Эмили Уибберли, Остин Сигмунд-Брока

Сказать по правде

Строптивым, которых не укротить

Глава 1

– СТЕРВА, – шепчет Отем Кэри у меня за спиной. Наверное, я это заслужила тем, что осмелилась обогнать ее и первой войти в двери столовой. Я подрезала ее, пока она изучала свое отражение в камере телефона, пытаясь решить, не зря ли отрезала челку. Зря. В глубине души мне хочется развернуться и сказать Отем, что я не могу ходить за ней гуськом все время обеда, но я сдерживаюсь.

Вместо этого склоняю голову ровно настолько, чтобы дать Отем понять: я ее услышала, но это не волнует меня настолько, чтобы отвечать. У меня есть свои дела. Отем не так интересна, чтобы удержать мое внимание, а тем словом меня называли слишком часто (и тем же шепотом), поэтому оно перестало задевать. По крайней мере, когда оно звучит из уст таких девиц, как она. Здесь это популярное мнение. «Кэмерон Брайт – стерва».

Я распахиваю дверь и выхожу на улицу. Солнце играет на струях фонтана в середине двора, окруженного низкими кустами и обеденными столами. Температура под миллиард градусов, потому что сейчас сентябрь, когда в Лос-Анджелесе царит апокалиптическая жара. Я направляюсь к лестнице на патио второго этажа, расположенного под крышей из красной черепицы и кремовыми арками, – школа построена в стиле испанской миссии.

Я замечаю, что в мою сторону поворачиваются головы. Девочки смотрят на меня наполовину с восхищением, наполовину с обидой; мальчики заинтригованы. Надо сказать в их защиту, что я понимаю – я… горяча. Я блондинка от природы, и у меня тело, которое получается, только если пробегать по шесть миль в день.

Десятиклассница пялится на меня через перила с нескрываемым интересом человека, который не знает, что его заметили. Я бросаю ей взгляд – «Что-то не так?» – и она отводит глаза, а ее щеки краснеют.

Я популярна. Не знаю, почему. Едва ли я единственная сексуальная девчонка в школе. Дело не в том, что я богата. Да и, к слову, это не так. Богат мой отец, но он переехал в Филадельфию в тот же год, когда я родилась, не без причины, конечно. Он присылает чек, покрывающий стоимость моего образования, оплату маминой квартиры и больше ничего. И мне не приносит популярность то, что мои родители получили «Оскар», или выступали на переполненных стадионах, или спали со Стивеном Тайлером. Мою маму можно посчитать актрисой, но только из числа никому не нужных, третьесортных. Она играла в паре рекламных роликов и в театральных постановках, когда я ходила в начальную школу. С тех пор она катится по наклонной: смотрит мыльные оперы и сидит в интернете.

Честно говоря, на фоне одноклассников во мне нет ничего интересного. Бомонт Преп – лучшая и самая дорогая школа на западном побережье – полна детей богачей и знаменитостей. Актрис, предпринимателей, спортсменов, музыкантов.

И среди них – я. Я живу в сорока минутах от них, в Корея-Таун. Езжу на «тойоте», которая, по-моему, сделана раньше, чем Клинтон стал президентом. Я не законодатель моды и не выкладываю в «Инстаграм» фото, которые собирают тысячи лайков по всему миру.

Но я популярна. Это невозможно отрицать, в этом не стоит сомневаться.

Я нахожу наш обычный стол, с видом на двор. Все знают, что патио второго этажа принадлежит нам; оттуда лучший вид для нас и на нас. Пока там никого нет, так что у меня есть время достать блокнот и набросать короткий список, чтобы упорядочить мысли.

Задачи на 8.09

Написать рецензию на эссе для Уортона

Оздоровительная пробежка

Домашнее задание по экономике

Я уверена, что есть четвертый пункт; пытаюсь его вспомнить, но не получается. Я использую списки, чтобы снять напряжение, а нервничать начинаю, если мне кажется, что дела не распланированы и все выходит из-под контроля. Именно так я себя чувствую сейчас, пытаясь вспомнить последнюю задачу на сегодня…

– Ты могла бы сегодня прийти ко мне, – воркует противный мужской голос, гарантированно принадлежащий Джеффу Митчелу. Две сумки бросают на стол у меня за спиной.

Я закатываю глаза, когда женский голос отвечает:

– Ты не идешь на вечеринку Ребекки?

Женский голос – застенчивый и явно игривый. Я морщусь. Джефф Митчел ужасен. Богатый, избалованный и привлекательный ровно настолько, чтобы быть невыносимо заносчивым. Он получает однидвойки, курит травку вместо занятий и любит производить впечатление на девушек, «угощая» их ужинами за пять сотен долларов в папочкином ресторане.

– Не пойду, если ты ко мне придешь, – отвечает Джефф. Я слышу шуршание ткани, выдающее физический контакт. Не хочу знать, в чем он заключался. Мне нужно закончить список, но не получится, если позади будет продолжаться это.

Скрипнув зубами, я разворачиваюсь к парочке.

Джефф усмехается, вздернув воротник и положив одну руку на колено, обтянутое белыми джинсами, принадлежащее Бетани Бишоп. Той самой Бетани, которой разбивали сердце практически все известные идиоты Бомонта, включая тупых богачей и спортсменов-донжуанов. У меня нет ни времени, ни желания наблюдать, как этот пересечет финишную черту.

– Серьезно? – Я медленно перевожу взгляд на Бетани. – Теперь ты флиртуешь с ним?

Та краснеет и отвечает возмущенным взглядом.

– Твоего мнения никто не спрашивал.

– Тебя только что бросили. – Я пропускаю ее слова мимо ушей. – Об этом знала вся школа. Ты неделями рыдала до соплей возле шкафчика. У меня нет ни малейшего желания снова наблюдать это каждый день по дороге на этику, а Джефф куда хуже, чем твой бывший.

– Эй, – влезает Джефф. Я перевожу на него гневный взгляд.

– А что касается тебя… – Я снова поворачиваюсь к Бетани. – Честно, ты неплохо выглядишь. Конечно, гардероб стоило бы освежить, и смех у тебя ужасно раздражающий. Но с учетом всех обстоятельств, по меркам Бомонта, ты тянешь на шесть с половиной. А Джефф, – я машу в его сторону рукой, – на двойку. Ты можешь найти парня куда лучше, – убеждаю я.

Бетани хватает сумку.

– Пошла ты, Кэмерон! – Она возмущенно удаляется, не понимая, какую большую услугу я ей оказала.

Никто этого не понимает. Когда люди не называют меня стервой, то говорят, что я чересчур честная. Я знаю. Прекрасно знаю. Когда растешь с таким отцом, как у меня, который сопровождал каждый редкий визит и телефонный звонок на протяжении всего моего детства прямолинейными комментариями, это становится инстинктом. И ведь он никогда не ошибается, даже если его слова причиняют боль. А они причиняют – я знаю, что он сволочь. Но он – успешная сволочь, владелец одной из 500 крупнейших компаний в США с пентхаусами на двух континентах. После каждой его критики я могла увянуть и чувствовать себя неудачницей – или принять вызов и стать лучше. За это я всегда ценила его честность.

Бетани, очевидно, со мной не согласна.

– Какого черта? – раздраженно спрашивает Джефф. – Бетани стопроцентно дала бы мне. Ты моя должница.

– Ну конечно. Это ты мне должен за десять минут моей жизни, которые уже не вернуть.

Он смеряет меня взглядом, и выражение его лица меняется. От поднятых бровей меня начинает тошнить.

– Я бы дал тебе десять минут, – говорит он тоном, который, вероятно, считает соблазнительным.

– Лучше сдохнуть.

– Блин, Кэмерон, – раздражается он, – тебе нужно расслабиться. Сделай миру услугу, трахнись уже! Если ты так и будешь изображать снежную королеву, однажды не останется парней, которые на тебя клюнут.

– Главное, чтобы тебя не стало раньше. Чем скорее этот разговор закончится, тем лучше.

– Ты ведь это не всерьез. Кстати, придешь сегодня в «Скару»? Я там буду. Мы могли бы…

Но я не слышу мечты Джеффа Митчела о том, чем мы могли бы заняться вечером, потому что его предложение, хотя и всесторонне отвратительное, напоминает мне, чего в моем списке не хватает. Я возвращаюсь к блокноту и продолжаю:

Узнать, идет ли футбольная команда в «Скару».

Может, я известна в кампусе как «снежная королева», но мне недолго ею оставаться. Если, конечно, один член футбольной команды придет в ночной клуб в Северном Голливуде, где одна из чирлидеров сегодня устраивает большую вечеринку.

– Ты меня вообще слушаешь? – ноет Джефф, требуя моего внимания.

– Конечно нет. – Я поднимаю голову как раз вовремя, чтобы увидеть приближение двух моих лучших друзей. Эль Ли смеряет Джеффа взглядом, полным такого чистого отвращения, что слова не нужны. Джефф хватает свой рюкзак и наконец убирается прочь. Клянусь, у нее дар.

– Разрешите поныть? – В голосе Эль звучит характерное раздражение. Она падает на сиденье напротив от меня, уже совершенно забыв про Джеффа. Я закрываю блокнот, пока они с Морган ставят свои подносы с обедом на стол.

Ослепительные белокурые волосы Морган заплетены в замысловатую косу. На ней платье от Dolce & Gabbana, но Морган Ле-Клер даже в спортивных штанах могла бы выглядеть кинозвездой. Потому что она, в сущности, и есть кинозвезда. Ее мама – музыкальный продюсер, и Морган всю жизнь тусуется с Дональдами Гловерами и Деми Ловато этого мира. В десять лет она решила, что хочет быть актрисой, и год назад ее агент начал подбирать ей роли в местных инди-фильмах. Она сидит рядом с Эль со скучающим видом, и у меня складывается впечатление, что она слышала первую половину нытья Эль по пути из столовой.

Эль взбивает короткие блестящие черные волосы пальцами с идеальным маникюром. Ее рост не дотягивает даже до 160 сантиметров, однако все – включая учителей – сходятся на том, что она – самый грозный человек на кампусе.

Поэтому я не собираюсь ее перебивать.

– Разрешаю, – говорю я с величественным взмахом руки.

– МиссМелани[1] получила спонсорство от «Сефоры»[2], – вскипает Эль настолько, что становится заметен ее британский акцент. До десяти лет она росла в Гонконге, и английскому ее учили дорогостоящие частные репетиторы. – Я сняла множество видеороликов про их контур для губ. Я даже сняла закупочное видео, для которого потратила семь сотен собственных денег на косметику, которая мне не нужна. Я писала их главе электронной рекламы имейлы с поцелуями в попку – и все только для того, чтобы они пошли к такой идиотке, как МиссМелани, которая путает в комментариях «-тся» и «-ться»!

Эллен Ли, которую 15 миллионов подписчиков на «Ютубе» знают как Elli, еженедельно выкладывает тьюториалы по макияжу, которые входят в число лучших по количеству просмотров. Каждую неделю она создает и демонстрирует образ для любой цели – от новогодней вечеринки до похорон. Она дважды попадала в список «Самых высокооплачиваемых звезд Ютуба» от Forbes.

Несмотря на мое полное и абсолютное отсутствие интереса к косметике или популярности в интернете, мы с Эль удивительно похожи. Она – единственный известный мне человек, который понимает, насколько безрассудны и легкомысленны 99 процентов людей в нашей школе. Эль непоколебимо честна и пойдет на что угодно, чтобы достичь своих целей. Вот почему мы неразлучны.

И вот почему я знаю, что она выдержит небольшую демонстрацию характера в ответ.

Я отвечаю ей ироничным взглядом:

– Ты же знаешь, что говоришь так, словно тебе все должны?

Эль едва удосуживается на меня посмотреть.

– Разумеется, – говорит она, скрывая улыбку. – «Сефора» должна спонсировать меня за активную работу, а ты должна слушать мое нытье и не жаловаться, потому что я приходила на все твои нескончаемые гонки по пересеченной местности.

Честно говоря, это правда. Эль и Морган приходили практически на каждую гонку, которую я могу вспомнить. Часто на трибунах за меня болеют только они. В первый раз они приходили, когда я была в девятом классе и пригласила отца, потому что он случайно приехал в город очаровывать инвесторов перед грядущим предложением акций. Я размечталась, что он придет и увидит, как я выигрываю. Когда я пересекла финишную черту, его не было – но были Эль и Морган. Их присутствие оказалось для меня сюрпризом, и только это спасло меня от того, чтобы окончательно пасть духом.

– Вы обе ужасны, – говорит Морган, качая головой. – Не понимаю, почему я с вами вообще дружу.

Нам с Эль не нужно обмениваться взглядами. Мы одновременно набрасываемся на Морган.

– Ты отличница, ты добрая, у тебя крутые богатые родители… – начинаю я.

– Ты актриса и красавица, – продолжает Эль.

– Ты слишком совершенна, – добавляю я.

– Никто, кроме нас, не справится с тем, чтобы с тобой дружить.

Морган закатывает глаза и краснеет.

– Вы совершенно ужасны.

– Но ты нас любишь, – пожимаю плечами я.

– Тут можно поспорить, – подмигивает она в ответ и достает телефон, вероятно, чтобы написать своему бойфренду Брэду.

Я замечаю время на ее экране. Черт. Осталось десять минут обеденного перерыва. Мне нужно отдать рецензию на эссе и забрать свою из Центра колледжа и карьеры. Я засовываю блокнот в сумку и встаю.

– Морган, – я вспоминаю последний пункт в списке дел, – спроси Брэда, может, он знает, придет ли сегодня в «Скару» футбольная команда?

На мне немедленно останавливаются две пары глаз. Знаю, этого и следовало ожидать.

– Почему тебя интересует футбольная команда? – спрашивает Эль. – Ты же не собираешься завершить два года одиноких вечеров пятницы, переспав с кем-нибудь?

– Что дурного в том, чтобы просто посмотреть на витрины? – легко отвечаю я, забрасываю сумку на плечо и ухожу от допроса.

Я направляюсь в Центр колледжа и карьеры. Проходя мимо фонтана во дворе, я подчеркнуто игнорирую Отем Кэри и ее друзей, которые как один гневно смотрят в мою сторону. Меня это не волнует. Если бы каждый подобный взгляд, который я заслужила или получила незаслуженно, меня беспокоил, я бы утонула в осуждении.

Я ускоряю шаг, чтобы успеть пересечь кампус и забрать свое эссе. Центр колледжа и карьеры разбивает старшеклассников на пары, чтобы они писали друг другу рецензии на эссе для поступления в колледж. К сожалению, это обязательно, насколько бы мне ни было безразлично мнение одноклассников на мои перспективы продолжения образования. Мне в партнеры досталась Пейдж Розенфельд, поразительно странная девица, но, к счастью, мне не нужно с ней разговаривать. В эссе она писала о том, как не может помочь однокласснику, которого травят, и я оставила только пару замечаний. Погружение в личную жизнь Пейдж далеко от первого места в числе моих приоритетов.

Куда больше меня волнует мое эссе. Оно должно быть идеальным. Я все лето работала над черновиком, который сдала в ЦКК. Писала, переписывала, редактировала. Я даже попросила Брэда, бойфренда Морган, который собирается последовать по стопам отца в Гарвард, отредактировать его, и разрешила быть жестким – насколько Брэд на это способен.

Потому что мне нужно, чтобы оно было готово, отшлифовано и идеально к 1 ноября. Это крайний срок подачи заявления на ранний прием в школу Уортон при Университете Пенсильвании.

Там учился мой отец. Хотя мы никогда не жили вместе, хотя наши отношения явно дисфункциональны, я давно хотела учиться там же, где и он. Если меня примут, он будет знать, на что я способна. Если меня примут, Ю-Пенн будет нас объединять.

Я вхожу в Центр колледжа и карьеры за несколько минут до конца обеда. Он пуст, и я пересекаю чересчур чистую комнату с ковром на полу в направлении ученических почтовых ящиков. Бросаю эссе Пейдж в ее ящик, а потом перехожу к своему. Сверху лежит конверт с комментариями Пейдж к моему эссе. Я торопливо разбираю страницы и начинаю просматривать заметки красными чернилами на полях.

Их… много. Сердце сжимается, а потом бьется сильнее. Я не собиралась переживать из-за комментариев Пейдж Розенфельд, но когда видишь такое, игнорировать трудно.

Я открываю последнюю страницу, на которой Пейдж, оказывается, оставила финальную записку. Я заставляю себя сосредоточиться на каждом предложении, несмотря на то, что предпочла бы игнорировать их все.

Все это выглядит очень неискренне. Кто угодно смог бы написать такое эссе, погуглив пару раз Ю-Пенн. Здесь нет тебя. Какой бы ни была причина, по которой ты хочешь там учиться – просто скажи ее. Попробуй найти немного страсти – и начни заново.

Я хмурюсь. Кто такая эта Пейдж, чтобы говорить мне про искренность? Она меня не знает. Не то чтобы ее эссе можно считать блестящим. Если бы мне не было все равно, я бы тоже могла написать ей записку с критикой банального выбора темы и чересчур драматичных описаний. В Бомонте вряд ли есть проблемы с травлей.

