Киппенберг

НРАВСТВЕННЫЙ ИМПЕРАТИВ ДОКТОРА КИППЕНБЕРГА

Эту книгу Дитера Нолля раскрываешь нетерпеливо, с жадным любопытством, с каким-то обжигающим душу волнением. Такое чувство испытываешь обычно в первые минуты свидания с хорошим другом после долгой разлуки. Произошло так, что талантливый романист, стремительно вошедший в большую литературу и сразу же завоевавший наши симпатии, в течение многих лет ничего не публиковал. Творческая пауза затянулась. Хотя в общем-то все было закономерно — произведение большого дыхания должно вынашиваться, созревать долго, только тогда оно станет надежным духовным спутником читателя. И вот теперь радость новой встречи.

Дитер Нолль — один из самых известных писателей ГДР. Он дважды удостоен Национальной премии ГДР, лауреат литературной премии имени Генриха Манна, дважды получал премию Союза свободных немецких профсоюзов. Широкую популярность принес ему роман «Приключения Вернера Хольта», вышедший в двух томах в начале 60-х годов. Эпическое полотно живо и колоритно повествовало о полной опасностей и драматизма одиссее молодого немца в годы второй мировой войны, о его заблуждениях, прозрении и перевоспитании в мирные дни. Человек типично немецкой судьбы проходит сложный и трудный жизненный путь. Выросший в буржуазной семье, отравленный фашистской идеологией, он участвует в захватнических походах Гитлера, а потом под влиянием исторических перемен на его родине осознает справедливость дела борющегося пролетариата и становится сознательным гражданином своей страны.

Первый роман Дитера Нолля содержит в себе много автобиографического, личного, пережитого самим автором, который при фашизме был разлучен с матерью «неарийского» происхождения и не по своей воле прямо со школьной скамьи ввергнут в пучину войны. А после американского плена возвратился в восточную часть Германии, возвратился домой из прошлого… в будущее. Имя Вернера Хольта, героя этого произведения, стало символом, девизом для его сверстников, для всего «разочарованного поколения» немецкой молодежи, одурманенной нацистским угаром и после разгрома третьего рейха трудно постигавшей исторический поворот в судьбе своей родины. Своим романом Дитер Нолль вписал яркую страницу в антифашистскую, антивоенную прозу ГДР.

Первый роман Дитера Нолля нашел широкий отклик за рубежом, его перевели на многие языки. Большой резонанс вызвал он и у советских читателей. Писательской славе Нолля во многом способствовала экранизация «Приключений Вернера Хольта». Фильм с большим успехом прошел на многих экранах мира. Вот почему поклонники таланта известного художника с нетерпением ждали его новую книгу. Чем порадует он своих читателей после долгого творческого уединения? Какие стороны жизни высветит, какие жгучие вопросы поставит?

В своем романе «Киппенберг» Дитер Нолль обратился к одной из самых важных и актуальных проблем современности — проблеме научно-технической революции, ее влияния на общественную жизнь, на духовный и нравственный мир человека — строителя развитого социализма. Чем объяснить выбор столь многогранной темы, на первый взгляд весьма далекой от того круга проблем, что занимали писателя в «Приключениях Вернера Хольта»? Случайного тут ничего нет. Проблематика эта волновала Дитера Нолля давно, и подходы к ней он искал еще в самом начале творческого пути. Его писательский талант креп в заводских цехах, на строительных площадках, в научных лабораториях. Дитер Нолль начинал с репортажей, очерков, коротких рассказов о людях труда, о тех, кто расчищал руины минувшей войны и возводил новые корпуса на свободной земле первого немецкого рабоче-крестьянского государства. Уже сами названия некоторых из этих документальных историй говорят за себя: «Переживания молодого человека в Йене — городе цейсовских предприятий», «Пенициллин», «Институт борется за план», «Один из многих», «Вера в Республику», «Новое в милом старом захолустье». В центре этих произведений были непростые судьбы отдельных тружеников, которые в процессе демократических преобразований находили свое место в жизни и сами способствовали рождению нового сообщества людей. Красной нитью здесь проходило утверждение открытого еще древними принципа: «Человек есть мера всех вещей».

Своих героев автор показывал в становлении, в развитии, в процессе преодоления трудностей, в борьбе с собой, нередко в мучительный момент разрыва с ложными идеалами, в момент постижения высокой правды марксистско-ленинской идеологии. Репортажи и очерки Нолля служили ему своего рода опытным полем, были разведкой, подступами к большой теме НТР и ее воплощению в художественном произведении. А в 1964 году, выступая на Берлинской партийной конференции, Дитер Нолль уже вслух размышляет о роли научно-технической революции в социалистическом обществе. Задачу писателей он видит в том, чтобы понять и художественно воплотить эти сложные, глубокие, противоречивые процессы, оказывающие влияние не только на народное хозяйство республики, но и на мышление людей. Осознание важности подобной проблематики Дитер Нолль считал компасом, способным указать мастерам культуры верный путь к созданию новых значительных произведений социалистического реализма. Кто знает, быть может, к этому выступлению побудили оратора первые ростки замысла будущего романа? Во всяком случае, в литературном альманахе «Манускрипты», вышедшем в 1969 году к двадцатилетию ГДР, Дитер Нолль опубликовал отрывок из нового произведения, где уже были обозначены сюжетные линии, некоторые персонажи и проблематика сегодняшнего романа «Киппенберг».

Научно-техническая революция необычайно расширяет границы знаний, умножает творческую мощь человека, утверждает величие его духа, ускоряет процесс интеллектуализации общества. В самом научном мышлении присутствует элемент поэзии. Эстетическая деятельность человека давно уже перешагнула границы художественного творчества, вошла в сферу материального производства. И эти новые стороны мира науки не могут не привлекать внимание искусства, они по-своему сближают эти два рода духовной деятельности человека. Еще Бальзак говорил, что «все, что расширяет науку, расширяет и искусство». А выдающийся датский ученый Нильс Бор видел причину обогащения науки искусством «в его способности напоминать о гармониях, недосягаемых для систематического анализа».

Ученый, искатель истины, человек, способный «расколдовывать» тайны природы, всегда привлекал внимание художников слова. Еще в далеком прошлом немецкая литература стремилась создать образ сильного, волевого рационалиста, который смотрит в «завтра» немножко дальше, чем остальные. Стоит вспомнить бессмертную трагедию Гёте «Фауст» или известный роман Фридриха Максимилиана Клингера «Жизнь Фауста, его деяния и гибель в аду», в которых создан обобщенный образ ученого того времени, воплощающий в себе стремление к творчеству, жажду познания и свободы. Мужеством, преданностью истине, пониманием взаимосвязи между научными идеями и социальными преобразованиями, хотя и не без склонности к компромиссам, — такими чертами наделил своего героя, Фауста XX века, Бертольт Брехт в пьесе «Жизнь Галилея». В этих, как и во многих других произведениях немецкой литературы человек науки изображен с его сильными и слабыми сторонами, в сложных, противоречивых взаимоотношениях научного и нравственного начал.

Анализ характера человека науки, его духовного облика, раскрытие многогранности личности и ее творческих устремлений, одержимость научной идеей всегда связывались в искусстве с высокими критериями чести и совести. Подлинные герои науки изображались носителями позитивных ценностей человеческой личности, — ценностей не только интеллектуальных, но и нравственных, гражданских, они выступали носителями чувства долга, чувства ответственности перед народом.

Тема противоречий научно-технического прогресса, намеченная еще в «Фаусте» Гёте, получила в литературе социалистического реализма свое дальнейшее развитие, отразив возрастающую роль науки в обществе. В наше время научно-техническая революция простерла влияние во все сферы жизни: в производство, в быт, в политику, стала важным компонентом повседневности. Профессия ученого стала профессией массовой. Всестороннее развитие личности при социализме, обогащение ее духовного мира неразрывно связано с научно-технической революцией, преобразующей формы труда, изменяющей масштабы и характер производства, ускоряющей темп жизни.

Обращаясь к теме научно-технической революции, к изображению человека науки, Дитер Нолль опирается на гуманистические традиции своих предшественников. Изображая ученого в сфере его повседневной деятельности, писатель стремится выявить социально-нравственное ядро личности, раскрыть космос души своего героя. Он не останавливается на стадии аналитического описания, а идет дальше — к мировоззренческой и этической интерпретации явления, подчеркивает сознательное начало, управляющее человеком, связь ответственности за свое дело с ответственностью нравственной.

Индивидуальность ученого никогда не была чем-то нейтральным по отношению к его научному мышлению, его человеческому поведению. Л. Леонов, создавший интересные образы современных людей науки, тонко подметил цельность человеческой натуры ученого:

«От цвета жидкости в лабораторной пробирке зависит его настроение, а может быть, и судьба, поэтому писатель обязан постигнуть профессиональные секреты избранной темы, ясно понимать психологию профессии».

Вот эту «психологию профессии», модель духовного поведения современного ученого, Дитер Нолль представляет себе достаточно ясно. Исходные позиции писателя основаны на понимании того, что мировоззрение и психология истинного ученого определяются его жизненной задачей, состоящей в раскрытии тайн природы на благо человечества, ведь современный ученый — активный член общества, в котором он живет. Нравственное и научное начала личности ученого сомкнуты в единое кольцо, и трудно определить, где проходит грань между личной ответственностью и общественным долгом. И субъективный момент играет все большую роль в научном творчестве, в поведении ученого, ибо связь подлинного пафоса науки с высоким нравственным, гражданским кодексом неразрывна.

В условиях зрелого социализма научно-техническая революция способствует расширению социальных связей, преодолению существующих различий между умственным и физическим трудом, росту духовного опыта всего народа и каждого человека в отдельности, развитию социалистической сознательности масс, их творческой активности. Некоторые аспекты этой широкоохватной проблематики Дитер Нолль показывает нам на примере научного коллектива, изображенного в его романе. Место действия — научно-исследовательский институт биологии, время действия — конец 60-х годов. Внешней фабулой произведения служит кризисная ситуация, в которую попадает главный персонаж — доктор Киппенберг.

«Я пытаюсь в хронологической последовательности поведать о событиях, разворачивавшихся две недели подряд в феврале шестьдесят седьмого, замечу, однако, что эти дни были чреваты раздумьями и пронизаны воспоминаниями, а поэтому, чтобы внятно изложить происходившие во мне перемены, я буду вынужден время от времени прихватывать еще более отдаленные периоды своего прошлого».

С таким предуведомлением обращается к читателю главный герой, от лица которого ведется повествование; Заметим, кстати, что роль рассказчика время от времени берет на себя и автор. Поэтому оценка событий, происходящих в романе, не всегда тождественна той, которая складывается в восприятии Иоахима Киппенберга.

Своей кульминационной точки развитие событий достигает в конце романа. Тридцатишестилетний врач и химик, доктор наук, крупный специалист в области биологически активных веществ, руководитель головной и наиболее представительной рабочей группы, находящийся на вершине славы Иоахим Киппенберг попадает в труднейшее положение накануне внедрения в производство очень важного для народного хозяйства научного открытия. И этот момент становится для него настоящим экзаменом в профессиональном и человеческом плане, глубочайшей проверкой верности незыблемым принципам науки и высоким принципам социалистической морали.

Дело в том, что в сейфе Киппенберга давно уже лежала папка с документами по этой проблеме, решение которой было сопряжено с определенным риском. А жизнь настоятельно требовала решения. Киппенберг был убежден в реальности замысла и в возможности осуществления проекта доктора Харры. Он к этому был внутренне подготовлен, к этому шел. И коллектив, которым он руководил, жил этим. Но в решающий момент Киппенберг заколебался, оробел, спасовал перед директором, изменив своим принципам и обманув надежды коллектива. Он застрял на полпути, оказался не в силах преодолеть половинчатость, непоследовательность в борьбе двух точек зрения, двух научных концепций. Правда, Киппенберг, сделав такой отнюдь не случайный шаг, в дальнейшем пытается как-то исправить положение, но все это уже не может оправдать его в глазах коллектива. Кризисная ситуация в институте дополняется еще и кризисом семейным.

Киппенберг — человек новой формации, годы фашизма для него только воспоминания детства. Он начал трудовой путь учеником на фабрике, закончил рабфак, аспирантуру, стал доктором биологических наук, ученым в социалистической Германии. Новая, народная власть широко распахнула перед ним двери в будущее. Талантливый ученый, человек неисчерпаемой энергии, в глазах некоторых коллег он был прирожденным революционером, отважным бойцом, не знавшим недостижимых целей. Потом он, правда, несколько порастратил пыл. Женившись на дочери директора, приспособился к «высококультурному профессорскому дому», начал сдавать свои позиции, «забывать, откуда он пришел». Путь к действию стали преграждать сомнения, склонность к соглашательству и компромиссам. Он утратил доверие коллектива.

Раскрывая внутренний мир Киппенберга, не упрощая, не вульгаризируя его, Дитер Нолль сосредоточивает внимание читателя на проблеме соотношения личности и коллектива. Важнейшая особенность сегодняшней науки в социалистическом государстве состоит в том, что она решает вопросы комплексно и успехи ее зависят от большого коллектива, в котором отдельный ученый ведет какую-то одну тему, выполняет только часть общей работы. Научный коллектив в этом смысле напоминает огромную электрическую батарею, состоящую из множества элементов. Изолированный элемент тотчас теряет свою силу.

Вот почему в кризисной ситуации писатель не оставляет Киппенберга одного. Обрести свое прежнее «я», понять шаткость позиции «золотой середины», осознать свои истинные задачи в науке и подлинные критерии поведения в социалистическом обществе талантливый ученый сможет только вместе со своими товарищами по работе, только в коллективе, в реальной действительности.

Характерно, что и в ранних очерках, и в новом романе Дитер Нолль открывает перед своими героями конкретные, земные перспективы, рисует вполне реальный идеал, не уводит их в заоблачные выси или в мир иллюзий.

«В самом деле, мы о многом забываем, — говорит автор устами своего героя, — если существует идеал, то он не может для нас быть абстрактным понятием, утопией, он должен звать в будущее, которое вытекает из современности. Когда идеал теряет свою связь с реальностью, он становится волшебным фонарем, в свете которого реальность превращается в набор фантастических картинок; и тот, кто появляется с таким фонариком, может быть и неплохим парнем, но пусть он наберется мужества и не называет себя больше социалистом!»

Понять эти истины Киппенбергу и другим научным работникам института помогает секретарь партийной организации Босков. Хочется подчеркнуть, что писателю удалось создать живой, психологически убедительный, полнокровный образ партийного руководителя. Босков — выходец из рабочей семьи, коммунист со времен Веймарской республики. Благодаря несомненному дарованию еще молодой биохимик и физиолог получил в тогдашней Германии место на университетской кафедре. Но его преподавательская карьера оборвалась в 1933 году. Ему была уготована судьба узника гестаповских застенков, где он провел двенадцать лет — лучшие, молодые, невосполнимые годы своей жизни.

Босков принципиальный и отзывчивый товарищ, тонкий знаток человеческой души, он хорошо разбирается в сложных проблемах крупного научного коллектива и сам как ученый пользуется авторитетом.

Босков олицетворяет собой тип руководителя, тесно связанного с народом, человека творческого духа, деятеля партии марксистского типа, глубоко убежденного в преобразующей силе социализма. Поэтому к нему тянутся люди, у него ищет поддержки и беспартийный Киппенберг.

Смелый борец против карьеризма, академического высокомерия, чванства и лжи, Босков сознает и трудность партийной работы, ибо «в эпоху развития средств массовой информации сыщется не одна голова, где духовные ценности социализма перемешивались не только с пережитками прошлого, но и с американской идеологией потребления».

Случай с проектом Харры обнажил изъяны нравственной позиции Киппенберга, человека утилитарного склада ума, мнившего «себя бог весть кем, образцом, моделью того, как надо сегодня находить свое место в новом обществе». Этот случай обнажил и подлинное лицо директора института Ланквица, который внутренне сопротивлялся решению задач, выдвигаемых научно-технической революцией, отказывался от подлинного коллективизма в науке и считал своим союзником подхалима Кортнера. Профессор Ланквиц — человек надломленный, глубоко одинокий, он существует словно в башне из слоновой кости, пребывая в позе мнимого величия «высокой» учености, тщетно пытается не допустить в свой мир «непосвященных». Его, как призраки, обступают искаженные образы действительности. Так частный конфликт перерастает в романе в общую проблему борьбы против рутины и консерватизма в науке.

Члены рабочей группы Киппенберга хорошо понимают ситуацию: выполняя общественный заказ, коллектив отстаивает государственные интересы, и борьба идет с отжившими представлениями, носителями которых являются прежде всего Ланквиц и Кортнер.

Образ Ланквица обрисован писателем с большой выразительностью. Запоминаются и женские образы романа — Шарлотта, Дорис Дегенхард, юная Ева — «поэзия сердца» Киппенберга, девушка, во многом помогшая ему выявить свои подлинные возможности.

Проблематика романа, естественно, отразилась и в языке персонажей и в стиле повествования. Дитер Нолль смело вводит в художественную ткань повествования элементы специальной лексики, не допуская ни малейшего кокетства научными терминами. Используемые им в романе специфические, непривычные слова из научной сферы заключают в себе емкий смысл. Этого автору удалось достичь с помощью острой своей наблюдательности и точного отбора образных компонентов научного языка, хотя кое-где читателю и приходится преодолевать известные трудности.

В эпоху развитого социалистического общества, когда плоды научно-технической революции идут на благо народа, серьезные художественные произведения, в которых глубоко раскрываются сложные процессы перестройки человеческого сознания, обогащают нас новыми мыслями и пополняют жизненный опыт. Поэтому они и пользуются спросом у читателя, ищущего в них ответы на волнующие вопросы сегодняшнего дня.

Роман «Киппенберг» — произведение большого общественного звучания. В нем раскрываются благородные цели социалистического общества, где все пути открыты прогрессу науки и всестороннему развитию человека, где диалектически преодолеваются противоречия и открываются подлинные жизненные перспективы. Роман задевает важнейший нерв нашего времени, изображает общественные проблемы и индивидуальные людские судьбы в их взаимосвязи. В нем находят яркое художественное воплощение идеи научного социализма, согласно которым жизнь отдельного человека определяется движением, развитием всего общества, а движение жизни отдельного человека в свою очередь влияет на развитие всего общества.

В большом повествовании, где дается раскрытие важных научных и общественных проблем, Нолль связал в один узел судьбы разных по своим интересам и темпераментам людей, судьбы наших современников.

Привлекательные черты нового романа Дитера Нолля — рассказ о проблемах реальных, взятых из жизни, глубокое исследование конкретных взаимоотношений людей, реалистическая манера письма. Никаких фанстасмагорий, сновидений, никакого манерничанья. Здоровая реалистическая живопись словом, динамичная, напряженная, захватывающая. Очень важно подчеркнуть это сейчас, когда на Западе так много усилий тратится на то, чтобы повернуть искусство к мифу, увековечить миф, изъяв его из исторического контекста развития человеческого сознания, чтобы доказать, что развитие науки, научно-техническая революция принесут в будущем победу формализма во всех сферах художественного творчества.

«Киппенберг» — содержательный, интересный, современный роман, выросший на прочном фундаменте актуальной проблематики НТР, — проблематики, которая далеко выходит за пределы сугубо научно-технических интересов. Еще несколько лет тому назад Криста Вольф, размышляя о тенденциях развития художественной литературы ГДР, сетовала на то, что «в век науки проза еще не прибыла». Думается, что «Киппенберг» Дитера Нолля в какой-то мере восполняет этот пробел. Новая книга писателя заняла заметное место в современной художественной прозе ГДР и, несомненно, с интересом будет встречена советскими читателями.

И. Голик

Посвящается Монике

1

Я вижу себя февральским днем тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года, я иду по институту, который стал частью моей жизни, содержанием и делом ее лучших лет. Я поднимаюсь по лестнице старого здания, возбужденный и готовый к схватке. Я никогда не отличался изысканностью манер; правда, многие находят во мне шарм и любезность и даже известное обаяние, но до тридцати шести лет я по натуре своей был человеком холодным и расчетливым, а желание сделать карьеру изрядно подпортило мой характер. Даже то, что ставят мне в заслугу — целеустремленность, энергия и выдержка, — служило одной лишь честолюбивой цели пробиться наверх, сделаться человеком общепризнанной значимости и высокоавторитетным.

Впрочем, в тот февральский день я еще так не думал и не имел о себе законченного представления. Я знал только, что в детстве не получил должного воспитания, ибо мой тесть не раз и не два давал мне это понять, от тех же немногих правил хорошего тона, которые я усвоил за годы совместной жизни с Шарлоттой, я именно в этот час собирался отречься. Сегодня, оглядываясь назад, я смотрю на себя как на чужого и вижу рослого, сильного, тренированного мужчину тридцати шести лет от роду. Имя мужчины — Иоахим Киппенберг, он и врач, он и химик и доктор биологических наук, а будучи зятем шефа, он хоть и не является официальным его заместителем, зато, без сомнения, является ведущим умом Института биологически активных веществ, полновластным хозяином в новом здании и руководителем наиболее крупного и важного отдела, иными словами, рабочей группы Киппенберга. И этот никогда не страдавший недостатком самоуверенности человек с досадой, которая уже сродни ярости, штурмует двери приемной, где секретарша шефа — она же его истинная жемчужина, — блекнущая фрейлейн Зелигер, пугается до полусмерти, ибо по обыкновению упоенно колдует над кофеваркой. Но дерзкий не обращает на нее внимания, пренебрегает он и тем обстоятельством, что его не желают пропускать в кабинет, ибо господин профессор никого, даже собственного зятя, не принимает без предварительного доклада.

Впрочем, было и такое времечко, когда почтенный господин профессор легко мирился с тем, что Киппенберг часто вообще забывает постучать перед тем, как открыть дверь, что он без зазрения совести пытается перевернуть здесь все вверх дном, вот только оно уже давно миновало, то золотое времечко, когда Киппенберг воображал, будто может хватать звезды с неба, может лихим наскоком завоевать эту обветшалую лавочку и превратить ее в то, чем она должна быть, но не стала и по сей день, — в социалистическое исследовательское учреждение на уровне новейших требований. Ничего не скажешь, первый же рывок дал неслыханные результаты, поистине неслыханные, вполне достаточные для того, чтобы десяток-другой людей в дремотном благодушии стриг с них купоны аж до самой пенсии. Но силы быстро иссякли, и мало-помалу воцарилось затишье. Зять пообтесался, привык стучаться перед входом в святая святых и даже позволял фрейлейн Зелигер докладывать о себе. Восторжествовал стиль шефа, в доме воцарились мир и благоденствие. Итак, о чем бы нынче ни шла речь, какие бы страсти ни клокотали внутри, не позже чем в приемной шефа к человеку возвращалось благоразумие. Киппенберг неистовый становился выдержанным и рассудительным Киппенбергом, который отлично знает, какие правила игры надлежит соблюдать, когда хочешь чего-нибудь добиться.

И если в этот февральский день тысяча девятьсот шестьдесят седьмого я пренебрег формальностями, без стука нажал дверную ручку и ворвался в святая святых, как врывался некогда, на то были свои причины. Я даже чуть с грохотом не захлопнул за собой дверь, но под взглядом шефа притворил ее уже вполне благопристойно.

Те, кто знает профессора Ланквица, пожалуй, упрекнут меня в том, что я недооцениваю его как личность, и будут правы, поскольку лишь в последние годы я осознал все величие этого человека. Но раньше, когда с торы покатился первый камень, когда на горизонте моего бытия начали сгущаться тучи очистительной грозы, доктор биологических наук Киппенберг видел лишь ограниченность своего шефа. Будучи рассудительным и холодным тактиком, я тем не менее был не свободен от пристрастий и предубеждений, ибо ни один человек, уверенный в собственной непогрешимости, не способен справедливо судить о тех, от кого он находится в служебной — порой весьма для него тягостной — зависимости.

Шеф не на шутку испугался, когда я, словно дикарь, влетел в его кабинет. Рослый, дюжий человек, явно обуреваемый инициативой и жаждой свершений, который таким вот угрожающим образом вдруг возникает перед столом, всегда внушал Ланквицу панический страх. Между тем мой гнев почти бесследно улетучился под вопросительным взглядом шефа, я снова ощутил приступ нерешительности и странного бессилия, и несколько секунд мы в полном молчании созерцали друг друга.

На меня из-под мохнатых седых бровей глядели темные, бездонные глаза Ланквица, их взгляд напоминал мне родной взгляд Шарлотты. Ланквицевский лоб мыслителя, переходивший в крутой купол головы, был изборожден в эту минуту гневными складками. Ланквицу минуло шестьдесят три года. Шестьдесят три — это отнюдь не старость, но коронарные сосуды у него уже и тогда были не в лучшем виде. Три года назад он перенес инфаркт, до конца от него не оправился и частенько прихварывал. К тому же он отличался чувствительностью, я бы даже сказал, сверхчувствительностью, не выносил шума и крика, предпочитал мягкий приглушенный тон, учтивость, хорошие манеры. Кто не умел соблюдать форму, кто избирал неправильный тон, тот, будь это даже собственный зять, был Ланквицу не только глубоко антипатичен, но и внушал страх. Тут я очень кстати вспомнил, что для Ланквица я всегда был и оставался выскочкой, варваром, если хотите, и эта мысль подогрела мой остывающий гнев. Несмотря на свою нерешительность и даже скрытое бессилие, я сумел привести себя в боевое состояние духа.

— Извини, — сказал я грубо, как и подобает человеку, не получившему должного воспитания. — Мне стало известно, что ты решил вопрос с Москвой. Это дошло до меня окольными путями, по телефону, от Боскова. Но и Босков узнал это не от тебя, а услышал краем уха где-то в столовой. Там уже об этом судачат все лаборантки. С кем судачат? Со Шнайдером! А почему? Да потому, — тут я воспользовался случаем, чтобы произвести очередной залп по сторожевой львице тестя, — потому, что твоя жемчужина Анни Зелигер опять не сумела удержать язык за зубами.

Я с удовлетворением отметил, что мои слова неприятно задели шефа. Во-первых, вся эта история сама по себе была ему крайне неприятна, и он хорошо знал почему, во-вторых же, он терпеть не мог, когда в его присутствии бранили фрейлейн Зелигер. Вообще-то Анни была не так уж и плоха, но ее безудержная болтливость успела натворить в институте немало бед. А шеф об этом и слышать не желал. В среде так называемой интеллигенции сплетничают ничуть не меньше, нежели в любой другой, и, чем активнее какой-нибудь тип корчит из себя интеллигента, тем активнее впитывает он пошлые пересуды. Мыслями о том, что подобные сплетни могут полностью отравить рабочую атмосферу, ученый такого, как Ланквиц, уровня вообще не задавался, он был на голову, какое там на голову, на несколько голов выше подобных соображений, ибо для того, чтобы рабочий процесс протекал без сучка и задоринки, у него, в конце концов, имелся неутомимый помощник, его надежная правая рука, и это был отнюдь не его официальный заместитель, господин доктор Хейнц Кортнер, личность явно безмозглая, нет, это был его зять Иоахим Киппенберг, другими словами, это был я.

Несмотря на мою грубость, Ланквиц держался отлично и с невозмутимым спокойствием указал мне на кресло.

— Может, ты сперва присядешь?

Скрытый в его словах укор я пропустил мимо ушей и всячески попытался разжечь свою злость следующей мыслью: куда это годится, если о важных решениях тебе на ушко сообщают в столовой? Где мы, спрашивается, живем, чтобы кто-то принимал решения единолично, как при феодализме, даже не посоветовавшись с завотделами? Впрочем, вслух я эту мысль не высказал, я даже скрыл досаду, потому что гнев мой достиг апогея, когда был произведен выстрел по Анни, и с той минуты пошел на убыль. Я мог вообще не ходить к шефу. Коль скоро на губах у тестя заиграла всепонимающая, я бы даже сказал, всепрощающая улыбка, вот как сейчас, когда он подсел ко мне за круглый журнальный столик, развязностью ничего не добьешься, а уж грубостью и подавно. Ибо эта улыбка означала, что старик до краев полой снисходительности по отношению к молодому и строптивому зятю, что он даже сейчас, вернее, именно сейчас, по-человечески его понимает.

— Не выпьешь ли ты со мной чашечку кофе?

А палец уже нажимал на кнопку звонка, и в дверях мигом возникла Анни с подносиком, и лишь тут я заметил, что она вместо серо-лилового стала красить волосы в огненно-рыжий цвет.

Шарлотта утверждает, будто кофейный церемониал у ее папаши благотворно воздействует на нервную систему. Меня же этот церемониал в решающий момент, то есть прежде чем мой гнев окончательно испарился, еще раз довел до белого каления: тесть раздумчиво наливает сливки в кофе, сыплет туда же точно отмеренную ложечку сахару, обстоятельно его размешивает и при этом изрекает:

— Я прекрасно понимаю, что ты и сам бы с удовольствием…

Я грубо перебил:

— Обо мне и речи нет. Ничуть я не с удовольствием! Я бы Харру послал.

— И тем самым, — продолжал Ланквиц, — избавился бы от неизбежных пересудов о том, что я, мол, посылаю в Москву именно свою дочь.

Эту мысль я счел мелкой, чересчур мелкой для большого ученого. Я уже не в первый раз с удивлением отмечал мелочность его мышления. Словно задавшись целью окончательно вывести меня из себя, он все еще размешивал сахар, потом медленно поднес чашку к губам и отрывочно, между глотками, заговорил:

— Всегда и во все времена, — глоток, — я мог отвечать… — глоток, — за принятые мною… — глоток, — решения, и, разумеется, — глоток, — я запросил мнение министерства.

Министерство! До сих пор я поигрывал чайной ложечкой, теперь я швырнул ее на блюдечко, так что оно задребезжало. Ланквиц вздрогнул. Я неподвижно сидел в своем кресле. Спорить и впрямь не имело ни малейшего смысла, Ланквиц всякий раз, как щитом, прикрывался именем статс-секретаря. Не желал он или не мог понять, о чем, собственно, идет речь? Теперь мне надлежало сказать, что обмен учеными с Советским Союзом не есть обмен туристскими путевками. Надлежало сказать, что, ежели кого-нибудь посылают в Москву, этот кто-нибудь должен привезти с собой что-нибудь действительно новое, и ежели в этом заведении и есть что-нибудь действительно новое, то искать его надо в моей группе. И следовательно, поехать должен был кто-нибудь из моих людей, вернее сказать, не кто-нибудь, а доктор Харра. Но ничего подобного я не сказал. Ибо уже видел мысленно, как Ланквиц с удивлением поднимает мохнатые брови: «Я должен тебе сказать, что результаты наших теперешних апробаций отличаются новизной и впечатляют в высшей степени». И началось бы перетягивание каната — по-детски, туда-сюда, туда-сюда, — кто именно в этом заведении отыскивает новые пути, а кто в стоптанных сапогах шлепает за древними как мир идеями. До этого места я уже доводил наши споры не один раз. Больше мне не хотелось.

Я допил свой кофе. От моего гнева тем временем ничего не осталось. Осталось лишь глухое недовольство. Всего лишь несколько лет назад и я знать не знал, как выглядит тупое равнодушие. Теперь я это узнал. Равнодушие было в том, что я, да, да, спасибо большое, выпил еще чашечку, вместо того чтобы наконец стукнуть кулаком по столу; что я побеседовал с Ланквицем о погоде, вместо того чтобы наконец прямо выложить ему, какого я мнения о деятельности, ну, скажем, нашего коллеги Кортнера; что я и теперь не сказал шефу, как часто ко мне приходят молодые специалисты из кортнеровского отдела, украдкой, разумеется, и изливают передо мной душу: «Ни одна собака не интересуется моей работой. Я работаю в полной изоляции». Или: «Я не вижу никакого смысла в своей работе. Стоило ли кончать университет, чтобы потом не знать даже, кому и зачем нужна твоя работа? Спросишь — на тебя же и наорут. Говорят, у вас в отделе все обстоит по-другому, господин Киппенберг». И правда, в отделе у Киппенберга все обстояло по-другому. Тем не менее этот Киппенберг спокойно пил кофе и беседовал с Ланквицем о причудах нынешней зимы, вместо того чтобы перевести разговор на какую-нибудь из проблем, актуальных в то время, например, как скажутся результаты недавней конференции работников высшей школы по вопросам преподавания и научно-исследовательской работы на деятельности нашего института. Я казнил себя за свое молчание, но и это было уже не ново, и никаких перемен здесь ожидать не приходилось: я и впредь все так же буду укорять себя и все так же не буду вмешиваться ни в кортнеровскую методику научных исследований, ни в сотни других наболевших вопросов, которые предстояло разрешить здесь, в старом здании, и мое молчание было ценой, которую я платил за право быть полновластным хозяином в новом здании.

Ланквиц по-своему истолковал мое поведение: молодой человек поостыл, значит, ему, Ланквицу, и надлежит сделать шаг к примирению. И голос его и слова были полны сердечного участия.

— Ты совершенно прав, мне сегодня утром следовало в первую голову поставить в известность тебя, но я просто не хотел отвлекать тебя от работы, а сегодня вечером ты все равно узнал бы все от самой Шарлотты.

На это молодой человек только кивнул, и между нами снова воцарилось полное согласие, ничем не омраченная гармония, тот климат, которого желал шеф: мягкий, тепличный, способствующий плодотворным исследованиям. Молодой человек допил кофе и вернулся в новое здание, в свой кабинет.

Я припоминаю, как стоял там у окна и глядел на улицу, в ранние сумерки зимнего дня. Вечная история, я снова готов был бросить все, как есть, и убежать куда глаза глядят, прочь из института, который надоедал мне так, что мочи нет. Для меня, для Боскова, для Шнайдера или Лемана было абсолютно ясно, что ехать должен Харра. А поедет, стало быть, Шарлотта. Уж тут коллега Шнайдер не поскупится на ехидные замечания касательно научного стиля руководства, принципов социалистической демократии в коллективе и авторитета руководителя рабочей группы, Леман скорчит наглую рожу, а Вильде снова будет вопросительно глядеть на меня долгим взглядом. Но всего невыносимее будет взгляд Боскова. Босков, конечно, узнает, что я опять смолчал, Босков рано или поздно махнет на меня рукой.

За два последних года, когда я думал о Боскове, во мне часто возникало какое-то неприятное, сосущее чувство. Знай Босков то, чего он не знает, я прочел бы в его глазах не один только немой упрек. Я обернулся. Несгораемый шкаф притянул мой взгляд, я уставился на стальную дверь, для меня она была как стеклянная, я видел за ней папки, проектную документацию, розовый скоросшиватель, почерк Харры на обложке… Пусть я сегодня, как и обычно, смолчал перед шефом — это все равно был сущий пустяк по сравнению…

Вот почему, собственно, мне никак не следовало сдаваться. Я увидел еще одну возможность: съездить домой и — чем черт не шутит — уговорить Шарлотту отказаться от поездки. Но что принесет мне подобная затея? Ничего, кроме удивленного ланквицевского взгляда. Нет, для борьбу с шефом и его решением надо прибегнуть к так называемой дипломатии. Эта мысль еще больше испортила мне настроение, потому что для интриг у меня решительно не хватает способностей. Я стоял у стола и думал: до чего же порой бывает поганая жизнь.

Зазвонил телефон. Это Леман звонил из машинного зала. Он сказал:

— К твоему сведению: коллега Шнайдер требует в ближайшие дни выделить ему машинное время, но до сих пор не сдал обоснования. По-моему, вполне уважительная причина, чтобы передать эти часы Вильде для тестов.

Это дело мог решить и сам Леман. До чего мы докатимся, если завотделом будет заниматься подобными мелочами!

— Кто у нас главный по ЭВМ? — спросил я и, поскольку у нас в группе не было принято разводить антимонии, рявкнул: — Вот сам и разбирайся со своим Шнайдером!

— Господина Шнайдера сейчас нет в институте, — ответствовал Леман. Когда он сердится, у него начинает неприятно дребезжать голос. — На завтра и на послезавтра у нас намечено решение его задач, а в субботу пропадает на машине четыре часа и вся команда будет сидеть сложа ручки, а для тебя все мелочи, ты решаешь только коренные проблемы. Кого Вильде за это убьет — вот что мне любопытно. Меня он убьет, к твоему сведению.

— Ну ладно, ладно, — вздохнул я, — я сегодня же добуду для тебя нужные бумажки, чтобы ты убедился, что я вовсе не считаю зазорным для себя быть у вас на подхвате.

Звонок Лемана напомнил мне, что я по уши увяз в проблемах, которые, право же, будут посерьезней, чем споры относительно того, кто поедет в Москву. Причем ЭВМ — это только один из множества открытых вопросов. Наши вычислители то работали ночи напролет, то сидели сложа руки. Когда мы на основе конформационной теории занялись структурными влияниями, с этим поначалу вполне справлялась малая ЭВМ. Потом мне удалось выбить необходимые миллионы на «Роботрон», и, уж конечно, я лелеял при этом определенные замыслы; мы увидели перед собой четкую цель: новый институт, который будет как по мерке сделан для нас и для нашей республики, потому что раздвинет традиционные границы своей программы; он сможет заняться разработкой теоретических основ для последующего применения электроники во всех областях исследования медицинских препаратов, включая сюда и самостоятельную разработку специальных программ, и выяснение возможностей создавать новые препараты с заданными свойствами, сможет решать основные вопросы прикладной химии и химической технологии большого и среднего масштаба для промышленности, производящей медикаменты, причем основной упор в нашей работе мы будем делать на тесное сотрудничество с некоторыми предприятиями, на смежные проблемы — это тоже с применением ЭВМ, чтобы таким путем уменьшить затраты времени на проведение экспериментов. Все это была нетронутая целина, и здесь дорогостоящая ЭВМ могла показать, на что она способна, если только сыщется парочка-другая одержимых, которые твердо решатся выжать из нее все до последнего.

Вот только получилось совсем по-другому.

Я вышел из кабинета. Этажом выше, в комнате доктора Шнайдера, я встретил фрау Дегенхард, тридцатилетнюю разведенную женщину, которая в эпоху бурного начала была моим ассистентом. Я очень неохотно от нее отказался. Работая с несговорчивым доктором Шнайдером, она сумела не только утвердиться, но и забрать его под свое влияние до такой степени, что и остальным стало легче иметь с ним дело, а тем самым возросла и его роль в нашем коллективе.

Вместе с фрау Дегенхард мы начали рыться в столе у Шнайдера и рылись до тех пор, пока не нашли программы на ЭВМ и толстую стопку перфокарт. Я разложил карты веером, сомневаясь, сможет ли Леман хоть как-нибудь все это использовать, и спросил у фрау Дегенхард, кто их, собственно, перфорировал.

— Во всяком случае, не Ганс-Генрих, — отвечала фрау Дегенхард, — не то было бы больше ошибок, чем карт. Дайте-ка их мне, я сама отнесу их на машину, у меня тут записаны некоторые указания для операторов.

Хотя фрау Дегенхард одна воспитывала трех детишек, она всегда оставалась неутомимой сотрудницей. Уже как ассистентка Шнайдера, она была занята сверх головы, но при всем том по-прежнему с готовностью выполняла для меня и моей группы всякие поручения, которые, собственно, надо бы выполнять секретарше. За эту готовность помочь я, к сожалению, мог поблагодарить фрау Дегенхард, лишь позаботившись об увеличении ее оклада, насколько это допускалось нашим штатным расписанием. Если не считать этого, я в то время, о котором пойдет речь, едва ли всерьез задумывался о ней и о ее положении. Так, например, я даже не подозревал, как она ко мне привязана. Я не задумывался о ее судьбе, хотя она, помнится, подробно мне о том рассказывала: в двадцать лет первый, за ним почти сразу второй и третий ребенок, третьему нет еще и года, когда брак распадается, причем — замечу в скобках — по ее настоянию. Вся эта история имела для меня чисто информативную ценность и вдобавок была настолько чужда мне по моему характеру, что я не смог проникнуться ни сочувствием, ни пониманием. Во всяком случае, фрау Дегенхард была для меня идеальной ассистенткой, а для нас всех — превосходным коллегой.

Хочу заранее оговориться, что я многим обязан ее откровенности, ибо события, в которые мне теперь предстояло вмешаться, лишь частично происходили у меня на глазах и в моем присутствии. Позднее я узнал и о том, что до поры до времени оставалось для меня скрытым и непонятным. Не одна фрау Дегенхард, но и Босков — даже в первую очередь именно Босков, — и кристально честный Харра, и Вильде, и Леман, и другие помогли мне разобраться в себе самом и в решающем периоде моей жизни, поэтому в своем рассказе я буду пользоваться их словами и толкованиями.

А в этот вечер я торопился поскорей вернуться домой, чтобы уладить вопрос с Шарлоттиной поездкой. Я только забежал к себе в кабинет взять пальто и убедиться, что сейф заперт. И снова у меня возникло такое чувство, будто стальная дверь прозрачна как стекло, и снова я увидел розовый скоросшиватель и устремленный на меня взгляд Боскова… Перед тем как уйти, я по обыкновению заглянул в подвал, где под бетонными перекрытиями в три смены работали: наши рентгеногониометры и кто-нибудь из сотрудников нес при них ночное дежурство. От вахтера я узнал, что Шарлотта час тому назад уехала домой. На улице заметал легкий снежок, мостовая была мокрая и скользкая, и потому домой я ехал целых сорок пять минут.

Я застал Шарлотту на кухне за генеральной уборкой, поспешно снял пиджак, надел старый рабочий халат и стал ей помогать. До какой степени незаменима наша домработница, мы ощущаем лишь тогда, когда она болеет либо проводит свой, как мы острим, «свободный месяц» в Федеративной республике. От хлопот по хозяйству и впрямь тупеешь, но, если их делить пополам, у них есть и хорошая сторона: за этими хлопотами можно непринужденно болтать о том о сем, а мы с Шарлоттой в те времена лишь изредка заводили доверительные и непринужденные беседы.

Сидя за рулем, по дороге домой я все время думал об этой неприятной истории с поездкой в Москву… Мне стало ясно, что Шарлотта не сама предложила старику свою кандидатуру, что здесь чувствуется рука Кортнера, именно таков его стиль: незаметно подсовывать другим, особенно Шарлотте и мне, лакомые кусочки, а уж если после этого он захочет каких-нибудь привилегий для себя, достаточно будет легкого намека не прямо в лицо, а так, обиняком: это было необходимо, господин профессор, разумеется, не столь необходимо, как в случае с вашей глубокоуважаемой дочерью, нет, нет, господин профессор, но все-таки премного благодарен, господин профессор. А Ланквиц до сих пор так и не уразумел, что Кортнер управляет им, словно марионеткой. При этой мысли я с досадой поглядел на Шарлотту, та приняла это за выражение усталости, бросила работу и поставила на стол рюмку. Потом вынула из холодильника бутылку, налила в рюмку пальца на два и сказала:

— Вечно твоя водка. От такого жадины ничего получше не дождешься!

— Во-первых, — возразил я, — я пью водку, поскольку клинические испытания, проведенные в Англии, доказали, что интенсивность того синдрома, который мы называем похмельем, обратно пропорциональна букету, иначе говоря, содержанию сивушных масел в алкогольных напитках, то есть практически обратно пропорциональна его цене. А во-вторых, я вовсе не жадина. Я просто бережлив, это свойство я унаследовал от своего отца, которому приходилось беречь каждый грош. И наконец, в бережливости есть и хорошие стороны: недаром же нам с тобой удалось многого достичь.

Тут Шарлотта взглянула на меня с улыбкой, которая показалась мне загадочной и странной, и ответила до того серьезно, что я умолк:

— Да, мы с тобой многого достигли, прямо страшно подумать, как много. — И она кивнула мне, грустно так кивнула, и возобновила работу, и не проронила больше ни слова.

Как уже не раз бывало, я и теперь не смог уловить ход ее мыслей. Ее слова, ее взгляд, ее улыбка погрузили меня в раздумья — так, повторяю, уже бывало, и не раз, — но и сегодня, после этой непонятной для меня реплики, Шарлотта прежде всего была удивительно красивой, и мои раздумья сменились чувственным удовольствием, с которым я всегда смотрю на свою жену. Шарлотте минуло тридцать, больше двадцати пяти ей никто не дает; стройная и высокая — сто семьдесят сантиметров, — она ничем, кроме темных глаз, не напоминает своего низкорослого и толстого отца, она удалась в мать, рано умершую, которую я видел только на фотографиях; кстати, может быть, именно поэтому Ланквиц так привязан к своей дочери.

С самого начала и — как ни тривиально это звучит — с первого взгляда Шарлотта покорила меня: и сама Шарлотта, и ее манера ходить, поворачивать голову, и ее густые русые волосы, и бездонные ланквицевские глаза, и выразительность ее черт. Но когда я впервые требовательно, я бы даже сказал, настойчиво, заглянул в это лицо, я уловил в нем ту ускользающую задумчивость, из-за которой между нами всегда оставалась какая-то непреодоленная дистанция, какой-то след отчужденности. Эта отчужденность порой становилась еще сильней из-за выражения грусти, неизвестно почему мелькавшего иногда у нее в глазах. И тогда — вот как сейчас — ее речи начинали звучать со скрытой иронией, совершенно меня обезоруживающей. Впрочем, я, может быть, слишком много приписывал своей жене; ведь обладала же она чувством юмора, возможно, ее отчужденное «страшно подумать, как много» было не более чем шуткой. Откуда я взял, что наша гармонически наполненная, упорядоченная совместная жизнь не доставляет ей такого же удовлетворения, какое она доставляет мне?

— И вовсе я не жадный! — упорствовал я.

Тут Шарлотта рассмеялась и сказала:

— А вот посмотрим. Ты знаешь, что отец любит после ужина выпить хорошего коньячку, ровно сорок граммов. А на Унтер-ден-Линден иногда бывает «курвуазье».

— Будет твоему старику «курвуазье».

С уборкой кухни было покончено. Я откупорил бутылку белого вина, отнес ее в гостиную, затем принес две рюмки. В том, что мы решили провести вечерок за бутылкой вина, не было ничего необычного. Необычной была сама возможность провести вместе свободный вечер.

— Непременно поезжай в Шёнзее, — сказала Шарлотта: — В конце этой же недели. Не жди, пока я вернусь из Москвы. С нового года туда никто не наведывался, и, если в ближайшее время не протопить, там все заплесневеет и сгниет.

— Вот мы и подошли к теме «Москва», — сказал я и укрылся за лишенным выражения лицом, как привык укрываться в студенческие годы, когда не хотел, чтобы окружающие видели, что во мне происходит. Мы подняли рюмки и поглядели друг другу в глаза.

— Я лечу послезавтра, — начала Шарлотта, но, увидев, какое у меня лицо, с досадой спросила: — Ну, в чем дело?

В одном я теперь убедился окончательно: всякая там дипломатия, и тактика, и достижение цели обходными путями — все это неприменимо, когда имеешь дело с Шарлоттой. А что до поездки в Москву, тему можно считать закрытой, я еще днем проиграл сражение. Просто надо поговорить откровенно, это моя обязанность перед Шарлоттой. Осторожно, как бы между прочим, я спросил:

— Кто предложил послать именно тебя?

— Отец, — сказала Шарлотта.

— Кортнер, — сказал я.

Лицо Шарлотты мгновенно окаменело. Но я умоляюще посмотрел на нее, и она вновь расслабилась. Демонстративно зевнув, она отпила вина и сказала:

— Прямо наваждение какое-то. Не будь Кортнера, мы бы с тобой не знали, что такое супружеские ссоры.

Она права. Поводом либо причиной серьезных, принципиальных размолвок за все семь лет нашей совместной жизни всякий раз прямо или косвенно оказывался Кортнер. Относительно Кортнера и его роли в нашем институте мы с самого начала придерживались диаметрально противоположных взглядов и до сих пор не сумели друг друга переубедить. Причем порой речь шла о совершенных пустяках. Но проблема, которую составлял в нашей жизни Кортнер, так и пребывала нерешенной, и мы тащили ее за собой сквозь годы, уже почти о ней не разговаривая. Кортнер был вездесущ, сейчас мы снова физически ощутили его присутствие между нами. И Шарлотта снова отодвинулась от меня куда-то далеко.

Кортнер был мне с самого начала глубоко антипатичен. Шарлотта не принимала всерьез мое отношение к нему, считая его предвзятым. Конечно, у меня были свои резоны, но я не приводил их Шарлотте, а уж сегодня и подавно не стал бы приводить. Шарлотта воспринимала Кортнера по-другому, в том-то и суть, что у этого человека было не одно, а несколько лиц.

Итак, во-первых, мы имеем Кортнера, который лебезит перед шефом, нет, правильней сказать, перед господином профессором, перед его дочкой и даже перед зятем, лебезит усердно, услужливо, угодливо, поддакивает прежде всего господину профессору, но и зятю тоже. Грубо говоря, виляет хвостом, что твой пес. Во-вторых, это свой в доску коллега Кортнер, который силится таким путем завоевать дружбу Хадриана, Боскова и прежде всего Киппенберга. Далее, существует третий Кортнер, официально утвержденный заместитель шефа, Кортнер, намертво прилипший к своему креслу, куда давно следовало бы усадить человека более достойного. Ну и наконец, есть Кортнер — руководитель отдела апробации, без зазрения совести срывающий на подчиненных дурное настроение, но, когда об этом заходит разговор в присутствии шефа и шефова зятя, он умеет с покаянными ужимками объяснить свою неуравновешенность болями в желудке. Впрочем, и это еще не все. Есть еще интриган Кортнер, который втихаря нашептывает на ушко шефу разные разности, что не всегда хорошо для дела — другими словами, для института, вот только зять, к сожалению, не может это доказать.

А Шарлотта видит в нем учтивого, всегда готового услужить коллегу отца, видит она также, что старику общение с Кортнером идет на пользу, еще она с веселым изумлением видит в Кортнере старомодного поклонника, может, чуть забавного, но вполне безобидного и вовсе не такого уж плохого. А видя Кортнера таким, она не способна понять, что́ я против него имею.

Может, все дело во мне. Может, мне давно следовало попробовать объясниться с Шарлоттой. Может, сейчас самый подходящий момент.

— Ты должна понять, — продолжал я с той же осторожностью. — Между нами бывают порой разногласия, я хочу сказать — некоторое несходство взглядов, идет ли речь о стиле руководства или о научных взглядах, его и моих… — Я умышленно воздерживался от резких выражений.

— Я прекрасно тебя понимаю, — подхватила Шарлотта. — Но я не уверена, что ты до конца честен перед самим собой. Ты говоришь о несходстве взглядов. Это все так и есть, я не слепая, я и сама все вижу. Но что лежит в основе данного несходства? Скажи, Иоахим.

Я знал, к чему она клонит, потому что она уже не впервые заговаривала на эту тему. Я же всякий раз притворялся, будто не понимаю, о чем речь. И вот теперь я сказал, отнюдь не обиженным, скорей вызывающим тоном:

— В основе лежит мое глубочайшее убеждение в полной бездарности Кортнера.

— И еще твое честолюбие! — четко сказала Шарлотта и прямо поглядела мне в глаза.

— Мое честолюбие, — спокойно отвечал я, — не понуждало меня жениться на тебе, как и не препятствовало женитьбе. Я бы все равно женился на тебе, даже если бы сознательно либо подсознательно встал перед альтернативой: назвать тебя своей женой либо занять место Кортнера.

— Я знала, — сказала она, и голос ее потеплел. — И я знаю, что ты серьезно относишься к сказанному. И против твоего честолюбия я ничего не имею. Наоборот, я хотела найти кого-то, непохожего на тех ограниченных коллег, которые ни к чему не стремятся, кроме как к спокойной жизни.

Проблемы, которые внезапно возникли между нами, казалось, так же внезапно испарились.

— Ну, а теперь договаривай, что надо договорить, — дружески продолжала Шарлотта. — Ты ведь наверняка собирался сказать и еще что-нибудь.

Я много собирался сказать. Например, что нельзя было решать, кто поедет на три недели в Москву, не спросив ни меня, ни Боскова, что институтские сплетники узнали об этом раньше, чем Босков или я, и что всячески, где нужно и где не нужно, превозносимый Ланквицем современный стиль руководства был и остается у нас в институте прекрасной сказкой до тех пор, пока господин профессор будет единолично принимать важные решения и возвещать их миру, словно папские энциклики. Я и еще много чего собирался сказать и сегодня днем был вполне к тому готов, но под взглядом Шарлотты меня вновь охватило тупое равнодушие. Говори — не говори, ничего не изменишь.

Что со мной творится? Ведь умел же я когда-то настойчиво и упорно достигать намеченной цели и не боялся никаких трудностей. Был пробивной, неподатливый, устойчивый, знал, чего хочу, все время изыскивал новые способы и пути для осуществления своих планов. Обладал твердым хребтом, и тот, кто попытался бы переломить этот хребет, имел бы дело не только со мной, но и с Босковом. Босков и я — всего лишь несколько лет назад нас никто не мог одолеть. Что случилось со мной, что произошло во мне, куда девалась прежняя удаль и сила?

— Я знаю, — сказала Шарлотта, — будь твоя воля, ты бы послал другого. И это, разумеется, омрачает мою радость.

— А мне-то казалось, я смогу убедить тебя добровольно отказаться от поездки.

— Стало быть, уговорить отца ты не сумел?

— Я даже и не пробовал. — А про себя я подумал: по недостатку силы, из-за усталости и скованности.

Шарлотта отпила из своей рюмки.

— Чего ради я буду отказываться, коль скоро отец располагает более вескими аргументами?

То, что Шарлотта предполагала наличие у своего отца каких-то аргументов там, где имело место голое администрирование, привело меня в ярость. Но я сдержался, я сохранил внешнее спокойствие, потому что мы с Шарлоттой никогда не ругались, такого у нас заведено не было. В нашем супружестве возможны только конкретные споры, приправленные от силы крупицей иронии. Вот почему я продолжал с невозмутимой деловитостью:

— Во-первых, я остаюсь при своем мнении: ехать должен был Харра, во-вторых, относительно веских аргументов, — и тут в моем голосе зазвучали саркастические нотки, — шеф рассудил, что мы недостойны их знать, а посему и решил сей вопрос вполне единолично, пользуясь властью звания, ему присвоенного, и высоким покровительством статс-секретаря, и, наконец, в-третьих, наш как-никак партсекретарь Босков, к своему удивлению, узнал об этом решении в столовой, чисто случайно.

Тут растерялась Шарлотта.

— Нет, так, конечно, не годится. Но ты ведь знаешь, как претят отцу бесплодные споры и утомительные дискуссии. — Потом, с ноткой теплоты в голосе: — Прошу тебя, постарайся это понять.

Понять, подумал я про себя, понять шефа. Его безграничный практицизм. Его колебания между нерешительностью и внезапными решениями. Его терпимость по отношению к унылым посредственностям, которыми он себя окружил… Я залпом допил свою рюмку.

— В одном ты права, — сказал я. — Споров твой отец действительно не любит. Впрочем, оставим эту тему.

Я покосился на жену. Да, я для нее законный муж, но Ланквиц для нее царь и бог, и нет бога, кроме него.

Она неправильно истолковала мои мысли, как нынче утром их неправильно истолковал ее отец.

— Не спорю, — так начала она, — не спорю, я дочь шефа, пойдут разговоры. Но ведь разговорами тебя не проймешь, Иоахим, разговоры-то ты выдержишь, поскольку, — и тут мне почудилась насмешка в ее голосе, — поскольку ты за все эти годы должен был обрасти довольно толстой шкурой.

Слова попали в цель, как попадал всякий намек подобного рода, хотя я знал, что ее насмешка была не злой, что обидеть меня она не думала, а просто у нее такой характер. Вот почему я и ответил вполне спокойно:

— Дело не в разговорах. Просто из сугубо научных соображений должен был ехать Харра.

— Я ведь еду тоже не с пустыми руками, — возразила Шарлотта. — Но я знаю, что группа Киппенберга воображает, будто она, и именно она получила монополию на все прогрессивное в науке. Но ведь на этот счет возможно и другое мнение.

Каждый раз на том же самом месте: здесь мнение, там мнение, и все мнения одинаково весомы; не злоупотребляем ли мы этой игрой? Будто естественные науки состоят из субъективных взглядов, а не из законов, будто они не имеют ни объективных масштабов, ни поддающихся сравнению достижений, ни международного уровня, а главное, будто им не приходится сталкиваться с общественными требованиями и общественной необходимостью. Я ничего больше не добавил. Я завершил наш разговор долгим молчанием. А сам тем временем думал про наш институт.

Ни сотрудничества, думал я, ни координации. С превеликим трудом, по кирпичику, был возведен храм мысли, которому суждено остаться унылой развалиной, потому что кто-то где-то не одобрил строительный проект. Каждый работает на себя. Для каждого его дела — самые важные. Тот институт, что виделся мне в начале моего пути — институт как смелый замысел, как совместная программа, как достижимая цель, — и по сей день оставался прекрасной мечтой, которая псе более зарастала травой забвения.

Мы поздно легли в тот вечор. Шарлотта еще спросила меня:

— Да что с тобой творится?

— Ничего, — устало ответил я. — Просто я порой думаю о будущем, не часто, но думаю, и тогда мне становится страшно.

— Откуда такой пессимизм?

— Исследователь утрачивает право на существование хотя бы оттого, что считает это существование абсолютным. Возможно, мы сегодня еще на что-то годимся. А завтра, завтра мы будем годиться или нет? — Я вытянулся в постели и подложил руки под голову. — Я, может, еще и потому не задумываюсь теперь о будущем, что они просто-напросто несовместимы.

— Ничего не понимаю. Кто несовместим? С кем?

— Будущее и наш институт, — ответил я и погасил ночник на своей тумбочке.

Потом я долго лежал в темноте и не мог понять самого себя. Почему я бессмысленно перекоряюсь с Шарлоттой, почему я сегодня днем мечтал схватиться с шефом, хотя мы отлично понимаем друг друга, когда он, как частый гость, присутствует за нашим столом? Почему я начал подвергать сомнению свою богатую успехами жизнь, хотя уже много лет счастливо и спокойно живу с Шарлоттой в мире и благоденствии? Я искусно и с умом привел свое существование к подобающей стабильности; чего ради я сам же хочу нарушить достигнутое равновесие?

Я думал, что Шарлотта уже спит, но вдруг ее дыхание коснулось моего лица, я ощутил исходящее от нее тепло, я услышал ее голос:

— Ты что, не хочешь, чтоб я ехала? Неужели ты и в самом деле не понимаешь, как много значит для меня такая поездка?

Я и в самом деле не понимал.

Нет, нет, тогдашний Киппенберг не имел ни малейшего представления о том, какие мысли занимают его жену.

— Шарлотта, — сказал он и повернулся к ней лицом, — я от души желаю тебе этой поездки, насколько я вообще могу чего-нибудь тебе желать. Я радуюсь за тебя, потому что ты побываешь в прекрасном городе, я завидую тебе из-за того, что ты там увидишь.

— Тогда все в порядке, — сказала она, — тогда по крайней мере у нас с тобой все в порядке.

А все ли было в порядке между Киппенбергом и Шарлоттой? Да, само собой, все обстояло наилучшим образом! Правда, желание, с которым он заключил Шарлотту в свои объятия, могло быть и посильней, но страсть в нем до сих пор не пробуждалась, и, даже будь он способен испытывать страсть, он все равно не дал бы ей ходу из уважения к Шарлотте. Сдержанная пылкость более приличествовала, на его взгляд, в обращении с женщиной столь утонченной культуры. Точно так же и ее ответ на его ласки мог быть хоть немного безоглядней, но и ответ полностью соответствовал сложившемуся между ними ритуалу, в котором он брал, а она отдавалась. Вовсе не потому, что этот ритуал им прискучил, отнюдь нет, просто после семи лет супружества каждый из супругов так мало знал о другом, что принимал сдержанность своего партнера за его природное свойство, и ни один не давал себе воли.

2

Я пытаюсь в хронологической последовательности поведать о событиях, разворачивавшихся две недели подряд в феврале шестьдесят седьмого, замечу, однако, что эти дни были чреваты раздумьями и пронизаны воспоминаниями, а поэтому, чтобы внятно изложить происходившие во мне перемены, я буду вынужден время от времени прихватывать еще более отдаленные периоды своего прошлого.

Итак, наутро после разговора с Шарлоттой я, как и обычно, заявился в институт раньше срока, спустился в подвал, поглядел на рентгеногониометры и поздоровался с бригадой вычислителей. Не успел я переступить порог своего кабинета, как раздался телефонный звонок. Звонил Босков.

О докторе Боскове, толстом Боскове, как ласково прозвали его в институте, Родерихе Боскове, которому в ту пору уже минуло шестьдесят, о нашем неосвобожденном секретаре парткома, я буду говорить еще не раз. Сам я тогда не был членом партии, а на вопрос, почему я не вступаю, обычно отвечал, будто хочу доказать некоторым личностям, что специалист моего уровня может сделать карьеру и без партбилета. На самом же деле я долгое время находился под влиянием отца, который до конца своих дней питал глубокое предубеждение не столько против партийности поведения, сколько против партийной принадлежности, что в свою очередь было связано для него с ошибками прошлого.

Своим астматическим голосом Босков сказал в трубку:

— Доброе утро, коллега Киппенберг, — и, не дав мне ответить, сердито запыхтел: — Где письмо доктора Папста?

Я знал, кто такой доктор Папст. Но понятия не имел ни о каком письме.

— Я все равно собирался к вам заглянуть, — сказал я.

— Не увиливайте. Скажите просто и внятно, куда вы задевали письмо из Тюрингии. Мне только что звонил их секретарь парткома. Они восемь дней назад отправили вам письмо с курьером.

— Понятия не имею, — ответил я, и во мне все сжалось от злости. — Но если это письмо существует, я его через полчаса вам доставлю.

— Да, уж будьте так любезны, — пропыхтел Босков, задыхаясь от возбуждения. — Может, вы заодно выясните, что вообще происходит в этой лавочке. Да не тяните. Я через час должен уйти.

Я отъединился, хотел набрать номер фрейлейн Зелигер, раздумал и положил трубку. Я просто перешел в старое здание, увидел фрейлейн Зелигер, занятую приготовлением утреннего кофе, и попросил ее не то чтобы невежливо, но без особой теплоты:

— Мне, пожалуйста, переписку с доктором Папстом.

Она сразу увидела, что со мной сейчас не столкуешься, и выудила какую-то папку из своих залежей, которые всегда содержала в образцовом порядке. Первой в пайке лежала копия моего письма в Тюрингию, отправленного несколько месяцев назад. Я спросил:

— А где срочное письмо, которое пришло самое позднее в начале этой недели?

Она поджала губы.

— Господин профессор передал его господину доктору Кортнеру.

— А где Кортнер? — спросил я и поглядел на кабинет нашего замдиректора, который расположен как раз напротив входа в святая святых — в кабинет шефа.

— Господин доктор Кортнер в лаборатории.

— Извлеките мне, пожалуйста, оттуда это письмо, — сказал я с такой подчеркнутой любезностью, что она немедля юркнула в кабинет Кортнера и без звука вынесла письмо. «С курьером. Институт биологически активных веществ. Господину доктору Иоахиму Киппенбергу (лично)».

Я пробежал текст глазами. Обуревавшие меня чувства уже не имели отношения к фрейлейн Зелигер, потому что я знал, в какой вечный конфликт она втянута. Нет, мои чувства касались шефа и коллеги Кортнера. Вот почему я сказал фрейлейн Зелигер скорее тоном терпеливой укоризны, нежели выговора:

— Дата поступления — понедельник, что явствует из штемпеля. Сегодня у нас четверг. Работник такого уровня, как вы, должен бы хоть немного помочь нашему другу Кортнеру. Во-вторых, письмо касается нашей ЭВМ. Поэтому я позволю себе еще раз напомнить вам, что все касающееся машины вы, согласно рабочему распорядку, должны незамедлительно передавать лично мне. И в-третьих, я хотел бы узнать, когда вы наконец будете считаться с этим распорядком.

— Ведь… ведь… — залепетала она, — ведь господин профессор был здесь, когда пришло письмо, и господин профессор сразу распорядился.

Вот что и наполнило меня холодным бешенством. Зеленый стержень шефовой ручки уже нацарапал то стереотипное «Не представляется возможным», с которым я боролся все годы своего пребывания в институте, поначалу весьма успешно, позднее с отчаянием безнадежности, и которое отомрет разве что вместе с самим шефом. Решение, принятое шефом, без малейших к тому оснований вторгалось в сферу моей деятельности, тогда как трудовой договор четко определял и гарантировал границы моей ответственности и моей компетенции. Тем самым вся эта история представала как вопиющее ущемление моих прав.

Доктор Папст, с которым мы весьма успешно сотрудничали от случая к случаю, просил в своем письме о помощи, причем у него были все основания просить именно нас, а не какой-нибудь вычислительный центр. Но шеф изрек свое «Не представляется возможным», даже для виду не посоветовавшись со мной, и я должен был не сходя с места разобраться в ситуации раз и навсегда. И не с Кортнером, этим раздутым ничтожеством, а с самим Ланквицем.

Фрейлейн Зелигер вновь склонилась над кофеваркой, а я стоял посреди комнаты и размышлял. Мне было ясно, какими соображениями руководствовался Ланквиц, когда, импульсивно схватив ручку, без раздумий и с неудовольствием начертал: «Не представляется возможным». В конце концов, мы научно-исследовательский институт, а не общедоступный вычислительный центр, скорей всего подумал он, а в глубине души у него, возможно, зародилось опасение, что люди, чего доброго, могут вообразить, будто компьютер у нас не полностью загружен.

Компьютер у нас, между прочим, и в самом деле не полностью загружен, да и не может быть полностью. Еще когда мы его монтировали, мне хотелось поместить в «Нойес Дойчланд» следующее объявление: «Организация предлагает свободное машинное время на ЭВМ „Роботрон-300“», но моя идея вызвала величайшее неудовольствие Ланквица, ибо объявление неизбежно попалось бы на глаза статс-секретарю, который так высоко ценит нашего старика, и тот, еще чего доброго, пришел бы к выводу, что капиталовложения в наш «Роботрон» себя не оправдали. Я же лично с первых дней предполагал обрабатывать у нас и чужие заказы на хозрасчетных началах. Но исследовательский институт, который способен при всех государственных субсидиях и дотациях самостоятельно зарабатывать хотя бы на хлеб с маслом, утрачивает в глазах моего тестя всякое право на благородный эпитет «научный». Пришлось мне посчитаться с господином профессором вообще, с тем, как он фетишизирует понятие «научный», в частности, и, наконец, с его неусыпными заботами о его величестве престиже. Я не поместил объявление в «Нойес Дойчланд», а вместо того разослал от своего имени личные письма во все учреждения, институты, предприятия, с которыми мы когда-либо имели дело, где приглашал их пользоваться нашим «Роботроном» для выполнения всевозможных счетных работ, и прежде всего работ научного характера.

Я все еще стоял посреди приемной.

Почему я не пошел к шефу? Года два-три назад я не дал бы ему и рта открыть. Имея в арьергарде Боскова, я бы со смехом опроверг стереотипное «Не представляется возможным» столь же стереотипным «Да еще как представляется!». Я без оглядки и без раздумий положился бы на то, что старику нечего противопоставить моему оптимизму и моей кипучей энергии. Но тогда многое было по-другому, оба фронта находились в движении, группа Киппенберга — на подъеме, да еще на таком, что не у одного из аборигенов старого здания тревожно замирало сердце, и всего тревожнее оно замирало, должно быть, у коллеги Кортнера. И что же? Сперва незаметно, потом все заметнее накапливались противоречия, урезались ассигнования, вычеркивались заказы, на смену тесному сотрудничеству всех отделов пришло скрупулезное разграничение компетенции, пока оба фронта не окаменели в неподвижности, являя взору следующую картину: одни — в новом здании, другие — в старом, каждому по возможности точно очерченное поле деятельности, и чтоб никаких смешений, ибо только узковедомственный дух спасает от размывания границ. Так и остановилось на полпути продуктивное мышление, возникающее на стыке смежных дисциплин.

Я все еще тупо глядел на письмо. Шеф, он так шефом и останется. Он не привык отменять свои решения, престижные категории его мышления этого не допускают. Но ведь я, как многоопытный тактик, ухитрялся порой отменять либо корректировать некоторые из слишком уж нелепых его решений, хотя это всякий раз стоило больших трудов, всякий раз было шедевром психологического подхода к человеку, ибо здесь прежде всего надлежало вдумчиво и тонко разработать для шефа удобный способ взять свои слова обратно, не ущемив своего достоинства и не поколебав своего авторитета.

Если я с порога, без околичностей брякну, что я сам предлагал другим предприятиям быть нашими заказчиками, старик только зря разгорячится. Нет, здесь нужна дипломатия, нужна гибкая тактика, здесь психологический изыск сулит больше успеха, чем твердолобая принципиальность.

— Письмо я возьму с собой, — бросил я в страдальческое лицо Анни. — А если доктор Кортнер спросит про письмо, передайте ему, что я все улажу.

Выражение ее лица становилось с каждой минутой все более страдальческим; бедняжка снова оказалась между двух огней.

Тогда я добавил:

— Если он чего-нибудь от вас захочет, сошлетесь на инструкцию или просто-напросто переадресуйте его ко мне.

До сих пор доктор Кортнер не рисковал со мной связываться и рискнет лишь тогда, когда не останется другого выхода, когда он будет драться за свое кресло. Да и фрейлейн Зелигер тоже ничем не рискует, потому что к ней, секретарше шефа, Кортнер подходит не иначе, как в белых перчатках.

Я позвонил Боскову.

— Письмо у меня. Оно малость залежалось у нашего друга Кортнера.

— Головотяп проклятый! — разъярился Босков.

— Я сейчас загляну в машинный зал, а потом поднимусь к вам.

— Договорились.

Я набрал номер машинного зала. Трубку сиял Леман, Лемана ни с кем не спутаешь из-за его саркастического тона и вечной присказки «Ну, в чем дело?».

— Очень занят?

— У Вильде время для тестов, — сообщил Леман почти радостным голосом. — Он ищет ошибку, из чего следует, что мы все как дураки сидим вокруг, пока по приказу сверху пропускается гигантская программа Вильде.

— Через пять минут буду у вас.

Я прошел в новое здание, в машинный зал. Если Босков своими глазами увидит шефово «Не представляется возможным», он наверняка потребует принципиального разбора, то есть именно того, от чего я только что уклонился. Но теперь для начала следовало выяснить, можем ли мы вообще помочь Папсту. Если да, пусть Босков, который связан незримыми узами с каждым партийным секретарем, сам позвонит в Тюрингию.

В операторской не было ни души. Все дежурные программисты столпились в соседнем, главном зале, откуда сперва не доносилось ни звука, кроме гудения вентиляторов. За пультом сидела одна из наших многочисленных девочек, по должности лаборантка, во всяком случае, я припоминаю, что несколько месяцев назад видел, как она снимает рентгенограммы в фотометрической лаборатории, и, наблюдая ее ловкие, отработанные движения, я подумал, что хорошо бы при случае перебросить ее к Леману, выучить на оператора, так как я и по сей день не одобряю, когда лаборантки приобретают слишком узкую специализацию.

В настоящее время эта девушка с трудом удерживала слезы, потому что за спиной у нее торчал Леман и смотрел ей на руки. Это хоть кого выведет из терпения. У Лемана соломенно-желтые волосы, он среднего роста и вечно корчит нервные гримасы либо моргает от усталости. Возле лаборантки у пульта сидел Вильде с компилирующей программой, толстой, как энциклопедический словарь. Вильде тогда было двадцать восемь лет, как и Леману. С легкой руки Шнайдера к нему прилипла кличка Снежный Человек. Потому что Вильде — настоящий гигант — почти два метра роста и почти сто килограммов веса; даже при моих метре восемьдесят пять, хотя сложение у меня не атлетическое, а скорее сухощавое, я выгляжу рядом с ним почти хрупким.

Вильде приветствовал меня с церемонной, прямо-таки, японской вежливостью; несмотря, нет, пожалуй, именно благодаря своей устрашающей внешности он самый вежливый человек во всем институте, и это имеет свою предысторию. Поздоровавшись, Вильде пытливо заглянул мне в лицо и склонился над своей программой. Всякий раз, когда Вильде сидит у ЭВМ с сетевыми планами, он глядит на меня молча, испытующе, словно у него накопилось множество вопросов, которые он покамест не может облечь в слова. Я состроил «лицо без выражения», потому что привык скрывать за ним свои чувства и мысли, которые никого, кроме меня, не касаются, и не спросил даже, что он тут проверяет.

Вильде снова углубился в свою программу.

— Прошу прощения, — сказал он девушке ласковым голосом. — Где мы остановились, дайте адрес.

— Девятнадцать сто тридцать восемь, — отвечала девушка, сидевшая от него по правую руку.

— Минуточку! — Вильде полистал свой справочник. — Мы будем продолжать с ячейки девятнадцать сто сорок четыре.

Она набрала адрес, но, разумеется, допустила ошибку, и Леман не преминул отреагировать на ее промах, спросив дребезжащим голосом:

— Когда вы наконец выучите двоичные числа, ангел мой? От того, что вы размалеваны, как вождь краснокожих, работа у вас лучше не пойдет.

— Сейчас же прекрати! — взорвался я. — Во-первых, тебя абсолютно не касается макияж твоих сослуживцев, а во-вторых, кто сможет работать, когда у него так вот стоят над душой?

Наградой мне был благодарный взгляд из-под искусно подкрашенных век, на что я в свою очередь улыбнулся с тем ничего не значащим дружелюбием, которое в аналогичных случаях, не представляя меня ни неприступным, ни, напротив, слишком уж доступным, помогает мне остаться в образе руководителя, одинаково приветливого со всеми подчиненными.

— Мне надо с тобой поговорить, — сказал я Леману.

Леман не двинулся с места и только пробормотал:

— Да, да, одну минуточку.

Вильде командовал монотонным голосом:

— Умножение, условный переход, перенос, умножение, признак ноль…

Я ждал, глядя на девушку за пультом.

— Сдвиг, деление, сдвиг на разряд вправо, сложение с обратным кодом, набор на пульте, признак равен… То есть как это меньше? — Вильде поскреб в затылке. — Нет? Где мы остановились?

— Девятнадцать триста тридцать семь.

— Ты пойдешь или нет? — спросил я Лемана.

Вильде листал без конца, искал, нашел.

— Вот оно. Продолжим. Признак десять, четвертый регистр.

Леман словно прирос к месту.

— Первый регистр, — сказала девушка.

— Так и проскочим, — продолжал Вильде, — интересно, будет ли здесь останов. По адресу девятнадцать шестьсот два. Останов нормальный.

Леман все так же не сводил взгляда с девичьей руки. Та повернула тумблер и нажала кнопку «Пуск». Несколько секунд спустя застрекотало печатающее устройство.

— Ошибка! — закричала вконец запуганная девушка.

Вильде повернул голову, поглядел на печатающее устройство и сказал с нескрываемым удивлением:

— Ну и белиберда!

Леман заглянул к нему через плечо и ехидно обронил:

— Опять у тебя получилась какая-то патология. Сплошные нули.

— Покорнейше прошу извинить меня, — так начал Вильде на высшем уровне вежливости, а закончил почти нежно: — Смотрел бы ты, Леман, за своим дерьмом.

Я схватил Лемана за руку.

— Идем наконец?

Но Леман словно прирос к месту, потому что печатающее устройство снова застрекотало и Вильде разинул рот.

— Контрольный бит. Регистр AD. Допустим. А что тогда означает I?

— I означает девятнадцать, подрастешь — научишься, — сказал Леман с неизменным высокомерием.

— Все соскочило, — пожаловалась девушка. — Переполнение главной памяти.

— Переполнение главной памяти — чистейшей воды вздор, — продребезжал Леман, — это называется переполнение МОЗУ, понимаете, мой ангел, переполнение МОЗУ.

— Господин Леман, — воззвал я, — если вы сию же минуту не соблаговолите…

Корча нервические гримасы, Леман наконец оторвался от пульта.

Вечная история. Он предпочел бы все делать собственноручно, а остальных не подпускать к ЭВМ и на пушечный выстрел.

Самое страшное — это когда наш фундаментальный мыслитель Харра, который, несмотря на все более сильные очки, видит все хуже, обуянный честолюбием, решает сам посидеть ночью часок-другой за пультом. Эти приступы честолюбия уже не однажды провоцировали у Лемана сердечные приступы, потому что Харра беспардонно путает кнопки, и однажды, после того как ЭВМ уже несколько часов была в работе, Харра с размахом, поистине гениальным, вместо «Возврат» нажал «Общий сброс», после чего Леман просто заклеил лейкопластырем кнопку сброса и тем самым вывел ее из строя, что придало нашему пульту эдакое очаровательное своеобразие.

В операторской, где стоит несколько письменных столов, я придвинул к себе стул, а Леман остановился передо мной в выжидательной позе. Я достал письмо из Тюрингии и спросил:

— Ты ведь знаешь доктора Папста?

Хроническое подергивание лица перешло у Лемана в широкую ухмылку, на сей раз не просто высокомерную, а вообще наглую. Он уселся на стол и, болтая ногами, сказал:

— Да кто же не знает его святейшество? Это ведь тот самый дядечка с лекарственными травками, мы еще, помнится, страсть как хотели с ним сотрудничать, да вот уже сколько лет никак не соберемся. Ты ведь про него?

И вновь я спрятал свои мысли за «лицом без выражения», чтобы Леман не догадался, как я зол. Про сотрудничество с Тюрингией у нас до сих пор и разговору не было, и Леман как никто другой знал это. Если даже отдел Кортнера время от времени брал на проверку какое-нибудь снадобье, изготовленное тюрингцами, то потому лишь, что шеф надеялся таким образом откупиться от духа времени, требовавшего сотрудничества с промышленностью. А с нашими первоначальными замыслами, на которые намекал Леман, эта проверка не имела ничего общего. Я нахмурился. Не люблю, когда мне напоминают о некоторых обстоятельствах, и уж подавно — когда напоминают таким вот образом. Хватит с меня той порции, которую выдаст мне Босков.

Сидеть на столе и болтать ногами любой сумеет. Не Леману предстоит схватка с Ланквицем. Мало ли что он ценный работник, это еще не дает ему права так наглеть.

— Во-первых, — холодно сказал я, — тебе следовало бы сосредоточить свое внимание на том, чтобы машина наконец-то начала работать в две смены. Во-вторых, я считаю твой тон неуместным даже в беседе с ангелочками у пульта, ты меня понял?

Ухмылка на лице Лемана погасла. Он нервически заморгал, потом вздохнул и сказал:

— Ну ладно, давай ее сюда. Несколько производственных расчетов для дядюшки Папста мы провернем в обеденный перерыв.

Я знал, что бедняга Леман по горло сыт производственными расчетами и платежными ведомостями, знал и считался с этим обстоятельством.

— Ну нет, — сказал я. — Возможно, на сей раз ты сломаешь зубы на этом деле. То, чего хочет от тебя Папст, твой «Роботрон» не выдаст на блюдечке, а вдобавок дело спешное. Ты — его последняя надежда.

Леман величественным жестом отклонил незаслуженные похвалы.

— Ну, что там у них? От силы системы более высокого порядка, так ведь?

Лишь тот, кто знает Лемана, его заносчивость, его исступленное честолюбие, выраженное в попытках решать на «Роботроне» все без исключения задачи, и чисто математические, и общенаучные, может понять, почему меня так и подмывало хоть раз в жизни смутить его.

— Ну знаешь, системы дифференциальных уравнений для Папста могли бы решить в любом вычислительном центре на аналоговой машине, и вдобавок поскорей, чем сможешь ты, — сказал я. — Что я получу, если на этот раз тебе придется стать на цыпочки?

Леман замотал головой, так что буйная соломенная грива закрыла все его лицо. Леман вовсе не следовал моде на длинные волосы, просто у него не было времени сходить к парикмахеру. Как и не нашлось до сих пор времени защититься. Я посмотрел на него и подумал: а что, если наш друг Леман просто не желает вводить вторую смену, чтобы по ночам быть полновластным хозяином машины и за компанию с Харрой развлекаться «игрой против законов природы», решая на ЭВМ сугубо абстрактные задачи? Пожалуй, надо бы намекнуть Вильде, ибо Вильде, как собака-ищейка, вынюхивает и преследует все, что хотя бы отдаленно смахивает на любительские изыскания.

Но при этом Вильде должен бы рано или поздно унюхать и то, что происходит в старом здании. Удалось ли ему проникнуть за кулисы? Не отсюда ли его привычка испытующе заглядывать мне в лицо?

— Может, ты все-таки объяснишь, чего они от нас хотят, — сказал Леман, — пока я не вижу оснований поставить хотя бы бутылку сельтерской, не говоря уже о чем покрепче.

— Ему нужна гиперболическая оптимизация. А программы, по его словам, нигде нет.

И тут Леман улыбнулся. Кто-нибудь, возможно, усмотрел бы в этой улыбке редкостное высокомерие, но я глядел глубже, я увидел в его глазах настоящую, ничем еще не проявленную гордость. Чувство благодарности и душевной приязни овладело мной и одновременно пробудило во мне невеселые воспоминания. Ибо я хорошо понимал тот вид гордости, которая наполняла Лемана, я и сам в свое время ее познал, эту гордость предстоящими великими свершениями, только давным-давно я уже не испытывал ничего подобного и почти забыл, что это за чувство такое. С тех пор я успел взять на душу немало греха, а уж про некий скоросшиватель, что покоится в моем сейфе, лучше и вообще не вспоминать.

Впрочем, я совершал не одни только промахи, нет, я сумел застенчивого студента превратить в сегодняшнего Лемана со всем тем, что этот Леман уже совершил и еще совершит. Да разве только Леман? Харра лишь благодаря мне поверил в себя и сумел полностью раскрыть свои способности, что, несомненно, свидетельствует в мою пользу, все равно, зачтется мне это в один прекрасный день или не зачтется. В один прекрасный и, может быть, не такой уж далекий день.

Леман откинул волосы со лба.

— Программы, стало быть, нигде нет, — сказал он, — это вздор, это чистой воды бред! — Он указал кивком на стеклянную дверь и спросил: — Тебе что, показать перфоленту, хочешь полюбоваться? Но на кой, на кой ляд, я тебя спрашиваю, им понадобилась гиперболическая оптимизация для производства мочегонного чая?

— Мне известно только, — уклонился я от прямого ответа, — что они получили солидные дотации и затевают большое строительство, они рассчитали на машине всю проектную документацию, а когда рассчитывали, у них и возникла данная проблема.

— Надо поглядеть, — пробурчал Леман. — Лично я поверю не раньше, чем увижу собственными глазами. Напиши им, чтобы прислали нам весь проект целиком и заодно человека, да потолковее. Нам ни к чему, чтобы здесь ошивалась публика, которая только и умеет, что собирать липовый цвет.

— Твоя спесь тебя когда-нибудь задушит, — сказал я. — Мы имеем дело с вполне современным предприятием, пусть оно даже пока не очень большое. Вот уже несколько лет они там синтезируют некоторые из наиболее важных наших препаратов, в том числе и сверхсложные соединения. Впрочем, ты прав: мы самым категорическим образом затребуем сюда весь проект вместе с Папстом и его людьми.

Перед тем как уйти, я решил расквитаться с Леманом за его дерзость и нашел удачную для этого форму.

— А уж ты, будь так добр, позаботься, чтобы у тебя в программе было поменьше ошибок.

Лицо его пошло такими красными пятнами, что я чуть не схватил его за руку — пощупать пульс.

— Ошибки, — сказал он с видом оскорбленной добродетели, — встречаются только в программном обеспечении, которое присылает нам фирма. А ты, ты… — Он задохнулся от негодования.

Тем самым месть вполне удалась, он принял мои слова близко к сердцу, гримаса снова исказила его лицо.

— Вот уже несколько лет у тебя нет ни малейших оснований делать мне подобные упреки. Если мне будет дозволено так выразиться.

— Тебе будет дозволено, — отвечал я, — и надеюсь, что ты и теперь меня простишь. Как следует из письма, перфокарты у них уже готовы. Когда им можно приехать?

Улыбка у Лемана все еще оставалась малость кривоватой, когда, поглядев на часы, он спросил:

— А что, если я сбегаю выпью чашечку кофе?

— Только недолго, — ответил я и ушел.

Я знал, что меня ждет Босков. Но, проходя через вестибюль, я еще раз заглянул в старое здание. Фрейлейн Зелигер сидела за машинкой.

— Одну минуточку, — сказал я и затем осведомился, у себя ли Кортнер. Она помотала головой. — Тогда я пойду к нему в лабораторию, чтобы разобраться вот с этим, — продолжал я, сунув ей под пос письмо из Тюрингии.

Еще я попросил ее заказать срочный разговор и продиктовал ей тему разговора. Она с готовностью стенографировала.

— Доктору Папсту надо передать следующее. Во-первых, программа у нас есть. Во-вторых, нам нужна вся проектная документация — на этом пункте следует сделать особое ударение. Мы хотим ознакомиться не со стопкой перфокарт, а со всем проектом в целом, в-третьих, пусть пришлют компетентных людей. И наконец, в-четвертых, что касается сроков, мы готовы в любое время — скажем, в понедельник с самого утра.

Она послушно застенографировала все это, отложила ручку и с паническим ужасом в глазах залепетала:

— Но ведь господин профессор принял совсем-совсем другое реше…

— Только без паники, — перебил я ее. — Позвоните доктору Боскову. Обрисуйте вашему секретарю парткома положение дел! Затем спросите его…

Продолжать не потребовалось. Макияж цвета «темный загар» смешался на лице Анни с огненным румянцем, превратив ее в настоящую индеанку. Еще немного, и она швырнула бы свой блокнот мне под ноги. Я хорошо ее знал, я знал, что́ за этим последует, а потому добавил:

— Может, вы сегодня в порядке исключения не станете меня стращать, что уйдете из института?

Тут она окончательно разъярилась, но я смог угадать ее мысли и принялся спешно наводить золотые мосты примирения:

— Вам трудно, Анни, я знаю, но, видит бог, остальным тоже нелегко. А мы с вами не король саксонский, другими словами, мы в нашей стране не можем просто-напросто сказать: разбирайтесь с вашим дерьмом сами. И не только сказать, мы даже подумать так не имеем права.

Она сглотнула и возмущенно крикнула:

— Я и не собиралась так говорить! Зачем вы возводите на меня напраслину? Сейчас я закажу разговор.

— Закажите срочный, я оплачу, — сказал я и пошел к дверям. — Когда поговорите, позвоните Боскову, я буду у него, вот только разберусь с Кортнером.

В отделе апробации, еще в коридоре, я встретил фрау Дитрих, она доктор наук, биолог и, несомненно, ведущий ум среди сотрудников Кортнера. В описываемый период это была женщина сорока лет, очень ухоженная и привлекавшая всех как внешностью, так и личным обаянием. Когда нашей группе был зачем-нибудь нужен отдел апробации, мы предпочитали иметь дело не с Кортнером, а с ней. Лично я мог бы упрекнуть ее лишь в том, что вот уже много лет, не приводя практически никаких разумных доводов и отделываясь лишь беглой улыбочкой, она не поддается на мои уговоры, отказывается помахать ручкой своему непосредственному начальнику Кортнеру, о котором она навряд ли более высокого мнения, чем я, и перейти к нам в новое здание, чтобы занять там место, достойное ее способностей. Мы кивнули друг другу, и я спросил на ходу:

— Вы, случайно, не знаете, где я могу найти Кортнера?

— Прислушайтесь, — отвечала она, — уши вас и выведут.

И действительно, из-за двери большой лаборатории до меня донесся голос Кортнера, визгливый, пронзительный, злобный.

Главная лаборатория отдела апробации представляет собой просторный зал, как бы разделенный на кабинеты письменными столами и полками поверх столов. Вот почему его трудно окинуть взглядом, и вот почему Кортнер не заметил моего приближения. Я увидел ассистентов и лаборанток, занятых работой, увидел их лица, не столько испуганные, сколько строптивые и насмешливые. Весь зал был до краев заполнен голосом Кортнера, который становился все более пронзительным и резким:

— Что здесь происходит? Что это вообще такое? Прикажете мне наводить за вас порядок на вашем столе?

Проходя мимо, я услышал, как один молодой врач непочтительно сказал соседу:

— Опять этот шизик забыл принять свой мепробамат!

Разумеется, я сделал вид, будто ничего не слышу. Кортнер, голос которого перешел на крик, ухватился за очередную жертву.

— Ну как, вы найдете вену или нет? Я спрашиваю, вы собираетесь сегодня найти вену? — Очевидно, он наткнулся на сопротивление, и это только подлило масла в огонь. — Зачем вы кончали медучилище? Интересно, что́ вы вообще кончали, медучилище или школу для умственно отсталых детей? Мне, может, самому вам показать, как вводят канюлю?

Лавируя по проходам между столами, я вышел на Кортнера. Тот стоял боком ко мне и с приоткрытым ртом созерцал какую-то аппаратуру. Там из подопытной крысы, погруженной в глубокий наркоз, вытекло несколько капель крови, и Кортнер, вдохнув побольше воздуха, завопил во всю глотку:

— Кто здесь работает? Кто, я вас спрашиваю? У какого это живодера весь опыт утонул в крови?

Залившись краской, ассистентка уже хотела покаяться, но тут между ней и Кортнером вклинился я. Кортнер отвел глаза, потому что его обычные утренние вопли никак не предназначались для моих ушей.

Доктор Хейнц Кортнер, врач, фармаколог, год рождения двадцать пятый, то есть во время описываемых событий сорока двух лет от роду, был среднего, пожалуй, даже ниже среднего роста, щупленький, так что голова казалась непомерно большой, а лицо напоминало треугольник основанием кверху. Треугольник этот в свою очередь пересекали тонкие, поджатые губы, уголки которых были вечно опущены книзу. Редкие волосы начесаны на лоб. В профиле Кортнера тоже было что-то заостренное, птичье, нос клювом торчал под слегка покатым лбом, подбородок выдавался вперед. На фоне белого халата его брюзгливое лицо с бесцветной, словно неживой кожей выглядело бледней обычного. Однако, едва Кортнер завидел меня, лицо его мгновенно изменилось: в глазах возникло выражение почти приветливое, на губах заиграла скорбная улыбка, и, протягивая мне горячую, всегда чуть влажную руку, Кортнер озабоченно сказал:

— Бьешься-бьешься, чтобы все было в порядке, не жалеешь сил, чтобы неукоснительно соблюдались требования гигиены, а потом все идет прахом из-за чьей-то расхлябанности и легкомыслия.

Когда Кортнер разговаривал со мной, ему приходилось закидывать голову, и я смотрел в его треугольное лицо сверху вниз. Я достал письмо из Тюрингии, глаза Кортнера сразу утратили выражение приветливости, и он поглядел куда-то мимо меня. С подчеркнутой деловитостью я объяснил ему, что не согласен с резолюцией тестя, которую, конечно же, не следует понимать так буквально… Договорить мне не пришлось.

— Ну, конечно, конечно, я и сам собирался побеседовать с господином профессором, но не хотел мешать ему на этой неделе во время работы…

— Вполне естественно, — согласился я, — стало быть, я займусь этим делом и все улажу.

Повторять слово «тесть» мне не пришлось. Кортнер, теперь с улыбочкой, поторопился вставить:

— Ну, конечно же, конечно, я буду вам очень признателен…

— Не за что, — сказал я и кивнул ему на прощанье, причем кивок получился как-то сверху вниз, и не только из за моего роста.

В коридоре я встретил доктора Хадриана. Он поднимался по лестнице в свою лабораторию, в «адскую кухню», так у нас в новом здании принято называть химические лаборатории, а отдел химии, возглавляемый Хадрианом, получил название «империя», в чем можно усмотреть намек на имя самого Хадриана, ибо так звучит по-немецки имя римского императора Адриана.

Хадриану сорок лет, он органик-синтетик, первоклассный специалист, молва утверждает, будто Хадриану достаточно набора «Юный химик», чтобы синтезировать любой стероид. Да и в аналитической химии он не менее силен, словом, человек совершенно иного уровня, чем Кортнер. Вот только при взгляде на него меня всегда охватывает зевота. Ибо Хадриан весь какой-то расслабленный, как мокрое белье. Хадриан одного со мной роста, но ужасающе худ, все на нем болтается — брюки, жилет, пиджак, серый халат; у него даже щеки, даже мешки под глазами и те в каких-то дрожащих складках. Он всегда излучает такую безнадежную усталость, что не приходится удивляться по поводу низкой трудовой дисциплины у него в отделе. Хадриан состоит на учете в партгруппе у Боскова, и тот утверждает, будто знавал и другого Хадриана, подтянутого, гибкого. Есть немало умных людей, которыми овладело тупое равнодушие из-за того, что лозунг «Думай с нами, планируй с нами, управляй с нами», хоть убей, не желает воплощаться в жизнь на их рабочем месте. Хадриан не первый и не последний из тех, кого слишком рьяным администрированием довели до полной бесплодности.

Я на ходу поздоровался с Хадрианом и получил в ответ унылый безнадежный кивок.

Босков всякий раз поджидал меня, хотя я моложе, в коридоре у дверей своего кабинета. Вот и сегодня он стоял в дверях, дал мне пройти, вошел следом, сказал «А, вот и вы наконец» и предложил мне на выбор одно из двух кресел, между которыми стоит низкий журнальный столик. Этот столик не вызывает у людей ничего, кроме досады, потому что он шатается. Как его ни двигай, как ни верти, он знай себе шатается, и даже сложенная втрое и подсунутая под одну из ножек перфокарта не может помочь горю. Когда мы переехали в новое здание, Босков категорически отказался расстаться со своей старой обстановкой, как бы убого она ни выглядела, а уж про стол он и заикнуться никому не дал, хотя на нем выплескивается кофе из любой чашки. Даже визиты зарубежных гостей не могут поколебать Боскова. Я только раз в жизни был свидетелем того, как непослушный стол поверг Боскова в смущение. Когда нас посетила делегация советских ученых и один ленинградский профессор чуть-чуть задел стол коленом, на нем тотчас попадали все рюмки, и водка потекла на брюки гостей.

Описать Боскова решительно невозможно. Босков просто человек, лучше не скажешь. Надо узнать его, надо поработать с ним бок о бок, чтобы постичь его человеческую ценность. Вздумай я дать о нем представление, описывая его характерные свойства, у меня получилась бы карикатура, вздумай я раскрыть его внутреннюю сущность, у меня получилось бы славословие, но патетика — не мой стиль. Ограничусь тем, что скажу несколько слов о его внешности и о его прошлом.

В то время, о котором пойдет речь, Боскову было шестьдесят лет, словом, чуть меньше, чем Ланквицу. Он был маленький, коротконогий и — если по правде — толстый, слишком толстый даже при его апоплексическом сложении. В гневе либо просто поднимаясь по лестнице он пыхтел как паровоз. На его округлом теле с внушительных размеров животом сидел шар головы с зеркальной лысиной, и только где-то на затылке еще сохранился островок снежно-белых волос. По его пухлым щечкам разбежалось множество красных прожилок, светлые глаза источали дружелюбие. Когда Босков садится, складывает ручки на животе, расстегивает пиджак и засовывает большие пальцы в вырез жилета, он являет собой картину миролюбия и воплощенного добродушия.

Обманчивая картина. У меня есть нюх на главное в человеке, поэтому я очень скоро понял, что мирный и добродушный Босков может быть и немирным и недобродушным. То обстоятельство, что он легко взрывается, что он ярко выраженный холерик, что он бурно возмущается несовершенствами наших буден и тогда багровеет, как индюк, и начинает пыхтеть поистине угрожающе, — это вовсе не главное в нем, поскольку он так же легко остывает, утирает платком лысину, оттягивает указательным пальцем свой воротничок и бормочет себе под нос: «Ну да, бывает и так». Кстати, когда того требовали обстоятельства, Босков умел прекрасно обуздывать свой холерический темперамент. Но за обликом дружелюбного добряка и пыхтящего холерика скрывалась основная, угаданная мной с первой минуты суть Боскова — никак не вязавшийся с его внешностью характер бойца, наделенного разумом и стойкостью, бойца, который, невзирая на природную вспыльчивость, никогда не впадает в слепую ярость, никогда не проявляет неразборчивости в средствах. Мне доводилось — правда, не слишком часто, но тем сильней было впечатление — наблюдать, как твердеет, застывает, становится непримиримым взгляд Боскова. Всякий раз, когда разговор шел по большому счету, о принципах, которыми он не желал поступиться, о выполнении того, что он называл «решения моей партии», добродушный толстяк преображался в мгновение ока: серые глаза, вмиг утратившие всю кротость, цепко перехватывали взгляд противника, внезапно помолодевший, гибкий и подвижный Босков, чуть наклонясь вперед, хлопал ладонью по столу раз, другой, третий и больше не кряхтел и не пыхтел, и в приветливом голосе появлялась твердость металла: «А ну, выкладывай все начистоту, коротко и ясно».

Да, Босков накопил жирок, ничего не скажешь, но в критические дни, когда дело принимало серьезный оборот, Боскова еще никто не смог одолеть. От общения с этим Босковом у Кортнера так резко возрастала кислотность, что он брал больничный на всю неделю. А нашего высокочувствительного шефа в такие кризисные дни не пускали в институт неотложные заседания и встречи, и тогда он вспоминал, что после Кортнера именно я имею право вершить судьбы института и, главное, вести переговоры с Босковом.

Потому что Босков и Ланквиц — это были два разных мира. Ланквиц был отпрыском богатого традициями семейства, которое уже много поколений плодило ученых и профессоров, тогда как Босков был сыном рабочего, и его путь к институтской скамье, его студенческие мытарства в период мирового экономического кризиса, его судьба в годы фашизма вполне могли послужить темой для романа. Босков, биохимик и физиолог, до 1931 года занимался в Гёттингене, потом женился и произвел на свет двух дочерей; несомненным подтверждением одаренности Боскова было то обстоятельство, что, несмотря на его принадлежность к коммунистической партии, влиятельные ученые в годы Веймарской республики открыли ему путь к университетской кафедре.

Тому, кто в шутку прохаживался насчет босковской комплекции, Босков с гордостью, с тщеславием даже отвечал: «Попробуйте-ка вы сами проделать тот же фокус! Двадцать лет назад никто бы не поверил, что я когда-нибудь приобрету такой цветущий вид». Он прав, я видел это круглое, пышущее здоровьем лицо совсем другим — когда это был до неузнаваемости лишенный мышц и обтянутый кожей череп, который в свою очередь сидел на изглоданном до стука костей теле. Такого Боскова я видел на фотографиях, в полосатой одежде узника, где красный треугольник на правой стороне груди квалифицировал его как политического заключенного. Таким был Босков сорок пятого года, после двух лет тюрьмы и десяти лет в Бухенвальде. Ибо карьера институтского преподавателя, начатая биохимиком-теоретиком Босковом, оборвалась уже в 1933 году в гестаповском застенке. С тех пор как я в общих чертах ознакомился с биографией Боскова, меня больше не удивляла несгибаемость этого добродушного толстяка.

Более того, я преклонялся перед Босковом, который у нас в институте воспринимал отнюдь не как синекуру свои обязанности секретаря парткома и одновременно являлся одним из наиболее активных научных сотрудников моего отдела, и все благодаря неслыханной энергии, проявленной им после освобождения и позволившей ему в более чем зрелом возрасте возобновить научную карьеру. Я вполне способен оценить уникальность этого подвига, ибо Босков провел в тюрьме и концлагере лучшие, невосполнимые годы своей жизни, самый продуктивный для ученого возраст, примерно от двадцати пяти до сорока, двенадцать лет он был оторван от науки, которая именно тогда развивалась во всем мире гигантскими скачками. Вот почему никого, кто хоть сколько-нибудь смыслит в этом деле, не должно удивлять, что стремлению Боскова наверстать упущенное и после загубленных лет выйти на современные рубежи развития биохимии были положены известные границы. Прежде всего, Боскову так и не было дано совершенно необходимое для руководства нашей группой, объединявшей под своим крылом множество смежных дисциплин, умение выйти за рамки узкой специальности, заглянуть не только в сопредельные, но и в более отдаленные области науки.

Сегодня, когда я могу взглянуть на события, разыгравшиеся в феврале 1967 года, с известного расстояния, мне становится ясно, до какой степени уже тогда было деформировано мое внутреннее отношение к Боскову. Поначалу мы оба представляли собой несокрушимую боевую упряжку, но вскоре я распознал основную слабость Боскова. Да, Босков сокрушал любую преграду. И сопротивление только раззадоривало его, но ему непременно требовалось открытое сопротивление, на которое можно ополчиться со всем размахом. Против обструкции, против скрытого противодействия Босков был совершенно бессилен. Он ощущал противника, но не мог его ухватить; захоти он обрушиться на него всей своей тяжестью, сто килограммов рухнули бы в пустоту. Тогда он промокал носовым платком лысину и возмущенно тряс головой, что вот, мол, где-то скрывается оппонент, который не решается выступить открыто. Боскову требовался на ринге открытый противник, бой с тенями его никак не устраивал. Я это скоро раскумекал и, будучи по природе хладнокровным тактиком, строил порой на этом свойстве Боскова свои расчеты.

Итак, Босков плюхнулся во второе кресло. Едва я сказал, что письмо из Тюрингии провалялось у Кортнера с понедельника, Босков так и взвился:

— Хотел бы я знать, когда будет конец этому проклятому разгильдяйству!

Я протянул ему письмо через стол и, поскольку он уже завелся, указал на зеленую пометку шефа.

— У разгильдяйства всегда есть свои причины. Наш друг Кортнер еще малость помариновал письмо у себя, но с вполне конкретной целью: а вдруг все само собой образуется, и тогда он сможет «омыть в невинности руки свои».

— А вы… — начал было Босков, но я перебил его:

— Что значит «я»? Вы всякий раз предоставляете именно мне расхлебывать кашу! Кто получает всю корреспонденцию, уж не я ли? И Анни тоже вроде бы числится в вашей партгруппе? Кстати, мне опять пришлось пригрозить нашей Красной Шапочке злым партийным Волком.

— Значит… — еще раз попытался Босков.

— Временами мне кажется, что фрейлейн Зелигер вообще имеет зуб на нас, — слово «нас» я особенно подчеркнул, — как бы то ни было, программа есть, я просил ее позвонить в Тюрингию и сообщить, что мы с понедельника к их услугам.

Словно в подтверждение моих слов зазвонил телефон. Босков, не вставая, потянулся к нему, снял трубку, послушал, сказал: «Ну, тогда все в порядке» — и положил трубку на рычаг.

— Они будут в понедельник, — сказал он, — и, если верить Анни, они безумно обрадовались. Могу себе представить. — Он вернул мне письмо и спросил: — Когда вы наконец переговорите с Ланквицем, чтобы подобные случаи не повторялись?

— С Кортнером я уже переговорил, — отвечал я. — А как обстоит дело с шефом, вы знаете не хуже меня. От самовластия даже вы не можете его исцелить. А кроме того, сегодня письмо его уже ни капли не интересует, он давно про него забыл.

— И следовательно, нет оснований говорить с ним об этом, — сказал Босков, привстав с кресла. Потом он достал из шкафа свое пальто. — Не знаю, что это даст, — продолжал он, — но едва ли больше, чем вчера.

При этих словах он как-то нехорошо поглядел на меня, что мне совсем не понравилось, и я срочно сделал непроницаемое лицо. Босков же, пока я помогал ему надевать пальто, продолжал:

— Я, конечно, понимаю, что́ вас смущает, дело касается вашей жены, я согласен, это ставит вас в неловкое положение, но от этого ничего не меняется, другими словами, это не зачеркивает тот факт, что вы опять сплоховали.

Теперь толстяк стоял передо мной, слегка расставив ноги, устойчивый и весомый, как монолит, который не так-то просто сдвинуть в сторону. Несколько секунд он молча смотрел мне в лицо.

— Что с вами происходит? — спросил он уже другим тоном. — Не пойму я. У вас на душе явно лежит какой-то камень, и уже не первый день. Почему бы вам не выговориться? Ведь вас что-то тяготит.

— Ума не приложу, о чем вы, — ответил я, смущенный взглядом Боскова.

— Понимаете, временами мне кажется, будто вы разбиты параличом, — сказал Босков и вздохнул. — До чего дьявольски трудно бывает порой с людьми. Отъезд вашей жены был бы отличным поводом разрешить с шефом парочку-другую принципиальных вопросов, которые возникли отнюдь не после конференции работников высшей школы, а много раньше. — Он взглянул на часы. — Мне пора, — завершил он, — но мы еще продолжим наш разговор.

— Утром в субботу нам еще надо заняться планами, — сказал я. — В девять часов с Харрой у вас, идет?

Босков кивнул.

Я добавил:

— Меня, может, завтра не будет: надо отвезти Шарлотту в аэропорт.

Босков опять кивнул и, уже взявшись за ручку двери, еще раз взглянул на меня задумчиво, испытующе, с сомнением.

То, что он сказал на прощанье, до мельчайших подробностей отпечаталось в моей памяти. А вот тогдашнего Киппенберга его слова хоть и смутили, но по-настоящему не затронули.

— Вы знаете, — сказал он на прощанье, — что можете на меня положиться. Однако, — и он возбужденно запыхтел, — однако вам следовало бы спросить себя, очень серьезно спросить себя, куда подевался тот парень, который однажды, только-только со студенческой скамьи, дерзкий, решительный и божественно бесшабашный, ворвался в эту затхлую атмосферу… А заодно спросить себя, кто и кого положит здесь на обе лопатки, когда дойдет до драки. Потому что уже приспело. Я хочу сказать, время приспело, мой дорогой, понимаете, время приспело. Настанет час, Киппенберг, настанет час, и мы посмотрим, кто тогда кого оставит в одиночестве.

— Да что вы такое несете? — огрызнулся я, задетый его словами. — Какая вас муха укусила? Не хватало еще, чтобы мы с вами передрались.

— Ну хорошо, — ответил Босков, — посмотрим. — И вытолкал меня из комнаты. — А теперь пошли.

В воспоминании я вижу, как оба мы идем по коридору: я — высокий, невозмутимый, разве что походка несколько скованная. Босков пыхтит рядом, задыхаясь, словно больше нельзя терять ни минуты. На два моих шага приходится три босковских, и это придает нашему совместному движению какой-то неверный, спотыкающийся, характер.

3

Наутро я отвез Шарлотту в аэропорт.

Обычные слова прощания, когда один уезжает, а другой, в некоторой растерянности, остается. «Надеюсь, полет будет приятным. Если будет что важное, звони, но только ночью…» Объятия, пожелания счастливого пути. Шарлотта последний раз оглядывается, проходя коридором на регистрацию загранрейсов, я машу рукой.

Я обошел здание аэропорта и остановился у железного парапета, засунув руки в карманы — с огромного ровного поля задувал пронзительный ветер. Потом я увидел, как «Ил» выруливает на взлетную полосу, как поворачивает, разгоняется по бетонированной дорожке, отрывается от земли и набирает высоту. Я глядел ему вслед, видел хвосты ядовитых газов, тянущихся за его двигателями, пока наконец самолет не растаял в серой мгле февральского неба.

В машине я чувствовал себя как-то неуютно, словно выбитый из наезженной колеи, причем объяснение напрашивалось само собой. Мы уже семь лет женаты с Шарлоттой, почти семь, не хватает еще трех месяцев. Мне предстояли одинокие дни, меня ожидал пустой дом. На изменения привычной обстановки человек реагирует утратой внутренней стабильности, особенно когда речь идет о привычках многолетних.

Впрочем, такое объяснение никуда не годилось, я и не обольщался на этот счет, не отъезд Шарлотты нарушил мое равновесие. Мне уже не раз казалось, будто я выбит из колеи. Я хорошо знал это чувство. Я с тревогой отмечал его у себя. За последние годы — нередко, а с недавних пор — все чаще. Я хорошо себя знал: работа, и только работа, словно железный каркас, поддерживала мою жизнь, придавая ей одновременно содержание и смысл. Когда я не работал, мне трудно было понять, зачем я живу и зачем она, жизнь, вообще дается человеку. Сущность и осмысленность мира и собственного «я» весьма удаленные друг от друга понятия, как-то с трудом поддающиеся определению, однако Босков уже дискутировал на эту тему с Харрой, и мне, пожалуй, следовало тогда прислушаться. Тяга к философии у представителей естественных наук, как утверждает Босков, возрастает с каждым днем. Только не у меня. Я ничего не смыслю в философии. Ее понятия, на мой взгляд, страдают недостаточной четкостью формулировок. Если мне зададут вопрос о моих воззрениях, я скажу, что, как ученый-естественник с высоким уровнем математической подготовки, склоняюсь в философии к материализму, но уже следующий вопрос, является ли мой материализм диалектическим, меня нисколько не занимает, об этом пусть судят другие.

Однако с недавних пор я ощутил в себе тягу к раздумьям. Под раздумьями я понимаю нечеткость мыслей в отличие от четкого логического мышления, стирание границы между мыслью и настроением, стремление мыслить в неясных образах, куда примешаны аффекты, импульсы неопознанных чувств. Прежде такого со мной не бывало. Да и вообще у меня прежде многое было по-другому, прежде, несколько лет назад. Отчетливее, чем раньше, беспощаднее, чем раньше, осознал я именно сегодня, что в моей жизни не все обстоит должным образом. Может, это даже и хорошо, что я какое-то время поживу один, попробую разобраться в самом себе, увидеть самого себя, такого, каким я был когда-то.

В эту пятницу я уже не поехал в институт, а прямо отправился обедать в город, в клуб Бехера, встретил там знакомых, поболтал с ними примерно с полчасика. Потом знакомые ушли, я же сидел, пил кофе, читал газеты. Я одинаково свободно читаю по-английски и по-русски. Я нашел в «Правде» коммюнике о пребывании советской делегации в Северном Вьетнаме, прочел о новом соглашении об экономической взаимопомощи, подписанном в Ханое, и о протесте вьетнамцев против применения американцами химического оружия.

Тут я опустил газету: последняя тема задевала меня самым непосредственным и неприятным образом. Я знал о существовании ингибиторов ацетилхолинэстеразы, которые давно уже дожидаются своего часа как страшное оружие — зарин, табун, зоман и другие, более новые, поистине сатанинские измышления, — и всякий раз я невольно обращался мыслью к химикам, людям, подобным мне. Повсюду за сверхсовременной военной техникой, которую в далекой Восточной Азии обрушивали на этот маленький народ, я угадывал присутствие того, что нынче заменило людям религию, — присутствие науки.

Я вспомнил некоторые работы нашего института, исследования микроструктур нервных клеток, механизма действия нервных волокон, вспомнил, с каким трудом мы изучали структуру полипептидов, смоделировав ее для наших опытов с гипотетическими рецепторами. Когда мы обращались к аминокислотам и белковым макромолекулам, наша работа в принципе мало чем отличалась от идущей во всем мире суеты вокруг генетического кода. Все это очень впечатляло и побуждало посвятить науке всю жизнь, однако и здесь на горизонте все более угрожающе вырисовывались контуры той извращенной силы, которая сегодня обрушивает напалм на головы крестьян, а завтра без малейших колебаний начнет себе на потребу генетические манипуляции с людьми, как только мировое братство ученых, к которому принадлежу и я, вооружит ее необходимыми средствами. Мысль эта все более угнетала меня, право же, слово «наука» приобрело нынче какой-то зловещий оттенок.

Я отложил газету. С пессимизмом такого рода в общем-то можно справиться, ибо причины его открыты разуму. В молодые годы, еще не выйдя из плена отцовских представлений, еще не подпав под влияние Боскова, я при определенном стечении обстоятельств благословлял надклассовость своей науки; сегодня же, с неудовольствием отмечая слишком бурное научно-техническое развитие, я тотчас спохватываюсь, что результаты наших исследований полезны для здоровья трудящихся — я имею в виду трудящихся, занятых построением социализма, — и что своей деятельностью мы косвенно помогаем сохранять историческое равновесие во имя гуманистического развития науки.

Я попросил кельнера получить с меня и поехал домой, там я надел удобные вельветовые брюки, серый пушистый пуловер, который так мягко и приятно облегает тело, пошел на кухню, сварил себе кофе, потому что в клубе это не кофе, а так, водичка, и после всех перечисленных действий очутился в своем кабинете, за столом, уютно зажатым с обеих сторон книжными полками. Я хотел наконец на досуге перелистать накопившиеся научные журналы и набросать дескрипторы для нашей машины, подготовил блокнот и ручку, допил свой кофе. Не знаю отчего, но сегодня мне не работалось. Да и к чему, собственно? Кто столь дисциплинированно использует свое право на отдых и не знает, что такое восьмичасовой рабочий день, тот, право же, может позволить себе один вечер побездельничать. Я решил съездить в город, развлечься, может быть, сходить в кино.

Но в результате я лишь бессмысленно колесил по Берлину. Ибо отказ от работы обернулся для меня отказом от собственного «я», от всего, чем я был, чем себя считал. Машина медленно катилась по вечерним освещенным улицам. Жизнь моя вдруг показалась мне пустой и бессмысленной. Я не мог понять почему. Мое существование было упроченным и упорядоченным, жизнь без провалов, жизнь без изъянов, профессиональные успехи, карьера, почет и уважение, гармонический брак, ничем не омраченное счастье.

Но что оно собой представляет, это так называемое счастье?

Истинное счастье — в работе. Я вел жизнь ученого в соответствии со своими представлениями о ней: все имеет свою причину, никаких неясностей, в общих чертах предсказуемо до самой смерти. Жизнь, сложенная без грубых швов и стыков, из разума и понимания, нигде не оставлено места для иррационального, нигде — для лжи и обмана.

Переключившись на ближний свет, я бесцельно проехал по Унтер-ден-Линден и ярко освещенной Карл-Маркс-аллее. Я ехал по тихим переулкам, где еще льют свой тусклый свет старые газовые фонари, перед захудалыми кинотеатрами я видел молодых людей в джинсах и кожаных куртках, многие держали под мышкой транзисторы. Сегодня я видел их не как всегда, издали и безразлично, а отчетливо и близко, и в голове у меня звучал почти сочувственный вопрос: как можно проживать свою жизнь где-то на обочине? Я никогда не расточал время попусту. Даже в отпуске я восстанавливал духовные и физические силы по строго продуманному графику. Радениями моего отца я и в школе, и в университете, и вообще, сколько себя помню, держался в стороне от несущественного. Сегодня же я чувствую себя в своей машине, словно в танке, сквозь броню которого не проникает жизнь. Вот так же, если брать все это в большом масштабе, мое бытие ограждено от мира институтом, а мое сознание — абстрактностью занимающих меня проблем. Пестрый калейдоскоп событий доходит до меня лишь в профильтрованном виде, как строго отобранная информация. Но в этом есть своя правда, ибо достичь вершин в науке невозможно без умения сконцентрироваться на самом существенном, после чего головокружительное многообразие жизни предстает лишь отдаленным шорохом, лишь совокупностью помех.

Снова и снова я останавливал машину, вылезал, заходил в одну либо другую из старых угловых пивнушек, а то в столовую, смотрел по сторонам, бесцельно и бессмысленно окидывая взглядом лица людей, неторопливо возвращался к своей машине, ехал дальше.

Зачем я все это делал? Что искал? Я сам себе удивлялся. Искать было нечего, а то, что мне подобает, я уже давным-давно нашел.

Но что именно мне подобает?

Существование в замкнутом мирке нашего института. Возвращение домой после трудового дня на собственной машине, чаще всего в одиночестве, все чувства отданы сложностям вечернего движения, все мысли — какой-нибудь проблеме, а большой город со своими людьми и событиями пролетает мимо, как нечто нереальное. Дом в северной части города за высокой живой изгородью, на письменном столе — горы специальных журналов, утром гардины раздвинуты, вечером снова задернуты. Заслуженный ежегодный отпуск, по возможности под чужими небесами — Высокие Татры, Сочи и тому подобное. Дача у озера — для отдыха по выходным, утренняя пробежка по лесу, летом — много плавать, чтобы уравновесить преимущественно сидячую работу. Словом, вполне четкое «я» с ярко выраженной индивидуальной ноткой, довлеющее и себе самому и злобе дня своего, собственный упорядоченный мир, во многом соприкасающийся с родственным миром Шарлотты, — вот что мне подобает.

Неподалеку от клиник «Шарите» я наконец-то поставил машину перед кафе «Пикколо», что-то заказал себе и принялся разглядывать лица студентов, медикусов, они сидели так же, как в свое время сиживал здесь я. В одном углу отмечали успешную сдачу экзамена. С несвойственной мне растроганностью наблюдал я эту сцену, нет, не с растроганностью, а с внезапно осенившей меня мыслью, что я и сам бы не прочь оказаться на их месте, начать все сначала, побыть студентом, так примерно третьего или четвертого курса, и пусть у этого студента будет любое имя, только бы он назывался не доктор биологических наук Киппенберг, а просто Иоахим К.

Мысль эта меня испугала. Если человек хочет начать жизнь сначала, значит, он что-то сделал неправильно, значит, он неправильно ее прожил. Я расплатился, ушел, сел в машину, я покачал головой. Неправильно прожил? Я — и неправильно? Киппенберг — и неправильно? Если уж он неправильно прожил свою жизнь, кто тогда прожил ее правильно?

И снова я ехал по вечернему городу, Фридрихштрассе, Вильгельм-Пик-штрассе, Штраусбергерплац и снова по Карл-Маркс-аллее. Я увидел ярко освещенные большие окна кафе-молочной, за шторами причудливо затуманенные фигуры множества людей, которые источали завораживающее меня оживление. Я круто свернул направо, поставил машину за отелем «Беролина» и медленно вернулся той же дорогой мимо кинотеатра «Интернациональ». Затем вошел в кафе, снял пальто, повесил его на крючок, огляделся по сторонам. Свободных столиков не было, свободных мест тоже, все места заняты, и всё молодежью, так что я тут был явно не ко двору. У стойки, в дальнем ее конце, освободился табурет. Я уселся на него и заказал себе молочный коктейль с лимоном. По счастью, господин, сидевший слева от меня, был еще старше, чем я; девушка, что сидела справа, повернулась ко мне спиной, я видел только пестрый узор ее спортивного свитера и светло-русые волосы до плеч. Куртку она положила себе на колени, и один рукав свешивался почти до полу. Ее спутник, молодой человек в очках, несколько раз заглядывал мне в лицо поверх ее плеча.

Интересно, кого он видел перед собой, доктора ли наук Киппенберга, еще вполне бодрого и уверенного в себе человека тридцати с лишним лет, несомненно умного, бесспорно значительного и — несмотря на все попытки держаться небрежно — не могущего скрыть, что он важная персона? Или, напротив, он видел другого, такого, каким я был когда-то и несколько минут назад пожелал стать снова, студента Иоахима К., без гроша за душой и не сказать чтобы оборванного — это было бы преувеличением, — но изрядно обносившегося (на тщательно отутюженном костюмчике дырки от кислоты почти незаметны), полного веры в свои силы и снедаемого честолюбием?

Я повернул голову и вдруг увидел себя в зеркале, вернее, в зеркальном стекле, увидел себя и не мог узнать. Отражение было слишком от меня далеко — неприятное чувство: видеть самого себя и не знать наверняка, ты это или не ты. Неприятный вопрос поднимался во мне: кто он такой, этот человек в зеркале? Кто я такой и что оно вообще собой представляет, это мое «я»?

Гул голосов наполнял помещение, убаюкивал и возбуждал, и мне казалось, будто я парю в воздухе.

А что, если этот самый доктор Киппенберг, защитивший кандидатскую и докторскую, был привит к чужому стволу, как прививают культурный побег к дичку? Если Иоахим К. носит этого доктора Киппенберга как маскарадный костюм? Лица вокруг меня расплывались светлыми пятнами, лампы меня слепили, я на мгновение закрыл глаза. Когда это я последний раз сидел среди незнакомых людей в великолепной анонимности и наслаждался свободой быть одним из многих? Снова открыв глаза, я увидел все более резко, чем прежде. Я увидел свое лицо отраженным в блестящих стеклах очков молодого человека, очень маленькое, очень близкое и все равно неузнаваемое. Я услышал возбужденные голоса, почти спор, это спорили те оба, что сидели справа от меня. К их спору примешивались обрывки моих собственных мыслей: правильно жил — если не я, то кто же тогда правильно жил? Сомнение давно уже стало моим научным методом, но сомневаться в собственном «я» было как-то не в моем духе, и, однако же, доктор наук Киппенберг уже давно казался мне подозрителен, вот только раньше я о том не догадывался.

Так с этого вечера все и началось. Случай привел в движение камень. Повод мог быть и другим, но теперь, много лет спустя, я рад, что случай освободил для меня место именно рядом с этой девушкой.

Ибо до того вечера я и в самом деле жил правильно, даже слишком правильно, я не растрачивал впустую ни одного часа своих дней, никогда не толкался бесцельно на каком-нибудь углу или перед входом в кино, я мудро использовал время, я отдавал все мысли своей карьере, естественным следствием этого было продвижение вверх, совершавшееся как бы само собой. У нас в стране дело обстоит следующим образом: от кого государство много получает, тому оно много и дает, тому открыты все двери. Хотя у меня это никогда не было примитивным желанием сделать карьеру, нет, мне не давало покоя честолюбие: быть лучше других, раньше, чем другие, достигать цели. Сквозь всю жизнь меня — как охотник гонит дичь — подгоняло мое собственное честолюбие, сложенное с честолюбием моего отца.

Мой отец происходит из низов пролетариата, скорей даже из люмпен-пролетариев, из слоев, тронутых пассивным загниванием. Он приучил меня видеть жизнь как почти неприступную гору, которая в ослепительном блеске вздымается среди болот и низин. У подножия горы, укрытые ее тенью, притаились горе и нужда, вершина горы купается в солнечном сиянии. Человек же рожден затем, чтобы дерзнуть на восхождение. Иному удается по меньшей мере достичь лучше освещенных склонов, лишь немногие достигают вершин, где свобода и солнце.

Сегодня-то я понимаю, что далеко не все достигнутое нами действительно делает нас богаче и что я стал бы много бедней, не будь того случая, который тем вечером привел меня в то кафе-молочную. Внешне волевой, неуязвимый человек, полный энергии, внутри же полный противоречий, — так прожил я последующие дни и мало-помалу, зачастую в полной растерянности, осознал свой внутренний надлом.

В этот вечер я поздно вернулся домой. Непривычные и необычные впечатления дня долго не давали мне уснуть. Передо мной вставали картины, которые я пытался отогнать, но, слишком устав за день, я недолго сопротивлялся. Я увидел себя молодым человеком, вступающим в жизнь, полным ожиданий, из которых все так или иначе сбылись. Но сегодня мне казалось, что из тысячи ожиданий, пробуждаемых жизнью в человеке, я даже и не подозревал о существовании большей части.

А кто была та девушка?

Я не хотел это узнать. Ибо лишь в качестве незнакомки могла она остаться за пределами моего бытия, в качестве неизведанной возможности, которую, пожалуй, стоит изучить поглубже, и я размышлял об этой возможности, не зная и не ведая о предстоящих нам совместных часах. Не знал я и о том, что именно в это мгновение девушка думала обо мне, узнал лишь позднее, когда понял: да, все это имело свой смысл.

В эту пятницу, на границе между бодрствованием и сном, настал такой миг, когда я сдался и отбросил к чертям разум, выдержку, словом, добытую дрессировкой позу. Я все пустил по волнам: порядок, авторитет, успех — и ушел — прочь, из упорядоченной жизни высокопоставленного лица, дерзко, раскованно, бесшабашно — в неизвестное.

Когда на следующее утро я несколько позже обычного заявился в институт, я уже в вестибюле услышал зычный голос доктора Харры. Поднявшись этажом выше, я увидел и самого Харру: ноги его торчали в коридоре, а голова — в открытых дверях шнайдеровского кабинета, и оба упомянутых господина бранились громогласно и неумело. Я ускорил шаг, чтобы внести умиротворение в души спорящих.

Шнайдеру, нашему специалисту по химии белков, было тогда сорок два года. Он разговорчив, я бы сказал — болтлив, и до сего дня обожает сплетни не меньше фрейлейн Зелигер. От заносчивого и циничного отношения к женщинам его в свое время навсегда исцелила фрау Дегенхард. Порой Шнайдер был не прочь пошутить, сам же шуток не понимал. А главное, он был капризен, как оперная примадонна, и считал себя совершенно неотразимым, ибо сильно смахивал на киногероя тридцатых годов: правильные черты, серые, стальные глаза, волнистая прядь, падающая на лоб, крутой подбородок, победительная усмешка. Нынче, спустя десять лет, когда Шнайдеру уже перевалило за пятьдесят, он отрастил волосы до плеч, но его длинные волосы никого не удивляют, тем более что они свидетельствуют об окончательном отказе от прежнего комплекса настоящего мужчины. Когда работают по субботам, у Шнайдера всегда препоганое настроение, и он с самого утра нарывается на скандал. Так обстояло дело и сегодня.

Но до Харры Шнайдеру далеко, как до звезд. Харра, которого мы часто и по праву величаем нашим лучшим умом, — личность в высшей степени эксцентрическая, причем никто не знает, до какой степени эта эксцентричность наигранна, а до какой истинна. Харра не ведает полутонов между тихим, пришептывающим, невнятным бормотанием и рыкающим львиным басом, перекричать который не может никто из институтских. Харра любит уснащать свою речь совершенно неожиданными речениями и словосочетаниями, а порой произносить витиеватые, пространные монологи, заставляющие нашу группу рыдать от смеха; возможно, он пытается таким путем слегка разбавлять юмором наши слишком уж сухие занятия.

Значение Харры для нашей группы в эпоху научной специализации и сверхспециализации заключается в его фантастической многосторонности. В свои пятьдесят четыре года он, разумеется, далеко не самый молодой из наших сотрудников, но тем не менее он полон идей, соображений и плодотворных мыслей, а главное, Харра — это ум, продуктивнейшим образом сочетающий множество областей. Он защитил две диссертации — первую после занятий математикой и ядерной физикой в Гёттингенском университете, где и получил степень доктора философии, а после этого — степень доктора биологических наук; во время войны и позднее, уже в Берлине, он занимался также физической химией после недолгой интермедии в качестве дозиметриста в одной из берлинских клиник. Этот выдающийся ученый пришел в наш институт задолго до меня, при Ланквице влачил жалкое существование, но, будучи включен в нашу группу, быстро обрел себя и достиг высот научной производительности. Если подытожить, Харра — ядерник, физик, физхимик, специалист по квантовой химии, по рентгеноструктурному анализу, атомной, молекулярной структуре и общему строению вещества; одновременно он первоклассный специалист в области химической термодинамики и кинетики, а кроме всего прочего, он, если не считать меня, единственный химик с солидной математической базой и почти не уступает в этом качестве Леману, нашему ведущему математику.

Харра малоросл, сутул и весь как-то перекошен набок, словно у него искривление позвоночника. На самом деле это всего лишь нарушение осанки. Его растрепанные седые волосы на висках завиваются в колечки. К сожалению, уже в описываемое время зрение у Харры так быстро ухудшалось, что ему то и дело требовались более сильные очки.

Чтобы личность Харры стала окончательно понятной, следует добавить, что были причины, которые, во-первых, объясняли присущий ему ранее недостаток уверенности в себе, а во-вторых, былое одиночество и изолированность Харры в подвальной лаборатории, откуда я извлек его на свет божий. Мне удалось завоевать доверие Харры, и я узнал, почему он отказывается занять в нашем большом коллективе такое место, которое бы соответствовало его универсальным способностям. Я не обольщался насчет скорого преодоления традиционных взглядов, от которых и сам-то избавился, только занявшись научной деятельностью. И тем не менее я категорически не желал отдавать такого человека на съедение косным предрассудкам и устаревшим прописям. Пусть Харра — человек не совсем обычный, но в нем не было даже намека на определенный стереотип поведения, который и не сложился бы, не будь общественного бойкота и одиозности сексуальной темы.

Лично я не был склонен ставить боязнь Харры перед могущими возникнуть сплетнями выше, чем его духовный потенциал, и переговорил об этом с Босковом. Тот разделял мою точку зрения: Харру нужно перетянуть в нашу группу и — с его согласия, разумеется, — открыто поговорить о его аномалии, чтобы раз и навсегда положить конец какой бы то ни было дискриминации. Как мы задумали, так и вышло. Босков, я и еще несколько наших при полной поддержке женской части группы держались последовательно и монолитно. Так, например, когда доктор Шнайдер заявил, что никогда не сможет работать бок о бок с человеком, чье присутствие вызывает у него физическую тошноту, фрау Дегенхард, вся вспыхнув, отвечала, что шуточки доктора Шнайдера тоже частенько провоцируют у нее позыв к рвоте, а она тем не менее остается его ассистенткой. Мы с Босковом выиграли сражение, И года не прошло, как интимная сторона жизни Харры утратила для окружающих всякий интерес, словно речь шла о любом другом сотруднике. И тогда Харре, несмотря на его зрелый возраст, единственно благодаря моральному раскрепощению удалось совершить поистине головокружительный взлет, который сделал его одним из наиболее значительных научных сотрудников института. Так что, когда однажды Кортнер позволил себе проехаться насчет Харры, последний уже давным-давно не нуждался в нашей поддержке. И Кортнер ничего себе на этом не заработал, кроме язвительной и активной вражды теперь уже вполне уверенного в себе и далеко его превосходящего человека.

В описываемую субботу Харра рвался из комнаты Шнайдера. Шнайдер же держал его за рукав и верещал: «Да ты послушай, да я вовсе не это имел в виду, и вообще, не надо заводиться», но успеха это ему не приносило, ибо Харра со своими сверхсильными стеклами, как и обычно, отвернулся от своего собеседника градусов на девяносто и бросал свои доводы мимо Шнайдера куда-то в глубину комнаты, что давало ему явное преимущество перед Шнайдером. Не говоря уже о том, что перекричать громовой бас Харры тот просто не мог. Харра пытался вырваться от Шнайдера и с этой целью, когда я подошел поближе, сам ухватился за мой рукав, и так, бабка за дедку, мы втянули друг друга в комнату.

— Да, с добрым утром, — спохватился я.

— Этот господин, — зычным голосом гремел Харра, — наш высокочтимый коллега Шнайдер, которого ты видишь перед собой, — и он ткнул пальцем в сторону стола, где, рыдая от смеха, сидела фрау Дегенхард, — вот полюбуйся на него, Киппенберг, этот более чем высокочтимый коллега требует, чтобы я усовершенствовал его древний спектрометр. Получая такое невероятно высокое жалованье, я, оказывается, должен орудовать отверткой, пассатижами и паяльником.

При моем появлении Шнайдер немедля капитулировал.

— Великий боже! — воскликнул он почти в отчаянии. — Какой шум! А ведь я всего только хотел…

— Чего вы хотели? — спросил я.

Харра посмотрел сквозь свои немыслимые стекла в лицо сперва мне, потом Шнайдеру, спросил: «Как, как»? — высвободился наконец из цепких рук Шнайдера и загремел мне в ухо так, что я вздрогнул:

— Я просто желал, чтобы ты полностью был в курсе, только и всего.

— Зачем мы тогда держим Трешке, нашего мастера на все руки, и его мастерскую? — спросил я Шнайдера.

— А вы, — ответил Шнайдер вопросом на вопрос, — вы когда-нибудь видели мастера, который ради вас шевельнет хоть пальцем, если вы предварительно не станете перед ним на колени? Я лично не видел, во всяком случае, у нас в ГДР.

— Вы к Трешке уже ходили? — напустился я на Шнайдера, а фрау Дегенхард добавила, так сказать, с галерки:

— Просто доктор Шнайдер опять перепутал нашего коллегу Трешке с теми халтурщиками, которые жиреют о чаевых на его даче.

— Итак, господа, вам теперь все ясно? — загремел Харра. — Я ведь только и хотел, чтоб не осталось никаких неясностей. — И дальше, с пришептыванием, уже адресуясь непосредственно ко мне: — Договор остается в силе?

— Да, в девять, у Боскова.

Когда мы остались втроем, фрау Дегенхард, я и Шнайдер, последний сказал ворчливо и с явными угрызениями совести:

— Я просто думал, он ведь раньше не гнушался помочь нам… — но смолк под моим взглядом.

Этими словами Шнайдер намекал на то существование, которое влачил Харра до меня, из года в год, в подвале старого здания, за электронным микроскопом, фотографируя для шефа тысячи тканевых срезов. Когда же Ланквиц приостановил наконец свои обособленные изыскания в области вирусного происхождения злокачественных опухолей, Харре пришлось заняться чисто слесарной работой, и он чинил в своем подвале решительно все, от вентилей газового хроматографа до электроплитки фрейлейн Зелигер.

— Надеюсь, подобные рецидивы не часто у вас бывают? — сказал я Шнайдеру. — Кстати, это не вы заказывали на сегодня машинное время?

— Боже мой! — в ужасе вскричал Шнайдер. — Если сейчас еще и Леман начнет бесноваться!.. — Он схватил бумаги со стола, не переставая причитать: — И без того уже все в этом заведении имеют на меня зуб! Как будто я не самый миролюбивый человек на свете!

— Особенно из вас прет хорошее настроение по субботам, — вставила фрау Дегенхард.

— Правда ведь? — обрадовался Шнайдер, уже выходя из комнаты. — Вы только послушайте. Фрау Дегенхард зря говорить не станет.

У себя в кабинете я сбросил пальто на кресло, доложился на коммутаторе и пошел к Боскову, где мы совместно с Харрой должны были обсудить планы научно-исследовательской работы на второе полугодие. Позднее мы кликнули на подмогу Вильде. При обсуждении планов без Вильде просто не обойтись.

Вильде я углядел год назад в одном управлении, он занимался там вопросами планирования, большой радости от этого не испытывал и потому с легкостью дал себя переманить. Он называет себя исследователем операций, либо экономистом-кибернетиком, либо, наконец, экономистом-математиком. Как специалист по сетевому планированию, он в те времена был редкой птицей, я бы сказал даже, что привлечение такого специалиста для работы в научно-исследовательском институте было тогда единственным в своем роде.

Поначалу сотрудничать с ним было непросто. Время, проведенное за экономическим планированием в государственном аппарате, заразило его бациллой приоритета экономической рентабельности над всеми прочими соображениями, и заразило, как выяснилось впоследствии, на всю оставшуюся жизнь. Мы же в институте привыкли хозяйничать весьма безалаберно, не слишком утруждая себя соображениями экономического порядка. Но Харра и Леман из своих поездок в Советский Союз раньше других привезли методики сетевого планирования как своего рода стимулятор, и вскоре я понял, какие возможности таятся здесь для планирования научного. Впрочем, потребовалось немало времени, прежде чем я угадал в Вильде именно того человека, который нам нужен. Между группой, с одной стороны, и Вильде — с другой, на первых порах то и дело происходили бурные стычки. Вечные разглагольствования Вильде об экономической целесообразности и максимальной бережливости натыкались на общее неодобрение, по поводу чего Харра произнес как-то одну из самых эксцентрических своих речей. Да и то сказать, Вильде взялся за дело не совсем с того боку. Я решил переговорить с ним с глазу на глаз. Вильде всегда точно знал, чего он хочет и зачем его сюда взяли, и не желал уступать ни пяди из своих принципов. Он мне прямо заявил, что там, где так бесшабашно транжирят деньги, дело рано или поздно кончится скамьей подсудимых и я как ответственное лицо сяду туда первым.

— Как вы думаете, зачем мы вас тогда пригласили? — спросил я.

— А почему вы в таком случае меня не поддерживаете, когда Харра набрасывается на меня со своими идиотскими речами?

— Спросите у вашего партийного секретаря.

— У Боскова-то? — заорал Вильде, подтверждая тем самым справедливость данного ему прозвища Снежный Человек. — Вы имеете в виду доктора Боскова? Да, он катается со смеху, когда Харра на меня ополчается. Но и это еще не все! — И Вильде громыхнул по столу своим огромным кулаком. — Тут еще и идеологическая неразбериха, а секретарь парткома держится за живот от смеха.

— Только без паники, — сказал я Вильде. — Теперь послушайте меня. Что, если бы вам на будущее заняться прикладной психологией? Сотрудники у нас все люди очень способные, но восприимчивы, как дети, а тут приходите вы и разыгрываете страшилище.

— Я разыгрываю страшилище?

— Два метра роста, сто килограммов веса! Вы просите слова, а когда встаете, вы почти достаете головой до потолка, да еще угрожающе сдвигаете плечи, и выставляете вперед подбородок, и выглядите словно власть материальных обстоятельств во плоти, другими словами, как персонифицированное превосходство экономики над наукой.

— Но доктор Харра…

— Харра — наш ведущий ум. И охотно произносит заумные речи. Во-первых, это, по-моему, нужно ему для духовного разгона, а во-вторых, его речам все рады, при нашей донельзя сухой работе люди признательны за каждую возможность хорошенько посмеяться. Кроме вас, ни один человек не принимает речи Харры всерьез, а уж искать в них какую-то идеологию никому и в голову не придет. Неужели вы до такой степени лишены чувства юмора?

Молчание. Наконец Вильде открывает рот:

— Ну, если смотреть с этой точки зрения…

— Мы и сами знаем, что должны лучше хозяйничать, — продолжал я уговаривать Вильде. — За этим мы и пригласили вас в институт. Но кому понравится, если в ходе научной дискуссии ему ткнут под нос финансовые соображения? А уж такой гигант, как вы, должен быть особенно осторожен. Послушайтесь моего совета. Не вставайте, когда хотите что-нибудь сказать. А главное — не напружинивать плечи и не выдвигать вперед нижнюю челюсть. Кстати, вы боксом никогда не занимались?

Вильде кивнул.

— Так я и знал! И уж наверняка вы числите в своем активе рекорды, которыми мог бы гордиться любой тяжеловес?

— То-то и оно, — вздохнул Вильде, — ничего я не числю. Потому и бросил бокс. Тринадцать схваток, двенадцать поражений, и все двенадцать нокаутом.

— Да ну? — удивился я. — Это еще почему?

— Челюсть не держит удар, — сокрушенно вздохнул Вильде, — любой доходяга полутяжелого веса швыряет меня на ринг одной левой…

— Неслыханно! Если вы не против, я расскажу об этом Шнайдеру, и тогда это через три дня будет знать весь институт. Представляете, насколько вы станете ближе всем нашим сотрудникам?

Не держит удар! Да лучшего и желать нельзя!

Я рассуждал правильно. Предвзятое отношение к Вильде скоро улетучилось. Вильде внял моим советам и заменил свое свирепое «А, черт побери!» на учтивые обороты, сопровождаемые отработанной кроткой жестикуляцией. Он стал одним из наиболее ценных наших сотрудников, и вскоре мы ощутили плоды его усилий во всех областях нашей деятельности.

Вот и в это субботнее утро он был нам нужен, если только мы не хотели планировать на пустом месте. Но одно я знал твердо и сегодня утром тоже это почувствовал: того года, что проработал у нас Вильде, еще мало, чтобы получить полное представление об институтских делах. Бесспорно, ему с каждым днем становилось все яснее, что развитие нашего института полно противоречий и нерешенных проблем, да и протекает не так, как следовало бы, но покамест он слишком мало знал. Впрочем, когда-нибудь этих самых знаний у Вильде наберется достаточно, чтобы, забыв про кроткую жестикуляцию, снова грохнуть кулаком по столу. Вот только я не мог бы с определенностью сказать, радует меня этот предстоящий день или страшит.

Сегодня мы завершили наш разговор точно в полдень. Босков не принадлежал к числу тех, кто проводит в институте все свободное время, а порой даже просиживает ночи напролет. По нему было видно, что он при первой же возможности рад вернуться в свой большой дом, где проживает совместно с дочерьми, зятьями, сестрой, несколькими внуками и множеством кошек. Босков утверждал, что, если кто вступил в брак с собственным предприятием, у того не иначе как дома завелся какой-то червяк. Пожалуй, он был прав, хотя в таких делах трудно отделить причину от следствия.

После обсуждения Харра поплелся к машине, где его с нетерпением дожидался Леман. Босков запер сейф и начал одеваться. Кто знает, с кем он вчера общался, у него были очень разветвленные и далеко идущие связи.

— Н-да, — сказал он вдруг, — посмотрим, посмотрим, что нам предстоит. Одни институты будут распущены, другие — созданы заново и целые области исследования централизованы.

— Это при нашем-то особом статусе? — скептически спросил я. Я не думал, что сказанное Босковом; может в какой-то степени нас коснуться.

— Если бы нам удалось достичь успеха в осуществлении наших планов, — сказал Босков, глядя на меня, — мы в недалеком будущем могли бы очень красиво выглядеть.

— А зачем нам красиво выглядеть? И кроме того, для осуществления наших проектов нужно длительное время.

Босков ничего не ответил, и тогда я пожелал ему хорошего воскресенья. Уже в коридоре он с озабоченным видом снова обратился ко мне.

— Я не раз говорил с Леманом, — сказал он, — но в таких делах он меня совершенно не слушает. Он просит Кортнера выписывать ему всякие таблетки, которые помогают ему проводить целые ночи в машинном зале, это таблетки против аппетита, обезин. Вы ведь врач по образованию, как по-вашему, это не вредно?

— Это гидрированный первитин, — сказал я, — раньше Леман пил для этой цели черный кофе с коньяком. Уж и не знаю, какое средство безобиднее, разве что на первитине государство столько не заработает.

— Так значит… — возмутился Босков, — значит, это очень сильное средство.

— Не волнуйтесь, — успокоил его я, — я поговорю о Леманом.

У себя в кабинете, поглядев на часы, я вспомнил, что Шарлотта велела мне непременно съездить в Шёнзее. Впрочем, эту скучную поездку, одна мысль о которой наполняла меня тоской, можно осуществить в воскресенье после обеда. Что-то побуждало меня задержаться в институте, может, как раз сейчас машина освободилась, а отложенной работы у меня полно, посмотрим, чем они там занимаются в самом конце рабочей недели. Я позвонил.

Кто-то завопил в трубку:

— Вычислительный-центр-института-биологически-активных-веществ-слушает. — Это был Вилли, корешок Лемана Вилли Мерк. — Вполне логично, что мы здесь. Мы только что задали корму нашему Робби, ему теперь часа два переваривать, не меньше. — Насчет Курта Вилли сказал, что тот вышел.

Я попросил, чтобы Леман позвонил мне, когда вернется, и положил трубку. Я твердо решил заночевать в институте, я не хотел оставаться наедине с самим собой. Вдобавок я мог бы таким способом избавить от ночного дежурства кого-нибудь из сотрудников лаборатории изотопов либо рентгеновской. Телефон зазвонил почти сразу. Я поднял трубку и закричал: «Послушай, Курт!», но звонил вовсе не Леман.

Чей-то женский, без сомнения, очень молодой голос чуть смущенно, как мне показалось, попросил доктора Киппенберга.

Молчание.

Не с доктором ли Киппенбергом она разговаривает?

