружили грачи. За руинами путники могли видеть холмы к югу от города. Угрюмые деревья без всяких признаков зелени торчали, как клыки, на вершинах. Херити знал, что где-то здесь находится Тара. Когда-то здесь жили короли, а теперь не пасется даже скот.

– Не кажется ли вам странным, – размышлял отец Майкл, – что во многих древних стихах упоминаются черные дрозды. – Он уставился на птиц, кружащихся над руинами.

Джон тоже смотрел на стаю, думая о том, что птицы оказались здесь, скорее всего, случайно. Но промолчал, заметив, как внимательно мальчик следит за теми, кто упоминает птиц.

Херити продолжал обозревать окрестности с растущим напряжением. Зеленые рощицы вдали и сгоревшие дома. Луга, похожие на рвы с водой, с заросшими травой тропинками… Слева, на лугу, темнело выжженное пятно с какими-то уродливыми холмиками – как будто картина, нарисованная углем и смытая дождями. Неужели это трупы?

Через поля и рощи простиралась темная полоса дождя, очень похожая по цвету на крылья парящих птиц.

Заметив впереди неповрежденные здания, путники поспешили укрыться от бури. Тропинка вывела их на узкую мощеную дорогу с нетронутым навесом вдоль нее. Боковые стены навеса были стеклянными, а у задней стены стояла скамейка с пустым деревянным кармашком для расписания уже не существующей автобусной линии. Шквал обрушился на головы путников, когда они достигли этого укрытия и прижались к стене. Так что они почти не намокли. Дождь барабанил по крыше и отскакивал от щебеночного покрытия. Яркие шарики воды разбивались о землю. Температура резко упала.

Буря прошла так же быстро, как и началась. Она оставила длинные полосы голубого цвета на небе. Холмы к югу стояли ясные в промытом дождем воздухе, и заходящее солнце освещало их гребни. Деревья – преимущественно зеленые, с пятнами желтого дрока – стояли группами вдоль вершин, подобные копьям, брошенным здесь древними королями, правившими в этих местах.

Джон вышел из укрытия и осмотрелся. Земля переливалась всеми оттенками изумруда, и он подумал, что эта красота очень близка к вечности… она так же возбуждает в человеческом сердце любовь к земле, по которой ты ходишь. Джон почувствовал, что это не просто патриотизм, ведь ему были подвержены и гэльские потомки, никогда не видевшие этих мест. Люди испытывают особую любовь. Они настолько связаны с этой землей, что будут даже счастливы сойти в могилу, над которой такая красота.

Возможно ли это, размышлял Джон, любить страну, не слишком заботясь о людях, оставляющих на ней свои следы? В конце концов, право собственности может не вписываться в девять пунктов закона. При более тщательном рассмотрении, собственность – это нечто преходящее, не более чем право нацарапать свои инициалы на отвесной скале… или построить стену, которая потом все равно станет землей.

Херити подошел сзади, застегивая ширинку.

– Надо двигаться дальше. Мы не доберемся до города до наступления сумерек. Лучше укроемся впереди – там есть более или менее цивилизованное убежище. Дублина мы достигнем примерно в это же время.

Он двинулся вперед, и Джон пошел по его следам. Отец Майкл вместе с мальчиком замыкали шествие.

– Не обращайте внимания на слова Джозефа и не ищите здесь цивилизации, – сказал отец Майкл. – Это ужасное место, Джон. Может быть, средоточие власти всегда было таким, а теперь мы просто срываем маску, выставляя правду напоказ.

– «Ужасное», вы говорите? – спросил Джон.

– Много рассказывают о пытках и помешательстве. Этому достаточно доказательств.

– Тогда почему мы все сюда пришли? Почему мы не идем прямо в лабораторию Киллалу?

Отец Майкл кивнул в сторону Херити.

– Это приказ.

Джон почувствовал, как увлажнились его ладони на стволе пулемета, висевшего на шейном ремне. Стоило только нажать на курок, чтобы взорвать эту безопасность, как показал ему Херити. Он мог бы просто сбежать и найти свою собственную дорогу в Киллалу. Мог ли Джон это сделать? Нужно избавиться от трех мертвых тел… и ничего не рассказывать тому, кто будет расспрашивать про стрельбу. Джон пристально посмотрел на мальчика.

НЕУЖЕЛИ ОН МОГ БЫ ЭТО СДЕЛАТЬ?

Джон почувствовал, как ослабли пальцы на тяжелом металле пулемета, и ответ был понятен без слов. Что-то изменилось между четырьмя путниками на этой дороге. Джону не хотелось мстить этим людям. Джон знал, что не допустит агонии своих компаньонов.

– Что вы имеете в виду… говоря о пытках? – спросил он отца Майкла.

– Я больше ничего об этом не скажу, – ответил тот. – На этой бедной земле слишком много плохого. – Он покачал головой.

Дорога начала теряться в высоком ряду вечной зелени, и путники шли теперь среди деревьев. Джон с трудом разглядел строение между двумя стволами – каменное, с черной крышей. Это было большое здание с несколькими печными трубами. Из двух труб поднимались вертикально струйки дыма.

Херити шел, насвистывая, но внезапно прекратил свистеть и подал знак остановиться. Он насторожился, прислушиваясь.

Джон услышал пение, похожее на хоровое, где-то вблизи здания. Это было приятное гармоничное звучание, напомнившее ему о праздниках. Мелькнули воспоминания – Грампа Джек, огонек в камине и сказки, музыка по радио. Пение становилось громче, а воспоминания отчетливей. Но иллюзия пропала, когда Джон расслышал слова песенки.

– Слышите этих маленьких ублюдков? – торжествовал Херити. – Слушайте, Майкл Фланнери!

Приятные молодые голоса пели с неотвратимой ясностью:

Трахнутую Мери мы обожаем, Трахнутая Мери, шлюха Исуса, Если у нас эякуляция, Значит, сейчас у нас мастурбация!

Отец Майкл зажал уши ладонями и не заметил, что пение прекратилось. Теперь из-за деревьев слышалось какое-то монотонное скандирование, что-то вроде григорианской пародии:

– Хат, хат, хат…

Откинув голову, Херити разразился хохотом.

– Это богохульство я запомню! С этим надо считаться, отец. – Он рванул священника за правую руку, чтобы тот мог слышать. – Вот теперь, Майкл, я хочу, чтобы вы подумали об этой очаровательной песенке.

– Где-то у тебя все-таки есть совесть, Джозеф, – сказал отец Майкл. – Я буду искать ее и найду, даже если она спрятана на дне бездонной пропасти.

– Вы говорите о совести! – Херити взревел. – Это опять старая греховная игра вашей Церкви? И когда вы, наконец, поймете? – отвернулся и зашагал по дороге. Остальные потянулись следом.

Отец Майкл вновь заговорил, пытаясь продолжить тему.

– Почему ты заговорил о грехе, Джозеф? Что-то гнетет твою совесть, а ты притворяешься, что все в порядке?

Джону было ясно, что священник контролирует себя, а гнев Херити нарастал с каждым шагом. Его пальцы побелели на стволе ружья. Джон мысленно спрашивал, сможет ли Херити направить свое оружие против священника.

– Почему ты не отвечаешь мне, Джозеф? – спросил отец Майкл.

– Это ты грешен! – свирепо проговорил Херити. – Ты и твоя Церковь!

– Опять ты за свое, – сказал отец Майкл рассудительным тоном. – Если человек говорит о ком-то, что тот грешен, то он говорит о себе. Это твое больное место, Джозеф. Но общий грех всех людей – это другое дело.

– Ты грязный мошенник!

– Слушая твою речь, я пришел к неутешительным выводам, Джозеф. – Отец Майкл ускорил шаг и поравнялся с Херити. – Мне кажется, что для множества людей трудно пережить пробуждение собственной совести.

Херити стал посреди дороги, принуждая остановиться и отца Майкла. Джон с мальчиком наблюдали за противниками с расстояния в несколько шагов. Херити рассматривал отца Майкла с молчаливым и хмурым видом, задумчиво наморщив лоб.

– Церковь могла управлять личностью, – сказал отец Майкл, – а не народом. Это было нашим поражением. Где искать совесть у народа?

Выражение вкрадчивого превосходства сменило грубую злобу на лице Херити. Он уставился на священника.

– Неужели помешанный служитель церкви пришел, наконец, к здравомыслию? Увидел, каким стал мир из-за вас?

– Все, что я хотел сказать, – это то, что людям трудно чувствовать себя грешными всем вместе, – сказал отец Майкл.

– И это все? – в голосе Херити было ликование.

Отец Майкл повернулся и оглядел дорогу, по которой они шли, пристально всматриваясь мимо Джона и мальчика в тропинку, сбегающую от деревьев к лугу.

– Нет, Джозеф, это еще не все. Перед тем как люди признают себя грешными, они совершат множество ужасных вещей. Переполнят чашу крови, будут убивать невиновных, развяжут войну, будут линчевать и убивать дальше…

Джон воспринял слова священника как пощечину. Что это было? Что такого сказал отец Майкл, что появилось подобное чувство? Джон знал, что его лицо должно оставаться непроницаемым. Он не ощущал О'Нейла-Внутри. Джон остался один наедине со своими проблемами. Он почувствовал себя разбитым, у него словно вырвали землю из-под ног.

– Итак, ты жалеешь о том, что причинил столько боли? – спросил Херити. Джона больно ранил этот вопрос. Ему показалось, что он был адресован только ему, хотя эти слова явно относились к священнику.

– Жалею? – отец Майкл твердо посмотрел в глаза Херити, не давя ему отвести взгляд. Казалось, что священник видит этого человека отчетливо в первый раз. – Почему я должен жалеть?

– Вздор! – Херити презрительно улыбнулся, но голос его звучал слабее. – Отец Майкл говорит одно, отец Майкл говорит другое. Но отец Майкл отъявленный лгун, обучившийся этому нелегкому ремеслу у иезуитов!

– Ах, Джозеф, Джозеф, – произнес священник с горечью в голосе. – Колокол Джона Донна может звонить только по одному человеку, а не по многим. Я буду молиться только за твою душу Джозеф. Именно твоей душе это так необходимо. Что же касается остального, то мне нужно подумать об этом.

– Подумать над этим! Это все, на что ты способен, старый дурак! – Херити обратил свое внимание к Джону. – А ты куда уставился, янки?

Мальчик подошел прямо к Джону, остановившись на расстоянии шага.

У Джона комок стоял в горле. Он знал, что не может скрыть своего внутреннего беспокойства.

Херити, казалось, ничего не замечал.

– Ну, янки?

– Я… я слушал.

– Да что ты можешь слышать своими оттопыренными ушами?

– Этот… – Джон прокашлялся. – Это интеллектуальная дискуссия.

– Еще один лжец! – сказал Херити.

– Нет, Джозеф, – мягко проговорил отец Майкл. – Я думаю, что Джон просто ошибается.

– Не вмешивайся, священник! Это касается только меня и янки!

– Нет, Джозеф, это я вызвал твой гнев, и ты не возьмешь верх надо мной. И незачем атаковать нашего гостя.

Херити бросил презрительный взгляд на отца Майкла.

– Я не могу взять верх над тобой?

– Это был не интеллектуальный аргумент, – кратко произнес священник. – То, с чем я согласился. – Он ласково посмотрел на Джона. – Мы, ирландцы, в самом деле не любим интеллектуальных дискуссий.

Херити открыл и закрыл рот ничего не сказав.

– Я знаю, мы часто говорим, что интеллектуальный спор – это предел наших мечтаний, – продолжил отец Майкл. – Но это неправда. Мы больше предпочитаем взрывы чувств. Мы любим разжигать страсти внутри и выставлять напоказ нашу агонию.

– Неужели это говоришь ты, Майкл Фланнери? – с удивлением спросил Херити.

– Именно я. Я говорю, есть только один короткий шажок через преисподнюю. Один шажок, данный нам для обдуманной разработки показа агонии.

– Я не верю своим ушам, – сказал сам себе Херити. Он наклонился к священнику, заглядывая под края шляпы, словно желая убедиться, что это в самом деле отец Майкл. – Неужели вы сами додумались до таких прекрасных мыслей?

Кривая улыбка появилась на лице священника.

– У нас было время, чтобы высказать свои мысли за время путешествия, не правда ли, Джозеф?

Херити не ответил.

Отец Майкл переключился на Джона, и тот поразился, какую боль причиняет его взгляд, кажущийся таким мягким и обнадеживающим. Его грудь словно полоснуло ножом.

– Самая любимая игра в интеллектуальную травлю для ирландцев, – продолжал отец Майкл, – это сарказм. – Он мельком взглянул на Херити, и тот отскочил, фыркая и потирая свой нос. – Жаль, что Мы так мало смеемся над собой. А это необходимо, когда сталкиваешься с горькой правдой.

– Ты бы не узнал правды, даже если бы она пнула тебя в яйца и оставила без наследства, – обвинительно произнес Херити.

– Тогда повсюду на земле воцарились бы мир и спокойствие, не так ли? – спросил отец Майкл. – Всюду согласие и радость – как и было раньше.

– Все вредное, что мы имеем, – сказал Херити, – исходит от нашей терпеливой преданности религиозным церковным предрассудкам. Это истощает наши силы на протяжении уже нескольких столетий.

Отец Майкл вздохнул.

– Джозеф, я думаю, что твой худший порок заключается, может быть, в том, что ты не имеешь в себе сил, чтобы быть великодушным.

– Вы споткнулись о правду самого Бога, – продолжил Херити. – Как сказал некий идиот: «Великодушие – это не самая знаменитая ирландская добродетель». Я согласен с этим, Майкл Фланнери, потому что знаю, что мы должны держаться за свою ненависть. Иначе, в чем нам черпать силы для движения дальше?

– Спасибо тебе, Джозеф. У тебя все-таки осталась надежда, и я буду продолжать свои молитвы. – Священник повернулся на каблуках и зашагал вниз по дороге.

В этот момент Джон понял, что этот спор полностью восстановил веру отца Майкла. Что же дал этот разговор Херити? Джон посмотрел на удаляющегося священника, который шагал твердо и уверенно.

Херити тоже наблюдал за отцом Майклом.

– Куда ты идешь, отец, – позвал Херити. – Убегаешь? – Он посмотрел на Джона. – Видишь, как он бежит? – Но неуверенность в голосе Херити была свидетельством его поражения. Он сделал все возможное, чтобы уничтожить веру священника, но потерпел поражение.

Мальчик побежал за отцом Майклом. Поравнявшись со священником, он взял его за руку.

Херити догнал Джона, когда они начали идти к лесу. Он снял с него пулемет, висевший на ремне.

– Они могут не правильно понять. Может, ты отдашь мне и свой пистолет?

Джон двигался как лунатик, послушно повинуясь Херити. Он не отдавал себе отчета в том, что сейчас его лишили оружия.

Одним из мужчин, идущих к ним, был Кевин О'Доннел. В той же австралийской шляпе, что была на нем в тот вечер на пристани в Кинсейле.

50

Римляне развратили галлов, и это породило англичан. Они бегут к римлянам, как свиньи к кормушке. Тактика римлян проста – сделать наши семьи заложниками. Они вербуют нас в свою армию, потому что это для нас единственная возможность не умереть от голода. Они насытили нашу религию алчностью. Они заменили наши простые, понятные законы дорогостоящими и недоступными для простых людей.

Неприкрытый грабеж – вот чем я говорю.

Джозеф Херити

– Они отказались подтвердить или отрицать, держат ли они действительно О'Нейла в заключении? – спросил Вэлкорт.

Чарли Турквуд поднял обе руки ладонями верх. В его темных глазах была свинцовая тяжесть. Полные губы, казалось, вот-вот готовы расплыться в улыбке.

Они расположились в кабинете Линкольна в Белом Доме, комнате, которую Вэлкорт сделал своим личным офисом. Он посмотрел на часы.

– Сколько сейчас времени, в конце концов?

– Около девяти утра, – сказал Турквуд.

– Странно, – промолвил Вэлкорт. – Как, черт возьми, они обнаружили, что у нас есть зубные карты и отпечатки пальцев?

И снова Турквуд развел руками в отрицательном жесте.

Вэлкорт был голоден и знал, что это делает его вспыльчивым, но старался себя контролировать.

– Знаешь, Чарли, о чем я сейчас думаю?

Турквуд кивнул. Предмет разговора был очевиден.

– Если они взломали код чумы… – сказал Вэлкорт.

– То они могут всех нас взять за яйца, – продолжил Турквуд.

Странное выражение отрешенности появилось в глазах Вэлкорта. Он задумчиво произнес:

– Код.

– Что вы имеете в виду? – поинтересовался Турквуд.

Вэлкорт наклонился к переговорному устройству на столе и нажал кнопку.

– Дайте мне Рокермана. Он мне необходим как можно скорее. И Ди-Эй тоже.

Динамик вопросительно загудел.

– Да, я имею в виду Эшера!

Еще один вопрос.

– Меня не интересует, куда вышел Рокерман! Пошлите за ним машину!

Турквуд уставился на президента, озадаченно сдвинув брови.

– Какова вероятность того, что у ирландцев действительно есть ракеты? – спросил Вэлкорт, откинувшись в своем кресле.

– Пентагон считает, что весьма велика, сэр. Во всяком случае континент очень уязвим.

– Новая чума «Сделано в Ирландии», – проговорил президент.

– Это именно то, на что они намекают, сэр.

Джеймс Райан Сэддлер, советник по науке, проскользнул в кабинет и увидел Турквуда, стоявшего у небольшого стола, и Вэлкорта, расположившегося в комфортабельном кресле-качалке позади него.

– Вы пытаетесь найти Рокермана, господин президент? – спросил Сэддлер и прокашлялся. – Могу ли я чем-то помочь?

– Почему вы не стучите, прежде чем войти? – с нажимом спросил Вэлкорт.

Сэддлер побледнел.

– Амос был как раз поблизости, сэр. Он сказал…

– Ладно-ладно. – Вэлкорт сделал примирительный жест рукой и снова наклонился к переговорному устройству. – Амос, подготовьте сообщение за моей подписью. Оно пойдет прямо в ирландское правительство в Дублине, но адресат не будет указан. В нем будет говориться о количестве людей, которых мы потеряли при получении отпечатков пальцев и зубных карт в зараженных зонах. Повторите наш запрос относительно того, действительно ли человек, заключенный в тюрьме, это О'Нейл. Заодно потребуйте объяснений, почему они так считают. Скажите им, что нам нужен немедленный ответ, и мы еще подумаем, выслать им копии отпечатков пальцев и зубных карт или нет. Немедленный ответ, слышите? Если его не будет, то за последствия мы не отвечаем.

– Да, сэр, – послышалось в микрофоне.

Вэлкорт опять облокотился на спинку кресла, сцепив руки над головой.

– Будет ли это правильным, сэр? – поинтересовался Турквуд.

Вэлкорт не ответил.

– Что происходит? – осторожно вмешался Сэддлер.

– Кажется, в ирландском правительстве происходят какие-то перестановки, – сказал Турквуд. – Вояки все еще на коне, но вынуждены поделиться властью. Сейчас равные полномочия у министра по изучению чумы Финтана Доэни и у главы Финн Садал Кевина О'Доннела.

– Что передают об этом наши агенты? – спросил Сэддлер.

– Мы ни на кого не можем там положиться, – ответил Вэлкорт. Потом добавил: – И это именно тогда, когда мы больше всего в этом нуждаемся.

– Мы должны оказывать давление, сэр? – спросил Турквуд. – Карантинщики, разумеется, сразу забросают нас вопросами. Им отвечать НЕМЕДЛЕННО? Я должен буду им все объяснить?

– Пошли их подальше. Я говорю с ирландцами. Они собираются использовать нас для грязных делишек, ища оправдания для использования ядерного оружия. Это их встревожит или заставит раскрыть карты. Если они представляют реальную угрозу, то вынуждены будут открыто об этом заявить.

Сэддлер сказал:

– Сэр, я уверен, что вы знаете сценарий, по которому мы будем забрасывать атомными бомбами каждого, кто согласится, что у них есть О'Нейл.

– Пусть посуетятся. Они не смогут нам ни черта сделать, только ответить, а их ответ даст нам многое.

– Что вы скажете о возможности создания О'Нейлом нового безумного плана распространения другой чумы? – спросил Турквуд.

– Русские и китайцы говорят, что готовы рискнуть, – ответил Вэлкорт. – Это то, что мы обсуждали прошлым вечером с Объединенным Комитетом. Мы склонны согласиться.

– Но сэр, – возразил Сэддлер, – это может означать, что у русских и китайцев есть лекарство.

Президент покачал головой.

– Они не могут изготовить даже аспирин так, чтобы мы об этом не узнали.

Турквуд посмотрел на Сэддлера.

– Что там с нашим запросом в биохимическое общество?

– Их данные были введены в компьютер и утеряны, – сказал советник. – Лишь немногие из тех, кто остался в живых, помнят О'Нейла, однако… – Он пожал плечами.

– У нас на руках мало карт, и мы должны правильно сыграть, – заметил Вэлкорт. – Основные козыри – это отпечатки пальцев и зубные карты. Мы не можем рисковать и просто так их отдать.

– Я все еще думаю, что должен что-то рассказать карантинщикам, – вздохнул Турквуд. – Если я откажусь ответить.

– Что это за дурацкая забота о карантинщиках? – поинтересовался президент. – Кого интересует, что думает этот адмирал?

Турквуд сглотнул слюну и нахмурился.

– Да, сэр.

Вэлкорт тяжело посмотрел на него и проговорил:

– А как насчет той небольшой работенки, которая тебе предстоит, Чарли?

Турквуд бросил беспокойный взгляд на Сэддлера, потом на президента.

– Я занимаюсь этим, сэр.

– Ты мне ответишь, если работа будет плохо сделана!

– Сейчас мне лучше вернуться к своим обязанностям. Что-нибудь еще, сэр?

– Нет. Держи меня в курсе. А ты останься, Джимми.

Когда Турквуд ушел, Вэлкорт спросил у Сэддлера:

– Насколько ты доверяешь Рокерману?

– Это порядочный человек, сэр.

– Дело в том, что он вел переговоры с Бекеттом в Хаддерсфилде и мы не смогли их прослушать.

– Я уверен, что решались чисто технические вопросы, сэр. Связанные с чумой.

– Это так он говорит.

– Рокерман не лжет, сэр.

– Все лгут, Джимми. Все до единого.

Сэддлер нахмурился, но промолчал.

Вэлкорт мельком взглянул на разбросанную стопку донесений на небольшом столе.

– С каждым часом ситуация ухудшается. Гонконг можно сбросить со счетов. Хаос в Южной Африке. Война на полное уничтожение против черных соседей. Советы голосуют за ядерную бомбардировку всего региона. – Он вытащил один из документов и просмотрел его, прежде чем бросить обратно в стопку. – А теперь еще бразильские евреи объявили о своей независимости. Не то, чтобы я их упрекаю. ЦРУ докладывало, что бразильские власти составляли идентификационные списки всех еврейских женщин «для последующего использования». Неужели они планируют продавать избыток женщин в опустошенные районы? Боже мой!

Сэддлер сглотнул и проговорил:

– Сэр, нам нужно обсудить то последнее сообщение из китайского исследовательского центра в Кангше. Они просят свежие данные по компьютерным исследованиям чумы. Мне кажется…

– Нужно их запутать. Каковы последние донесения по спутниковой связи из районов к северу от Кангша?

– Кое-где из-за паники начались пожары, сэр, но там большое количество пожарозащищенных зданий. Даже при компьютерном изучении фотографий с места событий мы не можем быть уверены в том, что там происходит. Мы считаем, что там происходили испытания нового средства от чумы, по всей видимости, неудачные.

Вэлкорт наклонился к переговорному устройству.

– Амос, мне нужен полный отчет агентства по Кангше в течение часа. – Он снова сел, откинувшись в кресле. – Я собираюсь кое-что рассказать тебе, Джимми, но это не должно выйти за пределы этого кабинета. Причину я объясню позже.

Лицо Сэддлера было торжественным и в то же время испуганным.

– Из-за тех городов, которые они сожгли, – сказал Вэлкорт. – Советы теперь слабее, чем понос. Количество самоубийств достигло астрономических цифр. А мы вынуждены притворяться, что ничего об этом не знаем, и будем придерживаться этой позиции, пока у них сохранилось множество ТУ-29, «бэкфайров» и других средств массового уничтожения. Понимаешь, в чем дело?

Сэддлер молча кивнул.

– Австралийские резервисты еще не бывали в деле, но мы их хорошо вооружили, – сказал Вэлкорт. – Допустим, мы сумели загнать шар в лузу, но этот удар сразу же отразится на нас. Австралийцы иногда пытаются показать свое «я».

– Но они знают, что в будущем так или иначе должны будут с нами сотрудничать, сэр.

– Неужели? – президент посмотрел на дверь, через которую только что вышел Турквуд. – А теперь вернемся к Чарли. Он был на дружеской ноге с Шилохом Бродериком.

– Не понимаю, сэр.

– Ты ничего не знаешь о Шилохе?

– Ну, я…

– Я думал, что каждый слышал о Шилохе и его шайке.

– Махровые реакционеры, сэр, насколько я понимаю.

– Реакционеры? Знаешь, что их волнует? Мировая торговля сейчас практически парализована. Они проявляют нетерпение.

– Вокруг множество подобных фактов, сэр. – Это была неуместная шутка, и Сэддлер сразу же о ней пожалел.

Но Вэлкорт только усмехнулся и сказал:

– Спасибо, Джимми. Это одна из причин, по которым я тебе доверяю. Мы должны любой ценой сохранять здравый смысл.

– Сэр, нашей основной задачей должен быть поиск лекарства.

– По крайней мере, одной из наших основных задач. Знаешь, почему я решил свалить все это на тебя? Рокерман.

– Что я должен предпринять по отношению к нему, сэр?

– Ты пошлешь его в Хаддерсфилд.

– Сэр! Они подверглись заражению в…

– Что будет для него достаточно серьезным мотивом для доказательства своей благонадежности. Если он не сможет этого сделать, то никогда больше не увидит свою семью.

– Почему мы должны это делать, сэр?

Вэлкорт посмотрел на бумаги на своем столе и внезапно сбросил их на пол.

– Эта проклятая работа! Каждый раз, когда меняешь политику, испытываешь очередное разочарование!

– Сэр, что…

– Все это было в моей голове еще много недель назад! До мельчайших деталей! Но у меня нет и минуты, чтобы спокойно все это обдумать.

– Но что делать с Рокерманом, сэр?

– Ты пошлешь его в Хаддерсфилд, Джимми. Именно ты, а не я. Я ничего не могу с этим поделать, разве что дать соответствующие полномочия на твой запрос.

– Если вы так говорите, сэр, но я…

– Ты знаешь Дэвида Эшера.

– Ди-Эй? Расторопный малый, сэр, но что…

– Мне не хочется посылать его, потому что об этом может прознать Шилох. А он достаточно умен, чтобы сделать выводы. Каждый знает, что Ди-Эй использовал спутниковый код для разговора со своими друзьями вне Мендосино.

– Интересно, как он это проделал, сэр. Неужели у него есть копия…

– Он сделал это с помощью компьютерной программы поиска, как он сам это называет. Я знаю об этом ровно столько, чтобы поверить в возможность при помощи этого взломать код чумы.

– Китайцы! – сказал Сэддлер. – Они могли…

– Да они могли найти свой собственный путь решения проблемы.

– Но почему нужно посылать это в Хаддерсфилд, сэр?

– После того как доставим это к Бекетту, то проинформируем и наши собственные службы, хотя я им и не доверяю. Это стадо тупых работяг. Они бы не смогли найти воду даже выползая из подводной лодки. А Бетесда!

– Но они очень стараются, сэр.

– Старания и напряженной работы еще мало. Нужно и вдохновение. Бекетт – это наш человек. Я могу предчувствовать решение, Джимми, у меня это всегда получалось. Вот почему так уверен в том, что это попадет к Бекетту в Хаддерсфилд. Но там есть те, кто собирается этому помешать, Джимми. Рокерман – это именно тот посыльный, который нам нужен. Он хорошо разбирается в компьютерах.

– Я знаю, сэр. Он пытался связаться со службой Скалистых гор для переключения на…

– Я видел отчет. Черт побери! Я видел этот отчет и даже не догадался… Ладно, мы сделаем это сейчас!

– Так что мне сказать Рокерману?

– Скажешь ему, чтобы помалкивал! Он будет говорить только с Бекеттом. Официальный предлог его поездки – выполнение инспекции на месте и отчета для меня. Мы посылаем Рокермана потому, что он совершенно случайно подхватил эти вирусы.

– Да, сэр. Но…

– Итак, Рокерман ДОЛЖЕН быть случайно заражен! И это будет как можно скорее, сразу после того, как Ди-Эй его проинструктирует. А инструктаж будет произведен прямо здесь, у меня в кабинете. Детали проработаешь сам, но у меня есть предложение. Молодой пилот по имени Гренмор Маккрей, живущий в Вудбридже, сразу за нашими границами, заражен. Он несколько раз обращался с прошениями, чтобы мы разрешили ему полететь в Ирландию, где проживает его дядя. Этот дядя – чудаковатый малый, но дьявольски богат и, конечно, все еще имеет влияние. У меня есть полный отчет по молодому Маккрею. Он очень смышленый парень. Летал со спецподразделениями ЦРУ во Вьетнам и выполнял еще некоторые наши поручения. Находчивый и достаточно надежен.

– Почему бы этому Маккрею не полететь прямо в Ирландию, если он находится вне…

– Мы прикажем адмиралу его убить, если он не полетит прямо в Англию. После того как пилот доставит Рокермана, то может потом добираться до Ирландии, где карантинщики проделают обычную процедуру с его самолетом.

– Но что, если англичане не захотят…

– Они будут сотрудничать, если мы их предупредим, что в противном случае очень рассердимся. Если он попадет в лапы к ирландцам, то те просто перережут ему глотку. Англичане более предусмотрительны!

– Как скажете, сэр.

– Что они при этом теряют? Я не теряю надежды. Боже мой, он один из моих научных советников!

Сэддлеру показалось, что его рот набит опилками. Какая тщательно замаскированная злобная интрига! Он чувствовал свою неполноценность в Белом Доме. Президент доверял ему, но не потому, что Сэддлер считался своим в правительственной службе. Потом мысли его переключились на то, что придется оказывать давление на Рокермана, и от этого похолодело внутри.

Будто прочитав мысли Сэддлера, Вэлкорт проговорил:

– Ты здесь ближайший друг Рокермана, Джимми. Я думаю, ты единственный, кто может заставить его это сделать.

– Кажется, у него здесь нет семьи, – сказал Сэддлер. – Как вам известно, его жена была вывезена в Сонома-Резерв.

– Да, я об этом знаю.

– Я буду вынужден кое о чем ему не рассказывать, сэр.

– Мне все равно, какими байками ты его будешь кормить. Просто Турквуд об этом не должен знать. Иначе это дойдет до Шилоха. Я не доверяю всем этим подонкам. Люди Шилоха – это просто кучка психов. Знаешь, последнее, что они намечали, – это убить Папу!

51

На всем протяжении истории месть – это такое скучное занятие. Однако психопаты и молодые идеалисты этим увлекаются. Молодые считают виноватыми во всем своих предков. Это облегчает процесс свержения с престола.

Молодые идеалисты опасны в любом возрасте, потому что они действуют, не утруждаясь самоанализом и проблемами, которые их должны беспокоить. Они движимы только своей горячей кровью. В какой-то степени это сексуальное явление. Они хотят контролировать размножение животного стада. Трагедия заключается в том, что они навсегда сохраняют новые мечты о мести для последующих поколений молодых идеалистов… или же создают суперсумасшедших вроде Гитлера или О'Нейла.

Финтан Доэни

– Вы понимаете, – сказал Доэни, – что мы обязательно должны сосредоточить усилия на половых хромосомах.

– Это меня не удивляет, – ответил Джон. – Я думаю, вы располагаете аппаратурой для флюоресцентной Микроскопии?

– О, разумеется.

Они сидели в офисе Доэни на одном из высоких этажей административного крыла клиники «Килмайнхам Ройял». Это была комната с белыми стенами примерно шести метров в длину и ширину. Множество фотографий в рамках, изображающих деревенские пейзажи и городские сценки, служило украшением для стен. Джон посмотрел на них мельком и больше не обращал внимания. Доэни сидел в комфортабельном кресле за большим столом. Это был человек с тонкими волосами, очень похожий на тролля, глаза которого могли пригвоздить к месту.

Джон сидел на деревянном стуле наискосок от Доэни. Напротив одной из стен комнаты находился небольшой диванчик с кофейным столиком, а стену позади Доэни заслонял книжный шкаф. Два окна справа от Джона выходили на тюрьму Килмайнхама, куда, как ему сказали, ушел Кевин О'Доннел. Там размещалась его штаб-квартира.

Они подъехали к городу в бронированных машинах – отец Майкл, мальчик, Херити и Кевин О'Доннел за рулем, а в другой – Джон и Доэни вместе с водителем и охранником. Машины разделились на Айнчикор Роуд. Та, в которой ехал Джон, после поворота пронеслась под аркой к парку клиники. Доэни провел Джона по небольшому ряду ступеней, двигаясь слишком быстро для своего веса. Они прошли через длинный холл к лифту, поднялись на три этажа и прошли еще через один холл в яркую белую комнату. Маленький человечек в зеленом халате проследовал за ними внутрь и взял у Джона отпечатки пальцев.

– Надеюсь, вы не возражаете? – спросил Доэни.

Все это произошло почти час назад.

Джон украдкой посмотрел на темные следы чернил, которые не смог отмыть со своих рук даже при помощи растворителя. Зачем им его отпечатки пальцев? Джон опять почувствовал волнение О'Нейла-Внутри. Опасность!

Джону казалось, что он погружен в страх с момента встречи на дороге около Дублина. Доэни – так звали человека, который был с Кевином О'Доннелом: вьющиеся волосы, похожие на детский пушок, покрывали его круглую голову. Лицо было с виду доброжелательным – большие голубые глаза, короткий и тонкий нос, губы скорее плоские, с улыбчивыми складками. Весельчак – вот как можно было бы охарактеризовать Доэни, если бы не постоянно исходившее от него чувство угрозы.

Первым заговорил Кевин О'Доннел.

– Я вижу, у тебя, янки, удобная одежда. Мне хотелось бы представить тебе Финтана Доэни. Доктор Доэни будет решать вопросы твоей жизни или смерти.

Доэни не произнес ни слова.

Не глядя на Кевина, Джон плотно сжал губы, чтобы скрыть дрожь. Херити и остальные расположились сзади, предпочитая оставаться молчаливыми наблюдателями.

– Мы знаем, кто ты такой, – сказал Кевин.

На мгновение сердце Джона замерло. Он попытался сконцентрироваться на Доэни. Последний изучал Джона с безразличным вниманием, и тот понял: Доэни был рыбаком, сидящим у проруби, с недрогнувшим пристальным взглядом и всеми чувствами, сконцентрированными на добыче. Какую наживку он использовал на этот раз?

– Тебе нечего сказать? – поинтересовался Кевин.

Джон словно со стороны услышал свой голос – удивительно ровная интонация, в которой сквозило ледяное спокойствие.

– Что я должен говорить? – Он позволил себе посмотреть на Кевина и встретил взгляд, полный заинтересованного ожидания. – Конечно, вы знаете, кто я. Вы же видели мой паспорт?

– Ты Джон Рой О'Нейл! – обвинительным тоном произнес Кевин.

Джон изобразил улыбку, проделав это с изысканной медлительностью. Губы его изогнулись, а рот слегка раздвинулся.

– Может, ты и нам расскажешь, что в этом такого смешного? – с нажимом спросил Кевин.

Джон глубоко вздохнул. Он слышал в голосе Кевина блеф и больше ничего. У рыбака не было наживки, чтобы забросить ее в прорубь.

– Мне много стало понятно, – сказал Джон.

– Ты многое должен будешь объяснить, – продолжил Кевин.

Джон мельком взглянул на Херити, у которого на лице застыло загадочное и насмешливое выражение, на отца Майкла, стоявшего с болезненно-отсутствующим видом, мальчика, прижавшегося к священнику, а потом снова обратился к Доэни.

– Давайте прекратим эти глупые игры. Все это время Херити задавал мне дурацкие вопросы, а вы…

– У него тяжелая рука, у нашего Джозефа, – хмыкнул Кевин. – Именно это тебя так развеселило?

– Я почувствовал свободу, когда наконец понял, что происходит, – проговорил Джон.

– Итак, ты отрицаешь…

– Все вы действительно глупцы! – прервал его Джон. – Ирландия – это последнее место в мире, куда бы пришел Безумец.

Кевин пристально посмотрел на него.

– Мы думали над этим. Если бы я был Безумцем, то захотел бы поиграть во всемогущество. Было бы интересно посмотреть, что же такого я натворил. Наступил седьмой день безумия, и почему бы ему не прийти сюда и не восхититься своей работой?

– Это сумасшествие, – пробормотал Джон.

– А разве мы говорим не о Безумце? – спросил Кевин.

Только Джон открыл рот, чтобы ответить, как Доэни поднял руку, призывая к молчанию. В этот момент Джон понял: Доэни был Великим Инквизитором. Кто-либо другой мог задавать вопросы и причинять боль, а он лишь наблюдал и делал выводы.

Джон изучающе посмотрел на Доэни. Каково было его суждение сейчас?

Впервые за время их встречи Финтан заговорил глубоким, проникновенным голосом. Джон удивился, насколько мягким он оказался – по-настоящему бархатный.

– Давайте возьмем его с собой, – сказал Доэни. – Мне нужны его отпечатки пальцев. А еще мне нужен дантист, чтобы заглянуть в его рот.

Джон почувствовал, как в горле у него пересохло. Отпечатки пальцев и зубные карты! О'Нейл-Внутри корчился от страха. Какими свидетельствами располагает этот ирландский инквизитор? Ничего не было оставлено в коттедже. И дома, разумеется, тоже. А если нет? Там были пожары. Он слышал это в новостях, еще находясь во Франции.

С этого момента Джон позволил себе стать марионеткой, сконцентрировавшись на создании пустого выражения на лице – как будто бы скука. Или долгое страдание.

Первые полчаса в офисе Доэни прошли неважно. Ожидание… ожидание. Что покажут отпечатки пальцев? Как они произведут обследование его зубов? Внезапно зазвонил телефон. Финтан снял трубку с рычага, проговорив в нее лишь одно слово.

– Доэни.

Он выслушал говорящего и ответил:

– Спасибо. Нет… ничего больше.

«Настоящая шарада, – подумал Доэни, когда снова положил трубку на рычаг. – Этот Джон Гарреч О'Доннел не сломался». Он понимал теперь растерянность Херити. Что же было с этим Джоном О'Доннелом?