Читать такие комментарии к тексту, которым я гордилась, стыдно. Однако хуже всего то, что я знаю: она права. Я настолько погрузилась в попытки изобразить профессионализм, что не коснулась ничего личного.

Но я отказываюсь впадать в уныние. Я не такая, как Бетани. Если бы меня можно было сломить резкими словами, я бы уже давно сдалась. Я перепишу эссе и поступлю в Ю-Пенн.

В сумке вибрирует телефон. Я рефлекторно достаю его и вижу сообщение от Морган.

«Футбольная команда придет. Посмотрим, что ты задумала…»

Слегка улыбнувшись, я закрываю свое эссе и кидаю в сумку. Мои мысли уже заняты сегодняшним вечером.

Глава 2

Я опаздываю в «Скару», потому что на Хайлэнде в пятницу вечером много машин и мне приходится полчаса искать место для парковки, потому что я не хочу платить семнадцать долларов за гараж. Клуб находится на верхнем этаже огромного торгового центра на Голливудском бульваре, среди высоких многоквартирных домов и кинотеатров в стиле «ар деко». Мне приходится лавировать среди туристов, болтающих на языках, которые я не могу распознать, и фотографируют Аллею славы.

Наконец я добираюсь до входа, и вышибала впускает меня внутрь. Обычно в клуб пускают только тех, кому уже есть двадцать один, но сегодня отец Ребекки Дорси снял весь клуб для ее дня рождения. Конечно, они не станут подавать нам алкоголь, но люди творчески подходят к вопросу и находят способы поднять содержание алкоголя в крови.

Я сразу вижу его в мигающем свете.

Прислонившись к бархатному дивану на краю танцплощадки, он смеется вместе с остальной футбольной командой. Выглядит как воплощение абсолютной беззаботности и… сексуальности. Он высокий, сложен как положено школьному спортсмену, а блеск его улыбки можно заметить из другого конца клуба. Я смотрю, как он поднимает руку, чтобы потереть затылок, и край его командной футболки-поло поднимается, открывая полоску темной кожи выше ремня. Симпатичную, манящую полоску кожи.

Это мой момент. Нужно только подойти к нему, присоединиться к разговору, а потом отвести его туда, где мы останемся вдвоем.

Но я не могу.

Музыка неприятно стучит в ушах. Я даже не могу пройти дальше безвкусной скульптуры у входа.

Я целый год этого хотела. Планировала. Почему я не могу это сделать? Возможно, я разучилась флиртовать. Я два года отвергала парней, втайне все больше влюбляясь в этого. Что, если я забыла, как играть в эту игру?

Я вижу, как он закатывает глаза в ответ на очередную глупость, которую говорит Патрик Тодд, и знаю, что будет потом. Его брови резко поднимаются, как всегда случается, когда он готовит одну из своих непринужденных ответных шуток. Он восхитительно прямолинеен.

Это было первым, что мне полюбилось в Эндрю Ричмонде. Даже когда он только появился в Бомонте, я заметила его невозмутимость и чувство юмора. Наша дружба развивалась, потому что мы оба были не на своем месте среди наших богатых и гламурных одноклассников. У Эндрю имелась дополнительная сложность – он черный в нашей преимущественно белой школе. По той или иной причине мы оба начали свой путь в Бомонте, ощущая себя чужаками.

Я разговаривала с ним тысячи раз, но ни разу – в этом контексте. Даже плохие фразы для съема не приходят в голову. Мне нужна помощь.

Ощущая, как бьется сердце от досады, я осматриваю танцплощадку в поисках друзей. Люди, которых я не знаю, и люди, которые мне не нравятся, заполняют тесную темную комнату. Морган, одетая как хипстер с бюджетом Беверли-Хиллз, в золотом платье на бретельках и бисерной повязке на голове, устроилась на одном из Г-образных белых диванов возле балкона. Она рассматривает Брэда с пылом, который я научилась распознавать – и избегать. Я знаю, к чему идет их вечер, и не стану прерывать такое.

Но перед баром Эль водит пальцем по руке Джейсона Рида. Фу. Мне совершенно не стыдно прерывать совершенно неоправданные постельные планы Эль. Прежде чем она успевает затащить Джейсона в темный угол, я пересекаю комнату и ловлю ее за локоть.

– Кэмерон! – возмущается она.

Игнорируя протест, я марширую с ней в дамскую комнату. Закрываю дверь, и Эль проходит внутрь. Я окидываю комнату взглядом. Она грязная, и приглушенный свет не скрывает пролитые напитки и бумажки, разбросанные по полу. В одной из кабинок девушка в платье с блестками придерживает волосы подруги, которую тошнит в унитаз.

– Надеюсь, у тебя была очень хорошая причина для того, чтобы оттаскивать меня от Джейсона, – говорит Эль, выжидательно выгибая бровь.

– Помимо очевидной? – отвечаю я, на мгновение забыв про свою цель. Я тысячу раз объясняла Эль, почему мне не нравится Джейсон. Он – надоедливый безмозглый актер, который обожает исключительно свое отражение в зеркале. У него есть девушка, хотя, полагаю, сегодня она не пришла – но мне приходится общаться с ней каждый день после уроков, во время занятий бегом. – Ты же знаешь, я это не одобряю.

– Если бы я хотела знать твое мнение, то спросила бы, – отвечает она. – Зачем ты меня сюда притащила?

Я дико нервничаю. Эндрю за дверью, всего в нескольких метрах от нас. Я начинаю мерить шагами отвратительный пол туалета, раздраженно взлохмачивая волосы пальцами.

– У тебя есть помада такого оттенка… соблазнительного?

Во взгляде Эль читается понимание.

– Тебя все-таки интересует один из футболистов. Скажи мне, кто.

– Эндрю.

– Эндрю Ричмонд? – Эль начинает улыбаться.

– У тебя есть помада или как? – громко спрашиваю я, скрещивая руки на груди.

Эль смотрит на меня со скепсисом и долей юмора.

– К твоему сведению, я не всегда ношу с собой полную цветовую палитру. Если ты собираешься одалживать у меня косметику, тебе нужно писать мне заранее и говорить, что на тебе надето и сколько времени ты в этот день провела на солнце. Я не ношу подходящую для тебя помаду просто так.

– Ладно, – я смотрю на нее в упор, – пойду одолжу у Морган. У меня есть планы на этот вечер, и если у тебя…

Эль вздыхает.

– Иди сюда, – приказывает она. – То, чем накрашена Морган, на тебе будет выглядеть ужасно.

Удовлетворенно кивнув, я прислоняюсь к раковине, спиной к зеркалу, и наблюдаю, как Эль вытаскивает из сумочки четыре разных помады. Затем она смешивает их на руке и наносит результат мне на губы одним пальцем. Эль – профессионал и перфекционист. Я знала, что у нее что-нибудь найдется.

– Годами ты заставляла меня заниматься грязной работой – отваживать всех интересующихся тобой парней, – говорит она, удерживая меня за подбородок, пока красит мне губы. – А теперь ты бегаешь за Эндрю Ричмондом. Не желаешь объясниться?

– Нет, не желаю, – резко отвечаю я. Могла бы, если бы захотела. Месяцами я составляла список причин, чтобы нарушить свое правило – ни с кем не встречаться – ради Эндрю. «Он меня смешит. Он объективно шикарно выглядит. Мы оба занимаемся бегом. Он предан тому, чем занимается. Он доказал, что у него есть цели, и старательно работает, чтобы их достичь. Я не хочу умереть девственницей».

– Все потому, что он свежая кровь? – продолжает она, не слушая меня. – Новичок среди популярных ребят. Он только что присоединился к команде, он – единственный из парней в школе, который не встречался с каждой блондинкой в окрестностях. Это интересно. И ты еще не провела с ним достаточно времени, чтобы понять: он такой же невразумительный, как остальные парни.

– Мы с Эндрю знакомы много лет, – огрызаюсь я. – Я бы знала, если бы он был «невразумительным». Так же, как знаю это про Джейсона. – Я бросаю на нее выразительный взгляд, который она игнорирует. – Эндрю… не такой.

– Насколько не такой? – настаивает Эль тоном, полным скепсиса.

Я не отвечаю сразу, потому что вспоминаю дождливый день в декабре, когда мы были в одиннадцатом классе. Сидели у меня в спальне, потому что наши мамы ужинали внизу, а мы не могли пойти на пробежку, когда с неба лил дождь. Мы делали уроки, и я паниковала из-за группового проекта, в котором меня объединили с Эбби Флейшман, которая приняла недопустимое решение – провести выходные в дурацком костюме на комиксном конвенте. Очевидно, что это было глупо и по проекту мы ничего не сделали. Еще пять минут, и я бы разразилась тирадой мирового уровня о сомнительных жизненных решениях Эбби, но тут Эндрю оторвал взгляд от учебника по истории.

– В мире голодают люди, Кэмерон, – сухо сказал он. – Ты переживешь.

Я моргнула, слишком выбитая из колеи, чтобы сердиться, и рассмеялась. А потом засмеялся Эндрю, и паника в груди улеглась. Я заметила, что он милый, когда смеется. Заметила ямочку у него на правой щеке. Заметила, как загораются его глаза и от этого светится вся комната.

– Мы подходим друг другу. Вот и все, – говорю я Эль.

Она не отвечает.

– Если хочешь, чтобы я закончила красить тебе губы, – после паузы говорит она, – перестань улыбаться как дурочка.

Я не могу не улыбнуться еще шире. В ответ Эль щелкает меня по носу.

– Ну ладно, – она отступает на шаг, оценивая свою работу, – ты готова.

Каждое воспоминание о нас с Эндрю танцует у меня в голове – каждый разговор, каждая пробежка, каждая шутка. Каждый личный, идеальный момент. Почему я нервничала? Сегодня вечером мне не обязательно идеально выглядеть или идеально флиртовать. Все дело во мне и в нем.

– Готова, – отвечаю я, даже не проверяя свое отражение в зеркале. Эндрю знает меня лучше, чем все остальные, не считая ближайших подруг. Мне достаточно быть собой.

Глава 3

Я делаю глубокий вдох и ныряю обратно в клуб.

Чтобы пройти через толпу, приходится сражаться. У меня на пути футболист отвратительно трется о миниатюрную рыжую девушку. Я посылаю ему уничижительный взгляд, и он отодвигается от нее с пристыженным видом. Я ловко огибаю Сару Марко и Бена Нгуена, уже на полпути к третьей базе. Почти у самого лаунжа в опасной близости от моего лица проносится чей-то локоть.

Инстинктивно отшатнувшись, я разворачиваюсь к этому идиоту – и у меня расширяются глаза.

Пейдж Розенфельд пьяна. Она несуразно шатается, возвышаясь над девушками ниже ростом; вверх взметаются плохо покрашенные в рыжий волосы – потные и растрепанные. Она танцует со слаженностью жирафоподобного подростка под алкоголем. Уродливое желтое платье в обтяжку демонстрирует изгибы, о наличии которых я не знала. Обычно она ходит в школу, утопая в рюшах и кружевах, в очевидно и необъяснимо самодельных платьях. На моих глазах она едва не разливает напиток девушки поблизости; ее взгляд на мне не задерживается.

Трудно поверить, что она здесь. Пейдж Розенфельд не входит в довольно обширный круг людей, которые ходят на вечеринки Бомонта. Я не думала, что танцы, веселье или контакт с людьми – в ее стиле. Она учится в Бомонте на стипендию. Не то чтобы принадлежность к небольшому числу детей, которые учатся на стипендию, была барьером для популярности, но у нее каждый месяц новая ужасная прическа, она носит неописуемую одежду, слушает ноющую депрессивную музыку… И что, вероятно, хуже всего, ее младший брат – Блевотный Брендан, который на протяжении всей средней школы блевал в столовой, в автобусе и на своих школьников, слишком часто, чтобы нравиться людям. Я начала звать его Би-Би – сокращение от «Блевотный Брендан» – и прозвище прилипло. Не понимаю, что Пейдж вообще тут делает.

Я получаю ответ на вопрос, когда на танцполе появляется Джефф Митчелл с двумя стаканами. Оба едва не разливаются на всех в радиусе полутора метров, когда Пейдж замечает его и бросается на шею.

Я стараюсь скрыть, что меня тошнит. Две встречи с Джеффом Митчеллом в один день? Меня, наверное, прокляли. Не могу представить, почему Пейдж, которая явно презирает «БМВ» и сумки «Биркин» наших одноклассников, заинтересовалась Джеффом. Если бы меня это хоть немного волновало, я бы попыталась выяснить. Но мне не интересно.

Краем глаза я замечаю, что Эндрю направляется на открытую террасу клуба. Оставив Пейдж крутить шашни, о которых она неизбежно пожалеет, я иду за ним. Терраса тянется вдоль всего клуба; на ней стоят современные стулья и обогреватели, а еще бар с видом на город. Помимо шума из клуба, я слышу с улицы гудки и гул машин на Голливудском бульваре.

Мой взгляд притягивает мерцающая панорама центра Лос-Анжелеса. Скопление небоскребов, параллельные линии белых и красных огней фар на автострадах. Цвета образуют восхитительный контраст – яркие огни на фоне черного ночного неба.

Эта картина идеально подойдет для сайта, над которым я работаю. Я снимаю вид на телефон.

Терраса заполнена моими одноклассниками, и у всех в руках красные пластиковые стаканы. Пока я пробираюсь к перилам, меня окликает пара ребят из команды по водному поло.

– Хочешь выпить? – кричит Кайл Креттон, демонстрируя фляжку под спортивной курткой.

Я морщусь. Пусть все остальные девчонки пускают слюни на капитана команды по водному поло, меня ни капельки не интересует Кайл Креттон и его спрятанное бухло. Совершенный пресс и плавки – это, конечно, хорошо, но Кайл ничем не отличается от остальных парней, которым я отказала. Он спокойно прогуливает уроки ради пончиков и каждую пятницу заманивает младшеклассниц на алкоголь. Он неинтересный. У него нет мотивации. Он не стоит усилий или риска.

– С тобой? – кричу я в ответ. – Ни за что.

Кайл морщится; остальные парни пихают его и орут «Сделала» и «Попал, чувак». Мне скучно, и я иду дальше.

Эндрю облокотился на перила балкона с панорамным видом; он – единственный здесь, кто не пьет украдкой и не глазеет на пьяных девиц. Он выглядит напряженно, как будто не знает, что делать. На нем все еще мятая футболка-поло команды Бомонта, ярко-зеленый цвет выделяется на коже. Я на секунду останавливаюсь, наслаждаясь зрелищем. Тем, как ткань обтягивает его мускулистые плечи; его короткой стрижкой-фейд с идеально выстриженными волосами вокруг ушей. Идеальной щетиной на подбородке.

– Эндрю Ричмонд, – окликаю я, подходя к нему. Уверенность мне идет.

Услышав мой волос, он явно немного расслабляется. Его губы изгибаются в легкой улыбке; взгляд не отрывается от панорамы.

Я облокачиваюсь на перила лицом к террасе.

– Нравится вечеринка? – спрашиваю я.

Он поворачивается ко мне, сводя брови. Он выглядит так, словно не уверен, снится ли ему это, или я сошла с ума.

– Что ты делаешь?

Он не критикует. В его голосе искреннее любопытство.

– Я думала, что разговариваю с новым начинающим футбольной команды школы Бомонт. – Я замечаю, как у него раздувается грудь от гордости, но доля света уходит из глаз. Облако пробегает перед луной, бросая на нас тень.

– Да, просто ты… – сбивчиво начинает он. – Обычно ты со мной не разговариваешь.

– Что? – Я наклоняюсь ближе, едва не соприкасаясь с ним плечами. – Сейчас мы общаемся.

– Но не… Понимаешь, – он качает головой в сторону клуба, – не на школьных тусовках.

Я чувствую вину от того, что должна признать: в его словах есть доля правды. Когда Эндрю впервые начал учиться в Бомонте, в середине шестого класса, он и его семья никого не знали. Его мама быстро подружилась с моей, объединенные любовью к «Холостяку[3]», который смотрели вместе с религиозным рвением. Мама Эндрю, Деб, приводила его с собой, когда мы оба были в шестом классе, надеясь, что мы подружимся. К тому времени когда мы уже выросли из вынужденного общения, он стал ее трезвым водителем.

В результате мы с Эндрю проводили вместе много времени в старшей школе – делали уроки, смотрели телик или просто разговаривали. Время от времени отправлялись на пробежку.

Я не особенно замечала Эндрю, когда мы только начали общаться – только редкий, но острый юмор. У него не было собственного «Я». Его прическа-афро вечно менялась, оценки были средними, он не стремился разговаривать в группе и никогда не знал, кем хочет стать. Я не рассматривала его с точки зрения романтики, потому что он плыл по течению, и я не хотела рисковать такой связью. Если бы я решила с кем-нибудь связаться, то хотела, чтобы он стоил беспокойства, стоил той части меня, которую я собиралась отдать. Я выучила этот урок во время своих первых, неудачных отношений, в которых я приложила неприличное количество усилий, чтобы завоевать парня, не удосужившись задуматься, стоит ли он того. Он не стоил. Мы очень скоро расстались.