Я не знал, честное слово, я несколько секунд не знал, кто я такой. Хотелось ответить со всей доступной мне небрежностью и превосходством: «Разумеется, с доктором Киппенбергом, с кем же еще», но я не мог произнести ни слова. Ибо этот звонок раздался из регионов, лежащих за пределами того, что «мне подобает». Жизнь доктора Киппенберга протекала в пределах подобающего ей горизонта событий, но вчера вечером я по нечаянности шагнул за этот горизонт. Покамест мне не удалось еще основательно вытеснить из памяти события минувшего вечера, я только малость присыпал их работой. Теперь воспоминание вернулось. А вместе с воспоминанием мной овладело искушение снова инкогнито посетить чуждые мне уголки жизни, в которых я решительно ничего не потерял, а следовательно, не мог и искать. Смысл очередной поисковой экспедиции за пределами моей обычной жизни оставался скрыт от меня. И небрежная фраза «Киппенберг собственной персоной слушает!» пришла мне на ум, лишь когда я дал волю воспоминаниям о минувшем вечере со всеми его непритязательными и, однако же, полными сокровенного смысла событиями, а тем самым дал волю образам и впечатлениям, необычность которых заключалась именно в их повседневности.

Итак, кафе-молочная вечером, все столики заняты. Киппенберг — на табурете у стойки. Он все-таки погружен в задумчивость, плод размышлений о себе самом, но и погруженный в размышления, он все же связан с окружающим миром постоянно действующей связью и потому невольно слышит разговор, который никак его не касается, а тем временем сомнения, докучающие ему в этот вечер, возвращают его мыслями к отцу. Тот достаточно рано как жизненную задачу очертил охочему до знаний сыну контуры его будущего — штурмовать жизнь, словно гору, подняться выше, чем другие, к свету. Если исходить из отцовских представлений, Киппенберг уже достиг неслыханных высот. У него высокооплачиваемая должность, персональное трудовое соглашение, предоставляющее ему множество привилегий, он немало зарабатывает на патентах, у него образцовый дом, машина, дача на озере. Честолюбивые мечты прошлого обернулись нынче в повседневности, которые делают жизнь легче и приятней и благотворно влияют на производительность труда, как влияет на нее ежегодный отпуск. Если же, несмотря ни на что, у него порой возникает ощущение пустоты жизни, то причина может быть только одна: достигнутое кажется человеку меньше, чем оно есть на самом деле.

Итак, довольно сомнений и непроизводительных раздумий. Киппенберг знает, что жизнь его катится по верному пути, и, вполне довольный, проживет ее до конца, ибо все стрелки на путях были переведены заблаговременно и продуманно. «Все дороги проторены…» — слышит он подтверждение из собственных уст, хотя нет, это не его голос, это не может быть его голос, потому что «…стрелки за нас все время переводит кто-то другой», это ведь никакое не подтверждение, это вопиющее противоречие.

Киппенберг прислушивается в тревоге. По прямому проводу в его сознание врываются слова, обрывки идущего справа разговора, который никак его не касается и по чистой случайности осел в его голове. Неразборчивые возражения юноши в очках — и снова девичий голос…

На сей раз из телефонной трубки:

— Мне не хотелось бы, — в нем опять, как и вчера вечером, невольно звучит вызов, — чтобы у вас создалось впечатление, будто я произносила бунтарские речи.

У Киппенберга еще звучит в ушах каждое слово длинного монолога: «Только ты хоть не начинай, я все это уже сто раз слышала от своего отца. Могу тебе точно объяснить, почему я должна поступать в институт: потому что так принято. Мой дедушка имел аттестат зрелости, мой отец врач, и, если бы я после десятого[1] ушла на производство и получила бы рабочую квалификацию, в глазах моего отца это означало бы шаг вниз, упадок одного семейства, словно мы Будденброки какие-нибудь». Возражение молодого человека: «Но если ты кончишь университет, ты будешь что-то собой представлять?» Девушка смеется: «С чего ты взял, что я хочу что-то собой представлять? — И задумчивым голосом: — А твои родители счастливы? Ты извини, меня это не касается. Вот мои так ни капельки, хотя мой отец что-то собой представляет, во всяком случае, он заместитель директора научно-исследовательского института. Сколько ты вообще знаешь счастливых людей? Я понимаю: кто за пять минут до окончания средней школы размышляет о таких вещах, тот просто мечтатель. Но я всегда была такой, может быть, я слишком много читала и слишком много раздумывала. Большинство рассуждают, как ты. Но того, к чему вы стремитесь и о чем мечтаете — быстро сделать карьеру, — для меня мало».

А потом слова, уже без всякого пыла: «Порой я лежу без сна и слушаю, как время тикает, будто часы, слушаю и рисую себе свою жизнь: рабочее место после получения диплома уже забронировано, я могу даже сказать, сколько я буду получать. Наконец-то зарабатывать деньги, что ж еще? Малость прибарахлиться. Получить квартиру — чтобы поскорей, придется в крайнем случае выйти замуж. А почему бы, собственно, и не выйти? Двое зарабатывают больше, чем один, стало быть, скорей можно будет купить телевизор и стереоустановку. Но главное — нужна машина, чтобы люди сразу видели, что ты чего-то достиг. А там и детишек можно завести, только не спешить с этим делом, и уж конечно, не больше двух. И тогда жизнь протекает следующим образом: работа, отпуск, опять работа, отпуск можно провести за границей. А рядом со мной муж, тоже окончил среднюю школу и университет, между университетом и школой была маленькая интермедия: отслужил в армии; он охотно помогает мне по хозяйству, а вечерами мы сидим рядышком и таращимся в телевизор, утром же я ухожу в лабораторию, а он — в клинику, в клинике он учится ходить перед шефом на задних лапках, чтобы ему поскорей дали звание старшего врача, потому что если он добытчик для дома, значит, он и муж хороший, дети, разумеется, тоже должны получить аттестат об окончании средней школы, чтобы, упаси бог, не произошло упадка одного семейства. Никаких неполадок, никаких отклонений, разве что в браке. Но и то ты заранее возьмешь таблицу и подсчитаешь, сколько он должен платить на каждого ребенка; так же заранее тебе будет известно, какую пенсию тебе назначат через сорок лет. — И с пылкостью, которая производит впечатление даже на Киппенберга, она кончает: — Ты все еще хочешь знать, что со мной происходит? Ничего не происходит. Просто я не хочу так жить, так — не хочу».

Так — это значит, как живет, к примеру, доктор Иоахим Киппенберг.

Но, человек рассудка, Киппенберг стряхивает эти слова, уверенный в себе, слегка задетый, но отнюдь не обескураженный, стоящий над подобными словами и подобными разговорами. Правда, сомнения в том, правильно ли он прожил свою жизнь, еще не утихли, но он не станет залезать в эту одежку, сшитое по мерке существование больше ему подобает. В жизни ученого по имени Киппенберг нет места для иррационального, для обмана и показухи.

— Бунтарские речи? — говорит он в трубку. — Вот не сказал бы. Уж скорей романтика.

Да, да, это принято называть романтикой. Все понятия смешаны, ни одно не продумано до конца, особенно, к примеру, ее последние слова вчера вечером: «Сегодня мне ясно, что школа помогла нам открыть часть мира. Но никто не обмолвился, что существует целый мир чувств».

Киппенберг улыбается. Она еще очень молода, но дело не только в молодости, потому что, сколько он себя помнит, у него никогда не возникало потребности в мире чувств. Впрочем, знакомство с такой оригиналкой может оказаться любопытным, а в том, что это оригиналка, у Киппенберга нет ни малейших сомнений. Вопрос, почему он так часто не может понять Шарлотту, задевает его лишь мельком и исчезает неосознанным, оставив лишь непривычное желание узнать как можно больше про эту оригиналку.

Те двое, что сидят от него по правую руку, тем временем перессорились. «Ну и катись», — говорит девушка громко и сердито. Молодой человек кладет на стойку две марки, сползает с табурета и уходит. Девушка хочет, не вставая с места, надеть свою куртку, яростно запихивает в рукав левый кулак, при этом толкает Киппенберга и испуганно оборачивается.

Ее лицо близко — крупным планом. Серые глаза. Выразительная мимика, не могущая скрыть внутреннее возбуждение. Темные густые брови при светлых волосах. Никакой косметики. Твердый взгляд. Она начинает: «Ой, изви…», — не договаривает и в упор глядит на Киппенберга. «Пожалуйста, пожалуйста», — говорит Киппенберг, с удивлением отмечая напряженное внимание на ее лице, не отталкивающее, скорее выжидательное.

— Значит, аттестат, — говорит он.

— С производственной специальностью, — говорит она.

— Тогда не удивительно, что для чувств не остается места, — говорит Киппенберг со всей доступной ему бережностью.

Она прикусывает нижнюю губу, не вставая, поворачивается на своем табурете и сидит теперь лицом к лицу с Киппенбергом, лоб нахмурен, брови сдвинуты.

— Мы живем в рационалистический век, — продолжает Киппенберг. — Быстрое продвижение выпускников средних школ, другими словами, плановая подготовка специалистов с высшим образованием, во-первых, является экономической необходимостью, а во-вторых… — Он вовремя успевает затормозить и не произнести вслух слово «достижение».

— А во-вторых? — спрашивает она.

— Мы, во всяком случае, очень торопились попасть в университет, — отвечает он и нагибается, чтобы поднять ее куртку, которая окончательно съехала на пол.

— Спасибо, — говорит она. — Но рабоче-крестьянские факультеты сороковых годов и берлинскую среднюю школу сегодня нельзя даже ставить рядом.

— Может, мы и были сектантами, но обязанность учиться мы действительно принимали всерьез, как задание своего класса.

— А для меня это задание папеньки. — В голосе ее звучит неприязнь почти Отталкивающая, и от уголков рта бегут жесткие складки. — Вот почему я и не собираюсь его выполнять. Это сулит кучу всяких неприятностей, хотя в мои девятнадцать мне не грозят побои, как, например, моей подружке в четырнадцать.

— Господи, какой бред! — ужасается Киппенберг. — Вы, наверно, шутите?!

— Когда ей после неполной средней школы не удалось поступить в среднюю, — продолжает девушка с виду невозмутимо, хотя за невозмутимым тоном Киппенберг угадывает сильнейшее душевное напряжение, — отец так ее излупцевал… Короче говоря, все свидетельствует о том, что и у нее речь навряд ли шла о задании рабочего класса, хотя лупил ее член партии, редактор на радио. Правда, в отличие от меня она очень даже хотела учиться дальше и делала все от нее зависящее. А вот я, — и она не сводит глаз с Киппенберга, — готова отхлестать себя по щекам за то, что в одиннадцатом классе подала заявление, что хочу учиться дальше, причем ссылалась на пресловутое задание рабочего класса, вместо того чтобы прямо и честно сказать: я сама еще не знаю, чего хочу, я знаю только, чего хочет мой отец.

Киппенберг неприятно удивлен и потрясен в то же время. Он не спрашивает, зачем она все это рассказывает, потому что невольно пытается вспомнить, не доводилось ли ему когда-нибудь читать подобные стандартные фразы типа «хочу, мол, послужить своим трудом Германской Демократической Республике» в заявлениях тех, кто впоследствии при удобном случае предлагал свою рабочую силу западногерманским концернам. Он отгоняет эту мысль.

— А вы строго себя судите, — говорит он. — Почему так?

— Кого это интересует? — отвечает девушка вопросом на вопрос, и в ее ответе, вызывающие интонации которого его смущают, слышится упрямство и одновременно покорность. — Впрочем, — и тут она самым непосредственным образом адресует свои слова Киппенбергу, — впрочем, вас это действительно может интересовать.

— Меня? Почему меня? — спрашивает он.

Она молчит, но у нее все написано на лице, и по лицу Киппенберг может угадать, что она уже нашла слова для начала и теперь напряженно раздумывает: еще Киппенбергу чудится, будто она хочет ввести его в качестве параметра в уравнение со многими неизвестными, не тревожась о том, к чему это приведет.

Только без паники! Она доверяет ему, это лестно, а непонятно почему возникшая между ними доверительная атмосфера даже доставляет удовольствие. Впрочем, удовольствия такого рода лежат вне круга его потребностей, он прекрасно может обойтись и без них. Подпустить немножко разнообразия — это всегда пожалуйста. Но потом уйти своей дорогой.

Итак, Киппенберг говорит:

— Действительно, в молодые годы приходится самому справляться со множеством проблем, зато проблемы эти очень скоро утрачивают всяческую актуальность. Я отнюдь не собираюсь давать вам мудрые советы, но…

— Тогда почему же вы их все-таки даете? Или вы этого даже не замечаете? Разве я говорила с вами о любовных страданиях или весенних модах? Что вы имели в виду, что именно «очень скоро утрачивает всяческую актуальность»?

Киппенберг допивает свой коктейль. Чувство легкой досады адресовано скорей ему самому — уж слишком неуклюже пытался он выскользнуть из разговора. Эта девушка умна и не признает авторитетов, он недооценил свою собеседницу. Следовательно, он не уронит своего достоинства, если откровенно в этом признается.

— Как правило, я формулирую все предельно просто, — начинает он, — вы задали вопросы, которые, возможно, больше меня задевают, чем вы о том догадываетесь, очень даже возможно, и мне надо бы об этом подумать.

Он откровенен, он хочет откупиться от нее чистосердечным признанием. Уже поздно. Она занятная девушка, она сумела привлечь его внимание — и будет с нее. Он бросает взгляд на часы.

— А теперь мне пора, — говорит он.

Она понимает намек. Приятно ему и то обстоятельство, что она даже не пытается скрыть разочарование. Он кладет монеты на стойку и говорит:

— Если хотите, я довезу вас до дому.

Она кивает, она тоже живет на севере, как и он. За станцией метро «Винеташтрассе» она просит его остановиться. Он протягивает ей руку. Уже выйдя из машины, она еще раз наклоняется к нему и говорит:

— До свидания, господин доктор Киппенберг, — после чего захлопывает дверцу машины и уходит.

Он глядит ей вслед. То, что она назвала его по имени, должно поразить его, но почему-то не поражает и даже не вызывает никаких вопросов. В этот вечер его ничто не в силах поразить. Свободная возможность побыть среди людей одним из многих влечет за собой некоторую расплывчатость и неопределенность, но для естественника Киппенберга, который и в смежных областях чувствует себя как дома, здесь нет ничего необычного. Кто столь надежно стоит на жизненном якоре, тот может позволить себе некоторый «выход за пределы», хотя бы и в те сферы, где в человеке и в сочеловеке и вообще между людьми происходит неожиданное, можно сказать, таинственное. И даже телефонный звонок из этой, чуждой ему сферы, которая лежит для него по ту сторону повседневной жизни, не может вывести Киппенберга из равновесия дольше чем на пятнадцать секунд.

— Романтика! — слышит он голос в трубке, потом еще раз: — Романтика! — И вот уже звучит в голосе бунтарский дух, который пронизывает все интонации, каждое слово этой девушки. — Вчера вечером, — продолжает она, — когда я еще раз все хорошенько обдумала, мне стало ясно, что и вы избегаете настоящих столкновений, но в вас это очень меня удивляет.

И снова Киппенберг крупным планом видит перед собой ее лицо: нахмуренный лоб, сдвинутые брови, нижняя губа прикушена.

Он точно знает, что сейчас надо сказать из позиции сверху вниз. «Милое дитя, — надо сказать, — теперь выслушайте меня. Во-первых, по телефону принято называть себя, кто вы такая и откуда у вас мой служебный номер?»

Не то, не так, Киппенбергу и не надо знать, кто она такая, ибо только в качестве незнакомки она может сыграть роль, уготованную ей слепым случаем, узнай же он ее имя, ему будет заказано проникновение в непрожитую жизнь, и некоторая возможность будет упущена навсегда.

«Во-вторых, — так следовало сказать далее, — у человека, подобного мне, вы уж извините, и впрямь нет ни времени, ни сил заниматься проблемами старшеклассников, а в-третьих, очень вас прошу положить трубку, мне должны позвонить из вычислительного центра, очень важный звонок, а у меня будет занято».

— Вы откуда звоните? — спрашивает Киппенберг.

— Станция «Шёнхаузер-аллее».

Быстрый взгляд на часы.

— Я именно сегодня хотел посмотреть, в каком состоянии наша дача, — говорит Киппенберг. — Это линия на Штроков. Если у вас нет других планов, я бы попросил вас через час быть на станции «Грюнау», в четырнадцать ноль-ноль, другими словами. По дороге у нас будет вдоволь времени для серьезных разговоров.

Я положил трубку. Вчерашний переход из одного качества в другое оказался не совсем беспроблемным. Смутное воспоминание: на какие-то мгновения на границе между сном и бодрствованием я перестал себя сдерживать. Сегодня этот переход шел уже как по маслу.

Позвонили из машинного зала, Леман набросился на меня со своими математическими проблемами. Я пытался сосредоточиться на его вопросах, мой разум и моя манера держаться — все это покоилось на твердой основе. Но внезапно я понял: чуждая для меня сфера по ту сторону действительности, стань она действительностью, воссоединима с моей действительной жизнью.

Я еще не знал, что в понедельник, с приездом доктора Папста, ко мне вплотную подступит самая трудная задача из всех, возникавших в моей жизни. Знай я это заранее, я, может быть, испугался бы рискованной затеи сознательно переступить границы своего упорядоченного бытия. И право же, не стоит размышлять о том, как тогда развернулись бы события.

В эту субботу, договорившись по телефону о встрече, я вступил на путь, который пролегал вдоль границы истинно происходящего и который я последовательно прошел до самого конца, почти не замечаемый моим окружением, пока путь этот на несколько часов не пересекся с моим действительным жизненным путем. Я наблюдал собственные поступки, порой — не понимая, порой — недоумевая, сам себе зритель, так до конца не понявший роль, которую он играет, но с каждым разом все яснее сознающий: он постепенно учится постигать диалектику собственной жизни.

Из-за поездки в Шёнзее суббота пролетела незаметно. Как и накануне, я вернулся домой поздно вечером. Я увидел гору журналов у себя на столе и порадовался, что впереди у меня рабочий день без каких бы то ни было помех. Я принял душ и лег, испытывая приятную усталость после долгой прогулки на свежем воздухе, который особенно чист и ясен в озерном краю зимой.

4

В воскресенье с утра пораньше я засел за свои журналы. Я с головой ушел в работу. Благодаря моей способности концентрироваться на самом главном, способности, которую с малых лет развивал во мне отец, я сумел для начала, очистить голову от впечатлений прошедшего вечера, хотя вторжение в чуждые мне сферы пробудило во мне бездну мыслей, выпустило на свободу некоторые чувства, иначе говоря, настроения и аффекты. При этом не играет роли, ушло ли пережитое накануне в более глубокие слои сознания, ибо рабочая самодисциплина надежно защищала меня от любых нарушающих стереотип поведения воздействий, которые поднимаются из глубин нашего сознания, для нас не только необычны, но и беспокоящи и с которыми мне еще предстоит разобраться, не сейчас, правда, а попозже. Все в свое время. Работа всегда на первом месте.

Однако надежды на день без помех пошли прахом. Очень скоро зазвонил телефон — это был Мерк. Просмотр журналов снова был отодвинут на неопределенный срок. Если верить темпераментному докладу Вилли, Леман проторчал всю ночь в институте, а дежурных отправил по домам. Это же логично. Около пяти утра один рентгеногониометр испортился.

Я взглянул на часы. Была четверть девятого.

Вот уже целый час, продолжал Мерк свое сообщение, в подвале колдует Трешке, Харра тоже заявился туда с утра пораньше, Мерк — только что, равно как и Шнайдер, хотя у Шнайдера, к сожалению, препоганое настроение, доложу я тебе, но тут уж ничего не попишешь, в воскресное утро иначе и быть не может.

Я поехал в институт. Наши рентгеногониометры работали по сорок, по семьдесят, иногда и по восемьдесят часов без перерыва, отделенные от мира толстыми бетонными стенами, такие же стены были и в лаборатории изотопов, они надежно защищали от жесткого излучения расположенный над подвалом цокольный этаж с ЭВМ. В подвале за массивной стальной дверью с надписью «Осторожно! Радиоактивность! Посторонним вход воспрещен!» я застал Трешке, нашего умельца, шестидесятипятилетнего Трешке, гордого своей незаменимостью. Специалист по тонкой механике, превосходно разбирающийся в оптике и электротехнике, квалифицированный сварщик, но не менее квалифицированный токарь и фрезеровщик, он с легкой руки Шнайдера прозывался «привилегированный пролетарий Боскова» либо «ведущая сила», хотя в партгруппе, состоящей из научных работников, ему нелегко было играть роль ведущего. На шнайдеровские прозвища Трешке не обращал ни малейшего внимания, но Босков, который, видит бог, не был обделен юмором, ужасно злился на Шнайдера, оправдывая свою злость тем несколько абстрактным утверждением, что у Трешке больше чувства реальности в одном пальце, чем у Шнайдера во всей руке.

— Хорошо, что вы пришли, — сказал я. — Но, право же, нет острой необходимости, чтобы вы работали еще и по воскресеньям.

— А кто работает, я, что ли? — ответил Трешке вопросом.

Он сидел на табуретке в синем халате и созерцал испорченный прибор. Как всегда, чуть охрипшим голосом он сообщил, что неполадки устранены, хотя аппарат еще не раз будет взбрыкивать, да и с самого начала был капризный.

— Ну тогда демонтировать и отправить на завод-изготовитель.

— А планы доктора Харры?

— Как-нибудь утрясем. — Я в раздумье поглядел на маленького, тщедушного человечка с непомерно большой головой. Потом осторожно спросил: — А вообще, что слышно нового в институте? — Этот вопрос я задавал ему два-три раза в году, как бы по наитию, и он уже стал традицией.

Трешке был молчалив, я бы даже сказал, замкнут. На мой вопрос он либо отвечал сердитым ворчанием, что ему, мол, никто ничего не говорит, либо позволял себе легкий намек о чем-то, чего пока никто не знал, о чем пока умалчивали институтские сплетни и что тем не менее было очень важно для меня; правда, формулировки у него бывали порой не совсем четки и даже загадочны, как предсказания дельфийского оракула.

Сегодня он отвечал на мой вопрос так:

— Ну чему уж тут быть новому? Разве что несколько молодых химиков из хадриановской лаборатории вчера после работы пили вино в нашей столовой.

— Наверно, отмечали день рождения?

— Может, отмечали, — сказал Трешке. — А может, и не отмечали. Во всяком случае, третью бутылку они выпили за то, чтобы сонному царству в старом здании скорей пришел конец.

Я подумал про конференцию работников высшей школы. Мне вспомнились слова Боскова о том, что в преподавании, как и в характере исследований, многое должно измениться. Но я взял неверный след. Трешке поглядел на меня своими бесцветными глазами, и на его морщинистом лице появилось какое-то непривычное выражение.

— Известие, что вы ждете гостей из Тюрингии, пробежало по институту как степной пожар, — вот что сказал Трешке и не добавил больше ни слова.

Я на секунду задумался, но не пришел ни к какому выводу. Спрашивать дальше не имело смысла. Если и существовала какая-то связь, я ее не обнаружил и, поднимаясь по лестнице, уже забыл начисто все слова Трешке.

В вычислительном центре в операторской, где между столами приютилась маленькая раскладушка, я увидел Мерка, Харру и Лемана. Они работали, чтобы освободить машину для тюрингцев, но при этом даже не вызвали девушку-оператора, потому что ей пришлось бы платить сверхурочные плюс воскресную надбавку, к тому же Леман предпочитал все делать собственноручно. На начало недели время заказывали также Босков и Шнайдер. Шнайдера нигде не было видно.

— Мы его выставили, — объяснил Леман. — Он все причитал, что, мол, воскресенье — день отдыха и что социализм разрушит его семью и тому подобное. Врет он все, просто он ошибочно запрограммирован, после обеда он заявится и снова пойдет заливать.

Далее Леман сообщил, что, по всей вероятности, которая у него граничит с уверенностью, завтра с утра машина поступит в распоряжение его святейшества.

— А что вам еще осталось сделать? — спросил я.

— У Робби сейчас задача, как у молочницы, — воскликнул Мерк. — Он сортирует — любая молочница справилась бы с этим!

— Если бы только ей дали год времени, — сказал я.

Леман жестом отослал Мерка к пульту, где загорелась контрольная лампочка и одновременно застрекотало пишущее устройство. Он пояснил: определяем последовательность аминокислот для статистических выкладок Боскова. К сожалению, никто из нас не разбирается в этих данных. Если допустить, что Шнайдер ничего не объяснит, считаешь ли ты это уважительной причиной, чтобы пригласить сюда Боскова?

— Если ты на всякий пожарный случай заблаговременно его предупредишь, — отвечал я. — Да, а как обстоит дело со мной? Я вам сегодня еще понадоблюсь или нет?

У Лемана дрогнули уголки губ, опять презрительно, за что он и схлопотал от меня деликатное замечание:

— Может быть, ты наведешь здесь порядок, пока машина занимается сортировкой? А то, куда ни глянь, всюду следы твоего гениального размаха.

Это был прямой намек на феноменальную способность Лемана обращать любой, даже совершенно идеальный порядок в первозданный хаос, устранение которого он передоверял другим. Леман промолчал. Я кивнул и вышел.

В лице Лемана мне достался недурной улов; я похитил его у народного образования, нов качестве учителя его даже представить невозможно. В один прекрасный день он возник, корча гримасы, хотя и не такие отчаянные, как нынче. До него, мол, дошли слухи насчет нашего «Роботрона», вот он и заявил без тени смущения, что, если у нас действительно существует вполне современный, не стесненный узкими рамками одной науки коллектив, а не сплошное профессорское чванство и феодально-иерархическая лестница, тогда — и только тогда — он для нас самый подходящий человек, потому что где вы найдете лучшего, где, я вас спрашиваю?

— Вы не далеко уйдете, — отвечал я ему. — Потому что, во-первых, немецкая профессура никогда не страдала чванством, а во-вторых, при социализме не бывает феодально-иерархических лестниц, и уж тем более не бывает их в науке.

Леман хмыкнул, я улыбнулся, и Лемана зачислили к нам. Мало того, с помощью Ланквица, хотя и не без возни, я затолкал его в аспирантуру, и Леман не моргнув глазом поступил в нее, хотя место в аспирантуре было рассчитано на химика. Ну и что, займемся химией, эка важность. Диссертацию он, разумеется, не написал и по сей день, но зато приобрел достаточную сумму знаний по химии, чтобы стать наилучшей из всех возможных для нас кандидатур, а на то, будет у него степень или нет, Леман плевать хотел с высокой колокольни. Здесь, за пультом ЭВМ, он проявил неслыханные способности и подлинную одержимость.

Его довольно откровенный пессимизм был выражением продуктивного скепсиса, который, несмотря на весь лемановский фанатизм, помог ему невредимо пройти через эпоху повального увлечения ЭВМ. «Нет никаких оснований уповать, — говорил Леман, — что электронная обработка данных поможет разрешить все проблемы нашего общества. Это просто эвфемистическая трепотня». Но зато в Лемане очень скоро выработалось редкостное чутье на использование возможностей ЭВМ в химии.

«Мы еще только учимся, — любил он говорить поначалу. — Мы еще должны научиться жить с ЭВМ. Для нашего института было бы слишком накладно рассматривать ее как гигантский арифмометр, заменяющий столько-то бухгалтеров».

Леман сделал из этого соответствующие выводы вместе с Мерком и целым штабом исследователей и программистов. Он составил собственную библиотеку программ специально для наших нужд, благодаря чему мы перестали зависеть от программного обеспечения, предоставляемого фирмой. То обстоятельство, что наш «Роботрон» имеет весьма скромное быстродействие, уже вызвало в свое время нарекания Харры. Но Леман окрестил подобную критику «трепотней», она безумно его злила, усиливала нервный тик, а главное, по его мнению, не имела никакого отношения к делу. Истинная же проблема заключалась в том, что ЭВМ модели «Роботрон-300» была задумана вовсе не для решения сложных научно-математических задач. Леман же усмотрел в этом вызов и поставил себе целью доказать, что пригодность «Роботрона» для наших целей есть всего лишь вопрос разумного программирования. И наконец: «Кто, скажите на милость, предлагает вам более совершенную машину? Кто? Ну так и молчите».

На сегодняшний день Леман успел проработать у нас пять лет. Сотни ночей провел он в стенах института, питаясь исключительно сосисками и черным кофе, давно уже перешел из стадии обучения в стадию умения, а в его шкафах хранились такие программы для ЭВМ, каких больше не сыскать было во всей республике, — программы, суммировавшие в себе значительные материальные ценности, и потому охранял он их, как дракон — сказочный клад.

И если мы, единственные в нашей стране, сможем в понедельник помочь тюрингцам, то это будет заслуга Лемана, только Лемана, и она не становится меньше от того, что я при случае подвергаю критике его немыслимый стиль работы.

Я поехал домой. По дороге зашел в кафе пообедать, съел шницель, а поскольку было воскресенье, это обошлось мне в два часа. Дома я снова взялся за журналы, но без особого успеха.

Намеки Трешке ставили передо мной поистине делийскую задачу, я вспоминал их снова и снова. Ведь отделу химии от завтрашних гостей ровным счетом ничего не перепадало. Никто из проведавших о визите тюрингцев не мог выболтать никаких иных сведений, кроме того, что гости желают воспользоваться нашей машиной. Но туманные речи Трешке до сих пор всегда имели пророческий подтекст.

Я настолько увлекся этими соображениями, что начал делать какие-то дурацкие пометки, затем вырвал листок из блокнота и бросил его в корзинку для бумаг. Потом я честно признался себе, что при всей своей уютности и благоустроенности этот дом без Шарлотты приобретает какой-то совсем уж нежилой вид. И тогда я плюнул на дела и попытался представить себе, как проводит воскресный вечер моя жена. Уж конечно, она не сидит всеми покинутая, как, например, я. Одиночество еще никогда не шло мне на пользу, и вообще, зря я уехал из института.

Зазвонил телефон.

Москва, встрепенулся я, Шарлотта! Хотя нет, в это время? Тогда институт? Рука застыла на трубке, мне понадобились эти две-три секунды до очередного звонка, чтобы отменить мною же принятые обязательства; поскольку работа у меня все равно не клеилась, я с чистой совестью позволил себе осветить в памяти промежуточные результаты, добытые вчера во второй половине дня, на тот случай, если это звонит некто, кого я со вчерашнего же дня называю Евой. Итак, я дождался очередного звонка, снял трубку и сказал:

— Киппенберг у аппарата.

Это была она, и не воинственно настроенная, а скорей робкая, и я не обманывался, я сразу понял, что произошло. Собственно, и у меня не оставалось другого выбора. «А» я сказал еще вчера, теперь оставалось только сказать «б».

— Можете не ловить меня на слове, — сказал я. — Где мы увидимся?

Кафе-молочная меня вполне устраивало. Я попал в цугцванг, и, если я даже сделал что-то не так, исправить дело отказом я все равно уже не мог.

— А во сколько?

Она укладывает чемодан. Скоро кончит. Я пообещал явиться через полтора часа.

Если бы хоть Шарлотта была дома, невольно подумал я, положив трубку. Впрочем, мысль о жене в такую секунду выражала лишь мечту о прикрытии, словно, предоставленный самому себе, я не в состоянии подумать так, чтобы Шарлотта впоследствии это поняла и одобрила. «Впоследствии» означало, что сперва я должен сам разобраться, чего ищу и почему именно в общении с этой девятнадцатилетней девочкой надеюсь обрести искомое.

Суббота. Полдень. На стоянке возле станции «Грюнау» стоит девушка, у ее ног какое-то подобие старого акушерского саквояжа, набитого книгами и конспектами. Уже в машине она снимает пушистую шапочку, встряхивает головой, чтобы растрепать слежавшиеся волосы, потом усаживается поудобнее в уголке и чуть отворачивается в сторону, так что во время разговора ей приходится глядеть на собеседника искоса. Звать ее Ева, фамилия остается неизвестной. Поездка через Бондорф, потом окружная, потом шоссе, через час езды на придорожном столбе дощечка: «Шёнзее».

Домик у озера. Ева внимательно его разглядывает. Киппенберг спрашивает:

— Вы думали, он больше?

— Ничего я не думала, — отвечает девушка. — Я знаю, у вас есть чувство меры.

— Вы что имеете в виду?

И она говорит:

— Может, однажды кто-нибудь о ком-нибудь сказал: у него есть чувство меры, — она смеется. — И значит, он самый обыкновенный человек.

Эти слова почему-то вызывают у него досаду. Он включает газовое отопление и отправляется с Евой на прогулку.

Облака, затянувшие небо, чуть поредели. По обе стороны дороги — виллы и дачи. Ева изучает фамилии владельцев на дощечках, прибитых к калиткам, некоторые ее смешат, потом она, покачав головой, останавливается. Здесь основание ограды и приворотные столбы ближайшего участка украшены веслами, доска из искусственного камня, на ней здоровенными буквами: «Рудольф Таперт, лодочный мастер, конструктор яхт, строитель моделей, официальный уполномоченный». На лице Евы сперва удивление, потом задумчивость.

— А ведь здорово, когда ты уже по дощечке на двери можешь догадаться, кто ты есть, — говорит она.

Киппенберг изумлен:

— Вы полагаете, он без дощечки этого не знает?

— «Официальному уполномоченному» уже трудно до этого докопаться, — отвечает она, — об этом надо думать заблаговременно, покуда человек еще способен меняться.

Киппенберг:

— А разве человек не может меняться всю жизнь?

Вокруг рта у нее ложится жесткая складка, она пожимает плечами и вместо ответа спрашивает:

— Тогда почему же встречаются люди, которые к сорока годам уже безнадежно завершены?

Не только двойной смысл ее слов заставляет Киппенберга призадуматься. Лицо девушки сохраняет все то же суровое выражение, и когда она видит колючую проволоку, протянутую между соснами по границе чьего-то участка, а на берегу — бесчисленные, едва заметные тропинки, которые перегорожены калиткой и снабжены надписью: «Частное владение! Проход запрещен! Причаливать запрещено! Купаться запрещено!»

Лишь оказавшись в домике на берегу озера и обхватив руками чашку с горячим чаем, Ева немного расслабляется. И начинается разговор без конца. С наступлением сумерек они отправляются в обратный путь. Киппенберг запирает дверь, и Ева с любопытством наблюдает, как он прячет ключ в розовых кустах.

Киппенберг ведет машину очень осторожно, дорога обледенела и поблескивает в свете фар. Ужинают они в приозерном ресторанчике «Новая мельница». За разговорами исчезает чувство времени. И снова в путь. Квартал загородных вилл в Нидершёнхаузене. Машина останавливается, Ева вылезает, за ней — Киппенберг. Он достает из багажника тяжелую сумку с книгами, но не проявляет ни малейшего желания проводить Еву до дверей. Ева подает ему руку. Он говорит:

— Вы знаете, как меня найти. Так что держите меня в курсе.

Именно это она и делала весь день.

Разгадка того воздействия, которое оказывает эта девушка на Киппенберга, не может заключаться в простой смене картин, ибо сами по себе они вполне заурядны. Скорей уж, в бесконечных разговорах. В словах, которыми обменялись два человека, в действии, ими вызванном. Так вот, слова Киппенберга вызвали действие, обратное тому, на которое он рассчитывал.

А ее слова?

Киппенберг больше не заблуждается: ее слова послужили для него вызовом с самого начала, когда они еще вовсе не ему были адресованы, в кафе-молочной, в пятницу вечером. Вчера все, что она говорила, ошеломляло его либо наводило на размышления, порой заставляло взрываться, порой против воли потрясало, но каждое, буквально каждое слово, воспринятое им с одобрительным выражением на лице либо без всякого выражения, попадало в цель и поражало его куда точнее, чем он поначалу готов был признать. Новые интонации, никогда доселе не слышанные, новые мысли, доселе отгоняемые тотчас по возникновении — а ну, стоп, без паники, нам только эмоций не хватало! — а теперь их не отогнать с прежней легкостью, ибо чего же еще искать Киппенбергу за рамками привычной жизни, если бы не возникло в нем вдруг желание прислушаться к непонятному, чтобы понять, и пусть оно, это непонятное, явится в бунтарском обличье, пусть прячется за циничными интонациями, строптивостью, иронией, наивностью, страстью — всем, что перемешалось в речах Евы. Те, кто не идет в общем ряду, откровенно высказывают свои мысли, какими бы безумными эти мысли ни казались.

После прогулки, в домике у озера, вместе с доверительностью наступает минута, когда Киппенберг должен прямо спросить Еву, чего она от него хочет.

Ответ, на обдумывание которого уходит несколько секунд, звучит расплывчато и неопределенно. Может, она просто хочет знать, что он на ее стороне? Почему именно он? Этот вопрос имеет долгую предысторию. Что за предыстория? В ответ она только мотает головой. Случайная встреча в пятницу навела ее на мысль заручиться поддержкой Киппенберга. Она вовсе не ощущает себя такой сильной, как, вероятно, подумал Киппенберг; разговор, невольно подслушанный им в кафе, мог произвести на него ложное впечатление. Во всяком случае, она готова признать, что между ней и ее отцом существуют разногласия, и даже более того: серьезное столкновение представляется ей неизбежным. И она боится этого столкновения. И поэтому позвонила Киппенбергу. Опираясь внутренне на его авторитет, она ощутила бы в себе достаточно сил, чтобы при нужде открыто выступить против отца. Она должна порвать с отцом и тем самым — со своим происхождением. Да, это неизбежно! В душе уже независимая и отрекшаяся от отца, но внешне покорная и послушная — этому надо положить конец.

Уж слишком легко ей удается быть одновременно и покорной дочерью своего отца, и честной, прямодушной школьницей, и покладистым товарищем по работе. Она уже выучилась привычно, почти подсознательно переходить из одной роли в другую. Но она не желает стать такой, как ее отец — человек многоликий и неискренний. Вот почему она должна переменить свою жизнь. И эту свою жизнь она, бегло описав, подсовывает Киппенбергу, навязывает разговорами и долгими монологами, влиянию которых он вскоре не сможет больше противиться.

Школьные годы подходят к концу. Независимо от того, чем обязана Ева своим учителям, она выходит в жизнь как бы с пустыми руками. Бывают минуты, когда она пугается самой себя: ей чудится, будто она — бесчувственное, холодное существо. Мыслить она научилась, чувствовать — нет. Представление о человеке поддается вычислению и, однако же, остается неясным и расплывчатым, так называемый Новый человек — всего лишь абстракция. Много говорится о социалистической общности людей, но на собственном опыте она ничего об этом не узнала. Она на свой страх и риск искала в жизни тепла и близости, имела одного друга, и еще, и еще несколько, многие были старше, но и это ничего ей не дало. Теперь она вообще усомнилась, есть ли в современном мире место для больших чувств; речи об этом нигде не было, ни дома, ни в школе. Громких слов, правда, всегда хватало с избытком, но они задевали лишь разум, а в сердце отклика не вызывали. Читая книги, она находит возвышенные места смешными. Ну и мыкались же они в старину со своей любовью! Столетиями — болтовня о тумане, что дивно поднимается с лугов, и о сладостной трели соловья. Уму непостижимо, что «Германия в ночи» когда-то кого-то лишала сна и покоя, хотя достаточно было лишь правильно поставить классовый вопрос, чтобы все проблемы упразднились сами собой. А там, где Ева готова испытать нечто вроде потрясения, именно там она оказывается в волной растерянности, стоит и не может понять, о каких завоеваниях с торжеством вещают состоявшиеся: здесь сражались люди, здесь они штурмовали крепости — но для какой цели? Ибо все, что имеет цену на этой земле, не существует ради себя самого, все, решительно все, есть лишь средство: в истоке каждой мысли, каждого поступка навстречу человеку скалится в откровенной ухмылке конкретная цель.

Неделимый мир детства отжил свое. Миновала также пора мечтаний и иллюзий. То, что некогда казалось бесспорным, теперь подвергается сомнению. Рушатся авторитеты — отец, кое-кто из учителей и им подобные, некоторые люди видятся как бы надломленными, должно быть, это следы времени, может быть, сорок пятого года. Поколению, чьи лучшие надежды были так безнадежно обмануты, предстояло заново возрождать мир чувств. Такой надлом залечивается лишь разумом, но сам по себе разум не наделен силой окончательного убеждения. Кто утратил право с чистым сердцем вспоминать свою молодость либо вовсе от нее отрекается, тот будет неизбежно глух к проблемам сегодняшней молодежи, не сможет обучить ее новым, более высоким чувствам. Следующее за ним поколение, которое вызревало в противоречиях между социалистическим мировоззрением и культом личности, частенько разменивает свой авторитет на мелочи. Кому не знаком тип, который считает, что каждые джинсы облекают тело классового врага, а до этого у него были под подозрением все, кто носит рубашку навыпуск, последняя ошибка уже давно преодолена и забыта, так его ничему и не научив, теперь же он вычисляет мировоззрение молодежи по длине волос. А ведь было время, когда таким типам были ведомы восторги высшего порядка, и теперь им следовало бы поделиться опытом трудного начала, вместо того чтобы утверждать превосходство своего опыта над опытом молодых учителей, даже в тех случаях, когда сами они безнадежно застыли на уровне начала пятидесятых годов.

Лишь мастер производственного обучения сумел устоять как образец для подражания, как истинный образец, правда, чересчур прямолинейный, чтобы понять те противоречия, над которыми бьется Ева. Вот и выходит, что остался один доктор Киппенберг. А почему именно он? И снова она мотает головой. Может быть, когда-нибудь она ответит на этот вопрос, но только позже, не сейчас, а до тех пор пусть он винит случай в том, что в пятницу вечером подслушал разговор, не предназначенный для его ушей.

Впрочем, главное доктор Киппенберг узнал и без того: в прошлом году Ева подала заявление в университет, а учиться там не желает. Это грозит ей столкновением с отцом, может быть, и полным разрывом.

Тут Киппенберг пускает в ход трезвый рассудок. У него бывают, конечно, приступы слабости, он даже может позволить себе быть сентиментальным, но до такой степени попасть под влияние минуты, чтобы отважиться на приключение, — нет! Этого он себе позволить не может; нет и еще раз нет. Но в такой субботний вечер его в равной мере пугает мысль навлечь на себя, если он проявит недостаток понимания, пресловутое «Ну и катись!», которое все еще звучит у него в ушах. Трудно сказать, почему он так дорожит Евиным доверием, ясно одно — не просто из тщеславия. Подбирая слова, он выражает удивление тем, что Ева обратилась именно к нему, ведь решимость, звучащая в каждом ее слове, показывает, что она достаточно уверена в себе, чтобы поступать так, как считает нужным. Он не знает, чего именно она от него хочет, но все же никак не может поддержать ее намерение пойти на разрыв с отцом. Почему не может? Да потому, что это не соответствует его убеждениям.

Киппенберг погружается в молчание и снова вспоминает своего отца. До последнего дня жизни отца Киппенберг почитал его, наблюдал со все большего расстояния, а значит, ни разу не видел отчетливо и, уж конечно, ни разу — взором, затуманенным от полноты чувств, почитание покоилось на уважении к человеку, который сполна, до последнего гроша и без тени ожесточения оплатил все свои заблуждения и ошибки, ухитряясь совершенствоваться как человек даже в старости. Отец имел в жизни лишь одно заветное желание: чтобы сыну его жилось лучше, чем ему. Обучением, приобретением специальности, профессиональным ростом Киппенберг обязан государству, которое считает своим, ну и собственным способностям. Но именно старый Киппенберг, не щадя сил, развивал и культивировал задатки сына.

Тот же, кто смотрит на своего отца такими глазами, как Киппенберг, тот не станет заострять конфликты, а, напротив, постарается их уладить. Нет, нет, не конфронтация, а единомыслие и сглаживание путем разумного урегулирования. Не будоражить, а утихомиривать — эти взгляды он постарается внушить Еве. Подобный конфликт с отцом ему чужд и в то же время понятен. Девятнадцатилетнюю девушку можно приблизительно, в очень грубом приближении, считать взрослым человеком. В любом семействе родители должны заново перестраиваться на выросших детей, и, прежде чем этот процесс будет успешно завершен, должна миновать фаза нестабильности, когда любая, самая ничтожная помеха может вызвать результаты, совершенно неадекватные. Словом, люди слишком часто схватываются в рукопашной и слишком легко выходят из себя. В зависимости от темперамента это может принять очень драматические формы.

Киппенберг и сам пережил нечто похожее двадцать лет назад. Он работал на химзаводе, хотел учиться на химика, но в его среде такая мечта казалась безнадежно утопичной. Потом были созданы подготовительные отделения, молодых рабочих прямо зазывали туда, и тут вдруг ему представилась возможность и получить аттестат об окончании средней школы, и поступить в университет. У него есть отец, полный железной воли, отец, который, в заботах об единственном сыне становится порой настоящим деспотом. Решение принимает отец, дело сына — повиноваться, сын должен стать врачом — и никаких разговоров. Врач, господин доктор — выше этого отец ничего себе представить не может. Сын не решается протестовать, он повинуется. В пятьдесят четвертом уже как дипломированный врач он начинает изучать патологоанатомию, внешне — тот же покорный сын, а внутри все бурлит и клокочет. Покамест он только утолил отцовское честолюбие, не свое собственное. Счастливый случай сводит его с известным ученым, которому он рассказывает о своих подлинных интересах. Известный ученый предоставляет молодому врачу редкостный шанс получить вторую специальность. Вместо того чтобы спокойно защищать диссертацию на звание кандидата медицинских наук, он, уже будучи аспирантом, поступает на третий курс химфака, одновременно он может изучать факультативно также математику, физику и биологию, а идеальное место работы у него, как говорится, уже в кармане. Отцу он целый год ничего не рассказывает. Лишь спустя год он решается разрушить отцовские мечты, эти стереотипные представления о шествующих по коридорам клиник полубогах в белых халатах. Признание кончается серьезным конфликтом. И тут наконец сын ударяет кулаком по столу и заявляет, что он, и только он, будет решать, кем ему стать. Отец и сын десять лет домовничали вместе, мать погибла во время бомбежки. А теперь вдруг разрыв — по такому, видит бог, не столь уж серьезному поводу.

Киппенберг замолкает. Он знает, что своим рассказом достигнет результата, обратного тому, какого хотел достичь. Ева внимательно его слушает. Останавливаться на полпути нельзя. И он продолжает рассказ, пытаясь спасти то, что еще можно спасти.

Вздумай кто-нибудь спросить его, как он сегодня относится к событиям того времени, он с искренним убеждением ответил бы, что все страсти давно улеглись, что между ним и его отцом, собственно, и не произошло ничего необычного. Он добился самостоятельности, может, чуть поздней, чем следовало, у нынешней молодежи подобные вещи происходят гораздо раньше. Процесс этот неизбежный, и порой он протекает экзотермически, иными словами, с выделением большого количества тепла, разогревающего умы чуть не до белого каления. Но когда реакция завершилась, как результат возникло новое соединение — человеческие отношения в новом качестве. И люди опять находят путь друг к другу уже на более высоком уровне, и тогда каждый жалеет о каждом необдуманном слове и жалеет, что не был терпелив, выдержан и мудр.

— Поверьте мне, нельзя хлопать дверью, нельзя вырывать себя из почвы, на которой вырос, — говорит он серьезно и проникновенно.

Нидершёнхаузен, площадь Курта Фишера, опустевшие к полуночи улицы. Ева просит:

— Остановитесь где-нибудь здесь.

Машина останавливается.

— Вы очень мне помогли, — говорит она. — Я благодарю вас. Я не стану бить кулаком по столу, а, когда завтра приступлю к разговору с отцом, постараюсь не сказать ни одного непродуманного слова, чтобы потом не раскаиваться. Но уж кем я стану, это буду решать я, и только я. — И она вылезает из машины.

— Только без паники, — говорит Киппенберг. Он не может так ее отпустить. — Я ведь советовал вам проявить разум и выдержку.

— Надо же когда-нибудь кончать, — отвечает она. — И лучше раньше, чем позже.

— Нельзя пробивать стенку головой, — говорит Киппенберг. — Вам надо сперва окончить школу, этого требует здравый смысл.

От слов о здравом смысле Ева взрывается:

— Но я больше не могу, совсем не могу, ни часа. Я всю жизнь подчинялась требованиям здравого смысла, я всю жизнь была покладистой и послушной. — И чуть успокаиваясь: — Только в один прекрасный день выясняется, что ты ничего больше не умеешь, кроме как помалкивать да следовать требованиям здравого смысла.

Слова эти задевают Киппенберга. Впрочем, еще не настолько, чтобы чувствовать себя задетым. И он говорит:

— Не знаю, правы ли вы. Лично я рационалист до мозга костей, а все, что вы рассказывали, насквозь пропитано эмоциями.

— Речь идет о моем праве самостоятельно принимать решения, — не сдается она. — И нельзя определять всю свою жизнь с помощью одного только разума. Вот почему речь идет также и о моем праве на самостоятельные чувства, неужели вы этого не понимаете?

— Очень жаль, — говорит Киппенберг, — но я не позволяю чувствам управлять мною.

Тут она с сомнением заглядывает ему в лицо и спрашивает:

— А вы всегда такой были?

Он кивает.

— И никогда не подчинились ни одному чувству?

Он отрицательно качает головой.

— И никогда не пожелали себе испытать чувство, которое было бы сильнее рассудка и разума?

Киппенберг очень ласково спрашивает:

— Чего вы, собственно, добиваетесь?

Короткое молчание. Потом Ева:

— Я хочу идти своим путем. — И четко, словно уговаривая себя самое: — Ведь бывает же, что человек не успеет спрыгнуть где надо и станет совсем другим, чем ему хотелось стать. Некоторое время он еще это сознает, а под конец забывает. И уже вообще не помнит, каким когда-то хотел стать.

Опять молчание. Слова Евы должны оседать в Киппенберге медленно, дойти до самого дна, и лишь тогда он сможет задать конкретный вопрос:

— А какой это свой путь?

В ответ — кредо Евы, без пафоса, четко:

— Я хочу уехать подальше от Берлина, вырваться наконец из этой среды. Я просто погибаю от своей спецшколы, надо уходить немедленно, пока я это сознаю, потом сознание поблекнет и будет слишком поздно. Я работала в лагере помощницей вожатой, там были девочки со всех концов республики, и пусть кое-кто называет это провинцией, все равно: школа в Зенфтенберге, где тон задают дети горняков, — это совсем другой мир. А здесь лишь двое или трое моих одноклассников происходят из рабочих семей, они быстро приспособились к местному климату и к бражке, которая задает здесь тон. Все сплошь типы вроде меня, дети интеллигенции — артистов, художников, партийных деятелей. Я знаю, что вести такие разговоры не положено, но я буду стоять на своем, раз я вижу мир таким, какой он есть, а не таким, каким он должен быть согласно серой теории: здесь аттестат об окончании средней спецшколы не представляет собой ничего особенного, а учеба в университете как задание рабочего класса — просто легенда. Здесь среднее образование есть почти у всех. И почти все мы еще с детских лет подкуплены, каждый на свой лад: один — деньгами, ему платят за каждую пятерку, другой — страхом, он готов на все из страха перед предками, поскольку для них человек без аттестата — слабак и выродок. Завод, на котором мы работали, мало что смог изменить в этой атмосфере заносчивости, высокомерия и оторванности от жизни. В моем классе есть такие пижоны, которые даже во время производственной практики изъяснялись друг с другом только по-английски и получали удовольствие оттого, что рабочим это не нравилось. Я хочу на волю! У меня нет больше сил выносить снобизм тех, кто, нацепив западные шмотки, сидит в модерновых кафе, попивает сок со льдом и рассуждает о преимуществах социализма на Кубе перед социализмом ГДР, а попутно причитает, что из-за воинской повинности удается стать кем-то на два года позже. Я отлично знаю, в каком государстве я живу, и хочу прежде, чем я об этом забуду, подыскать себе что-нибудь за пределами Берлина. Мне рассказывали, как строили плотину на Созе, в Више, или как еще раньше корчевали леса для металлургического комбината «Ост». Вот чем занималось ваше поколение. Значит, вы должны меня понять.

Киппенберг глядит на Еву. В нем начинает потихоньку звенеть какая-то струна, но ему уж давно за девятнадцать. Он уже понюхал, чем пахнет жизнь, и он знает: далеко не везде она пахнет одинаково хорошо. У него накопился большой опыт — он разбирается в людях и в обстоятельствах, которые могут привести тебя к краху, но с которыми можно и поладить. Он теперь меньше имеет дело с идеалами, а больше с действительностью. И он кажется себе глубоким стариком, когда говорит:

— Я очень хорошо все понимаю, с сорок пятого по сорок седьмой я был учеником на полуразрушенном заводе, это было трудное, это было великое время. Но можно ли считать наше сегодняшнее время менее великим лишь потому, что жизнь стала легче и спокойней? Место одержимого энтузиаста с киркой занял экономист вроде нашего Вильде, он специалист по исследованию операций, он подходит к вопросам развития не иначе, как вооружившись протоколом компиляции. — Все еще не сводя глаз с Евы, Киппенберг заканчивает: — Боюсь, что вы несколько романтизируете жизнь.

— По мне, можете называть это и романтикой. И пусть романтика выглядит так: строительная площадка, где все перевернуто вверх дном, так что завтра уже нельзя узнать, как она выглядела вчера; захолустье, где человеком считается каждый, кто работает не за страх, а за совесть, пусть даже у него нет аттестата и ему не гарантировано место на студенческой скамье и сам он не заместитель директора, не официальный уполномоченный и не тому подобное. Я хочу, чтобы мне помогали, а с меня требовали.

— Но зачем, — интересуется Киппенберг, — зачем вам это понадобилось?

Она в ответ:

— Там, где все перевернуто до основания, могут заодно перевернуть и тебя самого.

На это Киппенберг ничего не отвечает. И пусть Ева догадается, что в нем зашевелилось нечто похожее на зависть и восхищение. Прощаясь, он говорит:

— Я как уже советовал, так и теперь вам советую быть терпимее и благоразумней. А на всякий случай — ни пуха, ни пера. — И уже после добавляет: — Вы знаете, как меня отыскать. Так что держите меня, пожалуйста, в курсе.

Я мог не покидать дома, заставить Еву, например, дожидаться в кафе. Прождав полчаса, она поняла бы, в чем дело, и больше не позвонила бы. Но после всего, что я услышал вчера и хорошенько продумал сегодня, мне казалось, будто я рискую вторично, и теперь уже навсегда, упустить упущенное. Жаль, между мной и Босковом не сохранилась близость первых лет. Босков бы все понял. Он разбирается в людях независимо от того, к какому поколению те принадлежат, он с ними связан, он живет среди них: орда внучат населяет большой дом в Каролиненхофе, где обитает Босков с семьями обеих своих дочерей и великим множеством кошек. И если уж тебе никак не обойтись без чужого совета, Босков единственный, к чьему совету можно прислушаться. К счастью, пока я еще мог обойтись. Руководствуясь присущим мне чувством высокой ответственности, я на всякий пожарный случай позвонил в институт, где народ до сих пор работал на машине. Для выяснения некоторых вопросов Леману все же пришлось кликнуть Боскова. Что еще слышно? А вот что: Леман уже в пятницу затребовал на сегодняшнюю ночь машинных инженеров, чтобы завтра утром, когда к нам пожалуют тюрингцы, вдруг не забарахлила быстродействующая печать или еще что-нибудь. Итак, я мог не волноваться. К своему удивлению, я вдруг сказал:

— На всякий случай загляну вечерком.

И поехал в кафе-молочную.

5

Вовсе не из чувства ответственности я опять потащился воскресным вечером в институт. Они там и без меня отлично справлялись: кто, как не я, с первых дней заботился о том, чтобы среди нас не было незаменимых. Нет, я просто хотел быть поближе к Боскову, хотел поделиться с ним кой-какими соображениями, что прежде делал так часто, а теперь — так редко.

В операторской все еще стояла раскладушка Лемана. За одним из столов сидел Босков с Леверенцем — следовательно, пригласили и механика по машине. Они сидели над метровой длины листом и подытоживали колонки цифр. Босков кивнул мне, даже не поднимая глаз. В машинном зале гудели вентиляторы. За разделительной стеклянной стеной я увидел склоненного над магнитными лентами Мерка. Леман, скрючившись, сидел за пультом. Харра стоял посреди зала в неизменно болтающемся костюме, одну руку он заложил за спину, другой ухватился за полу пиджака и сам был весь какой-то скрюченный. И разумеется, в зубах у него была зажата неизменная черная «гавана». Я с места в карьер набросился на него:

— Сколько раз тебе говорить, чтоб ты не дымил в машинном зале?

— Ты чего на меня взъелся? — зарокотал Харра. — Сигара у меня давно погасла, видишь, угасла даже, словно вулкан Немрут, огня нет, арктический холод, можешь убедиться. — И он протянул руку с окурком куда-то в пространство.

К нам подошел Мерк. Я увидел, как за разделительной стеной вращаются три, нет, даже не три, а четыре магнитные ленты, подошел к пульту и посмотрел на лампы индикатора. Леман сидел на стуле-вертушке, но почему-то не корчил гримас и не моргал утомленно; хотя волосы по обыкновению падали ему на лоб, лицо оставалось кротким и умиротворенным. Леман спал. И поскольку все, что ни делал Леман, он делал глубоко и основательно, он и заснул так глубоко, что даже звук заработавшего в эту минуту печатающего устройства не мог его разбудить.

— Чего это хочет наш Робби? — поинтересовался Мерк.

— Да, что он говорит? — загромыхал Харра. — Эй, Леман, я хочу знать, что сказал Робби.

Но Леман не проснулся. Тогда я наклонился к печати и прочитал:

— Предварительная сортировка окончена.

— Предварительная сортировка? — проревел Харра и вытащил на свет божий свои часы, которые тоже нельзя обойти молчанием. Несколько лет спустя, когда волна ностальгии докатится и до наших берегов, Харре предложат — и безо всякого успеха, разумеется, — большие деньги за этот допотопный экземпляр «савонетты», за это вызывающее насмешки чудо техники с репетиром, двойным хронографом, с числами, месяцами и днями недели, самостоятельно делающее поправку на високосные годы. Харра нажал кнопку, крышка отскочила, послышался серебряный звон механизма. Харра поднес циферблат вплотную к очкам и начал браниться:

— Угрохать полтора часа на предварительную сортировку, когда речь идет о несчастных пятидесяти тысячах звеньев в цепочке аминокислот! Но если я позволю себе заметить, что ваш прославленный Робби движется со скоростью замедленной съемки, это будет растолковано как загрязнение рабочей атмосферы, не правда ли?

— Да заткнись ты! — рявкнул я. — Только Лемана разбудишь.

Я взглянул на магнитные ленты. Катушки продолжали крутиться. Сортировка — дело долгое и нудное, один бог знает, сколько это еще продлится. Порой оживало печатающее устройство, в соответствии с требованиями программы выдавало очередное сообщение: «Массив находится в семнадцати… восьми… четырех… двух последовательностях». А когда настанет время, сортировка окончится и выбранный массив будет находиться на первом блоке, Леман незамедлительно откроет глаза, тут уж у него сработает шестое чувство, тут риска нет. А стало быть, нет и надобности во мне, потому что на Лемана можно положиться. Я поглядел, как он сидит, вернее, висит на своем стуле и чуть слышно похрапывает.

— Не будите Лемана, — сказал я. — А ты, Харра, не ори. — Потом я спросил Мерка: — Что вы сегодня еще собираетесь делать?

Мерк ответил шепотом:

— После сортировки для Боскова синтез Фурье для Харры, он был у нас запланирован на среду…

Но тут свершилось, со словами: «Это вы о чем?» — Леман открыл глаза. И тотчас без всякого перехода забурчал:

— Вы что тут шепчетесь? Таким умирающим голосом? Интересно, кто смог бы уснуть в таких условиях, кто, я вас спрашиваю?

— Вот тебе, Киппенберг, получай! — загремел Харра. — Мой могучий рык всегда убаюкивал Лемана, но тебе подавай шепот, тебе обязательно шептаться, хотя сегодня каждому школьнику известно, что шепотом можно пробудить к новой жизни даже древних фараонов.

— Ступай в комнату отдыха, — сказал я Леману, — ложись, ящик и без тебя все отсортирует, а ты тем временем поспишь часика два. — Потом я обратился к Мерку: — Какие-нибудь затруднения предвидятся?

— Затруднения? — переспросил Мерк, словно не расслышав. — Затруднений при синтезах для Харры? Отродясь не было. У Харры всегда все данные на месте — это вопрос времени, ясный случай, голая техника.

Уже на выходе я, понизив голос, сказал Леману:

— Тебе надо будет завтра к приезду доктора Папста хорошенько выспаться.

— А когда это, — осклабился Леман, — когда это я, скажите на милость, приходил на работу невыспавшимся?

— До тех пор, пока Кортнер не выписал тебе векамин, — сказал я уже из операторской.

Щеки Лемана пошли красными пятнами, он начал корчить устрашающие гримасы.

— Об этом мы потом поговорим, а пока иди ляг.

И Леман исчез, не сказав больше ни слова.

Босков схватил свой портфель.

— Готово? — спросил я. — Почти готово? Ну, что я говорил. А как вы добираетесь до дому? Если вы не против, я вас отвезу.

До Каролиненхофа дорога была неближняя, но мой пустой дом мог и подождать. А возможность поговорить с Босковом по дороге сама по себе была очень заманчива, поговорить о том о сем, без задней мысли, как раньше, о чем придется, о людях вообще, о молодежи в частности, может быть, о проблемах, существование которых мы сознаем, лишь когда нам расскажет о них кто-нибудь другой. Босков с благодарностью принял мое предложение, попросил только подождать, совсем недолго, минуток десять, ему надо еще подняться к себе. Мы остались вдвоем с Леверенцем.

В глубоком раздумье глядел я на этого своеобычного человека. Он был, как всегда, молчалив и замкнут, а сегодня вдобавок еще и нервничал, потому что кто-то смотрел ему на руки, покуда он собирал бумажки и наводил порядок на рабочем месте. Я сел на край стола. Право же, подумалось мне, этого невзрачного, бесцветного человека, сорокалетнего механика по машине, тоже следует записать в мой актив! Не будь меня, Леверенц на всю жизнь остался бы тем, чем был когда-то: выброшенный волной обломок прошлого. Я подобрал его на берегу много лет назад, в те золотые времена, когда нам мнилось, будто мы можем хватать звезды с неба.

Ах, какая то была смутная пора — под руководством Ланквица: работы непочатый край, средств достаточно, людей не хватает. А если сыщется хороший работник, не успеешь оглянуться, как он сбежал на Запад. И всякий раз, когда сматывался какой-нибудь тип и к нам приходили два ничем не примечательных товарища расспрашивать, не прихватил ли он секретные бумаги, мы видели, как потрясен, я бы даже сказал, как подавлен Босков.

— Что мы, по-вашему, такое? — вопрошал он меня с пугающей холодностью. — Кузница кадров для баденских химзаводов, для Хехста или Байера?

Всего хуже было недоверие, подозрительность: кто будет следующий?

— Киппенберг, вы могли хоть на минуту представить себе, что этот тип так нас продаст? После того как он еще позавчера так убежденно толковал о наших перспективах?

На это я:

— А со мной вы еще не боитесь общаться?

— В том-то и горе, — отвечал Босков, — что я, с одной стороны, давно уже не имею права никому доверять, а с другой — не умею никого подозревать. Поэтому каждый, кто сматывается от нас, можно сказать, плюет мне в лицо. И однако, если мне выбирать между личной гордостью и доверием к человеку, у меня по-другому не получится, я должен думать о человеке самое хорошее до той минуты, пока он не плюнет мне в лицо.

Я:

— Надо беспристрастно все это рассмотреть. Многим дело представляется следующим образом: войну мы проиграли, все проиграли, все одинаково. Как же это они там, на Западе, ухитряются разъезжать в шикарных машинах, проводить отпуск на Ривьере, Мальорке или в Марокко и, занявшись врачебной практикой, в два счета сколачивать состояние? Почему именно мы должны от всего отказываться и довольствоваться одним идеалом? Да еще вдобавок таким идеалом, с которым ничего, кроме синяков и шишек, не заработаешь? Это ведь не каждому дано понять. Чего мы требуем от людей, Босков? В двадцатые годы вы внушили людям, что, мол, сперва жратва, а потом мораль. Сегодня же, по-вашему, нормальный потребитель должен ставить систему моральных ценностей выше собственного блага. Это я называю переоценивать людей.

Тут Босков:

— Войну, говорите, проиграли? Лично я в Бухенвальде не очень-то ее проиграл. Уж если я когда и проиграл войну, то в тридцать третьем. Но я допускаю, что в сорок пятом мы слишком упрощенно себе все представляли и дожидались великого кризиса, который автоматически склонит чашу весов в нашу пользу. И возможно, мы после всего происшедшего слишком многого ожидали от некоторых интеллигентов и прочих лиц, связавших себя клятвой Гиппократа, мы просто вынуждены были ожидать, что для них на первом месте стоит мораль, а жратва — лишь на втором. Впрочем, теперь все эти разговоры не имеют смысла. Мы вошли в полосу засухи, мы должны ее одолеть и одолеем, если приложим рычаги к людям, к каждому в отдельности. И коли один из них плюнет нам в лицо, ничего не поделаешь, утремся и пойдем к другому и затратим на него двойные усилия.

Вот так мы тогда рассуждали. И, глядя теперь на Леверенца, я видел, что наши усилия не пропали даром. Правда, Ланквиц в ту пору брал на работу лишь специалистов: либо лучшие силы, либо вовсе никаких, и все это сопровождалось, разумеется, непрерывными жалобами на недостаток квалифицированных кадров. В одной из многочисленных яростных схваток с шефом я, помнится, потребовал: «Каждый квартал публиковать объявление, мол, требуются специалисты, о которых нам доподлинно известно, что их либо не существует в природе, либо они используют нас как трамплин, — с этим должно быть покончено раз и навсегда. Впредь мы будем сами готовить для себя кадры».

Это дало повод Кортнеру при каждом удобном случае причитать: «Бьешься, бьешься, чтобы институт достиг подобающего ему уровня, а тут заявляется некий деятель и превращает его в приют для всяческих асоциальных элементов».

Леверенц, двадцать шестого года рождения, после войны пятнадцать лет подряд подвизался сперва в качестве продавца аптечных товаров, далее помощника провизора, потом санитара, потом лаборанта, кочуя с места на место. Он прошел войну и плен, был одинок и явно не мог найти себе места в жизни. Удивительный, странный человек, из тех, о ком говорят: у него не все дома. Своих сограждан и бюро патентов он истерзал бессмысленными изобретениями. В обычном состоянии он молчал как рыба, но, опрокинув рюмочку-другую, произносил долгие речи в том смысле, что дайте срок и он еще им всем покажет. В забегаловках и вокзальных ресторанах он, с грехом пополам окончивший семь классов, выдавал себя за инженера с высшим образованием, устраивал загулы, по нескольку дней не выходил на работу под предлогом научных изысканий первостепенной важности. Потом он вступил в конфликт с законом, попытавшись вынести из книжного магазина полный портфель технических книг. В его комнате была обнаружена целая гора краденых книг научного характера, в которых он не понимал ни единого слова. Следователь отправил его на судебно-медицинскую экспертизу, и психиатры обнаружили у него всевозможные идеи фикс, навязчивые представления и ко всему патологическое честолюбие. Но честолюбия не хватило на то, чтобы закончить без постороннего вмешательства по меньшей мере неполную среднюю школу. Из-под стражи его освободили, воровать он перестал, но и без воровства опускался все ниже и ниже, ибо какой, скажите на милость, кадровик захочет взять на работу человека с такой трудовой книжкой? Под конец он вообще никуда не мог устроиться, и тут он набрел на меня.

Один коллега предупредил меня, что за кадр к нам явится. В долгой беседе я выслушивал и выстукивал Леверенца со всех сторон, ужаснулся про себя подобной закрученности и заторможенности, но тем не менее взял его. Что-то в нем было такое, хотя никто на свете, даже психиатр, и тот не сказал бы, что именно. Порой — я явственно это ощущал — в туманных, сбивчивых речах несостоявшегося аптекаря мелькала острая как нож логика, порой звучали суждения и оценки потрясающей точности. Но все это не поддавалось определению. И, однако же, я решил рискнуть, я его взял, для начала — курьером. Чтоб ездил получать химикаты и подопытных мышей, разносил письма и бумаги в другие институты и в министерство. С этими своими обязанностями он справлялся.

По утрам, прежде чем отправиться с поручениями, он отсиживал часа два в нашей столовой и, однако же, управлялся с ними гораздо быстрей, чем все его предшественники. Что-то здесь было не так. Прежде всего напрашивалось подозрение: Леверенц халтурит. А письма он, может быть, просто выбрасывает на помойку. Невероятно, чтобы он побывал за это время в Центре, в Адлерсхофе и Шильдове.

Однажды утром мы с Харрой зашли в столовую. И увидели там нашего курьера. Тот с головой ушел в свое занятие, а именно: склонился над планом города и листом бумаги, на который он наносил какие-то линии, точки, а между ними цифры, так что из всего этого получалась как бы таблица. Харра взял у него лист, поднес к своим близоруким глазам и, разинув от изумления рот, передал мне. Меня чуть удар не хватил: из путаницы линий, из нагромождения расписаний электрички и автобуса передо мной возникла система линейных уравнений.

Леверенц сидел красный как рак — воплощение нечистой совести.

— Вам уже доводилось когда-нибудь слышать про определители? — спросил я.

— Мне… это… я больше не буду, — пробормотал Леверенц. — Я сию же секунду отправляюсь, считайте, что я уже в пути.

— Линейное программирование, — сказал я Харре. — Приблизительное, несколько сумбурное, но в довольно точном приближении.

Харра с полубезумным видом невнятно пробормотал:

— Аптекарь, который с помощью математики вычисляет оптимальный маршрут, это… это… — и вдруг заревел: — Какого черта вы вздрагиваете! Пошли ко мне.

Мы потащили его в машинный зал, и Леман, стяжавший печальную славу своими задачками для гимнастика ума, устроил Леверенцу настоящий экзамен за закрытой дверью, а спустя два часа провозгласил:

— И это про него говорили насчет патологии?! Если человек дважды оставался на второй год и бросил школу после седьмого класса и я подсовываю ему пару своих головоломок позаковыристей, таких, на которых у меня коллеги ломали зубы, а он их щелкает в два счета, значит, это действительно патология. Он патологически талантлив.

— Мое нижайшее почтение этому достойному господину! — пророкотал Харра. — Я выдвигаю следующее предложение: прекратить использование нашего высокоценимого, глубоконедооцененного коллеги Леверенца не по назначению и безотлагательно передать его в соответствии с высшим предопределением под заботливую опеку Лемана. Будут другие предложения? Нет? Благодарю. Принято единогласно.

Леверенц и в самом деле оказался самородком со способностями к математике не только выше обычных, но поистине уникальными. Он, правда, не годился уже по возрасту в студенты, и даже на аттестат о среднем образовании он не тянул, потому что, кроме цифр, ничем не интересовался. Хотя использовать такой талант в роли механика, как это делали мы, тоже было грешно.

Сегодня Леверенц был уверенным в себе человеком, правда со странностями, и держался особняком, но зато одним из самых рьяных сотрудников при ЭВМ, который по-настоящему наслаждался жизнью, лишь когда его в первом часу ночи будили звонком и вызывали в институт. Здесь, у Лемана с его командой, он обрел какое-то подобие родины.

Я же, размышляя в этот воскресный вечер о судьбе Леверенца, думал: когда для меня настанет час подвести итоги прожитой жизни, я не смогу сослаться на тех, кому я подарил веру в себя и радость в работе, ведь на исполнение обязанностей не принято ссылаться. Зато, если мне когда-нибудь придется давать отчет, я, по крайней мере внутренне, смогу найти опору в сознании, что людей, подобных Харре, Леверенцу или тому же Леману, смело можно записать в мой актив.

Подводить итоги, давать отчет — все сплошь какие-то нелепые мысли. Нет, я покамест не подвергал себя сознательному суду. И цель моих вылазок в области, лежащие за пределами моей упорядоченной жизни, оставалась для меня неясной. Правда, бесконечные разговоры непонятным образом меня задели и даже взбудоражили, хоть я того и не сознавал, правда и то, что сомнения уже разъедали систему ценностей, на которой покоилось мое бытие, но ответом на вопрос, что со мной происходит, я покамест не располагал. Почему, например, едва Леверенц вышел из комнаты, я сделал «непроницаемое лицо»? Что происходило под маской равнодушия?

Да ничего значительного. У Киппенберга и без того хватает забот, таких, что ежедневно взваливает на него институт. Хватает противоречий, которые он таскает за собой, может быть, слишком долго уже таскает. На кой черт ему сдались добавочные заботы? Несмотря на это, он днем встречается с Евой.

Кафе-молочная. Народу битком, заразительное оживление, слитный гул голосов, свет ламп и снова, как в пятницу, эйфорическое ощущение, будто плывешь по воздуху. Почти нереальное состояние: рядом с Евой, на табурете, в божественной анонимности, участник игры, рискованной и — если смотреть трезво — полной противоречий, которые начинают медленно проникать в сознание, пока эйфория не сменится другим неприятным чувством. Несколько глотков крепкого кофе, и отъявленный рационалист спасается бегством — к пульту своей жизни, отстукивает передачу управления и перебрасывает себя таким образом в мир реальных фактов. Ибо его превосходство может проявиться лишь там.

Ева зашла в тупик. Сейчас уже не имеет смысла спрашивать, отец ее выгнал или она сама, по собственному почину уложила чемодан. Как и не имеет смысла устраивать ей головомойку: упреками здесь ничего не добьешься. Они только погасят смешанное из радости и упрямства ожидание на ее лице. У Евы теперь никого нет, кроме Киппенберга. Если он нанесет ей удар в спину, она может считать себя проданной и преданной. Но, нет, разочарования не будет, Киппенберг не покинет ее в трудную минуту, он сделает для нее все, что сможет. Вот он уже и спрашивает:

— Чем я могу вам помочь?

Ей не нужна помощь, ей просто нужен человек, который ее понимает, в которого она верит. Но ведь такой человек нужен каждому.

— А где вы будете жить? — спрашивает Киппенберг.

— Что-нибудь найду, — отвечает Ева, не глядя на него.

Он не отступает:

— А на что вы будете жить?

Завод платит ей в месяц восемьдесят марок, а порой подбрасывает кое-что из премиального фонда, потому что она и еще несколько ребят выполняют для завода технические чертежи, чертить она всегда любила. Еще у нее есть сберкнижка. И наконец, отец обязан ее содержать, пока она не начнет работать после школы.

— Вы это серьезно решили? — спрашивает Киппенберг. — Вы действительно не желаете поступать в университет?

— Не сейчас и не так, — отвечает она. — Может быть, потом.

— А куда бы вы хотели поехать?

Все равно куда, только по возможности не в Галле-Нейштадт и не в Шведт. Она предпочла бы какой-нибудь медвежий угол. Она спрашивает:

— Может, вы кого-нибудь знаете? Может, вы поспрашиваете завтра, не нужна ли кому-нибудь работница на химзавод?

— Трудно сказать, — отвечает Киппенберг, — возможно. Не знаю. Надо подумать.

— Условий я никаких не ставлю. Зарплата меня не интересует, койка в общежитии меня устраивает.

— Наивно звучит, — говорит Киппенберг, — утопией попахивает.

Тут она строптиво вскидывает голову.

— Ну и пусть утопией! Зато я больше не буду пешкой, которую двигает по своему усмотрению мой папенька. Утопия?! — страстно выкрикивает она. — А что тогда для меня реальность? Родительский дом, который я себе не выбирала? Я хочу получить от жизни больше, чем эта «реальность», которая как рок нависла надо мной. Я не могу, я не хочу жить без надежды. В жизни должно когда-нибудь произойти нечто безумное, нереальное, неповторимое! — И завершает умиротворенно: — В конце концов, мы ведь можем об этом помечтать.

Она сказала «мы»! Лицо Киппенберга опять становится совершенно непроницаемым. Ничего похожего на это мгновение ему в жизни испытывать не доводилось. В молодые годы случалось, правда, амурничать и любезничать, но всегда в разумных пределах, не теряя головы, чтобы не связать себя раньше времени, чтобы не создавать препятствий на безостановочном пути вперед, чтобы гири на ногах не мешали подъему. Никогда еще он не знал самозабвенной любви. Никогда еще не ставил он глупое, бессмысленное чувство выше карьеры. Никогда близость другого человека не была ему дороже, чем собственное одинокое «я». Теперь, сидя рядом с Евой, он вдруг чувствует, что на них может накатить волна бурной жизни, которая поднимет их обоих на своем гребне. Либо увлечет обоих в пучину.

Земную жизнь пройдя до половины, очутиться там, где был в начале. Разрушенный бомбами химзавод. Примитивной трамбовкой он, Киппенберг, набивает бетон в фундамент. Солнце жжет его голую спину, пот щиплет глаза. Он молод, он годится для любого поручения, будь это даже что-нибудь совершенно безумное, что-нибудь из ряда вон выходящее. Какой бы призыв ни раздался, Киппенберг ему последует. Теперь он спрашивает себя: а какое нам тогда дали поручение? Какую цель назвали и какой дорогой мы после этого пошли?

Он отгоняет видения прошлого, он возвращается в настоящее и говорит Еве:

— Все это романтика. А жизнь не романтична. Она сурова и подчас жестока. Вы избалованы, вы росли единственным ребенком в семье, вам будет очень тяжело и очень неудобно.

Молчание. Потом Ева:

— И не надо, чтоб было удобно. Пусть будет больно. Пусть кажется, что ничего не выйдет. Но зато уж если выйдет, значит, ты одолел и себя самого. Тогда, и только тогда, ты из послушной игрушки в чужих руках станешь человеком.

Она разбудила в Киппенберге нечто такое, что еще доставит ему немало хлопот, но сейчас речь не о нем. Сейчас речь о ней, ему, можно сказать, жалко Еву, потому что она растеряет немало перьев, похоронит немало иллюзий, пока осознает, что жизнь то и дело вносит коррективы в наши идеалы и что человек должен привыкать к умеренности.

— Часть целого, — говорит Киппенберг, — если только ее можно воплотить в жизнь, стоит, по сути, больше, чем утопическое целое.

— И все же надо неустанно хотеть целого, и даже больше целого, несмотря на то или именно потому, что жизнь вносит свои коррективы, — возражает она. Эти слова тоже оседают в Киппенберге.

— Возможно, — говорит он, — давайте выждем. Вы питаете огромное количество иллюзий даже и на свой собственный счет. — И, уже не церемонясь, бросает ей в лицо: — Само право говорить: «Зарплата меня не интересует» — еще надо заслужить. Вы еще убедитесь, насколько это интересует людей, которым заботливый папаша не выставляет на стол полные тарелки. Многие были бы счастливы попасть туда, откуда вы намерены сбежать. Вы позволите себе упрекнуть этих людей?

— Конечно, нет, — говорит Ева.

— Как это вы сказали? — продолжает Киппенберг. — Ах да, верно, вы желаете, чтобы с вас требовали. А зачем? Чтобы вас всю перетряхнуло. Если это не пустая болтовня, расскажите мне, как вы все это себе представляете.

Ответ приходит не сразу.

— Мое детство можно назвать вполне благополучным, — наконец говорит она. — Для единственной дочери слишком дорогого просто не существует. В душе у меня, правда, все обстоит несколько иначе. Там возникают противоречия, хотя, может быть, не самые решающие. — Она на мгновение задумывается, потом продолжает: — А что до полных тарелок, то пресыщения я пока не испытываю, зато привычка уже налицо, и если многое мне представляется само собой разумеющимся, — это очень скверно. Вы говорите, другие были бы счастливы попасть туда, откуда я убегаю. Я ведь тоже хочу поглядеть, счастлива ли я буду попасть туда снова. Если да, то лишь своими силами. — И в заключение, словно обращаясь к себе самой: — Я знаю, от наследства нельзя отказываться. Но я хочу сперва его заработать, чтобы оно по-настоящему мне принадлежало.

На эти слова, сказанные уже по дороге, в машине, Киппенберг не знает, что ответить. За окном проносятся яркие освещенные улицы города, вокзал Фридрихштрассе, стоянка. Киппенберг вылезает из машины, но даже не пытается помочь Еве нести багаж — сумку, чемодан, набитую сетку. Рукопожатие. Прощальные слова Киппенберга с разумной дозой прохладцы:

— Пусть маленькая сердитая девочка в ближайшие дни позвонит мне, чтобы я был в курсе.

Я вышел из института вместе с Босковом.

— Ну, что слышно нового? — спросил я в машине.

— Да вот, беспокоюсь я, — сказал Босков.

— Тут ничего нового нет, — ответил я, кивком прощаясь с иззябшим вахтером, который поднял шлагбаум и выпустил машину со двора.

Босков спросил:

— А вам известно, что товарищ Ванг с четверга не ходит на работу?

— Может, у него грипп? Гонконгский грипп, к примеру. Ему сам бог велел болеть гонконгским гриппом.

Но Босков не был расположен к шуткам.

— Я с ним сегодня утром говорил по телефону. Боюсь, мы должны приготовиться к худшему.

Как же так? Ванг уже два года проработал в нашем институте, он здесь и университет окончил, недавно он защитился у Хадриана и собирался продолжать специализацию. Но до Боскова стороной дошли кой-какие слухи, у него были повсюду свои связи.

— Дело в том, — так начал он, — что китайцы отзывают своих людей, научные кадры тоже, даже если те не завершили образование. — От волнения Босков начал задыхаться. — Вот такие дела… Ну посмотрим, посмотрим, по телефону он ничего не сказал, завтра собирался сам заехать.

Я искоса поглядел на сидящего рядом Боскова. У толстяка снова было кроткое и мирное выражение, а ручки он сложил на животе. Пушистое зимнее пальто делало его еще объемистей. Я без всякого перехода спросил:

— А что было в сорок пятом? Как бывший узник концлагеря, да еще с туберкулезом, вы наверняка получали больше жратвы, чем наш брат, не то навряд бы у вас сегодня был такой цветущий вид…

— Никто, между прочим, этого от меня и не ожидал, — живо и не без самодовольства откликнулся Босков. — Ставили десять против одного, что Боскову уже не выкарабкаться.

— У меня была рабочая карточка, до того как я поступил в университет. Но все равно голодали мы ужасно. И ни обуви, ни одежды. А всего ужаснее — собачий холод в нетопленных квартирах. Об этом надо бы почаще вспоминать, чтобы лишний раз убеждаться, как много мы достигли. Но вы мне вот что скажите, Босков: а мы не утратили с тех пор что-то очень важное?

— Да не-ет, — протянул Босков, — разве у вас такое ощущение?

Со скоростью чуть больше сорока ехал я по берлинским улицам, словно хотел растянуть нашу поездку. Потому что это был хороший час, каких мы с Босковом давно уже не проводили совместно, час раздумий, когда не одна, затаенная мысль может облечься в слова.

— Нет, — отвечал я, — у меня такого ощущения нет, во всяком случае, сам по себе у меня такой вопрос не возник бы.

Я был рационалистом до мозга костей, и Босков это знал. Тосковать о былом я не собирался.

Но, спрашивал я Боскова, не наводят ли его на размышления молодые люди лет восемнадцати-девятнадцати, романтизирующие то время, которое мы с ним называли «трудным началом»?

— Я их понимаю, Босков, потому что сами они не пережили то время, но я и по себе чувствую: вопрос стоит шире. Ведь, правда, в первые, трудные годы в нас жил небывалый энтузиазм, размах, вдохновение, готовность к жертвам. Сегодня ничего этого нет и в помине. Нам-то незачем себя обманывать: проводимые у нас кампании, вот как теперь, перед съездом партии, они, конечно, хорошо звучат в лозунгах, но ими крутят и так и эдак, а ответ на них — это всего лишь эхо тех призывов, которые исходят сверху.

— Ну да, — задумчиво сказал Босков, — только любопытно бы узнать, что именно вас здесь смущает. Если «сверху», как вы изволите выражаться, исходит верный призыв, тогда и эхо едва ли будет ошибочным, пусть даже, не стану спорить, мы малость перебарщиваем с призывами. Опять-таки не стану спорить, мы хуже торгуем новостями, чем эти коршуны там, на Западе. Но какой толковый работник пойдет сегодня в журналистику, где давно уже не осталось никаких газет, а все сплошь органы?. Впрочем, шутки в сторону. Вы и впрямь полагаете, будто способны судить о том, как обстоит дело с энтузиазмом и инициативой на отдельных предприятиях? Что до нашего института, здесь скорей наоборот, некоторым руководителям недостает некоторой инициативы. А что до энтузиазма, давайте сперва внесем ясность. Первые годы — это, знаете, непросто. Разумеется, наша революция имела свою, так сказать, героическую фазу. Но по прошествии времени я бы уже не столь безоговорочно принимал стихийность первых лет. Я скорей сделал бы упор на то, что энтузиазм и пыл вашего поколения едва ли имели корни в традиции рабочего движения, вспомните-ка самого себя в эти годы! Да, мы использовали тогда энтузиазм молодых людей, не доискиваясь до психологических корней, и использовали с полным основанием. Во всяком случае, мы наилучшим образом распорядились тем, чем располагали. И достигнутые результаты оправдывают то обстоятельство, что мы поначалу и сами не очень твердо знали, какого происхождения те силы, которые мы мобилизуем на борьбу за правое дело. Однако если вы сегодня пустите в ход те же самые силы на борьбу с трудностями наших буден, вы этим зачеркнете важнейшие достижения прошлых лет. Ибо период «трудного начала», который вы идеализируете, был одновременно и периодом «детской болезни левизны». Ваше поколение, с его пресловутой способностью пылать вдохновением, мы напускали не только на горы развалин в качестве продуктивной силы, нет, мы еще тысячами возили их по Берлину на грузовиках, и до сих пор у меня в ушах звучат хоры: «Берлинцы, мы еще вернемся и за Аденауэра возьмемся». Признайтесь, положа руку на сердце: вас при этом не было? Ну вот видите! Сегодня уже не важно, были эти хоры выражением вашей стихийной воли или мы вам их нашептали. Во всяком случае, тогда в дело были замешаны сомнительные иллюзии, сегодня же наши «кампании», как вы их величаете, адресованы другому, новому сознанию, и, поскольку мы сами сотворили и это новое сознание, и его общественную основу, нам незачем и стыдиться прошлых ошибок. Но мы не хотели бы слишком злоупотреблять этим вашим духом первых лет.

— Я об этом и не думал, — отозвался я и чуть резче, чем надо, нажал на тормоз, — скажите лучше, вас дома ждут или нет? Вы ведь знаете, я сейчас на положении соломенного вдовца. Если вас это не слишком задержит, я бы охотно поужинал с вами.

— А-а, сегодня они все равно поставили на мне крест, — отвечал Босков, — тут уж часом больше, часом меньше — роли не играет.

Я свернул перед Трептов-парком на боковую улицу и поставил машину под фонарем.

Потом уже, когда Босков, уютно откинувшись на стуле, сделал первый глоток пльзенского, а я поджидал заказанный ужин, я сказал:

— Да, так на чем мы остановились? На духе того времени и сегодняшнего. Я вам уже говорил, что не принадлежу к числу тех, кто ворошит прошлое, вам это известно, вы меня знаете. Но иногда бывают такие случайные поводы, которые, как бы это выразиться, внутренне размягчают человека, другими словами, человек вдруг начинает заново осмысливать свое «я».

— За повод, который вас внутренне размягчает и заставляет заново осмыслить себя, я готов выпить еще кружку пльзенского. — И он кивнул официанту, принесшему мне еду.

— Но при этом заново осмысливаешь и само прошлое, — продолжал я, — не станете же вы отрицать, что мы оставили в прошлом немало нерешенных противоречий, иначе говоря, попросту игнорировали их, чтобы не сказать, всем коллективом пренебрегли ими.

— Ну-ну, — сказал Босков, — это мы еще посмотрим, кто и что собирается отрицать. Спору нет, нам приходилось пренебрегать некоторыми историческими событиями, но уж кому-кому, а вам-то следовало бы знать, что механизмы такого пренебрежения принадлежали к числу наиболее узаконенных средств, с помощью которых та либо иная система сохраняет устойчивость. И потому мы без долгих раздумий пренебрегли даже тем печальным обстоятельством, что подобное пренебрежение вызывает порой симптомы, с которыми нам долгонько еще придется возиться. Надеюсь, вы не думаете, что мы поступили бы осмотрительней, уложив все общество на мягкую постельку и подвергая его психоанализу до тех пор, пока каждое младенческое мечтание социализма со времен прадедушки Бебеля не растворится в благодушии. Уж так бы мы уважили Запад, уж так бы разуважили. Упомянутые ваши противоречия, начиная с освобождения в сорок пятом, которое по значению можно приравнять к революции, но которое многими было воспринято как поражение, и вплоть до великого поворота, ознаменованного двадцатым съездом, эти противоречия наверняка станут предметом досконального изучения для историков грядущего, когда все мы, непосредственные участники событий, давно уже будем лежать в земле. Мы, как отдельные личности и как единое целое, не можем теперь ни становиться в позу благородной философской непричастности к жгучим вопросам современности, ни возрождать дух порочных эпох, раздираемых внутренними противоречиями. Мы просто-напросто должны всей своей деятельностью способствовать такому развитию, которое преодолевает противоречия не критическими раздумьями, а практическими действиями.

— Согласен, — отозвался я, — но у меня возникает при этом вопрос: а не должен ли человек действия, каковым я являюсь не в меньшей мере, чем вы, время от времени подвергать свои действия критическому разбору?

— Так хорошо, что даже не верится, — вскричал Босков. — Тогда самое время поговорить откровенно и подвергнуть критическому разбору ваши отношения с Ланквицем. Итак, выкладывайте: почему вы недавно опять спасовали перед шефом, вместо того чтобы наконец поговорить с ним открыто и принципиально?

Склонясь над тарелкой, я выгадывал время для ответа. Мне вообще не понравилось, какой оборот принял наш разговор. Но с Босковом вечно так: он ухитряется любой разговор на отвлеченные темы свести к какому-нибудь конкретному вопросу. Вообще-то я всегда ценил в нем это свойство, ведь всякий раз, когда у меня опускались руки перед нагромождением трудностей, неизменная активность Боскова удерживала меня на плаву. Я почувствовал, что в эту минуту какие бы то ни было увертки будут ниже моего достоинства. Рано или поздно я должен держать ответ перед Босковом. Отчего бы и не сейчас?

— Почему вы уклоняетесь от разговора с шефом? — Спросил Босков терпеливо и в то же время настойчиво. — Давайте, выкладывайте.

— Потому что это не имеет ни малейшего смысла, — ответил я.

— Но это, но это же… — Босков учащенно задышал. — Тут вы показываете себя с совершенно неожиданной стороны, подобного равнодушия я за вами не замечал.

— Да вы же сами не раз доказывали мне, что есть такие вопросы, которые нельзя решить в одиночку, только собственными силами, потому что для них требуется общественное решение.

Тут Босков и вовсе запыхтел как паровоз.

— Знаете, дорогой мой, — протяжно сказал он, — что-то мне это все не нравится. У меня есть подозрение, что вы собираетесь втирать мне очки. Вы ведь прекрасно знаете, как все обстояло: в свое время перед нами встал вопрос, в каком направлении развиваться нашему институту, как правильно распределить в нем силы. Тогда я говорил, что эта проблема касается не только нас одних и что вопросы развития требуют общего, кардинального решения. Это решение готово, и конференция работников высшей школы всего лишь положила начало. Кроме того, вы прекрасно знаете, как много лет прошло с тех пор, когда я разговаривал с вами подобным образом, лет пять, пожалуй, а пять лет назад мы уверенно двигались вперед, хотя никто, совершенно никто не мог предложить нам общего решения. У нас была своя программа, и она была правильная, и она исходила от вас, а не «сверху», более того, именно наша установка обещала сделаться образцом, по которому можно будет ориентироваться и «наверху», как вы изволите выражаться. Но с тех пор в институте воцарился застой, и я хотел бы узнать, до каких пор мы будем топтаться на месте.

— Мы многого достигли, — протянул я, — и для начала условимся не забывать об этом. Не спорю, акценты несколько сместились в сторону фундаментального изучения основ, но ведь это можно было предсказать исходя из наших теоретических предпосылок. Во всяком случае, результаты оказались настолько многообещающими, что вы разделяли мое мнение, а именно: такому нельзя становиться поперек дороги, только потому что оно выходит за предусмотренные рамки. Да и были ли мы так уверены в своей программе, как пытались представить?

— Да что там говорить, — отозвался Босков, — мы были на верном пути, верней не бывает. Вот подождите партсъезда, посмотрите, как все пойдет дальше, тогда вы и сами убедитесь, до чего это был верный путь.

Снисходя к быстротечности нашего времени, я должен пояснить, что мы жили тогда в преддверии VII съезда СЕПГ. А конференция, которую поминал Босков, это была IV конференция работников высшей школы, которая проходила 2 и 3 февраля 1967 года. Пользуясь случаем, я хотел бы также подчеркнуть, что тогдашний Киппенберг, сидевший в описываемый вечер в упомянутом ресторане в Трептов-парке, не изображал перед Босковом хладнокровного тактика, а, напротив, был предельно честен во всем, что говорил и делал, за это я по крайней мере могу поручиться.

Итак, в этот воскресный вечер Босков пыхтел как паровоз и был очень возбужден. Он сказал:

— В свое время мы совершенно справедливо предсказали наше дальнейшее развитие, мы и впрямь были на верном пути, вот только потом остановились на полдороге. Вопреки вашим же собственным прогнозам вы мало-помалу изменили направление и сместили акценты. Могу даже объяснить, почему вы это сделали: не столько потому, что успехи, достигнутые нами в области теории, вскружили вам голову, сколько потому, что на этом пути вы не встречали противодействия. Но дальше перестраивать лавочку — я имею в виду наш институт в свете наших общих замыслов и в соответствии с вашими взглядами — было, затруднительно, ибо тут на нашем пути непременно встала бы не только известная доля скепсиса в научно-исследовательском совете, с ней-то мы живо бы справились, но и — прежде всего — сам Ланквиц, а мы с вами прекрасно знаем, как надежно он окопался со своим Мефистофелем в старом здании.

— Раз вы это прекрасно знаете, почему вы тогда упрекаете меня?

— Потому что вы отказались от борьбы! — вскричал Босков, мгновенно утратив все свое добродушие. — Потому что вы сдали свои позиции, стали уступчивым и бесхребетным. А ведь вы в любой момент могли рассчитывать на мою поддержку, да и ваша рабочая группа только и ждет, когда вы наконец-то подадите сигнал к бою. — Теперь он говорил, понизив голос, запыхавшись, почти смущенно: — Вы ведь знаете… ну, в общем, вам понятно, в чем дело: лично я не могу повести их на битву с Ланквицем, у меня нет для этой цели того, чем располагаете вы, нет научного авторитета. В Центральном Комитете мне всегда давали зеленую улицу, когда речь заходила о нашей программе, они ставили только одно условие: Ланквиц должен санкционировать. Другими словами, вы с вашей превосходящей научной позиции могли завоевать его и склонить на нашу сторону. А вы подвели меня, мой дорогой, вы бросили меня в беде, и я хочу сказать об этом коротко и ясно.

Я понимал, что Босков прав, но не мог признаться в этом даже себе самому.

— Наверно, наш институт, — сказал я без всякой связи, — был с самого начала ублюдком. Но какая-то история есть и у него.

— История, история, — вздохнул Босков. — История богата переворотами. Так что про историю можете мне не рассказывать.

Я отодвинул тарелку. Еда уже остыла, да и аппетит у меня пропал. Свои мысли и чувства я скрыл за непроницаемым выражением лица. Босков никогда еще не высказывался так однозначно. Впрочем, после его участия в конференции работников высшей школы таких трудностей следовало ожидать. Я уже однажды проспорил с ним полночи об итогах этой конференции, хотя и в более общих чертах. Ланквиц же до сих пор ни единым словом не обмолвился, наслышан ли он вообще об этом событии. Немыслимая ситуация. В исследовательской и преподавательской работе намечались решающие перемены, а глава научного учреждения даже и не подумал созвать хотя бы заведующих отделами, чтобы вместе с ними и секретарем парткома сообща обсудить проблемы, которые в данных обстоятельствах неизбежно встанут перед институтом. Ланквиц, так думалось мне, был уверен, что все это его вообще не касается, и не исключено, что он был прав. Его институт не являлся учебным заведением, он имел собственный статус, именно это я и подразумевал, когда сказал, что наш институт имеет свою историю.

Институт биологически активных веществ вырос из исследовательского отдела национализированного после войны концерна. Выйдя из затянувшегося организационного периода, он под руководством Ланквица превратился в фармакологический институт, причем в институт ненужный, ибо фармакологические институты имелись при всех университетах. Я с самого начала понимал, что наш институт в его нынешней форме не имеет права на существование и что нам предстоит заново вырабатывать свое лицо. Ланквиц взял меня к себе из следующих соображений. Горемычный отдел биофизики в нашем институте с первых же дней как гиря висел у него на ногах, и никто не знал толком, куда бы его приткнуть. Я был призван превратить его в полноценный отдел, который вполне соответствовал бы и духу института, и представлениям Ланквица о фармакологических изысканиях; Ланквиц же во все времена был и оставался врачом и фармакологом, а свое доброе имя и свою репутацию он завоевал в тридцатые годы, сделав ряд важных открытий. Я, как человек не ортодоксальный и лишенный традиций, подошел к делу с абсолютно других позиций: наряду с отделами химии и апробации я навязал ланквицевскому царству принципиально новую рабочую группу, которую неустанно расширял и которая была бы совершенно на месте в новом институте, каким он нам тогда виделся. Босков с самого начала был движущей силой этих преобразований и моим преданнейшим союзником. Этому институту надлежало занять промежуточное положение между исследовательским центром и нашей изнемогающей от трудностей фармацевтической промышленностью, которая в те годы то и дело предпринимала дорогостоящие импровизации с тем, чтобы без научной подготовки, без предварительных изысканий, без разработки химической технологии, без специалистов, без помощи давать наконец нужную продукцию. Скорейшее применение научных открытий в производственной практике, отвечающей требованиям дня, было в ту пору задачей первостепенной важности. Вопиющее противоречие, которое заключалось в том, что мы повсеместно слушали, читали, толковали о научно-технической революции, но представляли себе при этом некую революцию частного характера, в том, что мы отлично знали о нуждах нашей промышленности, что постулат общественной необходимости мы и во время учебы и после ее окончания хлебали каждый день чуть ли не ведрами, но не ставили перед собой иных задач, кроме сугубо научных, отделываясь при этом от нужд промышленности общими фразами, — это самое противоречие не давало мне покоя еще до того, как я приступил к работе в институте, также и потому, может быть, что, несмотря на десять лет, проведенных за учебой, я все еще не забыл, как мне работалось на заводе, как мы на чем свет стоит проклинали науку и как, предоставленные самим себе, мыкались на импровизированных установках, собранных из обломков и утиля.

Но одно дело представлять себе новый институт как некое светлое видение и совсем другое — воплощать это представление в жизнь среди непроходимых джунглей научного традиционализма, профессорского гонора, споров о компетенции, схоластического мышления и бюрократического планирования. После первого же кавалерийского наскока я очень хорошо, это почувствовал. Вот почему мне показались несправедливыми упреки Боскова. И обида пересилила разум. Нет и еще раз нет, я никогда не капитулировал перед трудностями. Просто я постарел. Приобрел чувство меры. После периода бури и натиска, когда требуешь либо все, либо ничего и хватаешь с неба звезды, я приобрел реальное понимание истинно достижимого, действительно возможного. Обычно Босков был не склонен к упрощению, его присказка: «Да-да, все это дьявольски сложно!» — звучала у меня в ушах так живо, словно я только что ее услышал. Но сегодня он почему-то уж слишком все упрощал.

Я сказал:

— В нашем институте столкнулись носом к носу два направления. И если мы называем тех ретроградами, потому что они не могут отказаться от традиций, то и они в свою очередь честят нас авантюристами от науки, к один упрек стоит другого, поскольку оба они не касаются сути дела. Кто в нашей науке вообще посмел бы утверждать, будто ему ведом единственно правильный путь?

Босков, несколько озадаченный, поглядел на меня.

— Когда слушаешь ваши рассуждения, — сказал он, — невольно кажется, будто в вас вселился дух Ланквица. А кроме того, вы, дорогой мой, уклоняетесь от темы, потому что о теоретических предпосылках у нас сегодня и речи не было, хотя… в общем-то, смешно получается, когда в споре двух научных школ вы пытаетесь одним задом сидеть на двух точках зрения, смешно — и на удивление ново для Киппенберга. Да что с вами происходит, в конце-то концов? — Он покачал головой. — Впрочем, речь вовсе не о школах и о теориях, речь — чтобы коротко и ясно — о наших первоначальных замыслах и о том, почему вы не желаете отстаивать эти замыслы перед шефом, хотя конференция работников высшей школы явилась как нельзя более желанным поводом.

Ну что тут было отвечать?

— Да вы сами, — вяло отозвался я, — считали, что вопросы останутся в неопределенности до партсъезда, до апреля.

— Ну что за вздор! — воскликнул Босков. — Что вы ходите вокруг да около? Если я и сказал, что партийный съезд, несомненно, примет важные решения также и по поводу нашей работы, из этого вовсе не следует, что вы с вашим тестюшкой до тех пор можете делать вид, будто никакой конференции вообще не было. — И, еще пуще разозлись, добавил: — Вы, кажется, за дурачка меня считаете? Нет уж, для этой цели придется вам поискать кого-нибудь другого вместо толстого Боскова.

Тон Боскова побудил меня к более активному сопротивлению.

— Только без паники, — сказал я. — Вы сперва успокойтесь. Ведь вы знаете, у меня есть своя тактика, вам, во всяком случае, не раз доставляло удовольствие наблюдать, как я ухитряюсь обойти шефа и его вечное: «Не представляется возможным».

— Ваша тактика, — сказал Босков, — да это… это…

— Постойте, я еще не кончил. — При этом я не глядел на Боскова. — Шарлотта сейчас в Москве, поэтому не только я остаюсь по вечерам один, но и старик тоже. Мы культурненько посидим вместе. Вы не поверите, но у меня в погребе завалялось еще несколько бутылок рейнского. Посмотрим тогда, не заглотит ли он вместе с вином и конференцию, и — могу вас заверить — перчику я в это дело тоже подсыплю.

Лицо Боскова ни единым движением не откликнулось на мои слова. Помолчав немного, он неодобрительно покачал головой.

— Я и впрямь не пойму, что с вами происходит, — сказал он уже вполне спокойно. — Ваше важничанье — ну, на меня оно большого впечатления не производит. А для дела — и не только для дела, но и для вашего характера — было бы полезно, если бы вы наконец научились правильно понимать Ланквица.

— Вот так-так, — немедля среагировал я, — это уже что-то новое. До сих пор вы меня именно в том и укоряли, что я проявляю по отношению к старику слишком много понимания.

Босков вздохнул.

— Да-да, все это дьявольски сложно. Понять Ланквица вы все равно не сможете, годков вам для этого не хватает. У меня порой мороз пробегал по коже, когда я видел, как непонятливы и бездушны вы по отношению к старику, ну там «подсыпать перчику» и тому подобное… И поскольку вы просто-напросто не способны его понять, вы спокойно укрываетесь за своим бессердечием и даже близко не можете подойти к старику в серьезных вопросах.

Я хотел возразить, но Босков остановил меня.

— Нет уж, я лучше объясню, как обстоит дело. Вы его не понимаете, но вы его приемлете — и его устаревший стиль руководства, и абсолютизм, и то, наконец, что он преграждает нам путь к правильным решениям. Вот в том, кстати, разница между вами и мной: я очень хорошо его понимаю и прекрасно знаю, что в нем происходит… — Носков взволнованно запыхтел. — Порой мне хочется обнять его за плечи и утешить, что ли… Но из-за этого одного я вовсе не приемлю Ланквица, а уж пасовать перед ним, как нередко доводилось вам в последние годы, — нет и еще раз нет, дорогой коллега, и можете называть это тактикой, сколько пожелаете, лично я это называю со-овсем по-другому.

Слова Боскова так глубоко задели меня — своей несправедливостью, как мне казалось, — что я ответил ледяным тоном:

— Жаль только, вы с вашим пониманием и вовсе не сумели подойти к старику.

Босков выслушал все это вполне спокойно, во всяком случае, он не разгорячился, не побагровел и не запыхтел угрожающе. Он только поглядел на меня и, пожалуй, сделался еще бледнее. И тут мне стало стыдно. И я припомнил: Ланквиц очень пышно отпраздновал свое шестидесятилетие, с приветствиями и поздравлениями и с множеством именитых гостей из ближних и дальних мест, но за юбилейным столом в узком кругу Боскова не было, Боскова не пригласили. На другой день я откровенно спросил его о причине, и так же откровенно, не без иронии Босков мне отвечал: «Боюсь, вы не очень сметливы, или, может, притворяетесь таким? Мы с шефом… Ну, короче говоря, я не принадлежу к его клану…» Теперь я невольно вспомнил эту фразу и пожалел о своих словах. Босков же, не сводя с меня спокойного взгляда, сказал сдержанно:

— Я наделен ангельским терпением, потому что хорошо знаю, как все бывает сложно, с людьми то есть… Я могу и подождать, Киппенберг, дело в том… — Тут он наконец отвел от меня взгляд, несколько секунд глядел в пустоту, либо по рассеянности, либо потому, что мысли его блуждали где-то далеко, и заговорил снова: — Если я чему и научился в этой жизни, то лишь одному: я научился ждать. — И опять глядя мне в лицо: — Я могу ждать человека целый год, могу три года, а может, и еще дольше.

Я решительно перестал его понимать.

— Но давайте условимся, — продолжал он, чуть наклонясь вперед, — ждать всю жизнь я не собираюсь. Я уже давно наметил крайний срок: до партсъезда в апреле, а ни минутой дольше. — Тут он подозвал официанта и расплатился.

В машине мы, помнится, говорили о Харре и о запланированном применении ЭВМ при математической обработке состояний неравновесной термодинамики. Мне показалось, будто я ощутил под ногами твердую почву. Но едва я остался один, меня снова охватило беспокойство. И дома, уже в постели, я все думал о Боскове, и сильнее, чем когда бы то ни было, мной овладело чувство беспомощности. Это была беспомощность человека, который увидел себя самого таким, каким никогда не видел прежде.

Я насквозь рационализировал свое «я», я никогда до сих пор не совершал поступков нецелесообразных, непродуманных и бесполезных. Теперь я боролся против поднимающегося опасения, что во мне могло умереть не одно живое чувство, что какая-то часть моей человеческой сущности могла оцепенеть в могильном холоде моего рационализма и утилитарного склада ума. Я лежал в темноте и спрашивал себя, а возможно ли, чтобы человек принимал полезное за подобающее, а цель своих действий — за их смысл. Я спрашивал себя, возможно ли, чтобы человек занимался причинными исследованиями, но, когда дело касается его собственного «я», слепо довольствовался бы косностью и мистическими построениями. Я долгое время мнил себя бог весть кем, образцом, моделью того, как надо сегодня и здесь находить свое место в новом обществе. В этот вечер, уже засыпая, я в последний раз увидел себя таким, каким до сих пор видел постоянно, — за утренним бритьем в зеркале отражалось самодовольное лицо человека, который всегда все досконально продумывает, который не расточает себя попусту и разумно распределяет свои силы. Каждый шаг его есть шаг к цели. И наградой тому успех, карьера, будущее. Я видел в зеркале лицо человека, который сознает свой успех, который уверен в своем будущем и превыше всего ценит устоявшийся порядок своей жизни. Он что-то вершит и совершает. Он что-то собой представляет. Он — персона. Он еще не достиг конца пути, он защитил докторскую, перед ним маячит профессура. Если он и впредь будет разумно и последовательно стремиться к достижению своих целей, если его не покинет чувство меры, если он не будет предпринимать бессмысленные попытки хватать звезды с неба и трезво отнесется к тому обстоятельству, что жизнь порой вносит свои коррективы в наши смелые замыслы и былые мечты; тогда можно не сомневаться, что в один прекрасный день ему достанется пост директора, что он еще многого достигнет, что в нем еще скрыты большие возможности: действительный член академии, заслуженный деятель науки и какие там еще есть звания и чины. И вот уже деятельность его рабочей группы приобретает международную известность, и вот уже он заставляет говорить о себе снова и снова, а ему еще ой как далеко до конца. Если в нем вдруг случайно, и проснется чувство, будто под ногами у него тонкий лед, виной тому будет стресс, и только стресс; «с кем не бывает», «пройдет с ростом приспособляемости» не могут омрачить гармоническую картину его драгоценного «я».

В последний раз я увидел себя таким. Потом очертания картины расплылись, и я погрузился в сон. И настало утро понедельника. На институтскую стоянку въехали две машины из Тюрингии. Проходили дни, и проходили ночи, и Киппенберг жил по-прежнему, вот только этот Киппенберг уже не совпадал с тем образом, который, словно в зеркале, еще раз возник перед ним поздним воскресным вечером.

6

Они явились на двух «вартбургах», доктор Папст с тремя спутниками — техническим руководителем, экономистом и представителем генподрядчика. Они были нагружены папками, и портфелями, и картонными тубусами. Они притащили ящики с перфокартами и стопку скоросшивателей.

Босков, накинув халат поверх костюма, приветствовал гостей в вестибюле, обоих шоферов тотчас препроводил в столовую, специалистов вместе с соответствующими бумагами направил в машинный зал, а самого доктора Папста завел к себе в кабинет, куда пригласил также и меня и где мы все трое уселись вокруг журнального столика. Побагровев от натуги, Босков нагнулся, подсунул вчетверо сложенную перфокарту сперва под одну, потом под другую ножку, собственноручно разлил по чашкам кофе и грузно опустился в свое кресло, чуть-чуть задев коленом столешницу. Кофе расплескался, в блюдечках возникла традиционная лужа, Босков вздохнул, покачал головой, снова поднялся, достал из ящика стола промокашку и при этом изрек: «Ох уж этот стол… н-да, конечно».

Доктора Генриха Папста я знал уже давно. Химик по образованию, он был практик душой и телом, на этом маленьком и — долгое время — незначительном заводишке вырос до главного инженера, однако на первых порах мог в достаточной мере оставаться практиком, чтобы сносить тяготы своего руководящего положения. Но в нашей стране ни одному предприятию не может быть надолго гарантирована его незначительность, равно как и ни одному способному инженеру — его должность. После первых же серьезных капиталовложений эдак примерно в конце пятидесятых годов доктор Папст с неизбежностью, его самого изумившей, оказался вдруг главой предприятия, и ему предстояло приобщить свой завод, занятый теперь выпуском важной продукции, к фармацевтической промышленности. Впоследствии выяснится, что это было только начало, им предстоял новый, еще более значительный рывок вперед, и теперь бедный Папст, химик милостью божьей, видел лаборатории, только когда обходил завод либо приезжал по делу к нам и в старом здании с скорбью во взоре следовал через адские кухни доктора Хадриана. У меня было ощущение, что он не очень-то счастлив на посту директора. А впрочем, что значит счастлив? Во всяком случае, его жизнь была наполнена осмысленной работой.

Человек лет пятидесяти с небольшим, рост средний, сложение тщедушное, голова крупная, куполообразная. Лицо длинное и узкое, из-за лысины кажется еще длинней и уже, чем есть на самом деле, все в складках и морщинах — не по возрасту. Выражение лица в данную минуту усталое, я бы даже сказал, измученное. Длинные тонкие кисти рук. Одет, как всегда, с подчеркнутой консервативностью: темно-серый костюм, белая дедероновая рубашка. На отвороте пиджака — огромный партийный значок старого образца. Темный галстук съехал набок. Сегодня еще менее разговорчив, чем обычно. Вот такой Папст сидел перед нами в одном из босковских кресел и маленькими глотками прихлебывал свой кофе.

Босков сочувственно заметил:

— Ты плохо выглядишь. У меня есть таблетки дестроэнергена, это живо поставит тебя на ноги. — И Босков начал искать в столе, бормоча себе под нос: — Куда же я их дел? Ну, конечно, когда они нужны, их никогда нет на месте.

Папст лишь отмахнулся.

— Спасибо, — сказал он, — ничего не надо. Поездка была очень долгая. Слишком долгая, только и всего. Нам пришлось выехать без малого в четыре. Я плохо переношу длительные переезды в машине, и кинетозин мне почти не помогает.

— А вы попробуйте Б-шесть в больших дозах, — вмешался я, — двести миллиграммов перед началом поездки, лучше внутримышечно. Я с удовольствием сделаю вам инъекцию перед обратной дорогой.

Морщинистое лицо Папста выразило живейшую благодарность.

— Вот хорошо бы, — сказал он, — очень бы хорошо. Я подойду к вам перед отъездом. — Его измученное лицо приняло страдальческое выражение, и он добавил: — Моя жена на прошлой неделе попала в тяжелую аварию, я с тех пор вообще не могу прийти в себя.

— А теперь? — испуганно спросил Босков.

— Она лежит в больнице с множественными переломами и внутренними повреждениями, — отвечал Папст, — состояние очень тяжелое.

— Но ведь… так ведь… — пробормотал Босков, и лицо у него стало таким же белым, как халат. У нашего воинствующего атеиста из глубины души вырвалось пожелание: — Дай бог, чтобы она благополучно из этого выкарабкалась. Но как же ты тогда, они же и без тебя управятся…

— Жизнь продолжается, — сказал Папст с удивившей нас энергией. — Я все равно ничем не мог помочь, только сидеть и ждать. От этого еще никому не стало лучше.

Я сразу же переключился на деловой тон: Папсту нужны были не изъявления сочувствия, а трезвые прогнозы. Во мне заговорил врач:

— Если ваша жена пережила первую неделю, значит, прогнозы должны день от дня быть все благоприятнее. Какое состояние здоровья было у нее до несчастного случая?

Лицо Папста порозовело. Хлебнув глоток кофе, он ответил:

— Ей сорок семь лет, но она много занимается спортом. И поэтому в разгар лыжного сезона у нее было очень приличное самочувствие.

— Вот видите! — воскликнул я. — С обычными инфекциями сегодня справляются безо всякого. — Я раздумывал, что мне еще можно сделать для этого встревоженного человека. Врач и по сей день в чем-то подобен священнику, ибо ему зачастую меньше приходится пользовать больного, чем успокаивать его родственников. Я лично знал множество врачей в республике, а потому спросил: — Где она лежит?

— В Эрфурте, — отвечал Папст.

— В хирургическом отделении? Вы, случайно, не знаете, как зовут их главного, не Бергер? Мужчина примерно моих лет.

Папст ответил утвердительно, и в его взгляде мелькнуло какое-то подобие надежды.

— Бывший однокурсник, — объяснил я. — Как вы отнесетесь к тому, что я позвоню Бергеру? Мне он наверняка обрисует ситуацию точнее.

— Ах, если бы вы могли оказать мне эту услугу. — И Папст начал торопливо листать свою записную книжку.

Тем временем я узнал на коммутаторе код Эрфурта, набрал и — как ни странно — тотчас соединился. Если мне не повезет, доктор в это время будет занят на операциях, но мне повезло, и меня попросили подождать, пока они позовут главного к телефону. Ожидая, я вполуха слушал, как Папст рассказывает о своей дочери: ей двадцать четыре года, она учится на архитектора в Веймарском институте… тут в трубке послышался голос доктора Бергера. Он был очень удивлен моим звонком, потому что мы не поддерживали отношений, а с тех пор, как мы вместе с женами провели в Варне несколько приятных вечеров, прошло немало лет. Насчет своей пациентки фрау Папст он был полностью в курсе. Он сам дважды ее оперировал: первый раз — сразу после несчастного случая и на следующий день — вторично. Сведения, которые я получил от него, были не слишком-то утешительны. Ну, переломы плечевой кости и нескольких ребер — это не так серьезно, но вот разрыв печени и прободение тонких кишок — счастье еще, что через час с небольшим после аварии она попала на операционный стол; на печень — швы, и резекция участка тонких кишок. Я мгновенно напялил на лицо непроницаемое выражение. «Вид был, прямо скажу, удручающий», — сказали на том конце провода, после чего мы почти перестали слышать друг друга.

— Перитонит? — спросил я.

— Уже подавили, — продребезжал далекий голос. — Позапрошлой ночью подскочила температурка, боюсь, не прячется ли где-нибудь абсцесс. Но желудочно-кишечный тракт работает нормально.

Треск и шум в трубке усилились до такой степени, что я буквально заорал:

— А какие прогнозы?

— Думаю, что самое страшное уже позади, — прозвучал все более удаляющийся голос. — Думаю, мы ее вытащим. Сознание полностью восстановлено, и она нам теперь помогает.

Мой ответ на вопрос, почему это меня так занимает, утонул в шипении, треске и скрежете.

— Позвони лучше вечером, — успел разобрать я, — я до десяти в клини… — после чего связь окончательно прервалась, и я положил трубку.

— Вашей жене, должно быть, здорово досталось, — сказал я с подчеркнутой небрежностью, — но она справится, это ясно, с ней уже можно разговаривать. Я вовсе не розовый оптимист, можете спросить у Боскова. Но самое страшное для вашей жены, судя по всему, уже позади. Я позвоню своему приятелю сегодня вечером, авось тогда слышимость будет получше.

Доктор Папст одобрительно кивнул, и на лице у него отпечаталось облегчение.

— Я очень вам благодарен, — сказал он проникновенно. — И если вы действительно сможете позвонить нынче вечером, я буду чувствовать себя вполне спокойно. А до тех пор давайте об этом не думать. — Он встал. — Нас уже, наверно, ждут.

Мы пошли в машинный зал. В операторской все столы были завалены бумагами, папками, горами скоросшивателей, светокопий, чертежей и ящиками, набитыми перфокартами. Повсюду толпились люди, слишком много людей, прямо хаос какой-то, в центре же священнодействовал Леман. И сегодня, как и всегда, когда перед ним вставала незаурядная задача, он был вполне в своей стихии. Волосы падали на лоб, лицо то и дело нервно подергивалось; проглядывая бумаги и давая указания девушке-оператору, он одновременно участвовал в трех взаимоисключающих друг друга дискуссиях с тремя различными специалистами. Его войско было представлено в полном составе, кто рядом с ним, кто в пределах досягаемости, — аналитики, программисты, механики и операторы. Я поздоровался с Леманом и с Мерком. Как и всякий раз, когда дело обещало стать интересным, тут же наличествовал Харра.

— Ну, что скажете? — спросил я Лемана.

— Горы обычной чепухи, но среди них пара орешков, которые не так-то легко будет раскусить.

— Робби раскусит, — заверил меня Мерк. — Вопрос времени.

— А сколько времени вам понадобится? — спросил я.

На это Леман:

— Будь я Христос, я в этом — и только в этом — случае мог бы предсказывать будущее. Но я не Иисус Христос — уж не взыщите.

— А если по-человечески, тогда сколько?

— Сегодняшний день и завтрашний — наверняка, а может, и еще дольше.

Но тут раздался львиный рык Харры, и все вокруг смолкло.

Харра воздвигся перед дверью в своем немыслимом черном пиджаке, отвороты и карманы которого блестели, как хороший кусок сала, в коротких, не по росту брюках, которые открывали взгляду сползшие зеленые носки. Недокуренную сигару он держал в руке, и я внимательно посмотрел, нет ли там огня вопреки категорическому запрету. Непритязательнейший из людей, он даже жажду утолял водопроводной водой — не из жадности, а из убеждений, — но курил самые дорогие сигары, какие только можно было достать у нас в стране: большие черные «гаваны», каждая сигара по отдельности уложена в стеклянную трубочку, а каждая дюжина трубочек упакована в плоскую деревянную коробку. Такую коробку он всегда таскал с собой, засунув между рубашкой и подтяжками, поверх этой конструкции он надевал пиджак и потому — учитывая уже имеющиеся нарушения осанки — выглядел одинаково сутулым как спереди, так и сзади. Вот и сегодня он красовался перед нами, сутулый, кривобокий еще больше, чем обычно, и, тыча сигарой в сторону одного из программистов, к великому удовольствию всех присутствующих, приветствовал на свой лад доктора Папста:

— Annuntio vobis magnum gaudium: papam habemus! — загремел он. — Возвещаю вам великую радость: к нам прибыл высокий гость, коего я сердечно приветствую. Добро пожаловать — возглашаю я в честь нашего высокочтимого и глубокоуважаемого коллеги из Тюрингии, хитреца и проныры.

Доктор Папст стоял возле меня. Его морщинистое лицо выражало растерянность, ибо повадки нашего Харры и его заумные речи были ему внове. У Боскова на лице был написан откровенный ужас. Впрочем, ведь не мог же Харра знать о несчастье, постигшем доктора Папста?

— Да, да, хитрец и проныра, — громыхал Харра. — Оказывается, речь идет не только об уже упомянутых выше проблемах программирования. Оказывается, досточтимые коллеги привезли с собой вдобавок целый вагон разной чепухи, исходя, во-первых, из той общеизвестной истины, что в этом доме свято чтут законы гостеприимства, а во-вторых, из ошибочной предпосылки, что мы задаром предоставим машинное время малоимущему провинциальному заводу, не так ли? Я призван опровергнуть эту ошибочную предпосылку и в сердечном согласии с нашим коллегой Вильде, которого мы с полным основанием побаиваемся, сообщить, что у нас, как и у всех люден, час машинного времени стоит шестьсот девяносто марок плюс десять марок в фонд Вьетнама, о чем я здесь принимаю единогласное решение и ставлю в известность. А делаю я это с единственной целью — чтобы нашим гостям не заблуждаться на сей счет с самого начала. — И Харра снова сунул в рот сигару и одобрительно кивнул неизвестно кому.

По лицу Папста можно было догадаться, как неприятны ему упреки Харры.

— Мы ведь и не собирались, мы никогда не собирались даром… — Он схватил Боскова за плечо. — Неужели ты думаешь, у нас могла возникнуть такая мысль?

— Не совсем так, — отвечал Босков, — скорей, я думаю, что это Вильде подослал Харру выложить тебе все прямо в лицо. Но это… это мне крайне неприятно.

— Что ты, что ты, — сказал Папст, — это мне должно быть неприятно, а не тебе. Нам следовало заранее и в письменном виде высказаться на этот счет…

— Ничего подобного! — отозвался Босков. — Это все штучки Вильде. Он вечно боится, как бы мы не пошли по миру.

Я взглянул на часы. На этот понедельник у нас со Шнайдером были намечены опыты, и приезд гостей из Тюрингии не давал никаких оснований менять решение. Мое присутствие в машинном зале никому больше не требовалось. Я хотел только перед уходом сговориться с Папстом, чтобы вместе поужинать. Его спутники взяли билеты на вечер в театр. Но тут Боскова позвали к телефону, я услышал, как он говорит: «Кто, кто? Товарищ Ванг? Сейчас иду!» Я встал у него на дороге. Он доверил мне выбрать время и место ужина, а Леман подцепил Папста и оттащил его в сторону.

Я ждал. И сперва бездумно, а потом заинтересованно копался в бумагах и чертежах, разложенных повсюду. На одном столе лежал мензульный планшет, на другом — план местности с изображением рельефа всей строительной площадки. Я не слишком в этом разбирался, но сумел понять, что в холмистой местности, уступами поднимавшейся от реки, возникает огромное количество технических трудностей и немало более чем сложных задач для ЭВМ. По мензульным листам я мог судить, что лес должен быть вырублен на нескольких гектарах, старый, горный лес, может даже древний, — это мне ужас как не правилось. Но, просматривая чертежи и планы, я все время подспудно чувствовал волнение другого рода. Из топографических схем передо мной возникала картина тюрингских гор: перекореженный ландшафт. Я слышал раскатистый перестук топоров, визг электропил, треск падающих стволов, слышал, как ревут моторы бульдозеров, как дорожные скребки раздвигают грунт по сторонам, как грохочут бетономешалки. И я видел людей, молодых и старых.

Папст все еще стоял возле Лемана. Я прогнал из мыслей картину строительной площадки. Я просмотрел документы и стопку светокопий, задерживая внимание то на одном, то на другом листе, хотел было положить к остальным, но замешкался: мое внимание привлекли карандашные наброски на полях.

В жизни не забыть мне эту минуту: я невольно оглянулся, ища глазами Боскова, но Босков ушел к себе, его вызвали. Сердце звучно колотилось у меня в груди. Кто-то дотронулся до меня, и я испуганно вздрогнул.

Это был доктор Папст. Он приветливо взял меня под руку и подвел к большому плану, словно хотел объяснить, как будет строиться его завод. Я показал ему светокопию с карандашными пометками и спросил:

— Это что такое?

Папст оживился.

— Вы с прицельной меткостью выхватили изюминку из пирога, — сказал он уважительно. — Это японская установка, которую собираются для нас приобрести. Здесь мы можем с чистой совестью сказать: на уровне мировых стандартов. Вас это интересует?

Я состроил «лицо без выражения» — а в сердце ледяной холод, голова работает ясно и четко.

— Я покажу вам документацию, — сказал Папст. Поискал сперва на одном столе, потом на другом, нашел наконец кожаную панку и скоросшиватель и протянул мне со словами: — Вот, просмотрите на досуге. Химику, несомненно, будет приятно видеть, как решили эту проблему японцы.

Я кивнул, полистал, посмотрел формулы и сразу вошел в курс дела. Я видел проспекты на английском языке, пробежал глазами переписку с плановой комиссией и с министерством внешней торговли, перелистал заводские сметы.

— Вы правы, — сказал я небрежно, — меня это, в общем-то, интересует. — Потом захлопнул папку и вроде бы так, к слову, заметил: — Насколько мне известно, это добро во всем мире добывают из растительных экстрактов. У нас этим, по-моему, занимается Дрезден либо Вернигероде. По моим сведениям, этот синтез давно уже считается возможным, но не считается экономичным. Он много дороже, чем импорт растительного сырья.

— Вы осведомлены просто на удивление! — в восторге вскричал Папст. — Цены на сырье на мировом рынке за короткое время подскочили во много раз. То ли это очередная манипуляция с ценами, как их любят устраивать западные импортеры, то ли истинное уменьшение запасов — поди разберись. Лично я думаю, что развивающиеся государства не желают больше продавать сырье по бросовым ценам, а торговцы отвечают на это бойкотом. Во всяком случае, вот уже несколько лет во всем мире проблема синтеза очень актуальна. И японцы, как видите, выиграли гонку.

Вот уже несколько лет! — подумал я про себя, а вслух сказал:

— Но ведь то, что здесь предлагают японцы, — это, по сути дела, старая, известная с тридцатых годов технология.

— Совершенно верно, — сказал Папст, — но они по-новому подошли к проблеме катализа, работают при сверхвысоких давлениях, для чего им пришлось создавать новые сорта высоколегированных сталей. То, как они справились с данной задачей, заслуживает внимания само по себе. Это и есть уровень мировых стандартов.

Тоже мне уровень, презрительно подумал я.

— Мощности, — продолжал Папст, — рассчитаны на сто пятьдесят процентов наших потребностей внутри страны, так что мы сможем работать и на экспорт. Мы уже заранее радуемся этой установке. И не просто радуемся, мы даже гордимся.

— А почему ее монтируют именно у вас? — спросил я.

— Потому что ее продукция всецело соответствует нашему будущему профилю.

— Я хотел бы еще раз на досуге хорошенько все это просмотреть. А сейчас, извините, спешу. Сколько вы пробудете в Берлине?

— На сегодня у нас есть комнаты в «Линден-отеле». А завтра посмотрим.

— Тогда давайте поужинаем вечером вместе с Босковом, — предложил я, — я закажу столик и дам вам знать. Жена у меня уехала в Москву, не то я бы с превеликой радостью пригласил вас и ваших коллег к себе.

— Ради бога, — замахал руками Папст, — зачем тратить время и силы! Очень даже хорошо, что вы соломенный вдовец.

— Ничего хорошего, — отвечал я и любезно добавил: — Мы любим принимать гостей. Вы могли бы и переночевать у нас. Но при сложившихся обстоятельствах будет лучше, если мы поужинаем в другом месте. — Я направился было к двери, но вернулся: — Вы привезли ее с собой, — я указал на папку, — только для полноты картины или здесь есть проблемы, которые требуют машинной обработки?

— Отнюдь, — сказал Папст, — мы просто упаковали все, что имеет хоть малейшее касательство к делу, половину нашего проектного бюро, вы же видите, — и он обвел рукой вокруг себя.

— Значит, встретимся за ужином, — сказал я с неизменной любезностью. — А до того я еще разок позвоню в Эрфурт. — С этими словами я ушел к себе.

От себя я позвонил, у Шнайдера никто не ответил, тогда я набрал номер лаборатории, трубку сняла фрау Дегенхард.

— Неточность, вероятно, следует отнести к числу самых новых ваших добродетелей? — так приветствовала меня она, но тут у нее вырвали трубку, и на меня набросился Шнайдер.

— Вы где это пропадаете? — завелся он. — У господина нынче нет настроения, так что ли? Что здесь сегодня происходит? Кортнер вообще до сих пор не соизволил явиться, мне донесла об этом Анни Зелигер, она позвонила ему домой, он не заболел, но что-то у него неладно, по словам Анни, жена его разговаривала по телефону таким голосом, как будто плакала…

Я помедлил с ответом:

— Увольте меня, пожалуйста, от сплетен, у меня, видит бог, хватает других забот. К сожалению, я не могу сегодня ставить опыты, тут появились всякие неотложные дела, я, право…

Шнайдер коршуном налетел на меня:

— Да пошли вы о вашими неотложными делами! Что вы, спрашивается, за тип такой?! Бюрократ вы, и больше никто, химик из министерства! Хотелось бы знать, почему вы до сих пор называете себя ученым! Это же надо так подвести!

— Я не мог знать заранее, — кротко объяснил я Шнайдеру.

— Зато обычно вы все знаете! — крикнул Шнайдер и бросил трубку.

Гнев Шнайдера не следовало принимать всерьез, я это знал. Я даже уверен, что, бросив трубку, он пришел в отличное расположение духа, потому что опять кому-то дал прикурить. Но я уже не думал про Шнайдера, я думал о Кортнере, потом я и Кортнера прогнал из мыслей и начал листать Папстов скоросшиватель, рассеянно, с неприятным чувством, будто за мной кто-то наблюдает.

Наверно, не кто иной, как Иоахим К., заглядывал в данную минуту через плечо себе будущему. Но не он один, кто-то еще наблюдал эту немую сцену: комната в институте, Киппенберг за столом, нерешительный, растерянный. За Киппенбергом наблюдает Ева. Она смотрит, что он теперь будет делать. Под Евиным взглядом Киппенберг поднимается с места, отпирает несгораемый шкаф, достает розовый скоросшиватель, кладет его на стол. Скоросшиватель кажется таким тоненьким и невзрачным рядом с солидным гроссбухом Папста из роскошной тисненой кожи, где на обложке золотом выгравировано название японской фирмы.

Киппенберг садится и закрывает глаза. Он не предполагал, что этот час когда-нибудь настанет. Нет, нет, он и в мыслях не держал, что с ним это может стрястись. Разумеется, он рано или поздно извлек бы разработку Харры на свет божий, но когда и при каких обстоятельствах — как-то не думалось. А теперь слишком поздно. И не имеет смысла забивать этим голову. Киппенберг встает, швыряет в шкаф тоненький скоросшиватель, с грохотом захлопывает тяжелую стальную дверь. Неподвижно стоит посреди комнаты. Но взгляд Евы по-прежнему устремлен на Киппенберга. Почему она так на него смотрит — разочарованно и презрительно? Ну что она смыслит в жизни? Ровным счетом ничего. Про идеалы она знает, мечтать она умеет, но здесь мы имеем дело с суровой действительностью, здесь жизнь вносит свои коррективы. И чего вообще хочет эта девочка от Киппенберга? Пусть оставит его в покое. В конце концов, он всего лишь человек, его возможности тоже ограничены, и вдобавок у него есть чувство меры.

Ничего не скажешь, иногда человек не успевает спрыгнуть где надо, и тогда он становится другим, чем мог бы стать. Некоторое время это сознаешь, потом мало-помалу забываешь. Я это до сих пор сознавал, отчетливо и мучительно, и не только в данную минуту. Я снова, и снова испытывал это неприятное чувство — которое трудно выразить словами, которое граничит с признанием вины — под взглядом человека по имени Босков. Вот Босков — тот не гонялся за утопиями, давно отмечтал все романтические мечты, а теперь занимался исключительно действительностью, самоотверженно и неутомимо. Босков хотел лишь того, что можно сделать, ту часть от идеала, которая поддавалась осуществлению. Но уж тут он стоял насмерть и не признавал никаких коррективов. С разработкой Харры он стучался во все двери, обивал все пороги, но никто не надоумил его, куда именно следует обратиться, — и я в том числе. И в конце концов он сдался: никто не проявил интереса, никому это не понадобилось, — тогда, два года тому назад.

Я опять достал скоросшиватель из сейфа, сел к столу, попытался обдумать ситуацию. Два долгих года были истрачены впустую. Теперь слишком поздно. Стрелки поставлены, часовой механизм делает свое дело. Пусть японская установка еще не оплачена, а договоры еще не подписаны, главное, она стоит в плане, а изменение плана требует много времени. И этот тощенький скоросшиватель не служит достаточным основанием менять государственные планы. Я перелистал его страницы. Подкупающая ясность харровского стиля. Фрау Дегенхард перепечатала все на машинке. А красным карандашом подчеркивал я. На первой странице было подчеркнуто следующее: «…дает в результате атропоизомерное расположение атомов тяжелых металлов в подтверждение моей гипотезы, согласно которой изменение кристаллической структуры…» Я перевернул страницу. На следующей тоже было подчеркнутое красным карандашом: «Как и следовало ожидать, при этом — в полном согласии с теорией — исчезают стерические препятствия, которые являются основной причиной чрезмерной сложности синтеза». И еще страницей дальше подчеркнуто, да так энергично, что острие красного карандаша прорвало бумагу: «…благодаря чему — как вкратце изложено на последующих страницах — представляется возможным ввести значительно упрощенную по сравнению с ныне принятым синтезом методику, которая будет приводить к той же цели со значительно меньшими денежными и энергетическими затратами, без необходимых ранее высоких давлений и дорогостоящих катализаторов».

Вот какова была мысль Харры, его открытие, которое уже два года пылилось в моем сейфе, и рядом с ним японская установка «на уровне мировых стандартов» выглядела довольно жалкой. Старье, подумал я, безнадежное старье, чересчур громоздко, чересчур дорого, с огромными затратами энергии. А как эти самые японцы разрешают проблему сферических препятствий путем применения сверхвысоких давлений! Какая уж тут оригинальность, здесь оригинальность и не ночевала, здесь настоящему химику никакой радости, это, скорее, для кузнеца, который орудует молотом, — если сравнить со смелостью и элегантностью фундаментального решения Харры.

К разработке был приложен лабораторный журнал Шнайдера и результаты проверки, проведенной фрау доктор Дитрих в отделе апробации, и ее внутренняя рецензия. Существовала и другая писанина, например рабочие указания, адресованные Вильде, которые держались под секретом, никому в нашей группе, кроме меня, известны не были и касались расчета некоторых сеток и расходных смет. Но все это, вместе взятое, никак не могло служить альтернативой роскошной кожаной папке и утвержденному государственному плану.

Поэтому мне оставалось сейчас только одно: спрятать розовый скоросшиватель обратно (и теперь уже окончательно) в несгораемый шкаф. Прикрыть стальную дверь и запереть ее на ключ. Кожаную папку незаметно сунуть в руку доктору Папсту, со вздохом облегчения отправиться в лабораторию к Шнайдеру и заняться там научной работой.

Поступить так не значило бы совершить ошибку. Если и была когда-то допущена ошибка, то с тех пор прошло уже два года. Почему же меня не оставляло чувство вины? Тогда это смахивало на сделку двух барышников — между мной и Ланквицем. И если уж Ланквиц не чувствовал себя виноватым, то у меня и подавно не было для этого причин. А через годик-другой, когда в Тюрингии будет на полную мощность действовать японская установка, можно будет извлечь на свет божий разработку Харры и легко завоевать лавры новатора. И риску никакого. Степень вероятности того, что кто-нибудь докопается до правды, была так ничтожна, что ее можно было вообще не принимать в расчет. Все очень просто.

Разве что придется по возможности избегать Боскова. Впрочем, взгляд Боскова и без того уже вонзился в меня как заноза. Что же до некоей девицы, то никто не собирается — как, впрочем, никогда и не собирался — еще раз с ней встречаться.

Тогда почему я не могу избавиться от сомнений? Все мои раздумья — это эмоции чистой воды. А чувства в расчет не принимаются, ежели ты угодил между жерновами фактов, которые имели место в этом институте уже два года тому назад, иными словами, запутался в сплетении из планов, капиталовложений и технологических проблем. Даже мысль о миллионах валюты не слишком меня задевала; достаточно подумать о фабрике искусственных удобрений в Шведте, чтобы весь проект доктора Папста показался мелкой рыбешкой. С какой стати именно я должен об этом думать? Довольно — и подальше куда-нибудь этот скоросшиватель. Шанс давно упущен, нечего ворошить прошлое, надо помалкивать — таковы требования разума.

Собственно говоря, меня всю жизнь преследовали требования разума — не так, так эдак; вот и теперь я в раздумье покачивал папку на руке. Если трезво поразмыслить, с разумом все обстоит не так просто — я никогда этого не сознавал с подобной ясностью. Допустим, например, что-нибудь получается криво либо косо, а разум выпрямит это что-нибудь, как нужно. Да мало ли совершается в стране противоречащего разуму, когда в тебе все встает на дыбы, и неплохо бы, хотелось бы, следовало бы бороться. И мало ли бывает ночей, когда спасительный сон лишь с трудом находит к тебе дорогу. И мало ли приходится агитировать и уговаривать себя самого и приводить себе самому разные доводы: поменьше эмоций, сохраняй хладнокровие! Начальству виднее, оно располагает информацией, которой у тебя нет, оно больше твоего знает. Ты попираешь себя до полного самоуничижения, чтобы тем самым отбросить обывательскую скорлупу: известное дело, интеллигенция тяготеет к самокритике и разрушительному скепсису, прими все это в расчет! И наконец, а что ты, собственно, можешь сделать? Ты можешь участвовать в планировании, в работе, в управлении, хотя что до участия в управлении, то оно порой сводится к выматывающим нервы попыткам отодвинуть в сторону тот либо иной недостаток; гораздо проще закрыть на него глаза, ибо конструктивная точка зрения и есть самая удобная, она укрепляет государство и собственную позицию. Итак, веди себя хорошо, будь паинькой!

Можно наблюдать немало абсурдного в том, как люди порой в ходе долгих дискуссий загоняют в угол здравый смысл, загоняют до тех пор, пока не уверуют в свое знание, не сознавая, что веруют. Это тоже одна из заповедей разума — время от времени придавать вере больше значения, нежели критическому рассудку. Кто захочет ради ничтожных мелочей ввязываться в экзистенциалистский конфликт с делом, к которому ты неразрывно привязан? Десять лет выжидать на запасном пути, пока однажды, может быть, не восторжествует твоя правда, — это не всякому дано. И только непроходимый глупец согласился бы вылететь из университета лишь потому, что в глубине души считает монаха Менделя не менее умным, чем товарища Лысенко. Кто хочет двигать дело вперед, тот должен приобрести умение порой идти на компромисс. Конечно, человеку не всегда легко помалкивать в тряпочку и соблюдать правила игры… Но к этому привыкаешь, даже если за спиной у тебя маячит такой человек, как Босков.

Подожди еще немножко, тогда ты вообще не сможешь иначе, как помалкивать и следовать голосу благоразумия, тогда доктор Киппенберг окончательно и бесповоротно разделается с Иоахимом К.

Я решительно встал из-за стола. Я никому не дам повода глядеть на меня разочарованно, а тем более — с презрением! Я запер сейф и сунул розовый скоросшиватель вместе с кожаной папкой в свой портфель. Уж не знаю, что там во мне ожило из давно вытесненных чувств, но факт оставался фактом, я сам заварил кашу, и, сколько ни толкуй о благоразумии, если только есть у меня хоть какой-нибудь характер, мне эту кашу и расхлебывать. Я вышел из кабинета, спустился в архив, откопал там лабораторные журналы, журнальные оттиски, подготовленные Харрой, сугубо теоретические работы о зависимости между кристаллическими структурами и стерическими препятствиями и прочие труды, среди них также и по технологии. Все это я перенес к себе в кабинет.

Затем я перешел в лабораторию к Шнайдеру, где тот диктовал фрау Дегенхард данные измерений. Он стоял в белом халате, живописно прислонясь к столу. Поза обычная, шнайдеровская: руки скрещены на груди, голова гордо вскинута. Завидев меня, он оборвал на полуслове и принялся по своему обыкновению качать права:

— Вот это мне нравится: сперва сорвал все мои планы, а потом еще заявляется и мешает мне работать.

— Господин доктор Шнайдер имеет полное право сердиться на вас, — поддержала его фрау Дегенхард, причем в это же самое время она нарисовала в своем блокноте огромный восклицательный знак чуть ли не на всю страницу, а рядом — еще один. — До чего мы докатимся, если каждый будет по собственному усмотрению срывать общие планы.

— Пожалуйста, не так воинственно, — сказал я, — за много лет это случилось в первый раз! Уж, наверно, у меня есть на то свои причины. — Я положил на стол розовый скоросшиватель, раскрыл лабораторный журнал Шнайдера и спросил: — Поглядите вот на это. Припоминаете?

— На что это я должен глядеть? — брюзгливо спросил Шнайдер. — Да этой штуке как минимум два года. На кой мне ляд это старье?

— А ну, без паники, — перебил я, — вы, случайно, не могли бы по новой подогреть это старье и в увеличенном масштабе?

— Почем я знаю, могу или не могу? — отозвался Шнайдер. — Я с тех пор поставил сотню опытов. Я химик, между прочим. А вам бы следовало пригласить мнемониста из варьете.

Фрау Дегенхард рисовала тем временем в своем блокноте огромный восклицательный знак и, дорисовав, обратилась к Шнайдеру:

— Но, Ганс-Генрих, нельзя же быть таким брюзгой. — Со времени последнего институтского пикника ей было предоставлено право называть Шнайдера хоть и на вы, но по имени, однако пользовалась она этим правом, лишь когда бывала недовольна Шнайдером. Теперь она снизу вверх глядела ему в лицо. — Ну что вам стоит быстро пробежать глазами эти несколько страничек? Вам не следует быть таким раздражительным, это очень плохо отражается на вашей внешности!

Насадив на лицо свою голливудскую улыбку, Шнайдер взял скоросшиватель. Но тут зазвонил телефон. Фрау Дегенхард сняла трубку и протянула ее Шнайдеру, бросив коротко: «Анни!» Я стоял достаточно близко, чтобы тоже слышать торопливый и возбужденный голос фрейлейн Зелигер, но недостаточно, чтобы разбирать слова. Шнайдер вдруг заволновался, скоросшиватель выпал у него из рук. «Господи!» — воскликнул он. И еще раз: «Господи!» И потом: «Быть этого не может!» Когда он положил трубку, лицо его пылало огнем вдохновения.

— Кортнер пришел, — сказал он задыхаясь. — Только что. У него прескверное настроение, и он сразу проследовал к шефу. А знаете, в чем дело? Зелигер говорит, у него дочка сбежала, самым форменным образом смоталась вчера из дому, уложила чемоданчик — и поминай как звали. Кортнер всю ночь не сомкнул глаз. Он понятия не имеет, где она. Зелигер уверена, что за всем этим скрывается какой-нибудь мужчина, потому что, когда девушки бегут из родительского дома, за этим всегда скрывается мужчина. Три года назад, когда, помните, эта Шульцен из отдела апробации махнула через Венгрию на Запад, за этим тоже скрывался мужчина, этот юбочник, постойте, как же его звали… ну, гинеколог из…

— Довольно, — резко оборвал я, — будет вам сплетничать.