Доэни развернул свое кресло и выглянул в окно, выходящее на тюрьму Килмайнхам. Может быть, передать подозреваемого Кевину? Тюрьма была неспокойным местом, где люди погибали без видимых причин – в основном по чьей-либо прихоти. Нынешний режим только подтверждал такую репутацию. «Почему мы выбрали именно это место для правительственной резиденции, – спросил себя Доэни. – Жуткое место, памятник бесчисленным страданиям». Но он точно знал ответ: «Потому что оно достаточно мало и достаточно велико. Потому что расположено в Дублине. Потому что мы должны были снова собраться все вместе. Потому что нам нужен символ. И есть только одно обозначение для Килмайнхама – это символ».

– Ты говоришь, что работаешь в области молекулярной биологии? – спросил Доэни.

– Верно.

В течение примерно двадцати последующих минут Джон подвергся опросу относительно своих знаний, с особым упором на рекомбинацию ДНК. Доэни обнаружил значительные познания в данном предмете, но Джон вовремя чувствовал пределы, когда вопросы попадали в область умных догадок. Он легко определял те сферы, где его собственная эрудиция гораздо превосходила знания Доэни, особенно когда они подошли к промежуточному синтезу. Уловка заключалась в том, чтобы ограничивать полезные сведения, которые можно было бы почерпнуть из ответов.

Доэни откинулся в кресле, заложив руки за голову.

– Как ты думаешь, где ты добился наиболее значительных успехов?

– Моя микрометодика считается вполне неплохой.

– Это то, на чем ты специализировался в университете Вашингтона?

– Да, и некоторые другие вещи.

Приподняв голову, Доэни уставился на пустой стол перед собой.

– Ты имел дело с митотически активными малыми лимфоцитами?

– Разумеется.

Доэни придвинулся вперед, опершись локтями о стол и сложив руки перед собой.

– Я подозреваю, что ты более сведущ в данном вопросе, чем я. Однако у нас тоже есть несколько маленьких открытий.

Пульс у Джона участился. О'Нейл-Внутри встревожился.

– Мне было бы интересно узнать о ваших успехах, – заметил Джон.

– Я хочу предостеречь тебя относительно твоего подхода к чуме, – проговорил Доэни. – Как медицинский исследователь ты будешь иметь тенденцию к необъективности в области данной болезни. Чума обнаруживает особую подверженность этой ошибке.

Джон помедлил с ответом. «О чем говорит Доэни? Не старается ли он меня запутать? Неужели за все это время ирландцы не обнаружили ничего значительного?»

Не увидя реакции Джона, Доэни продолжал:

– Ты немедленно должен столкнуться лицом к лицу с абсолютным уничтожением. Для традиционного исследователя болезни это – вещи, идущие своим чередом. Жизнь продолжается, даже если для какого-то конкретного случая лекарство не было найдено.

Джон кивнул, но ничего не сказал.

– Мы ожидаем, что иммунитет будет развиваться, – объяснял Доэни. – Или же, как мы предполагаем, могут вмешаться другие естественные процессы. Но чума уничтожит человечество, пока мы будем искать решение.

В мозгу Джона послышался шепот О'Нейла-Внутри: «Они узнали о длительном периоде латентности».

Джону пришло на ум, что Доэни все еще прощупывает, хитро и тщательно, пытаясь найти О'Нейла. Когда он подумал об этом, то ощутил О'Нейла отстраненно, глубоко внутри. Доэни был более опасен, чем Херити. Что же случилось с Джозефом, мальчиком и священником?

– Карантин не будет длиться вечно, – изрек Доэни.

Джон почувствовал, что дыхание его стало прерывистым и частым. Он постарался дышать глубже, но испытал сильную боль в груди.

– Неужели ты упустил из виду тот факт, что мы можем столкнуться с проблемой, которую не сможем разрешить? – спросил Доэни.

Джон покачал головой.

– Решение… оно должно быть. – Он подумал о своих собственных словах. Ему никогда не казалось, что месть О'Нейла может привести к полному истреблению человечества. Каждая проблема должна быть разрешима! Он знал, как создавалась чума. Формула ее была в мозгу Джона, своего рода кинопленка, которую он по желанию мог прокручивать. Нет лекарства? Это безумие!

– Ты заметил, что мы в Ирландии уже не создаем каких-либо новых многообещающих мифов? – поинтересовался Доэни.

– Что? – слова Финтана отскакивали, как шарики для игры в пинг-понг, от сознания Джона. «О чем он говорит?»

– Остались только старые мифы о смерти и разрушении, – продолжил Доэни.

– Нам уже надлежит создать Литературу Отчаяния.

– Что вы хотите сказать…

– Что может быть большим доказательством полного поражения?

– Неужели вы сдались?

– Это не самое главное, Джон. Могу ли я называть тебя Джоном?

– Да, но… что…

– Признание полного поражения приводит к ужасным психическим расстройствам, Джон. Горькие, горькие последствия…

– Но вы сами только что сказали…

– Что мы должны будем проглотить горькую пилюлю.

Джон пристально посмотрел на Доэни. Может, он сумасшедший? Или вариант безумного священника на паперти?

– Что ты скажешь на это, Джон? – спросил Доэни.

– Сейчас Херити, отец Майкл и мальчик?

Доэни выглядел крайне удивленным.

– Какое тебе до них дело?

– Я… я просто интересуюсь.

– Они – это не Ирландия, Джон.

«Да, это они! – подумал Джон. – Именно они – моя Ирландия».

Месть создала их, слепила, подобно глине на гончарном круге. В его мозгу неясно вырисовался силуэт молчаливого мальчика. Каким бы тот был, если бы с ним не было связано ничего хрупкого или патетического? Но где-то в нем все-таки должна скрываться сила. Джон попытался представить себе мальчика взрослеющим – с этими глазами фавна. Должно быть, будет разбивать сердца всем особям женского пола на своем жизненном пути. Но этого никогда не случится, если подозрения Доэни оправдаются!

«Для этого мальчика, возможно, хватит агонии, – подумал Джон. – Хватит. О'Нейл-Внутри удовлетворен».

– Мы еще не побеждены, – проговорил Джон.

– Это то, о чем я тебя предупреждал. Посмотри вокруг. Поверженные люди всегда пытаются спастись мифами и легендами.

– Мы не говорим о мифах и легендах.

– Нет, говорим. Мы имеем в виду ретроспективную ширму, скрывающую неприемлемые факты. Нет бедствий, а есть героические сказания! Ни один народ не достиг такого совершенства в создании мифов, как ирландцы.

– Больше нет надежды, – произнес Джон низким голосом, вспоминая Грампа Джека и волшебные истории, рассказанные у камина.

– Это дьявольская правда, – сказал Доэни. – Только представь себе, Джон. Все в нашей истории будто сговорились, чтобы упрочить ирландскую способность создания героических мифов, чтобы смягчить позор.

– Скажите это отцу Майклу!

– Майклу Фланнери? О да, даже Церковь неустанно стоит на страже своих принципов. Поражение сведено к божественному правосудию, гневу Господа за наши прошлые грехи. Англичане, кстати, приложили к этому руку. С каким-то странным упрямством они объявляют нашу религию вне закона. Запреты всегда усиливают то, на что они налагаются.

Мысли Джона перепутались в смятении. Что стояло за словами Доэни?

Тот вдруг похлопал себя по выпирающему животу.

– Голод был особым потрясением для ирландцев, уроком, которого мы никогда не забудем. Принудительное кормление – наша наиболее распространенная реакция на всевозможные бедствия.

Джону слова Доэни показались бессвязным лепетом сумасшедшего. Никакого здравого смысла, никакой реальной аргументации.

– Сейчас я один из немногих толстяков в Ирландии, – усмехнулся Доэни.

– Значит, вы еще не сдались.

– Я, может быть, последний мифотворец. Вдохновенное исследование – вот то, что нам сейчас нужно.

Джон покачал головой, не понимая сказанного.

– Я сидел здесь, пытаясь создать миф о Джоне Гаррече О'Доннеле, – пояснил Финтан. – Гарреч. – Он бархатным голосом посмаковал это слово. – Джон Гарреч О'Доннел, прекрасное старое ирландское имя. Да, оно требует особого мифа.

– Что, черт возьми, вы хотите этим сказать?

– Я говорю о Джоне Гаррече О'Доннеле, янки, потомке сильного гэльского племени. Вот о чем я говорю. Ты вернулся к нам, Джон Гарреч О'Доннел. Ты принес нам новый взгляд на проблему борьбы с чумой! Ты – наша надежда, Джон Гарреч О'Доннел! Я немедленно всем об этом расскажу.

– Вы что, все психи?

– Люди будут восхищаться тобой, Джон.

– За что?

– За твою проницательность. Ирландцы всегда высоко ценили проницательность.

– Я не собираюсь участвовать…

– Тогда я должен буду передать тебя Кевину для немедленного устранения. У нас полно лабораторных техников. То, что нам действительно сейчас необходимо, – это вдохновение и надежда.

– А что случится, если я…

– Если ты потерпишь неудачу? О, тогда тебе наступит конец, прямо на месте. Мы не очень терпимы к поражениям, да.

– Вы хотите сказать, что просто уничтожите…

– О нет! Ничего слишком кровавого или простого. Но у Кевина вспыльчивый нрав и быстрый пистолет.

– Тогда я буду вынужден скрывать свои ошибки.

– Только не от меня! – Доэни убрал руки со стола. – Мы пошлем тебя к Пирду в Киллалу. Я предлагаю тебе разработать новый сенсационный подход к проблеме лечения чумы до того, как ты туда прибудешь.

Пристальный взгляд Джона следовал за Доэни, когда тот поднимался из-за стола.

– Сделать работу или умереть?

– Не в этом ли суть проблемы? – в свою очередь спросил Финтан.

Джон заставил себя отвести глаза в сторону. Каким тоном этот человек выносит приговор!

– Видишь ли, Джон, – сказал Доэни. – Чума оказывает новое давление. Это явление называется мутацией. Оно наблюдается сейчас у морских млекопитающих – китов, дельфинов, тюленей и у других видов. Невозможно сейчас остановить распространение этого явления.

Джон почувствовал, что его лицо превратилось в застывшую маску. Мутация! Это было то, чего он не мог предположить. Ситуация вышла из-под контроля, и теперь зло будет распространяться со сверхъестественной быстротой.

– Если ты подождешь здесь, – сказал Доэни, – я пойду и дам распоряжения относительно твоего путешествия.

Он вышел в холл. Кевин уже был там, как призрак, беззвучно появившись из примыкающего офиса.

– Ты идиот, Доэни! – грозно прошептал Кевин. – Что если он попытается разрушить нашу работу в Киллалу?

– Тогда вы его убьете, – невозмутимо ответил Финтан. – Они уже выслали отпечатки пальцев и зубные карты?

– Они действуют чрезвычайно осторожно. Для чего они нам нужны? У нас что, есть подозреваемый?

– Было опасно спрашивать, Кевин.

– Просто жить тоже опасно!

– Кевин… если он действительно О'Нейл, то достаточно дать ему правильную мотивацию, и он решит для нас эту проблему.

– Ты ведь твердил ему все время, что лекарство нельзя создать!

– Это его весьма удивило, я знаю. Он был шокирован, потому что никогда не думал об этом раньше. Типичный ученый – стремится к цели, не пытаясь даже представить себе все возможные последствия.

– А что, если ты прав? – спросил Кевин. – Что, если это О'Нейл, и ОН потерпит неудачу.

– Тогда у нас просто уже не будет никакой надежды.

52

Доктор говорит: «Сир, лучше было бы умереть согласно правилам, чем жить в противоречии с медицинскими предписаниями».

Мольер – пациенту, который выздоровел при помощи нетрадиционного лечения

Первая встреча Уильяма Рокермана с пилотом произошла на аэродроме Хагерстауна в Мериленде. На востоке рассвет проложил тонкую трещинку света на горизонте. Было холодно, и в туманной сырости Рокерман чувствовал внутри какую-то нервную пустоту. Он остановился в военном отеле вблизи аэродрома два дня назад, а потом синоптики сообщили, что наступили благоприятные условия для трансатлантического перелета. Эти два дня Рокерман страдал от насморка и головной боли. В нем нарастала уверенность, что это первые симптомы чумы. С чувством безразличия он понял, что стал переносчиком болезни.

Кто-то из вашингтонской правительственной элиты должен был это сделать, и на карту поставлено было очень многое. Небольшая группа политиков Бекетта действительно укрепила позиции. Но они были сумасшедшими, если думали, что смогут контролировать ситуацию сами.

Гренмор Маккрей, пилот, оказался приземистым и довольно плотным парнем с чрезмерно большой головой – настолько несоразмерной, что Рокерман подумал об этом явлении, как о результате гормонального дисбаланса. Маккрей, стоявший внутри самолета, казался деформированным – маленькие голубые глазки, далеко отстоявшие от плоского носа, длинный рот с толстыми губами и массивная челюсть, которая двигалась будто на шарнирах и, казалось, существовала сама по себе.

Машина Маккрея представляла собой небольшой двухместный реактивный самолет неизвестной Рокерману модели. Было похоже, что он сделан по специальному заказу – быстрый, с полированной поверхностью и выступающим носом. Дверца была раскладная и образовывала ступеньки.

Сержант, доставивший Рокермана на аэродром, стоял внизу в развевающемся на влажном ветру пальто, пока Маккрей не закрыл дверцу и не загерметизировался. После того, как сумка Рокермана была прикреплена к пустому сиденью, Маккрей подошел ближе, и начался самый странный допрос из всех, какие только были в жизни Уильяма.

– Скажите мне, доктор Рокерман, – начал Маккрей, – есть ли причина, по которой Чарли Турквуд может хотеть вашей смерти?

Рокерман, сидевший в кабине справа и начинавший пристегивать ремень безопасности, замер от неожиданности и пристально посмотрел на пилота. Что за странный вопрос. Уильям даже засомневался, правильно ли его расслышал.

– Закрепите ремень получше, – посоветовал Маккрей. – Отсюда мы можем попасть прямо в ад.

– Вы полагаете, что Чарли Турквуд может хотеть моей смерти? – спросил Рокерман, защелкивая замок ремня безопасности.

– Это общая идея. – Маккрей надел наушники и отрегулировал положение микрофона у своих губ, а затем нажал большим пальцем переключатель на руле управления. – Это Ровер Бой, – сказал он. – К вылету готов.

– Вылет разрешаем, Ровер Бой. – Металлический голос раздался из верхнего динамика как из глубокого колодца. Рокерман посмотрел на решетку.

– Я не имею ни малейшего представления о том, о чем вы говорите, – ответил он и подумал: во что мог втянуть его Джим Сэддлер, чтобы кто-то был заинтересован в его смерти! Рокерман продолжал размышлять об этом, когда Маккрей миновал взлетно-посадочную полосу, вырулил на стартовую позицию и направил самолет по длинному летному полю.

После этого пилот взглянул на Рокермана.

– Надеюсь, что вы говорите правду.

Он защелкал тумблерами. Самолет набрал скорость, сначала медленно, затем вдавливая Рокермана в мягкое кресло. Подъем был плавным, с последующим быстрым взлетом над низкой пеленой облаков. Рокерман щурился от яркого солнца, отражавшегося от кудрявого облачного слоя.

– Примерное время полета – около шести с половиной часов, – сказал Маккрей.

– Почему, черт возьми, вы задали этот вопрос относительно Турквуда? – поинтересовался Рокерман.

– Я работал на ЦРУ, и у меня до сих пор осталось там несколько приятелей, сообщающих мне кое-какие новости. Я кое-что разнюхал, понимаешь? Могу я называть вас просто Билл? Я слышал, что вас так зовут ваши друзья.

Рокерман жестко произнес:

– Называйте меня, как хотите, только объясните это… это…

– Что ж, Билл, мои друзья говорят, что Турки всегда приносит плохие новости. Я тут кое-что разузнал. Мне хотелось узнать, есть ли несколько джокеров в этой колоде карт… или другая причина для нашего маленького путешествия.

– Какая еще может быть причина? – Рокерман посмотрел на пелену облаков, меняющийся ландшафт и воздержался от комментариев. Он даже подумал, что ему просто подсунули сумасшедшего пилота.

– Ты действительно думаешь, что у ирландцев есть Безумец О'Нейл? – спросил Маккрей. – Меня попросили разузнать об этом сразу после того, как я тебя сброшу.

– Не могу этого сказать с уверенностью, – сказал Рокерман.

– Я знаю того сержанта, который привез тебя на аэродром, – продолжил Маккрей. – Странная у этого парня работа. О чем вы разговаривали, когда ехали сюда?

– Он спрашивал, кто рекомендовал меня для выполнения этого задания. Я… я сказал ему, что думаю, это идея самого президента.

– Боже мой! – воскликнул Маккрей.

– Может, объяснишь мне, что все это значит?

– Понимаешь, Билл, – начал пилот, – мы сейчас находимся на высоте тридцать две тысячи, и здесь все выглядит просто, препятствий никаких быть не должно. Я хочу поставить эту птичку на автопилот, а сам вернусь и осмотрю машину. Ты сиди смирно и ничего не трогай. Дашь мне знать, если увидишь другой самолет, – пропоешь что-нибудь. Хорошо?

– Осмотреть машину? Зачем?

– У меня такое чувство, что я об этом полете знаю побольше. Я был уверен, что мы не упаковали ничего, способного наделать шуму.

– Бомба? – Рокерман почувствовал, как у него засосало под ложечкой.

Маккрей расстегнул свои «доспехи» и выскользнул из них. Он стоял пригнувшись, глядя через плечо на Рокермана.

– Это, может быть, моя врожденная осторожность. – Пилот повернулся и вышел из кабины, но его голос все еще был слышен Рокерману. – Черт побери! Нужно было самому проинспектировать эту птичку еще на земле!

Рокерман повернулся и выглянул в лобовое стекло. Траектория их полета проходила по диагонали через глубокий разрыв в облаках. Сквозь туманную пелену далеко внизу виднелись блики на волнах океана.

Это было безумие. Все путешествие внезапно показалось Рокерману ненастоящим, неправдоподобным. У него возник соблазн броситься из кабины и уговорить Маккрея срочно вернуться. Но послушал бы его пилот? А даже если бы и согласился, разрешили бы им вернуться назад?

«Это дорога в один конец, во всяком случае, если мы не найдем лекарство». Так сказал Сэддлер.

Рокерман подумал о мощном комплексе ПВО вокруг Вашингтона. Один только MUSAM с его самонаводящимися ракетами…

Маккрей вернулся на место и вновь облачился в «доспехи».

– Я ничего не смог найти. – Он проверил приборы, а затем посмотрел на Рокермана. – Как тебя угораздило вляпаться в это дело?

– Я был, наверное, самым очевидным кандидатом.

– Надо же. И для чего?

– Я пользуюсь доверием президента, советников, имею солидный опыт для… чтобы понимать некоторые вещи.

– Мои друзья говорили, что из тебя могут сделать козла отпущения.

– Что это значит?

– То, что кто-то ненавидит науку и людей от науки. Кстати, как ты ухитрился заразиться?

Рокерман сглотнул. Это было сложно объяснить.

– Я… впрочем, все это глупо. Просто открыл не ту дверь на карантинной станции. Они должны были ее хорошо запереть на замок!

– А может, это тебе следовало бы быть более осторожным.

Рокерман начал лихорадочно придумывать повод, чтобы изменить тему разговора.

– Почему именно вы стали моим пилотом?

– Я вызвался на это дело добровольно.

– Почему?

– У меня дядя в Ирландии, настоящий чудак. Никогда не был женат и богат настолько, что может заплатить национальный долг. – Маккрей усмехнулся. – А я – единственный еще живой его родственник.

– И он все еще… я имею в виду, все еще жив?

– У него самодельный передатчик, и радиолюбители передают сообщения от него. Дядюшка приобрел там имение в частное пользование. И что интересно, он возрождает религию друидизма – поклонение деревьям.

– Он, случайно, не сумасшедший?

– Это не сумасшествие, это – судьба.

– А вы единственный наследник? Как вы можете быть уверены в этом или в том, что наследство будет… Как известно, все течет, все изменяется.

Маккрей пожал плечами.

– Дядюшка Мак и я очень похожи. К тому же он всегда меня любил. Все идет своим чередом, и, по-моему, каждый на моем месте попробовал бы разобраться в деталях и позаботиться о собственных интересах, верно?

– Что ж, желаю удачи.

– Тебе тоже, Билл. Тем более, что ты действительно в ней нуждаешься.

– Я все-таки не понимаю, что заставило вас думать о том, что на борту находится… бомба?

– Я знаю о Турквуде такие вещи, о которых большинство людей боятся даже шептаться.

– Вы его хорошо знали?

– Еще задолго до чумы и потом… но только по телефону. Вот что меня беспокоит, Билл. Мне известно кое-что из того, от чего Турквуд хотел бы избавиться. Но не знаю, почему он хочет уничтожить тебя, кроме варианта сбрасывания со счетов.

Рокерман почувствовал, как пересохло у него в горле, вспомнив чрезмерную осторожность Сэддлера. Ни слова о том, что он несет в своем кейсе, об особой поисковой программе от Ди-Эй, и о том, что до Турквуда ничего не должно дойти. Может быть, это послужило причиной смехотворного оправдания на карантинной станции. Случайное заражение!

– С тобой все в порядке? – поинтересовался Маккрей. – Что-то на тебе лица нет.

– Это безумие, – бормотал Рокерман. – Кому-то важно, чтобы я попал в Англию! А вы должны добраться до Ирландии, узнать, действительно ли у них есть О'Нейл. Боже мой! Если это О'Нейл и его заставят говорить!

– Если… если у них действительно есть О'Нейл и этот сукин сын еще жив. Я, может быть, надоедлив, Билл. Если бы я был в Ирландии и этот парень попал бы мне в руки…

– Они знают, насколько важно сохранить ему жизнь!

– Разве? Какая им разница? Что они могут при этом потерять? – Маккрей снял свою амуницию. – Я еще раз все осмотрю. Может, придется кое-что просверлить. Ничего не трогай, Билл.

– Мистер Маккрей?

– Зови меня просто Мак.

– Хорошо, Мак… – Рокерман покачал головой. – Нет, это слишком дико.

– Ничего дикого и быть не может. Что тебя так нервирует?

– И доктор Сэддлер, и президент были очень озабочены тем, чтобы… ну, чтобы это путешествие держалось в секрете от Турквуда, то есть до тех пор, пока…

– В секрете? Почему?

– Уф! Я не знаю.

– Ты знаешь, но не говоришь. О Боже! Я сам принял на борт еще один опасный груз!

– Мне жаль. Мак, но все это, вероятно, просто наше разыгравшееся воображение. Настало время…

– Настало время для разыгравшегося воображения. – Пилот уставился на приборную панель, потом дотронулся до белой кнопки над штурвалом. Над кнопкой загорелся красный огонек. – Это, наверное, из-за того, что мы движемся слишком быстро, – пробормотал Маккрей. Он отключил автопилот и взялся за штурвал.

Рокерман наблюдал за медленно движущейся зеленой полоской индикатора скорости, которая остановилась на ста двадцати.

И снова Маккрей нажал на белую кнопку. Красный огонек опять загорелся.

– Должно быть, какие-то неполадки в схеме, – буркнул пилот.

– Что ты делаешь? – поинтересовался Рокерман.

Маккрей взялся за штурвал, проверил курс и опять включил автопилот. Они теперь летели над открытым океаном, над тонким изорванным облачным одеялом. Яркое солнце бросало на волны белые искры.

– Тут есть маленькая барометрическая безделушка, которая уже несколько раз использовалась, – сказал Маккрей. – Мои друзья говорят, что она очень нравится Турквуду. Эта штука прикрепляется к куску пластиковой взрывчатки и располагается в камере шасси. Она на взводе, когда вы снижаете скорость, и если вы опускаетесь ниже установленной высоты – БАБАХ!

– Какой… какой высоты?

– Может быть, пару сотен метров. Как раз тогда, когда вы у цели, поле перед вами, и вы ни черта не можете сделать. У вас нет времени на то, чтобы выпрыгнуть с парашютом, даже если он у вас есть, а у нас его нет. Зато у вас будет уверенность в том, что вас размажет по всем окрестностям. То, что от вас останется, поместится в шлеме и будет в нем похоронено.

– Похороны в шлеме?

– Если соберут достаточно ваших останков, чтобы его наполнить.

– Как ты можешь подтвердить, что…

– Этот маленький красный огонек. Авария. Зеленый огонек говорит о том, что шасси убрано или выпущено, в зависимости от того, что показывает индикатор вверху. – Маккрей ткнул пальцем в индикатор, который мигал зеленым светом. – Когда я проверяю, эта лампочка говорит, что шасси не убрано, но мы летим, будто все в порядке.

– Может ли этому быть другое объяснение?

– Разве что схема не в порядке. Но, черт побери! Целая бригада механиков проверяла все детали на этой птичке!

Рокерман на мгновение задумался, потом глубоко вздохнул и покачал головой.

– Это паранойя!

– С Турквудом? Просто инстинкт самосохранения!

Рокерман чувствовал гнев в словах пилота, передававшийся ему. Это были эмоции, так им нелюбимые. Мозг при сильных эмоциях не может нормально работать. А в нем заключено рациональное мышление – будущее всего мира. Наука терпит крах, когда людям не хватает рационального мышления. Гнев Рокермана продолжал нарастать.

– Что мы, черт возьми, можем с этим поделать? – спросил он. – Как мы можем быть уверены в том, что ваши подозрения справедливы…

– Дайте мне подумать, Билл. – Маккрей проверил приборы и автопилот, подтвердил свое местоположение и откинулся в кресле, закрыв глаза.

Рокерман наблюдал за ним, стесненный непонятным приступом гнева. КОЗЕЛ ОТПУЩЕНИЯ! Подозрения Маккрея – сплошная фантазия. Компьютерная программа, подведения итогов других проектов, все материалы, лежащие в портфеле… и то, что О'Нейл, вероятно, находится сейчас в Ирландии! Боже мой! Он имеет шанс лично взять у него интервью. Что могло быть важнее этого? Президент многое сделал, чтобы удержаться у власти и держать весь мир в подчинении, но он, конечно же, не упустит возможности найти лекарство от чумы.

Медленно до сознания Рокермана дошел странный звук. Он посмотрел на Маккрея. Парень храпел! Этот ублюдок просто уснул! Как он мог спать после… после…

Маккрей фыркнул и сел прямо, открыв глаза.

– У них в Англии такие озера… – произнес он. – Высокогорное озеро… или, может быть, даже высокогорный аэродром. – Пилот потянулся влево, порылся в куче карт и извлек одну из них. Раскрыл ее перед собой. Маккрей просматривал карту, и его губы шевелились. – Вот… Вот оно, прекрасное местечко сразу над Эберфелди. – Он положил карту на место. – Мы сымитируем поломку двигателя… и устремимся вниз.

– Как далеко это от Хаддерсфилда? – поинтересовался Рокерман.

– Не волнуйся, Билл, – сказал Маккрей. – Ты ОВП – очень важная персона. Они будут возить тебя в лимузине. Что касается меня, то я – мелкая сошка, и, безусловно, в меньшинстве. Я найду способ вернуться в Ирландию и добраться до жилища дядюшки Майкла. – Маккрей повернулся и улыбнулся Рокерману. Широкая улыбка буквально осветила его лицо со впалыми щеками. – Кроме того, я здесь – капитан. Я говорю этой птичке, куда лететь.

Рокерман хмуро посмотрел на пилота и отвернулся. Безрассудные подозрения! Но… еще несколько часов задержки… В самом деле, какое это имеет значение? Пусть, в конце концов, Маккрей будет удовлетворен. Эгоистичный и легкомысленный идиот! Вдруг еще одна мысль промелькнула в мозгу Рокермана. Он повернулся к Маккрею.

– А если в этом самолете есть еще одно взрывное устройство, и оно установлено на срабатывание через определенное время?

– Тогда пойдем на корм рыбам, – невозмутимо ответил Маккрей.

53

Вверх по длинной лестнице И вниз по короткому канату – В ад с королем Билли, В ад вместе с Папой!

Песни новой Ирландии

Джон сидел в глубине бронированной машины с единственной прорезью в стали около его головы, через которую можно было рассмотреть пробегающие сельские пейзажи, насыщенные зеленью в лучах утреннего солнца. Снаружи было прохладно, и сталь приятно холодила кожу, когда он к ней прикасался. Сиденье было довольно жестким. Отец Майкл вместе с мальчиком занимали места впереди Джона. Мальчик свернулся калачиком и спал, положив голову на колени священнику. Водитель с вооруженным охранником, сидящие впереди, представляли собой молчаливую пару – пышущие здоровьем молодцы в военной форме цвета хаки, оба темноволосые, со странным цинично-настороженным выражением на лицах. Они будто прислушивались к кому-то невидимому, предупреждающему об ужасных событиях, которые вот-вот произойдут.

Еще одна бронированная машина ехала впереди на расстоянии примерно сотни метров, а две другие следовали сзади. Все они были полностью укомплектованы людьми. Впереди группы машин двигалась ракетная установка.

Давно не было видно Херити – с тех пор, как он стоял у ворот тюрьмы Килмайнхам. Ни отец Майкл, ни кто-либо другой не мог сказать, куда тот пошел.

Отец Майкл наклонился вперед, подвинув мальчика рядом с собой, и тот спросонья застонал. Священник заговорил с водителем. Его слова Джон расслышать не мог, но зато ответ водителя был ясно слышен.

– Мы едем по самой безопасной дороге, отец. Длинный путь является часто самым коротким в наши дни.

Отец Майкл кивнул и облокотился на сиденье.

Бронированная машина двигалась резкими толчками и подпрыгивала на шероховатых местах дороги, которая петляла по склонам, временами открывая виды на поляны с хвойными деревьями по направлению к Ирландскому морю, с домами и дымящимися трубами. Это была картина такой необычной красоты, что шокировала Джона, подобно удару током, вызывая глухое хныканье О'Нейла-Внутри. Потом это перерастало в плач и ужасный вопль, ждущий возможности выплеснуться в глубинах его мозга. Однако вид на море не должен был казаться неизменным. Могли быть заметны признаки того, что старая Ирландия исчезла с лица земли. Иначе… к чему все это?

Водитель повернулся к своему спутнику и что-то сказал. Джон услышал только два последних слова, произнесенных чуть громче, когда громыхание бронированной машины усилилось на крутой дороге.

– …но теперь…

Эти два слова в конце разговора, повторение тех же двух слов и молчание после них показались Джону словесным символом новой Ирландии. Эта мысль успокоила О'Нейла-Внутри и оставила Джона одного и в раздумье.

«…но теперь…»

Более описательного выражения для этих времен трудно было найти. НИЧЕГО не будет после «теперь». Люди думают, что могут решить любую проблему, научную или иную, если приступят к этому со скрупулезной настойчивостью и твердым желанием, с терпением, для которого время ничего не значит. По крайней мере, это был научный подход к решению. Но теперь…

Что он может сделать в лабораториях Киллалу? Окажутся ли правдой самые страшные опасения Доэни? Этого просто не может быть! Джон вспомнил, как уходил от Финтана этим утром. Наступал рассвет – в офисе было сумрачно и холодно. Свет над столом Доэни был желтым островком во мраке. Сам Финтан был занят, подписывая кипу бумаг и передавая их старику, ожидавшему сзади. Этот сутулый человек бережно брал документы узловатыми пальцами и расправлял их на столе перед тем, как отправить их с Джоном. За все время эти два человека не проронили ни слова.

Джон, чтобы как-то занять себя, начал бродить по офису, рассматривая фотографии на стенах, всматриваясь в них пристально при тусклом освещении. Около одной он остановился, увлеченный тайной частично стертой надписи на кирпичной стене. Джону захотелось разобрать слова.

«ЕСЛИ В ИМ ИНФОРМ О УБИЙС ВЗР ЗАПУГИВ ИЛИ ТЕР ОРИЗ ПОЗВ БЕЛ АСТ ПОЛ КОНФ 65 155».

Заметив внимание Джона к этой фотографии, Доэни сказал:

– Я оставил ее как напоминание. Это, разумеется, практически бесполезно – слова вместо действия. Ничего, кроме слов, и очень мало действий. Однако сообщение есть, и правители в Ольстере придают ему большое значение. Это сравнить интересно с нашей нынешней проблемой. Если восстановить пропущенные части, надпись гласит: «Если вы имеете информацию об убийствах, взрывах, запугивании или терроризме, позвоните в Белфаст, полностью конфиденциально, по телефону 65-155».

Джон повернулся и посмотрел на Доэни, чувствуя накатывающуюся волну беспокойства от его слов. Терроризм!

– Безумец послал нам сообщение с вырезанными частями, – сказал Доэни. Он кивнул в сторону фотографии. – Эта надпись была в Дерри. Белфаст являлся центральным пунктом для сбора информации.

Терроризм… Джон медленно заговорил, глядя на фотографию:

– Информацию о людях, подобных Джозефу Херити?

– И о «Провос» тоже. Если на вас обрушился град пуль и бомб, значит кто-то из них обязательно должен был находиться где-нибудь поблизости.

Джон медленно и неохотно повернулся, Доэни безразлично уставился на него, но в его темных глазах мелькнула вспышка циничного юмора. В желтом свете лампы Финтан казался очень похожим на куклу с кудрявыми волосами, лишь на окне позади него был серый оттенок пробуждающегося утра.

– У нас было что-то около шестидесяти тысяч душ здесь, – проговорил Доэни. – А теперь… где-то около пяти-шести тысяч мужчин, включая местных. Город умирает без своих женщин.

Джон проглотил комок в горле, но ничего не ответил.

– Торговля – вот что поддерживает в городе жизнь, – продолжал Доэни. – Но успехи в торговле зависят от домашнего очага. Город… – Он бросил взгляд на фотографию позади Джона. – Город – это место для ремесленников, лавочников, коммивояжеров и тому подобных. Но женщины являются катализатором городской торговли. Мужчины без женщин вынуждены возвращаться к земле, выкапывать себе еду из грязи и повторно открывать для себя понятие «муж». Странное слово, однако.

Джон посмотрел на верхнюю часть оконной рамы, не в силах стерпеть пронзительный взгляд Финтана.

– Цветная фотография справа – это изображение такой же надписи, только на другом берегу реки, – сказал Доэни. – Вон там, маленькое белое пятнышко, которое невозможно прочесть из-за большого расстояния, даже если надпись полная.

Джон обернулся и посмотрел на фотографию – типичный старый город Дерри, с каменными стенами, ободранными и покрытыми рубцами многовековых конфликтов… грязные коричневые скалы, возвышающиеся над Ривер Фойл… и внизу, с одной стороны – маленький белый прямоугольник с крошечными черными буквами.

– Уцелевшие мужчины пока отсюда не уходят, – сказал Доэни. – Но уже забыто само понятие зарплаты. Они скоро будут вынуждены покинуть это место. Ты понимаешь, о чем я говорю. Зарплата – это основа семьи, средство выживания, домашний очаг, питание, одежда, развлечения, наконец. А теперь я прямо тебя спрашиваю, Джон. Сколько источников зарплаты есть на сегодня в Дерри?

Джон повернулся к Доэни. Снова этот убийственный взгляд.

– Не очень… много.

– Что хорошего приносят неоконченные сообщения? – спросил Финтан. – Но наша литературная фантазия безгранична.

Джон отошел от стены и направился мимо стола к жесткому деревянному стулу. Что-то в этих фотографиях производило на него ужасное впечатление! Стул под ним был холодным и тяжелым. Доэни пристально следил за Джоном, и взгляд его не дрогнул.

Глядя на улицу через щель в бронированной машине, Джон вспомнил об этом разговоре. Группа машин пересекала длинную полосу болотистой местности со штабелями недавно срезанного торфа, тщательно укрытыми соломой. Их вершины венчали клочки черного пластика, придавленные камнями. Это была обычная сцена, но Джон почувствовал, что она может пробудить О'Нейла-Внутри.

Отец Майкл внезапно обернулся и посмотрел на Джона.

– Они все еще заготавливают торф, – сказал тот.

Священник тихо заговорил, чтобы не тревожить мальчика. – Дамба в Арднакруше была взорвана. Теперь у нас есть только торфяные электростанции и мало мужчин, чтобы заготавливать для них топливо.

Джон заметил, что на священнике свитер с вырезом и белыми пуговицами под черным костюмом. Свою шляпу он сменил на кепку с козырьком. Свитер по цвету очень походил на тот, что носил старый беззубый охранник в больничном дворе. Доэни оставил тогда Джона наедине с этим человеком, когда отправился посмотреть «что там с машинами».

Свитер старика был связан вручную из толстой пряжи с небольшими погрешностями, которые могли сделать только чьи-то руки. Джон стоял на каменных ступенях, ощущая влажный холод утра. Поднимался туман, но небо над головой было покрыто заплатами голубого цвета. Внимание Джона вновь и вновь обращалось к этому старику, стоявшему в позе молчаливого наблюдателя, с руками, спрятанными под свитер.

«Этот свитер связали руки его жены», – подумал Джон. Как только эта мысль появилась у пего, старик еще плотнее натянул на себя свитер, чтобы защититься от холода. Внизу на нем сразу же обнаружилась дыра от недостающей пуговицы. Эта вязаная вещь вообще имела такой вид, как будто никогда не стиралась. Джон опять подумал: «Старик хочет, чтобы к этому подержанному свитеру снова прикоснулись те пальцы, что связали его».

Джону послышался шепот О'Нейла-Внутри: «Неужели из того, к чему прикасались пальцы Мери, уже ничего не осталось?»

Слезы навернулись ему на глаза.

Внимание старика было отвлечено каким-то шумом снаружи внутреннего дворика. Он наклонил голову, прислушиваясь, а когда повернулся, то уже не было того пристального, внимательного взгляда, как раньше. Это было иссохшее лицо, подслеповатые глаза и рот, где уже не было зубов, – вот и все. Надтреснутым голосом старик произнес:

– Ты один из тех, кто пришел сюда со священником?

– Совершенно верно.

– Предупреди этого малого, чтобы не вздумал возрождать здесь церковь и мессу, – сказал старик. – Я его задушу его же собственной рясой, если он только попытается.

Джон был поражен горечью и силой в голосе старика – силой, которая не отражалась ни в глазах, ни в движениях губ, как будто беззубая дыра была просто механическим диктофоном внутренних мыслей.

– Вы не хотите, чтобы отец Майкл справлял мессу?

– Справлял мессу! – Старик плюнул на камни внутреннего дворика, затем заговорил слабым голосом, как будто каждое слово истощало его. – Я старый человек. Дни, когда я был ловким, проворным и сильным, давно ушли в прошлое. Больше во мне нет быстроты, и я никогда не пойду к мессе, потому что считаю – это Фиона стоит на коленях и молится вместо меня. – Тут надтреснутый голос словно запылал огнем: – Что могут принести ее молитвы, кроме одиночества?