Затем Эндрю отрастил мышцы. Его не интересовал организованный спорт, но длинные ноги и гибкая фигура оказались идеальными для того, чтобы гонять мяч по полю.

Я заметила. Заметила потенциал.

Год намеков, и Эндрю наконец стал тренироваться регулярно и проявил инициативу, несколько недель назад пройдя отбор в команду.

Я кладу ладонь ему на руку, на которой проступают мурашки, несмотря на теплую голливудскую ночь. Он провожает мою руку взглядом до того места, где мои пальцы касаются сгиба его локтя.

– Теперь, когда ты в команде, думаю, наши круги общения будут… пересекаться, – говорю я, выразительно глядя на него.

Ему приходится сглотнуть, прежде чем ответить. Неудивительно, что у него слегка пересохло во рту. Когда он поднимает взгляд, равновесие к нему возвращается.

– Пересекаться? – ровным тоном говорит он. Зрачки расширяются, заполняя темные глаза. – Что конкретно ты имеешь в виду?

Позади нас раздается визг. Мы с Эндрю оглядываемся как раз вовремя, чтобы увидеть, как девушка отчаянно оттирает янтарное пятно с платья, пока двое парней из водного поло хохочут у нее за спиной. «Идиоты!» – кричит она.

Пора переместиться в более интимную обстановку.

– Иди за мной, и я тебе покажу, – шепчу я Эндрю на ухо и быстро отстраняюсь. Ощущая, как его взгляд прожигает мне спину, я направляюсь внутрь, слыша позади его шаги.

Эндрю нравится мне не потому, что он в команде. Он не такой, как парни, с которыми я отказывалась встречаться. Он умный и неизменно добрый. У него есть мотивация и талант. Я могу представить, что у нас с ним будет что-то настоящее, чего раньше представить не могла. То, что он попал в команду, стало последней необходимой деталью.

Я веду его мимо толпы, к вип-кабинкам в глубине. Они отгорожены бархатной веревкой, что, полагаю, означает: мы не должны туда заходить. Но никто не смотрит, мы далеко от танцпола, и клуб арендован целиком. Ничего не случится. Я отцепляю бархатную веревку и проскальзываю за занавеску. Внутри пусто, я разворачиваюсь и жду.

Считаные секунды спустя туда влетает Эндрю. Он смотрит на меня, а я на него. Я шагаю к нему, и его глаза раскрываются шире, когда я провожу ладонями у него по груди. Что бы он ни ожидал от сегодняшнего вечера, но точно не этого. В следующее мгновение я целую его, и, наконец понимая, куда мы направляемся, он обхватывает меня за талию. У него талант, понимаю я.

Я тяну его за руку на диван и откидываюсь на подушки.

– Ты мне очень нравишься, Эндрю, – шепчу я, усаживая его рядом.

– Забавно, – он останавливается, почти касаясь моих губ. – У меня всегда было обратное впечатление. Мы много лет дружили, и ты никогда…

Я прерываю его долгим поцелуем.

– Но теперь я «за», – говорю я, прогоняя нетерпение из голоса. – Разве этого недостаточно? Мы можем еще поговорить, или… – Я опускаю руку к его ремню.

На этот раз он меня целует. В том, как его губы встречают мои, нет ни тени колебания. Ничего, кроме сплетения языков и сильного желания. Я стягиваю с него футболку, изучая каждый миллиметр кожи руками. Он пропускает мои волосы сквозь пальцы, скользит ладонью по моей груди и выдыхает:

– Ты такая красивая.

Все идеально. Правда.

Пока позади Эндрю не раздается грохот и на него не обрушивается что-то тяжелое. Он врезается лбом мне в нос; от боли у меня начинают слезиться глаза.

– Какого черта? – кричу я, резко поднимаясь и натягивая платье на грудь, на которой больше нет бюстгальтера. Эндрю выглядит не менее ошеломленно. Когда зрение возвращается ко мне после вспышки света из раскрывшихся занавесок, я осознаю, что теперь с нами в кабинке есть третий человек.

Пейдж Розенфельд.

– Ты пьяная или просто тупая? – рявкаю я.

Если раньше она выглядела ужасно, теперь эта девушка представляет собой жалкое зрелище. Слишком густая тушь течет по щекам как черная паутина, кое-где сбившись в комки. Когда Пейдж подтягивается и неуверенно встает на ноги, держась за край дивана, на платье обнаруживаются самые настоящие сопли.

У меня в голове раздается голос отца: «Жалкое зрелище».

– Извините, – говорит Пейдж, отчаянно шмыгая носом. – Я не думала, что кто-то окажется настолько бесстыдным, чтобы трахаться в клубе за тонкой занавеской.

Я прищуриваюсь. Пейдж не так пьяна, как кажется. Какое она имеет право называть меня бесстыдной, когда сама вешалась на Джеффа у всех на глазах?

– Зависть тебе не идет, – кривлю губы я. – Что, с Джеффом не срослось? Почему бы тебе не закрутить с кем-нибудь таким же жалким?

Я в упор смотрю на Пейдж, но уголком глаза замечаю, как выгибает брови Эндрю. Возможно, у меня во взгляде заметна обида на ее разгромную рецензию на мое эссе. У Пейдж на глаза снова наворачиваются слезы.

– Я все думала… – говорит она дрожащим голосом, – наверное, ты в душе и правда такая ужасная, как себя ведешь.

Она выходит за штору, не позволяя слезам пролиться.

Я повожу плечами, отметая оскорбление. Откинувшись за диване, кладу руку на сиденье, приглашая Эндрю.

– На чем мы остановились?

Он не двигается с места. Его губы изгибаются; Эндрю в недоумении.

– Ты хочешь продолжать после такого?

Я не сразу понимаю, о чем он говорит.

– Понимаю, она нам помешала, – говорю я, стараясь поддерживать легкость в голосе. – Но я слишком долго ждала, чтобы позволить Пейдж Розенфельд все испортить. – Я сажусь, придерживая платье на груди.

Невероятно, но он не отводит взгляд от моего лица.

– Она явно расстроена. Не обязательно было ее обижать. – Его голос звучит мягко, но не без критики.

– Ну простите, – говорю я, все еще не веря, что мы до сих пор обсуждаем Пейдж. – Она первая меня оскорбила. Не заметил? Хотя, если честно, суть не в оскорблениях. Я просто не могу особо сочувствовать таким девицам, как Пейдж.

Я понимаю, что не слишком помогаю вернуть настрой, но это мои чувства, и я не собираюсь их подавлять, поэтому продолжаю:

– Она рыдает из-за того, что с каким-то уродом, которого она едва знает, не сложилось? Брось. Это правда жалко.

Я ощущаю разочарование, когда Эндрю надевает футболку.

– Знаешь, – говорит он, – ты очень красивая, и иногда, когда мы наедине, мне кажется, что ты того стоишь. Но правда в том… – он останавливается у входа, – …что ты стерва, Кэмерон Брайт.

Занавески сходятся за его спиной. Я сижу в тишине. Меня удивляет то, насколько ранит это слово. Я никогда не слышала его от человека, который мне дорог, человека, слова которого могут причинить боль.

Однако я не буду плакать. Плакать – жалко. Это не поможет.

Никогда не помогало.

Глава 4

На следующее утро меня будит звонок телефона, испортив обычный субботний план поспать подольше. Я бросаю взгляд на экран – звонит Эль. Ощутив укол совести, я выключаю звук, и звонок переключается на голосовую почту. Надеюсь, ей понравилась ночь с Джейсоном, но прямо сейчас я не готова слушать откровенные подробности.

Встать.

Пойти на пробежку.

Разобраться с мамой.

Дел достаточно, чтобы поднять меня с кровати.

Мне больно из-за того, чем вчера все закончилось с Эндрю, из-за того, как он меня назвал. Мысль крутится на краю сознания, пока я застилаю кровать. То, что я наговорила Пейдж, прозвучало плохо – честно говоря, я могла бы быть повежливее. Но Эндрю меня знает. Он все поймет.

Или нет и я потеряла то, чего ждала целый год.

Сейчас я ничего не могу поделать. Только ждать.

Нужно пробежаться.

Я храню свое снаряжение для бега именно там, где мне удобно, как и все остальное в моей комнате. Пространство безупречно организовано, и я этим горжусь. У меня небольшая комната, не сравнить с огромными залами моих подруг, и я регулярно слышу, как ругаются соседи за стеной. Краска облезает с кремовых стен, на которых я развесила дизайны сайтов, над которыми работаю. Но все на своих местах. Для каждого шарфа есть крючок на вешалке у двери, у каждой страницы с домашней работой – место на письменном столе. Каждый выпуск «Экономиста» по порядку выстроен на полке.

Я надеваю футболку беговой команды Бомонта, забираю кроссовки возле двери по пути в коридор и морщусь, как обычно.

Хотя в своей комнате я поддерживаю чистоту и порядок, моя мама поступает с остальной частью квартиры ровно наоборот. Я прохожу мимо ее комнаты, где пол завален горами белья, – чистого или грязного, определить невозможно. Она оставила несколько пар обуви в коридоре – розовые туфли на каблуках и балетки, которые опять сняла и не убрала на полку.

Я собираю обувь и отношу к ней в комнату. Взглянув на кровать, я к своему удивлению обнаруживаю, что одеяло откинуто и в кровати никого нет. Обычно мама не встает раньше полудня. Я мысленно реорганизую свой список.

Разобраться с мамой.

Сходить на пробежку.

Найти возможность пробраться к ней в комнату и рассортировать белье.

Она оказывается за стойкой в крохотной кухне, где добавляет какие-то специи в блендер. Мои надежды на то, что она выбралась из кровати ради чего-то продуктивного, рассеиваются, когда я вижу на ней халат и фольгу в волосах. Если она их осветляет, то много часов не выйдет из дома.

У нее такие же светлые волосы, как у меня, и на этом сходство заканчивается. У мамы округлое, пухлое лицо – как у молодой Рене Зельвегер, сказала бы она. В общем-то, она так и говорит. Я ловила ее перед зеркалом на копировании выражения лица с фотографий из «Джерри Макгвайр», открытых на телефоне. У меня же вытянутые, острые черты отца, его синие глаза и тонкие губы. Это единственное, что мне от него досталось, кроме оплаты обучения и подписки на «Экономист», которую, к его искреннему изумлению, я попросила на шестнадцатилетие. Это один из редких подарков на день рождения, который он мне подарил. Обычно его финансовый вклад в нашу семью ограничивается тем, что позволяет ему хорошо выглядеть перед коллегами.

– Это что, кайенский перец? – спрашиваю я у мамы, шнуруя кроссовки.

– Я пробую новый рецепт, – жизнерадостно говорит она. – Лимонад, кайенский перец и браунколь. Деб на этом сбросила семь кило! Кстати, – мама поднимает взгляд, как будто удивленная тем, что вспомнила, – Деб сегодня не придет.

– Постой, почему? – спрашиваю я, переставая завязывать шнурки. Не может быть, чтобы мама Эндрю отменила встречу из-за того, что он не хочет меня видеть. Правда?

– Она сказала, что родня мужа все еще в городе, – говорит мама, включая блендер, который начинает яростно жужжать.

Я с облегчением киваю. Я помню, как Эндрю говорил, что его бабушка и дедушка не могут улететь домой в Нью-Джерси. Наверное, хорошо, что в понедельник ничего не будет. Мысль о том, что придется сидеть в каменном молчании напротив Эндрю, пока наши мамы хохочут и перешептываются, обмениваясь сплетнями о школьном совете, в животе образуется комок, от которого меня избавит только пробежка.

Мама выключает блендер, и он со скрипом и заиканием останавливается. То, что машина еще работает, – небольшое чудо, учитывая что она была у мамы еще тогда, когда мой отец жил в Лос-Анжелесе, до моего рождения, и она подвергала его бесчисленным чисткам за прошлые восемнадцать лет.

Наверное, она замечает скепсис в моем взгляде, потому что смотрит на меня.

– Это не такая чистка, как другие, – говорит она и торжественно провозглашает: – Джаред Лето ею пользуется.

– Окей… – Я ставлю пятку на спинку дивана и нагибаюсь, растягивая подколенное сухожилие. – Но ты всегда начинаешь свои чистки, а через два дня сдаешься. Я просто не вижу смысла.

Улыбка мамы исчезает; она сурово хмурится, готовая обороняться. Это одна из основополагающих истин существования моей матери. За каждой улыбкой прячется неуверенность.

– Я могу начинать и заканчивать чистки как захочу, Кэмерон, – возражает она. – Какое тебе дело?

– Никакого, – мрачно говорю я и меняю ногу, которую растягиваю. В этом мы различаемся. Моя мать все бросает. Сначала актерскую карьеру, мечту, ради которой она двадцать лет назад переехала из Индианы в Лос-Анжелес. Теперь это любая работа, которую она находит, – кейтеринг, стрижка волос или работа официантки. Наши жизни были бы другими, если бы не стало так трудно находить роли, когда ей исполнилось сорок. Но возраст в Голливуде не ценят, и мама не выдерживала постоянных отказов. Как только становится тяжело, она сбегает – на следующую работу… или на диван. Отказы ее парализуют. Я видела, как это происходит после бесчисленных прослушиваний, и видела, как это происходит на протяжении многолетних попыток заставить моего отца на ней жениться.

– Не у всех обмен веществ как у тебя, – продолжает она. – Прояви сочувствие к другим.

«Серьезно?» Я опускаю ногу, зная, что она не замечает: на мне спортивная одежда и я отправляюсь на десятикилометровую пробежку.

Вместо спора я меняю тактику.

– Что ты сегодня делаешь? – спрашиваю я, хотя халат и фольга уже отвечают на мой вопрос.

Мама быстро косится в сторону, подтверждая мою догадку.

– Ты же знаешь, я ищу работу, – говорит она с явно натянутой беззаботностью.

Мне знакомо напряжение у нее в голосе, так что я решаю надавить.

– Да, но что с собеседованиями? Я могла бы помочь тебе искать…

– Нет, спасибо! – Она отворачивается, чтобы налить коктейль, все еще натягивая на лицо жизнерадостность. – Я пока не готова. На следующей неделе.

Со стаканом в руке она шаркает к дивану и опускается на него, накидывая на колени свой любимый плед с леопардовым рисунком и включая телевизор.

Я делаю глубокий вдох. В душе я знаю, что придется писать отцу и просить денег. Хотя он оплачивает нам квартиру – достаточно, чтобы жить в сорока минутах от школы, за которую он платит, но не ближе, – скорее всего, его не обрадуют письма с дополнительными просьбами. И я даже не могу его винить. Все было бы иначе, если бы мама искала работу. Но зачем ему помогать нам, если она даже не пытается помочь себе?

– Эй, – начинаю я, заранее понимая, что это ужасная идея, – как насчет школы актерского мастерства, в которой летом училась Морган? Уверена, что ты могла бы там преподавать.

– Преподавать? – вторит мне мама, не отводя глаз от экрана. – Учить этих избалованных детей? Нет уж, спасибо.

Я игнорирую укол в адрес моих друзей, хотя практически уверена, что он был намеренным.

– Но ты правда хороша в этом, мам. – Я присутствовала на многих прослушиваниях и видела достаточно репетиций, чтобы это знать. – Морган сказала, что ты первая отметила, как она часто использует подергивание губами. Я думаю, что будет здорово…

– Хватит, Кэмерон, – обрывает меня мама; голос снова становится жестким и капризным. – Я сказала, что не в настроении. Думаешь, мне нужно, чтобы мне каждый день напоминали, что я провалилась как актриса? Нет уж, спасибо, – повторяет она, на этот раз говоря «разговор окончен».

– То, что ты весь день сидишь на диване, тебе не напоминает? – огрызаюсь я, не в силах больше сдерживаться. В такие дни я ее ненавижу. Дни, когда я просто пытаюсь двигаться в завтрашний день, а она пытается никуда не двигаться. – Ладно, не пытайся. Дай мне знать, когда надо будет снова писать отцу и выпрашивать деньги.

Я хватаю ключи и направляюсь прямо к двери.

Каждый раз, когда мне хочется плакать, я бегаю. Слезы сначала достигают носа, а не глаз. Если постараться, можно подавить их, прежде чем они коснутся век. Нужно один раз вдохнуть ртом, а потом выдохнуть.

Со временем начнет получаться.

Я бегу в сторону, противоположную той, в которую обычно бегаю с Эндрю, – вверх по холму и тротуарам. У домов в моем районе чугунные ограды, а на плакатах над ними – реклама стоматологов и доморощенных юристов. Я выбегаю на Шестую улицу, мимо «Чунмуро», ресторана, в который мы с мамой ходили в мой день рождения. Корея-Таун – не опасный район, нет ничего страшного в том, что я, семнадцатилетняя девушка, бегаю по улицам одна; просто это не лучший район. Он явно отличается от вылизанных тротуаров и идеальных газонов Беверли-Хиллз, где я бегаю с командой в будни.