— Это для вас характерно, — возмутился Шнайдер, — человеческие проблемы вас не волнуют.

— Некоторая доля правды тут есть, — заметила фрау Дегенхард и потом не без задней мысли добавила: — Ганс-Генрих может посочувствовать доктору Кортнеру, у него тоже есть дочь, ей, правда, всего лишь пятнадцать, так что ей еще рано сбегать из дому, а кроме того, она слишком хорошо воспитана, я это знаю, Шнайдеры не раз приглашали меня на кофе.

— Вы понимаете меня, — признательно воскликнул Шнайдер, — вы знаете, какую роль для меня играет семья. У Кортнеров недоставало семейной гармонии, это я знаю от Анни.

— Зато у вас дети никогда не сбегут, — сказала фрау Дегенхард, — у вас для этого слишком интересно в доме, я бы даже сказала — экзотично.

— Вот видите, — возликовал Шнайдер, — но каков бы ни был Кортнер, такой беды он не заслужил. — С этими словами Шнайдер потянулся к телефону, а я сказал фрау Дегенхард:

— Вы дадите мне знать, когда со Шнайдером снова можно будет разговаривать?

Она кивнула. Шнайдер спросил:

— Интересно, а в отделе химии это уже слышали? — после чего набрал какой-то номер.

Я взял скоросшиватель и ушел к себе.

Спокойствие, и только спокойствие, приказывал я себе. Впрочем, иллюзий я не питал никаких: у Кортнера сбежала дочка! Да один этот факт сам по себе тянет на сплетню институтского масштаба. А то обстоятельство, что Кортнер не пользуется особой любовью сослуживцев, могло лишь подогреть общий интерес. Да еще Шарлотта как на грех в Москве! Возможно, пойдет драка за власть и сферы влияния. У меня было такое чувство, будто взрывчатка заложена, а запальный шнур уже подожжен.

Предположим, встанет серьезная необходимость внезапно и очень быстро собрать силы всех отделов института и бросить их на решение большой задачи под руководством Боскова и моим. Тогда, разумеется, Кортнер не упустит ни малейшей возможности подорвать мой авторитет. А это может сделать задачу неразрешимой.

Какую задачу? Что за странные, что за нелепые мысли о схватке за власть и сферах влияния крутятся у меня в голове? С какой это стати перед нами встанет серьезная необходимость?

Я поглядел на лежащий передо мной скоросшиватель. Мне всегда была присуща способность размышлять четко и основательно, планировать разумно, действовать решительно. Потом эта способность на долгое время меня покинула, теперь же я чувствовал, как она возвращается ко мне. Я подумал: Босков! И потянулся к телефону. У Боскова никто не отвечал, возможно, он ушел в столовую. Я перелистал лабораторные журналы, которые извлек из архива, и в голове у меня бегло промелькнула мысль, что я и сейчас могу открыть Боскову не больше чем половину правды. Если бы только найти его.

Впрочем, оказалось даже к лучшему, что я не стал искать Боскова в столовой. В этот день там было много крика и даже споров, крики и споры могли выбить меня из колеи, лишить уверенности, а мне как никогда нужна была ясная голова.

Мысли мои еще раз обратились к Кортнеру, очень недоброжелательные, надо сказать. Кстати, как прикажете понимать: «Каков бы ни был Кортнер, такой беды он не заслужил»? С каких это пор беды и напасти распределяются по заслугам? Я еще раз продумал роль, которую взял на себя вчера, даже не вчера, а в пятницу, нашел ее вполне приемлемой, проверил, нет ли во мне хотя бы малейшего намека на сознание собственной неправоты, но, как я ни крутил, как ни вертел, чувства вины во мне не было, ни вот столечко.

Вот только лед под моими ногами был тонкий и скользкий.

7

Столовая в новом здании не вышла размерами; в свое время на одном производственном собрании это навлекло на меня упрек, будто при закладке нового здания я эгоистически руководствовался исключительно интересами своей группы. Мне пришлось безропотно его проглотить, ибо, едва было завершено строительство нового здания, начался застой, идея дальнейшего расширения потерпела крах, столкнувшись с Ланквицем и его узковедомственным мышлением, а тем самым были положены под сукно и планы строительства большой столовой с собственной кухней. Существующая ныне забегаловка, которой пользовались все три институтских отдела, предлагала своим посетителям вареные сосиски, различные холодные закуски, зимой еще горячий бульон и, само собой, напитки. Здесь было самообслуживание, а деньги вносили в кассу по хитроумной, разработанной Мерком системе цен, которая позволяла обходиться без мелочи и поначалу вызвала бурю протеста. Но машинная бригада сумела на одном из профсоюзных собраний доказать, что округление происходит скорей в пользу потребителя, если только он достаточно долгое время питается в нашей столовой и в равной мере потребляет все наличествующие блюда. Умолчали они лишь о том, что под достаточно долгим временем статистические выкладки Мерка подразумевали ни много ни мало тысячу лет. Но поскольку ежемесячная переплата переводилась в фонд Вьетнама, экстравагантное обхождение Мерка с ценами в конце концов было принято.

В столовой было не просто тесно, здесь вдобавок почти никогда не было свободных стульев. С часу до двух два стола были резервированы для руководителей отделов и их ближайших сотрудников. Только Босков заходил в столовую, когда вздумается, а потому мог общаться со всеми сотрудниками; таким образом он постоянно освежал и пополнял свои знания о людях, а это укрепляло его оптимистическую веру в последовательные положительные перемены в структуре общества.

Среди тех, кому было за сорок, иерархический принцип ощущался во всей четкости. Ученые составляли резко ограниченную группу и в большинстве своем строго соблюдали субординацию. Так, например, Кортнер, который почти всегда обедал со Шнайдером и Хадрианом, время от времени демонстрировал свой демократизм, допуская к столу кого-нибудь из ассистенток, но никто ни разу не видел его за одним столом с лаборанткой. У тридцатилетних и тех, кто еще моложе, дело обстояло совсем иначе. Если здесь и возникали твердые группы, то преимущественно по структуре трудового коллектива. Большинство молодых кандидатов и дипломированных специалистов сидели вперемежку с ассистентками и подсобными работниками, и дружеские отношения между молоденькими врачихами и лаборантками были вполне обычным делом.

Босков, как сын рабочего, мог бы много чего порассказать об академическом чванстве; глубоко веруя в преобразующую силу, которой наделено наше общество по отношению к каждому отдельному человеку, он ставил постепенное отмирание кастового духа куда выше, чем наличие собственных машин у простых ремесленников. Вера эта помогала Боскову мириться с тем фактом, что в эпоху развития средств массовой информации сыщется не одна голова, где духовные ценности социализма перемешались не только с пережитками прошлого, но и с американской идеологией потребления. Поэтому полчаса, проводимые ежедневно в столовой, стали для него истинной потребностью, ибо здесь он без труда, между прочим, наблюдал постепенную перемену нравов, которая совершалась, несмотря ни на что, и которая давала ему силу для повседневной, трудной и неустанной борьбы с несовершенствами нашего времени. Порой он заводил со мной беседу о том, как все будет выглядеть, когда к власти придут молодые, самые молодые, ничем не замутненные умы, когда они возглавят отделы и институты. Но жизнь — сложная штука, его самого тогда уже не будет на свете. «А жалко, — сказал он мне однажды, — потому что тогда только здесь и будет приятно работать секретарем парткома».

Когда сегодня Босков заявился в столовую и огляделся кругом, он увидел Хадриана. Тот сидел, уже отобедав, над чашкой остывающего кофе и предавался на свой особый, хадриановский лад послеобеденному отдыху — некоторому подобию дремоты в унылой, расслабленной позе, с полуопущенными веками; дремота эта, как правило, неудержимо переходила в неслыханно заразительный легкий полусон, а дымок от недокуренной сигареты поднимался тем временем из пепельницы к потолку. Босков вздохнул. Душа болит смотреть на этого человека, которому ничего не нужно, кроме живого дела, чтобы вновь стать бодрым и активным. За соседним столиком, и тоже в одиночестве, сидела Анни, которую трудно узнать, с тех пор как она покрасила волосы в огненно-красный цвет да еще завила их в мелкие кудряшки, — впрочем, уж такова жизнь, у каждого свои заскоки, иначе было бы куда как просто иметь дело с людьми. Анни глянула на свои часы. Боскову и это было знакомо, Анни всегда сидит как на угольях, чтобы в нужный момент подать господину заместителю директора его диетпитание. Вот ведь — и не считает за труд вечно заменять фирму добрых услуг для шефского этажа в старом здании. Впрочем, она, может, потому так вибрирует, что подхватила где-нибудь очередную сенсацию, а рассказать-то и некому. Да, надо принимать людей такими, как они есть. А если вооружиться терпением, можно их даже изменить, пусть самую малость, тех, кто помоложе, можно наверняка, вот Анни — ту навряд ли. За двумя столами Босков увидел молодых ребят из отдела химии, они кивнули ему, он кивнул в ответ. Перед ним в столовую прошмыгнул Харра, теперь еще явился Леман, и Босков вдруг ускорил шаг, потому что за столом, куда только что уселся Харра и где уже сидели Мерк и фрау Дитрих, оставался один свободный стул. То, что он смог захватить это место под носом у Лемана, настроило Боскова на веселый лад, мало того — эта удача придавала всему дню какую-то особую окраску. А Леман сел за соседний стол, к химикам.

Фрау Дитрих — звали ее Маргарет — была уже десять лет в разводе. Ее двадцатилетний сын учился в Грейфсвальде в военно-медицинской академии. Изящная, среднего роста, она всегда держалась невозмутимо, но с этой невозмутимостью никак не вязался ее веселый взгляд. Кто разбирался в людях, тот и во всем характере фрау Дитрих угадывал бы то же противоречивое сочетание энергии и сдержанности, жизнелюбия и необычайной пассивности. За работой она скрывала свою фигуру в застегнутом под горло белом халате, но в столовой появлялась в хорошо сшитых платьях, каждый день их меняя. Много лет назад, когда фрау Дитрих пришла к нам в институт, Шнайдер, как истинный знаток, оценил ее: «Господи, Киппенберг, вы только поглядите на эту женщину, этого нельзя не видеть, вы поглядите, какая фигура. Просто жалости достойно, что эдакая женщина кончала университет». Тогда, помнится, Шнайдер изрекал и такого рода премудрости: «Женщины и наука? Нелепое сочетание. В научно-исследовательском институте женщинам не место, разве что в качестве лаборантки или уборщицы».

И если Шнайдер отказался от подобных сентенций, в этом была заслуга фрау Дегенхард, и ничья больше.

Темные до плеч волосы фрау Дитрих рука парикмахера не украсила ни серебряными прядками, ни «естественным тоном». Фрау Дитрих предоставляла им быть такими, как они есть от природы, а были они пышные, слегка вьющиеся и перемежались кое-где серебряными нитями. Босков в глубине души находил эту прическу неслыханно привлекательной. Между прочим, он и самое фрау Дитрих считал более привлекательной, чем все остальное в подлунном мире. И по сей день институтская молва не уставала время от времени возглашать, что цветущий и дородный, но стареющий вдовец по уши и безнадежно влюблен в красивую биологичку. Повинны в этих разговорах были отчасти и мои усилия переманить фрау Дитрих из отдела апробации в нашу группу, но больше всего был повинен сам Босков, который не воспротивился моему намерению, как обычно противился в аналогичных случаях. Тот же Босков дважды в год давал новую пищу для сплетен, ибо в женский день и в день ее рождения подносил ей такие изысканные букеты, каких у нас в стране почти и не найдешь. Злые языки утверждали, что Босков тратит изрядные суммы на подкуп продавцов в цветочных магазинах. Когда эти утверждения достигали ушей Боскова, он не наливался багровым румянцем возмущения, как обычно, услышав какую-нибудь сплетню, а смущался.

Теперь Босков и Харра накладывали себе у стойки еду. Харра взял ломтик ветчины и черствую булочку. Босков взял отбивную, а к ней целую горку салата, потому что всякие разглагольствования о калориях он давно уже провозгласил чистейшим вздором. В выборе напитков особенно четко сказалось несходство характеров. Жизнелюбец Босков взял бутылочку пильзенского, непритязательный Харра — просто воду, не сельтерскую даже, а обыкновенную воду из крана. Вообще, обедать с Харрой за одним столом никому не доставляло удовольствия, потому что, невзирая на вновь приобретенные очки, он порой черпал бульон из чужих чашек, брал своей вилкой куски с чужих тарелок, а один раз — как говорят — стряхнул пепел со своей «гаваны» на шницель доктора Кортнера. Вилли Мерк тоже действовал на нервы своим сотрапезникам, потому что даже за столом продолжал заниматься цифровой акробатикой, отчего неизменно ввязывался в спор со своим закадычным дружком Леманом. А если поблизости оказывался Харра, этот спор перерастал в целое словесное побоище, которое никогда не кончалось прежде, чем Харра устранит последние недоговоренности и не убедит своих почтенных коллег на все сто процентов.

Теперь, когда Босков и Харра вернулись к столу, Мерк с подозрительным вниманием стал присматриваться к тому, как ест фрау Дитрих. У нее на тарелке лежал ломтик языка, она его разрезала пополам, наколола одну половину на вилку, потом снова разрезала пополам оставшуюся в тарелке часть.

— Вот так и продолжайте, — сказал Мерк. — Всякий раз половину от половины, и так далее, и так далее. Тогда на тарелке все время что-нибудь да останется. На тарелке всегда что-нибудь да лежит, понимаете? А в конце концов все окажется в желудке. Ясный случай.

Босков вздохнул, а фрау Дитрих улыбнулась.

— Пусть ваш компьютер и дальше ест за меня. Интересно, а он добрался бы до пустой тарелки, если его не выключить?

— Это же логично, наш Робби до всего доберется. Для него это вопрос программирования, хотя нет, постойте-ка… Это оказывается не так просто… Робби справился бы с этим только в том случае… А знаете, это вовсе не так просто, это крепкий орешек…

За соседним столом Леман звякнул вилкой об стол и всем телом повернулся к Мерку. Льняные волосы падали ему на лоб, с ужасающей гримасой набросился он на своего друга:

— Это просто бред, просто какая-то патология! Человек годами работает на машине и несет такую ересь… Это может быть только патологией… Ну что в этой задаче трудного, растолкуйте мне, пожалуйста, что именно? — И оборотясь к фрау Дитрих: — Понимаете, это зависит исключительно от разрядности машины…

Босков досадливо вздохнул, потому что теперь и Харра поднял голову от своей тарелки.

Леман перегнулся к фрау Дитрих:

— …если допустить, что эта порция говяжьего языка представляет собой математическую проблему, чего она на самом деле, разумеется, не представляет, потому что ее любой человек может решить в уме, кроме вашего Вилли…

— …и еще кроме Зенона, — вмешался Харра, — …наш отнюдь не чрезмерно почитаемый коллега Зенон уже две тысячи четыреста двадцать пять лет тому назад употреблял эту мнимую проблему для устрашения несмышленых школьников, поскольку он не знал, что сумма членов единица на два в степени i при i, изменяющемся от единицы до бесконечности, имеет конечный предел, не так ли?

— И тогда в нашем случае, — продолжал Леман, — нужно было бы вычислить: открыть скобку единица минус единица на два в степени n закрыть скобку, и все сводится к вычислению двух в степени n. Отсюда следует, что, когда очередное умножение на два даст число, у которого больше чем сто двадцать знаков, произойдет переполнение и аварийный останов — и дело с концом.

— Вот оно! — прервал Лемана Мерк и постучал себя пальцем по лбу. — В этом весь ты. Ты заставляешь нашего Робби считать, как обыкновенную молочницу, а надо применить целочисленный алгоритм с округлением, например, до целых десятков, до тех пор пока экспонента не будет иметь сто двадцать знаков, тогда снова округление, и снова округление, и так до скончания века…

— То есть как с округлением? — спросил Леман. И уже саркастически: — Без конца округлять сто двадцать девяток до нуля — эту типично мерковскую методику без всякой машины могла бы освоить в голове любая замухрышка-молочница.

Довольно забавно наблюдать, как сражаются эти двое, подумал Босков. Но сегодня он охотнее поболтал бы на другие темы.

— Да не слушай ты их, — сказал он фрау Дитрих, которая тем временем прикуривала сигарету.

— Неожиданный, — заметила она благодушным голосом, — очень неожиданный образ: замухрышка-молочница; И не хочешь, а пожалеешь.

— Как, как? — зарокотал Харра. — Жалеть следует только этих двух господ, наших досточтимых коллег Лемана и Мерка, ибо в результате длительного общения о неодушевленным прибором их некогда творческие умы претерпели необратимые дегенеративные изменения. Да, Родерих, чего ты, собственно, хочешь? — Он повернулся к Боскову. — Наберись терпения. Сейчас я нанесу сокрушительный удар по этому вздору, от которого у всех уважаемых слушателей наверняка бегают по спине мурашки. Вилли — надеюсь, все со мной согласятся, — еще обнаруживает остатки человеческого разума, поскольку не желает довольствоваться механическим ограничением на сто двадцать знаков, хотя и непреодолимым для машины, но зато вполне преодолимым для запрограммировавшего ее человека, если, конечно, не считать этих двух юношей, которые несут немыслимый вздор, красивый, кристаллически четкий бездуховный вздор… Как, как? Я именно и стараюсь изложить все это в популярной, доступной для всех форме. Нам надо вычислить предел, и тогда проблема поддается быстрому и окончательному решению…

— Умоляю, — вмешалась фрау Дитрих, когда Харра замолчал, чтобы перевести дух, — может, вы решите ее где-нибудь в другом месте, а меня познакомите только с окончательными результатами? Благодарю, — и она кивнула Харре, который тотчас деликатно смолк.

Да и Леман, чье лицо покрылось красными пятнами, словно в кори, воздержался от реплики. Но именно теперь, когда Босков и в самом деле мог бы немного поболтать с фрау Дитрих, зазвонил телефон, кто-то снял трубку и крикнул:

— Товарищ Босков!

Босков с видом глубочайшего огорчения и одновременно покорности судьбе заговорил:

— Откуда, откуда? Хорошо, не разъединяйте, я побегу к себе в кабинет, переведите разговор на мой номер.

Босков бросил взгляд на свое недопитое пиво и поспешил к дверям.

Пока Босков говорил по телефону, кругом воцарилась тишина, сейчас эта тишина расползлась по всей столовой, потому что приглушенный, пришептывающий, порой срывающийся голосок Анни излагал только что подсевшей за ее стол ассистентке такую историю, которую далеко не каждый день удается распространить среди сослуживцев. Народ в столовой прислушался, многие — против воли, но все — с живым интересом.

Да, история была в высшей степени захватывающая, а Анни получила все сведения из первых рук, от Мицци, жены пострадавшего, с которой поддерживала дружеские отношения на почве — ты, верно, знаешь — рекомендаций по диете, и вот буквально десять минут назад она все узнала, история очень-очень неприятная, представь себе, и это единственная дочь, ты только представь себе, вчера после обеда, как гром с ясного неба, он только и сказал, что у нее утомленный вид, но с чего ей и выглядеть по-другому после трудных экзаменов, но дело вовсе не в экзаменах, ее гнетет что-то, а она тогда говорит — ты даже не поверишь, — она говорит, что не желает идти в университет и что сама решит, кем ей быть, а Мицци все это слышала из-за двери, и она вся обмирала от страха за мужа, его это, без сомнения, ужжжасно потрясло.

И каждый из находящихся в столовой волей-неволей должен слушать, что его это ужжжасно потрясло, и каждый видит перед собой одно и то же лицо, заостренное, с желчным выражением, и видит, как это лицо становится еще более заостренным, принимает еще более желчное выражение.

Ты только подумай, она уже в конце января тайком побывала в университете и заявила, что они могут по собственному усмотрению распоряжаться ее учебным местом, она, мол, на него больше не претендует, а ты знаешь почему? Он вчера вечером связался по телефону с проректором, они близко знакомы, и проректор объяснил ему, в чем дело, ты только послушай: в то время, когда надо было подавать заявление, она действовала по чьей-то указке, а сама еще не знала, что будет нужным и правильным для ее развития, — ну как тебе это нравится? А вчера она заявляет своему больному отцу прямо в лицо, что хочет какое-то время проработать где-нибудь на химическом заводе в провинции и, если она там проявит себя с хорошей стороны, завод сам рано или поздно даст ей путевку в университет, Мицци говорит, ей дома только птичьего молока не хватало, это же просто провокация, иначе не назовешь.

Каждый из слушателей знает, что, когда этот человек заподозрит провокацию с чьей-то стороны, он совершенно выходит из себя даже в институте, а уж дома, где обычно тишь да гладь, он, должно быть, настолько вышел из себя, что те, кто при этом не был, могут только радоваться.

Это, без сомнения, был для него та-а-кой удар!..

Да, удар, без сомнения, был та-а-кой, что он разорался совсем не так, как орет в институте, и не диво, если у бедняжки Мицци совсем сдали нервы, когда ей к тому же пришлось все это выслушивать из-за двери! Ведь ясно и понятно, что его крик был слышен даже на улице.

Сцена, по всей вероятности, была ужасная, и он, по всей вероятности, совершенно вышел из себя. «В какое время мы живем?» — кричал он, Мицци сама слышала, она мне сказала. «Я тебя спрашиваю, мы при социализме живем или нет? Когда каждый задумывается о том, кем ему стать, и хочет чем-то обзавестись и как-то продвинуться, когда любому мусорщику подавай то и подавай се, а вот моей дочери ничего не надо?! Зачем тогда, я тебя спрашиваю, зачем тогда тебе дали возможность кончать среднюю школу? Чтобы ты чему-то научилась. Если ты чему-то научишься, ты что-то будешь уметь, а если ты что-то будешь уметь, ты кем-то станешь. Сегодня каждый что-нибудь делает для своего продвижения, сегодня каждый скотник повышает квалификацию, и только моя дочь, именно моя дочь желает податься в пролетарии, совершенно не считаясь со своими родителями!»

— …здесь мы имеем дело с допотопной логикой, к которой прибегали целители, знахари и шаманы конца мезозойской эры, для того чтобы сохранить свою власть…

Мицци, разумеется, хотела его утихомирить, но все зря. «Оставь нас одних, — сказал он, — ты же видишь, мне надо с ней поговорить». Он даже успокоился и попробовал с ней по-хорошему — правда, правда, Мицци из-за двери все слышала, — чтобы она выбила это из головы, он еще сумеет ее урезонить, и чтобы она не была такая неблагодарная, он ведь прав, бьешься-бьешься всю жизнь, а ради кого? Ради единственной дочери, и вот какова благодарность, подумай о маме, сказал он, неужели ты способна причинить ей такое горе, но она уперлась и ни в какую, и тут у него не выдержали нервы, Мицци проплакала всю ночь, потому что она из-за двери все как есть слышала.

Он больше не кричал, у него сел голос, и сиплым голосом, очень сердито он сказал, что так он и думал, что их дочь никогда ничего не достигнет, иначе и быть не могло при таком образе жизни, уж не думает ли она, что он не в курсе всех ее похождений еще до того, как ей исполнилось семнадцать? Да у нее только этим голова и забита, тьфу и еще раз тьфу, откуда в ней такая испорченность, уж во всяком случае, не от него, вот почему, сказал он, она надумала уехать в провинцию, ха-ха-ха, ей просто надо смыться из дому, он ее раскусил, ей семнадцати еще не было, когда она возвращалась домой в два часа ночи, а почему это она летом устроилась помощницей вожатого в лагерь, ему тоже ясно и понятно, и потом Мицци своими ушами слышала, как он обозвал ее шлюхой, и если она хочет уйти из дому — пожалуйста, скатертью дорога, держать не станем, но только не после окончания школы, а прямо сейчас.

Мерк:

— Спорим, она ушла?

Леман:

— Если допустить, что она не ушла, из этого неизбежно следует, что ее характер сошелся к нулю.

Тогда Мицци вошла в комнату и поговорила с ней как женщина с женщиной: мужчины, они все одинаковы, не относись к этому так трагически, дочка, — но дочка уже сложила свои вещи, а потом Мицци слышала, как она позвонила кому-то из коридора, Мицци не могла понять, о чем она говорила, но, без сомнения, с тем парнем, который во всем виноват, который ее настроил, а когда она и в самом деле собралась уходить, Мицци попыталась последний раз, но получила дерзкий совет не ввязываться в это дело, не то папаша потом целую неделю будет срывать на ней злость, тогда уж и Мицци не выдержала и сказала: как ты говоришь про отца, что это за тон такой.

— Как? — вмешался Харра. — Вы спрашиваете, что это за тон? Это, право же, в высшей степени сдержанный тон, и сообщаю я об этом лишь затем, чтобы придать окончательную шлифовку поведанной вами истории. Не будете ли вы так любезны, моя прекрасная барышня, при очередной беседе по телефону передать вашей Мицци следующее: на вопрос: «Как ты говоришь про отца?» — надлежит отвечать так: «Если бы про вашего папочку говорили в том же тоне, в каком сам папочка имеет обыкновение, опрокинув рюмочку-другую, говорить про нашу почтеннейшую фрау Мицци, это звучало бы примерно так же, как буквальная цитата из папочки, оглашенная в моем присутствии: «Лично я всегда хотел сына, но разве от такого холодильника, как моя супруга, дождешься мальчика?»

Анни даже задохнулась от ужаса. И тогда за всеми столиками пошли комментарии. Но тут вернулся Босков, сел и принялся обводить внимательным взглядом лица присутствующих.

— Что-то здесь не так, — сказал он.

Фрау Дитрих спокойно отозвалась:

— Обычные истории Анни. Можешь только порадоваться, что тебя здесь не было. Но можешь не волноваться, Харра здорово осадил ее.

Но Боскову так и не довелось узнать историю в деталях, потому что дверь столовой распахнулась с таким грохотом, что все смолкли. Вошел Кортнер, и при виде его желчного бледного лица и поджатых губ у людей пропали последние остатки аппетита. Сбоку участливо семенил доктор Шнайдер. Оба подсели к Хадриану, который ради этого случая очнулся и мало-помалу распахнул серые глаза. Фрейлейн Зелигер с обычной пунктуальностью поставила перед Кортнером яичницу. Кортнер что-то пробормотал. Хадриан бросил через плечо: «Анни, пожалуйста, стакан воды». Стакан воды был подан весьма поспешно. Кортнер меж тем извлек из нагрудного кармашка полный набор медикаментов, разложил перед собой на столе трубочки и пакетики и начал по порядку заглатывать панкурмен, билитон, симагель, беллототаль. Затем он принял уже несколько устаревший, но очень хорошо зарекомендовавший себя транквилизатор неосекатропин — для усмирения вегетативной нервной системы, о чем он сообщил Шнайдеру с расчетом, чтобы услышали все остальные. Немного поколебавшись, он принял также свой излюбленный гастробамат.

— Такого рода огорчения тотчас бьют по желудку, — сказал он, и опять это все услышали. Затем он принялся уныло ковырять яичницу. — Желудочные спазмы, — продолжал он, — терзают меня со вчерашнего дня.

— Ты слишком близко принимаешь это к сердцу, — сказал ему Шнайдер.

— Единственная дочь, — отозвался Кортнер, — и вот результат. Всю жизнь тянешь лямку ради этой девчонки, вконец расстраиваешь себе здоровье, и вот благодарность.

— И не дала о себе знать… никаких известий… ничего? — спросил Шнайдер, который сегодня и вовсе забыл про свой обед.

— Она позвонила, — ответил Кортнер. — С полчаса назад. — Он с отвращением доел яичницу, последний глоток вызвал у него отрыжку, он прикрыл рот тыльной стороной ладони. — Прошу прощения! Так вот, я не должен ее разыскивать. Как она со мной разговаривала по телефону — уму непостижимо.

— Не воспринимай это так трагически, — сказал Шнайдер, — нынче этот наглый тон в моде. Ты бы послушал, как иногда высказывается моя доченька. Боже, боже, да если б я всякий раз воспринимал это всерьез…

— Знаю, знаю, но всему же есть границы.

— Вот и я на днях вынужден был сказать своей то же самое, — согласился Шнайдер, — ты только представь себе, что она выкинула. При всех назвала меня пашой, петухом и великим муфтием.

— Как, как? — Харра повернул голову. — Как она тебя назвала?

— Пашой, петухом и великим муфтием, — с готовностью повторил Шнайдер и оглянулся в поисках сочувствия на фрау Дегенхард, не замечая всеобщего веселья, воцарившегося после этих слов.

Фрау Дегенхард кивнула ему и согласилась:

— Нет, она не должна была так говорить. Даже если она и права.

— Вот видите! — И Шнайдер непонимающими глазами поглядел на Боскова, который пытался задушить смех кашлем.

Но Кортнер, у которого был тонкий нюх на иронию, послал фрау Дегенхард колючий и злобный взгляд.

— У кого есть дети, как у вас, к примеру, — одернул он фрау Дегенхард, — тому неплохо бы обладать по меньшей мере чувством справедливости.

Это рек заместитель директора, и потому всеобщая веселость мгновенно схлынула, все как-то перемешалось. Фрау Дегенхард безропотно проглотила замечание, но Босков видел по ней, что она еще не сказала своего последнего слова. Харра, держа в руке неизменную черную сигару, скусил кончик, закурил и выпустил в направлении Кортнера несколько облаков дыма. Это была явная попытка вызвать огонь на себя. На последнее высказывание Кортнера отреагировала и фрау Дитрих, хоть и беззвучно, но вполне заметно: заслышав слова «чувство справедливости», она подняла голову, медленно повернулась и устремила на Кортнера серьезный и выжидательный взгляд.

— А что она сказала по телефону-то? — спросил Шнайдер, который жаждал подробностей, а потому и не уловил ничего из разыгравшейся у него на глазах немой сцены.

— Она хочет денег, — ответил Кортнер с коротким смешком. — Но уж тут командовать буду я.

Босков с тревогой констатировал, что фрау Дегенхард не переносит этот ехидный тон. Недаром же она снова вмешалась в разговор:

— Существуют узаконенные обязанности родителей по отношению к детям.

На это Кортнер с ожесточением, от которого лицо его стало еще острей, а взгляд — еще мрачнее:

— Если существующее законодательство и вынуждает нас оказывать финансовую поддержку достигшим совершеннолетия детям, то это в свою очередь предоставляет и нам вполне определенные права. Иначе просто и быть не может.

— Права? — непонимающе переспросил Шнайдер. — Ты про какие права говоришь?

— Я говорю про то, что, ежели кому нужны деньги и еда, тот первым делом должен вернуться домой и слушаться старших.

Тут фрау Дитрих перекинула руку через спинку стула и, оборотясь к обоим, сказала Кортнеру, своему непосредственному начальнику, прямо в лицо, спокойно и внятно:

— Уже много лет, господин Кортнер, я восхищаюсь присущим вам чувством справедливости. Льщу себя надеждой, что вам не придется судиться с вашей дочерью из-за денег на ее содержание, ибо приговор, который неизбежно будет вынесен по этому делу, может оскорбить это чувство. У вашей дочери есть и другие возможности, — она встала, улыбнулась, и голос ее приобрел твердость, поистине обаятельную при со спокойствии и невозмутимости, — покинув ваш дом, ваша дочь одним этим поступком завоевала большую симпатию и много друзей. Когда она позвонит в следующий раз, передайте ей, что для нее найдется немало мест. Я, например, всегда с радостью приму ее, у меня никто не заставит ее подчиняться из-за куска хлеба. У меня молодое существо может отыскивать свою дорогу в жизни и при этом не умирать с голода. Я знаю, господин Кортнер, какого вы мнения обо мне и что вы сейчас подумаете, коли так — прошу вас, не заставляйте себя молчать, пусть и другие послушают, мое чувство справедливости нельзя оскорбить, потому, может быть, — она качнула головой, на мгновение воздела руки, и при этом жесте все, кто был в столовой, затаили дыхание, — потому, может быть, что я женщина. — И она вышла из столовой.

Шнайдер вообще перестал понимать что бы то ни было. Все знающие Кортнера подумали: ну, сейчас он как закричит. Но тут Кортнер встретил устремленные на него взгляд Боскова и взгляд фрау Дегенхард, да и Харра вдобавок окутал его густым облаком дыма. И вот результат: Кортнер, оказывается, очень даже умел владеть собой. Только рука, которой он выудил из кармана очередную стеклянную трубочку, заметно дрожала.

Глубоко и продолжительно зевнув, Хадриан бросил через плечо:

— Анни, пожалуйста, еще стакан воды.

Стакан был подан. Вот только восточные таблетки здесь оказались бессильны, в такой ситуации могли помочь лишь западные. Кортнер принял либриум.

8

Покуда в столовой сшибались умы, я сидел у себя за столом, а передо мной лежал блокнот. Посреди листка было написано «Босков», а совсем внизу — «двадцать ноль-ноль, Линденкорсо, Босков и Папст». О чем бы я ни думал, мысли мои снова и снова возвращались к Боскову. Я видел, как он листает роскошную японскую папку и блокноты Папста, сперва неторопливо, задерживаясь то на одном, то на другом листке, потом все быстрей и быстрей, видел, как он багровеет от возбуждения, но все еще сдерживается и только бросает свирепый взгляд на наш невзрачный скоросшиватель, слышал, как он говорит: «Но ведь это же…» — а потом спрашивает меня в упор: «Что вы предлагаете? Что тут можно сделать?»

А сделать тут можно было все — либо ничего, честное слово, но скорей ничего, чем все. Как вообще обстоит дело со свободой воли? Цезарь, несомненно, перешел Рубикон по доброй воле, но вот то обстоятельство, что Цезарь очутился перед Рубиконом, — разве здесь тоже была добрая воля Цезаря? Я записал на бумажке: номер первый — Босков — знак вопроса, номер второй — Ланквиц — два знака вопроса. Вопросительные знаки означали, что я все еще пребываю в нерешительности. Правда, уступив первому порыву, я уже говорил со Шнайдером, но это почти не имело значения, Шнайдера легко вернуть в исходное состояние, он перегружен, он выше головы занят одной, и не просто одной, а одной в высшей степени незаурядной сплетней, из которой без труда может получиться миленькая сенсация; об этом позаботился я, это тоже был своего рода Рубикон, может, и не настоящий Рубикон, а Рубикончик, но я его все-таки перешагнул, и главное — перешагнул по доброй воле, а может, вовсе и не по доброй. Ох, и не простая эта штука — свобода воли человеческой. Мне стоило труда сосредоточиться. Только отправившись к Боскову, я отрежу себе пути отступления и сдвину первый камень. Но камень, со своей стороны, может привести в движение лавину, и я окажусь погребенным под ней.

А почему все сложилось таким образом? Потому ли, что настроения и эмоции затуманили ясность моего мышления и в этом состоянии я не желал, чтобы некая особа разочарованно либо презрительно глядела на меня? Чушь какая! Все, что сейчас занимает мои мысли, — это утопия чистой воды! Не дурак же я, в конце концов, и не авантюрист, и не игрок. Если говорить серьезно, я и сам не верил, что дядюшка Папст согласится пойти ва-банк. А совершить невозможное — хотя, возможно, и вполне возможное, — действовать на свой страх и риск означало бы прежде всего употребить не по назначению суммы, выделенные на исследования. Тут мне даже Босков не опора, не говоря уже о нашем пугливом шефе.

Хотя нет, миллионы твердой валюты, которые придется швырнуть в пасть японскому концерну, могли бы поколебать Боскова. Босков умеет видеть не только свои колбы — он мыслит большими категориями, у него есть одновременно и чувство ответственности, и готовность к риску. На этом месте я опять застрял. Ведь готовность к риску вызывает уважение лишь тогда, когда этот риск приводит к чему-нибудь путному. Мне надо считаться с Босковом, мне нельзя втягивать его в предприятие, которое может ему повредить. А просто-напросто допустить оплошность, а потом рявкнуть: па-апрошу без обсуждений, — для этого все мы, вместе взятые, не вышли масштабами.

Мне не приходило в голову, что все эти рассуждения есть не более как увертки и что Босков не из тех людей, которые дадут себя во что-то втянуть. Нет и нет, я пекся исключительно о самом себе, вот почему я и не мог перешагнуть через понятие «риск». Я не испытывал желания кончить свою жизнь химиком-производственником на каком-нибудь заводе типа «Лойны» и там за тысячу двести шестьдесят в месяц, да еще с вычетами, варить им синтезы. Я, в конце концов, не абы кто. Я что-то собой представляю. Я не могу рисковать своей будущей карьерой, профессурой и так далее и тому подобное вплоть до — чем черт не шутит — директорского поста. Бессмысленно поставить все это на карту — да меня никто не поймет! И Шарлотта — тоже нет.

А вдруг Шарлотта все-таки поймет?

Я увидел перед собой лицо жены, ее глаза и это выражение ускользающей задумчивости, из-за которого между нами всегда сохранялось какое-то отчуждение, какая-то последняя дистанция. И тут меня коснулась горькая догадка, что разговор между мной и Шарлоттой прекратился, так и не начавшись. Впрочем, без паники: эмоции такого рода мне сейчас меньше всего нужны. Нет и нет, это не для меня — поставить все на одну карту и, проиграв, заделаться одним из десятка химиков в какой-нибудь лаборатории, может быть, с единственной целью — узнать, как ко мне относится Шарлотта. Хотя это и без того полагается знать. Нелепые картины возникают передо мной: Шарлотта и я в двухкомнатной квартире, в Новом Галле или Шкопау, рабочий день от и до, на большом комбинате, в перспективе — прибавка к жалованью плюс ежегодно тринадцатая зарплата, на «трабант», пожалуй, хватит… Я не сознавал, как я далек от людей, когда рисую себе подобные картины. Я просто отогнал их. Не обольщайся, приказал я себе. Если ты готов привести свою жизнь к полному краху, только чтобы, закрыв глаза, увидеть, как некое молодое существо одобрительно кивнет головой, тебя никто не поймет. То, чего я хотел, то, о чем, собственно, и шла речь, не мог понять никто, и сам я, пожалуй, тоже нет, в лучшем случае — и то приблизительно — понял бы Босков. Так ли, иначе ли, пора рассуждать трезво.

Я потянулся к телефону. Набирая номер, я поглядел на наш скоросшиватель и мельком подумал, что надо взяться за дело с правильного конца и играть в открытую по меньшей мере с Босковом. Я услышал в трубке голос Боскова: «Алло!» И еще раз уже с вопросительной интонацией: «Алло? Босков у телефона». И потом темпераментно: «Да это же… как сговорились! Я вам только что собирался позвонить!»

Он встретил меня, как и обычно, в коридоре у двери в свой кабинет и затолкал к себе. Мы сели за шаткий столик. Портфель с нашим скоросшивателем и материалами Папста лежал у меня на коленях, однако я не торопился его открывать. Босков выказывал признаки необъяснимого возбуждения, хотел заговорить, но поначалу не мог издать ни звука, кроме астматического кряхтения. Потом, прерывая свое повествование словами «Да, так-то оно» и «Ну да», он рассказал мне, что произошло в столовой.

Я с откровенным неудовольствием выслушал его рассказ. Каким бы пристрастным ни было отношение Боскова, он никогда не преувеличивал. После этой сцены — о чем я догадался с первых же слов — авторитет Кортнера в нашем институте упадет до нуля. Я прикидывал, в моих ли интересах поддерживать его пошатнувшийся авторитет, и не нашел однозначного ответа. Я даже не понял, с чего это Босков так разволновался.

— Если станет совсем плохо, — по-прежнему с неудовольствием сказал я, — мы начнем уговаривать людей отнестись к заместителю снисходительнее.

— Еще чего! И не подумаю уговаривать, — отозвался Босков, — он сам во всем виноват.

Я все с тем же неудовольствием:

— Я предвидел, что он перебудоражит весь институт.

— Вы разве знали, что от него сбежала дочь?

— Я ведь был при том, как одна партийная дама, — тут я поправился не без удовольствия, — как наша сослуживица Зелигер с пылу выкладывала эту новость Шнайдеру, а тот рад стараться — пустил ее дальше, в отдел химии.

Босков покраснел как рак.

— Проклятые сплетники! — выругался он и провел пальцем между шеей и воротником. — Уж этот мне Кортнер. А как он набросился на фрау Дитрих!

Тут только я понял, что участие в этой сцене фрау Дитрих больше всего взволновало Боскова, даже не просто взволновало, а потрясло. Я спросил:

— А зачем она вмешивается? Что она, Кортнера не знает, что ли?

— Зачем? Бывает и так, — ответил Босков. — С людьми порой дьявольски непросто. Для нее это дело принципа. Она почувствовала, что Кортнер ей как бы бросил вызов.

— Хоть убей, не пойму.

— И не поймете, потому что вы ничего про нее не знаете. Потому что не видели ее личное дело.

Я и в самом деле знал про нее очень немного. Она пришла к нам с производства, она очень способная, — во-первых, у меня на это нюх, а во-вторых, это подтвердили годы ее работы в институте. Босков говорил задыхаясь, он даже и не пытался скрыть своей глубокой симпатии к фрау Дитрих, и его рассказ на время заставил меня забыть, жгучую проблему, с которой я к нему явился.

Итак, представьте себе одаренную женщину — ученого в исследовательском отделе большого народного предприятия начала пятидесятых годов. Она развивает кипучую деятельность, она полна энергии. При таких данных человек у нас не засиживается в лаборатории. Она получает повышение. Дирекция завода считает своим долгом назначить ее на такую должность, которая соответствовала бы ее способностям.

Промокая носовым платком лысину, Босков замечает:

— Выдвижение женщины — дело для нас новое, здесь нужен опыт, здесь порой дает себя знать отсутствие правильных масштабов. Итак, фрау Дитрих стала руководящим кадром, ее поставили во главе большого исследовательского отдела. Ну и, как это у нас часто бывает, набежали репортеры, и журналисты, и фотографы, с телевидения, и никто не желал упустить такую выигрышную тему.

Я уже начал догадываться, как эта история развивалась дальше, ибо оживление Боскова сменилось мрачной задумчивостью.

— Если говорить серьезно, стремление разрекламировать такой случай вполне справедливо. Одна беда: вся эта рекламная шумиха не может воспрепятствовать тому, что женщина на посту руководителя терпит крах. Не из-за стоящих перед отделом задач, а из-за своих коллег мужского пола! Отдел насчитывает пятьдесят сотрудников, из них двадцать — научных работников, многие — со степенями, все сплошь мужчины, и большинство старше ее по возрасту.

Я представил себе рядышком двадцать таких типов, как доктор Шнайдер, но не сегодняшний Шнайдер, а Шнайдер пять лет назад, до того как фрау Дегенхард исцелила его от самых опасных симптомов мужского тщеславия. Впрочем, женщина в науке — это вообще тема, заслуживающая отдельного рассмотрения.

— Ну да, Фонтане при такой оказии сказал бы: «Это обширное поле», — продолжал Босков, — во всяком случае, здесь есть два аспекта. Женщина рядом с тобой в доброжелательном сотрудничестве — это один аспект, нынче весьма распространенный, хотя при этом я не советовал бы слишком глубоко заглядывать в души некоторых представителей сильного пола, но есть и второй аспект: женщина — твой руководитель. А как обстоит дело, особенно в нашей специальности: сколько бы мы ни насчитывали положительных примеров, как бы мы ни поднимали эти примеры на щит, будем честными, Киппенберг, по крайней мере перед собой: кому из ученых нравится, когда им командует женщина?

Итак, потерпела крах. Это не давало Боскову покоя. Он начал разбираться в существе вопроса сразу же после того, как фрау Дитрих стала у него на учет. Он переговорил с тамошним секретарем парторганизации, он удостоверился, что они дрались до последнего, «а дрались они всерьез, могу вас заверить! Они даже указали на дверь одному из ее подчиненных, который открыто и злонамеренно науськивал людей против нее, он дошел до рабочего суда, но они сумели поставить на своем. После чего у них стало тихо».

Босков дышал часто и возбужденно.

— Тихо-претихо, дорогой мой, я бы даже сказал, слишком тихо. Громко звучали лишь похвалы руководительнице такого уровня. Но под тихой гладью шли невидимые процессы. Вы ведь и сами отлично знаете, как это делается. Вам я могу и не объяснять. То усердие не к месту и не ко времени, то вдруг полнейшая пассивность, потому что в решающую минуту весь отдел лежит в гриппе, и, вообще, попробуйте себе представить все эти недоразумения, тут из-за любой ерунды можно досердиться до обморока.

Я кивнул. Не нужно было обладать богатой фантазией, чтобы все это себе представить.

— Это было куда хуже, чем открытое сопротивление, — продолжал Босков, — и тянулось ровно год, после чего фрау Дитрих, окончательно выбившись из сил, сложила оружие. Бывают впечатлительные люди, она, понимаешь ли, не обладает нервной системой сильного типа, она не выдержала. Они сломили ее на много лет вперед. Она не взваливает вину на обстоятельства, для этого она слишком умна, но в сердце у нее остался горький осадок и совсем не осталось честолюбия. Она просто выполняет свои обязанности и, как вы знаете, очень неплохо с ними справляется.

Босков горестно покачал головой. Как-то раз фрау Дитрих сказала ему: права, предоставленные законодательством, — это одно, а традиционный образ мыслей — это совсем другое.

— Да, так оно и есть, — согласился я, раздумывая, могла ли подобная история произойти в нашем институте. Раньше, может, и могла, но сегодня наверняка нет, скорей даже наоборот. В институте едва ли найдется человек, который не хотел бы заменить Кортнера на фрау Дитрих. Между прочим, неплохая мысль, когда — будем надеяться, что скоро, — придется подыскивать преемника нашему коллеге Кортнеру, чья унылая посредственность сама по себе мешает превращению нашего института в современный научно-исследовательский центр. Все так, но ведь не ради этих выводов я пришел к Боскову.

— Перейдем к делам, — сказал я.

Босков взял роскошную кожаную папку, которую я протянул ему, положил перед собой на стол, раскрыл. Он сразу понял, о чем речь, недаром же он хоть и два года назад, но достаточно долго занимался этим делом. Я глядел, как он перелистывает страницы, поначалу медленно, потом он застрял на каком-то месте, потом начал поспешно листать дальше, опять застрял, зачитался. При этом он наливался краской, сперва покраснело лицо, краснота поднялась до лысины, он угрожающе запыхтел, но сдержался и, не поднимая на меня глаз, спросил:

— Где вы это взяли?

— У доктора Папста, — ответил я.

Босков кивнул почти умиротворенно. Он снова принялся листать, рассматривал чертежи, проспекты, потом ознакомился с планами и калькуляцией.

— Так, так, у доктора Папста, значит, — сказал он наконец, когда уже достаточно увидел. В голове у него явно совершалась какая-то работа. Он задумался на минуту, может быть, дольше, может, на две или на три, молчал, засунув большие пальцы в проймы жилета и глядя прямо перед собой. Он побледнел. Наконец он поднял глаза, бросил взгляд на розовый скоросшиватель, который лежал передо мной, и спросил: — А вы уже показывали это, — кивая в сторону скоросшивателя, — товарищу Папсту?

— Зачем же я буду отравлять ему радость по поводу японской штучки на уровне мировых стандартов? — отвечал я, пытаясь улыбаться без особого, впрочем, успеха.

Тут Босков опять кивнул с эдакой — понимаю, мол, — язвительной веселостью, которая показалась мне зловещей. Он вспотел и, достав носовой платок, тщательно промокнул лысину, а затем спросил:

— Итак, что вы предлагаете? Вы уже предприняли какие-нибудь шаги?

— Какие шаги я мог предпринять? — ответил я вопросом на вопрос. — Сначала мне надо было поговорить с вами. Однако я импульсивно побежал к Шнайдеру, но со Шнайдером было невозможно говорить, он запускал беспроволочный телеграф. А может, оно и к лучшему, другими словами, я просто не знаю, как мне быть, только я стараюсь, чтобы по моему виду об этом никто не догадался. Я знаю, что думаете вы, я думаю то же самое, но потом на каком-то месте застреваю. — Я приподнял скоросшиватель и шлепнул его на стол. — А то, что думаем мы оба, лично мне представляется более чем утопичным.

— Да нет, не так уж и утопичным, я бы, скорее, говорил об упущенных возможностях. — И на лицо Боскова вновь вернулось умиротворенное выражение, но мне было как-то не по себе, ибо я читал его мысли: он, конечно же, думал сейчас про эти два года, за которые из предварительных наметок Харры можно было разработать технологию. Наверно, он вспомнил также, как обивал тогда пороги, чтобы пристроить харровский проект по назначению, и как все эти усилия оказались тщетными. А теперь перед ним лежит японская технология, и Босков — это же по нему видно — не в силах понять, как это все могло произойти. У него это просто не укладывается в голове.

А суть вот в чем: существовало некое учреждение, которое уже тогда перспективно занималось этой проблемой, и два человека могли навести его на это учреждение — Ланквиц и Кортнер. Еще один человек не просто мог, а был обязан, и этот человек был я.

— В свое время, — не глядя на Боскова, заговорил наконец я, когда почувствовал, что молчание становится невыносимым, — в свое время правая рука не знала, что делает левая. — В моих словах даже была доля правды.

— Допустим, — сказал Босков. — Возможно. Очень даже возможно. — Он явно пребывал в глубокой задумчивости. Потом вдруг как-то внутренне подобрался, положил руку на скоросшиватель и сказал: — Утопия, нет ли, но вы правы: она не может служить альтернативой уже разработанной установке, которую только и надо что смонтировать да пустить в ход.

— После того как за нее выложат валюту.

— Пока-то не выложили.

— Не выложили, — согласился я, — не хватает еще двух-трех подписей. Но к завтрашнему вечеру дядюшка Папст соберет их все. Проект внесен в государственный план, но, конечно, если взглянуть с коммерческих позиций, нам пока только сделали торговое предложение. — Я пытливо, с сомнением взглянул на Боскова. Босков должен был сказать решающее слово, не знаю какое, теперь я прикидывал в уме, как бы поскорей выжать из него это слово. И я завершил так: — И предложили очень даже недурной товар.

Босков немедленно отреагировал глубоким вздохом.

— Беда мне с вами, Киппенберг. Если противопоставить этой установке методику Харры, тогда наш внешторг уже в который раз купит десятку за сотню, только на сей раз не по своей воле. — И опять задумался. — Когда предстоят такие расходы, кому-нибудь да заказывают отзыв. Знать бы, кто его писал, ведь с тех пор прошло наверняка не меньше года.

Я потому лишь без особых терзаний выслушал реплику Боскова, что мне с каждой минутой становилось ясней, где искать выход.

— Человек, подобный Папсту, с первого взгляда увидит, какая сделка ему выгодна, а какая нет.

Босков разинул рот:

— Вы о чем?

— Вот о чем: а что, если мы тоже предложим Папсту свой товар?

— На бумаге? — закричал Босков. — Что мы можем предложить? Вы думаете, едва мы с этим заявимся, они нам сразу переменят государственный план? — И он начал размахивать скоросшивателем.

— Ну, вместе с экспериментальными данными Шнайдера нам уже есть что показать, — сказал я.

— Господи, кому нужны данные Шнайдера? — сказал Босков. — А где у нас опытная установка? Тогда ведь ее собрали только для временного пользования.

Босков был прав. Но ведь Шнайдер мог повторить опыты в расширенном масштабе. А если возникнут затруднения, на то есть Хадриан. Он у нас дока по методикам синтеза. Более того, у нас есть Вильде, который за последнее время изрядно продвинулся по части сетевого планирования. И Юнгман уже сколько лет готов к услугам по первому зову. Но если я сейчас выложу все это на стол и тем признаю, что про себя малость обмозговал ситуацию, у Боскова откроются глаза, и мне придется рассказать всю правду, как она есть, а правда может лишить меня его дружбы именно в то время, когда эта дружба мне больше всего нужна. Если же вечером во время предстоящей встречи втроем я заговорю о сетевых планах и завяжется достаточно оживленный разговор, можно будет обойтись без неприятных для меня вопросов, а в один прекрасный день я так или иначе все расскажу Боскову, только не сейчас и не сегодня.

— Не будем спорить насчет терминологии, — сказал я. — Я не силен в номенклатуре различных этапов освоения. Но мы могли бы подсуетиться в этом направлении.

Босков побагровел.

— Вы, кажется, надумали одурачить толстого Боскова! — вскричал он. — Вы, кажется, желаете обвести его вокруг пальца?

— Вы правы, правы, — умиротворяюще сказал я, — путь до промышленного выпуска далек и долог…

— Как до звезд, и вы знаете это не хуже меня.

— А все-таки не из-за масштабов ли начинания мы оба сейчас малость струхнули? Для изменения планов, каким оно представляется вам, надо и впрямь очень много сделать, но, с другой стороны, разве вы при ваших связях…

— Довольно. — Босков перебил меня, хлопнув ладонью по документации Папста и наклонясь вперед так, что при его полноте у него даже перехватило дыхание, выкрикнул: — Вы авантюрист! Вы надумали партизанской вылазкой…

— Без паники, — оборвал я. — Нельзя вечно обзывать меня приспособленцем, конформистом, бесхребетным тактиком, а при нужде я же вдруг становлюсь авантюристом. Вы не видите здесь противоречия? Ни одного дня в своей жизни я не был легкомысленным.

— Я не это имел в виду, — оправдывался Босков, — и прекратите ваши бестолковые речи.

— Хочу сделать одно признание, Босков, — вдруг вырвалось у меня. — Несколькими минутами ранее я уже был готов снова упрятать под замок проект Харры, а Папсту с наилучшими пожеланиями вернуть его экзотическую тисненую папку. Но я не сумел так поступить, и не спрашивайте, что во мне при этом происходило, все сплошь эмоции, а эмоции, как известно, не по моей части. Я уже многое передумал за последнее время, как ни странно, именно после отъезда Шарлотты. Может, когда-нибудь потом я подробнее расскажу вам о своих раздумьях, сейчас же речь не обо мне и не о них. Вы сказали, что здесь мы имеем только бумаги. Но вы не хуже моего знаете, что это куда больше, чем просто бумаги.

— Ну да, ну да, — заговорил Босков нимало не растроганный. — Вы очень красиво говорите и очень убедительно, и я хороню себе представляю, какую борьбу вы вели с самим собой. Но получается довольно нелепо; вы ведь уже два года назад понимали, что мы имеем здесь дело с научной сенсацией. Тем не менее два года назад вы переключили свою вошедшую в пословицу широту взглядов исключительно на теорию, предоставив толстяку метаться по инстанциям, терять два с половиной килограмма своего драгоценного живого веса и задыхаться от досады, потому что ни одна собака этим делом не интересовалась. Вот как обстояло тогда дело, Киппенберг! Хочу надеяться, что в ваших эмоциях — которые, как известно, вам никак не свойственны — хоть немного, хоть чуть-чуть присутствовали такие соображения. Вот бы славно! Мне ведь что всего обидней? Что я уже тогда предвидел: здесь можно без шума, без крика, разом возглавить начинание. А сообразить, что мы сможем в один прекрасный день использовать этот способ при производстве любого медикамента — вот этого, например, хотя в настоящее время его проще простого добывать из растительных экстрактов, — вы могли не хуже меня.

Тут Босков поглядел мне прямо в глаза. Почему же под этим взглядом я не признался ему, какая тут существует связь и как это все выглядело на самом деле два года назад?

Сегодня я знаю почему. Потому что в глазах человека, подобного Боскову, ты можешь заслужить доверие лишь тогда, когда готов открыто признать свою вину. Характер в числе прочих компонентов слагается также из сознания больших и малых бесхарактерностей, совершить которые провоцирует тебя еще далекое от совершенства общество, коль скоро ты несешь ответственность и наделен полномочиями. Тогдашний Киппенберг боялся за свой авторитет, страшился последствий, которые неизбежно влечет за собой правда. Тогдашний Киппенберг сложил свои бумаги и сказал:

— Сегодня вечером мы спокойно обсудим все это с Папстом.

Зазвонил телефон. Босков снял трубку, послушал, сказал: «Ну, разумеется», — и мне: «Это товарищ Ванг». Я хотел уйти, но Босков задержал меня.

— Да вот еще, — сказал он. — Кортнер то и дело срывается. То, что он вымещает злость на подчиненных, не ново, но сегодня он слишком откровенно разыгрывает психа! Очень это скверно для рабочего климата! Кто выше, перед теми лебезит, кто ниже, тех лягает, а стоит ему рявкнуть на кого-нибудь из нашей молодежи — и снова встает во весь рост антагонизм между старым и новым зданием. Вы бы поговорили с ним, а?

— Ни за что. Нет и нет, Босков, тут я не вмешиваюсь. Тут я не могу быть объективным. Я слишком пристрастен.

— Мы все таковы, — с особым нажимом сказал Босков.

— Но я иначе, чем вы.

Босков пристально поглядел на меня. Я знаю, он перебирал сейчас в уме старые истории насчет того, что я зарился на Кортнеров пост и что в данном случае просто начали бы выживать друг друга из института два конкурента. Ну и пусть думает так, это еще полбеды, пусть думает.

— Н-да, — сказал он недовольным голосом, — я понимаю.

В коридоре мне повстречался доктор Ванг. Он поздоровался со мной, я хотел остановиться, но он продолжал свой путь по коридору, к Боскову, и лицо его с угольно-черными глазами осталось совершенно неподвижным, почти безжизненным. Встреча с Вангом произвела на меня гнетущее впечатление, только у меня не было времени задерживаться на этой мысли, потому что еще из коридора я услышал, как в моем кабинете звонит телефон.

Киппенберг вбегает в кабинет, поднимает трубку, называет себя. Коммутатор:

— Доктор Киппенберг? Вас спрашивают, еще на проводе, минуточку, соединяю.

И уже звучит из трубки знакомый молодой голос, и Киппенберг не может сохранять при этих звуках полную невозмутимость, иначе с какой бы ему стати делать непроницаемое лицо и с наигранной бойкостью спрашивать:

— Ну, как дела?

На что в ответ:

— Мы сегодня увидимся?

Эта манера с первого дня идти напролом одновременно и отталкивает, и восхищает Киппенберга. Ему хотелось бы с такой же прямотой и беззаботностью ответить Еве, что она стала близка ему, что, когда он искал некое решение, она странным образом присутствовала в его мыслях. Но он покамест не осознал, какая это удача, если случай сводит двух людей в такой ситуации, когда один приобретает значение в жизни другого. Он покамест еще пугается подобных мыслей, он считает, что должен быть настороже перед самим собой и перед каждым непривычным душевным движением, должен уметь вовремя переключаться на холодную деловитость.

— Боюсь, — отвечает он, — что на меня в ближайшее время навалится куча всяких дел. Это выяснится сегодня вечером. У меня намечена важная встреча.

— Я тоже не рано освобожусь, — не сдается она, — у нас заседание комитета СНМ, а это всегда длится целую вечность.

У Киппенберга срабатывает защитный механизм:

— Вы лучше в ближайшее время вообще на меня не рассчитывайте.

Ева как ни в чем не бывало:

— Я буду в кафе примерно с девяти до половины одиннадцатого. И уверена, что не просижу напрасно. — Прежде чем Киппенберг успевает хоть что-нибудь ответить, она бросает: — До свиданья, — и кладет трубку.

Ишь ты, ишь ты как, думает Киппенберг. Это мы еще посмотрим. И отодвигает аппарат. И задумывается. Немногим раньше, когда Босков говорил про Кортнера, момент был самый подходящий. Надо было еще вчера вечером открыться Боскову. Наверняка Босков сумел бы объяснить, какое беспокойство привнесено в жизнь и как с ним быть, с этим бурливым, бродящим, неуемным. Не исключено, что у Боскова нашлось бы и место в его большом, старинном доме. Неплохой выход, а историю с этой Евой можно было бы считать завершенной.

Но Киппенберг вовсе не желает считать ее завершенной, может быть, потому, что она еще не началась, или, может быть, потому, что ему все больше и больше казалась избавительной чья-то попытка выбить его, Киппенберга, из наезженной колеи. Вдобавок у него назрел вопрос: откуда она, Ева, черпает силы, чтобы искать свою судьбу в столкновении, в неизведанном, в трудном? Вполне уважительная причина, чтобы съездить нынче вечером в кафе и узнать ответ. Решение успокаивает Киппенберга, и он возвращается к прерванной работе.

Ладно, подумал я. Спихнем для начала разговор с Ланквицем. Правда, я не хотел биться головой о стену, но мне уже не девятнадцать, да и в свои девятнадцать я мало походил на некую девятнадцатилетнюю девушку. Я не собирался следовать мятежным примерам, напротив, я хотел доказать целому свету, и прежде всего самому себе, что можно достичь цели, не утрачивая чувства меры и следуя заповедям здравого разума. Я запер скоросшиватель в сейф и перешел в старое здание, где застал шефа в лаборатории.

Ланквиц работал. С незапамятных времен он от начала и до конца выполнял свои лабораторные работы собственноручно — такая у него была особенность. Он не только, кряхтя и пыхтя, подготавливал для себя приборы, он даже сам обжимал каждую пробку и сам затачивал каждое сверло. Его можно было застать за любым занятием: он взвешивал, экстрагировал, встряхивал, взбалтывал растворы, фильтровал, перегонял, титровал. Он мог полчаса, а то и час простоять в своем белом халате у лабораторного стола, скрестив руки на груди и наблюдая за игрой пузырьков в колбе либо молча, либо в приглушенной беседе с самим собой и всякий раз погруженный в глубокие размышления. Он не признавал никаких лаборанток и никаких ассистенток. Единственным человеком, чье присутствие, по его же словам, он соглашался терпеть, была Шарлотта, ибо Шарлотта представляла собой как бы часть его самого. Но Шарлотта уехала в Москву. Ланквиц стоял около тяги один и даже не заметил, что в лабораторию вошел его зять.

Я задержался в дверях, я видел, как Ланквиц декантировал какую-то желтую жидкость с ловкостью, которая дается лишь многолетней практикой, видел, как он водружает колбу на бунзеновскую горелку, регулирует огонь и замирает перед тягой, скрестив на груди руки. Далее я услышал, как старик, завороженный яркой окраской раствора, бормочет себе под нос: «Хорошая желтизна, красивая, светящаяся, естественная, цветочная. Коровяк, он же Verbascum. Либо Arnica. Нет, скорей Calendula officinalis, ноготки бархатцы повой». Последние названия ему не понравились, и, неодобрительно покачав головой, он заверил: «Хризантема, Flores Calendulae». Достал блокнот, что-то записал и снова отдался созерцанию пузырьков в кипящем желтом растворе.

То было погружение в некий замкнутый мир: раствор, цвет, подбор цветочных названий, лекарственное растение — все подвергалось исследованию, чтобы выяснить, не остались ли здесь незамеченными целебные вещества. За этим следует перелистывание справочников, перечитывание литературы, посылка курьера в библиотеку. Это был рабочий стиль человека, обязанного своими весьма значительными успехами высокоспециальному знанию предмета и незаурядному искусству экспериментатора, а вдобавок чутью, которое даже сам он считал почти сверхъестественным; человека с беспредельной выдержкой ожидающего в замкнутом мирке своей лаборатории мгновенных озарений, увенчанных фразой «Ага, вот оно!», — фразой, которую сам он окрестил «прафеноменом исследовательского духа». Наблюдение плюс опыт плюс интуиция — таков был девиз Ланквица. Под таким девизом вполне можно бы подписаться, не сделайся он мало-помалу в глазах Ланквица категорическим императивом научных изысканий.

Ведь и мы у себя в новом здании только и живы что опытом да наблюдением, как, собственно, и вся наука. И мы умеем ценить случайности творческого характера, только оцениваем их по-другому; мы стараемся решить проблему, подчинить поле исследования вероятности результата и одновременно все точней очерчивать с помощью ЭВМ пространство измерения, чтобы тем верней уловить рано или поздно счастливый случай. В старом здании были невысокого мнения о наших методах, как и мы в новом — об абстрактных апробациях Кортнера, другими словами, о не ставящей никаких конкретных целей проверке все новых и новых субстанций в надежде на возможное обнаружение желаемой биологической активности.

Поэтому мы неизбежно с самого начала и все жестче, сталкивались лбами, ибо, если мы и принимали что-то на веру у шефа, из этого вовсе не следовало, что подобное снисхождение будет оказано и его заму. Шеф мог, к примеру, возносить хвалы случаю, благодаря которому в одной лондонской клинике заплесневели целые колонии бактерий и который, произведя глубокое впечатление на Флеминга, впоследствии Нобелевского лауреата, открыл ему глаза на то, что уже до него видел Пастер, и не только Пастер, но чего ранее никто до конца не осознал; словом, в дополнение к случаю требовался еще и творческий подход, наличие которого Ланквиц неоднократно доказывал своими делами. Но вот если Кортнер без всякой заданной концепции, просто так, наудачу, подвергал апробации все новые и новые классы веществ и при этом ссылался на случай, когда благодаря тому, что кто-то перепутал две бутылки, был открыт ацетанилид и, следовательно, синтезирован до сих пор широко применяемый в медицине фенацетин, мы вправе были задаться вопросом: где здесь элемент творчества?

В свое время Харра выдал экспромтом следующее толкование: «Исследовательский метод господина Кортнера с неизбежной логикой призывает отклеить в лабораториях все наклейки с бутылок, ибо теория вероятности отнюдь не исключает, что смешивание всевозможных веществ в период времени, равный Δt при t, стремящемся к бесконечности, и при всевозможных физических условиях может привести к образованию всех мыслимых, вообразимых и применимых соединений. Точно так же допустимо и предположение, что при этом специально для коллеги Кортнера возникнет эликсир бодрости, который не будет отличаться чрезмерно специфическим действием, а поэтому сможет быть синтезирован еще при нашей жизни».

Разумеется, подобные речи, как и ядовитые отповеди Кортнера, мало способствовали уничтожению пропасти между нами. Конкретные дискуссии, которые я несколько раз навязывал старому зданию, тоже ничего не давали. «Со времен вудвардовского полного синтеза стероидов, стрихнина либо резерпина, — заявил я, — беззаботное экспериментирование на каждой стадии органического синтеза должно уступить место теоретическим дедукциям». Правда, тут, словно бы проснувшись, навострил уши Хадриан, но у шефа сработали защитные механизмы, наделенные почти иррациональной чуткостью. И когда Харра добавил, что теоретическая химия делает возможной рационализацию исследований, Ланквицу уже не стоило большого труда противопоставить этой «любопытной точке зрения» свою собственную: «Давайте же и впредь полагаться на творческую силу человека!» Это, правда, был не довод и уж тем более не контрдовод, но авторитет шефа привел к установлению гражданского мира, внешне ничем не замутненной гармонии, того рабочего климата, которого добивался шеф, — мягкого, тепличного, способствующего плодотворным исследованиям. На смену научным спорам пришло мирное сосуществование различных «мнений», в чрезвычайной «интересности» которых мы благосклонно заверяли друг друга.

Вот что промелькнуло у меня в голове, когда я, все еще не замеченный, стоял в дверях шефовой лаборатории. Я знал, что мне не следует затрагивать противоречия либо играть на принципах, если только я хочу достигнуть того, к чему стремлюсь. Я собирался осмотрительно подойти к делу. Я не желал во имя принципа бросать вызов неким установлениям до тех пор, пока директора институтов и клиник наделены правом отклонять тот или иной метод исследования или лечения одной лишь фразой: «Я это не признаю» — и ни одна сила в нашей стране не может потребовать у них научного обоснования. Ибо, коль скоро речь идет о научных принципах, она идет одновременно и о личных интересах, которые очень легко приходят в столкновение. Там, где учреждение, подобное нашему институту, пребывает в состоянии равновесия и часовой механизм худо-бедно, а работает, новые мысли предстают лишь досадными помехами, против которых всячески восстает уже апробированное, с тем чтобы все вернулось на круги своя. Попробуй, выступи против кортнеровского метода работы, чтобы при этом не сделались излишними некоторые планирующие инстанции, не утратили смысл некоторые диссертации, не лишились перспективы некоторые аспиранты и одновременно не предстал в двойном свете существующий метод руководства. Я знал еще со студенческих лет, какая поднимается суета, когда кто-нибудь слишком откровенно вылезает с новыми идеями. Там, где пробивает себе дорогу новое, для старого всегда есть риск остаться не у дел. Я многого достиг в этом институте, мне никто не связывал руки, но лишь до тех пор, пока наши новые идеи не уподобились струе холодного воздуха в теплице плодотворных исследований; тогда-то передо мной и были воздвигнуты границы, тогда-то я и натолкнулся на сопротивление, тогда-то вдруг пошли в ход принципы, а принципов, как известно, придерживаются из одного только идеализма: там, где речь идет о постах, штатных единицах и премиях, даже верховный жрец науки умеет драться, как лесоруб. Вот почему я и стал холодным тактиком и, приходя к шефу, искал не конфронтации, а согласия.

Итак, я наконец вошел в лабораторию и затворил за собой дверь, и Ланквиц поднял взгляд. Он встретил меня приветливо, кивнул и снова, как завороженный, уставился на свои колбы. Мне же он мирно, с мягким укором сказал:

— Я слышал, что к нам все-таки приехали господа с Тюрингского завода, причем целая бригада. Не находишь ли ты, что это противоречит нашему статусу?

Никоим образом, скорей даже напротив, надлежало ответить и взять Ланквица под руку и с мягкой настойчивостью отвести его к столу, приговаривая: «Давай откровенно побеседуем. Пора наконец четко определить, чего мы хотим, на что расходуются миллионные капиталовложения и для чего мы вообще существуем. И давай общими усилиями обдумаем эту старую проблему, эту неприглядную историю — ты знаешь, о чем я говорю, — может, нам и удастся привести ее в приглядный вид».

Вот как мне следовало говорить, попутно отметая все могущие возникнуть возражения. Но Ланквиц давно уже не был молодым человеком, и волосы у него поседели, и спина согнулась под гнетом прожитого. Мне казалось, будто он тащит на себе весь институт как тяжкую ношу, которую можно сбросить лишь ценой того, что взгляд его ясных глаз потускнеет, голос потеряет былую звучность и от всего прошлого останется лишь старый надломленный человек.

Но разве на обочине уже не оставались другие надломленные люди, и не обязательно пожилые господа, но и крепкие, круто замешанные парни вроде меня? Но разве валютные миллионы не стоили нервного криза у Ланквица? А инфаркт — так ведь не хватит же его сразу инфаркт? Почему я все-таки молчу? Потому ли, что старик сегодня настроен так уравновешенно и мирно? Или я побаиваюсь, как бы мне самому не очутиться в конце концов с нервным кризом где-то на обочине, если дойдет до драки?

Нет, без Боскова я против Ланквица не тяну. А на помощь Боскова лучше не рассчитывать, пока я не разобрался с Ланквицем. Все равно, как змее кусать собственный хвост. Но все это мелькнуло во мне скорей чувством, нежели мыслью.

Сознательно я воспринимал лишь облик нового здания, которое видел через окно. Там было мое царство, там я мог володеть и княжить. Мой взгляд проникал сквозь стены, до подвальных помещений, я видел все, созданное нами, все было любо моему сердцу, и работы здесь хватило бы на целый век успешных исследований, в любви и согласии со всем и вся. И с Ланквицем можно очень мирно сосуществовать, если вести себя разумно и тактично и не стремиться с первого же мгновения перевернуть основы и продуманно браться за дело.

Вот я и был умный и тактичный, и я проявил любезность и заставил себя сказать Ланквицу:

— Мне и в самом деле очень неловко! Мы ждали одного доктора Папста: мы с ним когда-то вместе распили бутылочку рейнского, и я пообещал ему помочь. Ведь порой так приятно сознавать себя великодушным.

Ланквиц кивнул. Сознавать себя великодушным он любил, рейнское любил тоже и к маленьким человеческим слабостям относился с полным пониманием. Ему куда как не хотелось отменять свой зеленый росчерк («не представляется возможным»), но теперь его вынудили проявлять великодушие, и он уже не мог поступить иначе, не поставив зятя в неловкое положение.

— Ну ладно, — сказал Ланквиц.

Я усилил нажим, я добавил — еще на полтона приветливей, но с оттенком тревоги:

— Боюсь, между прочим, что одной серией не обойтись. Хадриан не смог бы на первых порах нам подсобить? Если увидишь Кортнера, скажи ему, пожалуйста, что ты не против.

Ланквиц снова кивнул:

— Можешь ссылаться на меня. Не забывай только, что исследовательской работе идет во вред, когда область исследования чрезмерно… Ты меня понял? Я на тебя полагаюсь.

Это было сказано приветливо, но с высоты директорского кресла. Я задел уязвимое место Ланквица — его узковедомственное мышление, против которого я долго и безуспешно боролся и которое я теперь ловко использовал на свой лад. Меня вполне устраивало, что он переменил тему. Пока он, наклонясь, опускал термометр в кипящую воду, внимательно считывал его показания и вносил их в журнал, он как бы невзначай спросил:

— От Шарлотты никаких вестей?

Я сказал, что никаких. И тут Ланквиц вдруг на глазах состарился, и плечи у него бессильно поникли. Во взгляде мелькнуло беспокойство. Молчание ли Шарлотты так его встревожило?

— Мы уговорились звонить, только когда будет что-нибудь важное.

Ланквиц еще ниже склонился к журналу и, отвернувшись от меня, проронил:

— Но если она все-таки позвонит, передай от меня привет.

И еще раз кивнув мне, он углубился в работу. На сегодня аудиенция для зятя закончилась.

Я покинул лабораторию, слегка удивленный поведением шефа, но не стал ломать голову над вопросом, как понимать это беспокойство из-за молчания Шарлотты. Ибо я очень мало знал старика и не имел ни малейшего представления о том, что творится у него на душе.

Я не мог понять, почему Ланквиц с таким нетерпением и тревогой ждет вестей от дочери, и уж тем более не догадывался, что возможна взаимосвязь между вопросом о Шарлотте и докладом, с которым она к этому времени уже выступила в Москве, — докладом по поводу результатов новейших исследований в Институте биологически активных веществ профессора, доктора медицины, доктора хонорис кауза Рудольфа Ланквица и его сотрудников, нет и нет, эта догадка даже не пришла мне в голову, как не пришла и догадка, что я снова глубоко оскорбил старика и что мысли его остались для меня скрытыми.

Нахмурив брови, Ланквиц несколько секунд глядел на дверь, закрывшуюся за мной. «Звонить, только когда будет что-нибудь важное», — повторил он вполголоса. Звучит вполне разумно. Что-нибудь важное, разумеется. Но что считать важным и что может для серьезного исследователя быть важней, чем отклик коллег, которым ты сообщил о значительных достижениях в своей работе? Основной доклад Шарлотта должна была сделать уже в день прибытия и, следовательно, позвонить вечером того же дня, чтобы сообщить об одобрении, о большом успехе и, поскольку дело происходит в Москве, смело можно сказать, о международном интересе, который вызвали ланквицевские и ланквиц-кортнеровские работы. А муж единственной дочери ожидает звонка лишь в том случае, если произойдет что-нибудь важное. Дальше ехать некуда! Для этого Киппенберга всегда было важно лишь то, что его непосредственно касается, а больше ничего. Вот теперь его, видите ли, опять должен выручать Хадриан, потому что они там, у себя в новом здании, со своей машиной и своими теориями, начисто утратили классическое искусство экспериментирования, причем утрата творческой субстанции нимало не смущает Киппенберга. Выскочка с крестьянской психологией, бездуховная личность этот Киппенберг в конечном итоге. Холодный, поверхностный, не способный к глубоким чувствам. Ничего не скажешь, человек он деловой, этого у него не отнимешь, очень даже деловой как научный организатор. И «Роботрон» их тоже нашел в свое время самый положительный отклик в соответствующих инстанциях. Ланквицу для подкрепления личного авторитета никакие «Роботроны» не нужны, но для института это украшение. С другой стороны — и это надо раз в жизни высказать вслух, здесь, в этот час, в этой лаборатории, когда без Шарлотты чувствуешь себя таким одиноким, — как муж единственной дочери этот Киппенберг сплошное разочарование, он не наследник ланквицевского духа и утонченной культуры, он не хранитель академических традиций, и с этим придется мириться.

Ланквиц и примирился — с тяжелым сердцем, как мирятся у нас со всеми переворотами, которым нет альтернативы. На Западе — он это точно знает, — на Западе они, правда, выказывают больше пиетета перед старинными университетами и не запугивают ведущие умы такого рода конференциями работников высшей школы, но там уже бывало, что мятежные студенты забрасывали гнилыми помидорами и тухлыми яйцами высокий ученый совет, облаченный в академические мантии, ибо там, где дух вступает в противоречие с бездуховным временем, им мерещится под мантиями затхлая пыль веков. Попробуй разберись в сегодняшнем мире. А уж в промышленности — и об этом Ланквиц осведомлен как никто другой, — в промышленности дух выжимают в убийственной конкуренции совсем иначе, чем двадцать пять лет назад, его выжимают как лимон, а пустую кожуру выбрасывают. Нет, возможностей бегства от страхов нашего времени не существует, и творческий дух между Западом и Востоком словно угодил в тиски. Разве что в этой стране сумели по достоинству оценить Ланквица и доверили ему институт как прибежище, как оазис процветающих исследований в пустыне текущего столетия, где компьютеры правят людьми, а люди превращаются в компьютеры. Ланквиц сам выпустил джинна из бутылки, не мог не выпустить, а теперь не может загнать обратно, этого Киппенберга и его математическую братию, которая обращается с наукой, как с пультом управления ЭВМ, нажимая кнопки, без всякой интуиции и вводя в машину сокровища обретенного в труде живого знания. Ланквицу и впредь придется быть начеку, чтобы никто — в том числе и этот Киппенберг — не ворвался в его мир. Он внимательно проследит за тем, чтобы его распоряжения не толковались произвольно, не то сперва они угнездятся у Хадриана ради оговоренной экспериментальной серии, а там, глядишь, у тебя на шее уже сидит вся эта громогласная орава из нового здания, вся эта банда, слепленная из химиков, физиков, математиков, технологов, — банда, которая думает о чем угодно, только не о людских страданиях.

Ибо здесь таился идеал, который на всех взлетах и падениях ланквицевского бытия служил для него источником сил и служит до сих пор: сознание, что в своем одиноком поиске новых лекарственных средств ты несешь избавление страдающему человеку. Именно этот идеал Ланквиц защищал, когда до сего дня, словно крепость, отстаивал старое здание от натиска киппенберговской братии, отстаивал и будет отстаивать впредь. Для него идеал — это не просто красивое слово, как для некоторых коллег, которые сматываются в грузовом контейнере из республики и разменивают клятву Гиппократа на огромные барыши. Но, кроме него, за этот идеал сражаются разве что верный Кортнер да еще Шарлотта.

Вот почему она должна была позвонить непосредственно после доклада, в случае острой необходимости — сразу ему; «в случае острой необходимости» означает, что вообще-то обойти мужа нельзя. Ланквиц сам себя утешает: времени у Шарлотты в обрез, всем известно, как это выглядит на подобных конгрессах, дел много, после официального обсуждения ее доклада возможны еще узкоспециальные дебаты до поздней ночи.. Отдохнуть ей тоже надо, а как только у нее выдастся свободная минутка, она непременно позвонит.

Она непременно позвонит, так думал я, идя по коридору. Ланквиц показался мне неоправданно встревоженным. Со смесью сочувствия и насмешки я подумал: не успела раз в жизни уехать дочка, как он уже потерял почву под ногами. В те времена я видел только ланквицевский фасад, а глубже никогда не заглядывал и потому не знал, что старику стоит все больших трудов сохранять внешнее превосходство. Босков, правда, не далее как вчера бранил меня за позицию, занятую мной по отношению к Ланквицу, и толковал о понимании и приятии, но его слова остались на поверхности, не проникнув в глубину. Я был вполне доволен собой, мысль о том, как я словно бы между прочим вырвал у Ланквица разрешение пользоваться услугами отдела химии, наполняла меня глубоким удовлетворением.

Итак, в полном ладу с самим собой и со всем окружающим я поднялся по лестнице и уже вошел в переход, соединяющий старое здание с новым, как вдруг на полпути развернулся, чтобы прямо сейчас, не откладывая, переговорить с Хадрианом. Царство Хадриана, его адские кухни, занимало целый этаж, две просторные химические лаборатории и одну комнатку поменьше, в которой стоял письменный стол Хадриана, несгораемый шкаф и несколько кресел. Этот закуток был отделен от большой лаборатории стеклянными перегородками. Хадриан сидел у себя в закутке и с мрачным, почти трагическим видом просматривал какие-то бумаги. Он предложил мне сесть и сам, в своем сером лабораторном халате, тоже пересел в соседнее кресло, где его крупная фигура сникла, словно куча мокрых тряпок.

Я сообщил ему о разрешении шефа в случае необходимости, то есть почти наверняка, на некоторое время воспользоваться помощью его лично и его коллег.

— Охотно поможем, — сказал он с сонливым дружелюбием, — очень даже охотно. А о чем, собственно, идет речь?

Для начала я ограничился намеками, что, мол, Шнайдер два года назад создал препарат, синтез которого до сих пор был связан с непомерными техническими трудностями. Харра же теоретически предсказал, что с помощью определенного приема подобных результатов можно будет добиться и без особых трудностей, и Шнайдер немедля воспользовался его предложением и синтезировал препарат, но только в малых количествах, а установок большого размера в его лаборатории нет.

Хадриан слушал меня, не перебивая, закурил, глубоко затянулся, выпустил изо рта клуб серого дыма. Мне почудилось, будто на его изборожденном складками лице с отвислыми щеками и отечными подглазьями вдруг мелькнул огонек. И если меня не обманывало зрение, по мере того как я продолжал говорить, в его серых и мутных глазах появилось что-то внимательное и цепкое — выражение, которого я еще ни разу у него не наблюдал.

— Вот мы бы и хотели, — примерно так выразился я, — с вашей помощью повторить этот опыт в увеличенных масштабах. Вам надо будет сотрудничать с Харрой, чтобы мы определили основные параметры, которые мы затем заложим в машину для последующего увеличения.

— Интересно, — сказал Хадриан, — продолжайте, пожалуйста.

Я коротко обрисовал трудности, которых мы ожидаем. Боясь, что Хадриан меня не поймет, я пытался давать как можно больше объяснений. Но я недооценил Хадриана. Ибо его серая сникшая фигура словно распрямилась в кресле. Разумеется, несколькими предложениями нельзя перевести человека из состояния многолетней спячки в состояние инициативной готовности, но уж сонными глаза Хадриана не назвал бы теперь никто.

— Интересно, — сказал он снова, — я припоминаю, вы давно вынашивали подобные идеи. — Он выпустил облако серого дыма из носа и изо рта, сказал: — В общем и целиком очень интересно, — и добавил: — Но трудно, чрезвычайно трудно. Трудно, но отнюдь не невозможно. Если только шеф либо Кортнер не надумают как-нибудь…

— Шеф не надумает «как-нибудь», — перебил я, — а если с «как-нибудь» полезет Кортнер, переадресуйте его, пожалуйста, к Боскову.

До сих пор я даже не подозревал, что Хадриан умеет улыбаться.

— То, что я вам сказал, — продолжал я, — не подлежит разглашению, если не считать Боскова. Это покамест только планы, еще неизвестно, осуществим мы их или нет. Вдруг завтра все разрешится само собой, возможно, не знаю. — И я встал.

— Еще ничего не известно, понимаю, — сказал Хадриан. — Завтра все может разрешиться само собой, — он кивнул, — во всяком случае, я пока буду помалкивать.

Уходя, я оглянулся и увидел, как Хадриан сидит в своем стеклянном закутке. На лице у него прибавилось складок, взгляд стал еще более усталым. Он с трудом удерживал зевоту. А я шел по переходу в новое здание и думал: ничего, Хадриан у нас еще приободрится, а его скептицизм нам очень даже полезен, потому что молодежь, сидящая на ЭВМ, склонна, наоборот, к необоснованному оптимизму. Одновременно я испытал какое-то чувство вины из-за того, что этот способный человек так глубоко увяз в будничной, неувлекательной работе, но я постарался отогнать это чувство. Придя в комнату, я взялся за телефон и попробовал связаться с Юнгманом. Юнгмана я обнаружил у Шнайдера и попросил его зайти ко мне.

Конни Юнгман, правильнее Конрад, был одним из наших многообещающих молодых людей, может, даже самый многообещающий, если иметь в виду некоторые полузабытые планы. В свои двадцать девять лет он, попав к нам, быстро обзавелся отменным изъяном, причем Босков считал, что так оно и должно быть, потому что только с помощью какой-нибудь индивидуальной причуды личность может утвердить себя при нашем коллективном стиле работы. Итак, Конни воспитал в себе прелюбопытную неполноценность: он ровным счетом ничего больше не знал, он начисто все забыл, господи, как там было написано? Ведь знал же, черт возьми, и все как есть вылетело из головы, просто понятия не имею. И этот самый Конни ворвался теперь в мою комнату: стук в дверь, шаг в комнату, закрывание двери за собой — Юнгман все это совершил как бы за один присест.

Юнгман был химик-технолог, правильнее сказать, инженер. С ним произошло то же, что и с Леманом: он, собственно говоря, хотел защищаться и даже до сих пор не раздумал, но стать кандидатом технических наук в нашем институте он не мог, да и на черта нужны ему эти звания, подождет степень, никуда не денется. Под присмотром Харры Юнгман последние годы продвинулся от химической технологии к физической химии, а при содействии Лемана — в фундаментальные науки: логику и математику. Будем надеяться, что не слишком односторонне, подумал я не без тревоги, когда Юнгман вошел в мой кабинет.

Роста Юнгман был среднего, с темными, кудрявыми волосами, он носил светлые роговые очки, которые любил поправлять обеими руками, прежде чем прокашляться и высказаться. Погрузясь в раздумье, он теребил свою чуть отвислую нижнюю губу, а испытывая смущение, он так ее тянул и дергал, что у очевидцев мороз пробегал по коже. Он и впрямь был очень забывчив и на этом построил свою причуду: когда его о чем-нибудь спрашивали, у него начиналась предэкзаменационная лихорадка, переходящая порой в панику. Из нагрудного кармана его халата почти всегда выглядывала логарифмическая линейка, по слухам, он прибегал к ее помощи, даже когда нужно было умножить два на два, потому что четыре, господи, я сто лет назад проходил таблицу умножения, все как есть вылетело из головы.

Теперь он с преувеличенной осторожностью уселся на краешек кресла: он пришел из лаборатории, на халате могут быть пятна кислоты, обивка может пострадать.

— Ах, будь у меня только эти заботы, тогда я вообще не знал бы никаких забот.

— У вас есть заботы? — удивился Юнгман. — Быть того не может.

— Представьте себе, есть.

— Тогда выкладывайте.

Поскольку я промолчал и глубокомысленно посмотрел на него, он принялся теребить и мусолить свою нижнюю губу. Да, подумал я, от этой привычки его теперь не отучишь. Из-за нее у него и получилась выпяченная, габсбургская губа, как, во всяком случае, утверждает Шнайдер. И снова с четко осознанным чувством вины я подумал: мне надлежало проследить, чтобы он не приобрел слишком одностороннюю специализацию, мне надо было еще серьезнее позаботиться о том, чтобы его основные знания в области химической технологии можно было в любую минуту использовать. Мне многое надлежало делать и еще больше — не оставлять, но приближение этого часа я предвидеть не мог, да и откуда я мог знать, что однажды такое подступит ко мне, не мог, и все тут.

— Бросайте свои дела все как есть, — сказал я, — и представьте себе на минуту, что мы имеем научный труд, дающий теоретическое обоснование известных результатов, плюс опытная установка плюс лабораторный журнал, полная форма GF3.

— Господи Иисусе! — воззвал Юнгман. — Новая номенклатура! Понятия не имею.

— Как бы нам следовало поступить, — невозмутимо продолжал я, — захоти мы использовать все вышеперечисленное как основу для незамедлительного внедрения?

— Никак, — ответил Юнгман, — знать не знаю, ведать не ведаю.

Я пропустил все эти выкрики мимо ушей, лексикой Юнгмана и без того был мне хорошо известен..

— Мне нужна разработка, — продолжал я все так же невозмутимо, — перевода от лабораторного опыта к маломасштабной технологии.

— А мне нужна документация, — отвечал Юнгман. — И все зависит от того, чем мы располагаем.

— У нас есть тематическая разработка, правда, она ничем не подтверждена. У нас набросан путь решения и приведено несколько вариантов возможной технологии. На вопросах экономического анализа не задерживайтесь, Вильде разработал сетевой план для детализации задания. А вам лучше всего пройти на шаг вперед и вообразить на минутку, что маломасштабный опыт уже поставлен и подвергнут оценке. Какой наикратчайший путь ведет в этом случае от тематической разработки к производственной технологии? И не держитесь за устарелые догмы, лучше придумайте что-нибудь новенькое, чтобы по возможности проскочить как можно больше промежуточных стадий.

— С применением машины? — спросил бледный от возбуждения Юнгман. — Вот как мы раньше обсуждали?

— Усекли, я вижу.

— Значит, начинается, — сказал Юнгман и поправил очки на переносице, — ни с того ни с сего — и вдруг начинается?

— Не торопитесь, — сказал я, — может быть, пока не знаю, посмотрим. Это не от меня одного зависит. А теперь я совершенно официально требую: никому — ни слова.

— А Боскову? — спросил Юнгман, теперь уже не только потрясенный, но и удивленный.

— С Босковом, — отвечал я, — мы встречаемся сегодня вечером, тогда и будет принято окончательное решение. До тех пор вопрос остается открытым. А от вас мне требуется реальная документация для предполагаемой говорильни.

Говорильней мы окрестили наши коллективные производственные обсуждения и научные дискуссии в конференц-зале нового здания. Юнгман встал и пробормотал себе под нос:

— Стало быть, начинается, а у меня все вылетело из головы! Я ни о чем больше не имею ни малейшего представления! Но к завтрашнему вы все получите. Я вспомню, что надо. Загляну туда, загляну сюда — и все восстановится. У меня уже на языке вертится решение.

— А я что говорил, — отозвался я, — ничего, завтра мы продолжим наш разговор.

Со словами «можете на меня положиться» Юнгман вышел.

Его слова еще долго звучали у меня в голове. Если на человека можно положиться, это значит, что ему доверяют. Люди всегда мне доверяли. А был ли я достоин их доверия? Я постарался отодвинуть этот вопрос подальше. Если я и сейчас не знаю, чего я достоин и на что способен, значит, мое дело проиграно.

9

В кафе «Линденкорсо» уже сидел Босков за своим пльзенским. Папст еще не явился, впрочем, была только четверть восьмого. Возбужденное состояние, с каким я занял место подле Боскова, объяснялось, скорей всего, еще не выветрившейся злостью, которая охватила меня из-за совершенного пустяка: полицейский не позволил поставить машину перед «Линден-отелем». Вместо того чтобы сослаться на проживающего в отеле Папста, я полюбопытствовал, неужели у него нет других дел, кроме как торчать с блокнотом перед входом в отель, а уж после этого вопроса не помогла и ссылка на Папста. Пришлось опять садиться за руль. Дважды чуть что не шагом я объехал вокруг университета, за это время полицейский исчез, и я поставил машину на то место, куда хотел с самого начала.

В кафе я приехал из дому, где переоделся и еще раз позвонил в Эрфурт. Уже во время разговора с Эрфуртом я более бурно, чем это было в моих привычках, возмущался по поводу плохой связи, из-за которой весь разговор превратился в истошный крик. Вообще я был чересчур раздражителен в этот вечер потому, быть может, что слишком многое поставил на карту, но я сумел взять себя в руки.

Жизнерадостный Босков показался мне сейчас каким-то изменившимся, я бы даже сказал, подавленным.

— У вас что, одна из кошек заболела? — спросил я. — Почему вы делаете такое лицо?

— Какие там кошки, — отозвался Босков, — глупости все это. И лица я никакого не делаю. Просто у меня не идет из головы мысль о том, как все это дьявольски трудно.

— В конце концов, дядюшка Папст далеко не дурак.

— Да нет, я думаю о товарище Ванге, — объяснил Босков. — Он и в самом деле приходил прощаться, и его самолет вылетает сегодня ночью.

Я покачал головой.

— Он ведь нигде не сможет использовать незаконченную диссертацию.

— Да, и это тоже. Но главное — скрытые причины. Товарищ Ванг тоже, разумеется, не все понимает. Я просто восхищен им, он прекрасно держится, только как же ему быть, надо делать вид, будто все в порядке, но я-то его знаю, передо мной-то он никогда не таился, меня-то он не обманет. — Босков допил свое пиво. — Его отзывает партия, а тут разговоров быть не должно — складывай вещички и поезжай.

— Вы понимаете, что сейчас происходит в Китае?

— Вы про культурную революцию? — ответил вопросом Босков. — Я всячески стараюсь разобраться в происходящем, я могу понять, что они желают отделаться от всей той дряни, которую оставило у них колониальное господство, но отвергать Бетховена? Так же нельзя. Уж не предлог ли вся эта культурная революция? По скудости информации нам трудно судить. Подождем, авось дальше будет яснее. Но порой меня охватывает страх.

Его последние слова услышал доктор Папст, внезапно возникнув перед нашим столиком. Босков, охваченный страхом, — это потрясло Папста. Он хотел поздороваться с нами, но замолк на полуслове, тощий такой и щуплый, и поглядел на нас, сидящих, сверху вниз.

— Страх тут ни при чем, — сказал я, поднимаясь с места.

Босков же, продолжая сидеть, пояснил:

— Мы тут малость потолковали о политике.

Папст подсел к нам. Выразительность его мимики была поистине удивительна. Едва я доложил о своем разговоре с Эрфуртом, лицо его — лицо рано состарившегося мужчины — тотчас разгладилось и из глаз исчезла тревога. Я говорил серьезно, размеренно, с оптимистическими интонациями. Пациентке сообщили о моем звонке, следовательно, я мог передать Папсту ответный привет от жены. Поток благодарностей я остановил профессиональным сообщением о том, что мы явно имеем дело с не особенно тяжелой черепно-мозговой травмой и что опасности для жизни нет наверняка. Кстати сказать, Босков тоже с видимым облегчением выслушал мой бюллетень, а облегчение, как мне кажется, тотчас преобразовалось в хороший аппетит, потому что, когда к нашему столику подошел официант, Босков долго колебался между свиной и телячьей ножкой, прежде чем принять окончательное решение и заказать жареную телятину со сложным гарниром.

— Для этого господина как можно больше гарнира, — сказал я выразительно.

Официант несколько секунд как-то загадочно глядел на меня, потом сказал: «Будет исполнено» — и что-то черкнул в своем блокнотике.

Босков залился краской. Доктор Папст улыбнулся, а когда официант отошел, заметил:

— Вы меня заинтриговали.

Он заказал бокал вина, Босков — как и всегда — пиво, а мне уже третий раз в этот вечер пришлось выходить из себя по пустякам: поскольку я приехал на машине, мы завели с официантом разговор на тему, что у них есть из безалкогольных напитков, и в результате передо мной очутился неизменный стакан фруктового сока.

Я спросил:

— Кто может мне объяснить, почему у нас не изготавливают хоть какой-нибудь тоник?

Но тут официант уже принес фрикассе для Папста и шницель для меня. Босков не получил ничего. Он злобно покосился на соседний столик, куда как раз в эту минуту со словами «телячье жаркое, прошу вас» подавали именно то, чего не принесли ему. Жаркое выглядело довольно аппетитно, но ничего из ряда вон в нем с виду не было. Из ряда вон оказалось то, что немногим позже получил Босков: к нему придвинули маленький столик, уставленный бутылочками и мисочками, затем под руководством метрдотеля наш официант внес огромное деревянное блюдо, посредине которого лежало точно такое же телячье жаркое, как минутой ранее подали на соседний столик, вот только порция Боскова была окружена разнообразными салатами, рубленой травкой, всевозможными овощами, как отварными, так и сырыми, кроме того, на блюде лежали маленькие круглые тосты и масло со специями, и компоты здесь были тоже, и — неизвестно из каких соображений — тарелочка с сардельками. Метрдотель и наш официант хором пожелали нам приятного аппетита и поглядели на меня.

— Вы превзошли самих себя, — сказал я, — я этого не забуду.

Моя проделка вызвала неодинаковую реакцию: доктор Папст — я с удовольствием это отметил — пытался одолеть приступ неудержимого смеха. Босков сперва смотрел на поданное ему с ужасом, потом — как завороженный и наконец — с откровенно счастливым выражением. Он принялся за еду медленно и вдумчиво. Доктор Папст, заметно приободрившийся и — как ни странно — более выспавшийся, чем утром, уписывал свое фрикассе. Галстук у Папста сидел до того криво, что меня так и подмывало его поправить. Он сказал:

— За хинин надо платить валютой, — (это он имел в виду мой вопрос насчет тоника) и добавил: — А полный синтез слишком дорого обойдется.

— Вот мы и подошли к нашей теме.

Босков на мгновение поднял взгляд, кивнул мне и продолжал поглощать свое жаркое. Папст уже отодвинул свою тарелку в сторону, и я с досадой последовал его примеру: шницель у меня оказался жесткий как подошва. Но тут я вдруг понял, что вся моя досада по пустякам была симптомом внутреннего возбуждения, симптомом ожидания, которое я не хотел проявлять открыто. Когда официант убрал наконец со стола и мы заказали кофе, я извлек на свет божий наш скоросшиватель и заговорил с Папстом без всяких предисловий и очень настойчиво. Босков поначалу в разговор не вступал. Как и обычно, мы не разрабатывали с ним программу действий, но мы хорошо притерлись друг к другу, так, что, если понадобится, он в нужную минуту сработает.

Папст сосредоточенно меня слушал. Итак, мы внимательно ознакомились с тем, что собираются монтировать у нас японцы, очень даже внимательно, причем больше всего нас интересовал вопрос, на какой стадии находится этот проект. Вопрос наш, судя по всему, несколько удивил доктора Папста. Установка будет смонтирована, это не подлежит сомнению, может, подписание контракта еще несколько затянется, но это уже не играет роли.

Играет, да еще какую! Я не удержался и все-таки поправил Папсту галстук, чему Папст покорился, хотя и с удивлением.

— Установка очень неплохая, — сказал я. При этом я старался, чтобы слова мои прозвучали по возможности небрежно, но не преуспел в своем старании. — Прелестная установка. И кожаная папка тоже прелестная. А что до легированных сталей, необходимых при сверхвысоких давлениях, тут я просто готов снять шляпу!

— Ваши слова звучат как-то, — доктор Папст на мгновение задумался, — как-то двусмысленно.

— Просто мы с Босковом считаем, — продолжал я, — что эта изюминка в вашем тесте, но сути дела, представляет собой некую технологию, которая за всеми прелестными деталями не может скрыть, как безнадежно она устарела.

Пока подавали кофе, Папст молчал. В лице у него появилась некоторая отчужденность.

— Это не некая технология, — сказал он наконец, — это единственная технология, потому что другой попросту не существует. Японцы значительно ее улучшили. Они импортируют свои установки во все страны мира.

— Положим, от этого она лучше не становится.

Тут вмешался Босков:

— Куда ее импортируют японцы, меня, честно говоря, мало интересует. Гораздо больше меня интересует, к примеру, предполагаемый расход энергии по отношению к запланированной мощности.

— В этом ты совершенно прав, — согласился Папст. — Эксплуатация этой установки потребует больше энергии, чем до сих пор расходовал весь наш завод. Вот почему все еще идут споры, подходящее ли мы для нее место. Энергии везде не хватает. У нас из соображений рабочей силы и коммуникаций предпочтительны самые щедрые капиталовложения, даже если для этой цели придется расширять энергетическую сеть.

Тут Босков перегнулся через стол, заморгал, чего до сих пор за ним не водилось, и спросил:

— Значит, от этих капиталовложений зависит также и строительство коммуникаций?

Я отхлебнул кофе. Капиталовложения, определяющие строительство коммуникаций, — на это нужна санкция совета по исследованиям. Босков явно продолжал разведку.

— Ну это вы, пожалуй, высоко хватили, — отвечал Папст, — но в нашем сельском округе даже менее масштабные проекты сказываются практически на всей экономике.

— Но тебе, как заказчику, наверно, уже пришлось посылать проект на отзыв.

— В качестве заказчика выступаем не мы и даже не управление народных предприятий, — возразил Папст и с сожалением добавил: — Все очень запутано, мы пребываем во взвешенном состоянии, потому что нас до сих пор не присоединили к комбинату… Но в министерстве внешний торговли была создана специальная группа. Отзывы она наверняка заказывали, но, должно быть, уже давно.

— Внешней торговли! — Босков побагровел и запыхтел так ужасно, как никогда прежде. — Но это, но ведь это… Вот поди догадайся… — Он вздохнул. — Ну откуда мне могло прийти в голову министерство внешней торговли! Совет министров! Промышленные министерства… наука и техника, химическая промышленность, строительство или здравоохранение… — Босков буквально лопался от возбуждения. — Господи, да все они не имели об этом ни малейшего представления!

Доктор Папст вообще перестал понимать что бы то ни было и оглянулся на меня, как бы ища поддержки. Волнение Боскова меня встревожило. Но если тебе надо выстоять пятнадцать раундов, нельзя еще до начала боя ощущать дрожь в коленках. От того, что я испытываю чувство вины, никому легче не станет; вместе с решением раз и навсегда устранить это чувство ко мне вернулось спокойствие. И я сказал Папсту:

— Доктора Боскова это очень близко задевает, он как никто другой занимался этим вопросом. — Потом я раскрыл скоросшиватель и протянул его через стол Папсту. Осторожно, возвращаясь к обычному своему небрежному тону, я продолжал: — Теперь тряхните стариной, станьте просто химиком, чтобы полней этим насладиться, а потом вернемся к вопросу о ваших валютных миллионах.

Доктор Папст взял скоросшиватель. Прежде чем заглянуть в него, он подлил себе кофе, отпил несколько глотков и начал читать. Он читал очень сосредоточенно, а я наблюдал за ним и с волнением отметил, как он меняется по ходу чтения. Многочисленные серьезные заботы до срока избороздили и состарили лицо этого директора завода. Когда он услышал, что жена будет жить, черты его посветлели, но тени под глазами и складки у губ остались, как были. Зато во время чтения складки разгладились, сурово сомкнутые губы раздвинулись в улыбке, директор завода Папст снова стал молодым и снова стал химиком. Мы-то знали, что он был химик милостью божьей. Сперва он читал подряд, затем пропустил несколько абзацев, перевернул несколько страниц, стал читать дальше, взгляд его надолго задержался на структурной формуле. Теперь он улыбался во весь рот. Далее я видел, как он, лишь с трудом оторвав взгляд от формулы, быстренько дочитал несколько страничек, оставшихся до конца. После он поглядел на Боскова, поглядел на меня и порывисто схватил меня за руку. С мимикой, можно сказать, расточительной он воскликнул:

— Вот это да!

Босков глубоко вздохнул, из чего следовало, что и он ждал реакции Папста с неменьшим волнением. Папст еще раз сказал:

— Вот это да!

Потом он умиротворенно кивнул и свободно развалился в кресле.

— Ну, ваш доктор Харра совершил подвиг. — Он еще раз вернулся к странице, на которой была структурная формула. — Неправду говорят люди, будто совершенство всегда просто. Но все-таки это очень красиво.

Его слова меня тоже приятно взволновали. Только человек, одержимый своей наукой, может находить красоту в формуле.

— Просто удивительно, — продолжал Папст, — как это мышлению, которое настолько абстрактно, что уже граничит с потусторонним, как подобному мышлению остается доступным находящееся по эту сторону, практически применимое. — Еще раз указав на формулу Харры, он заключил: — Она совершенна, и она красива. — На чем, судя по его виду, вопрос был для него исчерпан.

Босков разочарованно поглядел на Папста. Восторженное одобрение Папст наверняка не разыгрывал перед нами, он был искренне восхищен и, однако, не проявил никакого интереса. А ведь Папст не был каким-нибудь там жалким новичком, он был одновременно и химик и директор завода, он не мог не понять, о чем речь. Почему же он так много толковал о красоте, вместо того чтобы перекинуть мостик от Харровой разработки к японской установке?

Мысли Боскова шли синхронно с моими.

— Н-да, — сказал он, — эстетический подход — это малость забавно, красота нас, собственно, интересует меньше. — Он протянул руку за скоросшивателем, раскрыл его, снова придвинул к Папсту и указал на подчеркнутую мной фразу: — Вот это нас, по правде говоря, больше интересует.

Папст начал вполголоса читать:

— …благодаря чему — как вкратце изложено на следующих страницах — представляется возможность ввести значительно упрощенную по сравнению с ныне принятым синтезом методику… — последние слова Папст уже неразборчиво пробормотал.

Тот доктор Папст, который поднял глаза от бумаг, больше не был молодым и не был химиком. Он снова стал директором предприятия, и в складках его лица еще глубже залегли тени. То, что секундой назад придавало молодой блеск его глазам, сейчас обернулось холодным скептическим блеском, с едва заметной печалью.

Что в нем происходило? Ведь он понял, он видел, чего это стоит. Он ведь в достаточной мере остался химиком, он не мог не разглядеть указанный здесь путь, не мог не осознать, как весома конечная цель.

Босков сказал:

— Ты же самолично зачитал: благодаря чему представляется возможность ввести…

— Представляется! — повторил Папст. — Представляется! То-то и оно, что представляется. Я даже готов поверить, что представляется. — И вдруг с пугающей деловитостью: — Но только если попытаться выяснить, до какой степени она представляется либо представится, эта возможность, можно будет узнать, ведет ли она к цели, и если ведет, то каких потребует затрат, о чем здесь, к сожалению, сказано слишком поверхностно. — И завершил печально: — А может, вовсе и не ведет.

Ведет — не ведет — каких потребует затрат — клочок бумаги — думаете, в государственный план внесут изменения, если мы к ним заявимся вот с этим? Да и с чем заявиться-то?.. Все сметано на живую нитку… Доктор Папст был совершенно прав, и Босков тоже был прав: далеко, как до звезд. Но тут у меня, хоть и бегло — но я до сих пор помню, мелькнула мысль, что как раз и приспело время схватить с неба парочку-другую звезд, и я увидел перед собой Харру, и Юнгмана, и Шнайдера, увидел Лемана и его команду, Вильде и Хадриана — все это были люди, мыслящие умы, сконцентрированные знания, готовые сработать по первому зову. Я тоже не был утопистом, я хотел осуществимого, хотел добыть частицу идеала, поддающуюся реализации. Предпосылки, из которых исходил доктор Папст, были ошибочны, его скептицизм не принимал в расчет людей, тех, о ком он имел такое же смутное представление, как и я о его людях за лесами, за горами.

Вероятно, Босков думал то же самое, потому что взгляд его выражал досаду. Раньше в роли скептика выступал он, может, он до сих пор так скептиком и остался, но зато перед его мысленным взором встали те же люди, что и перед моим, и, может быть, именно сейчас — а почему бы и нет? — он позволил себе немножко помечтать, ведь бывают мечты, которые становятся реальностью. Такой человек, как Босков, правда, позволит такому, как Папст, вернуть себя на почву реальности, но только по-другому, при других обстоятельствах. Нет, Боскова не купишь несколькими комплиментами и призом за красоту формулы. Босков сказал энергичным тоном:

— А ты теперь изволь ознакомиться по крайней мере с лабораторными журналами Шнайдера. Ты просто пробежал их глазами.

Папст послушно углубился в чтение. При этом он время от времени пытался подливать себе кофе из уже пустого кофейника, и мы оба наперебой кидались добавлять ему из своих. Но наградой нам были только признательные взгляды, второго превращения с доктором Папстом не произошло, за все время чтения он оставался руководителем предприятия, и скорбные складки на его лице казались глубже, чем когда бы то ни было. Мы сумели привести его в восторг, но не сумели привлечь на свою сторону. Что мы вообще знали о нем и его заботах? И что он знал о нас и наших возможностях?

Он сказал:

— Не пойму, чего вы от меня ждете. Скажите лучше сами.

— Не надо так загадочно. Можете принимать это как предложение.

— Что? — спросил он.

— Вот это, — сказал я, указывая на скоросшиватель, который лежал перед ним.

А реалист Босков добавил:

— Если ты наладишь выпуск по нашей технологии, а не по японской, ты сможешь сбить цены на мировом рынке и, кроме того, давать продукцию на экспорт…

— Минуточку, минуточку, — сказал Папст, — ты про какую технологию говоришь? — и с холодностью, которая меня больно задела: — Мы приступаем к серийному выпуску в конце четвертого квартала, это так же неизбежно, как смена дня и ночи, ибо эти сроки гарантируют нам не ученые с именем, а несколько сотен рабочих-химиков словом своим и делом.

Босков сидел как изваяние.

— Такого мне в лицо еще никто не говорил, — сказал он едва слышно.

Столь сдержанно Босков реагировал, когда бывал по-настоящему оскорблен.

Я не хотел, чтобы это оскорбление так на нем и повисло. Вот почему я сказал с внешне невозмутимым видом:

— Не торопитесь лезть в бутылку, Босков, уж если кому и лезть, так мне.

Папст заговорил, и при этом выражение его лица смягчилось.

— Дело в очень большом удалении, и, хотя теоретически считается, что его нет, поскольку в нашей социалистической общности его быть не должно, вам от этого ничуть не легче нас понимать. Ну конечно же, Родерих, мы с тобой всегда понимали друг друга. Но так, как сегодня, нам еще сотрудничать не доводилось. А теперь выясняется, что между нами и вами все же существует разница, и мне хотелось бы, чтобы и вы это сознавали: там, где обитаем мы, в лесах, одним словом, уже двадцать лет все уверены: сперва лучше работай, а потом будешь лучше жить; там же, где обитаете вы, с незапамятных времен разрешалось гораздо лучше жить, чтобы потом, может быть, лучше работать. Но именно уверенность, именно действительность, а не какое-то «может быть» сделали наше государство тем, чем оно по праву является сегодня, сделали его не последним среди ведущих промышленных держав мира. Теперь, — и он слабо улыбнулся, — я разрешаю вам упрекнуть меня в том, что я углубляю пропасть между нами и вами, так называемой интеллигенцией. Но ведь даже если двое тянут за один и тот же канат, они могут быть на километры удалены друг от друга. — Он передвинул скоросшиватель поближе ко мне. — Вы преклоняетесь перед идеей, и надо быть последним глупцом, чтобы не понять, какая это удачная идея. Но кто претворит вашу идею в производительную силу, которой мы живы?

— Допускаю, что мы слишком мало про вас знаем, — начал я, — но что знаете вы о наших производительных мощностях? Вы не имеете ни малейшего представления о нашей рабочей программе, не то вы знали бы, что мы специализируемся именно на проблематике внедрения.

— Специализировались, — почти беззвучно обронил Босков, — тому уже скоро два года.

Папст поглядел на меня со слабой улыбкой и сказал:

— Ну, насчет вашей специализации вы уж с Родерихом как-нибудь придете к единому мнению. И наверняка поймете, что к своим рабочим я не могу заявиться с заманчивыми возможностями, а могу только с конкретной реальностью, пусть даже она производит порой странное впечатление и обходится в несколько миллионов валютой. Многие у нас в стране предаются мечтам о том, что могло бы быть, но предаются поодиночке, взвешивая, к примеру, шансы в ближайшие три года получить путевку в дом отдыха на море. Нам же нужна не грандиозная идея доктора Харры, — он сокрушенно воздел руки, — не идея, а нечто, поддающееся превращению в радости жизни, таковым же для нас является выполнение плана, и только оно.

— Прошу ближе к делу, — перебил я, — мы сделали вам предложение.

— Тогда я позволю себе сказать, какого мнения я о нем.

Он говорил конкретно, и он говорил долго. Босков даже перегнулся через стол, чтобы не пропустить ни единого слова. С обескураживающей холодностью доктор Папст обрушивал на наши головы даты и факты, и опять даты и факты, и цифры, и снова даты. Сроки, индексы, плановые задания, субсидии, проценты по ним, экспортное обложение: он промчался по-над нами, противопоставить ему мы ничего не могли, доктор Папст спихнул нас в море фактов, и мы безропотно шли ко дну.

Мы с Босковом переглянулись и дали Папсту договорить до конца, мы не спорили, не возражали, мы ждали, пока он кончит. И тогда слово взял Босков:

— Все это, к сожалению, соответствует действительности, а факты — они факты и есть, вот только мне не нравится, как ты с ними обращаешься. Мы знаем друг друга почти двадцать лет, и я был о тебе несколько иного мнения: раньше ты, помнится, не укрывался за государственным планом.

— Раньше, — отвечал Папст, — я наблюдал за производством на маленьком заводике и сам порой делал пробы какой-нибудь серии и с великой радостью часами отсиживал в лаборатории. Потом мы укрупнились, и я выучился искусству импровизации, потому что у нас решительно ничего, не было и помогать нам никто не помогал, мы все прикидывали на глазок, так что ты прав, Родерих, я никогда и ни за чем не укрывался.

— Ну, знаешь, — ответил Босков, — если ты хочешь этим сказать, что оставил в лаборатории и решимость, и готовность к риску, тогда это мне еще меньше нравится.

— Раньше мне бывало приходилось рисковать по той же самой причине, по какой я сегодня не могу рисковать вот чем: в установленные сроки мы должны дать запланированную продукцию, чтобы вовремя был выполнен план и люди вовремя получили не только зарплату, но и премии, на которые они рассчитывают, а у нас, должен тебе сказать, они вообще очень точно рассчитывают каждую марку.

— Не могу и не хочу понять, что с тобой происходит, — упрямо гнул свое Босков. — Когда ты читал разработку — я ведь твое лицо изучил, — я ясно видел, что какая-то искра на тебя перескочила. Никто не требует, чтобы ты тотчас загорелся ради чего-то, во что и сам я не до конца верю. Но если мы не сумели хоть немножечко тебя разжечь, значит, внутри у тебя осталась одна зола.

— Там, где дело касается государственного плана, — отвечал Папст, — не может быть места затеям, в которые ты и сам не до конца веришь.

Теперь я по крайней мере понял следующее: для того чтобы завоевать Папста, мы должны подойти к нему с экономических позиций. Босков, вероятно, тоже это осознал, потому что вдруг произнес:

— Ну, государственный план можно и изменить.

Он произнес это без нажима, вскользь, ибо, пусть даже в голове у нас обоих кружились одинаковые мысли, он сегодня днем достаточно ясно высказался на тот счет, что принимать участие в партизанских вылазках не желает. Короче, единственным человеком из нас троих, для которого прекрасная идея все больше облекалась плотью, оказался я, и на то были свои причины: мне следовало запереть скоросшиватель у себя в сейфе, прежде чем некто (с нахмуренным лбом и упорным взглядом из-под темных бровей) успел бы мне помешать. А теперь было слишком поздно. И уж если я теперь не поставлю на своем, мне впору отречься от себя самого.

— Государственный план можно изменить, — повторил и я, оборотясь к Папсту, — и вы знаете это не хуже Боскова. Я вам говорю: вы будете давать вашу продукцию, как и положено, в четвертом квартале, и установка у вас будет, только работать вы будете не по японской технологии, а по нашей.

Папст подозвал официанта. Ах, если бы он заказал коньячку, подумал я. Но Папст, к сожалению, опять заказал вина. Зато Босков пожелал одновременно с третьей кружкой пива рюмочку водки, и, если судить по тому, с каким выражением лица он выслушал мою последнюю тираду, для водки было самое время.

Доктор Папст сидел рядом со мной и глядел на меня, но не выжидательно, я не обольщался: он не принимал меня всерьез, для него вопрос был исчерпан, и его совершенно не занимало, какие еще доводы есть у меня в запасе. Я же снова ощутил необычное раздвоение: Иоахим К. в свои лучшие времена наверняка смог бы увлечь доктора Папста, сейчас, как мне чудилось, он стоял у меня за спиной, любопытствуя, справится ли с этой задачей теперешний доктор Киппенберг.

— Те экономические доводы, которые вы привели в пользу импортной установки, можно, если желаете, с таким же успехом использовать против нее…

Папст попросту не дал мне договорить.

— Представьте себе, я могу что-то видеть и за пределами годового плана, я вижу преимущества, которые мы получили бы, сумей мы наладить производство по вашей методике, если, конечно, допустить, что такая методика вообще существует. И государственный план можно на самом деле изменить, это чревато хлопотами и неприятностями, но изменить все равно можно. Только, разумеется, не ради красивой идеи.

— Но ради миллионов валютой!

— Вы извините, коллега, — сказал доктор Папст и опять положил свою руку на мою. — Мы знаем, чего стоит валюта, потому что добыли ее своим же трудом и ни разу не потребовали ни гроша на стимулирование статей экспорта. Мы предпочли бы, чтобы доллары шли на покупку бананов, тогда и нам в нашей глуши, может быть, чаще что-нибудь перепадало.

Я пытался убедить Папста его же доводами, но какие я ни приводил, будь то более высокая рентабельность экспортно-импортных операций, либо запланированное неблагоприятное соотношение вложений и доходов, либо крайнее несоответствие цены и себестоимости, — все впустую. Босков хотел вмешаться, но Папст не дал ему и рта раскрыть.

— Каждое слово, — сказал он, — проходит мимо истинной проблемы, не задевая ее.

— Пожалуйста, не так таинственно, — сказал я. — Что вы называете истинной проблемой?

— Что я руковожу предприятием, которое именно из-за своей дорогостоящей реконструкции обязано выполнять план по всем позициям. Если бы речь шла обо мне одном, вы бы не нарадовались на мою готовность к риску. Прикажете мне мечтать о выполнении плановых заданий на экспорт с помощью голой идеи, чтобы в конце года остаться на бобах? И даже если я действительно сэкономлю миллионы, предназначавшиеся на приобретение установки, нам их при невыполнении плана по экспорту все равно не зачтут, и на следующий год мне придется с процентами погашать задолженность да еще вдобавок довыполнять прошлогодний план. — Папст подождал, пока официант подаст на стол напитки, после чего спросил Боскова: — Я когда-нибудь противопоставлял нас, производственников, вам, ученым, скажи-ка, Родерих?

— Нет, — ответил Босков с нажимом, — этого ты никогда не делал.

— Тогда, — продолжал доктор Папст, — я, может, позволю себе раз в жизни высказаться, не рискуя быть неправильно понятым. — Он глядел сейчас поверх наших голов, и тон его был деловым и спокойным: — Во всем мире, да-да, Родерих, и у нас в том числе, очень поднимается на щит моральность науки. Все мы хорошо знаем, какое значение придается науке в социалистических странах, и знаем, что без науки невозможно движение вперед. Но скажите на милость, что тихой сапой оформляется у нас в верховное жречество нового типа, перед которым народ должен пасть ниц, как некогда падал перед господом богом? Есть ли это наука как производительная сила? Или это скорей несколько господ в университетских городах, которые усердно плетут себе ложный нимб? Вероятно, им и впрямь нужно ради самоутверждения покупать верховых лошадей либо отплясывать на балах в белом фраке. Вы можете сказать, оставь, мол, их в покое, какое тебе дело, если тот или иной павлин распускает хвост? Но подобное самоутверждение становится великой силой и придает особый вес моральности, когда пожизненно берет ее на откуп. Я и сам пришел из науки, жизнь не раз пыталась забросить меня на кафедру; если бы это случилось, я, возможно, рассуждал бы сегодня по-другому, и, поскольку я это признаю, во мне нет предвзятости. Я вижу только, что та мораль, которую воспитали в нас годы борьбы за выполнение плана, при сравнении с этой, поднимаемой на щит, выглядит все более убого, и не один из людей, создающих материальные ценности, которыми жива наша страна, про себя уже стыдится, что его звать просто Отто Мюллер, а не профессор, доктор медицины — почетный доктор Отто Мюллер или там Шульце. И если даже мать-республика в последних известиях по телевизору на первом месте называет рабочего, это не вполне уравновешивает те привилегии, которых люди от станка всей душой пожелали бы нашей интеллигенции, докажи некоторые господа не только своими разглагольствованиями, но и самим образом жизни, что они покамест не забыли, кто создает те ценности, которые обеспечивают им красивую жизнь. — Папст устремил взгляд на меня. — Вы не обижены, а про Родериха и говорить нечего. Но у вас не должно создаться впечатление, будто я уже не могу загореться великой идеей. Я просто хочу сказать, что наряду с громогласной моралью науки существует и другая мораль, она, может быть, не столь привлекательна, как первая, но что до огня и жара, пусть даже погребенного под слоем пепла, — в этом недостатка нет. Это мораль непременного выполнения плана — при хроническом недостатке сырья, при перебоях с энергоснабжением в часы наибольшей загрузки, из-за чего застывают автоклавы, заполненные реакционной смесью, и при режиме жесткой экономии, а для заводских слесарей не хватает инструмента, и того вентиля нет, и этой болванки тоже нет, гаек — и тех недостаток, а чтобы раздобыть парочку штепсельных разъемов для силовой установки, приходится отправлять какого-нибудь продувного парня аж на варновские верфи. И ежели бы вы в своих институтах хоть полгодика проработали и прожили так, как живем и работаем мы за лесами, за горами, да еще при этом выполняли бы план, тогда можно бы потолковать о том, у кого из нас в сердце пепел, а у кого огонь.

Я был в выгодном положении, потому что ко мне все сказанное не относилось. Папст ведь оговорил это с самого начала. А что до идеи Харры, так, может, она и впрямь лишь красивая мечта, не более того. Ну и наконец, нельзя насильно делать людей счастливыми. Не хочет — не надо. Я еще раз прокрутил в голове возможность по новой запереть скоросшиватель Харры в своем сейфе, а если вдобавок не стану сейчас выскакивать с сетевыми планами Вильде и тому подобными штучками, даже Босков и тот ничего не сможет возразить. Правда, вид у него не очень довольный, но мне показалось, что он готов рассматривать последнюю тираду Папста как заключительное слово. Я облегченно вздохнул, я дешево отделался, совместный ужин с гостем можно было в общем и целом признать вполне удавшимся. Такого рода вечера не надо затягивать без особой надобности. А у меня оставалось достаточно времени, чтобы еще поспеть в кафе-молочную и там отдаться упоительному и безмятежному чувству анонимности.

Нет, не мог я пустить все на волю волн и отправиться прочь, просто взять и уйти из сложившейся ситуации в неизвестность. Ту неизвестность, которую предстояло осуществить, проявив даже некоторую долю наглости, следовало либо навязать доктору Папсту здесь и сейчас, либо признать, что по сравнению с его моралью наша действительно недорогого стоит. Лишь подбив Папста на то, чтобы вместе с нами претворять утопию в реальность, я имел право уйти своей дорогой и наслаждаться сознанием, что я, некто среди многих, издали наблюдаю жизнь этой девушки.

Да и Босков еще, выходит, не отстрелялся, потому что он вдруг заявил:

— Если ваш отдел исследований и развития с нашей помощью…

Папст жестом остановил его:

— Неужели я еще должен тебе объяснять, что представляет собой наш отдел исследований и развития? Ты и в самом деле желаешь знать, как мы из последних сил разрабатываем ту либо иную методику? Ты и в самом деле думаешь, что я могу положиться на какую-то там обещанную помощь? Нет и нет, Родерих, для этой штуки у нас попросту нет ресурсов. Ты, разумеется, предложил мне помощь вполне серьезно. Но уж лучше я не воспользуюсь твоим предложением. Я не хочу никого уязвить, я не собираюсь рассказывать, чем кончилось наше обращение к высокой науке, когда мы просто не знали, как быть дальше. Язвительность нам здесь не поможет, и пусть это не прозвучит упреком, если я скажу, что мы шесть дней сидели как на угольях, пока наконец вы изволили позвонить нам и сообщить, что программа у вас есть и что вы готовы помочь нам. В конце концов, и у вас в науке тоже есть свои плановые задания.

— А теперь я хочу кое о чем вас спросить, — сказал я спокойно и как бы между прочим. — Во-первых: если бы вместо этой разработки перед вами лежала завершенная технология и вам предоставили бы право выбора, вы все равно предпочли бы японскую установку?

— Разумеется, нет, — отвечал Папст.

— Во-вторых: удалось ли бы вам в этом предполагаемом случае несколько отсрочить подписание договора с японцами?

— Ненадолго — удалось бы.

— Точнее: на сколько?

Папст замялся.

— Ну, примерно на полмесяца.

— На полтора, — сказал я.

— Только при наличии стопроцентной уверенности, — сказал Папст.

— В-третьих: допустим, у вас есть эта стопроцентная уверенность. До какого времени — самое позднее — у вас остается возможность пробить соответствующее изменение плана?

— Поскольку в данном, предполагаемом случае речь пошла бы о значительной экономии валюты, теоретически — при необходимости — можно бы дотянуть до конца года… Но все это непосредственно зависит от заключения договора. И так просто ответить на ваш вопрос я не берусь. Да и к чему? Имея одну лишь разработку…

— Разработка — это отнюдь не все, чем мы располагаем, — сказал я, всецело полагаясь на то, что Босков сейчас без лишних расспросов подхватит эстафету. — У нас есть еще и отзыв фармакологов, и сетевой план для V 5/0. Молчите, Босков, хотя, разумеется, вы знаете все не хуже меня, вы достаточно часто присутствовали при том, как Вильде проверял программу. — И снова, обращаясь к Папсту: — Вы, помнится, говорили, как из последних сил разрабатываете технологию. Что бы вы сказали, если бы мы сделали это за вас, — «за вас» я выделил голосом, — с мощностью, примерно в полтора раза превышающей японскую. Но это, в-четвертых, означало бы, что нам нужны деньги. Вы не согласились бы…

— Нет! — вскричал Папст. — Не согласился бы. Мочь бы мог — это да. Из научно-технического фонда. Но не согласился бы под одно ваше обещание.

— И наконец, в-пятых, — гнул я свое, — скажите мне четко и определенно, что вам нужно от нас, чтобы послать японцев к черту?

Папст с улыбкой, словно решился принять участие в забавной игре:

— Действующая пилотная установка.

— Без паники, — сказал я. — Вы немножко упрощаете себе жизнь. И вообще это ерунда, потому что запланированные вами мощности мы получим и своим полутехническим способом. А теперь постарайтесь отнестись к моему предложению по возможности серьезно. Что вам требуется, чтобы отказать японцам? Только, пожалуйста, не завышайте требования.

Папст долго глядел на меня. Потом перевел взгляд на Боскова, но у того лицо было непроницаемо.

— V 5/0, — сказал он наконец, — утвержденная, согласованная и разрешенная.

Я расхохотался ему в лицо:

— Тут я вас и подловил! Вы хотите пребывать в роли зрителя. Но мы согласны действовать в одиночку лишь до тех пор, пока нам не удастся убедить вполне конкретные инстанции в абсолютной реальности наших замыслов. С той минуты финансировать начнете вы.

Папст спросил:

— Вы имеете в виду эксперимент с большими загрузками, V-3?

— Вот именно, — ответили, — вплоть до создания полупромышленной модели — по мне, можете называть ее пилотной, — мы хочешь не хочешь будем рисковать в одиночку, транжирить исследовательские фонды, и, если потерпим неудачу, вы уж подыщите для меня по старой дружбе какое-нибудь местечко в своей травоварне. Но как только полупромышленная модель начнет работать, извольте раскошеливаться, потому что в конце этой истории вы огребете все преимущества, а на нашу долю достанется разве что кусочек славы.

Воцарилась тишина. Боскову, должно быть, требовалось время, чтобы справиться с потрясением. Когда молчание стало гнетущим, Папст нарушил его:

— Ладно, если вы предъявите полупромышленную установку, мы возьмем на себя дальнейшее финансирование. Но вам придется очень и очень поднажать. Я со своей стороны сделаю завтра все от меня зависящее, чтобы оттянуть подписание договора до конца квартала. Вообще же, вы меня сбили с толку. Я и представить себе не мог, с чем вы на меня насядете, да, по совести говоря, и не ожидал от вас такой прыти. Если вы не сочтете за нелюбезность, я бы с вашего разрешения ушел сейчас к себе.

— Тебе вовсе незачем просить извинения, — воскликнул Босков, — у тебя достаточно измученный вид.

Он подозвал официанта, чтобы расплатиться. Но Папст заявил с самой категорической решительностью:

— Нет, нет, и прошу вас не спорить. Разумеется, вы были моими гостями.

Он дотошно проверил счет, что официант наблюдал с непроницаемым выражением лица, а проверив, аккуратно сложил и спрятал в бумажник. Босков взглядом дал мне понять, что на сегодня хватит, заказал себе еще пива и, посмотрев на часы, сказал, что за ним должен скоро заехать на машине зять. Я проводил Папста через улицу к «Линден-отелю».

Неожиданно и вопреки всем прогнозам погоды на Берлин накатил своего рода фен. Так что, воспользовавшись почти, можно сказать, теплым вечером, мы еще некоторое время постояли с Папстом у входа. Предложение зайти в бар и выпить виски я отклонил, указав на свою машину. Времени было без двадцати десять. Папст подал мне руку, и я спросил его:

— У вас и впрямь так худо с рабочей силой?

— Да еще как. Самые ужасные слухи, которые до вас доходят, на мой взгляд, сильно преуменьшены.

— Я знаю одну девушку, — продолжал я, — она кончила среднюю школу и прошла производственную подготовку на химзаводе, то есть школу-то она еще не кончила, ей еще сдавать экзамены. И она вбила себе в голову, прежде чем поступать в университет, начать — как мы раньше это называли — с базиса. И чтобы завод послал ее потом в университет. У вас для нее ничего не найдется?

— Ваша родственница? — спросил Папст. — Из Берлина?

— Из моего окружения, — ответил я. — Звучит несколько странно, но она и сама странная девушка и терпеть не может обычных путей. А кроме того…

— Что кроме того?

— Мне кажется, тут не обошлось без юношеской романтики. Другими словами, она питает иллюзию, что у вас и вообще где-нибудь в республике живут по-другому, чем здесь, в Берлине, справедливее, может быть.

— Само собой, нам нужны всякие люди, а уж про специалистов-химиков и говорить нечего — берем десятками. Конечно, если у нее какие-то там иллюзии, долго она не выдержит. Но попробовать все равно стоит. В том, что у нас несколько иной климат, чем у вас, в Берлине, есть некоторая доля истины. Но у каждой медали есть две стороны. Плохое здесь, у вас, это одновременно и широкое, открытое миру, а то, что у нас выглядит более здоровым, может, не только выглядит, но и есть на самом деле, многим — не без оснований — представляется узким и провинциальным. Лучше бы всего, — так заключил Папст, — если бы она для начала к нам приехала. Пусть она сошлется на вас, я сам охотно с ней познакомлюсь.

Тут Папст распрощался со мной, и я сел в машину и поехал в кафе-молочную.

10

Во вторник я приехал на работу пораньше, обуреваемый жаждой действия, но, пожалуй, еще в недостаточно хорошей форме для тех свершений, которые мне предстояли. То, что проспал я всего пять часов, меня ничуть не смущало, а смущало меня неотступное желание поразмыслить о своей жизни, и от этого я никак не мог избавиться. Не то чтобы оно меня парализовало, но, как и все непривычное, оно было тягостно. Лишь много позже я осознал, что во мне совершался продуктивный процесс самоосмысления, на который требуется определенное время.

Босков тоже заявился рано — еще до восьми. Он лишь вскользь помянул вчерашний вечер:

— Здорово вы меня вчера обошли, мой дорогой, ну об этом мы еще с вами побеседуем. Не воображайте, будто вы так просто от меня отделались.

Я, признаться, ждал худшего.

Харра, когда ему вдруг предъявили розовый скоросшиватель, отнесся к нему — как и следовало предполагать — с полным безразличием. Босков и я, мы оба, просидели с ним часа два, он изыскивал настолько закрученные формулировки, которые обволакивали технологический эффект такой дымовой завесой, что хотелось взять проект под защиту, но понять было невозможно.

— Вот теперь пустите-ка в ход свои связи, — сказал я, когда Босков собрался в путь с патентными предложениями.

Босков огрызнулся:

— Толстяк пусть опять побегает, а вы тем временем… Так оно всегда и бывает.

— Сдается мне, — сказал я, — вы встретите где-нибудь дядюшку Папста.

Папст уже успел сегодня позвонить мне домой еще до семи и снова, хотя и осторожнее, чем вчера, выразил свои сомнения.

— Вы и в самом деле твердо уверены? — спросил он с глубоким недоверием в голосе. — Я на одни экспериментальные работы кладу около года.

На сей раз я просто-напросто обрушил на голову дядюшки Папста кучу фактов.

— Благодаря математическому моделированию можно свести число экспериментов к минимуму, — так начал я, — оптимальные параметры аппаратуры и правила эксплуатации мы можем просчитать на машине. — Теперь я не давал Папсту и рта раскрыть. — Я даже могу привести вам один пример, когда у нас в ГДР благодаря моделированию сложного процесса с конкретной загрузкой удалось без особых усилий сэкономить полмиллиона капиталовложений. — И дальше в том же духе. Закончил я так: — Надо еще много раз добиться убедительных результатов, чтобы доказать целесообразность применения ЭВМ в химии прагматикам вашего типа.

Папст сказал, что он еще вернется к этому вопросу, сам же намерен прямо с утра начать борьбу за изменение сроков.

За этим последовали обсуждения со Шнайдером, Хадрианом и потом опять с Харрой. Леман получил указание быть готовым к непродолжительному изменению своих планов. Странным образом я все еще откладывал разговор с Вильде. Когда я наконец вызвал к себе Юнгмана, было уже около двенадцати, а я еще не выбрался поесть. Юнгман приготовил для меня бумаги; комментарий его звучал не особенно утешительно, и наконец я не выдержал:

— А теперь извольте внимательно меня выслушать: плохие карты мне и без вас известны так, что лучше не надо. От вас мне нужны козыри. И довольно ныть по поводу и без повода.

В дверь постучали, и я не поверил своим глазам: на пороге стоял доктор медицинских наук господин Кортнер, специалист-фармаколог и заместитель директора института собственной персоной.

— Ну и ну, — сказал я.

Уже более двух лет Кортнер у нас не показывался. Ни он, ни шеф из принципа в новое здание не ходили, разве что им надо было продемонстрировать иностранным гостям нашу ЭВМ. Кортнер с трудом скрывал свое возбуждение. Он поглядел на Юнгмана, поглядел на меня, он с превеликой радостью выставил бы Юнгмана из комнаты, но я не видел никаких оснований доставлять ему эту радость. Из вежливости я встал и предложил ему сесть и задвинул ему кресло прямо в подколенные ямки.

Юнгман был до такой степени ошарашен визитом, что, разинув рот, уставился Кортнеру в лицо и без зазрения совести принялся теребить нижнюю губу. Я снова уселся за стол и сделал любезную физиономию. Я должен был предвидеть этот визит. Харра и Шнайдер вели в старом здании переговоры с Хадрианом, и это не могло укрыться от глаз Кортнера, а ничто не вызывало в нем такой аллергической реакции, как контакты между старым и новым зданием. Он переводил взгляд с Юнгмана на меня и снова на Юнгмана, взгляд настолько раздосадованный, что сразу становилась видна вся неискренность его любезной улыбочки. Он хотел было заговорить, но тут зазвонил телефон.

— Прошу прощения, — сказал я и взял трубку.

На сей раз я был до того удивлен, что от моего «я слушаю» осталось только «я слу…», и прежде, чем продолжать, мне пришлось хорошенько откашляться. Ибо звонил сам Ланквиц. Не фрейлейн Зелигер с ее обычным «господин профессор желают поговорить с господином доктором Киппенбергом, я соединяю», а шеф собственной персоной. И было это так непривычно, что голос шефа прозвучал в моих ушах как сигнал тревоги. Впрочем, напряжение улетучилось сразу, едва Ланквиц спросил:

— Как дела, как поживаешь?

Голос его звучал мягко и нежно, в словах скрывалась тайна.

— А как может поживать соломенный вдовец? Одиноко и тоскливо.

— Тоскливо? — переспросил Ланквиц. — Может, тогда вместе поужинаем?

— А я как раз собирался пригласить вас сегодня вечером к себе. У меня еще сохранилось в погребах несколько недурных бутылочек.

— К чему тебе излишние хлопоты? — спросил Ланквиц. — Я решительно настаиваю на том, чтобы ты был моим гостем. И предложил бы Оперное кафе.

Представлялся очень даже неплохой случай, потому, что в моих ушах снова зазвучал голос Боскова: но вечно ждать я не буду. Я взглянул на Кортнера. Тот сразу понял, с кем я говорю, и в его глазах загорелось самое напряженное внимание.

— Сегодня вечером в Оперном кафе, — протянул я, и вдруг мне стало ясно, чего стоит в глазах Кортнера подобное приглашение. Еще я подумал о возможных боях за власть и сферы влияния в этом доме. И тогда я сделал тактически верный ход: я решил отказаться от ужина, чтобы продемонстрировать свою силу. Но сперва я воспользовался случаем: — У меня сидит господин Кортнер, — сказал я, — ты, помнится, хотел вчера…

— Извини, — перебил меня Ланквиц, — я еще не выбрался…

— Не беда, — сказал я, — тогда я сам скажу, что ты не возражаешь, если мы некоторое время будем сотрудничать с отделом химии.

Лицо Кортнера мгновенно переменилось: теперь его глаза глядели на меня с открытым дружелюбием, а на губах плясала самая искренняя улыбка.

— На сегодня вечером, — задумчиво сказал я Ланквицу, — на сегодня вечером я уже сговорился. Что бы ты сказал насчет завтрашнего вечера? Или послезавтрашнего?

Лицо Кортнера выразило столь явное подобострастие, я посмотрел на него как бы сверху вниз, вполне добродушно, как бы желая сказать: Киппенберг может себе и не такое позволить.

Ланквиц постарался скрыть разочарование.

— Ну ладно, значит, в другой раз. — И тут же вскользь: — А Шарлотта не звонила?

Шарлотта.

Это имя столкнуло меня с тихого берега в поток мыслей и воспоминаний, в котором я уже пробарахтался всю прошлую ночь. Но никто не должен был догадаться, что во мне происходит, и я поспешил сделать непроницаемое лицо.

— Сегодня или завтра она непременно позвонит, — сказал я. Еще несколько ничего не значащих слов, и положена трубка. В комнате стояла тишина. Про Кортнера и Юнгмана я начисто забыл.

Стоянка за вокзалом Фридрихштрассе. Ночь. По безлюдной улице идет Ева. Киппенберг смотрит ей вслед. Вокзальные часы показывают половину двенадцатого. На лице Киппенберга сперва растерянное и смущенное, потом задумчивое выражение.

Ибо с безрассудной отвагой юности Ева сумела подавить его сопротивление, заставила его осознать собственную оторванность от людей, чтобы, ненадолго спугнув это состояние своим присутствием, взамен оставить Киппенберга наедине с вопросом, который способен окончательно выбить его из колеи. Много лет подряд для него почти не существовало того, что принято называть мыслями о личном, а в описываемую минуту в нем теплится не более как смутное воспоминание о работе, которая ждет его, правда, не сегодня ждет, а завтра, значит, время еще есть, времени еще полно.

Он идет к машине, садится, включает мотор, но не трогается. Вопрос задан, теперь от него не отмахнуться. Он мог бы ответить на него импульсивным и само собой разумеющимся «да», но в его жизни не осталось больше ничего само собой разумеющегося, не осталось и такого «да». Он промолчал, и вот теперь он один и отдан на растерзание этому вопросу: а как ты, собственно, относишься к своей жен«, любишь ты ее или нет?

Кортнер закашлял. Черт подери, именно сейчас я не мог выносить его присутствие. Цели своего визита он уже достиг, чего ему еще от меня надо? Нужно как можно скорей от него избавиться, мне и Юнгман сейчас ни к чему, я хочу остаться один, мне нужно хотя бы полчаса покоя.

— Я еще даже не обедал, — сказал я и поднялся с места.

Многословные объяснения Кортнера я пропустил мимо ушей. Юнгману сказал: «Продолжим завтра утром» — и остался один. Снова — чего никогда не бывало прежде — меня подхватил и понес поток раздумий. Почему он вообще был задан, этот вопрос, и как могло случиться, что я не дал на него единственный само собой разумеющийся ответ?

Понедельник вечером. Кафе-молочная. В большом, полном людей зале за столиком Ева и Киппенберг, занятые разговором. Речь идет о недостатке времени. Киппенберг едва ли сможет на будущей неделе заниматься Евиными делами: у него накопилось своих выше головы — не звучит ли это как отговорка? Разве он и в самом деле пришел только затем, чтобы подать ей слабую надежду на трудоустройство у этих тюрингских химиков? Он уговорился с директором завода, что Ева объявится там, за горами, за лесами, и сошлется на Киппенберга. Когда захочет. Когда всерьез надумает.

Она уже всерьез надумала. Она улыбается. В этой улыбке и в ее словах может таиться легкая насмешка: насчет того, чтобы больше не встречаться, это он просто так говорит, ей лучше знать, вот и сегодня вечером она оказалась права: Киппенберг все-таки пришел! И опять та же прямота, которая обескуражила его с самого начала, и опять шаг в его сторону. Но на этот раз Киппенберг не уклоняется, на этот раз он подпускает ее поближе. В эту минуту он больше не рационалист до мозга костей, он готов к приятию таких возможностей, о которых в действительной жизни и речи быть не может. Вопрос, где она черпает силы, чтобы жить в состоянии конфронтации, вылетел у него из головы, может, и сам этот вопрос был всего лишь предлогом, а если нет, он еще вернется. Теперь у Киппенберга на языке другие вопросы, и он произносит их вслух.

— Вы оказались правы, это верно. Допустим, вы и дальше еще не раз окажетесь правы и мы еще не раз увидимся, когда позволит время, но к чему это приведет и чем это может кончиться?

Ева, на сей раз вполне серьезно:

— А я почем знаю? Я что, обязана все знать заранее?

Киппенберг:

— У нас всегда должна быть перед собой какая-то цель.

Ева:

— А если окажется, что она у нас одна и та же?

Молчание. Потом Киппенберг резко меняет тему.

Позднее он везет ее к вокзалу. Унтер-ден-Линден. Клара-Цеткин-штрассе. Стоянка за вокзалом Фридрихштрассе. Киппенберг заглушает мотор. Гаснут фары. И в машине снова воцаряется молчание на несколько секунд, которые кажутся невыносимо долгими. Киппенберг глядит в ветровое стекло и говорит:

— Одна и та же цель у нас с вами?.. Вот уж не думаю.

Обращенные друг к другу лица. Ева отвечает:

— Но ведь между тем, что поддается исчислению и что вы ставите превыше всего, с одной стороны, и неопределенно-расплывчатым, которое нам обоим не по душе, — с другой, разве не остается достаточно места для настоящего чувства?

— А какое чувство вы называете настоящим? — спрашивает Киппенберг.

— То, которое свободно от соображений целесообразности и пользы, — отвечает она. — По мне, так даже бессмысленное.

— Ну, это уж перебор. А вообще-то, вы знаете, чего хотите?

— До конца испытать большое чувство, — говорит Ева и в упор глядит на него.