Джон почувствовал О'Нейла-Внутри, молчаливого наблюдателя, завороженного беззубым ртом и его горькими словами.

– Я был рожден в полночь и поэтому могу видеть тени мертвых, – продолжал старик. – Если я правильно прищуриваю глаза и пристально смотрю в одно и то же место достаточно долго, то вижу мою старуху у огня так же реально, как в жизни. Она готовит мне на завтрак кашу.

Старик прищурился и сосредоточенно вгляделся в глубину дворика. Его голос упал почти до шепота.

– Это не похоже на память о старой боли. Ее можно заставить уйти, ты знаешь. Это та боль, которая не уходит, боль, которую чувствуешь, не зная ее причины. Она глубоко засела в черепе и не прекращается. Она появилась вскоре после того, как могила была засыпана землей. – Старик слабо покачал головой. – Может быть, она не кончится вовсе.

Через несколько минут Доэни вернулся, выбежав из аркообразного входа. Такая неожиданно энергичная походка была нетипичной для полных людей типа Финтана. Старик слабым движением отдал ему честь, когда тот остановился.

– Они сейчас заедут за отцом Майклом и мальчиком, – отрывисто сказал Доэни. – Будут здесь через минуту. Старина Барри, наверное, развлекал тебя какой-нибудь историей?

Джон кивнул.

Доэни потрепал старика по плечу.

– Пойдем к выходу, Барри. Помашешь рукой, когда они приедут, а мы подойдем потом.

Доэни заговорил с Джоном, не сводя глаз со старика, тяжелой походкой удаляющегося от них.

– Некоторые из них живут надеждой на месть. – Он бросил быстрый взгляд на Джона. – Некоторые пребывают в отчаянии, а кто-то пытается забыться в сомнительных удовольствиях, которые можно найти, – алкоголь, наркотики, отвратительные пародии на секс без всякой надежды на потомство. – Доэни кивнул в сторону старика, занявшего свой пост посередине арки и сосредоточившего внимание на правой стороне. – Барри хочет только одного – встретить Безумца и задать один-единственный вопрос: «Ты удовлетворен тем, что сделал?» – И снова Доэни пристально посмотрел на Джона. – Большинство из нас здесь не знает усталости. – Он прокашлялся и вместо того, чтобы сплюнуть, сглотнул слюну. – Мы находим много путей, чтобы сбежать от реальности. Если кто-нибудь заставит нас сталкиваться с ней лицом к лицу каждый день, то мы просто сойдем с ума.

На небольшом расстоянии, со стороны улицы, послышалось громыхание нескольких велосипедов. Старик наклонился вперед, отвлеченный этим звуком.

– Месть О'Нейла, я полагаю, была своего рода попыткой убежать от реальности, – сказал Доэни. – А террористы с бомбой, надругавшиеся над ним, решали те же проблемы. – И опять он посмотрел на Джона странным тяжелым взглядом. – Ты можешь найти даже некоторую симпатию у людей к этому бедному Безумцу, О'Нейлу.

У Джона першило в горле, и он не мог отвести взгляда от глаз Доэни.

– Если у вас нет альтернативы отчаянию, то мир может взорваться, – задумчиво продолжал тот. – Мы имеем только ролевые модели наших отцов, примеры церкви, государства и семьи – яростные, разгневанные, болезненные.

– Доэни повернулся к выходу. – О, вот и они, наконец.

Джон посмотрел вперед и увидел, как старик машет им рукой. Оливково-зеленая бронированная машина уже была ясно различима в арочном проходе позади него.

– Когда доберешься в Киллалу, – сказал Доэни, – попросишь их, чтобы дали тебе какую-нибудь новую одежду, вещи, которые тебе подойдут. Тебе, по крайней мере, нужно чувствовать себя комфортно.

Направляясь в бронированной машине в Киллалу, Джон вновь и вновь возвращался к этой странной сцене во дворе клиники… старик, Доэни… Это было похоже на театральное представление, подготовленное только для него. С какой целью? Была ли это еще одна облава на О'Нейла?

О'Нейл-Внутри оставался неподвижным. Ни вздоха, ни шепота, ни даже отзвука рыданий. Не было воя, подобного вою покинутой собаки. Этот вой был самым ужасным из всех звуков.

Старик во дворике продолжал пребывать в беспокойном состоянии. Джон почувствовал, что этот человек ему симпатичен. Подобную симпатию он испытывал и к О'Нейлу. Оба эти человека испытали страшное чувство утраты. Интересно, что здесь делает этот бедный старик? Охраняет дверь? Наверное, выполняет мелкие поручения Доэни. Старается украсить чем-нибудь свои дни до тех пор, пока не умрет… в одиночестве. Джон не мог представить себе в Ирландии ни стариков, подобных этому, ни молчаливых мальчиков, могущих выполнять такую работу.

Слезы скатились по его щекам. Он закрыл глаза, пытаясь их смахнуть, а когда открыл, то увидел пристальный взгляд отца Майкла, брошенный поверх спинки сиденья.

Джон похлопал по сиденью рядом с ним.

– Садитесь ко мне, отец.

Осторожно, пытаясь не разбудить безмятежно спящего мальчика, отец Майкл встал, неловко ударившись о Джона, и, потеряв равновесие, упал на место рядом с ним, когда машина делала крутой поворот.

– Что с тобой, Джон? – спросил священник.

– Выслушаешь ли ты мою исповедь, отец? – прошептал Джон.

«Это, наконец, случилось», – подумал отец Майкл. Предчувствие этого момента не оставляло священника с того времени, как он впервые увидел Джона возле озера – эта странная совершенно лысая голова, измученное лицо, покрытое теперь бородой… но глаза все еще горят ужасным огнем.

– Да, конечно, – произнес отец Майкл.

Джон подождал, пока священник найдет свой чемодан под сиденьем и подготовится к старинному ритуалу. Джон чувствовал себя спокойным, более спокойным, чем помнил себя с тех пор… с тех пор… Впрочем, у него никогда не было такого спокойствия.

Отец Майкл наклонился к нему.

– Сколько времени прошло с момента твоей последней исповеди, сын мой?

Этот вопрос очень смутил Джона. Он вообще никогда не исповедовался. Джон Гарреч О'Доннел никогда не произносил тех слов, что сейчас были готовы сорваться с его языка. И вот он говорит их:

– Прости меня, отец, за то, что я согрешил.

– Да, сын мой. В чем заключается твое прегрешение?

– Отец… у меня внутри Джон Рой О'Нейл.

На лице священника появилось озадаченное выражение. Он хрипло прошептал:

– Ты… ты О'Нейл?

Джон пристально посмотрел на отца Майкла. Почему он не понимает?

– Нет, отец. Я Джон О'Доннел. Но О'Нейл находится внутри меня.

Глаза священника расширились, в них появилось изумление и растерянность. Его обучал психологии квалифицированный иезуит, отец Амброз Дрейфус, доктор и эксперт по Фрейду и Юнгу, Эдлеру и Райху, а также по многим другим. Концепция шизофрении также была знакома отцу Майклу. Но это! Это ненормально… опасно…

Однако привычки священника взяли верх над эмоциями.

– Да, сын мой. Продолжай, пожалуйста.

Продолжать? Джон был в замешательстве. Как он может продолжить? Он уже все сказал. Джон чувствовал себя подобно изнасилованной женщине, забеременевшей от насильника и слышащей вопрос мужчины-гинеколога: «Какие у вас еще симптомы?»

Пока он молчал, отец Майкл задал вопрос:

– Может быть, О'Нейл хочет исповедаться через тебя?

Джон почувствовал сильное волнение и чуть не застонал. Нет! Он прикрыл уши руками, пытаясь подавить внутри себя эти звуки ужасной тоски.

Отец Майкл ощутил этот страх и произнес как можно более спокойным голосом:

– Ты хочешь исповедаться только за себя?

Джон подождал некоторое время, пока удары сердца станут более тихими, и опустил руки, почувствовав приход относительного спокойствия.

– За себя, – тихо вымолвил он.

Отец Майкл вплотную наклонился к Джону, когда машина преодолевала крутой поворот, громко фыркая на низкой скорости. Священник посмотрел вперед: водитель и охранник, казалось, не ощущают драмы, разыгрывающейся на задних сиденьях. Мальчик все еще спал.

Близко придвинувшись к уху священника, Джон прошептал:

– Это страшно тяжелая ноша, отец.

Отец Майкл решил, что согласен с этим. Сильное чувство сострадания охватило его. Бедный парень! Сошедший с ума… и вселившийся в застенчивую, робкую, но устойчивую личность Джона О'Доннела. Человек, молящий о помощи. Безумное существо внутри его пыталось уничтожить сделанное им ужасное зло.

– Помоги мне, отец, – умолял Джон.

Отец Майкл положил руку на его голову, чувствуя, как от этого прикосновения мускулы шеи напряглись, а затем расслабились, когда Джон наклонил голову.

«Как можно облегчить такую муку? – спрашивал себя священник. – Какое наказание ждет этого человека?» Он чувствовал, как другая личность, О'Нейл, ждет от него ответа.

– Пожалуйста, отец, – прошептал Джон.

Священник автоматически шептал знакомые ему слова отпущения грехов и благословения. Осталось наказание, и это самое трудное – покарать. Может ли кто-нибудь помочь бедному созданию?

«Боже, помоги мне!» – молился отец Майкл.

Но решение вдруг пришло в его сознание, и он ощутил священное спокойствие, когда начал говорить.

– Джон, ты должен сделать все, что в твоих силах, для создания лекарства против чумы. Это будет твоей карой. – Отец Майкл осенил крестным знамением лоб Джона, ощущая при этом, что принял на себя его тяжкое бремя. Разве кого-либо из священников прежде просили хранить такой страшный секрет за семью печатями исповеди? Пожалуй, только сам Христос имел подобную тяжесть на сердце. Отец Майкл не мог вымолвить ни слова.

Джон сидел отстранение, зажмурив глаза, сжав руки в кулаки. Отец Майкл чувствовал глубокое волнение этого человека, но не слышал жалоб и стонов.

54

Одна из основных характеристик элитного корпуса – его подверженность влиянию структур, более могущественных, чем он сам. Элитную власть, естественно, привлекает властная иерархия, и она осторожно и послушно подыскивает себе место, обещающее наибольшие личные привилегии. Это ахиллесова пята армии, полиции и бюрократии.

Джост Хапп

Руперт Стонар, политический наблюдатель по исследованию чумы в Хаддерсфилде, стоял прямо под прожектором в рабочей лаборатории Хаппа. Свет отражался от стеклянных предметов на столе около него. Он выхватывал линии красного цвета и оттенял ими его непокорные светлые волосы. Лицо казалось высеченным из камня.

Было уже за полночь, но Хапп не знал точного времени. Он оставил свои часы на прикроватной тумбочке, когда отвечал на вызовы, и у него не осталось даже секунды, чтобы снова взглянуть на них. Крепыш Ройял Марин, некто, кого Хапп никогда раньше не видел, сопроводил его в лабораторию и оставил примерно на расстоянии шага от Стонара. В комнате больше никого не было. Хапп чувствовал себя очень неудобно в купальном халате.

Когда Ройял Марин уходил, Стонар приказал:

– Поставьте охрану и не разрешайте никому сюда входить.

– Да, сэр.

Хапп решил, что ему не нравится пренебрежительное выражение бледно-голубых глаз Стонара. Здесь было полно подобных типов в военной форме как в офисах, так и на земле – и Хаппу это тоже не нравилось, но он держал свои мысли при себе.

– Что-то случилось? – поинтересовался он.

– Вы находитесь на решающем этапе в своих исследованиях, – заявил Стонар. – Насколько решающем?

«Откуда Стонар это узнал?» – спросил себя Хапп и ответил вопросом на вопрос:

– Может быть, вам лучше поговорить с Викомб-Финчем или доктором Бекеттом?

– Почему вы не предположили, что я беседовал с доктором Рокерманом? В конце концов, разве он не сделал полное исследование работы вашей службы?

Итак, Стонар также знал, что Рокерман приехал, понял Хапп. Разговор становился весьма неприятным. Он сказал:

– Рокерман – это верный выбор. Кстати, где он сейчас?

– Его привезут ко мне, как только я буду к этому готов.

– Тогда при чем здесь я?

– Я должен быть уверен в том, что услышу правду. Ваша семья ближе и более нам доступна. Последствия обмана были бы чрезвычайно болезненны для вас.

Все это было произнесено бесцветным монотонным голосом, и внутри у Хаппа зашевелился страх. «Жанин! Мальчики!» Он слишком хорошо знал, насколько сомнительна их безопасность в Дордон-Резерве.

– Чего вы уже достигли? – спросил Стонар.

– Мы приближаемся к точному биохимическому описанию чумы, – угрюмо ответил Хапп.

– Вы можете в этом поклясться?

– Да. – Хапп внимательно посмотрел на Стонара, размышляя, как точно его прозвали: «Стоуни», то есть «каменный». Глаза его были, словно осколки сапфира.

– Означает ли это, что в настоящее время вы имеете возможность репродуцировать чуму?

– Или… противоядие.

– Вы должны убедить меня в этом.

Хапп осмотрел свою большую захламленную лабораторию. Поблизости нет ни одного стула. Это было место, где он не стал бы давать интервью: слишком много свидетельств его собственного непостоянства.

– Это очень сложно, – промямлил Хапп.

– Тогда упростите.

Хапп нащупал в своем халате футляр для очков, ища себе хоть какую-то поддержку. Ройял Марин не дал ему даже одеться, и теперь он вспомнил, что очки остались там же, где и часы, – на прикроватной тумбочке. Ноги у Хаппа замерзли, от холодного пола они были защищены только тапочками.

– Двойная спираль изгибается сама по себе, – объяснял Хапп. – Вы можете увидеть это, например, в генах для ботулического или холерного токсина, и даже для обычных энтерических или кишечных организмов.

– Кишечных? – переспросил Стонар.

– Микробов, которые могут жить в прямой кишке.

– Вы имеете в виду, что О'Нейл мог изменить обычный организм в нечто подобное холере?

– Мог изменить… да. Но не сделал этого. Чума – это неординарный вирусный геном. Суть ее такова, что природа не может этого проделать без вмешательства человека. Вы понимаете в целом процедуру рекомбинации ДНК?

– Считайте, что я ничего не знаю.

Хапп был озадачен. Стонар к этому времени должен был быть уже достаточно наслышан о рекомбинантном процессе. Он пожал плечами, затем произнес:

– Это своего рода процедура резки и склейки с использованием преимущественно энзимов. Вы отрезаете плазмид ДНК и вводите инородную ДНК перед повторной вставкой плазмид к «хозяину». Плазмид – это миниатюрная хромосома, присутствующая в бактериях в дополнение к основной. Плазмид копируется каждый раз при делении клетки.

– Продолжайте.

Хапп начал говорить, но был прерван каким-то шумом в холле. Он узнал голос Викомб-Финча и еще кого-то, угрожавшего:

– Пустите, а не то я применю силу.

Стонар, казалось, ничего не заметил. Он спросил:

– Как относится новый генетический материал к «хозяину»?

– Он несет новую информацию, заставляя клетку выполнять новые задания, но это несущественно для жизни клетки, если нет каких-то чрезвычайных обстоятельств.

– Как в случае с чумой.

– Точно. О'Нейл создал прекрасно сбалансированный комплект генов, входящих в экологическую нишу, никогда не занимаемую ранее болезнетворным организмом.

– Вы не закончили ваше биохимическое описание, а уже знаете это?

– Мы получили это решение обратным методом. Чума не только связывает защитные механизмы тела, могущие бороться с нежелательным вторжением, но также блокирует жизненно важные ферменты, создавая очень быстрый процесс псевдостарения. И что самое ужасное, она сама закрепляет себя на одном месте.

– Это идея застежки-молнии.

– Да, нечто подобное.

Стонар оглядел лабораторию. «Чертова дыра!» – подумал он. Именно из такого же беспорядка, как ему казалось, произошла и чума. Затем внимание Стонара снова вернулось к Хаппу, который виделся ему хитрой маленькой лягушкой. «Все они лжецы!»

– Можно ли растормозить чуму, если она заблокирована? – спросил Стонар.

– Мы сможем ответить на этот вопрос только тогда, когда узнаем ее точную форму. А мы еще не совсем уверены в том, какая она на самом деле.

– В действительности, вы ничуть не уверены, – жестко произнес Стонар.

– Господин Стонар, подобные вещи представляют собой обычно нити аминокислот. Каждая нить заканчивается одинарной цепочкой – явление, обычно не наблюдаемое в природе, потому что процесс воспроизводства имел бы тенденцию к их удалению.

– Почему же чума не устраняется?

Дыхание Хаппа участилось. Ему внезапно захотелось, чтобы пришел Бекетт. Билл бы смог выпутаться из подобной ситуации.

– О'Нейл создал фабрику жизнедеятельности, – сказал Хапп. – Она воспроизводит свой патогенный микроорганизм и зависит от такого воспроизводства для своего длительного существования.

– Вы хотите сказать, что не можете ответить на вопрос до того момента, когда сумеете воспроизвести чуму?

– Я предупреждал вас, что это сложный процесс!

– А я предупреждал, чтобы вы его упростили. – В голосе Стонара смертельная ненависть.

У Хаппа пересохло в горле. Он сказал:

– Генетическая информация для протеинов, могущих производиться в одном типе клеток, должна передаваться другому типу клеток. До О'Нейла мы считали, что можем менять только несколько характеристик рекомбинантных процедур, никогда не приближаясь вплотную к получению новой страшной болезни в ином обличье. Патогенный организм О'Нейла – это не обычный процесс расщепления простой цепочки аминокислот. Ферментативные и другие процессы расщепления экстраординарны. Мы много замечательного узнали от этого ученого. Замечательного.

Хапп помолчал несколько секунд, размышляя. Потом сказал, будто самому себе:

– Я не думаю, что он понял.

– Что он мог не понять?

– Наши открытия могут быть гораздо более весомыми, чем… они могут значительно превзойти эффект чумы.

Стонар посмотрел на Хаппа недобрым взглядом, потом сказал:

– Конечно, ваша семья все еще жива.

Хапп будто проснулся, поняв, как много, должно быть, потерял Стонар из-за чумы. Он заговорил быстро и сбивчиво.

– Я не пытаюсь преуменьшить опасность этой болезни. Просто хочу заглянуть в будущее. Человечество сейчас агонизирует. Я имею в виду, что гигантского значения этого открытия мы пока не в состоянии осознать.

– Быть может, вы считаете, что Безумец войдет в историю как герой?

– Нет! Но он привел нас к новому пониманию генетики.

– Уф! – вздохнул Стонар.

Хапп, углубившись в размышления, ничего не услышал.

– Мы видим новые горизонты. Я благоговею перед тем, что нам открылось.

– Когда я говорю с подобными вам типами от науки, то перед моими глазами предстает только кромешный ад! – гневно рявкнул Стонар.

Хапп, услышав эту фразу, внезапно вспомнил о той власти, что находится в руках Стонара. Он сказал:

– Я должен уточнить, сэр, что совсем не ученые свели О'Нейла с ума. Насильственное распространение политики, к несчастью, поразило человека КОМПЕТЕНТНОГО… Матерь Божья! Какое неадекватное английское слово! Не компетентного, а необычайно одаренного в своей области.

– Вы дадите мне знать, когда соберетесь принять О'Нейла в свои августейшие ряды?

Хапп, теперь уже внимательно прислушивающийся к голосу Стонара, почувствовал насмешку.

– Ящик Пандоры был открыт в течение длительного времени, – сказал Хапп.

– Нет путей для предотвращения таких явлений, как эта чума, пока мы не найдем способов устранения политического безумия – включая сумасшедший терроризм и несправедливость полиции.

– У вас нет даже смутного представления о том, до какой степени правительство может дойти в карательных акциях, – хмыкнул Стонар. – Но я пришел сюда не для того, чтобы дискутировать по вопросам политической философии. Я считаю, что это вне вашей компетенции.

– Вы верите, что могли бы предотвратить появление О'Нейла чем-то… чем-то вроде… наблюдения или слежки?

– Вернемся к нашему разговору, – прервал его Стонар. – Каково ваше описание чумы? Чего вы уже достигли?

– Она базируется на ряде доказательств, полученных и предоставленных как ирландцами, так и другими…

– Привезенных сюда доктором Рокерманом.

– Он отлично помог в этом, разумеется, – отметил Хапп. – Как я говорил раньше, симметричная спираль ДНК изгибается сама по себе. Этот процесс довольно интересен. Мы открыли теперь, что форма субмолекулярных элементов в ДНК может быть выведена из этих изгибов. Нам пришло на ум, что О'Нейл развил новую масс-спектрометрическую технологию десорбции поля, очень гибкую в отношении анализа продуктов пиролиза ДНК.

– Что?

– Он использовал стереоизомеры – правые и левые. Он… он сжигал их, накладывая друг на друга спектрометрические изображения, и выводил субмолекулярную форму из… из… Это подобно тому, как видишь тень на шторе и представляешь себе форму, ее образовавшую.

– Видите? – торжествующе произнес Стонар. – Можете ведь упрощать, если на карту поставлена ваша жизнь.

Хапп ничего не ответил.

– Доктор Рокерман рассказывал президенту, что вы почти готовы проделать удивительные вещи, – сказал Стонар. – Викомб согласится с этим?

– Доктор Викомб-Финч? – Хапп почесал затылок, выигрывая время для обдумывания ответа. – Я думаю, он бы хотел дать нам карт-бланш для эксплуатации производимого нами макета болезни.

– Но у него есть и другие люди со своими проектами, которые ему тоже нужно рассмотреть?

– Об этом я и говорю. Мы уже упоминали в разговоре с ним о половине имеющегося компьютерного времени.

– Вы уверены, что не можете еще сказать, ведет ли ваша чума… вернее, ее модель, к получению лекарства?

Хапп пожал плечами; и Стонару этот жест показался оскорбительным.

– Так вы не знаете?

– Мы сможем ответить только после того, как получим наше биохимическое описание чумы.

– Поможет ли вам то, что вы будете иметь в своем распоряжении больше лабораторных ресурсов и оборудования?

– Пожалуй, но только после того, как…

– Получите ваше описание чумы! Да! Поймите меня, Хапп. Вы не нравитесь мне. Вы один из творцов этого бедствия. Вы…

– Сэр!

– Это не я предположил, что вы сошли с ума, пойдя по стопам О'Нейла. В любом случае, за вами теперь будут пристально следить. Я считаю, что вам вообще не принесет удачи то, что мы нуждаемся в вас. Я предупреждаю: не переоценивайте степень вашей нужности.

«Без сомнения, ты сын шлюхи с Монмартра!» – подумал Хапп, но вслух ничего не сказал.

Слабая улыбка коснулась губ Стонара и исчезла. Он развернулся и подошел к двери, а открыв ее, произнес:

– Приведите Рокермана.

Билл Рокерман был разбужен примерно таким же способом, как и Хапп, но ему разрешили одеться, а затем препроводили под охраной в комнату для хранения оборудования, наискосок от лаборатории Хаппа.

Рокерман чувствовал, что что-то не так, но ничего не понимал. Усиленная охрана, множество военных на территории Хаддерсфилда – все это, однако, было неизбежно. Несмотря на холод в маленькой комнате-складе, Рокерман был весь в испарине, и это не ушло от внимания молчаливого охранника.

Все шло так хорошо! План Вэлкорта по доставке его в Хаддерсфилд сработал, и даже Сэддлер не подозревал истинной причины этого. Только Турквуд чуял нечто неправдоподобное и предпринял типично турквудовский ход. Рокерман вспомнил их прибытие в Англию.

Маккрей улыбался ему в кабине маленького реактивного самолета, ведя его по плотному кольцу над озером выше Эберфелди, в Шотландии.

– Вы видите художника за работой, – хвастался он.

– Почему мы не можем найти аэропорт выше…

– Посмотри-ка сюда, – Маккрей поднял большой палец на самолеты карантинщиков, кружившие у них над головами. – Это опасно. Если мы внезапно бросимся искать себе другое место для посадки, они сядут нам на хвост. Даю голову на отсечение, что им приказано стрелять в случае, если запахнет жареным.

– Это озеро выглядит таким маленьким.

Рокерман уставился поверх головы пилота на приближающуюся воду. Над озером клубился низкий туман.

– Уловка состоит в том, чтобы точно направить самолет, – заявил Маккрей. – Мы слегка чиркнем по воде и только.

Осторожно, становясь чуть-чуть на дыбы, самолет начал резко терять высоту и падать по направлению к долине в конце озера. Затем резко выровнялся.

Рокерман мертвой хваткой вцепился в подлокотники. Маккрей явно собирался отправить их к праотцам! Эти утесы на краю озера были слишком близко!

Маккрей, казалось, говорил сам с собою, а не с Рокерманом:

– Нос чуть-чуть вверх. – Он потянул штурвал на себя. – Еще выше…

Рокерман с ужасом уставился на скалы, неясно вырисовывающиеся впереди и с каждой секундой увеличивающиеся в размерах. Здесь не было места для посадки! Он протестующе закричал, когда хвостовая часть коснулась воды. Резкий шлепок, и нос самолета пошел вниз со скрипом, от которого встал на дыбы и содрогнулся металл фюзеляжа, выбрасывая Рокермана из его безопасной амуниции. Плотная стена воды покрыла ветровое стекло впереди него, закрывая вид на берег. Что-то скрежетало и дребезжало под носовой частью. Потоки воды стекали с ветрового стекла. Нос приподнялся, и самолет, наконец, остановился. Рокерман увидел тонкую линию лишенных листвы деревьев впереди. На некотором расстоянии от него находилось поле, где паслись овцы.

– Йеху-у-у! – Маккрей издал громкий вопль радости. Он что-то сказал, но слова заглушили реактивные двигатели самолетов-карантинщиков, пролетевших прямо над ними…

Рокерман был оглушен этим грохотом. Несколько секунд он «отходил», а потом что-то забулькало и скрипнуло позади.

– Посмотри-ка туда, слышишь? – крикнул Маккрей. – Нос самолета уже на земле!

Пилот хлопнул по аварийному люку и вывернул треугольник ветрового стекла около него. Он снял с себя все снаряжение и стоял на сиденье, высунув голову наружу, чтобы оглядеть окрестности.

– Сначала дадим убраться нашим асам, – проговорил он.

Маккрей ступил на край кабины и выскользнул из самолета на покрытый галькой берег с торчащими на нем острыми копьями камыша. Только теперь Рокерман смог наклониться и задать ему вопрос.

– Что с нашими сумками? – с тревогой поинтересовался он.

– Если там бомба… – Маккрей покачал головой. – Лучше выйди из самолета и подожди немного.

Рокерман нахмурился. А если бомбы нет и в помине? Что, если все это просто великолепное представление, устроенное этим ничтожным сопляком? Быстро присев, он забрался обратно в самолет и прошел в конец, шлепая ногами по воде. Рокерман нашел свою сумку и чемодан Маккрея, привязанные ремнем к сиденью, вытащил их и вернулся к аварийному выходу, швырнув все это пилоту.

– Выходи! – крикнул Маккрей. – Быстро выбирайся оттуда!

Шагая нарочито медленно, чтобы подчеркнуть свое презрение, Рокерман последовал за Маккреем на берег. Там он взял свою сумку и пошел за пилотом вверх по галечному покрытию, к деревьям.

– Ты легкомысленный идиот! Вовсе не нужно было так рисковать! – возмущался Рокерман. – Здесь не было…

Его прервал звук сильного взрыва, раздавшегося из самолета позади него. Оба путешественника застыли в смятении. Левое крыло самолета было оторвано от фюзеляжа. Изуродованный кусок крыла был выброшен примерно на шесть метров в сторону и упал вертикально на камыши.

– Только одно могу сказать про Турквуда, – заявил Маккрей. – Он всегда верен себе.

Рокерман, с отвисшей челюстью, неотрывно смотрел на эту сцену. О Боже! Что, если бы это произошло высоко в воздухе? Он все еще разглядывал части самолета, когда появился «лендровер», урча на спуске со скалы и набирая скорость по направлению к озеру.

– У нас гости, – задумчиво произнес Маккрей.

Рокерман вспомнил все это, когда сидел в маленькой комнате напротив лаборатории Хаппа и разглядывал охранника. Он подумал о бедном Маккрее. Англичане явно были не склонны пустить его в Ирландию.

– У нас нет средств для увеселительных прогулок, – сказал региональный командир, когда организовал перевозку Рокермана в Хаддерсфилд. Беднягу Маккрея доставили в какой-то «Центр размещения иностранцев».

Кто-то тихо постучал в дверь комнаты, и охранник открыл ее. Этот таинственный кто-то произнес:

– Приведите его.

Рокермана поставили рядом с Хаппом. Стонар рассматривал их так, будто они обросли мхом с подножия влажных скал. Рокерман, встречавшийся со Стонаром только мельком во время последней из регулярно проводимых инспекций, знал, что находится лицом к лицу с представителем властей и мог теперь пожаловаться.

– Что все это значит? – требовательно спросил он. – Вы знаете, кто я?

– Ты шпион, – сказал Стонар, – а мы, как известно, уничтожаем шпионов.

– Он посмотрел на Хаппа. – Эта лягушка рассказала мне интересную историю. А теперь он будет держать язык за зубами, пока я задам тебе несколько вопросов.

«Быть беде!» – подумал Рокерман. Что ж, президент предупреждал его, что в Хаддерсфилде он может рассчитывать только на себя самого. Правительство Соединенных Штатов не будет предпринимать официальных действий для его защиты.

– Мы считаем, что твой недавний отчет президенту Вэлкорту довольно интересен, – продолжил Стонар. – Бекетт и его команда собираются предпринять какие-то удивительные шаги. Что это за шаги?

– Мы очень близки к получению полного описания чумы, – ответил Рокерман и прокашлялся. – Меня тут только что назвали шпионом. Все, что я сделал…

– Было нам известно, – закончил его мысль Стонар. – Под словом «удивительный» имеется в виду создание лекарства?

– Как можно говорить об этом, если у нас нет полной картины? – в свою очередь спросил Рокерман.

Хапп кивнул.

– А ты стой спокойно, лягушка, – угрожающе произнес Стонар.

Но Рокерман имел теперь в рукаве козырного туза. Хапп не выболтал никаких секретов этому гнусному типу!

– Вы не оказываете помощь нашим исследованиям в этом плане, – сказал он. – Есть большая вероятность, что мы сможем изготовить… лекарство, если хотите.

– Но ты использовал слово «удивительный».

– Президент проявляет озабоченность, – продолжал Рокерман. – И я просто высказал догадку, что нас ждет успех. Как ученый, однако, я не могу сказать прямо сейчас, что нам удастся победить чуму. Я могу только с уверенностью утверждать, что вскоре мы будем иметь ее полное описание.

– Как скоро?

Рокерман украдкой посмотрел на Хаппа, словно говоря: «Это уже чересчур!» Тот пожал плечами.

– Несколько недель, я думаю, – нехотя произнес Рокерман. – Или несколько дней. Мы исследуем чрезвычайно сложный, не имеющий прецедентов организм. Это абсолютно новое явление, созданное руками человека.

– Ты рассказывал президенту, что предоставил Хаппу и его сотрудникам «полную картину». Картину чего?

– Я привез часть нового программного обеспечения, программу компьютерного поиска, которая значительно ускорит нашу работу. Президент знал, что я это сделал.

– Почему ты не информировал нас об этом сразу же?

– Я не думал, что вы это поймете, – пояснил Рокерман. – Мне дали понять, что только команда Бекетта значительно продвинулась и имеет опыт эффективного использования этих программ.

– Дали понять? Но кто?

– Сам Бекетт в числе прочих!

– И отчеты твоих шпионов! – жестко сказал Стонар.

– Господин Стонар, – заявил Рокерман. – Программа поиска введена в компьютерную систему Хаддерсфилда, куда любой может получить доступ. Если вы хотите это проверить, пожалуйста.

Стонар свирепо посмотрел на него. Этот чертов ублюдок Рокерман! «Он знал, что программное обеспечение компьютеров находится вне компетенции инспектора!» Нахмурившись, Стонар шагнул к двери и открыл ее.

– Пришлите генерала Шайлза, – сказал он.

Наконец бригадный генерал в превосходно сшитой полевой форме широкими шагами вошел в комнату. Он кивнул только Стонару в знак приветствия. У Шайлза была высокая тощая фигура, монокль в правом глазу, офицерская тросточка под мышкой. Кожа генерала обветрилась на солнце: ястребиный нос торчал над плотно сжатым ртом и квадратным подбородком. Бледно-голубые глаза, один из которых был прикрыт моноклем, излучали стеклянный блеск.

– Вы слышали весь разговор, генерал? – спросил Стонар.

– Да, сэр, – голос генерала был отрывистым. Он говорил, глотая слова.

– Мне срочно нужно вернуться на базу, – сказал Стонар. – Я оставляю вас, чтобы вы изложили здесь присутствующим наши условия. Можете начинать с лягушки и этого шпиона, его друга.

– Очень хорошо, сэр.

Стонар злобно посмотрел на Хаппа и Рокермана, но ничего не сказал и, повернувшись, вышел из комнаты. Рука в униформе просунулась снаружи и закрыла дверь.

– Я имею полностью укомплектованную бригаду и охрану на всех постах вокруг этого учреждения, – заявил Шайлз, обращаясь как будто к пустому пространству между Хаппом и Рокерманом. – Никому отсюда не будет разрешено выйти. Больше никаких походов в деревенскую пивную по вечерам. Без моего личного разрешения не будет никакой связи с внешним миром. Все понятно?

– Сэр, – сделал попытку Хапп, – я думаю, что могу…

Рокерман прикрыл ему рот рукой и покачал головой. Шайлз с удивлением рассматривал американца. Взяв записную книжку и карандаш со стола Хаппа, Рокерман записал несколько слов и передал ее генералу.

«Настало время предложить пряник, – подумал Рокерман. – Политика кнута в этом случае не сработает».

Шайлз бросил мимолетный оценивающий взгляд перед тем, как взял блокнот и прочитал написанное. Монокль выпал из глаза генерала. Он установил его на место, взял карандаш и написал чуть ниже сообщения Рокермана: «Как это может быть?»

Рокерман перевернул следующую страницу в книжке и написал: «То, что мы обнаружили, не оставляет других выводов».

Шайлз посмотрел на дверь, куда вышел Стонар, потом опять на Рокермана.

Тот покачал головой, взял блокнот и написал: «Он будет распространять смерть, а мы будем распространять жизнь».

Генерал Шайлз вырвал использованные страницы блокнота и засунул их в боковой карман, опираясь на свою тросточку. Рокерман видел, что этот человек явно созрел для решения. На вырванных страницах была лакомая приманка – долгая, долгая жизнь и прекрасное безупречное здоровье. А Шайлз был из тех, кто привык доверять ученым. Разве не они подарили ему атомные бомбы и ракеты? Генерал должен был знать, что этот приз стоит того, чтобы рискнуть. А теперь он бы хотел проконтролировать сам процесс.

– Черт побери! – воскликнул Шайлз. – Кажется, у меня в руках курица, несущая золотые яйца.

– Помните, что может случиться, если фермер зарежет эту птицу, – угрюмо буркнул Хапп.

– Вы очень умны для лягушки, – отметил генерал Шайлз. – Но не надо забывать: фермер – это я.

– Надеюсь, что вы проявите благоразумие, – сказал Рокерман.

– Конечно, – ответил Шайлз. – Я оставлю вас обоих наедине с вашими научными разработками и верю, что вы сможете объяснить новые правила вашим сотрудникам. Предоставьте Викомб-Финча мне.

Рокерман погрозил пальцем.

– Ладно-ладно, – сказал Шайлз. – Чем меньше людей знает об этом, тем лучше.

Повернувшись, он широко зашагал к двери, распахнул ее и вышел.

Хапп слышал, как удаляется звук каблуков, и представлял себе, как щеголевато генерал отдает честь. Англичане вообще славятся военной выправкой.

– Могло быть и хуже, – пробормотал Рокерман.

Хапп согласно кивнул. Рокерман был прав, когда заткнул ему рот. И у стен есть уши. Рокерман верно решил, что Шайлза нужно ввести в курс дела. Здесь сам воздух пропитан жаждой власти. Генерал выглядит как человек, обожающий власть – чем больше власти, тем лучше.

– Викомб-Финч сорвался с крючка, зато мы подцепились на него, – сказал Рокерман.

55

Пожалуй, наше самое большое преступление – это приверженность жестокому фанатизму. Оно привело нас к истреблению или иному способу заглушения умеренности. Мы сломали людей с либеральными взглядами, вот что мы сделали. И посмотрите, куда нас это привело!

Финтан Крейг Доэни

Джон почувствовал мгновенную антипатию к Адриану Пирду в лабораториях Киллалу. Этот человек нарядился в причудливый костюм из зеленого твида, в котором вышел ко входу приветствовать вновь прибывших. Он представлял собой карикатуру на важного сеньора, с лицом, загоревшим под интенсивным освещением внутреннего дворика.

Саму лабораторию Джон мог смутно видеть, когда бронированная машина спускалась со склона. Она находилась не прямо в Киллалу, как объяснил водитель, а немного севернее. В названии была тщательно продуманная доля путаницы, которую они никогда не раскрывали. Лаборатория располагалась в большом каменном здании, бывшей крепости. Грязно-серый камень лежал в согнутой руке гор, подобно злокачественной опухоли, простирающей свои метастазы к побережью близлежащего озера.

– Это чужеродный организм здесь, вот о чем вы думаете, – сказал водитель, словно прочитав его мысли. – Всем так кажется. Но внутри гораздо лучше, и оттуда вид совсем другой.

– Добро пожаловать к нам в Киллалу, – представившись, произнес Пирд. Рукопожатие его было сухим и формальным. – Наслышаны о вашей славе, доктор О'Доннел. Мы все очень взволнованы.

Джон почувствовал гнев. Доэни осуществил свою угрозу и создал миф о О'Доннеле! Отцу Майклу и мальчику был предоставлен гид, и они отправились в «другое крыло». Священник, когда уходил, старался не смотреть Джону в глаза. Он был все время молчаливым и задумчивым после исповеди. Стоны О'Нейла-Внутри, однако, прекратились, и Джон почувствовал себя несколько спокойнее. То, что он облегчил душу, здорово ему помогло. Душевное смятение, последовавшее после исповеди, лежало в преддверии ада. Все, чего сейчас хотелось Джону, просто еды и отдыха. И немного времени на раздумье.

– Мы организовали небольшое собрание руководящего персонала, – протараторил Пирд. – Надеюсь, что вы готовы к этой встрече. Время не ждет.