Через пару километров я ускоряюсь, и боль в груди превращается из страданий в напряжение. Мама никогда не прикладывает усилий. Никогда. Даже когда я рассказывала ей, как страхи мне не по возрасту, – о медицинской страховке, об арендной плате, о том, как свести концы с концами, – сжимают мне горло, когда я расслабляюсь.

Я не хочу просить деньги у отца. Каждый раз, когда дела идут плохо, мама зависит от него. И за это нужно расплачиваться. Мало того, что приходится умолять, – когда отец решает приехать и посмотреть, как дела, все становится… хуже. Я не святая, но у отца вдвое меньше терпения. Он не очень хорошо относится к маме. У них много лет продолжаются эпизодические отношения, большую часть времени отсутствующие, и даже проведенные ночи вместе, когда он в городе по делам, никак не ослабляют разрушительную критику, которой он ее осыпает.

Я спотыкаюсь о неровность на тротуаре, но удерживаю равновесие. То, что я сказал матери на прощание, – это чересчур, и теперь я чувствую себя виноватой. Я знаю, что правда может ранить, даже когда ее нужно услышать. А ей нужно. Она просто отказывается слушать. Каждый раз, когда я говорю, что ей не хватает мотивации и упорства, она сдается еще больше. Прилипает к дивану или целыми днями не выходит из засыпанной бельем спальни.

Мама никогда не думает обо мне. О том, что мне нужно от родителя. О беговых соревнованиях и днях открытых дверей, на которые она не приходила, о счетах, которые она игнорировала, – о том, что мне нужно, чтобы чувствовать безопасность и заботу. Я никогда не пряталась от истины в наших отношениях. Холодная и суровая реальность в том, что я для нее – просто источник доходов, повод выпрашивать у отца то, что она не хочет зарабатывать. За это я всегда буду на нее зла.

Мысль горит во мне как топливо, и я заставляю себя подняться на следующий холм. Я никогда не пойму, почему мама не пытается доказать отцу, что он неправ. Он называет ее ленивой и беспомощной, и она все принимает, а затем снова ставит себя в положение, где неизбежно это услышит. Это так меня бесит, что иногда я срываюсь и начинаю повторять жесткие слова отца.

Я останавливаюсь на углу Шестой и Оксфорд; в боку колет. Переводя дыхание, я достаю телефон из повязки на руке и пишу имейл отцу.

От: c.bright@beaumontprep.edu

Кому: db@brightpartners.com

Тема: Кэрол

Извини за беспокойство. Ей снова нужна помощь. Прошло четыре месяца, а она даже не ищет новую работу.

Нажав «Отправить», я снова начинаю бежать. В такие времена я мечтаю жить с отцом. Однако он четко дал понять, что думает по этому поводу. Юридически он признает меня своей дочерью, но в его жизни нет места для такого рода отношений. Он дал мне понять свои твердые границы, когда мне было шесть, и я спросила, поедет ли он с нами в Диснейленд на мой день рождения. Он сказал, что слишком занят для такого.

Я никогда не забуду его точную формулировку: «Такое». Как будто все, что его дочь хотела, на что надеялась, в чем нуждалась, можно мимоходом сжать в «такое» и отмести.

Только став старше, я узнала, что «занят» – это не выдуманное оправдание. Он управляет фондом венчурного капитала в Филадельфии, в котором работает со всемирным портфолио инвестиций в технологию. Он окончил Уортон в числе лучших на курсе, и его фирма инвестирует в две сотни компаний с биржевой стоимостью в триллион долларов. В этом семестре я выбрала курс «Экономика на предпринимательском рынке», чтобы летом претендовать на стажировку в его фирме. Хотя работать с отцом – не то же самое, что жить с ним, но хоть что-то. Это шанс последовать по его стопам, и, надеюсь, в направлении такого же успеха. Это приведет меня в его мир, если не в его жизнь.

Я не могу перестать желать этого. Я не наивна – и знаю, что он сволочь. Но другого отца у меня нет. Для матери я всегда буду инструментом по выкачиванию денег из него. Для него же я могу стоить больше. Нужно лишь заслужить его уважение.

Я бегу через перекрестки, мимо припаркованных машин, от Оксфорд до Олимпик. Я знаю дорогу домой наизусть. Наверное, я пробежала по каждому кварталу этого района с тех пор, как шесть лет назад отец переселил нас с мамой в нынешнюю квартиру – когда я пошла в среднюю школу Бомонт. Я пробегаю мимо двух ресторанов мантов, расположенных дверь в дверь; из них просачивается манящий запах. Кто-то нарисовал аэрозолем на стене портрет Сета Роджена, который мечтательно смотрит на кого-то – кажется, это должна быть женщина-Йода. Перед ним делают селфи три девушки.

Усталость приходит, когда я достигаю нарядной корейской баптистской церкви, но я продолжаю бежать. Почти в конце маршрута у меня жужжит телефон, и я резко останавливаюсь, шаркая кроссовками по тротуару. Я открываю почту и вижу сообщение от Челси Виндем – имя мне смутно знакомо. Это одна из личных ассистенток моего отца. Потому что, разумеется, Дэниэль Брайт редко пишет имейлы сам. И никогда – своей дочери.

От: db_asst@brightpartners.com

Кому: c.bright@beaumontprep.edu

Тема: Re: Кэрол

Мистер Брайт сказал, что разберется.

Давление в груди ослабевает.

Вернувшись домой после еще нескольких километров, я обнаруживаю маму за компьютером; глаза у нее красные и опухшие. Хотя она не сняла халат, на экране – объявления о работе.

Мне не нужно спрашивать, что случилось. Я знаю. Отец разобрался. Он позвонил и пригрозил, что не даст денег на квартиру, если она не устроится на работу. Наверное, он сказал, что она жалкая и ей повезло быть достаточно красивой, чтобы провести с ним ночь восемнадцать лет назад. Наверное, он напомнил: как только я покину дом, ей придется разбираться со всем самой, так что лучше надеяться на меня, потому что больше о ней заботиться некому.

Я и раньше это слышала.

– Прости. Не знаю, что со мной не так, – говорит она, когда я прохожу мимо.

Я знаю, что происходит. Каждый раз, когда отец говорит, что ей придется от меня зависеть, мама начинает каяться, чего обычно не делает. Она знает, что если потеряет меня, то потеряет и крышу над головой. В глубине души мне хочется ответить ей какой-нибудь гадостью. Но хватает ума этого не делать.

– Ничего. Просто постарайся, мама, – говорю я из коридора. – Постарайся доказать, что он неправ.

Я вхожу в свою комнату с идеальным порядком, освобождаясь от от маминой неуверенности в жизни. Я не могу ее изменить, не могу все это контролировать. Все, что я могу сделать, – постараться не стать одной из тех, кто сдается перед трудностями. Кто позволяет другим диктовать свои правила.

Я стягиваю футболку, надетую поверх серого спортивного лифчика. Прежде чем кинуть ее в корзину для белья, я замечаю пятно от травы на рукаве и вспоминаю, как упала под дождем на плечо. Со мной бегал Эндрю. Он помог мне подняться, и мы пошли домой шагом, хотя дождь лил как из ведра.

«Ты стерва, Кэмерон Брайт».

Эндрю неправ, и я не стану просто сидеть и надеяться, что он передумает. Я не стану похожей на мать, которая ждет на диване, когда все наладится само собой. Я слишком сильно его хочу и покажу ему, какая я на самом деле. Я все для этого сделаю.

Глава 5

Бомонт Преп очень хочет стать одной из почтенных частных школ какого-нибудь Коннектикута или Нью-Хэмпшира. У нас есть герб, а деревянные столы в столовой придают школе исторический образ. Но мы находимся в Калифорнии, где историческое – не значит готическое или колониальное. Архитектура здесь в стиле испанской миссии: бежевые здания и крыши с красной черепицей. Униформы у нас тоже нет. И слава богу.

Я поднимаюсь по ступеням между тщательно подстриженными розовыми кустами по бокам от главного входа, получая не один восхищенный взгляд от одноклассников за свое облегающее платье-футболку. Я сделала пробор сбоку, и волосы падают мне на правое плечо. Я сразу направляюсь на первый урок.

Входя в класс этики, я мысленно окончательно определяюсь с планом. Мне нужно доказать Эндрю, что я – хороший человек. Я выжду, когда он сможет все видеть, подойду к Пейдж и принесу ей самые искренние извинения, какие только возможно. Нужно только дождаться четвертого урока, когда мы будем в одном классе. Эндрю поймет, что ошибся, и к концу дня мы будем встречаться.

Пока мистер Чен раздает сегодняшнее задание – мысленный эксперимент «проблема вагонетки», – я сажусь рядом с Морган. Оборачиваюсь, проверяя, пришла ли сегодня Пейдж, и меня на мгновение охватывает паника, когда я ее не нахожу.

Пока не поднимает голову девочка на заднем ряду в черном платье до колена и потертых «конверсах». Пейдж перекрасила волосы в несколько менее отвратительный оттенок рыжего и обрезала их до неряшливого каре. Не представляю, зачем. Если она считает, что плохая стрижка привлечет внимание Джеффа Митчелла, ее ждет большое огорчение.

Она вытаскивает колготки в сетку из своей сумки с Hello Kitty и, к моему изумлению, принимается штопать огромную дыру на них прямо за партой.

– Скажи мне, что у меня нет губной лихорадки, – говорит мне Морган.

Я замечаю, что она прикрывает рот ладонью; отвожу ее руку и вижу скопление ярко-красных волдырей под нижней губой.

– У тебя нет губной лихорадки, – провозглашаю я, выполняя ее требование. Она скептически смотрит на меня. – Но с точки зрения правды – да, у тебя, похоже, герпес, – продолжаю я. – Чем вы с Брэдом занимались? Или чем ты занималась? Или…

– Кэмерон, – шипит она, хихикая. Пристыженно прикрыв рот, она легонько меня толкает. – Это трагедия.

Я слышу чье-то хихиканье позади нас. Не нужно проверять, чтобы догадаться – это Пейдж. В другой день ей бы за это от меня досталось. Что за чушь! Вряд ли девчонка, которая выглядит, будто ей делал прическу Эдвард Руки-ножницы, может смеяться над шикарной Морган. Тем более учитывая что внешность является частью ее работы.

Но сегодня я делаю вид, что не заметила, и игриво толкаю Морган в ответ.

– Ты дружишь с одним из самых популярных экспертов по макияжу в мире. Думаешь, она не справится?

– Но…

– Никаких «но». – Я окидываю ее строгим взглядом. – Почему бы тебе не сосредоточиться на чем-нибудь поважнее – например, на проекте дизайна, который я тебе вчера прислала?

У Морган немедленно загораются глаза. Она отводит руку от рта и хватает меня за запястье. Морган любит хватать людей.

– Это потрясающе, Кэм! – восторгается она, и я ощущаю прилив гордости, хотя и так знала, что ей понравится. Прошлые выходные я посвятила тому, чтобы переделать дизайн профессионального сайта Морган с ее фотографиями и видео лучших сцен. – Ты могла бы заниматься этим профессионально. Серьезно, – добавляет она.

Я пожимаю плечами. Веб-дизайн – хорошее хобби. Но меня ждут Уортон и экономика.

– Не представляю, где ты этому научилась, – говорит она, качая головой. – Брэд наверняка захочет, чтобы ты переделала сайт по инсценировке суда[4].

– Только если он сможет доказать, что не заразил тебя герпесом.

На этот раз Морган хихикает вслух. Мистер Чен посылает ей неодобрительный взгляд. Я наклоняюсь, чтобы достать учебник этики из сумки, и нечаянно встречаюсь взглядом с Пейдж. Ее глаза полны гнева. Всего через пару часов я буду извиняться перед ней, хотя уже понимаю, что она не примет извинения с благодарностью.

Но и просить прощения я собираюсь не ради нее.

Потом у меня экономика и высшая математика, а после этого, перед четвертой парой, мы с Эль возвращаем Морган к нормальному виду с помощью аварийного консилера. Все утро я не пересекаюсь с Эндрю – жаль, учитывая, сколько усилий я вложила в свой внешний вид, но, наверное, это неудивительно. Он был прав, когда напомнил, что мы никогда не общались в школе. Я даже не знаю, где находится его шкафчик.

Я прохожу мимо фонтана во внутреннем дворе школы, где президент школьного комитета, Лиза Грэмерси, рекламирует зимний бал этого года, который пройдет на яхте ее отца. Лиза мне нравится, но сегодня я ее игнорирую. Я едва дожила до четвертой пары. Наконец у меня есть шанс исправить то, что я испортила в отношениях с Эндрю.

За всю историю вселенной я ни разу не приходила на литературу заранее. Мисс Ковальски смотрит на меня с неприкрытым удивлением. Через несколько минут входит Эндрю, и я ощущаю знакомый жар, расползающийся по щекам. Этот парень выглядит роскошно.

Не знаю, возможно ли, чтобы человек стал выглядеть объективно лучше за выходные, или дело в воспоминаниях о нашей недавней романтической встрече, но в нем что-то изменилось. Не то чтобы на нем надето что-то особенное – просто джинсы, черные кроссовки «Адидас» и черная футболка – но в нем есть непринужденная легкость, которая просто… заводит. Он выглядит как молодой Джон Ледженд. Отвести глаза оказывается очень трудно.

Следом за ним появляется Пейдж и тем самым портит мою зачарованность Эндрю, потому что мир не прощает ошибок. Встретив мой взгляд, она прищуривается. Я не принимаю вызов. Вместо этого притворяюсь, что читаю написанное на доске позади нее – инструкции мисс Ковальски для нового задания, с которым нам предстоит мучиться следующие шесть недель.

И это Шекспир. «Укрощение строптивой». Замечательно.

Ненавижу этот урок. И литературу. Она нелогична. По идее, ты должен погрузиться в разум персонажа, чтобы пропустить через себя его мир и мысли, но писатели делают все, что могут, чтобы помешать этому. Образный язык, символы, размер и рифма – все то, о чем мы пишем сочинения, – только делает суть книги еще более непонятной. Правда не становится правдивее, если излагать ее метафорами и метонимией. Это глупо. За исключением Хемингуэя, которого мы читали в девятом классе углубленного изучения. Он оказывал своим персонажам услугу, описывая их настоящие эмоции. Жаль только, что все они – нытики и неудачники.

Стоит признать, что персонажи Шекспира не такие. Они просто любят злоупотреблять цветистыми формулировками, всякими отсель и аки. Персонажи – и люди, кстати, – должны говорить прямо и понятно.

Мисс Ковальски просит Эндрю раздать глоссарий шекспировского английского. Я пытаюсь поймать его взгляд, пока он разносит стопку по моему ряду. Он демонстративно отказывается даже смотреть в мою сторону. Это обидно. Неделю назад мы на пробежке вместе смеялись над количеством французских бульдогов, попадавшихся нам по дороге (их было семь). Три дня назад он засовывал руку мне под лифчик. Теперь он даже не смотрит на меня.

Пока Ковальски объясняет задание, я не могу не оглянуться на него через плечо и даже прибегаю к тактикам «уронить ручку» и «притвориться, что поправляешь волосы». Как только Ковальски дает нам время почитать вслух в группах, я взлетаю со своего места и иду к Пейдж, прежде чем она успевает найти себе партнера.

По пути я намеренно прохожу рядом с партой Эндрю. Край моего платья смахивает его бумаги на пол. Я подбираю их и кладу ему на парту, но не задерживаюсь. Пока он еще на меня смотрит, я иду к Пейдж.

Итак… поехали.

– Привет, Пейдж, – начинаю я демонстративно добрым голосом, как разговариваю с матерью, когда она впадает в депрессию и не выходит из спальни. Пейдж настороженно поднимает голову. Прическа у нее действительно кошмарная. – Я должна извиниться перед тобой за пятницу, – продолжаю я, покосившись на Эндрю, который склонил голову в нашу сторону, хотя его партнер громко зачитывает первые строки пьесы.

– Пра-авда? За что? – с непроницаемым лицом спрашивает Пейдж.

Мгновение я оцениваю ее. Пейдж не перестает удивлять. Я знаю, что она делает, – заставляет меня повторить свои слова. Однако теперь не время для мести. Я делаю глубокий вдох и заставляю свое лицо выразить сожаление.

– Ты не заслужила того, что я наговорила, – продолжаю я. – У тебя явно был трудный вечер… – Мягко говоря. – …и мне жаль, что я сделала его еще хуже. – Настало время разыграть карту уважительной причины. – У меня тоже день не задался. Честно, моя мама потеряла работу. Я не оправдываюсь, – поспешно добавляю я, – просто надеюсь, что ты меня простишь.