И тут приходит конец заученной выдержке, Киппенберг оставляет все как есть, просто поднимается и уходит прочь из устоявшегося бытия: пошлые — и незабываемые минуты нежности, желания, ночью в машине. Пока он не спохватывается: только без паники. Киппенберг никогда не подпадет под власть мгновения. Этого еще не хватало! Он проходит несколько шагов рядом с Евой, прощальное рукопожатие, все. Только еще раз вспыхивает желание привести ее в пустой и безлюдный теперь дом, пустить по волнам все — порядок, репутацию, карьеру, — вспыхивает и тотчас гаснет, в ту минуту, когда Ева бросает в ночь вопрос, не провокационный, а раздумчивый, почти невесомый и абстрактный, просто как любопытная проблема:

— А как, собственно, ты относишься к своей жене, любишь ты ее или нет?

Киппенберг воздерживается от «да» с подкрепляющими это «да» словами «ну разумеется», то есть в голове-то оно возникает, но почему-то остается непроизнесенным. Это поражает его глубже, чем все до сих пор с ним происходившее. Если уж нечто само собой разумеющееся, то, чему по общепринятой шкале ценностей отводится очень высокое место, вдруг ни с того ни с сего оказалось под вопросом, пусть кто-нибудь другой ищет спасения в привычных отговорках, а то и вовсе во лжи, но это не метод для Киппенберга, чей аналитический ум даже самые ошеломляющие открытия умеет использовать как повод для размышлений. Вот почему он вынуждает себя к холодной рассудительности — раз нечто представляется загадочным, оно должно быть исследовано и обосновано, со всеми причинными связями, от начала и до конца.

Возвращение домой по берлинским улицам. Проверочный обход пустого дома. Бессонный час — в темноте, с открытыми глазами. Как оно все было лет семь-восемь назад, когда это «я» еще ничего собой не представляло, кроме самого себя, и ничего не изображало и было не доктором наук и даже не кандидатом, а всего лишь студентом — это сперва, аспирантом Иоахимом К. — это потом.

И как оно в самом деле все произошло между ним и Шарлоттой?

Профессор Ланквиц был научным руководителем аспиранта Киппенберга. С самого начала предполагалось, что Киппенберг останется работать в Институте биологически активных веществ. К этому времени он уже успел познакомиться со своими будущими коллегами — Босковом, Шнайдером, Кортнером, Хадрианом, под конец также и с Харрой, который в те времена влачил свое скрытое от света существование в подвале, за электронным микроскопом, где фотографировал для шефа срезы тканей, сотни тысяч срезов, ибо как раз тогда шеф с головой ушел в поиски некоего вируса, который являлся бы универсальным возбудителем рака; это был бессмысленный одинокий поиск с негодными средствами, ибо времена Роберта Коха давно миновали. Не будем вспоминать. Киппенбергу еще удастся выбить из головы у старика эту идею.

Уже в бытность свою аспирантом он вынашивает множество смелых, неортодоксальных мыслей, в дальнейшем осуществлении которых ему прежде всего поможет Босков, потом Шнайдер и, разумеется, Харра. Босков несет нелегкие обязанности неосвобожденного секретаря парткома при почти полном отсутствии времени, и несет отнюдь не для собственного развлечения. «Так, так… Что это значит: «Откуда я знал, что вы снова позволите себя выбрать?» То-то и оно, что в этой лавочке с мещански-интеллигентским высокомерием и предрассудками… Словом… Коллега Шнайдер, я полагаю, вы будете последним, кому наш вахтер должен объяснять решения партгруппы. Короче говоря, ставьте по меньшей мере бутылку шампанского в честь моего переизбрания!»

Бутылка ставится.

Когда шеф сразу после защиты делает новичка руководителем отдела и отдает ему под начало несколько сотрудников, уже много лет проработавших в институте, дело не обходится без затруднений. И снова Босков поддерживает Киппенберга, помогает Киппенбергу завоевать авторитет, а его группе — встать на ноги. В ланквицевском институте царит строгая иерархия, с четко разграниченными сферами компетенции и почти по-военному точной схемой командования и подчинения. Ревность и интриги возникают в тот момент, когда новая рабочая группа начинает формироваться в исследовательский коллектив, не ограниченный пределами какой-нибудь одной науки, в коллектив, где вместо иерархии господствует убеждение, что все они — от младшего лаборанта до руководителя группы — равноправные сотрудники, которых различает разве что неодинаковая мера ответственности. Ревность и интриги будут все усиливаться до тех пор, пока институт не развалится на две части и тем обретет новое, малоустойчивое равновесие; если кто-нибудь когда-нибудь заденет это равновесие, интриги начнутся снова — прежде всего по инициативе Кортнера.

Поначалу все выглядит так, словно Киппенбергу даже предстоит сделаться заместителем шефа. Он уже в бытность свою аспирантом вынашивал всякие идей, и, едва на него была возложена ответственность, он принялся за преобразование института. Еще не закончив возни со своей чрезвычайно сложной и нестандартной диссертацией, он старается приобрести как общее, так и частное представление об институтской проблематике, он видит, какие работы вовсе не относятся к профилю института, он ищет такие, чтобы относились, но безуспешно. В те времена при Ланквице каждый делал, что ему заблагорассудится.

Киппенберг спрашивает:

— А как у нас обстоят дела с планом? Ведь не может же научное учреждение не иметь плана.

— Разумеется, — говорит Ланквиц, — план есть. Не будь плана, нам не отпускали бы средств.

На практике дело выглядит следующим образом: раз в год каждый пишет на бумажке, чем он занимается и чем намерен заниматься в будущем году, после чего фрейлейн Зелигер перепечатывает отдельные бумажки в общий список — вот вам и план готов. Орудие для получения дотаций, сборная солянка из индивидуальных начинаний. Настоящей программы исследований здесь и в помине нет, координации между работой отдельных групп — тоже. Киппенберг некоторое время носится с планами революционных преобразований и кардинальной реорганизации института. Начинает он с отдела биофизики, руководство которым Ланквиц поручает ему и который он действительно полностью перестраивает.

Биофизика, так заявляет он Боскову, принадлежит к числу пограничных наук, и поэтому сегодня еще не представляется возможным четко определить ее содержание. Вы не находите, что эти слова в такой же степени приложимы и к нам самим?

У Боскова давно пропала охота шутить. Он чрезвычайно страдает от расхлябанности и тщетно пытается с ней бороться. Тщетно, потому что расхлябанность — это не твердое сопротивление, которое можно одолеть, это нечто расплывчатое, бесформенное, как амеба, вязкое, и в нем можно застрять. А помощь извне секретарь парткома Босков получает преимущественно в виде ценных советов: «Только деликатней, товарищ Босков, в лайковых перчатках!» Ланквиц — человек легко ранимый. Начертанное зеленым карандашом «Не представляется возможным» символизирует его представление о научной автономии, которой — если говорить по правде — ему в другом месте не предоставили бы, но которую время от времени ему демонстрируют как приманку. У Ланквица уже есть опыт, Ланквиц и думать не думает о том, чтобы заглотать приманку, но кто может поручиться, а главное, кто захочет быть камнем, обрушившим лавину? Словом, если в институте и может что-нибудь перемениться, изменения должны происходить только изнутри. И Босков все эти годы дожидался человека, подобного Киппенбергу.

Ланквиц, между прочим, тоже дожидался. Более того: он нашел Киппенберга и целеустремленно сформировал его. Он на него молится, он предоставляет ему полную свободу действий, он поначалу не скупится на похвалы. И когда он для утверждения демонстрирует свежеиспеченного кандидата наук в качестве главы отдела в руководящей инстанции да вдобавок одновременно предлагает ему чрезвычайно выгодный индивидуальный договор, они с Босковом еще придерживаются единого мнения. Настало время прийти кому-то со стороны, со свежими, неизрасходованными силами, с незаурядной научной квалификацией, с неисчерпаемым потенциалом энергии, организаторских способностей, — словом, такому, как Киппенберг.

И Киппенберг приходит, и он наделен всеми перечисленными свойствами, а вдобавок — смелым предвидением и настойчивостью подлинного исследователя. Взгляд его охватывает весь предмет вплоть до смежных областей, сокровищница его идей и догадок кажется бездонной, а главное — у него есть нюх на существенное, которое он умеет обнаружить даже среди второстепенного. Он проявляет себя талантливым научным организатором, в обращении с коллегами — человеком чутким и с полной мерой ответственности, и к тому же приятным и скромным, несмотря на непомерное честолюбие и редкие дарования. Он способен загораться воодушевлением, он умеет увлекать других и сообщать им частицу своего воодушевления. Для Боскова с воцарением Киппенберга начинается новая жизнь. Он, как секретарь парторганизации, снова может ходить с гордо поднятой головой, ему незачем теперь с трудом себя сдерживать, он может сметать препятствия, он может всем своим опытом, своим советом, своим упорством поддержать Киппенберга, который по молодости и дерзости готов продвигаться вперед семимильными шагами.

Во всяком случае, так это выглядит на первых порах.

Злополучный отдел биофизики Киппенберг перестраивает в рабочую группу нового типа и принимается за дело с быстро увеличивающимся в размерах отрядом молодых высококвалифицированных ученых. Между тем многое становится легче, год шестьдесят первый уходит в прошлое, а прошлым мы называем то время, когда у нас готовили лаборантов, ассистентов и кандидатов — одним словом, научные кадры для акционерного общества Шеринга либо Баденских содово-анилиновых предприятий. Начинается неудержимое движение вперед, бурное строительство, миллионные капиталовложения в ЭВМ, за короткое время достигнуто очень много, этим по праву можно гордиться, но несделанного остается ничуть не меньше, чем уже достигнутого. Кроме того, каждая решенная проблема ставит перед коллективом новые, еще более сложные задачи. Пусть то один, то другой испытывают головокружение от успехов, пусть Ланквиц водит по новому зданию делегации из братских стран, пусть демонстрирует им лаборатории изотопов, измерительную, рентгеновскую и — конечно же — ЭВМ, одному человеку по-прежнему не дают спать нерешенные проблемы, и этот человек Босков.

Босков заглядывает дальше других. Босков заглядывает так же далеко, как и Киппенберг. Они никогда не обсуждали до конца эту тему, но они знали с самого начала: если рабочей группе Киппенберга не суждено остаться бесплодной моделью, служащей более целям представительства, нежели пользы, если весь институт станет тем, чем может и должен: современным исследовательским центром, тесно связанным с практикой, как того требует наше время, и не только время, но и молодое общество, чей промышленный потенциал развивается столь неудержимо и бурно, — тогда рано или поздно неизбежно столкновение с Ланквицем, и это будет не просто столкновение двух исследовательских стилей, но и двух диаметрально противоположных представлений о смысле и задачах науки.

Босков очень много сделал за минувшие годы, он расчищал дорогу для Киппенберга, сметал с его пути бюрократические препоны, взрывал крепостные стены сопротивления и непонимания. Не зная устали, он бегал из ЦК в министерство, из министерства к министру финансов, в каждом поступке, каждой мысли им руководило одно стремление — сделать группу Киппенберга настолько сильной, а все ею достигнутое настолько убедительным, чтобы, когда пробьет решающий час, могло быть принято только одно, единственно верное, единственно плодотворное для будущего решение.

Но решающий час все никак не настанет. Время для принятия решений созрело, в институте сложилась ситуация, чреватая переменами. Босков глядит на Киппенберга, Босков ждет, но, как ни странно, неизбежное не свершается. Там, где принципы должны сшибаться лбами, они мирно разграничивают сферы влияния, и противоречия сглаживаются. Образ устремленных в завтра и одновременно тесно связанных с практикой исследований не приходит в столкновение с устаревшим идеальным представлением об автономности науки. Противоречия как-то сами по себе переносятся в область методики. Лишенные смысла мелкие контры между старым и новым зданием душат в зародыше каждое истинное столкновение. В споре двух разных школ общественная проблематика усыхает до размеров личной.

Даже Босков и тот не сразу догадывается, что именно произошло: прежний Иоахим К. исчез, а вместо него возник господин доктор Киппенберг. Поначалу Босков не задается вопросом, связан ли этот постепенно воцаряющийся застой с изменением киппенберговского образа жизни. Ибо, если на первых порах новичка упрекали в карьеризме, сегодня ни у кого не повернется язык повторить этот упрек. Вопреки ожиданиям официальным заместителем директора назначили Кортнера, Киппенберг же предпочел стать не заместителем, а зятем директора, причем по искренней сердечной склонности — в этом никто из институтских не сомневался.

За время своего пребывания в аспирантуре Киппенберг, можно сказать, в глаза не видел дочери шефа, во всяком случае, не видел вблизи. Но слышать о ней слышал, и неоднократно. Она учится на биофаке и сейчас сдает госэкзамены. Известно, далее, что ей уготована роль ближайшей и единственной сотрудницы отца.

— Женщина экстра-класса, — говорит о ней доктор Шнайдер, — вон она идет, да как идет, господи, что за походка! Не высовывайтесь из окна, Киппенберг, неужели вы всерьез воображаете, будто дочь Ланквица оглянется на какого-то там аспиранта? Да она вообще не оглянется ни на одного мужчину! Мужчине, на которого она захочет оглянуться, еще только предстоит родиться, да нет, какое там родиться, его надо изобрести, его надо разработать на основе принципиально новой конструкции.

— Гордая? — спросил Киппенберг.

— Гордая — не то слово, — отвечает Шнайдер. — Ее высочество, принцесса. И ко всему еще старик — он так с ней носится, я думаю, с него сталось бы украсить чугунные столбы нашего забора головами ее воздыхателей.

— Да будет тебе, — возникает на заднем плане Босков, — не верьте ни единому его слову. Фрейлейн Ланквиц так же далека от высочества и от принцессы, как наш шеф — от обезглавливания воздыхателей. И коллега Шнайдер прекрасно это знает. Просто он у нас любит малость преувеличить, а может, желает с самого начала вас отвадить.

Если Шнайдер и в самом деле этого хотел, он здорово ошибся в расчетах. Подобные разглагольствования о высочествах и принцессах могут лишь раззадорить Киппенберга, привыкшего по своей одержимости брать с бою каждое встретившееся в жизни препятствие. Правда, это честолюбие несколько иного рода, чем известное ему до сих пор. Все сказанное о фрейлейн Ланквиц остается торчать в нем как заноза. Все, что окружено нимбом недосягаемости, привлекает его в первую очередь. Он даже еще не разглядел толком дочь шефа, не говоря уж о том, чтобы перекинуться с ней несколькими словами, а мысль «как раз для меня» уже мелькала у него в голове, и не однажды. И не потому, что он записной покоритель женщин, который ни одной юбки не пропустит. Ничего подобного. То немногое, что ему довелось пережить в этом плане, лишь доказывает, как мало он до сих пор интересовался женщинами, гораздо меньше, во всяком случае, чем продвижением по службе. Он еще ни разу не увлекался по-настоящему. Впрочем, до сих пор это и смысла не имело. Зато теперь фрейлейн Ланквиц вдвойне — и чрезвычайно — занимает его ум, потому что теперь это могло бы иметь смысл, да еще какой. В этот период он не задается вопросом, как можно, чтобы все, решительно все в жизни имело смысл; просто у него такой склад ума, он его унаследовал, а кто подвергает критическому рассмотрению унаследованные черты? Он все больше размышляет, а точно ли девушка, слывущая такой гордой и неприступной, предназначена ему, и никому другому?

Он слишком рассудителен, чтобы предпринимать поспешные шаги. Вероятность, что фрейлейн Ланквиц меж тем возьмет да и выйдет за кого-нибудь другого, представляется ему после всего, что он о ней слышал, совершенно ничтожной. Ну а если и выйдет — что ж, тогда, значит, ему не повезло, только и всего. Впрочем, он не допускает, что ему может не повезти. Кто безынициативен, тот остается с носом. Кто проявляет инициативу, тому и везет. До сих пор Киппенберг достигал в жизни всего, к чему стремился. Сейчас он не торопится. Он может подождать. Он всегда умел мудро предвидеть, а кто умеет мудро предвидеть, для того время служит союзником. Выжидать, запастись терпением. В конце концов, его ничто не подгоняет: он ведь не любит, он даже не влюблен. Да и с чего ему было влюбляться? Он иногда думает о ней, не часто, но снова и снова. Иногда видит ее в мечтах, не отчетливо, лишь контуры: красивая, стройная фигура, темные волосы, плавная походка.

Много думать о ней у него просто нет времени: дело как раз перед защитой. Не будь рядом доктора Шнайдера, ее образ, возможно, вообще поблек бы в его памяти. Но Шнайдер не устает говорить о ней. Он любит поговорить о женщинах, он непревзойденный знаток женщин и немало порезвился, прежде чем связать себя брачными узами. «Мне можете про женщин не рассказывать, я их знаю как облупленных».

К этому времени новое здание, где можно укрыться от словоизвержения Шнайдера в собственном кабинете, существует лишь в мечтах Киппенберга. Киппенберг еще обречен выслушивать его сентенции и воспоминания, которые все кончаются словом «кстати»: «Кстати, о девственницах, вы знаете этот анекдот?..» Если тут же находится Босков, он начинает при этих словах громко и возмущенно сопеть, но высказать свое возмущение вслух не решается, потому что, ежели кто не выносит соленой мужской шутки, тот в глазах Шнайдера неслыханно смешон.

Хотя надо сказать, что о фрейлейн Ланквиц Шнайдер не позволяет себе говорить иначе, как с великим почтением, и тем сохраняет память о ней в душе Киппенберга. Киппенберг не отдается чувству, чего нет, того нет, он даже и не знаком с ней. Вспоминая о ней, он испытывает уважение. Чтобы испытывать что-нибудь другое, надо бы побольше знать о ней, а он даже ни разу не заглянул ей в лицо.

И вдруг как-то днем он встречает ее возле института. Утром того же дня он сдал кандидатский экзамен и потому пребывает в отменном расположении духа. Увидев ее так близко, он удивляется, до чего она хороша и до чего ему, Киппенбергу, нравится это спокойное, правильное лицо. Он рад возможности наконец-то хорошенько разглядеть ее и полностью использует эту возможность, он разглядывает ее, не вызывающе, скорей с восхищением, но в то же время упорно и настойчиво, почти требовательно. Ничего не скажешь, очень красивая девушка, тут стоит постараться. В неожиданном приливе молодой дерзости он приветствует ее — без церемоний — как старую знакомую.

Она отвечает на его приветствие с удивлением, почти отчужденно, но спокойно и без враждебности.

— Вот видите, — говорит Киппенберг и останавливается, — я знал, что все это пустой треп насчет высочества и принцессы. Вы самый настоящий человек, и больше ничего. Я считаю, вы свой парень и товарищ на все сто.

Не исключено, что двадцатитрехлетняя Шарлотта именно этого и желала: быть своим парнем, быть товарищем на все сто, таким, с которым можно хоть звонить в чужие двери, хоть бить камнями чужие стекла. Но всю свою жизнь она была принуждена играть совсем другую роль. Прежде всего роль дочери, единственной дочери у отца, который ее боготворит, а в своих семейных привычках на всю жизнь остался архиконсервативен. Потом умерла мать, и Шарлотте неполных семнадцати лет пришлось изображать хозяйку дома, а это во все времена был открытый дом, гостеприимный, представительный, поставленный на широкую ногу. И ей пришлось, как некогда матери, осуществлять представительство, одновременно готовясь к экзаменам. Она приняла эту роль, и, если порой в школьные, а потом и в студенческие годы у нее мелькала мысль, что в будущем для нее не исключен и другой, отличный от традиционного стиль жизни, она быстро отгоняла эту мысль. Даже занятия в университете не освободили ее от домашних обязанностей. Она поняла: ее удел сейчас и в будущем — вести этот гостеприимный, открытый дом, с точки зрения профессиональной быть идеальной сотрудницей сперва отца, которого она почитает, а когда-нибудь позже — другого мужчины, который незаметно сменит отца и, без сомнения, будет принадлежать к тому кругу, где она вращается с младых ногтей.

Может, в пятнадцать лет она представляла себе жизнь несколько иной: бурной, подвижной, волнующей, но все эти представления были расплывчатыми, недостаточно отчетливыми, чтобы когда-нибудь привести к бунту против размеренности этого благополучного существования. Такое случается, человек прозевал свою остановку и становится после этого совсем другим, чем мог бы стать. А тут является какой-то аспирант Киппенберг, на которого отец, правда, возлагает большие надежды, но который еще даже не защитился. Его костюм — не костюм, а ходячий ужас: двубортный, материал в нитку, — и это в пятьдесят девятом году! Просто душа болит глядеть. Верх ботинок в пятнах от кислоты, подметки — по меньшей мере третьи. Рубашка старомодного кроя, да вдобавок мнущаяся. Он идет навстречу, здоровается, заговаривает ни с того ни с сего, даже не представившись, позвольте, мол, и так далее, не склоняется в деревянном поклоне, не говорит учтивости, не старается показать себя с лучшей стороны, не изображает ученого, а просто с места в карьер заводит разговор. Этот бродяга — и выбрит-то прескверно, — небрежный, дерзкий, молодой, и заводит разговор.

Но при всем при том он совершенно не кажется смешным, совсем нет, отнюдь нет.

Он выглядит настоящим мужчиной, он беззаботный, он даже малость грубоват, такой может поддать кулаком в бок, с него станется. Но он полон восхищения, да-да, она чувствует, что он восхищен, и все в нем, включая это восхищение, неподдельное. И он считает ее своим парнем, товарищем на все сто, право же, считает.

Тут из глубины прошлого возникает мимолетное воспоминание: незрелые мечты о жизни, какой она некогда рисовала ее себе в туманных и расплывчатых образах, — жизни, полной заманчивых обещаний, беспокойной и волнующей. Жизни, пропахшей парами кислоты, жизни, звучащей, как шипение бунзеновской горелки, как смех лаборанток и хриплый зов маневренного паровоза. Жизни, проедающей дырки в халате, ниспосылающей здоровую усталость и заставляющей невыспавшегося снова и снова вскакивать с постели. Итак, Шарлотта на прощанье кивает Киппенбергу, он остается, она уходит. Но он пребывает в ее мыслях, утверждается там, во сне поддает ей кулаком в бок.

Обсуждая с отцом список приглашенных к ужину в тесном дружеском кругу, она тщательно обдумывает вопрос, не настала ли лора немножко приоткрыть душу. И говорит как бы невзначай:

— А новенького, этого Киппенберга?

— Не представляется возможным, — отвечает отец, — только после вручения диплома о присвоении звания.

Она поигрывает карандашиком и чуть заметно улыбается.

— Ничего не случится, если ты раз в жизни пригласишь к столу незащитившегося.

— Ну, если ты хочешь…

Она глядит отцу прямо в глаза.

— Да, — говорит она, — хочу…

И тут до Ланквица что-то доходит.

— Будем надеяться, — говорит Ланквиц, — что он не обманет ожиданий.

Она не отвечает. Она тоже на это надеется.

Поскольку Киппенберг не знает, сколько нужно времени, чтобы профессор старой школы Ланквиц надумал пригласить к столу кого-нибудь из молодых сотрудников, он в этот первый, решающий вечер держит себя без тени смущения.

Зато Шарлотта смущена, и Киппенберг это чувствует. Завидев его, она престранно реагирует, в первый миг явно не может скрыть разочарования. А ведь он специально ради этого вечера справил себе новый костюм, первый раз в жизни — не стандартное изделие, а сшитое по мерке и безбожно дорогое, на его взгляд. И кроме того — это ж надо, какое легкомыслие, — новая сорочка и новые башмаки. Значит, откуда взяться разочарованию на ее лице? Неоткуда, и не разочарование это, а некоторая оторопелость, неприкрытое смущение. Разумеется, она вполне владеет собой. Но когда Киппенберг с ней заговаривает — и заговаривает в своей небрежной манере, открыто, дружески, очень почтительно, но не подобострастно, — он всякий раз угадывает за церемонностью, с какой она себя держит, до чего она взволнованна. Ее смущение необходимо истолковать, но поначалу он не решается истолковать правильно, до тех пор пока, возвеличенный перед всеми, не занимает за столом место подле нее.

Это производит сенсацию. Среди гостей доктор Шнайдер с женой, от его приветственного кивка Киппенбергу делается как-то не по себе. Глубоко потрясен доктор Кортнер, который еще недавно орал на аспиранта сколько вздумается и который, конечно же, никогда себе больше не позволит повышать на него голос, зато с этого дня он гораздо больше, чем прежде, кричит дома. Доктор Босков вообще не приглашен к ужину. Зато Киппенберг знакомится со старыми друзьями дома, например с гинекологом из Западного Берлина, покрытым шрамами студенческих дуэлей. Несколько позднее, когда мужчины останутся одни, без дам, он выдаст присутствующим новейшую продукцию «календаря для мужчин». Потом с неким доктором Кюртнером, выдающейся личностью. Кюртнер маленький, чуть скособоченный, в речи его слышится едва заметный швабский акцент, он явно старинный друг этого дома, они о Шарлоттой на ты, она знает его с детства, а почему она говорит с ним очень сдержанно, даже, можно сказать, ледяным тоном, Киппенберг понять не может. После еды этот самый доктор Кюртнер отводит его в сторону, проявляет необычную заинтересованность, расспрашивает о жизни, учебе в университете, направлении исследований, благосклонно кивает после каждого слова и наконец спрашивает, на что может такой, Как Киппенберг, рассчитывать здесь, «в зоне» — это его выражение. Но тут как из-под земли рядом вырастает Шарлотта, с подчеркнутым дружелюбием берет Киппенберга под руку и, оборотясь, бросает Кюртнеру через плечо:

— Ты ведь не будешь в претензии, если я уведу Иоахима?

Этот «Иоахим» потрясает Киппенберга, он не может понять, в чем дело. Но Шарлотта стоит перед ним, глядит прямо на него и говорит:

— Не связывайтесь с этим человеком! Вы слышите: никогда в жизни!

Он кивает: «Раз вы так считаете…» И, словно зачарованный, глядит Шарлотте в ее темные глаза.

До чего ж он тогда был наивный. Так и не смекнул, что представляет собой доктор Кюртнер. И узнал это лишь потом, от Боскова. Потому что, едва Босков заслышал это имя, он прямо угрожающе раздулся и запыхтел:

— …да это же… да ведь это же… Надо бы в госбезопасность… ну, авось они и сами знают, что к чему! Но ведь до чего обнаглел, осмеливается приезжать сюда… — И, заметив немое изумление на лице Киппенберга: — Вы, верно, и не догадываетесь, кто он такой? Он руководитель западноберлинского филиала именно того концерна, в котором Ланквиц работал при Гитлере.

Киппенбергу приходится еще несколько раз встречаться с этим человеком, пока наконец не воздвигают стену и филиал Кюртнера перебирается во франконский Альб.

К этому времени все они — и Киппенберг, и Босков, и Харра, и множество молодых ребят — с огромным энтузиазмом работают над осуществлением великих планов, и поначалу все выглядит так, словно им и в самом деле с первого же захода удастся создать именно такой институт, который они видят в мечтах. В фундамент нового здания уже заложен первый камень, а от растущих сомнений шефа и его неизменного «Не представляется возможным» Киппенберг попросту отмахивается, говоря: «Представляется, да еще как, ты сам посмотри».

Вдруг последовательную смену картин прерывает бьющий по нервам телефонный звонок. То ли действительность еще раз вырвала меня из плена бессмысленных размышлений, то ли, напротив, сокрушительно ворвалась в мои раздумья, когда я уже почти напал на собственный след?

Звонил Босков. Один бог знает откуда. Понять его было нелегко, он здорово запыхался и все твердил что-то о трудностях и возможностях и об одном условии.

— Плохо слышно! — орал я в аппарат. — Какое условие? Вы про что?

— Гарантии, мой дорогой, — пыхтел Босков, — какие у нас есть гарантии, что мы вообще сможем бросить на это дело все силы? Словом, чтобы не ходить вокруг да около: Ланквиц с нами или по-прежнему сует нам палки в колеса?

Как я мог сейчас, по телефону, да еще при такой слышимости, объяснить Боскову, что согласие шефа, равно как и его отказ, не играет ровным счетом никакой роли, пока и поскольку мы, в том числе и я, согласны только на целое, и даже больше чем на целое, без каких бы то ни было уступок? Как я мог объяснить, почему вот уже который день я пытаюсь разобраться в своем «я», что-то ищу в себе, а что именно — и сам еще не знаю.

— Шеф будет подыгрывать, — сказал я. И с интонациями почти угрожающими: — Можете на это положиться!

Мне и впрямь пришла в голову мысль, что, если Ланквиц заартачится, придется ему напомнить о некоторых его махинациях, может, это и не совсем по-джентльменски, но, чему быть, того не миновать. Впрочем, я был рад, что сегодня мы не увидимся с Босковом. Он сам мне сказал, что поздно освободится.

Взглянув на часы, я решил поехать домой и сложил материалы, которые принес из архива. Я прошел мимо машинного зала. Там все еще работали на тюрингцев. Леман был полон решимости, если понадобится, проработать всю ночь.

— Ну какую там ночь! — воскликнул Мерк. — До десяти, самое позднее до одиннадцати Робби все сделает.

— Если, конечно, у нас опять не выйдет из строя печатающее устройство, — пробурчал Леман.

Мерк доверительно отвел меня в сторону.

— Послушай, может, Кортнер… Ну, потому что у него дочь сбежала…

— Ты что, тоже принялся за сплетни?.. — спросил я.

— Не лезь в бутылку, — взмолился Мерк, — меня его дочь вообще не интересует, я просто хотел тебе сказать, что у Кортнера не все… — Он тычет себя пальцем в лоб. — Ей-богу, он тронулся, он ошибочно запрограммирован…

Я не дал ему договорить.

— Уймись, — сказал я, — в конце концов, ты говоришь о заместителе директора.

— Само собой, о заместителе, о ком же еще, — сказал Мерк, нимало не обескураженный моим замечанием, — итак, господин заместитель директора изволили тронуться, и с этим ничего не поделаешь. Или, может, ты мне объяснишь, почему он после конца рабочего дня — пять уже давно пробило — вдруг заявился к нам, улыбаясь во весь рот поганой такой улыбочкой, и простоял минут пятнадцать возле пульта, и слушай, о чем мы говорим, хотя два года подряд он нас в упор не видел? Для меня этот случай не требует объяснений.

Я задумался. Может, стоит сегодня же вечером переговорить с Ланквицем? Я позвонил. Было без малого семь. У Ланквица никто не ответил. От вахтера я узнал, что шеф покинул институт примерно час назад. Я позвонил Ланквицу домой, но и там никто не подошел к телефону. Возможность была упущена.

Я поехал домой. До поздней ночи сидел я над нашими прежними публикациями, вернулся к математической регрессии, к методам Монте-Карло и градиентному методу. Я с головой ушел в свое занятие, но, по мере того как мной овладевала усталость, мысли мои начали разбредаться, и мне все трудней становилось сосредоточиться.

Не успели мы на какой-нибудь десяток шагов выйти за границы нового здания, как мгновенно возник Кортнер, сперва у меня в кабинете, потом — в машинном зале. Я подивился его чутью. Он сразу унюхал, что происходит нечто необычное. И разве Трешке, наш универсальный гений, еще позавчера не прорицал мне, как обрадуется народ, когда и в старом здании будет положен конец расхлябанности? Придется брать в расчет и Кортнера. У него есть личные заботы, которые повышают чувствительность человека и одновременно усиливают его тревожную мнительность. До сих пор Кортнер воспринимал всякое действие нашей группы, коль скоро оно выходило, на его взгляд, за пределы чистой теории, как личную угрозу. А почувствовав личную угрозу, человек изготавливается к обороне. Кортнер умел взвалить на шефа заботы о своем месте, а я знал, как внимательно прислушивается Ланквиц к нашептываниям Кортнера. Перед нами была большая и нелегкая задача. И на успех можно было рассчитывать лишь при согласованном взаимодействии всех отделов. Но уже первая открытая попытка перешагнуть границы нового здания мобилизовала те силы, которые делали подобное взаимодействие невозможным. Из этого заколдованного круга без столкновения не вырваться.

Я пошел спать. Я лежал в темноте и не мог заснуть. Компромисс и благоразумные соглашения вместо конфронтации — не есть ли это основной закон общества, принцип сосуществования, наконец? Каждая саморегулирующаяся система тяготеет к стабильности. Кому же захочется по доброй воле стать той помехой, которая нарушит стабильность целой системы? И где проходит граница между разумной гибкостью и беспринципным оправданием оппортунизма? С недавнего времени я узнал: бывают люди, которые не боятся конфронтации. Они еще не утратили понимание того, что представляет собой развитие: устойчивая стабильность нуждается в чрезвычайно глубоких сдвигах и потрясениях, чтобы сделаться стабильностью на более высокой ступени. У человека, не побоявшегося перелома в собственной жизни, я так и не спросил, где он взял силы для конфронтации. Вместо того я всецело ушел в поиски ответа на вопрос: а как, собственно, обстоит дело, любишь ты свою жену или нет? Я не мог на него ответить, я мог только лежать в темноте без сна и копаться в своем прошлом. Снова мимо меня проплывали картины, и с критичностью, похожей на злую досаду, я наблюдал в них действия Киппенберга. Порой мне казалось, что с расстояния я вижу его насквозь и могу читать, как открытую книгу.

11

После того, первого визита к Ланквицам Киппенберг тщательно продумал каждое слово, которым обменялись они с Шарлоттой, каждый ее взгляд, выражение лица, внимательно, в глубине души — взволнованно и, однако же, невозмутимо. То, что поначалу было лишь честолюбивой мечтой, обернулось заманчивой возможностью. А до сих пор он не мешкая пользовался всякой предоставлявшейся возможностью. Не то чтобы у него был определенный расчет, нет, чего не было, того не было. Вот если бы Шарлотта ему не так понравилась, тогда бы можно говорить о расчете на то, что она дочка шефа. Но она умна, образованна, полна своеобразного очарования, покоряюще красива и нравится ему, как до сих пор не нравилась ни одна девушка. Я был вполне уверен: о расчете здесь и речи быть не может. Но что же тогда так раздражало меня в Киппенберге? Его неприкрытая деловитость? С чего бы это? Ведь именно деловитости я с незапамятных времен придавал чрезвычайное значение. Иначе как мог бы Киппенберг приблизиться к Шарлотте Ланквиц?

Когда речь идет о мужчине и женщине, принято говорить и думать всякий сентиментальный вздор. Недаром даже у нас в стране целые отрасли промышленности существуют лишь для того, чтобы производить иррациональные ожидания, и некоторые социалистические предприятия, например, выпускают поточным методом в форме пластинок утопические надежды на кондитерское счастье, которое выдает себя за идеал, но — увы и ах! — слишком часто разбивается при столкновении с действительностью. Полностью избежать этого никому не дано. Почему же тогда меня так удивляет, что Киппенберг в глубине души сохранял полнейшую невозмутимость? Экзальтированные чувства лишь туманят взгляд и толкают человека на всяческие ошибки. Киппенберг твердо, обеими ногами, стоит на этой земле, в этой жизни, этих буднях. Он не стремится завладеть Шарлоттой как некой ценной вещью, для этого он слишком ее уважает, слишком глубоко преклоняется перед очевидным своеобразием ее личности. Вместе пройти жизнь — эта мысль наполняет его радостью и глубоким волнением, чего с ним никогда еще не случалось прежде. Вид Шарлотты доставляет ему, помимо всего, и чисто интеллектуальное удовольствие, словно перед ним интересная задача и ее надо решить. Короче говоря, похоже на то, что после первого визита, за которым вскорости последовало еще несколько, на Киппенберга произвела глубокое и стойкое впечатление девушка по имени Шарлотта Ланквиц.

И окружение Шарлотты.

Ведь, конечно же, рамка, окружающая Шарлотту, не может не ослеплять Киппенберга. И этот ухоженный, изысканный, интеллигентный дом с атмосферой гостеприимства и открытости. Встречающимся здесь порой типам вроде того же доктора Кюртнера он решает выдать по первое число, как только ему будет предоставлено право голоса. Кроме того, это не Шарлоттины гости, а гости ее отца. Нетрудно понять также, что на первых порах Киппенберг некритически воспринимает сильную личность своего научного руководителя. Изматывающая война по мелочам, которой суждено разрушить прежнее почитание, начнется много позже. Но пройдет немало лет, прежде чем другой Киппенберг наконец действительно оценит Ланквица по достоинству и поймет, как много импульсов, как много идей он получил от Ланквица.

Итак, нечему удивляться, если ланквицевская традиция открытого и культурного дома производит на Киппенберга более глубокое впечатление, чем он себе признается, и если все это начинает ему нравиться. В северной части Берлина, в маленькой трехкомнатной квартирке дома-новостройки, провел он свое детство, в полуразрушенном старом доме — свою юность, какая-то пристройка, уборная — на пол-этажа ниже. До сих пор он жил только занятиями, до сих пор не убивал ни секунды на размышления о том, как он когда-нибудь устроит свою семейную жизнь. Теперь он знает: ни о ком, кроме Шарлотты, и речи быть не может, кроме нее и окружающей ее атмосферы, где смешались воедино культура и уют. У него нет сомнений, что он придется ко двору. Он убежден, что ему пристал подобный стиль жизни, что ему причитается именно такой. И еще что ему причитается Шарлотта.

Да и стоит ли смущаться той мелочью, что в присутствии Шарлотты у него не учащается пульс, не становится прерывистым дыхание. Это ровным счетом ничего не значит. В конце концов, он ученый-естественник новейшей формации; он рассуждает как и положено ученому, то есть аналитически и трезво, и скорее рационально, нежели эмоционально. Он не позволяет чувствам взять над собой верх. Так было всегда, так будет еще долго. Он еще ни разу не оказывался во власти какого-нибудь чувства и уж подавно не желал испытать чувство, которое окажется сильнее рассудка и разума. Человеку куда свойственнее — да они, кстати, и прочнее всяких страстей — связи пар, построенные на солидном фундаменте. А солидный фундамент складывается из превосходства, проникновения, предвидения. Но к понятию «солидный фундамент» относится и солидное окружение. И может быть, совместная деятельность в институте, при создании новой рабочей группы. Даже если все это мечты, которым не суждено осуществиться, им на смену придет четкое понимание того, что по-настоящему правильно, по-настоящему приличествует ему и Шарлотте, а вместе с пониманием — четкое знание того, что лишь рассудочный и бесстрастный разум способен осуществить для них это по-настоящему правильное.

Итак, вооружившись рассудочным и бесстрастным разумом, Киппенберг добивается Шарлотты, причем добивается по всем правилам, убедительно, ибо за какое бы дело Киппенберг ни взялся, он выполняет его с размахом, какую бы цель перед собой ни поставил, он стремится к ее достижению упорно и не смущаясь препятствиями. Да и сама по себе Шарлотта вместе со своим окружением достаточно возбуждает и привлекает Киппенберга, чтобы придать его исканиям пафос и выразительность. Если она недели, а то и месяцы подряд ведет себя по отношению к нему дружелюбно, но сдержанно, его это нимало не смущает, ибо все отчетливее угадывает он за ее сдержанностью ответное волнение.

Только одного он не чувствует, только одно полностью от него ускользает, и это — исступленная надежда, которую он пробудил в Шарлотте и которая все больше и больше овладевает ею.

Конечно же, Шарлотта Ланквиц еще не знает толком, чего она вдруг начинает ждать от жизни и от будущего. Зато она твердо знает, что именно этот сильный человек, открытый — как говорится, душа нараспашку, — привнес надежду в ее существование. И за это она его любит. А любя его, соглашается стать его женой. Словом, Киппенберг еще раз достиг чего хотел, да иначе и быть не могло.

И даже живи в нем капля неуверенности либо невысказанное сомнение, а точно ли дружеская благосклонность, почтительная симпатия и ни разу доселе не испытанное восхищение составляют всю палитру человеческих чувств, все равно удачные результаты изгоняют следы сомнений. Киппенберг не намерен размышлять о чувствах, в том числе и о феномене, именуемом любовью, ибо ему доподлинно известны механизмы, лежащие в основе любви, взаимодействие внешних раздражителей с эндогенными факторами. В жизни настоящего ученого не должно быть места тому, что принято называть романтикой, нет места иррациональному, обманчивому, кажущемуся. Они поженятся, все пойдет своим чередом, в соответствии с киппенберговским представлением о жизни ученого: все обусловлено, а в больших масштабах даже и предсказуемо. Не осталось ничего, ровным счетом ничего, что может совлечь Киппенберга с намеченного пути. Весной шестидесятого года он женится на Шарлотте Ланквиц.

Коллеги поздравляют, Харра, который еще не получил заказанные в оптике новые очки, протягивает фрейлейн Зелигер орхидею и выражает немалое изумление, когда благодарность Шарлотты доносится из другого угла комнаты. Поздравления Шнайдера многословны и велеречивы, к тому же он утверждает, будто он всегда это знал и с первого дня мог предсказать. Кортнер, весь под впечатлением, с улыбочкой изъявляет свое нижайшее почтение, свое величайшее уважение.

Остается Босков. Он до неприятного крепко и долго и как-то странно жмет руку Киппенберга. Почему он ничего не говорит? Почему он лишь молча глядит на Киппенберга? Когда-то по другому поводу он, помнится, сказал: «Н-да… Брак — это непростая штука». Теперь он, судя по всему, просто не может найти подходящие слова, теперь поздравление для него тоже не простая штука. Наконец он выдавливает что-то вроде «ладно, поживем — увидим».

И больше ничего. Впрочем, так оно и лучше. Если бы Босков, как всегда, откровенно сказал бы ему: «Смотрите, как бы вам не сбиться с пути», Киппенберг тогда плохо бы его понял, и уж совершенно непонятным оказался бы для него заданный впоследствии вопрос: «А как, собственно, обстоит дело, любишь ты свою жену или нет?»

Конечно же, Киппенберг любит свою жену, в этом нет никаких сомнений. Вот одно только: несмотря на любовь, он ничего, ровным счетом ничего не улавливает из того скрытого ожидания, с каким Шарлотта согласилась на этот брак. Он не видит, как она ждет, все ждет и ждет, как проходит время, и она перестает ждать, и ожидание в ней постепенно угасает. Поди догадайся, чего она ждала. Она, может, и сама этого не знает. Знает она — и всегда знала — лишь одно: что ее жизнь пойдет обычным путем.

Так ее жизнь и идет. Киппенберг, перебравшийся к жене, то есть в ланквицевский дом, наблюдает такие разительные перемены в своей собственной жизни, что не может понять, насколько неизменной, несмотря на замужество, осталась жизнь Шарлотты в отцовском доме. Разумеется, порой бывают стычки, не без этого, когда, например, Киппенберг отказывается видеть в доме некоторых гостей из Западного Берлина, после чего Ланквиц незамедлительно дает зятю понять, кто здесь хозяин. В этой стычке Шарлотта принимает сторону Киппенберга. Старик некоторое время ходит обиженный, но подобного рода обиды легко урегулировать в институте, проявив готовность пойти на некоторые незначительные компромиссы. А кстати, и визиты из Западного Берлина через год становятся невозможны.

Шарлотта не всегда принимает сторону мужа. Бывают ситуации, когда Киппенберг представляется себе неким захватчиком. Впрочем, он исполнен понимания, он ищет причину также и в себе самом. Наверно, он еще не до конца освоился в том мире, к которому теперь принадлежит. Он прилагает усилия, он всячески старается не ссориться с тестем независимо от того, идет ли речь о домашних делах или об институтских. И вскоре проблемы уходят, так и не дождавшись разрешения. Он старается не напрасно. Все лучше и лучше дается ему академический, приглушенный, безмерно учтивый тон.

И постепенно из бунтаря, готового перевернуть все вверх дном, из беззаботного Иоахима К. формируется доктор Киппенберг, и этот доктор вырабатывает в себе чувство меры. Проходит время, и вот уже в ланквицевском доме сообща и в ничем не омраченной гармонии правят двое, Киппенберг и старый профессор, правят мудро, правят оптимистично и безмятежно.

Довольна ли Шарлотта своей жизнью, своим браком? А почему бы ей и не быть довольной? Киппенберги живут припеваючи, они ездят отдыхать в Татры и в Прибалтику, совершают круиз по Карибскому морю. Они обзаводятся машиной, а немного спустя — дачей в Шёнзее. Жизнь — это работа, и жизнь — это успех. Детей у них нет, виновата, может быть, Шарлотта, во всяком случае, врач посылает ее в санаторий. Киппенберг не мог бы сказать про себя, что ему недостает детей. Все равно он бы не имел от них никакой радости, он ведь по горло загружен, можно сказать, перегружен работой. Пока еще формирование рабочей группы подвигается вперед. И новое здание уже стоит. А если даже с координацией работ дело все больше не клеится, да и сотрудничество с другими отделами как-то не задалось, если тот либо иной план не желает осуществляться так быстро, как предполагалось вначале, это вовсе не дает оснований быть недовольным. Киппенберг отнюдь не собирается проявлять нетерпение, как проявляет его Босков, который словно не желает видеть, что всего за несколько лет они достигли необычайно много, что тише едешь, дальше будешь и так далее и тому подобное. Может, Босков возлагал на Киппенберга какие-то заведомо несбыточные надежды? Но Киппенберг с раннего утра до поздней ночи на ногах, а он ведь тоже человек. Он тоже не о двух головах. Пока останутся позади хлопоты, связанные с защитой докторской, пока он утвердится как вузовский преподаватель и тем утолит свое честолюбие, институтские проблемы сами собой придут к разрешению, и не придется ради них огорчать старика либо нарушать семейный мир. Путь научного руководителя тоже не усыпан розами. Едва устранены наиболее серьезные трения с Ланквицем и Кортнером, начинаются затруднения с Босковом, и Киппенбергу приходится всячески лавировать, чтобы угодить и нашим и вашим. Жизнь полна трудностей и сложностей. Отпуска и выходных дней порой не хватает, чтобы восстановить истраченные силы. С течением лет накапливается усталость, недосыпание, замотанность, нервное истощение и тому подобное, все это вместе взятое ощущается порой даже как пресыщенность.

Хотя, если поглядеть с другой стороны, жизнь вполне состоялась, и брак удачный, счастливый, почти идеальный. Во всяком случае, так его воспринимает Киппенберг, а потому он решительно не способен осознать кризис, потрясший их семью на четвертом году совместной жизни. В том, что это действительно кризис, сомнений нет, но переоценивать его не следует, потому что подобное случается и в других семьях. И уж кто-кто, а чета Киппенбергов как-нибудь разрешит вставшие перед ней проблемы.

Удивительно только, что Киппенберг даже не подозревал о существовании этих проблем и три года подряд вообще ни о чем не догадывался. Он проглядел признаки надвигающейся грозы, твердо убежденный, будто все обстоит наилучшим образом. Все эти годы он ошибочно принимал скрупулезный порядок своей жизни, включая сюда и семейную жизнь, за гармонию, а спокойную сдержанность своей жены за уравновешенность. Поначалу он мог наблюдать, как Шарлотта с радостью и оживлением «входит в их брак», и, будучи человеком самодовольным, приписал это обаянию своей личности. И хотя впоследствии он замечает, как мало-помалу гаснет радость, как оживление уступает место тишине, которая напоминает тупое равнодушие, все эти перемены представляются ему неизбежным следствием привыкания. Праздничное мироощущение первых совместных лет нормализуется в каждом браке, привыкание низводит непривычное в ранг привычного. Главное, чтобы супруги сообща выдержали будни.

Правда, будни Шарлотты не особенно занимают Киппенберга; для этого его собственные слишком наполнены трудностями и нервотрепкой. Практически Шарлотта продолжает вести прежний образ жизни, который вела всегда и который ей подобает. Как единственное доверенное лицо шефа, она, едва возникнут какие-то проблемы, принимает обычно сторону отца, но от непосредственного участия в конфликтах уклоняется весьма искусно.

Не подлежит сомнению, что в лаборатории отца Шарлотта обрела себя. Вскоре Ланквиц дарит ей машину, теперь она может и утром на работу и вечером с работы ездить тогда, когда это удобнее отцу, и тем самым полностью эмансипироваться от мужа. Киппенберг поначалу раздосадован, но справляется с этим чувством и даже приветствует независимость жены. Он не задается вопросом, по душе ли все происходящее Шарлотте, Он не замечает, как одновременно с упомянутой эмансипацией все глубже становится зависимость Шарлотты от отца, так что Ланквиц теперь распоряжается даже ее свободным временем. Киппенберг видит только, что он-то наверняка не внес в жизнь Шарлотты никаких изменений, но тогда, следовательно, он и не может быть виноват в ее подавленности, унынии, неразговорчивости, которая все больше овладевает ею.

А в других формах, кроме как в постепенном воцарении тишины за утренним столом либо в редких совместно проводимых вечерах, которые оставляет им институт и санкционирует тесть, семейный кризис и не выражается, ну разве еще в прогрессирующей раздражительности обоих супругов, которая очень редко дает себя знать, потому что Шарлотта, равно как и Киппенберг, прекрасно умеет держать себя в руках. Слишком у Киппенбергов рафинированная обстановка, чтобы там могли возникать семейные сцены, не говоря уже о ссорах и дрязгах.

Киппенберг не замечает, что становится несловоохотлив. Шарлотта реагирует на эти перемены с многозначительной кротостью, которая частенько замешана на иронии; впрочем, она по большей части завершает свои слова улыбкой и тем смягчает иронию.

Странным образом выпадают такие вечера, когда оба словно оттаивают, чаще всего это случается в отсутствие господина профессора, когда они коротают непривычное одиночество за бутылкой вина. Тогда в их речах звучит наводящая на раздумья сердечность. А разговоры ведутся на тему «Ты помнишь?», словно разговаривают старичок и старушка.

— А ты помнишь, — спрашивает Киппенберг в один из таких вечеров, — когда я впервые заговорил с тобой, перед институтом? Я, наверно, и впрямь наскочил на тебя, как бандит с большой дороги.

— С великолепным забвением всех правил приличия, — вступает Шарлотта. — Обворожительно измятый. Нет, тогда ты был неотразим.

— Неотразим? — удивленно тянет Киппенберг. — Вид у меня был малость расхристанный, и качество бритья тоже оставляло желать лучшего, и брюки я носил уже семь лет, и коленки на них вздулись пузырями…

— …и еще на них были дырочки от кислоты, — добавляет Шарлотта. Лицо у нее раскраснелось. От вина.

— После того, как я увидел тебя, — продолжал Киппенберг, — я себе заказал первый в жизни костюм у портного. Нет, стой, не у портного, а всего лишь купил сшитый в ателье, но все равно чудовищно дорогой. Ни за что в жизни мне раньше не пришла бы в голову такая мысль. Это я хотел снискать твою благосклонность.

— Да, так оно и было, — нежно говорит Шарлотта и задумчиво смотрит на него, — впрочем, ты быстро пообтесался и приспособился к утонченной культуре дома Ланквицев.

Киппенберг невольно прислушивается.

— Лишь теперь я поняла, — продолжает Шарлотта, — чего мне так не хватало, когда ты впервые появился у нас за столом. Щетины мне твоей не хватало. И старых брюк с дырочками.

Киппенберг находит ее слова забавными. Не правда ли, до чего забавные вещи она говорит — и сама манера говорить тоже забавна. Ему хотелось бы от души посмеяться. Но почему-то не получается. Шарлотта склонила голову к плечу, глядит куда-то мимо него, и глаза у нее сверкают, почти горят. От вина, разумеется, от чего же еще.

— Другим, — продолжает она почти шепотом, — с тобой крупно повезло, институту повезло, большой науке, вероятно, тоже.

— Шарлотта… — начинает Киппенберг.

— Нет, дай мне договорить. Разумеется, я сама виновата. Я всегда желала заполучить именно первого. Первого, то есть лучшего, а не первого попавшегося. Так меня воспитали. — Она кивает ему. — Я и не жалуюсь. Не может один человек иметь все.

Киппенберг заглушает порыв уязвленного самолюбия и вкрадчиво говорит:

— Будь же справедлива. Кое-что у тебя все-таки есть. И даже немало.

— И даже слишком много, — говорит она и глядит на него.

Он подливает ей вина. Она подносит рюмку к губам и осушает ее. Может быть, чуть поспешно.

— А ты помнишь, — говорит она, — как мы делали на «Дружбе народов» круиз по Карибскому морю. Ну, разумеется, помнишь. Это был вечер накануне того дня, когда мы попали в шторм. И море было гладкое, как зеркало.

— Заход солнца, — говорит Киппенберг. — Это было великолепно.

— Это было ужасно, — откликается Шарлотта. — Море было такое вязкое и тягучее, какое-то маслянистое и к тому же пустынное и зловещее. Меня это пугало и угнетало, потому что мне вдруг многое открылось, когда я представила себе эти плавучие гробы в давно минувшие времена. Безветрие, они лежат в дрейфе, запертые штилем, как в тюрьме, и пресная вода протухает, и сухари плесневеют, и на борту встает призрак холеры. И тут — вдруг — вода вспенивается, паруса надуваются, мачты трещат, корабль подхвачен бризом, но не успевает воцариться ликование, как порыв ветра стихает — и опять ничего, совсем ничего, обманутая надежда. И штиль продлится еще бог весть сколько, может, до скончания века.

Шарлотта встает, пробует улыбнуться — безуспешно — и выходит из комнаты.

Киппенберг, удивленный и испуганный, провожает ее взглядом, смотрит на закрывающуюся за ней дверь. Неужели в ее глазах блеснули слезы?

В душевном смятении он вспоминает ее слова, вспоминает еще много дней. Ему искренне жаль, что она плакала. Но в то же время эти слезы уязвляют мужское самолюбие Киппенберга: Шарлотта — его жена, та, на которой он женат, должна по идее быть счастлива, а Шарлотта почему-то не счастлива. Киппенберг просто не знает, как ему быть.

Друзей у Киппенберга нет. Он всегда был одиночкой. Сильный человек — так внушал ему отец — всего сильней, когда он один. И вот впервые в жизни Киппенберг не отказался бы от все понимающего друга с нетерпимым характером, друга, который не стесняется говорить в лицо неприятные истины. Но нет у Киппенберга никого, с кем он мог бы посоветоваться, кому мог бы открыть душу.

Киппенберг потрясен открытием, что ему хотелось бы с кем-то посоветоваться. Он всегда как раз тем и гордился, что ему никто не нужен. Только слабакам нужны друзья. Настоящему мужчине не нужен ни бог, ни другой человек, он просто должен владеть собой — и все. Исправно действующий разум способен четко выразить любой душевный порыв и даже скептически проанализировать.

Ну не удивительно ли? На работе Киппенберг прекрасно знает, как необходим диалог, общность мышления. Там же, где дело касается личных проблем, он до сих пор безжалостно душил всякую возможность разговора по душам.

Причем людей, достойных доверия, в институте хватает. Вот Харра, к примеру. Правда, Харра малость не от мира сего, но вот уж Босков, тот обеими ногами стоит на земле, и к нему бегут за советом по всяким личным делам гораздо чаще, чем Боскову того хотелось бы. А за поводом завязать такой разговор дело не станет, когда они сидят за столом в непринужденной обстановке, как, например, сидели через несколько дней после того разговора с Шарлоттой.

Киппенберг и Босков пили кофе и толковали о всякой всячине.

— Вы неважно выглядите, — сказал Босков, — кругом свирепствует грипп. У вас нет хинина-метапирина? Запаситесь — и как можно скорей, я прослышал, что его собираются снимать с производства.

— Не может быть у каждого человека цветущий вид, надо кому-то и плохо выглядеть.

— От меня в сорок пятом тоже никто не ожидал, — мгновенно отозвался Босков, — что я приобрету цветущий вид. Но кто исхудал, как я, тот дорожит своими килограммами. Это я вчера внушал Ингиному Бертольду. Он дошкольник. Так вот, этот сорванец разбил стекло пожарного сигнала, а когда приехала машина, заявил, что хотел проверить, срабатывает ли эта штука, когда и на самом деле что-нибудь горит. Забава хоть и старая, но не дешевая, а вдобавок огорчение стоило мне по меньшей мере полкилограмма живого веса.

Киппенберг смеется.

— И все-таки я не отказался бы от таких огорчений, — говорит он, — потому что у вас никогда не может возникнуть ощущение штиля. Или с вами уже так бывало, что вы попали в мертвую зыбь и дрейфуете в океане, и конца этому нет, и сухари плесневеют, и вода протухла?..

— Нет, — отвечает Босков и задумчиво глядит на Киппенберга. Потом осторожно продолжает: — С людьми непросто. Но я это до некоторой степени предвидел.

Киппенберг скрывает всю глубину своего изумления за какой-то ничего не значащей фразой.

— Я просто хотел сказать, что барометр настроения тоже порой показывает низкое давление, — небрежно поясняет он. И резко меняет тему, а Босков не из тех, кто навязывает другим свое участие.

Киппенберг, в мыслях конечно, пытается подвергнуть свое «я» критическому анализу. Ну да, Босков предвидел неизбежность трений между супругами Киппенберг: событие, которое можно предсказать, является частью действительности. Для исследователя, подобного Киппенбергу, не составляет большого труда вскрыть причины, обусловившие возможность этого события. А после сделанных выводов надлежит действовать соответственно. Киппенберг ищет разговора с Шарлоттой.

Что мешает ему предпринять этот разговор незамедлительно? Он усвоил теперь и правила хорошего тона, и безупречные манеры, значит, встали препятствия другого рода. Речь идет о Шарлотте, здесь замешано и глубокое уважение, и почтительность, и — отчасти — боязнь натолкнуться на непонимание или даже на активное неприятие. Киппенберг ни за что на свете не хотел бы обидеть человека, которого он любит. Впрочем, дело придется иметь и со сверхщепетильным Ланквицем. При своем высоком интеллекте Киппенберг естественно не страдает недостатком веры в себя, но он знает, что жизненную энергию своего сверхактивного зятя Ланквиц считает, по сути дела, пережитком варварства. И Киппенберг все откладывает и откладывает разговор. Как следует выносить на совместное обсуждение проблемы супружеского сосуществования — этому еще только предстоит научиться. Да и кто нынче вступает на жизненный путь, предварительно вооружась знанием, что истинная близость жива только безграничным доверием и тесной душевной связью? Однако кому-то следует произнести первое слово, и, возможно, Шарлотта только того и ждет, чтобы он наконец заговорил. Едва им выпадает вечер вдвоем, он подходит к ней, наливает ей янтарного цвета вино и говорит:

— Большая редкость. «Бернкастель» шестьдесят второго года и вдобавок тамошнего разлива. Как видишь, я и в самом деле пообтесался, раньше я не отличил бы мейсенское от рейнского.

Шарлотта, которая любит отдыхать за рукодельем, вяжет на сей раз палантин. Она пригубливает из своей рюмки и одобрительно кивает.

Киппенберг подсаживается к ней.

— Я вот что тебя хотел спросить, — начинает он, пытаясь небрежностью тона смягчить весомость слов, — как, собственно, обстоит дело, можешь ли ты после трех с половиной лет замужества сказать, что ты счастлива?

Шарлотта отвечает спокойно:

— А почему бы мне и не быть счастливой?

— Потому что ты произнесла слова, которые до сих пор звучат у меня в ушах, — отвечает Киппенберг, — звучат как вопрос: что я сделал не так?

— Сколь темен смысл твоих речей, — говорит Шарлотта, отрываясь от вязанья. — Ты про какие слова?

— Да так, про обманутые надежды.

Теперь Шарлотта долго молчит.

— Надежды, — наконец говорит она, — надежды каждый вынашивает в себе самом, чаще всего — в незрелые годы, без должного знания жизни. И надо быть очень большим эгоистом, чтобы упрекать кого-то другого в том, что действительность не совпадает с былыми надеждами. Я ведь тебя и не упрекала, Иоахим. Ты вспомни, я не жаловалась, я говорила, что сама во всем виновата, поскольку меня слишком оранжерейно воспитывали.

— А почему ты ничего не расскажешь мне об этих надеждах? — спрашивает Киппенберг. — Если бы я знал о них раньше, я тогда был бы ужасным эгоистом, не попытайся я хоть как-то им соответствовать.

Шарлотта откладывает в сторону вязанье, отпивает глоток вина и внимательно глядит на своего мужа.

— Даже не знаю, на что я надеялась, и была бы очень рада узнать. Может, на какое-то событие, из которого я выйду изменившейся… — Опять молчание. Потом она договаривает: — Забудь об этом. В каждом человеке есть нерастворимый осадок, с этим приходится мириться.

— Может, он и есть, этот осадок, — говорит Киппенберг, — вполне вероятно, не знаю, над этим стоит задуматься. В случае, если дело коснется перемен, именно мне надлежит идти на риск и прямо и открыто высказать, что я думаю.

Она пытливо глядит на него.

— Мне хотелось бы, — продолжает Киппенберг, — чтобы мы обзавелись собственной квартирой.

Шарлотта встряхивает головой. Это может означать удивление, а может, и неодобрение. Она приводит в порядок волосы, отпивает из своей рюмки. Потом сидит, скрестив ноги, обхватив руками колени, и сосредоточенно ждет.

— Вот такое у меня предложение.

Она кивает.

— Ты думал обо мне. Это для меня ново. Вот почему я не хочу спрашивать, как ты до этого додумался. Но все равно, ты должен мне сказать, чего ты ждешь от этого шага, потому что я не знаю, заботишься ли ты обо мне или только о себе.

— Допустим, что о нас обоих, — говорит Киппенберг. — Допустим, я наконец осознал, что должен приблизиться к тебе по крайней мере вплоть до вышеупомянутого нерастворимого осадка, если не хочу и впредь оставаться не более как приправой к твоей привычной жизни.

— А почему бы тебе не попробовать приблизиться ко мне в рамках моей привычной жизни?

— Чтобы между нами никто не стоял, — отвечает Киппенберг. — Я не говорю, будто кто-то сознательно пытается встать между нами, но сильная личность уже одним своим присутствием может оказаться кому-то поперек дороги.

— Ты заставляешь отца принести нелегкую жертву, — говорит Шарлотта.

— Нам всем приходится приносить жертвы, — неумолимо отвечает Киппенберг.

И он вспоминает былые дни, когда он только еще женился на Шарлотте и представлял себе, как они будут вместе работать и как это все будет выглядеть, когда у них с Шарлоттой будут общие проблемы, когда они вдвоем будут расходовать нервы и силы на создание рабочей группы, но зато потом делить успех и неуспех, вдохновение и измотанность. Эти мечты он без тени досады выкинул из головы и смирился с тем, что Ланквиц полностью загрузил Шарлотту и что она относится как чужая к планам своего мужа.

— Я никогда не пробовал, — продолжает он, — целиком заполонить тебя. Ты не предмет, который можно полностью монополизировать, а я слишком уважаю в тебе человека, чтобы хоть как-то ограничивать твои возможности. Ты и впредь будешь работать с отцом и состоять при нем. Это ему останется, и этим ему на будущее придется удовольствоваться.

— Я знаю, что отца это больно заденет, — сказала Шарлотта, — и мне незачем просить тебя сообщить ему о твоем решении по возможности тактично.

Киппенберг кивает. Он чувствует себя так, будто сбросил с плеч тяжелый груз. Достигнутое с Шарлоттой соглашение снова — хотя и на другой лад — делает его хозяином положения. И он не откладывает разговора с Ланквицем в долгий ящик.

Старик, поняв, о чем речь, отворачивается к окну и долго стоит так, не произнося ни слова. Потом, снова взяв тон благосклонного превосходства, он задает всего лишь один вопрос:

— А Шарлотта согласна с твоим планом?

— Иначе я не сделал бы своего предложения.

Ланквиц кивает и некоторое время ходит по комнате взад и вперед. Потом вдруг произносит:

— Я хорошо понимаю, как вы это себе представляете, но не будем упускать из виду и тот факт, что не можете же вы просто так взять и переехать в микрорайон Недостроево-Развалюхино или тому подобную местность. Это, согласитесь, не для вас. Так что уж позволь мне в спокойной обстановке подыскать оптимальное решение, которое всех нас удовлетворит.

Киппенберг облегченно вздыхает. От Ланквица и ждать нельзя, чтобы он показал, как на самом деле относится к предстоящему разъезду. Через некоторое время Ланквиц выдвигает встречное предложение, которое странным образом вызывает в Киппенберге чувство неудовлетворения, хотя возразить по существу вроде бы нечего. Итак, Ланквиц настаивает на том, чтобы Шарлотта и Киппенберг не покидали этой квартиры. Это вполне естественный выход, странно было бы иначе, поэтому дальнейшие разговоры на эту тему он считает излишними. Освободить территорию должен он. И он уже переговорил в магистрате касательно подходящей квартиры неподалеку от института.

Несколько недель спустя намеченное совершается. Ланквиц покидает дом, чтобы впредь по нескольку раз на неделе ужинать у дочери и зятя. Итак, изменилось все, а по сути — ничего. Ланквиц все больше загружает Шарлотту в институте, граница между вотчиной Киппенберга и другими отделами намечается все резче, пока наконец не вырастает в неприступную стену. Шарлотта, которая теперь живет вместе с мужем и врозь с отцом, оказывается по ту сторону стены, там, где отец. И оба по вечерам все дольше и дольше засиживаются в лаборатории. Когда Киппенберг после рабочего дня испытывает желание побыть вместе с женой, он глядит на старое здание и видит там ярко освещенные окна лаборатории. Один бог знает, когда вернется домой Шарлотта. А что ему делать без нее в пустом доме? Вот он и спускается в машинный зал и позволяет Леману и Харре затянуть себя в проблемы, обаянию которых он слишком охотно поддается. А сколько-то времени спустя он уже вообще не знает, по какой причине проводит в институте долгие вечера, прихватывая порой и половину ночи. Даже когда гаснут огни в лаборатории шефа, его ничто больше не гонит домой, где он застанет либо Ланквица — гостя за вечерним столом, либо усталую, измученную Шарлотту перед телевизором. Киппенберг помогает себе заглушить обманутые надежды — а что ему еще остается делать? — убеждением, будто он стоит на высоте требований своего времени, ибо освобождению жены от мужниного гнета и неограниченному сохранению ее личности приносит в жертву устаревшие представления о супружеской общности. Так ему удается принять сложившийся образ жизни. Да и Шарлотта вроде бы тоже вполне довольна. Ничто больше не напоминает о штиле, и покорного равнодушия тоже нет. Чета Киппенбергов разрешила свои проблемы и устранила кризис. Проходит год, проходит время, супружество Киппенбергов пребывает неизменным, современное, эмансипированное и, в конце концов, безгранично счастливое.

Вот только работы у Киппенберга, пожалуй, многовато. Со временем она все накапливается и накапливается. Непонятная раздражительность — явное следствие переутомления. Переутомление где-то в тайниках души провоцирует чувство разочарования. Впрочем, это вполне естественно для человека, который не выбирается из стрессовых ситуаций. В остальном все прекрасно. Киппенберг и Шарлотта живут друг с другом, друг у друга, друг подле друга.

Проживают жизнь друг подле друга.

Бодрствовал ли я за размышлениями или спал, когда на весь дом зазвонил телефон? Во всяком случае, я вскочил, зажег свет и помчался вниз по лестнице, к себе в кабинет. Звонить могла только моя жена, Шарлотта, потому, что я много часов неотступно думал о ней; вообразите, эта абсурдная мысль действительно мелькнула у меня в голове, и я подивился на себя самого и одновременно на ту безмерность ожидания, с какой я схватил трубку, и при этом поглядел на часы. Без нескольких минут двенадцать. Голос: «Вас вызывает Москва». А там теперь около двух часов ночи. Я был готов услышать адский концерт помех и треска, который уже испортил мне вчера оба разговора с Эрфуртом, но в трубке стояла та же мертвая тишина, какая царила во всем доме. А потом из тишины возник голос Шарлотты, так близко, так отчетливо и ясно, словно стояла она рядом со мной. И пусть даже мой разум привык конкретизировать и охлаждать любой душевный порыв, в эту минуту я целиком понимал всю весомость нашего разговора, который через полторы тысячи километров сумел обернуться необычайной встречей.

Шарлотта спросила:

— Это ты, Иоахим?

Эх, не будь я так возбужден. Я даже не помню, что я сказал в ответ, скорей всего, какую-нибудь ничего не значащую фразу.

— Почему ты так кричишь? — опять спросила Шарлотта. — Это же не внутригородской разговор. Я прекрасно тебя слышу.

По ее интонациям я понял, что она старается говорить как можно тише. Ее голос укротил меня, возбуждение спало. В отношениях между мной и Шарлоттой нюансы значили порой больше, чем слова. Я сразу понял, что у нее хорошее самочувствие и хорошее настроение.

— Значит, ты дома, — сказала она, — ну тогда я проспорила бутылку коньяку. Я утверждала, что ты ночи напролет ошиваешься по ночным барам. — Она вздохнула. — Ничего не поделаешь. А я была бы куда как рада выиграть это пари.

И снова эта мягкая ирония, которая меня, как и всегда, обезоруживала и которую я, как и всегда, не мог понять. Впрочем, может быть, я придавал слишком много значения ее словам, может, у нее просто такой юмор. Вот она и в самом деле коротко рассмеялась, угадав мою растерянность. Ее голос, такое близкое дыхание, рядом, в телефонной трубке, привели меня в необъяснимое волнение.

— Ты, вероятно, задаешь себе вопрос, не пьяна ли я, — продолжала Шарлотта. — Да, я пила крымское шампанское, но от шампанского человек не бывает пьяным, от него бывает только приятное возбуждение.

— Я задаю себе вопрос, — отвечал я, — почему тебе надо уехать так далеко, чтобы быть ко мне так неслыханно близко.

Тут она замолчала, потому что и она разбиралась в интонациях. Потом заговорила:

— Я думаю, все дело в том, что они подключают усилитель. А теперь возьми, пожалуйста, карандаш и записывай.

Я придвинул к себе блокнот.

— Твой отец, — сказал я, — каждый день спрашивает меня, не позвонила ли ты, другими словами, имела ли ты успех.

— Успех, — протянула Шарлотта, — а-а, ты про доклад в пятницу. Ну как же не быть успеху? Когда все здесь такие приветливые и вежливые и готовы приветствовать любое достижение, особенно если о нем докладывает женщина.

Передать эти слова шефу я навряд ли мог, а то, что за ними последовало, и подавно.

— Меня только что привезли в гостиницу, — сказала Шарлотта, — каждый вечер я провожу у кого-нибудь в гостях и повсюду встречаюсь с великим множеством людей, которые расспрашивают меня, что у нас слышно в институте. — Опять короткая пауза, потом: — При этом они имеют в виду только вас, в новом здании.

— Шарлотта, — пролепетал я.

— Не перебивай, — продолжала она, — мне стоило немалых трудов выкручиваться из положения. Сегодня, например, в гостях было двое коллег, которые года два-три назад познакомились с Леманом и Харрой в вычислительном центре в Киеве. Они полагают, что Харра и Леман, без сомнения, вспомнят совместные разговоры, которые они там вели. Ты их спроси. Не могу тебе точней сказать, о чем идет речь, я записала лишь несколько ключевых понятий, а уж вы попытайтесь свести их воедино. Они хотели бы подробнее узнать о состоянии вашей работы. Непонятно, почему к ним в руки за последнее время не попадала ни одна из ваших публикаций. А теперь перепиши мои заметки: машинная обработка стохастических процессов, как она выглядит с позиций внедрения. Это тебе что-нибудь говорит?

— Само собой, — отвечал я.

— Второй вопрос, — продолжала Шарлотта, — касается математического моделирования определенных стадий опытов над животными. Они здесь очень этим интересуются. В свое время я тоже об этом слышала. Но поскольку этому у нас не придавали значения, я тоже не особенно интересовалась, хотя это относится к апробации и тем самым должно бы входить в мою компетенцию. Мне было очень неловко, что я ничего не могу им рассказать. Но я сама в этом виновата, я в свое время поддалась влиянию.

Хотя в комнате, кроме меня, никого не было, я поторопился сделать непроницаемое лицо, словно мне надлежало скрыть чувство, которое вызвали во мне ее слова. Мне показалось, будто Шарлотта признательна мне за мое молчание, поскольку я услышал, как она облегченно вздохнула, прежде чем заговорить снова.

— Я пообещала им, — продолжала Шарлотта, — раздобыть ваши последние работы, в том числе и неопубликованные. Может, это было опрометчиво с моей стороны, но ведь работы у вас не засекреченные, а я не могла отказать, понимаешь?

— Еще бы не понять, дурак я, что ли?

— Конечно, нет, — развеселилась Шарлотта, — дураком ты никогда не был, напротив, ты был всегда так убийственно умен, что я за всю нашу совместную жизнь ни разу не могла упрекнуть тебя в том, что ты не считаешься со мной, либо держишься как командир, либо пытаешься хоть немножечко угнетать меня.

Это была уже не шутка, это был такой откровенный серьез, что я растерянно спросил:

— Что ты говоришь? Ты хотела, чтобы я тебя угнетал?

— Не знаю, — отвечала она, — не будь этой поездки, у меня даже вопрос бы такой не возник. Пока я вернусь домой, я, может, додумаюсь и до ответа. И тогда сообщу его тебе. А теперь слушай внимательно, как ты можешь переправить мне эти работы до четверга вечером. Ты записываешь?

— Я слушаю.

И я услышал о некоем профессоре, по фамилии Никулин, по имени Андрей Григорьевич, и записал услышанное. Я узнал далее, что в данную минуту и завтра, в среду, тоже, он проживает и будет проживать в отеле «Беролина», а в четверг улетит домой и что этот самый Никулин — близкий друг того профессора Попова, который сегодня, нет, не сегодня, а вчера вечером так настойчиво расспрашивал о нашей работе, а в свое время ночи напролет дискутировал в Киеве с Леманом и Харрой. Я все это записывал механически, с легким оттенком нетерпения, словно наш разговор был слишком мне дорог, чтобы тратить его на запись подобных указаний: завтра, то есть сегодня, другими словами, в среду я должен лично побывать у вышеупомянутого Андрея Григорьевича Никулина, предварительно с ним созвонившись, он, правда, не понимает ни слова по-немецки — но чего ради я в свое время так преуспел в русском? — и передать ему все материалы для того самого московского Попова, тогда Шарлотта увидится с Никулиным в тот же четверг вечером, а к пятнице все это получит профессор Попов, и вообще никаких накладок быть не может.

Я строчил в своем блокноте, ловя ухом едва слышное тиканье часов, я видел движение секундной стрелки, а каждая секунда все приближала и приближала конец нашего разговора — конец связи такой глубокой, такой доверчивой и доверительной, какую я едва ли когда-нибудь ощущал между мной и Шарлоттой. При этом я вовсе не должен был отгонять впечатления последних дней, напротив, все они присутствовали во мне, все хотели быть облеченными в слова и высказанными вслух.

— Ты все записал? — спросила Шарлотта. — Ну тогда на сегодня хватит.

— Не клади трубку, — взмолился я. — Здесь куча всяких новостей, хотя это уже не телефонный разговор. — Наряду с мучительным желанием выговориться во мне ожили и затруднения, мешавшие мне говорить. Я сказал: — Скажи еще что-нибудь. Скажи, как тебе там нравится.

— Как мне здесь нравится? — повторила Шарлотта, явно забавляясь моими словами. Потом вдруг голос ее изменился, и в ответе прозвучала глубокая задумчивость. — Эта страна, — сказала она медленно и продуманно, словно ей приходилось подыскивать каждое слово, — очень большая. Как ни странно, я это все время ощущаю, даже когда сижу с друзьями в ресторане, или стою в конференц-зале, или уютно лежу в постели у себя в номере, я ощущаю это очень отчетливо, как дома постоянно ощущала тесноту и ограниченность. Понимаешь, это не страна, это целый континент, где я все время осознаю географические размеры как некую возможность, не ограниченную ни временем, ни пространством. Лучше я просто не умею выразить. Я все время нахожусь здесь среди коллег и, по сути, ничего не знаю о людях в этой необъятной стране. Но одно я поняла уже через несколько дней: эта бесконечность достижимого высвобождает в человеке неслыханные силы и пробуждает такое чувство, будто ты черпаешь из неисчерпаемого кладезя возможностей и, сколько ни черпай, у тебя все остается впереди. Это так резко отличается от настроений завершенности у нас дома, что буквально через несколько дней начинает расширяться и твой собственный горизонт.

Я вобрал в себя ее слова, на свой тривиальный вопрос я получил ответ такой мыслительной концентрации, что мне хотелось бы долго размышлять над ним, но размышлениям помешало ничем теперь не сдерживаемое желание выговориться, смешанное с опасением, что какая-нибудь важная новость останется невысказанной.

— Не знаю только, поймешь ты меня или нет, — сказала Шарлотта и, возвращаясь к непринужденному тону, добавила: — А если я и сказала что-нибудь иррациональное, вы с помощью вашего «Роботрона» всегда сумеете мне это доказать. Теперь скажи мне быстренько, как ты поживаешь и что это у вас за такие сногсшибательные новости?

Я хотел коротко и продуманно изложить самое важное, но в этот час не существовало ни обычной сдержанности Киппенберга, ни его деловитости. Я заговорил, я никак не мог остановиться. Импульсы, мотивы, противоречия, глубоко запрятанные во мне, подняли со дна всю эту проклятую раздумчивость, эту тягу к размышлениям и не оставляющие меня мысли последних дней. Не знаю, о чем я говорил, знаю только, что в числе прочего сказал:

— Институт стоит на пороге важных свершений, доктор Папст приехал, ты его знаешь, и еще я познакомился с одной девушкой, ее ты, впрочем, тоже знаешь, а сегодня весь вечер я думал про нас обоих, можешь не поверить, но, ей-богу, думал про тебя и про меня, и про то, как у нас все обстоит теперь, и как было вначале, и, когда раздался твой звонок, я чуть не уверовал в передачу мыслей на расстояние! А в остальном я живу хорошо, у нас все в порядке, в относительном порядке, конечно, потому, что во мне все стронулось с места, да и в институте скоро произойдет, наверно, то же самое. Во мне много всякого поднакопилось, плод дозрел, как выразился бы Босков. Впрочем, пари свое ты проиграла лишь наполовину, я, правда, не шатался по ночным барам, но я иногда хожу в кафе-молочную с этой девушкой, не знаю, что здесь смешного. Когда ты вернешься, я объясню тебе, как это выглядит на деле. В остальном все по-старому, то есть нет, я хочу сказать, что скоро все может перемениться, а там, где все до основания переворачивают, там и тебя самого невольно затягивает, а насчет чувства завершенности — это что-то новенькое, и ты скоро перестанешь его испытывать, потому что мы затеяли большое дело, а риск такой, что и подумать страшно, но ничего, мы своего добьемся, и в Шёнзее я тоже ездил, с той самой девушкой, между прочим, у нее странная манера все подвергать сомнению и вносить в жизнь беспокойство, право, у меня такое чувство, будто я пребывал в оцепенении, а доктор Папст говорит, что здешняя теснота и провинциализм — это, может, и есть лучшая субстанция, впрочем, я понимаю, что ты имеешь в виду, когда говоришь о тесноте и ограниченности между Засницем и Зулем, то есть я хочу сказать, что все это очень непросто…

Заряд кончился, нить оборвалась, я замолчал и сник.

Шарлотта сказала:

— Я бы уже раньше оставила тебя одного, если бы знала, как это тебя всколыхнет. Впрочем, я испытываю такие же чувства. Поэтому давай подождем и посмотрим, чем это все кончится. А что до большой задачи, желаю тебе успеха и знаю, ты его добьешься. И пусть тебя переворачивает, может, и я вернусь не той, какой уехала.

— Шарлотта, — сказал я.

— Нет, пора кончать, — перебила она, — передай привет отцу. И главное — не забудь сходить завтра к Никулину. А кафе-молочную можешь посещать без всякой опаски, уж я постараюсь ревновать тебя как положено, боюсь только, у меня ничего не выйдет. Потому что мало-помалу я начинаю здесь понимать, как много могут люди значить друг для друга, когда один не замыкается перед другим. Покойной ночи, Иоахим.

В трубке не раздалось ни звука, ни шороха, который убедил бы меня, что связь прервана, разговор окончен, и я вновь остался наедине с самим собой и своими мыслями.

12

В среду утром из комнаты в комнату, из старого здания в новое, по всему институту пронесся клич: «Доктора Киппенберга срочно к директору». Фрейлейн Зелигер звонила для скорости сразу по двум телефонам, распространяла вокруг себя нервическое возбуждение, давала пищу догадкам, слухам и досужим размышлениям на тему «Что бы это все могло значить?».

На заре киппенберговской эры в этом кличе не было ничего необычного, и слышался он каждый день и означал всего лишь, что ошеломленный шеф пожелал получить — и получит — ту или иную справку о каком-нибудь новшестве либо изменении, а в ту пору шефу частенько приходилось спотыкаться о всякие неожиданности. Позднее этот клич звучал все реже, ибо все постепенно вошло в свои берега: шеф предавался любимому экспериментированию, заместитель Кортнер всегда являлся по первому зову, бесшумный и исполнительный. Еще позднее клич «доктора Киппенберга к директору!» раздавался лишь крайне редко, без «пожалуйста» и без «если можно, до перерыва», он означал: шеф зол, шеф просто вне себя.

Тогда, за некоторыми исключениями, решительно все желали мне добра. Ибо каждый знал: какие бы неприятности ни стряслись, Киппенберг всех заслонит своей широкой грудью. И правда, я никогда не вымещал досаду либо скверное настроение на нижестоящих, люди это ценили и платили мне хорошим отношением. Коль скоро досада шефа имела под собой конкретное основание, мы, в новом здании, по большей части коллективно разбирались в ее причинах.

До моего появления в институте, во времена ныне беглого заместителя, буря из директорского кабинета громыхала вниз по служебной лестнице, достигая какой-нибудь лаборантки, которая вообще понятия не имела, о чем идет речь. Да и сегодня, когда слышится «доктора Кортнера к директору!», весь институт тяжело вздыхает, только новое здание в этих случаях насмешливо хмыкает, ибо Кортнер, получивший внушение, как смерч проносится по институту, с заострившимся подбородком, с бледным лицом, влажными руками, с повысившейся кислотностью, с кислой отрыжкой, глотая на ходу беллатоталь, симагель, папаверин и — увы, всякий раз позже, чем надо, — благодетельный мепробамат; он мчится из комнаты в комнату, от стола к столу, он держит язвительные речи и при любой попытке возразить переходит на крик. Как правило, он срывает основной заряд дурного настроения на двух-трех своих протеже, а мимо дверей фрау Дитрих проходит молча, выпятив подбородок.

В это утро клич «доктора Киппенберга к директору» настиг меня очень поздно, когда он успел уже превратиться в сигнал тревоги и когда к нему все настойчивее добавляли «срочно!». Обнаружить меня не удавалось, и Ланквиц бог весть в который раз открывал дверь своего кабинета и с неудовольствием глядел на фрейлейн Зелигер, на совершенно отчаявшуюся Анни. Той удалось наконец поймать по крайней мере фрау Дегенхард.

— Дорис, ты, случайно, не знаешь, где доктор Кип?.. В машинном зале?.. Ничего не могу понять, там все время занято! Опять какое-нибудь повреждение… И в самом деле было бы очень мило с твоей стороны, если бы ты… К шефу, Дорис, и совершенно, совершенно срочно!

Ланквиц снова скрылся в своем кабинете, Анни в десятый раз попыталась набрать машинный зал, но там по-прежнему было занято.

И виноват в этом был, разумеется, Харра.

Мы все толпились в операторской, где после раннего отъезда тюрингцев снова царил образцовый порядок. Я сидел на столе прямо на бумагах и таблицах, упершись обеими руками в столешницу. Харра же прислонился к другому столу, загораживая телефон своим телом, а рука его, заведенная за спину, приподнимала и опускала трубку, приподнимала и опускала всякий раз ровно за полсекунды до того, как мог раздаться звонок. Таким способом он не давал телефонным звонкам помешать нашей работе, но должен был держать ухо востро, чтобы его не застукал Босков.

К этому времени я уже успел переговорить с Юнгманом, которого попросил извлечь из архива решительно все, что хоть как-то годилось для передачи в Москву через профессора Никулина. И еще у меня был короткий разговор с Босковом. Благодаря своим многосторонним связям Босков сумел вчера добраться до ответственных инстанций, облеченных властью определять, каким образом следует в случае надобности решать чрезвычайно сложные проблемы защиты патентных прав, которые неизбежно возникнут, если будет принята несомненно достойная быть запатентованной технология Харры, особенно учитывая отношения такого рода с капиталистическими странами.

Рано утром Босков вторично переговорил с Папстом, и тот, по-прежнему скептически настроенный и без малейшей веры в нашу затею, сумел, однако, выбить отсрочку до конца квартала — смехотворно малый срок, чтобы наверстать давно упущенное.

Пока мы со всей бригадой вычислителей ощупью по первому разу обсуждали проблемы, связанные с нашим начинанием, Босков, с которого я не спускал глаз, казался буквально изнемогающим под тяжестью этого плана, потому что, конечно же — я-то Боскова хорошо знаю, — опять вообразил, будто всю ответственность должен нести он, и только он. Когда речь идет о партийных делах, так оно, наверно, и есть, но что до ответственности перед государством, то уж тут в первую очередь головой рисковал я, хотя по мне никто не должен был догадаться, как глубоко я это осознавал.

Босков сидит на вертящемся стуле, пиджак распахнут, большие пальцы засунуты в вырезы жилета, волосы на висках топорщатся. С какого-то момента ему стало трудно следить за диспутом между Харрой, Мерком и Леманом, и он слушает вполуха. Да и Шнайдер, сидящий тут же с угрюмым выражением лица, тоже не понимает ни слова, более того, похоже, что через минуту-другую вырубится и сам Киппенберг. Впрочем, надобности в том, чтобы Босков понимал все до мельчайшей детали, даже и нет, благо он знает в общих чертах, о чем идет речь. Он с трудом дышит, и лицо у него озабоченное. Он обводит взглядом присутствующих, как полководец, который перед битвой объезжает свои отборные части и не совсем доволен их видом.

Харра — ну да, сегодня его перекосило еще больше, чем обычно, потому что под пиджаком у него спрятана большая коробка сигар, и одет он еще небрежней, чем обычно, и рука у него непонятно почему как-то странно заведена за спину, но в остальном он вроде бы в полном порядке. Про Киппенберга и речи нет. И про Шнайдера тоже, просто у Шнайдера сегодня очередной приступ скверного настроения. Но вот Мерк и Леман — те, пожалуй, две ночи уже вообще не раздевались; вид у обоих плохой, вдобавок Леман оброс щетиной трехдневной давности и наверняка наглотался таблеток, которые прописывает ему Кортнер. Боскову как-то не по душе, что Мерк и Леман так безудержно спорят. Они, правда, всегда спорят, это у них такая манера общения, но нынче все выглядит по-другому. Когда Киппенберг выложил свои карты, Леман тут же сообщил, что институт такой нагрузки не потянет. Мерк говорит, что все это ерунда на постном масле. Но Мерк не силен в химии. А вот Леман силен. Взгромоздившись на стол, Киппенберг демонстрирует миру свое лицо без выражения, впрочем, оно уже всем знакомо, и все понимают: Киппенберг не хочет, чтобы окружающие знали, о чем он думает. Но когда Леман бросает очередное скептическое замечание, у губ Киппенберга появляется упрямая складка. Непонятно!

У Боскова нелегкие заботы. То, что Киппенберг и Харра считают осуществимым, должно убедить и Лемана, иначе все полетит к черту, но, если уж полетит, тогда пусть сразу, прежде чем в дело попусту вложены деньги и силы. Босков не желает впоследствии думать: я обязан был с самого начала это предвидеть! Киппенберг и Харра не должны зарываться со своим оптимизмом: слишком много поставлено на карту, и, если они потерпят неудачу, тогда уж им вовек не отмыться.

Босков принимает решение. Если они хотят, чтобы он участвовал, пусть придут к согласию: Киппенберг, Харра, бригада вычислителей, Вильде и, разумеется, Шнайдер, который в свое время синтезировал этот препарат. А если они не придут к согласию, если их обычно сомкнутые ряды сейчас распадутся, тогда он, Босков, переговорит с Киппенбергом и, коли надо, применит власть. А уж выступать в одиночку и против воли Боскова Киппенберг никогда не рискнет.

Босков глубоко вздыхает. Человек, которого порой нельзя было удержать никакими доводами, который опередил свое время на двадцать лет, но с некоторых пор является приверженцем последовательно-умеренного прогресса, ах, да что там прогресса — самого натурального оппортунизма, когда речь идет о сотрудничестве в стенах института и тем более — о связях с промышленностью, — такой человек очень даже непрост. А теперь все вообще поставлено вверх ногами, теперь уже ни один нормальный человек не сможет в этом разобраться. Босков сознает свои границы, в такие часы он мечтал бы уйти прочь отсюда, из него вышел бы неплохой секретарь парторганизации на большом химическом комбинате, проблем хватает всюду, и в промышленности их более чем достаточно. Но те проблемы он мог бы охватить взглядом и мог бы находить их решение вместе с людьми, которые ему понятны и доступны. А здесь выпадают такие дни, когда ему только и остается, что молчать да поглядывать на лишенное выражения лицо Киппенберга. Если он сознает свое единство с Киппенбергом, у него появляется твердая почва под ногами. Зато если нет, риск обрушивается на него как горная лавина. Босков еще не совсем четко представляет себе, с чего ему следует начать: надо воспрепятствовать тому, чтобы Киппенберг по причинам, пока непонятным, выступил против собственных вооруженных сил — против Лемана и бригады вычислителей. Беда с этим Киппенбергом. Он, по сути дела, прирожденный революционер, в прошлом лихой боец, не знавший недостижимых целей и неудач. Потом он порастратил пыл, приспособился, стал послушный и пассивный. Босков не раз пытался вывести его из оцепенения, но все без толку. А теперь, когда Киппенберг вновь готов к борьбе, как в свои лучшие дни, и, если ему малость подсобить, перейдет от тактики уступок к тактике высокопринципиальной, не кто иной, как Босков, станет заливать водой его огонь и отговаривать его от смелой затеи. Безумная получается диалектика, и надо приложить немало усилий, чтобы окончательно в ней не запутаться.

Босков постарается как можно скорей позвать рабочую группу в конференц-зал для проведения дискуссии — говорильня, как они ее называют, таково его предложение, но он не успевает заговорить, ибо в комнату входит фрау Дегенхард.

— Прошу прощения, — начинает она, — у вас телефон испо… — она не договаривает, глядит на Харру к решительно направляется к нему.

Харра не знает, куда ему деть руки, размахивает, перебегает на другую сторону стола, чтобы отделить себя от этой женщины, а та неумолимо надвигается на него и говорит при этом:

— Так я и думала.

— Что думали? — гремит Харра. — Как думали? Вы просто не в курсе… Вы не на все сто процентов представляете… — Конец его фразы тонет в общем хохоте.

Фрау Дегенхард звонит по телефону.

— Анни, задание выполнено, — говорит она, — а на будущее учти: повреждение на линии обычно дело рук доктора Харры. — С этими словами фрау Дегенхард кладет трубку. — Господин Киппенберг, вас срочно просят к директору.

Я никак не реагировал, когда фрау Дегенхард, проходя мимо, чуть слышно шепнула мне на ухо: «Дело пахнет скандалом», но у Боскова был тонкий слух, он увязался за мной, взял меня под руку и спросил:

— Может, мы вместе?..

Сперва я отрицательно покачал головой, но потом, заглянув в глаза Боскову, я взял папку в левую руку, а правую положил ему на плечо.

— Не надо так загадочно. — В вестибюле я остановился. — У меня до сих пор звучат в ушах ваши слова, которые вы сказали мне в субботу вечером.

— Да, да, — бормочет Босков, — вполне допускаю, но все это дьявольски сложно…

— И ваш вчерашний звонок тоже, — продолжал я, — я понимаю, нам нужны гарантии, и, право же, я получу их. Во всяком случае, хорошо бы, чтобы вас можно было поймать по телефону.

Босков утвердительно кивнул, и я перешел в старое здание.

Перепрыгивая через две ступеньки, я поднялся на второй этаж, мимоходом заглянул в приемную шефа, помчался выше по лестнице, в отдел апробации, и остановился перед одной дверью, чтобы отдышаться.

Я отнюдь не торопился предстать пред очи шефа. Если, разыскивая меня, шеф бил в пожарный колокол, это значило, что он не на шутку разозлился. И я вовсе не хотел подвертываться ему под горячую руку. Пусть еще немного подождет, пусть позлится, но сам по себе, без меня. Я знал, что долго старик этого не выдержит и в самом непродолжительном времени опять сникнет. Тогда ему понадобится сочувственное ухо, но Шарлотта далеко, она в Москве.

И тут вместо Шарлотты заявляюсь я, с подкупающей усмешкой на устах, с открытой душой, исполненный понимания. С глазу на глаз я прямо и чистосердечно признаюсь, в какой переплет я угодил. А если этого покажется недостаточно, я должен буду сделать изящный, едва заметный намек, слегка напомнить старику о некогда произнесенном «не представляется возможным», чему я в конечном итоге подчинился тогда, два года назад. А у шефа это воспоминание пробудит неприятные чувства, и ему захочется поскорее вернуться в свою лабораторию к своим опытам, и он будет рад-радехонек, что есть на свете такой Киппенберг, который тихо и незаметно выпрямляет все некогда искривленное.

Вот как надо поступать в подобных случаях. Не бежать по первому зову, не устраивать петушиных боев. Дурак я, что ли?! Логика у нас в институте имеет три формы: между пинком и коленопреклонением существует еще улыбка, покоряющая, примиряющая, неопределенная. При помощи вышеописанной улыбки я надеялся поладить и с фрау Дитрих, перед дверью которой сейчас стоял, взявшись за ручку.

Я постучал, вошел, развязно поздоровался. Фрау Дитрих ответила на мое приветствие. Она сидела в своей маленькой комнатке одна, за столом, заваленным книгами, скоросшивателями, свернутыми в трубку диаграммами и кимограммами. Фрау Дитрих выглядит хоть куда, и одета очень элегантно, подумал я про себя, только уж очень строго. Но, может быть, впечатление строгости возникает от застегнутого под горло белого халата?

— Пять минут? — спросил я.

— Для вас хоть пятнадцать, — отвечала она. — Возьмите стул.

Я сел.

— Я к вам опять насчет H1, — сказал я.

H1 — это было кодовое название, которое мы приняли в свое время, когда я, хоть и поверхностно, ввел фрау Дитрих в курс дела, прежде чем окончательно закопал разработку Харры в своем сейфе.

Фрау Дитрих не ответила, посмотрела на меня испытующе и с невозмутимым видом раскурила сигарету. Я старался удержать ее взгляд, но вскоре понял, что ничего не добьюсь своей неотразимой улыбкой. Фрау Дитрих достала из ящика стола какую-то папку.

— Вы пришли справиться, — так сказала она, — еще раз справиться спустя полтора года.

— Это долгосрочные опыты, — ответил я.

Тут она не нашлась, что сказать, но мне было как-то не по себе под ее взглядом. Поэтому я раскрыл свой скоросшиватель на странице со структурной формулой и придвинул к фрау Дитрих.

— Освежим еще разок в памяти? — спросил я.

Она кивнула.

— Это вещество, — я вернулся на страницу назад, — известно с девяностых годов прошлого века, а с тридцатых нашего известна также и его структура. Продукт выпускается под сотней всевозможных названий во всем мире, а у нас…

— Вы можете непосредственно перейти к делу? — сказала она.

Я продолжал:

— Трудности при синтезе возникают в результате катализируемой кислотами промежуточной этерификации, поскольку она в присутствии заместителя в орто-положении значительно замедляется или вообще не идет, что объясняется пространственными препятствиями. Два года назад Харра выступал с теоретическим исследованием стерических затруднений, изучил некоторые вещества, причем использовал для своих целей вот это лекарственное сырье, поскольку оно тогда имелось в институте. А теперь взгляните вот сюда, — и я снова раскрыл страницу с формулой.

— Припоминаю, — сказала фрау Дитрих, — вместо метильной группы остаток органической кислоты с одним атомом железа.

— Точно, — воскликнул я, — именно так Харра и состряпал это на основе своих теоретических соображений, и, представьте себе, у Шнайдера с первого захода все получилось. Тогда Харра определил элементарную ячейку и доказал, что кристаллическая структура благодаря наличию атома железа так существенно изменилась, что стерические затруднения стали попросту невозможны.

Фрау Дитрих курила сигарету и внимательно слушала. Удивительно было то, что она до сих пор не перебила меня ни одним вопросом. Тогда я не удержался и рассказал ей про тюрингцев, про импортную установку и миллионы валюты.

Она кивнула, загасила свою сигарету, она поняла. Она поняла все, включая невысказанное, это я видел по ее лицу. Да, притворяться перед этой женщиной не имело смысла.

— Как-то не сходятся концы с концами! — сказала она.

— А в ваших долгосрочных опытах тоже не сходятся? — спросил я.

Она отрицательно покачала головой.

Я вздохнул с таким явным облегчением, что у нее дрогнули уголки губ. Она откинулась на спинку стула и сунула руки в карманы халата. Во взгляде ее я прочел вызов, но не принял его. И тут она спросила:

— А почему вы, — кивок в сторону скоросшивателя, — не обратились с этим в свое время к доктору Кортнеру?

Сейчас я предпочел бы встать и уйти, но я не мог уйти ни с чем. А она имела право задать этот вопрос. Некоторое время я молчал. Потом все-таки ответил:

— Потому что мне не хотелось на коленях умолять о чем-то, что нужно не для меня, а для дела.

Она спокойно кивнула.

— А предо мной, — сказала она, — никому не придется ползать на коленях, хотя у меня тоже есть своя работа, свой план, свои сроки. В то время, господин коллега, я не ставила вам никаких условий, о чем я хочу напомнить, так как это означает: кто не желает, может даже не отвечать на мои вопросы, если, — и тут она как-то странно повела плечами, что совпало с движением ее бровей, — если я знаю, что это нужно в интересах дела.

— А какие вопросы вы хотели бы задать? — спросил я и, торопливо схватив лежащую на столе зажигалку, дал ей огня.

— Спасибо. — И она снова откинулась на спинку стула. — Ну, например, я могла бы спросить, как получилось, что вот это все, — она кивком указала на лист с формулой, — было придумано два года назад и тем не менее люди собираются приобретать дорогостоящую установку, и один только Босков за последние полтора года время от времени справлялся у меня о долгосрочных опытах.

Закинув ногу на ногу, я посмотрел на носки своих башмаков и мгновенно сделал лицо без выражения. Мои слова не были прямым ответом на ее вопрос.

— Два года назад, — так начал я, — никто не думал заниматься синтезом вещества, которое сравнительно легко можно получить из растительного сырья. Никто не мог предвидеть, что запасы растительных экстрактов на мировом рынке очень скоро иссякнут и что за два года цены на него возрастут в десять раз. Промышленность не заинтересовалась. Вас устраивает мое объяснение?

Она отрицательно качнула головой.

— Абсолютно не устраивает.

— А вашего секретаря парткома устроило, — сказал я.

— Странно слышать, — возразила она, — обычно Босков в таких вопросах очень последователен.

Теперь мне не просто стало не по себе, теперь у меня возникла твердая уверенность, что эта женщина хочет загнать меня в угол. И я припомнил рассказы Боскова о фрау Дитрих. Да-да, дело обстоит именно так: она прикинула, как вели бы себя ее коллеги, если бы она на посту завотделом зашла в тупик, как зашел теперь я. Вот она и повернула оружие. Пожалуйста, пусть поворачивает и пусть торжествует, мне не жалко.

— Ну хорошо, — сказал я, — сознаюсь: это я все проморгал. Второстепенная разработка. А у нас хватало тогда других забот. И это, конечно, страшное упущение с моей стороны.

Она не поднесла сигарету к губам, ее рука замерла на полпути. Теперь она сидела неподвижно, и лицо ее выражало не то недоверие, не то удивление. Из осторожности я еще добавил:

— Стало быть, во всем виноват я один. Я недооценил открытие, — после чего спросил: — Ну, теперь вы довольны?

Она молчала. Я видел, как она силится изобразить улыбку, как из ее усилий ничего не получается, как она неотрывно глядит на меня. И я понял, что она прочла мои мысли и догадалась: я просто хочу заткнуть ей рот признанием собственной вины, ибо, будучи о ней невысокого мнения, считаю, что она порадуется моему признанию. С этой женщиной не следовало так обходиться. О ней не следовало так думать. Я приложил к ней неправильную мерку и теперь сожалел об этом. Но признаться во всей чистосердечно я не мог, потому что не мог открыть ей свои тайные соображения. В лучшем случае я мог попытаться доказать ей, что сказал чистую правду. Приблизительно всю правду, в очень грубом приближении.

— Конечно же, я не мог это недооценить, — сказал я, — вы уж меня извините. Просто это казалось мне убедительным обоснованием моего… моего промаха.

Теперь по крайней мере с ее лица исчезло мрачное ожидание.

— Во всем виноват я, — продолжал я, — и больше никто. Я на два года упрятал разработку в свой сейф. Почему — не хочу, да и не могу вам сказать. У меня были свои причины. Причины казались мне в ту пору вполне уважительными, и даже Босков, — тут я посмотрел куда-то мимо фрау Дитрих, — даже Босков в конце концов убедился, что к разработке Харры никто не проявляет интереса. — Я помолчал немного и добавил: — Вот как все обстояло на самом деле. — Я встал и взял со стола свои бумаги. — Во всяком случае, благодарю вас.

Она не ответила. Она сидела, все так же откинувшись на спинку стула, курила и глядела прямо перед собой. Когда я уже взялся за ручку двери, она перевела взгляд на меня и спросила:

— Скажите, вам хотелось бы узнать, почему я не желаю работать у вас в новом здании?

Я так и застыл: правая рука на дверной ручке, левая — в кармане брюк, скоросшиватель — под мышкой. Голова склонилась к плечу, на лице возникла пустая, ничего не выражающая маска.

— Еще бы не хотелось, — ответил я.

— Вашей машины я не боюсь, — начала фрау Дитрих, отбросив со лба прядь, — и недостатком веры в себя, как предполагают некоторые, я не страдаю. Но у меня не лежит душа к элите, которая берет на откуп научный прогресс, вместо того чтобы распространять его достижения, помимо всего прочего, распространять и здесь, в этом обветшалом здании, где очень и очень много делается не так, как надо. Вдобавок у меня не лежит душа к руководителям отделов, слишком охотно взваливающим на себя ответственность, к руководителям, готовым лечь на плаху за грехи, которых они, может быть, вовсе и не совершали, вместо того чтобы отыскивать корни зла. Конечно, — и тут она посмотрела мне прямо в глаза, — конечно, работать в этом отделе нелегко, но по сравнению с доктором Киппенбергом доктор Кортнер имеет одно бесспорное преимущество: у него всегда, хотя бы в общих чертах, знаешь, на каком ты свете.

И она кивнула на прощанье.

Уход был проведен мною на самом высоком уровне, может даже, на чересчур высоком. Кто бы мог, увидев меня, догадаться, что в моей душе все клокочет от злости? Нет, конечно же, не на фрау Дитрих, а на шефа и в первую очередь на самого себя. Никто ни о чем и не догадался. Выпрямившись и якобы в отличном — как и всегда — расположении духа, я прошел вдоль по коридору и вниз по лестнице. Ланквиц тоже не должен ничего почувствовать, хотя, честно говоря, я несколько секунд боролся о искушением обрушить на господина профессора все, что пришлось проглотить мне, да еще от себя добавить перчику. Но я был уверен, что устою перед этим искушением, Недаром вся эта лавочка в своем нынешнем виде была запрограммирована много лет назад, и сегодня на выходе не приходилось ждать ничего другого, кроме того, что мною же было введено. Какие бы чувства ни клокотали во мне, перед дверью в приемную шефа ко мне вернулось благоразумие, я снова стал уравновешенным, рассудительным человеком, отлично знающим правила игры, которые надлежит соблюдать, когда хочешь чего-нибудь достичь. Я сам, своими руками возвеличил старика, так как все, что ни совершалось у нас, представало за стенами института как заслуга шефа, для министерства Ланквиц был великий Ланквиц, а Киппенберг всего лишь пророк его.

Правда, я всегда мог рассчитывать на поддержку Боскова. Босков полагал, что, если кто-нибудь зарабатывает авторитет у государства благодаря результатам, которые были достигнуты, несмотря на его же «не представляется возможным», это давно уже не соответствует духу времени. Просто он был слишком скромен и слишком прямодушен, чтобы хоть где-нибудь, хоть одним словечком попытаться принизить шефа по сравнению с тем, как тот сам себя подает. Зато внутри института, в открытом бою, Босков с товарищами представлял немалую силу, с которой шеф рискнул бы потягаться в одном-единственном случае: если бы на карту была поставлена позиция Ланквица, его авторитет — словом, всё. Не сомневаясь в поддержке Боскова, я мог теперь, если речь зайдет о новой технологии, не отступать ни на шаг.

Когда я вошел в приемную, фрейлейн Зелигер сидела за своим, столом и взбадривала нервы чашечкой кофе. Завидев меня, она облегченно выдохнула из последних сил:

— Наконец-то.

На ходу я продемонстрировал ей в высшей степени приветливое лицо, я чувствовал, что ситуация мне по плечу, я был исполнен решимости, как в былые времена, отмахнуться от предполагаемого «не представляется возможным» своей знаменитой фразой «представляется, да еще как!». А если старик и в самом деле заартачится, у меня есть в запасе целый арсенал средств, от легкого намека до грубого нажима, и я без малейших колебаний воспользуюсь любым из них.

Маленький и щуплый Ланквиц стоял у окна, прислонившись и заложив руки за спину. На нем был серовато-синий шерстяной костюм, седые волосы аккуратно зачесаны назад. Халат он повесил на спинку кресла. Когда я вошел, поздоровался и опустился в кресло, он не шелохнулся; единственной реакцией по поводу моего опоздания был взгляд, брошенный на часы, после чего он снова заложил руки за спину. Ланквиц неотрывно глядел в окно, на туман, которым возвестило о себе новое усиление морозов.

Я ждал. Я не знал, что происходит в Ланквице. Он, наверно, уже битый час так простоял, и горечь, причин которой он не понимал сам, целиком его захватила; ему теперь стоило немалых усилий даже просто обратиться ко мне с приветствием.

— Ну, есть какие-нибудь вести от Шарлотты? — спросил он, повернувшись наконец ко мне лицом, но, прежде чем заговорить, ему пришлось откашляться, чтобы голос его обрел нужную звучность.

Ну нет, Шарлотту мы сегодня припутывать не будем.

— Она ночью звонила, — ответил я, — просила передать тебе привет и рассказать, что ее доклад прошел с большим успехом. Но ведь не ради этого ты искал меня по обоим зданиям.

Ланквиц сел за стол. Его сотрясала едва заметная нервная дрожь, от которой подергивались веки. Вид у него был измученный, лицо осунулось. Но одновременно я чувствовал, что он зол, раздражен и плохо владеет собой. На сей раз долгое ожидание не смягчило раздражения, а, наоборот, усилило. Я допустил ошибку. У старика не кончился завод, он не сник, разве что, утомясь ожиданием, утратил привычную выдержку, впервые с тех пор, как я его знаю, он изменил своему правилу: при всех обстоятельствах, даже в крайней степени возбуждения блюсти форму — сохранять безупречные манеры и хороший тон. И покуда я укрывался за лишенным всякого выражения лицом, Ланквиц начал говорить, говорить с непривычной резкостью, голосом, который то и дело срывался на визг, потому что никогда в жизни, даже и с кафедры, его не включали на полную громкость.

— Не увиливай! — выкрикнул он и, что с ним крайне редко случалось, почти сразу же перестал контролировать свои слова. Он, без сомнения, хотел бы выразить ту или эту мысль другим тоном, к примеру отечески-поучительным вместо угрожающего, хотел бы, но не сумел. Как вырвалось, так и вырвалось; время от времени он заполнял возникшую на секунду паузу шумными, прерывистыми вздохами: — Несколько лет назад я предоставил тебе полномочия отнюдь не потому, что мне надоело руководить институтом… — пауза — …а желая хоть немного разгрузить себя и освободить голову для того, чтобы невозбранно посвятить исследовательской деятельности последние годы моей жизни. Ты с каждым годом все меньше — и никогда до конца не оправдывал мою надежду, что будешь руководить моим именем и в моем духе… Я обманут в своих ожиданиях, причем обманут до такой степени, что поначалу у меня даже возникла мысль заново пересмотреть предоставленные тебе полномочия.

Это был удар под ложечку, но я и бровью не повел, а с лица я опять согнал какое бы то ни было выражение, надо уметь переносить такие удары.

Ланквиц увидел эту маску на моем лице и разъярился еще больше. Он никогда не понимал, что я прибегаю к ней из желания скрыть растерянность, тревоги или обиду. Ланквицу все это представлялось глубоким равнодушием: молодой человек, сидящий против него и всем, решительно всем на свете обязанный ему, Ланквицу, холоден, бессердечен и лишен элементарного чувства благодарности. Как с ним ни говори, ему на все плевать.

— Если даже ты возомнил, будто некогда предоставленные полномочия предоставлены раз и навсегда независимо ни от каких перемен, — продолжал Ланквиц со все усиливающейся резкостью, — разреши тебе без обиняков сказать, что ты очень и очень заблуждаешься.

Это был второй удар под ложечку, причем удар хорошо нацеленный, потому что я, конечно же, считал все эти полномочия, о которых шла речь, постоянными. До тех пор, пока не появится кто-нибудь получше. Я не сомневался, что где-нибудь он есть, человек лучше меня, но тот, у кого он работает, будет держаться за него руками и ногами и не поднесет его Ланквицу на блюдечке.

— А к тому же твои полномочия не дают тебе права принимать решения против моей воли. Как только я найду нужным, я пересмотрю все твои решения… — еще более продолжительная пауза… — а конкретно по этому поводу я сегодня же в письменном виде извещу Хадриана и Кортнера.

Не известит, ни за что! Этого еще не хватало! Я не моргнув глазом снес и третий удар под ложечку, но уже изрядно подзаведясь. Это будет последний удар, потому что выдрать себя как мальчишку я не позволю. Но при всем раздражении я владел собой. Слова шефа — а в эту минуту Ланквиц был для меня только шефом, и ничем больше, — в достаточной мере задели меня за живое, чтобы тщательно продумать ответ.

Совесть у меня была относительно чиста. Разумеется, я прибегал к разумным ухищрениям по принципу рука руку моет, но в этом еще не было большого греха, вернее, этим грешил и сам шеф. Да и не это он сейчас имел в виду. Я быстро прикинул, насколько прочны мои позиции в действительности, другими словами, как далеко я могу зайти. Лишение полномочий было бы для меня страшным ударом, означало бы фактически гибель моей группы, словом, выходило за границы риска, на который я готов пойти. И даже будь оно возможно, сегодня у нас все свелось бы к переливанию из пустого в порожнее. Ибо вопрос о работнике такого уровня Ланквиц не мог решать единолично; договор со мной, включавший и упомянутые полномочия, был утвержден в министерстве. Я только подумал с налетом грусти, что, наверно, не следовало каждый лавровый листок, причитавшийся скромному Харре, либо Боскову, либо мне самому, щедрой и великодушной рукой вплетать в венок, украшающий голову шефа; теперь репутация Ланквица в министерстве незыблема и несокрушима. Может, это был все-таки не совсем правильный метод — работать на его престиж, а взамен получать определенные свободы, ибо, непомерно разросшись, этот самый престиж вдруг ударил по добытым свободам.

Я пребывал в растерянности. Было бы куда как хорошо уклониться от схватки, но тогда я угожу в ужасный переплет, в неразрешимый конфликт. Ведь вызвать гнев Ланквица могли только наши предварительные переговоры с отделом химии. Но тем самым дело касалось новой технологии, о которой шеф даже и не подозревал, а уж здесь я не собирался уступать ни пяди. Потому что именно в этой связи я два года назад, первый и последний раз в жизни, не только санкционировал безответственное решение, но и — пусть даже против воли — оказал ему поддержку.

По счастью, мне вспомнился Босков. Кто вздумает дать мне отставку, тому сперва придется иметь дело с Босковом и со всей нашей парторганизацией. Я не знал, как поступает партгруппа в подобных случаях. Может, она ставит вопрос на голосование: этого мы, к примеру, поддержим, а этого предоставим своей участи. Может, кто-нибудь из них проголосует за меня без всякой охоты, так или иначе, до сих пор Босков всегда добивался единогласия. А уж убрать с дороги Боскова — это старику не под силу! Он и пробовать не станет, а следовательно, все это блеф и пустые разговорчики. То есть сейчас он выражает свое искреннее мнение, но говорит в состоянии аффекта и до конца свои слова не продумал. Надо заставить его слегка призадуматься, тогда он сам по себе обмякнет.

— Но и это еще не все, — продолжал Ланквиц.

Голосом, который постепенно утрачивал обвинительные интонации и приобретал жалобные, он зачитал длинный список моих прегрешений. Я услышал только последние из них. Так вот, упрекать меня в том, что я сорвал важные исследовательские замыслы, было абсурдно, зато чистой правдой было утверждение, что я обозвал кандидатскую диссертацию, возникшую под эгидой Кортнера, старомодной дребеденью. Правда, я предварительно ознакомился с ней, что Ланквиц отрицал… И даже если верить его утверждению, будто мои слова оказали воздействие на обоих рецензентов, хороши тогда, значит, были эти рецензенты. Упреки такого рода как-то не соответствовали уровню шефа. И вообще, меня уж скорей следовало упрекнут в обратном: я слишком терпимо отнесся к упомянутому питомцу Кортнера, который вот уже четыре года, как присосался к нашему институту, так и не предъявив кафедре свою заплесневелую дребедень. Если мы с Ланквицем и вели какое-то подобие родственного хозяйства, оно не шло ни в какое сравнение с фокусами Кортнера, который выбирал себе любимчиков по протекции или связям, пристраивал их и проталкивал.

— …но и это еще не все, — сказал Ланквиц, — ко всему прочему ты оттягал для своей группы больше чем половину годового фонда!

— Без паники, — немедленно среагировал я. Когда речь заходила о деньгах, я становился таким же мелочным и так же терял чувство юмора, как Ланквиц. — Не забывай: именно я добился такого увеличения фондов, что ты, получая теперь половину, имеешь в два раза больше, чем раньше, когда ты получал три четверти.

Но Ланквиц не желал слушать никаких доводов.

— А четыре штатные единицы, которые нам выделили дополнительно?! Ты все их у меня выканючил для своей группы.

Я выпрямился в кресле.

— Вот как, — сказал я и, снова откинувшись на спинку, замолчал.

Не выканючил я у него эти четыре ставки, а откупил. И было это два года назад. Просто удивительно, что Ланквиц до сих пор вспоминает об этой сделке между двумя барышниками. Об этом ему вспоминать не следовало, нет, о чем о чем, только не об этом. Четыре штатные единицы в ту пору едва ли смягчили моральный гнет, под которым я находился, когда запихивал разработку Харры себе в сейф. Из всех неблаговидных сделок между мной и Ланквицем эта, пожалуй, была самая неблаговидная. Она и по сей день представляла меня в невыгодном свете, например в глазах фрау Дитрих, которая, конечно, не могла знать все тайные мотивы, но многое подозревала. Так что и мне лучше было не задумываться о том, как оно все тогда было: некое учреждение запросило у Ланквица отзыв на тему, можно ли синтезировать некое лекарственное вещество. Теперь это же некое учреждение заказало некую японскую установку, и заказало ее на основе отрицательного ланквицевского отзыва, где было сказано: не представляется возможным. Отзыв пошел за подписью Ланквица и Кортнера. А месяц спустя заявился Харра, который ухватил это самое определенное вещество просто потому, что оно имелось тогда в институте, и положил на стол решение проблемы, которое обращало весь отзыв Ланквица в пустой клочок бумаги. О господи, какой поднялся шум, какой поднялся гам, и все из-за чего — из-за чести мундира. Ведь ученые, подобные Ланквицу, как всем известно, никогда не ошибаются. Причем никакого ущерба чести Ланквица это не наносило: найти решение, которое нашел Харра, Ланквиц не мог бы при всем желании, и ничего в этом зазорного не было. Все равно: отзыв обратно не берут, никоим образом. Тогда, помнится, даже Шарлотту, которая и по сей день не знает всех обстоятельств дела, подослали ко мне: почему я ни за что ни про что хочу так больно обидеть ее старенького папочку? Да в ту пору Ланквиц уступил бы мне не четыре штатные единицы, а сорок четыре, лишь бы купить такой ценой мое молчание, пусть на некоторое время, на недолгий срок, до тех пор, пока отзыв не утратит своей актуальности, другими словами, на год-два, да, именно на те два года, которых сегодня недостает разработке до промышленной пригодности.

Босков, не чинясь, назвал бы такое поведение саботажем.

Но и Босков был введен в заблуждение. Ему отвели роль божьего суда, приговору которого Ланквиц, по моему настоянию, подчинился бы: если Босков выйдет на нужного человека, тогда ничего не поделаешь, тогда отзыв летит к черту. Но Босков не вышел на нужного человека, в чем нет ничего удивительного, потому что никто не сказал ему, куда надо обращаться. Босков побегал-побегал без всякого толку: в ту пору кое-где правая рука явно не знала, что делает левая, — так случается на белом свете.

Так вот, если Ланквиц сию же секунду не перейдет к делу, придется немного освежить его память и напомнить ему, как тогда обстояло дело с отзывом, хоть и не по нутру мне умышленно обижать старика.

Мне вдруг стало его жаль, уж и не знаю почему. Ведь как ни крути, а в те времена, когда я отыскивал свой путь в науке, Ланквиц был моим учителем и образцом для подражания. Может, тогда я плохо знал жизнь и питал кучу всяких иллюзий, но, если почитание было искренним, после него всегда сохранится какой-то остаток уважения и тепла. Под руководством этого человека я прошел свой путь в химии и фармакологии и добрался до невспаханной целины, я никогда не задавался вопросом, чего ради Ланквиц меня продвигает, и всегда жалел, что с какого-то момента старик уже не мог больше следовать за мной.

Вот почему я в эту минуту спрашивал себя, какой бес вселился в обычно мирно, я бы даже сказал, примирительно настроенного старика, чего ради из него так и сыплются бессмысленные упреки и чего ради он без толку мусолит тему, которой ему лучше бы не касаться. А надо бы ему уйти к себе в лабораторию, без шума, без гама, и предоставить своему испытанному подмастерью снова незаметно зализать царапину. Словом, я решительно не понимал Ланквица.

Я слишком мало знал о нем. И не по своей вине. Я никогда не имел привычки легкомысленно отмахиваться от старшего поколения, от его опыта и знаний, я всегда искренне стремился завоевать дружбу шестидесятилетних, будь то Ланквиц или Босков, и всегда высоко ее ценил. Но Ланквиц никогда по-настоящему не подпускал меня к себе. Шарлотта была тем единственным человеком, который имел к нему неограниченный доступ и который, как ему казалось, до конца его понимает.

Теперь первый раз в жизни передо мной встал вопрос, а почему, собственно, Ланквиц удерживает мою жену у себя, судорожно, прочно, может даже, слишком прочно. Вопрос: а точно ли Ланквиц таков, каким хочет казаться?

Доктор медицины профессор Рудольф Ланквиц 1904 года рождения, то есть шестидесяти трех лет от роду, — это на первый взгляд личность уравновешенная и превосходящая свое окружение, но за фасадом уравновешенности, превосходства и выставляемого напоказ самодовлеющего достоинства скрывается человек на самом деле надломленный и глубоко одинокий. Всю свою жизнь он не понимал этот мир, чувствовал, как он трещит по всем швам, и испытывал перед ним все более глубокий страх. Он оттеснил свой страх, он спасся бегством в позу величия и значительности, в традицию учености, которая старомодным облачением и заимствованным языком тщится отделить себя от жизни непосвященных. Но в Ланквице это непонятое время сгустилось до плотности внутреннего мира, где искаженные образы действительности обступают его как грозные призраки; он пытается противостоять угрозе, чтобы сохранить равновесие, но достаточно ничтожной помехи, и вот уже ланквицевское «я» теряет устойчивость и низвергается в пучину страха.

Помехи, как, например, вчера вечером.

Ланквиц чувствовал себя в лаборатории очень одиноко. Вообще-то он всегда одинок, но по временам вдруг ощущает свое одиночество как голод по общению; в этих случаях он чаще всего напрашивается в гости к Киппенбергам, чтобы получить от своего пышущего энергией зятя заряд жизненной силы. И вот вчера вечером он бы охотно посидел с Киппенбергом. Но Киппенберг отказался с ним поужинать, наверное, он уже договорился с этими людьми из Тюрингии. Ланквиц не понимает, почему он с удвоенной остротой воспринимает отсутствие Шарлотты и почему так боится одиночества. Он идет к себе в лабораторию, хочет приняться за работу, но — увы — его голова не тем забита.

Он долго стоит у окна. Плечи его — чего никогда не бывало прежде — бессильно поникли.

Он собирается с духом, снова идет в свой кабинет и просит фрейлейн Зелигер, чтобы та соединила его с одним коллегой, неким профессором Фабианом, человеком того же возраста и схожей специальности. И они договариваются поужинать вместе в Оперном кафе.

Они проводят вместе очень приятный вечер, запивают ужин, потом отдельно заказывают бутылочку рейнского. Профессор Фабиан — человек другого склада, нежели Ланквиц. Это веселый такой живчик, вдовец, со стрижкой ежиком и загорелым лицом, ему почти шестьдесят четыре года, но он пышет здоровьем и предприимчивостью. Зимой, когда он на лыжах, для него не бывает крутых склонов, а во время весенних штормов Фабиана, едва у него выдастся свободная минута, можно застать только на воде — на яхте класса «Дракон».

И повсюду, будь то в университете, институте либо клинике, за ним постоянно, как хвост за кометой, тянется молодежь, ассистенты, студенты, которые его обожают — студентки, разумеется, в первую очередь, — время от времени он их всех приглашает на свою яхту, доказывает им при хорошем ветре, кто у них самый молодой, а потом они готовят в каюте дьявольский грог. Речь свою он уснащает сентенциями следующего типа: «Какое счастье, что мы выглядим моложе, чем мы есть на самом деле» — и у него дело обстоит именно так — либо: «О боги, боги, верните мне мои тридцать лет, хотя нет, мне и сорока хватило бы» — и все в том же духе. У этого человека такой переизбыток жизненной энергии, что после встречи с ним Ланквицу хватает заряда на несколько недель. Но в этот вечер происходит небольшая неувязка, чего, разумеется, никто предвидеть не может.

Они не говорят о работе; они знают друг друга еще с Гейдельберга и радуются возможности вспомнить общих знакомых, как те живут да что с ними стало. Но потом, бог весть в какой связи, коллега Фабиан подносит к уху сигару, разминает ее пальцами, чтобы услышать треск, и, закурив, вдруг изрекает:

— Интересно, что принесет седьмой съезд партии?

— Едва ли что-нибудь неожиданное, — отвечает Ланквиц.

— Повсеместно — два выходных дня, — говорит Фабиан, — это уже ни для кого не секрет. Ах боже, боже, становиться бы хоть на субботу и воскресенье пятидесятилетним, а того бы лучше — сорокалетним, теперь, когда в моду вошли эти прелестные короткие юбочки, тогда нам бы хоть что-нибудь перепало от этой моды.

— А для нас, — говорит Ланквиц тоном человека, который вполне сознает свое значение, — дополнительные ассигнования за успешную работу. Я думаю, там, наверху, давно уже поняли: без науки самые прекрасные прогнозы останутся лишь клочками бумаги.

— Между нами, эпикурейцами, — говорит Фабиан, — что до рейнвейна, то здесь прогнозы могли быть более благоприятными. На нашем веку нам с тобой уже не дождаться, чтобы бутылка снова стоила две марки пятьдесят. — Они чокаются, и Фабиан продолжает: — Мы, простые учителишки в университетах, и без того стараемся по мере наших сил заслужить упомянутые тобой ассигнования, но, дай срок, над Олимпом уже сгустились тучи, скоро дойдет очередь и до вас, аристократов.

Ланквиц хмурит густые брови:

— Что это значит?

— А ты не меняешься, — констатирует коллега. — Высоко вознесенный над унылыми буднями, он невозмутимо вращается по своей непознаваемой исследовательской орбите.

Теперь Ланквиц в упор глядит на коллегу.

— В каком смысле до нас дойдет очередь? Выражайся, пожалуйста, яснее.

И коллега, который, будучи представителем множества общественных организаций, заседает во множестве комитетов и советов, догадывается наконец, что Ланквиц и в самом деле не понимает, о чем идет речь. Такое безмятежное неведение его раздражает. Он говорит:

— Ты только не рассердись на меня, но придется тебе покинуть твою башню из слоновой кости. Сдается мне, ты проспал конференцию работников высшей школы.

Ланквиц молчит, смотрит куда-то в пространство. Он не любит, когда ему говорят о башне из слоновой кости, это пробуждает в нем тревогу, а от того, что эта башня помянута в такой славный, дружеский вечер, тревога только усиливается. Ему известно, что в первых числах февраля представители всех институтов и университетов собирались на конференцию. И его в первую очередь интересовало, получит ли он приглашение. Правда, после инфаркта он отказался от преподавательской деятельности и как преподаватель высшей школы досрочно вышел на пенсию. Но тем не менее он надеялся, что его позовут. Такого-то человека! Без права решающего голоса, это само собой, просто так, в почетный президиум. Ведь не обошлось же там без почетного президиума, хотя конференция носила чисто рабочий характер. Разрешите зачитать предложения по составу почетного президиума… Ланквиц, разумеется, в числе первых. Аплодисменты… Но конференция состоялась без него. Вот почему он и откладывал в сторону все отчеты о ее работе.

В тот день, когда кислотность и бурчание в желудке у Кортнера перешли всякие нормы, он нашептал своему шефу на ушко что-то мало приятное. Например, о новых правилах присвоения ученых степеней. Ланквиц просто не находил слов: опять собезьянничали у русских, но оказалось, что диссертаций, темы которых уже утверждены, это не касается, другими словами, «не касается никого из институтских аспирантов, господин профессор». И вообще, господин профессор, новые принципы, о которых вот уже год как идут закулисные разговоры, они ведь будут внедряться шаг за шагом, сперва надо посмотреть, к чему все это приведет, ну и так далее.

Ланквиц выслушал нашептывания Кортнера с неудовольствием, которое было глубже, чем чувство облегчения, испытанное по поводу того, что вот, мол, слава богу, его чаша сия миновала. Но всего сильней была горечь — ведь что Кортнер в числе прочего рассказал и о создании на факультетах отделений: практически, господин профессор, это означает расщепление факультетов.

Для Ланквица университеты искони были предметом глубокого преклонения, и всякое нарушение исторически сформировавшейся структуры представлялось ему неслыханным святотатством. После сорок пятого года он не раз сознавал себя затянутым в неразрешимые противоречия, потому что чувство в нем восставало против разума, глубокая внутренняя приязнь к освященным временем традициям — против диктуемой разумом лояльности. Ему и самому довелось быть деканом, его превосходительством, членом университетского ученого совета: начало семестра, первый выход высокого совета, студенты почтительно стоят, ректор и деканы — в мантиях. И это было не просто формой, это было родником эмоциональных сил, бьющим из глубины веков. Символом той научной традиции, которая от праначал человеческой мысли через столетия ведет в вожделенную эру, когда царствовать будет одна лишь наука, мудрая и абсолютная. Даже будучи просто зрителем, он ощутил, как по его телу пробежала благоговейная дрожь, когда кто-то из их превосходительств в ходе торжественного церемониала надел докторскую шапочку на склоненную голову будущего ланквицевского зятя. А тот, ухмыляясь, обозвал свое торжественное посвящение со всеми онёрами «ба-альшим маскарадом».

Да, родник пересох, человек отторгнут от истоков, питавших некогда его праотцов, а сила отдельных постепенно иссякает. Некогда была надежная защита в автономности духа, нынче есть затерянность в толпе, которая профанирует дух.

Ланквиц же столь неразрывно связан с традицией и с индивидуалистически-элитарным мышлением, что для него традиционные границы науки вообще стали непременным условием научного мышления. Там, где вместе с традицией взлетают на воздух и границы предмета, там дух устремляется прочь, как вода из разбитого кувшина. А каков строй мышления, таков и стиль работы. В его кабинете висят портреты Коха и Домагка. Поскольку бог не послал ему сына, этот одаренный Киппенберг как богоданный сын должен был продолжить ланквицевскую традицию. А богоданный сын отказывается от наследства еще при жизни завещателя. Ланквиц понял это лишь тогда, когда было уже слишком поздно, когда рядом со старым уже выросло новое здание. В этом здании Киппенберг велел оборудовать конференц-зал, слишком малый, чтобы там преподавать, слишком большой и никчемный для одного человека, чей мозг высекает творческую искру из знания и опыта, наблюдения и интуиции.

И там они торчат часами, когда двенадцать, а когда и восемнадцать человек, вперемешку врач, химик, биохимик, физик, физхимик, математик, машинная группа, ведут нескончаемые дебаты, иногда до глубокой ночи, непочтительно называют эти сборища говорильней и утверждают, будто это и есть новый стиль продуктивной работы.

В один прекрасный день Киппенберг официально приглашает сопротивляющегося Ланквица на одну такую говорильню: «Мы собираемся продумать общие перспективы наших фармакологических разработок. Было бы очень неплохо, если бы Кортнер и Хадриан тоже…»

Ланквиц приходит на говорильню. Группа Киппенберга никогда его не интересовала, а чувство даже предостерегало против нее, и будем надеяться, чувство его не обмануло.

Харра держит речь:

— Для начала нам следует продумать, не правда ли… — и пишет на доске: — Применение оператора «аш» к «пси» равно «Е», умноженному на «пси». Старая сказка, не правда ли, уравнение Шредингера. Вы о чем?

Харра, который в новых очках, вероятно, видит еще хуже, чем раньше, упирает взгляд в Ланквица, шепчущего что-то на ухо Киппенбергу, и рявкает:

— Мерк, объясни, пожалуйста, что с тобой происходит? Ты просто не в курсе или не подготовился? Тогда, пожалуйста, молчи. Итак, «аш» — это оператор Гамильтона, который включает два члена для потенциальной и кинетической энергии…

Хадриан, судя по всему, погрузится скоро в глубокий сон. Кортнер слушает, застыв, и ладони у него взмокли. Ланквиц шепчет Киппенбергу на ухо:

— Ты говорил про перспективы фармакологических исследований…

Киппенберг отмахивается:

— Потом, потом…

Харра выдвигает аналог пульмановской теории канцерогенного воздействия ароматических углеводородов… Ну и так далее. Порой кто-нибудь выкрикнет:

— У меня есть возражение.

— Пожалуйста, — говорит тогда Харра, — у коллеги Шнайдера есть возражение!

— Если индекс «бета» для К-области должен быть меньше, чем 3,31, тогда я не понимаю, каким образом 3,4-бензфенантрен при значении «беты» 3,41 тем не менее активен. Это же противоречит теории.

— Ваше возражение, коллега Юнгман!

Юнгман, надо полагать, — это один из тех молодых людей, которыми любит себя окружать Киппенберг. Очень молодой, еще даже не защитившийся.

— И наоборот, согласно теории, антантрен должен быть канцерогеном, а он таковым не является.

Харра еще более уверенно:

— В 3,4-бензфенантрене становятся важными стерические взаимодействия, не так ли? О чем мы должны твердо уговориться раз и навсегда.

— Фрау Дегенхард, запишите, пожалуйста…

— А ваш Юнгман, — продолжает рокотать Харра, — сущий проныра и хитрец, потому что для антантрена еще действительно не существует сколько-нибудь удовлетворительного объяснения. Но последовательность «бета»-индексов, за некоторыми, очень немногочисленными исключениями, соответствует канцерогенности…

Ланквиц сидит, напряженно выпрямясь. Ему следовало бы слушать трезво и холодно, но слово «канцероген», все равно, в каком сочетании его произнесли, неизбежно привносит чувства в его мышление, привносит настороженность, горечь. Его жена молодой умерла от рака. Эта безвременная смерть привела его к смелому решению специализироваться на изучении рака. Никогда в жизни Ланквиц не признается даже самому себе в том, что десять лет подряд гонялся за призраком и жил в мире иллюзий. Никогда не поймет, до какой степени он увяз в субъективных представлениях, когда первый спутник уже летал вокруг Земли, и статс-секретарь, его чуткий и все понимающий доброжелатель, сказал ему:

— Было бы слишком прекрасно, если бы Советский Союз открыл для человечества технику космических полетов, а маленькой ГДР удалось бы решить проблему рака.

Позднее он забросил эту тему; в конце концов, отсутствие результата — это тоже результат: негативное подтверждение. Во всяком случае, он не заблуждался. Неприятное чувство, которое его теперь наполняет и постепенно сгущается в предубеждение, имеет другие причины: он незаметно для себя вдруг осознал бессилие одинокого ума, в одиночку занимающегося исследованиями. Ланквиц закрывает глаза. Но голос Харры все равно вторгается в его сознание.

— Ты чего хочешь, Киппенберг?

— У меня возражение. Ведь, по Фукуи с сотрудниками, в противовес пульмановской теории зависимость между рассчитанной нуклеофильностью и…

— Ничего не в противовес, Киппенберг, ты явно не совсем в курсе. Пульмановская теория эквивалентна теории Фукуи в отношении…

Ланквиц и Кортнер невольно переглядываются. Ланквицу даже тягостен этот взгляд искоса. Никто не должен заглядывать ему в душу; вот и Кортнеру совершенно незачем знать, что они одновременно подумали одно и то же, а именно: господи, ну при чем здесь фармакология?

— …из чего следует, — завершает Харра, — что, даже если ни одна из ныне наличествующих теорий не является общепризнанной, все равно намечаются пути рассчитать возможное химическое воздействие препарата по теории Хюккеля, исходя из расчета молекулярных орбиталей.

Они сказали рассчитать! Они что же, собираются заниматься фармакологией с помощью циркуля и линейки? Иначе с какой стати им рассуждать о геометрии, топологии, лигандах и теории поля? Кстати, если подумать, Хюккель-то пришел к своей теории с помощью геометрии… В Ланквице все протестует, когда один вдруг хочет вставить гибридную функцию в определитель Слейтера, а другой заводит речь о функциях функции, да еще ко всему этот голос Харры, который вслух выражает подозрение, что здесь никто, кроме Лемана, явно не знаком с теорией графов, хотя сегодня любому младенцу известно, что…

Ланквиц врач. Фармакология для него медицинская дисциплина. Киппенберг тоже врач. И тем не менее он все это допускает, формирует это в метод и сводит — «я бы попросил не перебивать меня» — в перспективу для работы и исследовании.

— Необходимое условие для того, чтобы рассчитать фармакологические свойства молекулы, исходя из молекулярных параметров, — это добиться, хотя бы в общих чертах, ясности, во-первых, по поводу локализации биологической активности в организме, во-вторых, об активном центре молекулы и, в-третьих, о типе взаимодействия. Концепция, которая создаст подобные условия, требует, следовательно, тесного сотрудничества между специалистами в области биологии, биохимии, молекулярной биологии. С организационной точки зрения все это вполне осуществимо силами нашего института.

Лицо Ланквица словно окаменело. Уголки губ у Кортнера отвисли книзу. Взгляд Хадриана с сонливой нерешительностью перебегает от шефа к секретарю парткома и обратно.

Киппенберг просит Боскова и Лемана высказаться, оборачивается и говорит Кортнеру:

— А теперь будет интересно для тебя.

Кортнер молчит.

Ланквиц пытается смекнуть, кто же это такой — Леман. Вероятно, один из новых математиков. Дожили: математики и биохимики докладывают совместно.

— Я должен оговорить следующее, — начинает Босков, — предположение о стационарных состояниях, электронная структура которых описывается уравнением Шредингера, является при рассмотрении всей последовательности обмена веществ недопустимой более идеализацией, другими словами, это просто-напросто означает, что методы квантовой химии для выяснения интересующих нас процессов обмена веществ, к сожалению, бесполезны, н-да, бесполезны. — Босков озабоченно сопит. — Это все крайне сложно, к такому выводу мы пришли уже после ознакомления с литературой, а при решении нестационарного уравнения Шредингера повсеместно, даже и в международном масштабе, предвидятся трудности почти необычайные. А теперь по второму, не столь значительному вопросу. Для определения долгосрочных перспектив нам следовало рассмотреть вопрос о том, возможно ли, и если да, то до какой степени, применять ЭВМ в классической апробации и…

— Утопия! — это Кортнер.

Киппенберг говорит:

— Минуточку, Босков, возражение коллеги Кортнера.

— Если… — так начинает Кортнер, но сказать по существу ему нечего. — Утопия!.. Фантастика!.. Вот мое возражение! Принятие желаемого за действительное! Мы экспериментируем на живых организмах.

— Ну, — говорит Босков, — не такая уж и утопия, скорее вопрос рентабельности…

Но Кортнер уже закусил удила.

— Где я нахожусь, в научно-исследовательском учреждении или в клинике? Эта уто… утопическая… фантастическая… это, по-вашему, наука?

Положив руку на плечо Кортнера, Ланквиц оглядывается по сторонам и замечает, что на Кортнера глядят с состраданием, к которому кой-где примешивается насмешка. Только Харра устремил в угол злобный взгляд, ибо Харра не отличается высокомерием и принимает Кортнера всерьез.

— Прошу вас, коллега, — заклинает Ланквиц, — давайте сперва дослушаем до конца.

Босков получил возможность продолжать.

— Мы с Леманом воспроизвели на модели всасывание лекарственного препарата в организме и его выведение. Место и механизм действия нас при этом не интересуют, нас занимала единственно кривая концентрации при оральном введении соответственно в желудочно-кишечном тракте, крови, тканях и моче. Попрошу вас, товарищ Леман.

Леман, повернувшись спиной к слушателям, вытирает доску, говорит, пишет формулы.

— Громче! — выкрик с места.

Леман слегка повышает голос, чтобы заглушить неразборчивое бормотанье. Это Кортнер бубнит все время что-то на ухо Ланквицу.

— Изменение концентрации соответственно в каждом из перечисленных регионов может быть выражено дифференциальным уравнением, причем искомая концентрации есть функция времени, но в принципу также и других величин, температуры тела, например, и тому подобное… Но я уже ору из последних сил…

Кортнер снова заговорил вслух:

— Я не согласен, господин профессор… Речь идет о жизни, господин профессор, о живых организмах!

Босков комментирует уравнения Лемана, пытаясь со своей одышкой перекричать гул в конференц-зале.

— …поскольку эксперимент, обычная апробация, как правило, тоже рассматривает либо зависимость от времени, либо только определяет другие зависимости с помощью отдельных опытов…

— …у меня, знаете ли, время не купленное, господни профессор…

— …интегрировать совместно эту систему четырех дифференциальных уравнений, — продолжает Босков на пределах своих голосовых возможностей.

— …я решительно отказываюсь, господин профессор, от подобного вздора! Вычислять жизнь! Живое существо!

Киппенбергу приходится вмешаться:

— Минуточку. Давайте попытаемся выступать более аргументированно, а главное — беспристрастно.

Но он немного запоздал, потому что в беседу врывается Харра, хоть и вполне беспристрастно, но тоже не слишком аргументированно.

— Этот господин, наш уважаемый коллега Кортнер, — гремит Харра, — толкует вздор, не так ли? Но, чтобы выразить эту мысль популярно, именно он, наш высокоценимый и высокопереоцениваемый коллега Кортнер, несет вздор, причем вздор не какой-нибудь, а кристально чистый, законченный вздор.

Кортнер, размахивая руками:

— …против этих утопических идей, против этой антинаучной фантастики! Рассчитывать живое существо с помощью каких-то формул?!

А Харра:

— …вы слишком долго созерцали собственный пуп. И поэтому вернулись вспять к суеверным представлениям…

Три-четыре голоса одновременно:

— К делу! Харра, уймись! Но, господа, господа!

— …говорю же я вам это лишь затем, — гремит Харра, — чтобы вы полностью были в курсе. Так называемые утопические идеи — это все сплошь дела глубокой древности, замшелые, выкристаллизовавшиеся. И только в нашем институте, где тоже все замшелое, залежавшееся с первобытных времен, уже метаморфо…

Бурная сцена, из тех, что наполняют Ланквица глубоким отвращением. Впрочем, он не предпринимает ни малейшей попытки, опираясь на свой непререкаемый авторитет, положить ей конец. У него достаточно хлопот с самим собой, он должен справляться с потрясением, которого никогда прежде не испытывал. Он не задается вопросом, есть ли в этом хоть что-нибудь, и если да, то что именно. Он сознает одно: здесь взрывают границы его научной дисциплины. Эта наука была ему родиной в хаотические, беспокойные годы, была нерушимым, замкнутым миром традиций с поддающимися обозрению соседними мирами. Теперь, когда рушатся стены, Ланквиц вдруг чувствует себя лишенным родины. Может, так и должно быть, может, границы так и должны стираться, но ему уже не прижиться в этом хитросплетении из физики, химии, математики и еще бог весть каких наук, которые выдают себя за истинный прогресс. В этом институте он намерен сколько можно отстаивать привычный порядок своего научного мира, а когда станет нельзя, подойдут его годы, и он уйдет с поста.

Но пока еще не стало нельзя, и покорное равнодушие, вдруг овладевшее Ланквицем во время бурной сцены, мало-помалу улетучивается. Рабочая группа Киппенберга отныне пусть окончательно автономизируется, чтобы ее деятельность впредь не задевала чужую сферу. Киппенберг же при каждой очередной попытке соединить усилия трех институтских отделов неизбежно будет упираться лбом в стену. Новое настроение даст себя знать, когда в конце бурной сцены Ланквиц уверенно выступит с заключительным словом. Это его первые и последние слова, ибо, никогда больше он не станет выступать перед группой Киппенберга.

Киппенберг сумел урегулировать неразбериху, призвал к порядку Харру, разъяснил досадное недоразумение. Никто — как он приветливейшим голосом объяснил коллеге Кортнеру, — никто даже и не помышляет о том, чтобы математизировать процессы, протекающие в живом организме. Речь скорее идет о даже и не особенно оригинальном — если судить с международных позиций — способе математического исследования результатов биологических процессов, каковые сами по себе не могут быть выражены на языке математики, а в самом способе ничего невозможного нет.

— Что известно сегодня любому младенцу, — не удержался Харра.

Затем Леман и Босков доложили наконец свои результаты: применение ЭВМ открывает для апробации — к слову сказать, именно в экспериментах над животными — соблазнительную возможность уменьшить расходы и сократить время, потребное для испытания новых веществ.

Наконец выступил Ланквиц и объяснил все существующие недоразумения тем обстоятельством, что у коллеги Кортнера в той же мере отсутствует подлинное проникновение в проблематику рабочей группы Киппенберга, в какой собравшимся здесь коллегам недостает общего понимания специфических задач исследования, стоящих перед двумя другими отделами и лежащих в области медицины.

— Прошу вас учесть: в области медицины.

Затем Ланквиц пожелал группе Киппенберга дальнейших успехов в работе и заявил, что будет одобрять и безоговорочно поддерживать всякую программу исследований, которая соответствует характеру этого своенравного и представительного коллектива.

Введя в обращение категорию соответствия, Ланквиц тем самым заново расставил пограничные столбы. А упоминанием задач медицинского характера он раз и навсегда отнял у группы Киппенберга право судить о деятельности Кортнера и своей собственной.