Джон посмотрел на него сквозь полуприкрытые веки, но гнев уже сменился усталостью.

Пирд подумал, что этот человек почему-то выглядит усталым и смущенным, но Доэни предупредил, чтобы ему не давали времени на размышления. «Пусть он потеряет душевное равновесие». Неужели… ЭТО, по предположениям, и есть О'Нейл?

Воздух во внутреннем дворике был наполнен запахами влаги и плесени, с добавлением выхлопных газов от отъехавших бронированных машин. Джон был рад, что покидает это место. Пирд сопроводил его через несколько больших двойных дверей, некоторые из которых оставались открытыми. Здесь можно было увидеть людей за различными занятиями – у компьютеров, вращающихся центрифуг, стерилизаторов, откуда с шипением вырывался пар. В одной из комнат Джон увидел голубой луч лазера. Создавалось впечатление хорошо организованной, но в большей степени бесполезной индустрии. Вокруг было много суеты, внимательного исследования тарелочек с культурами и тест-пробирок. И даже электронный микроскоп. За одной из закрытых дверей был слышен грохот электродвигателя.

В дальнем конце холла была изогнутая винтовая лестница. Она привела Джона и его спутника вверх, на площадку, где Пирд распахнул тяжелую дубовую дверь и пригласил в библиотеку. Стены украшали старые портреты с одной стороны, остальное место занимали книжные шкафы, стеллажи со стопками книг и выдвижная лестница. Небольшой камин итальянской работы, с высеченными из мрамора херувимчиками, располагался в конце открытого пространства, где помещались еще несколько массивных кресел и стол. В комнате пахло старыми книгами и сигаретным дымом. Джона представили по крайней мере десяти мужчинам. После третьего он уже не считал. Перед его глазами мелькали твидовые костюмы, свитера с высоким воротом, кардиганы… Кого-то из них звали Джим, доктор Бэлфор, «о котором вы, конечно, уже слышали». Когда Джон пожал последнюю, предложенную ему руку, со стороны стеллажей вывезли стоявшую там школьную доску и поставили рядом с камином.

Пирд подал знак, призывая своих людей к более благопристойному поведению. Они в самом деле были хорошо проинструктированы, и их лица выражали только глубокую заинтересованность.

Джон смотрел мимо сидящих людей, которые теперь внимательно и изучающе вглядывались в него, на пустую поверхность доски. Она была очень тщательно вычищена, и не было даже намека на то, что ее когда-либо использовали по прямому назначению. Пустая, черно-зеленая поверхность. Интересно, что ему с ней нужно делать? Внезапно он вспомнил о каре, наложенной на него отцом Майклом. Это должно пробудить О'Нейла-Внутри?

– Доэни говорил, что у вас есть новый интересный подход к чуме, – подсказал Пирд Джону.

Джон нашел мел внизу на выступе доски. О'Нейл-Внутри не возражал. За рукой было интересно наблюдать со стороны: она как бы двигалась сама по себе. Его тело жило другой жизнью. Повернувшись к Пирду и остальным со спокойной улыбкой, Джон заговорил твердым и уверенным голосом.

– Каждый из вас, конечно, согласится с тем, что вирус должен использоваться как специализированная структура, которая вводит нуклеиновую кислоту в клетки этой новой бактерии. Я думаю, что не стоит этого разъяснять данной аудитории.

Несколько коротких смешков приветствовали это замечание.

Джон на мгновение отвернулся и посмотрел куда-то мимо доски, собираясь с мыслями. Он посмотрел на камин и портрет над ним, где был изображен щеголь эпохи королевы Елизаветы: плотно пригнанное темное пальто и кружева на шее и манжетах, жестокие глаза на лице хищной птицы.

– Синтетическая наследственная информация была заключена в привитой к вирусу ДНК, – говорил Джон, перебрасывая мел из руки в руку.

– Должна быть и другая характеристика фага, – продолжал Джон. – То, что вирус в своем паразитировании на новой бактерии должен обладать только одинарной ДНК. Это дополнительное сообщение, которое вводится в «хозяина». Я допускаю, что синтетическая ДНК должна прилипнуть к вирусной ДНК таким образом, что это приводит к образованию вирусом все больше и больше нужной ему формы.

«Все-таки какая замечательная вещь – голос», – подумал Джон. Он лился свободно, практически самостоятельно, сильный и полный информативной значимости. Головы вокруг Джона согласно кивали в такт его словам.

– Но что, если фаги создавались не с одинарной? – спросил Джон. – Некоторые клетки человека, например, имеют рецепторы для тестостерона. У женщин имеются эстрогенные рецепторы. Есть множество подобных положений. Также должен быть образец информации, определяющий пол плода в утробе. Для разных полов есть свой образец. Копия нуклеиновых кислот, управляющая созданием белков, должна обладать формирующей способностью, которая может направлять субстанции в определенные положения.

Джон повернулся к доске и стал наблюдать за удивительным движением своей руки, которая нарисовала скетч из серии трехбуквенных комбинаций:

УЦУ – УЦЦ – УЦА – УЦГ ГГУ – ГГЦ – ГГА – ГГГ ГЦУ – ГЦЦ – ГЦА – ГЦГ Он наблюдал за работой своей руки, пока она не остановилась, завершив пять рядов триплетных серий. Потом она вернулась назад и добавила опознавательные метки напротив каждой серии – Сер, Гли, Ала, Тир, Про.

Курильщик в голубом свитере ручной вязки слева от Джона указал на доску концом своей трубки.

– Он неполный, – заявил он. – Неполный ряд.

– Я сейчас представлю вам все остальное, – произнес Джон. – Я хочу, чтобы вы подумали о группе из пяти единиц. Порядок очень важен, как вы можете отметить. Но выбор пяти, я полагаю, наиболее существенный. Код передачи разбит на группы по пять, а распределение соответствует имеющимся химическим связям в местах рецепторов.

– Тех местах, определяющих пол, что вы постулируете? – опять спросил курильщик.

– Да. Я хочу, чтобы вы представили себе флагеллу, с волокнами в одной цепочке и неполную, которая достигает закрепления в живых рецепторах – пента-пробка, можно сказать, предназначенная для конкретного гнезда. Она может вставляться только на свое место, четко определенное. И если уже вставлена, то выпасть не может.

Переставляя стулья, люди Пирда придвинулись ближе, внимательно слушая Джона.

– Почему именно пять? – спросил кто-то.

– Каждая из этих квадратных групп… – Джон указал на ряды, написанные на доске, – имеет открытый конец, пятый сегмент, который можно разместить как угодно. Формировать его можно до соответствующего вида.

– Боже мой! – воскликнул курильщик. Он посмотрел на Джона с благоговением. – Процесс жизнедеятельности отключается. Как вы до этого дошли?

– Это самая простейшая из требуемых форм, – ответил Джон.

– Имея данные о симптомах чумы… – начал Пирд.

– Как вы определяете боковые группы? – перебил его кто-то.

– Между ДНК и РНК единственное химическое различие – это четвертое основание, тимин для одной и урацил для другой, – пояснил Джон. – Можно определить различные последовательности путем сравнения масс-спектров ФД, с применением стереоизомеров, конечно. Различные виды спиралей ДНК расскажут нам о субмолекулярных формах в их пределах.

– Вы утверждаете, что основная теория Крика – это не истина? – вопросительно сказал Пирд.

Джон кивнул. Как бы там ни было, а этот малый довольно сообразительный. Без сомнения, он сразу схватывает то, что еще только подразумевается.

Вопросы бомбардировали Джона со всех сторон. «…больше, чем одна аминокислотная замена?.. пептидной связи? Да! Карбоксильная группа и аминогруппа… но разве оно не должно быть высшим полимером? Не будет ли фаг дезинтегрироваться?»

Пирд встал и помахал рукой, требуя тишины.

– Должна быть обратная связь от цитоплазмы, – сказал Джон, – как предполагает доктор Пирд.

Он положил мел на место и потер переносицу, не удержавшись от желания закрыть глаза. Начиналась головная боль, и плечи Джона подрагивали от усталости.

Пирд тронул Джона за руку.

– Была тяжелая дорога, не правда ли? Я бы сказал, что то что вам сейчас нужно, – это хороший обед и спокойный сон.

Джон кивнул.

– Подходит, будь я проклят! – сказал кто-то. – Годится во всех отношениях.

– Мы завтра снова встретимся. Пусть доктор О'Доннел отдохнет, – произнес Пирд.

Джон безропотно позволил себя увести. Он все еще слышал доносящиеся из библиотеки взволнованные голоса, споры, какие-то обрывки разговоров… Значит, Доэни был прав? В самом деле необходимо только вдохновение? Но он дал им точные инструкции, как того требовала кара.

Пирд привел Джона в ярко освещенную кухню, куда пожилой человек в белом переднике принес сандвичи и молоко. Потом Джона проводили в маленькую спальню с ванной. Единственное окно выходило на залив, где купалась луна. Джон слышал, как закрылась дверь и щелкнула задвижка. Он подергал дверь и убедился, что она заперта. Тогда Джон погасил свет в комнате и вернулся к окну. Около озера находился огражденный камнями выгон для скота, а за оградой была болотистая земля с высокими камышами.

«Я пленник. Это работа Доэни?»

Джон не сопротивлялся усталости, нараставшей в нем, когда он наблюдал за лунным светом, разливающимся по заливу и трясине. Какое все это имеет значение, если ты в плену? «Луна, освещающая вечерний пейзаж, – это навязчивая идея», – подумалось Джону. Свет из прошлого влюбленных пар, льющийся прочь, туда, где уже не может быть любви. Эпизоды и мелочные подробности долгой поездки продолжали терзать сознание Джона. Они неслись бесконечной чередой в долгих сумерках, в бесконечной монотонной вечности.

Когда прекратились рыдания О'Нейла, Джон почувствовал, что ноша уже не столь тяжела. Прорезь в стали бронированной машины обрамляла вид на вершину холма, погруженную в оранжевый закат, отрезки черных теней вверху, где стоял древний форт. Джон подумал, что раньше здесь, наверное, кипела жизнь. Теперь это была лишь молчаливая реликвия, пережиток прошлого. Он чувствовал, что сидящие в бронированной машине люди могли бы тоже легко исчезнуть – превратиться в бренные останки, кости и ржавый металл. Поездка сюда очень отличалась от простого путешествия по сельским окрестностям.

Поединок с Херити велся почти инстинктивно в течение долгих месяцев их медленного пути. Стирая свои вещи в холодной воде, добывая пищу из зарытых тайников, охотясь на одичавших свиней и коров… Что это была за земля! Джон помнил небольшой ручеек у своих ног, воду бежавшую через камыши, торчавшие в вязкой жиже. Течение безразличными движениями наклоняло тростинки – вверх-вниз, вверх-вниз… Это было похоже на шагающие ноги четырех путников, и в этом была свобода. Да, свобода: все их пожитки были за плечами. Странное чувство: Джон был свободным здесь, вместе с Херити, священником и мальчиком, чувствуя отвлеченность от всех явлений окружающего мира, присущую, пожалуй, только мигрирующим толпам кочевников – тем людям, что проводили все время на ногах или на лошадях. Только дом мог уменьшить такое ощущение свободы. Это была мысль, которую Джону очень хотелось обсудить с Гэнноном.

«Мы берем только то, что пригодилось бы в жизни кочевникам…»

Когда Джон стоял в темноте своей комнаты, глядя на лунное отражение в воде, ему почудилось внизу какое-то движение. Черная фигура вышла из тени с другой стороны бывшего крепостного вала. Джон узнал отца Майкла по походке – священник бесцельно бродил по краю мощеных плит, а потом перешел на лужайку выше озера. Его появление напомнило Джону о каре: надо помочь им найти лекарство. Он отвернулся от окна, включил свет в комнате и расстелил кровать. Помочь им найти лекарство… Да, ему придется сделать это.

Священник стоял лицом к зданию, когда свет в окне Джона опять зажегся. Ему был виден профиль Джона, смутные движения. Потом свет погас.

Исповедь Джона вызвала противоречивые чувства у отца Майкла: ужасную тяжесть на сердце и вместе с тем ощущение пустоты. Священник вдруг вспомнил о другом периоде своей жизни, – о тех годах, когда он занимал угловой дом в нижней части Дублина и служил духовным советником в католической школе. Этот дом отец Майкл снова увидел этим утром, из окошка бронированной машины, когда водитель объезжал город, в ряду строений, погруженных в печаль, не примечательных ничем, кроме сорняков и пустых окон. Церковная школа превратилась в гранитные руины, а ее внутреннее убранство было опустошено огнем.

Отец Майкл решил, что больше всего он скучает по тому моменту, когда мальчики и девочки толпой выбегают из школы. Они начинают шумную возню, радуясь краткому мигу свободы между школой и домом. Стоило священнику закрыть глаза и подумать об этом, как он вновь представлял себе их радостные крики, громкие возгласы насмешек и ребячьего хвастовства, множество лиц, обмен детскими планами и секретами, жалобы на придирки домашних.

Отец Майкл снова взглянул на темные окна комнаты Джона, вспоминая, какое странное влияние оказал молчаливый мальчик на это бедное создание там, наверху. Доэни придумал этот метод воздействия с изощренной злобой. Мальчик оказался правильным выбором. Он представлял собой квинтэссенцию того, что можно было увидеть лишь у некоторых, мельком встречающихся в этом ирландском мире. От прежней энергии почти ничего не осталось. Могут ли эти мальчишки вызывать такую же суматоху во дворе в отсутствие девочек? Был особенный вид счастья во всем этом шуме и беспорядке, которого лишен теперь мир, и отец Майкл опасался, что его больше не будет никогда. Это были не просто мальчики, погруженные во что-то, напоминавшее им те дома с каменными фасадами в долине, – каждый из них в конечном итоге прикрывает лишь пустоту, стараясь не выдавать даже намека на печали, спрятанные внутри.

«Исповедь Джона ничего не изменила, – подумал отец Майкл, – разве что привела человека к пониманию того, что сделанное им ужасное зло необходимо исправить. А что, если лекарства вообще нет?»

Отец Майкл почувствовал, что его собственные мысли выдают его. Это был беспринципный вопрос, недостойный священника. Бог не может этого допустить! Вот еще один пример того, что старые принципы ушли, стерлись, из-за действий одного человека. Недавно восстановленная вера отца Майкла вновь покачнулась.

«Принципы!»

Это было одно из тех слов, которые можно сравнить со словом «ответственность». Такие слова раскрывали внутренние человеческие страсти, но оставляли некий покров тайны, подобно торчащему из сложенной пачки товара уголку материи: он ничего не мог рассказать об остальных тканях. Эти слова были синонимами для очень разных вещей. Вера часто маскируется под словом «принцип».

ВЕРА!

Как это слово измельчало! Оно похоже на красно-белый плакат, купленный в дешевом магазине, с надписью: «По газонам не ходить». Или: «Границу не пересекать». Или: «Закрыто, вход только по пропускам».

Отец Майкл закрыл лицо руками.

«Боже, что мы наделали!»

«На все времена было разрушено понятие невинности», – подумал священник. Вот что они сотворили. Он внезапно понял, что это качество было присуще Джону Рою О'Нейлу, пока на него не обрушилась трагедия. Нельзя это назвать совершенной невинностью, потому что даже тогда О'Нейл играл с огнем. Этакий ученик чародея, пытающийся колдовать в отсутствие учителя. Разве Бог не приходил к нему тогда? Разве потеря невинности произошла по желанию Бога? От такой потери некуда скрыться, ее нельзя исправить. Это самая ужасная вещь из всех. Девственность и чистота ушли без возврата.

Отец Майкл упал на колени на влажную траву под окном Джона и начал молиться:

– Боже, возроди нас… Боже, возроди нас.

Пирд, возвращаясь после разговора с Доэни, услышал голос со стороны озера и задержался в тени зданий, заинтересованный склоненной фигурой. Лунный свет был настолько ярок, что он смог рассмотреть отца Майкла. Священник еще не знал о небольшом дельце с бракосочетанием, которое его ожидало. Пирд колебался: пойти и сразу обо всем ему рассказать или дать возможность закончить свои молитвы. Воспитание дало Пирду представление о молитве как о явлении очень личном, чем не делятся с другими. Наблюдение за молящимся смущало его. Во время посещения церкви Пирд всегда молился одними губами, сознавая, что все вокруг могут услышать его слова.

«С этим делом можно повременить до утра», – подумал он.

Пирд поспешил в свои апартаменты, занятый размышлениями о том, что произошло между ним и Доэни. Разговор был довольно занятным. Доэни был уже в своем офисе, примчавшись в Киллалу по короткой дороге, сопровождаемый мотоциклистами. Он как раз говорил по телефону с Викомб-Финчем. Разговор казался странным, как будто односторонним – явно с англичанином, не привыкшим много разговаривать. Доэни что-то написал в маленьком блокноте, и Пирд прочел следующее: «Что-то там случилось. Кто-то нас подслушивает, и Ви этим очень расстроен».

– Я тебе говорю, Ви, личность человека меняется у нас на глазах. – Доэни жестом поманил Пирда и указал на телемонитор в углу стола, с камерной, сфокусированной на библиотеке в том месте, где Джон стоял у доски. Доэни сказал одними губами: – Я наблюдаю за ним.

Пирд кивнул.

Викомб-Финч сказал что-то, по всей видимости, уклончиво или выразил несогласие с Доэни. Тот нахмурился.

– Водитель наблюдал в зеркало, – продолжал Доэни. – Священник услышал исповедь, да. Не знаю, что это было, но отец Майкл был сражен наповал.

Доэни дал знак Пирду занять место наискосок от него за столом. Пирд повиновался, спрашивая себя, почему тот дает информацию англичанам, ведь это очень опасно. Любой мог подслушать.

– Да, пять, – сказал Доэни. – Он говорит, базовый ряд продолжается, чтобы делиться на четыре.

Еще минуту Доэни слушал собеседника, потом перебил его:

– Что в этом неестественного? Мы узнали это из сплетен.

Викомб-Финч сказал что-то, показавшееся Доэни забавным.

– Зачем ему обманывать нас? В любом случае, это до смешного просто: пять одинаковых протяжек к двойной спирали – и весь комплект блокируется в местах рецепторов. Довольно элегантно. Я вам говорю, Ви, что человек, стоящий здесь, объясняет нам все со знанием дела, черт побери.

«Доэни, когда говорит с Викомб-Финчем, становится настоящим британцем, – подумал Пирд. – Он, черт побери, слишком откровенен для такого сотрудничества. Все это попахивает предательством».

Доэни продолжал слушать, округлив глаза, потом заявил:

– Да, то, что он подразумевает, поражает ум. Поговорим об этом позже, Ви. – Он положил трубку на рычаг и взглянул на Пирда. – Адриан, ты действительно считаешь, что мы держим тигра за хвост?

– Что ты имеешь в виду?

– Неужели ты не представляешь, во что может ввернуть мир знание этого?

– Мы можем вновь привести мир в порядок, – сказал Пирд.

Доэни направил острый взгляд прищуренных глаз на тени позади Пирда.

– Привести в порядок? О нет, Адриан, Шалтай-Болтай ремонту не подлежит. То, что мы приведем в порядок, не будет похоже на наш старый мир. Он уже ушел навсегда, забудь о нем.

– Два поколения, максимум три, – пытался развить тему Пирд.

– Не говори глупостей, Адриан. – В голосе Доэни послышалось раздражение. – Знание всегда было могуществом, властью, но не до такой же степени. Если мы не будем соблюдать осторожности, то создадим мир, по сравнению с которым времена чумы покажутся детской забавой.

Пирд заморгал. Что Доэни имеет в виду? Конечно, в мире в течение определенного времени будет мало женщин. Но если они найдут средство от чумы, многие болезни можно будет стереть с лица земли вообще. Черная полоса исчезнет из будущего человечества.

– Я, пожалуй, пойду посплю, – сказал Доэни. – Наш гость надежно спрятан на ночь?

– Дверь закрыта, и поставлен охранник.

– Если он спросит, почему на двери замок, скажешь, что так приказал я, – произнес Доэни. – Охранник не слишком заметен?

– Все в порядке. Он в штатском и находится там будто бы случайно.

– Будут и определенные ограничения в его перемещениях в течение дня, – продолжал Доэни, – ему нельзя никуда ходить и особенно близко подбираться к барокамере, где находятся Кети и Стивен. С ним все время должен быть сопровождающий. Тщательное наблюдение и внимательность – не отходить ни на шаг. Вне наших границ становится небезопасно. Он это поймет.

– Какие будут инструкции в отношении мальчика и священника?

– Никаких ограничений. Я хочу, чтобы он встречался с ними почаще. Старый Мун все еще здесь?

Пирд посмотрел на свои часы.

– Он, наверное, сейчас у себя.

– Попроси его завтра поработать в комнате О'Нейла.

– Ты уверен, что это и в самом деле О'Нейл?

– Уверен, как в золотом запасе Форт Нокса.

– Если он обнаружит в своей комнате подслушивающее устройство, не станет ли он от этого излишне подозрительным?

– Мун свое дело знает. Скажи ему, чтобы поставил магнитофон на запись и ежедневно предоставлял мне кассеты для прослушивания.

– Ты остаешься здесь?

– Конечно, остаюсь. Ты же не можешь меня отсюда так просто прогнать.

Пирд поджал губы. Ему не нравилось такое развитие событий. Пирд любил свою собственную маленькую империю, свое собственное могущество. Присутствие Доэни нарушало его власть.

– Мне не нужны ошибки, – сказал Финтан. – Не нужно повторять глупостей Кевина О'Доннела. Если все провалится, вина ляжет на мои плечи. Вот такие дела, поэтому мои приказы должны выполняться в точности, а я буду наблюдать за этим.

Пирд кивнул, ожидая такого поворота событий. Если план не удастся, Доэни нужно будет винить только самого себя.

– Жить я буду в той же самой комнате? – поинтересовался Доэни.

– Да.

– А теперь пойдем, – сказал Финтан. – Настало время нам отдохнуть. Завтра предстоит тяжелый день.

– Перечни поставок все пуще у меня для изучения, – заметил Пирд.

Доэни улыбнулся, но ученый заметил, что улыбка коснулась только его губ.

– Что ж, очень хорошо, – сказал Финтан и вышел из комнаты.

Пирд подождал несколько минут, а затем снял телефонную трубку и набрал номер в Дублине. Когда на звонок ответили, он назвался и тихо сказал:

– Я думаю, мы сумели одурачить Доэни.

56

Пока не было чумы, мы мало уделяли внимания тому, как технология, научное исследование и развитие в целом могут ускорять и успехи, и бедствия.

Сэмюэл Б.Вэлкорт

Халс Андерс Берген, вовсе не чувствуя себя влиятельным Генеральным секретарем ООН, закрыл дверь своего офиса, прошел через кабинет и остановился, а затем оперся кулаками о стол.

«Это не может больше продолжаться», – подумал он.

Снаружи уже почти стемнело. Был вечер туманного весеннего дня в Нью-Йорке. Этот пейзаж до странности схож с тем, что возникал здесь более пятидесяти лет назад: те же люди, спешащие покинуть улицы до момента, пока спустятся сумерки. Многоголосые улицы в этот час были отличительной чертой города, сколько Берген себя помнил. Даже находясь на такой высоте, он мог слышать гул городского транспорта и снова подумал о том, что Нью-Йорк всегда был шумным перед приходом ночи.

Работа все еще бурлила и за стенами офиса Бергена – в холлах и кабинетах. Доклады и просто слухи вызывали брожение в ООН. Китайцы не отрицали, что стоят на пороге очень важного медицинского заявления. Блестящая новая команда исследователей из Израиля только этим утром сделала осторожное сообщение о технологии криогенных суспензий, сохраняющих на неопределенное время жизнь инфицированных женщин. Швейцария доложила о «смешанном успехе» с использованием химиотерапевтического подхода к чуме.

Берген подумал, доверять ли Израилю и Швейцарии в производстве блестящих неортодоксальных технологий. Они были очень похожи, замыкая ряды и глядя внутрь на свою суперсилу.

А что же случилось в Хаддерсфилде?

Берген выпрямился и напряг мускулы рук. «Что за дурацкая привычка, – подумал он, – сжимать кулаки, когда чем-то расстроен».

Вдобавок к тому, что случилось этим утром в Филадельфии, британская акция перекрыла все существенные каналы связи с внешним миром, что наполнило Бергена беспокойством. Он обошел вокруг стола и уселся в свое прекрасное датское кресло. В этом положении не было слышно городского гуда.

Ему доложили, что свои разногласия с карантинщиками Нью-Йорк уладил – через каждые несколько этажей – проверочные пункты, идентификационные сканеры, надзиратели в апартаментах, знающие каждого постояльца в лицо. Как быстро неистовство становится рутиной!

«Что-то совсем мало сейчас торжественных приемов», – подумал Берген. А жаль – расслабляющий в старом стиле вечерок был бы как раз кстати, именно то, что было ему теперь нужно. Чтобы мозги не были заняты никакими проблемами, особенно этой новой задачей, требующей от него решения.

Слишком много неизвестных пряталось в уголках сознания Бергена. Почему Рокермана послали в Англию? Берген ни на минуту не поверил в то, что советник президента мог случайно заразиться. Вэлкорт что-то затевал. Этот парень себе на уме. Посмотрите-ка, как быстро он запрыгнул на папский фургон с оркестром, выступая против «разнузданной науки». Разумеется, эту позицию нужно пересмотреть в свете того, что только что произошло в Филадельфии.

Взрыв газопровода с последующим пожаром, не поддающимся контролю, – Папа и девять кардиналов были мертвы. Несчастный случай? Берген так не считал. Все это попахивало тщательно спланированным убийством. Слишком много людей на улице все как один говорили, что это бог осудил Папу за его нападки на науку. Все это было спланировано и осуществлено мастерской рукой профессионального убийцы с почти неограниченными возможностями. Неужели Вэлкорт?

Что ж, улицы были небезопасным местом для таких игр, как уже убедились Советы. Дайте людям возможность создать толпу, и это животное с большим количеством щупалец набросится на вас. Позвольте людям распространять слухи, и эта система откроет беспорядочный артиллерийский огонь. Лживые доклады и шарлатанские лекарства были неукротимым явлением во всем мире, и Бергену было об этом прекрасно известно. Нужны были специальные бригады, чтобы изгнать их прочь или искоренить навсегда… Боже, помоги нам! Дай нам покой и удовлетворение.

«Холодный душ вместо райских утех!»

Не было сомнений в том, что чума мутировала и распространялась в популяции животных как диких, так и прирученных. Вэлкорт в частной беседе упомянул, что уже предпринял действия по сохранению нескольких особей крупного рогатого скота, свиней, собак, кошек. Другие государства, конечно, предприняли подобные шаги или вскоре их предпримут. Система «частного наблюдения» ООН распространяла новости осторожно, но они, без сомнения, становились общественным достоянием в течение нескольких часов.

«Что же нам делать? Неужели все дикие виды животных обречены на исчезновение?»

Африка была уже потеряна. Никакой надежды не оставалось. Несколько индийских слонов могло выжить, особенно в местах типа Берлинского зоологического сада, остававшегося нетронутым благодаря буферной зоне Железного Кольца – достижения Советского Союза. Железное Кольцо было знаком величественной, самоотверженной советской интервенции. Берген покачал головой. Всего лишь несколько лет назад все проклинали Железный Занавес, а теперь Железное Кольцо стало благодеянием для всего человечества.

Берген положил голову на руки. Какая сумятица царила сейчас у него в мозгу! Он ожидал любой диверсии, способной отложить момент принятия решения. Вопрос заключался в следующем: нужно ли спасать животный мир Земли? Как можно сказать о том, что эти усилия бесплодны? Морские животные не выживут. Конец дельфинам. Конец нежным морским свинкам. Конец забавным морским львам. Конец счастливым морским выдрам. Конец, конец, конец!..

Волки, койоты, бинго, барсуки, панды, куланы, антилопы, ежи, виверры, олени…

«Боже мой! – подумал Берген. – Олени…»

Он представил себе охотников, негодующих в ответ на запрещение ежегодной лесной «оргии», когда они услышат, что оленям пришел конец. А еще лосям… бизонам…

«Больше никогда не будет Дня сурка!»

Концепция «Исчезающие виды» стала смехотворной. Как можно думать сейчас о тиграх, ягуарах, леопардах и морских коровах, если под угрозой существование всего человечества?!

«Только люди могут быть связаны…»

Берген выпрямился, погруженный в свои мысли, чувствуя в них нечто значительное. Проект добровольцев? Инвестиции? Люди будут смеяться над попытками спасти мир животных. Заботиться о зверях, когда человечество в опасности! Наверняка возникнет общественный протест. Но они, эти дикие животные, всегда были очень ценными для науки, особенно генетики, для исследований. Ученые будут вынуждены использовать людей вместо морских свинок. Это самым отвратительным образом отразится на морали.

«Да, мораль».

Берген подумал о докладе, переданном всего полчаса назад и сильно рассердившем его. Прошло уже несколько недель, как ему стало известно, что лица, приближенные к конгрессу США, подстрекали американских мусульман к беспорядкам. Упорно ходили слухи о секретной базе в Судане. Распространялась история о том, что суданские мусульмане готовились к введению инфицированного джихада, нарушив свое затворничество для того, чтобы убивать неверных с помощью мечей и ножей… и истреблять женщин, просто дыша на них.

Что произошло с прежними человеческими ценностями?

Берген чувствовал, что ведет одинокую борьбу за сохранение чего-то из прежней морали – заботы о своем ближнем. Золотого Правила.

Доклад, который ему передали еще до того, как он ворвался в свой офис, обозначил источник местных волнений мусульман. Шилох Бродерик! Берген начинал смотреть на Бродерика как на сатанинскую фигуру, сосредоточие всего, что должно подавляться, чтобы мир мог быть восстановлен до какого-то подобия прежнего порядка. Агенты Бродерика действовали в Нью-Йорке и пяти других основных центрах, включая Филадельфию. Доклад только подтверждал это. Может быть, Бродерик принимал участие в убийстве Папы? Берген уже был готов поверить и в это.

Как спасти все то лучшее, что есть в человеческой морали, перед лицом таких людей?

Берген предчувствовал приближение новой волны в исследовании чумы. Они стояли на грани очень важных открытий. Тотчас же на ум ему пришел лозунг. Все то, что было хорошего в прошлом, необходимо сохранить!

«Спасите животных!»

Он уже видел перед собой яркие плакаты, способ отвлечения замкнутых людей от тяжелых проблем, пока исследователи не найдут средства от чумы. Эта идея вдохновила Бергена и подсказала решение другой проблемы.

Нужно ли обсуждать доклад о Бродерике с Вэлкортом? Берген все еще подозревал, что президент мог быть каким-то образом вовлечен в кампанию Шилоха Бродерика. Говорили, что они ненавидят друг друга, но это была старая уловка. Бродерик очень удобный инструмент для таких людей, как Вэлкорт. Впрочем, все равно. Знание того, что Генеральный секретарь ООН наслышан о последнем налете Шилоха Бродерика, может заглушить продолжение насилия из этого источника. И Берген знал, что у него есть радостная нота, на которой можно закончить.

«Спасите животных!»

Он подошел к красному телефону на своем столе и уже дотронулся до него, как вдруг изменившиеся снаружи звуки заставили его прислушаться. Что-то вдруг разбилось… Звуки голосов стали какими-то странными: сдавленные крики, горестное рыдание, некоторые голоса внезапно обрывались. Берген убрал руку с красного телефона и встал в нерешительности, как вдруг дверь в его кабинет с грохотом распахнулась.

Человек в черной лыжной маске появился в дверном проеме. В руках у него был пулемет, снабженный глушителем. Очередь пуль прошила Бергена и оставила нить отверстий на стекле позади него.

Стрелявший издал дикий крик, и это был последний звук человеческого голоса, услышанный Бергеном:

– Аллах акбар!

57

О король, рожденный для того, Чтобы крепостных освободить, В предстоящей битве Помоги гэллам.

Старая ирландская молитва

Вдоль залива с юга ехали три всадника – их черные тени были видны в мутном освещении. Джон наблюдал их на расстоянии, слыша в то же время гудение нескольких тяжело груженных машин на склонах выше лаборатории. Лошади были взмыленны, но все еще слушались седоков. Джон смотрел на них со своего места на лужайке над заливом, где пребывал в одиночестве после беспокойного дня. Джон чувствовал, что здесь он не один: за ним наблюдали чьи-то обеспокоенные глаза со стороны входа. У Джона не оставалось сил для того, чтобы даже просто возмутиться этим. Он чувствовал себя истощенным, неспособным даже нормально передвигаться.

Вопросы… вопросы… вопросы…

В этот день практически не было ни минуты, чтобы кто-то не окликал Джона. Ответы изливались из его рта совершенно бессознательно – другой голос, другая личность, действующая изнутри, вырастая из странного тревожного источника самостоятельности.

О'Нейл-Внутри ли это?

Он даже не точно в этом уверен.

Всадники были еще на некотором расстоянии, но не снижали темпа. Джон заметил, что они не оглядываются назад. Это он расценил как тот факт, что их никто не преследует, и быстрота движений этих фигур почему-то испугала Джона. Что-то в этих всадниках не так… Он ощутил холодок надвигающегося несчастья.

Звук приближающихся машин становился все ближе и ближе, но Джон слышал теперь только стук копыт. Его сердце сжалось. Затем он разглядел двух всадников – о, Боже! Это были Кевин О'Доннел и Джозеф Херити с незнакомцем посредине. Лошади погружались в тень от каменистых склонов по мере того, как солнце опускалось за западные горы.

Почему сюда едут Кевин О'Доннел и Джозеф Херити… и на лошадях? Он наблюдал, как три всадника проехали мимо, вверх по лужайке. Херити послал Джону дьявольскую усмешку, но остальные даже не обернулись. Все въехали во внутренний дворик, опустили поводья и спрыгнули вниз рядом с надзирателем Джона, не сказав при этом ни единого слова.

«Поездка на лошадях: почему это таит в себе угрозу?» – спрашивал себя Джон. Когда солнце окончательно спряталось за горы, оставив мир в полумраке, похолодало. Джон задрожал. Он находился здесь уже девять недель, наблюдая переход от механических исследований к живому творчеству. Здесь было самое лучшее оборудование в мире, доставленное на судах через Финн Садал, и лишь теперь оно использовалось по назначению. Джон целый день испытывал сильное волнение, и это было одной из причин его усталости.

Его держали в южном крыле большую часть дня, где он знакомил лабораторных служащих с усовершенствованными компьютерными технологиями, показывал им, как применять автоматику в лабораторных исследованиях. Еще одна неделя, максимум две, и у них в руках окажется патогенный микроорганизм чумы.

А после этого… что?

Однажды на протяжении этого дня Джону почудилось, что он мельком видел Доэни. В старой крепости сегодня кипела деятельность, и «множество людей суетилось в здании комплекса. Большой грузовик с плоским днищем въехал с торца в недавно проделанную дыру в кирпичной стене. Затем он появился опять через некоторое время с большим черным предметом, похожим на трубу, уложенным в кузов. Джону эта труба показалась большим стальным резервуаром. Грузовик присоединился к бронированным машинам и остальному конвою, свернувшему на северо-восточную дорогу. Джону говорили, что в том направлении находится Келлс, а на Ирландском море – Дандэлк. Эти места он, наверное, никогда не увидит.

Старый Мун вошел и попросил Джона пройти с ним в лабораторию, чтобы проверить правильность настройки автоматического комплекса.

Джон понял, что Мун является постоянной принадлежностью лаборатории. Старик все время ходил, шаркая своими дряхлыми ногами, словно преследуя какую-то цель, но стремительности ему явно не хватало. Многие исследователи здесь также обнаруживали явную нехватку независимости в рассуждениях, но открытия Джона их вдохновили. Пожалуй, Мун не знал, что происходит в облицованных кафелем комнатах и эзотерических лабораториях, мимо которых он так часто проходил. Этот человек не проявлял никакого благоговения перед учеными. Если что-то и проскальзывало на его лице, то только презрение ко всему окружающему.

«Это образец отношения старого служаки», – подумал Джон. Ученые это заслужили. Он вспомнил нескольких корифеев, которых встречал, и понял теперь, какими они кажутся странными по сравнению с остальными смертными. «Мозг ученого отличается, от мозга простого человека», – считал Джон. Научная элита находится на более высокой ступени эволюции. Он задумчиво взглянул на пейзаж. Народ ждет от таких людей поведения кавалера, романтического героя.

Джон посмотрел на лужайку, где все приобрело седой оттенок. «Я был ученым», – подумал он.

Это была странная мысль, незнакомая, заставившая его еще раз пересмотреть все свои чувства, какие он испытывал. «Отличия могли гораздо больше рассказать, чем старинные романсы» – так считал Джон. Ему приходилось работать, имея при этом плохое зрение, вот в чем дело. Даже ближайшее в науке им отрицалось. Это был взгляд, скользящий по лицам и не меняющий фокуса.

Полная и абсолютная преданность проекту.

Не разрешалась даже простая надежда, только немедленный результат.

Джон начинал видеть новый смысл в том, что Доэни сказал тогда, в Килмайнхам. Больше не нужно мифов? Люди здесь были погружены в свои собственные печали до прибытия Джона. Они не имели привычки к новым открытиям. Обучение дало им установленные образцы, которым можно было следовать и которые не отличались от известных задач.

«Понимают ли они, что я им дал?» – спрашивал себя Джон. Это была отчаянная мысль, пришедшая откуда-то из затерянного места внутри него. Джон мог воспроизвести чуму? Но лекарство?..

Он повернул обратно по направлению к зданиям и, пробуждая от спячки своих надзирателей, направился в комнату. Ужин тяжелым камнем лежал в его желудке, и Джон знал, что уснуть ему будет трудно, но был рад услышать шуршание за дверью – все-таки он здесь в безопасности. Выключив свет, Джон наблюдал, как лужайка погрузилась в темноту.

Вдруг раздались какие-то удары – бум! бум! Очнувшись от своих мыслей, Джон понял, что это звук тяжелых шагов в холле. Его дверь была почему-то распахнута, и в комнату влетел Доэни, щурясь в сумерках после яркого освещения холла. Он включил свет, закрыл дверь и уставился на Джона.

– Ты должен выслушать очень внимательно все, что я тебе скажу, – заявил Доэни. – Времени у нас мало.

Раздались какие-то крики снаружи здания и опять гудение тяжелых машин. Джон непонимающе посмотрел на Финтана.

– Это проклятие Ирландии, – сказал тот. – Мы обречены повторять собственные ошибки бесконечно.

– Что случилось?

– Кевин О'Доннел захватил власть и теперь контролирует весь этот регион, – пояснил Доэни. – Меня предупредили об этом еще два дня назад. Алекс говорил мне… – Он покачал головой. – Кевин и Джозеф заключили между собой какое-то дьявольское соглашение и теперь хотят воплотить его в жизнь.