Эндрю начинает улыбаться. От прилива радости мне приходится прикусить щеку изнутри, чтобы не начать улыбаться посреди искренних извинений. Сработало. Эндрю смотрит на меня так же, как раньше. Я чувствую…

– Почему ты извиняешься сейчас? – Голос Пейдж вырывает меня из мира фантазий.

Я снова поворачиваюсь к ней и обнаруживаю, что она пристально на меня смотрит. После секундной паузы я отвечаю, все еще держа себя в руках:

– О чем ты?

– Ты видела меня на первом уроке. Почему тогда не извинилась?

Радость испаряется и сменяется гневом. Мгновение я не могу справиться с эмоциями, отразившимися на лице. Я прекрасно понимаю, куда она ведет: не только я знаю, что Эндрю наблюдает. Сузив глаза, я чувствую, как раздуваются ноздри.

– На этике не было свободного времени. Я ждала подходящей возможности, – выдавливаю я.

Пейдж раздражающе ухмыляется.

– Но у тебя было время даже обсудить трагедию герпеса твоей подружки.

Я не знаю, что ответить. Нет, знаю, конечно: в другой ситуации я бы сказала, что помощь друзьям в чем бы то ни было гораздо важнее, чем извинения перед девчонкой, которая только и делает, что сверкает на меня глазами. Однако я знаю, что Эндрю наблюдает, и сдерживаю ответный укол.

Понимая, что теряю позиции, я в отчаянии говорю:

– Я хочу исправить ошибку.

Пейдж откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди. Она явно довольна собой.

– Ты имеешь в виду исправить ошибку, пока на тебя смотрит Эндрю Ричмонд, – говорит она, и у меня вспыхивают щеки. – Потому что я не могу найти другую причину, по которой ты не могла извиниться на первом уроке или даже на перемене. Ты не обманешь меня своим обаянием и идеальными белокурыми волосами, Брайт. – Ее голос становится низким и злым. – Я тебя насквозь вижу. А теперь, полагаю, и Эндрю тоже.

Ее губы изгибаются в ядовитой усмешке. На мгновение это почти производит на меня впечатление.

– Полагаю, это означает, что ты не принимаешь мои извинения.

Мне приходится прикладывать все силы, чтобы спокойно выговорить эти слова.

– Правильно полагаешь, – кивает Пейдж.

Мы смотрим друг другу в глаза. Затем я разворачиваюсь. На пути к своей парте я замечаю, что Эндрю смотрит на меня, даже не утруждаясь это скрыть.

Совсем недавно я бы все отдала за то, чтобы ощутить на себе его взгляд. Теперь я бы все отдала за то, чтобы стереть из него отвращение.

Глава 6

Во время обеда на патио я сижу между Эль и Морган. Эль пытается наверстать домашнее задание по истории, а Морган без интереса ковыряется в салате из браунколя.

– Я не понимаю, – ворчу я. Морган кивает. Эль поднимает голову в знак сочувствия, а затем возвращается к работе. – Я знаю, что ему нравлюсь. Нравилась с девятого класса. А теперь он списывает со счетов, считая стервой?

Я жду подбадривания. Сегодня после катастрофической попытки извиниться я пыталась поговорить с Эндрю. Он даже не посмотрел на меня. В коридорах уходил в другую сторону. Не идет на контакт. Честно говоря, меня это бесит. Не знаю, почему он считает, что имеет право меня осуждать, – как будто он лучше меня и никогда никого не обижал в гневе. Как будто он идеален. Если бы он мне так сильно не нравился, я бы высказала ему все, что думаю.

Морган только кивает и косится на бургер на тарелке Брэда. Тот изучает свои ногти, но я знаю, что он слушает.

– Если он не видит, что ты ни капельки не стерва, он того не стоит. Какая вообще разница, что он думает? Не позволяй чужому мнению вставать у тебя на пути, – говорит наконец Эль, с коротким вздохом закрывая учебник. – Я никогда это не доделаю.

– Брэд… – Морган с намеком смотрит на его тарелку. Он закатывает глаза и двигает бургер в ее сторону. Морган с довольным видом хватает его и поднимает на меня взгляд.

– Мы твои друзья, Кэмерон. Если бы ты была стервой, мы бы тебе сказали.

Я киваю, но меня это не убеждает. Мои друзья не понимают, что я расстроена не только из-за парня. Эндрю – мой друг… вернее, был другом, и осознавать это больно. Он знает меня так же хорошо, как Морган и Эль, и я не могу просто игнорировать его мнение. Если бы Морган или Эль считали меня стервой, я бы тоже хотела доказать им, что это не так. Мне было бы необходимо доказать им, что это не так. Иначе я бы стала как моя мама, которая даже не пытается доказать, что отец не прав в своей критике.

Эль засовывает тетрадь в свою сумку «Прада», а потом смотрит на Брэда, как будто что-то вспомнила.

– Ты мне нужен для видео, – заявляет она.

Это привлекает его внимание. Он вскидывает голову, широко раскрыв глаза:

– Мы это уже обсуждали, – говорит он тоном, пугающе похожим на голос его отца. – Нет. Найди себе модель, или актера, или еще кого-нибудь.

Эль умоляюще складывает руки на столе.

– Но ты такой красивый!

Морган фыркает. Эль продолжает:

– Мне необходимо видео про мужской макияж…

Я перестаю слушать, как она уговаривает Брэда; мои мысли заняты вопросом Эндрю. Я не могу позволить ему плохо думать обо мне. Это как с синяком, на который периодически нажимаешь в надежде, что он зажил, но взамен получаешь новую волну боли.

После звонка я иду на информатику; она проходит в недавно переоборудованном здании наук и технологий, которое проспонсировала чья-то мать пару лет назад. Изгибы нержавеющей стали на здании Фрэнка Гери[5] выделяются на фоне отштукатуренных арок школы, поэтому наш кампус выглядит, честно говоря, круче, чем 90 процентов кампусов колледжей по всей стране.

В начале года я боялась записываться на информатику для продвинутых. Я думала, что мой средненький опыт в веб-дизайне не сравнится с умом кучки гениев-стипендиатов. Однако я держусь на уровне. Кодирование требует творческого подхода, но это четкая и организованная работа. Если не допускать ошибок и не отвлекаться, все будет хорошо.

Передо мной в кабинет входят Эбби Флейшмен и Чарли Ким, погруженные в оживленный разговор. Я слышу слова «паладин» и «гвардия орков-рыцарей» и сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Не понимаю, почему Эбби и Чарли тратят время на компьютерные игры, хотя они достаточно хорошо разбираются в программировании, чтобы создавать приложения и кодировать операционные системы.

Я сижу в дальнем левом углу класса – там легче игнорировать всех, кроме учителя, и сосредоточиться на собственной работе. Изнутри кабинет информатики производит не меньшее впечатление, чем снаружи. Под высоким потолком стоят ряды широкоэкранных «аймаков» и ужасно уродливых, но невероятно удобных стульев в сеточку. На доске – задание, которое я доделала в пятницу.

Идеально. По дороге с обеда я решила, что буду делать с проблемой Эндрю. Нужно действовать прямо.

Пока остальной класс открывает Python, чтобы закончить писать игру в виселицу, я захожу на школьную почту – я не стала бы использовать ее, чтобы писать длинное письмо объекту своего обожания, но школа блокирует доступ к «Фейсбуку» и «Джимейлу» на школьных компьютерах, а я не хочу попасться с телефоном в классе.

«Дорогой Эндрю», – начинаю я. Нет. Слишком официально.

Я оставляю только «Эндрю», а затем пишу от чистого сердца. «Надеюсь, что ты дашь мне шанс объясниться. Не знаю, почему все так быстро запуталось, но ты для меня важен, даже просто как друг. Я надеюсь, что ты дашь мне второй шанс…

Меня прерывает твердый хлопок по плечу, как будто я кого-то взбесила.

– Ты должна работать над заданием с пятницы, – слышу я низкий голос.

Надо мной стоит Блевотный Брендан – нет, нависает, потому что в нем два метра роста. То, как он на меня смотрит – со смесью безразличия и напористости в карих глазах – пугает, напоминая о том, как пару часов назад на меня смотрела его сестра. Он на год младше Пейдж, такой же нечеловечески высокий и кудрявый. У него русые, а не рыжие волосы, а еще, в отличие от тощей сестры, широкие плечи и признаки мышц на руках. В альтернативной вселенной он был бы симпатичным, если игнорировать его социальный статус. Он – ассистент преподавателя по информатике, потому что сдал экзамен для продвинутого класса на сто процентов еще в десятом классе.

– Что-что? – переспрашиваю я, отвлекшись на его футболку. На ней картинка по образцу «Эволюции человека», но изображающая четырех роботов с подписями: «далек», «r2-d2», «сайлон» и «борг». Почему-то в конце нарисована сексуальная блондинка и тоже подписана как «сайлон».

– Задание, – повторяет он.

– Я сделала его в пятницу, – я возвращаюсь к своему имейлу, – но спасибо, Би-Би.

Прежде чем я успеваю написать еще пару слов, он протягивает руку, закрывает «Сафари», и черновик стирается. Я возмущенно моргаю.

– Эй! Это еще почему?

– Если ты сделала задание, нужно его сдать и начать работать над сегодняшним, – говорит он почти монотонно и уходит в другой конец класса. Мне остается только сидеть, разинув рот. Мы с Би-Би редко разговаривали за прошедшие годы, в основном потому, что он избегает людей – так же, как Эль избегает плавания.

Я не знала, что он умеет командовать. Это бы произвело на меня впечатление, если бы я так не бесилась.

Ну и ладно. Я жду, пока он не займется кем-нибудь другим, а потом снова открываю имейл, чтобы заново написать Эндрю. Вместо этого я нахожу новое входящее письмо.

От: db_asst@brightpartners.com

Кому: c.bright@beaumontprep.edu

Тема: Re: Re: Кэрол

Дорогая Кэмерон, мистер Брайт организовал для твоей матери работу официантки в ресторане одного из его партнеров. Она выходит с понедельника. Не стесняйся писать мне, если снова возникнут какие-то трудности!

Всего наилучшего, Челси

Мне приходится сдерживаться от печального смеха. Я думаю, не написать ли в ответ: «Да, Челси, у меня есть другие трудности». Мне придется убалтывать маму, чтобы она не прыгнула с крыши от перспективы позорной работы, подкинутой бывшим. Возможно, я потеряла единственного парня, который видел во мне что-то кроме хорошенького личика. И было бы хорошо, если бы мой отец хотя бы притворялся, что его заботит дочь, и мне не пришлось бы верить в сказанные обо мне гадости.

Конечно, он никогда этого не поймет.

Вместо письма я закрываю имейл и сдаю задание. Когда звенит звонок, я выбегаю за дверь прямиком на тренировку – и не останавливаюсь.

Глава 7

Я нашла шкафчик Эндрю. Достаточно было сделать комплимент впечатлительному десятикласснику из футбольной команды, чтобы узнать, в каком он коридоре, а потом потратить весь обед в среду на то, чтобы выждать и подсмотреть, к какому шкафчику подойдет Эндрю.

Я сбегаю с математики на пять минут раньше, сославшись на боль в животе, и незаметно жду в конце коридора. Вчерашняя разведка показала, что он остановится у своего шкафчика перед литературой. Я вытаскиваю письмо из сумки и нервно вожу пальцами по краю, нащупывая мягкий сгиб бумаги.

Написать письмо.

Найти шкафчик Эндрю.

Доставить письмо.

Вчера я много часов потратила на то, чтобы его написать. В понедельник я решила, что имейл не подойдет, а во вторник у меня был ступор. Но я не сдаюсь так просто. Люди, которые сдаются, не заслуживают того, чего хотят. Люди, которые сдаются, заканчивают как моя мать.

А люди, которые идут к цели, становятся как мой отец. И хотя я живу с мамой, но делаю все, чтобы не повторять ее путь. Даже в Голливуде – городе, практически построенном на разбитых мечтах, в школе Бомонт, полной начинающих во всех профессиях, я оставалась на периферии славы и фантазий. Я предпочту мучиться с непонятными, часто невозможными домашними заданиями по «экономике на предпринимательском рынке» в надежде заработать практичную стажировку, чем окажусь на диване ни с чем, кроме несбывшихся грез.

Дочитав три статьи из «Экономиста» к уроку, я написала письмо Эндрю. Я засиделась допоздна, объясняя, что произошло в тот вечер, когда я наорала на Пейдж, как я испугалась, потому что у меня не было отношений, которые были бы мне дороги, и как я нервничала, что он не хочет меня так же, как я хочу его. Я писала, как провалила извинения перед Пейдж, потому что запаниковала, и как много значит для меня его дружба. Я трудилась до двух часов ночи и дважды переписывала письмо. Когда Эндрю его прочтет, то поймет, насколько я не стерва.

Звенит звонок. Я слышу обрывки разговоров проходящих мимо людей – зимний бал, волонтерские проекты, свидания и разрывы. Я просто стою и смотрю на шкафчик Эндрю с тревожным нетерпением, какого не испытывала на кампусе с девятого класса.

В идеале я хочу вручить ему письмо лично. И не на литературе. Пейдж наверняка будет надоедливо пялиться и все испортит. Но когда минуты истекают, а Эндрю не видно, я признаю, что придется засунуть письмо в шкафчик. Он прочитает его сегодня, так или иначе. Я подхожу к шкафчику и начинаю засовывать письмо под дверцу – и, конечно, в этот момент замечаю приближающуюся ко мне широкоплечую фигуру.

Наши взгляды встречаются, и он отводит глаза, разбивая мою надежду на примирение. После секундной паузы он подходит к шкафчику, избегая смотреть мне в лицо.

– Ты даже не дашь мне возможности объясниться? – спрашиваю я, усилием подавляя возмущение в голосе.

Он забрасывает в шкафчик свои бутсы и вынимает толстый учебник по классической философии.

– Кэмерон, прямо сейчас меня не особо интересуют объяснения, – говорит он устало.

Затем громко захлопывает дверцу и проходит мимо меня. Мне не остается ничего, кроме как идти следом, поскрипывая подошвами «Найков» по линолеуму.

– Но в пятницу ты хотел быть со мной! – возражаю я. – Признаю, я поступила плохо, но ты меня знаешь… – Мне трудно угнаться за его широкими шагами. – Ты знаешь, кто я такая. Мы с тобой вместе бегаем, вместе смотрим плохие фильмы по МТВ и…

– Кэмерон, – разворачивается он ко мне. – Ты нравилась мне практически с того дня, как мы познакомились.

Я чувствую, как на губах расцветает улыбка. Но взгляд Эндрю слишком жесткий.

– Но ты захотела встречаться со мной только после того, как я прошел какой-то тест на популярность.

Моя улыбка тает.

– Не знаю, увидела ли ты меня в новом свете после того, как меня приняли в команду, или всегда хотела со мной встречаться, но решила, что можешь, только когда меня приняли. Не знаю, что хуже. В любом случае я не хочу быть с тобой.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он перебивает меня:

– Я бы хотел верить, будто под всем этим ты хорошая, добрая или что-то такое. Но сейчас у меня нет для этого причин.

Отвернувшись, он уходит в класс, не оставляя мне шанса защититься. Как будто знает, что защищаться нечем.

Я могла бы сейчас сбежать в туалет. Могла бы спрятаться в кабинке, вместо того чтобы идти на урок. Но через сорок три минуты я бы просто вышла из этой кабинки, зная, что рано или поздно мне придется смотреть ему в лицо.

Я иду в класс.

Когда мы расселись, Ковальски поднимает свой том «Укрощения строптивой».

– У всех вас была возможность переварить первые два акта, – говорит она, обводя нас многозначительным и несколько угрожающим взглядом. – Давайте обсудим главную героиню, строптивую, – Катарину. Как относится к ней Шекспир?

Усевшись за стол, она вызывает сидящую перед ней девочку.

Я не слушаю, что говорит Лиза Грэмерси. И когда Ковальски вызывает кого-то еще, его я тоже не слушаю. Дискуссия продолжается, но я смотрю в тетрадь. Я где-то сделала ошибку – не могу не признать. Может, мне следовало пойти к нему домой и поговорить там? Или выжать в коридоре пару слезинок. На самом деле, надо было затащить его в «Скаре» в комнату с дверью. Если бы Пейдж не смогла зайти, ничего этого бы не случилось.

Я оглядываюсь через плечо на нее – девчонку, которая все испортила. Пейдж замечает, что я за ней наблюдаю, и бросает мне язвительный взгляд, закрывая обложку книги так, что видно только слово «строптивая». С ухмылкой она кивает в мою сторону.

Я возвращаюсь к своей тетради. Я слишком устала даже для высокомерной гримасы. На открытой странице я записала свои идеи по возвращению себе Эндрю:

Извиниться перед Пейдж у него на глазах, написать ему имейл, написать настоящее письмо…

Каждое из них теперь вычеркнуто. Но я никогда не сдаюсь, и, конечно, в этом случае тоже не сдамся. Эндрю – не просто парень, с которым я могла бы встречаться. Он идеальный. Воплощает все мои мечты. Мы подходим друг другу. Я включила его в свои планы с бесчисленными списками целей на двенадцатый класс.