И напрасно силится Киппенберг, заручившись поддержкой Боскова, втолковать Ланквицу, что их институт без четкой программы просто никому не нужен. Ланквиц не позволит оспаривать свое право на существование, да еще вдобавок именно тому молодому человеку, который призван это существование облегчить. Киппенбергу указывают его место. Киппенберг сразу понимает. Киппенберг оставляет их в покое.

Но какой-то остаток киппенберговских слов продолжает звучать в душе Ланквица, какой-то сигнал, до неузнаваемости закодированный защитными организмами. И сигнал этот вызывает не обоснованную тревогу, а какой-то безликий, безымянный страх. Он рано в нем угнездился, а угнездясь, все разрастался и разрастался. Первая мировая война, инфляция. Потом за выступление в защиту профессора-еврея он должен был отказаться от преподавательской карьеры и проработал двенадцать лет в фармакологической лаборатории большого концерна, где своими открытиями сделал себе имя. Но от страха он так и не сумел избавиться. Когда кончилась война, Ланквиц, работавший тогда в филиале концерна, в Дрездене, облегченно вздохнул, словно освободясь от тяжкого гнета. Теперь жизнь послала ему все, в чем раньше отказывала: признание, кафедру, деканство. А когда выяснилось, что он не может приспособиться ко всем переворотам и преобразованиям в высшей школе, ему — человеку с преждевременно износившимся сердцем — всемерно облегчили уход из университета и на серебряном блюде поднесли научно-исследовательский институт. Его ублажали снова и снова, Как это и причитается человеку такого формата. Но страх остался. Он до сих пор наваливается на него, без причин либо после неосторожно сказанного слова, средь бела дня, в институте либо февральским вечером, когда задувает фен, в празднично освещенном Оперном кафе.

А друг и старый коллега, должно быть, немного удивлен, что Ланквиц сидит и молчит, но, конечно же, он не понимает, что в том происходит. И никто этого не понимает, никто, даже Шарлотта не понимает, хотя ее присутствие смягчает, как некогда присутствие ее матери. Но чтобы понимать — нет, ни одна душа.

Дойдет очередь и до вас, сказал коллега. Всем надо покинуть башню из слоновой кости. Исследовательская работа в высших учебных и других научных учреждениях. Рано или поздно очередь дойдет до каждого. Исследование теоретических основ. Прикладные исследования. Прочные связи с техническим развитием. Наука на службе у промышленности. Башня из слоновой кости. Укрупнение институтов. Рациональное объединение возможностей. Преодоление некоторых иерархических элементов…

Господи, да когда же он наконец уймется?! Равноправие среди профессоров. Сотрудничество равноправных. Долой дирекцию. «Нет, нет, второй бутылки не надо. Отличное было вино. Но мне уже пора».

Дома Ланквиц долго лежит без сна. Сердце учащенно бьется. Не надо было ему ложиться на левый бок. Ничего серьезного, разумеется, нет, принять барбитурат — и все пройдет, это не надолго. А страх объясняется тахикардией, это надо себе уяснить. Башня из слоновой кости. Придется ее покинуть. Каждому. И вот он лежит в темноте и ждет, когда подействует барбитурат, он, Рудольф Ланквиц, отпрыск семейства, которое из поколения в поколение плодило врачей, исследователей, университетских профессоров. Правда, жизнь его не протекала так гладко и безмятежно, как жизнь его отцов. Ему все время приходилось искать в чем-то опоры, но опоры в этом мире нигде не было. Лишь одно-единственное могло ее дать — твердая вера, что, как представитель науки, ты высоко вознесен над земными дрязгами. А теперь и этой веры не осталось. Остались лишь не поддающиеся объяснению страхи да ощущение, будто где-то и повсюду, вокруг этого «я» и над ним раздается грызущий скрежет зубчатых колес, которые непрестанно вращаются и хотят затянуть «я» между колесами, между жерновами. Очередь дойдет до каждого. Может, завтра, может, послезавтра. Уже чьи-то кулаки барабанят в ворота, нет, не кулаки это, а биение сердца, которое вернулось наконец к нормальному ритму. Наконец-то. И из своего внутреннего мира, каким его рисует Кафка, профессор Ланквиц погружается в спасительный сон.

13

Когда утром в среду Ланквиц обрушил на меня свои упреки, и обоснованные и бессмысленные, какие только подвернулись на язык, мне даже и в голову не пришло, что таким путем он пытается избыть мучительную тревогу. Большая часть того, в чем шеф меня обвинял, была настолько притянута за уши, что сперва я слушал с чувством внутреннего протеста, а потом и вовсе равнодушно. Я дал ему выговориться — поудобнее уселся в кресле и вытянул ноги. Каждому человеку надо время от времени выпустить лишний пар. Почему бы и не Ланквицу? Если это пойдет ему на пользу, я ничего не имею против. Хотя надо сказать, что не в обычае тонко воспитанного Ланквица было до сих пор срывать злость на другом человеке и уж тем более на зяте. По обязанности и не без легкого отчуждения я вытерпел все до конца.

— Вот как со мной обращаются! — услышал я укоряющий голос Ланквица и спросил себя: кто здесь с кем обращается и что здесь происходит?

— Причем мое здоровье оставляет желать лучшего! — Это звучало жалобно. Пик горечи и гнева пройден. Все пошло на убыль, речь начала крошиться на кусочки. — Я был потрясен… провел ночь… на грани… за моей спиной, поскольку никто не считается с тем, что перегрузки моему сердцу категорически противо… а ты вместо того, чтобы служить опорой… поддержка… мне… — И дальше уже совсем жалобно: — Едва мне удалось обрести в стенах лаборатории тот покой, который столь необходим… каждому человеку… моему сердцу, как Кортнер огорошивает меня сообщением о том, что́ вытворяют у меня за спиной.

Ага, так это Кортнер, подумал я. А я-то позволил взять себя на испуг, я совсем забыл, как Кортнер бродил вчера по всему институту, и вынюхивал, и выспрашивал. У меня, в машинном зале и черт знает где еще. Теперь все стало, ясно. Я выпрямился в кресле и спросил:

— А что же это вытворяют у тебя за спиной?

— Думаешь, я не вижу, — продолжал Ланквиц, — как вы обходите мои распоряжения? Втираетесь к Хадриану якобы для проведения серии опытов, а потом вдруг… А на деле вы хотите…

— Не говори загадками, — сказал я. — Кто хочет и чего хочет?

Возбуждение Ланквица еще не до конца улеглось, и он взорвался:

— Ты обязан был уберечь меня сегодня утром от этой сцены, уж не думаешь ли ты, будто я вообще проспал эту… эту самую конференцию работников высшей школы? Уж не думаешь ли ты, будто я не знаю, что очередь дойдет до каждого… что и я должен успешной работой заслужить право на дополнительные ассигнования?.. Неужели ты не понимаешь, что я в своей лаборатории только к тому и стремлюсь, чтобы добиться… добиться прочного взаимодействия с техническим развитием… что сейчас наша задача — рационально использовать все возможности… Но все-таки под моим руководством и не у меня за спиной. Неужели ты этого не понимаешь?

Занятно, подумал я, в высшей степени занятно. Это что-то совершенно новое и вдобавок малость сумбурное. До сих пор он даже заикаться при нем не велел насчет конференции. Не иначе, что-то случилось. Теперь я внимательно вгляделся в шефа и наконец понял, что речи Ланквица продиктованы глубоким отчаянием. Это открытие тотчас превратило меня в холодного, расчетливого тактика, который совершенно точно знает: отчаявшегося добивать нельзя. Следовательно, надлежит выйти из конфронтации и действовать осторожно и осмотрительно, ибо даже такой человек, как Ланквиц, будучи загнан в угол, может предпринять отчаянные, другими словами, совершенно бессмысленные шаги.

— Кортнер ударил в колокол немного раньше времени, — сказал я примирительно. — Во всяком случае, за твоей спиной ничего не происходит. Пока все это лишь прикидки и раздумья.

Какое-то мгновение Ланквиц пристально смотрел на меня, но именно мгновение, не более того. Несколько секунд понадобилось на обратное перевоплощение — и вот уже за столом снова сидит крупный ученый по имени Ланквиц, правда, слегка осунувшийся, но с полным достоинством прикрывающий свою наготу. Однако мне уже удалось глубоко заглянуть в него, и я понял: даже у этого человека поступки и действия можно предсказать лишь приблизительно, в очень грубом приближении, а порой и в грубом нельзя. Да послужит мне это наукой.

И вот уже Ланквиц спросил меня своим обычным, учтивым тоном:

— А теперь объясни, пожалуйста, точнее: о чем идет речь?

— Бывают в жизни такие случаи, — издалека начал я, — которым мы должны быть, по сути дела, благодарны, даже если они чреваты всякими сложностями. Другими словами: то, что доктор Папст заявился к нам со своей документацией, — это просто случай. — После чего я предельно сжато, однако же более чем понятно для Ланквица рассказал ему про японскую установку, не забыв упомянуть и про миллионы твердой валюты. Долго говорить мне не пришлось.

Ланквиц, восседавший за своим столом, теперь уже полностью овладел собой. Он даже откинулся на спинку кресла, еще более расслабленно, скрестил руки на груди и при каждом моем слове понимающе кивал. Все, что я ни рассказывал, его, судя по всему, совершенно не занимало, он не проявил ни тени возбуждения, а спокойствие его было столь убедительно, что я уже собирался прокомментировать все выше сказанное. Но я не осуществил свое намерение, я промолчал, потому что вся краска вдруг отхлынула от щек Ланквица и он вдруг предстал передо мной бледный как мертвец.

Утекали секунды, они сложились в полминуты, и, лишь когда тишина в комнате начала давить нас обоих, Ланквиц наконец шевельнулся за своим столом, нажал кнопку звонка, одновременно спросив, не выпью ли я за компанию чашечку кофе. Я кивнул, в дверях показалась фрейлейн Зелигер, снова исчезла и потом внесла кофе, который давно уже был у нее приготовлен. И тогда Ланквиц встал, пересел ко мне за журнальный столик, подождал, пока обитая кожей дверь плотно закроется, и приступил к обычному церемониалу: он обстоятельно забелил кофе сливками, засыпал туда же ровно отмеренную ложечку сахара, тщательно размешал его, поднес чашечку затем ко рту и отпил несколько глотков. Он по-прежнему был мертвенно бледен. Я решительно не мог его понять. Но напряжение меня покинуло, когда он своим обычным ровным голосом сказал:

— А теперь, Иоахим, посвяти меня в твои текущие соображения.

Иоахим? От удивления я выпрямился в кресле, но тотчас снова осел и укрылся за непринужденным выражением лица.

За всю жизнь он раз пять от силы назвал меня Иоахимом. Иоахим — это было в те времена, когда шеф страстно надеялся увидеть рядом с собой сильного молодого человека. Теперь наконец я понял все как есть: шеф пребывал в такой растерянности, какой никогда не знавал прежде. Ибо он окидывал взглядом все связи и видел до последней стадии, что мы с ним натворили, упрятав разработку Харры в несгораемый шкаф. Что бы я теперь ни предложил, ему и в голову не придет изречь свое обычное «не представляется возможным». Да и как бы он мог это сделать? Он знал лучше, чем кто-либо другой, чего стоят валютные миллионы, знал и то, что вся ответственность лежит на нем как на директоре. И незачем было обиняком да околицей напоминать ему об избранной нами кривой дорожке: он с превеликой радостью распрямил бы ее, да только не знал как. Зато он знал другое: лишь один человек — либо вообще никто — может вернуть кораблю прежнюю плавучесть, один-единственный, и этот единственный — его зять.

Зять же, разгадав это, скрывает за лишенной выражения маской свое торжество, мысленно потягивается, раскинув руки и похрустывая суставами. Конечно же, он вытащит телегу из трясины! Но заставит до последнего грошика оплатить эту услугу. Его репутация совершенно не пострадает, если слухи о кривой дорожке выплывут на свет божий. (Мысли о Боскове я в ту же минуту надежно отогнал.) Даже напротив. Если Ланквица захотят сковырнуть и при этом нанести удар сзади, достаточно будет разблаговестить по всему свету, как тогда все это произошло, а второй такой случай пришить дело Ланквицу навряд ли скоро представится. Ланквиц и сам это прекрасно знает.

Но его зять, в общем-то, не занимается интригами, к тому же в этом случае какое-то пятно осталось бы на каждом работнике института. Даже если что-то неладно в датском королевстве, посторонним не обязательно об этом знать. Вот только платить должен шеф, платить полную цену и к тому же по доброй воле.

— Дело обстоит следующим образом, — начал я, — за твоей спиной пока решительно ничего не произошло. Наши прикидки в этом вопросе не привели еще ни к какому результату. Нам не очень-то и хочется этим заниматься. Разработка промышленной технологии, — это я говорил уже расчетливо и деловито, — да вдобавок за такое короткое время, выходит далеко за пределы компетенции института. Так что, говоря трезво, пока вообще не существует никаких соображений, в которые я мог бы тебя посвятить.

На губах у Ланквица заиграла усталая, почти болезненная усмешка. Он меня раскусил, он знал, что теперь я просто набиваю цену, которую потом сдеру с него. Да он и был готов платить. Ему надо было только проследить за тем, чтобы я разделил ответственность с Босковом, и тогда, если даже дело кончится неудачей и деньги будут выброшены на ветер, отвечать придется не одному Ланквицу.

— За пределы компетенции института, — повторил он, — и потому мы должны спокойно и без спешки обдумать, не следует ли нам ради научного обоснования… Понимаешь, раз уж представилась возможность.

Ей-богу, с Ланквицем что-то произошло, иначе я ничего не понимаю! Впрочем, сейчас это не так уж и важно. Сейчас играет роль только одно: шеф готов раскошелиться! Я этого добился! Я всегда это говорил, и я оказался прав также и перед Босковом, который со своим вечным принципиальничаньем только сломал бы себе шею на этом деле, упрямство нашло бы на упрямство, коса на камень. Цели достигают не нескончаемыми дебатами по принципиальным вопросам, а гибкостью, дипломатией и проворной хваткой, едва представится шанс. И вот шанс представился. И я его не упущу. Отдел апробации и отдел химии еще свалятся к моим ногам, как спелые плоды с дерева. Потому что на меньшую цену я не соглашусь. Я вывезу телегу из дерьма, но за это предоставьте мне право распоряжаться всеми отделами, даже учитывая будущую перспективу. Пусть шеф сохраняет за собой лабораторию, пусть снова станет тем, чем был раньше: гениальный экспериментатор, который подбрасывает институту массу новых идей, пусть Кортнер и впредь занимается административной белибердой, зато я смогу работать. Я знаю, какую задачу предстоит решить, я знаю, что это нелегкая задача, скорей, даже трудно выполнимая. Но для чего тогда существует группа, а в ней множество умов, от Боскова до Юнгмана, от Харры до Мерка? Да для того, чтобы решить эту задачу! И очень хорошо, что она нелегкая, ибо только тогда получится большой, полный успех!

Но я ничем не выдал обуревавшую меня радость. То, что станет успехом для нас, не должно обернуться поражением для Ланквица, и для Кортнера тоже не должно, и уж тем паче для Хадриана. Хадриан вообще не станет возражать, если кто-нибудь выведет его из сонливого равнодушия, он снова возродится как химик. Кортнеру тоже будет предоставлен шанс, он тоже сможет в дальнейшем показать, сохранилось ли в нем что-нибудь, кроме унылой посредственности. Если нет, тогда пусть катится в фармацевтическое училище, его уже давно приглашают перейти к ним, чтобы готовить к суровой прозе жизни будущих провизоров.

Вот какие мысли кружились у меня в голове, потом вдруг я с такой мучительной ясностью осознал, в какую историю ввязываюсь, правильнее сказать, уже ввязался с понедельника, что вдруг невольно задал себе вопрос, а не рассчитывал ли я, пусть подсознательно, выбраться подобру-поздорову из нашей затеи через ланквицевское «не представляется возможным», как через черный ход? Может, я просто решил сделать красивый жест, не имея серьезных намерений? Не надо себя обманывать, не надо быть ослом, который надумал сплясать на льду.

— А ты не видишь никакой возможности, — робко перебил мои размышления Ланквиц, — если бросить все силы?..

— Не знаю, не знаю, — рассеянно отозвался я, — может, и вижу, дай подумать.

Мне следовало прикинуть степень риска. Если в пределах отпущенного мне времени и всех предоставленных в мое распоряжение средств вероятность успеха составляет всего лишь ноль целых пятьдесят одну сотую, то и тогда я должен идти на риск. Два года назад Шнайдеру без особых трудов удался синтез, минуя некоторые промежуточные стадии, которые тогда никто особенно точно не зафиксировал, потому что от эксперимента ждали лишь общетеоретических выводов. А здесь могли и должны были возникнуть проблемы, и даже вполне серьезные. Но это уж дело Хадриана с ними справляться. Дальше надо прикинуть, как насчет техники, сырья, энергозатрат и пропускной способности нашей аппаратуры, начиная от лабораторного опыта или же пилотной установки, которая даст нам потом достаточно цифровых данных, только успевай обрабатывать. Правда, формально кинетика реакций особых трудностей не представляет. Харра назовет это старыми историями, но вот технология со всеми хитростями, со всякими массо- и теплопередачами в больших масштабах — это ведь тоже непростая штука… Авось хоть ЭВМ не выдвинет дополнительных проблем. Я перегнулся, чтобы достать телефон на столе у Ланквица, и набрал номер машинного зала.

— Лемана, пожалуйста… хорошо, я подожду.

Ланквиц тоже ждал. Он понял, что спектакль по взвинчиванию цены кончился, знал он также из своего опыта работы в концерне, как каменист и долог путь от лабораторного опыта к промышленному производству.

Леман подошел к телефону.

— Ну, в чем дело?

— Нас тогда перебили, а я хотел просто убедиться, собрал ли ты весь пакет программ. Собрал весь — и еще сверх того? Приятно слышать… Да, более высокого порядка… Возможно, Гаусса, но ее нет в пакете программ… Меня интересуют приблизительные расчеты коэффициента Фурье, расчленение эмпирически заданных кривых, какими их рисуют самописцы… Вот и хорошо! Да, а машинные инженеры? Прямо сегодня ночью? Вот и отлично, Курт, вот и отлично! А теперь выбрось к черту свой скептицизм, так нельзя подходить к делу. Ну ладно, поговорим позже. Пока все. — Я положил трубку.

Я окинул мысленным взором все, что уже сделано и что упущено и прозевано. Я сложил сетевой план Вильде с отзывом фрау Дитрих, сопоставил наличествующее с недостающим, которое складывалось из бесчисленных мелочей, сопоставил — и не получил пятьдесят один процент вероятности успеха. Да, но я не просчитал себя самого. Я тут же вставил в расчет свою собственную персону и — глянь-ка — получил тютелька в тютельку пятьдесят один. Я поглядел на Ланквица.

— Мне видится тут некоторая возможность, — сказал я, — но, ты уж не взыщи, мне придется поймать тебя на слове: мобилизация всех сил! Под нашим управлением должны быть использованы все возможности, решительно все, без исключения.

Ланквиц кивает.

— Не будешь ли ты так любезен объяснить мне…

Я объяснил. При этом я расхаживал по кабинету, Ланквиц перебил меня только один-единственный раз, задал вопрос и внимательно выслушал ответ.

— Что значит промышленное производство? — сказал я. — Несчастные сто килограммчиков дневной продукции — это же все-таки не то, что принято называть промышленным химическим производством. — Я говорил бессистемно, я просто вслух думал: только без паники, только не пори горячку. Харра не знает себе равных в химической термодинамике. Рассчитывать аппаратуру — это дело Юнгмана. С энергетической стороной будут сложности. — Но мы справимся, — сказал я. — Объединенными силами справимся наверняка. — Когда основная технология и все операции будут продуманы, придется втихаря сунуть в план предполагаемое строительство установки. Но об этом позаботится Босков. И с помощью инженеров, монтирующих установку, мы одолеем последний раунд.

Ланквиц неожиданно выслушал все с видимым удовлетворением. Это звучало весьма заманчиво. Если Киппенберг все это осуществит, многие тени исчезнут из жизни Ланквица и многие страхи смолкнут. И тогда он не только будет твердо стоять на земле, обеими ногами, но и сможет послужить образцом для многих институтов из тех, что сегодня еще поглядывают на него сверху вниз: эти-то зачем нужны? И еще он пойдет выпить хорошего вина в Оперном кафе, как вчера, и с тем же самым другом со времен старого Гейдельберга, но на этот раз все будет иначе. Он скажет другу следующее: между прочим… ты, помнится, говорил насчет башни из слоновой кости и тому подобное… может, тебе будет небезынтересно услышать, мы только что… совместно с промышленностью… и друг будет удивляться, и никто больше не посмеет сказать: дойдет очередь и до вас. Потому что мы и сами… И на высоком уровне.

— Хорошо, — говорит Ланквиц, — я прослежу…

— В письменном виде, — ласково говорю я, — приказ по институту…

Ланквиц кивнул и тут же нажал кнопку.

Ну хорошо. Внешне все остается по-старому. Видимость прежней структуры управления на первых порах будет сохранена, но в пределах института надо будет преодолеть некоторые иерархические моменты, и для тех, кто знает Киппенберга, нет сомнений в том, что мало-помалу будет перестроено решительно все. Разговоры о коллективном научном руководстве? Ланквиц и это примет безропотно. Он ни минуты не сомневается: Киппенберг даст ему спокойно работать в лаборатории. А дальше чем лаборатория — а вокруг мир и покой — мечты Ланквица и не заходили. После горького опыта минувших лет Ланквиц полагал, что человек должен распоряжаться самим собой, чтобы обрести покой и уверенность. Вот он и распоряжался долгое время, а радости не было. Почем знать, а вдруг последние годы будут лучше именно потому, что ему не придется больше тащить ношу в одиночку?

Фрейлейн Зелигер сидела рядом со мной в кресле, держа перо наготове. Ланквиц вполголоса, сохраняя безупречную выдержку, диктовал: «…решение этой первоочередной задачи требует новых форм организации работы. Поэтому со дня опубликования приказа отделы апробации, химии и группа Киппенберга будут работать по общей программе. Приказ не распространяется на лабораторию директора. Координировать работу по совместному решению новых задач первостепенной важности поручено доктору Киппенбергу…»

Я молча слушал. И покуда совершенно растерянная фрейлейн Зелигер в приемной перепечатывала все это на машинке, я осторожно спросил:

— А нам не следовало бы…

— Боскова? — догадался Ланквиц.

Я кивнул.

Фрейлейн Зелигер принесла перепечатанный текст, Ланквиц сказал:

— Позвоните доктору Боскову, не будет ли он так любезен…

Я снова откинулся в кресле, исполненный безумного волнения. Вот то-то Босков вытаращит глаза!

Я и не знал, что Босков тоже не терял времени даром. Раздумчиво покачивая головой, он остался в приемной и долго глядел мне вслед. После чего поспешил к себе. Настроение у него было вроде того, какое бывает в невыносимо душные летние дни, когда над головами неприметно сгущаются тучи, а грозы никто не ждет, и только Босков время от времени поглядывает на небо. По воскресеньям часть домашней утвари вынесена под открытое небо, на веранду, на лужайку, столы, подушки, уйма игрушек, посуда, книги, повсюду бесчинствуют дети. А с южного небосклона, из-за дома, уже набегают черные грозовые тучи, и в любую минуту может разразиться гроза. Тут потребна очень быстрая реакция, чтобы успеть, когда уже падают первые капли и по саду проносится первый песчаный вихрь, перенести все под крышу, загнать в дом детей и скликать кошек.

Примерно так все выглядит сегодня. После грозы будет прекрасный воздух, но сначала должна отбушевать гроза. Уже пора ударить первому раскату грома, Босков не затем живет на свете, чтобы уклоняться от принятия решений. А время для них созрело. Они обрушиваются на него как гром с ясного неба, но они не застают его врасплох. Босков чувствует себя в отличной форме. А если сегодня он особенно распыхтелся, это означает только, что он особенно активен, особенно благоразумен и безрассуден в одно и то же время.

Он прикидывает возможности. Он ждет, что Ланквиц будет упорно твердить свое «нет». Киппенберг же, судя по всему, готов бороться до победного конца, и, если он опять не спасует на полпути, дело может дойти до принципиального спора, о котором давно уже мечтает Босков. Вот только Босков не может избавиться от ощущения, что атмосфера подогревается здесь искусственно, что страсти кипят по причине мало для этого подходящей. И поэтому он чувствует себя в дьявольски сложном положении: Киппенберг, этот сторонник тактики балансирования, этот Фабий Максим Кунктатор, который из года в год старается измором взять Ганнибала, вдруг надумал дать сражение, а Босков не знает, уговаривать его или отговаривать. Порой бывает ужасно трудно решить, как лучше. Во всяком случае, он не должен допустить разгрома Киппенберга. Прежде чем принимать окончательное решение, он должен очень точно взвесить все шансы «за» и «против». Он должен кликнуть на подмогу несколько товарищей. Он думает о Харре и Шнайдере. Из вычислительной группы — о Мерке и Лемане. Он выслушивает их поодиночке, чтобы мнение одного не повлияло на другого. Четыре столь ярко выраженных индивидуалиста. Босков вздыхает. Н-да, беседа предстоит нелегкая.

Первым надо вызвать Харру, его мнение весомее всех остальных. Босков звонит. Харра уже не в машинном зале. Он сидит в соседней комнате. Да-да, сейчас он придет.

В комнате слишком жарко. Босков снял пиджак, расстегнул воротничок сорочки, расслабил узел галстука. Чуть повыше локтя у него надеты рукаводержатели, потому что при сорок пятом размере сорочки рукава всякий раз оказываются слишком длинны. Большие пальцы он засовывает в вырезы жилета, сидит откинувшись, выставив круглый животик.

— Ну, Харра, говори четко и без уверток, осилим мы это или нет?

— Как, как? — отвечает Харра. — А мне почем знать?

Он стоит посреди комнаты, он извлекает из-за подтяжки коробку с сигарами, достает оттуда стеклянную трубочку и снова сует коробку под пиджак. Он вытряхивает из стеклянной трубочки «гавану», скусывает у нее кончик и так энергично сплевывает попавшие ему в рот табачные крошки, что Босков вынужден резко отклониться назад. Трубочку он роняет на пол и носком ботинка загоняет ее под стол.

— Кончай ходить вокруг да около, — говорит Босков, после чего скрывается за столом, вытаскивает трубочку и сует ее в ящик стола, потому что его внуки играют с такими трубочками в химиков. — Отвечай коротко и ясно.

— С каких это пор мы заранее знаем, осилим мы что-нибудь или нет? — спрашивает Харра. — Прошли те времена, когда мы наперед знали, что получится, поскольку все это было старье с первобытных времен. — Он раскуривает сигару и затягивается так глубоко, что Боскову вчуже кажется, будто у него треснули легкие. Затем Харра закладывает руки за спину и попыхивает в облаке дыма. — Вопрос состоит из множества отдельных вопросов, не так ли?. Окинуть взглядом все я не могу. Дело превосходит возможности исследовательского института, пока и поскольку, мы, несмотря на все прежние заходы, плохо подготовлены, не так ли? Ты и сам должен быть в курсе на все сто процентов… Как, как? Я что, неясно выражаюсь? Нет, Босков, ты, по-моему, просто глохнешь. — Теперь Харра грохочет во весь голос: — Но текущие возможности института не совпадают с абсолютными возможностями коллектива, это ясно. С тех пор, как к нам пришел Киппенберг, мы непрерывно расширяем наши возможности. Для данной технологии должны быть задействованы многие факторы, Прежде всего надо учитывать фактор времени. Не будь у нас временных ограничений, я без всяких раздумий сказал бы «да». Потому что математический аспект — это все старые истории. Применение машины — тоже вопрос времени, поскольку уже случалось, что наш парнишка считал двадцать часов подряд, — тут все зависит от степени требуемой точности. Тут я более серьезных затруднений не предвижу. Во всем мире принято прибегать к помощи ЭВМ для решения кинетических и технологических задач. Остается чисто химическая сторона дела. С точки зрения теоретической здесь тоже все ясно. Но лабораторные журналы Шнайдера составлены очень скупо. Тут еще предстоит на основе новой серии опытов определить новые параметры, для Лемана и Мерка. Ну как, Босков, с тебя довольно?

— Н-да, — говорит Босков, и выражение лица у него не особенно счастливое. — А техническая сторона дела?

— Вот техническая — это вещь в себе. Я говорю это только затем, чтобы не осталось никаких неясностей. В лице Юнгмана мы имеем одаренного специалиста по вопросам технологии. Но вот на всех прочих господ, включая сюда высоко ценимых мною деятелей из адских кухонь Хадриана, я бы не стал особенно полагаться. Они все чистые химики, а не инженеры.

— Да не тяни же ты, — взрывается Босков, — есть у нас шанс или нет?

Несколько секунд Харра молча пыхтит сигарой. Потом извлекает из кармана свои часы и включает бой, от серебристых звуков которого у Боскова делается мечтательный взгляд.

— Дело обстоит именно так, — наконец изрекает Харра. — Когда такие головы, как у нас, приступают к решению такой задачи, как эта, то есть принципиально разрешимой задачи, шанс есть всегда. Но для технических решений приближения не годятся. Другими словами, наш шанс обратно пропорционален фактору временных ограничений.

— Н-да, — говорит Босков. — А каков же он, этот шанс?

— Не знаю, Босков. Не могу сказать. Но считаю, что это по меньшей мере пятьдесят один процент.

— Откуда ты это взял?

— Потому что в противном случае Киппенберг не стал бы связываться с этим делом.

Харра уходит, а на смену ему является Шнайдер. Он останавливается на пороге комнаты. У Шнайдера, судя по его виду, мерзкое настроение. Н-да, думает Босков, этого мне еще не хватало. Босков вздыхает, Шнайдер глядит на свои часы, а когда ему предлагают сесть, отвечает:

— Спасибо, я лучше постою.

Тогда Босков вторично произносит свое заклинание.

— Отвечай коротко и ясно, что ты обо всем этом думаешь?

— А почему вы обратились именно ко мне? — спрашивает в ответ Шнайдер. — По-моему, вы обо мне не слишком высокого мнения! С каких это пор вас интересует, что я думаю? Спросите лучше у Киппенберга, тот всегда все знает!

Босков угрожающе пыхтит:

— Это… это же… Н-да! Я обращаюсь именно к вам потому, что ваши тогдашние лабораторные журналы выглядят слишком убого. Ясно? Вот почему я к вам обращаюсь. Теперь вы все знаете.

— Послушайте! — восклицает Шнайдер. — Тогда только и требовалось узнать, можно ли вообще скомпоновать это дерьмо. И если вы будете говорить со мной в таком тоне…

Босков говорит:

— Я вообще не люблю цапаться, но, если вы желаете, я готов соответствовать. Давайте, садитесь.

Шнайдер садится и брюзжит:

— А насчет «что я обо всем этом думаю» — это задачка для Гретхен, принципиальность примерно на том же уровне. Очень мне это нравится.

— Мне надо знать, что вы об этом думаете, — говорит Босков, — причем коротко и ясно. До тех пор вы отсюда не выйдете.

— Не вы ли все время твердили, будто семья при социализме — выше всего! — восклицает Шнайдер. — Фиг тебе выше!

Босков удивлен.

— Человек, — говорит он, — человек при социализме выше всего.

— Ну и что? Разве семья не состоит из людей? Тогда не приходится удивляться тому, что у нас распадается так много семей. И не диво, что у Кортнера сбежала дочь, когда нам приходится ставить свои опыты даже по выходным дням.

— Неужели каждый выходной день?

— Киппенберг сказал, что в субботу и в воскресенье я должен проводить опыты. — Шнайдер откидывается в кресле и морщит нос: — Я-то готов, я повторю опыты, для меня это не проблема, до одного килограмма — это мне раз плюнуть. Но если свыше килограмма, тогда нужна аппаратура покрупнее. И возникает вопрос: как будет с первомайскими премиями?

Босков багровеет.

— В таких случаях другие получают премии, — продолжает Шнайдер, — ассистентки и лаборантки. Вы не только расшатываете устои семьи, вы еще вдобавок озлобляете интеллигенцию.

— Вон! — взрывается Босков. — Вон отсюда. Видеть вас больше не желаю.

Шнайдер продолжает сидеть, и лицо у него делается предовольное.

— Почему вы так разгорячились? Я думал, вам интересно услышать мое мнение. Ну и смешной вы человек. Я те вам сказал, что проведу опыты. Во всяких технических штучках я ничего не смыслю. Но рассчитывать промышленную технологию по данным лабораторного опыта… По мне, можете и так, дело хозяйское.

— Это зависит от вас, — говорит Босков, вытирая лысину платком. — От вас мы должны получить параметры!

— Вечно все зависит от меня. Удалось что-нибудь или не удалось — все зависит от меня. Смешно! — И Шнайдер удаляется, заметно повеселев.

Какое-то время Босков без сил сидит за столом. Потом звонит Мерку. Вилли Мерк в неизменно помятом вельветовом костюме, Вилли Мерк вообще не видит никаких проблем. Но его беззаботный оптимизм не заражает Боскова.

— Послушай, Вилли, я очень рад, что ты так уверен. Впрочем, уверенность твоя мне меньше нужна, мне нужнее твои объяснения, почему именно ты уверен.

— Почему? Могу сказать! Потому что мы, Робби и я, и остальные… Потому что мы расщелкивали уже орешки покрепче этого. Покрепче, чем эту ерундовую временную зависимость! Мы проводили расчет вариантов. Все на десять в минус шестой степени и тому подобное. И Робби это делал. Робби вообще может сделать все. Ему нужна только хорошая программа. Это вопрос программы — и больше ничего. Ну еще иногда ему нужно время. Он не такой прыткий, как теперешнее поколение. Но ведь и ты не можешь считать в уме с такой же скоростью, как я.

— Н-да, — сказал Босков, — ну а программы…

Размашистый жест.

— Все есть, а то, чего не было в пакете программ, мы сделали сами. Даже более высокого порядка, функционалы и тому подобное. Леман всегда так делает. А знаешь, почему он так делает? Чтобы потом не кланяться людям. Ты даже не представляешь, как много нашлось бы охотников поживиться на дармовщинку, если бы стало известно, какая у нас тут накопилась библиотека программ. Дудки! Пусть посидят да попотеют, ночи напролет, и не один месяц, вот как сидели мы. А самые сложные алгоритмы — знаешь, откуда они у нас? Их Харра спер в Киеве! Вот пусть и другие тоже ездят воровать в Киев.

— Н-да, — говорит Босков, — но согласись, что Леман воспринимает это несколько по-другому.

— Потому что у него здесь не все… — Мерк стучит себя пальцем по лбу. Ни на кого Мерк не способен разозлиться так, как на лучшего друга. — Леману всегда мерещатся ужасы, Леман тронулся от сомнений, но тут уж ничего не поделаешь, какой есть, такой и есть, ошибки — в самой схеме.

Босков глубокомысленно глядит на Мерка. Жаль, Мерк не очень сведущ в химии; наверно, голос Лемана стоит больше.

— А кроме того, — продолжает Мерк, — раз Киппенберг берется, значит, должно получиться, это же логично. Если бы не должно, тогда и Киппенберг не стал бы в это дело ввязываться. Для меня случай совершенно ясный.

Босков покачивает головой и произносит:

— Да, но Леман…

Мерк опять взвивается до потолка.

— Потому что он думает, будто наш Робби выдает сзади только то, что он в него тайком засунул спереди. А знаешь, почему так получается? Курт воображает, будто заранее должен знать то, что мы еще только собираемся узнать! И это он называет алгоритмом. Не зная как, но зная что! Но ведь это же противоречит логике, ведь…

— Сгинь, — говорит Босков, Леман уже на пути к нему, а если они здесь встретятся, Боскову будет худо.

Мерк удаляется, исполненный несокрушимого оптимизма, а в кресле почти сразу же возникает Леман, который по обыкновению корчит нервические гримасы. С места в карьер он заявляет, что его лучший друг Мерк страдает слабоумием, вообще глуп от рождения и, кроме того, давно спятил.

— Патология! — говорит Леман. — Этот целенаправленный оптимизм производит поистине патологическое впечатление. А где основания для оптимизма, где, я вас спрашиваю? Восторженный лепет Мерка, как и обычно, минует суть проблемы. Никто и не говорит, что есть трудности математического характера. Но допустим, речь идет о сложных реакциях с дробными порядками, тогда как? Даже если найдутся временные зависимости первого либо второго порядка, что мало — очень мало — почти невероятно, пожалуй, даже и тогда в уравнение скорости войдет эффективная константа скорости реакции, а где она, эта константа, где, я вас спрашиваю? Она зависит от постоянных целого ряда промежуточных реакций, а где они, я вас спрашиваю? Скорость реакции есть функция температуры, а где, я вас спрашиваю, температурные коэффициенты? В дифференциальное уравнение для энергии активации входит разность двух констант скорости, измеренных при двух температурах, а где они, я вас спрашиваю? И следовательно, где, я вас спрашиваю, веские основания для оптимизма? Из документации, — говорит Леман, и уголки губ у него язвительно подергиваются, — можно полностью установить, что́ у нас неполностью представлено, вот если бы то, что есть, отличалось такой же полнотой, как то, чего нет, — тогда, и только тогда, документацию можно было бы признать полной.

Босков, который всем сердцем понял теперь Мерка, все еще сдерживается, хотя и с трудом.

— Конкретно! Очень прошу тебя, говори конкретно.

Леман моргает.

— Где стехиометрия лимитирующих стадий, от которых все зависит? Нигде. Где параметры, которые должны быть определены экспериментальным путем? Нигде. «Роботрон», — и тут сарказм в голосе Лемана звучит еще откровеннее, — «Роботрон» представляет собой установку для обработки данных, а отнюдь не для их поиска, я и Киппенбергу то же сказал, и только когда я буду располагать достаточным количеством абсолютно надежных данных…

Довольно. Когда Леман закрывает за собой дверь, Босков утирает пот. Н-да, он с самого начала предвидел, что затея хлопотная. Знает он сейчас немногим больше, чем знал тогда. И решать за него все равно никто не будет. Босков проклинает свою судьбу. Вот чертова диалектика, если вдруг именно он, Босков, будет тем человеком, который окажется против, именно он — и против. Н-да, сложный получается переплет, придется еще раз серьезно переговорить с Киппенбергом. А если Киппенберг и в самом деле вырвет согласие у шефа, придется провести совместное обсуждение с группой Киппенберга и с товарищем Хадрианом.

Звонит телефон.

— Хорошо, — говорит Босков. — Я иду.

Он надевает пиджак и поправляет галстук. Ясно только одно, говорит он себе, поспешая в старое здание: в азартные игры он не играет.

В приемной шефа Босков видит, как Анни в тесно облегающем платье с ядовито-желтыми цветами благоговейно процеживает кофе. Он садится в кресло, задыхаясь после подъема по лестнице. Обитая дверь в комнату шефа полуоткрыта. Босков с интересом прислушивается к доносящемуся оттуда разговору, слышит оживленный бас Киппенберга, тенорок шефа, порой смех, приятельский и доброжелательный. Босков расслабляет узел галстука и промокает платком лысину. До него долетают обрывки фраз. Киппенберг непринужденным тоном излагает некоторые исследовательские концепции нового здания. До сих пор Ланквиц и слышать об этом не желал; а теперь — извольте видеть — такая непринужденность; Босков удивлен и громко вздыхает. Поживем, увидим. Он идет в кабинет.

Ланквиц встает из-за стола, выходит Боскову навстречу, пожимает ему руку, берет за локоток и подводит к креслу. Смешно получается. Обычно он ничего подобного не делает. Подождем, поглядим.

— А вот и кофе для вас! — говорит Ланквиц. — Вам со сливками или без?

Босков еще пуще удивлен: что произошло с шефом? С каких это пор он интересуется, пью я со сливками или без?

Киппенберг, преудобно рассевшись в своем кресле, сообщает:

— Я только что говорил о том, что после Пульмановских работ шестьдесят третьего — шестьдесят четвертого года мы можем смело говорить о квантовой фармакологии.

И тут же Ланквиц:

— Правда, исследования в этой области еще только делают первые шаги.

Босков, умеющий тонко отличить настоящее от поддельного, на дух не переносит подделок. Климат в этом кабинете всегда малость напоминал оранжерею, но вот такое притворство, такие неискренние слова — этого здесь еще не бывало. Наконец Босков наливает в чашку побольше сливок и пьет. Он готов ждать ровно пять минут. Если они до тех пор не выложат карты на стол, он потребует от них ответа, пусть объяснят ему коротко и ясно, что здесь происходит. Здесь явно разыгрывается представление. А коли так, надо сперва узнать, какую они пьесу ставят, из чего еще вовсе не следует, что он будет в ней участвовать. С шефом вечно так: он любит такие штучки, теперь его уже не исправишь. Босков поворачивает голову. А Киппенберг? Уж больно у него самодовольный вид. Боскову он милей, когда вид у него задумчивый.

Мы сидели за журнальным столиком. Босков пил свой кофе, я какое-то время чувствовал на себе его испытующий взгляд, после чего низвергся из радостного возбуждения в прежнюю задумчивость. Почему под взглядом Боскова ликование так быстро отлетело от меня? И с чего оно возникло снова, это сосущее тревожное чувство, что так часто за последние два года овладевало мной, когда я думал о Боскове, с чего же оно возникло теперь, когда я почти достиг цели? Босков — я же его знаю — засияет от радости, когда выяснит обстоятельства дела, а я со своей стороны могу попотчевать его теми фактами, теми результатами, по которым он уже много лет тоскует: мы все здесь перевернем вверх дном! Я этого добился — и как добился! Одной левой, походя, без труда, без усилий. Удобно. Иначе не скажешь — удобно.

Но: это не должно быть удобно, это должно причинять боль. Чтобы думалось, что тебе с этим не совладать. Чтобы иметь уверенность: уж если ты с этим совладал, значит, ты одолел и самого себя.

Я сосредоточился на усилии стереть с лица какое бы то ни было выражение. Это мне удалось, но совладать я ни с чем не совладал, а уж себя самого и подавно не одолел. Все было очень удобно вместо неудобно — и больно не было, а щекотало тщеславие. Я хитрым кружным путем вышел к своей цели, я обманом вырвал победу, от которой меня уже тошнило, потому что это была никакая не победа, а очередная сделка с шефом. Дважды криво все равно что один раз прямо, и старая грязь прикрывает новую. Вот как оно все было на самом деле, если взглянуть трезво. Только по-другому и вовсе бы ничего не вышло. Порой у человека просто нет выбора. Порой ему тошно от такой жизни.

Только без паники! Я расслабился. Факты — они факты и есть, а достигнутый результат — он и есть достигнутый результат. Главное, не забывать про цель. Цель оправдывает средства, и если даже они не очень-то изысканные, так от раздумий все равно изысканней не станут. Я видел перед собой работу, которую предстояло совершить, а за работой я мог показать, осталось ли в Киппенберге-везунчике, Киппенберге — пронырливом дипломате хоть что-нибудь от того Иоахима К., которого я, сам того не сознавая, отыскиваю уже много дней. Взяться за работу. Увлекать примером тех, кто не хочет продолжать. Выдержать, когда другие усомнятся. Все время искать и находить новые пути, когда старые больше не годятся, и так все время — пока дело не будет сделано.

Я взглянул на Ланквица. Ланквиц тотчас же сказал:

— Ты не мог бы сжато и точно изложить доктору Боскову…

— Могу, — ответил я, — изложу.

Я отвернулся от Ланквица, ибо успел уже забыть, как меня только что потрясала невозможность предсказать его реакцию. При этом я не знал, что опять — и как глубоко! — заблуждаюсь в своем шефе, который сидел сейчас перед нами, сама доброжелательность, скорее патрон, нежели патриарх.

За исполненной достоинства маской Ланквиц не так уж и хорошо себя чувствовал. Пристальный взор из-под мохнатых бровей — и Ланквиц сразу и точно оценил все происходящее. Он увидел, как дрогнул его большой, сильный зять, каким неуверенным стал он под взглядом Боскова. Это испугало Ланквица, не улавливающего подспудных взаимосвязей, но в то же время пробудило в нем волю к самоутверждению. Он не осознавал при этом, что снова возвращается к привычной схеме хитростей, уловок и подножек, которой должен был руководствоваться двенадцать лет работы в концерне, чтобы при растущей рационализации и убывающей устойчивости сохранить свой пост и свою репутацию в джунглях интриг.

Если, так прикидывал Ланквиц про себя, этот самый Босков против ожиданий проявит неуверенность и не заглотает приманку, состоящую из контактов с промышленностью, из связи с практикой и именуемую великим примером, ну что ж, тогда он, Ланквиц, поддержит зятя, не то молодец бросит посреди дороги увязшую в грязи телегу и не станет ее вытаскивать. Но вот если Босков заглотает приманку, тогда Ланквиц должен тайком переметнуться на его сторону и разделить с Босковом его сомнения, недвусмысленно, делая заметки, чтобы в конечном итоге искусно отмежеваться от обоих, предоставив им полную волю. Тогда в случае неудачи его положение будет ничуть не хуже, чем сейчас, ибо во имя прогресса он кинул на чашу весов свое превосходящее знание, пусть с оговорками, но без возражений… Эту нить Ланквиц умел так искусно выпрядать на границе между сознательным и подсознательным, что додумывал ее, не утрачивая веры в просветленность своего мышления.

А Босков между тем сидел себе в кресле, расстегнув пиджак и засунув пальцы в вырезы жилета — и эта комната была слишком натоплена, — и сперва безмолвно, потом с удивлением и наконец покоренный, слушал, что говорю я, конкретно, немногословно, без всякого торжества, скорее с прохладцей; Ланквиц поддержал намерение в наикратчайшие сроки развить из Харровой разработки промышленную технологию, причем не где-нибудь, а здесь, в институте. Для достижения этой цели Ланквиц распорядился, чтобы все три институтских отдела с сегодняшнего дня начали совместно работать по общему плану под моим — координирующим — руководством. Что до моей роли, то я предлагаю Боскову создать из сотрудников института коллегию, которая станет правой рукой директора, с тем чтобы и впредь работа всех отделов, за исключением лаборатории директора, протекала координированно, при этом можно надеяться, что рано или поздно сформируется новая программа, которая придаст институту другой профиль.

Слушая мое изложение, Ланквиц глубокомысленно кивал. Босков это увидел. Подобный жест одобрения мгновенно отрезвил его. А кроме того, он решительно не мог понять, что́ произошло с Ланквицем. Что-то произошло, в этом сомнений нет. Да еще эти одобрительные кивки, это просветленное выражение — перебор получается.

И вообще получался перебор. То, чего сумел достичь Киппенберг, было гораздо больше, чем ожидал Босков, гораздо больше, чем он вообще мог ожидать в ближайшем будущем. И вообще уж чересчур все это было хорошо, чтобы быть правдой. Босков позволил Киппенбергу увлечь себя, с радостью позволил и еще радостней позволит увлечь себя дальше. Но ему не дает покоя мысль: как мог получиться этот мощный рывок вперед после того, как они много лет топтались на одном месте? Чего только не пришлось Боскову наглотаться — в этой самой комнате, от этого самого директора! Стоило какую-нибудь неделю назад сделать легкий намек на то, что сейчас ни с того ни с сего стало само собой разумеющимся, — и шеф с диким воплем помчался бы в министерство. Караул! На помощь! Этот Босков чего-то от меня хочет! И Боскову опять устроили бы нахлобучку: ну что ты его вечно дразнишь? Ты смотри у нас! И Босков смотрел. Он перестал дразнить шефа, сложил ручки на животе и ждал чуда. А теперь чудо произошло. Жаль только, Босков не верит в чудеса.

И в коллективное руководство институтом он тоже не верит, пусть даже на конференции работников высшей школы и было произнесено слово «директорат». Вот когда государство официально внедрит такую форму управления, тогда он в нее поверит — и ни секундой раньше. Он слишком хорошо знает феодальную структуру научных учреждений. А внутреннее соглашение в пределах одного института — оно ведь ничего не стоит. Шеф может двести раз передумать. Достаточно издать приказ по институту — и все вернется на круги своя. Босков проработал здесь свыше десяти лет. Он видел, как Ланквиц совершает такие виражи, при которых кто-нибудь другой давно бы сломал себе хребет. Другой, но не Ланквиц, тот змеей проскользнет где надо, и при этом его лицо будет сохранять обычное выражение собственного достоинства. Коллективное руководство, новый профиль, координация — это звучит очень даже заманчиво. Но сейчас всего важней технология, во-первых, и осуществимо ли это силами института, во-вторых. Перспективы — это завтрашний день, а технология нужна сегодня. Все по порядку, все в свое время. Как ни заманчива перспектива, пока от нее мало толку, она словно песок, попавший в глаза, и надо еще проверить, не нарочно ли он брошен. Попробуем погладить против шерсти, не грубо, а слегка, чтобы понять, какие тут намерения и не спрятаны ли где-нибудь когти. Потому что водить себя за нос толстый Босков не позволит.

— Иногда, — начинает он, — все бывает ох как непросто. Такие гигантские преобразования нам в данную минуту не так уж и нужны. В данную минуту нам было бы нужней решить, осуществима ли эта технология вообще, и еще нам нужна четко разграниченная ответственность.

Встревоженный Ланквиц пересел из кресла на привычное место за столом, откуда он имеет обыкновение спускать свои приказы, точные и немногословные. Слово директора пока имеет вес в этом институте, стало быть, директору и надлежит ввести противоречие Боскова в дозволенные рамки. Ланквиц нажал кнопку звонка и сказал фрейлейн Зелигер:

— Принесите, пожалуйста, переписку между дирекцией и партийным руководством.

— К чему? — отмахнулся Босков. — Я наизусть знаю все, что вам писал.

— Я просто хотел напомнить, что именно вы всегда настаивали, чтобы мы в больших, нежели теперь, масштабах сотрудничали с промышленностью. А эта технология…

— Посмотрим, — начал Босков, но Ланквиц не дал ему говорить.

— Учтите, — продолжал он, — что постоянная связь с техническим развитием… научное обоснование промышленного выпуска, наконец… в дальнейшем мы намерены… не должны упускать из виду необходимость устранить некоторые иерархические элементы.

— Н-да, — протянул Босков, потому что для начала ему надо было оправиться от изумления. — Эта опасность не так уж и велика. Я не утверждаю, что здесь наличествуют иерархические элементы, избави боже. Я и за более безобидные замечания получал нахлобучку. Но раз вы сами так говорите, господин профессор, значит, вам видней. Допустим, все так и есть. У Кортнера очень может быть. Хотя тут скорей не иерархия… А то, как он обращается с аспирантами и докторантами. Политика выращивания любимчиков — так бы я это определил, если бы вообще стал определять. Но подобные явления коллективное руководство одолеет в два счета, если оно и в самом деле будет разделять с вами бремя забот.

— Я просто хотел выразить мысль, что эта технология предполагает наиболее рациональное сочетание всех возможностей института. Например, эту проблему не решить без опытных органиков из отдела Хадриана.

— Не решить? — переспрашивает Босков. — Жаль. Тогда у вас ничего не получится. Потому что все его химики специализируются исключительно на медицинской проблематике. В этом я совершенно уверен. — Представление, которое разыгрывал перед ним Ланквиц, начало его мало-помалу раздражать. И он через плечо крикнул в сторону двери: — Анни, принесите, пожалуйста, переписку «дирекция — партбюро».

— Я бы попросил вас, — воскликнул Ланквиц, смущенный и в то же время раздосадованный. И уже к фрейлейн Зелигер: — Оставьте, в этом нет ни малейшей надобности.

Босков разнял сложенные на животе руки. Уперся ими в подлокотники и, приподнявшись, развернул кресло так, чтобы снова иметь Ланквица в поле зрения.

— Дело вот в чем, — заговорил он, обратно плюхаясь в кресло, — вы слишком часто и слишком настойчиво внушали мне, что отдел химии при своей сугубо медицинской специализации способен лишь с неправомерной затратой сил и всего прочего синтезировать тот либо иной препарат для группы Киппенберга, да-да, слишком часто, чтобы сегодня, принимая такое рискованное решение, я мог положиться на этих сверхузкоспециализированных органиков. — Боскову явно наскучило представление, и он начал резать правду-матку. — А уж коли мы и в самом деле ввяжемся в разработку этой технологии, нам придется быть последовательными до конца и возложить руководство на Шнайдера. Вот тогда и поглядим, на что способен товарищ Хадриан. — Босков промокнул лысину носовым платком. — Порой, — продолжал он, — мне от души жаль товарища Хадриана. У бедняги слишком мягкое сердце, да-да, так бывает. На партийных собраниях мы часто кричим, что он может и должен, и мне кажется, он порой ночами ворочается в постели и горько плачет, потому что всей душой рад бы «мочь», да только не смеет. Вот такие дела, н-да. А кстати сказать, — и я невольно подивился тому, с каким психологическим искусством Босков положил конец словопрениям, — а кстати сказать, тут небезынтересно и мнение зарубежных специалистов. Общеизвестно, например, что под руководством некоего профессора Ланквица, словно покоренные волшебной силой, объединяются самые строптивые радикалы.

Ланквиц тотчас слегка расслабился, чуть пообмяк, стал менее неприступным, покинул свой трон за столом, занял место за журнальным столиком, и Боскову пришлось снова разворачивать кресло, чтобы продолжать свои речи, глядя в глаза Ланквицу.

— Отдел химии, — начал он, задыхаясь от проделанных физических усилий, — мог бы очень и очень посодействовать нам, если бы только они посмели мочь. Это я и хочу сейчас услышать, коротко и вразумительно: с чего вдруг они должны мочь, когда много лет они самым категорическим образом даже права такого не имели! Мне очень неприятно, что приходится говорить в резком тоне. Итак, прошу вас, выкладывайте! Либо вообще на меня не рассчитывайте. — И он посмотрел прямо в глаза Ланквицу, а потом так же прямо — мне.

Ланквиц кивнул и благосклонным мановением руки предоставил мне слово. Я же глядел куда-то мимо Боскова. Последовала продолжительная пауза.

Совсем недавно я не мог на себя нарадоваться и на свой успех и был бесконечно горд достигнутым соглашением, но после слов Боскова и под его взглядом я утратил способность радоваться или гордиться. Потому что при желании на все происшедшее можно было взглянуть совершенно другими глазами. Босков мне доверял, но, присмотрись он чуть пристальнее, он, пожалуй, сказал бы: Киппенберг хитростью добился успеха, он просто заключил с шефом очередную сделку. Но и это было бы далеко не все, в действительности дело обстояло еще хуже: я два года подряд водил Боскова за нос, я до последнего дня скрывал от него различные тайные мотивы и взаимосвязи, короче говоря, скрывал от него правду. Я сам это прекрасно сознавал и, может быть, именно потому даже теперь, спустя много лет, так отчетливо помню этот час, способен вызвать в памяти любое слово, мной произнесенное, любую мысль. Мне было совсем не сладко в моей шкуре, я с радостью открыл бы сейчас Боскову правду, всю правду, как она есть.

Разумеется, я сознавал, как непросто обстоит дело с правдой в такую эпоху и в таком мире, когда решительно все — от ультраправых до ультралевых — утверждают, будто им, и никому больше, ведома единственная, истинная правда, в мире, диалектика которого сегодня отвергает вчерашнюю, а завтра, может быть, отвергнет сегодняшнюю правду. Тут я не строил никаких иллюзий, я знал: если не хочешь стать циником, научись понимать относительность происходящего.

Вот только между мной и Босковом не было ничего относительного. Между нами понятия истинного и ложного еще не были определены. Нас пока больше занимал смысл. В смысле коренилось то, что создавало абсолютные масштабы. Никаких разговоров о совести, вообще никаких бесполезных разговоров. Все просто, все надежно, все однозначно: мы оба впряглись в одну и ту же телегу и тянем ее в одном и том же направлении, по одной и той же каменистой дороге, к одной и той же достойной цели. Я не только ощущал в себе достаточно мужества, чтобы сказать наконец Боскову всю правду, я вдобавок испытывал потребность ее сказать.

Этот самый Босков — я и тут не строил себе никаких иллюзий — давно стал для меня более глубокой потребностью, чем я был готов признать. И не то что несмотря на разделяющие нас двадцать пять лет, а именно благодаря им. Жить становится теплее, когда знаешь, что твоя жизнь увязана с какой-то традицией. Вот почему в наши дни каждый охотно узурпирует для собственного потребления кусочек истории. И я в том числе. Я порой стремился отыскать для себя укромное местечко в каком-нибудь закутке какой-нибудь традиции, задыхаясь от спешки, словно за мной гонится черт. Или не черт, а папаша Киппенберг собственной персоной? Он тут, разумеется, незримо присутствовал. Не как реагент, нет, нет, а как катализатор. Во всех реакциях, в которые вступал Киппенберг-сын, Киппенберг-отец участвовал как катализатор высокой активности и постоянного действия, пока у него по старости не иссякли силы. Это в свою очередь было связано с динамикой его жизни, с его происхождением и титанической борьбой за место под солнцем.

Отец Киппенберга явился из самого что ни на есть медвежьего угла германского кайзеррейха — из Верхней Силезии; болотные поляки — вот как называли тамошних жителей. Даже его немецкий — и тот оставлял желать лучшего. Мало-помалу благодаря упорству, почти невероятному, ему удается спастись от пассивного загнивания низших слоев и доголодаться до более высокого положения. В самые страшные годы кризиса, перебиваясь случайной работой и мелким воровством, корчась от голода, ночуя на садовых скамейках, он карабкается вверх по социальной лестнице, одолевая перекладину за перекладиной. И вот однажды, когда он был зажат в толпе, изгнанной с какой-то фабрики, а намерений этих людей он не понимал, свершилось оно, то самое, единственное: некий служащий, неприметно выскользнув из ворот, всколыхнул ум папаши Киппенберга, где было куда как мало логических ячеек, и осел в подкорке немеркнущими письменами, которые впоследствии дали толчок к великому подъему отечественного образца — selfmade in Germany — на должность помощника бухгалтера при галстуке и квартире о двух с половиной комнатах. И далее — как награда за труды — неявная супруга, раздобытая в лучших кругах. Он оттягал ее у растерявшегося мелкочиновничьего семейства, добродетельную дочь, которая, помимо нетронутого простодушия, принесла в приданое по дюжине всякого белья (причем из дамаста, не из чего-нибудь), а полотенец — так и вовсе три дюжины. Еще она умела вязать кружево, делать мережку, знала семнадцать рецептов рождественской выпечки; играла на фортепьянах «Судьбу моряка» и «Твой голос прогремел как гром», звалась Аннемари, сама себе аккомпанируя, очень мило исполняла «Я дошел бы через вереск до тебя, Аннемари». Еще она произвела на свет сына, которому, без сомнения, была уготована лучшая жизнь. Ибо папаша Киппенберг действительно своими руками выковал свое счастье и сделал его неуязвимым для кризисов. Никогда больше не ночевать ему на садовых скамьях, никогда больше не таскать поутру крохи из чужих узелков с завтраком. Всю свою жизнь до последнего вздоха папаша Киппенберг учился как одержимый, хотел узнать решительно все, не только пустяки такого типа: а правда ли, что луковица имеет семь одежек, правда ли, что у яблока самое полезное находится под кожурой, — но и сокровеннейшие тайны природы, к примеру: откуда мопс знает, что афганская овчарка тоже собака? Или: как это люди ухитрились измерить расстояние до Солнца? По вечерам он ложился в постель с малым лексиконом Кнаура, как другие — с детективом, а Аннемари — с ликером. Он сумел втолковать пятилетнему Иоахиму, что гранит состоит из кварца, полевого шпата и слюды, а совсем уже напоследок с увлечением выслушал объяснения тридцатилетнего сына, что глицерин можно назвать дважды первичным единожды вторичным трехосновным спиртом и почему это именно так, а не иначе. Только одному старший Киппенберг так и не выучился, только одного он так и не смог постичь за всю свою жизнь — как складываются человеческие отношения и как надо понимать то, что происходит кругом: революция, забастовки, Союз Спартака, социал-демократы, рейхсбаннер, Стальной шлем и СА. Вот почему он в тридцать восьмом году попался все-таки на удочку наци, стал мелкой нацистской сошкой, а в войну — ответственным за противовоздушную оборону — люфтшутцвартом. Счастье в уютном закутке вместе с фортепьяно и дамастовым приданым, всего по дюжине, разметала бомба; Иоахим был в эвакуации, но жена так и осталась под развалинами. Прощай, Аннемари, прощай, прощай. Только после сорок пятого отец, да и то не сразу, понял, что в его прежней жизни что-то было неправильно. А вот что именно, он не понял и до сих пор. Учиться, лезть из кожи, зубрить, пробиваться наверх — ведь не может все это быть неправильным. Несколько лет он разгребал развалины, но не жаловался. Потому что видел: сын теперь сможет двинуться дальше, вскарабкаться выше по той же лестнице, все выше, все выше, до головокружительных высот. Может поступить в институт. Может стать кандидатом наук. А может и доктором — господин доктор биологических наук, господин Киппенберг. Может окончательно и теперь уже бесповоротно порвать с традицией голода, грязи, безработицы. Итак, марш-марш вперед, на подключение к новой традиции — в мир ученых. И если бы в самую последнюю минуту из Бухенвальда не вышел Босков, Киппенберг и в самом деле возомнил бы, будто ему удалось отхватить лакомый кусочек истории, а уж потом под обызвесткованным слоем блаженной сытости, благополучия и безмятежной карьеры лишь изредка, лишь с большим трудом давали бы себя знать пустота, недовольство, пресыщенность. Он невозвратно окаменел бы в ископаемой ланквицевской традиции, и тут уж ничего не смог бы поделать угасающий дух рабоче-крестьянских факультетов, вместе со всем историческим материализмом. Ведь приходится же наблюдать, до чего дошли в наши дни некоторые из прежних однокашников по факультету, причем среди них немало и таких, которые хлебали марксизм прямо ложками. Сперва выучили, потом выбросили из головы. А Киппенберг получил от Боскова урок, хороший такой урок, и захочешь, да не забудешь; Босков не проповедовал ему новый гуманизм как теорию, Босков жил по его законам с первого дня.

Но не только это связывает обоих: Киппенберг одинокий был бы всего лишь заметной точкой в историческом пространстве, но ведь через такую точку можно провести бесконечное множество прямых, поди — догадайся, какую линию выбрать, по какой идти и куда. А там, где нет ориентировки, там и мир не представляется правильным, и человек заброшен в бытие, и время — радикал в конце цепи, нестойкое соединение, быстрый распад. Да и одинокий Босков, отделенный четвертью века, точно так же был бы не более как точкой, но когда этих точек уже не одна, а две, через них можно провести одну, только одну-единственную прямую. И эта прямая задана в координатах времени, имеет четкое направление, и это направление поддается измерению, оно пришло из живой традиции, оно ведет в будущее. Вот как все выглядит при ближайшем рассмотрении. Пусть даже потребность Киппенберга в Боскове имеет своим источником чувство, само по себе это чувство рационально.

И очень может быть, что это чувство взаимное. У Киппенберга есть, во всяком случае, такое ощущение, будто и он нужен Боскову. Когда, к примеру, кто-то тебя ждет, это всегда чувствуешь. Поначалу они некоторое время обнюхивали друг друга, а обнюхав, одобрили. Даже больше того: они искали друг друга, и они друг друга отыскали. Они быстро пошли на сближение, но потом в какой-то момент остановились — и ни с места. С тех пор между ними лежит непройденный кусок пути, и этот последний кусок никак не одолеть. Порой дело доходит до столкновений, и тогда они в своей общности оказываются друг против друга. Босков в этом не виноват. Киппенберг тоже нет. Виновата судьба — если только неблагоприятные обстоятельства можно назвать судьбой. Неблагоприятные обстоятельства — выражение более точное, но вот как они складываются, Киппенберг не знает. Надо бы при случае хорошенько поразмыслить на этот счет. А вообще-то все в полном порядке. Несмотря на неблагоприятные обстоятельства, даже в периоды конфронтации Босков значит для него больше, чем любой другой сотрудник. Он не только некое подобие отца в Киппенберговой жизни, он почти часть его настоящего отца, его лучшая часть, воплощенная в жизнь альтернатива пути, действительно пройденного Киппенбергом-отцом: а Киппенберг любил своего отца и, несмотря на все заблуждения последнего, восхищался им как примером человеческой целеустремленности. Босков для него — живой пример, единственный сохранившийся после того, как он утратил иллюзии, предал погребению мечты молодости и основательно принюхался к научной кухне — чем тут пахнет на самом деле, не среди объединения гинекологов, а среди людей человечных, даже слишком человечных. Во имя одного лишь так называемого идеализма Киппенберг, выйдя из периода бури и натиска, даже палец о палец не ударил бы, а уж в этой лавочке — и подавно. Ну там для пользы дела — пожалуйста, для развития нашего общества можно не щадить сил, можно, во всяком случае, говорить самому себе: это для пользы дела, это для общественного блага, можно даже и думать так. Но поначалу, если быть честным, больше всего стараешься именно для себя самого.

Сегодня картина другая. У Киппенберга есть все, ему ничего не нужно, его воспитали в строгой умеренности, и сейчас у него есть гораздо больше, чем ему нужно. Стало быть, отпали материальные рычаги, которые могли приподнять его хоть на сантиметр, если бы он сам того не хотел снова и снова. А что человек должен хотеть снова и снова — и не для себя, — этим он обязан Боскову. За похвалу Боскова он и по сей день готов выложиться так, как не станет ради любой, самой высокой премии. Другие пусть его хвалят, сколько им вздумается, он только хмыкает в ответ, а вот ежели Босков скажет: «Да, это… это вы здорово устроили…», тогда он знает: дело того стоило. Правда, это звучит прямо до неприличия иррационально, но так оно есть, и тут уж ничего не попишешь. Поначалу, в первые годы, перед ним вставали порой непреодолимые трудности. Миллионы на новое здание. На лабораторию изотопов. Четыре миллиона на ЭВМ, когда никто, кроме Харры, не желал понимать, зачем это нужно. На этом этапе помощь Боскова сыграла решающую роль. Но более решающим оказалось другое: когда Киппенберга охватывало отчаяние, когда он думал про себя: ну теперь все, теперь я надорвался, теперь мне конец, всякий раз именно одышливая настойчивость Боскова помогала ему снова встать на ноги, помогала сохранить оптимизм.

Такому Боскову я обязан рассказать всю правду от начала до конца, и если я не делал этого, то по одной лишь причине: я должен был считаться с Ланквицем, как мне казалось. Но если даже я был в состоянии скрывать от Боскова правду, из этого еще не следовало, что я способен врать ему в лицо. А Ланквицу я пока вообще не дам рта раскрыть, так оно будет лучше.

— Следует для начала уговориться, — сказал я, — что всем нам предстоит исправлять упущение. И виноват в этом упущении я. — Плох тот руководитель, подумалось мне, который посыпает пеплом главу, вместо того чтобы вырвать зло с корнями.

— Да нет, — сказал Босков, — просто координация науки и производства пока вообще не ладится, вот в чем суть. Незначительные попытки сотрудничества от случая к случаю — не более того, а промышленность мы по-прежнему рассматриваем как дойную корову. Впрочем, тут и сама промышленность не без греха. Возьмите, к примеру, товарища Папста: вот и он не знал толком, на что мы можем сгодиться. А с открытием Харры я два года тому назад истоптал все подметки, вы ведь и сами знаете. Так что уж либо мы все в равной мере виноваты, либо вообще никто не виноват.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как настаивать:

— Пожалуйста, не спорьте со мной, может, я по форме и не виноват, но по существу — виноват, что мы уже давно не разработали эту методику.

— Если вам приятно быть виноватым, спорить не смею, — сказал Босков, — хотя все это вздор. Но дискуссия на тему о допущенных и недопущенных ошибках ничего нам не даст, так что давайте уж и не будем ее начинать, потому что проку от нее все равно не будет. — Он, кряхтя, обернулся ко мне, и тут-то наконец прорвался его темперамент. — А вообще беда мне с вами. В свое время мы думали создать у нас отдел технологии, готовить в отделе химии кадры для промышленности и время от времени прикомандировывать наших людей к химическим предприятиям, чтобы они помогли, чем сумеют, на производстве… — Босков вздохнул. — Красивые планы, было на что посмотреть, и все осталось на бумаге, все как есть на бумаге. — Он промокнул лысину.

— Попрошу без паники, — сказал я, — в плане перспективного развития мы сумеем правильно перестроить наше заведение.

— Вот бы расчудесно, — вздыхает Босков, — да только скорей верблюд пройдет через игольное ушко, чем кто-нибудь из этого дома согласится перейти на производство, хотя бы и на несколько недель.

На Ланквица мы оба не обращали ни малейшего внимания, словно позабыли про него. И это было грубейшей ошибкой, как выяснится впоследствии. Хотя сам по себе вид шефа должен был меня насторожить.

Лицо Ланквица застыло. Камень сорвался и полетел вниз. И остановить его уже не могло ничто. В этом кабинете еще никогда так не разговаривали. Если отвлечься от некоторых разногласий между Киппенбергом и шефом, которые с каждым годом возникали все реже и при которых, кстати сказать, соблюдение формы было непреложным законом, можно с полным правом утверждать, что подобных речей эти стены никогда не слышали. Босков, разумеется, при каждом удобном случае охотно бы говорил именно таким тоном, ему это пристало, но рядом неизменно оказывался Киппенберг и успокоительно возлагал свою руку на плечо Боскову, и снова на земле воцарялся мир и единодушие: господа, как и следовало ожидать, мы все придерживаемся одного и того же мнения, благодарю вас, господа. От возмущения Ланквиц выпрямился в своем кресле, и ему чудится, будто он с минуты на минуту провалится в преисподнюю. И снова он слышит, как жужжат колесики, как вокруг треснула земная кора, обернулась каменной россыпью, над которой еще не рассеялся гигантский гриб взрыва. Уже вращаются с воем и скрежетом жернова. У кого нет прибежища, того затягивает между колесами — сперва грохот, потом дробилка, а потом транспортер, — того измельчают, дробят, крошат, растирают в порошок, покуда твое «я» не превратится в пылинку, а Ланквицу ох как не хочется стать пылинкой.

В этом кабинете было прибежище, здесь царило благостное единодушие, здесь процветало человеческое общение. Такой кабинет нельзя предавать. Кабинет — это преддверие, если шум проникает сюда, его потом не задержит и дверь лаборатории. И тогда Ланквиц нигде больше не будет чувствовать себя в безопасности. Сдавать это преддверие без борьбы будет чистым безумием! Ланквиц глядит на Киппенберга. Лишь теперь он сознает, какую беду накликал на свою голову. Этот неотесанный чурбан под тонким культурным слоем так и остался выскочкой: он способен, словно кузнец, обрушить тяжелый молот на тончайшую механику духа, хранителем которой в старом здании является он, Ланквиц.

Ланквиц встает с кресла, он совершенно овладел собой, он с превеликим вниманием прислушивается к разговору этих двоих, которые вроде бы уже сбросили его со счетов, списали, вычеркнули. Они не подозревают и не должны заподозрить, что он, хотя и в последний момент, опомнился. Ведь еще секунда, и он поставил бы свою подпись под той бумагой, но нет, он не позволит сбрасывать себя со счетов, будто жалкую соринку. Когда-нибудь окончательно исчезнет и будет забыто то гнетущее, что тяготеет над ним вот уже два года и до такой степени угрожает его существованию, что он даже был вынужден предоставить некоторую свободу действий этим двоим. Но прозябать в бездействии он не намерен, он найдет пути, чтобы уничтожить зло и устранить угрозу. Он сумеет это, сделать. И тогда он снова будет силен, и призовет к порядку этих двоих, и отправит их в новое здание. Пусть себе там шумят, работают на машине и чертыхаются. Он же пригласит Кортнера и Хадриана и вместе с ними вернется к плодотворной научной работе, к созерцательным наблюдениям, интуитивным откровениям, к науке, как он ее понимает. Он и в концерне сумел вытерпеть ужасное двенадцатилетие, безудержную гонку по приказу директора, который поверял высоты духа высотой доходов, а науку мерил процентами прибылей. Здесь он мнил наконец обнаружить непочатый край плодотворной научной работы и засевать почву семенами науки, он не потерпит, чтобы у него отобрали его царство. Его ценят. Знают, чего он стоит. У него есть имя. Он много сильней, чем эти безымянные.

Ланквиц снова сел. В пылу разговора я так и не удосужился понаблюдать за ним и поэтому не уловил ни изменившееся выражение его лица, ни вновь охватившую его уверенность. Я обрабатывал Боскова.

— То, чего вы достигли вчера, мы знали и раньше, нам это было ясно. Они очень заинтересовались. Они бы рады познакомиться с документацией. Все очень непринужденно, непринужденнее и быть не может. А кто сказал: это просто бумага? Вы сами и сказали. — Я тяжело опустил руку на розовый скоросшиватель. — Вы знали также, что ради красивой идеи никто не станет перекраивать планы, не дураки же они, и рассчитывать они умеют точно, вроде как наш дядюшка Папст! Я заметно поумнел позавчера вечером, я научился понимать Папста, хорошо понимать, в максимальном приближении, какое только допускается существующей между нами дистанцией. Кроме того, я связался по телефону с монтажным управлением, и с Фрайбергом тоже. Мне даже и ездить туда не надо, мне и так ясно: за короткое время никто ничего не сделает. Не сделает и не может сделать, никто, кроме нас самих, понимаете, Босков?

— Это… это какая-то безумная диалектика, — пробормотал Босков, — это же надо, чтобы я, именно я, изображал скептика, тормозящего, нерешительного, будто не я сколько лет проповедовал… а впрочем, оставим это… Уж не должен ли я вам сказать: давайте все-таки попробуем? Ведь на первом этапе мы должны финансировать это дело из собственного кармана! Я бы всей душой «за». Но сперва, Киппенберг, сперва вы должны убедить меня, что у нас есть шансы на успех. — Босков так хлопнул по столу, что зазвенели чашки, а Ланквиц демонстративно посмотрел в сторону. — Ну, валяйте, пытайтесь меня убедить. Вы ведь знаете: уж если я в чем-то убежден, я за свое мнение постою. И тогда я с вами до последнего вздоха, и, даже если все пойдет кошке под хвост и средства будут выброшены на ветер, я в случае надобности сяду вместе с вами за решетку. Но сперва, сперва извольте меня убедить.

— Изволю, — сказал я, — но только не я один, ведь а методику эту я в одиночку разрабатывать не собираюсь.

Босков взглянул на часы.

— Хорошо, — сказал он, — пойду свистать всех наверх. К половине второго?

— Нет, третьего, — сказал я и потянулся к телефону, но на аппарате горела красная лампочка, и тогда я встал и вышел в приемную.

Ну конечно, — а как же иначе, — Анни висела на телефоне и вела беседу, верней сказать, трепалась с таким глубоким увлечением, что даже не заметила, как в комнату вошел я. Поэтому я невольно услышал некоторые обрывки ее разговора:

— Да что вы, господин доктор, Дорис, конечно же, пошутила! Ну почему это ваша дочь должна сбе… Ведь правда же? Нет, господин Кортнер так до сих пор и не знает, куда она делась. А ведь было бы проще простого разве… Как, как? Я это сама уже ему говорила. Господин доктор, сказала я ему, на вашем месте я подождала бы перед школой и пошла бы следом и…

Анни только хотела усесться поудобнее, как в поле ее зрения попал я, и в смертельном испуге она уронила трубку на рычаг.

— Спокойствие, только спокойствие, — произнес я, — позвоните, пожалуйста, Юнгману и скажите ему, чтобы он немедленно принес все архивные материалы — он знает о чем речь — сюда, к вам, я хотел бы показать кое-что Боскову. А еще свяжите меня с отелем «Беролина», мне нужен профессор Никулин Андрей Григорьевич, номера комнаты я не знаю. Это я попрошу вас сделать незамедлительно, при мне, потому что господин Никулин ни слова не говорит по-немецки.

Я вернулся к Ланквицу и Боскову и опять сел за журнальный столик.

— В половине третьего должно бы получиться, впрочем, сейчас посмотрим, — начал я, — и попросите, пожалуйста, коллег Кортнера и Хадриана непременно прийти сюда. — Потом, обращаясь к Ланквицу: — А ты как? Ты тоже хотел бы?..

— Надеюсь, ты будешь так любезен регулярно информировать меня о достигнутых результатах, — сказал Ланквиц, — а кроме того, надеюсь, мне будет дозволено тоже сказать хоть слово…

Зазвонил телефон. Я схватил трубку, сказал: «Переключайте» — и нажал кнопку. Профессор Никулин в два счета понял, чего я от него хочу. Я уговорился встретиться с ним через полчаса у него в отеле и вместе пообедать.

Ланквиц, как и всегда, когда в его присутствии я говорил по-русски, отвернулся к окну с терпеливой безучастностью, под которой скрывалось неудовольствие. Не, заслышав, как я произнес: «…для Шарлотты Киппенберг из ГДР, она встретится в Москве с профессором Поповым…», он повернул голову и так сосредоточенно поглядел на меня, что я немедля осознал, сколь ошибочной была моя бездумность. А тут еще вдобавок заявилась Анни и протянула мне папку со словами: «Это документация для Москвы от господина Юнгмана», и уж тут камень покатился с горы.

— Прости, что перебил, — поспешно пробормотал я, — ты собирался нам что-то сказать.

Ланквиц лишь покосился на принесенную от Юнгмана папку, и взгляд у него был отсутствующий и рассеянный. Но потом он заговорил с интонациями привычного превосходства:

— Я просто попросил вас регулярно информировать меня о достигнутых результатах и надеюсь, вы позволите мне увязать мое искреннейшее желание всеми доступными мне путями поддерживать вас в осуществлении столь важной и значительной задачи с настоятельным предостережением не выйти за границы реальных возможностей, легкомысленно переоценив собственные силы.

Босков начал угрожающе раздуваться, лицо у него побагровело, я уже ждал взрыва, но Босков взял себя в руки, несколько долгих секунд смотрел на Ланквица с таким пыхтением, будто выпускал лишний пар. Потом тяжело приподнялся и сказал:

— Как — так и, — покачал головой и вышел. В дверях еще раз покачал головой и добавил не чинясь: — Как с одной стороны, так и с другой… А впрочем, чего было и ждать…

Мы оба, Ланквиц и я, остались стоять посреди комнаты. Нас разделял стол, а на столе лежала бумага, приказ по институту, документальное свидетельство моего успеха. Я указал на нее и попросил:

— Дай мне ее, пожалуйста, прямо сейчас, чтобы Кортнер и Хадриан знали, чего мы от них хотим.

Ланквиц глубокомысленно кивнул:

— Я правильно понял, что ты намерен переслать эти бумаги Шарлотте? — и он указал на папку с таким видом, что мне ничего другого не оставалось, кроме как протянуть ему эту папку через стол.

Ланквиц бросил в нее лишь беглый взгляд.

— Это касается исключительно работы в новом здании, — сказал он, а потом спросил: — А зачем это тебе понадобилось?..

Тут только я понял, что обидел Ланквица, понял и пожалел об этом. Но выхода у меня не было. Поэтому я ответил:

— Меня Шарлотта просила.

На это Ланквиц только и произнес:

— Аа-а, — после чего кивнул мне на прощанье и даже улыбнулся, но улыбка не могла скрыть от меня, насколько помрачнел взгляд его темных глаз под густыми бровями.

Я вышел из шефского кабинета, постоял некоторое время в приемной и не без тревоги попытался представить себе, что может сейчас твориться в душе Ланквица. Но даже приблизительно, даже в самом грубом приближении я не смог себе представить, что я наделал.

Вот почему я не поделился своей тревогой с Босковом, когда по дороге заглянул к нему в кабинет и попросил его просмотреть документацию, которую я хочу послать, правда, в Москву, но все-таки за пределы страны. Никаких секретных бумаг здесь, разумеется, нет. У Боскова возражений не было, напротив, он сказал:

— Господи, нам же совершенно нечего предъявить людям, это же все такая малость. — И в глазах его я прочел немой упрек, который задел меня и смутил.

Неприятное было чувство — обмануть ожидания еще и в Москве! Когда-то мы могли выступить в роли дающих, но тогда сплоховал я, не угадал и не использовал возможность что-то привнести в дружбу и с нашей стороны. Ко всему скоплению мыслей неясной догадкой прибавилась эта, за обедом в ресторане «Беролина», во время разговора с Никулиным она приобрела более четкие очертания, из-за нее я и забыл про Ланквица.

Ланквиц же, едва я закрыл дверь его кабинета, в изнеможении опустился на стул. Предчувствия его не обманули. Мало того, что разгорелась борьба за преддверие, они вообще готовятся к атаке, им подавай все, и отступать они не намерены. Они пытаются даже вбить клин между ним и единственным человеком, который его понимает и умеет ценить, их руки достают до Москвы, где этот единственный невинный человек, сам того не ведая, становится их слепым орудием. Снова страх перед жизнью как волна накатывает на Ланквица, но не успевает накрыть его с головой. Ланквиц вовремя спохватывается и снова обретает твердую почву под ногами. Он видит на столе перед собой лист бумаги, приказ по институту, манифест о его отречении. Исполненный решимости, Ланквиц запирает манифест в ящик стола. Потом он нажимает кнопку звонка.

— Попрошу вас, — говорит он, — вызвать ко мне доктора Кортнера, не привлекая к этому внимания, но безотлагательно. Звонить не надо. Если понадобится, загляните в столовую.

14

В самом начале третьего рабочая группа постепенно собралась в конференц-зале нового здания на очередную говорильню, другими словами, для решающего обсуждения. Между тем по институту пронесся слух, что перед нами стоит совершенно новая и важная задача. Более подробно об этом знали лишь немногие. Шеф имел беседу с Хадрианом и Кортнером, а пока я обедал в отеле «Беролина», Босков ввел в курс дела фрау Дитрих. Среди сотрудников царило какое-то непонятное, но отнюдь не нервическое напряжение, скорей это напоминало спокойное и одновременно радостное ожидание. То и дело в разговорах звучало слово «наконец». Босков разделял мое впечатление.

— Пышут инициативой и жаждой действий, — сказал я Боскову, — а по-твоему как?

— Да-да, — согласился Босков, — войско рвется в бой.

Он сел в первом ряду, прямо перед небольшим возвышением, где была доска, и большой стол, и телефон на столе возле пюпитра. Фрау Дегенхард подсела к нам, приготовила карандаши и бумагу, потому что на говорильнях обычно вела протокол, причем разработала целую систему ключевых понятий, что давало ей возможность создавать протоколы, которые при непревзойденной краткости содержали, однако, все существенное. Фрау Дегенхард проработала вместе со мной четыре года и в некоторых отношениях узнала меня за это время лучше, чем любой из сотрудников. Мы обходились без многословных объяснений, нам хватало и намеков.

— Пожалуйста, записывайте особенно внимательно все нерешенные вопросы, — попросил я ее, — и разделяйте, смотря по тому, касаются они нас или дядюшки Папста. Я буду вам всякий раз подбрасывать ключевое слово.

Она кивнула. Я окинул взглядом ряды скамей. Харра и Леман еще задерживались в машинном зале, а вот куда запропастился Шнайдер? Фрау Дегенхард позвонила.

— Найти Ганса-Генриха в настоящее время не представляется возможным, — сказала она, снова садясь на свое место, — кстати, к Анни кто-то звонил, искал вас. Кто это был, не знаю.

Я позвонил на коммутатор и попросил все звонки мне переводить на конференц-зал. Потом я взглянул на свои часы и решил подождать академических пятнадцать минут. Немножко расслабиться, пока не начнется разговор. Пятнадцать минут не думать о проблемах.

Босков сказал:

— На всякий пожарный случай давайте записывать каждую конкретную задачу. И сроки — если понадобится, с точностью до одного часа… Словом, что ни отколется, все тщательно фиксировать.

— А из этого мы слепим счет для дядюшки Папста, — сказал я.

— Когда настанет время, — ответил Босков. — Я, признаться, больше думал о документации методологических исследований. Но только не устраивать бумажной войны. Коротко и четко — как телеграмма.

— А кто тебе сделает такую телеграмму?

— Анни нам ее сделает, — отвечал Босков, — на партгруппе она очень недурно протоколирует, хотя и записывает слишком много несущественного. Но здесь-то она не справится с терминологией. Здесь-то ей будет трудновато.

Я сказал фрау Дегенхард:

— Лучше всего подойдете вы. У вас нет желания подсобить нам в ближайшие недели, причем работать придется не за страх, а за совесть, порой и ночь прихватывать?

Учитывая домашние обстоятельства фрау Дегенхард, обратиться к ней с таким предложением можно было только в шутку, но я тем не менее придал своим словам оттенок вызова.

Фрау Дегенхард по привычке рисовала что-то в своем блокноте, а я глядел, как она рисует. Она изобразила точку, точку, запятую, минус и, оторвавшись от своего занятия, удивленно поглядела на меня. Значит, моя интонация от нее не ускользнула.

— Вы будете смеяться, — сказала она и обвела карандашом круг: «вот и вышел человечек», — но мне бы даже доставило удовольствие познакомиться с этой легендарной ночной жизнью у компьютера или в бронированных катакомбах. Вот только просиживать с вами ночи напролет… Уж и не знаю… — Она взглянула на меня. — Ради вас — еще может быть, но ради Ганса-Генриха — ни за что.

Хорошо она выглядит, подумал я, элегантно так, то есть подумал точно то же, что думал утром, когда увидел фрау Дитрих, но сам не заметил этого совпадения. Мне как-то не пристали подобные мысли. Да и вообще я не замечал других женщин, кроме Шарлотты. Я всегда владел своими чувствами. И уж наверняка не становился рабом чувства, которое было бы сильней рассудка и разума. А теперь вот, представьте, я просто забылся, глядя на фрау Дегенхард. Я ведь никогда толком не воспринимал эту женщину. А тут вдруг увидел смешанное выражение нежности и задора в ее голубых глазах, опушенных темными ресницами, свободно рассыпавшиеся, темно-русые волосы. Первый раз в жизни я поглядел с чувственным удовольствием на сидящую передо мной женщину — Дорис Дегенхард, тридцати лет, крепкую, широкобедрую, но в то же время по-спортивному стройную и полную той ненавязчивой прелести, которая не очаровывает с первого взгляда, но и не проходит с первой молодостью. И я спросил себя, как же это получилось, что за столько лет совместной работы я не испытал никакого намека на другие чувства по отношению к этой молодой женщине, кроме искренней симпатии?!

Я созерцал фрау Дегенхард, погруженный в свои мысли, она же и не подумала скрывать, что это ее забавляет. Нарисовав в своем блокноте еще один комплект «точка-точка-запятая», она сказала:

— Я не злопамятна, — еще одна «минус — рожица кривая», — не то, даже не имея трех детей и даже располагая достаточным временем, я все равно без долгих разговоров переадресовала бы вас Анни, так же как вы в свое время, не моргнув глазом, спихнули меня к Гансу-Генриху.

Я начал было:

— Если бы фрейлейн Зелигер хоть что-нибудь смыслила в химии, я бы с тем же успехом… — и не договорил.

— Договаривайте, договаривайте, — подбодрила меня она.

— А черт возьми, я чуть было не ляпнул бестактность.

— Ну какая же может быть бестактность, когда, достигнув тридцати шести лет, вы в своей непорочности не видите ни во мне, ни в Анни ничего, кроме коллег.

Босков внимательно слушал и посмеивался тихонько, так что у него колыхался живот.

— Из-за ваших высоких моральных правил, — говорила фрау Дегенхард, — вы попросту не наделены соответствующим взглядом. Правда, вы только что обнаружили его наличие, и обнаружили весьма недурно, но все потому, что у вас жена уехала. В остальное время вы женщин в упор не видите, о чем глубоко скорбит вся женская часть института.

— Не говоря о присутствующих, — вмешался Босков, по-прежнему смеясь. — Ты, например, чуть не спятила от радости, когда тебя перебросили к Гансу-Генриху, потому что ты никогда не была по уши…

— Хватит! — выкрикнула фрау Дегенхард и одновременно изобразила в своем блокноте большущий знак вопроса. — Ты еще того и гляди выболтаешь, что я целых четыре года, как школьница, обожала своего шефа.

— Да приходится выбалтывать, — сказал Босков и весь побагровел от хохота, — не то он сам ни в жисть не догадается.

— Я бы и впрямь не прочь узнать, что ты здесь находишь смешного, — сказал я. И в самом деле: во-первых, я не знал, как это все следует понимать, во-вторых, никогда не ожидал от фрау Дегенхард такой откровенной насмешки. — Босков, да скажите же наконец, чему вы так бессмысленно радуетесь?

— Да тому и радуюсь, — отвечал Босков, с трудом переводя дыхание, — что это бессмысленно.

— Ах так, бессмысленно, значит, — протянула фрау Дегенхард и изобразила в своем блокноте гигантский вопросительный знак.

В этот момент в дверях возник Харра и ощупью двинулся через весь зал к своему месту. Следом за ним возник Леман, а за Леманом — Вильде, как вьючный осел нагруженный сводными протоколами и таблицами. Проходя мимо, Леман бросил на ходу:

— Машинных инженеров.

— Прямо сейчас? Пожалуйста, — ответил я и, поглядев на Кортнера и Хадриана, добавил: — Хочу надеяться, что Снежный Человек будет деликатно обходиться с обоими господами.

— В данном случае для деликатности не имеется достаточных оснований, — вызывающе отпарировал Леман.

— По-моему, еще кого-то нет! — недовольно крикнул Харра. — Верно ведь? Кого еще нет, я вас спрашиваю?

Не было доктора Шнайдера.

— Кого, кого? Ах так. Ну, разумеется, Шнайдера, известное дело.

— Я надеюсь, Ганс-Генрих не собирается же и в самом деле… — протянула фрау Дегенхард.

— Вы это о чем? — полюбопытствовал я.

— Да вот боюсь, — ответила фрау Дегенхард, — Ганс-Генрих вбил себе в голову, что только он, с его непобедимым мужским обаянием, может и должен вернуть дочку Кортнера. Во всяком случае, он прямо исходил в намеках.

Я взял себя в руки, хоть и не без труда.

— Ему ведь сообщили, что в половине третьего у нас…

— Не знаете вы Ганса-Генриха, что ли, — сказала фрау Дегенхард, — пойду посмотрю, тут ли его машина.

Конференц-зал быстро заполнялся. Фрау Дегенхард вернулась и заняла прежнее место на возвышении за столом. Оказалось, что машины на стоянке нет. Я сказал:

— Ну и пусть катится ко всем чертям. Мы начинаем.

Харра, направляясь к своему постоянному месту во втором ряду у бокового прохода, прошел мимо Юнгмана. Юнгман воздвиг вокруг себя бастионы из таблиц и книг и набрасывал на развернутом листе бумаги схемы каких-то аппаратов. Харра остановился, чуть не ткнул Юнгмана указательным пальцем в глаз и загремел:

— А, Шнайдер, так вот ты где! Что с тобой происходит? Тебя ведь еще здесь нет, ты ведь опаздываешь!

Я прошел вперед, поднялся на возвышение, снял пиджак и повесил его на спинку стула. Потом закатал рукава и ослабил узел галстука. Пренебрегая своим солидным ростом, я опустился прямо на стол, спиной к доске. В одной руке у меня была шариковая ручка, в другой — стопка бумаги.

Притворялся ли я более спокойным, чем был на самом деле? Теперь и не вспомнить. Помню только, что я обводил взглядом скамьи и взгляд мой задерживался то на одном, то на другом лице. Юнгман, сидящий во втором ряду, пусть некоторое время побудет у меня в любимчиках, это раз и навсегда избавит его от хронических экзаменационных страхов. Харра по-прежнему беспокойно вертит головой; он еще не полностью включился, его мозг еще прогревается, работая на холостых оборотах, громкие и находчивые реплики помогут его мозгу заработать на полную мощность. Скептицизм Лемана улетучится, когда его достаточно нашпигуют цифровыми данными, жаловаться ему будет не на что, а Вильде доставит нам бездну хлопот и принесет бездну извинений, но рано или поздно все это должно произойти.

Ну а Кортнер и Хадриан? Оба они сидели в последнем ряду — зрелище непривычное. Кортнер нам не помешает — не дадим помешать. А Хадриан скоро привыкнет. Он уже и сегодня выглядит менее сонным, чем обычно. Лицо Кортнера имело скорее равнодушное, чем взволнованное выражение; судя по всему, он на удивление быстро освоился со своим новым положением либо до такой степени наглотался транквилизаторов, что угадать его истинное настроение уже не представлялось возможным.

Я начал говорить вполголоса, чтобы привлечь к себе внимание собравшихся.

— Перед нами поставлена следующая задача, — сказал я, — во-первых, синтезировать медицинский препарат в сотрудничестве с отделом химии, во-вторых, за полтора месяца представить неопровержимые доказательства того, что до конца года нами может быть разработана технология, которая позволит наладить промышленное производство данного препарата — до сорока тонн в год. Неопровержимым доказательством будет считаться действующая пилотная установка. А лаборатория должна выдать все необходимые параметры, чтобы путь к созданию пилотной установки можно было рассчитать с помощью ЭВМ.

По залу прошло заметное движение, но тотчас все стихло. Все взгляды устремились на меня. Я, со своей стороны, оглядел сотрудников. Видит бог, я заставил их долго дожидаться этого часа. Я еще читал сомнения на некоторых лицах, но именно мне надлежало разогнать сомнения и увлечь за собой всех. Еще отчетливее, чем в предшествующие дни, я вспомнил свои первые годы. В те времена мне не стоило никаких трудов заразить своими восторгами собравшихся в зале людей. Теперь же мне предстояло показать, могу ли я еще убеждать и будить дремлющие возможности: в ком-то — честолюбие, а в ком-то — желание наконец воплотить в жизнь еще одну частицу идеала.

Я продолжал свою речь, они внимательно следили за моими рассуждениями, и я невольно заговорил прежним, развязно-бойким тоном. Я заставил их дружно рассмеяться какой-то шутке и так же внезапно смолкнуть, потому что шутка была вовсе не шутка.

— Заключительный лабораторный отчет должен — это в-десятых — учитывать требования водоснабжения. — И к фрау Дегенхард: — Непременно включите это ради доктора Папста, — и дальше все в той же непринужденной манере.

Взгляд мой задержался на Вильде, но меня ничуть не смутило, что гигант выпрямился и в упор глядит на меня. А уж странная улыбочка Кортнера меня и подавно не задевала.

Бледный и щуплый Кортнер, сидящий рядом с Хадрианом, даже и сам не сознает, что наполняет его в этот час таким эйфорическим возбуждением, несмотря на серьезнейшие домашние неприятности. Покуда Хадриан мало-помалу выходит из затянувшегося статуса спящей красавицы, потому что тема разговора не может не увлечь его как химика, Кортнер все в большей степени ощущает себя незваным гостем. Ланквиц переговорил с ними обоими, причем, едва Хадриана познакомили с одной стороной дела: ему, мол, надлежит перейти в распоряжение рабочей группы Киппенберга, — Кортнер побледнел как полотно, но, услышав «с другой стороны», живо уразумел: речь идет лишь — и это сугубо конфиденциально — о кратковременном подчинении.

Кортнер всегда понимал Ланквица и его тревоги лучше, чем кто-либо другой. Отчетливо и без малейших угрызений совести вспоминает он о том отзыве, который подписывал совместно с Ланквицем. У него вообще феноменальная память на события, при которых кто-нибудь обнаружил какую-нибудь слабость. Это вполне соответствует его мировоззрению: мы живем не в стеклянной колбе, как преобразователь мира Босков, который ухитряется даже действовать в соответствии с проповедуемыми им принципами. Мы живем, так сказать, в гуще жизни, а жизнь не отличается идеальной чистотой и вообще порой недалеко ушла от свинарника. Если же хочешь чего-то достичь, не надо бояться грязи. При этом можно и запачкаться — не без того. Другие тоже пачкаются. И коль скоро ты видишь, какая грязь пристала к подошвам твоих ближних, можно и себе позволить малость грязцы. Тогда, если кто-то чего-то от тебя захочет, достаточно помешать грязь, чтобы поднялась хорошая вонь, и все умолкнут. Господину Киппенбергу тоже придется помалкивать, если дело дойдет до этого.

Кортнер реалист до мозга костей. Лизать профессорские башмаки и одновременно лягать конкурентов он выучился еще в молодые годы, в университете, когда шла драка за ассистентские места. Уже тогда это умение вошло ему в плоть и в кровь. Не то чтобы он так интриганом и родился, но просто, если хочешь чего-то достичь, иначе себя вести нельзя, разве что ты и впрямь из особо одаренных либо удачно явился на свет в семье врачей — всего лучше, сыном какого-нибудь главврача. А ежели кто из людей средних дарований тоже хочет чего-то достичь, ему надо своевременно овладеть искусством подставлять ножку либо закидывать петлю. Кортнер всегда знал: не бывает, чтобы некто делал карьеру подобно Киппенбергу и при этом сохранил чистую рубашку. Ничего не скажешь: к Киппенбергу долгое время нельзя было подкопаться. Зато теперь он его и подловил. Ждать пришлось долго, до этого дня. Сперва Кортнер осмыслил великую удачу, когда сидел в кресле у Ланквица: Киппенберг, оказывается, не только знал про их совместный отзыв, но и тематическую разработку, которую они сейчас обсасывают, тематическую разработку продержал два года у себя в сейфе. Едва Кортнер это уразумел, у него по жилам разлилось приятное тепло. Теперь он ничего не имеет против Киппенберга, теперь он даже готов его любить. Потому что они теперь на равных — он, Кортнер, и Киппенберг, эта ракета вертикального взлета. Если придется к слову, он еще даст Киппенбергу понять: все мы люди, все мы человеки, все рождены во грехе. И если Киппенберг будет разумно вести себя, с ним очень и очень можно подружиться.

Ни малейшего намека на то вызывающее спазмы в желудке раздражение, которое охватывает Кортнера, когда он сознает свое бессилие. С умиротворенной ухмылочкой слушает он, что талдычат люди Киппенберга о кардинальной проблеме: описание технологии, условия технологии наряду с рассмотрением вариантов. Кортнера не интересует ни качество сырья, ни побочные продукты, ни вопросы примененной методики анализа, ответ на которые следует искать в рамках основной проблемы…

Может, они и правы. Кортнер ничего не смыслит ни в термодинамике, ни в кинетике реакций и почти ничего не смыслит в таких характеристиках вещества, как коэффициент диффузии, коэффициент преломления либо энтропия. Пусть бьются над этим сколько захотят. Кортнер только усаживается поудобнее — и все тут. Страшно даже подумать, во что бы этот самый Киппенберг превратил научный институт, если бы он мог делать все, что захочет. Шефу тоже явно становится не по себе. Наш добрый Ланквиц здорово извивался перед Кортнером. У него вырвались замечания насчет промежуточных решений, поскольку текущие задачи не допускают уверток. Далее шеф отнюдь не без этих самых уверток дал понять, что у него связаны руки, а под конец даже намекнул, что под пресловутым отзывом стоит также и кортнеровская подпись.

Кортнера это все мало трогает. Его отдел — так дал понять шеф — не числит за собой никаких упущений по данному вопросу. И даже наоборот: в их сейфах почти полностью представлены все отчеты апробации. Это осуществила фрау Дитрих без его ведома. Ну и что ж, что без? Кортнер ведь не стал возражать. Короче, возглавляемый им коллектив свое дело сделал.

В остальном же Кортнер попытался урезонить старика. Стоит ли волноваться? Про тот отзыв все давным-давно позабыли. В нашем деле, господин профессор, положение меняется очень быстро. И это всем известно. Иначе и быть не может. Поэтому от нас время от времени требуют новых отзывов. Кортнер прикидывает про себя, а что бы он стал делать на месте Ланквица? По собственной инициативе выдать другой отзыв? Недурно, недурно. Кратенькая разработка вроде той, которую держит в руке Киппенберг. Сверху, как положено: в соответствии с нашим отзывом от такого-то такого-то, ну и тому подобное… В ходе интенсивной исследовательской работы моему институту удалось с мобилизацией всех сил и тому подобное… И р-раз — выложить перед ними на стол новую бумажку. А Киппенберг пусть тем временем работает без передышки, и тогда в новом отзыве можно будет говорить не только о затраченных усилиях, но и о том, что это превышает возможности института, а потому и представляется совершенно необходимым освободить институт от этого задания. Потом через некоторое время все пойдет своим чередом. Будь Кортнер на месте Ланквица, он бы не стал поднимать шум из-за старого отзыва. И уж наверняка не потерпел бы, чтобы все лавры достались одному из отделов института. Правда, Харра все это придумал, а Шнайдер осуществил синтез, но кто вел аналитическую работу? Хадриановы химики. А кто осуществил всю необходимую проверку? Без ложной скромности: отдел апробации, отдел Кортнера. А когда налицо совместные успехи, это отнюдь не угрожает привычному устройству института. Разве что на короткое время, пока высшие инстанции с благодарностью и похвалой не возьмут у тебя из рук предложенное тобой. Да, вот как повел бы это дело Кортнер и вот о чем нашепчет он на ушко Ланквицу.

Кортнер знает своего шефа. Лучше, чем тот сам себя знает. Уж не раз он подбадривал его и помогал ему хорошим советом. Надо помочь друг другу выбраться из лужи. Один другому, как заведено. Спокойно, почти незаинтересованно слушает теперь Кортнер выступление Киппенберга. Ишь, как он старается, Киппенберг-то! Интересно, а верит ли он сам, что осуществит задуманное? Кортнер хмыкает. От тюрьмы да от сумы не зарекайся.

— Импровизация может быть вполне узаконенным средством, — сказал я, когда мы только подошли к распределению ролей и предстояло отбить многочисленные контротводы. — Задача неслыханно сложная и комплексная. И я не игнорирую ни одну из существующих проблем. Но это самые обычные проблемы повседневной практики. Если то либо иное представляется нам утопическим, то потому лишь, что мы не привыкли выполнять конкретные задания и никогда не бросали на достижение этой цели все свои силы…

— У коллеги Кортнера возражение, — кричит с места Босков.

— Что до моего отдела, — заявляет Кортнер, — то он в основном именно и занимается выполнением конкретных поручений. Министерство постоянно требует от нас то испытать какой-нибудь класс веществ, то проверить новый препарат. — Кортнер прокашливается и добавляет: — Разумеется, для того чтобы конкретное задание было воспринято всерьез, оно должно исходить из наличных возможностей.

— Что, что? — спросил Харра. — Как, как?

Он встал и принялся обшаривать взглядом конференц-зал, пока стекла его очков не нацелились на Кортнера.

Вот присутствие Харры Кортнер в расчет не принял, его он не заметил. У Кортнера, как и у всех высоконравственных людей, типы, подобные Харре, вызывают глубокое отвращение, но такую откровенность Кортнер может позволить себе только в кругу близких друзей. А связываться с Харрой он не желает. Этого человека он для себя раз и навсегда сбросил со счетов, в результате чего ему пришлось публично выслушать пожелание Боскова, чтобы он, Кортнер, впредь занимался исключительно собственной интимной жизнью. Итак, Кортнеру приходится безропотно выслушивать речи Харры, а тот, без сомнения, имеет на него зуб. И тут Кортнер совершенно беспомощен. Портить отношения с Босковом он не желает. Кто знает, может, этот Босков ему в будущем и понадобится. Когда Кортнер еще не знал, удержится ли он на посту главы отдела, и уж тем более не догадывался, что когда-нибудь станет заместителем директора, он как-то зашел к Боскову и поинтересовался насчет возможности своего вступления в партию. И тут ему пришлось безропотно проглотить реплику побагровевшего Боскова: «Еще чего не хватало! У нас в партии и без того перебор таких типов, как вы».

Когда Кортнер вспоминал эту малоприятную сцену, его желудок сводили спазмы, а ладони взмокали от пота. Теперь, когда на него напустился Харра, желудок от досады выбросил в пищевод очередную порцию кислоты. Но против Харры не попрешь. Его и не перекричишь к тому же. Приходится все сносить, дрожа от внутренней злости.

— Наличные возможности? — рокотал Харра. — Под наличными возможностями вы, вероятно, подразумеваете собственный пуп, который вот уже много лет созерцаете у себя в старом здании?

Босков покачал головой, а Киппенберг по идее должен бы призвать Харру к порядку, но не решился, ну да, Харре нужны эти монологи для умственной деятельности, он должен разогреться, как спортсмен разогревается перед стартом.

— Наличные возможности! — гремел его голос. — Для лечения эпилептиков, к примеру, под наличными возможностями в седой древности подразумевалась дубинка, которой пациента били по голове. Я говорю это вам лишь затем, чтобы вы окончательно и бесповоротно уяснили себе следующее: если бы один из знахарей, заклинателей туч либо чудотворцев не оторвал взгляд от собственного пупка и не глянул окрест поверх наличных возможностей и в поисках возможностей новых, науке бы никогда не одержать победу над демонами суеверия и магическим трупоедством, мы бы и по сей день вываривали кремни в кипятке и пользовали этим адским отваром гастрические недомогания доктора Кортнера… Киппенберг, Киппенберг, в чем дело? Чего ты хочешь? Я же не про тебя говорю.

— Мы так не сдвинемся с места! — воскликнул я, хотя и без должной строгости из-за воцарившегося кругом веселья.

— Вот именно, что не сдвинемся, — подхватил Харра, — досточтимый коллега Кортнер не получил еще ни одного бита информации насчет предъявляемых к нему требований, а уже разводит в качестве возражения всякий шаманский вздор, сказки, легенды, суеверные глупости. Я предлагаю не допускать в дальнейшем возражений такого рода. У нас нет времени на бессмысленные дебаты. Мы должны работать. Киппенберг, докладывай дальше. Вопросы попрошу задавать в кристаллически ясной форме. Другие предложения есть? Благодарю, значит, мое предложение принято единогласно.

— Без паники, без паники, — сказал я, — задача, стоящая перед отделом апробации, в общем ясна. — Я обратился к Кортнеру: — Ты не хотел бы?.. — И поскольку Кортнер лишь пожал плечами, а лицо у него прямо заострилось от негодования, я продолжал: — Тогда заслушаем фрау Дитрих.

— Да, прошу вас, — сказал Кортнер и прижал руку к животу, унимая отрыжку.

Фрау Дегенхард говорила по телефону. А мы начали обсуждать вопросы участия сотрудников из рентгеновской лаборатории. Я старался как можно меньше распоряжаться и как можно больше будить инициативу в других. Вот почему я сказал с напускным недоверием:

— Уж и не знаю, Валентин по специальности скорее неорганик и минералог…

— Киппенберг, да что с тобой происходит?.. — воззвал Харра и снова поднялся с места. — Обычно ты такой бессмыслицы не говоришь. — Присутствующие явно обрадовались, что теперь достанется и мне. Харра извлек из стеклянной трубочки «гавану». — Валентин, если желаешь знать, именно что не минералог, а кристаллограф. У Треббина есть специальные стереохимические и к тому же кристаллохимические познания. И только затем, чтобы каждый из здесь присутствующих был в курсе на все сто процентов, я скажу следующее: нам придется обоих вышеупомянутых и высокочтимых коллег безотлагательно отправить в монастырскую школу, если окажется, что они даже не способны наладить непрерывное получение массового кристаллизата из водной фазы. А если они к тому же не в состоянии додуматься, как рассчитать технический испаритель, пусть тогда обратятся к первому попавшемуся школьнику, чтобы он им это объяснил. — И Харра окутался облаком густого дыма. — Так за дело браться нельзя, Киппенберг. Нельзя подносить публике искусно построенные байки об импровизации и одновременно с клерикальной кротостью вопрошать, не способен ли кто-нибудь из собравшихся импровизировать. В таких случаях надо уметь сказать своим заслуживающим всяческой похвалы коллегам одно слово, которое, может, и покажется слишком жестким, да-да, жестким, как правильно кубический нитрид бора. Это старое испытанное слово: ты должен! Вот тебе документация, ясно? Ты должен выдать нам не премудрую теорию, а рассчитать трехкорпусную выпарную установку. Кортнер, Кортнер, я же говорю по делу, чего вы там еще хотите! Вам, наверно, просто не по душе мой ясный, элементарно доступный язык?!

Заслышав «ты должен», Кортнер просто не мог больше сдерживаться.

— Если вы воображаете, будто вам удастся путем насилия преодолеть техническую невозможность…

Харра зажал сигару зубами, снова выдернул ее и громовым голосом обрушился на Кортнера:

— Не лезьте ко мне с вашими невозможностями! Это все неопределенный вокабуляр лунного гороскопа, за которым скрывается недостаток знаний по специальным вопросам! И давайте не делать вид, будто мы первые люди на земле, которым предстоит разрабатывать конкретную технологию! Unit Operations, равно как и Unit Processes в достаточной степени представлены с точки зрения математики в любом… Ну, что у вас там опять за шум? Ах, так, Шнайдер заявился? Ну знаешь, Шнайдер, раз в жизни ты мог бы прийти без опоздания…

Но это был не Шнайдер, а фрау Дитрих, в застегнутом на все пуговицы докторском халате и со скоросшивателем под мышкой. Она села на скамью возле двери, и, когда улеглась вспышка веселья, вызванная речью Харры, все глаза устремились на нее.

— Мы готовы заслушать ваш доклад по поводу отзыва, — сказал я.

— От такого тона мурашки бегут по спине, — отвечала она, — и чувствуешь себя будто на экзамене. — Она раскрыла скоросшиватель. — По поводу отзыва я могу доложить следующее: приложение второе к параграфу семнадцатому, раздел третий первой исполнительной инструкции закона о лечебных средствах; римское три, раздел четыре «Б» остается пока незаполненным и будет заполнен позднее. Это галеника. По тому же четвертому разделу «Б» должен быть расширен список литературы за последний год. Отзыв о клинических испытаниях, как я и предполагала, помечен римской пятеркой. Как только я сформулирую результаты долгосрочных опытов, отзыв можно будет считать законченным. Останется решить лишь вопрос о подписях.

— Вы и доктор Кортнер, — сказал я.

— Фрау Дитрих и профессор Ланквиц, — сказал Кортнер.

— Белоснежка и гном, — заметил кто-то в заднем ряду к великому удовольствию наиболее смешливых.

— Разберемся впоследствии, — сказал я.

— Внесение в регистр происходит только по заявке завода-производителя, — продолжала фрау Дитрих, — отзывы подает также потенциальный производитель.

— Об этом мы позаботимся. Благодарю вас.

Она захлопнула скоросшиватель.

— Я вам еще нужна?

Я в раздумье поглядел на нее.

— Вы ведь пришли к нам с предприятия. Вы знаете, что мы затеяли. Какого вы об этом мнения?

Ни секунды не помешкав, она заговорила:

— Охотно отвечу на ваш вопрос. — Она повернулась, чтобы продолжать лицом к залу. — Я думаю, что такую высокую цель без поддержки сильного партнера нам едва ли удастся достичь. — Это «нам» отчасти примирило меня с холодной рассудочностью ее слов, а вдобавок она была права. — Не будем закрывать глаза, — продолжала фрау Дитрих, — на следующее обстоятельство: институты такого типа, как наш, до сих пор не могли ничем помочь промышленности, кроме как стандартным набором услуг. Если химики из научно-исследовательского института предлагали нам какую-нибудь методику, их методика показывала только, до какой степени эти люди оторваны от жизни. Приведу один пример с того времени, когда я работала на производстве: «Трижды встряхивать с эфиром». Почему бы и не трижды? В лаборатории это нетрудно сделать. А оторванность от жизни наглядно проявилась в том, что противовзрывная защита потребует в двадцать раз больше вложений, чем вся технология, и к тому же вообще неосуществима. Вот в чем причина моих сомнений. Я очень высоко ценю производительные силы вашего коллектива, я верю, что вам многое по плечу. Но материалы, с которыми мне сегодня предложили ознакомиться, очень неполные. В них недостает крайне важных данных — экономического анализа, разработок…

Я перебил ее:

— Выло бы очень хорошо, если бы вы могли сейчас остаться. Коллега Вильде, попрошу вас доложить, как обстоят дела с сетевыми планами. Сначала — сетевой план лабораторных опытов. — Я перехватил удивленный взгляд фрау Дитрих.

Вильде воздвигся во весь свой непомерный рост, ухватился за бумаги, но я жестом остановил его. Сперва только в общих чертах. Тогда Вильде снова съежился и теперь полустоял-полусидел на краю стола.

— Тысячу раз прошу извинить меня, — начал он в своей обычной манере, — за прошедший год мы успели провести столько структурных анализов, изготовить столько мелких и крупных решеток, что нам осталось лишь окончательно определить время активности, и машина сможет выдать календарные сроки. Правда, многообещающие попытки рассчитать сетевой план методом потенциалов нами не доведены до конца, потому что машина часто была занята работами, экономический КПД которых — убедительнейше прошу меня извинить — в нашем тысячелетии представляется величиной исчезающе малой…

— Например?! — с места выкрикнул Леман.

— Я имею в виду игры, противоречащие законам природы, которыми развлекаетесь вы с Харрой…

— Как? Как?

— Допустим даже, что мы…

Но тут в разговор ворвался Харра, а уж голосом Харра превосходил Лемана во много раз.

— Чтоб вы все были в курсе! С машиной тоже надо экспериментировать. Да, мы действительно тестировали некоторые программы, потому что эффективное определение оптимальных стратегий совершенно соответствует профилю… Босков, я говорю по существу, чего ты ко мне цепляешься? И даже если наши теоретические игры, как изволил выразиться достопочтенный коллега Вильде, обошлись в несколько часов машинного времени… — тут, перекрывая выкрики с мест, Харра загрохотал на полную мощность: — До тех пор, покуда некоторые фараоны и верховные жрецы в нашем институте неспособны сознательно выбирать между различными возможностями поведения, а потому будут принимать свои решения, полагаясь на амулеты да оракулов, воспроизведение теоретико-игровых ситуаций, в которых предполагается справедливость теоремы о разумности оппонента, можно рассматривать как превентивную меру против некоторых внутриинститутских обстоятельств, вне всякого сомнения, возможных только в нашем тысячелетии.

Смех и даже аплодисменты. Но мне было совсем не до смеха; в конце концов, именно мне надлежало представлять перед сотрудниками решения шефа, на которые здесь то и дело намекают. Вот я и сказал, обращаясь к Вильде:

— Продолжайте, коллега.

— Как бы то ни было, — сказал Вильде, — уже настало время, чтобы мои планы использования машины были обязательны для всех, включая Харру…

— Вы, помнится, хотели говорить по существу!

— Ах, да, прошу прощения. Итак, сетевой план лабораторных опытов. Мы просчитали три частных сетевых плана по времени и денежным затратам для трех оценочных значений, а именно для наиболее вероятного, оптимистического и пессимистического значений…

Выкрик Лемана:

— …причем даже оптимистические значения, учитывая существующее положение, оценены с чрезмерным размахом.

— В общем и целом работа над сетевым планом имела много трудностей, — продолжал Вильде, — потому что нам приходилось учитывать затраты времени на работы, которые не имеют ни малейшего отношения к лабораторным опытам и должны были быть выполнены заранее, как, например, предварительная разработка по теме мировой рынок либо сравнение наивысших международных уровней и тому подобное. Или, скажем, частные разработки по технике сырья, готовой продукции либо по технике безопасности. С другой стороны, были сделаны разработки, которые при нормальном ходе вещей понадобятся лишь на следующем этапе, например, уже полностью уточнена вся аналитика. Но в общем и целом сетевой план лабораторных опытов можно считать завершенным вплоть до определения окончательных сроков, предположительного сокращения критических путей и вопросов кооперирования. Кое-что подготовлено и в направлении техники регулирования.

Босков, внимательно слушавший Вильде, снова всем корпусом развернулся в мою сторону и кивком подозвал меня. Я спустился с возвышения и наклонился к нему. Он спросил:

— А почему я ничего не знаю об этих сетевых планах?

На что я вполголоса:

— Спросите лучше у Вильде. Впрочем, меня удивляет, что вы ничего об этом не знаете. С каких это пор обязанность быть доверчивым распространяется и на вас как на партийного секретаря?

Я снова поднялся на возвышение; у Боскова был недовольный вид. Наверно, ему уже не удавалось вспомнить, кого из нас подвела память. Я предоставил слово фрау Дитрих.

— О том; чем вы занимаетесь у себя, в новом здании, — начала она, и ее лоб прорезала гневная складка, — возьмем для примера хотя бы технику сетевого планирования, могу сказать только одно: очень впечатляюще, уважаемый коллега Киппенберг! А самое впечатляющее, знаете что? Что мы, мышеубийцы, мы, углеродники, или как вы нас еще называете, все мы без исключения сброшены вами со счетов. Впрочем, свое мнение по этому поводу я уже высказала вам сегодня утром.

В конференц-зале воцарилось неловкое: молчание. Я спокойно:

— Теперь многое изменится.

И тут я увидел, как Кортнер улыбнулся. Уже сама эта улыбка должна была насторожить меня, но человек порой как бы утрачивает способность к восприятию. Я пренебрег всеми знамениями.

— По существу дела могу только сказать, — продолжала фрау Дитрих, — что остаюсь при своем мнении: без тесного сотрудничества с партнером вам этого не поднять.

— Проблема приобретает остроту лишь применительно к лабораторным опытам, — сказал я, а про себя подумал, что надо бы мне еще раз переговорить с Папстом, а то и вовсе съездить к нему. — У нашего предполагаемого партнера есть основания на первом этапе не рисковать вместе с нами.

— Что? — закричал Вильде, но я поднял руку и сказал:

— Минуточку, потом я опять дам вам слово.

— Возможно, ваш предполагаемый партнер уже имеет печальный опыт сотрудничества с научными институтами, — продолжала фрау Дитрих, — возможно, к нему отнеслись с той же необязательностью, я бы даже сказала, пренебрежительно, как относятся к случайным заказчикам из промышленности. К заказам промышленных предприятий мы, как правило, относимся с предубеждением.

Кортнер с места:

— А как же иначе? Мы научно-исследовательский институт, а не исследовательский отдел какого-нибудь управления народных предприятий!

— Я этот текст знаю, доктор Кортнер, — отозвалась фрау Дитрих, — срочные работы, поступившие со стороны, принимаются к исполнению лишь с оговорками и так далее и тому подобное. При наличии подобных оговорок любой завод предпочитает полагаться только на себя.

Босков обернулся к Кортнеру.

— Этому можно положить конец, — сказал он. — Можно и должно. Потому что такое альтернативное мышление — либо высокая наука, либо увязанное с практикой исследование, а третьего не дано — несправедливо и ошибочно, — он вздохнул, — одна беда: уж больно он живуч, этот предрассудок.

С мрачной решимостью на челе зарокотал Вильде:

— Потому что — прошу прощения — за этим нет экономического принуждения. Мы совершенно изменили бы свое отношение, если бы…

— Как? Что? Вздор ты говоришь! — влез Харра. — Что значит: изменили бы? Это химически чистый бред, уважаемый коллега! Если бы мы сотрудничали с предприятиями так, как можем сотрудничать, мы бы утонули в средствах, мы бы плавали в деньгах! Мы уже много лет назад включили в нашу программу решение также и технологических и методологических задач. В соответствии с этой программой наша лаборатория была оснащена в числе прочего приборами для отбора микропроб из макросферы. Но дальше оснащения дело так и не пошло.

— Стоп! — закричал Вильде. — Прошу прощения!

И тут произошло то, что никогда еще не происходило: при всем честном народе Вильде набросился на меня. Само собой разумеется, меня, мои предложения, мои идеи и планы можно было подвергать критике, но только по конкретному поводу. А по принципиальным вопросам меня, Киппенберга, руководителя группы, до сих пор, да и то с глазу на глаз, критиковал лишь Босков или вот сегодня утром фрау Дитрих, причем даже это мне было в диковинку. Но чтобы при всем честном народе на меня так неуважительно нападали и даже ставили под сомнение мои качества как руководителя — к этому я не привык.

Правда, когда я бывал в машинном зале, я все время ощущал устремленный на меня взгляд Вильде, внимательный, испытующий, и мне становилось ясно, что в нем вызревают вопросы, которые он покамест не может выразить словами. Я знал, что он с каждым днем будет все лучше понимать противоречия и проблемы нашего института, что в один прекрасный день он будет знать достаточно, чтобы изо всех сил грохнуть кулаком по столу. Более того, я часто раздумывал, следует ли мне бояться этого дня или, наоборот, радоваться ему. И вот он настал, этот день, а при всех это случилось или не при всех — не играет большой роли.

— Господин доктор Киппенберг, — сказал Вильде, — позвольте спросить вас как ответственное лицо: почему дальше оснащения дело так и не пошло?

Фрау Дитрих глядела на меня с любопытством и чуть насмешливо. Босков возбужденно пыхтел.

— Прошу высказываться по существу дела, — вмешался Кортнер, — у меня время не купленное.

— Дадим коллеге Вильде договорить, — сказал я. — Прошу вас, коллега, продолжайте.

— Я хочу продолжить то, о чем начала говорить фрау Дитрих. Она сказала, что старое здание некоторым образом сброшено со счетов. Меня же приняли на работу с тем, чтобы я оптимировал планы исследований, другими словами, чтобы я научно планировал научные исследования, но чтобы при этом я обслуживал только один отдел института! Я должен апробировать прогнозы исследований с точки зрения — прошу меня простить — их экономической эффективности. Опять-таки для одного-единственного отдела. Это в высшей степени странно, но при всем при том не самое странное в этом доме. Все в один голос утверждают, будто лишь благодаря доктору Киппенбергу упомянутый отдел стал тем, чем он является сейчас. Но возникает следующий вопрос: для чего вообще существует рабочая группа Киппенберга? Должна ли она служить лишь целенаправленному теоретическому изучению основ? Тогда ее самым недопустимым образом раздули, а если в этом аспекте — тысячу раз прошу извинить меня — подвергнуть критическому рассмотрению экономический эффект от затраченных на нее средств, придется заметить, что в промышленности уже не один руководящий работник из-за грехов куда менее страшных кувырком слетел вниз по служебной лестнице.

Тишина в зале.

Вильде, на которого были теперь устремлены все взоры, выставил подбородок, выдвинул плечи вперед и продолжал:

— Но все признаки говорят о том, что непомерные капиталовложения имели целью систематическое сотрудничество института, всего института, всех его отделов, с промышленностью. Если дело обстоит именно так, тогда группа Киппенберга — это голова, раздутая водянкой, а еще правильнее сказать — голова без туловища. Причем странная, в высшей степени странная голова, которая рассчитывает сетевые планы и делает соответствующие приготовления на тот возможный, но непредсказуемый случай, что и для нее найдется хоть ненадолго подходящее туловище, как, например, теперь при разработке данной технологии, которой нет ни в одном плане и над которой я втайне и без каких бы то ни было гарантий работаю уже целый год. — И тут Вильде взревел, как обычно ревел лишь Харра: — Значит, здесь что-то не так!

И снова тишина. Наверно, было бы лучше, если бы Вильде обговорил все это со мной и с Босковом. Я попытался смягчить его слова, я сказал:

— Существуют планы, и существуют замыслы, и да будет вам известно: противники нового встречаются не только у нас в институте.

— Да не об этом сейчас речь, — отозвался Вильде, — извините, господин доктор, я говорю не о противниках вообще. Я говорю о вполне конкретных случаях безответственного разбазаривания средств. Так, например, в старом здании накопилось научной аппаратуры общей стоимостью более чем на сто тысяч марок. Как мне удалось выяснить, все эти приборы были заказаны семь лет назад, поставлены институту три года назад и с тех пор лежат у нас в подвале без всякого применения, в заводской упаковке, и ни один человек не может сказать, кто и зачем их вообще купил.

По залу прошел шум, с каждой минутой он все усиливался. История, которую раскопал Вильде, была для меня внове и сильно отдавала предшественником Кортнера, чью манеру хозяйничать я тоже имел удовольствие наблюдать. Кортнер, на которого теперь устремились все взоры, сидел с безучастным видом, но всем было заметно, что его щеки при упоминании об этой истории стали белыми как мел.

Когда Вильде с тем же пылом продолжил свою речь, внимание ему было обеспечено тотчас:

— Во-вторых, мы имеем дело с коренным несоответствием, которое я сейчас постараюсь четко сформулировать. Когда меня пригласили сюда, мне сообщили следующее: если я с применением научных методов займусь оптимизацией планов исследований, вопрос об экономической эффективности капиталовложений за последние пять лет станет ключевым вопросом для всего последующего планирования. Вам, доктор Киппенберг, вам, во всяком случае, полагалось бы это знать. И поэтому я вас спрашиваю: меня пригласили сюда с вашего ведома или, наоборот, против вашей воли?

Я сидел на стуле, расслабившись, склонив голову к плечу и глядя прямо в лицо Вильде. Хотя подозрение было оскорбительное, я не был в обиде на этого задиру.

И лишь вскользь я подумал: сам ли я искал неизбежного столкновения с Вильде или просто учитывал подобный риск. Я молчал, у меня и в мыслях не было с оскорбленным видом отмахиваться от его слов. Но отвечать ему я тоже не стал — уж слишком несправедливым все-таки было его обвинение.

Ответил ему Босков. В таких и в подобных ситуациях мы безоговорочно заступались друг за друга.

— Многое, — сказал Босков, пыхтя, но спокойным голосом и повернувшись лицом к залу, а спиной ко мне, — многое очень и очень непросто. Но одно вполне просто, и коротко, и ясно: приглашение тебя в институт, товарищ Вильде, произошло исключительно по инициативе доктора Киппенберга. Я, к примеру, сам понимаешь, как это бывает, я, к примеру, думал, для нас это непозволительная роскошь, но Киппенберг убедил меня, что в этой лавочке пора вымести сор и паутину из всех углов и что он уже три года ищет именно такого специалиста, как ты. Поэтому я предлагаю, чтобы ты для начала изложил свои проблемы на партийном собрании, а потом мы их вынесем на производственное совещание… Это во многом нам поможет, но на сегодня об этом хватит.

Напряжение, сильное нервное напряжение потихоньку спало. Разрешилось в смех, ибо в зале возник доктор Шнайдер, и Харра тотчас обрушил на него свой громовой рык:

— Это ты, Шнайдер? Откуда это ты заявился к шапочному разбору? — Потом его взгляд упал на Юнгмана, и он спросил с удивлением: — Что здесь вообще происходит? По-моему, ты пришел много раньше.

— Это был не он, это была фрау Дитрих, — выкрикнула с места фрау Дегенхард.

И на это Харра:

— По-моему, у вас не в порядке зрение, иначе бы вы и сами увидели, что перед вами Юнгман, а не фрау Дитрих.

Общее веселье захватило и Вильде. Но время-то уходило, и поэтому я призвал:

— Кончай, Харра, сядь и молчи.

А Шнайдеру сказал:

— Пошли дальше. А вас мы ждем с трех часов.

Конференц-зал был расположен в подвале и хорошо вентилировался, хотя не имел окон. Лампы дневного света убивали всякое чувство времени. Так было и сегодня. А кто у нас обращает внимание на Кортнера, который всегда только и знает, что поглядывать на часы? Лишь когда фрау Дегенхард сказала мне: «Скоро половина пятого, мне пора», — я спохватился, что сегодня речь шла именно о том, чтобы принять окончательное решение.

Но дискуссия сбилась с основного пути и затерялась в деталях. Это не соответствовало моей обычной манере строгого председательства, но Босков едва заметным кивком недвусмысленно приказал мне не нарушать естественного хода событий.

После того, как опоздавший Шнайдер как-то неловко и растерянно уселся подле фрау Дитрих, я вызвал Юнгмана, который, весь залившись румянцем, поднялся на возвышение и начал покрывать доску технологическими схемами. Полубольной от волнения, он выудил из карманов халата целую стопку мятых бумаг, пытаясь найти прибежище в своих записях. Шнайдер, поначалу все еще какой-то странно рассеянный, соизволил наконец подойти к доске, чтобы оказать помощь Юнгману. Когда он в верхней части одной из схем демонстрировал производство продукта и энергозатраты, вдруг подал голос Харра. Я хотел приостановить начинающийся спор, но Босков снова удержал меня кивком от вмешательства и переключил мое внимание на Хадриана.

Ибо Хадриан против обыкновения не дремал, а слушал — и слушал крайне внимательно — и даже попросил слова. В средней части юнгмановской схемы, а также на другой доске, которую Шнайдер покрывал формулами и уравнениями, он углядел такое, что следовало уточнить, и чем скорей, тем лучше, поскольку иначе будет трудно, очень трудно. И Хадриан поднялся с места, серый, измятый, и вышел к доске и взял у Юнгмана мелок.

— Можно предполагать, — начал он, — что будущие теплопотери при подготовке каким-нибудь образом… в лаборатории… — за разговором он, глубоко затягиваясь, курил свою неизменную сигарету, выпускал клубы серого дыма и руками стирал с доски, отчего его серый костюм за несколько минут сверху донизу покрылся мелом. — Это очень сложно, — бросил он в зал, — потому что скользящее преобразование… сдвоенный клубок реакций… так что все… одно с другим как-то…

Выкрик Харры:

— Ты хочешь сказать, не как-то, а, чтобы понятнее выразиться, что, приняв в целях упрощения адиабатическую систему, мы можем точно измерить выигрыш в энтропии, ведь ты же это хотел сказать, верно?

— Да, — согласился Хадриан благодарным тоном, — именно это я и хотел сказать, как то…

Юнгман, преодолевший наконец свои экзаменационные страхи и сомнения, порылся в бумажках и с жаром возразил Харре:

— Это открытая система! Ее надо выдерживать изотермически! Тогда следовало бы минимизировать разность двух функциональных значений…

— Пока суммарный ΔG не станет равен нулю, так, что ли? — сардонически воскликнул Харра и тоже потопал к доске. — Я вам, алхимикам и колдунам, докажу, что в этом случае вообще больше ничего не произойдет! На море полный штиль, а молекулы уныло блуждают по вашему реактору, пока в неизменном виде не спустятся в нижнюю часть…

Мы оба, Босков и я, внимательно следили за этой перепалкой. От меня не ускользнуло, как сильно подействовало на Боскова это объединенное выступление Юнгмана, Шнайдера, Харры и Хадриана, я припомнил, как несколько часов назад он мне сказал: «Сперва, Киппенберг, вы должны меня убедить», а что могло быть убедительнее, чем этот квартет на возвышении? Они ведь не только спорили, они заодно вырабатывали общее мнение, каждый приходил к своему выводу, а от него — к общему согласию. Но прежде всего они стимулировали друг друга: Юнгман забыл про свои экзаменационные страхи, Шнайдер проявлял все признаки отличного настроения, у Харры высокий лоб мыслителя избороздили складки сосредоточенности, а Хадриан, облаченный в перепачканный мелом мешковатый костюм, выглядел подтянутым как никогда прежде.

Когда Кортнер, демонстративно покашливая и не прощаясь, вышел из конференц-зала, Босков наконец опомнился. Его взгляд встретился с моим, и он кивнул мне. Решение было принято. Босков будет «за». Я с облегчением вздохнул. Только теперь я почувствовал себя по-настоящему сильным. Только теперь я понял, что дело будет сделано.

И я прекратил дискуссию. Но прежде чем распустить народ, я назначил на завтрашнее утро в девять часов — ну хорошо, пусть будет восемь — новую говорильню. Все стихли, и эту тишину нарушил Вильде:

— Правильно ли я понял, что этот срок будет включен в сетевой план как официальный запуск?..

Тут Босков встал и обратился к аудитории:

— Я думаю, все согласятся со мной, что, если мы приложим все силы, дело будет сделано.

В сумятице поспешного ухода каждый хотел напоследок выяснить какой-нибудь вопрос. Кончилось тем, что Леман и Вильде вообще сцепились.

— Господа, господа, может, вы обратитесь в конфликтную комиссию, — взывал я, когда меня хотели сделать третейским судьей.

Леман задребезжал:

— Что касается оценки опытной аппаратуры…

— Да ты рехнулся, — перебил я, — на черта тебе здесь «Роботрон», это можно прикинуть на логарифмической линейке.

— Совершенно верно, теперь, прошу прощения, преимущественным правом пользуются экономические анализы!

— Только без паники, — сказал я, — вам понадобится по меньшей мере два дня, пока вы подготовите для машины ваши материалы.

— Из чего следует, — взрывается Леман, — что машина вообще никому больше не нужна.

Когда Хадриан, Шнайдер и Юнгман удалились в направлении отдела химии, Харра овладел бригадой вычислителей, а всем остальным была обещана встреча завтра утром, зал наконец опустел, и в нем остались только Босков, фрау Дегенхард да я.

Босков уговаривал фрау Дегенхард, которая торопливо складывала сумку.

— Ты самый подходящий для нас человек, чтобы облегчить нам работу в ближайшее время, понимаешь, как оно получается, у нас масса всякой писанины, и протоколировать надо…

— …и укладывать детей спать, и готовить им завтрак, и проверять домашние задания, и стирать белье. — Фрау Дегенхард поднялась с места. — Боюсь, что я все-таки не самый подходящий для вас человек.

На добродушном лице Боскова появилось то смешанное выражение озабоченности и неудовольствия, какое появлялось всякий раз, когда он не желал примириться с какими-нибудь очевидными фактами.

— А сколько им лет, твоим пацанам? — спросил он.

— Клаудии — восемь, Томасу — десять, Михаэлю — двенадцать.

Я слушал эти разговоры вполуха. Я смотрел на доску, на полустертые чертежи Юнгмана, на технологическую количественную схему. Я пробежал глазами формулы и расчеты, которые неоднократно менялись и переписывались, и вдруг понял то, что в пылу спора осталось для меня, да, вероятно, и для других, незамеченным: человек бывает порой куда как несообразителен. Я считал в голове, приблизительно, в грубом приближении, считал в обратном порядке — до исходного количества вещества — и выяснил, что нам потребуется для закладки такое количество одних только растворителей, какого не осилит ни одна из имеющихся в институте лабораторий.

Это открытие заставило меня задуматься. Если ход моих рассуждений не содержит логической ошибки, что должно выясниться в самом ближайшем будущем, мы столкнулись с первой из множества предстоящих нам критических ситуаций. Я вспомнил, как фрау Дитрих настойчиво втолковывала мне, что без кооперирования с надежным партнером нам это дело не поднять. И еще я подумал про доктора Папста. Не будь несчастного случая с его женой, я мог бы еще на день удержать его в Берлине. Теперь мне казалось, что он слишком дешево от нас откупился. Но так или иначе, а он уехал, и мне, как я понимаю, не оставалось ничего другого, как отправиться за тридевять земель вдогонку. Во всяком случае, поговорить с ним следовало непременно, но не завтра, да и не послезавтра, пожалуй, не стоит пороть горячку. Тюрингцы ведь тоже могут кое-что для нас сделать. Теперь я жалел, что мы до сих пор не сделали для них, да и для других тоже, хоть немногим больше.

Босков тем временем принял следующее решение:

— Мы проведем дома военный совет. И завтра я тебе скажу. Твои дети уже сто лет у меня не бывали, вот возьмем и сунем их на ближайшее время к нашим ребятам. Это развяжет тебе руки.

— Уж и не знаю, — отвечала фрау Дегенхард, и вид у нее был теперь утомленный и поблекший. — В конце концов, вам и своего народа хватает.

— Пустое, — отозвался Босков. — Там, где сыты одиннадцать ртов, хватит еды и для четырнадцати.

— Ишь ты, ишь ты, — вмешался я, — это для меня что-то новенькое. Насколько мне известно, у вас всего семь внуков.

— Да понимаете, — ответил Босков, — у нас уж так заведено, что мы и кошек присчитываем. В конце концов, кошки у нас тоже получают свою порцию молока и кусок хлеба.

— Если от одиннадцати отнять семь, получится четыре. Не вы ли когда-то торжественно поклялись не держать в доме больше двух кошек?

Тут Босков покраснел и, не глядя на меня, промямлил:

— Понимаете, все верно, но мой голос оказался в меньшинстве, потому что именно я должен был отнести Клеопатру к ветеринару, а пока я собирался, понимаете, кот меня опередил, ну и пришлось оставить ей двух котят.

— Такова жизнь, — лаконично прокомментировала фрау Дегенхард.

Зазвонил телефон. Фрау Дегенхард сняла трубку и назвала себя. Потом спросила:

— А кто его спрашивает? — опустила трубку, зажала ладонью микрофон и задала еще один, вполне естественный вопрос, но уже другим голосом и в упор глядя на меня: — Хотите ли вы поговорить со своей знакомой, которая не желает называть себя?

— Дайте трубку, — ответил я.

Видит бог, у меня хватало забот, и, беря трубку, я понятия не имел, что меня ждет. Почему вдруг эта неожиданная резкость в голосе фрау Дегенхард, почему ее лицо вдруг приняло замкнутое, я бы даже сказал, оскорбленное выражение? Я приложил трубку к уху и сказал:

— Киппенберг слушает.

Полузабытый и такой знакомый голос снова заставил меня стать одновременно актером и зрителем: конференц-зал, возвышение, исписанные доски, стол, кафедра, телефон, Босков укладывает свой портфель, фрау Дегенхард не сводит глаз с Киппенберга. А Киппенберг говорит по телефону, и лицо его лишено какого бы то ни было выражения. Сцена в конференц-зале постепенно затемняется, из затемнения возникает будка телефона-автомата. Отчетливо, крупным планом девичья фигура. Это Ева. По зеркально поблескивающим стеклянным стенам проплывают огни едущих мимо машин. С улицы доносится приглушенный шум. Вечерний час пик.

Сколько миновало времени с тех пор, как Киппенберг в последний раз видел Еву? Понедельник, ночь, позавчера. С тех пор произошло очень много разных событий. Часть идеала готова воплотиться в действительность. А склонность к раздумью, смутное сознание, что не все в твоей жизни обстоит как надо, могли просто оказаться не угаданным тобой началом: твое «я» хочет быть перевернутым до основания, едва какое-нибудь действие даст тому необходимый импульс. Нынешний день принес с собой много решающего, принес и само решение. Преобразования начались. Ева является составной частью этого преобразовательного процесса. Она — мятеж, она — беспокойство. Про нее можно забыть, но от этого она не станет менее действенной.

— Трудно сказать, не знаю, — это Киппенберг говорит в телефон. — Если и да, то не раньше восьми. А уж когда перевалит за восемь, тогда больше не имеет смысла. В общем, после половины девятого ты меня не жди.

Он говорит очень деловито, но приветливо. Звонок его обрадовал, он не испытывает ни тени смущения от того, что те двое слышат каждое его слово: какие бы чувства он ни испытывал, по его голосу этого все равно не угадаешь. Вот почему его крайне удивляет, что телефонный разговор совершенно очевидным образом действует на фрау Дегенхард.

Во всем разговоре только одно главное слово «ты»: «после половины девятого ты меня не жди». Фрау Дегенхард смотрит прямо в лицо Киппенбергу. Сказанное Киппенбергом «ты» положило конец многолетней иллюзии. Она настолько хорошо знакома с жизнью Киппенберга, что ей известно: в этой жизни нет никого, к кому он мог бы обращаться на «ты». Мужчины — еще возможно, но ведь звонила-то женщина. «А кто его спрашивает?» Пришлось довольствоваться ответом: «Я знакомая доктора Киппенберга, и он ждет моего звонка». Этот человек, жена которого находится в Москве, просто не имеет права ждать чьего-то звонка, особенно когда звонит такой молодой голос.

Киппенберг замечает в лице фрау Дегенхард что-то очень для себя удивительное, что-то непонятное замечает, но не воспринимает до конца, потому что разговаривает он с Евой, а следовательно, до конца поглощен этим занятием.

— Да конечно же, получится, — говорит он, — насчет твоей работы. Мне туда надо будет съездить. Скоро. Вероятно, в начале той недели.

И голос Евы:

— В начале той недели будут каникулы. Я тоже поеду.

И опять эта ее прямота, не оставляющая никаких сомнений в том, что она твердо решилась преодолеть самую последнюю дистанцию, которая их еще разделяет. Так почему же, черт побери, в Киппенберге все восстает против ее решимости? Когда доктор Папст сказал, что всего бы лучше этой девушке приехать к ним, чтобы он сам мог увидеть, что она собой представляет, у Киппенберга и в мыслях не было тащиться за тридевять земель вместе с ней. Хотя нет, не надо себя обманывать, в мыслях-то было. С первой минуты ты хотел эту девушку, ты желал ее, сам себе в том не признаваясь, на границе между сном и бодрствованием, когда можно пережить невероятнейшие приключения, чтобы к утру снова их забыть, и не только на этой границе, но и сознательно тоже, не испытывая ни малейшей вины, в те незабвенные минуты в машине, стоянка у вокзала Фридрихштрассе, позавчера вечером, с тех пор не прошло и сорока восьми часов. Но хотеть там или желать, думает Киппенберг, и глаза у него становятся узкими, как две щелочки, — это одно, а жизнь — это совсем другое, и лишь осмотрительный, бесстрастный разум способен совладать с нею.

Может, и в самом деле бывают на свете чувства более сильные, чем те, которые до сих пор пропускала к Киппенбергу цензура его разума, может, и бывают, кажется, так, надо бы всерьез об этом подумать. Впрочем, как бы то ни было, он не собирается наскоро и между делом отдаваться какому-нибудь чувству. Если он сумеет обнаружить в себе великий потенциал заботы, близости, раскованности, он постарается его сберечь, чтобы таким путем прийти к единственному человеку, от которого его, судя до всему, до сих пор отделяет непреодолимая дистанциям прийти к Шарлотте.

— Посмотрим, — говорит Киппенберг, — я попробую хоть на полчасика. Но обещать ничего не могу. Мы связаны сроками, и слишком многое поставлено на карту. Хорошо, тогда позвони завтра, я не могу сейчас долго разговаривать.

Всего наилучшего, тебе тоже, Киппенберг кладет трубку.

Я проговорил по телефону всего полторы минуты и не мог понять, как это фрау Дегенхард за те же полторы минуты так резко переменила свое решение. Она теперь и слышать не желала о том, чтобы участвовать в нашей работе, она и не думала отдавать детей Боскову, во время занятий даже речи быть не может, а на той неделе, когда начнутся каникулы, она вообще предпочла бы взять несколько дней отпуска и съездить с детишками к своей матери.

Босков от изумления лишился дара речи. В поисках объяснения он переводил взгляд с меня на фрау Дегенхард, а с нее обратно на меня, и выводы, к которым он пришел таким образом, были, как выяснится впоследствии, не так уж чтобы высосаны из пальца. Он разволновался, громко запыхтел, но сумел обуздать свой холерический нрав:

— Смешно как-то получается! Всякий раз, когда у нас здесь на самом деле что-то происходило, тебе казалось, будто тебя держат вне игры, ты даже, помнится, жаловалась на это…

— Ну, жаловаться-то я навряд ли жаловалась, — очень решительно возражала фрау Дегенхард. — И вне игры я себя на этот раз совсем не чувствую. А кроме того, теперь мне и впрямь пора домой.

Однако и после этих слов она не ушла и только старалась не встречаться с Босковом глазами.