– Но почему они приехали таким странным образом? Что они собираются сделать со мной?

– Они хотят допросить мальчика и священника, – сказал Доэни.

Джон почувствовал стеснение в груди.

– Если они будут угрожать мальчику, – продолжал Доэни, – отец Майкл вынужден будет нарушить тайну исповеди. Я его хорошо знаю. Что он сможет ему рассказать, Джон?

Джон открыл рот, но не мог вымолвить ни слова. Голос отказывал слушаться его.

– Кевин и Джозеф очень похожи между собой, – произнес Доэни. – Экстремисты и фанатики! Все в них одинаково, и они могут далеко зайти на собственном адреналине. Их можно назвать наркоманами, и они сделают все, чтобы зафиксировать это состояние. Они будут держать священника, пока не опустошат его и не наполнят себя.

Джон закрыл рот, все еще не в состоянии что-либо ответить.

– Кто ты на самом деле, Джон Гарреч О'Доннел? – спросил Доэни.

– Я уже говорил вам, – задыхаясь, ответил Джон. Слова давались ему с трудом.

– Но ты говорил это и священнику, не так ли?

Джон опустил плечи, слегка наклонившись вперед. Боль в груди и горле усилилась.

– Они нашли его отпечатки пальцев и зубные карты в Штатах, – сказал Доэни.

– Чьи… – только и смог вымолвить Джон.

– Конечно же, О'Нейла. Они, ублюдки, пытаются свалять дурака, но мы со временем прижмем их к ногтю, будь уверен. Интересно, что покажут те отпечатки пальцев и зубные карты, а, Джон?

Джон молча помотал головой. Он не ощущал внутри себя О'Нейла. Сейчас в нем осталось только огромное чувство опустошенности.

– Ты подозрительная личность, и я думаю, что мы не ошибаемся, – заявил Доэни. – Может, ты имеешь по этому поводу другое мнение?

Джон посмотрел на него, застигнутый врасплох этим вопросом.

– Мы приблизились к победе, – продолжал Финтан. – Да, мы уже близки. – Он изобразил букву V указательным и средним пальцами правой руки. – И вот теперь…

– Что… случилось? – слабо прошептал Джон.

– Явление, всегда разрушающее нас, – ответил Доэни. – Победа. Мы не можем ее принять. Она восстанавливает нас друг против друга, эта победа. Как стаю собак вокруг сладкой косточки. Вот во что превращается каждая ирландская победа – в кость, до блеска отполированную нашими зубами! На ней совсем не остается мяса. В итоге мы отбрасываем ее в сторону как нечто уже использованное, а значит, бесполезное.

Губы Джона шевелились, и с трудом можно было расслышать все тот же вопрос: «Что случилось?» Голос напоминал дуновение ветра.

Доэни приложил ухо к двери. На некотором расстоянии он различил звук хлопнувшей двери и сказал:

– Правда в том, что мы, ирландцы, придаем эпический характер всем несчастьям и бедствиям и не допускаем, чтобы победа выполняла такую же функцию. Иными словами, мы предпочитаем несчастья, и все наши поступки только подтверждают эти слова.

Джон отшатнулся от Доэни, отступив в сторону кровати. Колени его дрожали.

– Ты предстанешь перед судом, Джон, – пояснил Доэни. – Впоследствии они и меня посадят на скамью подсудимых. – Он кисло улыбнулся. – За то, что я отказался отдать Кевину его приказ, который он так долго искал, – маленькую Кети Броудер!

Из холла донесся топот бегущих ног.

– Слушай меня, Джон! – умолял Доэни. – Ты должен потребовать от отца Майкла, чтобы созвали совет защиты.

Джон мог говорить только хриплым шепотом.

– От чего меня нужно защищать?

– Обещай мне, идиот несчастный!

Джон безвольно кивнул в знак согласия.

Дверь позади Доэни распахнулась с такой силой, что стукнулась о стену.

Джон уставился на толпу вооруженных людей, выросшую в дверном проеме. Джозеф Херити стоял в первых рядах и гаденько усмехался ему.

58

Рэчел, Рэчел, я все мечтаю, Каким бы мир прекрасным стал, Если бы девушек привозили Из-за глубокого синего моря.

Песни новой Ирландии

Для Кети О'Хара Броудер полет из исследовательского центра превратился в ночной кошмар, с начала и до конца. Доэни оставил им очень ограниченное время для обдумывания и решения.

– Это для вашей же собственной безопасности.

– Но куда мы полетим? – спрашивал Стивен.

Он вглядывался в Доэни через то самое маленькое отверстие, где утром стоял отец Майкл для выполнения брачной церемонии.

– В данный момент – в Дандэлк, – ответил Доэни.

Когда он это сказал, возврата назад уже не было. Все началось с остановки воздушных насосов. Сразу прекратился этот монотонный успокаивающий гул, говорящий о том, что давление в камере выше давления снаружи и что чума не проникнет в их убежище. Они настолько свыклись с этим гулом, что просто его не замечали. И вдруг – тишина!

– Стивен! Компрессоры остановились!

Он вскочил и бросился к основному иллюминатору, открывающему вид на замкнутую область снаружи и часть оборудования.

– Что ты там видишь? – спрашивала Кети, тесно прижимаясь к нему. Ее охватило чувство всепоглощающего ужаса. Господи! Только не сейчас!

– Там, снаружи, никого нет, – ответил Стивен. Он подошел к пульту связи и нажал переключатель микрофона. – Эй, вы, там! Что происходит!

Ответа не последовало.

А потом они услышали звук приближающихся грузных шагов, странные звуки возникали благодаря усилению динамиком выше иллюминатора. Здесь было что-то непонятное. Создавалось впечатление, что что-то волокли по земле… Что-то несомненно тяжелое и металлическое, жутко скрежетавшее по камням.

– Это Доэни, – сказал Стивен.

Она приникла к иллюминатору рядом с ним, чтобы посмотреть самой. Доэни выглядел испуганным и каким-то пришибленным. Его кудрявые волосы были еще в большем беспорядке, чем обычно. Доэни начал говорить через внешний коммутатор.

– Все в порядке, мы вскоре запустим компрессоры, – сказал он.

– Но что случилось? – требовал ответа Стивен.

Именно тогда Доэни сказал, что их перевезут для их же собственной безопасности в Дандэлк. Почему Дандэлк? Кети ничего не понимала.

– Не забудьте прихватить с собой запас антисептиков, – говорил Доэни. – И тот канат, что использовался для безопасности, когда мы извлекали тебя из сарая, – включите его в остальное снаряжение. Вы должны побеспокоиться обо всем этом сейчас же.

Инструкции Финтан произносил странным монотонным голосом, обычно для него не свойственным. Они должны были взять с собой все, что понадобится, тщательно сложить в ту первоначальную камеру из сарая Пирда. Стивен должен был смазать антисептиком каждую щелку в барокамере. И спешить! Мужчины с факелами уже ждали, чтобы поджечь шлюз между старой барокамерой и той, что была построена.

– Мы не можем забрать их обе, – пояснил Доэни.

– Но почему мы все это делаем? – настаивал Стивен.

– Потому что я уверен сам и убедил некоторых друзей в армии, что Кети здесь угрожает опасность!

– Где Адриан? – спросил Стивен.

– Он под охраной в своих апартаментах. Адриан теперь в стане врагов. Держи свой пистолет при себе, Стивен. Приехал Кевин О'Доннел, и его нельзя остановить. Он сошел с ума и хочет схватить Кети.

– Но почему именно Дандэлк? – добивалась Кети.

– Потому что мы надеемся, что сможем вас вывезти из Ирландии. У нас есть поддержка в армии и кое-где еще, так что мы доставим вас в Дандэлк в целости и сохранности. Отсюда… – Доэни осекся.

– Куда? – спросил Стивен.

– Я думаю, в Англию. Все зависит от карантинщиков. – Финтан опять вернулся к своим первоначальным инструкциям. – Не помешало бы смочить лист в антисептике и закрыть им внутреннюю часть отверстия входа после того, как вы закроете и уплотните его.

– Но давление воздуха, – вмешался Стивен.

– Мы включим компрессор снова, как только погрузим вас на машину. У вас опять будет избыточное давление. Лучше для вас сейчас забраться в маленькую камеру.

Нилан Ганн, начальник охраны Киллалу, пришел, чтобы также выслушать инструкции Доэни, сказав ему, что он был нужен для связи. Ганн был стройным темноволосым гэлльцем с немного искривленными ногами и мелкими чертами лица. Он был начальником в полицейском управлении еще до чумы.

– Не волнуйся, малышка, – подмигнул он Кети. – Мы не дадим этому придурку О'Доннелу тебя поиметь.

Мун подошел к ним «всего лишь попрощаться».

– Доверься Фину Доэни и Нилану, – сказал он. – Они спасут тебя. И больше никаких дел с этим чертовым Адрианом Пирдом!

– Что же такого сделал Адриан? – спросил Стивен. Он чувствовал, что почва ускользает из-под его ног. Адриан предал? Как? Почему он это сделал?

– Я поставил маленький микрофончик в кабинете этого подонка несколько месяцев назад, – объяснил Мун. – Он был слишком скользким типом! Я уверен, что это он открыл двери Кевину О'Доннелу, когда тот пришел и начал здесь распоряжаться.

Стивен был уже наслышан о Кевине О'Доннеле и Мальчиках с Побережья. Он пристально посмотрел на Кети.

– Делайте то, что вам говорит Нилан, – продолжал Мун. – До свиданья, Кети. Я желаю тебе славного ребеночка, если ты, конечно, замужем. – Хитро усмехаясь он пошел восвояси.

Потом начались лихорадочные перемещения, громкие разговоры и звуки транспортировки тяжелого оборудования снаружи. Во внешней стене была пробита брешь. Кети вместе со Стивеном вошли, наконец, в маленькую камеру. Они уплотнили внутренний выход, пропитав лист антисептиком и закрепив его сверху люка. Небольшое пространство пропиталось неприятным запахом.

Кети села рядом со Стивеном на кровати, прижавшись к нему, когда факельщики начали отрезать наружную камеру, и еще теснее прижавшись, когда услышала, что кабели опутали их контейнер и он висит в воздухе. Потом он опустился с глухим звуком на неустойчивую опору на грузовике. Крепежные тросы звенели о сталь камеры, когда ее укладывали на предназначенное место и закрепляли. Торцевой иллюминатор предоставил им обзор новой дыры в стене, возведенной для того, чтобы скрыть их убежище от посторонних глаз.

Звук работы компрессора немного утешил пленников. Они могли ясно слышать, как пыхтит двигатель генератора позади них, около кабины грузовика.

Машина сдвинулась с места настолько медленно, что они этого не почувствовали. Затем они увидели пролом в удаляющейся крепости и почувствовали, как колесо подпрыгнуло на выбоине. Раздавались звуки и других машин – непрерывный гул. Стивен выглянул наружу. – Полно бронированных машин, – сказал он. – Пожалуй, десять – двенадцать штук.

Потом они услышали голос Нилана Ганна, раздавшийся сверху из маленького аварийного громкоговорителя у изголовья кровати.

– У вас там все в порядке?

Стивен нашел микрофон и включил его.

– Кажется, все нормально. Как долго мы будем находиться в таком положении?

– Не могу сказать, парень. Но я все время наверху, здесь, с водителем. Если что-нибудь понадобится, свистни.

Стивен посмотрел на Кети. Она казалась очень бледной, и ее лоб прорезали глубокие морщины.

– Почему ты не хочешь прилечь и попытаться уснуть, дорогая?

– Я не могу спать!

– Но для тебя это будет безопаснее.

– Нет, не будет, здесь все опасно. – Она закрыла глаза. Ребенку внутри Кети было плохо. К тому же ей нужно было облегчиться. А здесь из всех приспособлений был только маленький туалет, каким они поначалу пользовались. Кети заставила Стивена отвернуться, пока ей удалось доползти до «удобств» и воспользоваться ими.

Она была очень голодна, но все, что Стивен мой ей предложить, – только консервы из рыбы и бобы, причем холодные. Он настаивал, чтобы Кети приняла витамины до приема пищи. «Стивен такой жестокий», – подумала она. Все время изучает свои книги по медицине! Никогда не поднимет от них своих глаз, даже когда Кети пристально смотрит на него, нуждаясь в поддержке. Стивен даже не представляет себе, как сильно она хочет сорвать хрустящий стебелек сельдерея прямо с грядки… свежий зеленый салат-латук. О, как Кети скучала по всему этому!.. Или сырая морковь… Разумеется, до сегодняшнего дня все продукты, попадавшие в камеру, были тщательно стерилизованы!

Кети прилегла после еды и продолжала наблюдать за Стивеном, который припал к иллюминатору и неотрывно смотрел на пробегающие мимо пейзажи. У нее не было желания смотреть на них вместе с ним. Это только напоминало Кети, что она в заточении и не может выбраться наружу, погулять по полям, вдыхая пьянящий воздух, где нет запаха химического туалета.

Интересно, что Стивен предпримет, если она закатит ему истерику? Кети находилась в состоянии, когда можно в любую секунду взорваться от ярости. Какое уныние навевал этот человек. Больше шести месяцев взаперти! И все, что Стивен мог сказать, слыша жалобы Кети, это то, что камера спасает ее жизнь.

Кети уже слышала о том, что чума делает с женщинами. Ужасно. Однако иногда у нее начинали появляться очень привлекательные фантазии. Где-то, может быть, есть остров, недоступный чуме. Стивен и она бродили бы по нему совершенно свободно, ни от кого не прячась. Пожалуй, это могло случиться даже сейчас. Самое ужасное в этом заточении то, что нет ни одной двери, которую можно было бы просто открыть. Кети уставилась на лист, прикрывающий люк. Вот теперь у нее есть дверца.

Что-то под левым локтем Кети упало от толчка движущейся машины. Она посмотрела вниз и увидела маленький телевизор, предоставленный им в Киллалу. Кети чуть было не разбила эту маленькую штуковину. Она была очень похожа на иллюминатор. Если не показывала нечто прекрасное и недостижимое, то выдавала только плохие новости.

Ах, если бы здесь не было скучно и тесно! Стивен всегда напоминал ей, что их снабдили множеством книг для чтения. Их стража могла стерилизовать книги, но ничего не могла сделать со свежими овощами и фруктами! Это все потому, что они используют для книг каустические антисептики и вредные ультрафиолетовые лучи, пояснил умненький Стивен, когда она спросила его об этом.

«Чертов Стивен! Он добился того, чтобы я забеременела, а теперь не хочет даже со мной поговорить, когда я этого хочу!»

– Мне нужно выбраться отсюда, – прошептала Кети.

Стивен не услышал ее слов, заглушенных шумом грузовика, отражающимся в их камере.

Кети попыталась представить, что бы случилось, если выйти из камеры наружу. Недолгое время она, наверное, могла бы оставаться живой. Но мир снаружи – это не тот мир, что знала Кети, не тот, что существовал до появления О'Нейла. Безумец изменил его. Все из-за женщины. Они убили его жену. Кети знала, что его дети тоже погибли. Двое детей. Но более романтичной была мысль о том, что все это он проделал из-за любви к женщине.

Смог бы Стивен совершить что-то подобное ради нее?

Безумец О'Нейл полностью изменил их мир, потому что они убили его жену. Изменил… Кети слышала программу новостей континентального Би-би-си прошлым вечером: во всем мире приходится пять тысяч мужчин на каждую живую женщину. Это завораживало ее, но Стивен казался взволнованным, когда почувствовал ее реакцию на это сообщение.

Доклад диктора об этой страшной диспропорции предшествовал рассказу о новом явлении.

– Синдром Лисистраты, – произнес он название. Кети точно помнила его слова. – Женщины требуют себе посты во властных структурах. Кто сможет этому противиться? Будет ли церковь при таком положении дел отказывать им в назначении священниками?

«Женщины-священники», – подумала Кети.

– В то время, как католическая церковь стремится к выборам нового папы из-за произошедшей в Филадельфии трагедии, – одолжал диктор, – она также вплотную сталкивается с проблемой изменения роли женщин. Этот мир отрывается от своего прошлого со всевозрастающей скоростью. Новый Папа, кем бы он ни был, должен будет принимать молниеносные решения. Каждый день, в течение которого нам отказывают в лекарстве от чумы, только делает еще более очевидным то, что мы, простые смертные, неправильно жили раньше.

– Диктор прокашлялся и закончил: – Это был Джордж Бейли, континентальное Би-би-си, Париж.

Комментарий Стивена был краток:

– Имущие и неимущие – это фраза обретает новое значение.

Кети знала: случилось то, чего боялся Стивен, – каждая женщина с дюжиной и более мужей. «Движимое имущество». Женщины, становящиеся собственностью своих мужей.

Движение грузовика убаюкало Кети, и она уснула через некоторое время. Стивен мельком взглянул на нее, и на его лице отразилась тревога. Бедная Кети. В камере похолодало. Стивен нашел одеяло и заботливо укрыл жену. Она беспокойно пошевельнулась от его прикосновения, но не проснулась. Кети продолжала спать даже тогда, когда Нилан Ганн заговорил опять из кабины грузовика:

– Мы получили сигнал от карантинщиков, от самого адмирала Френсиса Делакруа. Он рассматривает нашу просьбу, но говорит, что его приказы должны способствовать и помогать любому законному предприятию, связанному с исследованиями чумы. Он выражается, как помпезный осел.

Кети через некоторое время проснулась только для того, чтобы воспользоваться «удобствами» и узнать, слышала ли она речь Ганна или это был просто сон?

– Карантинная служба получила просьбу обеспечить нас переправой в Англию, – сказал Стивен, расшифровывая сказанное Ганном.

Голос Кети был сонным, когда она вернулась в кровать и натянула одеяло до подбородка.

– Почему они хотят послать нас в Англию?

– Я думаю, что в Ирландии будет еще одна гражданская война, – сказал Стивен. – Доэни хочет переправить нас в безопасное место.

– Мужчины… – пробормотала Кети.

Грузовики остановились ниже гребня холма, когда начало смеркаться. Стивен, выглянув в иллюминатор, заметил восемь танков, которые припарковались у дороги. У люка переднего танка виднелась фигура в шлеме. Она крикнула в сторону грузовика:

– Мы держим ситуацию под контролем! Поезжайте прямо к докам. Там будет джип, который перевезет вас к следующему перекрестку.

Грузовик медленно двинулся вперед, взобрался на склон и затем набрал скорость. Из камеры были видны горящие здания. Машины проехали мимо нескольких неподвижных черных фигур, лежавших около разрушенной стены. К тому моменту, как они подъехали к пирсу, уже окончательно стемнело. Грузовик остановился. Оранжевые пятна огня все еще были видны на окружающих холмах.

На пирсе было прохладно и становилось все холоднее. Стивен взял ручной фонарик и направил на Кети. В ее глазах застыло стеклянное выражение ужаса.

– Выключи его! Пожалуйста, Стивен!

Он погасил фонарь и забрался под одеяло рядом с Кети. Им было слышно, как скрипят тросы при передвижении камеры. Захлебываясь работал двигатель лебедки. Слышались громкие команды.

Голос Нилана Ганна прервал их, раздавшись из динамика:

– Карантинщики переправят вас в Англию. Они предоставят баржу и буксир. Для беспокойства нет оснований. Все будет хорошо. Теперь мы хотим временно отсоединить компрессор, чтобы вас поднять. Мы подключим его на барже за пять минут. Счастливого пути!

Они услышали, как смолк компрессор. И снова движение тросов, и снова этот звук двигателя лебедки.

Раздался стук металла о боковую стенку камеры и возглас:

– Эй, вы, там, держитесь! Мы собираемся вас поднять!

Камера накренилась, и они почувствовали, как она повисла в воздухе. Стивен обнял Кети за плечи, чтобы хоть как-то ее успокоить. Торцевой иллюминатор открывал смутный вид на яркие пятна света, темную воду, оранжевые сгустки огня и качающиеся очертания зданий доков.

– Выравнивайте ее, идиоты! – закричал кто-то.

Дрожание прекратилось. Раздался отвратительный лязгающий звук падения. Кети отрывисто вскрикнула. Спуск прекратился, потом возобновился более плавно и завершился внезапно тяжелым глухим ударом.

– Протяните веревку через оба конца! – раздался голос. – Вот так. И здесь, вокруг. Прочнее, прочнее закрепляйте. А теперь – сетью. Сегодня будет сильная качка.

Кети размышляла об этих репликах, которыми между делом обменивались их спасители. Она чувствовала грохот мощных двигателей, затем – плавное движение, которое можно было определить только при наблюдении за пятнами света от удаляющихся доков. Стивен был занят тем, что закреплял предметы, упавшие со своих мест. Он засовывал их под матрас, закладывал книгами под фанерным основанием кровати, натягивал крепежные веревки.

Плавное движение вдруг сменилось резким наклоном вперед. Стивен наклонился к Кети, чтобы выглянуть в окошко с ее стороны. Он смог видеть только темный бок буксира и луч красного света. Через несколько минут это движение превратилось в сплошные подъемы и падения. Вода начала подбираться к камере. Брызги растекались по окошкам иллюминаторов. Кети почувствовала кислый привкус во рту. Эти новые толчки стали еще тяжелее, заканчиваясь безумным кручением в конце каждого падения. Стивен попытался поустойчивее устроиться на кровати и крепко прижался к Кети.

Еще вчера, подумала она, ей хотелось жаловаться на судьбу, потому что ничего не менялось в их жилище. Температура всегда поддерживалась на постоянном раздражающем уровне. Большую часть утра Кети потратила на то, что сортировала и укладывала свои немногочисленные пожитки. Счастливое времяпрепровождение. Оно намного облегчило процесс перехода в маленькую камеру.

Кети схватила Стивена за руку в тот момент, когда баржа особенно сильно провалилась между волнами. Когда они выбрались из этой ямы, она почувствовала, как что-то теплое потекло у нее по ногам, затем хлынул поток жидкости.

– Стивен!

– Все хорошо, дорогая. Мы уже плывем.

– Стивен, малыш хочет выйти! – застонала Кети и попыталась сесть, опираясь рукой о деревянный выступ, закрепленный Стивеном на их кровати. Однако баржа под ними Снова начала падать в другую впадину, опрокинув Кети на спину.

«Все плохо», – подумала она. Но ведь вначале должна быть боль, схватки? И почему это случилось так рано? Срок должен был наступить только через месяц или больше.

Стивен нащупал фонарик, включил его. Кети отбросила одеяло и лежала теперь в луже околоплодной жидкости. Стивен оставил ее на минуту, чтобы взять одну из стерильных простыней. Кети помогла ему ее застелить. Ткань была еще влажной и ужасно пахла антисептиком.

– Неужели не было схваток? – поинтересовался Стивен.

– Ничего, кроме воды. Что-то не так, Стивен. – Ее голос перешел в истерический стон. – Я боюсь…

Он закрепил фонарик около матраса, направив его вверх для того, чтобы свет отражался от металла над ними. Его лицо казалось спокойным, но Кети знала, что все, что он знает о родах, почерпнуто им только из книг. Но она чувствовала, что Стивен возьмет все на себя. Он попытался удержать равновесие, зафиксировав свои плечи канатом, а другой канат использовал для того, чтобы привязать Кети. Кровать ужасно качалась и вертелась, повинуясь движениям волн. Кети слышала завывание ветра, тяжелые шлепки воды о камеру. Фонарик выпал из своего крепления, и Стивен поставил его опять на место, фиксируя более надежно.

– Кажется, у меня начинаются схватки, – выдохнула Кети. – О-о-о-о! Только не сейчас!

– Успокойся, дорогая.

– Ну почему он не может подождать?

Еще одна схватка вызвала крик из горла Кети.

– Я не знаю, что делать, – стонала она. Все ее тело покрылось испариной.

– Я тебе объясню, что надо делать, дорогая. Пусть схватки пройдут.

Что он там делает? Кети попыталась приподнять голову и посмотреть на Стивена, склонившегося над ее ногами. Он осторожно положил ее голову на место.

– Лежи ровно! Держись за канат.

– Все так скоро… так скоро… – шептала Кети.

Она могла чувствовать качку баржи, придвигавшую Стивена ближе к ее телу. Еще одна схватка сотрясла ее. И еще одна…

– Я отмечаю их очередность, – сказал Стивен, положив руку на живот Кети.

– Первый ребенок, – шептала она. – Это будет медленно. – Кети попыталась вспомнить хотя бы одно из предостережений из специального руководства по беременности.

Еще одна схватка, вторая, третья… Она чувствовала, что мир погружается в безумное движение и периодические сокращения ее тела.

– Я уже вижу головку ребенка, – сказал Стивен. – Слева от тебя лежит сверток одеял. Мне понадобится одно из них. Посмотри, сможешь ли ты дотянуться.

Кети была благодарна ему за то, что он заставил ее как-то отвлечься. В перерыве между схватками она смогла нащупать одеяло, зажала его рукой и вынула из связки. Еще один рывок баржи ударил ее головой о твердую стенку камеры. Кети закричала, но не выпустила одеяла из рук. Стивен этого не видел. Она чувствовала на себе его руки с внутренней стороны бедер. Очередная схватка заставила ее застонать, но Кети твердо помнила правила поведения. Нужно терпеть! Наконец она почувствовала, как ребенок выскользнул из ее тела.

– Одеяло! – крикнул Стивен. Он выхватил его из рук Кети и завернул ребенка. – Я обрезал пуповину.

– Он… жив? – со страхом спросила Кети.

– Это девочка, и она жива! – В голосе Стивена была неподдельная радость.

– Что… все в порядке?

– Ногти у нее на пальцах еще не совсем развиты, но есть волосики на голове, и она дышит. Теперь нам нужно держать ее все время в тепле.

– А как с детским местом?

– Все уже вышло.

– Это случилось так быстро!

– Она совсем крошечная, дорогая. – Стивен ослабил канат, удерживающий его, и положил завернутого в одеяло младенца рядом с Кети. – Держи ее одной рукой, пока я буду передвигать эти канаты. Качка становится все сильнее. Можешь ты достать еще одеял?

– Да.

Кети пристально вгляделась в крошечное личико, выглядывающее из одеяла. Оно было таким старым… таким морщинистым. Около носа была небольшая лужица слизи. Когда девочка дышала, то под носом образовывался пузырек.

– Здесь слишком холодно! – встревожился Стивен. Он протянул канат вокруг Кети, придвинул фонарь ближе к ее голове и сдвинул одеяла вокруг. Наконец, Стивен плотно натянул канат внизу и лег около Кети, держась за опору. Получилось нечто вроде тента у них над головами. – Мы будем пытаться согревать воздух своим дыханием и нашими телами.

– Девочка родилась почти на два месяца раньше срока, Стивен. Ей нужны не просто эти одеяла и тепло.

– Я знаю. – Стивен выключил фонарик. – Но это все, что у нас есть.

Кети начала тихо всхлипывать.

– Каким ужасным путем пришла она в этот мир. И какой ужасный мир…

– У нее будет только этот мир, дорогая.

Ребенок издал тихий икающий звук.

Стивен посветил фонариком в лицо девочке. Губы ее шевелились с чмокающим звуком, и ему почудилась в этом движении страсть к жизни.

– Дай мне посмотреть на нее, – попросила Кети. Она приподнялась на локте и пристально взглянула в лицо дочке. – У нее еще нет имени, – проговорила она. – Мы даже не подумали об имени для нее.

– Не нужно торопиться.

– Стивен, если тросы оборвутся, этот железный сосуд камнем уйдет под воду.

– Тросы не собираются рваться. К тому же резервуар опутан сетью.

– Я не хочу, чтобы моя дочь умерла, не получив имени!

Стивен посмотрел на Кети в тусклом свете фонаря, чувствуя дикое движение моря, мощные порывы ветра, волны, сотрясающие корпус баржи. Здесь могли прийти на ум нездоровые, упаднические мысли, только они не помогли бы в данной ситуации.

– Они приняли все меры предосторожности, – сказал он.

– Это же девочка, Стивен. Неужели ты не понимаешь? Это девочка. Чума… произойдет что-то ужасное. Я знаю это!

У Кети началась истерика.

– Кети! Ты собираешься быть кормящей матерью. Ты моя жена, и я только что принял нашего первого ребенка.

– Здесь грязно, – не могла успокоиться Кети. – Сепсис.

– Мы не дадим ей умереть от лихорадки, я это обещаю! Ладно, хватит. – Стивен выключил свет.

– Деводжилла, – произнесла Кети.

– Что?

– Мы назовем ее Деводжилла, – объяснила она. – Сокращенно Джилла. Джилла Броудер. Звучит довольно неплохо.

– Кети! Ты хоть представляешь, каким именем хочешь наградить свое бедное дитя?

– Ты подумал о проклятии, легшем на ту самую Деводжиллу.

– И на Дайрмада, человека, с которым она сбежала.

– Мы тоже сбежали.

– Это разные вещи.

– Деводжилла и Дайрмад, – произнесла Кети. – Двое бродившие по Ирландии и нигде не находившие покоя. Они никогда не были вместе, пока один ирландец не простил их.

– Я не из тех, кто слишком полагается на удачу, – завил Стивен, – но, дав это имя, мы испытываем судьбу.

Голос Кети был необычайно твердым.

– Это проклятие всей бедной Ирландии, а не только двух человек. Не возражай против этого, Стивен. Я знаю, почему чума тяжким бременем легла на нас. Потому что мы не простили бедных Дайрмада и Деводжиллу.

– Ты просто это где-то услышала. Старики небось наболтали тебе в крепости.

– Все это говорят.

– Глупенькая ты, вот и все.

– Ты должен простить их, Стивен, и сказать, что одобряешь это имя для нашей дочери.

– Кети!

– Скажи это!

Стивен прокашлялся. Он почувствовал, что должен обороняться от этой новой Кети, похожей на разъяренную мегеру. Внезапно Стивен понял, что она просто обычная мать, защищающая свое дитя так, как считает это нужным. Он ощутил прилив нежности к ней и к их дочери.

– Я прощаю их, Кети. Замечательное имя.

– Спасибо тебе, Стивен. Теперь наша дочка будет жить.

Он почувствовал ее движение в сторону ребенка и посветил фонариком. Кети пыталась поднести девочку к своей груди.

– Кети, я не уверен, что она уже может сосать.

– Но она двигает губами.

– Это она просто дышит.

– Джилла, – с любовью произнесла Кети. – Какое прекрасное имя.

Стивен опять погасил фонарик. Стало темно. Они нуждались в отдыхе.

Кети закрыла глаза. Если бы только эта ужасная качка прекратилась! Но темнота только усугубляла неприятные ощущения. И какие-то дикие звуки снаружи… Опять кислый привкус появился у нее в горле. Кети едва успела отвернуться от ребенка и Стивена в сторону, ее стошнило. Неприятный запах наполнил камеру.

– Все в порядке, – прошептала Кети, нащупав руку Стивена и останавливая его, чтобы он не зажигал свет. Она не хотела, чтобы кто-то видел ее в таком состоянии. – Возьми ребенка.

Кети легла щекой на твердый деревянный выступ около матраса, не в силах подавить рвоту. Книги, лежавшие под кроватью, могут пострадать, поняла она. Запах был ужасен. Кети слышала, как глубоко пытается дышать Стивен, чтобы с ним не случилось то же самое. Она тоже хотела бы совладать с собой, но желудок отказывался повиноваться.

Ночной кошмар длился очень долго, поглотив всю энергию Кети. Лишь постепенно она начала осознавать, что движение баржи изменилось. Теперь качка стала не такой резкой. Кети вытерла рот кончиком одеяла и подумала, что может все-таки выжить. Был слышен рев двигателей буксира, и они почувствовали, что начали двигаться назад. А потом раздался стук баржи о какое-то препятствие. Издали раздались голоса британских докеров с характерным акцентом.

– Осторожно, ржавая посудина! Там на тебе ценный подарочек. Подгони грузовик поближе.

И снова компрессор остановился. Камера была поднята, затем уравновешена. Раздался знакомый удар, как будто их поместили на грузовик.

Стивен нашел микрофон и нажал кнопку переключателя.

– Эй, там, снаружи.

Ответа не было.

– Чувствуешь запах? – спросил кто-то за стеной.

– Чертова рвота! – ответил другой голос. – Посмотри вниз!

Компрессор опять включили. Кто-то снаружи ударил по боковой стене камеры.

– Слышите, вы, там, внутри! Я думаю, где-то у вас трещина! Где-то внизу, в торце…

Удары продолжались, по-видимому, искали трещину.

Стивен схватил фонарик и пополз, освободившись от ограничивающего каната, на звук. Свет был тусклым, но он увидел то, что предполагал: черную трещину ниже изголовья кровати. Как безумный, Стивен стал оглядываться вокруг в поисках того, чем можно было бы закрыть это место. Давление нагнеталось в камере, и он услышал легкое шипение: рвотные остатки выходили из трещины. Его книги! Он упаковал некоторые из них в коробку, закрепленную позади импровизированного туалета. Схватив сверху первую попавшуюся книгу, Стивен начал лихорадочно вырывать страницы и запихивать их в трещину.

– Немедленно разыщите сварочный аппарат! – приказал кто-то снаружи.

Другой голос ответил что-то, но Стивен не смог ничего понять. Бумага и рвотная масса образовали нечто вроде грубой заплаты, но при нарастающем давлении в камере она бы не выдержала. Стивен это прекрасно понимал.

– Мне наплевать, если вам придется взломать его дверь! – продолжал кричать кто-то снаружи. – Достаньте сварочный аппарат!

«Мы потеряли защиту, – подумал Стивен. – Чума». Это произошло, когда выключили компрессор. Он поднял глаза и встретился взглядом с Кети. В ее глазах отражались тени и огоньки, проникавшие внутрь через иллюминатор. В руках она держала Джиллу.

– Ты все исправил, да, Стивен? – прошептала Кети.

– Да, любовь моя.

– Я знала, что ты все можешь.

«Вера, – подумал он. – Во что бы то ни стало, она остается».

59

Молекулярный биолог, мечтавший прославиться благодаря своему впечатляющему вкладу в точную химию ДНК, – это было явление, не учтенное брокерами от власти в этом мире.

Д.Хапп

Сразу после полудня на пятый день после того, как Кевин О'Доннел захватил лабораторию Киллалу, Джон был переведен из подвальной комнаты, где содержался под стражей. Эта тюремная камера была одной из трех комнат с каменными стенами, ниже старой крепостной башни – зловонное место, с плесенью на стенах и влажным полом. Окна с решетками на трех одинаковых дверях навевали мысль о том, что когда-то здесь размещалась темница. Доэни некоторое время располагался во второй камере, но его увели раньше. Священник и мальчик были помещены в третью. Верхние стропила внешней камеры были покрыты паутиной. Стена напротив была загромождена доверху кучей старого хлама – сломанные кровати, покоробленные столы, ржавые керосиновые лампы, газовая печка на трех ножках, странные куски железных труб, автомобильное колесо с клочьями резины, свисающими с обода. Груда прогнивших досок лежала в углу.

За Джоном пришли два охранника в униформе. Он не знал их имен, но они постоянно приносили еду заключенным. Про себя Джон называл их Тощим и Плешивым. Охранники приказали Джону раздеться, и когда он повиновался, сложили его одежду в угол и передали ему халат, одежду уборщиков. Он был скорее серым, чем белым. Джону было разрешено оставить только свои туфли.

Был холодный серый день, и дул пронизывающий ветер, когда Джона препроводили во дворик крепости. Он дрожал, поскольку легкий халатик не спасал его от холода. Толстая пелена облаков сделала дворик довольно-таки непривлекательным местом. Через арочный выход по направлению к озеру Джон видел, как ветер гонит рябь по воде. Этот же неуемный ветер закручивал халат, явно великоватый для Джона, вокруг его ног.

– Куда вы меня ведете? – поинтересовался он.

– Заткни пасть, арестованный, – процедил Тощий.

Сама крепость поднималась мощной монолитной громадой в сером освещении. Только несколько пятен желтого цвета мелькало в узких окнах, обозначая жилые комнаты на фоне общего безлюдья. Однако на подоконниках и карнизах кое-где виднелись белые цветы, и воздух казался свежим после затхлой атмосферы тюрьмы.

Тощий и Плешивый крепко держали Джона за руки выше локтя, когда вели его через дворик к административному крылу, а потом по желтому коридору и вверх по ступенькам в библиотеку крепости.

Все светильники в библиотеке были зажжены. Хрустальные канделябры сверкали, как бриллианты. Лампы для подсветки были сфокусированы на поднятую платформу, построенную вблизи камина из листов фанеры, прикрепленных к тяжелой дубовой опоре. На подмостках стоял стол, вокруг него и позади – кожаные кресла. Кевин О'Доннел и Джозеф Херити занимали два из них. Отец Майкл сидел в конце стола, а мальчик пристроился около него. Финтан Доэни стоял перед столом, спиной к Джону. Шесть стульев были выставлены с одной стороны и выглядели как места для присяжных. Стойка, вроде скамьи подсудимых, сконструированная из труб, была прикреплена болтами к полу недалеко от того места, где стоял Доэни. Охранники пристегнули наручники Джона на стойке и отошли на два шага.

Джон внимательно осмотрел комнату. В библиотеке находились люди, стоявшие группами у книжных стеллажей и пристально глядевшие на него. В передних рядах стоял Адриан Пирд в своем дурацком зеленом твиде. Пирд упорно не хотел встречаться взглядом с Джоном.

Доэни и Кевин О'Доннел вели очень тихий разговор, когда Джон вошел. Они не обратили внимания на прибытие арестованного и продолжили свою беседу. Херити потягивал виски прямо из бутылки. Несколько папок с бумагами лежали в беспорядке на столе между Кевином и Херити. Справа от О'Доннела на стуле стояла большая картонная коробка.

Джон почувствовал, что в нем начались какие-то странные перемены настроения, когда он стоял в ожидании ритуала, придуманного специально для него. Сцена была одновременно смехотворной и сохраняющей внешние атрибуты, взятые напрокат у беспощадных судебных процессов.

Отец Майкл уставился неподвижным взглядом на стол перед собой, не отреагировав на легкий толчок мальчика, известившего о появлении Джона. Мальчик смотрел на Джона с откровенной скукой.

Джон направил свою мысль О'Нейлу-Внутри: «Они хотят убить меня, потому что думают, что я – это ты».

О'Нейл-Внутри ничего не ответил.

Кевин внезапно повысил голос:

– Мальчик является свидетелем и скажет то, что должен, когда я прикажу!

Мальчик повернул голову и посмотрел на Кевина. Он истерично завопил:

– Ты дерьмо! Твоя мать думала, что родила ребенка, а вместо этого родила дерьмо!

Собравшиеся нервно рассмеялись. Кевин просто гадко ухмыльнулся.