Дискуссия в классе кажется пустым шумом, на фоне которого я смотрю на тетрадь, пытаясь выжать новую идею.

– Эндрю, – слышу я вдалеке голос Ковальски, и его имени достаточно, чтобы я подняла голову.

– Конечно, с ней плохо обращаются, – говорит Эндрю, – но у меня не получается ей всерьез посочувствовать. Независимо от того, какой она показана, Кет не дает аудитории причин считать, что в душе она не такая ужасная.

Я моргаю; его слова, сказанные всего несколько минут назад, все еще отдаются у меня в ушах. Я не могу не заметить знакомую формулировку. Я бы хотел верить, будто под всем этим ты хорошая, добрая или что-то такое. Но сейчас у меня нет для этого причин. Я выпрямляюсь на месте, внезапно заинтересовавшись дискуссией.

Эль не ждет, чтобы ее вызвали для ответа:

– Тебе просто не нравится, что Кет не подчиняется давлению патриархального общества, – говорит она бескомпромиссным тоном, со смесью страсти и отвращения на лице. – Она не должна отказываться от себя ради какого-то парня или из-за того, что все ждут, когда она найдет мужа.

– Именно, – невольно говорю я. Ковальски переводит на меня взгляд. Я редко участвую в дискуссии на этом уроке, но меня подстегивает то, сколько раз я уже услышала от Эндрю, что недостаточно хороша. – То, что она не соответствует твоим – или Петруччио – представлениям о благонравной женщине, не значит, что она обязана измениться.

Кажется, Эндрю удивлен, что вызвал такую сильную реакцию. Он поднимает руку и ждет, пока Ковальски не кивнет, разрешая ему ответить.

– Это никак не связано с женской благонравностью, – возражает он, принимая напряженную, обороняющуюся позицию. – Вы что, искренне считаете, что разбивать лютни о головы и оскорблять людей на каждом шагу допустимо для кого угодно, независимо от пола?

Я бросаю взгляд на открытую страницу книги, перечитывая. Баптиста критикует Катарину за то, что она оскорбляет людей, которые не заслужили ее гнев. Ты от нее обиды не видала. Хоть слово слышала наперекор?[6] С неожиданным жжением в груди я понимаю, что происходит. Это можно было бы сказать про меня – про то, как я обращалась с Пейдж в тот вечер, и как обращалась со всеми, кто меня бесит. Несомненно, я похожа на Кет.

– Речь даже не о муже, – продолжает Эндрю. – У Кет не было бы друзей, если бы она продолжала так себя вести. Я бы не стал проводить с ней время. Ей повезло, что Петруччио ей помогает…

Раскрасневшаяся Эль перебивает его:

– То есть укрощает, как будто она – животное!

Эндрю поворачивается к Ковальски, отказываясь отвечать Эль напрямую.

– Так ли плохо быть укрощенной, – он косится на Эль, делая акцент на последнем слове, – когда ты от этого становишься лучше как личность?

Эль неодобрительно фыркает, но к тому времени как она снова начинает говорить, дискуссия ускользает из моего внимания. Эндрю сказал, ему нужно увидеть, что в душе я хорошая; теперь же он утверждает, что трансформация Кет искупает ее вину. Я открываю тетрадь на чистой странице и начинаю записывать идеи, которые мелькают в голове.

Если он может принять Катарину после перемены, то примет и меня. Единственное различие – в том, что я не буду ждать, пока Петруччио, или какой-то парень, меня «укротит».

Я сама это сделаю.

Глава 8

Впервые в жизни я решаю проявить себя на литературе.

Я направляю в это каждую каплю своего гнева за обидные и высокомерные слова Эндрю в стремлении доказать, что он не прав. Я читаю пьесу целиком, подыскивая идеи в каждой строчке. Продираюсь через архаичные словечки, не говоря уже о сотнях чрезмерно замысловатых и закрученных фраз вроде «пусть глаза мои будут свидетелями» вместо «я посмотрю сам».

Проблема в том, что все методы, которые Петруччио использует, чтобы укротить Катарину, ужасны.

Даже если игнорировать физические последствия, голодание или лишение сна вряд ли сделает меня добрее. Я отбрасываю книгу и пытаюсь думать самостоятельно. Если бы Катарина работала над тем, чтобы стать лучше, что бы она сделала? Ответ очевиден: прежде всего, относилась бы к людям добрее. Это легко.

И слишком долго. Если я буду открывать двери перед входящими и хвалить их прически или что-нибудь еще, со временем это может привлечь внимание Эндрю. Но сколько месяцев таких жестов доброты потребуется?

Мне нужно что-то большее. Что-то способное привлечь его внимание, чтобы при этом я произвела хорошее впечатление… ну, и помогла другим. Я перебираю десятки вариантов.

Только когда в точности вспоминаю сказанные Эндрю в классе слова, у меня начинает формироваться идея. Он упомянул, как Кет разбила лютню о голову учителя. А если бы хотела искупить вину, то могла бы извиниться. Но извинения не исправляют настоящий вред, и, как я узнала из недавнего личного опыта, их трудно сделать достаточно искренними, чтобы добиться результата. Кет пришлось бы перевязать раны учителя и заменить его разбитую лютню новой, прежде чем окружающие признали бы, что она изменилась.

Вот оно.

Одних извинений недостаточно. Но я не буду исправлять ситуацию словами. Я искуплю вину перед людьми, которым причинила вред. Идеально. Большие жесты куда более заметны, чем простые комплименты и вежливость. Не понадобится много времени, чтобы Эндрю услышал о том, что я делаю, и тогда он поймет: я изменилась, как Катарина.

Хотя я предпочла бы этого избежать, придется начать с Пейдж. Даже если она мне особенно не нравится, Эндрю не поверит, что я изменилась, пока я не подлижусь к ней. Проблема в том, что у меня нет ни малейшего представления, что бы я могла для нее сделать.

* * *

Всю следующую неделю я хожу за Пейдж по пятам, надеясь найти подсказку. Я подслушиваю ее разговоры в коридорах, листаю прошлогодний альманах[7], выясняя, на какие факультативы она ходит, и следую за ее передвижениями во время обеда. Пока мои друзья сидят на патио за нашим обычным столом, я говорю, что работаю в библиотеке, а на самом деле наблюдаю за Пейдж и ее друзьями в столовой. Никто не замечает.

Но у меня не получается ничего найти. Пейдж ни разу не жаловалась о том, что заваливает какой-то предмет, или что ей нужна помощь с каким-нибудь проектом, а значит, я не могу помочь ей в учебе. Я думала, что смогу вступить в один из ее клубов и тем самым повысить его статус, но как это ни поразительно для ученика Бомонта, она не участвует ни в одном школьном факультативе. И несмотря на ее относительное отсутствие популярности, она проводит обед с приличной группой друзей, которые, судя по всему, ее обожают.

Прошлой ночью я на минуту обрадовалась, вспомнив, что читала ее эссе. Я сломала голову, пытаясь вспомнить детали, – но вспомнила мало. Стоит признаться, тогда оно меня не особо интересовало. Но я все же вспомнила: она писала, что не может быть собой, ведь ей вечно приходится переживать за других людей. В нем было что-то о травле, о том, как трудно смотреть на нее и не суметь помочь. Ничего особенного. Ничего, что я могу использовать.

У нее нет парня. Это я знаю. Конечно, можно было бы ее с кем-нибудь свести, но в подслушанных мной разговорах не было ничего о том, что она кем-то интересуется. Конечно, всегда есть Джефф. В «Скаре» он ее явно интересовал, и учитывая, как она рыдала, когда наткнулась на нас с Эндрю, я уверена: то, что между ними произошло, сложилось не так, как надеялась Пейдж.

Но это же Джефф.

На литературе я жду звонка, глядя в окно на парковку. Разумеется, окна «мерседеса» Джеффа затуманены безошибочно узнаваемой дымкой марихуаны. Сквозь нее я различаю его ядовито-розовое поло – разумеется, с поднятым воротником.

Даже если Пейдж нравится Джефф, не думаю, что, если я сведу с ним ее или кого-то еще, это можно будет считать хорошим поступком.

Со вздохом я снова сосредотачиваюсь на Ковальски, которая читает какую-то вдохновенную лекцию о том, как Бьянка и Катарина должны оттенять друг друга, подчеркивая отличия между ними. Тоска.

Следя за Пейдж, я заметила одно. Они с друзьями не вполне честны, когда высказывают свое мнение. Между жаркими обсуждениями телесериалов, о которых я никогда не слышала, и каких-то там ролевых игр, они просят друг у друга совета. «Это шляпа портит мне прическу?» «Никто же не видел мое белье, когда ветер задрал мне юбку?» «Как думаешь, Джейсон Рид когда-нибудь обратит на меня внимание?» На все эти вопросы были очевидные ответы: «да», «нет» и «никогда». Но каждый раз Пейдж и ее друзья говорили то, что хотел услышать спросивший.

Сначала я этого не понимала. Разве человек не будет лучше как друг, если говорит правду? Я бы хотела, чтобы мои друзья сказали мне, что моя шляпа ужасна, или что я трачу время на безответную влюбленность. Или если у меня, например, мерзкий герпес на губах. Я всегда считала, что честность полезна, даже если причиняет боль. Но читая «Укрощение строптивой», я начала в этом сомневаться.

Честность Катарины никому не помогает и заставляет людей ненавидеть ее. Ее честность – то, на что все чаще всего жалуются. Катарина безупречно честна – например, когда говорит Петруччио, что он осел, в первой же паре строк после их встречи. С поправкой на времена это довольно жесткое оскорбление. История повторяется снова и снова. Катарина не скрывает ни одной негативной мысли или мнения, поэтому люди убеждаются в ее репутации как «строптивой».

Если я хочу быть меньше похожа на Катарину, придется поработать с тем, чтобы придержать свое честное мнение.

Наконец звенит звонок, и я медлю, собирая вещи и выжидая, пока уйдет Пейдж. Она засовывает «Укрощение строптивой» в сумку, натягивает странную фиолетовую вязаную шапку с пришитыми кошачьими ушами и идет к двери.

Я собираюсь за ней последовать, когда меня подрезает Эндрю.

– Классная шапка, – говорит он, проходя мимо.

Пейдж придерживает перед ним дверь.

– Спасибо, – отвечает она.

Я хмурюсь. Это не первый мимолетный признак зарождающейся дружбы, который я наблюдала за эту неделю. Каждый день что-то случается – они машут друг другу в коридорах, обмениваются несколькими фразами о прочитанном вчера, обмениваются взглядами, когда кто-то говорит что-то особенно глупое в классе. Мне это не нравится. Не то чтобы я ревновала в романтическом смысле… Я уверена, что Пейдж не во вкусе Эндрю, учитывая что он был влюблен в меня с девятого класса. Однако чем более близкими друзьями они становятся, тем важнее, чтобы я завоевала уважение Пейдж до того, как она еще больше настроит Эндрю против меня.

Я выхожу в коридор и вижу, что Пейдж уже закончила возиться в шкафчике и направляется в столовую. Меня бесит, что я точно знаю, где ее шкафчик и где она сидит за обедом.

– Ты опять сегодня работаешь над домашкой по экономике? – спрашивает Эль у меня за спиной. Она догоняет меня, награждая испепеляющим взглядом пару мальчишек-девятиклассников, перебежавших ей дорогу.

Я говорила Эль, что занята экономикой, не потому, что боюсь ее осуждения. Просто придется слишком много объяснять. Мне не нравится быть нечестной перед друзьями. Однажды, рассказав всем, что провожу весенние каникулы в Авиньоне, как остальные одноклассники, я наткнулась на Эль и всю ее семью в пельменной возле дома. Это было неприятно.

Но сейчас другая ситуация.

– К сожалению, да, – вру я.

– Сколько еще ты будешь делать этот проект? – спрашивает Эль. Я распознаю юмор под ее строгим тоном. Я научилась различать это, несколько лет сравнивая ее возмущенные разговоры с продавцами и промоутерами с приглашением погулять и просьбой помочь смонтировать видео.

– Почему ты так стараешься? – продолжает она, не дожидаясь ответа. – Я же знаю, что ты ненавидишь экономику.

– Вовсе нет, – возражаю я. Мне не нравится засиживаться допоздна и смотреть на книги бухучета до слез. Но это окупается.

Эль смеряет меня взглядом.

– Долго еще? – сухо повторяет она.

– Сегодня, – говорю я. – Обещаю.

Я посвятила почти неделю проекту Пейдж. Если в следующие пару часов что-нибудь не найдется, мне понадобится новая стратегия.

– Хорошо, – с напором говорит Эль, распахивая двери в столовую. – Не знаю, выдержу ли еще два обеда, за которыми мне от скуки остается только смотреть, как Брэд и Морган в глаза трахаются.

– Да ладно. Ты не натыкалась на них в процессе, – отвечаю я. – Щенячьи глазки в столовой с этим не сравнятся.

Эль смеется. Мы вместе идем туда, где Морган и Брэд – разумеется, с идиотским видом – смотрят друг на друга.

– Господи, – бормочет Эль и бросает на меня строгий взгляд. – Серьезно, Кэмерон. Заканчивай со своей экономикой. – Это не просьба.

– Закончу. Обещаю, – повторяю я. – Тебе не нужен пакет? Ну, для рвоты. – Я киваю на Морган и Брэда. – У меня остался от завтрака.

Эль закатывает глаза.

– Иди работай, Кэм.

С усмешкой я оставляю ее и вхожу в столовую, как раз когда Пейдж выходит из кухни. Вместо того чтобы пойти за свой обычный стол, она поворачивает к научному крылу. Двигаясь против течения толпы, собирающейся из классов в столовую, я следую за ней. Она останавливается перед классом робототехники. Я поджидаю на расстоянии; она открывает двери и входит внутрь.

Я жду, пока она закончит свои дела. У меня не вызывает энтузиазма очередной сеанс подслушивания разговоров ее друзей о компьютерных играх и японском телевидении – почти наверняка это будет безрезультатно. Каждый четверг выходит очередной эпизод их любимого сериала. Вероятно, сегодня они будут поглощены обсуждением.

Фу. Я как психопатка. Только вместо Бьонсе, или Райана Гослинга, или кого-нибудь приличного, я преследую девчонку, любящую странные головные уборы и одержимую аниме.

Я проверяю телефон, замечая, что прошло уже больше пяти минут, с тех пор как Пейдж зашла в класс. Намного дольше, чем нужно, чтобы оставить там домашнюю работу или забрать тест. Существует ограниченное количество причин, по которой человек может захотеть находиться в пустом классе в середине обеденного перерыва, и среди них главная – романтика.

Если это Джефф – фу. Если нет, это может оказаться кто-то, с кем я могу ей помочь без таких моральных терзаний. Это может оказаться первой полезной крупицей информации. Хотя я не особо хочу видеть то, что может там происходить, у меня нет выбора. Придется подсматривать.

Закинув сумку на плечо, я непринужденно подхожу к окну. На двери постер БПР – Бостон Преп Роботикс – над рисунком, изображающим значки, как на дверях мужского и женского туалета, только с квадратными головами вместо круглых. Роботы. Остроумно.

Я прижимаюсь лицом к стеклу, ожидая худшего. Ладно, этот роман вызовет у меня еще больше моральных терзаний. Через узкое окошко я вижу только часть картины.

В классе темно. В одном конце лампочка тускло освещает стол и стул, а в углу – горы старого роботостроительного оборудования и удлинителей. На стуле сидит Блевотный Брендан.

Пейдж маячит возле стола. Я наблюдаю за ними. Би-Би занят компьютером, что-то печатает, отвернувшись от сестры. На ее лице написаны сложные эмоции, которые я не привыкла видеть. Не восторг и скептицизм, которые сражаются друг с другом, когда она задротствует на любимые темы с друзьями. И, конечно, не раздражение, которое достается исключительно мне.

Ее лицо отражает что-то вроде надежды и боли. Как будто она пытается изобразить энтузиазм.

Я смотрю, как она говорит с Бренданом, тыкает его в плечо и склоняется над ним, чтобы посмотреть, что он делает. Хотя я не могу понять разговор – даже за неделю своей пугающе чрезмерной слежки за Пейдж я не научилась читать по губам, – но улавливаю одно слово, которое безошибочно срывается с губ Пейдж. «Пожалуйста». Судя по ее умоляющему выражению лица и по тому, как она машет в сторону дверей, я делаю вывод, что девушка пытается уговорить Брендана пообедать с ней за пределами класса робототехники. Он жестом указывает на компьютер, и Пейдж опускает плечи. Я немедленно перевожу выражение ее лица: тревога.

И тут до меня доходит: в эссе она писала о тревоге. Я идиотка, раз не поняла, о ком она писала. Человек, о котором она так часто тревожится, что кажется, будто она теряет себя. Человек, которого травят у нее на глазах, а она ничего не может сделать, чтобы ему помочь.