— Н-да, — сказал Босков. — До меня хоть и не сразу, но доходит все. — Он испытующе глянул на меня, и я подумал, что он хотел бы поговорить с фрау Дегенхард наедине. Но он сказал: — Можете спокойно оставаться здесь, коллега Киппенберг. Понимаете, дело в том, что мы уже перед этим занеслись в немыслимые выси и спокойно болтали всякий вздор. А ты, — и он взял фрау Дегенхард под руку, — ты произвела на меня очень приятное впечатление своей самоиронией. Я думал, у тебя уже все это позади. Но очевидно, бывают люди, которые вдруг спохватываются, что они до самой смерти кому-то чего-то не простят. В общем, чтобы коротко и ясно: ты до сих пор не забыла, что доктор Киппенберг подсунул тебя доктору Шнайдеру, но на самом деле все обстояло не так. Я это объяснил коллеге Киппенбергу, поскольку я знал, что в противном случае ты так с собой и не справишься. Словом, не начинай теперь по новой. Возьми себя в руки. Не начинай любоваться собой в оскорбленных чувствах, для которых, кстати сказать, никогда не было оснований. Я говорю тебе, как все было на самом деле, и говорю при Киппенберге, потому что тебя необходимо лечить лошадиными дозами, чтобы раз и навсегда положить конец этим глупостям.

— Ты, наверно, воображаешь, что, раз ты партийный секретарь, тебе можно совать свой нос куда надо и куда не надо, — сердито огрызнулась фрау Дегенхард.

— Вот так-то оно лучше, — отозвался Босков. — Заведись как следует, от этого становится легче. Если есть на сердце еще что-нибудь, выкладывай. А когда мысли прояснятся, мы с тобой продолжим наш разговор, что делать с детьми, чтобы ты на сей раз по-настоящему была с нами.

Больше она ничего не сказала.

Вообще-то мне надо было теперь побывать в лаборатории у Хадриана и Шнайдера, а потом заглянуть в машинный зал. А после всего этого я бы еще охотно посидел часок в кафе-молочной, наслаждаясь тем ощущением безымянности, которое открыл для себя несколько дней назад. Но я обратился к фрау Дегенхард:

— Вы торопитесь, а мы здесь разводим канитель. Знаете что? Я вас отвезу домой.

— Вот это здорово! — воскликнул Босков. — Еще минуточку. Я не знаю, буду ли я здесь, если вы потом вернетесь в институт. Потому что с вами мне еще тоже надо поговорить. История с Вильде и с сетевыми планами, о которых я ровным счетом ничего не знаю… — Голова Боскова угрожающе побагровела. — В плане об этом нет ни слова. И если даже я сейчас промолчу, то потому лишь, что вы проявили предусмотрительность, но провести вы меня все равно не провели, дорогой, и, когда самое трудное с Папстом останется позади, вам придется кое-что объяснить.

Я выдержал взгляд Боскова, потому что вообще — и уже давно — хотел ему сказать всю правду. Но сперва надо распрямить свои кривые дорожки. Потому что Боскова не убедишь словами. Только сделанное заставит его поверить, что я стал другим, вернее, что я хочу стать другим. Все это было для меня очень серьезно.

15

Фрау Дегенхард сидела рядом со мной в машине, на коленях у нее стояла большая сумка. Она явно нервничала. Я завел мотор и то и дело проверял рукой, заработала ли печка: переднее стекло от нашего дыхания без нее мгновенно покрывалось пленкой льда. Мимо, кивнув нам, прошагал к своему «трабанту» Вильде и, прежде чем усесться в машину, расчистил глазок на замерзшем ветровом стекле и с громким треском скрылся из виду, оставив целое облако сизого дыма.

— Чего же мы ждем? — спросила фрау Дегенхард.

— Чтоб печка заработала, — ответил я.

— Зачем? — спросила она. — Мне не холодно.

— Переднее стекло все время замерзает, — терпеливо объяснил я.

Было, наверное, градусов шесть-семь ниже нуля. Холод пришел с востока; в Москве теперь, должно быть, все минус двадцать.

— А у Вильде стекло не замерзает? — спросила фрау Дегенхард.

— Еще как замерзает! — ответил я. — Сплошной лед с обеих сторон!

— Что же это он не ждет, пока печка заработает? — спросила фрау Дегенхард.

— Кто его знает, может, у него там прибор для слепых полетов, — заметил я. — Но что у него две дырки в талоне, это я знаю. Потерпите немного, сейчас поедем.

— Мне очень не хотелось бы, — сказала фрау Дегенхард, — чтоб Клаудия сама лезла в ванну.

Я выехал. Вахтер поднял шлагбаум. Я уселся поудобнее и не переключал вторую скорость, пока мы не выбрались на улицу.

— Вам действительно надо немного передохнуть, — сказал я. — Не знаю, у меня теперь нет уверенности, правильно ли мы поступаем, собираясь дополнительно загрузить вас в ближайшем будущем.

— Да что вы вообще обо мне знаете, — вдруг вырвалось у нее. — Разве я когда-нибудь не справлялась с работой в институте? А трое детей? Подите-ка вырастите их в одиночку!

С ее жизнью я и впрямь был знаком лишь в самых общих чертах. Ее отношение ко мне я всегда расценивал как теплое, но чисто товарищеское. Однако сегодняшний инцидент, начавшийся как шутка, а потом вылившийся во вполне серьезную сцену, показал, что в ее отношении ко мне кроется нечто такое, от чего у меня возникло тягостное чувство неловкости, но я тем не менее считал совершенно излишним задумываться над этим.

— Да, — сказал я уклончиво, — иногда личная жизнь требует от человека больше, чем работа.

Она хотела было возразить, но в это время я притормозил, да так, что машину занесло и мы едва не въехали на тротуар, лишь чудом не сбили столб с дорожным знаком, а фрау Дегенхард бросило прямо на меня.

— Вы прежде лучше водили машину! — сказала она, кинув на меня уничтожающий взгляд.

— А здесь лучше посыпа́ли, — отпарировал я. — Гололед, черт его побери!

Но на самой улице скользко не было.

— Посыпают чем ни попадя, — сказал я. — Вот бы Леман посчитал как-нибудь на своей машине.

— Что посчитал? — спросила фрау Дегенхард.

— Что выходит дороже, — объяснил я, — вмятины из-за гололеда или коррозия из-за этой дряни. Полезно было бы прикинуть, пусть приблизительно, хоть в грубом приближении!

— Зачем? — спросила фрау Дегенхард. — Подметки от этого не портятся.

Я искоса взглянул на нее: лицо ее было замкнутым или задумчивым, во всяком случае, сейчас оно мне показалось чужим. Всю дорогу она молчала. А я не предпринимал попыток ее разговорить. Где она живет, я знал, потому что прежде иногда подвозил ее. Когда мы остановились у ее дома, она все еще продолжала сидеть в машине, будто ей уже не нужно было спешить.

— Все были здорово шокированы, когда Вильде на вас набросился, — сказала она. — Но вас это не выбило из колеи.

— А что, по мне было заметно? — спросил я.

— Нет, — ответила она. — Я одна заметила. Потому что я все в вас замечаю.

— Я хотел, чтобы Вильде поднял шум, — сказал я, — но не думал, что он ополчится против меня.

— Пусть это послужит вам уроком, — сказала она.

Тогда я посмотрел ей в лицо и спросил:

— Что это вы на меня так взъелись? Думаете, я не вижу? Я же не идиот!

Она молчала.

Я добавил:

— Как сказал бы Босков, давайте выкладывайте, полегчает.

— Но не в машине же, — сказала она, — подниметесь со мной выпить чашку кофе?

— Согласен, давайте выясним все до конца.

До сих пор я ни разу не бывал в ее квартире и, поднимаясь с довольно тяжелой сумкой на второй этаж, спросил:

— Как вам здесь живется?

— Хорошо живется. У нас три комнаты, кухня, ванная, Третья комната крошечная, но мне хватает. А центральное отопление просто бесценная вещь.

Ей не понадобилось ни звонить, ни отпирать, потому что дверь распахнулась, едва мы оказались перед ней.

Я был знаком с детьми, и они меня знали, но я не видел их уже несколько лет. Вероятно, поэтому восьмилетняя Клаудия не захотела меня признать. Она еще не успела залезть в ванну, но дело уже явно к этому шло. Она была почти голышом, но чувства стыда, как видно, не знала: стоя в одной рубашонке, едва доходившей до пупа, она разглядывала незваного гостя, который здоровался с ее братьями, и пришла к выводу, что он чересчур высок.

— Ты Томас, — сказал я младшему, — а ты, значит, Михаэль, верно?

— Верно, — подтвердил старший.

— А вы тот самый Киппенберг, — сказал Томас мрачно, — который отправил маму в ссылку.

— Это он где-то подхватил, — невозмутимо произнесла фрау Дегенхард, снимая пальто.

Она прошла в кухню и поставила чайник.

— Очень грустно, — сказал я, — что в этом доме до такой степени упал мой авторитет! Может, модельки «олдтаймеров» поправят дело? У меня дома как раз две стоят без всякого применения.

Оба мальчика отреагировали, но не слишком бурно.

— «Олдтаймеры», конечно, вещь классная. Но у нас их еще нет, — заявил старший.

— Можешь считать, что есть! — сказал я. — А ты — Клаудия. Приветствую тебя, Клаудия!

Она молчала и смотрела на меня скептически, откинув назад головку с взлохмаченными волосами. Девочка была очаровательна, и я пустил в ход свою самую обворожительную улыбку. Но улыбка явно не произвела впечатления. Клаудия по-прежнему весьма критически смотрела на меня своими синими глазами, от которых я не мог оторваться.

— Я горячо приветствую тебя, Клаудия! — повторил я с нажимом.

Тогда она наконец протянула мне руку, но тут же свела на нет эту любезность:

— Я вас совсем не знаю!

— Ну как же не знаешь! — сказал старший. — Это же доктор с фотографии в гостиной.

Все еще не веря, она стянула рубашонку через голову и заявила:

— Вы ужасно громадный!

— В самом деле? — удивился я. — У нас в институте есть один Снежный Человек, так он еще больше.

— Это отговорки, — возразила она. — Мне вот нельзя говорить: Томас еще больше грубит!

Фрау Дегенхард вышла из кухни.

— Михаэль, ты мне сейчас отчитаешься! А вы, — обратилась она ко мне, — снимите наконец пальто!

— Ты сегодня опять уходишь? — спросила Клаудия. И уже с явным упреком: — У тебя что, опять собрание?

— Не прыгай тут голышом! — сказала фрау Дегенхард. — Живо марш в ванную!

Уже на пороге ванной Клаудия еще раз обратилась ко мне:

— А вы в нашу ванну совсем даже не поместитесь!

Фрау Дегенхард направилась в гостиную, и мы с Михаэлем последовали за ней. Для своих двенадцати лет он был большой и крепкий, но вел себя с такой же непосредственностью, что и младшие дети. Войдя в комнату, он достал кошелек с чеками и квитанциями.

— В кооперативе — десять сорок три. Восемь марок в химчистку… Значит, восемнадцать сорок три… — После недолгой паузы: — Минус девяносто за молочные бутылки, — прибавил он уныло. — Это будет семнадцать пятьдесят три… — Отсчитывая мелочь, он заметил: — Всем ребятам в нашем классе деньги за бутылки разрешают оставлять себе!

— Что такое! — сказала фрау Дегенхард. — Что значит всем? А Райнеру, а Инге? То-то! А другие меня не интересуют! — Она строго посмотрела на мальчика: — Только не делай кислое лицо! Скажи лучше еще спасибо, что за химчистку тебе не пришлось платить из карманных денег, потому что куртку ты нарочно выпачкал.

Михаэлю очень хотелось возразить, но он прикусил язык и собрался было выйти из комнаты, как фрау Дегенхард его остановила.

— А домашние задания у Томаса и Клаудии ты проверил?

— У нас сегодня был пионерский сбор, — сказал Михаэль.

— А твои, что тебе еще с понедельника были заданы? Положи тетрадку на комод в прихожей, я потом посмотрю. Портфели сложены? Почему? Почему все делается в последнюю минуту? Займись-ка этим! И проследи, чтобы Клаудия вытерла волосы, когда вылезет из ванны! Намажешь потом всем бутерброды и согреешь молоко, смотри только, чтоб не убежало, сам будешь плиту драить! Ровно в половине восьмого я зайду сказать спокойной ночи. Завтра после школы достанешь с чердака серый чемодан и сложишь туда ваши вещи, те же, что брали на осенние каникулы. Только не забудь на этот раз про рейтузы.

Мальчик был как на иголках.

— Мы что, уезжаем? С понедельника на каникулы? Тогда зачем уже завтра надо чемодан…

— Не болтай, у тебя много дел.

— Скажи только, мы уезжаем?

— Нет. Но, может быть, вам придется на некоторое время переехать.

Михаэль сгорал от нетерпения.

— Скажи, куда!

— Это еще не точно. К Босковам.

— К Босковам! Вот здорово! — обрадовался мальчик. — У них по крайней мере демократия!

Я рассмеялся.

Михаэль пояснил:

— Ну да, там так не командуют, как здесь.

— Марш отсюда! — сказала фрау Дегенхард. — Вам хорошо смеяться, — произнесла она, обращаясь ко мне. Ее лицо не было теперь энергичным, оно казалось усталым и измученным.

— Во всяком случае, вы держите свое потомство в руках, — сказал я одобрительно.

— Вообще-то Михаэль прав, — возразила она. — Слишком много запретов, все чересчур регламентировано, как в Пруссии. Но кто знает, что для них лучше! И двое мальчишек без отца…

Она встала и пошла на кухню: засвистел чайник.

Я остался один и перебирал в памяти все события этого трудного дня. С утра — на машине. Потом: Киппенберга к шефу! Неприятные минуты в комнате фрау Дитрих, они засели во мне как заноза. Я принял все удары под ложечку, нанесенные мне шефом в припадке неожиданной ярости, насладился его капитуляцией и уже чувствовал себя победителем, но под взглядом Боскова все это вдруг испарилось. Подъем и уныние перемежались в странной последовательности. Говорильню нашу я подвел к нужному результату, но мимоходом получил несколько ударов от Вильде. И вот едва я очутился в этой квартире — новые переживания.

Бывают дни, когда все сходится. И бывают минуты, когда видишь то, что было упущено за прошедшие годы: вот тут-то человек и принимает незаметно для себя решения. Он либо мирится с судьбой, либо ставит перед собой цель наверстать упущенное. Я не смирился. Мне уже давно надо было побывать в этой квартире. И что касается ликвидации иерархической лестницы, то тут каждому нужно начинать с самого себя. Когда Босков говорил, что человеческие отношения не должны ограничиваться только работой, я втайне посмеивался над его словами, в особенности споря с ним о том, должна ли наша рабочая группа участвовать в соревновании за присуждение звания передовой бригады. Но смеяться тут было решительно не над чем.

Думая обо всем этом, я оглядывал комнату. Стандартная мебель, диван, два кресла, на тумбочке телевизор, а рядом прислоненная к вазе фотография, без рамки, но аккуратно наклеенная на картон; я взял ее. Это был увеличенный фрагмент какой-то фотографии — я вместе с фрау Дегенхард; несмотря на крупное зерно, мы были довольно отчетливо видны на мутном фоне других лиц. На снимке я, похоже, что-то рассказываю, а фрау Дегенхард слушает, и на лице ее то же скептическое выражение, что я видел сейчас у маленькой Клаудии, и глаза те же. Я попытался вспомнить, но никак не смог, когда же это нас щелкнули и что я в этот момент рассказывал, по-видимому, я был слегка навеселе.

Фрау Дегенхард вошла в комнату и поставила на стол кофейник с чашками. Я вернул снимок на прежнее место.

— Давно это было, — сказала она, — на открытии нового здания.

— Теперь припоминаю, — сказал я.

Она налила кофе.

— А потом появилась машина, — продолжала она. — Я только что сдала свой экзамен. И вы меня взяли в оборот, чтобы я пошла на вечерние курсы операторов. Я не хотела, в конце концов, у меня ведь была профессия и квалификация. Но потом все-таки одолела эти курсы.

Фрау Дегенхард сидела в кресле очень прямо, и, когда она поднесла чашку ко рту, я увидел, что рука у нее дрожит.

— У меня такое чувство, что вы все же нуждаетесь в отдыхе, — сказал я.

Она так резко поставила на стол чашку, что та зазвенела.

— Ах, у вас чувства появились? С каких это пор, интересно? Может, с отъезда вашей жены в Москву и появления знакомой, которая не желает называть себя по имени.

И тут я вдруг понял, из-за чего возникла перебранка в начале нашей говорильни, и это внезапное озлобление во время моего разговора по телефону, понял наконец, почему Босков ей так строго выговаривал. Однако с пониманием пришло и сожаление, что дружеские отношения, установившиеся в результате многолетней совместной работы, были так бессмысленно разрушены. Я решил допить побыстрее свой кофе и откланяться.

Но тут в комнату явились все трое детей с громадными бутербродами в руках, мальчики в пижамах, а Клаудия в ночной рубашке до пят. Не говоря ни слова, дети придвинули кресло к телевизору, Михаэль включил его, и они, жуя, уселись, кто на кресло, а кто на ковер. И тут же сплотились, чтобы дать отпор матери, когда та сказала:

— Что это вы, сейчас же марш отсюда, сегодня никакой детской передачи!

Сцена меня захватила. Я уже видел, какое в этом доме царило беспрекословное послушание. Теперь я стал свидетелем бунта. Дети и не подумали очистить территорию.

— Вы что, оглохли? — строго сказала фрау Дегенхард.

Оба мальчика никак не отреагировали. А Клаудия обернулась и посмотрела на меня, явно призывая встать на их сторону. Я поколебался, но выбрал нейтралитет. Вместо поддержки Клаудия получила мою самую приветливую улыбку. В ответ она скорчила мне рожу и повернулась к экрану, где уже появился песочный человечек из детской передачи. Ей-богу, всякий раз, когда я вижу эту куклу с застывшим и сладким лицом, я готов отдать месячную зарплату, чтобы она хоть разок весело подмигнула.

Власть фрау Дегенхард кончилась; ей оставалось только применить насилие, она встала и выключила телевизор. Мрачная решимость всех троих не предвещала ничего хорошего. И тут я пошел на риск и спросил:

— У Босковов тоже каждый вечер смотрят детскую передачу?

Я попал в точку. Михаэль придвинул кресло назад к столу. А Томас с полным ртом заявил:

— У Босковов детям по вечерам вслух читают.

— Ну, видишь, — сказал я и снова посмотрел на Клаудию. Сейчас у меня не было иного выбора, иначе я рисковал навсегда утратить ее доверие, а этого мне, как ни странно, очень не хотелось. — Ну ладно, — сказал я, — несите книжку!

И вот я уже сидел в детской и читал им «Ундину» из книжки, которая называлась «Королева Фантазия», надо признаться, не без некоторого труда, поскольку я порядком отвык от чтения вслух. Ровно в половине восьмого в дверях появилась фрау Дегенхард и объявила:

— Пора спать, гасите свет!

И я не мог не пообещать им при случае когда-нибудь, если будет время, дочитать сказку до конца.

За эти полчаса фрау Дегенхард не только переоделась я привела себя в порядок, но и приготовила целую тарелку бутербродов, она словно подносила гостю хлеб-соль, нельзя было ее обижать. Я упустил возможность сразу после кофе откланяться и пойти своей дорогой. А прежнее чувство обиды уже улетучилось.

Я приналег на еду, потому что обедал рано и с тех пор ничего не ел. Некоторое время мы молчали. Ее лицо казалось мне теперь не таким замкнутым и отчужденным, как в машине, но обаяние, которое я сегодня неожиданно в ней разглядел, исчезло. Черты ее лица были будто искажены мучительным раздумьем, к тому же фрау Дегенхард всячески избегала моего взгляда.

Если бы я знал в тот вечер, что творилось в душе этой Женщины, я бы, конечно, постарался уйти от откровенного разговора. Но я не понимал, почему ее до сих пор так занимает тот злополучный телефонный звонок. Чтобы хоть как-то разобраться в том, что с ней происходит, я стал припоминать то немногое, что она когда-то о себе рассказывала: недолгое замужество, закончившееся разводом по ее инициативе. Было в этой истории нечто иррациональное и глубоко мне чуждое: ей восемнадцать-девятнадцать, работает на химическом заводе, у нее дружок, годом старше. И мысли не было выходить за него замуж. Но вот однажды коллективная поездка за город, озеро, пароходик ждет у причала в Мюггельхорте, и, как говорится, ничто человеческое… звенят стаканы, и любовь бывает не только под крышами Парижа, они пьют, и танцуют, и опять пьют, ведь они так молоды. Летняя ночь, мягкая и прохладная, лес рядом, кровь стучит в висках все сильнее, и «к нему она, он к ней спешит». Шесть лет спустя у нее уже трое детей, муж часто в командировках на монтажных работах. Вдруг она узнает, он живет или жил с какой-то совсем молоденькой потаскушкой. Для нее тут же все было кончено — именно так она выразилась. В общем, не думала она, что такое с ней может случиться. Решительность, с которой фрау Дегенхард выгнала мужа, могла кому-то и понравиться, но я ее действий не понимал, на мой взгляд, они были уж слишком импульсивными.

Весь этот вечер ее мучила одна и та же мысль, я же был в полном неведении, и только потом она рассказала мне, что творилось тогда в ее душе, с каким трудом она сдерживала раздражение, накопившееся против меня. Давайте, выкладывайте, говаривал Босков, полегчает. От Боскова-то она и научилась анализировать свои мысли и поступки. А тут еще и Киппенберг сказал: давайте выясним все до конца! Нет, пусть он не думает, что купил ее, почитав полчасика детям, она ему выложит все.

Какая это была мука, когда она осознала, что с ней происходит, почему она вдруг почти отказалась сотрудничать с Киппенбергом и рабочей группой. Телефонный звонок был всему виной, и этот молодой голос в трубке. Человек, который сидит сейчас напротив нее, говорил по телефону с таким спокойствием; и это вызвало в ней целую бурю мыслей и чувств. Первое большое разочарование разрушило ее брак. Этот внезапный звонок стал вторым разочарованием, и не менее сильным. И пока Босков ее уговаривал, в душе у нее рушилось все, что она втайне выстроила.

Но что же это такое — разочарование?

Разочарование — это когда один человек не оправдывает ожиданий другого, не соответствует некоему придуманному образу и осмеливается быть живым существом, а не идеальным созданием.

Киппенберга она видела, каким ей хотелось его видеть, а не каков он есть. А хотелось ей, чтобы он был именно тем человеком, что жил в ее мечтах, в которых она сама-то себе едва ли признавалась. И если она никогда не тешила себя надеждой, что мечты эти могут сбыться, то потому лишь, что была уверена: не только ее одну он не замечает, и других женщин тоже. То, что он не смотрел в ее сторону, ни в коей мере не снижало созданного ею образа, но пусть уж тогда вообще не смотрит на женщин! И Киппенберг стал для нее воплощением непогрешимости только потому, что она чувствовала: с ней он грешить не намерен. Теперь, когда пришло отрезвление, она поняла, что надежда, которая питается иллюзиями и остается несбыточной, может вдруг перерасти в горечь и неприятие. И теперь ей приходится признаться самой себе, что, делая из него кумира, она обманывала себя, потому что в глубине души желала, чтобы и он в конце концов оказался таким, каким она после своего развода видела всех мужчин: легко увлекающимися, неверными и вообще плохими. Уж тогда бы она оказалась тут как тут и с радостью назвала бы плохое хорошим, раз оно на нее направлено, и, конечно, у нее возникло бы ощущение собственной исключительности, когда банальное становится возвышенным, и сердится она на него вовсе не за эту знакомую, которая не хочет называть себя, а за то, что на ее месте не она.

Понимание уничтожает иллюзии, но человек, пока время не раскроет ему глаза, воспринимает всякую утрату иллюзий как потерю. А потери болезненны. Этот Киппенберг был для фрау Дегенхард почти божеством, но больше он им не останется. Наверное, это ее вина, что она совершенно потеряла почву под ногами, сказано ведь: не сотвори себе кумира. И все-таки она на него сердита. Он должен был по-прежнему оставаться ее божеством, все тогда было бы проще.

Я решил, что пора прервать молчание. Взглянув на фотографию, я снова взял ее, чтобы еще раз посмотреть, и поставил на прежнее место.

— Да, это были трудные годы, — сказал я, — но и хорошие.

— Может быть, лучшие. — Больше она не избегала моего взгляда.

Перед говорильней фрау Дегенхард была совершенно спокойна, но после телефонного разговора с ней что-то произошло, я все еще толком не понимал, что именно. Сейчас она, похоже, справилась с собою, и я достаточно знал фрау Дегенхард, чтобы правильно истолковать брошенный ею взгляд: больше она не обманывает ни меня, ни себя и решила откровенно сказать мне все, что думает.

— Вам бы хотелось продолжать работать со мной, а не с доктором Шнайдером? — спросил я ее.

— Да, — прямо ответила она. — Я не понимала, что таким жестоким способом Босков хотел излечить меня от увлечения вами. Внешняя дистанция создает и внутреннюю, и, возможно, Босков был прав. Но я тогда думала, что вы хотите перевести в новое здание вашу жену и работать вместе с ней.

— У Шарлотты ведь высшее образование, — сказал я.

Она улыбнулась:

— Ваша жена выполняет у шефа не более чем ассистентскую работу, даже и того меньше, это каждый знает, — и, откинувшись в кресле, спросила: — Когда вы сказали, давайте выясним все до конца, вы ведь имели в виду откровенный разговор, совершенно откровенный?

— Вот именно! — подтвердил я. — Но только откровенность должна быть взаимной.

Она кивнула. Потом спросила:

— Как это вы допускаете, чтобы специалист с высшим образованием деградировал, превращаясь в лаборантку?

— Моя жена сама себе хозяйка, — сказал я. — Она так хочет.

Фрау Дегенхард отреагировала резко.

— С каких это пор вы обращаете внимание на то, кто чего хочет? — Она достала на сумки сигареты, зажигалку и закурила. — Вот Шнайдер до сих пор считает, что женщины должны быть в подчиненном положении. А вы? Вы как-то сказали не мне, правда, но эта фраза у меня и сейчас звучит в ушах: если человек не стремится повышать свою квалификацию до естественного предела, определяемого его способностями, ему не место в нашем институте.

— Да, приблизительно так я говорил.

— Мое место было здесь, в институте, — сказала фрау Дегенхард твердо. — Так я хотела, а я одинокая женщина и, значит, сама себе хозяйка. Но каково это — работать с полной нагрузкой, растить троих детей да еще повышать квалификацию до предела своих возможностей, — этим вы никогда не интересовались.

Она была права. Я молчал.

— Если бы мне не помогли, — продолжала она, — тот же Босков с его удивительной отзывчивостью, я просто задохнулась бы, повышая свою квалификацию, а дети были бы совершенно заброшены, но вас это абсолютно не интересовало.

— Но ведь вы и виду не показывали, — возразил я.

Она улыбнулась.

— Два года я жила в постоянной тревоге. От счастья, что у меня есть возможность повышать свою квалификацию, я чуть было не открыла газовый кран. Сейчас смешно про это вспоминать. Но тогда мне было не до смеха. Я боялась, что вы заметите, в каком я ужасном состоянии, и, чего доброго, скажете: «Если человек, повышая квалификацию, утрачивает жизнерадостность, ему тоже не место в нашем институте».

— Я ничего обо всем этом не знал.

— Вы о многом ничего не знаете, — возразила она, — вы ничего не знаете о жизни.

— Только без паники! — сказал я спокойно. — Спросите, что творилось в институте до меня, когда Ланквиц распоряжался кадрами и такого человека, как Харра, заткнул куда-то в подвал. — Я с укоризной покачал головой. — Это все к тому, что я ничего не знаю о жизни! Вы говорите со мной так, будто я — Ланквиц.

— Вам до него немного осталось!

Все поднялось во мне от возмущения. Но я продолжал в спокойном тоне:

— Мой отец выбился из нищеты. А я начинал рабочим на химическом заводе!

— Это было давным-давно, — возразила она, — о тех временах вы и думать забыли.

— Нет! — сказал я. — Никто, наверное, на своем пути так часто не оглядывается на начало, как я.

— То-то и оно, что вы оглядываетесь только на собственный путь!

Эта словесная перепалка вдруг показалась мне бессмысленной. Я спросил:

— А куда вы, интересно, клоните?

— Босков считает, — сказала фрау Дегенхард, — что вы за социализм, и он прав. Но почему вы за него? Босков говорит, что прежде всего важна позиция, а потом уже мотивы, которые ее определяют. И тут он опять прав. Кого-нибудь другого мне, наверное, и в голову не пришло бы спрашивать о мотивах. Но вы — руководитель, и вас я спрашиваю!

— Пожалуйста, спрашивайте, — произнес я и, чтобы скрыть замешательство, нацепил на лицо маску спокойствия.

— Не потому ли, что социализм предоставил вам больше шансов, чем любая другая система?

— И вы упрекаете меня в том, что я эти шансы использовал?

— Нет, — сказала она, — ни в коем случае! Но я упрекаю вас в том, что для вас общество — только волна, которая выносит наверх, что мы для вас всего лишь статисты в вашей карьере.

Мы посмотрели друг другу в глаза… Я понял, что фрау Дегенхард намерена судить меня строгим судом.

— Люди ничего не значат для вас — вот в чем я вас упрекаю, — продолжала она. — Все. Даже ваша жена. Разве она сама себе хозяйка? Она всегда была только тенью шефа. А вам это совершенно безразлично.

Последняя фраза звучала уже как будто издалека, более того, мне пришлось выдержать короткую борьбу с самим собой, чтобы не погрузиться, как это часто случалось последнее время, в размышления. Но каким бы усталым и измотанным я ни был в тот богатый событиями день, я все же сумел осмыслить обвинения фрау Дегенхард и остаться хладнокровным и объективным человеком, с трезвым, как всегда, умом, правда, как-то по-новому взволнованным. Босков в последнее время все больше наседал на меня. Трудные мгновения мне пришлось пережить в комнате фрау Дитрих нынче утром. Потом шеф на меня накинулся, и то, что он просто хотел отыграться на мне за свои страхи, не имело сейчас значения. Следующим был Вильде. Возможно, его нападки были несправедливы и бил он мимо цели, но какую-то болезненную струну все-таки задел. А теперь вот фрау Дегенхард.

Это не могло быть простой случайностью. Тут одно сошлось с другим. Началось все несколько лет назад и копилось постепенно: странная опустошенность, скрытое разочарование, наконец, мысли о бегстве: пусть все идет, как идет, а самому просто куда-нибудь удрать. Поступок должен был изменить ситуацию в корне, однако выйти из этой истории без потерь мне бы едва ли удалось. В ту минуту я не знал, насколько права или не права фрау Дегенхард. Но, прими я ее слова без всяких возражений, могло бы получиться, что я невольно перешел грань между самокритикой и саморазрушением, а это значило бы отказаться от самого себя, утратить веру в собственные силы, а следовательно, и способность действовать. Поэтому я стал защищаться.

Мы решили сказать друг другу откровенно все, что думали, невзирая ни на что, и я отнюдь не собирался щадить чувства фрау Дегенхард — она меня не щадила. Правда, я сохранил до конца нашего разговора спокойный, размеренный тон.

— Вы затронули мою личную жизнь, — сказал я, — я вам это позволил, и не из-за того только, что ранее был свидетелем, как Босков сунул нос в вашу собственную, но прежде всего потому, что человеческую жизнь нельзя делить на личную и общественную. Итак, поговорим о личном. Я оторван от жизни, забыл о своем происхождении, я — это все по вашим словам — беззастенчивый карьерист, который делает ставку на социализм, потому что он дает больше шансов, я эгоцентрист, который презирает людей и попирает их, чтобы самому забраться повыше. Но тогда объясните мне, как получилось, что вы в такого монстра по уши… то есть, что вы многие годы им увлекались.

Она торопливо зажгла новую сигарету и, пожав плечами, сказала:

— Иногда нужно время, чтобы разобраться в человеке.

В самом деле, подумал я, иногда нужно много времени, чтобы разобраться в самом себе. И, обратившись к фрау Дегенхард, заметил:

— Так ли уж вам нужно время. Я совсем не уверен, что вы удосужились как следует разобраться в собственном муже, от которого у вас как-никак трое детей.

Она сказала:

— Во всяком случае, я сама делаю выводы и сама за них расплачиваюсь.

— Сомнительно, — возразил я. — Что значит: делать выводы? Это когда человек сталкивается с фактами, которые, как ему кажется, должны иметь последствия, хотя на самом деле эти последствия бывают часто непредсказуемы. И он взвешивает эти факты, обдумывает предполагаемые последствия и делает заключения, которые у нас именуются выводами. Ведь так было, когда вы решили развестись, верно?

Она энергично и, как мне показалось, негодующе замотала головой.

— Я вам скажу, как это было, — продолжал я. — Тем более что вы мне сами рассказывали. Когда в свое время до вас дошли сплетни о вашем муже, вы сказали себе: «Не думала я, что такое может случиться!» А это значит, что вы вообще ничего не думали.

— Думала! — выдавила она. — Не всегда же поступаешь обдуманно!

— А вот давайте разберемся! — сказал я. — Плыть просто по течению, пока куда-нибудь не прибьет, — это отнюдь не значит действовать! Вы не выводы сделали, вы дали дикую реакцию, точно так же, как сегодня. Потому что опять не смогли обуздать так называемые чувства, по выражению Боскова. Вы, должно быть, опять не думали, что такое может случиться. Всегда виноват поток за то, что он несет, а не сам человек, который так легко в него попадает. — И я закончил по-деловому: — Обоснованную критику я могу принять, но отнюдь не бесконтрольные эмоции.

— Вы меня не понимаете, — горячо возразила она. — Да и как может меня понять человек, для которого существуют только «так называемые» чувства!

— Где мне вас понять, — сказал я. — Вы непонятая женщина. — И спросил: — А вы хотите, чтоб вас поняли? Если да, то наступило время что-то для этого сделать, прежде чем мысль, что вы проживете всю остальную жизнь в роли непонятой женщины, достойной жалости жертвы неверного и эгоистичного мужа, начнет доставлять вам удовольствие. Достаточно есть на свете женщин, которые свою долю вины возводят в добродетель, и ко всем этим Иренам, Мариям, или как их там зовут, прибавится еще и Дорис! В молодости я не раз наблюдал, как мироощущение, возникшее на развалинах брака, разрушительно действует на детей: они растут в атмосфере ненависти, жалости к себе и ожесточения. Почему вы замыкаетесь в себе? Ведь у вас тоже есть дети! Если бы вы захотели, чтобы вас поняли, с непонятой женщиной было бы покончено! Вы ведь умны, язык у вас хорошо подвешен, и каждому человеку, к которому вы относитесь с доверием, вы можете рассказать о себе так, чтобы вас поняли.

В движениях, которыми она тушила сигарету в пепельнице, а потом нервно поправляла волосы, сквозило какое-то отчаяние и упрямство.

— Рассказывать, стремиться быть понятой, да как вы это себе представляете, вы, которому знакомы лишь «так называемые» чувства!

— Только без паники, — сказал я. — Когда я говорю о так называемых чувствах, то сознательно отделяю чувства вечные и непреходящие от того суррогата, который нам всюду норовят подсунуть. У вас не меньше, чем у любого другого, оснований, обращаясь к пережитому, еще раз продумать, чего стоило, к примеру, то приторно-сладкое чувство в лесу у Мюггельхорта. Извините, я, быть может, выражаюсь грубо, но легкость, с которой вы впоследствии сделали выводы, доказывает, как мало осталось от ваших тогдашних чувств! — Я пристально смотрел на фрау Дегенхард: — Необходимо осознать наконец, что мы, люди, можем значить друг для друга, когда не замыкаемся в себе. — И следующую фразу я произнес, уже обращаясь не только к ней: — Чувство, какая бы неизвестная мозговая функция под ним ни скрывалась, может оказаться более чем преходящим, если оно направлено только на удовлетворение сексуальных потребностей. Вероятно, каждый из нас должен прежде всего научиться создавать нечто вместе с другим человеком. Это нечто и станет непреходящим, переживет минутные порывы. Такое чувство будет настоящим и прочным, оно свяжет и удержит вместе на всю жизнь.

Она зло рассмеялась прямо мне в лицо:

— Вот и вы обучаетесь настоящему чувству у какой-то потаскушки, пока ваша жена в Москве!

Я покачал головой:

— Вас опять занесло невесть куда!

— Потому что мне противно ваше лицемерие! — крикнула она, побледнев от волнения и с трудом сдерживаясь. — Не одних непонятых женщин полно, гораздо больше мужчин, которые хнычут: «Моя жена меня не понимает!», чтобы таким вот манером подцепить какую-нибудь потаскушку. На каждую озлобленную женщину приходится зрелый мужчина, который черпает свой жизненный оптимизм из амуров с молоденькими девчонками или хочет научиться у них истинным чувствам! Рассказать! Стремиться быть понятой! — снова почти выкрикнула она. — Я-то уж, во всяком случае, не была настолько бесхарактерной, чтобы стараться быть понятой женатым человеком! Пусть меня увлекло в юности не настоящее чувство! Но, может быть, именно поэтому я потом растоптала истинное чувство.

— Чтобы в один прекрасный день вылить на меня свое разочарование, — сказал я. — Ведь это же просто нелепо: из-за какой-то интрижки выгнать мужа и лишить троих детей отца! Как можно было разрушить брак только из-за того, что вы «не думали, что такое может случиться». Все мы многое представляли не так, и все мы ныряем в семейную жизнь, ничего не подозревающие, ни к чему не готовые и полные иллюзий, а она, как правильно заметил однажды Босков, штука трудная. Но для вас брак не был трудной штукой, а только бессмысленной игрой в «или так, как я думала, или вообще никак».

— Вот это я и считаю принципиальной позицией, — сказала она, в голосе ее теперь звучало только упрямство.

— Не знаю, — возразил я в раздумье. — Я совсем не уверен в том, можно ли в отношениях между двумя людьми руководствоваться принципом: все или ничего. Согласен, стремиться нужно обладать всем, но только когда речь идет о покорении природы человеком. Тут действительность дает возможность реализовать лишь часть наших желаний, и мы давно поняли, что природа — явление гораздо более сложное, чем любые наши представления о ней. А вот когда дело касается человека, мы требуем, чтобы он точно соответствовал некой примитивной схеме. Но люди совсем не таковы, какими мы хотели бы их видеть. Они не одно из двух: либо хорошие, либо плохие, монстры или ангелы. В браке проблема идеала и действительности представляется более сложной хотя бы потому, что нельзя назвать идеальной ситуацию, когда один человек стремится подчинить себе другого, как общество природу. Поэтому я убежден, что принципиальное все-или-ничего не может иметь места в человеческих отношениях: либо брак, либо любовное приключение, а кроме этой мнимой альтернативы, ничего нет и быть не может. Ведь таким образом мы пытаемся представить сложное как совсем простое! Но если знаешь, как трудно бывает с людьми, испытал на собственной шкуре, но все-таки цепляешься за отжившую схему, то как раз такое поведение можно назвать лицемерным. И тот, кто сам подавил в себе душевные движения, которые плохо укладывались в привычную схему, где только брак или только любовная интрижка, должен понимать, как трудно порой дать однозначную характеристику отношений между мужчиной и женщиной. Но тогда почему вас так возмущает, что мне позвонила молодая девушка?

Она ничего не ответила.

— Допустим, — продолжал я, — допустим, мне нужно было набраться оптимизма, и допустим, та девушка для этого подходит. Скверно в данном случае только то, что человек тут является просто средством для достижения определенной цели, вроде бутылки водки, из которой, да еще вполне законным образом, черпают оптимизм отнюдь не только зрелые мужчины. Далее, предположим, что некоего холодного рационалиста, для которого действительно существовали только так называемые чувства, одна из этих молодых девчонок невольно ткнула носом в то, что не все наши жизненные успехи делают нас душевно богаче; предположим, что он совершенно не представлял себе, сколько надежд жизнь вдруг может пробудить в человеке хотя бы для того, чтобы надежды его собственной жены стали реальностью. Предположим, наконец, что он не только воспринимает жизненные импульсы, но и способен их излучать, в таком случае я уж и вовсе не понимаю, что в этой истории плохого. А насчет лицемерия, то разве я говорил когда-нибудь, что не вижу в этой девушке девушку и не чувствую себя рядом с ней мужчиной?

Эта фраза вырвалась у меня невольно, и я сразу ощутил в ней не нужный никому из нас вызов. Но я устоял перед искушением смягчить сказанное и замолчал.

Она слушала, немного склонившись в кресле, быть может в задумчивости, и, когда я произнес последние слова, выпрямилась, посмотрела на меня теперь уже без злости и волнения, скорее спокойно и испытующе.

— А скажите, правда, — спросила она, — я сужу по вашим словам, что вы сегодня впервые посмотрели на свою бывшую ассистентку как на женщину и почувствовали себя рядом с ней мужчиной?

— Скажем лучше так, — ответил я, — сегодня днем я вдруг осознал, что моя прежняя оценка и отношение к вам были весьма ограниченными.

Она все еще испытующе смотрела на меня, но теперь уже более весело:

— Рассказать, раскрыться… — произнесла она. — Допустим, я рассуждала бы так же, как вы, и еще несколько лет назад сказала бы все, раскрылась, разве ваше отношение стало бы от этого «менее ограниченным»?

— Трудно сказать, — ответил я. — Не будем обманывать друг друга! В каждый момент времени мы представляем собой некую сумму нашей предшествующей жизни и возможностей, которых мы в себе не предполагали и которые вытекают из нашего прошлого. Быть может, тогда мне чего-то еще не хватало, чего-то главного, может, беспокойства, которое заставляет меня в последнее время все чаще и чаще сомневаться в самом себе. Быть может, я испугался бы и побежал искать совета у Боскова. В любом случае после этого невозможной была бы ситуация, когда я одновременно знал вас и ваши жизненные обстоятельства и не знал, не говоря уж о том, что вы углубили бы мое понимание человеческих проблем.

Слушая меня, она покачивала головой и, когда я кончил говорить, произнесла:

— А может, я подавила это в себе вовсе не из гордости и не от силы воли, а из неосознанной боязни снова попасть в банальную историю и потом опять очнуться от сознания, что все было ложно.

— Нет, — возразил я, — вы на себя наговариваете! Вы не тот человек, который может дважды совершить одну и ту же ошибку.

Я поднялся, мне нужно было идти. Она вышла проводить меня.

— Не знаю, — сказал я, уже стоя в пальто, — что бы тогда было, и, наверное, нет смысла больше поднимать этот вопрос. Важно, что вы помогли мне сегодня обнаружить в себе ряд черт, которые вы совершенно справедливо подвергаете критике. Во многом, или почти во всем, что из вас вылилось, есть доля истины! Но никто не учил меня вдумчиво относиться к людям, которые меня окружают! Поэтому я, например, никогда не задумывался над тем, трудно ли вам повышать свою квалификацию. Я из лучших побуждений выполнял директивы, требующие повышать квалификацию сотрудника. Я просто не знал тогда, что директива имеет другую, человеческую сторону. Но ведь человек может меняться, по крайней мере в моем еще возрасте!

Я попрощался.

— То, что люди могут больше значить друг для друга, если они не замыкаются в себе, это хорошо сказано, — заметила она напоследок. — Правда, для этого нам нужно научиться говорить друг с другом!

— Да, вы задели больное место! — согласился я. — Но когда-то же надо начинать. Так давайте мы с вами и будем теми, кто сознательно вступит на этот путь!

Она спустилась со мной по лестнице вниз и отперла дверь парадного. Был сильный мороз. На другой день в институте мы поздоровались как всегда и все же с какой-то теплотой. Мне это было приятно, и ей, наверное, тоже.

16

В четверг утром, еще до восьми, мы снова, но уже в более узком кругу собрались в конференц-зале. И опять появился Кортнер, остролицый и желчный, но приветливо всем кивающий. Мерк отвел меня в сторону.

— Ведь знает, что нам не нужен, — зашептал он, — просто ходит и вынюхивает, к тому же потом сможет сказать, будто тоже принимал участие, а сам, что бы ни затевалось, заранее настроен на худшее, это как дважды два! У него семья и та развалилась. Шнайдер говорит, что дочка все еще не вернулась домой, ничего удивительного, у Кортнера на уме только его кресло.

— Хватит! — прервал его я, — садись, мы сейчас начинаем.

Тут на меня накинулся Шнайдер, который, как всегда по утрам, пребывал в скверном настроении.

— Слушайте, я протестую! Немедленно поговорите с Хадрианом и Харрой, они хотят, чтобы я занялся совсем другими экспериментами! — И тоном капризного ребенка, который не желает есть свой суп: — А я не стану работать по их указке, не стану, и все!

Фрау Дегенхард сказала с упреком:

— Вы опять не с той ноги встали, Ганс-Генрих! Если бы вы знали, как вам не идет это брюзжание.

Шнайдер недовольно посмотрел на нее, но выражение его лица внезапно изменилось, и он спросил:

— А как вы думаете, мне пойдут длинные волосы? Конечно, не до плеч, как у этих хиппи, ну хотя бы средней длины, ведь у меня красивые, от природы вьющиеся волосы?

— Мягкая линия сильных мужчин только украшает, — ответила она.

— Слышали? — обратился Шнайдер к Боскову в ответ на его просьбу наконец усесться. — Нужно и в прическе соответствовать требованиям времени. Хотя вас-то эта проблема не занимает.

Фрау Дегенхард, рисуя в своем блокноте для стенограмм большущий вопросительный знак, сказала мне:

— За этим что-то кроется! Еще недавно он ругал длинноволосых на чем свет стоит!

— Человек способен меняться, я ведь вам говорил! — заметил я.

Ровно в восемь все сами собой угомонились, и мы без долгих предисловий приступили к работе. Роли были распределены, и каждый знал, что ему делать. Вильде с Мерком вскоре отправились на машину. Выступал Харра. Как и следовало ожидать, Харра до мелочей предвидел все трудности, которые нас подстерегали, все проблемы, однако пока отнюдь не считал, что мы находимся в критическом положении.

— Предварительные расчеты, — бубнил он, — показали…

— Громче! — пробурчал сзади Леман.

— …показали, — загремел Харра, — что в условиях лаборатории возможности расширения масштабов эксперимента весьма ограниченны, верно? Я говорю вам для того, чтобы вы полностью отдавали себе отчет: в лабораторных условиях ограничено не только количество загружаемого сырья, но и энергетические возможности…

Возражение Юнгмана, потом опять Харра. И новое возражение. Так и шло. Час за часом. Все новые и новые проблемы вырастали перед нами. Юнгман больше всех приставал к Харре с возражениями, пока тот анализировал наши замыслы. Время от времени, когда врывался Мерк, чтобы проконсультироваться со своим другом Леманом, или когда Боскова звали к телефону, напряжение на несколько минут спадало, и мы обращались к второстепенным вопросам. Возбуждение, которого трудно было избежать в этот первый рабочий день, вероятно, являлось причиной того, что я с трудом находил правильные решения.

Удивительные превращения происходили с Хадрианом. Утром он то и дело заразительно зевал. Но днем, когда все мы уже выдохлись и явно нуждались в передышке, Хадриан наконец по-настоящему проснулся и зевать перестал совершенно. Он стоял у доски, лицо и руки у него были выпачканы мелом, серый халат болтался, как на вешалке, и окутывавший его сигаретный дым смешивался с голубыми облаками, поднимавшимися от «гаваны», которую курил Харра.

— Тут вот что еще, — снова и снова повторял Хадриан. — Вы, пожалуй, правы, Харра… Надо думать, как-то это можно сделать. Должен быть какой-то способ…

— Довожу до общего сведения, — продребезжал Леман, — что я отправляюсь в столовую обедать!

— Весь процесс, — гремел Харра, — в принципе можно рассчитать, и отнюдь не только для частных случаев. Это, Леман, устаревшая точка зрения. Это известно сейчас любому школьнику! А теперь предлагаю устроить получасовой перерыв. Есть возражения? Единогласно. Ты что-то хочешь сказать, Хадриан?

— У меня такое ощущение, — проговорил Хадриан, — что мы где-то совсем близко. Я думаю, что при неких идеальных условиях возможно как-то…

Но последние его слова расслышать было невозможно, потому что в этот момент Вильде с шумом распахнул дверь. Он хотел о чем-то спросить Лемана, но столкнулся с ним уже на пороге конференц-зала, потому что тот направлялся в столовую. Передохнуть и поесть хотелось не только Леману: конференц-зал быстро пустел.

Я еще раз повторил про себя слова Хадриана об идеальных условиях, и тут меня словно осенило: наконец-то! По-видимому, и Хадриан был близок к разгадке. Я решил сейчас же в столовой поговорить с ним и Юнгманом.

Я быстро направился в вестибюль, но тут же угодил в лапы Кортнеру. Уж не поджидал ли он меня? Разговаривая со мной, он задирал голову, и я смотрел сверху на его казавшуюся треугольной физиономию.

— Я не понадоблюсь тебе после перерыва? — спросил он. Улыбка никак не соответствовала его кислому взгляду и поджатым губам. — У тебя, Киппенберг, будут сегодня какие-нибудь вопросы, связанные с отделом апробации?

В его тоне, кроме обычного подобострастия, слышались какое-то новые нотки. Этот человек во всех своих проявлениях вызывал у меня отвращение. Но я взял себя в руки.

— Если ты нам понадобишься, — сказал я, — я своевременно дам тебе об этом знать. Но ты у нас всегда желанный гость.

— Знаю, знаю, — ответил Кортнер.

Я кивнул ему:

— Мы завтра обязательно переговорим, — и устремился к двери с надписью «М».

Кортнер, чуть поколебавшись, последовал за мной и пристроился рядом перед белой кафельной стенкой. Медленно расстегиваясь, он заявил:

— Хоть я у вас и желанный гость, ты можешь и впредь сотрудничать с фрау Дитрих. Я вполне понимаю, что вам хочется с ней работать. — И он засмеялся отрывистым, словно кашель, смешком. — «Дело житейское…

Я молчал.

— Я бы тоже, — продолжал Кортнер, — охотнее имел дело с Дитрих, чем, скажем, с Харрой. — И опять этот кашляющий смешок.

— Или с Вильде, к примеру! — бросил я сухо.

Кортнер тут же отреагировал. В его голосе чувствовалась нервная дрожь.

— Не институтское руководство принимало этого Вильде на работу! И пусть он сует нос только в дела твоего отдела!

Ну и ну, подумал я, храбрый Кортнер — это уж что-то совсем новенькое! Я знал его только угодливым. Конечно, ему пришлось кое-что проглотить, и его раздраженное состояние было понятно. Я отвернулся, повесил на крючок пиджак, снял часы и закатал рукава до локтей. Когда я с излишней тщательностью, которая сохранилась у меня со времени моих занятий патанатомией, намылил руки чуть не до локтей и принялся их тереть, в облицованном кафелем помещении гулко, как эхо, прозвучал голос Кортнера:

— Какое Вильде дело до ящиков в нашем подвале? Вчера coram publico[2] он зашел слишком далеко! Пусть о ваших делах заботится, скажи ему!

— Это мало что даст, — спокойно ответил я.

Кортнер подошел к умывальнику и, застегивая штаны, несколько раз комично вильнул задом. Опять своим иезуитским тоном, приторно дружеским и одновременно угрожающим — этот тон и заставил меня насторожиться, — он проговорил:

— Интересно, до чего бы мы докатились, если бы каждый говорил вслух все, что думает?

Я вытер руки.

— Разве я, к примеру, — продолжал Кортнер, — все говорю, что думаю о твоем рвении, о твоем показном идеализме? — Он рыгнул и, прикрыв рот тыльной стороной руки, произнес: — Пардон! — Он спросил: — Но тебе ведь на это наплевать, верно?

— Совершенно наплевать, — ответил я, отвернувшись от него и надевая пиджак.

— Но другим, — продолжал Кортнер, — не думаю, чтоб было наплевать, если б они узнали, почему им приходится сейчас вкалывать по-ударному день и ночь.

Я неторопливо повернулся к Кортнеру.

— Договаривай, договаривай, — сказал я совершенно спокойно. — Я, кажется, начинаю тебя понимать.

Кортнер продолжал дружеским тоном, улыбаясь:

— Если б они знали, почему эта работа два года пролежала в твоем сейфе! — И с приветливой усмешкой: — Если бы они знали, почему ты теперь так спешишь! Господи, какими бы они себя почувствовали дураками!

Тонкий слой грима стерся, академическая позолота слетела. Я замахнулся, еще немного, и я бы в самом деле ударил.

— Осторожно! — пробормотал Кортнер, отступая назад, бледный от испуга. Он опять рыгнул, опять, прикрывшись рукой, сказал: — Пардон! — и, отойдя на безопасное расстояние, сказал: — У нас у всех рыльце в пушку! Да иначе и быть не может!

Не сказав ни слова, я вышел и, разъяренный, направился прямо к лестнице; я шел к Боскову. Господин Кортнер явно заблуждается! Тому, кто шантажом пытается загнать меня в угол и саботирует распоряжения шефа, в нашем институте не жить! Я был абсолютно уверен, что и Босков думает так же.

На середине лестницы я остановился. Боскова же нет сейчас в кабинете, он в столовой! Эта мысль помогла мне снова взять себя в руки.

Босков…

Чтобы не дать Кортнеру приобрести надо мной тайную власть, я должен был сейчас рассказать Боскову все начистоту. О своей сделке. Об обмане, который столько длился, и вообще обо всей этой нечестной игре.

Босков сразу даже не сумеет во всем разобраться, для этого он слишком порядочен. Но так как с понедельника он уже несколько раз натыкался на явные несообразности, то быстро все поймет. Ему станет ясно, что в течение двух лет я действовал за его спиной, ясно, каким мошенническим путем я добился вчера полномочий, какую провернул скверную махинацию. И как все это отразилось на деле. На нашем общем деле? Но ни о каком общем деле тогда уже не будет и речи.

Все мои действия, моя борьба за новый метод предстанут перед Босковом в совершенно ином свете. Молодой торгуется со старым, чтобы втихаря замазать скверную историю. В этом клане все одной веревочкой связаны.

И никогда Босков не поверит, что во мне могло проснуться нечто иное: желание делать теперь все по-другому, лучше, потребность избавиться с помощью активного действия от опустошенности, пресыщенности и бессмысленности существования, — и никогда в жизни не заслужить мне больше его доверия.

Вчера, в кабинете у шефа, еще была возможность сказать правду. Но я не использовал этот шанс. Из деликатности хотел поберечь отца Шарлотты. Нет, дело было не только в деликатности. Важнее истины была для меня моя дешевая победа и желание доказать Боскову, что тактическими ходами можно достичь большего, чем с помощью твердых принципов. А теперь мне не оставалось ничего другого, кроме как по-прежнему молчать. Потому что говорить было уже слишком поздно. Бывает ведь, что человек упускает момент, когда надо спрыгнуть. И тогда становится совсем другим, чем ему хотелось.

Если я сейчас все выложу Боскову, то это будет выглядеть так, словно я раскрываю карты только затем, чтобы избежать нажима со стороны Кортнера и вытащить голову из петли. То есть саморазоблачение как новый тактический ход. Но ничто так не претило Боскову, как подобное лавирование. Я должен был прийти к нему по доброй воле. Ведь я так себе и представлял: когда все будет уже сделано и я приду не с пустыми руками, немного горькой правды — это как острая приправа к большому успеху. Теперь я уже слишком сильно увяз. Рыльце здорово в пушку.

Я все еще стоял на лестнице. И невольно представлял себе, что произойдет, если Босков сейчас узнает всю подноготную. Он не побагровеет, как обычно, а, наоборот, побледнеет. И его уже не сдержать. Конец добродушию, забыт девиз: нужно уметь человека понять. И ничего не значит, что он заплыл жиром в этом болоте, в конце концов, он просто ждал. Ждал такого случая, как этот. Он соберет партийную группу, и обсуждать они будут не только непорядки, которые вскрыл Вильде. Мне просто повезет, если не будет произнесено слово «саботаж». Все, чего Киппенбергу до сего момента разными уловками удавалось избежать, обрушится на институт, как извержение вулкана: Босков выступит против всего клана, против кортнеровской клики, против Киппенберга. К черту самообман: я в конечном счете тоже из их компании. И уже давно. Возможно, я искал путь к Боскову, но я его не нашел. Этим путем я сюда пришел, в мятых штанах, в ботинках, разъеденных кислотой, бывший рабочий химического завода; но я принялся искать уголок, где еще сохранились культурные традиции, где можно было бы приятно просуществовать. Я прижился в высококультурном ланквицевском доме, и трижды справедливы слова, сказанные накануне вечером: я забыл, откуда пришел. Но тут не одна забывчивость; и сейчас мне ясно, почему тогдашний Киппенберг так боялся вопроса, который его мучил: откуда у этой молоденькой девчонки брались силы жить в постоянном конфликте и искать собственных путей. И Босков со своими товарищами будет искать новых путей и найдет их; и не станут они больше проявлять деликатность к ланквицевской чувствительности, кортнеровским желудочным коликам и киппенберговской тактике лавирования. Чем это кончится, известно заранее. Ланквиц кинется к своим покровителям, а Босков позаботится о том, чтобы раскрыть глаза замминистру, и тот увидит вещи такими, какие они на самом деле, а не как он до сих пор их себе представлял благодаря киппенберговским уловкам. Развязка наступит быстро. Кортнер со своей отрыжкой очутится в фармацевтическом училище и пробормочет: так всегда бывает! Ланквиц вспомнит о перенесенном инфаркте, и с честолюбивым желанием быть не только крупным экспериментатором, который еще многому может научить молодежь, но и представительствовать в качестве директора института, будет покончено.

И тогда здесь осуществится все, о чем я когда-то мечтал, не только мечтал, но и начинал возводить со всем энтузиазмом молодости по самым смелым проектам, закладывать прочный фундамент, а потом все бросил, заморозил, как стройку, фундамент остался голый, голова без туловища. И радостно будет, когда жизнь снова здесь закипит.

Только меня уже при этом не будет.

Но почему? Разве я не стремился к лучшему? Да, без сомнения. Но только чтобы было удобно. Безболезненно. Чтобы все проблемы решались играючи. Я хотел все изменить, перестроить до самого основания, но только не себя самого. Ученый живет новой жизнью, а обстановка у него старая. Исследует и планирует он в стиле завтрашнего дня, живет и другим дает жить по законам вчерашнего.

Медленно я спускался по лестнице обратно. Я одумался наконец. Еще одно отступление, и получилось оно у меня не сразу, но все же получилось. Только без паники! И не надо сразу терять голову, едва только Кортнер затеет склоку. Кортнер был дерьмом, дерьмом и останется. Это еще не причина, чтобы терять чувство реальности и почву под ногами. И все-таки я с трудом обрел прежнее равновесие. Мне нужно было основательно подреставрировать веру в себя: большие задачи, которые мы перед собой ставили, давали право преследовать и свои личные цели тоже. Мой отец указал мне цель, он говорил, что жизнь — это восхождение на неприступную гору, которая в ослепительном блеске высится над болотами и низинами. В низине мрак и нищета, а на вершине горы — солнце и свобода. Но лишь немногим удается на нее подняться.

В тот момент мне вспомнились его слова: я подошел к вершине совсем близко и не отступлю перед последней стенкой, какой бы отвесной она ни казалась. Я перепрыгнул уже через многие коварные трещины, один, без страховки. Я преодолею и последний подъем. Тогда скроются из глаз темные низины, а на солнце, в ярком свете, мир предстанет совсем другим. Труден путь к вершине, часто говорил мне отец. Кортнер никуда не годный скалолаз, он не может сам удержаться и потому цепляется за мою ногу. Теперь осторожно! Нельзя отталкивать его резко, иначе мы оба сорвемся. Потихоньку, аккуратно стряхнуть. И все образуется. Только не терять из-за Кортнера голову, он из тех, кто тянет вниз, но ведь в жизни не всегда выбираешь того, с кем приходится идти в связке. Я и впредь должен доверять самому себе, собственным силам и своей испытанной ловкости.

А сейчас только работать и работать! Доказать, что способен выстоять, свое упорство, выдержку! И когда установка в Тюрингии вступит в строй и будет подписан акт о приемке, никто не спросит, стоило ли это, кроме крови и пота, еще и компромиссов. В нашем мире невозможно без компромиссов, и в конце концов даже Босков вынужден будет это признать.

Я пошел в столовую. Что ж, была просто минута слабости. Такое случается, когда ноша слишком тяжела. Дело житейское. Иначе и быть не может.

В столовой никто из рабочей группы и не думал садиться за стол, стоя прямо у буфета, все что-то жевали, торопливо отхлебывая кофе. Лемана уже увели на машину. Боскова тоже не было видно. Судя по разговорам, он сидел в своем кабинете с каким-то посетителем: бутерброд с ветчиной Босков оставил недоеденным, пиво не допил, это дало повод для разного рода предположений.

— У него кто-то из ЦК!

— Ты что, спятил? Из патентного бюро!

— Ерунда, из министерства финансов!

— Из лотереи, они хотят нас финансировать, — сострил Вильде, покосившись на меня.

Времени у меня оставалось только на чашку кофе. Отправляясь в конференц-зал, я позвал Юнгмана. Он шел рядом и, слушая меня, с такой силой дергал свою нижнюю губу, что я не выдержал и хлопнул его по руке; смутившись, Юнгман засунул руку в карман.

— У меня это на кончике языка вертелось, — сказал он, — я должен был сразу догадаться, я кое-что смыслю, в конце концов, в своем деле; ведь сидело это все где-то в голове, ах ты господи, если бы я тогда обратил внимание!

Очки при ходьбе сползли ему на нос, и он снова принялся терзать губу. Но все отговорки он теперь отбросил и, поняв, что нам не обойтись без нового оборудования, объяснил мне, что́ из лабораторных приборов можно приобрести и что́ мы должны будем изготовить сами.

— Теперь нам нужен Трешке! — сказал я. — Чего не сделает он, не сделает никто другой!

— Я схожу за ним, — сказал Юнгман, — приведу на говорильню!

Я вошел в конференц-зал. Да было ли у меня на самом деле столкновение с Кортнером? Неужели это я только что был настроен столь пессимистически? Все это я уже выбросил из головы. Я вновь целиком ушел в работу и, не дожидаясь Боскова, подал реплику Хадриану, напоминая ему, на чем он остановился.

— Непрерывное производство, мы о нем говорили, спасибо, — кивнул Хадриан и окутал себя серой пеленой сигаретного дыма.

Шнайдер равнодушно пожал плечами, его интересовали только вопросы, связанные с чистой химией. Харра покачал головой и сунул в рот новую сигару, вид у него был несколько озадаченный. Оказывается, мы все сильно недооценивали Хадриана. Его ничуть не пугало, что большую часть наших усилий придется сосредоточить на разработке устройств автоматического регулирования и управления всем процессом.

— Автоматика, — продолжал он, — дает здесь прямо-таки… Да это, наверное, можно… как-то… Нет, это не невозможно… трудно только, очень трудно…

Харра вскарабкался на возвышение.

— Вы все, уважаемые коллеги, — забубнил он, — кажетесь себе сейчас умниками и хитрецами… Ну чего ты хочешь, Босков, я и так ору, как рыночный зазывала! Что? Ты не Босков? Все равно у тебя со слухом плохо! — Харра теперь и впрямь заорал: — Твое предложение, Киппенберг, это само собой разумеющаяся вещь, это же просто-напросто азбучная истина, популярно говоря! Но здесь, по-видимому, имеет место общее заблуждение; процесс загрузки вам представляется таким же, как в примусе, я должен немедленно это заблуждение рассеять! Проблема…

Вошли Юнгман и Трешке. Трешке тут же уселся на свободное место возле двери. Из нагрудного кармана его синего халата торчали отвертки.

По залу разносился голос Харры:

— …вы понимаете, состоит как раз в том, что данные, которые мы получаем в лабораторном эксперименте, нельзя прямо переносить на непрерывный процесс. О чем же на самом деле все время идет речь, как не об опытном реакторе, который будет работать непрерывно уже здесь, в лаборатории, и накормит этого лентяя наверху, эту так называемую электронно-вычислительную машину, исходными данными для расчетов!

Мы вдруг очутились просто в джунглях практических проблем. Леман с гримасой отвращения на лице собрался было удрать на машину, но Харра повелительным тоном сказал:

— Леман, останься, ты здесь нужен!

Я слушал, как Шнайдер, Юнгман, Хадриан и полный энергии Харра обсуждали возможность создания в химическом отделе модели реактора, в котором синтез осуществлялся бы по принципу, заложенному в планируемую промышленную установку. Я внимательно слушал, а в голове моей теснились мысли совершенно иного плана. Я думал о Трешке, об этом худом, потрепанном жизнью человеке, который теперь все больше и больше выдвигался на передний план. Он весь обращался в слух, когда ему давали очередное задание, а когда сам говорил, то размахивал руками и как-то странно покачивал большой головой.

На доске Юнгман значками и символами изобразил полную технологическую схему, которая со временем должна будет превратиться в реактор. Но в одном месте не хватало трубы из высококачественной нержавеющей стали, в другом — циркулярного насоса определенных характеристик, а для получения экспериментальных данных необходимо было установить большое количество датчиков, что еще больше усложняло задачу. Но Трешке все это не слишком пугало, он явно решил показать наконец, на что способен. Я знал его, и все же он меня поразил.

Сам я, хотя до сих пор вел регулярно эксперименты вместе со Шнайдером, считал себя теоретиком, был как дома среди формул и чисел, и стоило мне взглянуть на реторты шефа, как вместе с воспоминаниями о романтике лабораторной жизни студенческих лет во мне поднималось чувство, близкое к отвращению. Наблюдая теперь за Трешке, который требовал как можно более точных данных и заставил сейчас Юнгмана рисовать отдельные детали циркулярного насоса, я почувствовал истинное восхищение перед этим на все руки мастером, может, тут был даже некоторый оттенок зависти. Я припомнил годы ученичества на химическом заводе. Это было не самое хорошее время для занятий. Мы, ученики профессиональной школы, больше занимались расчисткой развалин, чем приобретением практических навыков. Я никогда не боялся тяжелой физической работы, да и сегодня мысль о ней меня не пугала. Но сейчас я спрашивал себя: а что же, собственно говоря, я умею по-настоящему, кроме как думать, организовывать да еще с недавнего времени и копаться в самом себе. Глядя в раздумье на Трешке, я услышал, как он говорил Юнгману: «Высоколегированная сталь у меня есть… Вы имеете в виду вот этот болт М6? Тут марка не играет роли. На нем же нагрузка только термическая». Кое-какие навыки стеклодува, приобретенные мною еще раньше, помогли мне в институте довольно ловко по сравнению с другими гнуть стеклянные трубки над горелкой Бунзена. Но настоящего умения не было у меня ни в одном ремесле. Когда на Шёнзее нужно было заменить планку в заборе или починить проводку, это отнимало у меня неоправданно много времени и пот лился с меня ручьями. Если же случалось попасть себе молотком по пальцу, то брань моя относилась исключительно к коварному объекту моих усилий. Теперь я осознал, что ругать-то нужно было себя за недостаток умения. Как ученый я гордился своей универсальностью и не считал несправедливым, что получаю такой высокий оклад. При этом я был не в состоянии создать материальный предмет стоимостью хотя бы в одну марку.

А как же тогда с производительной силой науки?

Однако к черту это самоуничижение! Босков — он как раз пришел и сел рядом со мной, — возможно, был и прав, когда говорил, что мы слишком углубились в разработку основ. Однако, так сказать, между делом, с помощью патентов и различных рационализаторских предложений, мы не только наполняли собственные карманы премиями, но и экономили значительные средства для народного хозяйства. Сейчас речь шла не об этом. Меня интересовало мое собственное «я». И мерилом этого «я» был вон тот рано постаревший человек, который не сомневался, что сможет сделать такую хитрую вещь, как циркулярный насос, а это значило, что он его и впрямь сделает. Когда Юнгман говорил о коэффициенте сжимаемости, о предельно допустимом падении давления, Трешке понимающе кивал головой, в марках стали он и вправду разбирался до тонкостей: «Сюда подойдет X10CrNiTi18-9». Я смотрел теперь на этого человека совершенно другими глазами. Чего не сделает Трешке, нам не сделает никто другой, бросил я недавно просто так. Только теперь я по-настоящему понял, что без него ничего не будет, не может быть никакого большого дела, никакой сенсации, никакого примиряющего меня с самим собой поступка, нет, ничего не выйдет без рук Трешке и без его станков. И в ушах моих невольно зазвучали слова доктора Папста, и смысл их наконец до меня дошел, я понял, что он имел в виду, когда говорил о пафосе борьбы за выполнение плана, и я снова вспомнил, кто создает ценности, среди которых я так удобно себя чувствовал. Вас я не имею в виду, сказал мне доктор Папст. Он ошибся тогда, а фрау Дегенхард прошлой ночью говорила правду: я забыл, откуда пришел.

Но сейчас я помнил это твердо и был уверен, что больше не позабуду.

После обеда общий разговор распался, образовались отдельные группы, и я тратил все силы на то, чтобы следить одновременно за всеми дискуссиями и координировать их. К тому же без конца кто-то из сотрудников выходил, кто-то входил. Лемана вызвали в машинный зал. Мерк был занят экономическим анализом. Кстати, Вильде, как только распался общий порядок, набросился на меня, словно коршун, и совершенно напрасно стал упрекать в том, что за последние годы я преступно запустил наши мастерские.

— Только без паники! Вы же знаете, что ни одной штатной единицы не было. И должен заметить, развивая ваш вчерашний образ, что голова без туловища не станет работать эффективнее, если к ней приделать еще два пальца.

— Да Трешке справится, — сказал Босков.

Вильде упорствовал:

— Но он сорвет нам все сроки. В субботу, самое позднее в воскресенье, напечатают временные диаграммы. И если работа не будет протекать строго по сетевому графику…

— Строго все равно не получится, — возразил я.

Босков поддержал меня:

— Нам придется как можно интенсивное использовать буферное время.

Шнайдер соскочил с кафедры и отпихнул Вильде в сторону:

— Послушайте, как вы собираетесь решать проблему сырья? Мы ведь еще не знаем даже…

— Ну это пока не ваша забота, — отпарировал я. — Продолжайте себе спокойненько работать с теми же дешевыми производными фенола, что и два года назад.

— Но простите, доктор Киппенберг, — снова вмешался Вильде, — проблема сырья в связи с задержкой поставок из-за возможных изменений в плане имеет первостепенное значение для всей работы и должна быть решена в самое ближайшее…

— Да я уже надавил, где следует, — сказал Босков, который в этой неразберихе невозмутимо диктовал фрау Дегенхард какое-то длинное письмо шефу, — копия — в управление.

— Разрешили коротко о проблеме финансирования! Так, значит, тот посетитель был все-таки из министерства финансов! — На какое-то мгновение львиный рык Харры перекрыл общий шум. Он объявил, что вопросы, связанные с методикой измерений, считает принципиально решенными, предрекал, однако, гигантские трудности другого рода, но исключительно для того, чтобы мы без всяких иллюзий и без всякой надежды на какое-либо чудо… На это Хадриан:

— В какой-то мере все сводится к проблеме снабжения…

Свои запасы Трешке держал в голове, и одному богу известно, как ему удалось столько накопить. Харра рылся в документации, груда которой возвышалась на столе перед доской. Поднеся какую-то кальку вплотную к стеклам очков, он заявил:

— Этот сорт стали недостаточно устойчив к действию серосодержащих газов-восстановителей.

Трешке почесал затылок.

— Если я не ошибаюсь, — продолжал Харра, уставившись на Вильде, — сюда годится марка X10CrAl24 со средним содержанием алюминия от 1,45!

Босков прервал свою диктовку и посмотрел на Харру, как на чудо.

— Ну это… этот человек… ну просто ходячий справочник!

Трешке собрал юнгмановские чертежи и подошел ко мне. Со словами: «По ним я, конечно, работать не могу, — он сунул мне их под нос — Мне нужны чертежи самое позднее в понедельник утром, а иначе я не уложусь в сроки». Зазвонил телефон. У нас все может сорваться скорее из-за какой-нибудь мелочи, чем из-за чего-то принципиального, с беспокойством подумал я и повернулся к Вильде, который развернул огромную блок-схему и, тыча пальцем то в одно, то в другое место, восклицал с горечью:

— Видите, как запутывается? Все запутывается. — Он прямо кипел. — Нахрапом нам из этого не выбраться! Если через два часа после того, как все только закрутилось, подавай сразу рабочие чертежи, самый лучший сетевой график годится только на то, чтоб им подтереться, черт побери!

— Не поднимай волны, — прикрикнул я на него и подозвал Юнгмана.

Телефонные звонки начинали действовать мне на нервы. Но по-настоящему меня сейчас беспокоил вопрос, который минуту назад задал Вильде, — вопрос, казалось, никак не связанный с нашими сегодняшними проблемами: почему снабжение не могло обеспечить нам поставку предложенного раствора индикатора, который до сих пор можно было в любую минуту без труда раздобыть…

— До понедельника ничего не выйдет, я уже звонил, — объявил Юнгман.

— Так дело не пойдет! — заорал Вильде. — Мы даем наглядный пример того, как плановое социалистическое производство превращается в свою противоположность!

Юнгман поманил меня. Да и Трешке, по-видимому, что-то тревожило, потому что он переглянулся с Юнгманом и отошел вместе с нами в сторону. Телефон наконец замолк, но в голове продолжала вертеться дурацкая мысль: а может, в том, что сейчас нельзя достать этого раствора индикатора или что дома кофе приходится варить по-турецки, поскольку во всем Берлине исчезли фильтры, тоже виноват какой-нибудь Киппенберг, который, как и я, не справился со своим делом? Юнгман стоял передо мной и как никогда безжалостно терзал свою губу.

— Трешке это тоже понимает, — заявил он, — но другие… Ах ты, господи!

— Выкладывай, уж я как-нибудь соображу, что к чему!

— Ученые за деревьями не видят леса, — сказал Трешке. — Где мы запустим модель реактора?

— Понятия не имею! — воскликнул Юнгман. — Может, у Хадриана в том здании пол прорубать?

— Только без паники! — промолвил я и вдруг словно услышал голос фрау Дитрих: без опытных партнеров институту будет трудно справиться!

Снова раздражающе затрещал телефон. Опыт — это еще куда ни шло, у нас просто-напросто не хватало места для реактора, не говоря уже о паропроводных коммуникациях, а мог ли Трешке по существующей электрической и газовой сети обеспечить подвод энергии, которая требовалась для установки, об этом я и вовсе решил пока не спрашивать.

— Да возьмет наконец кто-нибудь трубку, — крикнул я и, обращаясь к Трешке и Юнгману, сказал: — Без паники! Пока до этого дойдет дело, я что-нибудь придумаю.

Однако на ум мне шел только доктор Папст, он обязательно должен был нам помочь, и я окончательно решил отправиться к нему за тридевять земель. Для этого мне нужно было, во-первых, еще сегодня позвонить в Тюрингию и, во-вторых, попросить фрау Дегенхард заказать мне номер в гостинице.

Я посмотрел на фрау Дегенхард. Она подошла к телефону, жестом подозвала меня и с невозмутимым видом передала трубку. Ее взгляд ясно говорил, кто был на том конце провода, и подготовил меня к тому превращению, которое неизбежно совершалось во мне всякий раз, когда я слышал по телефону этот голос. Институтский конференц-зал сейчас представлялся кулисой, люди — статистами, а Киппенберг вдруг очутился в некой выключенной из жизни резервации, которой ничего из происходящего не достигает. И этот оазис вне времени и пространства он воспринимает — не в первый раз за последние дни, — как какой-то неизвестный ни ему, ни окружающим человек; но внезапно что-то происходит, декорации шатаются, статисты ворчат, и трудно сохранить инкогнито.

Ева:

— Мы должны наконец увидеться!

Киппенберг:

— Да, конечно, но сегодня едва ли. Ты где находишься?

Ева:

— На заводе. Мы тут чертили. Мне нужно сейчас подрабатывать.

Как искра, вспыхивает мысль в голове Киппенберга. И запомним: первый толчок, вернувший меня к реальности, исходил от Евы.

— Чертили! — восклицает Киппенберг. — Ну вот, пожалуйста, я же знал!

И он перебирает в памяти, нет ли в этих чертежах чего-нибудь секретного, но ничего такого нет, их можно им заказать.

Ева:

— Что ты знал?

Киппенберг:

— Что везде и всегда отыщется какой-нибудь выход.

Возможно, он говорит теперь чуть громче, потому что к его разговору начинают прислушиваться, но он этого не замечает. Он слышит только Харру, который стоит рядом с Трешке, Юнгманом, Вильде и Босковом и гремит:

— Если мы сядем в лужу с опытным реактором, это будет означать возврат к доисторическим временам, потому что даже алхимики варили волшебный эликсир в гораздо более сложных аппаратах, а сегодня уже в детских садах и школах играют… Да что ты хочешь, Киппенберг, я уже молчу. Ты, самое главное, позаботься о том, чтобы Трешке в соответствии с сетевым графиком Вильде…

Ева:

— Алло, ты меня слушаешь?

— Один вопрос, — говорит Киппенберг, — примерно дюжину листов…

Трешке перебивает:

— Рабочие чертежи с нанесением размеров по ГОСТу 9727!

Киппенберг повторяет за ним и спрашивает:

— До понедельника, успеете?

Короткая пауза, а затем:

— Но только тушью.

Киппенберг:

— Вполне достаточно.

Ева:

— К тому же эта работа падает на выходные, тут придется раскошелиться!

Киппенберг почти сердито:

— Деньги не играют роли!

— Стоп! — Снова врывается реальность в лице Вильде. — Тысячу извинений, — плечи при этом подняты, подбородок прижат к груди, — но это типичный случай! Я, правда, не знаю, с кем вы договариваетесь, но, даже если речь идет о самых незначительных суммах, ни одного пфеннига сверх положенного по тарифу! И только по счету!

— Что? — рычит Харра. — Как? Нет, ты послушай, Киппенберг! Так вот, чтобы наш многоуважаемый коллега Вильде своими не весьма мудрыми речами не сорвал им же составленного графика, позволю себе внести в это дело стопроцентную ясность: все последние годы я питаюсь исключительно дешевой колбасой и пью только водопроводную воду, хожу чуть ли не во власянице и уступаю только одной своей страсти — курению. Это дает мне возможность, — гремит Харра, перекрывая всеобщий смех, — предоставить обедневшему научному учреждению из собственного кармана порядочную сумму для незапланированных выплат. Киппенберг, скажи коллегам, которые собираются нас облагодетельствовать. Я оплачу чертежи, и я на этом настаиваю!

Пусть Вильде и Харра рвут друг друга на части, пусть Босков в конце концов положит конец их ссоре: все это снова разыгрывается за пределами резервации, где речь теперь идет совершенно о других вещах, и очень важных. Правда, Киппенберг найдет пути и средства еще один, последний раз избежать неизбежного, но, поскольку сейчас он не может ничего предвидеть, для него это все-таки решение.

Еве уже сегодня нужны чертежи. Самое позднее завтра. Ну ладно, хорошо, завтра. Но завтра Киппенберг едет в Тюрингию.

Ева:

— Я с тобой.

Минутное колебание, наполовину зашифрованный диалог, потому что окружающие прислушиваются к словам Киппенберга, но, наверное, только фрау Дегенхард догадывается, что в нем происходит.

Ева говорит:

— Да перестань, ты ведь тоже этого хочешь.

Ничего с ним не происходит. Киппенберг только задает себе вопрос и совершенно трезво его продумывает: плывет ли он и о течению или он и вправду этого хочет.

Но если он этого хочет, если для него это серьезно, нет причины притворяться перед ней и перед самим собой.

— Действительно, — говорит он, — ты права.

И теперь нужно только в нескольких словах условиться на завтра: время и место встречи и как организовать с чертежами. Киппенберг кладет трубку и возвращается к реальности.

17

Уходя последним из конференц-зала, я взглянул на часы. Было половина пятого. Из старого здания, как водится, уже кое-кто просачивался на волю. Дверь в машинный зал была открыта, и оттуда доносился громкий спор, даже ссора: все Леман с Мерком! Я зашел к фрау Дегенхард; она перепечатывала то, что ей продиктовал Босков.

— И это занятие для технической ассистентки с квалификацией оператора, — сказал я. — А наша Анни наверняка сейчас балуется кофейком, в котором мы оба больше нуждаемся!

Я уселся за шнайдеровский стол и набрал номер секретариата. Занято. Фрау Дегенхард перестала стучать и закурила сигарету. Вид у нее был измученный. Номер секретариата все еще был занят. Некоторое время я сидел молча напротив фрау Дегенхард. Потом спросил:

— В целом как у нас пошло, по вашему мнению?

— Слишком суматошно, — ответила она. — В результате от вчерашнего воодушевления уже и следа не осталось.

— Если б только это! — сказал я.

— Режиссер беспокоится за свою труппу, — спросила она, — или дело в пьесе?

Я улыбнулся.

— И пьеса хороша, и исполнители тоже, и без суматохи вначале не обойдешься. Сцена слишком мала.

— Что же делают в таких случаях?

— Звонят по телефону и едут в Тюрингию к доброму дядюшке Папсту. — Я опять набрал номер секретариата. Короткие гудки привели меня в ярость. — Ох уж эта Анни! Пьет себе кофе и сплетничает!

Фрау Дегенхард неожиданно рассмеялась.

— Что тут смешного? — спросил я.

— Мне она уже успела выложить эту историю, — ответила фрау Дегенхард.

— Вы даже меня заинтриговали, — сказал я.

— А знаете, почему Ганс-Генрих собирается отрастить себе волосы?

— Ради бога, не томите, я потом отвезу вас домой и переправлю ваших детей к Босковам.

— Ну, ладно, — согласилась она и, пока курила сигарету, поведала мне всю историю.

Итак, Шнайдер — вчера днем, когда мы дожидались его, — либо захотел еще раз получить подтверждение своей неотразимости, либо и вправду пожалел Кортнера, без конца глотающего таблетки. Так или иначе, он решает вернуть домой заблудшую дочь патрона. Старшая дочь Шнайдера учится в той же школе. Шнайдер наудачу едет туда и подстерегает строптивую кортнеровскую девчонку на трамвайной остановке, она, конечно, в окружении одноклассников, здоровается с ним, но послушно сесть в машину, как он это себе, по-видимому, представлял, даже и не думает. Чтобы совсем ее не упустить, ему волей-неволей приходится влезать следом за ними в трамвай и протискиваться к ней в этой толчее. Шнайдер, конечно, не догадывается, что против него составлен заговор, и сразу же становится его жертвой. Кортнеровская дочка, как только он наконец до нее добирается, знакомит его со своими одноклассниками. Тут есть и девочки: ах, боже мой, какие они уже все взрослые и хорошенькие. Наконец-то Шнайдер может продемонстрировать свою великолепную голливудскую улыбку. Забавно в этой истории то, что дочка Кортнера, которая хорошо знает доктора Шнайдера, поскольку он часто бывал в доме ее родителей, обводит его вокруг пальца отнюдь не с помощью голубых и карих глаз своих подруг. Она представляет его как известного химика, специалиста по белкам и проблемам современной генетики. Хитрый ход, ибо ничто так не льстит тщеславию Шнайдера, как признание его научных успехов. Молодым людям накануне выпускных экзаменов кортнеровская дочка рекомендует его как консультанта и напускает на него мальчишку, по-видимому, лучшего знатока биологии во всей школе. Тот засыпает Шнайдера коварными вопросами. Волосы у этого мальчишки особенно длинные.

Сначала Шнайдер думает: что нужно этому хиппи, этому долговязому с женской прической, он же и выглядит как девчонка, терпеть этого не могу, как ему только не стыдно! В мое время походить на девчонку было стыд и позор, но в таких и капли мужского достоинства нет. И еще: не может быть, чтобы он хоть что-нибудь смыслил!

Но именно длинноволосый пристает с вопросами, уровень которых рушит представления Шнайдера об этом мире.

— Меня интересует одна проблема, господин доктор, если вы позволите…

Шнайдер позволяет.

И парнишка говорит:

— Большинство аминокислот определено двумя или большим числом кодов, но для трех кодов не существует соответствующей аминокислоты, и если они появляются в цепи информационной РНК, то аминокислота в нее не включается. Присутствие этих нонсенс-кодов, как я читал, может, например, свидетельствовать о конце полипептидной цепочки. Но наш учитель биологии не хочет этого признавать. Он считает, что разрыв цепи — это активный процесс и происходит не только из-за того, что в цепи возникает некий неразборчивый код…

— Но послушайте, — говорит ошеломленный Шнайдер, и теперь ему кажется, что длинные волосы делают лицо паренька даже одухотворенным. — Это ведь самые последние работы, как вы до них докопались? В школе же не проходят всю эту историю с амберкодом?

— Я занимаюсь этим помимо школы, — отвечает молодой человек, он собирается изучать в университете молекулярную генетику.

Шнайдер поражен. Очень способный юноша. Даже по прическе видно, что такой талант совершение не придает значения внешности. Шнайдер вспоминает об Эйнштейне. Кортнеровская дочка давно вышла, а он и не заметил, да это его больше не интересует. В задумчивости он доезжает до конечной остановки, а потом возвращается обратно к своей машине, и, чем дольше он едет, тем глубже кажется ему связь между талантом и длиной волос.

Анни, закончила фрау Дегенхард, гася сигарету, конечно, мало что поняла в этой истории, ее, главным образом, занимало в ней то, как ловко удалось непослушной дочери пресечь эту, пусть продиктованную добрыми чувствами, попытку вернуть ее домой.

Больше я не пытался пробиться в секретариат.

— Мне нужно зайти в отдел химии, — сказал я. — У вас есть, наверное, справочник гостиниц. Закажите мне, пожалуйста, номер, как можно ближе к Папсту. — Шлейзинген подойдет, можно Ильменау или Зуль…

Фрау Дегенхард не ответила. Своим молчанием она напоминала мне о том, что я собираюсь ехать завтра не один. Наконец она произнесла сухо:

— В это время года в тех местах не так-то просто получить номер.

И я почувствовал неловкость от того, что она хочет взять на себя роль судьбы.

Хотеть, желать, думал я, — это хорошо, конечно, но жизнь есть жизнь, и своей жизнью я должен распоряжаться только сам!

— Попробуйте, пожалуйста, может, мы еще застанем дядюшку Папста на заводе, — попросил я.

Фрау Дегенхард принялась набирать номер.

— Закажите срочный.

Она отмахнулась.

— Уже соединяют.

И действительно, доктор Папст еще не ушел. У себя в кабинете его, конечно, не было, но его пошли искать. Мы ждали. Наконец фрау Дегенхард передала мне трубку.

— Соединяю с директором! — прокричал голос в трубке.

Потом я услышал частое, как после быстрого бега, дыхание доктора Папста.

— Коллега Киппенберг? Извините, заставил вас ждать, но я был в цехе.

Я осведомился о здоровье его жены.

— Спасибо, лучше, — слышимость на этот раз была великолепная. — Можно сказать, с каждым днем идет на поправку.

Я перешел к делу: необходим срочный разговор о нашем возможном сотрудничестве и обязательно у вас на месте.

— Приезжайте, когда хотите! — прокричал доктор Папст.

Из-за реконструкционных работ он бывал на предприятии и по выходным.

— Если дороги у вас не слишком занесены, — сказал я, — ждите меня завтра во вторую половину дня. Надеюсь, гостиницу мне удастся раздобыть где-нибудь поблизости. Помните, я говорил вам про свою знакомую? Да, да, та самая! Речь шла о работе, вы хотели с ней побеседовать. Если это удобно, я захвачу ее с собой. Можно будет ее где-нибудь поместить?

Доктор Папст заверил меня, что это можно устроить. Итак, до завтра! Я повесил трубку.

Харру, Боскова, Шнайдера, Хадриана и Юнгмана я нашел в старом здании в отделе химии. Они стояли, сгрудившись, в стеклянной комнатке Хадриана, и мне сразу же бросилось в глаза разительное несоответствие между теоретическими рассуждениями в конференц-зале и реальной обстановкой этой устаревшей лаборатории. Сейчас из всех словно выпустили воздух, люди сникли, и только у Боскова на лице я по-прежнему видел хорошо мне знакомое упорство и решимость не сдаваться именно в безвыходных ситуациях. Я вошел подчеркнуто энергичной походкой, и от меня не ускользнула общая опустошенность и растерянность, которые у Шнайдера, пребывавшего в самом скверном расположении духа, выливались в беспорядочную ругань:

— Дерьмовый реактор, сволочной опыт, будь она проклята, эта чертова технология!

— Ну, ну, потише! — сказал я.

От меня не ускользнуло и то, что при моем появлении в их глазах засветилось ожидание. Сейчас они смотрели на меня, как когда-то в прежние времена — а позднее этого уже не было, — смотрели с невысказанной надеждой: уж Киппенберг-то всегда знал, чего хочет и что будет дальше, и на этот раз знает. Он не заставит их участвовать в бессмысленной гонке, когда застреваешь уже на старте. Что-нибудь ему придет в голову, он найдет выход.

— Вроде бы, — нерешительно произнес Хадриан, — кажется, что это нереально, то есть почти нереально. Но мы вроде бы должны что-то придумать, в крайнем случае пусть даже…

— Вроде бы, вроде бы, — передразнил Босков, — ты мне здорово действуешь на нервы!

Да, мы не впервые оказывались в тупике, сколько раз такое случалось, особенно в начале исследований или когда они велись на стыке наук: это было частью нашей работы. И растерянность появлялась, и даже отчаяние. Кто на испытал разочарований, внезапной утраты веры, неожиданных спадов, неудач как раз тогда, когда все предвещает успех, тот не знает, что такое наука.

— Ну-ну! — сказал я. — Может, здесь кто-нибудь, думает, что путь от науки к производству усыпан розами? Если так, то этот человек питается иллюзиями. Правда, и у меня они были! Единственный, кто совершенно от них свободен, — это Леман, и впредь мы должны внимательнее относиться к его скептическим замечаниям.

Юнгман так страдал от сознания вины, что забыл даже про свою губу. Шнайдер огрызнулся:

— Да подите вы с этим скепсисом! Сами-то все наперед знаете! А вы, Харра, что же не строите из себя, как обычно, большого умника?

Но и неутомимый Харра был сейчас на пределе. И объявил об этом весьма характерным для него образом:

— Чтобы ни у кого не было никаких иллюзий, — забубнил он, — заявляю, что не чувствую себя в настоящее время компетентным, вот так. Моя компетентность пасует перед тем простым и неопровержимым фактом, что поддерживать постоянной температуру реактора в этой конуре, даже если нам и удалось бы его здесь разместить, не удастся. А это значит, что определить теплоту реакции мы не сможем.

То, что Харра так открыто, при всех сдался, на какое-то время выбило меня из колеи. Однако выражение лица при этом я сохранял непроницаемое. Потому что теперь все смотрели на меня, но не требовательно, а с надеждой. И я подумал: прыгнул высоко, а приземлился плохо. Не в первый раз появлялась у меня эта мысль. Однако прежде в подобных ситуациях я знал, что за моей спиной стоит Босков. Сегодня же, хотя он меня всячески подбадривал, я чувствовал странное одиночество. Доверие Боскова теперь как бы не имело ко мне отношения. Босков старался поддержать человека, которого на самом деле не существовало. Реальный Киппенберг, стоящий здесь, в хадриановской комнатке, втайне от Боскова совершал сделки с шефом. Вдобавок эти компромиссы он выставлял как добродетель человека трезвого ума. А теперь еще и с Кортнером снюхался! У всех у нас рыльце в пушку. И правда, знал бы Босков, насколько рыльце в пушку у этого Киппенберга, послал бы его ко всем чертям, пускай его топчут, да еще и прибавил бы: сам виноват, поделом ему.

Да, какое-то время я чувствовал себя чертовски одиноким. Больше того, никогда мне не было так одиноко, никогда у меня не было так гадко на душе, как сейчас, под взглядами моих сотрудников, которые доверяли мне. Но я еще раз справился с охватившей меня слабостью, преодолел чувство вины и презрения к самому себе за то, что не двинул тогда Кортнера по роже. Ведь каждый из этих людей знал, что я ничего не могу им предложить, никакого выхода, ни намека на идею. Они и не ждали от меня какого-то гениального фокуса. Они хотели только одного: чтобы я поддерживал в них оптимизм. И пока я оставался с ними, да еще в качестве руководителя рабочей группы, я обязан сделать так, чтобы это желание было удовлетворено. И пусть у меня рыльце в пушку и, возможно, я ничем не лучше Кортнера: у меня еще достаточно стойкости, чтобы и самому не впасть в отчаяние, и другим внушить:

— Только без паники! Мы в конце концов это одолеем. Просто смешно! — И, подмигнув, я добавил: — Вроде бы.

Потом я дал указание Шнайдеру повторить эксперимент с разными количествами исходного вещества и независимо от технического решения вместе с Харрой прохронометрировать весь процесс, прежде всего исследовать стехиометрию промежуточных реакций. Больше экспериментов, больше данных и, самое главное, возможно более точный учет всех погрешностей.

— В общем, давайте думайте, — сказал я. — А я в любом случае еду в Тюрингию. Кстати, — произнес я под конец, — если мы когда-нибудь снова, как сегодня, зайдем в тупик, придется придумывать что-то вроде бомбуса!

— Как? — спросил Харра. — Что?

— А что это такое бомбус? — подхватил Шнайдер.

— Bombus terrestris, — сказал я. — Шмель. Физики, — выдумывал я на ходу, — доказали, что он вообще не может летать. Размеры туловища, сопротивление воздуха, амплитуда и частота взмахов его крыльев — если все это учесть, то получается, что ни подъемной силы, ни тяги недостаточно, то есть эти твари в смысле теории абсолютно неверно сконструированы! А летать все равно летают.

— Да уж, это каждому ребенку известно, вот так!

— Вроде бы, — сказал Хадриан, — в общем шмели о этим справились, но наверняка каждому в отдельности это дается с большим трудом!

Ну вот, что и требовалось доказать! — подумал я, когда все стали расходиться. Босков попрощался, добавив:

— Увидимся позже у меня.

Харра явно почувствовал новый прилив энергии, позвонил Леману, который ждал его в машинном зале, и распорядился:

— Нужно еще раз провести контрольные вычисления, вот так.

Хадриан, выпуская клубы сизого дыма, обсуждал со Шнайдером размещение аппаратуры в завтрашнем эксперименте. Юнгман крайне деловито твердил:

— Мне еще нужно к завтрашнему дню технологическую схему… и тепловой поток определить…

— Главное — спокойствие! — сказал я. — В принципе все идет по плану. Первые шаги всегда немного сбивчивы, но, когда я вернусь из Тюрингии, все встанет на свои моста.

На самом деле я совсем не был уверен, что мне удастся заполучить доктора Папста в партнеры.

Нужно было обдумать и другие варианты, во всяком случае, настроен я был отнюдь не оптимистически. Но я знал, что, если человек захочет, всегда и во всех случаях выход найдется. А хотеть человек должен всегда — это вошло мне в плоть и кровь.

Когда в половине шестого я вез фрау Дегенхард домой, то от усталости совершил две типичные для водителя ошибки: неправильно переключил скорость и слишком резко затормозил на покрытой льдом улице, так, что машина — к счастью, это произошло не на магистрали — завертелась волчком. И снова пришлось мне выслушать от испуганной фрау Дегенхард, что раньше я водил машину гораздо лучше.

— Вам все равно придется минуту подождать, — сказала она. — Ради того, чтобы мои дети остались целы, я поставлю вас на ноги чашкой кофе.

Наверху, в дегенхардовской квартире, я вытащил из кармана пальто две обещанные модельки старых машин и вручил их мальчикам. Оба поблагодарили, но, к моему удивлению, только старший Михаэль был явно обрадован. Прочитав названия машин: «Packard Landaulet 1912… Maxwell Roadster 1911», он протянул брату руку ладонью вверх и заявил:

— Гони полмарки!

— Ах вот оно что?! — ухмыльнулся я.

Фрау Дегенхард сердито выговаривала Михаэлю:

— Разве я тебе не объясняла, что неблагородно спорить с маленьким братом на деньги?

Но Томас запротестовал: он ни за что не хотел, чтобы его считали маленьким. А я сказал:

— Похвально, во всяком случае, что ты верил в мою честность!

— Да вовсе нет! — ответил Михаэль. — Мы оба не верили, что вы сдержите слово, но я рискнул!

Я посмотрел на Клаудию. Она держалась в сторонке и помалкивала.

— К сожалению, у меня было всего две машинки, иначе и тебе бы досталась, — сказал я. — Но ты ведь любишь читать?

Она кивнула.

Я вытащил из кармана книжку издательства «Инзель», которую выбрал утром второпях и не успел даже завернуть. Клаудия взяла ее и, взглянув еще раз на машинки братьев, прочла заглавие «Кукольное представление о докторе Фаусте» и с довольным видом кивнула. Но, открыв книгу, спросила, нахмурившись:

— А почему тут написано «Шарлотта Ланквиц»?

— Это прежняя фамилия моей жены, — объяснил я. — Книга принадлежит ей, но я думаю, что она ничего не будет иметь против, если я ее тебе подарю.

— А кто это доктор Фауст? — спросила она.

Фрау Дегенхард вошла с подносом и прервала наш разговор.

— Чемодан уложен? А портфели на завтра? Михаэль, проверь еще раз! И одеваться! Шарф не забудьте и перчатки.

Когда я вслед за фрау Дегенхард шел в комнату, я услыхал, как мальчики ссорились из-за машинок.

Мы уселись в кресла друг против друга, как в прошлый вечер; я с удовольствием выпил крепкий кофе и заметно взбодрился. Теперь, когда я пришел в себя, трудный рабочий день с его делами и заботами показался мне сном, прервавшим мой вчерашний разговор с этой женщиной.

Фрау Дегенхард сказала:

— У них есть номер в гостинице неподалеку.

Эта фраза прозвучала вроде, бы без всякой связи и тем не менее была неслучайной, она являлась как бы продолжением разговора.

— Там, в горах, два часа снегопада — и мне уже от дядюшки Папста не выбраться, — ответил я. — Ну что, вы теперь почти сообщница, и как, не облезла позолота с прежнего идола?

Что-то вроде усмешки появилось на лице фрау Дегенхард, но она сразу же ее согнала.

— Вам виднее, как поступать, — и прибавила с нажимом: — это с одной стороны! — Она взялась за кофейник: — Тут еще хватит на одну чашку.

— Спасибо, с удовольствием, — поблагодарил я и протянул чашку. Отпивая глоток, я взглянул на нее: — А с другой стороны?

Закурив и откинувшись в кресле, она заговорила вполголоса, не так бойко, как обычно, а словно думая вслух:

— С вами непросто. Вчера вечером я еще долго размышляла над вашими словами. Есть вещи, которые кажутся человеку совершенно немыслимыми, и, чтобы с ними смириться, ему приходится расстаться с многими прежними взглядами и суждениями.

— Вот мы и добрались до основной проблемы нашего времени, — сказал я, пытаясь небрежным тоном снизить серьезность ее слов.

— Основная проблема, — сказала она, — да, быть может, это действительно так. Если вдуматься, при нашем строе я выросла совсем другим человеком, чем была бы при иных обстоятельствах, с политическим сознанием, с пониманием общественных взаимосвязей, у меня как женщины есть ощущение настоящей свободы, собственной необходимости; еще моя мать по сравнению со мной была только домашней рабой, слова: молчи, занимайся своими кастрюлями — до сих пор звучат у меня в ушах. И все-таки во мне живы традиции моих бабушек, от стишков в альбом и пения хором на праздниках до представлений о супружеской верности. А вы все эти святыни безжалостно разрушили, прежде чем я сама пришла к таким взглядам, против которых восставало все мое существо. Гораздо удобнее жить с иллюзией собственной абсолютной правоты, чем с сознанием, что действовала необдуманно.

— Безжалостно… — повторил я. — То, что заставляет одного человека задуматься, а двоих начать разговор, не может быть безжалостно, это относится и к тем справедливым словам, которые вы вчера бросили мне в лицо. А что касается отживших традиций, вы заставили меня задуматься, вы отчасти правы, в нашей жизни еще много есть такого, что эти традиции питает. Но оставим пока эту тему. Вы ведь еще не сказали, а что же «с другой стороны».

— С другой стороны, — ответила она, — ваша поездка в Тюрингию с этой знакомой тоже может оказаться ошибкой. А вы не тот человек, который станет долго обманывать самого себя. Как бы не получилось так, что в один прекрасный день вы вдруг осознаете эту ошибку. И не дай бог вам тогда очутиться в таком же угнетенном состоянии, в какое вы привели меня вчера вечером.

— Что ж, выходит, я просто щепка, которую песет поток, — так же серьезно сказал я, — но ведь это не так, хоть мне точно и неизвестно, как обстоит дело со свободой воли. Пусть я совершаю ошибку, это значит лишь, что потом мне придется спросить себя, почему человеку свойственно ошибаться. И раз я завтра еду не один, — заключил я, — значит, так и должно быть! Значит, это не ошибка, а если и ошибка, то она неизбежна.

— Неужели это говорит человек трезвого ума, каким вы себя считаете? — спросила она.

— Да конечно же! — ответил я. — Если я утверждаю, что так должно быть, значит, все учтено: и коэффициент полезного действия, и тот вред, который я могу причинить.

— Коэффициент полезного действия будет, конечно, работать на вас, — сказала она, — ну а вред, по-видимому, будет причинен другим.

Я поднялся.

— Так однозначно нельзя, пожалуй, оценивать результаты наших поступков. Я не гонюсь за лишними ошибками, мне более чем хватает институтских проблем, правда, к сожалению, мне не удается отделить их от так называемых личных. — Я в раздумье смотрел на нее: — Я хочу сказать вам одну вещь: у меня такое чувство, будто внутри меня все переворачивается до самого основанья. И в этой ситуации, конечно, может случиться, что я потеряю ориентацию. Но если это произойдет, я вспомню вас и ваши слова.

Она покачала головой. Должно быть, сейчас она чувствовала почти то же, что и я: мы стали ближе друг другу. Во всяком случае, она произнесла:

— Кажется, мы, люди, и в самом деле можем что-то значить друг для друга…

И в ушах у меня зазвучал голос Шарлотты: «…если не замыкаемся в себе».

В коридоре на чемодане сидела Клаудия и читала подаренную мною книжку.

— А почему бы вам не поехать с нами? — спросил я фрау Дегенхард, когда она прощалась с детьми. — Мы сдадим всех троих Босковам, а потом я приглашаю вас поужинать.

— Это предложение так ново и так ошеломило меня, — сказала она, — что мне нужно будет сегодня весь вечер приходить в себя. Поглядим, возникнет ли у вас еще когда-нибудь такое желание!

— А давайте, — ответил я весело, — поспорим на полмарки?

Мы вышли. Обоих мальчиков вместе с чемоданом и сумками я поместил на заднем сиденье, а Клаудию взял к себе вперед, но так крепко затянул ремни, что она почти не могла шевелиться.

— Чтоб уж было надежно, — сказал я, и мы поехали.

— Кто такой доктор Фауст? — спросила Клаудия.

— Как тебе сказать… — Я принялся лихорадочно перебирать в памяти обрывки школьных и рабфаковских знаний. — Алхимик был такой в средние века, проще говоря, ученый.

— Как вы? — спросила Клаудия.

— Приблизительно, — ответил я. — Ну, в грубом приближении, то есть, конечно, совсем не такой. Потому что тогда еще верили в волшебство и духов.

— А вы в духов не верите?

— Конечно, нет! Я же современный ученый.

Клаудия замолкла. Зато мальчишки перегнулись через спинку сиденья и начали мучить меня вопросами.

— А почему на спидометре цифра сто сорок? Ведь предел у этого драндулета сто двадцать пять!

— Плюс минус десять процентов, — объяснил я терпеливо, — получается сто тридцать семь и пять десятых.

— А современный ученый и правда не верит в духов? — спросила Клаудия.

— Правда не верит.

— А почему у вас на щитке написано «сливочное масло»? — спросил Михаэль.

— Сливочное? — удивился я.

— Ну да, по-русски, — пояснил мальчик.

— По-русски маслом называют и машинное и сливочное, а это указатель давления масла.

Бесконечные вопросы постепенно начали действовать мне на нервы.

— Господа, прошу тишины, мне нужно следить за дорогой.

Клаудия глубоко вздохнула.

— Тебя еще что-нибудь волнует? — спросил я.

— Но ведь вам же надо следить за дорогой, к сожалению.

— Ладно, не томи, — сказал я, — выкладывай!

— Все дело в духах, — объяснила она. — У нас на уроке в школе говорили про могучий дух Маркса. А вы говорите, что никаких духов не существует.

Я был так озадачен, что, делая правый поворот, зацепил колесом тротуар, на что с заднего сиденья сразу же раздалось:

— Он так куда-нибудь врежется!

Тут я обиделся и молчал до тех пор, пока у Адлергештелля не выбрался на расчищенную дорогу. Машин было еще мало, и я сел поудобнее.

— Послушай, Клаудия! — начал я. — Когда я говорил о духах, то имел в виду не привидения, понимаешь? Они бывают только в сказках. А кроме этого, существует еще так называемый человеческий дух, функция коры головного мозга, я имею в виду высшую нервную деятельность. Ясно тебе?

— Нет! — ответила Клаудия.

— Но ты знаешь, что такое разум. Ну, другими словами, что мы очень многому можем научиться, что у нас есть фантазия и изобретательность, что мы единственные животные, которые могут создавать сложные орудия труда. Вот эти мозговые способности называют еще духовными. И если человек необычайно умен, — я так вспотел, что мне пришлось расстегнуть пальто и размотать шарф, — много чего совершил, открыл, способствовал прогрессу, то тогда говорят, что в нем могучие духовные силы, и у Маркса, и у Эйнштейна, и у других знаменитых людей были могучие духовные силы. Понимаешь теперь разницу?

— Да, — ответила она и тут же спросила: — А у вас тоже могучий дух?

— Нет! — ответил я со всей определенностью. — Сегодня только много людей вместе могут образовать что-то похожее на могучий дух.

Мальчики сзади о чем-то вполголоса переговаривались. Скосив глаза, я увидел, что Клаудия кусает нижнюю губу. Это еще не конец, подумал я с испугом.

— Но мы ведь не животные! — произнесла она с нажимом.

— Конечно, ты от обезьяны произошла, — крикнул ей Михаэль, — а ты как думала!

— Не вмешивайся в разговоры, которых не понимаешь! — отрезала Клаудия.

— Знаешь что? — сказал я дружелюбно, но не без тайного коварства. — Ты в ближайшие дни поподробней расспроси обо всем этом моего коллегу Боскова! Главное, пусть про духов тебе еще раз объяснит!

Она кивнула, и я вздохнул облегченно. Мы уже проехали Грюнау.

Улица, которая вела к Шмёквицу, была покрыта льдом и остатками смерзшегося снега, поэтому ехать по ней было трудно. Добравшись наконец до Каролиненхофа, я стал разворачиваться, чтобы поставить машину под фонарем. В доме наше прибытие, очевидно, заметили, потому что Босков встретил нас уже в дверях и приветствовал детей прямо-таки торжественно.

Босковский дом стоял, да и по сей день стоит посреди большого сада, который спускается к каналу. Здание из обожженного кирпича повернуто к улице помпезным фасадом с завитушками и украшениями, псевдовизантийский стиль которого всегда повергал меня в трепет. Но, во всяком случае, этот архитектурный кошмар с полуциркульными арками, стрельчатыми сводами, контрфорсами, фиалами, многочисленными эркерами и башенками должен был возбуждать детскую фантазию: тут детям, вероятно, приходили на ум сказочные дворцы и замки с привидениями. В свое время, когда здесь была тихая сельская местность, дом был виллой одного вернувшегося из Америки немца, обладавшего, кроме денег, еще и чудовищным вкусом. Внутри Босков его слегка перестроил, а заднюю часть дома прикрыли большой террасой, выходившей в густой сад.

Босков встретил нас в некоем подобии церковного портала, по обе стороны которого располагались аллегорические скульптуры с отбитыми носами.

— Ну, — сказал он, обращаясь к детям, — вот вы и снова у нас, уж мы заждались! Ну давайте быстренько, знаете ведь, где что.

Клаудия спросила с волнением:

— А можно мне опять спать в комнате Спящей красавицы?

— Ну, конечно, — ответил Босков. — Где же еще? — И пока мы проходили в дом, объяснил мне: — Это комната девочек, она в башенке с окном. Есть ведь сказка про Спящую красавицу, которая в такой вот башне уснула. Однажды ее тут прочитали, тогда Клаудии было, наверное, лет пять, и с тех пор она упрямо твердит, что Спящая красавица могла заснуть только у нас в башне, и наши девчонки тоже уверены, будто именно здесь она укололась о веретено…

Мы стояли в прихожей. Я окинул взглядом анфиладу комнат, соединявшихся широкими раздвижными дверьми. Эркеры, выступы, лестницы придавали дому внутри своеобразную прелесть. Из первой комнаты во вторую вели ступеньки, в третьей был необычно высокий потолок, чуть ли не вдвое выше, чем в остальных. В этой комнате были даже антресоли, тянувшиеся с трех сторон вдоль стен, по-видимому, это помещение предназначалось для библиотеки, которая, кстати, и сейчас тут находилась.

Все это большое хозяйство вела сестра Боскова, женщина лет пятидесяти; в свое время она вышла замуж за одного из друзей Боскова, незадолго до конца войны ее мужа казнили в тюрьме. В этот час из босковского клана отсутствовали только две его дочери. Старшая, врач, была на ночном дежурстве в клинике. А младшая, славистка и главный редактор женского журнала, редко появлялась дома раньше восьми. На кухне я поздоровался с одним из зятьев, мужем редакторши, это был человек моего возраста, ученый, астрофизик. Сейчас он занимался тем, что отсекал куски от круглой шестифунтовой буханки хлеба, и делал это с ловкостью, свидетельствовавшей о многолетнем опыте. Девочка с косами намазывала хлеб маслом. Дегенхардовским мальчишкам с остальными детьми поручили накрывать на стол.

Босков без пиджака, сунув большие пальцы в проймы жилета, стоял в дверях кухни. Он волновался все больше.

— Да что ж это никак не могу вспомнить, в «Спящей красавице» говорила что-нибудь добрая фея про принца или нет?

Девочка, намазывавшая хлеб, сказала:

— Да ничего она не говорила, просто обещала, что принцесса через сто лет проснется!

— Вовсе нет, — ответил Босков. — Глупости! — И снова погрузился в размышления.

Я обратился к его зятю:

— А почему вы покупаете эти круглые шестифунтовые буханки? Ведь они дают куски со слишком большим эксцентриситетом.

— Мысль неплохая! Следовало бы свести его до нуля, куски тогда будут получаться совершенно круглыми, — в тон мне ответил астрофизик.

Девочка с косичками отнеслась к этой болтовне с чисто практической точки зрения:

— На круглые куски и круглую колбасу удобней класть!

— Идеально было бы ввести единые стандарты для булочников и мясников, — сказал я и вышел из кухни вслед за Босковом.

В той самой библиотеке с антресолями я поздоровался с его сестрой, которая сидела за вязальной машиной. У ее ног играла самая младшая представительница семейства, четырехлетняя Габи, которая так замотала своего игрушечного мишку эластичными бинтами, что у него выглядывали одни глаза.

— Несчастный случай? — спросил я.

— Гололед, — ответила девочка. — Все переломано!

В соседней комнатке сидел второй зять и читал.

Он не мог подняться нам навстречу, потому что не хотел тревожить сон черной как ночь кошки, которая свернулась клубком у него на коленях. Мы поздоровались без всяких церемоний, я придвинул себе кресло. Поскольку историк не обращал на нас внимания и продолжал читать, я спросил Боскова:

— А сегодня во время перерыва действительно был кто-то из министерства финансов?

— Когда речь идет о деньгах, они реагируют в течение суток, — сказал Босков. — Они же знают, как обстоит дело в области химической технологии с охраной патентов. Чтобы запатентовать за границей, нужно уйму валюты! А химики у Дюпона все равно найдут способ обойти наш метод. Именно поэтому я считаю, что его надо не защищать патентом, а как можно быстрее и выгоднее продать и получить валюту.

Я кивнул:

— Но по крайней мере хоть в развивающиеся страны доктору Папсту удастся экспортировать.

— Да уж скорее с помощью нашего метода, чем с японской установкой, — сказал Босков. — Но все, что связано с патентованием, будет, конечно, решаться в другой инстанции. Дело только в том, что там заняты подготовкой к съезду, и все, что сейчас туда попадет, будет пока положено под сукно.

— У нас в институте все надежно, — сказал я. — Кроме Юнгмана, Харры, Шнайдера, меня и вас, никто, даже Кортнер, ни о чем не догадывается.

В распахнутых дверях появилась Клаудия и объявила:

— Мыть руки и ужинать.

Затем она осторожно подкралась к телевизору, где сверху на плоской поролоновой подушке, в совершенно расслабленной позе, так что передние и задние лапы свешивались по обе стороны ящика, спал огромный сиамский кот. Клаудия почесала его за ухом, и в ответ раздалось такое громкое мурлыканье, что мы услышали его в другом конце комнаты:

— Какой здоровенный вымахал, — заметил я, — как, кстати, его зовут?

Историк захлопнул книгу, поднялся и осторожно переложил черную кошку с колен на кресло. Сквозь стекла очков я увидел у него усмешку, притаившуюся в уголках глаз:

— Мы назвали его Килидж Арслан, — ответил он совершенно серьезно. — Этим мы хотели увековечить память славного сельджукского султана, который со своим доблестным войском в тысяча сто первом году разгромил разбойничьи орды крестоносцев.

— Теперь припоминаю, — кивнул я, — а вон та черная в кресле, она тоже кого-нибудь увековечивает?

— Этот из молодых наших котов, — вмешался Босков. — Я ведь вам рассказывал, как из-за этих тварей тут осенью все против меня голосовали.

— По этой причине, — так же серьезно продолжал профессор истории, — мы нарекли многообещающего экс-кота и выдающегося крысолова Тариком. Ведь именно Тарик ибн Сияд, предводитель берберов, подчинявшийся, кстати, получившему незаслуженную известность Мусе ибн Нусаиру, пересек Гибралтар и в устье Вади-Бекка в семьсот одиннадцатом году нанес Родериху решительное поражение.

— Вот-вот, — сказал Босков. — А потом они же еще над тобой издеваются. Сходи в прихожую, ударь в гонг, но только один раз, — попросил он Клаудию. — А теперь обратите внимание на кошек!

Раздался удар гонга, черный кот пронесся мимо нас как молния, и громадный сиамский тоже спрыгнул со своего возвышения.

— Так сказать, павловский колокол, — сказал я. — Интересно, какую бы они скорчили мину, если бы сейчас в кухне не оказалось еды?

— Но, это… Это строго-настрого запрещено! — возмутился Босков. — Мы их специально дрессировали на этот гонг.

За стол уселось десять детей и пятеро взрослых. На ужин были сосиски, бутерброды и превосходный салат из сырых овощей, который я искренне похвалил; эту похвалу, как мне объяснили, заслужил астрофизик; в тот вечер ответственным за ужин был он. За столом Босков снова вернулся к волновавшему его вопросу:

— Ну ладно, отвечайте теперь коротко и ясно, говорила добрая фея про принца или нет?

— Я же тебе сказала, что принц тут ни при чем, — заявила старшая внучка.

На это Михаэль, сын фрау Дегенхард, объявил во всеуслышание:

— Ни при чем! А проснулась она все-таки от его поцелуя!

Тут все мальчики так громко рассмеялись, что я с удивлением на них взглянул.

— Ну, конечно, без принца тоже ничего бы не получилось! — согласилась девочка, слегка смутившись.

А Клаудия поставила все на свои места:

— Это просто фея сначала ничего не сказала про принца, а только что принцесса проспит сто лет.

— Теперь вспомнил, — сказал Босков, — а то я никак не мог успокоиться.

После ужина я еще полчасика посидел с ним и его зятьями. Наверное, нужно было воспользоваться удобным случаем и обсудить с Босковом кое-какие институтские проблемы. Но я не испытывал ни малейшего желания. Я был спокоен и расслаблен. И ощущал это всякий раз, бывая у Босковов. Что-то такое было в атмосфере их дома, не знаю даже, что именно, но здесь я чувствовал себя как-то защищенно. Теперь самых маленьких умывали и укладывали дети постарше, а теми в свою очередь руководили старшие.

Сестра Боскова пошла наверх, захватив с собой книжки, чтобы читать детям вслух.

— Это что, иллюзия? — спросил я. — Ведь я знаю, какая тут у вас идет бурная жизнь! И все-таки в вашем доме царит атмосфера мира и единения.

— Истинное единение и мир, — произнес Босков с отрешенностью, которой я у него раньше не замечал, — это ведь в конечном итоге две стороны одной медали, ну вы понимаете, о чем я хочу сказать: о жизни, достойной человека. Я всегда жил в истинном единении, вдвоем ли, как вы с женой, вчетвером ли, с двумя маленькими детьми. А жизнь в лагере… Не подумайте только, что я хочу как-то смягчить ужас пережитого. Но такого человека, как я, тюремная одиночка наверняка бы убила. А в Бухенвальде было настоящее единение, мы называли это солидарностью, и поэтому даже там нас нельзя было лишить человеческого достоинства. Теперь снова идет нормальная жизнь. Но жизнь в одиночестве для меня немыслима.

Отложив книгу, историк сказал:

— Когда я прохожу мимо какого-нибудь многоэтажного дома, и если к тому же это воскресенье, я всегда представляю себе сто семьдесят маленьких кухонь в ста семидесяти однокомнатных квартирах и вижу, как на ста семидесяти газовых плитах жарятся сто семьдесят шницелей на ста семидесяти сковородках, а в ста семидесяти кастрюлях варится картошка… И я не знаю, смеяться мне или плакать… Почему в этих огромных домах нет общей кухни, столовых, клубных помещений или какой-либо иной формы коллективной жизни? Не считайте меня сектантом. Пусть у каждого будет своя квартира, дверь которой он сможет закрыть, если устанет от людей. Но новое общество, каким является наше, должно планировать не одну экономику. Мы должны постепенно выработать концепцию общества, определяющую формы человеческого общения в будущем. Разобщение, к которому мы пришли — об этом я, мне кажется, могу судить, — не только не связано с человеческой индивидуальностью, но и не заложено изначально в социальную категорию, каковой является человек. Это разобщение — исторический продукт, или, лучше сказать, редукт, потому что человеческой сути всегда отвечали такие формы групповой жизни, которые можно было, например, наблюдать, правда, в несколько трансформированном виде, в дошедшей до нас деревенской общине.

— Однако жизнь в общежитии, которой я хлебнул в свое время, учась на рабфаке, — сказал я, — тоже нельзя назвать идеальным решением проблемы сосуществования людей, не связанных семейными узами.

— Я говорю о новых решениях, основанных на современном знании о человеке, — ответил историк. — Их надо искать и изучать.

— Искать и изучать, — вздохнул Босков, — но это в сфере социологии, а сводится-то все к проблеме градостроительства. А градостроительство — это обширное поле, как сказал бы Фонтане.

— И чтобы возделать его, — подхватил я, — потребуются миллиарды.

— Ну вот опять, — вздохнул историк. — Поскольку я не отрицаю примат экономики, мне остается только его проклинать! Все уродства классового общества вытекают, по моему убеждению, из капиталистического принципа конкуренции. Социалистическая революция сначала в национальном, а после сорок пятого и в международном масштабе его ликвидировала, но раскол в мире и необходимость сосуществования в наш атомный век вынуждают нас уже в глобальных масштабах придерживаться этого принципа, когда речь идет об экономическом соревновании двух систем.

Босков сказал с горечью:

— Надо честно признаться: всех этих необходимостей и непреложностей, с которыми нам приходится сталкиваться, мы никак не предвидели! Мир беспрестанно навязывает нашему обществу в целом и каждому человеку в отдельности противоречия, которые мы вынуждены преодолевать.

— Отнюдь не весь мир, — возразил астрофизик с неподражаемой смесью отрешенности и иронии на лице. — Вы, товарищи, имеете в виду всего лишь планету Земля. А наше общество с его проблемами — это не более чем взмах ресниц в океане космического времени. И невзирая на все ваши противоречия, советские и американские ученые, которые занимаются моей наукой, совместно работают над разгадкой квазаров, и, когда Бюраканская школа спорит с ортодоксальными космологами о Биг Банге, мы едины в нашем знании и незнании. Все вы не тому учились! В моей науке американцы без всяких ограничений предоставляют советским коллегам и нам данные своих наблюдений, обработанные компьютерами. На уровне моей науки земля неделима.

— Не забудь еще директоров зоопарков, — простонал Босков, чуть не плача от смеха. — Так дружно рука об руку никто не шагает по этой земле, как наши и западные директора зоопарков!

Под общий смех я поднялся и попрощался с зятьями и с сестрой Боскова, которая сидела в соседней комнате. Босков проводил меня до дверей. В прихожей мне попалась еще одна кошка, черная, с какими-то необычными бело-коричневыми пятнами, завидев меня, она, нервно вздрагивая, недоверчиво прижалась в угол.

— Интересный зверь, — сказал я, натягивая пальто.

Пока мы стояли с Босковом в открытых дверях, кошка проскользнула у меня между ног в темноту.

— Это Клеопатра Властолюбивая, — объяснил Босков.

— А скажите, — спросил я с интересом, — откликаются эти твари на свои громкие имена?

— Да вообще-то не очень, — ответил Босков. — Вообще-то все они откликаются на «кис-кис».

18

Утром я торопился, собираясь в институт, ведь дом мой годился теперь для ночлега, и только. Пустота, царившая в нем, с каждым днем давила на меня все больше, а вчера вечером после возвращения из уютного босковского дома показалась и вовсе невыносимой. Я быстро уложил все, что мне было нужно для поездки в Тюрингию.

Подходя к новому зданию, я увидел, что окна в нижнем этаже освещены. Было только семь. Интересно, на машине они начали или так и не кончили работать? По привычке, просто уже машинально, я первым делом заглянул в подвал с рентгеногониометрами. Затем, осторожно постучав, открыл дверь в комнату, где обычно отдыхала ночная смена, постель была застлана чистым бельем, но не тронута. Значит, все-таки работали! Если не расходовать силы экономно, нам просто не выдержать всего этого! Рассерженный, я поднимался по лестнице. Очутившись в узком коридоре, обнаружил, что почти во всех комнатах вычислителей горит свет.

В операторской на всех столах царил полнейший хаос, типично лемановский. В машинном зале я увидел Харру, Лемана, Мерка, Леверенца и, что было уже совсем странно в такой ранний час, самую опытную из лемановских программисток. Харра с потухшей «гаваной» в зубах пробубнил что-то себе под нос, похожее на: «А, это ты, Киппенберг…» Леман, стоявший у пульта, только на секунду поднял глаза, чтобы кивнуть мне. Он был явно измучен и зол. Его правая рука бегала по клавиатуре. Программистка уступила мне свой стул, я замотал было головой, но она вышла из комнаты вместе с Леверенцем. Придвинув стул к пульту, я в первую очередь взглянул на индикаторное поле, лампочки «Сеть» и «Готов» горели. Интересно, почему Леман так зол и подавлен. Опять, наверно, решил, что Харра к нему придирается. Возможно, дело именно в этом.

А Харра снова, как сказал бы Босков, разыгрывал из себя Кутузова во время Бородинской битвы. То есть стоял посреди комнаты, заложив руки за спину, и командовал Леманом. Без всякой надобности, потому что Леман действовал за пультом автоматически и ни в каком руководстве не нуждался.

— Эта программа без учета ошибок? — спросил Харра.

— Эта программа без учета ошибок? — передразнил Леман. И уже не сдерживаясь: — А какая же еще? Занеси адрес первой команды в счетчик команд! Нажми «сброс» и «пуск»! Какие у господина генерала будут еще приказания, а?

Ну и ну, подумал я. Это что-то новенькое!

— Давай! — сказал Харра, с остервенением жуя потухшую сигару.

Леман нажал на «пуск». Загорелась надпись «Машина работает».

Мигание контрольных лампочек захватило меня и вызвало те же чувства, что и жужжание трансформаторов в подвале, где у нас стоит рентгеновская аппаратура, или дрожание стрелок на приборах в измерительной лаборатории Харры. Удивительно, как я со всем этим сроднился, даже с неодушевленными предметами, не говоря уже о моих сотрудниках, с которыми мы очень часто понимали друг друга без слов.

Но сейчас я как раз мало что понимал. Зачем они вытащили Леверенца из постели? Зачем в такую рань им понадобилась программистка? Что тут вообще разыгрывается, почему вопреки моим указаниям Харра с Леманом ночь проторчали на машине? Все это вызывало удивление, если не беспокойство: что-то тут было не в порядке!

Леман — светло-русые волосы падали ему на лоб, — опершись рукой о пульт и нервно подергиваясь, смотрел да печатающее устройство, которое наконец заработало. Харра замер посреди комнаты.

— У вас что там? — спросил я.

Ответа не последовало.

— Какая программа, Леман, ты не слышишь, что ли?

Заговорил Мерк, который сидел за печатающим устройством. И еще более выспренно, чем всегда. Видно было, что он до смерти хочет спать, потому что речь его звучала совершенно бессвязно. Но что-то я все-таки понял: они прогоняли сложнейшую программу, которую мы сами сделали, чтобы рассчитывать кинетику реакции.

— Мы, — объяснял Мерк, делая величественный жест, — Робби, я и все присутствующие, торчим тут всю ночь! Харра смоделировал такую штуку, будь здоров, понимаешь? А машина выдает явно что-то не то, это как дважды два!

Харра выдрал из печатающего устройства лист, поднес его к своим сверкающим линзам и вдруг без всякой причины набросился на меня:

— Нам тут только таких умников не хватало!

— Ошибка? — спросил я.

У Лемана лицо покрылось красными пятнами, но он промолчал. Я больше не сомневался, что у них какие-то неприятности.

— Господа, — произнес я, — что тут у вас происходит? Что с программой?

— Ничего! — сказал Мерк. — Все в ажуре! Только спокойствие! Все получится, это как дважды два!

Леман заворчал:

— Прекрати наконец эту идиотскую болтовню.

— Господин Леман! — повысил я голос. — Не соизволите ли вы объяснить наконец…

— Да что там. — Леман, уже не сдерживаясь, шарахнул кулаком по пульту. — Не хочет она, и все тут!

— Ошибка? — повторил я.

Леман пожал плечами:

— Да не дает она ошибки, но… — и он скорчил такую гримасу, словно проглотил медузу, — но выходит одно дерьмо.

Меня едва не разобрал смех, но, взглянув на Лемана, я понял: дело нешуточное. Он был совершенно растерян.

Человек всегда задним умом крепок, и теперь, спустя годы, я и сам не могу понять, почему тогда тоже растерялся и впервые, с момента, как начал работать в институте, утратил самообладание. Правда, я был сбит с толку, и, хотя мелькнувшее у меня подозрение оказалось, как потом выяснилось, правильным, в ту минуту я поддался общей панике. Разум мне изменил, правильная мысль пришла мне в голову, но я не додумал ее до конца с обычной последовательностью. Я был в полном замешательстве, молчал и не мог найти тех единственно верных слов, которые должен был сказать тогда, чтобы превратить все это в незначительный эпизод, о котором скоро и думать бы забыли.

Если бы я сказал: хватит, бы все очумели, марш домой, выспитесь сначала, — тогда эта, по сути, незначительная ошибка не привела бы к столь тяжелым последствиям, не поставила бы, как это выяснится потом, под угрозу все наше предприятие. Ведь даже если в программе ошибка, ее можно найти, уж по крайней мере характер ее совсем просто установить. Ведь должен был я сообразить: раз машина не выдает ошибку, значит, программа тут в любом случае ни при чем. Но мое умение улавливать суть в случайных, на первый взгляд незначительных вещах, чутье, помогавшее мне отыскивать скрытые взаимосвязи, способность в любой ситуации продумывать одновременно несколько различных вариантов — все это оказалось в тот момент блокировано. Слишком многое было поставлено на карту, чтобы я мог реагировать с обычным хладнокровием. Я был издерган, как и все, но, кроме того — теперь я это понимаю, — моя уверенность в себе была подорвана ощущением собственной вины, да еще чуждое моей натуре копание в собственном «я» выбивало меня из колеи. Во всяком случае, человека с трезвым умом в этот момент не существовало. Что ж, осечка бывает у каждого, плохо только, когда она происходит в роковую минуту.

Ибо в открытых дверях стоял доктор Кортнер, весь обратившись в слух. Из-за треска печатающего устройства никто не услышал, как он вошел в зал и оказался свидетелем моей вспышки.

У меня еще хватило ума спросить:

— А где же инструкция по использованию программы? — и, не получив ответа, я, раздраженный, крикнул Леману: — А где последний протокол компиляции?

Леман промолчал. Красные пятна исчезли с его лица, он стал бледен.

Мерк начал сбивчиво объяснять:

— Да в том-то и дело, понимаешь, мы всю ночь искали, людей подняли с постели, думали, может, кто-нибудь знает, где что… Но бывает ведь, ничего найти нельзя, случается, что поделаешь, как в воду кануло. А Робби, ничего не попишешь, выдает какой-то бред, но это ведь и с умными людьми бывает!

Я сказал, все еще раздраженный:

— Удивительная безалаберность!

Я мучительно пытался разобраться в происходящем, мой вопрос, где инструкция по использованию программы, мог бы действительно натолкнуть нас на правильное решение, если б меня не захлестнуло в тот момент чувство горечи.

— Уж на машине-то все будет как надо, в этом я всегда был уверен, — сказал я Леману. — Но ничего не идет как надо. Самая важная программа исчезла, самые нужные материалы куда-то подевались… — И тут я впервые в жизни наорал на своего сотрудника: — А все ты с твоим проклятым гонором! Давно нужно было покончить с твоей беспорядочной манерой работы! Слишком много я дал тебе воли! Инструкция пропала, протокол компиляции не найти — это неслыханное безобразие!

Теперь уже и Леман перестал что бы то ни было соображать, так был уязвлен, к тому же он не спал вторую ночь подряд. На Харру и подавно не было никакой надежды, в кризисных ситуациях он всегда искал абстрактные решения и видел все, кроме того, что было у него под носом. Мерк должен был бы соображать лучше других, но он уставился на меня, как маленький мальчик, по-видимому испугавшись моей вспышки.

Я снова взял себя в руки и больше не кричал. Но говорил я с каким-то зловещим спокойствием, и это было еще обиднее крика.

— Господа на машине не могли не знать, что настанет день, когда нужно будет представить доказательства, что мы не только витающие в облаках теоретики и не тыловая служба для эмпириков, что мы в состоянии навести мосты, которые свяжут научные исследования с требованиями практической жизни. Оказалось, мы ни черта не в состоянии. Выношу за это особую благодарность всей счетной группе, а главное — тебе, Леман! Мои поздравления, господа!

Леман воспринял это как пощечину. Он перестал гримасничать. Саркастическая усмешка уже не кривила рот, от обычного высокомерия ничего не осталось. И следа не было от прежней его гордости, — гордости человека, хорошо знающего свое дело. Сейчас Леману оставалось только одно — молчать и сохранять выдержку, что ему и удалось.

Харра, который тоже чувствовал себя ответственным за машину, попробовал было оправдаться, но как-то вяло, без напора, разве что громко:

— Ну чего ты пристал, Киппенберг? Придумаем мы что-нибудь, вот так… — Он забубнил: — Можно, например, интегрировать с помощью разложения в степенной ряд, вот так… — и замолк, потому что лучше меня понимал, с чем нам предстояло столкнуться: изменения агрегатных состояний, фазовые переходы и тому подобное — в плане математическом это были сингулярности.

— Иди ты со своими рядами! — бросил я ему и продолжал, повысив голос: — Кто тут хвастался, что ему нужны только параметры состояния, кое-какие данные о веществе и он все рассчитает? Ты! Если уж говорить правду, много пыжишься, а толку чуть!

Харра уставился своими очками в пустоту. Он и так был не велик ростом, а теперь весь сжался, костюм еще больше обвис, ворот рубашки болтался; вечная коробка с сигарами, засунутая за подтяжки, делала его фигуру более скособоченной, чем обычно. Зрелище было не из веселых.

Я повернулся и вышел.

В дверях я наткнулся на Кортнера. Хорошо хоть за моей обычной непроницаемой маской нельзя было разобрать, как я взбешен. Кортнера только сейчас не хватало! Меня вдруг захлестнуло чувство непреодолимого отвращения к этому человеку. Оно и помешало мне правильно оценить обстановку, мне и в голову не пришло, что Кортнер мог слышать, как я только что взорвался. С принужденной вежливостью я кивнул ему.

— Доброе утро! — произнес Кортнер.

Если бы в его тоне я уловил хотя бы намек на вчерашнюю угрозу, это заставило б меня насторожиться и обдумать сложившуюся ситуацию, возможно, я не был бы так беззаботен и серьезно отнесся к его появлению здесь. Но я в тот момент даже не подозревал, до какой степени скользким был этот человек, не представлял, что за мысли были у него в голове: осторожно! Киппенберг раздражен, вчера я уже чуть не схлопотал от раздраженного Киппенберга. А сейчас имеется такая информация, о которой и мечтать нельзя. Дразнить его нет никакого смысла, напротив, нужно быть с ним предельно дружелюбным, не следует внушать ему подозрения.

Кортнер опередил меня, распахнул передо мной, перед младшим, дверь и, приотстав на полшага, пошел следом по коридору. Я не обращал на него внимания. Но в вестибюле он задержал меня, мягко положив руку мне на плечо:

— Я искал тебя, Киппенберг… Знаю, знаю, у тебя нет времени. Но я только вчера вечером наконец внимательно просмотрел все материалы, проект заключения, результаты экспериментов. У меня возникли кое-какие вопросы. Не волнуйся, ничего существенного.

— Тогда обговори это, пожалуйста, с коллегой Дитрих, — бросил я.

— Разумеется, — согласился Кортнер.

— А сейчас извини меня, пожалуйста. — Я с трудом сдерживал нетерпение.

— Тебя что-то заботит? — спросил Кортнер. — Какие-то проблемы? Может, я могу чем-нибудь помочь?

Я посмотрел сверху на его треугольную физиономию. Чего ему надо, почему задает такие идиотские вопросы? В его взгляде было сплошное дружелюбие, на остром лице только готовность помочь и преданность. Это был тот прежний Кортнер, которого я достаточно узнал за эти годы и научился терпеть, поэтому ответ мой прозвучал резко:

— Ты меня извини, я спешу!

— Пожалуйста, пожалуйста, не буду тебя задерживать! — закивал Кортнер.

Я направился в старое здание. Уже ступив на лестницу, ведущую в подвальное помещение, я обернулся. Кортнер в своем белом халате все еще стоял в вестибюле, и, наверное, издалека мне просто почудилось — в углах его рта была та самая знакомая усмешка. Если бы я знал, что этот человек только и ждет моего отъезда, чтобы сплести свою интригу, что в мое отсутствие ему удастся переубедить шефа! Но я сразу забыл о нем, едва переступил порог мастерской Трешке.

Потому что испугался. Я уже бывал в этом подвале, однако по-настоящему разглядел его впервые. Я увидел это помещение другими глазами: ужасно тесное, в нем не хватало ни света, ни воздуха, а неоновая лампа показалась мне просто издевательством, как и вентилятор, безуспешно сражавшийся с громадными трубами отопления. Как мы могли допустить, чтобы Трешке здесь работал. И мне стало не по себе, потому что я вспомнил, как был возмущен несколько лет назад, когда обнаружил доктора Харру в такой же вот дыре. До сегодняшнего дня я не задумывался над тем, в каких условиях трудится Трешке. А теперь я наконец по-настоящему разглядел эту забитую станками конуру. Токарный, опиловочный, сверлильный со шлифовальным кругом, фрезерный, рычажный и листосгибочный прессы, верстак, на котором тиски и кузнечная плита, почти не оставляли свободного места; и повсюду, за и под станками, во всех углах связки с круглыми и шестигранными прутками, листы стали, латуни, меди, тут стоять и то было негде, к шкафу не подойти, между ящиками с отливками и заготовками еле помещалась одна трехногая табуретка — таким было царство Трешке, его мастерская, одновременно склад, раздевалка и столовая.

А ведь когда мы составляли план нового здания, я подумал о каждом программисте, о каждой лаборантке, а вот про Трешке и его мастерскую не вспомнил.

Юнгман, слава богу, был тут, в подвале, это сэкономило мне время и отвлекло меня. Я забрал эскизы, которые он довольно аккуратно нанес на кальку, и подшил скоросшивателем. Как я выяснил, Трешке после тщательного изучения одобрил их. Ведь в понедельник уже не должно быть никаких вопросов! Мы с Юнгманом обсудили еще кое-какие детали, касающиеся конструкции экспериментальной установки в отделе химии, после чего он оставил нас с Трешке наедине.

Трешке завтракал. Он собрался было уступить мне свою табуретку, но я отказался и прислонился к верстаку.

— Осторожнее! — предупредил он. — Костюм испачкаете!

— Ничего, мир не рухнет, — ответил я. Собственно говоря, я и сам не знал, почему не уходил. — Да, действительно, когда видишь, что тут делается… у вас есть все основания жаловаться.

— А кто жалуется, — ответил Трешке. — Я, что ли? Варить только приходится во дворе, а так у меня все тут под рукой.

Я внимательно смотрел на этого тщедушного человека с большой головой, которая словно болталась на тонкой шее. Теперь я понял, почему тут задержался: просто хотел услышать новые предсказания. Правда, я обращался к оракулу совсем недавно, в минувшее воскресенье. До сих пор я пользовался таинственным даром Трешке знать все, что происходит в институте, не чаще двух-трех раз в год. Но так как самое худшее, на что можно было нарваться, — это суровое молчание, я все же рискнул:

— Ну, а что нового слышно у нас в институте?

Трешке дожевал, отхлебнул глоток из термоса и устремил на меня свои бесцветные глаза. Мне вдруг показалось, что на его лице мелькнуло некое подобие улыбки.

— Вахтер, — произнес он, растягивая слова, — еще получит от Боскова. А Анни, — Трешке покачал головой, — нужно бы за мужика замуж выйти, а не за институт. — Он снова откусил свой бутерброд. — Но вам-то что, вы ведь выше всего этого!

Это было на самом деле так. Нескончаемые институтские сплетни интересовали меня только в тех случаях, когда грозили отравить рабочую атмосферу или испортить жизнь кому-нибудь из сотрудников. Но сейчас, похоже, сплетничали обо мне, и обычное равнодушие сменилось легким беспокойством, ведь теперь в моей жизни существовал эксклав, некая резервация… Но я остался верен своему принципу и не выказал никакого интереса к его словам.

— А еще, — продолжал Трешке, — я обратил бы внимание на подружку Вильде.

Я понятия не имел, что собой представляла подружка Вильде. И, боясь проявить излишнюю заинтересованность, осторожно спросил:

— Но мне надо хотя бы приблизительно…

Трешке с мрачным видом перебил:

— Ничего плохого ни о ком говорить не хочу! — И прежде, чем приняться за работу, нехотя добавил: — А в том, что она слишком наивна, плохого ничего нет, верно?

Опять эти классические изречения оракула, понять смысл которых я не мог. Но большего из Трешке вытянуть было нельзя. Я собрался уходить.

— Еще один вопрос, — сказал я, уже направляясь к дверям. — Вы что-нибудь знаете о ящиках с приборами, которые стоят тут в подвале?

Трешке ткнул большим пальцем через плечо:

— Туда, где раньше электронный микроскоп был, они меня не пускают. — И махнул рукой на прощанье.

Я перешагивал через две ступеньки. Мы договорились с Босковом о встрече. Я почти опаздывал и забежал в свой кабинет только позвонить ему, что сейчас приду. Как обычно, он встретил меня у раскрытых дверей в коридоре.

Мы уточнили последние детали поездки в Тюрингию.

— К серьезному сотрудничеству, — сказал я, — тут у меня нет никаких иллюзий, нам дядюшку Папста вряд ли удастся склонить.

— Ну… Придется, значит, вашему толстому Боскову опять побегать! — вздохнул он. — Как бы только время выкроить! — Он принялся листать сначала календарь, потом список телефонов, при этом у него пугающе перехватило дыхание. — Ладно… Все-таки это предприятие, с которым мы не испортили отношений, несмотря на Кортнера. Ведь Кортнер если на что-нибудь соглашается, то только затем, чтобы у людей навсегда потом пропала охота иметь с нами дело. — К нему вернулось дыхание. — Это все такие дела!.. Ладно. В понедельник я этим займусь.

— Только бы вы у нас не свалились, — сказал я.

— Я-то что! — ответил Босков. — Давайте лучше выкладывайте, что у вас нынче утром на машине произошло?

— Трудно сказать, — ответил я и подумал: «А что же в самом деле произошло?»

У меня возникло ощущение, словно я был в каком-то тумане, а сейчас этот туман начал рассеиваться. Потому что, пока я коротко рассказывал Боскову о трудностях, с которыми столкнулся Леман при пробном счете, от этих трудностей и следа не осталось. Описание программы куда-то пропало, только и всего.

На это Босков отреагировал так, что я и в самом дело испугался, как бы его не хватил удар.

— Ну это… Это просто… Самое вопиющее разгильдяйство, которое когда-либо произошло в этой лавочке, в этом балагане! — простонал он.

Туман все больше рассеивался. Я снял трубку и набрал номер машинного зала.

— Вычислительный центр института активных веществ, — прокричала трубка. Мерк, как видно, снова вовсю функционировал.

— Леман тут? — спросил я.

— Спит в комнате отдыха.

— А Харра?

— Уехал на такси домой выспаться!

— А ты? — спросил я. — Ты-то когда выспишься?

— А я сегодня ночью на стуле кемарил, — орал Мерк. — Все проспал, а потом помогал искать материалы.

— Ну и нашли?

— Нет, — ответил Мерк смущенно. Но тут же голос его снова зазвучал оптимистически: — Ясно, что они должны быть где-то здесь, это, мне кажется, просто вопрос времени, кто-нибудь взял не ту папку, это как дважды два, а потом неправильно набил, то есть, я хотел сказать — положил! Обожди немного…

— Стоп, — сказал я. — Помолчи-ка, Вилли! — Неправильно набил, подумал я, вот оно! Бывает, человек как в столбняке, маленькая оговорка, и больше никакого тумана, внезапно все встало на свои места. Я спросил: — Вы думали, виновата машина?

— Ты имеешь в виду…

— Ничего я не имею в виду. Кто набивал числа для вашего пробного счета?

— Я, — ответил Мерк.

— И после этого спокойно заснул на стуле?

— Но ведь все остальное — чистая рутина, — почти крикнул Мерк.

— Да, если ты не дрых, уже когда набивал, — заметил я. — И что значит рутина, описания-то нет?

Молчание. Я понял, что до Мерка дошло.

— А где тебя можно найти? — спросил он наконец.

— У Боскова. Я к вам попозже загляну.

— Через четверть часа, — закричал Мерк. — Нет, через десять минут! — И бросил трубку.

— Ложная тревога? — спросил Босков.

— Похоже на то, — ответил я.

Босков кивнул облегченно. И неожиданно объявил:

— Сегодня вечером собираю партийную группу. С этой нездоровой суетой надо кончать.

Он испытующе посмотрел на меня, но ничего больше не сказал, только протянул через стол бумаги, нужные мне для Тюрингии. Все было обговорено. Я поднялся.

— А как поживает дегенхардовское потомство? — спросил я.

— Как у Христа за пазухой, — ответил Босков. И снова я поймал на себе его испытующий взгляд. — Ладно, — произнес он, — присядьте еще на минутку!