– Ничего, пусть пока живет, – сказал он. – Мы знаем, что его слова взяты на помойке, как у всякой уличной шпаны.

Херити опрокинул бутылку виски и сделал большой глоток. Потом он осторожно поставил бутылку на стол и уставился на нее. Та была опустошена почти наполовину.

Отец Майкл посмотрел на Херити и Кевина.

– Вы не люди, а исчадья ада. Клятва ничего не значит для вас – будь она ваша собственная или чья-либо. Я хочу спросить тебя, Джозеф. Почему ты, зная, что в Америке есть отпечатки пальцев и зубные карты, угрожаешь этому мальчику и требуешь от меня нарушить тайну исповеди? Почему?

– Я делаю это потому, что хочу, чтобы этот мальчик заговорил, а не ты, – ответил Херити. – Никто не должен идти по жизни подобно молчаливому привидению!

– Я предаю тебя анафеме, – произнес отец Майкл глухим голосом. – Ты будешь проклят вечно, Джозеф Херити, и ты, Кевин О'Доннел. Я налагаю на вас проклятие из-за ваших грехов, и оно будет непрерывно расти с каждым вашим вздохом.

– Твое проклятие для нас ничего не значит, – ухмыльнулся Херити. Он сделал еще один глоток из своей бутылки.

В голосе Кевина проскользнула нотка нервозности.

– Жизнь и смерть находятся в наших руках, а не в ваших!

Отец Майкл повернулся к Джону.

– Прости меня, сынок, прошу тебя. Они бы стали пытать этого бедного мальчика. Я не мог этого допустить. Я нарушил тайну исповеди, прости меня за это.

Грудь Джона словно перетянуло стальным обручем. Тайну исповеди? Как это могло относиться к нему? Пот начал заливать ему глаза.

Кевин О'Доннел ухмыльнулся и открыл коробку на стуле возле него. Он вынул оттуда большой кувшин с толстыми стенками и поставил его на стол. Джон уставился на этот странный сосуд. Он был наполнен янтарной жидкостью, в которой что-то плавало. О'Доннел слегка повернул сосуд в сторону Джона, чтобы тот смог внимательно рассмотреть его содержимое. На Джона уставилось чье-то лицо.

Это была голова!

Глаза были закрыты, но губы слегка раздвинуты. Джон узнал третьего всадника, ехавшего вместе с Херити и Кевином.

– Познакомься с Алексом Колеманом, – сказал Кевин. – Наконец он замаринован в виски. Я уверен, что сбылась его мечта о райском блаженстве.

– Кевин сфокусировал взгляд прищуренных глаз на Джоне, дав знак Доэни не двигаться. – Он был предателем, чье предупреждение позволило Фину похитить у нас гордость Ирландии.

– Кевин, ты… – начал говорить Доэни.

– Не прерывай меня! Ты находишься здесь только потому, что мы тебя пока еще терпим, но скоро наше терпение кончится!

По сигналу Кевина из толпы вышли шестеро мужчин и заняли места в ряду стульев, усаживаясь со скрипом деревянных ножек по полу, покашливанием и приглушенными комментариями.

Кевин резко ударил по столу кусочком дерева, потом поднял его над головой.

– У меня в руках кусок корня лесного дерева из Кешелла. Это знак того, что здесь правит Ирландский Закон. – Он осторожно положил кусок дерева на стол. – Согласно старому обычаю, мы прибыли сюда на лошадях, как древние короли, подлинные завоеватели. Древние законы будут восстановлены. – Кевин еще раз оглядел комнату. – Присутствует ли здесь О'Нейл?

Никто не откликнулся.

– Семья арестованного покинула его, – продолжил Кевин. – Узник остался в одиночестве. – Он поставил сосуд около себя. – Но триумвират присутствует, и судебный процесс начинается. – Глаза Кевина оглядели комнату еще раз, остановившись наконец на Херити. – Настало время, Джозеф.

Херити осторожно отодвинул сосуд в сторону и вынул листок бумаги из стопки, лежавшей на столе. Он начал читать, изредка поглядывая на Джона.

– Прежде всего мы хотим сказать, что ты, узник, и есть Джон Рой О'Нейл. Мы утверждаем, что ты и есть создатель чумы, надругавшейся над нашей бедной землей и большей частью мира. Она сделала исключение только для британцев и язычников, для которых она стала легким наказанием. Мы говорим, что ты не имел права вредить нам таким трусливым манером. Что ты можешь сказать в свою защиту, Джон Рой О'Нейл?

Джон уставился на голову в кувшине. Она говорила с ним голосом О'Нейла!

«В чем моя вина? – спрашивала она. – Я сделал ошибку. Священник знает об этом! Я сделал ужасную, мучительную ошибку».

«Кто может это отрицать?» – подумал Джон.

«Что же мне еще было делать, – спрашивала голова, – если эти террористы-убийцы, которых ирландцы терпят и даже подстрекают, – что же мне еще было делать, чтобы отомстить за зверское убийство моей семьи?»

– Это была ужасная провокация, – прошептал Джон.

– Неужели узник решил заговорить? – вкрадчиво спросил Кевин.

Джон не слышал его. Голова продолжала говорить:

«Это ирландцы должны предстать перед судом! Это они позволили развиться терроризму!»

Джон молча кивнул.

Отец Майкл искоса глянул на Джона, спрашивая себя, что за странное спокойствие у этого человека, как будто он спрятался в каком-то тайном укрытии, куда не могут проникать звуки.

Доэни повернулся и посмотрел на Джона. «Черт бы побрал Ирландскую честь, – подумал он. – Что подумает этот бедный безумец, когда узнает, что прокурор – это я?»

КАКОЙ ЦЕНОЙ НУЖНО ПЛАТИТЬ!

Но Кевин О'Доннел без сомнений разрушил бы его лабораторию, если бы он не выполнял его приказов. Даже Адриан Пирд пострадал бы, черт его побери! Но они должны продолжать работу с тем, что дал им Безумец. Лекарство от чумы – вот основная задача. Ирландия все-таки может сделать это сама!

Кевин посмотрел на отца Майкла.

– Сделаете ли вы первое заявление, отец?

Отец Майкл кашлянул и внимательно взглянул на Джона.

– Все, что сотворил Безумец, было из-за того, что он испытал насилие. До этого в нем не было злобы.

– Мы будем называть арестованного О'Нейлом! – выкрикнул Кевин.

Херити коварно усмехнулся и отпил еще один глоток из своей бутылки.

– Злоба – это даже не то слово, чтобы описать его намерения, – продолжал отец Майкл. – О'Нейл, кажется, был охвачен слепой яростью, и у него не было других эмоций. Он безумно хотел уничтожить тех, кто разрушил его мир. Мы должны признать, что цель его была точной – не в целом, но вполне удовлетворительной для такой ярости.

Джон стукнул наручниками о железную трубу, уставившись на голову в сосуде. Она продолжала молчать. Почему О'Нейл не пришел к нему на защиту?

– Я не имею в виду, что О'Нейл руководствовался какими-то принципами, – говорил отец Майкл. – Я допускаю, что он полностью сознавал, кто отвечал за его действия и за то насилие, совершенное против него. Если у него и была какая-то вера, то только вера в то, что он сможет убить всех нас.

Отец Майкл встал и оглянулся, чтобы посмотреть на присяжных. Мальчик отступил на шаг.

– Вне всяких сомнений, это была просто вспышка гнева! – голос священника напоминал раскаты грома. – Гнева против виновников его агонии! Против всех нас! – Он понизил свой голос до монотонного шепота. – Он и нам передал свою страстную ненависть. Что нам с ней делать?

Внимание отца Майкла переключилось на Кевина.

– Мы пострадали от мести, так будем же называть вещи своими именами. Если мы должны игнорировать священный судебный запрет на вынесение решения, то будем хотя бы судить, учитывая фактор мести и, таким образом, осознавая последствия.

– Судите, да не судимы будете, – насмешливо усмехнулся Херити.

– Дай ему сказать, – вмешался Кевин. – Я обещал, что не буду препятствовать защите.

– Да! – сказал отец Майкл. – Мы поклялись нашей священной Ирландией! Правда и справедливость – вот в чем мы поклялись перед Всемогущим Господом!

– Всемогущим Господом, – повторил Херити, отхлебнув из бутылки.

– Джозеф Херити напомнил нам, – продолжал священник, – о священном предупреждении. Христос сделал это бельмом на нашем глазу. Оно вызывает страшный вопрос: а судьи кто? Осмелимся ли мы осуждать самих судей? Если мы говорим, что только мужчины могут быть судьями, мы отрицаем Бога. Неужели мы отрицаем Бога?

– Да, я отказываюсь от него! – крикнул Херити.

– Замолчи, Джозеф, – сказал Кевин. – Пусть себе проповедует.

Отец Майкл обвел комнату горящими глазами.

– Мы были цивилизованными в Ирландии, в то время как весь остальной мир был грязной языческой помойкой. Так давайте же поступать как цивилизованные люди. – Он уставился на Доэни, явно выражавшего неудовольствие.

– Если мы намереваемся устроить здесь законный ирландский суд, как говорит «судья» Кевин О'Доннел, тогда в нашем суде не должно быть лицемерия. Давайте не будем тешить себя иллюзиями. Давайте не будем считать себя ангелами, а бедного Безумца… господина О'Нейла исчадием ада. Это именно тот вопрос, который требует решения согласно нашей клятве.

– Неужели требует? – иронично спросил Херити.

– Требует! – свирепо ответил отец Майкл. – В чем обвиняется этот человек?

– В чем обвиняется? – повторил Херити с насмешливой торжественностью. – Он обвиняется только в том, что сломал цветок ирландской прелести.

– Он был безумен в этот момент! – воскликнул священник.

– Момент? – опять с нажимом повторил Херити. – Конечно же, этот момент длился довольно долго! – Он мельком взглянул на Пирда, стоявшего отдельно от толпы. – Не хотите ли вы что-нибудь сказать нам, доктор Адриан Пирд?

– Он выглядел нормально всегда, когда я встречался с ним, – заявил Пирд. – Я внимательно наблюдал за ним с тех пор, как мы заподозрили в нем О'Нейла.

– А что, он сделал здесь? – спросил отец Майкл.

– Хотел показать нам, что знает, как была создана чума, – ответил Пирд.

– Ради Бога, люди! – взмолился отец Майкл. – Он раскрыл перед вами все, что нужно для того, чтобы найти лекарство.

– Я не вижу никакого лекарства, – буркнул Пирд. – Я думаю, что мы найдем его, но только не благодаря ему.

– О Боже! – вздохнул отец Майкл. – Создание лекарства будет заслугой Адриана Пирда. Ну, теперь я все понял. – Он посмотрел на Доэни, который тут же отвел взгляд. Священник еще раз взглянул на присяжных, подумав о том, что там собрался всякий сброд, изображающий скуку. Неужели они консультировались с Кевином и Херити и уже вынесли приговор? Не был ли этот процесс обыкновенным обманом?

– Окончательный конфликт происходит между хорошим и хорошим, а не между хорошим и плохим. Не в этом ли предмет нашего спора? – спросил священник.

– Я говорю вам, сидящим в этой комнате, что мы столкнулись с конфликтом между плохим и плохим. Может ли черт судить дьявола? Вы можете спросить: «Кто же знает его лучше всех?» Но я предупреждаю вас и умоляю подойти к решению с ясной головой и полным пониманием того, какая власть дана вам, чтобы судить.

Священник подошел к своему месту и сел. Мальчик приблизился и встал рядом.

Джон посмотрел на голову в сосуде. Что она скажет теперь? Лишь только голова вправе выносить правильные решения в этой комнате. Джон с внезапной ясностью понял это и ощутил тепло от такой мысли.

Кевин посмотрел на Доэни и кивнул, находя забавным воспоминание о том, как Доэни заставили взять на себя роль прокурора. Как это, должно быть, уязвляет его гордость!

Финтан заметил, что лица присяжных несколько оживились. Решение было уже известно заранее. О нем Кевин дал понять в частных беседах с теми людьми, что были выбраны из его банды. «Но привкус трагического спектакля был присущ самой Ирландии, – подумал Доэни. – Привлекательность настоящего суда нельзя было отрицать. Мы толпой бежим на спектакли агонии и наблюдаем, как на сцене умирают. Мы массово спешим на Голгофу». Он усмехнулся своим мыслям, когда готовился к решающей речи.

«Моя задача очень проста, – подумал Доэни. – Я просто должен предоставить им слово для оправдания уже принятого решения».

Самым рассудительным тоном, на какой только был способен, Доэни обратился к присяжным.

– У меня нет желания унижать О'Нейла. Я согласен с тем, что он только тогда был безумен, когда совершил это ужасное открытие. Но это не оправдание. При условии, что сумасшествие будет служить оправданием за другие отвратительные преступления, мы вынуждены будем пересмотреть всю историю нашего мира. Это можно поставить в один ряд только с распятием на кресте самих себя.

Доэни быстро взглянул на отца Майкла. Затронута его религия, как он отреагирует?

– Священник говорит, что это вспышка гнева, страстная ненависть, – продолжил Финтан. – Теперь это предельная вспышка гнева всего человечества. Может ли оно сейчас проявить милосердие к О'Нейлу? Можем ли мы рассматривать явный факт его безумия как просто смягчающее обстоятельство? Я думаю, что не можем! Есть такие преступления, для которых сумасшествие не является оправданием! Есть такие преступления, само рассмотрение которых требует, чтобы Безумца признали виновным!

Доэни повернулся, чтобы увидеть О'Нейла. Почему этот человек так пристально смотрит на голову бедного Алекса? Безумец, казалось, никак не реагирует на ход процесса, только его плечи низко опущены, но взгляд прикован к голове, находящейся в сосуде.

– Священник говорит: не судите и не судимы будете. Известное выражение, слышанное каждым. Но чье суждение мы выносим здесь? Неужели мы допускаем, что Бог одобряет преступление О'Нейла?

Доэни посмотрел на отца Майкла и подумал: «Пусть он теперь вернется к своему оправданию безумия!»

Все еще глядя на священника, Финтан продолжал:

– Только сам дьявол радовался бы совершенному О'Нейлом злодеянию. И пожалуй, это седьмой день дьявола, когда он отдыхает и восхищается его работой. Я не могу сказать: «Пусть Бог судит этого человека, потому что мы, люди, не можем его судить».

Доэни вновь обратил свое внимание на присяжных, заметив, как они заскучали. Достаточно ли веских доводов он привел?

– Бог лучше знает. Это ли наше-суждение? – спросил Доэни. – Допустим ли мы, простые смертные, что не сможем оценить сделанное О'Нейлом? Неужели у нас нет наблюдательности и логического мышления?

Один из присяжных, человек с красным шрамом через всю щеку, подмигнул Доэни.

Тот отвернулся, внезапно почувствовав себя как-то причастным к преступлению. Когда он вновь заговорил, голос его стал тише и не таким уверенным. Кевин вынужден был приказать:

– Говори громче!

– Я говорю вам, – опять начал Доэни, – что решение должны вынести мы. Мы, выжившие после насилия. На нас лежит задача восстановления нашего доброго имени. В этой комнате не дьявол выступает против дьявола, а мы боремся со злом! Это война! Это принципы, которые мы должны признавать и применять!

Жестом, полным наигранного драматизма, Доэни указал на Джона.

– Что он может опровергнуть? Единственное и не очень убедительное объяснение, которое он себе позволил, то, что это не он, а другой человек, живущий внутри него. Но мы знаем правду, которой мы, находящиеся в комнате, должны придерживаться.

И снова Джон загремел наручниками, пытаясь освободиться. Голова в кувшине снова заговорила с ним! Голос, без сомнения, принадлежал О'Нейлу: «О чем говорят здесь эти идиоты? Я сделал то, что должен был сделать. Меня вынудили к этому. А почему они здесь держат тебя, Джон Гарреч О'Доннел? Наверное, потому что нет никого, кто был мне настолько близок… Потому что ты знаешь меня лучше всех!»

– Не хочет ли священник что-нибудь добавить к сказанному? – поинтересовался Кевин. – Я не вижу никого, кто бы вам в этом препятствовал.

Отец Майкл медленно поднялся, вперив злобный взгляд в Доэни, и сказал:

– Закон в целом и ирландский суд, в частности, претендуют на сохранение этических принципов в науке. Это правда! Мы должны следовать правде вне зависимости от обстоятельств. Правда, во что бы то ни стало, даже если небо упадет на землю.

Священник осмотрел суд присяжных.

– Все, что я хочу сказать, это то, что если вы следуете этому принципу, то должны будете отказаться от этого на свой страх и риск. Я был счастлив услышать слова «судьи» О'Доннела, что он не будет мешать защите. Когда бы мы не замалчивали линию расследования, которая могла бы привести к нежелательным открытиям, мы не оказывали бы плохую услугу правде. Мы избрали принцип открытого расследования и никакого законного оправдания не можем использовать против этого.

Отец Майкл спокойно оглядел всех присутствующих. Присяжные все еще казались равнодушными. Что ж, сейчас они должны, наконец, выйти из спячки! Никто не знал, что могло прийти в одурманенную голову Кевина О'Доннела. Доэни слушал внимательно, как будто пытаясь угадать, к чему он ведет. А Безумец смотрел с уважением, но лицо его было какое-то растерянное.

– Война? – задал себе вопрос отец Майкл. – Это принцип, который я умудрился проглядеть? Неужели есть действительно такое явление, как принцип войны? Если это так, то осмелимся ли мы ограничить этот принцип только нациями? Или политическими организациями типа «Провос» или «Финн Садал»? Если существует такой принцип, как предполагает господин Доэни, то он должен постоять сам за себя, или же его попросту нет. И это называется принципом? Человек сам по себе может выбрать принцип. Любой способен на это. Можем ли мы ругать его за этот выбор или отрицать его выбор, каким оружием сражаться?

Кевин поднял длинный корень кешеллского дерева, но сразу же осторожно опустил.

– Была ли чума оружием в войне? – снова спросил отец Майкл. – Осмелимся ли мы ругать ее в этом случае? А если бы он сражался с бомбой в руках? – Священник повернулся и пристально посмотрела на Херити, только что, наконец, осушившего свою бутылку виски. – Бомбой Джозефа Херити! – голос отца Майкла возвысился. – Можем ли мы здесь сидеть спокойно и судить, ведь именно его бомба убила жену и детей О'Нейла!

Присяжные оживились, переводя взгляд со священника на Херити. Лицо Кевина сохраняло выражение тайного ликования. Херити, казалось, ничего не слышал. Он уставился на свою пустую бутылку, стоявшую на столе перед ним.

Джон дико оглядывался по сторонам. Теперь ему были слышны слова, произнесенные священником, но с ужасающей громкостью повторенные и болезненно бьющие, как живые существа. Потом стал слышен голос головы в кувшине, скомандовавшей:

– А ну-ка, говори громко и отчетливо! Это Херити убил Мери и близнецов!

Джон не сводил глаз с Херити. Слова вылетали из него, произнесенные высоким фальцетом и в сильном возбуждении:

– Как ты находишь теперь свою войну, Джозеф Херити? – Он нервно засмеялся, загрохотал своими наручниками, и голова его закачалась безвольно, как будто бы она совсем не соединялась с шеей.

Отец Майкл посмотрел сначала на Джона, затем наискосок на одиноко стоящего Пирда.

– Это вменяемость, Андриан?

Пирд в смущении отвел глаза.

Кевин сильно ударил куском дерева по столу, чуть не разбив его.

– Довольно! Мы здесь не на суде! Вопрос вменяемости отложим на потом.

– Можно мне не говорить о вопросе войны, затронутом господином Доэни? – вкрадчивым тоном произнес отец Майкл. Он увидел, что некоторые из присяжных ухмыляются. Эти ухмылки исчезли, когда Кевин грозно посмотрел на сидящих.

Не услышав ответа Кевина, отец Майкл продолжал:

– Этот человек, О'Нейл, верный супруг перед Богом, потерял всю свою семью из-за тех людей, что хвастались своей войной, тем, что они действуют во имя людей. Война – так это называется в «Провос».

И снова Кевин с силой ударил куском дерева по столу.

– Я же сказал, хватит!

– О да, – священник улыбнулся Доэни, уставившемуся в пол. – Наконец, мы дошли до линии расследования, которую допустить нельзя. Вот та самая правда, лицом к лицу с которой вы запрещаете встречаться!

Кевин посмотрел на Херити, выразившего смутное беспокойство.

– Ты слышишь, что он говорит, Джозеф? Не хочешь ли ему ответить?

– Это гложет тебя, как червь, Джозеф, – произнес отец Майкл. – Ты не можешь сбросить с себя эту ношу.

Херити привстал и наклонился над столом.

– Мы будем еле… следовать любому без-з-зумию, пока в нем есть… в нем есть проклятие! Проклятие – это то… то, что мы любим. – Херити торжествующе посмотрел на отца Майкла. – Мы не говорим: смелость… Мы говорим… мы говорим: наглость! В этом… в этом есть дрянь, дерьмо, проклятие! – Он тихо засмеялся, потом, как будто протрезвев, повернулся к Кевину. – Ты что-то подмешал в мою бутылку, Кевин. Что ты положил туда, признавайся!

– Джозеф, ты пьян, – сказал, улыбаясь, Кевин.

– Не настолько пьян, чтобы потерять рассудок. – Херити тяжело опустился на стул. – М-мои ноги! Они н-не слушаются меня!

Внезапно его голова дернулась вправо. Рот открылся. Херити попытался вздохнуть, но потом затих.

Пирд молнией взлетел на платформу. Он приложил ладонь к шее Джозефа и округлил глаза.

– Он мертв!

– Я знал, что ему нельзя много пить, – хмыкнул Кевин. – Что ж, пусть себе лежит. Триумвират все еще в наличии.

Отец Майкл сделал попытку приблизиться к Херити.

– Стойте на месте! – закричал Кевин. Он вытащил револьвер из-под стола и поднял его над головой.

– Так вот в чем твоя справедливость! – воскликнул священник.

– Отправляйтесь-ка на место, отец, – негромко произнес Кевин, помахивая револьвером.

Отец Майкл колебался.

– Не спорьте с ним, – взмолился Доэни.

Священник повиновался, бессильно падая на свой стул. Мальчик прижался к нему в испуге.

Кевин положил револьвер на стол перед собой и посмотрел на Доэни.

– Спасибо, господин Доэни. Мы должны соблюдать порядок. Не поговорить ли нам теперь о преступном знании О'Нейла?

Доэни с трудом отвел взгляд от мертвой фигуры Херити и сделал жест Пирду, чтобы тот покинул платформу. Тот вернулся обратно к стеллажам.

– О'Нейл использовал преступное знание тонкостей медицины, – сказал Доэни, как будто повторяя заученную аксиому. – Преступное знание – это нечто, требующее подавления в самом зародыше. Когда это внедряется в нашу мирную жизнь, преступление налицо.

Отец Майкл открыл рот, намереваясь что-то сказать, но передумал, понимая, что сказанное Доэни всего лишь отзвук того, что приказал ему Кевин. Какой дьявольский договор заключили они между собой?

Кевин уставился на священника.

Отец Майкл встал, отодвинув от себя мальчика.

– Что это за преступное знание? Связанное с медициной, не так ли? Исключительная компетенция специалистов-медиков? Тогда почему они публикуют свои труды? Может быть, они думают, что только они сами понимают язык своих открытий?

– Каждый, кто использует преступное знание, – преступник! – прогремел Кевин.

– А О'Нейл, узнавший о новых явлениях, подтвердил свою вину? – вкрадчиво спросил отец Майкл.

Кевин, усмехаясь, кивнул.

«Этому человеку следовало бы знать больше, чтобы спорить с тем, кого обучали иезуиты», – подумал священник.

Он повернулся к присяжным и спросил:

– Что происходит, когда мы подавляем такие открытия? Подумайте о различных средствах подавления и о том, кому может быть разрешено их использовать. Вы тут же столкнетесь с интересным явлением. Те, кто подавляет или пересекает что-либо, должны знать этот предмет досконально. Цензоры должны это знать! Вы же фактически ничего не пресекли! Вы просто ограничили знание особой элитой. Я спрашиваю: по какому принципу подбирается эта элита?

Отец Майкл повернулся и хитро улыбнулся Кевину.

– Этот вопрос не имеет ответа, – продолжил он. – Неужели мы можем предположить, что О'Нейл сговорился с преступным знанием разрушить наш мир?

– Вот именно! – подхватил Кевин. – Он сговорился!

Отец Майкл посмотрел на Доэни, который отвернулся в сторону, наблюдая за Джоном. Тот полностью сосредоточил свое внимание на голове, плавающей в сосуде, настороженно вслушиваясь и кивая, как будто разговаривая с ней.

– Позвольте мне напомнить латынь, забытую вами, – продолжал священник.

– Слово «сговор» иначе звучит как «конспирация». Ах, эта замечательная латынь, по ее законам «конспирироваться» означает «дышать вместе, вместе существовать». А здесь никакого сосуществования не было! Он сделал это сам, в одиночестве!

Отец Майкл резко повернулся на каблуках и встал лицом к присяжным, давая им время переварить сказанное.

Почти неслышно священник повторил свои последние слова еще раз:

– В одиночестве. – И громче: – Можете ли вы упустить благоговейную значимость этого исключительного факта?

Присяжные теперь неотрывно смотрели на отца Майкла, и на их лицах не осталось и тени скуки.

Следующую фразу священник почти пропел:

– Он сделал это в одиночестве! Как мы будем вести свои дела в свете такого знания? Как мы будем теперь судить о своем собственном поведении? Где тот безвинный, готовый бросить первый камень?

– Это бесполезно! – крикнул Кевин и стукнул по столу револьвером. – Господин Доэни, может быть, вы уладите эти вопросы?

Джон посмотрел на револьвер, сознавая, что ошибаться сейчас нельзя.

Придав печаль своему голосу, Финтан произнес:

– Мы идентифицировали виновника наших несчастий. Мы не нуждаемся ни в его признании, ни в отрицании вины. Это О'Нейл. – Доэни указал на него пальцем, потом опустил руку. – Он сделал всех предыдущих убийц просто дилетантами-любителями. Войны кажутся лишь небольшим огорчением в свете такого деяния. Вам, отец, не кажется интересным, что я, ссылаясь на чуму, употребляю слово «война»? Вы же не говорите, что каждый ирландский солдат, делающий выстрел в припадке гнева, виновен?

С шокирующим видом Джон захихикал и предостерегающе погрозил пальцем голове в кувшине.

Доэни пересек комнату и встал перед присяжными, всем своим существом ощущая, что отец Майкл находится выше его. Почему Кевин сделал именно так, поместив священника на более высокий уровень?

– О'Нейл смеется, – сказал Финтан. – Он не подавлен. Он не раскаивается. Он ведет себя просто вызывающе. – Доэни повернулся и пристально посмотрел на Джона. – Полюбуйтесь-ка на него.

Взгляд Джона был прикован к голове в кувшине. Она говорила ему: «Как тебе нравится защита господина Доэни?» После этого голова издала зловещий стон, отозвавшийся эхом в голове Джона. Не в силах терпеть, он закрыл уши ладонями.

– Видите, он не хочет даже слушать, – продолжал Доэни. Он опять повернулся в сторону присяжных, как ему показалось, с выражением искренности. Это была роль не очень приятная, но необходимая. – Священник говорит, что О'Нейла спровоцировали. Я с этим согласен. Вы этому не удивляетесь? Закон утверждает, что его спровоцировали. Но как он выбирал мишени для своей чумы? Священник говорит, что мы объявили О'Нейлу войну. Я что-то не припомню такого заявления, но все равно. Пожалуй, войну не нужно провозглашать. Хотя священник просит у нас ясности ума. Что он имеет в виду? Может быть, мы должны быть отстраненными, равнодушными или даже отчужденными от нашего несчастья? И мы должны заранее обеспечить защиту по вопросу сентиментальной причины?

Присяжные довольно захихикали.

Доэни после этих слов задумался о пунктах, которые он вместе с Херити и О'Доннелом обсуждал перед тем, как собраться здесь. Все ли он упомянул? Безумие… причина… оправданная провокация. Доэни решил, что сказал достаточно. Оставался только разговор с мальчиком. Нужно было дойти до конца. Он подошел опять к своему месту около Джона, бегло взглянув на тело Херити. Почему никто не задает вопросов о смерти Джозефа? Каждого, наверное, приводят в ужас О'Доннел и его убийцы. Должно быть, это был яд. Херити был не из тех, кто плохо переносит выпивку.

Взгляд Доэни задержался на Джоне. Безумец неподвижно смотрел на голову в кувшине. Что он нашел интересного в голове бедного Алекса? Это была еще одна смерть в комнате, наполненной смертью.

Голова продолжала говорить с Джоном: «Почему они задают вопросы? Все ответы уже известны».

– Но я только пытался приглушить стоны О'Нейла, – прошептал Джон.

– Вы слышали это? – Отец Майкл поднялся со стула. – Он пытался уменьшить агонию О'Нейла!

В комнате наступила гробовая тишина.

Отец Майкл вздохнул, повернулся и посмотрел на присяжных. Разве был какой-то смысл разговаривать с этими мертвецами? Он подумал, что с таким же успехом мог обращаться к голове Алекса в этом ужасном кувшине. Впрочем, нужно попытаться.

– Перед нами образец, – начал священник, – ясный образец, тесно переплетающийся с другими образцами – с битвой при Бойне, уголовным кодексом, тяжелой пятой Цезаря на Британии, и даже с тем фактом, что ветер не дул в тот момент, когда римские галеры встретились с кельтским флотом.

«Это ирландцы, – подумал отец Майкл. – Они должны хорошо знать историю кельтов».

– Вы уже закончили свое выступление? – спросил Кевин.

– Если вам так угодно это назвать, – ответил священник. Он задумчиво потер нос, оглядывая шестерых присяжных. – Я говорю об образцах, имевших место от Сталинграда до Антиоха и гораздо дальше, потому что их не всегда можно найти в больших битвах, но они зачастую присутствуют в конфликтах мелких. Если мы будем это игнорировать, то в конечном итоге погубим этот мир своим невежеством. Признаем это – и наши ценности изменятся. Мы будем тогда знать, что необходимо сохранить.

Отец Майкл на мгновение умолк и посмотрел на мальчика, уставившегося на него с удивлением. Понял ли этот паренек хоть что-нибудь? Был ли это единственный ум в комнате, кому стояли адресовать свою речь?

Доэни почувствовал, что глубоко тронут словами священника. О Боже! Этот человек был настоящим оратором со старыми ирландскими традициями. Присяжные явно были потрясены его словами. А ведь все было так тщательно спланировано… Подойти к мальчику в конце и прямо спросить: сможешь своими руками убить О'Нейла? В этом была справедливость. Что этот мальчик когда-то сделал О'Нейлу? Кевин говорил, что он согласился, так сказать, частным образом. Он бы поставил ловушку, не переставая изрыгать проклятия. Он бы зажег спичку, спустил курок… все, что угодно.

Дверь позади Доэни с внезапным грохотом распахнулась. Человек в униформе из охраны Кевина вбежал в комнату и подскочил к столу.

– Сэр! Прошел слух, что мы скрываем О'Нейла! Мы должны закрыть ворота! Тысячи людей, десятки тысяч, собрались вокруг! Они требуют О'Нейла! Вы только послушайте…

Всем стали слышны зловещие звуки, раздающиеся снаружи крепости, похожие на монотонное песнопение:

– О'Нейл! О'Нейл! О'Нейл!

Вдруг, неожиданно для всех, Безумец разразился хохотом и произнес:

– Почему вы не хотите отдать им О'Нейла?

60

Отчаяние рождает насилие, а бритты были мастерами в создании отчаяния среди ирландцев. В Англии существует широко распространенное убеждение, что ирландцы, подобно женщинам и неграм, по сути являются детьми, неспособными управлять собой. Но ни один народ не может быть истинно свободным, пока не избавится от присущих ему предрассудков. Англичане и их сателлит Ольстер были рабами своих ирландских предрассудков.

Финтан Доэни

– Они были заражены? – поинтересовался Викомб-Финч.

– Слишком рано говорить об этом, – ответил Бекетт.

Была уже почти полночь, и оба мужчины разговаривали довольно громко, чтобы перекричать шум большого строительства в складе, куда была привезена барокамера с Броудерами. Назойливое «тум-тум-тум» воздушного компрессора создавало фоновый шум, раздражающе внедряющийся в другие звуки.

Камеру опустили на деревянную опору вблизи центра склада, и все пространство вокруг нее было очищено. Штабеля консервированных продуктов и стеллажи с другими товарами были сложены у стен. Толпа плотников и прочих добровольцев трудилась около камеры, создавая нечто вроде комнаты из фанеры и пластика – нечто вроде ангара.

Викомб-Финч и Бекетт с расстояния примерно шести метров наблюдали за этой кипучей деятельностью, но все еще могли чувствовать в воздухе запах рвотной массы, выходящей из камеры. Он был невыносим еще и потому, что смешивался с «ароматом» аварийной сварки, сделанной несколько часов назад на месте высадки на побережье.

– Вы уверены, что кислоты способны стерилизовать большую камеру? – спросил Викомб-Финч.

– Проблема в сильных испарениях, – ответил Бекетт. – Мы должны как-то очистить воздух, прежде чем пустить их туда.

Викомб-Финч наклонился, чтобы посмотреть на новый сварной шов под камерой, затем выпрямился.

– Там внутри, должно быть, адское удушье, – сказал он. – Ты им говорил, как мы близко подошли к тому, чтобы создать лекарство?

– Я сказал, что мы работаем, прилагая все усилия, чтобы приготовить его для матери и малышки. – Бекетт покачал головой. – Но ты понимаешь, Ви, если они заражены… нам хотя бы спасти девочку, а мать…

– Насколько ты уверен, что сыворотка будет эффективна?

– На все сто процентов!

– А вдруг она не сработает?

– Работает же в тест-пробирке. – Бекетт пожал плечами.

– Ну-ну. Если стекольные работы не будут выполнены снаружи, то это заставит Стоуни взбеситься.

– Чертов Стоуни!

– Эх, вы, американцы! Вы становитесь таким грубыми, стоит только на вас оказать давление. Я думаю, что именно поэтому среди вас так мало хороших администраторов.

Бекетт прикусил язык, чтобы не начать скандала. Вдруг он быстро отошел от директора, увертываясь от двух рабочих с листом фанеры, и приблизился к торцевому иллюминатору камеры. Внутри было темно, все лампы выключены. «Может, они просто спят?» – подумал Бекетт. Он не мог себе представить, как можно было спать при таком шуме.

Из наспех сделанного динамика над иллюминатором раздался треск, и послышался требовательный голос Стивена Броудера:

– Сколько еще мы должны будем это терпеть? Ребенку срочно нужен кислород!

– Мы сейчас наполняем небольшой резервуар, – сказал Бекетт. – Мы должны найти что-нибудь, способное пройти через загрузочный шлюз.

– Сколько времени это займет?

– Еще максимум час, – ответил Бекетт. Наконец он увидел лицо Стивена вблизи от иллюминатора – его бледные очертания терялись в сумраке камеры.

– Они строят его из дерева? – спросил Броудер. – Как вы сможете стерилизовать…

– У нас есть специально приготовленные кислоты.

– Они помогут?

– Послушайте, Броудер! Мы идентифицировали патогенный микроорганизм, и нам удалось убить его вне человеческого тела.

– А сколько понадобится времени для создания сыворотки?

– По крайней мере тридцать шесть часов.

Бекетт услышал голос Кети, настойчиво требовавший ответа:

– Стивен! Что они говорят?

– Они делают сыворотку, любовь моя, – ответил Броудер.

– Успеют ли они вовремя? – спросила Кети.

– Но нет уверенности в том, что мы заразились, дорогая. Они очень быстро все завалили, и к нам не успели проникнуть никакие микробы.

«Но они распространяются в воздухе, которым мы дышим», – подумал Бекетт, а вслух сказал:

– Мы работаем настолько быстро, насколько это вообще возможно.

– Я и моя жена очень благодарны вам, – отозвался Стивен.

Викомб-Финч тронул Бекетта за плечо, чем немало его напугал, так как шум строительства заглушал легкие шаги.

– Извини, – сказал Викомб-Финч. – Мне только что сказали, что Стонар на телефоне. Он настаивает на разговоре с тобой.

Бекетт посмотрел на открытую дверь склада, где почти все пространство было заполнено служащими Хаддерсфилда, глазеющими на них.

– Они надеются хоть краем глаза увидеть женщину, – пояснил Викомб-Финч, проследив за взглядом Бекетта. – Шайлз специально выставил охрану, чтобы поддерживать порядок.

– Да-да. – Бекетт направился к двери, но был остановлен директором, который негромко произнес:

– Билл, ты поосторожнее со Стонаром. Это опасный человек.

– Хорошо, я это учту. – Бекетт кивнул в сторону собравшихся людей. – Мы должны им разрешить посмотреть на нее когда-нибудь. Сделать график или что-то в этом роде.

– Шайлз все держит под контролем.

– Лучше бы всех этих зевак проверить. Вдруг кто-то из них припас молоток, чтобы разбить иллюминатор.

– Неужели ты думаешь… – Викомб-Финч презрительно фыркнул. – Это же Англия! Мы оповестили о том, чтобы весь персонал, не имеющий отношения к делу, оставался в стороне. В конце концов, они могут видеть только большое деревянное помещение и металлический цилиндр.

– По какому телефону я могу поговорить со Стонаром? – спросил Бекетт.

– Контора безопасности в административном здании прямо через дорогу, наверное, ближе всего. Когда войдешь, повернешь направо.

Бекетт быстрым шагом пошел к двери, где был встречен гулом встревоженных голосов, спрашивающих:

– У них там в самом деле есть женщина?

– Она там вместе со своим мужем и дочерью, – сказал Бекетт. – Но вы все должны пока держаться от них подальше.

– О Боже, да человек ты или нет? – воскликнул кто-то из толпы. – Ты знаешь, как мы долго не видели женщин?

– Но вы никак не сможете увидеть ее прямо сейчас, – твердо произнес Бекетт, протискиваясь прочь. Он быстро прошел через дворик, оставив толпу позади, но все же успел услышать негромкое проклятие:

– Чертов янки!

Путь Бекетта был освещен сильной иллюминацией, делавшей заведение Хаддерсфилда похожим на фабричный комплекс, особенно ночью. Огромное количество людей сновало взад и вперед, а самые любопытные норовили пролезть на склад и поглазеть на камеру.

Контора службы безопасности тоже была ярко освещена. За единственным в комнате небольшим столом сидел охранник, внимание которого было сосредоточено на мониторах над головой. По просьбе Бекетта он пододвинул ему телефон через стол, но взгляд его при этом не отрывался от мониторов. Оператор немедленно соединил Бекетта со Стонаром.

– Где это тебя носит? – сердито поинтересовался Стонар. – Что там у вас, конец света?