Она ничего не может сделать. Но возможно, я могу.

Пейдж поворачивается, и я не успеваю вовремя отодвинуться от окна. Мы встречаемся глазами. Ее лицо становится жестче в удивлении. А когда она узнает меня, то исполняется ярости.

Я понимаю, что у меня нет шансов отступить и сделать так, чтобы про эту встречу все забыли. Я жду, и через секунду Пейдж вылетает из класса и набрасывается на меня.

– Какого черта, Брайт? – взрывается она. – Теперь ты за мной шпионишь?

«Если бы ты только знала». Я напоминаю себе не отвечать ударом на удар, не разбивать лютню. Сейчас я не могу быть Кет. Мне нужно заслужить прощение Пейдж, а не испортить все еще больше.

– Это не то, что ты думаешь, – говорю я наконец.

– Ах, нет? Что же ты тогда тут делаешь? – кривится она. – Хочешь вступить в команду по робототехнике?

– Конечно, нет! – Я чувствую, как морщится нос, но осознаю, что не стоит насмехаться над робототехникой перед Пейдж. Я изображаю понимающее лицо. – Не то чтобы мне не нравилась команда робототехники, просто… – начинаю я возвращаться на нужный путь.

– Кончай гнать! – перебивает Пейдж. – «Популярные девчонки», – она изображает кавычки пальцами в воздухе, – не интересуются робототехникой, и, уж конечно, не тратят обед на то, чтобы следить за такими как я. Ты что-то задумала.

– Что ты знаешь о «популярных девчонках»?

Пейдж шире раскрывает глаза и издает горький смешок.

– Отлично. Очень смешно, – ее голос полон сарказма, – хотя и гадость, что для тебя характерно.

– Нет, – отвечаю я, осознавая, как ужасно все складывается. – Я пытаюсь сказать, что не все популярные девчонки так стереотипны. Я не такая…

– А изображаешь хорошо, – с каменным лицом говорит Пейдж.

Наконец я ощущаю вспышку гнева, и слова вырываются раньше, чем я успеваю их сдержать.

– Ты не могла бы хоть на пару минут перестать изображать оскорбленную невинность? – слышу я свой голос. Пейдж вздрагивает. – Слушай, – продолжаю я, – мне хотелось бы… не знаю, исправить ситуацию. Я пошла сюда за тобой… – я замечаю появляющееся на ее лице самодовольство и вздыхаю, – да, ладно, я за тобой следила. Просто хотела сделать для тебя что-нибудь хорошее.

У нее сужаются глаза. На этот раз от недоумения, а не от гнева. Это прогресс.

– Я хочу все исправить, – говорю я. – После того, что случилось в «Скаре».

Пейдж выгибает брови и издает пренебрежительный смешок-фырканье.

– Но ты не можешь, Кэмерон. Ты не можешь все исправить. Не то чтобы твои слова наложили отпечаток на мою самооценку. У меня просто нет никакого желания тебя прощать.

У меня сжимается сердце.

– Ты не можешь сделать ничего, что могло бы меня заинтересовать, – говорит Пейдж, отворачиваясь, чтобы уйти.

– Как насчет твоего брата? – бросаю я.

Пейдж замирает. Я практически чувствую, как ее желание уйти прочь сражается с… чем?

Она поворачивается ко мне.

– Что насчет него? – говорит она наконец. – Что хорошего ты можешь сделать для моего брата?

– Я помню твое эссе, – отвечаю я с готовностью. – Ты ведь о нем беспокоишься? – Пейдж ничего не говорит, и я продолжаю: – Что, если я извинюсь перед ним? Ты права, из всех людей мне точно нечего предложить твоему брату. Но что, если я пойду сейчас в класс робототехники и извинюсь за прозвище, которую ему дала?

Пейдж косится на кабинет робототехники. Я продолжаю, не желая терять фокус.

– Может, я «злая», – я повторяю жест, изображающий кавычки, и получаю в ответ намек на выгнутую бровь, – но я не слепая и не дура. Кто знает, может, если я пойду туда и извинюсь, Брендан … – Я указываю жестом на кабинет. – Кто знает, вдруг это заставит его выйти оттуда и обедать с друзьями, а не прятаться?

Наверное, звучит так, словно я в отчаянии. Но мне все равно, потому что у Пейдж в голове крутятся колесики.

Я вижу, как она размышляет. Выражение лица смягчается, взгляд переходит с меня на дверь кабинета. Сурово нахмуренные брови едва заметно расслабляются. Мгновение спустя уголки ее губ слегка поднимаются. Не обеспокоенно, а как будто в знак неохотного, невольного согласия.

Ее вновь ожесточившийся взгляд возвращается ко мне.

– Ладно, – говорит она.

– Правда? – Пока я не услышу, как Пейдж это говорит, я не поверю, что действительно нашла решение проблемы, над которой билась целую неделю. Я совершенно не хочу, чтобы через пару часов Пейдж решила, что позволить мне извиняться перед Бренданом – ужасный план, и я ужасный человек, потому что мне это вообще пришло в голову.

Пейдж кивает.

– Извинись перед Бренданом – исправь то, что сделала с ним, – и я прощу тебя за то, что ты сказала мне.

Судя по самодовольному выражению лица, она не верит, что у меня получится. Не верит, что Кэмерон Брайт, исключительная стерва, может выдавить хотя бы одно извинение.

Мне все равно. Я наконец разрешаю радости проявиться на лице. Если Пейдж меня простит, я окажусь на один огромный шаг ближе к тому, чтобы она рассказала своему новому лучшему другу Эндрю, что произошедшее в «Скаре» – ерунда, а я проявила заботу о ее брате и на самом деле не такая, какой она меня считала.

– Договорились, – отвечаю я.

Без лишних слов Пейдж уходит. Я собираюсь с духом и открываю дверь.

Глава 9

Кабинет робототехники больше похож на склад, чем на класс. На столах из толстого дерева вдоль одной из стен навалены горы кусков металла, прикрученных друг к другу в незавершенные формы; провода идут от моторов к приборам и мигают огоньками. У другой стены – ряд компьютеров, новые «маки» рядом со старыми настольными компьютерами, которые кто-то наполовину отремонтировал.

Я прохожу между столами в глубину, где сидит Би-Би; мои шаги не слышны за звуковыми эффектами его компьютера. Я останавливаюсь в паре шагов от него и заглядываю через плечо. Он играет в какую-то игру на компьютере, подключенном к внешнему жесткому диску и к сложной клавиатуре с дополнительными клавишами, наверное, специально для игр. Он яростно стучит по ним пальцами.

Пару секунд я смотрю на экран. Двумерный персонаж не движется, несмотря на то, как Брендан лупит по мышке и клавишам. Фигура, изображающая, полагаю, колдунью – в драматическом черном платье и со светлыми волосами – налетает на застрявшего персонажа. Цветовая палитра игры беспорядочная – пастельные и неоновые цвета, смешанные без всякой логики.

Я наблюдаю, как колдунья лихо срубает голову неподвижного мальчишки. На экране сверкают слова «Конец игры».

Брендан раздраженно вздыхает и набирает новые команды. Я решаю, что более подходящего момента не будет.

– Привет, Би… Брендан, – говорю я, и мой голос необычайно громко звучит в огромной комнате. – Что ты делаешь?

Брендан стремительно разворачивается. Подозрительно осматривает комнату, словно ищет объяснение тому, что я тут делаю. Тусклый свет бросает тени ему на лицо, с четкими чертами, которые не ожидаешь увидеть у мальчишки из десятого класса.

– Тебе нужна помощь с задачами, или что? – спрашивает он.

– Что? – теряюсь я, пока не вспоминаю, что задачи по информатике – это самая вероятная причина, по которой я бы к нему пришла. – Нет. Я, эм, пришла с тобой поговорить.

– О чем? – он сужает глаза.

Я сажусь на стул рядом с ним. На его футболке большими квадратными буквами написано «Чистокровный грешник»[8] над изображением лошади. Он смотрит на меня так, словно ждет, что я на него брошусь.

– Я понимаю, что в прошедшие годы вела себя с тобой не очень хорошо, – искренне говорю я.

Би-Би еще секунду меня рассматривает. В глубине своей нелогичной души я надеюсь, что на этом все закончится, что Брендан просто пожмет плечами, скажет «Ладно», и прошлое останется в прошлом.

Вместо этого он отворачивается к компьютеру.

– Не понимаю, о чем ты, – без тени эмоций говорит он. – Мы даже не знакомы. – Секунду спустя он бросает на меня взгляд искоса. – Если боишься, что я расскажу мистеру Весту, что ты писала имейлы в классе, забудь.

– С чего бы я… – начинаю я говорить про то, что Весту все равно, но осекаюсь. Мне нужно принести Би-Би искренние извинения, и чем быстрее, тем лучше. – Помнишь, когда ты только сюда перевелся в шестом классе, а я была в седьмом? – торопливо говорю я. – Тебя тогда несколько раз стошнило в столовой? Типа каждую неделю, и мы знали, что не надо есть в столовой, когда ты там, и не ходить в мужской туалет на втором этаже?

Меня несет. Такого никогда не случается. Но Брендан больше не смотрит на компьютер. Его взгляд скептически встречает мой. От его внимания мне внезапно становится неловко.

– Нет, – сухо говорит он. – Я совершенно забыл этот восхитительный период жизни. Спасибо, Кэмерон, что напомнила.

Я морщусь. Я сделала именно то, что сделала бы Кет. Я была слишком прямой, слишком честной. Но что еще я могу сказать? У меня нет опыта извинений, а значит, я не знаю, что делаю.

– У меня это плохо получается, – говорю я Брендану. Изучаю его нос и карие глаза, замечая, что при ближайшем рассмотрении он совсем не похож на Пейдж. Не знаю, почему, но от этой мысли у меня возникает новая волна нервозности. Только воспоминание о том, зачем я здесь, не позволяет мне поднять белый флаг и сдаться. «Эндрю».

– Могу дать совет, – отвечает Брендан с жесткостью в голосе. – Что бы «это» ни было, не делай. Иди лучше делать селфи с подружками или чем ты там занимаешься.

– Эй, – огрызаюсь я, почти не заботясь о том, что не сдерживаюсь. – Не обязательно наезжать, когда я пытаюсь извиниться.

Би-Би вскидывает брови.

– Ты пытаешься извиниться? Вау, это у тебя получается реально плохо.

От его слов мой гнев стихает. Мне даже не стоит пытаться защищаться. Он прав на сто процентов. Дыхание вырывается из груди раздраженным вздохом.

– Я знаю, Брендан, – говорю я. – Но мне жаль, что я начала звать тебя Би-Би. И жаль, что вся школа так тебя зовет уже пять лет.

Честно говоря, у меня была причина. В седьмом классе на перемене я просто читала в коридоре на втором этаже. Я не хотела, чтобы мои друзья об этом знали, потому что читать, разумеется, не круто, но отец прислал мне один из немногих подарков на день рождения, которые я от него получала – «Лев, колдунья и платяной шкаф»[9]. С одной стороны, это был совершенно неуместный подарок, потому что меня подобные вещи никогда не интересовали. С другой стороны, это был подарок от отца. Мысль о том, что он пошел в магазин, выбрал книгу и завернул ее, была для меня важнее всего на свете.

Я читала в коридоре, и к сожалению, близко к туалетам. Брендан вылетел из-за угла, хватаясь за живот. Я не успела отреагировать. В следующую секунду его обильно стошнило на пол, и брызги полетели на мой рюкзак, мои туфли – и на книгу.

Теперь Би-Би смотрит на меня в упор, осознавая мои извинения. Неожиданно для меня он резко смеется.

– Ну ладно, отлично. Спасибо.

Я изучаю его, пытаясь понять, что происходит.

– Мне кажется, это не совсем искренний ответ.

Он качает головой.

– Все знают, что у меня глютеновая болезнь, – говорит он, снова усталым тоном. Я не знала – или знала? Конечно, если я и слышала об этом, то могла забыть. – Все знают, что когда я ем глютен, то блюю, – продолжает он, и я замечаю подчеркнутое слово. – В шестом классе мне пришлось сдавать разные болезненные и стыдные анализы, потому что никто не знал, что со мной не так. Когда наконец выяснили, все могло быть хорошо – вот только благодаря тебе вся моя жизнь в старшей школе была определена прилипчивой кличкой, которую ты придумала. – Его голос набирает силу, темные глаза неожиданно яростные. – Знаешь, как мне трудно находить друзей? Знать, что все, в каждом классе, слышат мое имя и немедленно думают «Блевотный»? – Он снова отворачивается к компьютеру. – Конечно, не знаешь.

Я не знаю, что сказать в ответ. Мне нечего сказать. Я сижу молча, пораженная, тщетно пытаясь придумать ответ.

– Я… прости, – выдавливаю я. – Скажи мне, как это исправить. Я что угодно сделаю.

– Мне ничего от тебя не нужно, – быстро отвечает он.

Я резко встаю; с меня хватит. У меня горит лицо. К черту, не буду больше сдерживать свое мнение.

– Ну и ладно, прячься тут дальше, вали на меня полное отсутствие общественной жизни в школе. Конечно, все дело в прозвище, а не в том, что ты нелюдимый и предпочитаешь проводить время за бессмысленными компьютерными играми с цветовой палитрой, которую выбирал восьмилетка, вместо того, чтобы поговорить с девчонкой, или с парнем.

Я собираю вещи, чтобы вылететь из класса. Но у меня за спиной Би-Би говорит:

– Я не играю в бессмысленную игру, – тихо говорит он. – Я ее делаю.

Повернувшись, я снова смотрю на экран компьютера. Впервые я замечаю рядом с ним блокнот. Он открыт на набросках и моделях, в которых можно узнать мальчика и ведьму из игры. Я вспоминаю сказанные несколько секунд назад слова с уколом вины. «Цветовая палитра, которую выбирал восьмилетка».

Теперь я смотрю на экране с уважением.

– Ты это делаешь? – повторяю я.

Вместо ответа Брендан решительно отключает монитор, засовывает блокнот в рюкзак и останавливается передо мной.

– Хочешь знать, как можешь искупить вину? – спрашивает он. – Не лезь в мою жизнь.

Собрав свои вещи, он выходит из класса.

Глава 10

Я жду утра пятницы с ужасом.

Я знаю, что обязательно наткнусь на Пейдж. И знаю, что она выскажет мне за все, что вчера случилось с Би-Би – Бренданом. Стоит ожидать резких формулировок, оскорблений и полного пересказа моего эпического провала.

Но это не худшие последствия. Худшими будет то, что она расскажет Эндрю – как я в попытке отвоевать его обратно загнала ее брата глубже в неуверенность в себе, потому что не могла принять последствия того, что оскорбила ее.

Что за стерва эта Кэмерон Брайт.

Хотя я готова к грядущей катастрофе, но не особенно жду момента противостояния. Я прикладываю все усилия, чтобы избежать утренней встречи с Пейдж. Я надеюсь, что смогу пробраться по коридорам перед самым началом урока и проскользнуть в класс после того, как Пейдж уже будет там.

Конечно, вместо этого Пейдж находит меня, когда я забираю свои записи из шкафчика. Глупая ошибка.

И я не готова к тому, как непринужденно она ко мне подходит. На ней фиолетовый топ в полоску, юбка до пола и черная шапочка с драконьими ушами. Она прислоняется к соседнему шкафчику, наблюдая за мной.

Я не делаю вид, что не заметила ни ее, ни жестко поджатые губы с помадой непередаваемого фиолетового цвета. Я жду взрыва. Разумеется, я не стану сама начинать этот разговор.

– Что ж, – говорит она наконец, – когда ты сказала, что извинишься, я не думала, что извинения включают описание моего брата как нелюдимого неудачника.

Я морщусь и делаю глубокий вдох.

– Честно говоря, я не использовала слово «неудачник»…

И я останавливаюсь. Потому что выражение лица Пейдж – это не совсем ярость. На самом деле уровень ярости скорее средний. Возможно, легкий. Но меня останавливает то, что я замечаю под неопределенным уровнем ярости. Как будто ей… весело.

– Ты не злишься, – рискую я. Пейдж пожимает плечами.

– Немного, – говорит она.

Я жду в недоумении. Когда я уходила, настроение Би-Би было определенно хуже, чем до моего появления. Несомненно, я ранила его чувства. И несомненно, Пейдж об этом узнала. Чего я не понимаю?

– Знаешь, – говорит она непринужденно, притворяясь, что изучает облупившийся черный лак на ногтях, – я не думала, что ты на это пойдешь. Что извинишься перед Бренданом. Или хоть попытаешься, – ее взгляд находит мой, и тень веселья из него все еще не исчезла. – Это совсем не похоже на плоскую и стереотипную популярную девчонку.

Она отклеивает плечо от шкафчика и направляется в сторону кабинета этики. Я иду следом, едва осознавая, что сейчас услышала.

– Так что… мы в порядке?

– Ну конечно, – она закатывает глаза, открывая передо мной дверь. – Конечно, нет. Ты сказала, что я жалкая, а мой брат – неудачник. Это далеко от порядка, Брайт.