Я послушно сел, ожидая, что за этим последует.

— Дело такое… — начал Босков. — Я вынужден буду сегодня вечером Анни высказать… С людьми порой бывает дьявольски трудно! Эти проклятые сплетни…

— Никогда меня не интересовали, — вставил я холодно.

— Ну, конечно, вы выше этого, — разозлился Босков. — Но человек зависит от мнения других людей, хочет он этого или нет! А Анни распространяет не факты, а сплетни, и каждый толкует их по-своему… Н-да, — вздохнул он озабоченно, — случалось, из-за такой вот болтовни люди в петлю лезли!

— Ну я-то, во всяком случае, в петлю не полезу, — сказал я.

— Мне кажется, вы уж слишком возвысили себя над мнением окружающих, — сказал Босков. — Помните, несколько лет назад… Кто знает, если б вы тогда снизошли до того, чтобы обратить внимание на сплетню, которая о вас ходила, ну будто бы ваш брак совершенно распался, то, может, с вашим ощущением штиля пришли ко мне чуть раньше. Да и само это ощущение, разве оно не доказывает, что даже в такой болтовне есть крупица истины?

Я улыбнулся.

— Теперь мне ничего не остается, как спросить, где я должен на сей раз искать эту крупицу, в какой сплетне?

— Нигде, — ответил Босков. — Ее просто нет. А вахтера я отчитаю, ведь это он, ну что ты будешь делать, всем растрезвонил, кто вчера и позавчера сидел у вас в машине. Да и с Анни нужно поговорить начистоту. Очень похоже, что история, которую все сейчас пересказывают, плод ее фантазии.

— Что за история? Не томите уж, — сказал я.

— Не успела ваша жена уехать в Москву, как вы с товарищ Дегенхард…

— И что, — спросил я, — что я с фрау Дегенхард?

— Ну это… это просто, — Босков заволновался, — ну, вы понимаете, что имеется в виду, господи, да перестаньте разыгрывать из себя…

— Ах, вот оно что! Я с ней спал, это вы имеете в виду? — Удивительно, в том, что говорил Босков, я не находил сейчас ничего смешного. — Странно, — произнес я серьезно, и от Боскова не ускользнуло мое состояние, — всего лишь год назад подобный слух показался бы мне просто смехотворным, чуть ли не унижающим меня. А ведь фрау Дегенхард умная и привлекательная женщина. Раньше я этого не замечал, наверно, и в самом деле слишком высоко заносился. Это никак не связано с поездкой моей жены, — продолжал я деловым тоном. — Тут замешаны другие… скажем, импульсы. А слух этот я совсем не считаю абсурдным и, представьте, ставлю это себе в заслугу, простите, Босков, если вы сейчас меня не понимаете.

Босков молчал. Он, видимо, обдумывал мои слова. Я охотно помог бы ему, у меня ведь много накопилось в душе, хотелось задержаться, выговориться, как в прежние времена. Но момент для этого сейчас был неподходящий. Я поднялся. С машины так до сих пор и не позвонили. Не забыл ли я еще чего-нибудь?

— А кто такая подружка Вильде? — вдруг спросил я.

— Та смазливенькая лаборантка из отдела апробации, — ответил Босков. Он покачал головой. — Помните, все тогда смеялись, что такой великан выбрал как раз самую маленькую и изящную… И эти неприятности с Кортнером. Какие он устраивал сцены, когда она отпрашивалась немного раньше с работы на курсы стенографии и машинописи.

— А она имеет доступ к закрытым материалам? — спросил я.

— Вряд ли, — ответил Босков, — но раз этот вопрос у вас возник… Ладно, выясню у товарищ Дитрих.

Я собрался уходить. Босков сказал:

— Сегодня вечером, на собрании… Ну да ладно. — И он снова бросил на меня испытующий взгляд, но на сей раз решился заговорить. — В последние дни, — сказал он, — это стало для меня совершенно очевидным. Дело в том, что сегодня вечером вы должны были быть с нами.

Это прозвучало неожиданно. За последние годы Босков впервые намекал мне так прямо. Он просто перешел в атаку. Я очень спешил. У меня на самом деле не было времени, но я все-таки опять сел.

— Вы, пожалуй, правы. Тогда, на рабфаке, я ведь вам рассказывал, отец мне прожужжал все уши: политическая активность — это хорошо, но маленький человек не должен связывать себя ни с какой партией, иначе ему придется расплачиваться за грехи сильных мира сего. Я, конечно, давно так не думаю! Просто упустил когда-то момент. Уж если на то пошло, я давно чувствую свою принадлежность!

— Это, конечно, весьма похвально, — заметил Босков, — значит, чувствуете свою принадлежность, а на самом дело почему не принадлежите?

Еще недавно меня возмутил бы подобный вопрос. Сейчас стремление разобраться в своих поступках, проклятое чувство разочарования чуть было снова мною не овладели. Теперь мне, как правило, не удавалось справляться с такими состояниями без некоторой внутренней ломки. Бояться этого или желать, я не знал. Но в ближайшие недели я нужен был себе таким, каков я есть.

— В науке, — сказал я, человек может идти своей дорогой и без партийного билета. Но и это для меня сегодня не причина. Есть только один реальный аргумент.

— Надо еще посмотреть, что это за аргумент, — заметил Босков.

— А может, общество для меня — только волна, которая выносит наверх, — сказал я, — а вы и все остальные — лишь статисты в моей карьере.

— Кто это говорит? — спросил Босков.

— Не имеет значения. Весьма вероятно, что это на самом деле так, если иметь в виду бешеное честолюбие, которое двигало мною в юности… Во всяком случае, я так сразу не могу разобраться! Но если бы в этих словах не было доли истины, они бы не задели меня позавчера вечером.

— Позавчера вечером, — повторил Босков. — Ну да, все сходится. Что ж, возможно, доля истины в них и есть, да наверняка есть, раз сами считаете их справедливыми. Но в тот момент, когда вы над всем этим задумались, ваш аргумент перестал существовать, потому что люди, которых это действительно касается, обычно не задумываются над такими вещами. Они, как правило, абсолютно убеждены в том, что общество должно выносить их наверх и что другие должны оставаться статистами.

— Если бы заявление в партию, — продолжал я невозмутимо, — я подал, когда возглавил рабочую группу, то сегодня не мог бы разобраться в том, что и без того трудно понять: в какой мере меня волновало дело, а в какой мере драгоценное «я». — И прибавил подчеркнуто сухо: — Если что и вызывает недоверие к партии кое у кого, а вы из тех людей, у которых не должно быть на этот счет иллюзий, это то, что целый ряд должностей предполагает обязательное членство в партии. Ведь это не может не приводить в ваши ряды людей, которые более или менее равнодушны к делу, но у которых есть вполне естественное желание в рамках своих способностей использовать любую возможность для продвижения.

— Допустим! — сказал Босков. Видно было, что он воспринял мои слова как вызов. Его руки уже не лежали спокойно на животе, он выпрямился и, подавшись вперед, хлопнул ладонью по столу. — Отвечу вам, мой дорогой, коротко и ясно. Если бы ваша должность предполагала членство в партии, я бы давно уже от вас потребовал той активности, которую вы сейчас проявляете и которой мне пришлось ждать слишком долго, а партийная группа за вас, безусловно, взялась бы как следует. — Он вытер платком лысину и произнес спокойно, но с металлом в голосе: — Вы еще говорили о недоверии кое у кого; без сомнения, в республике есть граждане, от которых нельзя так просто отделаться, ведь иметь дело с людьми дьявольски трудно… Ну, есть у нас в стране эти кое-кто, но толстому Боскову… Скажем коротко и ясно: плевать мне на то, доверяют они мне или нет, пока моя партия может задать им хорошего перцу, если только они посмеют как-то нам мешать! — Он снова откинулся назад и заключил: — Но это обширное поле, как сказал бы Фонтане… А что касается вас, мой дорогой, то будем считать, что наш разговор еще не окончен.

— Согласен, — ответил я и поднялся, на этот раз окончательно.

Но тут раздался телефонный звонок. Машина! Я выхватил у Боскова из-под носа трубку и не успел назвать себя, как Мерк уже завопил:

— Курт хочет с тобой говорить! Слушай, сегодня ночью мы все просто рехнулись. Но бывает, ничего не попишешь! Всякий ошибается!

Дальше уже звучал совершенно бесстрастный голое Лемана:

— Довожу до твоего сведения, что материалы все еще не найдены. Думаю, что они по ошибке попали в какую-нибудь из трехсот папок; поэтому группа будет продолжать поиски. Теперь о нашей программе. Твои предположения оказались верными. Во-первых, Вилли допустил ошибку, когда набивал перфокарты. Я сам должен был догадаться. Кроме того, переключатель стоял не в том положении, так что машина не контролировала данные. И до этого я тоже должен был сам додуматься. Теперь машина работает нормально… Одну минуту…

Воспользовавшись паузой, я успокаивающе кивнул Боскову. Снова раздался голос Лемана:

— Ты еще у телефона? Есть первые результаты счета, все в полном ажуре.

— Ну вот, — произнес я, переводя дыхание, — что и требовалось доказать!

— Да, ты это доказал, — ответил Леман. — Достаточный повод для меня заняться самокритикой, потому что в этом я…

Я перебил его:

— Перестань! Просто вы все переутомились и ничего не соображали.

Но Леман продолжал:

— Если уж я до таких простых вещей не мог…

— Все! Хватит! — крикнул я, перед моими глазами вдруг встало лицо Лемана сегодня утром, когда я на него наорал. — Вот что, Курт! Сегодня утром я был немного не в своей тарелке и несправедлив, особенно по отношению к тебе: не понимаю, как такое могло со мной произойти. Мне это все очень неприятно, извини.

В голосе Лемана сразу же появились знакомые дребезжащие нотки.

— Нет ни малейших оснований считать, что ты был несправедлив. Ты был прав.

— Но я был несдержан, — сказал я.

— И справедливо, — упрямо повторил Леман. — Уже за одно разгильдяйство с материалами…

— Ладно, кончай! — крикнул я. — Прекрасно понимаешь, что все это буря в стакане воды!

— Да, только…

Я повесил трубку.

— Все в порядке, много шуму из ничего. Но с этой нервозностью мы постепенно справимся.

Я посмотрел на часы, пора было трогаться, но Трешке никак не выходил у меня из головы, и я опять вспомнил о том, что со среды меня преследовало. Без всякого перехода я спросил:

— Как там по партийной линии, нет ли какой-нибудь подходящей резолюции о недостаточном использовании ресурсов, например?

— Не прикидывайтесь! — рассердился Босков. — Не может быть, чтобы вы забыли…

— То-то и оно, что забыл! — ответил я. — И самая хорошая память подводит. То есть были какие-то планы относительно кооперации нашей измерительной лаборатории с адской кухней Хадриана… Помните?

— Еще бы не помнить, мой дорогой! — воскликнул Босков. — Много было прекрасных планов, необыкновенно перспективных, необыкновенно… А, да что говорить, все коту под хвост пошло!

— Только без паники, — сказал я. — Неплохо бы вам сегодня вечером поднять на собрании вопрос об этих ящиках в подвале.

— Возмутительная халатность, — сказал Босков, — этот вопрос у нас уже стоит на повестке дня, можете быть спокойны.

Я попрощался. Босков, как обычно, крепко стиснул мою руку и пожелал счастливого пути. Я забежал к себе в кабинет, забрал портфель с бумагами, дорожную сумку, пальто и направился к выходу. Но в вестибюле вдруг остановился. Я не мог уехать в Тюрингию, не попрощавшись с шефом.

Недолго думая, я бросил пальто и сумку в кресло и с портфелем в руке побежал в старое здание по лестнице, по обыкновению перешагивая через две-три ступеньки.

Когда я вошел в секретариат, фрейлейн Зелигер и не подумала перестать тарахтеть на машинке.

— Мне нужно к шефу, — сказал я.

— Господин профессор просил его ни в коем случае не беспокоить, — последовал ответ, другого я и не ожидал.

— Дорогая Анни, — произнес я с такой изысканной вежливостью, что она, открывши рот, уставилась на меня, — скажите, кто во всей Германской Демократической Республике вдруг станет просить, чтобы его беспокоили во время работы? Короче, доложите обо мне прямо сейчас! — заключил я чуть ли не с нежностью в голосе и взялся за ручку двери.

— Да я же звоню! — закричала она. Потом произнесла обиженно: — Господин профессор просит войти!

Я прошел сквозь двойные двери, обитые дерматином. Ланквиц неподвижно стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел во двор. Несколько секунд прошло после моего приветствия, прежде чем он обернулся. Вид у него был скверный. Что на него так подействовало, отчего у него такое выражение лица — я был слишком поглощен собою, чтобы задумываться надо всем этим. Конечно, ему недостает Шарлотты, он немного расклеился; только это и пришло мне тогда в голову.

Сегодня я понимаю, что мог бы найти подход к Ланквицу. Но для этого с самого начала я должен был достаточно критически отнестись к его стилю жизни, среде, происхождению. Мне с Шарлоттой нужно было жить своей собственной жизнью, и для Ланквица эта жизнь была бы чем-то хоть и чужим, но заслуживающим уважения. И тогда он, возможно, допустил бы меня к себе, отнесся ко мне с симпатией и доверием, как это и произошло впоследствии. Но я, хоть и приспособился к их высококультурному дому, все же для Ланквица был по-прежнему ни то ни се: как зять — чужак, выскочка, как ученый — не оправдавший надежд ученик.

В ту пятницу я ни о чем не спросил Ланквица, не проявил никакого участия, не поинтересовался, что его мучает. Я так тогда и не узнал, что накануне ночью он прочитал материалы конференции работников высшей школы и его охватила паника. Ни о чем не подозревая, я освобождал поле деятельности для Кортнера. Если бы я нашел для Ланквица хоть несколько добрых слов, то, возможно, они, а не нашептывания Кортнера заполнили бы его душевную пустоту.

— Коротко! Чтобы ты был в курсе, — сказал я, — я еду в Тюрингию, вернусь самое позднее в понедельник утром. Если возникнут какие-нибудь вопросы, обратись, пожалуйста, к Боскову. Вот, собственно, и все.

Ланквиц молча кивнул. Он стоял передо мной сгорбленный, маленький, седой. Лишь когда я подошел к нему, чтобы подать на прощанье руку, он выпрямился и произнес:

— Может быть, ты расскажешь мне в двух словах, как идет работа?

И я снова допустил ошибку, ничего не сказав о наших трудностях.

— Спасибо, все идет как надо.

— Счастливого пути, — сказал Ланквиц.

В приемной я задержался.

— Один вопрос, — произнес я очень мягко, чтобы сразу же не напугать Анни. — Вы не знаете, что стало с корреспонденцией кортнеровского предшественника?

— Но… но… — забормотала она, — ведь органы тогда все конфисковали!

— Вот видите, надо все предусмотреть, чтоб потом не погореть. Я с первого дня копию каждой бумаги, адресованной этому бандиту, направлял Ланквицу. Копии-то, наверное, сохранились?

— Но… ведь уже пять лет прошло, — произнесла она с испугом.

— Главное, спокойствие! — сказал я. — У вас ведь сегодня вечером собрание. А поскольку вы преданы Боскову не меньше, чем господину профессору, я бы на вашем месте не пожалел усилий…

— Но у меня сегодня столько работы…

— Это просто совет, — объяснил я. — Но будь я на вашем месте, мне было бы приятно доставить радость Боскову! Ради этого я бы отложил свою работу и усердно поискал в этих копиях, нет ли там чего-нибудь связанного с промышленной автоматикой и измерительной техникой. А это в свою очередь помогло бы вам отыскать материалы, касающиеся пресловутых ящиков в подвале.

Она с открытым ртом смотрела на меня.

— И еще один совет, — сказал я. — Если до сегодняшнего вечера вы сохраните все это в тайне, ничего никому не скажете, и коллеге Кортнеру тоже, а вечером сообщите вашему партийному секретарю, что находится в этих ящиках, тогда, Анни, вы просто не представляете, как вас зауважает Босков!

— Как будто я не умею держать язык за зубами! — Она была явно обезоружена. — Ладно, сейчас буду искать!

Я кивнул. Теперь мне в самом деле надо было торопиться. Проходя через вестибюль, я увидел, как Шнайдер, одарив на прощание фрау Дитрих своей ослепительной голливудской улыбкой, помчался по лестнице в новое здание. Уже в пальто, с портфелем под мышкой, я решил, что неплохо бы перекинуться с фрау Дитрих несколькими словами по поводу отзыва.

Фрау Дитрих что-то очень развеселило: улыбка так потом и оставалась на ее лице во все время нашего разговора.

— Коллега Шнайдер не рассказал вам для разнообразия приличный анекдот? — спросил я.

— Слышали, — еще шире улыбнулась она, — он хочет отрастить себе волосы и сейчас доказывал, что длинные волосы — признак незаурядности. Дошла до вас та история?

— Дошла, — кивнул я, оставаясь, однако, серьезным, потому что во мне неожиданно поднялся целый рой мыслей. — Мы только недавно говорили с Босковом, что даже в институтских сплетнях можно отыскать крупицу истины. И меня очень интересует… — Очевидно, при этих словах я так посмотрел на нее, что всякая веселость исчезла с ее лица.

— Ну и в какой сплетне вы хотите отыскать крупицу истины с моей помощью? — спросила она.

— Речь идет не об обычной болтовне, — произнес я. — Помните в начале недели разговор в столовой? Мне Босков рассказывал, как вы схлестнулись с Кортнером.

Она улыбнулась.

— Говорите, в чем дело.

— Можно говорить откровенно? — спросил я.

Она кивнула.

— Я знаю, вы слов на ветер не бросаете, — начал я, — но вы сказали как-то, что у вас всегда найдется место для дочери Кортнера, а если говорить всерьез, можно было бы поймать вас на слове?

Она задумалась.

— У меня тоже есть сын. Бывает, конечно, что дети расходятся с родителями. Когда молодой человек убегает из дому или его выставляют, кстати, это не часто случается, и если, по моим представлениям, он прав, в таком случае меня поймать на слове можно.

— Хорошо, — сказал я. — Спасибо. Почему этот вопрос засел у меня в голове, сам не знаю.

— Может, — она убрала с лица упавшую прядь, — вы и вправду хотите поймать меня на слове?

— Не знаю, — ответил я, и мы посмотрели друг другу в глаза. — Возможно и так. Мне надо подумать. В машине у меня как раз будет достаточно времени. — И я произнес напоследок дружески небрежным тоном: — Еду за тридевять земель к дядюшке Папсту, я вам говорил?

— Вообще-то я хотела бы спросить, почему вас именно эта фраза так занимает, — сказала она, — но я не спрашиваю. Потому, наверное, — тут на ее губах мелькнула улыбка, — что, по моим наблюдениям, доктор Киппенберг находится сейчас в состоянии продуктивного кризиса. И еще потому, — она наклонила голову, прощаясь, — что хочу увидеть, чем все кончится.

Я посмотрел ей вслед. Потом взял сумку, вышел на улицу и направился к машине. Вахтер поднял шлагбаум, я кивнул ему.

19

Ланквиц стоит у окна и смотрит, как уезжает Киппенберг. Никогда еще он не чувствовал себя таким одиноким. Потребность в человеческом сочувствии возникла у него еще с прошлой ночи, когда, прочитав материалы конференции, он со всей ясностью увидел противоречие между романтическим идеалом чуждых прагматизму исследований и требованиями, предъявляемыми к науке как к производительной силе. Ланквиц не может не учитывать эти требования и все-таки не хочет отказаться от идеала, который был ему опорой и надеждой в течение двенадцати лет работы в промышленности. И это противоречие, от которого никуда не деться, вызывает у него страх. Как справиться с ним в одиночестве? Шарлотта далеко. Придется искать сочувствия у Кортнера. Ланквиц пересекает кабинет и с присущей ему осторожностью приоткрывает двойные двери; он слышит, как фрейлейн Зелигер разговаривает по телефону, Киппенберг, слышит он и хочет тотчас закрыть дверь, но сделать это не в состоянии. Он судорожно вцепился в ручку. Потому что фрейлейн Зелигер рассказывает невероятные вещи.

— Можешь мне пове… Какие слухи! Я сама видела: он уезжал с ней позавчера и вчера! Да нет же, не ошиблась, это был действительно Ки… Ну да, я сразу позвонила вахтеру и спросила, кто у него в машине, это была Дегенхард. Я тоже считаю, мы все… Нет, тогда он бы через час был дома… Абсолютно уверена, я же оба вечера беспрерывно названивала, пока телепередача не кончилась, но его и после одиннадцати еще не было… Ты думаешь уже тогда? Теперь я понимаю, почему ему пришлось спихнуть ее доктору Шнай…

Наконец Ланквиц прикрывает дверь. Он садится за стол. Эти несколько шагов были для него мучительны. Он бледен. У старого человека немного душевного жара, но то, что еще тлеет под пеплом страхов и забот, разочарований и утраченных иллюзий, вспыхивает теперь одним чувством: гневом. Куда делась выдержка, ни капли разума, одни эмоции, прямо как в опере. Какой позор! С дочерью Ланквица так не поступают!

Но пламя опять гаснет, последняя искорка: «Бедная Шарлотта! Этот Киппенберг!» И уже не гнев, только горечь. И даже мысли нет о расплате.

Ланквиц не интриган. Его трагедия в вере в абстрактный идеал, поэтому, даже возмущаясь подлостью, он не способен поверить в то, что человек может быть и в самом деле плохим. Но ведь в мире есть зло, он сталкивался с ним, когда работал в концерне, существует не только подлость, но и преступления, война, геноцид и теперь еще постепенное разрушение планеты, которая становится все более непригодной для житья. Ланквицу современный мир представляется непостижимым. Ему известны законы прибыли и конкуренции, но он не может понять сути их разрушительного действия, как и противоречий нового общества, в котором нашел себе пристанище. Он смотрит глазами человека начала девятнадцатого века на вторую половину двадцатого, и это делает его еще беззащитнее перед одолевающими его страхами.

А сейчас все сошлось вместе. Ночью Ланквицем завладела ужасная мысль, что он может потерять свое последнее пристанище — лабораторию. И день не принес ничего, кроме горечи, обиды, обманутых надежд, а ведь он так много ждал от Киппенберга. Больно и за Шарлотту, с чем ей придется столкнуться… Да, все на него сразу навалилось, кто же может вынести это в одиночестве?

Ланквиц с трудом протягивает руку к кнопке звонка. Но фрейлейн Зелигер уже тут как тут:

— Доктор Кортнер спрашивает, не может ли господин профессор…

— Пожалуйста, — произносит Ланквиц. И, когда фрейлейн Зелигер поворачивается к двери, отдает распоряжение: — Будьте добры, кофе, коньяк и сигары! И чтобы никто нас не беспокоил, слышите! Ни-кто!

В своем кабинете Кортнер с довольным видом кладет трубку. Он гораздо лучше, чем можно было ожидать, перенес всю суматоху этих последних дней. И его как фармаколога не может смутить, что своим ровным настроением он обязан либриуму: когда с утра до ночи выкладываешься на работе, без таблеток не обойтись! Кортнер чувствует себя почти хорошо. Конечно, жена прожужжала все уши, чтобы он вернул домой чадо, дочка есть дочка. Но когда речь идет о том, чтобы выжить, семья должна отступить на второй план, иначе и быть не может. Он не беспокоится о том, как живется его дочери, пусть получает то, чего хотела. Когда не будет денег, сама объявится.

Гораздо больше беспокоят Кортнера его собственные дела. Правда, не так уж страшен черт, как его малюют, и, когда речь идет о новых постановлениях, часто сгоряча перегибают палку. Но в конце концов все спускают на тормозах, и можно спокойно жить дальше. Конечно, в ближайшем будущем кое-что изменится в структуре научной и педагогической. Нужно потрудиться, чтобы все эти преобразования не затронули институт. Если Киппенберг со своими людьми, связавшись с производством, добьется успеха, это прямо-таки подтолкнет вышестоящие инстанции к реорганизации института по плану Боскова и Киппенберга.

Ведь потом окажется, что успеха добились только те, в новом здании, а остальные пусть как хотят. Ланквица все это мало затронет, у него не только имя есть, но в свои шестьдесят три он может передать молодым столько опыта и знаний, что сумеет работать всюду, да еще, пожалуй, лучше, чем здесь. Но в то, что старику в этом случае удастся обеспечить своему заместителю равноценный пост, Кортнер и сам не верит. А перебираться в Лейпциг ему тоже не улыбается, даже к диалекту будет трудно привыкнуть.

Кортнер не подвержен иррациональным страхам, но чует опасность. Конференция работников высшей школы не вызвала у него беспокойства. А вот то, что Киппенберг со своими людьми именно сейчас подымает волну, увеличивает опасность. А опасность эту надо преодолеть. И преодолеть ее можно.

Первая мысль, которая приходит в голову, нередко бывает самой удачной. У него она возникла в среду на их говорильне, и с тех пор он все тщательно обдумал. Это вполне подходящий вариант, поскольку не таит в себе никаких опасностей. Со всей этой историей надо кончать! Конечно, не прятать обратно в сейф, напротив! Нужно передать идею Харры государству для общего блага, работая тем самым для социализма. Это и внимание от института отвлечет. Вот оно решение: спихнуть наверх, как можно быстрее, еще сегодня от всего избавиться, не беспокоясь о сроках и других деталях! Сопроводительное письмо Кортнер уже составил. Продиктовать его нужно будет, конечно, не этой Зелигер, которая не может держать язык за зубами и обязана отчитываться перед своим партийным секретарем. У Кортнера есть лаборантка, которая знает стенографию и машинопись. Не зря же он целых два года каждый четверг отпускал ее на час раньше с работы. Кортнер уже вчера ей сказал, мимоходом, но совершенно конфиденциально, чтобы она была готова стенографировать то, что продиктует сегодня директор института, господин профессор лично. Этого было достаточно. Вполне понятно, что от волнения она прямо глаза вытаращила.

Кортнер идет к шефу. Утреннее происшествие тоже ему на руку: теперь у него еще один козырь. Сыграет он ловко. Не будет сразу раскрывать карты. Ланквиц вовсе не должен знать, кто ведет игру, пусть думает, будто сам всем управляет. На самом же деле управляют им: в среду Киппенберг, а сегодня очередь его, Кортнера.

Кортнер чувствует, что сейчас вполне может помериться силами с Киппенбергом. Киппенберг в среду обошелся со стариком довольно глупо, слишком круто взял его в оборот, нарушив правила игры. Это Ланквица здорово напугало. А Кортнеру испуг шефа кстати, потому что он хочет ловко и осторожно направить Ланквица в нужную или, вернее, удержать от поворота в ненужную сторону. Кортнер знает, что ему не хватает так называемого конструктивного мышления, но, если б оно было у каждого, чего бы оно стоило. Не всем же быть, как Босков, который непременно чего-то хочет. Самое главное, знать, чего ты не хочешь.

Если ты всю свою жизнь был посредственностью, пожалуй, даже ниже среднего уровня, во всяком случае, никогда не считался способным, не блистал в школе, в институте плелся в хвосте, но если у тебя есть нюх, ты очень скоро начинаешь понимать, что можешь все-таки многого добиться. Даже большего, чем некоторые первые ученики. Ведь отнюдь не каждый главврач способнее своих ординаторов. Кортнер знал многих вечных ассистентов, которые были гораздо талантливее своих профессоров. Но толку от этого было мало, поскольку из так называемых способностей шубу не сошьешь. Нужно принадлежать к клану, иметь протекцию — это главное! Или обладать некими качествами.

Например, быть кому-то нужным. Кортнер устраивает Ланквица потому, что удобен, ничего не хочет менять, принимает обстоятельства так, как они есть. И еще потому, что всегда умеет сказать те слова, которые хотел бы услышать шеф.

Ну что ж, он не самый способный… Да и зачем это ему? Если не можешь обогнать соперника, дай ему подножку и к финишу все-таки придешь первым. В студенческие годы, когда на последнем семестре началась борьба за места в Берлине, Кортнер ни секунды не пытался всерьез заполучить вожделенное место у Ланквица. Но он позаботился о том, чтобы и никто другой его не получил. Было три или четыре претендента, все способнее его. Но он подготовился заранее — и очень много узнал о своих соперниках, а ведь это самое главное: знать о людях их подноготную! И свои знания выложил старику. Один был членом партии и чересчур интересовался политикой, что было Ланквицу не по вкусу. Второй, случалось, выпивал лишнюю рюмку и потому не вызывал уважения. Третий питал тайную антипатию к теории неутилитарных исследований, которую Ланквиц проповедует и по сей день. Так в конце концов остался один Кортнер. О Кортнере никто ничего не знал. Он был незаметным, вызывал симпатию своей приветливой улыбочкой, у него еще не было начальственных замашек, да и кислотность была еще не столь повышенная. Кислотность он нажил себе уже в киппенберговскую эру, Киппенберг с самого начала вызывал у него неприязнь.

Кортнер часто думал о Киппенберге с уважением: как тот заарканил ланквицевскую дочку и в роли зятя сделался неуязвимым, и как укрепил свою позицию союзом о Босковом, и как за пределами института позволял приписывать свои успехи старику — это было ловко, ничего не скажешь. Может быть, Кортнер по-своему больше восхищается Киппенбергом, чем эти щенки в новом здании. Но уже несколько лет он ждет случая дать Киппенбергу подножку, чтоб тот наконец шлепнулся! И теперь, кажется, настал его час. Этого счастливчика, конечно, не снять с дистанции, но спесь с него будет сбита. Нимб вокруг него и их машины потускнеет, и вся компания в новом здании будет порядком скомпрометирована, если просто-напросто сбагрить это большое дело наверх, осторожно дав понять, что, несмотря на «Роботрон» и измерительную лабораторию, институт даже близко не может подойти к решению подобной задачи. Тогда высоким инстанциям и в голову не придет их реорганизовывать.

Кортнер обнаруживает шефа в лаборатории и, войдя, застывает у дверей с папкой под мышкой. Он скромно ждет, пока Ланквиц укажет ему на табуретку:

— Присаживайтесь, коллега.

— Спасибо, господин профессор, — и Кортнер садится.

Ланквиц занят экспериментом, то есть делает вид, что занят. Но Кортнера не проведешь, он сразу заметил, что шеф манипулирует с пустыми бюретками на столе для титрования, переставляет что-то для приготовления раствора, наконец, прополаскивает колбу над раковиной, моет руки, тщательно их вытирает и сменяет покрытый пятнами халат на чистый. Словно бы закончив серьезную работу, Ланквиц ведет Кортнера в свой кабинет. Кортнер молча ждет, пока шеф опустится в кресло и предложит ему сесть.

Ланквиц почти справился с собой. Сейчас он спокойно и без спешки обсудит, что можно сделать, чтобы его не задело, как противостоять тем силам, которые грозят разрушить его башню из слоновой кости. Со вчерашнего дня в институте царит необычайное волнение: двери то и дело хлопают, в коридорах быстрые шаги, скрипят полы. На лестничной клетке кто-то нахально и громко свистит. Прежде такого не бывало! Даже хохот раздается. Этого Ланквиц не может вынести. Только достоинство ученого заставляет его сдерживаться.

Кортнер — тонкий психолог, у него нюх на внутренние состояния, он точно знает, какие средства надо использовать. Раздраженного Киппенберга не стоит дразнить, а Ланквица, у которого явно сдали нервы в связи с этой новой работой, нужно попытаться для начала успокоить.

— Моего отдела, — говорит Кортнер, — это пока еще не коснулось. Я рад сообщить вам, господин профессор, что мы по-прежнему целиком и полностью в вашем распоряжении.

Это правильный тон, Ланквиц расслабляется и успокаивается. Приносят кофе, рюмки и бутылку «курвуазье». Коньяк указывает Кортнеру на важность момента, Кортнер понимает, что шеф на него надеется. И он чувствует, что может оправдать эти надежды.

— Все ограничится, — продолжает он осторожно, — по-видимому, тем, что позднее нам придется проделать кое-какие тесты… — и задумчиво, с вопросительной интонацией, — …если вообще будет в этом необходимость. — Он отпивает глоток кофе. — При разработке такого метода нельзя до конца быть уверенными…

Ланквиц знает своего Кортнера и слушает его с доброжелательным вниманием. Теперь он, как и полагается настоящему шефу, готов принять конструктивные предложения. Ланквиц молча разливает коньяк.

— Благодарю, господин профессор, спасибо!

Теперь Кортнер понимает все до конца: шеф ищет выход и не может его найти, потому что опять оказался между двух стульев — с одной стороны, желание заслужить одобрение свыше, с другой — глубоко укоренившееся отвращение к любому риску. Кортнер хорошо знает, в какой переплет можно попасть, оказавшись в такой позиции. Но тут ведь случай довольно ясный. Нужно только суметь соединить совершенно несоединимые вещи. Чтобы шеф и одобрения свыше заслужил, и риска избежал.

Ланквиц поднимает рюмку, Кортнер тоже.

— За удачу, господин профессор! За успешный исход!

— Н-да, — произносит Ланквиц, — к сожалению, мой зять очень торопился и вернется лишь в понедельник. Я не хотел бы тем не менее выпускать из поля зрения ход работы.

— Видите ли, господин профессор, — Кортнер вертит рюмку с коньяком и продолжает так же задумчиво, с вопросительной интонацией, — вы еще в среду распорядились, чтобы после окончания этой экстраординарной работы испытанная структура нашего института… — Он с видимым удовольствием отпивает глоток: — Прекрасный коньяк, господин профессор, очень благотворно действует даже на меня, желудочника!

— Эта структура, — говорит Ланквиц, — соответствует нашему особому статуту. Разрушение ее не будет способствовать плодотворным исследованиям.

— Совершенно с вами согласен, господин профессор, — заверяет Кортнер. — Если я вас правильно понимаю, вы весьма заинтересованы в том, чтобы как можно скорее завершить разработку этого метода.

— В конечном итоге ответственность лежит на мне, — отвечает Ланквиц. — Поэтому я вынужден прислушиваться к мнению разных специалистов. Не могли бы вы ясно и четко проинформировать меня о том, как, на ваш взгляд, продвигается работа?

— В качестве вашего заместителя, — говорит Кортнер, — я разделяю вместе с вами ответственность за институт. Могу ли я говорить совершенно откровенно?

— Я прошу вас об этом, — решительно произносит Ланквиц.

— Я в курсе дела, — говорит Кортнер, — и не пожалел времени на то, чтобы принять участие в рабочем совещании, которое проходило в новом здании. Сегодня рано утром я был в машинном зале. — Кортнер преданно смотрит Ланквицу в глаза. — Трудно сказать, чем кончится это в высшей степени сложное дело. Рабочая группа Киппенберга, несомненно, сильна в научном отношении! Не надо переоценивать трудностей, которые сразу же возникли. Это относится и к некоторым разногласиям по принципиальным вопросам. Споры в таком разнородном коллективе естественны, вряд ли они носят личный характер.

Ланквиц сидит теперь молча, выпрямившись в кресле.

— Нельзя также не учитывать, — продолжает Кортнер, — что они не придерживаются наших проверенных методов исследований. У них возникли уже сомнения в правильности их методики.

— Уточните, пожалуйста! — произносит Ланквиц.

— Например, коллега Киппенберг сказал сегодня утром своим сотрудникам: «Разве мы в состоянии навести мосты, которые свяжут научные исследования с требованиями практической жизни? Оказалось, ни черта мы не в состоянии».

Ланквиц сидит неподвижно.

— Вот они, эти сомнения, господин профессор. Вы же знаете вашего зятя. Это критика, конечно, и в собственный адрес, а не только в адрес самых его способных сотрудников.

Ланквиц все еще сидит не шевелясь.

— Например, в адрес доктора Харры, — продолжает Кортнер, — и грубоватый тон вроде: пыжишься много, а толку чуть — еще ни о чем не говорит, этот способ общения считается у них самым продуктивным.

— Вот как, — произносит Ланквиц бесстрастно, — кто же это сказал?

— Ваш зять доктору Харре, — отвечает Кортнер. — Но я не придавал бы этому особого значения, Ведь ваш зять был очень взволнован, просто вне себя. И я могу ему посочувствовать, господин профессор. Он так мучается с разработкой этого метода, а компьютер в первую же ночь подводит его. А он целиком и полностью положился на «Роботрон»! Харра и Леман просидели всю ночь на ЭВМ, ведь связь химии с математикой — проблема достаточно сложная. И все же, господин профессор, нужно видеть не одни только трудности! По моим ощущениям, ситуация еще не ясная.

— Ощущения ощущениями, — говорит Ланквиц. — Но вы не хуже меня знаете, что они не являются критерием для принятия далеко идущих решений.

— Знаю, знаю, господин профессор, — соглашается Кортнер. — Но я, быть может, даже вопреки разуму настроен оптимистически. Конечно, я оцениваю ситуацию, не чувствуя ответственности за нее. Наверное, я думал бы иначе, если б ощущал на своих плечах груз той непомерной ответственности, который несете вы. Один только вопрос о финансировании. Ведь нам отпускаются средства на определенные цели. И если бы мне пришлось решать вопрос о том, чтобы расходовать государственные деньги не по назначению… При одной этой мысли у меня в глазах темнеет, господин профессор. Я бы не смог. Я бы чувствовал себя одной ногой за решеткой. С законом ведь не шутят! Только человек вашего ранга, господин профессор, может взять на себя такую ответственность. И мне кажется, господин профессор, что тут возникает принципиальный вопрос.

Темные глаза Ланквица пристально глядят из-под кустистых бровей на Кортнера. Он выходит из оцепенения, берет пузатую бутылку и вновь разливает в рюмки коньяк.

— Спасибо, господин профессор, — произносит Кортнер. — Так вот принципиальный вопрос! Он меня очень занимает. Это вопрос об ответственности ученого перед обществом. Ведь вы, господин профессор, должны принять решение, которое никто другой за вас не примет. Но можете ли вы, кроме ваших нелегких обязанностей ученого и директора института, взвалить на себя ответственность за решение проблемы чисто технологической? Ваш институт, господин профессор, предложил совершенно новый метод синтеза важного лекарственного препарата, что является настоящим открытием. Я бы ни одного дня, — Кортнер говорит теперь с нажимом, — ни одного часа не колебался, господин профессор, и передал это важное открытие в вышестоящую инстанцию! Я знаю, что вы хотите сказать, господин профессор. Вам неудобно подчеркивать значение этого достижения. Поэтому я позволил себе набросать проект письма… — Кортнер роется в своей папке.

Ланквиц отпивает глоток коньяка, встает и пересаживается за стол.

Кортнер продолжает:

— С вашего разрешения я продиктую сейчас эту бумагу. Вы ее подпишите, а я сегодня же доставлю в министерство! Только… — теперь у Кортнера вид озабоченный, — не поймите меня неправильно, господин профессор. Вы знаете, как высоко я ценю фрейлейн Зелигер, но у каждого человека есть свои слабости. А все это дело требует секретности…

Кортнер обрывает себя, потому что видит на лице у своего шефа выражение, которое никак не может истолковать. Но Ланквиц уже произносит чуть хрипловато:

— Понимаю. Кого вы предлагаете?

— У меня есть сотрудница, — говорит Кортнер. — Я могу поручиться за ее сдержанность. А закрытых материалов она не увидит. Вы согласны?

Ланквиц согласен.

— Ввиду моего решения, — говорит он, — передать в министерство с целью использования в промышленности работу Харры, являющуюся на сегодняшний день темой наших исследований, необходимо продумать организационные вопросы. Вы знаете, что мой… что доктор Киппенберг обладает в рамках рабочей группы широкими полномочиями…

Кортнер с приветливой улыбочкой произносит:

— Я не думаю, господин профессор, чтобы ваш зять возражал против этого решения! Если позволите, господин профессор, я сам с ним переговорю.

Снова Кортнер теряет уверенность, он опять видит на лице шефа странное выражение, но, наверное, это ему только кажется, потому что Ланквиц спрашивает:

— А доктор Босков?

Кортнер молчит. Пальцы его руки выбивают на курительном столике такую дробь, будто играют на воображаемом рояле какой-то пассаж шестнадцатыми. При имени Боскова сдают нервы и где-то внутри просыпается неприятное чувство, Но либриум не дает перерасти этому чувству в страх, лекарство надежно защищает от всех неприятных эмоций. В этом-то равнодушии и заключается преимущество Кортнера. Его рука снова спокойно лежит на столе.

— Коллега Босков, — произносит он, пожимая плечами, — в научных вопросах опирается на вашего зятя. Сам он спасует перед вашими научными доводами. Я думаю, ваш зять и коллега Босков договорятся между собой. — Кортнер поднимается. — Если позволите, я сейчас пойду за стенографисткой.

Ланквиц согласно кивает. Он остается один, в нем борется страх и чувство облегчения. От намека на увлечение фрейлейн Зелигер сплетнями он снова почувствовал укол, вспомнил о позоре, о Шарлотте и Киппенберге. Ланквица раздирают самые противоречивые чувства. Не до конца преодоленная боязнь последствий, если те, в новом здании, потерпят неудачу. Остатки ночных страхов. Облегчение от возможности с помощью Кортнера справиться со всей этой историей, избавившись от того неприятного и тягостного, что два года отравляло ему жизнь. И сплетня, в которую он поверил, восприняв ее как позор. И реальный страх перед невоспитанным зятем и особенно перед Босковом, которые поднимут бог знает какой шум, если Кортнер их не утихомирит. Сюда примешивается и отвращение: ведь Кортнер осмеливается выступить против Киппенберга только потому, что пронюхал о том позоре, о котором никогда не должна узнать Шарлотта. И хотя Киппенберг получит по заслугам, раз Кортнеру есть чем его зацепить, когда начинают копаться в грязи, поднимается вонь, которой Ланквиц должен был дышать двенадцать лет, пока его не избавили от всей этой мерзости и унижения.

Ланквиц в ожидании сидит за столом, и весь этот комплекс эмоций сублимируется в чувстве одиночества, в нем с новой силой просыпается желание вызвать Шарлотту из Москвы, которое он уже в течение нескольких дней подавлял в себе.

Ланквиц вздыхает с облегчением. Да, он ее вызовет сегодня же. И в воскресенье вечером, самое позднее в понедельник, она будет здесь. От этой мысли ему сразу делается спокойно на душе. Забудется все, что он услышал в дверную щель и что так или иначе требует возвращения Шарлотты. Под ее присмотром Киппенберг опять войдет в рамки. Ланквиц связывает свои надежды с дочерью, она всегда оказывала ему поддержку. С ней вместе он вынесет неприятности, которые ждут его в понедельник, когда вернется Киппенберг. И, думая о приезде дочери, он выдерживает короткую сцену, которая за этим следует.

Кортнер с листком бумаги в руках ходит взад-вперед по кабинету и диктует. За журнальным столиком сидит лаборантка в белом халате и записывает в блокнот для стенограмм, который принес Кортнер. Ланквиц ничего о ней не знает. Он не знает и того, что Кортнер заставил ее сейчас подписать бумагу, хотя у него не было иллюзий по поводу ее законности. Все, что с этого момента ей станет известно, было написано там, строго секретно, и за разглашение каких-либо сведений ей грозит не только немедленное увольнение, но и уголовное преследование.

Она подписала не задумываясь, даже с рвением и будет молчать. Изо дня в день работает она в лаборатории, незаметная, одна из многих; она сама выбрала эту профессию, но не подозревала, что будет так вот стоять в углу, ничем не выделяясь, никому не известная. Ее дружок Вильде — важная фигура. Но теперь, когда ей оказали такое доверие, она будет чувствовать себя рядом с ним чуть-чуть увереннее, пусть она даже не сможет и не станет ему, ничего рассказывать. И когда он снова отпустит какое-нибудь замечание насчет старого здания, она только намекнет, что важные вещи происходят не в одном новом здании. Тогда Вильде удивится и начнет ее выспрашивать, а она улыбнется и промолчит.

Письмо, которое ей нужно написать, не очень длинное. Она печатает его в кортнеровском кабинете на портативной машинке, а заместитель директора стоит в это время у нее за спиной. Потом она снова идет в кабинет шефа, получая удовольствие от того, что Зелигер взирает на нее с удивлением; уж от нее-то эта старая сплетница ни словечка не узнает! Она с благоговением смотрит, как шеф ставит свою подпись на письме, как из сейфа извлекаются документы, которые укладывают в конверт вместе с письмом.

— Я еду в министерство, — слышит она слова Кортнера и хочет вместе с ним выйти из кабинета, но ее задерживают и предлагают снова сесть. Наедине с профессором, с этим крупным ученым, которого она в течение трех лет видела только издалека, она наконец-то осознает свою избранность.

Профессор говорит:

— Речь идет о чисто личном деле, и, говоря откровенно, я не хочу, чтобы об этом кому-либо стало известно.

Она не произносит ни слова, только молча кивает и смотрит на него в ожидании.

— Телеграмма! — доносятся до нее слова. — Срочная… Нет, молния! Шарлотте Киппенберг, Москва. — Затем следует адрес гостиницы и текст: «Необходимо немедленное возвращение ввиду особой ситуации. Отец».

Она встает, берет бумажку в пятьдесят марок и получает указание:

— Сейчас вы отнесете эту телеграмму на почтамт Восточного вокзала. В институт можете сегодня не возвращаться.

И лаборантка, подружка Вильде, покидает институт. То, что ее так выделили, наполняет ее гордостью, и у нее не возникает никаких вопросов. Даже самого простого: почему эту телеграмму отправляют не по телефону, а с вокзала. В ее представлении события, простирающиеся до самой Москвы, выглядят так, что и сама она кажется теперь значительной, а не стоящей в углу и никому не известной, как это было до сих пор.

20

В переполненном гостиничном ресторане маленького тюрингского городка я, может быть, в последний раз бездумно отдался чувству собственного одиночества и обособленности. Тогда я не смог его проанализировать. Понадобилось время, пока я наконец понял, что это чувство было следствием легко объяснимой, хотя и не необходимой изоляции, в которой я незаметно оказался сначала из-за того, что был поглощен учебой в институте, потом из-за характера своей работы, но главная причина была, конечно, в моем образе жизни.

В тот вечер я оставил машину во дворе гостиницы, заполнил бланк для прописки и, решив поужинать, прошел в ресторан. Все места в зале были заняты. Но за одним из добела выскобленных деревянных столов меня заметили, подозвали и сдвинулись плотнее на деревянных скамейках. Компания была из этого городка. Стиснутый с обеих сторон, я ел свой ужин. За столом по кругу пустили огромный стеклянный сапог, выпили и за мое здоровье, поднесли сапог мне, и я тоже выпил. Таким образом меня приняли в компанию, без лишних слов, только коротко спросив на диалекте — я скорее угадывал, чем понимал, — откуда я. Из Берлина. Нет, не в отпуск, дела здесь, то есть в десяти километрах отсюда, где строят новую фабрику. Сапог передавали по кругу, не пропуская и меня. И хотя я был здесь чужой, никому я не мешал, никто мной не интересовался, просто меня приняли на этот вечер в свою компанию, не спрашивая, кто я и чего достиг, мне не нужно было что-то из себя представлять, я мог бы быть, как двадцать лет назад, рабочим химического завода, приехавшим на монтажные работы, — ко мне отнеслись бы точно так же.

И я вспомнил, как однажды навестил свою жену на курорте в Бад-Эльстере и ждал ее в переполненной столовой санатория для научных работников, пока Шарлотта отдыхала, подчиняясь санаторному режиму. Вежливо поздоровавшись и пробормотав только свою фамилию, я уселся за стол. Когда сидевшее за ним общество оправилось от потрясения, я стал для них пустым местом, превратился в ничто, они смотрели сквозь меня, давая мне понять, что я должен стыдиться или поражаться, присутствуя при застольном разговоре таких людей. Пожалуйста, господин старший медицинский советник, конечно, господин главный советник, вы тоже, госпожа камерная певица? Как вы сказали, господин главный врач? Я думаю, господин директор… И, когда к столу подошла официантка, они принялись бросать в мою сторону такие красноречивые взгляды, что девушка наконец сказала: «Здесь сидеть нельзя, тут все места заняты!» «Понимаю, извините, сейчас ухожу, — ответил я, — позвольте мне подождать у входа жену, она дочь лауреата Национальной премии, профессора, доктора медицинских наук доктора хонорис кауза Ланквица…» «О, простите. Значит, ваша супруга?..» «Доктор биологических наук Киппенберг», — представился я, и мне было позволено остаться за столом. Никто из сидевших не смутился, никто не понял, что оказался в глупом положении, напротив, на меня посматривали с мягким укором: почему ты сразу не сказал, кто ты и чего достиг, почему молчал, что многого добился и кое-кем являешься, ведь мы подумали, что ты неизвестно кто, может, чей-то шофер…

Но теперь я был не в Бад-Эльстере, а за тридевять земель, где человеком считался каждый, кто как следует вкалывает. И руки парней, сидевших рядом со мной и передававших друг другу стеклянный сапог, были тяжелые руки, быть может, рабочих в лесничестве… Я прислушался. На дальнем конце кто-то затянул песню, все подхватили, и компания, в которой я сидел, тоже. Скоро пел весь зал. Это не было залихватски пьяное «Давайте, ребята, еще по одной!» или блаженное «Как уютно нам сидится», что поют обычно уже с остекленевшими глазами, то был импровизированный хор на четыре голоса. Песня словно бы родилась сама собой, она шла из сердца этих по природе своей музыкальных и любящих петь людей. И для жителей здешних мест это, по-видимому, было естественно. Я чувствовал себя хорошо в тот вечер, но это не значило, что я полностью с ними слился, нет, у меня не было иллюзий: патриархальное содружество с сапогом по кругу было мне, конечно, симпатичнее, чем тот курортный паноптикум в Бад-Эльстере, но ни то ни другое, наверное, не было прообразом единения людей в будущем.

Не привлекая к себе внимания, я расплатился, выставил, как это полагалось, сапог пива на всю компанию и почти незаметно удалился под общее пение, кивая тому, чей взгляд случайно на мне задерживался.

Я лег спать рано, как и собирался. Когда я сказал доктору Папсту, что хочу выспаться, и, к огорчению хозяина, не пробыл и десяти минут в его маленьком одноквартирном доме, это не было предлогом, чтобы поскорей уехать: я снова был загружен разного рода информацией, которую мне необходимо было как можно лучше запомнить и в тишине переработать. Кроме того, поездка из Берлина, за тридевять земель отняла у меня шесть с половиной часов. Сначала я ехал довольно быстро по очищенной от снега автостраде. Но за Лейпцигом, примерно на высоте Наумбурга, пошел противный мокрый снег, мне пришлось снизить скорость и просто плестись. Чем выше мы поднимались, тем ниже падала температура. Посыпался мягкий сухой снежок, ехать по такому снегу стало гораздо приятнее. Но снегопад усилился, подул ветер, начиная от Пёснека, шоссе было уже сплошь занесено снегом, и мне пришлось тащиться за грузовиком, с которого лопатами сбрасывали на дорогу песок. Выше, в горах, с наступлением темноты снегопад прекратился. Но по петляющей обледенелой и заснеженной горной дороге, в которой машины проделали глубокие колеи, я снова ехал очень медленно. И хотя до гостиницы оставалось километров десять, добирался я целых полчаса.

Я лежал в темноте, напряжение спало, но заснуть никак не мог. Типичное, хорошо мне знакомое стрессовое состояние после шестичасовой езды. Я знал: чтобы заснуть, надо сейчас погрузиться в приятное, полное разных мыслей полузабытье. И вот все закружилось: Берлин, пятница, полдень, улица в центре, знак, что стоянка запрещена, и именно тут Ева. У ее ног старая сумка. Давай, быстро! Если появится полицейский, прокола не миновать, сумку на заднее сиденье, закрывай дверцу, поехали.

Ева объясняет Киппенбергу, как ехать, и он, не задавая лишних вопросов, едет. Где чертежи? Папка под вещевым ящиком. Она раскрывает ее, и Киппенберг, лавируя в потоке машин, только изредка косится в сторону Евы. Похоже, она разбирается в этом деле, потому что, когда они останавливаются перед красным кирпичным зданием профессиональной школы, Ева спрашивает: «А это что должно значить? Диаметр? Смахивает на скрипичный ключ!» Она исправляет несколько небрежно изображенных значков. Потом пересчитывает чертежи и на минуту задумывается: «К понедельнику? Двести марок!» «Согласен, — отвечает он. — Только не подведите!» Ева исчезает минут на десять. Наконец она появляется, и можно отправляться.

Автострада. Он усаживается поудобнее, расстегивает пиджак, верхние пуговицы шерстяной рубашки. Ева снова сидит на переднем сиденье в углу, не сводя с него глаз. Киппенберг не может все время поворачиваться к ней, это слишком рискованно, но он старается смотреть на нее в зеркальце.

Она спрашивает, что он собирается делать там, в горах. Киппенберг произносит общую фразу о трудной задаче для производства.

— Ты здорово умеешь отделываться пустыми словами, — говорит Ева.

— Ничего подобного, — возражает Киппенберг. Но она права. Поэтому он добавляет: — Это такая сложная задача, что я пока еще толком не знаю, как за нее взяться.

— Если человек не знает, как ему за что-нибудь взяться, — говорит она, — это обычно значит, ему мешает что-то личное.

— С чего ты взяла… — Киппенберг смущен. — Что ты хочешь этим сказать?

— А то, что ты паришь отнюдь не так высоко, как тебе бы хотелось, — отвечает она.

— Потому что с людьми иногда дьявольски трудно, — отвечает Киппенберг, и эта отговорка помогает ему преодолеть смущение.

Она ведь не знает, в каком разладе с самим собой живет он уже давно, в последнее время ощущая этот разлад все более остро. Она может подразумевать только то беспокойство, которое сама привнесла в его прежде безмятежную душевную жизнь. А кто парит выше, надо ли это выяснять?

А может быть, надо. Ибо едва он произносит: «Если тебе хочется, можешь обо мне порассуждать», — как она спрашивает: «А где мы остановимся и когда поедем обратно?» Он встречается в зеркальце с нею взглядом и понимает: Ева хочет сейчас знать, готов ли он вместе с ней отдаться чувству, нет, иллюзии, которая сильнее всех доводов рассудка.

— Когда мы вернемся — завтра или в воскресенье вечером, этого я еще не знаю, — отвечает он. — А где мы остановимся…

На ее лице появляется какое-то новое, незнакомое выражение, но мозг Киппенберга тут же идентифицирует это выражение, которое действует так возбуждающе. Оно было зафиксировано еще в понедельник на стоянке у вокзала Фридрихштрассе и, видимо, никогда не сотрется. Молчание. Затем Киппенберг говорит осторожно:

— У меня поблизости заказан номер в гостинице. А тебя доктор Папст где-нибудь разместит. — Он говорит нарочито небрежным тоном: — Не знаю где, но, надеюсь, койка в общежитии тебя устроит?

Бросив осторожный взгляд в зеркальце, он видит ее наморщенный лоб, брови упрямо сдвинуты. Но голос спокойный:

— Почему ты от меня отгораживаешься? Почему замыкаешься в себе?

Чертовски трудно разыгрывать перед ней взрослого! Кстати, это верно: он отгораживается от нее, хоть и начинает постепенно понимать, что́ люди могут значить друг для друга, если не замыкаются в себе. Но ведь в том-то и дело: он не хочет, чтобы она слишком много для него значила. Поэтому и отгораживается.

— И пусть мне трижды хочется, чтобы это произошло, и пусть я тебе трижды в этом признаюсь, ничего не произойдет, если только в этом не будет внутренней необходимости, — отвечает Киппенберг.

— Тот, кто говорит, что никогда не был захвачен чувством, должен не говорить о внутренней необходимости, а благодарить судьбу, что она предоставляет ему такой шанс, — отвечает Ева.

Если она рассуждает с такой уверенностью, значит, должна быть готова выслушать в ответ правду.

— До сих пор я использовал в жизни каждый шанс, — произносит Киппенберг холодно. — И не дать захватить себя чувству еще не значит не быть способным на чувство.

Прежде чем сказать что-то, она долго думает над его словами:

— Наверное, это надо понимать как ответ на вопрос, который я задала в понедельник вечером.

— Приблизительно, — уточняет Киппенберг. — В грубом приближении. Прежде я думал, что жизнь моя устроена оптимально, что может служить моделью для мужчин моего типа. Я думал также, что люблю свою жену. Но мне все время что-то мешало, я не знал, что именно, только сейчас, кажется, начинаю догадываться. И если я сумею понять себя, в этом будет твоя заслуга и оправдание той уверенности, с которой ты предлагаешь мне себя в качестве шанса. — Снова взгляд в зеркальце. — Я вижу, — продолжает Киппенберг, — ты имела в виду другое. Поэтому скажу откровенно, не покрывая наши отношения дымкой сложных чувств, безумных мечтаний, чего-то нереального и неповторимого. Мы оба должны понимать, что они так же, как и у других, мотивированы определенными желаниями. Ты думаешь, я не хочу с тобой спать? До того, как ты появилась, я ни разу и не помышлял о том, чтобы развлечься с кем-нибудь из институтских лаборанток, которые мне постоянно строят глазки, ведь вопрос, что помогает или вредит моему продвижению, всегда был фундаментом моей образцовой морали. Сегодня я уже не стал бы выставлять себя в качестве образца высокой морали, и это тоже твоя заслуга; то есть я хочу сказать, я воспринял нашу встречу как шанс, как возможность выяснить, что в основе моей системы нравственных ценностей лежит индивидуалистическое стремление к собственной выгоде. И если я окончательно потерял душевное равновесие, то это еще отнюдь не причина впадать в другую крайность и воспользоваться тобой, как бутылкой водки. Мы еще посмотрим, захочешь ли ты служить мне средством к достижению цели.

Она снова долго думает.

— Ты ведь для меня тоже средство к достижению цели, — прерывает молчание она. — И все-таки в моих чувствах к тебе я не преследую никакой цели. И эти чувства вовсе не средство. Они просто есть, я хочу их испытать, и, если это будет угодно твоему божеству — внутренней необходимости, испытать до конца. — И очень серьезно заключает: — Такие чувства редки.

Теперь настает очередь Киппенберга надолго замолчать. Ведь у нее уже были до этого любовные истории, о которых она сказала: это было пустое. А теперь ей трудно, ведь на карту поставлено все. И между «пустое» и «все» вакуум, который может быть заполнен пением битлзов или церковью, которая предлагает свою веру, или туманом, волшебно поднимающимся с лугов, кто знает, об этом стоило бы серьезно подумать.

— Возможно, — произносит Киппенберг, — со мной происходит то же, что и с тобой. И у меня не раз возникало ощущение собственной холодности и опустошенности, только я не мог понять, откуда оно. Никто не учил меня открывать в этом мире еще и мир чувств. Я отгораживаюсь от тебя не только потому, что знаю, как не романтичны мотивы нашего поведения, но и потому, что мы оба можем разбудить друг в друге дремлющие чувства.

— Да, это так, — соглашается она, — я понимаю тебя! Ты отгораживаешься только потому, что боишься собственного чувства.

— Вовсе нет, — возражает он. — Но захочешь ли ты пробудить во мне чувство, которое будет принадлежать тебе лишь на краткий миг?

И тогда она спрашивает:

— Если бы тебе приходилось выбирать между несбыточной мечтой и мигом реального счастья, разве тебе трудно было бы решиться?

— Действительно, — говорит Киппенберг, — я никогда не был мечтателем!

— А я слишком долго, — отвечает Ева, — я всегда фантазировала. И если мое поведение и в самом деле мотивировано некими желаниями, то у них долгая предыстория.

— Давай, начинай, — говорит Киппенберг, — я пойму!

И Ева взывает к его воображению. Ведь вся история разыгрывается в знакомой ему обстановке. Пусть представит себе ученого, год рождения двадцать пятый, мог бы, скажем, заведовать отделением в какой-нибудь клинике, во всяком случае, занимает ответственный пост. Жена моложе его и когда-то тоже работала, но с тех пор прошло много лет. После того, как у нее родилась дочь, она сидит дома.

Большая, на целый этаж, квартира в Берлине. В ней растет дочка, оберегаемая, даже охраняемая матерью, растет в замкнутом мирке, который ей кажется совершенным, где все вертится вокруг отца, хотя в детстве она видит его не часто: он много работает. Утром рано уходит из дому, а вечером, когда возвращается, девочка уже в постели. Она слышит, как он приходит, слышит раздраженный голос, который звучит громко и сердито. Иногда до нее доносится даже крик. Мать запугана, в абсолютном подчинении у мужа, и это неизбежно передается дочери. В доме царит атмосфера страха, желания угодить отцу и боязни вызвать его неудовольствие. Потому что его капризная воля — закон. Отец — высший авторитет, ему нельзя перечить, он далек, но вездесущ, его гнев или милость непредсказуемы, апеллировать не к кому. И все это разыгрывается в пятидесятые годы двадцатого века, когда в стране закладывается фундамент социалистического общества.

Воскресные дни дочь проводит вблизи отца. Он, обычно внушающий трепет, выказывает сдержанное благоволение, которое, однако, легко утратить. В эти дни, нарядив дочку, как куклу, семейство отправляется гулять или выезжает на машине за город. К кофе приходят гости, или они сами наносят визит знакомым, где ни в коем случае нельзя крошить пирог, класть локти на стол и вмешиваться в разговор; нужно сидеть тихо и ждать разрешения встать из-за стола. И, проводя все время в кругу взрослых, девочка учится мечтать наяву, живет в неясном предчувствии чего-то, пока эти предчувствия не превращаются в ожидание кого-то.

Пока девочка мала, она немного получает радости от этих воскресений, но еще меньше, когда становится школьницей, потому что каждое воскресенье начинается с требования: покажи дневник! Это можно было бы принять за заботу, от этого была бы польза, если бы не постоянное насилие и принуждение. Каждая тетрадь проверяется с невероятной педантичностью. Кляксы у всех бывают. Нет, такой грязи в тетрадках у прилежных детей, которые хотят чего-то в жизни достигнуть, не бывает! Чистописание в школах отменено, но дома отец его снова вводит. Отличные оценки поощряются тремя марками в копилку, которой, конечно, девочка не может распоряжаться (однажды она слышит слово «приданое»), хорошие — одной маркой, но тройки вызывают уже раздраженную нотацию: разве ты не понимаешь, о чем идет речь? Ты что, не хочешь получить аттестат? Я тебя спрашиваю: хочешь ты или нет? Дочка хочет, может ли быть иначе, если этого хочет отец.

До школы для нее не существовало абсолютно ничего, кроме домашнего мира. Ей никогда не разрешали без присмотра играть с другими детьми, избави ее боже испачкаться, делая песочные куличики. Только в школе она соприкоснулась с миром других детей. Девочка видит, что бывают и другие отцы. Роланд, например, вместе со своим отцом мастерит великолепных бумажных змеев, они запускают их по воскресеньям, а Катин отец читает ей вслух «Тысячу и одну ночь» и даже «Эмиля и сыщиков». Габи сунула своему отцу за ворот кусочек льда из холодильника, и все чуть не померли со смеху. Такое даже представить себе невозможно. Правда, в школе почти никого так модно не одевают, и почти никто не меняет чуть ли не каждый день платья, и, конечно же, никто, кроме нее, не ездит в летние каникулы на Черное море. И все-таки, когда начинается новый учебный год, всякие интересные истории рассказывают другие. Ей рассказывать нечего. Самолет и отель, море и переполненный пляж — все это декорации, на фоне которых отец, проводя свой отпуск в Констанце, Варне, Бургасе среди других богов — докторов, профессоров, директоров, — желает, чтобы с ним вместе были соответствующе одетые жена и дочь. Это очень далеко от той, иной жизни, о которой наяву грезит подрастающая дочь.

Противоречия между школой и домом повергают девочку на некоторое время в смятение. Так бывает со многими. Пока человек не приобретает своего собственного опыта, все очень сложно. И вот один тягостный эпизод: учительница спрашивает детей, точки или черточки изображены на часах, которые показывают время по телевизору. Девочка поднимает руку, она точно знает, что на часах черточки, почему она должна это скрывать? Потом на родительском собрании учительница отводит ее отца в сторону. На следующее утро дочка получает нагоняй: зачем ей понадобилось болтать в школе о том, что дома один раз в виде исключения смотрели западную программу. Девочка в ужасе. Возникает первая трещина, которая ужо больше не сомкнется. И если авторитет отца когда-нибудь пошатнется, то тут и надо будет искать истоки. Но пока еще этот авторитет непоколебим. Отец учит дочь жизненной мудрости: не выбалтывай все первому встречному! Умный человек помалкивает и остается при своем мнении! Моя хата с краю, я ничего не знаю! Каждый сам о себе заботится! Ты должна чего-то добиться в жизни, ведь и при социализме ничего даром не дается! Эти речи в соединении с живым примером отца должны оказать на дочь свое влияние. И хотя она читает гораздо больше своих сверстников, потому что много времени проводит одна, и, может быть, больше думает, чем другие, это вряд ли что-нибудь изменит в ее судьбе. И все-таки выходит иначе.

Лет в десять или одиннадцать она впервые слышит в разговоре родителей одно имя. Его произносит отец еще более раздраженным тоном, чем обычно. Речь идет о молодом коллеге, вызывающем у отца неприязненное чувство. Этот тип, которого пестует шеф, просто какой-то вундеркинд! Кто знает, что у него на уме и что он еще натворит! У отца начинается период желудочных колик на нервной почве и приступов мигрени. И однажды вечером она слышит: шеф взял его в институт! И на условиях, скажу я тебе… Сию минуту марш в свою комнату, прикатывают ей, но она стоит в коридоре, и не надо даже подслушивать у двери, потому что отец переходит на крик: «Он оставит нас без куска хлеба, если ему удастся протащить свои идеи! Тут бьешься годами, для чего я столько возился со стариком? Я тебя спрашиваю, для чего? И никакой благодарности. Появляется неизвестно откуда такой тип…» Это не просто обычная вспышка, которая скоро погаснет. От дочери не может ускользнуть, что отец выбит из колеи. Он теперь раньше приходит с работы, словно она стала ему в тягость. Прежде он почти не рассказывал дома об институтских делах, а с тех пор как этот новенький, этот выскочка, там орудует, нарушает равновесие, занимается бессмысленной ломкой, строит из себя бог знает кого и, конечно, спит и видит, как бы занять тепленькое местечко рядом со стариком, отцовская работа становится каждый вечер темой полных горечи монологов. Дочку уже больше не отсылают. Она слышит эти речи и все больше ими пропитывается.

В годы между одиннадцатью и тринадцатью в ней многое начинает меняться, но физически она созревает поздно — и в четырнадцать, пятнадцать, на югендвайе[3] она еще не оформившаяся, угловатая. Но именно тогда в ней происходит перелом, хотя внешне ее жизнь не меняется. Растет внутреннее напряжение, созревает готовность отринуть привычную жизнь, все прежние ценности — так сбрасывают ставшее узким платье. Если сейчас вдруг кто-нибудь появится и подтолкнет, ее понесет в другую сторону, все равно в какую, только бы прочь от проверенного и испытанного! А если не будет такого толчка, этот кризис минует, и все старое и привычное утвердится в ней окончательно. И она останется такой, как есть, навсегда. Но кризис ее не минует. Вновь и вновь пищей для ее живой и богатой фантазии служит образ этого неизвестного, совершенно чужого человека, который представляется ей каким-то чудовищем. Он постоянно привлекает напряженное внимание подрастающей девочки. Она боится и ненавидит этого выскочку, который держит за горло ее отца. Но и ненависть и страх чужды ее натуре, и к ним очень скоро примешивается дразнящее любопытство. Казалось бы, непоколебимый авторитет отца в действительности уже давно подорван новой школьной жизнью, точно так же ненависть к этому неведомому выскочке очень хрупка, только сама она, девочка, этого пока не знает. Кстати, со временем выясняется, что он вовсе не метит ни на чей пост. Он ведет себя в институте так, что отец получает повышение сразу же после того, как бывший заместитель шефа отбыл на Запад в грузовом контейнере. Новенький, как выяснилось, ничем не лучше других, и чувство меры у него есть.

Отец же — и это в один прекрасный момент становится девочке ясно — сначала вовсе не рвался на пост заместителя, потому что боялся ответственности; лишь этот выскочка, этот новенький вызвал в нем лихорадочное желание не дать себя обойти: если тебя обойдут, значит, вылетаешь из игры! Все эти сентенции девочка хорошо знает, она слышала их каждый раз, когда ей приходилось показывать свой дневник. Отец поэтому не стал счастливее, подучив повышение, боли в желудке на нервной почве и сердечные приступы продолжаются. Хотя буря улеглась и отец внешне устанавливает с тем выскочкой добрые отношения, переходит с ним как с коллегой на дружеское «ты», с этим ловким типом, который подцепил директорскую дочку, в глубине души у отца и девочки тоже все-таки живет ненависть, правда, в ней как тягостная повинность, которой немудрено обернуться против того, кто ее наложил.

Ибо сама того не сознавая, в мечтах она принимает тревожное ожидание за ненависть. Только в пятнадцать лет она первый и единственный раз за многие годы видит его воочию, он гость на ее югендвайе.

Их большая квартира заполнена людьми. Но среди гостей нет ее сверстников. Это праздник взрослых. Девочка завалена грудой подарков. Она не пришла в себя после торжественной утренней церемонии, возбуждена от впервые попробованного вина и шампанского. И тогда случается то, что должно было случиться: праздничная суета в доме заставляет ее почувствовать себя более одинокой, чем обычно, но при этом все вокруг кажется ей удивительным и волшебным, потому что в центре, возвышаясь надо всем, царит он, вокруг него сегодня, в этот незабываемый день, все вращается. И это тот самый ненавистный выскочка, вместе с ним красивая серьезная жена, от которой он не отходит. На его фоне вызывавший благоговейный трепет отец выглядит бледным и робким ничтожеством.

И в пламени, вспыхнувшем в ней в тот день, навсегда сгорает прежде непоколебимый авторитет отца, потому что нет в мире авторитета, который уцелел бы от такого пожара.

При этом он, ее герой, подчеркнуто сдержан. С отцом, который бог знает как ухаживает за ним и за его женой, приветлив и чуть небрежен. Какой резкий контраст с напряженными и постными лицами других гостей, заботящихся о том, как бы не уронить свое достоинство. Его сдержанность совершенно покоряет девочку, все прежние авторитеты кажутся ложными и рассыпаются в прах. И в тот момент, когда он на одно мгновение отбрасывает свою сдержанность и видно делается, насколько этот человек выше всех окружающих, он на годы, навсегда, может быть, становится для девочки кумиром.

После обеда дамы и господа расходятся по разным комнатам. Только его жена остается в кругу мужчин. Отношение к ней подчеркнуто уважительное, тут есть несколько человек, с которыми она вместе работает как равная, кроме того, она дочь их знаменитого шефа. Герой и его жена неразлучны. А девочка предоставлена самой себе. Никто не обращает на нее внимания. Из соседней комнаты через раскрытую дверь она наблюдает за дамским кружком, где говорят о том, как надо чистить спаржу и что Пастернака просто необходимо прочесть, а на той неделе в магазинах были очень миленькие итальянские лодочки! Слева комната, где собрались мужчины, они окружили эту женщину с густыми волосами и темными глазами. Муж с ней рядом, он в разговоре участия не принимает. Девочка не спускает с него глаз. О чем идет речь? Трудно разобрать, кажется, о женщинах. Долетают только отдельные слова. Вот все замолкают, потому что говорит она. Голос негромкий, говорит очень серьезно. Похоже, мужчин ее серьезность тяготит, потому что разговор, едва она замолкает, продолжается уже в совершенно иной тональности — из минора переходит в мажор. Не то чтобы господа, как это часто бывает в другой обстановке, сразу принялись хихикать а пересказывать друг другу медицинские анекдоты: так вот, приходит Эрна к гинекологу… Сейчас при этой женщине такое невозможно. Все же кто-то из мужчин не выдерживает и роняет остроту или фразу вполне невинную. Тон, конечно, пренебрежительный, каким мужчины между собой часто говорят о женщинах, это девочка уже давно усвоила. Один или двое, кажется, слегка смущены, но отец и все остальные весело смеются, а у женщины после этой фразы глаза становятся еще темнее.

Вот тут-то оно и происходит: ее муж, не меняя своей непринужденной позы, вступает в разговор, говорит что-то, словно мимоходом, но все замолкают. Его слова, как ни небрежно они были произнесены, звучат свысока, презрительно и осуждающе. Господин, который обронил глупую фразу, намного старше его, и сейчас он стоит совершенно бледный, а улыбка на отцовском лице превратилась в гримасу. Все эти боги, чью болтовню за столом, в баре, на пляже, да где угодно, девочке приходилось терпеливо выслушивать, встретили теперь сильного противника. Никто не осмеливается возражать. Жена благодарит его едва заметной улыбкой, и все присутствующие, а громче всех отец, начинают уверять друг друга, что фраза им с самого начала показалась неуместной, безвкусной, нетактичной, в конце концов, совершенно несостоятельной в научном плане, на этом особенно настаивает отец.

Разговор быстро переводят на другую, нейтральную тему.

А сидящая в соседней комнате девочка словно зачарована, Все ожидания сбылись, в душе у нее ликование и звон колоколов, как в новогоднюю ночь, потому что в это мгновение началась новая эра в ее жизни.

В памяти Киппенберга живо встает эта полузабытая сцена. Он видит самого себя в кругу мужчин, это он и не он, потому что в том человеке, который стоит с рюмкой армянского коньяку в руке и молча слушает, много еще сохранилось от Иоахима К. первых лет. Он наблюдает за своей женой и восхищается ею. Как спокойно и уверенно, остроумно, находчиво парирует она безобидные вначале атаки мужчин. А атакуют ее все настойчивее, ведь они, в конце концов, современные люди, а дама биолог по профессии, со специальным образованием, так сказать, и, хотя к ней как к дочери шефа относятся подчеркнуто уважительно, это разговор коллег, и тут она ничем от них не отличается. Тема, правда, не узко специальная, это не принято. Речь идет о женщинах, о их роли в сегодняшнем, завтрашнем и послезавтрашнем обществе. Необходимо ли равноправие, и какой смысл люди вкладывают в это слово. Биологическое различие между мужчиной и женщиной никто не может отрицать! Женщины, слава богу, устроены совсем иначе, чем мужчины. Эти банальности встречают общее одобрение. Некий особенно глубокомысленный господин, видимо опасаясь, что единственную даму в их кругу может огорчить то обстоятельство, что она сделана из другого материала, пускается в рассуждения о женском теле, которое должно оставаться для мужчины вечной загадкой, непостижимой частью природы, и ему остается только взирать на него с удивлением и благоговением. Оно всегда будет напоминать мужчине о тайне его появления на свет, о тайне возникновения бытия.

Все замолкают, когда она начинает говорить: «Да, в женской природе до сегодняшнего дня любят находить нечто мистическое». Только муж видит, что ее насмешливая улыбка на самом деле грустна. «Нам, женщинам, от такого благоговения мало проку, — продолжает она, — а там, где оно есть, уже две тысячи лет оно служит только для прикрытия голого насилия». Улыбка исчезла с ее лица. «Нами торговали, делали из нас проституток, сжигали как ведьм, как святых заживо хоронили в монастырях. Даже воспевая женщину как непорочную деву, вы покрываете нас стыдом и позором, потому что… — тут она неожиданно смягчает серьезность своих слов улыбкой, — потому что постамент, с которого нельзя сойти, без того чтобы не вызвать даже у некоторых здесь присутствующих презрения и насмешек, это и есть, наверно, самое большое унижение».

Иоахим К., повернувшись к жене, пытается поймать ее взгляд, но безуспешно. Мужчины чувствуют себя задетыми. Покашливание, недоуменные взгляды, затем быстрый переход от минора к мажору. Специалист по женским болезням, частная клиника в Ганновере, человек светский, с благородной сединой, снова переводит разговор в научный план. Он в этом предмете разбирается прекрасно. Просто дело в том, говорит он в шутливом тоне, что в женщине сильно развит инстинкт подчинения, а в мужчине противоположный — подавления. Вообще инстинкты у женщин сильно подвержены приходящим извне импульсам, что делает их похожими на животных.

Молчание.

Одни слегка растеряны, другие находят его слова забавными. Но Иоахим К. уже не в силах сдерживаться. Он стерпел, удалился бы молча, но взгляд его жены, бывает, становится грустным, а в улыбке проскальзывает что-то горькое, вот как сейчас. Этого он не может вынести и с небрежностью, которая только подчеркивает оскорбительный характер его слов, говорит: «Действительно, очень забавно! В шарлатанстве всегда есть много развлекательного!» И уже прямо обращаясь к седовласому болтуну: «Очень мило, коллега, что вы на собственном примере продемонстрировали нам, какая получается белиберда, когда человек несведущий оперирует случайно где-то подхваченными фразами».

Конечно, друзей себе таким путем не приобретешь, но тогда это мало заботило Иоахима К. Золотое было время, все хотелось перевернуть, казалось, звезды с неба можешь достать, немедленно осуществить самые смелые планы… К Иоахиму К. относятся с достаточным уважением, конечно, они проглотили его слова, даже с ним согласились после смущенного молчания, но что ему их одобрение — только взгляд жены, ее чуть заметная благодарная улыбка важны для него.

Он не подозревает, что в соседней комнате одиноко сидит угловатое юное существо и с восхищением смотрит на него большими глазами. И, уж конечно, не догадывается, что в этот праздничный день он в буквальном смысле перевернул жизнь юной девушки.

Когда Киппенберг четыре года спустя на обледенелой горной дороге узнает об этом и вспоминает весь тот день, ему становится ясно, откуда у этой девочки, что сидит рядом в машине, взялись силы жить в конфронтации с нравственными принципами немецкого среднего класса: перед ее глазами был образ человека, каким он был когда-то, но давно уже перестал быть. Да, ему необходимо снова сделаться прежним Киппенбергом, чтобы не разрушить образ, созданный ею однажды. И он вдруг осознает, что для этого ему нужно, как ни удивительно, вернуться к своему прежнему «я», если он все-таки хочет достать парочку звезд с неба, осуществить свои смелые планы, свершить хотя бы одно дело.

Поэтому сказать ему теперь нечего, и они едут молча по горной ночной дороге. Но что-то изменилось в отношениях Киппенберга и Евы, он поймет это, когда будет прощаться с ней вечером перед домом доктора Папста и дольше обычного задержит ее руку в своей, сожмет ее крепче.

Доктор Папст станет бурно выражать свое разочарование столь быстрым отъездом Киппенберга, но отнесется, конечно, с пониманием: естественно после такой трудной поездки. Еву оставит ночевать у себя, в комнате дочери, которая задержалась на выходные в Веймаре, чтобы навестить в больнице мать, жену доктора Папста. Пациентка, ну что я вам говорил, уже поправляется.

— Но, дорогой коллега Киппенберг, я был сегодня днем в Эрфурте и снова еду туда в понедельник или вторник, мы не можем отнестись к этому делу формально!

А что касается завтрашнего дня, то Евой займется студентка, которая проходит здесь практику, а Киппенбергу будет предоставлена возможность подробно обсудить все вопросы с руководством предприятия.

Киппенберг вежливо, но решительно отклоняет повторное приглашение остаться хотя бы поужинать.

— Мы и вдвоем прекрасно проведем время, — говорит доктор Папст и с подчеркнутой сердечностью кладет руку на плечо Евы.

Киппенберг идет к машине, по дороге еще раз оглядывается на освещенное крыльцо, где стоят они оба: Папст в темном своем костюме, галстук на боку, на лацкане огромный партийный значок, и Ева, небрежно прислонившаяся к дверному косяку.

21

В субботу утром я увидел, что доктор Папст, несомненно, придает серьезное значение моему визиту. На одиннадцать часов было назначено совещание всех начальников отделов. До этого он показал мне свою фабрику. Я видел ее впервые, и она уже не была похожа на травоварню, как мы в институте шутливо ее называли. Современные корпуса высились рядом со старыми фахверковыми домами, где в картонные коробки упаковывали лекарственные травы — мяту, листья толокнянки — и разливали наперстянку по пятьдесят граммов в коричневые стеклянные бутылочки. Строительная площадка, которая занимала обширную площадь от вершины холма до самой реки, давала представление о том, каким будет маленькое предприятие после окончательной реконструкции. Несмотря на выходной день и мороз, строители работали. Мы стояли посередине холма.

— Когда видишь все это, — сказал я, — невольно вспоминаешь стройки первых лет.

Лицо Папста, испещренное ранними морщинами, омолодила улыбка:

— Это зависит от точки зрения, — возразил он, — только от точки зрения! Мы, заказчики, после долгого согласования планов видим одни лишь колонки цифр. Вон тот экскаватор для нас не просто машина, а проблема сроков, из-за громадных затрат, понимаете? С моей точки зрения, в этом строительстве, к счастью, нет и тени неразберихи трудных первых лет. — Холодный ветер пронизывал насквозь, и он глубже надвинул на лоб меховую шапку. — Интересная девушка, эта ваша знакомая, — сказал он вдруг без всякой связи. — Мы вчера засиделись далеко за полночь, спорили, нет, просто беседовали. Конечно, за один вечер не узнаешь человека, но должен отметить…

Мы посторонились, пропуская бульдозер, который протарахтел мимо; водитель приветственно кивнул Папсту.

— …я должен констатировать, — продолжал Папст, — что в данном случае нельзя говорить об иллюзиях. Или о романтике, вернее, об игре в революционную романтику, которой тешится молодое поколение. Нет, здесь я почувствовал серьезное желание освободиться, прежде всего от влияния отца, который для нее, по-видимому, символическая фигура. Желание, на мой взгляд, вполне оправданное, тем более что этот представитель науки является старым или новым воплощением классовых пережитков, типом карьериста, паразитирующего, как сказал Маркс, на теле государства. Подобный тип будет возникать и при социализме, потому что в эпоху сосуществования буржуазное общество еще оказывает на нас свое влияние. Я думаю, эта симпатичная девушка в своем доме не могла найти себя, она ищет и должна искать настоящую жизнь самостоятельно. Ей не поможет даже тот, кого она считает идеалом и о ком говорила весь вечер.

Мы поднимались вверх по холму, время от времени останавливаясь и оглядываясь. Не будь мороза, я не смог бы и шагу ступить в своих полуботинках: все разворочено машинами, гусеницами бульдозеров, коричнево-желтая грязь была бы чуть не по щиколотку. Я нагнулся и поднял комочек.

— Это известняк, из-за содержания железа ставший охристым, — пояснил Папст, время от времени переходивший на поучающий тон. — Наш местный граптолитовый сланец из раннего силура сопровождается кое-где этим охристым известняком.

Я посмотрел вниз в долину.

— А техническую воду вы будете качать из реки? — спросил я, заметив глубокие траншеи на склоне.

Река не замерзла. Над водой поднимался белый дымок. Февральское солнце прорвало Плотный слой облаков, дул ветер, он гнал по долине освещенные солнечными лучами клочья тумана. Папст указал рукой на недостроенное здание, к которому вели глубокие траншеи, и стал подробно рассказывать мне о трудностях, связанных с умягчением воды и очисткой сточных вод, при этом все время повторял, что нужны большие капиталовложения. Но я слушал его вполуха; уже готовая трансформаторная подстанция напомнила мне о проблеме энергоснабжения.

— Наша установка, — сказал я, — потребует гораздо меньшего расхода энергии, чем вы планировали, имея в виду японскую…

— Это был бы прекрасный подарок нашему родному государству, — перебил меня доктор Папст.

— А как это повлияет на весь проект в целом? — спросил я.

Папст махнул рукой:

— Очень мало, практически никак! Если мы будем расходовать энергии меньше, чем запланировали, то, во-первых, сэкономим средства, а во-вторых, это еще потому важно, что с энергоснабжением в районе положение критическое. Изменений в проекте, в сущности, не потребуется. Наша старая ТЭЦ все равно будет реконструироваться и укрупняться. Помимо нее, мы планируем подключиться к общей сети и довольно основательно ее загрузить, потому что в, японской установке используется косвенно-контактный метод нагрева.

— Минутку. — Я остановился. — Это обстоятельство от меня ускользнуло, значит…

— Да, да, — покачал головой Папст. — Отсюда и большая тепловая инерция системы, и соответственно большое время нагрева при загрузке…

— Так сколько будет потреблять установка приблизительно? — спросил я. — Говорите, не томите.

— При трехсменной работе около двадцати гигаватт-часов в год, — ответил Папст.

— Ради этого стоило бы заказать разговор с Берлином, — сказал я, внешне стараясь оставаться невозмутимым.

Папст взял меня за рукав и крикнул, пытаясь заглушить шум стройки:

— Пожалуйста, в любое время! Если нужно, хоть сейчас…

— До одиннадцати терпит, — ответил я, и мы пошли дальше.

Земля под лучами февральского солнца уже понемногу оттаивала. Папст показал мне фундамент здания, которое предназначалось для японской установки. И я подумал, что мне надо еще раз внимательно изучить строительные чертежи. Только теперь, может быть, потому, что я ничего не говорил, Папст спросил, как идут дела у нас в институте.

— Без помощи опытных производственников, — сказал я откровенно, — нам будет очень трудно.

Но мои слова потонули в грохоте внезапно заработавшей трамбовочной машины, и, что услышал Папст, неизвестно, но ответил мне с подчеркнутой сердечностью:

— Я был бы рад за нас всех! — и быстро увел меня с шумной стройплощадки.

— А в сорок шестом я приварил к обломку рельса стальную пластину, сверху вместо ручки круглая деревяшка, вот и вся трамбовка! — сказал я.

— В сорок шестом, — ответил Папст, — ваша работа, вероятно, способствовала главным образом развитию вашей мускулатуры.

Мы оба рассмеялись.

— Вы правы, — согласился я. — И все же эти первые годы… — Я не договорил, пожал плечами.

Что же заставляло меня вновь и вновь мысленно обращаться к тем первым годам? Ведь не было у меня ностальгии по тому времени, да и в ушах у меня еще звучали слова, сказанные Босковом в субботу вечером. Но со вчерашнего дня — и это я знал точно — я не мог избавиться от ощущения, что в том времени надо и можно было что-то найти: меня самого, того Иоахима К., каким я был когда-то. И чтобы обрести себя, требовалось не самокопание и не душевный стриптиз, а поступки. Для этого мне необходимо было понять, когда и почему я потерял себя: это произошло не тогда, когда меня, рабочего парня, по заданию класса направили на подготовительные курсы, и не на рабфаке, и не в университете. Это уже потом меня словно охватила лихорадка.

Я произнес в раздумье:

— А после тех лет на первый план выдвинулось честолюбие.

— …без которого мы ничего бы не достигли, — прибавил Папст. — Можно подумать, что и вы склонны романтизировать те доисторические времена.

Не помню, что я хотел сказать в ответ. Но помню отчетливо, что тогда во мне происходило: вопросы вставали за вопросами, а этот Папст, химик и директор завода, который шел рядом, внушал мне доверие, он наверняка сумел бы дать умные и проницательные ответы. Но я все еще верил, что человек сильнее, когда он один, и решил, что мне нужно сейчас же взять себя в руки. Конечно, у Меня было стрессовое состояние, я заработался, устал, но чтобы я не сумел с собой справиться! Не нужен мне никакой доктор Папст, я и без него сумею совладать с собой.

Но что значит совладать с собой?

Человек замыкается в себе по привычке. Не дать никому заглянуть в себя! Не общение, а обособление. Самому совладать с собой, чтобы к сорока годам ты был уже неуязвим. Для себя, для других, для всех людей. А почему? Потому что в нас еще живет прошлое: тогда наша слабость означала силу другого. И потому, что мы ценим только самих себя, ведь если бы мы что-нибудь значили друг для друга, никому не нужно было замыкаться в себе.

Я не совладал с собой. Не замкнулся.

— Положа руку на сердце, — произнес я, — чего, собственно говоря, достиг такой человек, как я?

Папст смотрел на меня долгим изучающим взглядом.

— Из-за реконструкции мы много простаивали, — сказал он вдруг совершенно без всякой связи. — Поэтому сегодня наверстываем.

Он подвел меня к одноэтажному строению, очень ветхому, и открыл дверь со словами:

— Я покажу вам еще кое-что из нашего производственного процесса.

Хотя предприятие Папста еще несколько лет назад получило дополнительные фонды и современные установки, здесь это никак не чувствовалось. Мы вошли в помещение, где из-за пыли ничего невозможно было разглядеть, и, едва дверь захлопнулась, у меня запершило в горле, и пришлось бороться с подступающим кашлем. Пыль была серая как дым и такая густая, что женщины у размалывающих агрегатов казались тенями, а их защитные маски придавали им сходство с какими-то чудовищами. Старые щековые и гирационные дробилки работали с адским шумом. Папст наклонился к моему уху. Я боролся с мучительным кашлем и различал только обрывки слов:

— …известь для терапевтических целей… кальциум лактат… старый Calcium carbonicum praecipitatum… размер зерен до пятидесяти микрометров…

Меня душил кашель.

— Черт побери, — крикнул я, — но ведь измельчать можно и суспензию…

— Только не с нашей водой, коллега, — закричал мне в орет Папст. — Когда будет пущена наша водная установка, мы эту — памятник, нашим первым годам — сразу же прикроем!

Его легкие, по-видимому, привыкли к этой пыли, потому что он неторопливо разговаривал с работницами. Наконец мы снова выбрались на улицу. Я тяжело дышал.

— Вашей знакомой я сразу же дал понять, что она будет работать не на строительстве, — сказал Папст. Он указал на дверь, из которой мы вышли. — Здесь ей тоже придется потрудиться. Но ведь она ищет трудностей. У нас тут есть пожилые женщины, которые плохо переносят шум, пыль и жару!

И он вежливо, но настойчиво потянул меня в какую-то дверь. У меня опять перехватило дыхание. Пары эфирных масел смешивались с запахами органических растворителей. Надписи на стенах предупреждали об опасности взрыва, и здесь тоже работали в защитных масках.

— Ядовиты только растворители, — сказал Папст, его наконец тоже разобрал кашель.

Кафельный пол вдоль дистилляторов был приподнят, поэтому мы не промочили ноги. Работницы в резиновых сапогах стояли по щиколотку в воде, переливавшейся через допотопное оросительное сито прямо на пол.

— Этот цех мы тоже остановим еще до конца года, — объяснил Папст.

Я сказал:

— Намерения ясны, коллега, жалеть об этом старье не приходится.

— Я не сомневался, что вы именно так думаете, — сказал Папст. Теперь он вел меня по более современным цехам, где шла расфасовка и упаковка. — На вопрос, чего достиг такой человек, как вы, можно, пожалуй, ответить: по крайней мере удовлетворения материальных потребностей на уровне выше среднего.

— Это и в самом деле когда-то было целью, — сказал я. — Но мы обычно мало ценим достигнутое. У моего отца была навязчивая идея, что его сын должен жить лучше. Но я не уверен, включает ли это в себя быть лучше. Ваш ответ, как и то, что вы говорили в понедельник вечером, заставляет думать о более важном, о моральном облике: чего же я тут добился?

— Свободы, — ответил Папст очень серьезно, — такого понимания проблем, которое не отягощено материальными заботами и позволяет не только размышлять над противоречиями общества и каждого отдельного человека, но и в какой-то мере способствовать их преодолению.

Мы вышли наружу, и лучи солнца осветили морщинистое лицо Папста.

— Вы, может быть, помните, — продолжал он, — что там, где кончается труд, продиктованный нуждой и внешней необходимостью, начинается эта свобода. Вы чувствуете себя обязанным ей — вот чего вы достигли!

Мы пошли в управление, на полпути нас оттеснил в сторону тягач, тащивший на платформе огромный экскаватор, и я по щиколотку завяз в оттаявшей земле. Только после того, как тягач отъехал и смолк оглушительный шум дизеля, я ответил:

— В одном мы с вами, по-видимому, схожи: охотно предоставляем философам размышлять над противоречиями.

— Я понимаю, что вы хотите этим сказать. Мы с вами оба не любим, когда сомнение преграждает путь к действию. — Папст взял меня за локоть. — В понедельник вечером я вас как ушатом холодной воды окатил. Я это сам почувствовал. Но ведь я обязан не только тщательно продумывать решения, но и обсуждать все детали со своими сотрудниками. Здесь, на нашем предприятии, у меня твердая почва под ногами… — И так как при этих словах нога у него глубоко увязла в грязи, он добавил: — Вы не должны понимать это буквально! Я хочу сказать, что здесь ничто не мешает мне принимать и обдумывать решения!

Слова Папста явились для меня толчком, в котором я так нуждался! В понедельник в Берлине Папсту наверняка должно было показаться, что он попал в ловушку, что его чуть не шантажируют — так на него давили. Мы действовали очень неловко, потому что под нажимом прямой человек ожесточается и, когда готов проснуться интерес, становится вдвойне осторожным.

— Мы, должно быть, показались вам просто гангстерами, — сказал я. — Приставили пистолет к груди!

— Нет, — решительно возразил Папст, — неловко должно быть только мне! — Мы вошли в здание управления. — Ведь вы в конечном итоге думали о нас, а это больше, чем можно обычно ожидать от такого института, как ваш.

— Да, вы задели больное место, — сказал я.

— Я не хотел вас обидеть, — произнес Папст, распахивая дверь в секретариат и пропуская меня вперед.

Он познакомил меня со своей секретаршей. Я попросил ее заказать разговор с Берлином, вызвать доктора Боскова. Мы прошли в небольшой кабинет Папста, где хватало места только для письменного и круглого стола. Нас уже ждали. Мы уселись, и Папст без всяких церемоний представил меня своим сотрудникам, все они были люди молодые; с главным технологом и экономистом я познакомился еще в Берлине. Сейчас, кроме них, в кабинете были секретарь парткома, начальник производства, начальник отдела снабжения и сбыта. Мой сосед слева — мне отрекомендовали его: «Коллега Глас, начальник отдела науки и развития» — самый молодой из присутствующих, ему не было и тридцати. Он старался не переходить в своей речи на местный, труднопонимаемый диалект.

Папст, который не любил лишних слов, сразу приступил к делу.

— Коллега Киппенберг хотел бы уточнить с нами ряд деталей, и, конечно, он ответит на наши вопросы. Все присутствующие знают, о чем идет речь. У коллеги Гласа в свою очередь имеются принципиальные соображения.

— Давайте выкладывайте, — сказал я своему соседу, — послушаем!

Я держался свободно и непринужденно, но с нетерпением ждал заказанного телефонного разговора. На меня смотрели внимательно, даже изучающе, словно хотели понять, заслуживаю ли я доверия.

— Вы, господин доктор, должны знать… — начал сидевший рядом Глас.

Я прервал его, сказав негромко:

— Сделайте одолжение, не называйте меня доктором!

Он продолжал:

— …что до сих пор от технической идеи до пуска установки нередко проходят годы. Вы же хотите создать в течение шести недель полузаводскую установку, это не может не вызвать у каждого, кто сколько-нибудь разбирается в этой проблематике, скептического отношения…

Секретарь парткома перебил его:

— Мы здесь, на производстве, из кожи лезем вон, сами занимаемся рационализацией, пока на всяких конференциях произносятся красивые речи о союзе науки и производства. А настоящим сотрудничеством, коллега, реальным союзом между научно-исследовательским институтом и производственным коллективом, несмотря на все эти прекрасные слова, нет, им и не пахнет. Что же касается наших отношений с вами, то мы едва не покрылись плесенью, ожидая, пока вы нам посчитаете на «Роботроне». И тут вы вдруг являетесь и хотите заставить нас поверить в счастье, о котором мы и мечтать не могли! Не обижайтесь, коллега, но если бы это были не вы… Любого другого на вашем месте мы выставили бы как шарлатана!

Все напряженно ждали моей реакции. Я кивнул, соглашаясь:

— Вы правы, и история с нашим методом подтверждает справедливость ваших слов. Смелое решение давней проблемы синтеза, найденное нашим коллегой Харрой, — это ведь не плановая работа, а случайный результат. И вы, как возможная производственная база, тоже возникли случайно. — Тут я снова вспомнил, как в течение двух лет обманывал Боскова, и торопливо продолжил: — Проблемы, которые вы затронули, носят общий характер, и вряд ли стоит их сейчас обсуждать. Прекрасно понимаю, что должен казаться вам шарлатаном. Но тут нужно учесть, что в нашем случае, когда речь идет о производстве лекарственных средств, путь от лабораторного синтеза до промышленного процесса значительно сокращается. Не только потому, что имеется в виду уже опробованный и разрешенный препарат — за эти два года мы провели все необходимые фармакологические и токсикологические испытания, — но и по другой причине. Когда один метод синтеза заменяется другим, на передний план выступают проблемы, связанные с увеличением масштабов процесса, которые требуют решения главным образом термодинамических и кинетических задач. И поскольку вы сами говорили, что за рамки чистой эмпирики никогда не выходите, просто экспериментируете и импровизируете, позвольте мне немного подробнее обрисовать вам тот путь, которым мы собираемся идти.

Меня слушали не перебивая. Я рассказал, как мог, коротко о том, что методы анализа технологических процессов становятся в настоящее время все более общими и поэтому открывают совершенно новые возможности при разработке технических систем. С помощью научно обоснованных теорий, созданных на базе математики, можно выявить закономерности, которые позволяют при благоприятных обстоятельствах миновать не только отдельные ступени, но и целые этапы в разработке метода. А в нашем случае — это я подчеркнул — обстоятельства особенно благоприятны, поскольку речь идет о сравнительно небольшом увеличении масштаба и довольно простых реакциях, так что с помощью имеющихся у нас средств и знаний мы можем их математически смоделировать и отказаться таким образом от серии длительных опытов.

— Трудности наши, — сказал я, — и трудности очень серьезные…

Тут зазвонил телефон. Папст потянулся к аппарату, стоявшему на его столе, и передал мне трубку со словами:

— Ваш заказ!

— Берлин заказывали? — услышал я. — Говорите!

Затем в трубке раздался голос Боскова, громкий и отчетливый:

— Это вы наконец! Как дела, что слышно?

Я осведомился, в институте ли Юнгман, и попросил позвать его. Босков говорил из лаборатории Хадриана, я слышал голоса, кто-то звал Юнгмана.

— Сейчас подойдет, — сказал Босков. И начал пока рассказывать: — Ну, мой дорогой, Анни…

— Она показала вам вчера вечером мои старые заявки? — перебил я. — Видите, я же говорил ей, что она доставит вам огромную радость!

— Слушайте! — кричал Босков. — Мы еще вчера вечером вскрыли ящики, в них электронно-вычислительная техника, на которую мы в свое время подали заявку и якобы получили от министерства отказ! Электроника на сто пятьдесят тысяч марок, это же… И от нас ее скрыли не случайно, невероятная подлость, просто слов не хватает! Но мы этого дела так не оставим, мой дорогой, будьте спокойны. Здесь вообще еще многое… — Он прервался: — Передаю трубку Юнгману!

— Я у телефона! — закричал Юнгман, тяжело дыша, и я представил себе, как он тянет нижнюю губу. — Мы вам тоже собирались сегодня звонить, потому что выяснили вопрос с сырьем. Тут ничего не меняется, разве что добавляется лактат железа, но в таких незначительных количествах, что трудностей не возникнет! Кроме того… Постойте, что же еще, ах вот, вспомнил! Мы ставим эксперимент точно на один килограмм, потому что Трешке делает нам мешалку. Но лучше и не спрашивайте, что тут творится, стремянки до потолка! Коллега Хадриан считает, что доктор Шнайдер может завтра с раннего утра начинать эксперимент.

— Ну вот, — произнес я, — наконец-то приятная новость! А теперь слушайте внимательно и записывайте. Через два часа жду вашего звонка, больше времени дать ни могу. Первое: японская установка работает на косвенно-контактном нагреве и поэтому будет потреблять энергии до двадцати гигаватт в год. Нет, вы не ослышались, повторяю: два на десять в десятой степени ватт в год; вот именно — сплошное разорение! Во-вторых: то, что мы обсуждали — греть реактор жидким теплоносителем или паром, затраты на отвод конденсационной воды, на защиту от коррозии и тому подобное, — это все уладилось. У них тут достаточно электроэнергии. Оптимально было бы греть реактор индукционными токами, и от вас я хочу — это третье, — чтобы вы сделали оценки, сколько в этом варианте потребуется энергии.

— Господи, индукционными токами! — закричал Юнгман. — Если бы мы раньше сообразили! И вы хотите через два часа…

— Самое позднее! — сказал я. — Зря, что ли, у вас в халате ваша замечательная счетная линейка? Я должен знать приблизительный энергорасход, хотя бы по порядку величины! В случае чего закажите срочный разговор. А теперь дайте мне, пожалуйста, опять Боскова.

— Юнгман вам объяснит, о чем идет речь. Я вернусь в понедельник утром, — сказал я Боскову. — Думаю, что к этому времени вам надо бы уже пустить в ход ваши связи. Босков, вы должны преодолеть бюрократическую инерцию в планировании, и вы с этим справитесь! Ну, как у вас там настроение?

— Да так… — ответил Босков. — Вчера на партгруппе страсти порядком разгорелись. Но это естественно, когда столько лет идет топтание на месте, а потом вдруг начинается такой аврал. Но теперь все мы горячо «за».

— Рад слышать. Остальное в понедельник. — И я положил трубку.

Сидящие за столом очень внимательно прислушивались к телефонному разговору, но я сделал вид, что не заметил этого, и продолжил прерванную фразу:

— …итак мы столкнулись с очень серьезными трудностями там, где менее всего их ожидали: не в разработке технологии, а из-за отсутствия производственной базы. Тут у нас одни нехватки, просто во всем, и если вы в теперешней ситуации действительно захотели бы нам помочь…

Я не закончил фразу и посмотрел сначала на Папста, а потом на главного экономиста. Потом взглянул на секретаря парткома, коренастого человека лет тридцати, который отлично все понял. Он спросил насмешливо:

— Вы небось нацелились на наш фонд исследования и внедрения новой техники, верно?

— Я не сомневаюсь в успехе работы, — ответил я. — Использование наших институтских денежных фондов не по назначению — для строительства производственной установки — действие противозаконное. Мы можем какое-то время это затушевывать, поскольку речь идет о миллионной экономии валюты, но, строго говоря, оно все же остается противозаконным.

— Согласно параграфу 169 статьи 2 УК, приговор у вас будет мягкий, — бесстрастно сказал главный экономист, и все рассмеялись.

Секретарша доктора Папста, казалось, только и ждала паузы, чтобы внести поднос с кофе. Кто-то придвинул мне чашку, и по кругу пошел огромный кофейник с изогнутой барочной ручкой и украшенным цветочками каплеуловителем. Все вытащили пакеты с бутербродами и наперебой принялись угощать меня. Я был голоден и не стал отказываться.

— Должен вам сказать, — сказал мой сосед, тот самый молодой химик, технолог Глас, который вызывал у меня все больший интерес, — я представлял вас совсем другим! Может, потому, что видел несколько публикаций вашей рабочей группы. Развитие производства лекарственных средств дедуктивным методом — это чертовски абстрактно. Кажется, что столкнешься с эдаким теоретиком не от мира сего, который не принимает нашего брата всерьез.

Хотя мы разговаривали вполголоса, все прислушивались.

— А сотрудник научно-исследовательского института в свою очередь совсем не представляет себе технолога на производстве, — ответил я. — Это и препятствует установлению необходимого контакта между наукой и производством.

Секретарь парткома, быстро покончив со своим бутербродом, отхлебнул глоток кофе.

— А почему это происходит? — спросил он. — Скажу, вам прямо, у этой проблемы идеологические корни, все дело в том, что господа в институтах считают себя существами высшего порядка, потому что занимаются наукой, которой нет дела до наших земных забот. И такой ученый, как вы, очевидно свободный от этих мелкобуржуазных представлений, должен способствовать тому, чтобы достижения науки как можно быстрее внедрялись в производство и чтобы каждый чувствовал свою ответственность за это.

Да, да, как можно быстрее. Человек, который это сказал, был мне совершенно незнаком, и я мог одобрительно кивнуть в ответ на его слова. Действительно, так оно и есть! А про те два года, что я держал у себя в сейфе исследование Харры, здесь, к счастью, никто не знает. Нет, один все-таки знал, хоть его присутствие и было невидимым, это Иоахим К., и, глядя на меня, он удивлялся: свободен, называется, от мелкобуржуазных представлений и еще киваешь головой — в какого же лицемера ты превратился! Ты в самом деле думаешь, что с помощью этой лжи сумеешь осуществить свои прежние мечты, перевернуть до основания институт и все на свете, только не себя самого?

— Те взгляды ученых, о которых мы говорили, — сказал я, преодолевая внутреннее сопротивление, — действительно еще очень живучи. Но поскольку мы упорно трудимся над усовершенствованием нашего общества, то постепенно изменим и человека. — А каждый самого себя, подумал я и только тогда заметил, что все смотрят на меня с удивлением и почти отчужденно. — А у вас, производственников, в свою очередь есть определенное непонимание важности долговременных фундаментальных исследований. — Я наконец снова взял себя в руки.

— Нам еще не хватает, — сказал Папст, — диалектического взгляда на то, что исследование, внедрение и производство, хоть и являются разными звеньями трудового процесса, составляют единство; проповедуя автономность фундаментальных и прикладных исследований, мы не добьемся успеха. — Папст повернулся ко мне: — Зная ваши прежние планы, я могу вам только пожелать успешного изменения в будущем профиля вашего института. — И он взглянул на часы.

— Допьем кофе, — сказал секретарь парткома, — и давайте обсудим, сможем ли мы вам помочь.

Папст попросил:

— Объясните конкретно, какого рода помощь вы хотите от нас получить.

— И каких денежных средств вам не хватает, — добавил секретарь парткома.

Тут же включился главный экономист:

— Это не значит, что вы их получите.

Прежде чем я успел что-либо ответить, зазвонил телефон. Это был Юнгман — раньше, чем мы договорились. Они все подсчитали с Леманом и Харрой, и, когда он сообщил результат, у меня невольно вырвалось:

— А вы не шутите? Не с потолка взяли цифры?

Ошибка исключается, заверил Юнгман. Это примерная оценка, но для верности удельное сопротивление и тому подобное подсчитывалось для многих показателей, округлялось в большую сторону.

И, уже записывая результаты, я снова спросил:

— Значит, все точно?

Юнгман опять заверил меня, что ошибка исключена. Сквозь его голос пробивался львиный рык Харры.

— Харра хочет сказать, — пояснил Юнгман, — что при электрическом нагреве автоматизация всего процесса вовсе не является утопией.

Повесив трубку, я молчал, обдумывая, и затем заговорил:

— Время еще не позднее, но я вас сейчас покину. То, что я сообщу, вам стоит сначала обсудить между собой. Надеюсь, что завтра вы сумеете уделить мне еще немного времени. — И обращаясь к Папсту: — Вы знаете, где я остановился, позвоните мне вечером в гостиницу, чтобы я зная, когда мне завтра здесь быть. — Я собрал свои записи: — Реактор, работающий непрерывно и в полтора раза более мощный, чем японский, требует электроэнергии вместе с выпарным кристаллизатором чуть больше пятнадцати процентов от того, что вы планировали. Это сильно округленная цифра. Теперь я предоставляю вам, — я встал, спрятал записи и, складывая папку, закончил: — подсчитать сэкономленную энергию и сэкономленные средства и подумать над тем, справедливо ли, чтобы финансовые тяготы такого дела падали только на наши плечи.

Я постучал костяшками пальцев по стулу, прощаясь, и собрался выйти. Пока другие, находясь под впечатлением моих слов, молчали, доктор Папст произнес:

— Одну минуту! А просчет, ошибка действительно исключаются?

— Полностью и совершенно, — ответил я.

И, кивнув на прощание, направился к двери. Но тут пришли в себя остальные:

— Постойте…

— Но вы же не можете сейчас просто взять и убежать!

Секретарь парткома махнул мне рукой и сказал:

— Доктор Киппенберг совершенно прав! Нам и вправду стоит сначала выяснить несколько принципиальных вопросов. Если мы в самом деле попросим вас завтра еще раз…

— И просить не надо, — ответил я.

— В десять часов вас устраивает?

Устраивает. Выходя, я услышал, как заговорили все разом. Когда я снова оказался на улице, солнце уже скрылось за горами. Подмораживало. Прежде чем пойти к машине, я оглянулся, словно меня кто-то мог ждать здесь. Но больше всего мне хотелось сейчас побыть в одиночестве. Чтобы многое обдумать и решить. В последнее время все сошлось одно к одному, и кто знает, что мне еще предстояло. В сумерках я медленно ехал по горной дороге. У меня было такое чувство, словно мне предстоит какая-то дальняя поездка, перед которой надо еще разобрать много старого хлама. Хотелось, чтобы это было уже позади.

Приехав в гостиницу, я улегся спать еще раньше, чем накануне. Лежа в темноте, я ожидал, что снова, как вчера, погружусь в размышления о себе, своей жизни, но ничего подобного не произошло. Все мои мысли были направлены на завтрашнее утро, на доктора Папста и его сотрудников. Я знал, что убедил их. И все должно завершиться успешно.

Хотя на следующий день совещание затянулось почти до вечера, утром, когда я появился на фабрике, принципиальное решение было уже принято.

— Мы все пришли к выводу, — сказал Папст после того, как я сел, — что нам следует отказаться от роли пассивных наблюдателей и активно включиться в разработку вашего метода.

Я лишь одобрительно кивнул. То, что сказал доктор Папст, значительно превзошло мои ожидания. Однако я почему-то не чувствовал себя победителем, как в среду у шефа, откуда-то возникла тревога, хотя для нее вроде тоже не было никаких оснований.

Потом мы несколько часов работали над проектом соглашения, которое должно было узаконить нашу будущую совместную деятельность. Такое связывающее обе стороны соглашение, учитывая определенный риск и возможные трудности, было также и в наших интересах. Что же касается деталей, то тут нам понадобилось много времени, чтобы привести наши подчас разные интересы к общему знаменателю взаимной выгоды.

Глас — как и вчера сидевший рядом со мной, — как технолог, несмотря на свою молодость, достаточно часто сталкивался, особенно в процессе реконструкции предприятия, с теми трудностями, которые неизбежно возникают при внедрении новых методов и установок. Его никак нельзя было убедить в том, что мы в течение шести недель сможем создать работающую полупромышленную установку с автоматическим управлением и регулированием. Папст и все остальные соглашались с ним, подчеркивая, что у меня нет практического опыта. С этим я не спорил, но снова и снова возвращался к тем возможностям, которые дает математика, говорил об успехах, достигнутых, в частности, в ГДР при использовании ЭВМ в решении технологических задач.

— Давайте, — сказал я, — не создавать сейчас дополнительные трудности! Если мы скооперируемся, у нас будет достаточно возможностей учиться друг у друга.

— Но сколько бы мы друг у друга ни учились, — заметил Папст, — от японской установки можно будет отказаться, только если мы предложим вместо нее не просто хороший, а великолепный вариант. Поэтому давайте обсудим подробности нашего соглашения.

В проекте соглашения, который мы постепенно составляли, наш институт брал на себя обязательства в качестве подрядчика совместно с предприятием в возможно более короткие сроки создать производственную установку по методу Харры. Предприятие в свою очередь обязывалось финансировать установку и по мере надобности, исходя из своих возможностей направлять в Берлин в наше распоряжение технологов, поставлять нам все необходимое. Далее Папст выразил желание, чтобы наши химики консультировали их во время пробных пусков некоторых из строящихся здесь, на фабрике, новых установок, а также чтобы наш отдел апробации помог определить качество продукции после пробного пуска этих установок и, если потребуется, дать новые отзывы. Это означало, что в обмен на технологов мы должны отправлять за тридевять земель наших химиков и фармакологов. И наконец, доктор Папст с крайней педантичностью зафиксировал целый ряд незначительных деталей, вплоть до суммы командировочных денег.

Мы не были уверены, отвечает ли наше соглашение требованиям юристов. Папст сказал, что выяснит эти вопросы с юристом из объединения народных предприятий и — предположительно в четверг — снова приедет в Берлин для подписания соглашения и постарается оттянуть на возможно более долгий срок принятие решения об импорте установки.

Открытым остался вопрос об экспериментальном цехе для опытного реактора. У Папста, правда, имелся небольшой экспериментальный цех, но, не говоря уже о том рас-стоянии, которое нас разделяло, в нем сейчас шли реконструкционные работы. А о ситуации на берлинских химических предприятиях Папст ничего сказать не мог. Это была моя забота, без сомнения сильно омрачавшая мое радостное настроение.

Когда мы наконец закончили, никто из нас не счел, по-видимому, этот момент подходящим для того, чтобы отметить наш договор бутылкой шампанского. Может быть, это лучше сделать после окончательного подписания соглашения. Но у всех нас возникло ощущение, что мы, возможно, совершенно по-новому делили между собой ответственность в решении общих задач.

Когда мы прощались, все были настроены бодро и оптимистически. Я сказал Папсту, что хочу как можно скорее вернуться в Берлин. Он вполне меня понял, однако настоял на том, чтобы я у него поужинал. Поэтому мне удалось выехать только в девять часов вечера.

Когда в понедельник в два часа ночи я добрался к себе домой, мне больше всего хотелось, не раздеваясь, броситься на кровать и заснуть, но я был так вымотан и в таком беспокойстве, что меня потянуло к телефону. От вахтера я узнал, что в воскресенье работали до ночи. Шнайдер, Босков, Хадриан, Харра и Мерк ушли домой незадолго до полуночи. В старом здании, сказал он, еще горит свет, там хадриановские химики, кроме того, работает машина, Леман и все остальные еще в институте.

Я попросил соединить меня с машинным залом. Операторша ответила, что Леман лег спать. Машина работает. «Считает что-то длинное». Больше она ничего не знала. Ей было поручено следить за пультом управления и разбудить Лемана, как только печатающее устройство начнет выдавать результаты. Кстати, Юнгман тоже еще в институте и время от времени заглядывает на машину. Я позвонил в старое здание. Там Юнгман вместе с электронщиком из измерительной лаборатории монтировали датчики в аппаратуру для эксперимента. Я попросил Юнгмана передать на машину и в отдел химии, что, если потребуется, меня можно разбудить, но я собираюсь — и пусть это скажут Боскову — приехать завтра в институт попозже, часам к десяти.

После того как я положил трубку, мне стало ясно, что не давала мне покоя тревога за институтские дела, за работу. И еще я снова ощутил, несмотря на измотанность, прилив обманчивой бодрости. Значит, заснуть не удастся, этого я почему-то боялся.

Не надо мне было оставаться ужинать у Папста.

Я принял душ, распахнул в спальне окно, улегся, потушил свет и вдыхал холодный ночной воздух. В последние дни на меня и впрямь многое навалилось, но еще больше ждало меня впереди. Иллюзий у меня не было: настал конец — это рано или поздно должно было произойти — моим анонимным странствиям по якобы чуждым сферам жизни, и в резервацию я больше не мог удаляться, она уже не была резервацией. Потому что замкнутость моего упорядоченного существования была кажущейся и обманчивой, а опустошенность, пресыщение и разочарование возникали из-за того, что я сам сузил свои горизонты. Не по моей воле, а по воле случая сквозь узкую щель мне открылось многообразие жизни, я еще не кончился, и тысячи импульсов, поступавших отовсюду, не превратились для меня в пустой звук и не воспринимаются только как досадная помеха.

Я жил как в тумане! Я должен был давно понять, что мне уже многие годы не хватало именно того Иоахима К., которым я был когда-то. Я погряз в индивидуализме, который — я не распознал его своевременно — проявился сначала в чрезмерном честолюбии, а потом в завладевшем мною чувстве опустошенности. Потому что индивидуалисту начало и конец его существования кажутся границами жизни и времени вообще. И год от года у него все больше остается позади и все меньше впереди. Истинная же индивидуальность, возможность стать которой открывалась когда-то передо мной, как и перед каждым в нашей стране, не отделима от времени, тогда казалось: у нас за спиной вся история и впереди вся жизнь. У Иоахима К., которым я был прежде, жизнь каждый день была чем-то новым, она дарила весь мир. А у меня, после того как я заболел потерей мира, оставалась только боязнь потерять все.

Проект соглашения, который я привез, Ланквиц, конечно, не примет. Таким образом передо мной неотвратимо вставала проблема конфронтации. На этот раз меня не спасет ни тактическая ловкость, ни умение проникать в чужую психологию (кстати, вовсе не моя сильная сторона, как мне еще недавно казалось). И моя улыбка, подкупающая, примирительная и неопределенная, на этот раз не избавит меня от выбора: или на колени, или пинок под зад, третьего не дано. Если смотреть правде в глаза, я похоронил то, что меня до сих пор поддерживало — надежду на Боскова. Ведь мой страх перед разоблачением был не менее сильным, чем отчаяние от того, что придется вступить в конфликт с Ланквицем.

Если бы я обдумывал все это не теперь, в таком взвинченном и усталом состоянии, а наутро, выспавшись и овладев собой, на ясную голову, то я бы, очевидно, нашел выход из этой дилеммы. Но сейчас, поддавшись фатализму, который был мне совершенно не свойствен, я сказал себе: пусть будет то, что будет, эта лавочка давно запрограммирована, предоставь события их собственному течению, потому что ты давно уже упустил момент, когда еще мог разобраться во всей этой путанице. Но на следующее утро от фатализма уже не осталось и следа, и, занятый лихорадочной деятельностью, я ни о чем не думал, пока не оказался в давно уже назревавшей кризисной ситуации.

А сейчас, в понедельник, на рассвете мною овладело прямо-таки злорадное веселье при мысли, что именно этот Киппенберг служил кому-то образцом, и отнюдь не самым плохим, если судить по результатам.

Разговор об этом заводит в воскресенье вечером там, в Тюрингии, не кто иной, как доктор Папст. Ева в воскресенье полдня помогала на фабрике, замещая кого-то заболевшего. А вечером в маленьком доме Папста, словно это само собой разумеется, стол накрыт к ужину. Папст в восторге от того, что Ева ведет себя так непринужденно. Он вообще очень суетится вокруг нее. Киппенберг догадывается, куда он клонит, еще до того, как Папст начинает рассказывать о своей дочке и о том, что осенью она уезжает в Росток…

— Вам придется дать объявление, — говорит Киппенберг. — Одинокий отец ищет замену дочери. Потому что в данном случае нет никаких требований и нужна всего лишь койка где-нибудь в общежитии, а о таком уютном доме не может быть речи.

Папст, у которого за два вечера хватило времени узнать Евины мысли и поспорить с нею, поучает теперь и Киппенберга.

— Удобства, — говорит он, — высокий жизненный уровень для всех — разве не для этого мы трудимся?

— Видишь, — говорит Киппенберг Еве, — даже здесь, за тридевять земель, ты сталкиваешься с откровенным прагматизмом.

— Ты ведь хорошо знаешь, к чему я стремлюсь, — отвечает Ева, — благосостояние не должно становиться фетишем!

— Наверное, в конечном итоге все может превратиться в фетиш, — говорит Киппенберг, — этого бы не было, если бы мир не был разделен! И нелегко определить, когда мы по собственной воле пляшем вокруг золотого тельца, а когда те, за границей, не оставляют нам другой возможности, обожествляя материальные блага… — Киппенберг вдруг так резко обрывает себя, что Папст спрашивает:

— Что с вами? Вам нехорошо?

— Нет, я просто кое-что вспомнил, — небрежно бросает Киппенберг.

Ева смотрит на него изучающе: она, наверное, пытается разгадать его мысли. Папст, словно бы ничего не произошло, продолжает.

— Вы правы, — обращается он к Еве, — человеческие поступки не всегда будут диктоваться материальными интересами. Мы только никогда не должны забывать, что материальное производство — это та почва, на которой все произрастает. Без царства необходимости, законам которого мы должны подчинять свою жизнь, не существует царства свободы. Свобода в нашем понимании — это некий процесс, цель которого — развитие всех человеческих возможностей, и человек тогда вкушает ее плоды, когда он сознательно в этом процессе участвует. — Выражение какой-то горестной озабоченности появляется на морщинистом лице Папста, когда он говорит: — Мы твердо знаем путь к этой свободе и должны позаботиться о том, чтобы не только в сознание людей не проникала та пустая болтовня, которая доносится к нам по всем каналам, но и о том — это моя дочка недавно наблюдала в Праге, — чтобы в элитарных кругах наше понимание не подменялось разного рода утопическими теориями, общечеловеческими и общедемократическими принципами. И то, что вы, — заключает он, обращаясь к Еве, — в девятнадцать лет лучше, чем многие люди моего возраста, понимаете сложную диалектику нашего времени, делает вам честь и очень к вам располагает! Конечно, вы многим обязаны тому идеалу, о котором столько говорили.

Киппенберг не выдерживает, ему кажется, что над ним чуть ли не издеваются, и он со звоном роняет свой прибор на тарелку. Даже если бы он мог нацепить маску лица без выражения и уйти в себя, он не станет этого делать, к черту самообладание, выдержку, это привычное кривляние! Он, правда, говорит спокойным тоном, но ему кажется, что говорит кто-то другой.

— Во-первых, — обращается он к Папсту, — тот сомнительный идеал, если вы этого действительно не поняли, — это я, то есть мое прежнее «я»…

— Да я и представить себе не мог! — испуганно восклицает Папст. — Поверьте, я вовсе не хотел своей болтовней вас…

— Если вы не знали раньше, то знаете теперь, — продолжает Киппенберг. — Мое прежнее «я» можно было считать образцом, и, хотя я был далек от того идеала, который создала в своем воображении девочка-подросток, все же в, то время я сильно отличался от себя теперешнего. Я хочу сказать, что тогдашний Иоахим Киппенберг и не думал о том, чтобы быть таким, как все, и соблюдать чувство меры. Он еще не приспособился к высококультурному профессорскому дому, и он хотел достать звезды с неба и в самом деле был способен на то, чтобы, разумеется с единомышленниками, многого добиться! Он не нуждался ни в каких утопиях и, как любой человек действия, не занимался резонерством. Окружающая действительность словно была для него создана, он мог ее изменять, ведь у него были ясные планы, да к тому же Босков за спиной. Во-вторых, — продолжает Киппенберг взволнованно, — несколько дней назад мне сказали, что я забыл, откуда пришел, и я проглотил этот упрек, потому что в нем была доля истины. И в ваших словах о свободе и о том, в каком направлении движутся некие элитарные круги, тоже есть доля истины. В самом деле, мы о многом забываем: если существует идеал, то он не может для нас быть абстрактным понятием, утопией, он должен звать в будущее, которое вытекает из современности. Когда идеал теряет свою связь с реальностью, он становится волшебным фонарем, в свете которого реальность превращается в набор фантастических картинок; и тот, кто появляется с таким фонариком, может быть и неплохим парнем, но пусть он наберется мужества и не называет себя больше социалистом! Хорошо, что вы оживили все это в моей памяти! Вы подумали, что мне стало плохо, — я расскажу вам, о чем я вспомнил в тот момент. Четыре или пять лет назад, когда я был на Западе, мне случайно повстречался один человек, в свое время мы вместе были на рабфаке, потом он изучал в университете германистику и, как только доучился, удрал из республики, хотя был неглупый малый и должен был бы лучше разбираться что к чему. И когда он стал болтать о том, что, дескать, часто вспоминает прежние времена, что оказался в очень холодном мире, я просто повернулся и пошел, думая при этом: хоть задницу отморозь себе в своем холоде ном мире, мне-то что! Но спустя два-три года, когда я встретился с коллегами из ФРГ и слушал их сочувственно любезную болтовню, я оказался способен заявить им: поймите же наконец, что мы давно уже не те голодранцы, какими бы вы хотели нас видеть: мы тоже ездим на машинах и имеем дачи, как вы! Я действительно сказал: как вы! И то, что отождествил себя с ними, и то, что в своем честолюбивом желании быть такими же, как они, добиваться того же — в этом подлом стремлении я предал свое прежнее, лучшее «я», — это мне тогда не пришло в голову. А теперь, когда всплыло в памяти, чуть не привело меня в шоковое состояние: наш разрыв с прежними социальными отношениями был радикален, настало время, несмотря на всякого рода сосуществование, так же радикально порвать с прежними идеями! — И Киппенберг, резко прервав свой монолог, спокойно заключает: — А теперь решайте сами, кто и кому здесь может служить образцом.

Доктор Папст — человек тактичный, понимающий, он помогает Киппенбергу взять себя в руки.

— Вчера вечером вы сказали, что мужчины вроде нас должны предоставить философам размышлять над противоречиями времени и что мы оба не любим, когда путь к действию преграждает сомнение. Активное сотрудничество, решение о котором мы сегодня приняли, означает не только успешное наступление на обстоятельства, которые мы должны изменять, а не обвинять, но и стремление радикально порвать с отжившими идеями — это нам тоже необходимо.

— Глубокий человек доктор Папст, — говорит Киппенберг, когда они с Евой едут ночью по горной дороге на север, — директор фабрики и в то же время философ, такое в самом деле редко встречается.

По очищенной от снега автостраде ехать уже легко. Утомленная Ева засыпает. Когда она просыпается, близко берлинское кольцо — у Киппенберга было достаточно времени, чтобы о многом поразмыслить.

Выводы не утешительны. У него нет никаких иллюзий: он в жизненном тупике, и, хотя прав доктор Папст, говоря, что такому человеку, как Киппенберг, деятельное участие в событиях современности больше подходит, чем самокопание и самобичевание, если годами жить не так, как надо, одним махом не встать снова на правильные рельсы. У кого жизнь пошла наперекосяк, тому ее сразу не выправить. Нет, это совсем не так просто. Нужно, чтобы пробрало как следует, по-настоящему почувствовать боль, изменить все вокруг, разрушить то, что мешает, только тогда может произойти, наконец, решительный перелом.

И эта девятнадцатилетняя, проснувшись, видит Киппенберга, с тех пор как он перед нею раскрылся, насквозь.

— Ты здорово измотан, — говорит она. — И тебя многое еще гнетет.

На этот раз Киппенберг не отгораживается, хоть говорит не о себе, а о деле. У него еще хватает силы добраться к пульту управления своей жизни, дать команду перейти от самокопания к реальному действию.

— В моем портфеле полно результатов, — говорит он, — но есть одна вещь, которая меня очень тревожит! У нас нет экспериментального цеха, и я понятия не имею, сможем ли мы в Берлине что-нибудь найти.

Вот теперь-то и выясняется, что он действительно отделывался от Евы пустыми отговорками. Теперь ему некуда деться, и он рассказывает ей об их большом деле — это будет настоящая сенсация. Она реагирует неожиданно:

— Что касается экспериментального цеха, то над этим я бы не слишком ломала голову. Завтра я поговорю со своим мастером и позвоню тебе, если это удобно.

Киппенберг кивает. Он договаривается с Евой, что пришлет за чертежами курьера. А потом спрашивает:

— А над чем бы ты ломала голову?

— Может быть, над тем, — отвечает она, — не натолкнется ли твоя сенсация на сопротивление, нет ли у вас врагов или врага, и довольно коварного.

— Один выскочка, — отвечает Киппенберг, — вообще-то всегда справлялся с коварным врагом.

Но, произнося эти слова, он чувствует какую-то тяжесть. Не страх, нет. Он с тревогой думает о Ланквице.

Киппенберг сворачивает с автострады и делает крюк через Кёнигсвустерхаузен. При прощании на этот раз не возникает особого волнения (понедельник вечером, стоянка на вокзале Фридрихштрассе), но в последний момент он вспоминает нечто важное.

— Когда ты будешь звонить в институт, попроси, чтобы тебя соединили с фрау Дитрих, — говорит он. — У нее слабость к выгнанным из дому девушкам, и ты с ее помощью сможешь спокойно сдать выпускные экзамены.

Ева бросает на Киппенберга испытующий взгляд.

— Ну, что же, это хороший совет. Я им воспользуюсь. Но, к сожалению, я не человек трезвого рассудка.

— Не темни, — говорит Киппенберг. — Что это значит?

— Позвоню я завтра же, — отвечает Ева, — а с переездом дня два-три подожду.

— Почему? — спрашивает Киппенберг.

Она вышла из машины, но еще раз наклоняется к нему:

— Ты тоже не без противоречий! И поверь мне: ты вовсе не такой сильный, каким бы хотел быть! Возникают самые разные желания, — добавляет она. — Оказавшись в их власти, ты можешь сбиться с твоего прямого пути. Я это тебе говорю на всякий случай.

Она захлопывает дверцу. Киппенберг, качая головой, уезжает.

22

Меня не беспокоили, дали выспаться, и, придя около десяти утра в институт, я первым делом заглянул к Боскову. Встретил он меня, как обычно, в коридоре в дверях своего кабинета. Вид у него был такой, словно он переродился. Он выступал теперь в роли организующего и координирующего центра нашего коллектива, не говоря уже о том, что он стал для нас своего рода «скорой помощью». Во всем облике Боскова появилась какая-то упругость, при его полноте совершенно неожиданная. Лицо дышало энергией, жаждой действия, но суетливости не было, несмотря на его холерический темперамент. Он был спокоен и сохранял удивительное присутствие духа.

— Ну вот, — молвил он, — вы и вернулись, мой дорогой. Давайте рассказывайте! Мне, правда, нужно будет скоро, — и он посмотрел на часы, — в Хеннигсдорф. С трансформаторным заводом в Оберешёневайде, к сожалению, ничего не выходит. Может, удастся договориться с Хеннигсдорфом или с заводом в Дрездене. Это все, что я смог выяснить по телефону. Но телефонного разговора недостаточно, когда собираешься так вклиниться в план, нужно ехать самому.

Мы сидели в креслах друг против друга. Перед выходом я звонил Боскову, поэтому на столе уже стояли два кофейника. Сложенная в несколько раз перфокарта опять стала жертвой уборщицы; Босков, конечно, толкнул свой шаткий столик коленом, и кофе выплеснулся на блюдца.

Я рассказал обо всех деталях планируемого с Тюрингией договора. Босков кивнул.

— Молодец, здорово вы все это провернули! Радость от этой похвалы я мог бы почувствовать, только когда с ложью будет уже покончено.

— Мы, конечно, должны отдавать себе отчет в том, — продолжал он, — что принятие таких далеко идущих решений не в нашей компетенции. Посмотрим, произойдет ли сейчас переориентация всех исследований, удастся ли осуществить связь науки с производством или это опять минует нашу затхлую лавочку, как кое-кто надеется. Его прервал телефонный звонок. Босков снял трубку.

— Шофер спрашивает, кому нужно отдать чертежи, которые он только что привез.

— Юнгману или прямо Трешке, — ответил я.

Босков, передав мои слова, прибавил: «Я через пять минут спущусь» — и положил трубку.

— В любом случае, — сказал он, — взять на себя такую ответственность, заключить временный договор с объединением народных предприятий мы имеем право, а принципиальные вопросы сейчас подождут. Но посмотрим, что скажет шеф, — он ткнул пальцем в мои бумаги, — на все эти проекты. Потому что на этаже у него в том здании такая гробовая тишина, что не по себе становится.

Продолжать работу, сказал я себе, что бы там ни было. Я спросил о ящиках в подвале старого здания.

— Электроника по списку, который вы сто лет назад составляли вместе с Харрой, почти полностью! — ответил Босков. — Анни нашла и бумаги, где в категорической форме говорится, что в приборах отказано.

— Вероятно, последняя шутка, которую сыграл с нами тот бандит.

— Да, — сказал Босков, — весьма возможно. Но кто скрыл от нас тогда, что ящики все-таки пришли? До этого мы уж точно докопаемся! — Он поднялся. — Юнгман прямо-таки блаженствует. Там и электромагнитные расходомеры, и датчики электропроводности, и даже дифференциальные манометры. Для нашей установки это прямо как по заказу.

Я помог Боскову надеть пальто. Мы вместе спустились по лестнице. Подумав о Ланквице, я спросил:

— Когда вы вернетесь?

Нет, на Боскова я не мог сегодня рассчитывать. Сейчас он едет в Хеннигсдорф, а потом у него назначена важная встреча, на которой должен быть окончательно решен вопрос о патентовании. В крайнем случае поздно вечером его можно будет застать дома.

Я пошел на машину, там сидел Леман. Они теперь работали с Харрой по сменам, что было, конечно, разумно, и только после обеда можно было застать обоих. Скептик Леман вынужден был признать, что эксперименты, которые с раннего утра проводятся в старом здании, дают вполне точные цифры.

— Это уже кое-что, — сказал он.

— К твоему сведению, у нас есть достаточно оснований надеяться, что нам удастся смоделировать непрерывный процесс в барабанного типа реакторе, разбив его на целый ряд ступеней, причем «Роботрон» позволяет при счете взять число ступеней достаточно большим, что обеспечит довольно высокую точность результата.

Я пошел в старое здание. Когда я заглянул в отдел химии и увидел, во что они превратили большую лабораторию, даже мне стало не по себе: все было буквально перевернуто вверх дном. Шнайдер и Хадриан уехали домой. Они с пятницы работали, не выходя из института, почти без перерыва, и им необходимо было отдохнуть. После обеда они намеревались вернуться, таким образом, около пятнадцати часов вся рабочая группа, за исключением Боскова, должна была собраться вместе.

Экспериментальная установка, которую они воздвигли, чтобы добиться нужного расхода сырья, производила устрашающее впечатление. Невольно я спросил одного из хадриановских химиков, видел ли все это шеф. Да, утром к ним заглядывал Ланквиц, ни единого слова не сказал и почти сразу же ушел. В лаборатории я пробыл недолго. Выйдя, я остановился на лестнице и попытался заставить себя пойти к шефу, чтобы это надо мной уже не висело. Посмотрим, что скажет шеф по поводу всех этих дел. У меня не было никаких иллюзий. Он этого ни за что не проглотит! Пока еще на этаже у шефа царит мертвая тишина, но скоро ей придет конец. Навсегда уйдут в прошлое времена согласия и полной гармонии, тот мягкий, тепличный климат, который так любит Ланквиц. Для него ужо было ударом, когда в среду он узнал о моих тайных контактах с Шарлоттой и Москвой. Да, пожалуй, лучше избегать столкновения, пока он не будет поставлен перед лицом уже достаточно большого числа свершившихся фактов.

Я направился было в новое здание, но увидел Трешке, поднимавшегося из подвала. Он рукой поманил меня к себе.

— Вы чертежи получили? — спросил я.

— Чертежи-то в порядке, — ответил Трешке и так надавил на слово «чертежи», что я, естественно, сразу же спросил:

— А что-нибудь другое не в порядке?

— Может, и так, — сказал Трешке, — а может, и нет. — И тут произошло нечто невероятное: оракул заговорил сам по себе, когда у него ничего не спрашивали: — Подружка Вильде, кажется, неплохо заменила вашу жену.

Я тщетно пытался постичь смысл этих слов. Просить разъяснений было бесполезно. Поэтому я сказал наугад:

— Вы так считаете?

Трешке накинулся на меня:

— Если бы я считал по-другому, то высказался бы на партгруппе! — И уже спокойнее: — Я еще ни разу в жизни не сказал за спиной ни о ком ничего плохого. — И со словами: — Это все, — он удалился.

Я пошел в свой кабинет, позвонил Вильде и, едва он снял трубку, спросил:

— Ну как поживает ваша подружка?

Вильде сразу же завелся:

— Да вы что, сговорились! Вернуться не успели из Тюрингии, и тоже сразу об этом!

— Вот как, — сказал я, — а что, она плохо заменяла мою жену?

— Прошу тысячу раз прощения, — ответил Вильде. — Мы на партгруппе это выясняли, но теперь я узнал, что шеф ей что-то продиктовал.

— Вы уж, пожалуйста, не доводите это до сведения фрейлейн Зелигер, — посоветовал я.

Вильде на мгновение умолк.

— Ну если так, — и он, кажется, наконец задумался. — Я с ней еще раз поговорю.

— Поговорите, — сказал я и положил трубку.

Я сидел за столом в мрачном настроении, потому что не любил разбираться в вещах и событиях, на которых был налет таинственности. История с подружкой Вильде мне совсем не нравилась. Пророчества Трешке всегда туманны, с этим уже ничего не поделаешь, но Вильде тоже не дал мне никакого вразумительного ответа, волей-неволей нужно было получить его у шефа.

Тут явился Юнгман. Мои знания по электротехнике оставляли желать лучшего, и я попросил его растолковать мне, какие могут возникнуть проблемы, если остановиться на индукционном способе нагрева реактора барабанного типа. В основе идеи, пришедшей мне в голову тогда в Тюрингии, лежал автоклав, где-то мною увиденный. Юнгман сидел рядом за столом и, рисуя на полях газеты, читал мне лекцию о рассеянных магнитных полях — труба-то ведь не является замкнутым, так сказать, витком…

— А практически к чему это приведет? — перебил я его.

— К некоторому снижению коэффициента полезного действия.

Едва Юнгман ушел, зазвонил телефон. Я снял трубку.

Это была Ева. Я реагировал на ее голос совсем не так, как в начале наших прежних телефонных разговоров: я не ощутил никаких перемен. Навсегда было покончено с этими уходами в некий эксклав, с попытками отыскать ничейную землю за границами пережитого, и с блаженной анонимностью тоже. Потому что ничейной земли не было, как и не было эксклава, в котором мое существование казалось отделенным от общего течения жизни. Этой жизнью, яркой и многообразной, мне и надо было жить. А анонимность? В тот момент, как я понял, что она была просто желанием уйти от себя нынешнего в мое потерянное «я» прошлых лет, с нею было покончено. С этой минуты я должен включить Еву, как и любого другого человека, в реальную жизнь или, если я от этого отказываюсь, остаться прежним Киппенбергом.

И тот Киппенберг, тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года, договаривается с Евой встретиться через полчаса. Он говорит, что сумеет ее отыскать. А она — что ждет его и надеется ему помочь. Для его автоматической установки здесь есть что-то вроде экспериментального цеха, правда, старого и законсервированного, но, к счастью, не настолько, чтобы в нем нельзя было бы работать. Киппенберг чувствует большое облегчение и благодарность.

Химический завод на юго-востоке Берлина. Киппенберг ждет в проходной. Старая вывеска фирмы с облупившейся эмалью вызывает в нем смутное воспоминание об одной переписке, это было, пожалуй, год назад или больше того, и, должно быть, она ни к чему не привела, иначе бы он помнил, в чем там дело. Не слишком приятное чувство, когда знаешь, что забыл, потому что хотел забыть!

Он стоит у окошечка, расстегнув пальто, и смотрит на заводской двор. Хотя смотреть тут, в общем, не на что. Это маленькое, ну, может быть, среднее предприятие, теперь он припоминает, что здесь производят химические реактивы, поверхностно-активные вещества и кое-какие фармакологические препараты. А что это была за переписка, он так и не может вспомнить. Вдалеке на подъездных путях стоят вагоны с цистернами и контейнерами. На территории несколько больших строений. Между ними бараки, как этот, у ворот завода, где он все ждет и ждет.

Вахтер звонит по телефону. Но никто о Киппенберге ничего не знает, фамилия Евы тут никому ничего не говорит, в списке телефонов ее тоже, к сожалению, нет.

— Попробуйте-ка к технологам, — говорит Киппенберг.

— К технологам?

Вахтер удивлен. Ему, должно быть, нет еще и шестидесяти, он инвалид: левая рука, что лежит на столе, по-видимому, парализована. Производственная травма, наверное, думает Киппенберг, или война. И он просит подчеркнуто любезно:

— Так вы позвоните, пожалуйста!

— Технологический отдел переехал на основную территорию, — объясняет вахтер. — Мы ведь только филиал, нас слили!

Киппенбергу приходит в голову мысль, что химик, даже работающий в науке, вообще говоря, мог бы лучше знать химические предприятия своего родного Берлина.

— Учеников вы тут готовите? — спрашивает он. — И квалифицированных рабочих с аттестатом зрелости?

Неодобрительный взгляд. Левым плечом прижимает трубку, правой рукой снова набирает номер.

— Что же вы сразу не сказали? Тогда ее в списках и не может быть! Минуточку, минуточку. — И в какой уже раз: — Проходная. Тут вот господин… Да? Все в порядке! — Он, удовлетворенный, кладет трубку. — Вас ждут.

Киппенберг протягивает через деревянный барьер удостоверение и смотрит, сначала рассеянно, а потом вдруг очень внимательно, как неуклюже, с каким трудом движется рука, заполняющая пропуск. Ведь было время, когда и его рука выводила буквы так же неловко. Тогда он знал только одну работу — расчищать развалины, чтобы потом и кровью поднять из руин завод вроде этого.

Он берет свой пропуск, проходит на заводскую территорию, идет не торопясь, засунув руки в карманы и опустив голову. Он путается, попадает не туда, наконец спрашивает дорогу. Так он добирается до цели.

Небольшое здание вроде павильона. Киппенберг входит внутрь, оглядывается, тут уже легко ориентироваться. Бетонная конструкция, стены облицованы камнем. С двух сторон галерея, там, наверху, кто-то стоит, в полутьме трудно различить, кто именно; окна грязные, свет сквозь них еле проникает. Киппенберг видит, что тут все изъедено ржавчиной, корродировано испарениями кислот. Но он видит и штатив, на котором висит донельзя запыленная перегонная колба. Он оглядывает стену, она словно специально для них сделана. Потом проверяет коммуникации: ток, пар для отопления, вода для охлаждения и водосток. И у него словно гора сваливается с плеч.

На галерее две фигуры. Шаги по ржавой железной лестнице звучат как удары молота, впереди Ева, ее трудно узнать в рабочей одежде, брюки, стеганая ватная куртка, платок, подавая руку, она стаскивает с нее огромную рукавицу. Рядом с ней стоит мужчина. Он среднего роста, неприметный, пожилой, несмотря на холод, на нем, кроме серого халата, ничего нет. Киппенберг кивает ему и, показывая на стену со штативом, говорит:

— В точности то, что нам нужно.

Ева делает шаг в сторону, чтобы представить их друг другу. Киппенберг протягивает руку и смотрит в глубоко запавшие глаза, которые пронзительно вглядываются в него. И тут откуда-то из глубины всплывает слабое воспоминание и снова гаснет.

— Это наш наставник, мастер Альбрехт, — говорит Ева И хочет отрекомендовать Киппенберга, но Альбрехт останавливает ее.

— Не надо, мы старые знакомые, — говорит он хриплым басом.

Еще и сегодня, спустя годы, встреча этих двух людей будто стоит у меня перед глазами: на Киппенберга имя Альбрехта действует как удар, удивление на его лице сменяется смущением. А тот, старый, в морщинах, стоит перед большим, сильным Киппенбергом, и на губах у него улыбка, ироничная и немного язвительная. А рядом с ними Ева, которая смотрит то на одного, то на другого, хмурит брови, напряженно думает, и от этого у нее на переносице появляется складка. Она закусывает нижнюю губу. Два года она проходила обучение у этого мастера и знает: он человек терпеливый, всегда готовый прийти на помощь, справедливый. Она знает, какие требования предъявляет он к людям, и многому у него научилась. Это не всегда было легко, потому что он бывал и язвительным, когда кто-то не выполнял работу, и ироничным, если ученик уж слишком заносился. Но теперь он глядит на Киппенберга сердито, зло ухмыляясь ему в лицо, и таким она видит своего мастера впервые, она не узнает его.

А Киппенберг? Ведь его-то она уже изучила; лицо непроницаемо, но это только маска, которую он нацепил, чтобы нельзя было догадаться, что у него на сердце. Ева чувствует его — в этом человеке происходит сейчас внутренняя борьба, она угадывает его слабости и понимает: здесь он неожиданно столкнулся со своим прошлым, которое забыл, как и мастера Альбрехта.