Стонар по телефону был ничуть не привлекательнее, чем живьем, подумал Бекетт, а в трубку сказал:

– Я был на складе, куда привезли барокамеру с этой ирландской парой.

– Это правда, что женщина родила ребенка во время переезда?

– Да, девочку. Преждевременные роды, весьма критическое положение.

– Два подопытных кролика для твоей сыворотки.

– Это большая истина, чем вы предполагаете. Они могли быть заражены.

– Что ж… я думаю, что очень мало женщин найдется, когда мы объявим о нашей сыворотке.

– Вы ничего не будете объявлять, пока сыворотка не будет испытана!

– Конечно, старик! Конечно. – Голос Стонара стал почти слащавым. – Ты совершенно уверен в успехе, не правда ли?

– У нас все сошлось. Та последняя информация от ирландцев как раз и завершила картину. Это пятизначные ряды в коде «курьера», черт побери!

– Должно быть, они получили это прямо от О'Нейла. Сами ирландцы до этого никогда бы не додумались.

– Это правда, что они схватили О'Нейла?

– Не сомневайся, старина. Это дерьмо все-таки попало в наши сети. Наши информаторы говорят, что Ирландия стоит на пороге гражданской войны. Несколько десятков людей спрятались у себя в исследовательских лабораториях и надеются, что это защитит их от прямой атаки. Другая группа захватила северо-восточное побережье и несколько городов в центре страны. Типичная ирландская неразбериха!

Бекетт посмотрел сзади на мощную шею охранника, удивляясь стонаровской манере разговора. Голос его звучал, как журчание ручейка, и его даже можно было назвать дружелюбным.

– Где они держат О'Нейла? – спросил Бекетт.

– В исследовательских лабораториях Киллалу, как нам доложили. Скажи-ка Билл, можешь ли ты обрисовать мне картину в деталях? У меня завтра будет встреча с премьер-министром и королем. Немножко технического жаргона или чего-то подобного. – Стонар смущенно захихикал. – Все очень взволнованы. Что же там вы все-таки сделали, а?

Бекетт кивнул своим мыслям. Картина прояснилась. В самом деле, это очень опасный человек. Он хочет получить нечто, чтобы произвести впечатление на свое начальство!

– Наш подход заключается в том, чтобы предоставить болезнь для болезни, – начал Бекетт. – Вы знаете, что двадцать различных аминокислот составляют последовательность генетического кода. Чума эту последовательность нарушает. Она вставляет в цепочку новое послание для контроля биохимической активности клеток. Кодирование клеток для выполнения новых функций осуществляется чумой – конкретные сообщения конкретным типам клеток. Улавливаете смысл?

– Все это записывается, старина, и будет для меня отпечатано. Продолжай, пожалуйста.

– Используем аналогию с винтовой лестницей, – продолжил Бекетт. – Это генетическая болезнь, атакующая спираль лестницы ДНК в самых слабых местах.

– Совершенно верно. – Стонар старался говорить бодрым, но суховатым тоном.

– Когда новое сообщение вводится в вирус-передатчик, вместо квадратичной формы оно переносится в рядах по пять…

– Именно такая информация поступила от О'Нейла.

– Совершенно верно. – Бекетт ради шутки попытался подделаться под голос Стонара, но тот явно ничего не заметил. – Мы знали, что О'Нейл должен был использовать вирус как «курьер» в область, выбранную для поражения, – сказал он. – Вот почему мы сначала пошли по ложному пути. Слишком велико было сходство с гранулоцитарной лейкемией.

– А как мне все это объяснить, старина, если они спросят?

– Это означает изменение нормального генетического кодирования. Структура ДНК определенно меняется.

– Хорошо. А почему эта болезнь не поражает мужчин?

– У них нет такой биохимической ниши, где патогенный микроорганизм чумы мог бы заблокироваться и сделать свою грязную работу. Он разрушается защитным механизмом, регулирующим скорость роста клеток.

Бекетт улыбнулся сам себе, понимая, что упомянул сейчас много важной информации, наталкивающей знающего человека на определенные мысли: конец митотическим болезням, не будет больше раковых заболеваний. Теперь можно контролировать даже накопление энергии в РНК. И еще много чего можно достичь.

– Великолепно! – восхитился Стонар. – Вы проделали массу работы, используя старый компьютер, не правда ли?

«О да, – подумал Бекетт. – Пришлось привнести в науку совершенно новое великое открытие!» Вслух он сказал:

– У нас было две вещи, которые очень пригодились – превосходная новая поисковая программа, созданная молодым американцем, плюс технология усиления изображений, предоставленная нам НАСА для улучшения качества картинок, получаемых из космоса. Мы получили возможность видеть явления в пределах генетической структуры, никогда не виданные раньше.

– О'Нейл, должно быть, видел их, – заметил Стонар.

– Пожалуй, – согласился Бекетт.

– Эта программа поиска, ее привез случайно не Рокерман?

– Именно он.

– Это я привез его с собой, слышал об этом? Король требует его к себе. Немного поболтаем, обсудим новое мировое устройство.

– Что ж, конечно. – Бекетт до боли сжал пальцы в кулак.

– Рокерман представляет вашего президента, и король будет там, и премьер-министр – очень высокий уровень!

«А ты думаешь, что сможешь оказаться прямо в центре!» – подумал Бекетт.

– Кстати, между прочим, – произнес Стонар, – тебе, должно быть, интересно узнать, что Кангша сделала осторожное заявление о лекарстве.

– Китайцы?

– Они не дают никаких подробностей, но сигнал был очень четким, старина. Они использовали слово «лекарство». – Стонар прокашлялся. – Японцы и Советы все еще помалкивают о своих достижениях, но Джайпур заявил, что готов принять предложения в течение месяца на химическую обработку чумы, показавшую отличные результаты. Так и заявили.

– Это очень интересно, особенно относительно китайцев.

– Передай это все Ви, хорошо, старина?

– Конечно. Рокерману тоже мой сердечный привет.

– Обязательно. Мы, кстати, очень хорошо ладим. Но я должен сказать, что он никогда не сможет произнести «совершенно верно» так, как это делаешь ты.

Связь прервалась с характерным щелчком.

Перед тем, как Бекетт повесил трубку, к линии подключился Шайлз.

– Подожди на месте, Билл. Я скоро буду.

Бекетт положил трубку на рычаг в недоумении. Оказывается, Шайлз слышал разговор! Что это могло значить? Наверное, ничего серьезного в этом нет. Каждый догадывался, что все телефонные разговоры прослушиваются, но чтобы сам Шайлз!

Человек в белом халате широко распахнул дверь конторы службы безопасности и, словно не замечая Бекетта, обратился к охраннику, наблюдающему за мониторами.

– Эй, Арли! Там у них женщина в сооружении типа изоляционной камеры на складе!

– Я знаю, – ответил тот, не отрывая пристального взгляда от мониторов над своей головой.

Дверь с грохотом закрылась за ушедшим информатором. Они услышали шаги, быстро удаляющиеся по коридору.

Бекетт посмотрел на экраны и понял, что крайний правый из них крупным планом показывает барокамеру Броудеров. Можно было даже различить какие-то неясные движения сквозь стекло иллюминатора.

Наконец пришел Шайлз. Его всегда опрятная униформа сейчас находилась в некотором беспорядке. Он сразу же оценил ситуацию в комнате и сказал:

– Ты можешь идти, Арли. Переходи на верхние мониторы.

Охранник, выходя, бросил последний тоскливый взгляд на правый крайний экран.

Когда дверь закрылась, Шайлз произнес:

– Мы были не правы в том, что не допустили Ви с самого начала. Он был в моем офисе этим вечером и осторожно намекнул на «некоторые важные выводы» из вашего знаменательного прорыва. «Дайте нам возможность, и мы проделаем массу интересных вещей», – сказал он.

– Кто-то что-то пронюхал, – вздохнул Бекетт.

– Мы обвиним в этом твоего друга лягушатника, – сказал Шайлз.

Бекетт уставился на него, внезапно осознав сказанное. Врожденным качеством англичан было не доверять никому вне своих берегов. И недоверие это включало Билла Бекетта, Данзаса и Лепикова, так же, как и Хаппа. Как, черт побери, они собирались возрождать к жизни этот мир посреди такой кучи дерьма?

– Если за ним есть какая-то вина, то я приму ее на себя, – произнес Бекетт.

– Очень-очень мило с твоей стороны, – процедил Шайлз. – Но имеешь ли ты реальное представление о тех силах, которые мы сдерживаем? Вина или просто ответственность представляют большую опасность.

Бекетт посмотрел на Шайлза уже с некоторой осторожностью. Он внезапно подумал о том, какой зловещий вулканический потенциал готов излиться на него, хотя пока и сдерживается, в основном, слабой надеждой на то, что лекарство от чумы все-таки когда-нибудь изготовят. Какова была последняя цифра соотношения между полами? Восемь тысяч мужчин на каждую выжившую женщину. И эта цифра будет расти с угрожающей быстротой, день ото дня…

– Я не хочу, чтобы Ви бросил тебя на растерзание львам, – сказал Шайлз.

«Как может Викомб-Финч вообще бросить кого-то куда-то?» – подумал Бекетт. Что здесь происходило?

– Я думал, что мы заключили соглашение, генерал, – произнес он вслух.

– О да, конечно, старина! Конечно, мы его заключили. Однако намечаются большие трудности. Кто получает сыворотку, а кто не получает? Кто получает женщин, а кто… и так далее, и тому подобное. – Генерал осекся, услышав, как медленно открывается дверь позади него.

Заглянул Викомб-Финч.

– А, вот ты где, Билл. И генерал здесь! – Директор вошел в комнату и закрыл за собой дверь. – Я так и думал, что найду вас вместе.

– В чем дело, Ви? – спросил Шайлз.

– Впрочем, это довольно щекотливый вопрос, – Викомб-Финч бросил быстрый взгляд на мониторы, а потом посмотрел на Бекетта. – Но раз уж я начал…

– Продолжай, пожалуйста, – поторопил его Шайлз.

Директор глубоко вздохнул.

– Видите ли, я слушал ваш разговор, – сказал он. – И это не в первый раз. Это всегда было моей плохой привычкой. Любопытство, иначе не назовешь.

Шайлз мельком глянул на Бекетта с выражением «Я тебе говорил!»

– Стоуни и я одинаково смотрим на эти явления, – продолжал Викомб-Финч.

– Он доставит сюда короля и премьер-министра, чтобы ввести в курс дела, сегодня вечером. Похоже на то.

Шайлз потер шею, сосредоточив свое внимание на Викомб-Финче, и из-под его воротника по лицу медленно начала разливаться краска.

– Стоуни временами бывает очень тупым, – сказал Викомб-Финч. – Однако нельзя отрицать того, что у него политический склад ума. Я знаю это еще с тех времен, когда мы вместе учились в школе. Но вы же понимаете, что мы уже не дети.

– Так что же вы все-таки изобрели? – примирительным тоном поинтересовался Бекетт.

– Это было довольно давно. Я с Фином Доэни придумал нечто вроде средства аварийной связи. Вам, наверное, известно, что радио – мое хобби. У меня было довольно интересное американское изделие, называемое «СВ». Мне пришлось слегка, как бы это точнее выразиться, модифицировать его. Сделать более мощным. Антенна на чердаке, нечто подобное. Карантинщики разнюхали о нас довольно рано, но они, казалось, ничего не замечали, пока мы разговаривали открыто. Я много раз пытался добраться до старого Фина, но в ответ не получил ни звука. Боюсь, что дела там плохи. Но теперь у карантинщиков есть ваша формула сыворотки и замечательная старая биохимическая схема – все. Стоуни считает, что они передадут эти материалы в Америку и остальным.

– Черт побери! – воскликнул Шайлз.

– Я не хочу никакого насилия, вы понимаете? – продолжал Викомб-Финч. – Мы владеем чрезвычайно привлекательной штукой и должны поделиться. Улавливаете суть? Я не хочу, чтобы сюда приходили люди с пистолетами и автоматами, надеясь на добычу.

Бекетт начал смеяться, и голова его нервно затряслась.

– Ох! Я сообщу об этом Джо, подождите!

– Хотелось бы верить, что Лепиков ему уже все рассказал, – заметил Викомб-Финч. – Забавный парень этот русский. Он когда-то рассказал мне русскую пословицу:

«Кто затевает заговор, тот лишь садит зернышко». Неплохо, правда?

– Никогда не знаешь, что вырастет из зерна, пока не пробьется росток из-под земли, – глубокомысленно произнес Бекетт. Он посмотрел на Шайлза. Лицо у Генерала стало почти малиновым.

– Правительство не может допустить, чтобы разработки контролировала лишь небольшая группа, – заявил Викомб-Финч.

Наконец у Шайлза прорезался голос.

– Я клянусь вам, сэр, что моей задачей было только формирование системы распределения, чтобы обеспечить равномерную раздачу.

– Конечно, я вам верю, старина! – воскликнул Викомб-Финч.

– Всем хватит, – буркнул Бекетт. Он опять посмотрел на Шайлза. К генералу начало возвращаться хладнокровие. – А вы все еще будете командовать порядочным куском вооруженных сил, как я понимаю, генерал?

– Я должен выполнять приказы правительства, – ответил Шайлз. – Это то, что я пытался объяснить вам раньше.

61

Ирландцы всегда мне кажутся сворой гончих собак, преследующих благородного оленя.

Гете

Приход толпы произвел странное превращение с Кевином О'Доннелом. Доэни лишь мельком видел, как он и остальные участники «процесса» уходили под охраной в специальные помещения под крепостной башней. Сначала Кевин обратился к суду присяжных и приказал им найти оружие. Теперь они уже были не присяжными, а «солдатами Армагеддона!» Отстраненное мечтательное выражение не сходило с лица Кевина. Он сделал широкий жест своей правой рукой и торжественно поднял кувшин с головой Алекса Колемана, говоря при этом:

– Посмотри, Алекс! Настал час, для которого я был рожден!

Он равнодушно прошел мимо тела Херити, но все-таки задел его и опрокинул стул, когда выходил из комнаты. Кевин шагал гордо выпрямившись и напомнил Доэни ВСЕМОГУЩЕГО БОГА.

Когда его отряд стремительно пересекал дворик, Доэни заметил, что ворота были закрыты, заслоняя вид на озеро. Крики толпы гремели во внутреннем дворике крепости, хотя это больше напоминало ужасный вой стаи зверей-самцов, требующих законной добычи.

– Лекарство! Дайте нам лекарство! – раздавались вопли.

Почему они думают, что лекарство уже готово? Кто им сказал об этом?

Охранники вытолкнули Доэни во двор замка вслед за Джоном, священником и мальчиком, но он все-таки успел увидеть еще раз, как Кевин прохаживается по парапету старой крепости. Он не смог удержаться от соблазна взглянуть на толпу, беснующуюся, словно штормовое море. Весь его вид говорил о том, что он считает этих людей сборищем изголодавшихся животных, пришедших за пищей – пищей богов, манной небесной, находящейся во владении его, Кевина О'Доннела.

– Дайте нам лекарство! Дайте нам О'Нейла!

Доэни и его компаньоны были все вместе доставлены к двери главной подземной темницы. Стражники втолкнули их туда, не заботясь о том, чтобы запереть каждого в отдельной камере, и захлопнули дверь. Спотыкаясь, они пошли по длинной лестнице в сторону звуков толпы, продолжающей выкрикивать:

– О'Нейл! О'Нейл!

Пленники остановились в комнате с кучей хлама, куда их привела лестница. Отец Майкл снял паутину со своего лица, Джон повернулся к своей камере и вошел в нее. Мальчик вскарабкался на поломанный диван, пытаясь выглянуть в зарешеченное окошко высоко в стене. Здесь отчетливо был слышен рев толпы. Наконец появился Джон, в одежде, которую с него прежде сняли охранники. Вся она была влажная и покрыта пятнами слизи, которые он пытался вытереть лабораторным халатом.

– Почему они сняли с меня одежду? – спросил Джон каким-то отчужденным голосом. – Это потому, что у священника был нож?

– Все в порядке, Джон, – сказал отец Майкл, положив руку на плечо Джона. Голос его дрожал.

Мальчик, как альпинист, взбирался на груду бревен, все еще не оставляя надежды добраться до окошка.

– Перестань, парень, – буркнул Доэни. – Ты упадешь и поранишься.

Жуткий вой послышался из толпы. Потом раздалась короткая пулеметная очередь. Наступила тишина. Прекратилось даже монотонное скандирование имени О'Нейла.

– Как вы думаете, что они там делают? – поинтересовался священник.

– Точат свои косы, вилы и садовые ножницы. Очень похоже, – ответил Доэни. – Готовятся к жакерии.

Последние слова отца Майкла потонули в другом взрыве людского ропота, потрясшего комнату.

Джон, казалось, ничего не слышал. Он уставился на мальчика, ползущего вверх по бревнам, вспоминая, как тот шагал вместе с ними по полям во время утомительного путешествия. Была какая-то дикая энергия в движениях мальчика, какое-то напряжение и неистребимое желание достичь цели.

– Отец Майкл! – позвал мальчик, и голос его, низкий и напряженный, эхом отозвался в комнате. – Здесь есть туннель!

– Туннель? – Священник начал карабкаться наверх за ним, следя за его движениями и отбрасывая в стороны старые ящики и хлам. Вдруг отец Майкл поднял голову и сказал Доэни:

– Я чувствую свежий воздух! Это выход наружу! – Он отшвырнул в сторону еще несколько ящиков, и внизу открылась ниша. – Позовите Джона!

– Пойдем, Джон, – Доэни взял его за руку.

– Я не могу, – проговорил Джон. – О'Нейл не хочет идти. – Он обвел диким непонимающим взглядом темную комнату. – Почему они пришли? Я не…

Следующие слова Джона тоже были заглушены всплеском рева толпы, после чего последовал орудийный залп. Теперь звуки огромного людского сборища походили на ритмические попытки штурма, без всяких слов, просто хриплый и нечленораздельный ропот – ворчание гигантского животного, наполняющее Доэни ужасом. Отец Майкл метнулся к Джону, спотыкаясь о старые вещи, и схватил его за правую руку.

– Я думаю, мы должны попытаться вывести его, – сказал Доэни.

– Пойдем с нами, Джон, – умолял священник. – Мы попробуем спасти тебя. Не так ли, Фин?

– Конечно, да.

– А О'Нейла вы тоже возьмете с собой? – спросил Джон.

– Без сомнения! – ответил отец Майкл.

– Но где же он? – Джон озирался по сторонам. – Он был в кувшине на столе. Я не вижу его здесь.

– Он… он уже ушел, – сказал Доэни.

– О да, понимаю.

Джон послушно дал себя провести через свалку вещей и мебели, вокруг кучи досок. Мальчик ожидал их в аркообразном проходе, выложенном заплесневевшими камнями. Пол под ногами пленников был скользким от слизи. Под вывороченными камнями расплылись лужицы воды. Через трещины просачивался запах канализации.

Доэни прислушался к шуму толпы, доносившемуся снаружи. Топот множества ног тупыми ударами отдавался в камнях. Пулеметные очереди сменились теперь одиночными выстрелами. Отец Майкл толкнул Джона вниз, в узкую пещеру. Мальчик шел впереди. Вдали маячил слабый свет, но в туннеле было темно, и стоял зловонный запах. Наконец, путники увидели пятна дневного света вдалеке, обрамленные ветками деревьев и частично скрытые железной решеткой. Отец, Майкл дал знак остальным остановиться у решетки и прислушался. Позади них шум толпы стих, и орудийная пальба тоже утихла. Доэни понял, что они остановились в маленькой каменной хижине, заставленной со всех сторон ржавым садовым инвентарем – мотыгами, граблями, лопатами, совками, культиваторами.

Ряды глиняных горшков маячили на прогнивших полках. Их обломки покрывали землю, вместе с мертвыми насекомыми, кусками ржавых консервных банок, мотками проволоки. Проблески дневного света были видны через расщелины в камне и дверной проем, наполовину скрытый воротами из ржавого железа и густо растущим кустарником.

Джон закрыл глаза и обнял себя за плечи, как будто ему было холодно. Дыхание его стало прерывистым, а пальцы самопроизвольно сгибались и разгибались.

Мальчик пробрался через кустарник наружу. Было слышно, как он ходит вокруг хижины.

Доэни дотронулся до руки Джона. От неожиданности тот резко поднял голову, широко открыл глаза и непонимающе посмотрел на него.

Отец Майкл помахал Доэни рукой, чтобы тот оставался на месте, а сам направился за мальчиком. Через минуту он вернулся и сказал:

– Эта хижина расположена около старого стеклянного здания. Заросшая тропинка около него, кажется, ведет к дороге. Мальчик пошел вперед на разведку. – Священник кивнул в сторону Джона. – Он что-нибудь говорит?

– Это интересный случай, – вместо ответа произнес Доэни, завороженно наблюдая за Джоном. – Контролируемое смещение тождественности, я думаю. Он знает, что в нем присутствует другая личность, и может даже поговорить с ней, но я сомневаюсь, сможет ли он преодолеть расщепление личности.

– Что же нам с ним делать? – содрогнулся отец Майкл.

Когда священник произнес эти слова, Джон припал к грязному полу и спрятал свое лицо в коленях, пятясь, словно загнанное животное в свое логово.

«Если он превратится в О'Нейла, то это, без сомнения, его убьет», – подумал Доэни.

– Куда же девался мальчик? – Внезапная холодящая душу мысль мелькнула в сознании Доэни: Кевин сказал, что мальчик был готов устроить смертельную ловушку для О'Нейла. Может быть, он решил сообщить об их укрытии Кевину или толпе?

Легкий шум в дверном проеме отвлек его внимание от Джона. Мальчик проскользнул в хижину. Он казался подавленным в большей степени, чем обычно. Мальчик дал знак остальным следовать за ним и опять вышел наружу. Кусты зашелестели от его шагов.

– Какой славный парнишка, – задумчиво проговорил отец Майкл. – Его душой руководит святое писание.

«Как бы мне хотелось в это верить», – подумал Доэни.

– Нам нужно идти, Джон, – сказал он и помог тому подняться на ноги.

Отец Майкл вышел вперед, выводя Джона из хижины на свежий воздух. Доэни замыкал процессию. Они увидели заброшенный парк из растущих повсюду вечнозеленых деревьев. Меж их стволами виднелись проблески залива. Узкая выложенная камнями дорожка, скрытая кустами, уводила в сторону от залива. Мальчика нигде не было видно.

Одинокая цепочка людей, с отцом Майклом впереди, а Доэни сзади, начала свой путь по тропинке из каменных плит. Кустарники замедляли движение, ветки хлестали по лицу. Отец Майкл попытался повернуться спиной к препятствиям и потащил Джона за собой, нащупывая плиты осторожными шагами. Доэни выставил вперед руку, защищаясь от веток.

Наконец они вышли через заслон живой изгороди на узкую дорогу, усыпанную щебнем, с поверхностью, покрытой рытвинами и выбоинами. Мальчик ждал их у изгороди, а когда они приблизились, повернулся и направился налево, в сторону от крепости.

Доэни чуть помедлил, прислушиваясь. Не было никаких признаков толпы, никаких звуков. Тишина казалась зловещей.

– Пойдемте! – прошептал священник.

«Он тоже почувствовал это», – подумал Доэни. Что ж, единственным ощутимым явлением в этот момент были только крики стаи птиц.

Отец Майкл поспешил за мальчиком, который был уже на расстоянии примерно ста метров впереди них. Доэни и Джон двинулись следом. Джон, казалось, хотел идти сам, но это было обманчивое впечатление. Доэни слегка придерживал его за левую руку и вел, потому что чувствовал в Джоне какую-то слабость, как будто у него не осталось собственной воли, а осталась только воля, передаваемая его спутником.

Дорога делала резкий поворот в конце длинного, обсаженного деревьями отрезка и начинала идти в сторону от озера, петляя взад и вперед по склонам. После очередного тяжелого подъема путники вышли на площадку для обзора, огороженную каменной изгородью с высокими зарослями сорняков и покосившейся табличкой. Стрелка на ней указывала на «Бэлли…», остальное было стерто.

– Это, я думаю, Бэллимор, – сказал отец Майкл.

Мальчик подошел к краю площадки и стал смотреть на озеро. Остальные присоединились к нему, пройдя заслон из высоких деревьев и добравшись, наконец, к точке, откуда открывался вид на крепость. Из ее окон вырывались языки пламени. Дым поднимался столбом в безветренном воздухе. Отец Майкл содрогнулся при этом зрелище, вспомнив дым в Мэйнуте. Там тоже была подобная толпа.

Четверо наблюдателей молча смотрели мимо вершин деревьев на крепость, находившуюся на расстоянии километра. Плотная масса людей заполнила все подступы к ней и напоминала шевелящийся ковер. Люди были тесно прижаты друг к другу, плечом к плечу, только над их головами иногда мелькали руки, поблескивало оружие. Но самым страшным во всем этот безумии была тишина. Ни криков… ни воплей, ни скандирования… просто молчаливое шевеление.

– Святые, помогите нам, – выдохнул отец Майкл.

Мальчик крепче прижался к священнику и взял его за руку.

Джон, обратив внимание на отца Майкла и мальчика, понял, что эти лица ему знакомы. Да, они прошли вместе длинный путь по деревенским просторам. Он повернулся налево и увидел незнакомое лицо.

– Ты кто такой? – поинтересовался Джон.

– Я Фин Доэни.

– Где Джозеф?

Доэни вовремя спохватился и сказал:

– Я занял место Джозефа Херити.

– Куда мы теперь идем? – спросил Джон.

До того, как Доэни ответил, отец Майкл поднял руку и сказал:

– Слушайте!

Затем все услышали то же, что и священник: стук копыт на дороге, откуда-то сверху. Группа всадников выехала из-за поворота дороги. Впереди скакал высокий человек с бородой, державший ружье на передней луке седла. Он поднял оружие, дав знак спутникам остановиться, заметив группу на наблюдательном пункте. Бородатый на мгновение замер, изучая путников. Остальные всадники спрятались за заслоном деревьев, только морды двух лошадей выглядывали из листвы. Не видя никакого оружия у путников, бородатый опустил ружье. Он бросил через плечо: «Подождите здесь», – затем съехал вниз и остановился на краю дороги.

Доэни заметил пену на боках лошади. Очевидно, всадники ехали издалека.

– Что там происходит в крепости? – спросил бородатый, смешно двигая подбородком.

– Мы сами смотрим и не понимаем, – сказал Доэни. – Похоже на какое-то сборище.

– А кто вы такие, осмелюсь вас спросить? – поинтересовался всадник.

– Мое имя Финта, – ответил Доэни. – А это отец Майкл, а…

– Вот и священник! – воскликнул бородатый. – Не заедете ли вы в Бэллимор? Это чистая правда Божья, что в нашей ключевой воде нашли чудодейственное лекарство.

Отец Майкл посмотрел на горы, и выражение его лица говорило: «Почему бы и нет?» Он кивнул.

– Да, мы выпьем вашей воды в Бэллиморе по Божьей воле.

– Это чудесная вещь, – продолжал бородатый. Он наклонился в седле и уставился на Джона, который быстро склонил голову и закрыл глаза, заметив это внимание. – А что случилось с вашим другом?

Доэни облизал губы, поймав предостерегающий взгляд священника. Но пока он складывал слова в предложения, мальчик вышел вперед и взял Джона за руку.

– Мы идем к вашему источнику, мистер. Это мой отец. Он стал таким с тех пор, как умерла моя мама.

Всадник выпрямился. Печальным голосом он произнес:

– Таких сейчас много. Да поможет нам Бог! – Повернувшись в седле, он прокричал своим спутникам:

– Дес! Принеси пакет с хлебом и сыр! – Потом бородатый опять заговорил с отцом Майклом. – Я вижу, у вас нет никакой еды. Отсюда недалеко от Бэллимора. Мы присоединимся к вам потом и будем молиться, чтобы вы остались там с нами. – Он кивнул в сторону церкви. – А у нас небольшое дело в Киллалу. Может, вы подскажете нам, как пробраться сквозь эту толпу?

– Дело в Киллалу? – переспросил Доэни.

– Меня зовут Элдин Канифф, – пояснил всадник. – Я один из главных в Бэллиморе. Мы эскортируем Эрскина Мак-Гинти в Киллалу, где, по слухам, есть радиопередатчик, по которому можно поговорить относительно этой воды. У Эрскина было видение, что он должен поговорить с новым Папой об этом открытии.

– Я не знаю ни о каком радиопередатчике в Киллалу, – заметил Доэни.

– Это всем известно, – сказал Канифф. – Нового Папу, как вы знаете, зовут Адам, для нового начинания! В миру он Дэвид Шоу. Подумать только: начинал простым священником, потом – кардинал, и наконец! Наконец, он стал Папой!

– Если вы отправляетесь в Киллалу, я бы на вашем месте остерегался больших дорог. Толпы – это очень опасно.

– Хороший совет, господин Финтан, – поблагодарил Канифф. – Сам Элдин Канифф благодарен вам за него.

Сзади, из-за живого забора деревьев, выехал всадник и остановился около Каниффа. Это был худощавый молодой человек с растрепанными черными волосами, обрамлявшими тонкое лицо. Парень широко улыбался, но в зубах у него зияла брешь. В левой руке он держал ружье и одновременно поводья, а в другой – кожаную сумку, которую осторожно передал отцу Майклу.

Канифф посмотрел на священника, который стоял, держа сумку обеими руками.

– Дорога на Бэллимор безопасна, но ее нужно найти, отец. Вы обнаружите каменные отметки, их всего семь, и указатель тоже есть. Будьте внимательны, проходя шестой камень с буквой N, и держитесь подальше от Моата. В Моате живут настоящие дьяволы. Если кто-либо остановит нас, скажите, что вы находитесь под защитой Элдина Каниффа.

– Идите с Богом, – произнес священник.

Канифф ударил ногами по бокам лошади, повернул ее назад и вскоре скрылся за деревьями. Был слышен цокот удаляющихся копыт.

Доэни ждал, пока всадники не отъедут подальше, потом посмотрел на отца Майкла. Священник кивнул. Они поняли друг друга. Если кто-либо из людей Кевина выжил после нашествия толпы, то Джона и его спутников можно будет легко вычислить. Станет известно о том, что священника, мальчика и двоих мужчин видели по дороге в Бэллимор.

– Нам нельзя идти прямо в Дандэлк, – сказал Доэни. – Они могут предполагать, что мы направимся к моим друзьям.

Отец Майкл посмотрел на Джона, который стоял, уставившись на залив. Мальчик все еще держал за руку Джона, на его лице было выражение, проникающее в самую душу, как будто мальчик пытался найти в своем спутнике ответы на непонятные вопросы. Им скоро нужно будет как-то назвать его, потому что своего первоначального имени он не помнил. Новое имя – мальчик хотел второго крещения, признавая, чтобы его крестили в церкви. Но это было все, что он признавал.

– У нас редкостный груз, который мы должны защищать, – задумчиво произнес отец Майкл.

– Я голоден, отец, – вдруг сказал Джон. – Оставил ли Джозеф какую-нибудь еду?

– Мы скоро остановимся перекусить, – ответил Доэни. – Нам следует уйти с дороги. Мы были счастливы от этой неожиданной встречи, но опасность всегда существует – такова судьба странника. – Он повернулся и повел остальных вверх по дороге. Когда Доэни оглянулся, то увидел, что мальчик ведет Джона, все еще держа за руку.

Сумерки настигли их на узкой тропинке, кружащей между плотными группами вечнозеленых деревьев. Доэни знал, что такие тропинки обязательно имеют укрытия на своем пути, потому что по ним ходят лесорубы. Вокруг валялось достаточно хвороста, чтобы помочь им сносно переждать холодные ночи. Путники пересекли несколько деревенских дорог и однажды выждали некоторое время в кустах, прежде чем перейти широкое, покрытое асфальтом шоссе. Доэни не знал точно, в каких местах они были, но отмечал положение солнца и понимал, что они отправляются на восток. Если бы удалось избежать встречи с Пляжными Мальчиками…

Джон шагал автоматически, с отрешенной усталостью. Теперь он шел в одиночестве, а священник с мальчиком замыкали шествие. Иногда Джон озирался по сторонам, прежде чем сделать следующий шаг.

Укрытие было примерно в том месте, где ожидал его увидеть Доэни: сразу за подъемом в небольшой низине, которая могла защитить их от западного ветра. Это было строение из наклоненных жердей, законопаченных илом и мхом. Дверца состояла еще из нескольких жердей и удерживалась тремя комплектами крестовин. Она была подвешена на кожаных петлях, с защелкой из колышка. Окон не было вообще, но в крыше было небольшое отверстие, ниже которого располагалась яма для костра и куча поленьев. Внутри укрытия стоял запах древесного угля и дыма.

Джон плюхнулся на пол и повернулся спиной к стене. Отец Майкл бросил свой кожаный пакет и стал оглядывать сумрачное убранство хижины. Мальчик сел рядом с Джоном.

Перед самым наступлением сумерек Доэни разжег огонь и уселся на корточки перед ним, пытаясь согреть руки.

Отец Майкл закрыл дверь и просунул деревянную палочку в защелку. Мальчик подполз к стене позади огня, пользуясь преимуществом отраженной теплоты. Джон поднялся и бесцельно бродил взад-вперед в ограниченном пространстве. Отец Майкл внимательно следил за ним.

Внезапно Джон остановился и проговорил:

– О'Нейлу здесь не нравится.

Священник с опаской посмотрел на Доэни, растянувшегося у костра. Тот понял и дал ему знак подойти поближе. Священник незаметно приблизился к Джону и встал спиной к огню, глядя сверху вниз на Доэни. От влажной одежды отца Майкла начинал подниматься пар.

– Может быть, О'Нейл расскажет нам, почему ему не понравилось это место? – спросил священник.

Доэни предостерегающе помахал рукой. Неужели он не понимает? Нельзя извлечь О'Нейла из этой человеческой оболочки. Человек увидел уже слишком много ужасных последствий, вызванных чумой. Он хотел отомстить, но такой ли ценой?

Отец Майкл пристально посмотрел на Доэни с озадаченным видом.

Джон оставался молчаливым, только голова его склонилась набок, как будто он прислушивался.

«Только совершенно монстр мог бы жить, имея на своей совести ТАКУЮ Ирландию», – подумал Доэни. Все, что они знали об О'Нейле, вернее что говорили о нем люди, – это то, что он был совестливым человеком, по крайней мере до бомбы, брошенной Херити.

Внезапно Джон выпрямился и сказал:

– О'Нейл говорит, что в этом месте опасно жить. – Он посмотрел на Доэни. – Оставил ли Джозеф какое-нибудь оружие?

– Здесь не нужно оружия, – ответил Доэни, поднимаясь на ноги. – Не найдется ли еще немного хлеба и сыра, отец?

– Хватит на вечер и на завтра, – ответил священник.

Мальчик обошел костер и присоединился к ним. Одежда его пахла паленой шерстью.

– О'Нейл прав, – сказал мальчик, в голосе его, как у взрослого, сквозила некая задумчивость и печаль. – Ружья и бомбы привели мир к сумасшествию, и он стал опасным.

«Устами Безумца и младенца глаголет истина», – подумал Финтан.

– Пресвятая троица! – воскликнул отец Майкл. – Да был ли этот мир вообще когда-нибудь нормальным?

– Где человек всегда мог говорить заведомую ложь безнаказанно, – продолжил Финтан.

– Это жестоко, господин Доэни!

Финтан повернул голову и прислушался к шелесту ветра в кронах деревьев, растущих вокруг хижины. Огонь мерцал в самодельном очаге, слегка раздуваемый движением воздуха через отверстие в крыше хижины и щели в неплотно прилегающих жердях. На стенах плясали зловещие тени.

– Жестоко, да, – продолжал Доэни. – Но перемены всегда бывают жестокими, а сейчас мы имеем дело с переменами. Мы никогда не встречались достаточно близко со всеми мерзостями нашего мира.

– Достаточно близко! – Отец Майкл был шокирован. – Убийства! Дикие случаи жестокости!

– Я думаю, что являюсь реалистом, – говорил Доэни. – Большинство людей жило в четырех стенах, защищенные со всех сторон опекунами – врачами, проповедниками, адвокатами, избранными ими же демагогами – чтобы держаться подальше от сюрпризов перемен.

– Тогда как же это чума умудрилась удивить, как вы говорите, опекунов?

– спросил священник.

– Потому что они тоже привыкли к этому миру, к этой вселенной, ограниченной еженедельными оплаченными пакетами еды, программами телевидения на вечер, ежегодными праздниками и строго соблюдаемым графиком распределения сластей и развлечений.

– Я все еще не могу понять, как это могло произойти, – прошептал отец Майкл. Он боязливо посмотрел на Джона, который подошел к двери и выглянул на улицу через щель в дверных петлях.

– Это все из-за того, что мы прислушивались только к богатым американцам! – воскликнул Доэни.

– А я и не знал, что вы так ненавидите американцев, – сказал отец Майкл.

– Ненавижу? Нет, я им просто завидую. Лишь немногие из них сталкивались когда-либо с мерзостями мира.

– Опять эта фраза, – запротестовал священник. – Что она означает?

– Она означает только то, что нищие, сталкивающиеся с мерзостями мира, умирали от голода. Я имею в виду и моряков, и фермеров, и лесорубов, живших рядом со стихийными бедствиями, природными катаклизмами, случавшимися очень часто. Я имею в виду пророков, наказывающих себя до тех пор, пока не увидят, что боль прошла.

Отец Майкл посмотрел на мальчика, который стоял, внимательно прислушиваясь к разговору, и увидел на его лице выражение жадного любопытства. Ночные звуки ветра и шорох леса сдавливали сердце. Что мог увидеть Джон сквозь дверные щели? За пределами хижины была только темень леса.

– Опекуны на самом деле были не настоящими, – произнес Доэни низким и задумчивым голосом. – Они говорили, что будут только приятные сюрпризы – типа рождественских подарков. Ничто, способное нарушить плавное течение событий в мире, не будет допущено. Обитатели четырех стен считали, что именно они владеют миром.

Джон обернулся и встретился с взглядом отца Майкла. Священник подумал, что в глазах Джона было странное ощущение удивления и настороженности.

– Где мы находимся? – спросил он.

– Это убежище лесорубов, – ответил Доэни, продолжая смотреть на огонь.

Джон сосредоточил свое внимание на Доэни.

– А кто вы такой?

Тот покачал головой, все еще не глядя на Джона, углубившись в свои тяжелые мысли.

– Мое имя Финтан Доэни, и я не лучший опекун, чем любой другой. – Потом Доэни повернулся и увидел в отблесках огня тревожное выражение на лице Джона.

– Как мы сюда попали? – поинтересовался Джон.

Низким и неуверенным голосом Доэни ответил:

– Мы пришли пешком.

– Это странно, – размышлял Джон. – Вы говорите как ирландец. Я все еще в Ирландии?

Доэни кивнул.

– А где же моя Мери и близнецы? – спросил Джон.

Отец Майкл и Доэни недоуменно посмотрели друг на друга. Мальчик спросил:

– Что-то случилось?

Доэни предостерегающе погрозил ему пальцем, чтобы он замолчал.

– Я Джон Рой О'Нейл, – пробормотал Джон. – Я знаю это. У меня… была амнезия? Нет… кажется, этого не могло быть. Я, по-моему, помню… кое-что.

Доэни приподнялся, готовый к отпору в случае внезапной агрессивности Джона.

– Кто привел меня сюда? – продолжал спрашивать тот.

– Тебя привел Джон Гаррет О'Доннел, – ответил отец Майкл.

Джон ошеломленно посмотрел на священника.

– Джон… Гаррет… – Он был явно шокирован, глаза его широко раскрылись. Джон отступил назад, но уперся в стену позади двери. Его блуждающий взгляд переходил с Доэни на священника, со священника на мальчика, задерживаясь на каждом, и в это время в мозгу Джона пронесся вихрь воспоминаний.

Доэни поднял руку и хотел что-то сказать.

Рот у Джона широко открылся и стал похож на черную дыру на агонизирующем лице.

– Не-е-е-т, – раздался жуткий вопль. Джон сделал шаг к Доэни, который напрягся в ожидании. Потом крутнулся и бросился на дверь, распахнувшуюся от сильного удара.

Никто не успел опомниться, как Джон уже оказался снаружи, убегая прочь, с воплями и стоном, продираясь сквозь кустарник и ломая ветки деревьев.

Доэни протянул руку, остановив мальчика и отца Майкла.

– Вы его не поймаете. А даже если и сможете догнать… – Он покачал головой.

Они прислушивались к звуками, доносившимся из темноты, – страшным стонам, хрусту веток в лесу. Наконец все постепенно смолкло, и теперь остался только шелест ветра в деревьях.

– Кто-то, должно быть, найдет его, – задумчиво проговорил отец Майкл. – Кто-то даст ему пристанище. Безумец – это тяжелая ноша для всех нас, ему…

– Замолчите! – злобно крикнул Доэни. Он подошел к проему и установил дверь на место, подперев ее поленом. Когда Финтан повернулся к костру, то столкнулся со взглядом мальчика, прислушивающегося к ночным звукам. Мог ли его чуткий слух уловить стоны Джона?

– Это злой дух, – прошептал мальчик.

62

Та птица, что делают греческие ювелиры, Из чеканного золота и глазури, Не дает уснуть уставшему императору; Или она сидит на золотом суку и поет Лордам и леди Византии О том, что прошло, проходит или придет.

Уильям Батлер Йитс

Отцу Майклу не нравилось жить в Англии. Особенно не любил он затворничество в Хаддерсфилде, хотя это было очень занятное место в эти дни, когда сюда съехались важные персоны со всего мира, чтобы узнать подробности о лекарстве от чумы. Он принял предложение Доэни поехать в Хаддерсфилд. Кети О'Хара Броудер была ирландским национальным достоянием, и, более того, определенно становилась потенциальным политическим орудием.

«Женщина в камере!»

Отец Майкл считал ее довольно глупой молоденькой женщиной, но в ней был прочный стержень независимости, то, что священник рассматривал как «крестьянский характер». Такое качество, но в меньшей мере, было присуще матери отца Майкла, и он сразу же распознал его в Кети. Она была бы упрямой и даже жестокой, если затрагивались ее собственные интересы. Дайте таким людям немного власти, и они станут ужасающими – если их действия не управляются твердой верой в Божью кару.

– Вы поедете туда, чтобы стать ее духовным наставником, и это правильное слово, – сказал Доэни. – Я знаю вас как хорошего священника, отец. Но вы также будете наблюдать, не сделает ли она чего-нибудь глупого, того, что может повредить Ирландии. Я не доверяю британцам.

– А что они могут сделать?

– Это вы и должны выяснить.

И вот он находится за пазухой у галлов уже два месяца. Каждое утро, проходя через дворик крепости для очередного визита к Кети, священник чувствовал могущество этого места. Страшная сила, да. Здесь развивались опасные события – заговоры, странные интриги. Он был рад, что оказался здесь, несмотря на то, что все вокруг было пропитано британским духом. Его собственными мотивами для принятия предложения Доэни были и простое любопытство, и необходимость в том, чтобы вывезти мальчика из Ирландии.

Отец Майкл продолжал думать о молчаливом мальчишке как о мальчике, хотя он сказал, что его зовут Шоном. Просто Шон. О своей семье он не захотел рассказывать, как будто замуровал ее в какой-то тайной могиле, и хотел только сам носить по ней траур.

Мальчик определился с желанием стать священником. Это было утешительно. Отец Шон. Отец Майкл подумал, что из него выйдет хороший священник, могущий сострадать. Пожалуй, он даже будет кардиналом… или Папой. Мальчик достоин этого.

Отец Майкл переждал, пока проедет длинная вереница машин. «Сегодня будет солнечный день, – подумал он. – Даже жаркий». Эти машины, как священник определил по эмблемам на грузовиках, были частью спасательных сил «Дикая природа». По телевидению рассказывали об их подвижнической работе. О том, как эти люди стреляли гиподермическими стрелами в китов, дельфинов, тюленей, волков, медведей и других бедных животных. Это было просто замечательно.

Конечно, мальчику было гораздо лучше здесь, чем в неспокойной Ирландии, с отрядами Финн Садала, рыскающими по окрестностям. Но исход уже близок, в этом не оставалось сомнений. Смерть Кевина О'Доннела от рук толпы лишила Пляжных Мальчиков их мистической силы. Они продолжали свою борьбу, все больше свирепствуя, но у них уже не осталось централизованного руководства.

«Сам дьявол», – подумал отец Майкл.

Объединенные Нации не оказали помощи армии в ее борьбе с отрядами с Финн Садал. Просто, направляющая рука сатаны больше не руководила действиями экстремистов. Кевин был воплощением Сатаны, отец Майкл был в этом твердо уверен.

Машины уже проехали, и священник пересек дорогу, но еле успел увернуться от пронесшегося на всей скорости джипа, который вылетел из-за угла и устремился за грузовиками. Водитель погрозил кулаком и прокричал что-то о «черносутанном священнике» у него на пути.

«Некоторые вещи никогда не изменятся», – подумал отец Майкл.

Но все-таки было лучше, что Мальчик теперь жил и получал прекрасное образование в специальной школе для избранных студентов, расположенной в периметре Хаддерсфилда. Преподаватели приняли мальчика, потому что он был подопечным отца Майкла, имевшего официальный статус «Эмиссар Ирландского государства». Да, прекрасное научное образование, которое позднее будет отшлифовано иезуитами, где-нибудь в безопасном месте типа Америки.

Шон когда-нибудь станет великим человеком. Отец Майкл почувствовал это еще тогда, в тот день на дороге под осажденной крепостью, когда мальчик взял за руку Джона О'Нейла и произнес чистейшую ложь, чтобы защитить бедного человека. Ясно, что в мозгу мальчика были мысли о мести, поэтому его поступок был достоин святого, поистине для спасения другого. Доэни считал, что это было просто умно и хитро, но отец Майкл думал иначе и знал наверняка: это было ПРАВИЛЬНО.

«Во дворике крепости Хаддерсфилд этим утром очень людно», – отметил про себя священник. Прохожие, мечущиеся туда-сюда, наталкивающиеся на него… Это место с каждым днем становилось многолюдней. Некоторые узнавали отца Майкла и кивали, другие слегка улыбались, думая, что видели его где-то.

«Вы видели меня именно здесь, вы, сассенакские идиоты!»

Отец Майкл постарался сразу же избавиться от этой мысли. Она явно была недостойна его. «Нужно поучиться великодушию у мальчика», – подумал он.

Из Ирландии доходили странные слухи и истории О'Нейла. Его видели там, видели здесь, но никогда не было конкретных подтверждений, «…говорят, что люди оставляют на его пути пищу и воду. Этими путями пользовался раньше Маленький Народ». О, нельзя полагаться на ирландское отношение. Посмотрите на героя, которого он сделал из Бранна Маккрея с его двадцатью шестью молодыми беременными женщинами!

«Но он спас почти полсотни ирландских женщин!» – говорили слухи.

Спас! Что хорошего в том, что он спас их плоть, если их души были потеряны?

И это было не потому, что Маккрей был единственным, кто спас женщин от чумы. Говорили, что пройдут годы, пока будут рассказаны все истории о том, как женщины были спрятаны и защищены сообразительными мужчинами. Недостаточно, однако, спасены. Но все же предпринимались усилия, чтобы вернуть их обратно к Богу… даже бедных девушек в замке Маккрея. Это не было их собственным деянием. Их подхватило и понесло беспокойное течение времени.

По мере приближения к административному корпусу, где расположилась Кети с мужем, отец Майкл начал различать обычную длинную вереницу мужчин. Он ждали своей очереди, чтобы пройти к окошку, сквозь которое можно было увидеть Кети. Желание просто увидеть женщину было притягательным, как магнит, и настолько сильным, что власти не смогли устоять против этого требования. «Слишком опасно», – говорили они. Но какой вред это могло принести?

«Это вредит Кети», – подумал священник. Простая демонстрация самой себя могла привести к изменениям в характере женщины, чего отец Майкл весьма опасался. Может быть, именно об этом предупреждал Доэни?

Отец Майкл протиснулся сквозь толпу ожидающих мужчин, слыша обрывки разговора.

– Я слышал, она хорошенькая.

– И держит ребенка у своей груди.

Священник видел выражение обиды на лицах мужчин, мимо которых он проходил. Они знали, что ему было разрешено входить туда, но ревниво относились к тому, что он может подходить к Кети и говорить с ней, а может быть, и прикасаться к ней.

Вереница мужчин закручивалась длинным серпантином по лестнице внутри здания. Отец Майкл проигнорировал лестницу и пошел к лифту в центре длинного коридора. Охранник, стоявший у лифта, открыл дверь для отца Майкла и нажал кнопку верхнего этажа.

Отец Бирни Казанах ждал снаружи, когда отец Майкл прибыл на верхний этаж. Вокруг не было никого, и он был вынужден остановиться.

– А, это вы, отец Майкл. Я как раз вас жду.

«Интересно, где британцы разыскали этого священника?» – спросил себя отец Майкл. Что ж, Каванах был католическим священником, да. Это подтверждено. Но он слишком долго прожил в окружении галлов. Он даже говорил с акцентом старого этонианца.

– Что вы хотите? – неохотно спросил отец Майкл.

– Всего лишь два слова, отец.

Каванах взял священника за руку и почти потащил его в угол позади лифта.

Отец Майкл непонимающе уставился на него. Каванах был похож на маленького херувима с бледными щечками. В его глазах сквозило беспокойство, как будто он искал место, где можно скрыться. «Расчесывал ли он когда-нибудь свои седые волосы?» – подумал отец Майкл. Казалось, что он только что побывал в центре урагана.

Каванах, наверное, считал себя «порядочным ирландцем». Был ли он выходцем из колледжа святого Патрика, в Мэйнуте, как и отец Майкл?

Претерпел ли он там такие же несчастья? Отец Майкл все еще пытался уличить другого священника во лжи.

– Нет. Я уехал оттуда десять лет назад.

Это было похоже на правду.

Но Каванах виделся с Кети и говорил с ней. Отцу Майклу не нравилось настроение женщины после подобных визитов. Каванах был близок с папским посланником, приехавшим из Филадельфии, и отцу Майклу было не по душе то, что он слышал об ЭТОМ. Шли разговоры о подчинении «требованиям меняющегося времени». Отец Майкл знал, что это означало: отказ от веры! Ничего хорошего это не предвещало. Мог даже быть новый раскол Церкви. Как можно почитать католическую Церковь, административный центр которой располагается в Америке? Все будет нормально только после того, как восстановят Рим.

– Вы не можете пройти сейчас к Кети, – пряча глаза, сказал отец Каванах. – У нее важный посетитель.

– Кто на этот раз?

– Самый главный адмирал среди карантинщиков. Один из тех, кто спас ее, разрешив пересечь канал.

– Ее спас Бог! – запротестовал отец Майкл.

– О, в этом нет сомнений, – согласился Каванах. – Но именно приказ адмирала способствовал переправе.

– Если бы Бог захотел, они бы не переплыли, – заявил отец Майкл.

– Я согласен. Но адмирал имеет громадное влияние, и мы не можем его беспокоить сейчас. Это для вашего же блага, уверяю вас.

– Почему он пришел к ней? – продолжал допытываться отец Майкл.

– В отношении этого я не уполномочен ничего говорить.

Отец Майкл разозлился. Каванах явно почувствовал это, потому что отпустил его руку и предусмотрительно отступил на шаг.

– Что здесь происходит? – спросил отец Майкл, стараясь сохранять спокойствие.

– У двери стоят охранники, и они вас не впустят, – продолжал Каванах. – Я обещаю, что ей не причинят никакого вреда.

Отец Майкл почувствовал, что Каванах говорит правду, и подумал, стоит ли оказывать давление или нет. Я ПОСЛАННИК ИРЛАНДСКОГО ГОСУДАРСТВА. Но это тоже имело свои ограничения. Посланник должен вести себя подобающим образом. Он чувствовал, что опасения Доэни оправдываются. Глупая женщина стала известна во всем мире. «Женщина в камере!» Что-то во всем этом привлекло внимание общественности. Все это раздула пресса, конечно! Разные сенсации. Ребенок, родившийся в шторм при пересечении канала.

– Когда мне будет разрешено увидеться с ней? – спросил отец Майкл.

– Пожалуй, примерно в полдень. Может быть, вы подождете в своих апартаментах, отец? Я расположился дальше по коридору.

Отец Майкл почувствовал тяжелую пустоту в животе. Происходило что-то нехорошее, а он должен был с этим смириться. Нет, он будет бороться! Но до того, как священник собрался что-то сказать, он увидел трех вооруженных морских офицеров, спускающихся вниз по коридору, которые внимательно наблюдали за ним. И тогда отец Майкл понял, что он узник, а эти трое приставлены, чтобы его охранять.

63

Наш мир всеми способами подрывает, чувство собственного достоинства человека, силу, лежащую в основе человеческого могущества. Мы подрываем наше собственное выживание, нашу способность сделать выбор. Это врожденная способность, без которой человечество не может существовать.

Финтан Доэни

Кети любила сидеть у окна своей новой комнаты на верхнем этаже административного корпуса Хаддерсфилда, где она нянчилась со своим ребенком. Она знала, что огромное зеркало напротив нее было на самом деле окном, позволяющим огромной веренице мужчин, проходящих через внешний коридор, смотреть на нее. Кети могла смотреть только в зеркало, чтобы увидеть то, что наблюдали мужчины. Ей казалось странным, что она не чувствует смущения от того, что незнакомые люди смотрят, как она кормит грудью дочку.

Каким замечательным ребенком становилась Джилла – ее щечки округлились, морщины разгладились, в глазах появилось любопытство. У нее должны были быть рыжеватые волосы, тонкие и шелковистые, такие, как у матери Кети. Какой драгоценностью был для нее этот ребенок!

Они провели несколько ужасных дней, когда была принесена сыворотка и им объявили решение. Какими хладнокровными казались эти люди Кети. Она рыдала при виде неповоротливого доктора Бекетта, этого безобразного человека с впалыми щеками и гигантским ртом, равнодушно произносящим ужасные слова.

– Вы и ваш муж можете иметь множество дочерей, миссис Броудер. Вы уже продемонстрировали это, и, применив нашу новую технологию генетического контроля, мы уверяем вас, что сможем сделать так, чтобы вы имели только дочерей.

Мужчины в белых халатах все время держали Кети, забрав Джиллу, и даже не давали Стивену увидеться с ней.

– У нас есть достаточно сыворотки только для вас, миссис Броудер! – кричал на нее Бекетт.

– Дайте ее Джилле!

– Нет, если у вас будет достаточная иммунная реакция, то вашей кровью мы сможем спасти ребенка.

– Если сможем! – стонала Кети.

Но сопротивляться сильным врачам было бесполезно – и вот руки Кети стянуты ремнем, а в вене торчит игла. Еще несколько страшных дней прошло с этого времени, в слезах и причитаниях над Джиллой, когда она боялась обнаружить первые симптомы чумы у ребенка.

После инъекции Стивену разрешили прийти к Кети. Почти как священник, он начал умолять ее «быть спокойной и принять все, что даст Бог». Стивен и лекарства старались успокоить ее, но и потом она вся дрожала, когда вспоминала ужасные дни.

Когда Кети прижимала к своей груди Джиллу, к ней возвращалось спокойствие. Сыворотку изготовили вовремя. И теперь каждый мог ее получить: она распространялась по всему миру, как цунами.

Дверь позади Кети открылась, и она узнала Стивена по осторожным движениям. Он не любил зеркала, но принимал его как необходимость. Стивен видел длинные очереди мужчин, жадные глаза, неотрывно смотрящие на мать и дитя. Он возражал против продления времени просмотра, но Кети не была уверена, что он поступал правильно.

Во всем мире соотношение мужчин и женщин, по слухам, равнялось десять тысяч на одну или даже больше. Здесь в Англии, конечно, соотношение было худшим, хотя все еще находили женщин, спасенных влиятельными лицами, и им были сделаны инъекции. Новое здание было выстроено в Элдершоте, где женщины были надежно защищены. Кети было интересно, что они чувствуют по отношению к ней, первой из спасенных. Женщина в камере. Она знала, что их хотели переправить в Ирландию, но посчитали, что там все еще небезопасно. Вооруженные Пляжные Мальчики пока еще разгуливали на свободе. Слухи о женщинах, выживших в Ирландии, доходили до Кети, но рассказы об их бедствиях переполняли ее ужасом.

Страдания! Казалось, вся Ирландия их терпит.

«Мне повезло».

Кети почувствовала могущество своего положения. Она стала символом в мире, с нетерпением ждущем сообщений из Кангши и из Хаддерсфилда. Несмотря на обучение по уходу за ребенком, она считала, что некоторые вещи были сказаны просто для того, чтобы ее удивить. Разве было возможно, что они вместе с Джиллой проживут пять тысяч лет или больше? Говорил и также, что концепция в отношении мужского и женского пола ребенка теперь рассматривается на предмет поддержания количества рождающихся девочек на «очень высоком уровне», пока не будет восстановлено равновесие.

Кети подумала, что срок жизни в пять тысяч лет трудно себе представить. Пять тысячелетий. Что она будет делать все это время? Нужно же заниматься еще чем-то, кроме воспроизводства детей, хотя и понятно, что именно этим придется заниматься в течение многих лет. Обязанность! Священник произнес это слово, как мужчина… законное решение, приговор. От этого никуда не убежишь. Она должна рожать как можно больше девочек.

Однако была и некоторая компенсация. Кети находила свое положение как женщины скорее привлекательным, чувствуя, что нужно пользоваться им, пока это возможно. В свете новой генетической науки это не будет длиться долго. Но пока это продолжалось и казалось очень волнующим. Мужчины за ней ухаживали! Это было единственным верным словом, чтобы описать их поведение – ухаживание. Не флирт и не примитивные попытки соблазнения. Мужчины в самом деле были серьезными, и это бесило Стивена.

Кети видела в зеркале, как Стивен сел на стул у небольшого окошка позади нее, откуда открывался вид на дворик Хаддерсфилда. То, как он здесь сидел и читал книгу, будто бы говорило всем проходящим мимо алчным мужчинам: «Это мое!»

Ей нравилось такое положение вещей. Кети чувствовала, как любовь к Стивену теплой волной разливалась по ее телу. В ограниченном пространстве барокамеры связь между ними приобрела огромную силу. Теперь она знала о Стивене все, его сильные и слабые стороны в мельчайших деталях.

«Он спас мне жизнь».

Каждое чмокающее движение ребенка, высасывающего из ее груди живительное молоко, усиливало теплые волны любви, которую она чувствовала к Стивену. У нее замирало сердце, и где-то глубоко внутри Кети ощущала приятное волнение.

Ухаживающие мужчины были, конечно, интересны. Особенно этот русский, Лепиков. Очаровательный мужчина, причем от его шарма веет стариной. Каким он казался ей забавным, когда его густые черные брови поднимались, а глаза расширялись, глядя на нее. Бедняжка. Вся его семья умерла где-то в Советском Союзе. Ей было грустно думать об этом. Как ей хотелось прижать его голову к своей груди и успокоить! Стивен, однако, этого бы никогда не позволил.

Наполнив свой желудок, девочка отвернулась от груди Кети и уснула. На ее губах застыл маленький пузырек молока. Кети улыбнулась девочке, давая ей возможность порезвиться самостоятельно. Джилла была забавной, наблюдать за ней было сплошным удовольствием. Миниатюрное личико с невинным выражением спокойствия, и эта маленькая ямочка на левой щеке. Прямо-таки ангелочек, просто чудо.

Кети мельком взглянула на часы. Десять минут одиннадцатого. Она поднесла часы к левому уху. Даже после всех этих передряг они до сих пор шли правильно. С грустью Кети подумала о том, что эти часы подарила ей мать, когда она поступила на курсы по уходу за детьми. «Ах, мамочка, я бы хотела, чтобы ты увидела свою внучку. Твою собственную кровь и плоть, живую и невредимую».

Пожалуй, это к лучшему, что мама может только сверху, с небес, смотреть на все это. Женщине, чтобы выжить, приходится платить жуткую цену. Вторые мужья… или даже несколько мужей. Кети даже задрожала в предчувствии того, что ей могут предложить. И как странно, что священники противоречат друг другу. Она боялась обсуждать эту проблему со Стивеном, потому что знала, какая последует реакция. Маленькая стальная камера с грохочущим компрессором создала единство между ними. Ей даже казалось, что Стивен может читать ее мысли.

– Здесь священник, – сказал Стивен.

По его тону Кети догадалась, что это был Каванах, а не отец Майкл. Стивен любил отца Майкла и не переносил второго священника. Благодаря отцу Майклу, они поженились в Ирландии, но он был таким скучным, и на лице его никогда не появлялось улыбки. Напротив, отец Каванах был веселым и вселяющим уверенность человеком. Он говорил о счастливом Боге, делающим только приятное своей пастве. Отец Майкл был суровым и угрожающим. Он любил поговорить на философские темы со Стивеном. Иногда они оба становились невыносимы.

Отец Каванах придвинул стул и уселся напротив Кети, почти касаясь ее коленями.

– Как мы сегодня себя чувствуем? – спросил он голосом, похожим на гудение. – Джилла выглядит, как солнечный денек, наполненный весенними цветами.

Кети видела в зеркало, как презрительно ухмыльнулся Стивен этим словам. Она знала, о чем он думает. Каванах выглядел абсурдно со своими ирландскими фразами, произносимыми с диким английским акцентом.

Священник наклонился и ущипнул Джиллу за пальчик на ноге. Девочка нахмурилась, но продолжала спать с невинным выражением, когда он убрал руку.

– Что ж, Кети, – сказал отец Каванах. – У тебя сегодня замечательно здоровый вид. Нуждаешься ли ты в чем-нибудь? В покое ли твоя душа?

– Я никогда не чувствовала себя лучше, – ответила Кети.

– Это все благодаря лекарству, – нараспев произнес священник. – Оно укрепляет твое тело. Посмотри, как инъекции помогли Джилле преодолеть последствия преждевременных родов.

– Это просто чудо, – согласилась Кети.

– Бог милостив. – Священник похлопал ее по колену и встал.

– Почему вы уходите так рано, отец? – спросила Кети.

– Меня попросили сегодня не задерживаться. Одна знаменитость хочет с тобой встретиться. Это ли не удивительно? Ты важная персона, Кети. Я молюсь за тебя и Джиллу каждое утро.

Отец Каванах ушел, натянуто улыбнувшись напоследок Стивену.

– Посетитель? – переспросила Кети.

Джилла захныкала. Кети слегка пошлепала ее, не отрывая взгляда от Стивена.

– Я не представлю себе, кто это, – сказал Стивен. Он посмотрел на Кети.

– Они ничего не сказали.

Кети содрогнулась. Она почувствовала опасность уже по тому, что не было слышно шарканья множества ног за зеркалом. Воздух в комнате оказался спертым и пропитанным табаком. Отец Каванах всегда оставлял после себя такую атмосферу.

Дверь внезапно отворилась, и вошел Руперт Стонар с незнакомцем в морской форме. У незнакомца были широкие плечи и длинные руки. Его лицо было слишком узким, с чрезмерно большим римским носом, закрывающим маленький рот и острый подбородок. «Глаза его слишком близко расположены друг к другу», – подумала Кети, но ресницы были длинными и изогнутыми. Она знала Стонара и поэтому вопросительно посмотрела на него.

– Разрешите представить адмирала Френсиса Делакура, – заявил Стонар. – Адмирал, как вы, наверное, знаете, глава Карантинной Команды и, с момента этого безобразия в Нью-Йорке, фактически руководит Объединенными Нациями. Именно он спас вас, послав баржу и буксир, когда началась гражданская война в Ирландии.

– Мы очень благодарны, – сказал Стивен. Он пожал руку адмиралу, ощутив его крепкую хватку.

Делакур повернулся к Кети, нагнулся к ее руке и поцеловал ее.

– Само очарование, – произнес он.

Кети покраснела и взглянула на ребенка. Джилла воспользовалась моментом, чтобы опорожнить свой мочевой пузырь.

– О Боже! – воскликнула Кети, передавая ребенка Стиву. – Поменяешь пеленки, дорогой?

Стивен взял ребенка на руки, ощутив теплую мокроту.

– Подгузники и все остальное в другой комнате, – сказала Кети. Она улыбнулась адмиралу. – Я никогда раньше не видела настоящего адмирала.

– Я пойду с тобой, Стивен, – произнес Стонар, взяв Броудера за руку. – У адмирала есть просьба к Кети.

– Какая просьба? – спросил Стивен, почувствовав внезапный холодок в поведении Стонара.

– Просьба касается Кети О'Хара, а не тебя, – ответил Стонар, сжимая руку Стивена и пытаясь увести его прочь.

– Это Кети Броудер! А я ее муж. – Стивен будто врос в пол, отказываясь двигаться.

– Ах да, ты наверное не слышал, – проговорил Стонар. – Женщины не будут больше носить фамилию мужа. Законом будет утверждено материнское происхождение, фамилия отца будет вторичной.

– Каким законом? – требовал ответа Стивен.

– Законом этого мира. Этот вопрос в компетенции Объединенных Наций, – ответил Стонар, пытаясь силой вывести Броудера из комнаты.

– Я не уйду! – заорал Стивен. – Оставьте меня в покое!

– Осторожно! – вскрикнула Кети. – Ты уронишь ребенка!

– Пусть он остается, – сказал адмирал Делакур. – Он может присутствовать, хотя просьба касается только леди.

Стонар отпустил руку Стивена, но остался стоять позади него.

– Какая просьба? – еще раз спросил Броудер.

– Я во время чумы потерял всю свою семью, – произнес Делакур. – Моя просьба заключается в том, чтобы эта леди подарила мне ребенка.

Стивен дернулся по направлению к адмиралу, и ребенок нелепо повис в его руках, но Стонар бросился наперерез.

– Будь осторожен с ребенком, ты, идиот! – Он схватил Броудера за руку и крепко сжал.

– Почему моя просьба вас шокирует? – спросил адмирал, глядя на Стивена.

– Вы же должны понимать, что теперь это станет нормой… слишком мало осталось женщин. Я просто хочу, чтобы мой род продолжался.

Кети поднялась, покраснев до кончиков ногтей. Посмотрев в зеркало, она заметила, что мокрое пятно от ребенка расползалось по ее платью. Кети побледнела и пробормотала:

– Разве нет женщин для… – Она не смогла закончить фразу.

Стонар заговорил, все еще держа Стивена, который стоял неподвижно, боясь причинить боль ребенку.

«Скажи ему, Кети! – думал Броудер. – Скажи ему, чтобы убирался прочь со своим идиотским предложением!»

Потом до сознания Стивена стали доходить слова Стонара: слишком мало женщин было послано в пострадавшие районы!

– Китай, Аргентина, Бразилия и Соединенные Штаты – единственные страны, согласившиеся, по голосованию жителей, поделиться своими женщинами-производителями, – говорил Стонар. – Англия получит немногим более тысячи.

«Как скот», – подумала Кети. Она посмотрела на адмирала. Он был очень влиятельной фигурой, главным человеком в Карантинной Команде. Это означало военные корабли и поддержку Объединенных Наций. Она умоляюще посмотрела на Стивена. Неужели он этого не понимает? Слова, какие Кети хотела произнести несколько минут назад, казались теперь глупым ответом, на уровне школьницы, но ведь она уже переросла этот возраст.

– Не могли бы вы прийти через полчаса, адмирал? – попросила Кети. – Мне нужно немного времени, чтобы обсудить это со Стивеном. – Она улыбнулась Стонару. – Господин Стонар, может быть, вы позаботитесь о Джилле? Все необходимое в небольшом кабинете, около детской кровати.

Стонар взял ребенка, из ослабевших рук Броудера. Адмирал улыбнулся Кети и наклонился к ее руке. Он уже понял ответ по тону ее голоса. Это чувственная женщина, немного похожая на француженок. Пожалуй, они смогут иметь вместе больше одного ребенка.

Уже находясь в другой комнате, Стонар опустил боковую сторону кроватки и положил туда девочку. Джилла весело сучила ножками и что-то бормотала от удовольствия, пока он менял пеленки. Адмирал помогал ему, и оба они улыбались от удовольствия – двое МУЖЧИН, выполняющих обязанности няни.

– Кажется, она готова согласиться, – сказал Стонар.

– Ты тоже услышал это в ее голосе? – Адмирал поднял девочку и улыбнулся ей. Была ли осознанная улыбка ребенка в ответ или просто мимика, как все говорят?

– Я уже был готов выбрать ее для себя, – произнес Стонар. – Но я не могу забыть, что она из Ирландии.

– Черт побери, ты опять говоришь…

– Мой единственный сын был убит в ходе Кровавой Амнистии в Белфасте… после чумы. Он был офицером-десантником. Его долго мучили.

– О, я ОЧЕНЬ сожалею!

Адмирал держал ребенка на руках, чувствуя себя как ее родной отец. Он был наслышан о беспорядках в Ольстере.

– Что действительно лежало в основе ольстерских событий, так это боязнь местных, что католики начнут репрессии в отместку за притеснения в прошлом.

Человек, вручивший адмиралу копию Ольстерского памфлета, подписанного кем-то по имени Уильям Бойс, командир Белфастской бригады, разговаривал, как рассерженный ирландец, хотя и был канадцем в двух поколениях.

– Итак, там были вещи, которых мы опасались, если католики с юга возьмут верх, – разводы запрещены, контрацепция вне закона, никакого планирования семьи и многое другое. Мы знаем о католических семьях, где по двенадцать детей, и все они живут в трущобах, нищенствуют, ковыряются в грязи.

– Вы думаете, что мы действительно сможем объявить контрацепцию вне закона? – спросил адмирал.

– Вне всяких сомнений! Опираясь на Церковь, разве мы сможем потерпеть неудачу?

64

Упадок цивилизации можно определить по разрыву между общественной и частной моралью. Чем шире этот промежуток, тем ближе цивилизация к окончательному разложению.

Д.Хапп

Билл Бекетт сидел в одиночестве в комнате отдыха для «Очень важных персон» в офисе Воздушных Сил, изолированном от рева двигателей дорогостоящей звуконепроницаемой перегородкой. В комнате стоял запах кожи и дорогого виски. Он мельком взглянул на наручные часы: двадцать восемь минут одиннадцатого. Парад должен был начаться в час дня в Вашингтоне. Бекетт уставился на пустые кресла вокруг него, размышляя над тем, чтобы могла означать эта привилегированная изоляция. Рокерман, который спал в личной комнате, проснулся и с ликующим видом воскликнул, увидев самолет:

– Нумеро уно, черт побери!

Президент послал этот самолет специально для них двоих. Был обеспечен генеральский эскорт и даны инструкции о церемониях, ожидающих в Нью-Йорке, – обращение к конгрессу, медали, банкет в Белом Доме. Генерал Уолтер Монк выглядел слишком молодым для выполнения этой задачи – всегда белозубая улыбка на лице, но глаза остаются жестокими, безжалостными.

Бекетт вздохнул.

Все, что наболтала ему по телефону Мардж, было правдой.

– Ты настоящий герой, я тебе говорю!

Что за странный разговор – девчонки хнычут и визжат, твердят ему, что он стал таким известным, а потом опять передают трубку Мардж со словами:

– Мама хочет сказать тебе что-то важное.

– Это разговор о том, чтобы ты выставил свою кандидатуру на президентских выборах, – сказала Мардж.

О Боже! Ему трудно было все это переварить. Он так долго занимался проблемами чумы, что его воображение работало только в направлении новых исследований и опытов. А Мардж вывалила на него откровение, не дав времени на подготовку. Она ни разу не намекала на это в скудных телефонных и радиоконтактах. Система была и так слишком перегружена.

– Билл, я не хочу тебя волновать. Ты – мой Первый, и всегда им будешь.

Первый! Как быстро распространился этот жаргон. Но он знал, о чем Мардж хотела ему сказать. Второй брак между Кети О'Хара и адмиралом Френсисом Делакуром стал своего рода образцом.

– Лучше, чтобы ты узнал это до своего приезда, дорогой, – ворковала Мардж. – Тебе все станет понятным, как только ты увидишь. Я беременна.

Он слышал, как щебечут девочки за ее спиной: – «Скажи ему…» Остальное было заглушено словами Мардж.

– Ты слышишь меня, Билл?

– Да.

– Ты говоришь как всегда сердито и напряженно, Билл. Тебе придется с этим смириться!

– Я уже с этим смирился.

– Отец ребенка – Артур Делвиг, дорогой. ГЕНЕРАЛ Делвиг. Он наш региональный военный командир. Я знаю, тебе он понравится.

– Разве у меня есть выбор?

– Билл, не надо так говорить. Он был очень добр к нам. Девочки его любят. И, дорогой, он уже сделал много хорошего. Когда было совсем плохо, он защищал нас и… все такое. Ну пожалуйста, дорогой. Он знает, что всегда будет только моим Вторым, а ты всегда будешь для меня Первым. Он согласен с этим. Артур восхищается тобой, Билл. Он один из тех, кто говорит, что тебе нужно стать президентом.

«А почему бы и нет? – подумал Бекетт. – В семье должность президента может быть мощным преимуществом перед офицерским званием».

– Я люблю тебя, Билл, – сказала Мардж.

А девочки продолжали визжать:

– Расскажи ему…

И снова он не услышал ничего из того, что они хотели ему поведать. Мардж сказала, что остальное он узнает, когда приедет. А потом:

– Ах, девочки! Ну ладно. Они хотят, чтобы я сказала тебе о том, что все мужчины ухаживают за ними, но они еще слишком молоды. Они должны подождать хотя бы до пятнадцати лет. И разговоров больше быть не может!

Бекетт возвращался домой совсем в другой мир, не тот, что покидал. Он понял это сразу.

«И Джо, конечно, тоже».

Бедный Хапп. Его мечты о том, чтобы стать влиятельной фигурой и распределять щедрые дары науки осторожной рукой, – все ушли. Страшное пробуждение посреди новой цивилизации.

– Мы коровы, – заявил Хапп.

Среди всех членов Команды наступила шокирующая тишина. Все четверо собрались на свое последнее совещание перед расставанием в безликом, блестящем посудой, кафелем и хромом главном кафетерии Хаддерсфилда. Снаружи, за пределами этого углового столика, бурлила шумная жизнь. Хаддерсфилд стал мировым центром, и все его сооружения и службы были переполнены людьми.

– Джо расстроен из-за того, что наша старая Команда распадается, – объяснил Лепиков.

– Джо прав, – сказал Данзас.

– Ты не можешь, как раньше, стоять на земле, Сергей, – продолжал Хапп.

– Иначе не поймешь бедных, бессловесных коров. Ты никогда не подойдешь к корове и не обидишь ее плохим словом.

Данзас глубокомысленно кивнул.

– Ты говоришь ласково с коровой, – говорил Хапп. – Ты хорошо кормишь ее и чистишь, обеспечиваешь медицинский уход. Ты обращаешься с ней нежно, но твердо, как Стонар и его друзья обращаются с нами. Они все знают о коровах. Когда голова коровы находится на опоре, ты придерживаешь ее, затем выдаиваешь богатое молоко любящими движениями, тщательно извлекая остатки молока, чтобы бедное создание, не дай Бог, не заболело.

Бекетт изложил все это генералу Монку во время их полета, наблюдая в его глазах одновременно веселье и задумчивость. Как мог возможный президент Соединенных Штатов иметь такую интуицию?

«Это была одна из коров, собравшаяся идти на повышение», – подумал Бекетт. После того, как Монк ушел, он стал готовить речь для предвыборной кампании.

«Нам нужен ученый в Белом Доме. Нам нужен кто-то, знающий реальную опасность, с которой столкнулся наш мир. Нам нужен некто, способный оценить истинную природу того, что производится в наших научных лабораториях».

Да, нужно было подкинуть им идею, что чумы бы не было, если бы президентом был ученый. Это ему здорово поможет.

«Женщина для каждого мужчины!»

Это был хороший лозунг и вполне достижимая цель. Однако здесь проскальзывал подтекст собственничества. Станут ли женщины заложницами будущего человечества?

Хапп был безусловно прав в одном: ОНИ НУЖДАЮТСЯ В НАС, ЧЕРТ ПОБЕРИ!

Было все больше доказательств того, что О'Нейл создал больше, чем думал, в своей лаборатории. Теперь, когда люди опять перемещаются, пересекая старые и новые границы, новые болезни появляются среди них. О'Нейл, вероятно, был ходячей фабрикой инфекций. Они могут проследить его путь по появлению новых эпидемий.

О Боже! И все это сделал один человек.

Бродил ли О'Нейл, как безумный, по Ирландии? Вполне возможно. Своего рода примитивное почитание безумия охватило ирландцев. Они, может быть, дадут ему приют, накормят и защитят. Истории, пришедшие из Ирландии, тоже нельзя сбрасывать со счетов – слухи, мифы… Крестьяне выносят еду на дорогу, проделанную для Маленького Народца. Теперь это для Безумца. Ох уж эти истории, повторяющиеся в прессе:

«Я слышал его вопли ночью. Это было где-то в долине и не похоже на голос человека. Я уверен, это – Безумец! Молоко, что я оставил для него, утром исчезло».

Примечания

1

для этой цели (лат.)

Content

Фрэнк Херберт
Белая чума

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

Примечания