Молчание затягивается. Со двора доносится гудок локомотива, лязгают сцепки сортируемых вагонов.

— Доктор Киппенберг! — говорит мастер Альбрехт Еве. — Когда-то попросту Йохен. Это было пятнадцать лет назад, может, даже больше, я был еще молодой и красивый, а этот вот доктор находился у меня в обучении. Можешь мне поверить, Ева, такой же ученик, как ты, даже из настоящих пролетариев! И прошел он в точности ту же самую школу.

— Хорошую школу, — подхватывает Киппенберг с вымученной улыбкой.

— Не верь ни одному слову, Ева! — говорит мастер. — Это была, должно быть, дерьмовая школа, если ее так легко забыть!

— Вы остались в моей памяти справедливым человеком, — произносит Киппенберг, — ведь внешние обстоятельства виной тому, что мы почти двадцать лет не слышали друг о друге.

— Не верь ни одному слову! — повторяет мастер, обращаясь к Еве. — Год назад или около того у нас в парткоме получили эту бумажонку: «…весьма сожалеем, но наша нынешняя ситуация не позволяет нам…» и так далее. Вежливое письмо! И подписано профессором! А доктор Киппенберг даже привета не передал, хотя мы специально адресовали письмо лично ему.

Теперь Киппенберг вспоминает эту историю, которую он забыл, потому что хотел забыть, Действительно, уже год прошел с того дня, как он обнаружил у фрейлейн Зелигер письмо на свое имя, так же как совсем недавно письмо доктора Папста. По штампу отправителя он не мог ни о чем догадаться, и название фирмы ему ничего не говорило, ведь до сегодняшнего дня он не знал, что за это время несколько предприятий слили. Но когда он прочел подпись: «По поручению партийной организации. Альбрехт, мастер», — в нем должно было бы что-то шевельнуться, но этого не произошло, и, вероятно, потому, что в тот момент он был просто в бешенстве. Ведь эту просьбу так легко было удовлетворить: устроить в адские кухни Хадриана еще двух-трех человек ничего не стоило. Заводу нужно было провести серию срочных опытов, и он просил предоставить нескольким химикам возможность работать в лаборатории одну-две недели, не больше, поскольку у них из-за реконструкции положение тяжелое.

Но письмо, несмотря на пометку «лично», не было передано Киппенбергу, его распечатал шеф, и, когда Киппенберг на него наткнулся, под ним уже стояло зеленым карандашом «Не представляется возможным» и ответ, который Ланквиц сам продиктовал, был уже отослан. Поднялся, конечно, шум, обычный, бессмысленный скандал, спор за уютным журнальным столиком о том, что и в чьей компетенции, и последнее слово осталось за Ланквицем: «Скажу прямо! Посторонних людей я в нашем институте терпеть не намерен!» И Киппенберг так же, как и две недели назад, смирился. Сидел тогда за своим столом с отвратительным чувством опустошенности и думал: все совершенно бессмысленно, и еще: иногда просто жить тошно! Места нашлись потом в лаборатории какого-то факультета, хотя там было гораздо теснее, чем у Хадриана. И Киппенберг не пошел к Боскову, он постарался как можно скорее выбросить из головы эту историю.

И если бы тогда, год назад, он вспомнил фамилию Альбрехт, все равно ничего бы не изменилось, на этот счет у Киппенберга нет никаких иллюзий, пусть даже в нем что-то зашевелилось, он постарался бы отодвинуть все это от себя, потому что только сегодня Киппенберг созрел для того, чтобы по-настоящему осознать слова, сказанные ему когда-то этим человеком: «Иди учиться, парень, и не забывай, ты за всех нас идешь».

— Я увидел ваше письмо, — произносит Киппенберг безжизненным голосом, — когда ответ на него был давно уже отправлен.

Но Альбрехт его не слушает.

— И для этого господина, — кивок в сторону Киппенберга, — ты просила такой сарай? С трудом верится, Ева, — тот же кивок, — что этот господин станет возиться с заводской установкой!

Никогда еще Киппенберг не чувствовал себя таким униженным, он хочет оправдаться, рассказать, что они задумали сделать вместе с Папстом, объяснить, что в будущем многое изменится, но он понимает — сейчас все это пустые слова. Поэтому он молчит. Ева говорит Альбрехту:

— Это для производственного метода, который доктор Киппенберг разрабатывает вместе со своей рабочей группой! Ведь мы с вами уже договорились насчет этого цеха, он же закрыт, его все равно собирались сносить.

И Киппенберг:

— Мы можем построить тут нашу установку?

А мастер Альбрехт спокойно, без иронии и без злобы:

— Мы очень сожалеем, но наша нынешняя ситуация не позволяет нам, как ни печально, сразу сказать «да». Мы должны по крайней мере обсудить это с руководством. Может быть, вы позвоните в конце недели?

Киппенберг кивает, подает старику на прощание руку и уходит. Уже на улице он слышит сзади шаги. Ева хватает его за руку.

— Я все улажу, — говорит она, с трудом переводя дыхание, — мы ведь даже хотели, чтобы ученики вам помогали! Я думаю, проблемы не будет.

— Проблема, к сожалению, есть, и очень серьезная, — отвечает Киппенберг.

Он поднимает воротник пальто, кивает на прощание Еве и идет, продуваемый холодным ветром, обратно к заводским воротам.

Не знаю, почему я не поехал прямо в институт, а вместо этого остановился в Трептове, зашел в почти пустой ресторан «Ценнер» и уселся за накрытый белой скатертью столик. Голоден я не был. Мысли разбегались: я видел себя то у доктора Папста в Тюрингии, то в пустом цеху с бывшим моим мастером. Да, его слова были как пощечина, и я подумал, что это мне тоже придется стерпеть! К еде я почти не притронулся, выпил только чашечку кофе. Может быть, сказывалась еще усталость от ночной поездки. Небо было затянуто облаками, за весь день солнце так и не проглянуло, поэтому я потерял всякое ощущение времени. Когда я взглянул на часы, было уже три. И все мои заботы разом обступили меня: подружка Вильде и то, что меня ждет рабочая группа. Я расплатился и спросил, где телефон. Монеты у меня, конечно, не оказалось. Подъехал автобус, в гардероб набилась куча народу, и прошла целая вечность, пока я наконец сумел разменять монету. Вильде на месте не было. Я попробовал позвонить на машину.

То, что за этим последовало, нельзя было назвать неожиданностью, это назревало уже давно и все-таки вызвало у меня такую тревогу, что я, сам того не сознавая, постепенно утерял ориентацию.

— Где ты пропадаешь, скажи, пожалуйста? — Это был Леман. — Мы тут как на иголках..

— Позови Вильде! — перебил я его.

Вильде, не дав мне сказать ни слова, закричал:

— Прошу прощения, но здесь такая неразбериха, сам черт ногу сломит. И Боскова тоже нет… — голос его прерывался, — что-то у нас тут непонятное творится.

— Ладно, не томите, что случилось?

И Вильде объяснил наконец:

— Ваша жена вернулась и уже полчаса сидит у профессора, у института ждет такси, моя подружка призналась, что дала подписку никому ничего не сообщать, иначе ее будут преследовать судебным порядком. Я объяснил ей, что это незаконно, и наседал на нее до тех пор, пока она не разревелась и не заперлась от меня в туалете. А Кортнер потихоньку отпустил ее домой.

— Через десять минут я буду в институте, — сказал я.

Шарлотта вернулась из Москвы! Всю дорогу я только об этом и думал. Когда вахтер поднимал шлагбаум перед моей машиной, никакого такси уже не было, я опустил боковое стекло и спросил:

— Где моя жена?

Оказалось, что она десять минут назад уехала вместе с Ланквицем. В кабинете на моем столе уже лежал приказ. Я пробел его, ничего не понял и прочел еще раз.

«В настоящее время в нашем министерстве рассматривается вопрос о передаче разработки ранее планированного нами метода Харры. Вследствие этого институт освобождается от ведения данной темы. Все отделы продолжают свою работу в соответствии с планом». Подпись: проф. д-р Ланквиц. С распоряжением ознакомить: 1. Партийное руководство. 2. Заместителя директора института (отдел апробации). 3. Отдел химии. 4. Рабочую группу Киппенберга».

Первая моя мысль была о Боскове, но он находился далеко. И вторая мысль: неужели ты и в самом деле думал, что можно многие годы жить полуправдой и изменить все одним волевым актом? Тут я потерял всякую способность соображать и выбежал вон из кабинета.

Я бросился в старое здание, к шефу. Я сунул бумагу фрейлейн Зелигер под нос и, еле сдерживаясь, спросил:

— Вы печатали эту чушь? — И уже вне себя: — Где моя жена? Где шеф?

Но Анни тут действительно была ни при чем, и мне следовало бы вести себя посдержаннее. Она, чуть не плача, забормотала:

— Господин профессор будет в институте только завтра. Ваша жена уехала вместе с господином профессором. Господин профессор просил, чтобы его не беспокоили, и дома тоже… И чтобы вы связались с доктором Кортнером.

Я сделал несколько глубоких вдохов и сказал уже мягче:

— Если ему что-нибудь от меня надо, пусть приходит сам. — Я ногой придвинул к себе стул, сел на него верхом и, положив руки на спинку, сказал: — Ладно! А теперь давайте выкладывайте, что тут в пятницу после обеда разыгралось с подружкой Вильде?

— Но, но… — забормотала она.

— Да не волнуйтесь.

И тогда Анни заговорила с неожиданной горечью в голосе:

— Ее вызвали к шефу, то есть сначала господин профессор пил с доктором Кортнером «курвуазье», а потом Кортнер привел эту… эту…

— Сотрудницу, — помог я ей.

— …сюда, — продолжала она. — Он даже принес блокнот для стенограмм! Потом что-то ей диктовал, и печатала она тоже там на портативной машинке…

— Еще раз поточнее! Кто диктовал, шеф или Кортнер?

— Нет, это был не господин профессор. Но после того, как Кортнер вышел из института с большим конвертом, господин профессор еще что-то ей продиктовал, и потом эта… эта…

— Сотрудница, — снова помог я ей.

— …тоже сразу же вышла из института, — закончила фрейлейн Зелигер.

Я попытался обдумать ситуацию. Но все без толку. И я спросил:

— Почему моя жена вернулась из Москвы?.

— Не знаю, — ответила Анни, — но, когда я приносила коньяк и кофе, ваша жена показалась мне очень расстроенной. Профессор несколько раз повторил: «Но, пожалуйста, пойми!» А потом, когда я уже выходила… — Она замялась.

— Ну, ну! — подбодрил я ее.

— Я слышала, как профессор сказал, что для вас и в личном плане лучше, если ваша жена…

Если бы в тот момент я вытянул из Анни все до конца, то узнал бы о сплетне, которая ходила обо мне и фрау Дегенхард. Тогда, наверное, я лишь пожал бы плечами и почувствовал себя увереннее. Но почему-то я вбил себе в голову, что Кортнер кое-что подозревает и выложил все шефу. И этот Киппенберг, который всегда был выше сплетен, начисто потерял равновесие, уже не мог в ту минуту отличить важное от неважного.

Я встал и, ткнув в приказ пальцем, произнес:

— Если кто-нибудь спросит, что все это значит, скажите, произошло недоразумение.

— Но господин про…

— У вас же в пятницу, — не дал я ей договорить, — было партийное собрание. Неужели вы серьезно думаете, что Босков это проглотит?

И я так энергично помахал бумажонкой перед ее носом, что она отпрянула. Опять Анни оказалась между двух стульев, и мне было ее даже жалко. Но помочь я ей ничем не мог. Я взглянул на часы и попросил:

— Пожалуйста, соедините меня с моей женой, она, должно быть, уже дома.

Анни набрала номер и передала мне трубку — длинные гудки, три, пять, десять раз. Я нажал на рычаг и, не прощаясь, вышел из комнаты.

В отделе химии дверь в главную лабораторию была распахнута настежь. Видно, приказ по институту здорово взволновал хадриановских химиков. Но их устрашающая, установка по-прежнему мирно булькала, а мешалка, сделанная Трешке, усердно крутилась. Мне сообщили, что Хадриан и Шнайдер ждут меня в новом здании. На вопрос, что же теперь будет, я ответил уклончиво:

— Приедет Босков, все прояснится.

Спускаясь по лестнице, я столкнулся с фрау Дитрих. Теперь уже она спросила:

— Есть пять минут?

А я ответил ее словами:

— Для вас хоть пятнадцать!

Сказано это было совершенно спокойным тоном, но на душе у меня совсем не было спокойно; и вообще, противоречие между внутренней растерянностью и внешней собранностью с каждой минутой росло. Мы зашли в ее кабинет. Ей пришлось снять целую кипу книг и бумаг, чтобы освободить мне единственный стул рядом со столом. Затем она достала из кармана халата сигарету, я поспешил дать ей огня.

— Спасибо, — поблагодарила фрау Дитрих и, откинувшись на спинку стула, начала разговор: — Помните, в пятницу о чем вы просили меня? Так вот, сегодня днем мне звонили, как я полагаю, по вашей инициативе. Или я ошибаюсь?

— Вы не ошибаетесь, — подтвердил я.

Она кивнула.

— Я ответила, что не бросаю слов на ветер, — продолжала она. — Но дело в том, что до меня доходят разные институтские сплетни, и теперь я не совсем уверена, соблюдены ли те условия, о которых я говорила.

— На сто процентов, — ответил я.

— Эта оценка может быть очень субъективной, — возразила она.

— Тогда позвоните дядюшке Папсту. Думаю, что он полностью разделяет мое мнение.

От удивления фрау Дитрих замолчала, и ей понадобилось какое-то время, чтобы продолжить спокойно.

— Ваша смелость, коллега, достойна восхищения, — сказала она. — За нее я многое готова вам простить! Мне кажется даже, что мы с вами кое в чем схожи — в отсутствии того здорового правосознания, которое и в социалистическом обществе пока еще довольно распространено. Похоже, нам обоим наплевать на то, что мы рискуем навлечь на себя гнев небезызвестного господина и заработать кучу неприятностей.

— Во-первых, мы никогда не пользовались расположением этого господина, а во-вторых, оно вряд ли подняло бы нас в собственных глазах.

Мой ответ ей, видимо, понравился, она одобрительно кивнула. Некоторое время она смотрела мне прямо в глаза. Я выдержал ее взгляд. Она со слабой улыбкой сказала:

— В самом деле, чем это у вас все кончится? Какая-нибудь банальная афера вам не подходит. Я удивляюсь вашему спокойствию, или вы просто наивны!

— Наивен? — повторил я. — Может быть, не знаю, но уже поздно об этом думать. Я вовсе не так спокоен, как кажется.

— Это хорошо! — сказала она. — Потому что, хоть мы с вами не обращаем внимания на институтские сплетни, вы должны знать, что ваша личная жизнь с тех пор, как ваша жена улетела в Москву, стала всех сильно занимать. Теперь она вдруг раньше времени возвращается, и вдобавок в институте уже несколько дней плетется какая-то интрига. Нет ли здесь какой-нибудь связи?

Я снова попытался что-либо понять, но мысли путались, ни на чем не задерживались, наваливалось какое-то отупение.

— Вы это уже видели? — Я протянул фрау Дитрих приказ. — Если это его рук дело, он разобьет себе голову о Боскова.

Она прочитала, вернула мне назад бумажку и стала закуривать. Наконец она произнесла:

— Это действительно пахнет интригой, — и прибавила задумчиво: — Странно, в самом деле странно… Почему он чувствует себя так уверенно?

И тогда я сказал, понимая, что выкинул из своей фразы одно ключевое слово:

— Быть может, он рассчитывает на слабость других?

— Или что противник замешан в какой-то банальной афере? — подхватила она.

— Но аферы-то нет, — я так и не произнес слово, которое вертелось у меня на языке. Стоя уже в дверях, я спросил: — А вы знаете его поговорку: у нас у всех рыльце в пушку?

— При мне он ее никогда не употреблял, — ответила она.

И если во взгляде, которым она меня проводила, и сквозила задумчивость, то теперь это уже не имело значения.

В операторской уже собрались все: Харра, Леман, Мерк, Шнайдер, Хадриан, Вильде и Юнгман. Обычной деловой атмосферы не было и в помине. Обстановка была напряженная, раздавались выкрики, такого прежде никогда не бывало. Но я невозмутимо прошагал к столу, на котором стоял телефон.

— Да где ты пропадаешь, Киппенберг, мы что, должны тебя ждать, пока не превратимся в древности, или прикажешь кристаллизоваться, как фенноскандийские метаморфиты?

— Вот это мне нравится: начальство устраивает себе выходной, а мы должны вкалывать!

— Нам казалось, коллега, что вы могли бы все же немного поторопиться!

Я набрал свой домашний номер, но Шарлотты не было, вероятно, она поехала к отцу. Я позвонил Ланквицу, даже если там кто-то и был, трубку не снимали. То, что мне никак не удавалось поймать Шарлотту, начинало действовать на меня угнетающе. И когда Вильде проревел своим трубным голосом:

— Прошу прощения, но мы хотели бы знать, что означает этот приказ! — я сперва только молча посмотрел на него. Потом попросил всех успокоиться и сказал:

— Это выяснится завтра, когда шеф будет в институте.

— Мне кажется, что в таком случае можно было бы позвонить профессору и домой!

— Я же не идиот, — ответил я спокойно. — Как ты думаешь, кому я только что звонил? — Эта моя фраза, как ни странно, их несколько успокоила. Но тут я добавил: — На самом деле речь может идти лишь о недоразумении.

В ответ раздались возгласы:

— Недоразумение!

— Слушайте! Вы что, шутите? Идите вы с вашим недоразумением!

— Что с тобой происходит, Киппенберг? Недоразумения бывают между шаманами, а не между учеными-естественниками, которые употребляют слова в их точном значении.

Настроение Шнайдера меня мало волновало, еще меньше — очевидное недовольство Харры. Но мои молодые сотрудники с явным одобрением встречали каждую фразу, направленную против меня; чувствовалось, что в них зреет протест. Я воспринял это как вызов.

— Может, вы позволите сообщить вам результаты моей поездки к Папсту? Или господа хотят бросить начатую работу из-за какого-то — я повторяю — недоразумения?

Теперь я снова завладел вниманием группы. Коротко я рассказал о проекте договора с Тюрингией и едва кончил, как затрещал телефон. Несколько рук одновременно потянулись к трубке, но Мерк всех опередил.

— Вычислительный центр института активных веществ слушает!

Шарлотта! — подумал я.

— Понял, он здесь, передаю ему трубку!

Это была Анни. Она почти хрипела:

— Господин доктор Кортнер хочет поговорить с господином доктором Киппенбергом…

— Я занят, — перебил я ее и положил трубку.

Звонить еще раз домой было бессмысленно. Я уселся на стол поближе к телефону и попросил Харру доложить мне о состоянии работ. Он стал подробно рассказывать о проблемах, связанных со стационарностью, непрерывностью процесса, но до меня доходили только отдельные слова — временная зависимость, скорость реакции, спектр, следить за тем, что Харра говорил, я не мог, ибо впал в то же рассеянное состояние, что и днем. Я как будто бежал от своих собственных мыслей. Голос Харры звучал откуда-то издалека. «Альбрехт меня окончательно добил!» — подумал я, и в этот момент зазвонил телефон. Опять Анни, на этот раз официально:

— Господин заместитель директора института срочно просит к себе господина доктора Киппенберга!

Я очнулся:

— Если Кортнеру что-нибудь надо, то пусть уж потрудится сам прийти ко мне, здесь работают, а не просиживают штаны.

И положил трубку. По общей реакции я понял, что совершил ошибку: все были в восторге.

— Так его! Правильно, а как с ним еще разговаривать! Приказ-то ведь его рук дело, это как дважды два!

— Продолжаем работу! — сказал я. — Харра, пожалуйста, мы тебя слушаем.

Харра снова заговорил, Леман перебил, они заспорили. Я сидел спиной к двери. Леману видна была дверь. Через несколько минут в комнате вдруг наступила странная тишина. Харра умолк, замолчал и Леман, только лицо его дергалось в гримасе. Я обернулся и увидел Кортнера.

Он всегда был бледен, с острой физиономией и неискренним взглядом. Но сейчас он был бледен как никогда, глаза горели, а лицо до того вытянулось, что он стал похож чуть ли не на привидение. Он попытался нацепить свою сердечную улыбочку, но из этого ничего не получилось. Ему лишь удалось выдавить из себя:

— Прошу извинить, что помешал. Но у меня срочное дело. Сочувствую: сколько вы мучились с этим методом, а господин профессор взял да и…

— Вот как! — сказал я. — Это что-то новенькое! — Я ведь помнил эту бумажонку, этот приказ, наизусть. — Значит, не министерство, а шеф решил вопрос о прекращении работы!

Кортнер сразу понял свою ошибку. Голос его дрогнул, но он тут же взял себя в руки. И тем же иезуитским тоном — приторно дружеским и в то же время угрожающим — заявил:

— Этого я не говорил, Киппенберг! Ты совершенно напрасно так истолковываешь мои слова!

— Позвольте! — Это сказал Леман, вежливо, но с сарказмом. — Вы это говорили, все присутствующие слышали. Поэтому имеет смысл обсуждать не то, говорили вы это иди нет, а в какой мере то, что вы сказали, правда. Предположим, можно установить, солгали вы или правду…

— Курт! — остановил я его.

Кортнер не обращал на Лемана никакого внимания:

— Я должен поговорить с тобой от имени господина профессора! Я уполномочен в отсутствие директора отвечать на любые вопросы. — В голосе его слышалась дрожь.

— Тысячу извинений, господин доктор! — крикнул Вильде. — В таком случае ответьте нам сразу же на один вопрос, кто должен отвечать за то, что электроника на сумму в сто пятьдесят тысяч марок целых два года провалялась без дела?

Молчание.

— Два года, — повторил Кортнер, устремив на меня Взгляд, — это большой срок. Сразу и не вспомнишь, что было два года назад, дело-то житейское, не правда ли, коллега Киппенберг?

И тогда я сказал:

— У меня память в порядке.

Это явно сбило его с толку, и он перешел на официальный тон:

— Я не собираюсь говорить с тобой coram publico[4]. Я попросил бы тебя, коллега Киппенберг…

— Идемте в мой кабинет, — сказал я и пропустил его вперед.

В операторской, как только мы ее покинули, поднялась целая буря. Из приотворенной двери слышалось:

— Он хочет обвести его вокруг пальца, это как дважды два!

— Надоело! Боже мой, опять эти тайные сделки?

— Интересно, может ли кто-нибудь из присутствующих объяснить, почему вдруг так сразу с глазу на глаз…

Мы с Кортнером еще до лестницы не добрались, как сзади нас раздался голос:

— Киппенберг, на одно слово!

Это был Харра, он остановился перед нами, снял очки, торопливо протер глаза, опять надел их, посмотрел на меня сквозь толстенные стекла и заговорил. Я в первый момент даже не обратил внимания, что он не гнусавит и не грохочет, как обычно. Оказалось, что Харра способен на полутона.

— Перед тем, как ты будешь sine publico et privatissime[5] беседовать с Кортнером, выслушай, что я тебе скажу. Тут не должно быть никаких неясностей, не так ли, а ты, как мне кажется, не отдаешь себе отчета в некоторых вещах. — Кортнер попробовал было его перебить, но Харра местом заставил его умолкнуть. — На каком бы уровне ни принимались формальные решения по поводу нашей работы, фактически ты, Киппенберг, принимаешь их за всех нас. И за меня тоже. Если ты это еще не осознал, то подумай о моих словах. Но ясно: Босков мне как-то растолковал, что такое социалистическая демократия, что она существует не только на бумаге: человек может претворить ее в жизнь в том случае, если каждый планирует вместе, думает вместе и несет ответственность. Этот принцип мы осуществляли в рабочей группе, и именно это нас объединяет, не так ли, и повышает эффективность нашей работы. И ты ни в коем случае не должен об этом забывать, когда будешь говорить с Кортнером и давать ему ответ.

Сказав это, Харра резко повернулся и пошел назад к машинному залу.

Я медленно поднимался по лестнице.

— Да, нелегко тебе, Киппенберг, — пел над моим ухом Кортнер, теперь уже дружеским и сердечным голосом. — Странные у некоторых твоих сотрудников представления о том, как должно функционировать научное учреждение! — и через три ступеньки: — Все-таки иногда заметно, что Харра, — кашляющий смешок, — немного чудаковат.

У себя в кабинете я предложил Кортнеру сесть, а сам остался стоять, прислонившись к столу. Я снова набрал свой номер, долго слушал гудки — никто не отвечал. Сгущались сумерки, Кортнер сидел передо мною очень сейчас уверенный в себе. И у Ланквица тоже никто не отвечал. Шарлотта вернулась, а я никак не могу ее поймать — это меня все больше угнетало.

— Ты хотел мне что-то сказать, — прервал я молчание.

— Профессор Ланквиц, — начал Кортнер, — поручил мне переговорить с тобой — задача, прямо скажем, неблагодарная. Но что значит неблагодарная? Сам знаешь ведь: работаешь, работаешь в поте лица, а где она, благодарность?

— Ближе к делу! — сказал я.

— Приказ, — сказал после паузы Кортнер, — который сегодня был разослан во все отделы, касается официально утвержденного действующего плана нашей исследовательской работы, а план, как ты понимаешь, не может являться предметом дискуссии, его нужно выполнять — это высший закон социалистической демократии. Поэтому господин профессор ожидает, что его приказ будет воспринят как обязательный и окончательный. Он настоятельно просит, чтобы ты сам уладил этот вопрос с твоими сотрудниками и с Босковом. Кстати, здоровье господина профессору оставляет желать лучшего, и всякие ненужные волнения должны быть совершенно исключены. Поэтому поговорить с тобой поручили мне.

— Что вы сделали с разработкой Харры? — спросил я.

— Мы, — подчеркнул Кортнер и помолчал немного, — господин профессор и я, естественно, не стали прятать в сейф это ценное научное открытие, сделанное в нашем институте. Мы прямо передали его в государственный совет Германской Демократической Республики для как можно более быстрого внедрения!

Его слова показались мне совершенно невероятными, возникло такое чувство, словно я сплю. Мир буквально перевернулся с ног на голову. Как видно, симметрия, ему присущая, позволяла все обратить в свою противоположность.

Это было какое-то безумие: нити, связывающие меня с действительностью, переплелись, все перемешалось. На секунду мне почудилось, что вместо Киппенберга с Кортнером разговаривает какой-то другой человек, мой антипод, И все, что я потом говорил, преследовало лишь одну цель: выяснить, у кого из нас раздвоение личности, у Кортнера, у меня или у нас обоих.

— И ты думаешь, что с помощью этого трюка сумеешь потопить все дело? — спросил я.

— Никакого трюка нет, все было сделано совершенно корректно, — возразил Кортнер.

— И ты думаешь, — продолжал я, — что достаточно силен, чтобы тягаться с Босковом?

— Каждый в институте знает, — сказал Кортнер, — что ты имеешь неограниченное влияние на доктора Боскова, и господин профессор ждет от тебя, что ты используешь это влияние без всяких оговорок.

— И не подумаю, — ответил я.

Тут Кортнер улыбнулся, наконец-то к нему вернулась его сердечная улыбочка!

— Ты ведь не дурак, Киппенберг! Я уверен, что ты передумаешь. Сам говорил, память у тебя в порядке. А Босков, если ему станет известна эта история, вряд ли сочтет, что у тебя во всем такой же порядок, как с памятью. Это совершенно ясно. У Боскова, конечно, возникнет куча вопросов, но ты ведь сумеешь найти разумные ответы! Я бы ведь тоже нашел разумный ответ, если бы твоя жена захотела узнать от меня насчет той отвратительной сплетни, которая ходит о тебе по институту! — Кортнер поднялся и направился к двери. — Я уверен, — заключил он, — что ты будешь действовать разумно и осмотрительно. Все мы живем компромиссами, иначе и быть не может. — И он покинул мой кабинет.

Оставшись один, я сразу же стал набирать свой номер. На этот раз жена была дома.

— Шарлотта! Ради бога, что происходит?

Она ответила со спокойной решительностью:

— Тебе это лучше знать, Иоахим!

— Я сейчас приеду!

Я принялся искать свое пальто в шкафу, но, сообразив, что оставил его в машине, кинулся вниз. Перед тем, как выбежать из института, я еще раз заглянул в машинный зал.

Там на меня сразу же налетели с вопросами:

— Ну что? О чем вы с ним говорили? Что будет дальше? Ты ему все сказал, этому скверному типу…

— Прошу выбирать выражения. — Силы у меня были уже на исходе. — Не забывайте, что это заместитель директора института!

— Чепуха и эвфемизмы. Объясни, пожалуйста, что значит тот приказ, что?

— Ты дал себя провести? Вот уж не думал, что ты можешь дать себя провести!

— Очень сожалею, но я все-таки вынужден спросить, — плечи вперед, подбородок выдвинут, — что это за игра, черт побери?

И тут я взорвался, от моего хваленого самообладания не осталось и следа:

— Да вы все спятили! Что вы себе позволяете, господин Вильде! — Я поймал на себе взгляд Харры, и это подлило масло в огонь. — Я сказал вам, что недоразумение будет выяснено, значит, будьте любезны ждать, пока руководитель рабочей группы сообщит вам решение институтского руководства! Вы путаете социалистическую демократию с распущенностью. Мне это надоело! Я вижу теперь, что дал вам слишком много воли, но с этим будет покончено, и немедленно.

И я ушел из института.

23

Не уверенность в себе и уж вовсе не сознание собственной правоты помогли мне при встрече с Шарлоттой найти нужный и спокойный тон. Скорее сознание того, что я уже не прежний Киппенберг, который провожал Шарлотту в Москву, — встретил ее человек, раздираемый противоречиями, сумятицей чувств. Конечно, в моей психике оставалось много стабильного, но и перемены были существенны. Поэтому я ушел в глухую защиту, предоставив инициативу своей жене.

Во время ее отсутствия я, казалось, начал кое-что понимать о ней и о себе, и это могло многое обещать в будущем. Ее внезапное возвращение вновь выдвинуло на первый план все неясное и нерешенное. При встрече мы лишь пожали друг другу руки. Шарлотта, распаковав чемоданы, Вышла в гостиную. Она пообедала вместе с отцом и попросила меня налить ей только бокал вина.

— Я не буду пить с тобой, — сказал я, — мне еще надо вернуться в институт.

Я добавил «к сожалению», и это были не пустые слова. Потому что я словно заново увидел Шарлотту. Она смотрела на меня испытующе. Я тоже внимательно ее разглядывал. Она изменилась. Ее лицо сохраняло выражение едва уловимой грусти, причиной которой была непреодоленная дистанция, возникшая между нами за семь лет супружеской жизни. Но было в ней и что-то новое: она словно требовала от меня ликвидировать эту дистанцию, понять друг друга до конца. В ней чувствовалось и напряженное ожидание чего-то. Во всем ее облике, в каждом жесте сквозила какая-то решимость. И вопросы она задавала с непривычной определенностью.

— Что тебе надо в институте? — спросила она.

— Нас поджимает время, — ответил я.

— Вы все-таки продолжаете? — спросила она.

— А почему бы и нет? — ответил я вопросом на вопрос.

Шарлотта посмотрела на меня, и, когда наши взгляды встретились, я не только осознал, как много невысказанного накопилось между нами, но и увидел, как присутствие Шарлотты освещает этот унылый дом, и подумал, сколько жизни она могла бы внести в мое существование, если бы я не упустил возможность пробудить в ней эту жизнь. Но теперь, кажется, уже было поздно. Да, плохо мое дело и с разработкой метода, и с Шарлоттой, которая, как обычно, находится под влиянием шефа и принимает его сторону. Она сейчас была на расстоянии вытянутой руки, но казалась более недоступной, чем всегда. И во мне впервые шевельнулось нечто, похожее на любопытство: а чем все это кончится… Но тут же все прошло. Слишком уж многое приходилось мне терять, чтобы интересоваться такими смутными вещами.

Мы долго сидели молча. Наконец Шарлотта произнесла:

— Отец — директор института. Ты собираешься игнорировать его приказ?

— А ты знаешь, что поставлено на карту? Ты знаешь о миллионах в валюте, которые могут быть им потрачены совершенно бессмысленно, и о том, что аннулировать заказ можно только в течение шести недель? — И я добавил: — Я должен поговорить с Босковом, но не думаю, что мы отступимся от этого дела только потому, что у директора института сдали нервы.

Шарлотта, казалось, была задета за живое. Ее задумчивое лицо даже помрачнело. Она отпила глоток вина и сказала словно про себя:

— С ним действительно что-то происходит… Он упорствует, ему нет дела, что у кого-то сдали нервы! — И она опять поднесла к губам бокал. — А я? Я получаю телеграмму, все бросаю и немедленно возвращаюсь, ввиду особой ситуации. — И, глядя мне в глаза, спросила: — А почему?

Я молчал. Ее взгляд снова стал грустным.

— Было несколько дней, — продолжала она, — когда я поверила, что горизонты вокруг меня могут расшириться и я найду ответы на вопросы, которые давно перестала себе задавать: почему я такая, какая есть, и я ли одна виновата в том, что все так вышло. Ведь меня же так воспитывали! Я никогда не жаловалась, потому что человек не может иметь все. — И она сказала, повысив голос: — Все не может, но должен отыскать свой собственный, путь и завоевать право идти этим путем! — Она залпом выпила бокал. — Мне показалось, что я могу найти в себе другого человека, другое «я». У меня было как по-заведенному: ходила в школу, потом в университет. Мне нужно было время, еще неделя или две, и, может быть, я вернулась бы другой, непохожей на ту, которая уезжала! — И она произнесла глухим голосом: — А тут эта телеграмма!

— Все произошло за моей спиной, — сказал я.

— А храбрым ты стал за моей спиной, — сказала она с иронией.

— Увы, не таким храбрым, каким бы хотел, — возразил я. — Наверное, мне уже никогда не избавиться от пессимизма ланквицевского дома! — И, поскольку Шарлотта молчала, я продолжал: — Если упускаешь момент, когда нужно спрыгнуть, становишься совсем иным, чем хотел стать, чем когда-то хотел себя видеть.

— А ты еще помнишь, каким хотел стать? — спросила она. — Конечно, помнишь!

— Я этого никогда не знал, мне с детства только и внушали, что я должен вскарабкаться как можно выше вверху Это какое-то время даже казалось революционным.

— Но ты все же забрался довольно высоко.

— Слишком высоко. Слишком высоко, чтобы быть таким храбрым, каким я тебе кажусь.

Она бросила на меня испытующий взгляд.

— Кто тебя разберет? — сказала она. — Пожалуйста, налей мне еще вина. Спасибо. Отец хотел мне объяснить сегодня, что ты за человек, и, может быть, мне нужно была бы его выслушать, но я сказала: не надо, вы друг друга стоите. Еще в Москве я сообразила, что ничего, в сущности, о тебе не знаю. Я никогда не понимала того, чем ты занимаешься, ведь мне не пытались этого объяснить, и я настолько ничего не понимала, что должна была стать тебе безразлична.

— Шарлотта! — воскликнул я.

— Дай мне сказать, — произнесла она с горячностью, какую я видел в ней впервые, и это было так не похоже на мою спокойную и всегда выдержанную жену. — Я вовсе не собираюсь заниматься подсчетом былых ошибок. Я охотно оставила бы все как есть и дальше приносила бы любую жертву плодотворным исследованиям и слабым нервам, чтобы сохранить наш гармоничный брак и наше неомраченное счастье. Но я не хочу и долго не смогу простить тебе, что в эти решающие дни ты не мог обойтись без меня, что ты сам со своими научными сотрудниками не сумел решить это дело, которое отец считает нереальным, а ты — очень важным. Мне все равно, кто из вас прав, сдали ли у отца нервы или ты в самом деле пытался одним ударом захватить институт. Пусть ваш замысел бог знает как важен и сэкономит массу валюты, и, что бы ни было поставлено на карту, — тут она повернулась ко мне и посмотрела мне прямо в глаза, — даже если все это произошло у тебя за спиной, меня ты не должен был вмешивать, Иоахим!

— Чтобы не вмешивать тебя в этот единственный раз, — возразил я, — мне надо было все семь лет нашего брака вмешиваться в твою жизнь.

И тогда она сказала:

— Если бы ты вмешивался!

Ее слова глубоко меня задели. Но резко зазвонил телефон, я снял трубку. Это был Босков.

— Добрый вечер, коллега Киппенберг, — заговорил он своим астматическим голосом. Казалось, он вовсе не был взволнован. — Я сейчас еду домой. Дорис тут принесла мне такую… н-да, бумажку, а в институте я услышал, что ваша жена вернулась.

— Так и есть, — ответил я.

— Коротко и ясно! — сказал Босков. — Когда шеф этот… н-да, этот приказ издавал, он уже знал о нашей договоренности с доктором Папстом?

— Ничего не знал.

— Почему вы с ним не поговорили?

— Мне пришлось срочно уехать из института. Когда я вернулся, приказ уже лежал на моем столе, а шефа вместе с Шарлоттой и след простыл.

— Дело в том, — продолжал Босков, — что меня удивила не столько эта… н-да, эта бумажонка, потому что все уж слишком хорошо складывалось. Меня, по правде говоря, больше удивило то, что я услышал в институте.

— Вы меня заинтриговали, — сказал я.

— Если не темнить, — разъяснил Босков, — все говорят, что вы решили не ввязываться в это дело.

— Значит, решил? — переспросил я.

— Ну да, — ответил Босков, — при вашем разговоре с Кортнером никого не было. Но люди делают выводы, особенно если вы потом разыгрываете из себя большого начальника.

— Ничего подобного, — сказал я холодно. — Но все-таки я руководитель рабочей группы, а Кортнер заместитель директора института. Я бы на вас посмотрел, как бы вы стерпели, когда молодые люди начали бунтовать.

— Н-да, — сказал Босков. — Все это довольно странно. Обычно так не бывало, что одни бунтуют, а другой орет, словно господин Кортнер. Впрочем, меня при этом не было, а нервы могут, конечно, у каждого сдать. Все это непросто. Завтра разберемся. Да и об этом… этом декрете, который издал шеф, — утро вечера мудренее. А теперь о возвращении вашей жены. Что случилось?

— Ничего, у нас свои заботы, — ответил я.

— Допустим, — сказал Босков, — вполне возможно. Но хорошо бы при этом, если бы вы решились открыть ей глаза на то, какую роль сыграли галльские войска для великого Цезаря. Но это, конечно, ваше дело. Мы завтра поговорим… Правда, до десяти я вряд ли попаду в институт, потому что я тоже должен сначала проконсультироваться в вышестоящих инстанциях. Передавайте привет вашей жене. Спокойной ночи.

Шарлотта внимательно следила за разговором. Она поблагодарила за привет и спросила:

— Я правильно поняла, твои сотрудники взбунтовались?

— Ну и что в этом такого? — ответил я нарочито небрежно. — У нас все говорят, что думают.

— Да, — произнесла она задумчиво, — у вас там, должно быть, замечательно непринужденная атмосфера! Но в твоем разговоре с Босковом это выглядело несколько по-иному.

— Может быть, и правда, что-то у нас происходит. Не знаю. Надо было бы об этом подумать, но… — я пожал плечами, — должно быть, время, когда можно было о чем-то подумать, уже давно упущено.

И я замолчал. Ведь вполне вероятно, что это и в самом деле бунт и именно поэтому то, что я говорил им, прозвучало так авторитарно и совершенно не похоже на меня. А истинная причина этого заключалась не в том, что кто-то взял неправильный тон, и не в сознании своего бессилия перед Кортнером, а в чем-то похожем на протест против распада моего «я». Кортнер был всего-навсего ставленником шефа, но я слишком долго дул с шефом в одну дуду.

Когда я думал об этом, у меня возникало отвращение к самому себе и где-то в глубине безразличие, которому я не мог позволить завладеть мной целиком. Эта душевная сумятица была вызвана собственной беспомощностью и холодной злостью, прежде всего по отношению к самому себе.

— Твой отец, — сказал я, всячески себя сдерживая, чтобы злость, охватившую вдруг меня, не выдать голосом, — не стал объясняться с рабочей группой. Он не любит неплодотворных споров и терпеть не может острых дискуссий. Он даже со мной не поговорил. Он подождал, пока я уехал, и позволил Кортнеру нашептать себе что-то, наверняка очень хитрое, до чего он сам, конечно бы, не додумался. И сегодня он тоже не объяснился со мной, исчез вместе с тобой, а на меня напустил своего заместителя, и по вполне понятной причине. Я хочу, чтобы ты ее знала, потому что никто, кроме господина Кортнера, не может мне сказать: у всех нас рыльце в пушку. Ведь никто, кроме него, не знает о той скверной истории, об обмане, который у всех нас на совести.

Услышав это, Шарлотта побледнела.

— Вспоминаешь? — спросил я. — Ведь два года назад именно тебя на меня напустили, а ты, ничего не понимая, попрекала меня: как это я без всякой причины хочу обидеть твоего отца и так далее. А правду он тебе тогда не сказал, и ты ее и по сей день не знаешь! Тебя использовали в своих целях, я это терпел и не только не вмешивался в твою жизнь, но еще и ставил себе в заслугу, что ты сама себе хозяйка. Но тебе дозволялось только играть роль галльских войск для великого Цезаря, тебя использовали, когда со мной нужно было справиться, и потому ты замыкалась от меня так же, как я от тебя. Ведь если бы мы захотели действительно что-то значить друг для друга, настал бы конец привычному равновесию. И потому ты сказала истинную правду: твой отец и я стоим друг друга. Но если старика еще извиняет проклятая бюргерская традиция, я-то должен был бы знать и давно понять, что наша с тобой жизнь очень похожа на жизнь института: все в чудном равновесии, если никто его не нарушает, внешняя гармония, а на самом деле молчаливое сосуществование, прочное только потому, что каждый замкнулся в себе.

Шарлотта сидела неподвижно и пристально смотрела на меня, ее темные глаза казались огромными, горели на бледном лице.

Я поднялся. Злость во мне давно угасла. Так постепенно и незаметно шло дело к концу с прежним доктором Киппенбергом. А тот, кто вновь обрел себя и стал воспринимать яркое многообразие жизни, должен был сначала определить свои возможности, чтобы научиться жить заново, однако он, ощущая возникновение нового мира чувств, не сумел еще постичь этот мир и не смог управлять им, а Шарлотта сейчас вряд ли была способна все это воспринимать.

— Я хотел все исправить, — сказал я. — Но боюсь, ничего не выйдет, потому что все непросто: может ли стать освободителем тот, кто так не свободен, как я. — Я надел в прихожей пальто и вернулся в комнату. — А что касается нас с тобой, — сказал я, — то я слишком долго мирился с таким распределением ролей, при котором я — твой муж, а Ланквиц — твой бог и господин. Я должен был поломать это еще семь лет назад, и жаль, что не сделал этого.

Когда я уходил, Шарлотта так и сидела не шелохнувшись. Она не ответила на мое «до свидания», и я толком не знал, слушала ли она меня.

Когда около полуночи я въехал на институтскую стоянку, в новом здании были освещены окна нижнего этажа, а в старом — отдела химии. Мерк был на «Роботроне» один с операторшей, я стал помогать ему. Он был доволен, потому что работы было много, возникла тьма проблем, я упомяну об этом лишь вскользь. Атмосфера царила деловая, спокойная. Это просто было бы смешно, подумал я, если бы Вилли или кто-нибудь другой вздумал обижаться! Мерк, должно быть, давно понял, что взял неверный тон. Правда, он строил фразы так, чтобы не обращаться ко мне на ты, — впрочем, может быть, мне это только казалось.

Я прошел по коридору и заглянул в освещенную комнату, где работал Леверенц с программистами и операторами. Лабораторные эксперименты непрерывно поставляли данные, которые в виде кривых или таблиц поступали на машину, где обрабатывались и перфорировались. Это была обычная работа. Естественно, все время возникали новые, непредвиденные трудности. Какой-то процент ошибок, например, был просто запланирован, однако нам неожиданно потребовалось провести интерполяционные кривые для проверки некоторых промежуточных данных, которые могли оказаться выпадающими или совсем бессмысленными. Нам с Мерком пришлось просидеть над этим два часа, пока через машину гонялась программа оптимизации трубопроводной сети.

Потом я долго разговаривал с Хадрианом, он на удивление хорошо справлялся с теми задачами, которые мы перед ним ставили. И все-таки чувствовалось, что в отделе химии нет многолетнего навыка совместной работы. Хадриановские химики мыслили узко, им не хватало понимания тех особых требований, которые предъявляла ЭВМ. Хадриан, сидя за столом в своей стеклянной комнатке, просто тонул в груде материалов, которые на него обрушились. Я договорился с одним сотрудником с ЭВМ, чтобы он помог отобрать все, что было для нас существенно. Еще в прошлую среду и четверг во время говорильни были распределены роли, так что каждый знал свой участок работы. Однако сейчас выяснилось, что даже опытным химикам не хватает понимания общих задач. Я еще раз подробно объяснил каждому, кто работал в этот ночной час, о чем идет речь и чего мы добиваемся. Эти опыты только в том случае правильно моделировали отдельные ступени каскада, если каждый проводился в определенных условиях. Здесь перед аналитиками вставали непривычные задачи: им нужно было скрупулезно придерживаться рабочей программы, предусмотренной графиком Вильде. Сотрудники Хадриана, которых я теперь видел в деле, все без исключения поддерживали нашу затею и вместо скучной лабораторной рутины, которой занимались годами, с большой охотой взялись за непривычную и трудную работу. Правда, в этой ночной смене были главным образом люди молодые. О приказе шефа меня больше никто не спрашивал.

Я снова зашел к Хадриану. Было около четырех.

— Мы прикомандируем к вам Леверенца, — сказал я. — А вы, пожалуйста, поговорите с коллегами, которые сменят тех, кто работал ночью. Было бы лучше всего, если бы вы каждому в отдельности объяснили: и для медленных промежуточных реакций с периодом полупревращения более пяти минут в случае отбора отдельных аналитических проб большое значение имеет точное время отбора. Потому что даже опытные химики склонны думать, что в условиях лаборатории можно не обращать внимания на временной фактор. — Я чувствовал смертельную усталость. — Еще остается достаточно нерешенных проблем, которые меня тревожат.

Хадриан слушал меня, кивал, курил сигарету за сигаретой и вдруг заговорил, как всегда, как-то неопределенно:

— Видите ли, думается, что это не невозможно… То есть в крайнем случае можно было бы привести какие-то аргументы, сослаться на круг задач, стоящих перед институтом… Но даже и тогда это все-таки трудно, очень трудно…

— Не говорите, пожалуйста, загадками! — сказал я.

— Коллега Киппенберг, — Хадриан заговорил вдруг на удивленье четко. — Конечно, у меня имеются и такие сотрудники, которых интересует только зарплата и собственный покой, ну и, чтобы как-нибудь просуществовать… Понимаете? Захотели бы вы объединиться с этими сотрудниками, как это мне пришлось только что сделать? Потому что молодые здесь… — Он выпустил облако серого дыма, окутавшее его лицо. — В конце концов их удалось как-то успокоить. Вы показали пример, как, к сожалению, в необходимых случаях можно воспользоваться правом начальника. Но гладко такие вещи не проходят, то есть вряд ли проходят. Потому что кого-нибудь, поверьте мне, мы можем нравственно сломать, я имею в виду, если… — и он указал на большую установку, — все это сейчас разобрать, а потом наугад пробовать один класс веществ за другим… Да что я буду вам объяснять про нецеленаправленные поиски случайного попадания.

— Максимум возможного — один случай на десять тысяч, — сказал я. — Я знаю, что, например, Нэшнл Канцер инститьют в США испробовал сто тысяч веществ с целью противоракового воздействия, однако не было найдено ни одного, которое отвечало бы ожиданиям.

— Но они хоть по крайней мере знали, чего искали, — промолвил Хадриан с оттенком грустного юмора. — Мы же ищем вещества и не знаем, какое они должны иметь воздействие, главное, чтобы что-нибудь как-нибудь действовало! Кортнеровский отдел определит, что этот препарат нельзя применять, потому что он каким-то образом вредно действует на почки, или на печень, или еще на что-нибудь. Так и идет, все при деле, научные планы прекрасно выполняются.

Я встал.

— По отношению к вам, — сказал я, — я вовсе не хотел разыгрывать начальника, да мне это и несвойственно! Извините меня, мой резкий тон относился не к вам, а к моим сотрудникам, потому что все-таки должны быть какие-то границы, пока существует личная ответственность. Не будем обольщаться: директор института не вы и не я. И если бороться против решения шефа, то, как вы думаете, сколько пройдет времени, пока найдется арбитр, авторитетность которого признают обе стороны? А как раз времени-то у нас и нет!

Около семи часов Хадриана должен был сменить Шнайдер, и только после обеда соберется вся рабочая группа. Я решил остаться в институте и прилечь на часок в комнате отдыха.

Хадриан проводил меня до лестницы.

— Ответственности, дорогой Киппенберг, — сказал он, — не формальной, а в высоком смысле, все мы, в общем-то, боимся. Что же будет? Кто укажет нам путь? У вас есть какие-нибудь реальные надежды?

Он попытался встретиться со мной взглядом, но я тер глаза, которые горели от усталости.

— Трудно сказать, — ответил я. — Моя надежда — Босков. Вы должны лучше меня знать, может ли партийная организация выступить против администрации.

— Конечно, — согласился Хадриан. — Но для того, чтобы разрешить такой сложный конфликт, тоже понадобится время. — Прощаясь со мной, он сказал: — Отдохните. Вам еще пригодятся ваши нервы.

Он повернулся и пошел, я смотрел ему вслед, и мне показалось, что он снова вернулся в свое тусклое существование, и виной этому был я: ведь от меня не исходило даже искорки оптимизма, и мысль о том, что нужно продолжать работу любой ценой, не могла меня увлечь.

В подвале, в комнате отдыха, я, не раздеваясь, бросился на кровать, подвинул к себе телефон и позвонил вахтеру, чтобы он разбудил меня, как только в институте появится Босков. После этого, совершенно измученный, я уснул. Когда меня разбудил звонок телефона, была уже почти середина дня.

Сполоснув лицо холодной водой, я побежал к себе в кабинет. Где-то в шкафу или в столе должна быть электробритва. Мне необходимо было выпить кофе. Я позвонил фрау Дегенхард.

— Вы одна? — спросил я. Шнайдер был в отделе химии. — Полцарства за чашку кофе! — сказал я.

— За чашку такого скверного кофе я не потребую полцарства! — ответила она.

Я достал электробритву, но зеркала у меня не было, к тому же я привык к безопасной, и вся эта процедура оказалась совершенно бессмысленной. Я провел щеткой по волосам, оглядел себя и подивился тому, что костюм из дорогой шерстяной ткани мог так измяться за каких-то несколько часов сна.

У фрау Дегенхард я даже не присел. Кофе был если не крепкий, то хотя бы горький, я выпил его стоя.

— Надеюсь, вы не скрываетесь от меня, с тех пор как вернулись из Тюрингии? — спросила она.

— Времени нет! — ответил я между двумя глотками.

— Это, может быть, просто отговорка, — сказала она. — Но так и быть, поверим. Говорят, ваша поездка была успешной, — она сказала это словно мимоходом, сортируя толстую пачку протоколов эксперимента. — А в поездке вы с пути не сбились?

Я не сразу сообразил, что она имеет в виду. Разговор, на который она намекала, был, мне казалось, так давно, хотя с тех пор прошло всего несколько дней.

— Ничуть, — ответил я. — У меня не было ни малейшего повода вспоминать о вашем предостережении. — Я поставил чашку на стол, поблагодарил, и вдруг меня что-то подтолкнуло, я спросил: — Вы сказали не все?

Она оторвалась от работы и заговорила, раздумчиво а серьезно:

— Никто толком не понимает, что сейчас разыгрывается. Всех очень удивило, что ваша жена вернулась. И в рабочей группе атмосфера сейчас не самая лучшая. Вы вчера тоже повели себя не лучшим образом, ведь не каждый мог понять, насколько вы удручены всеми этими обстоятельствами. Вам не позавидуешь, если подумать, какая вам предстоит борьба. Я желаю вам, чтобы ваша жена вас по-настоящему поддержала!

— Об этом мне надо было позаботиться несколько лет назад, — ответил я.

Она подняла на меня глаза. И должно быть, какая-то самая последняя частичка прежнего, самодовольного господина доктора Киппенберга удержала меня от того, чтобы сказать этой женщине и самому себе все начистоту: сейчас, когда я многое понял, ничто не могло предотвратить банкротство моего былого «я». Но теперь фрау Дегенхард сама увидела — я уже почти признал себя побежденным, и она сказала:

— Как это вы недавно говорили: критические выводы вместо неконтролируемых эмоций! Ну а теперь докажите, что это применимо и к вам самому!

Ее слова меня здорово встряхнули. Мне это было сейчас очень нужно. Я снова мог действовать.

— Большое спасибо за кофе, — сказал я, — все образуется.

В своем кабинете я долго сидел за столом и размышлял над тем, самому ли на свой страх и риск объясниться с шефом либо идти к нему сразу с Босковом. Я понял, что еще вчера достиг, по-видимому, того предела, за которым кончалась моя свобода воли, наверное, поэтому я и попытался подавить своих взбунтовавшихся сотрудников авторитетом руководителя. Сейчас я старался сам понять, были ли слова, сказанные мною Хадриану, ложью или я в самом деле надеялся на Боскова. Но тут самоанализ мне не помог, я не сумел решить этого вопроса. Все, что во мне оставалось от трезвости, рассудительности и способности логически мыслить, все, что поддерживало меня и создавало иллюзию цельности, служило до сих пор прикрытием внутреннего хаоса, состояний, которые противоречили друг другу: дезориентация и целеустремленность, понимание действительности и потеря реальности, активность в ясном и бесцельное существование в ставшем внезапно абсурдным мире, протест и одновременно совершенно несвойственный мне фатализм, в который я впадал все больше и больше. Эта сумятица мешала мне думать и действовать, но не лишила меня возможности принимать решения. Я продолжал мыслить — сказывались логическая и математическая выучка и тренировка, но за этим был вакуум, пустота. Мое поведение просто определялось программами, которые давно были заданы.

Я позвонил в секретариат. Анни сняла трубку. Я потребовал соединить меня с шефом. Шеф к телефону не подходил. Но мне необходимо с ним поговорить. Шеф сказал, чтобы его не тревожили. Я очень резко заявил, что мне необходимо его потревожить. Анни, которая всегда слабо адаптировалась к ситуации, находилась уже явно в критической точке: последовали бурные упреки, шипенье и даже угроза, что она вообще уйдет. Я упорно наседал, накричал на Анни и добился нежелательного результата: она разревелась. Тогда я решил исправить свою ошибку: поговорил по-хорошему, сказал, что не хотел ее обидеть, зря она так рассердилась. Затем попросил соединить меня с женой, и Анни сразу соединила меня с лабораторией шефа!

Шарлотта подошла к телефону.

— Ну, как ты? — спросил я. — Уже за работой?

Она помолчала. Потом сказала:

— Ты у себя? Я тебе перезвоню.

Через минуту мы снова разговаривали. Я не спросил ее, откуда она звонит.

— Не знаю, как я, — сказала она. — И не знаю теперь, работа ли то, чем я занимаюсь.

Скрытый смысл ее слов, правда, несколько улучшил мое настроение, но он проник в глубь моего сознания, поэтому настоящего отклика у меня не вызвал.

— Я должен поговорить с твоим отцом, — сказал я.

— Он отказывается, и я не смогла убедить его. Он вне себя из-за того, что у Хадриана до сих пор не разобрана установка, и поручил Кортнеру сегодня же любыми средствами добиться выполнения своего приказа.

— Шарлотта, — попросил я, — уговори отца сейчас объясниться со мной!

— Он отказывается! — повторила она. — Не хочет тебя видеть. Он знает, что я просила переслать в Москву твои работы. Мне пришлось рассказать ему зачем и почему. Мне сейчас с ним самой трудно. Не знаю, что с ним происходит, я его не понимаю.

Шарлотта, не понимающая своего отца… Две недели назад это могло кардинальным образом отразиться на наших семейных отношениях и повлечь существенные изменения во всей моей жизни. Но в ту минуту я совершенно не воспринял того, что сказала Шарлотта.

— Завтра приезжает из Тюрингии доктор Папст, чтобы подписать договор. Ты должна заставить Ланквица немедленно переговорить со мной, иначе…

— Что иначе? — спросила Шарлотта.

— Иначе ему придется разговаривать с Босковом, его он вынужден будет принять.

Молчание. Слышно только дыхание Шарлотты. Потом ее голос с какой-то незнакомой интонацией:

— Кто тебя разберет, Иоахим?

Но и эти слова я не переработал.

— Поговори еще раз с отцом! — настаивал я.

— Ну ладно, приходи, — сказала она. — Я буду ждать тебя в приемной.

Я пошел в старое здание. В вестибюле мне встретилась фрау Дитрих, я рассеянно ей кивнул.

В секретариате фрейлейн Зелигер висела на телефоне.

— Товарищ Босков, — услыхал я, — просит всех членов партии в конференц-зал… Да, сейчас! Нет, только на десять минут. — Набирая следующий номер, она сказала мне: — Ваша жена ждет вас в кабинете шефа.

За обитой дверью мы оказались с Шарлоттой вдвоем. Моя жена сидела в кресле. Я остался стоять, прислонившись к столу.

— Прежде чем ты пойдешь к отцу в лабораторию, — сказала Шарлотта, — я бы хотела…

Я перебил ее:

— А тебя не будет при разговоре?

Шарлотта взглянула на меня, как всегда, серьезно, но потом улыбнулась. Все мои органы чувств функционировали безупречно, только с мыслительной обработкой того, что я воспринимал, не ладилось: я увидел эту улыбку, почувствовал удивление, которое переросло в недоумение, но все это уже относилось к сфере тех неясных ощущений, которые опять во мне проснулись.

— Мои познания в истории не очень глубоки, — сказала Шарлотта. — Как ты думаешь, могло так быть, что галльские войска отказали бы великому Цезарю в поддержке? Но при этом они не будут нападать на него с тыла, а станут издали наблюдать за битвой.

— Возможно, не знаю, — сказал я, пристально глядя на Шарлотту.

— Что с тобой, у тебя что-нибудь случилось? — спросила она, и в ее голосе прозвучала тревога.

— Ничего, — ответил я, — что со мной может быть?

Шарлотта все больше и больше теряла равновесие, но я этого не замечал, а заметить должен был, хотя бы потому, что она не разговаривала со мной, как обычно — спокойно и несколько свысока.

— Когда ты будешь говорить с отцом, не забудь, пожалуйста, о том, что я тебе сказала по телефону. Он потребовал у меня объяснений, зачем я попросила прислать в Москву материалы твоей рабочей группы. Я не стала ничего выдумывать. Не знаю, как тебе это объяснить, Иоахим… Я не хочу причинять ему боль, но не могу дальше играть в эту игру… Когда я сегодня утром надевала белый халат, то показалась самой себе комедианткой, которая в тысячный раз должна исполнять в одной и той же пьесе одну и ту же роль без слов. — И тут Шарлотта опять заговорила с несвойственной ей прежде горячностью: — Я ничего не знаю об этом методе! Почему в вашем споре я должна становиться на чью-либо сторону? Когда меня в Москве спрашивали о ваших работах в области квантовой химии или о каких-то математических моделях для решения проблем внедрения новой технологии, знаешь, кем я себе показалась?.. У меня там началось какое-то просветление… Да, Иоахим, так оно и было: там у меня забрезжил какой-то новый свет, а вы тут…

Она не договорила. Дверь лаборатории шефа распахнулась, и Ланквиц произнес резко, даже не поздоровавшись:

— Раз уж я согласился тебя выслушать, почему ты заставляешь себя ждать?

Я пошел за Ланквицем в его лабораторию. У двери он остановился, скрестив руки на груди. Будучи маленького роста, он вынужден был смотреть на меня снизу вверх, поэтому он распрямился и постарался придать своему взгляду твердость. Это, видимо, далось ему с трудом. Через несколько мгновений передо мной опять стоял согнувшийся, с поникшими плечами, буквально за несколько дней состарившийся, растерянный человек.

— Может быть, ты будешь так любезен, — произнес он, — и объяснишь мне прямо, почему не выполняется мое письменное распоряжение? Что ты скажешь в свое оправдание? Только коротко и точно!

Продолжать работу любой ценой, решил я про себя и, ничего не разъясняя, коротко сообщил, о чем договорился в Тюрингии. Завтра он, как директор института, должен подписать двустороннее соглашение.

Ланквиц, выслушав меня, попытался было изобразить величие и твердость, но вместо этого он только удивленно поднял кустистые брови, а вместо того чтобы с достоинством покачать головой, затряс ею по-стариковски, и в лице его не было надменности и превосходства, была лишь паническая растерянность; он отвернулся от меня и подошел к окну. Монотонность его слов отнюдь не означала внутреннего спокойствия.

— Выкинь все это из головы! — сказал он. — Мы должны как можно быстрее возвратиться к нашим плодотворным исследованиям. Изволь выполнять план научных работ! С этим соглашением ты настолько перешел все границы, что я не намерен по таким вопросам вступать с тобой в какие-либо дискуссии. Все это предприятие — авантюра, не зря такой выдающийся ученый, как доктор Харра, не желает идти за тобой по столь несерьезному с точки зрения науки пути…

— Что ты говоришь… — сказал я. — Что с Харрой?

— Харра подал заявление об уходе.

Его слова меня подкосили, и дальше я только воспринимал информацию, но не перерабатывал ее.

— Впредь тебе следует хорошенько подумать над тем, как вести себя и в личной жизни, чтобы не ронять свое ученое звание и не позорить меня, не говоря уже о Шарлотте! Так не ведут себя по отношению к дочери Ланквица!

— Харра уволился… не может быть! — только и смог сказать я.

— Ты можешь взглянуть на его заявление, — снисходительно ответил Ланквиц. — Оно в моем кабинете. А сейчас извини меня и попроси ко мне Шарлотту.

В кабинете я увидел листок, который демонстративно лежал посередине чисто убранного стола. Моя жена все еще сидела в кресле. Я избегал ее взгляда, потому что между нами пролегло все до сих пор не высказанное, и, несмотря на изменения в программе, как это вот заявление, разговора не состоялось. Я пробежал глазами листок. В скупых словах Харра просил расторгнуть с ним договор и отказывался от положенного после подачи заявления срока.

С этим листком я направился в новое здание. По пути мне попалось несколько сотрудников, я кивал им как в тумане. Наконец я постучал в дверь к Харре.

Когда я вошел в его комнату, Харра раскуривал свою «гавану».

— А, вот и ты, Киппенберг, — произнес он. — Я тебя ждал.

Не говоря ни слова, я вытащил из угла стул, поставил его посреди комнаты и уселся на него верхом, положив руки на спинку. Сунув Харре под нос заявление, я спросил:

— Что это значит?

Харра снял очки. Он долго искал во всех карманах мягкую тряпочку, нашел наконец и начал протирать стекла. Так он делал всегда, когда попадал в неловкое положение. Все это я знал уже много лет. За годы нашей совместной работы стекла его очков становились все сильнее и в конце концов превратились в цилиндрические линзы, однако резкое ухудшение зрения не повлияло на работу Харры, ибо он обладал феноменальной памятью.

Наконец он нацепил очки и поднес спичку к сигаре. И поскольку я упорно молчал, он заговорил сам. Только сейчас я заметил — а вчера я не обратил внимания: Харра не бубнил больше себе под нос, так, что его нельзя было понять, говорил не глухим замогильным голосом, а очень просто, как все. Это было так необычно и странно, что у меня мурашки забегали по спине.

— Я нынче ночью все обдумал, — начал Харра. — Конечно, мое решение может показаться неожиданным. Если я в чем-то не прав, заранее прошу у тебя извинения.

— Давай, не томи, — произнес я.

— Мне нужно задать тебе один вопрос, — продолжал Харра. — Пожалуйста, ответь мне: да или нет, подробности меня не интересуют. Будешь ли ты до конца бороться с досточтимым господином профессором? Пойдешь ли ты на то, чтобы в случае необходимости, как пишут в газетах, поставить вопрос о недоверии правительству? Или ты пойдешь на сделку с ними?

И Харра посмотрел мне в глаза из-под своих толщенных линз.

— Босков… — начал было я, но Харра тут же меня перебил:

— Не о Боскове речь, Киппенберг! — Он глубоко затянулся. — Представь, что у нас нет Боскова, не так ли, и ты должен решать все сам.

Я попытался найти формулировку для своего «продолжать любой ценой», такую, которая бы ясно и точно выражала мои мысли, но не нашел нужных слов.

И Харра снова протянул мне заявление.

— Тогда пусть все так и останется! — сказал он. — К сожалению, я правильно решил, хотя первый раз в жизни мечтал ошибиться.

— Этот номер у тебя не пройдет! — сказал я. — Неужели ты думаешь, я позволю тебе ни с того ни с сего разрушить рабочую группу!

Харра покачал головой:

— Рабочую группу разрушает тот, кто собирается немедленно покончить с якобы вольными нравами. — Он опять глубоко затянулся и долго втягивал дым, а потом продолжил: — Ты тонко чувствуешь нюансы, Киппенберг, и мы, не так ли, научились различать их у тебя. Мы знаем: это твоя обязанность — порой нас одергивать. Ведь тогда на машине ни я, ни Курт не почувствовали себя обиженными. И так же было бы и вчера, каждый из нас, кто выбрал неверный тон, в смущении повесил голову, если бы ты вел себя как тот человек, которому мы все эти годы полностью доверяли.

Харра так сильно дымил своей сигарой, что стал почти невидим в облаке голубого дыма. Он очень волновался.

— Что же ты не упрекаешь меня, Киппенберг? — сказал он.

— Мне не в чем тебя упрекнуть, — ответил я.

— Как? — переспросил Харра. — Что? Ведь это же чепуха, Киппенберг! Ты думаешь, я не знаю, что обязан тебе больше, чем кому-либо другому? Я хорошо помню, кто вытащил меня из подвала, из дыры, куда я забился. Благодаря кому я обрел чувство собственного достоинства, которое теперь побуждает меня уволиться и идти дальше своим путем. Ведь это ты внушил мне, что я человек и специалист, заслуживающий уважения! Может быть, ты хочешь хотя бы узнать, почему я сейчас выступил против тебя?

— Разумеется, — ответил я, — это меня в какой-то мере интересует.

Харра кивнул, стряхнул пепел с сигары и откинулся на спинку стула. Некоторое время он молча смотрел перед собой.

— После того, как я изучал физику, — начал он, — и не занялся еще физхимией и математикой, я некоторое время работал в клинике в рентгеновском кабинете. Ты никогда не спрашивал меня о том, почему я вдруг оттуда ушел, может быть, потому, что думал, это связано с некоторыми особенностями моей личной жизни. Но дело было не в этом. Я ушел из клиники потому, что не выношу субординацию, которая основана не на уважении к знанию и умению — этому подчиняются добровольно, не так ли. Повод для моего ухода был вполне тривиален. Ты помнишь, в сороковые годы очень широко применяли облучение. И я не был исключением, хотя у меня уже тогда возникли по этому поводу сильные сомнения. И вот наш главный врач в один прекрасный день назначил маленькой девочке, больной фурункулезом, облучение с ног до головы, и такую дозу, что заведующие отделениями побледнели, но никто ничего не сказал. Я очень корректно и, конечно, не при пациентах высказал свои сомнения. И вот тут-то, Киппенберг, все и произошло. Потому что господин главный врач видел свой долг не в том, чтобы служить человеку, а был одним из тех знаменитых врачей-волшебников, которые считают, что одновременно с профессорским званием получили от бога право распоряжаться жизнью и смертью людей. Научный спор воспринимается этими помазанниками божьими как богохульство, не так ли. И тогда я дал себе клятву, лучше всю свою жизнь где-нибудь честно проработать, где угодно, хоть в каменоломне, чем подчиняться такой иерархии.

Сигара у него потухла, он снова зажег ее, и клубы дыма окутали его.

— У нас в республике, — продолжал он, — прошло время этих богом избранных главных врачей, и, даже когда порой возникает где-нибудь такой шаманствующий целитель, он, как и все наши врачи, поставлен на службу человеку. А что касается нас, Киппенберг, то мы с тобой знаем: такой климат, как в нашей рабочей группе, найдешь отнюдь не всюду. То, как ты руководил отделом, в котором мы все вместе искали решения и делили ответственность, могло бы служить примером для других. Благодаря тебе у меня родилась надежда, что когда-нибудь так будет везде, и в науке, и вообще где бы люди ни трудились, пускай этого пришлось бы ждать еще сто лет, — он кивнул, словно бы подтверждая свои слова. — Но вчера вечером в тебе проявилось нечто такое, что мне показалось, будто ты хочешь в нашей рабочей группе установить обычную субординацию, превращающую тебя в маленького царька. И поскольку я не уверен в том, что этого не произойдет, я решил сразу же уйти — потому, что сегодня я еще могу уйти, сохраняя к тебе уважение, и потому, что я тебе слишком многим обязан, чтобы уйти потом с недобрым чувством.

Харра так и сидел, откинувшись на своем стуле и устремив глаза в потолок. Я знал, что, если он уйдет, за ним последуют другие. Я поставил стул обратно в угол и вышел из комнаты. Сам того не сознавая, я ступал тихо и осторожно: торопился улизнуть.

Я колебался, куда пойти: то ли к себе в кабинет, то ли вниз на машину, но угодил прямо в руки Боскову, который спешил мне навстречу по коридору:

— Хорошо, что я вас встретил! — сказал он и, схватив меня за руку, потянул за собой.

В своем кабинете он усадил меня в кресло, а сам, задыхаясь, плюхнулся за стол и вытер лысину платком.

— Я должен был срочно созвать партгруппу, — сказал он, — потому что положение… Н-да, скажем, довольно сложное! Мы должны принять какие-то решения, а кроме того, я хотел знать, что произошло вчера вечером.

— А что произошло вчера вечером? — спросил я.

— Ну… Вы же знаете, не прикидывайтесь! У каждого в такой ситуации могут сдать нервы. Все эти ваши начальственные взбрыки просто чепуха! Так считает и фрау Дитрих, а уж она — судья строгий. Так что сейчас все в порядке.

— Приблизительно, — ответил я, — потому что Харра подал заявление об уходе.

Босков сначала не мог произнести ни звука, потом ужасающе побагровел, так что даже уши и шея у него покраснели.

— Но это же… — Он с трудом переводил дыхание. — Да это просто… — Ему не хватало воздуха, и он пальцем оттянул воротник рубашки. — Только этого еще недоставало! — Он так рассердился, что даже вспотел. — Какая нелепость! — Но тут же взял себя в руки. — Я с ним поговорю, — сказал он. — Это нам сейчас ни к чему! Сейчас нам нужно благоразумие, и мы с вами должны выработать единую стратегию. Расскажите мне сперва, что от вас вчера хотел Кортнер.

Я не стал особенно распространяться. Кортнер от имени шефа, сказал я, во-первых, запретил всякие дальнейшие дискуссии по поводу метода и, во-вторых, потребовал от меня, чтоб я сам уладил этот вопрос с Босковом и рабочей группой. Каждый в институте знает о моем неограниченном влиянии на Боскова…

— Ах вот как! — сказал он.

— …заявил Кортнер, и поэтому шеф настоятельно просит меня использовать это влияние.

Босков откинулся на своем стуле.

— Ну, а вы что ответили?

— Я ответил: «И не подумаю».

Босков кивнул. Но потом внимательно посмотрел на меня и спросил:

— Что с вами, мой дорогой? Вы мне что-то не нравитесь! Вы уже… Ну да, я не люблю о таких вещах спрашивать, но сейчас дело этого требует: у вас какие-нибудь осложнения с женой?

— Насколько мне известно, нет, — ответил я, — во всяком случае, не в этом плане. Я привел ей вашу фразу о галльских войсках, которые используют во зло.

Босков удивился:

— А ваша жена?

— Шарлотта считает, что галльские войска необязательно должны ударить в тыл великого Цезаря. Может быть, они на этот раз будут наблюдать за битвой издали.

Босков опять кивнул.

— Это вызывает уважение! — сказал он. — Значит, дела обстоят не так уж плохо. Проблема в том…

Звонок телефона перебил его. Он снял трубку:

— Босков слушает. — Но никто не ответил, ему пришлось снова назваться, потом он произнес удивленно: — Минутку! — И спросил у меня: — Вы вчера выясняли насчет экспериментального цеха?

Я кивнул.

Босков крикнул в трубку:

— Да, конечно, это были мы! У вас был коллега Киппенберг. — Он слушал очень внимательно, а потом радостно воскликнул: — Ну это… Это, правда, удача! Передай пока всем товарищам от меня большое спасибо! — Он положил трубку.

Только что Босков сказал мне: вы, мой дорогой, мне не нравитесь, но все было забыто, и он похвалил меня:

— Как вы это провернули, просто великолепно.

Его слова никак не повлияли на мое настроение, но все-таки я припомнил время, когда подобная похвала из уст Боскова значила для меня больше, чем любая премия. Я внимательно слушал его.

Он сегодня с утра обивал пороги и, может быть, потерял на этом целых два фунта своего драгоценного веса. Как и следовало ожидать, работа Харры попала к замминистру, тот в пятницу полистал ее и запер в сейф. Он поздравил Боскова, а сам сидел как на иголках, потому что ему нужно было идти к министру, который в свой очередь сидел как на иголках, потому что ему нужно было в Политбюро. Босков не слишком боялся, что эта работа попадет не в те руки. Он был убежден в том, что до съезда вряд ли она вообще попадет в чьи-либо руки. Поэтому он сразу же поспешил дальше к товарищам в Центральный Комитет.

— Дела обстоят так, — сказал он, — конечно, на основе только моих объяснений никто не мог принять решения, которое нужно нам для разговора с Ланквицем. Однако очень компетентные товарищи, которые хорошо поняли, о чем идет речь, пожелали нам успеха. Но так или иначе, надо иметь формальное согласие директора, если мы хотим завтра подписать соглашение с доктором Папстом. Я предлагаю, — закончил Босков, — сейчас вместе пойти к Ланквицу.

Я лишь кивнул, и мое молчание заставило Боскова спросить:

— Или у вас другой стратегический план?

— Я был у Ланквица, — ответил я. — Он знает о том, какое соглашение должен завтра подписать с Папстом. Он отказывается. Настаивает на том, чтобы мы в соответствии с его распоряжением прекратили все работы.

— Вы пытались его переубедить?

— Он не дал мне ничего сказать.

— Знать бы, какая тут ведется игра, — задумчиво произнес Босков. — Подружка Вильде молчит как рыба, потому что Ланквиц связал ее словом.

— Вообще-то хорошая черта в ней, — сказал я.

— Это вы правы! — ответил Босков. — Только ситуация получается бредовая! Все перевернуто с ног на голову! Может быть, нам нужно было сразу же пойти к шефу вместе.

— Наверное, мне следовало еще вчера сообщить шефу, о соглашении с Тюрингией, — объяснил я. — Мне не удалось этого сделать, потому что я отправился искать экспериментальный цех. А когда вернулся, Ланквиц уже исчез вместе с Шарлоттой.

— И тут появился Кортнер, — сказал Босков. — И вы вышли из себя. — Он смотрел на меня теперь очень внимательно. — Немножко странно, что вас так по-разному оценивают в рабочей группе. Некоторые товарищи, с которыми вы столкнулись на лестнице, утверждают даже, что вы опять пойдете на компромисс.

— Может быть, они избалованы, — сказал я, — потому что я всегда находил какой-нибудь выход. В Тюрингии мне много чего пришло в голову, ну а вчера и этот экспериментальный цех. Но имею я право раз в жизни сказать, что у меня нет никакого стратегического плана?

— Тогда остается мой, — сказал Босков. — Мы вместе идем к шефу.

— Если он нас примет.

Босков выпрямился на стуле.

— Ах так? — сказал он и, наклонившись ко мне через стол, добавил: — Это мы еще посмотрим!

Он снял трубку. Пока Босков говорил, я довольно ясно представлял себе, какое сейчас у Анни выражение лица.

— Скажи профессору Ланквицу, что я хочу с ним поговорить минут через десять. Я приду с Киппенбергом и о товарищ Дитрих. — И резко: — Все!

Затем он позвонил фрау Дитрих.

По дороге в старое здание Босков сказал:

— В не относящиеся к делу дискуссии мы пускаться не будем. А по сути, шеф может ссылаться только на инструкцию о лекарственных средствах. Поэтому мы и берем с собой товарищ Дитрих.

Фрау Дитрих ждала нас у кабинета шефа.

24

Фрейлейн Зелигер, и без того казавшаяся маленькой рядом со своей большой пишущей машинкой, вся аж съежилась, когда мы вошли в приемную и я распахнул перед Босковом двери в святилище. Но кабинет был пуст, и мы прошли в лабораторию шефа. Ланквиц был там, и с ним Шарлотта.

Профессор, увидев нас, не снял, как обычно, халат и не пригласил нас, как делал всегда, пройти в кабинет. Одно это должно было бы вызвать у меня тревогу. Может, он и не всегда встречал нас приветливо, но уж всегда вежлив был безукоризненно и первым делом предлагал посетителю кресло возле своего стола. Сейчас он даже не поздоровался, даже не кивнул нам. По всем этим признакам я бы должен был догадаться, что со старым господином не все обстоит благополучно и вести какие-либо переговоры с ним не имеет смысла. В обычной обстановке Боскову тоже бросилась бы в глаза эта застывшая, словно безжизненная поза шефа, но сегодня здесь все было перевернуто с ног на голову — так считал Босков. И исправить положение может только разговор с Ланквицем, во всяком случае, внести какую-то ясность.

Я не удерживал Боскова. И я вовсе не собирался загонять его в ловушку. Просто в тот момент мой мыслительный аппарат работал так плохо, что адекватной ситуации программы поведения у меня и быть не могло, кроме того, все мои мысли были обращены к жене. Шарлотта стояла рядом с отцом и с тревогой смотрела на него. Когда же взгляд ее падал на меня, в нем появлялось какое-то странное напряжение и, быть может, ожидание.

Ни я, ни Босков даже не подозревали, как Ланквиц был напуган нашим неожиданным появлением, напуган и шокирован. Предупредить его Анни не смогла, потому что шеф больше десяти минут разговаривал по телефону и как раз с тем самым профессором Фабианом, который неделю назад, в Оперном кафе, сам того не подозревая, оказался причиной начавшегося в душе Ланквица глубокого кризиса. В сцене, последовавшей за нашим приходом, этот кризис достиг апогея.

Фабиан, совсем иной типаж, чем Ланквиц, обеими ногами стоял на земле, был всегда полон энергии и общественной активности. До него уже дошли слухи о том, что назревало в нашем институте. В том, что он знал о наших делах, никакого чуда не было, ибо он заседал в координационном совете и в самых разных комитетах, а Босков нажимал на все педали, какие мог, да и Папст тоже. Разговор Фабиан начал с того, что самым сердечным образом пожелал Ланквицу успеха, поскольку в институте явно намечался большой скачок. «Но, насколько я тебя знаю, старина, — продолжил Фабиан, — теперь эта лавочка тебя перестанет интересовать, техника ведь не твой жанр! Как ты смотришь на то, чтобы нам вместе с тобой взяться за совершенно новую задачу? Она словно для тебя создана!» И этот человек, которому предстояло стать одним из вдохновителей начавшейся уже коренной перестройки учебного и исследовательского процесса и создать в результате новый центральный институт, стал с увлечением рассказывать Ланквицу о своих планах и идеях.

Однако у Ланквица эта соблазнительная, хотя и несколько туманная картина свободной от обременительных обязанностей директора института жизни вызвала чувство страха. Фабиан говорил, что для решения этой задачи нужен крупный специалист в области токсикологии и что Ланквиц как нельзя лучше подходит на роль руководителя самостоятельного отдела, причем без всякой административной чепухи. Это было весьма привлекательно, но тут сразу вперед выступило обычное обывательское соображение — как так директору института сделаться всего-навсего заведующим отделом, получается, что он несправившийся директор? Где-то в самой глубине сидела мысль: без поста, без положения в обществе человек является полным ничтожеством. Снова Ланквица охватила паника. В телефонном разговоре с Фабианом он услышал только то, что над ним, как директором института, нависла угроза. А уж наше вторжение в его лабораторию он воспринял как приступ последнего своего оплота. Ланквиц думал теперь только об одном: нужно этот бой выдержать, не дрогнуть, тогда он сохранит свои позиции.

Никто не знал, что происходило в душе Ланквица, даже Шарлотта. Она, правда, присутствовала при телефонном разговоре, но уловила лишь обрывки: «Спасибо за приглашение, завтра днем не знаю, смогу ли… конечно, я с большим удовольствием с тобой пообедаю… Хорошо, значит, завтра утром я жду твоего звонка».

— Мы хотели бы с вами поговорить, — сказал Босков.

Услышав эти спокойные, но решительные слова, Ланквиц впал в оцепенение. Очнувшись, он поспешно поднес к уху трубку, которую все еще держал в руке, набрал номер и сказал почти шепотом:

— Прошу вас немедленно в мою лабораторию.

Затем прислонился к рабочему столу, скрестив на груди руки. Босков хотел заговорить, но Ланквиц перебил:

— Минуту терпения.

Тем временем Шарлотта принесла стул и предложила его фрау Дитрих. Та села. Шарлотта отошла к столу и приняла ту же позу, что и ее отец.

Тут вошел в дверь и встал рядом с шефом доктор Кортнер. Выглядел он неважно. Правда, в присутствии Боскова он всегда менялся в лице. Ему достаточно было взглянуть на всех нас, чтобы сообразить: сейчас на карту поставлено все. Желая протянуть время, Кортнер тоже отправился за стулом, поставил его рядом с ланквицевским и угодливо предложил Шарлотте. Но она покачала головой и демонстративно отошла в сторону. Я не хотел терять ее из виду и подался немного вперед, так что Босков оказался между фрау Дитрих и мной, чуть сзади. В результате мы выстроились почти что в шахматном порядке. Кортнер в свою очередь инстинктивно подвинулся ближе к профессору. Не меняя позы, скрестив руки на груди, Ланквиц кивком пригласил Боскова начинать.

— Ваше распоряжение, — заговорил Босков спокойным деловым тоном, — противоречит тому, что вы обещали нам в прошлую среду. Работы мы начали с вашего разрешения, кстати, оно было зафиксировано письменно, правда, почему-то не разослано по отделам, и с вашего же разрешения мы собираемся довести эти работы до конца. У нас есть, договоренность о сотрудничестве с предприятием, заинтересованным в освоении нового метода, но они не станут аннулировать миллионный валютный заказ, если завтра под соответствующим документом не будет вашей подписи, которая явится гарантией того, что планируемое сотрудничество — дело реальное.

Тут Ланквиц улыбнулся своей всепонимающей, всепрощающей улыбкой, как бы еще раз предлагая вернуться к мирному сосуществованию. Сейчас эта улыбка должна была привести Боскова в бешенство. Но усилием воли он сдержался, только тон стал чуть резче.

— Дело в том, господин профессор, что мы сейчас на собственном опыте убедились, чего стоят ваши устные заверения. Вижу, вы собираетесь и на этот раз решить дело тихо, по-домашнему. Ничего не выйдет. Будьте добры, назовите нам причины, побудившие вас изменить прежнее решение, и я бы просил, господин профессор, сформулировать их четко и ясно, чтобы в дальнейшем разговор был конкретным, а не переливанием из пустого в порожнее.

У Кортнера было такое лицо, словно происходящее его совершенно не интересовало, когда Босков закончил, он со скучающим видом принялся разглядывать стеллаж о реактивами.

Ланквиц, опершись теперь руками о стол, заговорил спокойно. Только по некоторой витиеватости его речи можно было догадаться, какого напряжения стоило ему это внешнее спокойствие.

— Коллега Босков, я ни в коей мере не обязан излагать вам мотивы, которыми руководствуюсь в своих решениях! Однако, имея в виду взаимопонимание, существующее в нашем институте между научным руководством и партийной организацией, я тем не менее готов это сделать.

— Мы вам очень благодарны, господин профессор! — в устах фрау Дитрих это прозвучало как насмешка. — В нашем институте, — продолжала она с необычным для нее металлом в голосе, — ничто другое не расцветает таким пышным цветом, как взаимопонимание между партией и руководством, и если только этому мы обязаны тем, что вы наконец сообщите нам мотивы теперешних ваших поступков, знать которые имеет право каждый, кто здесь день и ночь работает, делая нужное дело, то я считаю ваше поведение просто произволом. А родилось оно либо от отчаяния, либо тут замешан господин Кортнер.

Кортнер вздрогнул, хотел было что-то возразить, но фрау Дитрих не дала ему рта раскрыть.

— Изучайте себе спокойно этикетки, каждый должен расширять свой кругозор! — заметила она с сарказмом.

— Я просил бы вас не отвлекаться от существа дела! — произнес Ланквиц, который пропустил мимо ушей упрек в произволе.

— Да, вернемся к делу, — согласился Босков. — Так вот, что касается нашего министерства, кстати, вам передавали привет, господин профессор. Они действительно были готовы, как это у вас там сказано, рассматривать вопрос о передаче разработки метода Харры. Правильнее будет сказать, что они получили от вас работу Харры и, естественно, ею заинтересовались. Но давайте называть вещи своими именами — никаких возражений и быть не могло, потому что о наших планах почти никто ничего не знал, а кто знал, как, например, товарищи из министерства финансов, те были как раз несказанно рады, что появилась возможность сэкономить миллионы в валюте! Давайте, профессор, начистоту: в какой мере и кто освободил институт от громадной нравственной ответственности за расход валюты? К сожалению, мы не можем дожидаться, когда высшие инстанции решат вопрос, какая организация должна разрабатывать наш метод, потому что в любом случае решение будет принято слишком поздно. Плохо ли, хорошо ли, но это значит, что мы должны в первой инстанции, то есть прямо здесь и сейчас, принять единственно возможное решение!

Ланквиц был в растерянности и бросил взгляд на Кортнера. Кортнеру было явно не по себе. Правда, в присутствии Боскова он никогда себя хорошо не чувствовал. Но сейчас деваться некуда, нужно действовать, что-то отвечать, хоть он и предпочитал вести разговоры один на один.

— С тем, что говорит коллега Босков, нельзя не согласиться. — Голос его с каждым словом звучал все тверже. — Я бы хотел только заметить, что, обсуждая решение господина профессора, конечно, если он вообще намерен его обсуждать, нужно руководствоваться исключительно интересами дела, и ничем другим.

— Естественно, — пожал плечами Босков. — А чем же еще руководствоваться?

И тут Кортнер проявил неожиданную смелость. Если бы, как прежде, я стремился к лавированию и тактическим уловкам, то у него стоило бы кое-чему поучиться: хитрости, например, расчету и еще совершенному бесстыдству.

— Я смотрю на все диалектически, — продолжал он чуть ли не дружеским тоном. — Даже в чисто профессиональных вопросах всегда имеется политическая сторона. А наш коллега Босков — человек, мыслящий исключительно политическими категориями и руководствующийся политическими соображениями, поэтому меня нисколько не удивляет, что естественное желание сделать подарок предстоящему партийному съезду сильно повлияло на его оценку риска, которому мы себя подвергаем.

Молчание.

— Да, каждый оценивает ситуацию по-своему и высказывает свое мнение, — задумчиво произнесла фрау Дитрих. — Господин Кортнер о Боскове, а я о господине Кортнере. И все мы, конечно, руководствуемся политическими мотивами: только каждый на свой лад!

Кортнер после этих слов побледнел еще больше, лицо у него вытянулось, теперь уже он смотрел на Ланквица в поисках поддержки, и тот поспешил ему на помощь.

— Мы все тут политически мыслящие люди, — сказал он, — да иначе и быть не может, коль скоро заботой каждого из нас является общее благо! Итак, общее благо — это первое, второе — статут нашего института как чисто исследовательского учреждения и третье — разного рода соображения технического характера. Вот мотивы, которые определяют мои действия.

— Все это прекрасно! — заметил Босков. — Но сейчас мне нужно, чтобы вы четко и ясно ответили: почему мы должны прекратить работу?

— На то есть достаточно серьезные причины, связанные с моим пониманием задач, стоящих перед институтом, — заявил Ланквиц тоном, который должен был придать его словам некий окончательный смысл.

— Как вы неоднократно подчеркивали, — сказал Босков, — в вашей компетенции только медицинские вопросы, то есть связанные с фармакологией. Поэтому я пригласил коллегу Дитрих, компетентность которой…

— Оставим ненужные споры! — прервал Боскова загнанный в угол Ланквиц. — Я хочу, чтоб вы поняли: речь идет не о том, что какая-то деталь вашего плана кажется мне сомнительной. Мои соображения носят более общий характер. Кстати, ваш самый талантливый сотрудник, чью разработку вы, собственно, и должны были воплотить в жизнь, не стал бы отказываться от этого предприятия, если бы оно не представлялось ему совершенно авантюрным.

— Я еще не говорил с Харрой, — спокойно ответил Босков. — Но если бы у него были принципиальные возражения, он высказал бы их на рабочей группе. Господин профессор, мы с уважением относимся к вашим сомнениям. Но мы всё очень основательно продумали и реально оцениваем трудности, стоящие перед нами. В содружестве с доктором Папстом и его предприятием мы их преодолеем.

Это было сказано так решительно, что Ланквиц совсем потерял голову.

— Отдавая вам должное, коллега Босков, хочу заметить, что для подобных заявлений нужно обладать, кроме неких общих представлений, еще и научной квалификацией, которой вы в силу определенных обстоятельств, к сожалению, не обладаете.

Босков молчал. И действительно, не он должен был ответить Ланквицу на этот чудовищный выпад. Если вдуматься, говоря о недостаточной квалификации Боскова, Ланквиц делал ударение на будто бы ничего не значащих словах: в силу определенных обстоятельств, этим он фактически ставил Боскову в вину, что он десять лет провел в Бухенвальде. Такой случай уже был много лет назад, и я тогда не раздумывая поддержал Боскова своим научным авторитетом. Потом с глазу на глаз я прямо заявил Ланквицу, что больше в подобных случаях не стану терпеть оскорблений в адрес Боскова и отплачу Ланквицу той же монетой.

Я невольно повернул голову и встретился глазами с Босковом, это был один из тех моментов, когда мы безоговорочно поддерживали друг друга. Теперь все взгляды были устремлены на меня, и я понял, что настал мой черед и каждый из присутствующих ждет от меня последнего, решающего слова.

Шарлотта не скрывала, что возмущена поведением отца, фрау Дитрих, видно, была несколько удивлена тем, что я медлил с ответом, а Ланквиц, хоть и делал вид, что спокоен и уверен в своей правоте, вероятно, сам был напуган собственными словами. Совершенно уже потерявшись, он взглядом попросил поддержки у Кортнера.

Кортнер, как и все в эту минуту, не отрывал от меня глаз. В глубине души он отнюдь не был уверен в успехе, Напротив, он, по-видимому, ждал сейчас от меня всего чего угодно. Поэтому он и без умоляющих взглядов шефа понимал, что необходимо действовать.

— Ведь мы уже вчера сошлись с тобой, Киппенберг, во мнении относительно решения, принятого профессором, — обратился он ко мне, состроив свою приветливую улыбочку. И, повернувшись к Ланквицу, добавил: — Да иначе и быть не могло!

Как отреагировал бы на это заявление доктор Киппенберг шестьдесят седьмого года двумя неделями раньше, сказать трудно. А с Иоахимом К. тех первых лет Кортнер не рискнул бы так себя вести. Но в тот момент я не был ни тем, ни другим и поэтому стал жертвой провокации. Как личность, я вернулся к самым первым ступеням своего развития, так сказать, в подростковый возраст и в эти секунды, когда все замерев ждали от меня каких-то действий, я боролся с поднявшимся во мне яростным желанием использовать свое физическое превосходство и дать Кортнеру по роже, да так, чтобы он никогда больше не осмелился раскрыть свою скверную пасть. Такой возврат к прошлому, когда я, будучи учеником на фабрике, несколько раз вступал в жесточайшие драки, редукция моего интеллекта к кулачному праву была лишь доказательством моего бессилия перед Кортнером и выражением полного человеческого банкротства. В тот решающий момент я не понимал этого. А когда понял, было поздно.

Ибо секунды переросли в минуту, и Ланквиц сказал Боскову:

— Вот видите, коллега, вашего мнения никто не разделяет.

Босков резко повернулся и вышел из лаборатории.

И я видел, как сразу изменились у всех лица: у Ланквица оно выражало явное облегчение. У Кортнера… нет, триумфа на его лице не было. Он дружески и немного заискивающе мне улыбался, ну, конечно, ведь мы теперь два сапога пара. Я посмотрел на Шарлотту, никогда ее лицо не было так выразительно. Я часто не понимал своей жены, потому что никогда не замечал у нее открытого проявления чувства, направленного на кого-то другого, а не на меня. Теперь впервые я понял Шарлотту по-настоящему. Ибо увидел, как в продолжение этой сцены на лица ее отразилась вся гамма переживаний. Сначала было ожидание, потом, после слов Ланквица, возмущение и вместе с тем призыв ко мне, удивление, сменившееся растерянностью, затем снова эта серьезность, какую легко можно было принять за покорность судьбе, а под конец одно презрение, во всяком случае, так мне показалось. И то, как фрау Дитрих покачала головой, покидая лабораторию, могло только означать, что она ничего, кроме презрения, ко мне не испытывала.

Я почувствовал легкое головокружение, подкатила сильная дурнота, ну что ж, это естественно, без сомнения, тошнило меня от самого себя.

Я вышел из лаборатории. В секретариате фрейлейн Зелигер протянула мне телефонную трубку. «Это вас», — пришлось ей повторить свои слова несколько раз, прежде чем до меня дошло, что она обращается ко мне.

Я вспомнил голос и понял, что говорю с Евой. Она сказала:

— Завтра я переезжаю к фрау Дитрих.

В памяти вдруг всплыло то утро в понедельник, подумать только, всего неделя прошла с тех пор, как у меня возникло ощущение, что Ева тут, рядом в комнате. Да, это она не позволила мне снова запереть в сейф работу Харры. У Ланквица в решающую минуту Ева ничем не могла мне помочь, она была невидима в тени Шарлотты. Ибо Шарлотта излучала необыкновенно яркий свет, и все эти последние безумные двадцать четыре часа он приковывал меня к себе так, как никогда раньше за все семь лет нашей супружеской жизни, но путей к Шарлотте я все-таки не нашел. В итоге осталось лишь ее презрение, а яркий свет непременно угаснет, и наступят долгие сумерки, что окутывают жизнь стольких супружеских пар. И именно поэтому случилось так, что Ева еще раз стала отчетливо видимой.

О том, что произошло в тот вечер в институте, я узнал позднее, потому что тогда сразу же уехал. Не то чтобы моя работа сделалась мне безразлична, просто итогом длительного процесса самопознания явился настоящий провал. И я не представлял, что будет со мною дальше, ибо все в моей жизни перепуталось. Пятница, вечер, кафе-молочная. И первое проникновение в сферы, казавшиеся мне тогда совсем чуждыми. С этого момента я пришел к убеждению, что жизнь в башне из слоновой кости вовсе не есть присущая мне форма существования. И может быть, у меня еще имеется шанс в конце этой дороги, что пролегала где-то рядом с реальными событиями, из обломков своей личности воссоздать мое прежнее утраченное «я», только лучшее, обогащенное опытом. Невозможное вдруг стало казаться возможным. Я двигался к тому месту, где должны были пересечься две человеческие судьбы, и замкнутый мир института, этот эксклав в море реальности, в котором я до сих пор обитал, теперь оказался за горизонтом моей жизни. Я отправился навстречу неизвестному и не знал, возможно ли возвращение. Единственное, что я брал с собой, была грустная мысль о Шарлотте и стыд перед Босковом.

Такие люди, как Босков, потому к другим относились так чутко и бережно, что сами были натуры тонко чувствующие, а следовательно, ранимые. Зная это, я ясно представлял себе, как горько было на душе у Боскова, когда он шел из старого здания в свой кабинет. Но во что у него все это выльется в дальнейшем, я не мог себе представить. Терпение Боскова было поистине неисчерпаемым: мне казалось тогда, что я его исчерпал, что он внутренне порвал со мной; как я буду жить в институте без дружбы Боскова. И еще: как я предстану перед Шарлоттой, как вновь буду читать презрение в ее глазах.

Что потом происходило в душе Боскова и Шарлотты, я не знал. Сам факт оскорбления для такого человека, как Босков, не играл особой роли, во всяком случае, его нельзя было сбить с ног каким-то оскорблением — не такая жизнь была у него за плечами. Конечно, шрамы остаются. Ну, что ж, это одна из трудностей жизни — не зачерстветь душой, даже если она покрыта шрамами, остаться чутким, бережным, любить людей, что бы там ни было.

Так думал Босков, сидя за столом в своем кабинете. Он все еще был бледен. Сегодня ему нанесли тяжкое оскорбление, такое, что его вера в людей чуть не пошатнулась. Ведь он полностью доверял этому Киппенбергу, думал, что понимает его, знает сильные и слабые стороны, например его склонность к соглашательству и сомнительным компромиссам. Но, кроме обычных признаков, отличающих человека от животного, на взгляд Боскова, существовал еще один: уникальная в своем роде способность всю жизнь продолжать учиться, и именно эта способность и делает человека человеком. Босков и теперь не отказался от своего убеждения, что люди могут меняться. Но сейчас ему было так горько, что он боролся с искушением просто махнуть рукой на Киппенберга, и дело с концом! Ясно, что он ненадежен. Сейчас уже в этом никаких сомнений быть не может, пусть сам о себе заботится! Незаменимых нет. Да, но, если руководитель чего-нибудь стоит, он думает о том, чтобы дело и без него могло двигаться, и Киппенберг позаботился об этом — они могли продолжать работу и без него.

Значит, Киппенберг все-таки чего-то стоит. Несмотря на свою обиду и разочарование, Босков не мог не прийти к этому выводу, ведь только мелкие люди за мелкой обидой не в состоянии разглядеть существа дела. Босков был очень близок к тому, чтобы во всем, что произошло, обвинить самого себя: ведь Киппенберг все-таки не имеет ничего общего с теми, кто, используя свое служебное положение, руководит людьми по принципу разделяй и властвуй, ловко натравливая одних на других с единственной целью — заставить окружающих поверить в свою незаменимость. С самого начала он заботился не о своем положении, а о том, чтобы дело могло продолжаться и без него. Рабочая группа под его руководством уже давно стала коллективом, который в состоянии был компенсировать даже такого специалиста, как Киппенберг. А раз так, то Босков с другими членами партии давно должен был позаботиться о том, чтобы и Киппенберг встал на правильный путь. Конечно, они уважали Киппенберга, но заботились ли о нем? Ведь упустили же момент, вовремя не вправили ему мозги.

Босков откинулся на спинку стула, его мучила сильная одышка. Нет, он не считал, что во всем потерпел неудачу. Он не станет выплескивать вместе с водой ребенка. Да, с этим Киппенбергом он как партийный секретарь действительно дал маху. Ланквицу с его высокомерием уступал, и все потому, что пасовал перед научным авторитетом профессора. А всякий раз, когда Киппенберг обманывал его надежды, у него возникало только чувство бессилия, которое передавалось всем окружающим и в котором он сам себе боялся признаться. Ждал, бился над мелочами, снова ждал, бездействовал и жил до самых последних дней в ожидании: не соблаговолит ли этот господин наконец… Потому что он был уверен: достичь чего-то можно только в союзе с другими. В союзе с таким, думал Босков, как Киппенберг. И действительно, без Киппенберга дело бы не пошло, вначале во всяком случае, но теперь существовала рабочая группа. Только сейчас он понял, какая это сила. Ведь они защищают интересы государства, и борьба идет всего лишь с отжившими представлениями, носителем которых является шеф, Кортнер и несколько их любимчиков. Не стоило Боскову так долго ждать Киппенберга. Он должен был постоянно направлять его. Кто знает, может, Киппенберг втайне на это надеялся. Вполне вероятно. Допустимо. Ведь противоречия в его поведении очевидны: еще вчера он лихорадочно разыскивает помещение под экспериментальный цех, а сегодня легко дает себя сбить с ног. Им нужно было вести Киппенберга, руководить им, как он их ведет и ими руководит, но Босков не сделал этого вовремя.

Однако он не стал сосредоточиваться на этих мыслях. Его уже занимало другое: что теперь делать? Потому что нужно было как-то действовать, хоть и обида еще не совсем прошла и разочарование трудно было так сразу в себе побороть. Однако у Боскова не было времени заниматься врачеванием собственных душевных ран. Завтра приезжает доктор Папст. Нужно либо звонить ему и давать отбой, либо бороться дальше. А чтобы бороться, необходимо прежде всего привести в чувство этого Киппенберга. Босков понимал: там, в лаборатории у шефа, чаша весов готова была склониться в любую сторону, и, если бы Киппенберг, как обычно бывало, решительно поддержал Боскова, они заставили бы Ланквица подписать бумагу. Достаточно было нескольких слов, но Киппенберг их не произнес. Он стоял молча, с таким выражением, словно собирается Кортнеру шею свернуть. Но рта этот чертов парень и не раскрыл, и слова, которые должны были быть сказаны, сказаны не были.

Как же это могло случиться?

И Боскову пришли на ум разного рода неувязки, противоречия, загадки, на которые он наталкивался последнее время. Но теперь уже поздно было над этим раздумывать, да психология тут вряд ли помогла бы. Они должны заставить Киппенберга завтра утром на рабочей группе все откровенно рассказать. Тогда уж ему придется занять чью-либо сторону, а Босков посмотрит, чем все кончится — несколькими свежими шрамами в душе или он будет вынужден навсегда лишить этого человека своего доверия.

Боскову позвонили с машины. Раздался дребезжащий голос Лемана: позарез нужен Киппенберг, но этого господина нигде нет! Кто-то выхватил у него из рук трубку: черт побери! Дальше-то что будет? Босков нажал на рычаг. Там внизу явно назревал дворцовый переворот. Он поспешил на машину, собрал всех членов партии, кого мог разыскать, в комнату Лемана и объяснил обстановку. Короче: так дело не пойдет, товарищи. Что ж, пусть все теперь катится в тартарары? И Босков предложил назначить на завтрашнее утро собрание рабочей группы, чтобы откровенно поговорить с Киппенбергом. Да, разговор должен быть совершенно откровенным, если хотите, жестким, но при этом я просил бы соблюдать дисциплину!

Босков хотел поговорить еще с Харрой, но на машине ему сказали, что Харры в институте нет и будет он только к полуночи. Кстати, про его заявление никто ничего не знал; Анни, видимо, все-таки пошел на пользу тот разговор в пятницу вечером, и кем-то брошенная тогда фраза «ее все равно не переделаешь», похоже, была несправедлива.

Босков поднимался по лестнице к себе. У дверей кабинета его кто-то поджидал.

Это была Шарлотта Киппенберг. Она задержит его только на секунду, она хочет прямо тут, в коридоре, сказать ему, что… Но Босков приглашает ее в кабинет, усаживает в кресло у журнального столика.

Да, эта женщина удивительно собой владела, но Босков умел видеть и скрытое: она пришла потому, что хотела сказать ему, что ей стыдно за своего отца и за мужа. Она не могла себе представить, что ее отец способен на такое… Она не должна была молчать. А главное, она не понимает и никогда не поймет, почему ее муж, а ведь дело было только за ним, своим авторитетом… Шарлотта поднялась.

— Я хотела попросить у вас прощения!

Это все, что она смогла произнести, но бледность ее лица была красноречивее всяких слов.

Босков с трудом поднялся со своего кресла, дыхание у него перехватило, да и не может человек остаться равнодушным в такой момент. Он очень бережно, обеими руками сжал протянутую ему Шарлоттой на прощание руку и не выпускал ее до тех пор, пока эта женщина, жена Киппенберга, снова не опустилась в кресло. Извинений ее он не принимает, с каких это пор дети отвечают за родителей? Ну, а что касается Киппенберга, то ведь с людьми порой бывает дьявольски трудно. Шарлотта ничего не отвечала. Она была для Боскова, по сути, чужой. Он всегда считал, что она слишком замкнута в себе, но, может, он просто никогда не пытался к ней приблизиться, не дал себе труда подумать, что она за человек, для него Шарлотта всегда оставалась тенью шефа, его галльским войском, послушным орудием в руках Ланквица, когда тому нужно было как-то повлиять на Киппенберга. Теперь Босков впервые внимательно вгляделся в эту женщину: оказывается, он совершенно не понимал ее — тяжело было признаваться в этом! Она, наверное, одинока, но отнюдь не замкнута и не равнодушна, а ее спокойствие и уравновешенность — это всего лишь маска.

Босков видел: сейчас она совершенно растерянна, он подсел к ней, попытался несколькими осторожными фразами как-то ее успокоить, а Шарлотте, наверное, сейчас нужен был именно такой человек, как Босков, потому что она впервые в жизни вступила в конфликт со своим отцом. Теперь ей необходимо было выговориться, и неизвестно, к кому она сейчас обращалась: к Боскову или к самой себе. Она перестала понимать своего мужа, этот мир и даже себя. Вернувшись из Москвы, она нашла Киппенберга совсем иным, не таким, как прежде, в нем угадывалась какая-то сумятица чувств и вместе с тем явно зрела решимость, с ней он сделался как-то по-новому откровенен, в словах его сквозило обещание чего-то, что-то невысказанное, о чем Шарлотта только догадывалась — ведь женщины очень чутки к подобным вещам. И вдруг — пощечина, и не только Боскову, но и ей тоже. Да, долгий это был разговор. Потому что доверие, которое Босков внушал окружающим, было настолько велико, что каждый в конце концов всегда открывал ему свою душу.

Если, конечно, сознательно не таился, из расчета ли, из тактических ли соображений, чтобы замалчивать что-то, как действовал, например, я, вернее, тот человек, каким я был до сих пор. И то, что с тем, прежним Киппенбергом, было навсегда покончено, я понял особенно отчетливо, когда выходил из лаборатории шефа. Как раз в этот момент фрейлейн Зелигер сунула мне телефонную трубку.

Мы обменялись всего несколькими фразами.

— Я здесь последний вечер, — сказала Ева и, так как я молчал, прибавила, — это к сведению доктора Киппенберга.

— От него больше ничего не осталось, — ответил я, и мой собственный голос показался мне чужим.

По-видимому, он на самом деле звучал непривычно и странно, потому что несколько секунд в трубке было молчание. Наконец Ева сказала:

— Приезжай. Чем меньше в тебе осталось от самого себя, тем больше я тебе буду нужна.

— Не знаю, может быть, ты и права, — произнес я. — Я приеду.

Нигде не задерживаясь, я пошел на стоянку, сел в машину и выехал. Совершенно непроизвольно и неудержимо работала голова, так и сяк ворочая слова нужна тебе, и, тщательно все взвесив, я пришел к выводу, что они соответствуют моему положению. Я действительно нуждался в человеке, который не был бы, как другие, втянут в водоворот моих проблем.

Приехав на Шёнзее, я увидел Еву в окне нашей дачи; войдя, запер за собой дверь. Я приехал потому, что не мог иначе, вопреки разуму, без малейших претензий на роль победителя.

— Краска облезла, — сказал я, — позолота потускнела, от прежнего авторитета и прочего ничего не осталось.

— Да ведь и мне тоже уже не пятнадцать, — сказала она.

В эти дни она без колебаний преодолела разделявшую нас дистанцию. Теперь дело было за мной, нужно было пройти оставшийся отрезок, сделать последний шаг. Я чувствовал: Ева готова удовлетвориться одним мгновением, не ставя себе никаких целей, не думая о смысле. Она видела, что я больше от нее не отгораживаюсь, и поняла, как много она теперь для меня значит. Все это очень напоминало тот вечер в прошлый понедельник на стоянке.

Но с тех пор многое изменилось. Рядом с Евой я осознал, до какой степени все в моей жизни перепуталось, И теперь ни ей, ни мне больше уже не казалось, что мы бесчувственны и холодны. Перед нами не стоял вопрос, существуют ли еще в этом мире большие чувства, мы не говорили об этом, но каждый был уверен, что они существуют.

— Ты не такой, каким был несколько дней назад, — заметила Ева.

— А может, я тоже хочу хоть раз в жизни целиком отдаться чувству, — ответил я.

— Это что-то новенькое, — улыбнулась она. — Ведь именно чувства ты всегда подавлял в себе.

— Ты права, — согласился я, — слишком многое я в себе подавлял и за слишком многим гнался, словно черт за бедным грешником. Но потом появилась ты и сказала: «Нет, так, как живет доктор Киппенберг, я жить не хочу!» Тогда я считал, что я выше болтовни, и хотел просто от нее отмахнуться. А сейчас сижу вот здесь и не знаю, конец ли это всему или, может, только начало.

— Это, может быть, только начало, — сказала она, — ведь ты сам говорил: чтобы там ни было, человек всегда должен иметь перед собой цель.

— Я помню, — ответил я. — Отдаться вместе большому чувству и так далее. Что ж. Давай попробуем.

Она провела рукой по моим волосам, снисходительно, но в ее жесте чувствовалось еще и превосходство, которое я старался не замечать.

— Подумай-ка, — продолжал я, — не в долгу ли мы друг перед другом? В конце концов, это я показал тебе то место в кустах роз, где мы прячем ключ.

— Ну тогда сначала объясни мне, в чем мой долг? — потребовала она.

— Я хочу, чтобы мы поменялись ролями, — ответил я. — Ты будешь человеком рассудка, а я буду витать в облаках.

— Витать в облаках — как-то плохо звучит. Скажи лучше — мечтать. Поглядим, способен ли ты на это.

— А что, если нам, — сказал я, — взять да и уехать отсюда, все равно куда. Конечно, не в Бад-Эльстер, а за тридевять земель, где человеком считается тот, кто честно вкалывает! Только бы убежать от благополучия, рассудочности, самоконтроля, этого заученного кривляния. Мы снова станем смелыми и беззаботными, наплюем на приличия, на этот клан! К черту престиж, авторитет, все, к чему стремятся, чего добиваются такие, как я! Довольно обожествлять унаследованные ценности! Многие считают, что от наследства нельзя отказываться, не знаю, смотря по тому, кто и какое наследство оставляет. Я, например, унаследовал от отца страстное желание непременно подняться на самый верх, ведь жизнь — это восхождение на вершину горы, в низине — мрак и нищета, а на вершине — солнце и свобода.

— Что за абсурдное сравнение! — пожала плечами Ева. — Люди всегда селились в долинах, там тепло, а кто залезает на вершину где-нибудь в Гималаях или на Памире, вынужден сразу же спускаться, чтобы остаться целым и невредимым.

— Ну вот, сама видишь, какое бывает наследство. Я не задумывался над такими вещами, меня подстегивало честолюбие, поэтому, Ева, я и не стал человеком в полном смысле слова, я никогда не любил по-настоящему самозабвенно и вот теперь стою в растерянности со всеми своими нерастраченными чувствами и не знаю, что с ними делать. Давай уедем.

— Должна тебе заметить, что это романтика, — сказала она.

— Нет, это понимание, — возразил я, — и оно сильнее меня! Сказать тебе, чего я достиг с моим трезвым умом? Сделался сообщником твоего отца, вот чего! Пойми, я потому и стремлюсь уехать от него как можно дальше, что мы оба знаем: человеку ничего не стоит превратиться в такого Кортнера, это происходит гораздо быстрее, чем можно себе представить! В институте все проиграно, я не выдумываю, так оно на самом деле и есть! Босков на меня и смотреть теперь не захочет, у жены я, кроме презрения, тоже ничего не вызываю, хотя именно сейчас я был очень близок к тому, чтобы научиться ее понимать. Я плохо использовал свой шанс, Ева, и поступков плохих немало совершил, вспомни-ка мастера Альбрехта! И хотя самый скверный из них я собирался исправить, но разве может что-то хорошее получиться у человека, который так глубоко увяз, что господин Кортнер не боится его шантажировать? Видишь, во что превратился идеал, который ты создала себе когда-то? И желанен ли я еще тебе?

Ответом была она сама — живым, свободным, откровенным и удивительно исчерпывающим. Наш разговор происходил уже на пути к молчанию, когда на место слов приходит совсем другое и общение делает совсем другим, каким-то удивительным. Всю свою жизнь я заботился о том, чтобы не потерять голову, ведь малейшая ошибка могла остановить мое дальнейшее продвижение. А последние семь лет я прожил в тайном страхе, боялся нечаянно расслабиться, отключить разум и показаться выскочкой, варваром. Правила хорошего тона, безупречные манеры — все это я воспринимал как своего рода капканы, специально расставленные во всех уголках моей благополучной жизни. А кому же захочется быть пойманным в капкан? В ланквицевской атмосфере утонченной культуры я боялся показаться слоном в посудной лавке и поэтому был постоянно зажат. Этой ночью я не просто прозрел. Я инстинктивно понял одну важную вещь: программы, заложенные в нас с рождения и полученные от предков, прекрасно работают и без нашего интеллектуального контроля, и если позволить себе забыться, дать своей так называемой варварской натуре волю, то это ни к чему плохому не приводит. Конечно, определенный опыт у меня был, поэтому я очень быстро постигал совершенно новый для меня язык общения, основа которого — передача нервных импульсов, или по-другому — возбуждения синапсов. Так рецепторы кончиков пальцев как часть сложной цепи обратной связи помогали постичь человека лучше, чем все усилия моего аналитического ума. И до меня дошло наконец, что по-настоящему глубокое чувственное восприятие является чуть ли не решающим условием истинного взаимопонимания между двумя людьми. В моменты, когда ничем уже не сдерживаемая страсть достигала своего апогея, себялюбие и разобщенность, к которой толкают нас слишком абстрактные мыслительные процессы, исчезали и возникало совершенно новое понимание другого человека, как части некоторого «мы». И это «мы», умноженное на фактор времени, в состоянии было превратить простое сосуществование в то единение, которое я так долго и безуспешно искал. Этой ночью я узнал, что такое возвращение из забытья к слову, когда две души, переполненные чувством благодарности, совершенно перед ним распахнуты и слово высвобождает новое чувство, новое чувство рождает новую страсть и так по восходящей, пока наконец сон не навалился и не скрыл от нас последние часы, проведенные вместо.

Много было сказано этой ночью. Нет, это не были те восторженные слова, в которых влюбленные выражают свои чувства. Мы просто стремились до конца понять друг друга, и нам это, кажется, удалось. Оправдываться мы ни перед кем не собирались. Без сомнения, я нарушил общепринятые нормы поведения, но, как материалист-биолог, я не признавал наличия у человека изолированной, независимой от общественного сознания совести и поэтому не ощущал ее так называемых уколов. Чувства вины, из-за которого люди слишком часто спешат назвать «большой любовью» то, что на самом деле не выходит за рамки чувственности, у меня не было. Нет, я не считал, что стою выше действующей сегодня морали, но мораль я всегда воспринимал как социальный регламент, а если так, разве могло быть безнравственным то, что выводило меня из состояния полного душевного разлада и возвращало к моей истинной общественной значимости? Конечно, в ту ночь мне было не до абстрактных рассуждений, наверное, единственный вопрос, который я себе задавал, — имеет ли смысл наша встреча. И сегодня я убежден, что в конце концов каждый из нас дал на него положительный ответ.

Ведь ничего нового в ту ночь во мне не родилось, кроме мыслей, которые зрели давно и долго. Именно в Еве я увидел выход из глубокого нравственного тупика. Это было для меня совершенно ясно. И именно она помогла мне преодолеть минуту слабости, когда казалось, что нет пути назад. Мысль навсегда оставить привычную жизнь, бросить все и уйти, рано или поздно приходит в голову каждому человеку. Я с этим искушением столкнулся в тридцать шесть, и теперь, на пятом десятке, который у многих мужчин изобилует кризисами, совершенно от него свободен. Ева же той ночью играла во все это ровно до тех пор, пока я снова, и на сей раз окончательно, не взял себя под контроль разума, не осознал, что я не из тех, кто просто бежит от самого себя, от своих ошибок, заблуждений, намеченных целей. Правда, она не могла отказать себе в удовольствии и довольно красочно описала, как я в роли простого рабочего тружусь где-нибудь за тридевять земель вместе с ней на химическом заводе. Картина получалась если и не смешная, то, во всяком случае, довольно нелепая.

Значит, вернуться в институт, это ясно. Так мы неотвратимо подошли к вопросу, что мне теперь нужно предпринять. Я описал Еве сцену в лаборатории шефа, как я не поддержал Боскова. Рассказал о своей нечестной игре и сомнительных сделках, о том, как думал все исправить поступком, но только еще больше сбивался с пути и запутывался, пока не заблудился окончательно. То, о чем я ей говорил, было даже еще не самой болезнью, а только ее симптомами, но Еве не нужно было этого объяснять, она давно все поняла. Ведь не могла же она не задуматься над тем, почему я без всякого повода вдруг так взорвался у доктора Папста, когда он упомянул о том пресловутом идеале, каким я больше не мог для нее быть, и если оставалось еще что-то, чего Ева не принимала во мне, то после того, как она оказалась свидетельницей встречи со старым мастером, все встало на свои места. Теперь она узнала все до конца и была готова так же до конца понять меня.

— Когда так опозоришься, как ты с Босковом, — сказала она, — выбраться и в самом деле трудно!

Одного Ева не могла понять при всем желании — моей растерянности, того, что я не знал, как быть дальше.

— Если у шефа все было так, как ты мне описываешь, — сказала она, — если доктор Босков действительно поставил на тебе крест и если твоя жена в самом деле тебя презирает, тогда единственная причина, заставлявшая тебя молчать эти два года, — боязнь потерять дружбу Боскова — больше уже не существует. Раз дружба все равно потеряна и уважение жены тоже, хуже не будет, если ты пойдешь к ним и расскажешь все, как есть.

Это решение показалось мне настолько простым, что я долго искал скрытую в рассуждениях Евы ошибку. Но ее не было.

— Иногда на человека просто затмение находит, — сказал я.

Уже глубокой ночью, когда мы давно сменили тему и разговор постепенно затихал, готовый уступить место сну, Ева без всякой связи вдруг спросила:

— Неужели вправду ты не мог сам до этого додуматься?

— До чего додуматься? — удивился я. — Что ты имеешь в виду?

— Все рассказать доктору Боскову и жене?

— Нет, — ответил я.

Она посмотрела на меня с довольным видом и, чуть помедлив, спросила:

— Помнишь первую пятницу, когда ты отвез меня в Нидершёнхаузен, скажи честно: в тот вечер ты так же много думал обо мне, как я о тебе?

— Приблизительно, — ответил я. — В грубом приближении.

Я лежал в темноте и размышлял. Ева, казалось, ужо спала. И едва слышно, почти что про себя, я произнес:

— Думать друг о друге — этого мало. Один должен жить в другом, пусть даже неосознанно.

— Тогда каждое прощание было бы легким, — прошептала Ева, она меня все-таки услышала. — Во всяком случае, мы с тобой можем считать себя провозвестниками.

— О чем ты говоришь? Провозвестниками чего?

— Того будущего поколения, — ответила она, — которое воспел магистр Гёльдерлин.

Больше не было сказано ни слова. Утром, когда я уходил, Ева спала глубоким сном.

В институт я приехал уже после восьми. Я чувствовал легкую усталость из-за бессонной ночи, но голова была ясная и на душе спокойно. Я был в хорошей форме. Правда, мне не было известно, что́ с Босковом, с рабочей группой, с нашей установкой, но зато я твердо знал, что́ мне теперь надо делать. Только бы Босков не отменил вчера приезд доктора Папста.

Я не питал никаких иллюзий по поводу того, что меня ожидало в институте. Босков, конечно, поставил на мне крест. В ушах моих звучали его пророческие слова — наступит день, когда станет ясно, кто тогда кого оставит в одиночестве. Да и брошенная шефом вчера фраза: есть вещи, которые нельзя себе позволять по отношению к дочери Ланквица, — не давала мне покоя. Тогда это была еще только сплетня, теперь же он мог повторить эту фразу с полным основанием. Так что питаться какими-либо наивными надеждами мне явно не стоило. Я видел ситуацию такой, какой она была на самом деле: ведь не могло же признание, что целых два года я всех обманывал, вернуть мне уважение жены. Более того, за семь лет нашей совместной жизни я и пальцем не пошевелил, чтобы извлечь Шарлотту из духовной теплицы, созданной ее отцом, где тот лелеял, как орхидеи, отжившие представления. Я не сделал ничего, чтобы помочь Шарлотте отбросить эти представления, да и сам я не был полностью от них свободен, разве что в работе. Поэтому у меня не было никакого права осуждать жену за то, что она жила по тем же нравственным законам, что и ее отец. Но подменять одну жизненную ложь другой и скрывать от Шарлотты, где и с кем я провел прошлую ночь, я не собирался. Да и вообще я не собирался больше пускаться ни на какие уловки, хитрить с Босковом или с Шарлоттой, чтобы вытащить голову из петли. Как ни крути, а моя роль и в жизни Шарлотты, и в жизни института была сыграна.

Я не беспокоился о своем будущем. Работы для меня повсюду было сколько угодно. Но как бы с этого момента ни повернулась моя жизнь, я знал, что в ней навсегда останется боль от потери двух удивительных людей — Шарлотты и Боскова. Жену я потерял, так и не обретя ее по-настоящему. А с Босковом из моей жизни уходил не только самый лучший друг, я лишался его помощи и возможности сделать из себя нечто большее, чем человек может сделать в одиночку. Потому что рядом с Босковом я, наверное, воспитал бы в себе новые черты и, может быть, со временем стал бы больше походить на человека завтрашнего дня, образ которого в рабфаковские, давно минувшие времена казался нам столь абстрактным. Жизнь суровая, лишенная всяких радостей, научила нас тогда посмеиваться над такими вещами, и мы утеряли этот образ из виду.

Потеря Боскова и Шарлотты была болезненна, но не боль была главным моим чувством. В тридцать шесть лет мужчина не погибает от душевной боли. Я знал, что она утихнет, превратится в печаль, а от печали постепенно останется грустное воспоминание и еще важнейший опыт, который поможет мне, когда все уже будет позади: и рабочая группа, и институт, и то, что успел создать в мои лучшие молодые годы.

Эти попытки примириться с утратой всего, что было ценного в моей жизни, дали неожиданный результат — у меня вдруг возникло ощущение свободы, за которую я слишком дорого заплатил и потому мог воспринимать ее только как пространство, где человеку дана возможность самоотверженно действовать. И тут я вспомнил, как сформулировал свое понимание свободы доктор Папст, когда мы осматривали его предприятие. Да, моя нынешняя свобода ничего общего не имела с тем опьяняющим чувством, которое владело мной в юности, она была теперь начисто лишена того высокомерия, которым с самого начала было отмечено мое безумное честолюбие. Это была свобода бороться до последнего за то, чтобы по крайней мере снова получить право уважать самого себя. Терять мне больше было нечего. Что нельзя было утратить, я сохранил и так, а с чем нужно было расстаться, не стоило разговора. И если подумать, передо мной открывалось много возможностей. Уволить меня сразу не могли, и это значило, что я имел еще три месяца в запасе. О себе мне не надо было заботиться, потому что никаких личных интересов в этом институте я больше не преследовал. Поэтому я мог употребить сейчас все свои силы на разработку метода.

Ну что ж, посмотрим, будет ли шеф теперь противиться тому, чтобы подписать договор с дядюшкой Папстом!

Мысль сначала пойти к Боскову я отбросил. Зачем Боскову формальные извинения? Ему нужны реальные дела, а у меня, кроме обещаний, ничего еще не было. Поговорить с ним начистоту нужно было обязательно, но лучше всего сразу в присутствии шефа, потому что только в этом случае игра станет по-настоящему открытой. Итак, войдя в вестибюль, я повернул направо и поднялся к шефу. Я очень спешил и перешагивал сразу через три ступеньки. И уж меньше всего думал я в тот момент о том, как выгляжу. Вчера я побрился плохо, а сегодня и вовсе не брился, костюм был измят, на шерстяной рубашке недоставало пуговицы. Ботинки были испачканы глиной, в которую я угодил в Шёнзее.

Когда я вошел в приемную, Анни уставилась на меня, как на привидение.

— Доброе утро, шеф на месте? — произнес я, уже держась за ручку двери, что вела в святилище.

— Господин профессор… немного позднее… — услышал еще я, но дверь за мной уже закрылась.

Прямо перед собой я увидел Шарлотту. Она стояла у отцовского стола и перекладывала какие-то бумаги. Сейчас мне ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы она заговорила первой, потому что я пришел сюда не отвечать на вопросы, а сделать признание.

— Пожалуйста, ни о чем сейчас не спрашивай, — сказал я, — сядь, мне надо с тобой поговорить.

Я сказал это более взволнованно, чем мне хотелось бы, но она стояла такая красивая, так прекрасно было ее задумчивое лицо с большими темными глазами, что я не мог не почувствовать волнения. Может быть, именно потому, что мне уж недолго оставалось смотреть на нее глазами супруга, я так внимательно ее разглядывал, без вызова, но с восхищением, как в тот незабываемый день, когда впервые ее увидел.

И вдруг все стало дьявольски трудным. Многое бы я дал за то, чтобы оказаться сейчас у пульта своей жизни, тогда бы я стер все введенные мною ошибки, но клавиша сброса была блокирована. Я знал: должно быть тяжело и больно и должно казаться, что не осилишь. Но сегодня мне предстояло многое еще осилить, поэтому я собрался и взял себя в руки.

— Прежде всего доброе утро, — сказал я.

Шарлотта, удивленная, даже пораженная, ответила без видимой неприязни. Подчиняясь моей просьбе, она села за журнальный столик, а я устроился напротив. И заговорил по-деловому, быть может, даже излишне сухо, но так легче было находить нужные слова. Пока я говорил, Шарлотта оставалась совершенно спокойна, только в глазах ее появилось удивленное, даже растерянное выражение. Но ее лицо больше не казалось мне непроницаемым. Правда, я еще не был уверен, что умею хорошо читать по нему, и поэтому я придавал гораздо большее значение растерянности в ее глазах, чем видимому спокойствию.

— Я знаю, — начал я, — со вчерашнего дня я сделался противен тебе, но то, что было сказано, эта подлость, которую я проглотил, было сказано Боскову, а с ним у меня разговор впереди. С тобой же я буду говорить только о нас двоих, хотя такие вещи, как работа и брак, институт и личная жизнь, неразрывно между собой связаны. После твоего отъезда в Москву события развивались стремительно. Но корни всех проблем, Шарлотта, лежат очень и очень глубоко, вот почему мне все это время приходилось возвращаться к началу, ведь я искал, где и как я себя утратил. Долгие были поиски. Давно, когда я был начинающим врачом, одна девушка сказала мне: совсем незаметно, что ты с рабфака, — помню это меня задело, с тех пор я никогда без нужды не упоминал, что там учился. С этого, может, все и началось, задолго до тебя. Как было с нами, ты и сама знаешь. Мне нет нужды напоминать тебе об этом, об ощущении полного штиля и о твоем отчуждении, а я еще ставил себе в заслугу, что не мешаю тебе, что ты сама себе хозяйка в мире прошлого. Вместо этого я должен был отправиться с тобой на поиски, должен был сделать попытку построить нашу жизнь как-то иначе, не ориентируясь на старое, отжившее. А теперь вспомни наш телефонный разговор, когда ты звонила из Москвы. Я тогда говорил тебе об одной девушке, еще сказал, что ты ее тоже знаешь, это Ева, дочка Кортнера. Нас свел случай… Она не могла больше оставаться в родительском доме и пыталась найти у меня поддержку. Я советовал ей быть терпеливой и рассудительной, но она все-таки ушла из дому и тайно поселилась на нашей даче в Шёнзее. Я об этом и знал и не знал, так же как я знал и вроде бы не знал, кто она такая. Мы несколько раз встречались. Для меня каждая такая встреча была попыткой что-то обрести в жизни. И тогда мне стало ясно, что я до сих пор так и не научился любить тебя по-настоящему, хоть ты и моя жена. Было уважение, почитание, но я почему-то считал, что тебя можно любить только как драгоценную статуэтку мейсенского фарфора — одно неловкое движение, и того и гляди отломится рука или нога. Все эти годы чувства пылились в углу, а им давно нужно было вырваться на волю, ведь иначе можно сгинуть, словно какой-нибудь плавучий гроб при полном штиле. Все началось, когда ты была в Москве, море заволновалось, паруса надулись, и это теперь не просто порыв ветра, пусть даже сильный, который утихнет, нет, Шарлотта, буря поднялась во мне самом: для тебя! Разве ты не поняла этого по нашему телефонному разговору? Такие вещи обычно замечают! Со мной происходило то же, что и с тобой: еще одна, две недели — и наша с тобой встреча была бы встречей совершенно переродившихся людей, готовых начать все сначала. Но я окончательно запутался в собственной лжи, поэтому все мои благие намерения, все начинания были обречены на провал. Это касается твоего отца и Кортнера. И сегодня я наконец выскажу все начистоту. Твоего отца я не стану судить таким же строгим судом, каким сужу самого себя, ведь это твой отец, но и щадить его я тоже не намерен. И если сегодня я готов разрубить наконец этот узел, это связано с тем, что я провел нынешнюю ночь в Шёнзее с Евой. Не стану тебя уверять, что поступил так от отчаяния или растерянности, нет, Шарлотта, я не собираюсь оправдываться. Я думаю, это должно было произойти, чтобы теперь, после нашего прощания, не было никаких бессмысленных самообманов.

Вот и все, — неожиданно закончил я, — приблизительно, в грубом приближении. — И так как Шарлотта молчала, добавил: — Конечно, можно говорить еще о многом, но для этого мне надо сперва узнать, как ты считаешь: то, что произошло со мной, что я себе позволил, нельзя — это слова твоего отца — позволять себе по отношению к дочери Ланквица?

Шарлотта ничего не успела ответить, ибо в этот момент в кабинет вошел Ланквиц. Я поднялся, небрежно пожал ему руку. Профессор был явно шокирован моим видом, но меня это не заботило. Я потянулся к телефону и набрал номер Боскова. На другом конце провода сняли трубку, раздался знакомый астматический голос:

— Босков слушает.

— Это Киппенберг, — сказал я. Сейчас мне нельзя было давать и ему говорить, все должно идти так, как я наметил, а Босков из тех, кто может ударить так же сильно вначале, как и потом. — Я у шефа, про вчерашнее говорить не буду, тут и так все ясно. Но уволить меня немедленно не получится. Тут я дойду до суда. Значит, у меня есть еще три месяца. За это время мы с Папстом добьем нашу работу. Но то, что вчера произошло, я не могу просто так оставить. Я хочу высказать все начистоту. Пожалуйста, поднимитесь прямо сейчас к шефу.

Секунду в трубке было тихо. Интересно, побагровел сейчас Босков от волнения или, наоборот, сделался бледен.

— Иду, — произнес он.

Ланквиц теперь уже был не только шокирован, он совершенно растерялся.

— Что ты задумал? — спросил он. — Зачем тебе понадобилось вызывать Боскова, объясни мне, пожалуйста! И вообще, в каком ты виде?

— А в каком я должен быть виде? — вместо ответа спросил я.

— Если ты думаешь, что тебе позволено, — повысил он голос, — по твоему желанию…

— Без паники! — перебил я Ланквица. — Еще три месяца нравится не нравится тебе придется меня терпеть.

— И ты думаешь, что статут моего зятя позволяет тебе…

— Мой статут — это дело Шарлотты. Сейчас речь идет о нашей работе. Так вот: мы будем ее продолжать, и, кроме Боскова и прокурора, никто не сможет мне помешать, в том числе и ты.

И тут без доклада вошел Босков, Ланквиц выбежал в приемную, и я услышал, как он сказал фрейлейн Зелигер:

— Вызовите Кортнера немедленно!

Босков остановился передо мной.

— Вот и вы, мой дорогой, — сказал он резко. — Ну и ну… как вы выглядите!

И протянул руку.

Мне понадобилось несколько секунд, прежде чем я осознал — Босков мне подает руку. Я совершенно потерялся:

— Нет, нет, Босков. Вы же еще ничего не знаете. Все гораздо хуже…

Но он уже сжал мою ладонь. Это рукопожатие помогло мне овладеть собой, и теперь уже окончательно.

— Сделайте одолжение, успокойтесь, — сказал он. — Конечно, будет еще хуже, мой дорогой! В десять вам придется держать ответ перед рабочей группой, люди хотят знать, и вам придется объяснить четко и ясно, с какой это стати вы так будоражите коллектив! И уж приготовьтесь: не один Вильде в ярости, на этот раз и я тоже, и не советую вам больше разыгрывать из себя эдакого царька!

В кабинет вернулся Ланквиц в сопровождении Кортнера. Все мы оказались в разных углах комнаты. Шарлотта пересела, чтобы я лучше мог ее видеть. Я взглянул на Кортнера. Без сомнения, он был готов ко всему, но для начала на всякий случай нацепил свою приветливую улыбочку. Руку, которую он мне протянул, я не заметил.

— Я охотнее объяснился бы с Босковом с глазу на глаз, — обратился я к Ланквицу, — и сожалею, что не могу избавить тебя от этого мучительного разговора, но, во-первых, я в свое время предупредил тебя, что, если ты еще раз позволишь себе выпад, подобный вчерашнему, я не стану этого терпеть. А во-вторых, я хочу объясниться начистоту, и поэтому пусть все участники этой истории выслушают то, что мне необходимо сказать Боскову.

— Послушай, Киппенберг, — вмешался Кортнер, улыбочка исчезла с его лица. — А ты не думаешь, что тебе могут отплатить той же монетой? И о какой здоровой рабочей атмосфере в нашем социалистическом учреждения может тогда идти речь? Кстати, что касается участников этой истории, то у меня, например, тоже есть что сказать твоей жене!

Пауза. И тогда Босков, еле сдерживаясь:

— Я попросил бы вас высказаться до конца!

Кортнер посмотрел на меня с нескрываемым злорадством.

— Этот человек, — произнес я, обращаясь к Боскову, — думает, что может меня шантажировать, потому что я поселил его дочку у нас на даче в Шёнзее.

После этих слов от Кортнера почти ничего не осталось. Какой-то призрак в белом халате, с бледным острым лицом опустился в кресло и стал судорожно рыться в карманах, отыскивая лекарства. Я открыл дверь и крикнул:

— Анни, пожалуйста, стакан воды для доктора Кортнера!

Когда я повернулся от двери, Ланквиц уже сидел за своим столом, а Босков в кресле, от удивления он только качал головой. Фрейлейн Зелигер принесла воды и, уходя, неплотно прикрыла двери. Я стоял посреди кабинета, все молчали, мой взгляд будто случайно встретился с взглядом Шарлотты.

На лице ее читалась тревога за отца, но и ожидание чего-то. И на этот раз я понял, чего она ждала от меня. Всю жизнь ей приходилось действовать по чьей-то указке, она уже смирилась со своей ролью идеальной помощницы отца и уважаемой всеми жены, по сути, чужого ей человека. Но в юности и она представляла свою жизнь совсем иначе, только недостаточно отчетливо, чтобы сознательно выбрать свой собственный путь. И когда появился Киппенберг, ей показалось, что в ее жизнь вошел бунтарь, который осуществит наконец ее тайные надежды, увлечет за собой, откроет перед ней новый, яркий мир, но нет, этого не случилось, наоборот, он сам постепенно приспособился к этому размеренному затхлому существованию, на которое она, по-видимому, была обречена.

И вот теперь, когда, казалось, все уже кончено и надежда угасла, является этот Киппенберг, которого отец вчера бог знает как расхваливал, а она слушала, и у нее только росла к нему неприязнь. И вот он является в грязных ботинках, в мятом костюме, пуговица на рубашке оторвана. Приходит от другой и не скрывая говорит об этом ей. Не просит прощения, не кается и не обещает, что этого больше не повторится, не старается показать себя с лучшей стороны, а просто говорит — вот я какой, этот бродяга, и даже не побрит как следует. Да, нельзя сказать, что он покрыл себя славой, и уж наверное, у него еще что-то есть на совести, но он вовсе не смешон, нет! Наоборот, он кажется мужественным. Это не прежний бунтарь, но и не респектабельный господин последних лет, видимо, его действительно здорово забрало и всего перевернуло, и в нем вдруг открылся мир чувств, и этих чувств хватит до конца жизни. Он смотрит на нее и не решается ей их высказать.

И в этой тридцатилетней женщине, Шарлотте Киппенберг, просыпаются воспоминания далекого прошлого о мечтаниях юности, когда жизнь кажется такой многообещающей, беспокойной и волнующей. Жизнь, пахнущая парами кислот, в которой слышится шипенье бунзеновской горелки, смех лаборанток и пронзительный гудок маневренного локомотива. Жизнь, которая проедает дырки в халате, дарит счастливую усталость и опять и опять заставляет невыспавшегося вскакивать с постели.

Шарлотта незаметно кивнула мне, а я сказал, обращаясь к Боскову:

— Буду краток. Это произошло два года назад.

Шеф бросил умоляющий взгляд на Кортнера, и, правда, верный Кортнер, собрав последние силы и стараясь, чтобы его слова звучали грозно, произнес:

— По какому праву ты являешься сюда, — голос его дрожал, — и пытаешься отменить решение господина профессора, которое уже не подлежит обсуждению. А если я приду к тебе на рабочую группу… — Пауза. — …и расскажу твоим сотрудникам… — Пауза. — …почему у них ночные смены и такая гонка?

— Этот человек, — обратился я к Боскову, — имеет в виду как раз то, о чем я собирался рассказать: что я в сговоре с профессором Ланквицем и Кортнером в течение двух лет вводил в заблуждение вас и рабочую группу.

Ланквиц сидел выпрямившись, скрестив руки на груди и прикрыв глаза. Кортнер полулежал в своем кресле, ожидая действия принятых транквилизаторов.

Повернувшись к Боскову, я продолжал:

— По сути, я во всем виноват. Мне не надо было идти на эту сделку. Это была отнюдь не первая сделка подобного рода, но самая скверная. Но вы должны мне поверить, Босков: я шел на компромиссы, чтобы извлечь выгоду только для рабочей группы, не для себя!

И я поведал обо всем по порядку, начиная с заключения шефа и кончая тем, как я в тот знаменательный понедельник обнаружил в проекте доктора Папста японскую установку.

— Я решил это исправить, — сказал я под конец, — и, когда все было бы успешно сделано, я бы вам все рассказал, и когда мне удалось бы сохранить лицо. Так я думал. Но это уже давно было не мое лицо, и то, что я его все-таки утерял, пошло мне только на пользу. Не знаю, как это все во мне совмещается, Босков. Помните ваши слова об обширном поле? Когда мы сделаем установку и у нас будет достаточно времени, я вам все расскажу, если вас это будет еще интересовать.

Больше мне нечего было сказать. Наступило тягостное молчание. Босков сунул большие пальцы в проймы жилета и, казалось, напряженно о чем-то думал. Ланквиц все еще сидел выпрямившись за своим столом, и во взгляде его было что-то застывшее. Я догадывался, что в нем происходит: он понимал, что нужно идти на попятный, но не знал, с чего начать. Я ломал голову над тем, как облегчить ему путь к отступлению. Тишину нарушил телефонный звонок в приемной. Босков смотрел на меня вопросительно, он тоже не знал, что делать.

И тут возникла Анни, которая, конечно, подслушивала в дверную щель. Но сейчас она совершила психологический подвиг, за него я готов был прощать ей все сплетни и всю болтовню до конца ее дней. Она произнесла с отлично сыгранной значительностью и таинственностью в голосе:

— Господин профессор! Профессор Фабиан спрашивает по поводу обеда. Он говорит, что это очень срочно, поскольку господин Фабиан нуждается в вашей помощи, имея в виду свои планы создания нового института… Однако это вопрос сугубо конфиденциальный!

И тут Ланквиц словно очнулся, оживился, посмотрел на нас со значительным видом.

— Да, верно! Я совсем упустил из виду эту новую задачу… В свете конференции работников высшей школы… Вы понимаете? В любом случае мы должны самым срочным образом выработать принципиально новую программу.

— Я сказала, что вы на совещании, — напомнила о себе Анни. — Что ему передать?

— Если он не возражает, в двенадцать часов в Оперном кафе, — сказал Ланквиц.

— Прости, — вмешался я, — пожалуйста, назначь на четырнадцать на случай, если доктор Папст запоздает.

— Да, верно, — согласился Ланквиц. — Итак, в четырнадцать часов. — Затем он поднялся и сказал: — Значит, сегодня на лабораторию времени у меня уже не остается… Вы меня извините? — И обращаясь к Боскову: — А вы, будьте так любезны, как только коллега Папст появится, сразу же приведите его ко мне наверх по поводу подписи.

— Конечно! — сказал Босков. — С огромным удовольствием.

Сразу же за шефом кабинет покинул и Кортнер. Ко мне подошел Босков.

— Ну, знаете, мой дорогой, — он сильно задыхался. — Опять эта проклятая диалектика! Теперь мне придется вместе с вами морочить голову другим, говорить, что это все было недоразумение! — Казалось, он сейчас лопнет. — Потому что, если вы расскажете эту скверную историю… Ну ладно, зайдите ко мне через полчаса! Поговорим с вами с глазу на глаз, как следует.

Он вышел, слышно было, как он внушает фрейлейн Зелигер, чтобы ни слова, ни одного слова… Я закрыл дверь и остался наедине с Шарлоттой в святилище.

Меня не покидало ощущение скованности, мешавшее мне говорить. Я смотрел на Шарлотту, видел, как она постепенно приходила в себя, стряхивала глубокую задумчивость, потом вдруг, обнаружив, что я стою, прислонившись к столу, подошла ко мне.

— Иди и приведи себя в порядок, — сказала она. — А то по твоему виду все сразу догадаются, что я вместо первого и самого лучшего выбрала первого попавшегося!

— И ты таким удовольствуешься? — спросил я.

Она ответила мне вопросом:

— А разве я не надеялась всегда, что что-то изменит мою жизнь и меня самое?

— Но если ты изменилась, — сказал я, — то, может быть, ты не разделяешь теперь мнение своего отца, что есть вещи, которые нельзя позволять себе по отношению к дочери Ланквица?

— Дочери Ланквица? — повторила она вопросительно. — Да, верно, ведь я была Ланквиц. Ты как-то сказал, что я глубоко из вчерашнего дня. Но все-таки не так глубоко, чтобы ревновать мужчину к прежней его жизни, если я собираюсь жить с ним в будущем.

Она взглянула на меня, и в ее глазах я увидел крошечное, но четкое отражение моего собственного «я».

Примечания

1

В ГДР для поступления в высшее учебное заведение надо окончить двенадцать классов средней школы. После одиннадцатого класса ученики подают заявление в тот или иной институт с рекомендацией от школы. На основании аттестата, рекомендации и других данных институт гарантирует им учебное место по окончании школы. — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

Перед народом (лат.).

3

Праздник вступления во взрослую жизнь в ГДР.

4

При народе (лат.).

5

Без публики, с глазу на глаз (лат.).

Content

Киппенберг

НРАВСТВЕННЫЙ ИМПЕРАТИВ ДОКТОРА КИППЕНБЕРГА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Примечания