Когда я прохожу мимо, уголок фиолетовых губ приподнимается в признаке чего-то, напоминающего улыбку… первую, которую она мне адресовала.

Пейдж… странная.

Глава 11

Во второй раз за этот месяц я приношу в школу написанное от руки записку, адресованную парню. Не помню, чтобы я когда-либо в прошлом использовала настоящие куски бумаги для общения с одноклассниками – разумеется, я предпочитала смски. Мы не первоклассники, которые распихивают одинаковые фальшивые валентинки по коробкам на партах. Но в данном случае записка – единственный способ.

Я прибываю в школу на десять минут раньше – нелегкая задача, учитывая непредсказуемый трафик на Олимпийском бульваре в утро понедельника. В коридоре я, сжимая в руке записку, направляюсь в дальний конец кампуса. Коридор перед кабинетом робототехники пуст.

Я знаю, что Би-Би велел мне держаться от него подальше. Но это для его же блага. Когда он узнает, почему я проигнорировала его просьбу, мне кажется, он поймет.

Я написала записку в воскресенье в приступе вдохновения.

«Дорогой Брендан, присоединяйся сегодня за обедом ко мне, Эль Ли, Морган Ле-Клэр и Брэду Бишопу. Мы сидим на патио на втором этаже. Я знаю, что тебе не нравлюсь, но думаю, ты понимаешь, что если пообедаешь с популярными старшеклассниками, это немедленно избавит тебя от плена неизвестности. Я уверена, что одного или двух обедов будет достаточно, чтобы исправить вред от неудачного прозвища. Я еще раз приношу за него извинения. Обещаю, тебе не придется со мной разговаривать, если ты сам не захочешь. Некоторые из моих друзей по-настоящему хорошие. Тебе даже может понравиться».

Би-Би отшельник, но не дурак. Он поймет, что я права.

Когда я открываю дверь кабинета робототехники, там пусто. Я пробираюсь среди столов и гор оборудования к массивному геймерскому компьютеру Брендана в дальнем конце. Его тетради на том же месте, где я их видела в последний раз, и у меня осталось впечатление, что он – единственный, кто использует это место. Я кладу записку на клавиатуру и покидаю кабинет до звонка.

Первая половина дня обходится без происшествий. На этике мы сравниваем прочитанное с эпизодами «Хорошего места», и это на самом деле довольно весело. На экономике мы прорабатываем задачи про разводнённую прибыль на акцию, большую часть которых я решила вчера, кроме двух последних. На литературе я слушаю вполуха, как Ковальски читает лекцию про то, как Люченцио пытается завоевать Бьянку в «Укрощении строптивой». Одновременно я работаю над новым списком.

Люди, перед которыми нужно извиниться, и способы это сделать

• Пейдж Розенфельд, за то, что назвала ее жалкой – исправить ситуацию с Бренданом

• Брендан Розенфельд, за прозвище, которое предположительно испортило ему жизнь

Предстоит еще поработать.

Когда в обед я подхожу к нашему столу, Эль что-то напряженно набирает в телефоне. Рядом с ней Брэд нависает над учебником по углубленному обществознанию. Морган рассматривает двор и грызет яблоко.

С ними больше никого нет.

Ничего, говорю я себе. Би-Би, наверное, покупает обед.

Он придет.

Но минуты идут, и я заканчиваю есть, а его все нет. Эль замечает, что я все время посматриваю в сторону лестницы, и бросает мне вопрошающий взгляд. Я заставляю себя слушать рассказ Морган про то, почему ее медиаюрист должен найти ей нового агента. Напряжение во мне растет с каждой минутой, приближающей обед к завершению.

Наконец звонит звонок. Брендан не пришел.

Закинув сумку на плечо и резко попрощавшись с друзьями, я пытаюсь мысленно разобраться в ситуации по пути на информатику. Возможно, он не получил записку. Листок бумаги вполне мог упасть с клавиатуры под ноги, и учитель бросил бы его в мусор. В классе я смогу поговорить с Бренданом и узнать, что случилось.

Я вхожу и вижу Би-Би за учительским столом; он работает за своим компьютером. На его лице ничего не отражается, когда я останавливаюсь в проходе, читая на доске инструкции к сегодняшнему набору задач.

Я поговорю с ним после урока.

Я подхожу к своему компьютеру, настраиваясь на сегодняшнее задание. Бросив вещи на стол, я поднимаю тяжелый сборник инструкций по программированию. На моем, на первой странице, почерком, безошибочно соответствующем жестким буквам на доске, написано:

НЕ ИНТЕРЕСУЕТ

Что ж, надо полагать, Брендан получил записку. Я чувствую, как горят щеки. Поднимая взгляд от сборника к его месту перед доской, я ожидаю, когда Брендан посмотрит на меня в ответ. Вместо этого он продолжает целеустремленно работать на компьютере.

Он дал мне все причины оставить его в покое. Понять намек.

Однако я приступила к этому проекту с одним намерением. Если я сдамся, то не заслужу его прощения, и не заслужу Эндрю.

Поэтому я не сдамся.

Вернувшись домой, я вытираю кроссовки о коврик перед дверью. На коврике перед дверью написано «Намасте в постели». Я закатываю глаза каждый раз, когда читаю эту идиотскую надпись. Сегодня я намеренно вытираю грязь с обуви о слово «постель».

У меня ужасное настроение, все благодаря Брендану. Даже то, что я заняла второе место в сегодняшнем забеге, не могло вытеснить из моей головы резкую реакцию Би-Би. Редко так случается, что бег не отвлекает меня от того, что меня беспокоит. Мне нравится четкая и определенная цель забега. Ты вкладываешь время и усилия, и в итоге выигрываешь. В сегодняшнем забеге на три мили по Руньон Каньон я побила свой личный рекорд и закончила меньше, чем за восемнадцать минут; хотя честно говоря, я ожидала, что побью личный рекорд. Мы тренируемся каждый будний день, с трех до четырех тридцати, и каждый день на этой неделе я пробегала дистанцию точно по расписанию. Сегодня начинается сезон соревнований, и я хочу уменьшать свое время в каждом из еженедельных забегов.

Я отпираю и пинком распахиваю входную дверь, затем стягиваю кроссовки, чтобы проверить источник боли в большом пальце. Как выясняется, из него снова идет кровь, пропитывая носок. Нужно найти пластырь…

– Кэмерон! Привет!

Я резко роняю окровавленный кроссовок, поднимаю глаза и понимаю, что я не одна в гостиной. Деб, мама Эндрю, смотрит на меня с дивана. А я тут стою и провожу медосмотр собственной ноги, которая могла бы сыграть гостевую роль в «Анатомии Грей»[10]. Я заливаюсь не самым красивым оттенком розового.

На дворе вечер понедельника. Конечно же, вечер понедельника.

Мама что-то мешает на плите, а Эндрю маячит возле стойки. Обычно перед ним был бы открытый учебник, но сегодня я вижу у него в руке ключи.

Не могу поверить, что я забыла, что он сегодня придет. Я так сосредоточилась на том, чтобы произвести на Эндрю впечатление, что умудрилась забыть про… Эндрю. Я бы не забыла, если бы у меня в голове не кружился миллиард планов, касающихся Пейдж, Брендана и всего остального.

– Эндрю, – говорит моя мама, – ты правда не можешь остаться на ужин?

Я надеюсь поймать его взгляд, но он не смотрит в мою сторону.

– Я бы очень хотел, но у меня тренировка.

Я точно знаю, что тренировки у него нет, не так поздно.

Он никогда не упускал возможности остаться и делать уроки или бегать вместе со мной вечером в понедельник. Видимо, ему недостаточно избегать меня во дворе и коридорах Бомонта. Теперь он избегает меня в единственном месте, где мы были настоящими друзьями. Из двух сегодняшних отказов этот причиняет больше боли.

Он выходит, миновав меня без единого взгляда, и когда дверь закрывается, я морщусь. Однако вместо того, чтобы сосредоточиться на Эндрю, я смотрю на свою мать, которой не должно быть здесь. У которой не должно было найтись время на то, чтобы приготовить мясной рулет, который стоит на стойке.

– Я думала, что сегодня твой первый день на работе, мама, – говорю я ровным тоном. Я знаю, что она знает, на что я намекаю, потому что отводит взгляд, прежде чем ответить мне самой фальшивой улыбкой на свете.

– Почему бы тебе не сходить в душ? Ужин почти готов, – я слышу напряжение в ее сладком голосе.

Я подхожу к плите, где можно говорить вполголоса, так, чтобы Деб не услышала. Я знаю, что она пытается спрятаться за гостьей, но ее жизнерадостное актерство меня не отвлечет.

– Я думала, что ты работаешь до семи, – говорю я, позволяя резкой нотке проступить в голосе.

– Сегодня было только обучение. Я рано закончила, – она отводит глаза и смотрит, как кипит подливка. Я знаю, что она врет. Балетки возле дивана, посуда в раковине, тарелка с крошками и полупустая кружка из-под кофе. Все как обычно.

Раздражение поднимается у меня в горле, как желчь.

– Ладно, – говорю я с жестким взглядом. – Мне нужно сделать один звонок, и я сразу вернусь.

Я замечаю, как мама морщится. Она понимает, что это угроза.

Я выхожу прежде, чем она успевает ответить.

Когда через десять минут я выхожу из душа, она ждет в моей комнате. Я узнаю сочетание страха и вызова в ее глазах. Она прислонилась к углу моего стола, нервно теребя ручку, хотя я миллион раз ей говорила, чтобы она не переставляла ничего в моей комнате. Честно, не знаю, то ли она назло это делает, то ли просто не помнит.

– Не обязательно звонить твоему отцу до ужина, – обиженно шепчет она. – Мне не нужно, чтобы он на меня орал во время приятного ужина с друзьями.

– Ты сегодня не пошла на работу, мама. Не пытайся врать, – я бросаю одежду для бега в стирку.

– Он уже знает, Кэмерон. Наверняка компания ему позвонила, – огрызается она. И кладет ручку на стопку домашней работы вместо того, чтобы поставить в кружку с изображением набережной Венис-Бич, из которой, как мне точно известно, она ее взяла. Я пересекаю комнату и подчеркнуто ставлю ручку обратно в кружку.

– Почему ты не пошла? – более мягким тоном спрашиваю я. Я расстроена, но знаю, что наступает момент, когда обида и обвинения перестают производить на мать впечатление. – Нам нужна эта работа. Как ты собираешься оплачивать счета?

– Все будет хорошо, – отвечает мама с дерзкой уверенностью. – Я взяла взаймы у сестры.

Она быстро вскидывает голову, словно не должна была говорить мне о займе. Честно говоря, я поражена, что мама сумела дожать тетю Джейн. Единственная мамина сестра живет в Коннектикуте со своим мужем-юристом и открыто презирает свою семью. Надо полагать, тетя Джейн выписала ей чек для того, чтобы откупиться на следующие десять лет.

– Но не рассказывай отцу, – торопливо добавляет мама. – Лучше пусть он считает, что у нас немного сложнее финансовая ситуация.

У меня пересыхает во рту. Мать нечасто вызывает у меня отвращение. Раздражение – да. Жалость – иногда. Моменты, когда ее поведение оказывается настолько низким, что я жалею, что мы родственники, случаются очень редко.

Сейчас наступил один из них.

– Не могу поверить, что ты это сказала, – мой голос становится мрачнее.

Я ожидаю, что она сожмется или сморщится. Что ей хватит чувства собственного достоинства, чтобы распознать унизительность ее коварного плана. Вместо этого она смотрит мне в глаза.

– Не делай вид, что я тут злодейка, – с вызовом говорит она. – Этот человек прикладывает минимум усилий к воспитанию своей дочери. Если ты считаешь, что он позволит тебе и твоей матери голодать, то ничего не знаешь о кругах, в которых он вращается. Он пришлет деньги, – она кивает, словно убеждает себя. – Я уверена.

– Он оплачивает нашу квартиру. Оплачивает мою школу…

Мама обрывает меня:

– Он платит за Бомонт только потому, что хочет говорить друзьям, что его дочь учится в самой престижной частной школе в штате. Ты знаешь, что он делает это не для тебя.

Я морщусь и надеюсь, что она не заметит. Я знаю, что она права; но она это говорит, чтобы меня задеть. Я не питаю иллюзий о своем отце. Я знаю, что он не идеален. Наверное, он даже не хороший отец. Но факт остается фактом: он сделал для моего будущего больше, чем моя мать. Оплата Бомонта – это не ерунда, независимо от причин. Мать мое будущее интересует постольку, поскольку ей это выгодно.

– Тебе действительно больше нравится сидеть на диване и качать деньги из мужчины, который заделал тебе ребенка и даже не захотел на тебе жениться?

У нее вспыхивают глаза.

– Не читай мне нотации про то, в чем ничего не понимаешь. Я возвращаюсь к гостю, – она подчеркивает последнее слово, как будто это я заставила ее сюда прийти. – Если хочешь звонить отцу – звони. – Из полуоткрытой двери она бросает на меня последний злорадный взгляд. – Надейся, что он тебе ответит.

Когда она уходит, я беру телефон и пытаюсь придумать, как объяснить отцу займ. Если я ему расскажу, он, наверное, больше никогда не даст нам денег; а это, помимо проблем с арендой и страховкой, сделает невозможным колледж в следующем году. Мама точно не сможет помочь мне его оплатить. Но если я ему не скажу… он выпишет чек, и маме не придется искать работу, кто знает, сколько еще. Она получит все, что хочет, даже если ей придется слушать, как он называет ее жалкой. И она продолжит считать меня финансовым рычагом, а не дочерью.

Я отключаю экран телефона. В этот раз я не стану задействовать отца. Пусть мама в кои-то веки разбирается сама. Если она не хочет работать, пусть выпрашивает деньги для семьи. Я больше не буду в этом помогать.

Кипя гневом из-за матери, полная боли из-за ухода Эндрю, я налепляю улыбку на губы со свеженанесенным блеском и иду следом за мамой в кухню. Ненавижу чувство беспомощности. Ненавижу то, что мать держит меня в ловушке. Все в моей жизни зависит от двух людей, слишком занятых своими жизнями, чтобы хоть раз подумать о моем месте в середине.

Я сажусь рядом с Деб, которая, судя по всему, уже приговорила второй или третий бокал вина, и пытаюсь поддерживать разговор. Но меня безнадежно отвлекают мамины балетки рядом с диваном, где, без сомнений, они и останутся.

Когда ужин закончен, я возвращаюсь в свою безупречную комнату, не сказав маме ни слова. Я стягиваю кремовый свитер с «косами» и кидаю на кровать. Ненавижу оставлять вещи не на месте, в беспорядке. У меня просто нет сил складывать его и убирать в ящик. Вместо этого я падаю на стул перед письменным столом. На самом деле мне хочется пойти на пробежку, ощутить ветер в легких, прочистить голову. Но если после сегодняшнего забега я снова пойду бегать, то рискую повреждениями.

Я достаю учебник по экономике на предпринимательском рынке и пять минут продираюсь через страницы, прежде чем «расчета приведенной стоимости» и «излишек потребителя» не начинают плыть перед глазами. Если бегать нельзя, лучший альтернативный вариант – веб-дизайн, и кажется, Морган серьезно говорила про дизайн концепции для Брэда. Я довольно быстро нахожу идеальный шрифт – тонкий, с засечками, похожий на Futura.

Я занята подбором подходящего оттенка синего, когда мне в голову приходит идея.

Я открываю почтовый ящик. Все адреса запрограммированы в школьный клиент электронной почты. Я набираю адрес, на который никогда раньше не писала.

От: c.bright@beaumontprep.edu

Кому: b.rosenfeld@beaumontprep.edu

Тема: Наверное, ты не станешь читать, но…

Брендан, я знаю, что ничего из того, что я могу сделать, тебя НЕ ИНТЕРЕСУЕТ, но подумала, что тебе может быть полезно посмотреть на этот сайт про цветовые палитры. Компьютерные игры, наверное, сложнее, чем веб-сайт, но могут применяться одни и те же принципы. Мне нравится номер 27.

Кэмерон

Глава 12

Который день я почти не сплю. Сегодня среда, и в прошлые две ночи, после разговора с матерью в моей комнате, мне не удалось проспать суммарно больше трех часов. Мне не дают уснуть знакомые тревоги – финансы, мамина работа. А вчера я обнаружила, что получила тройку за первый экзамен по экономике. И ведь я столько учила. Я целыми днями сидела над диаграммами в учебнике. Но когда пришла на экзамен, мне казалось, что я читала не те страницы. Задачи были совершенно незнакомыми.

А это плохо. По экономике мне нужна пятерка. Это был только первый экзамен – у меня будет много возможностей улучшить оценку. Сдам следующий на высший балл, буду по два раза перепроверять каждую задачу в домашнем задании, буду делать заметки по каждому тексту. Если я не получу хорошую оценку по экономике, то не получу и стажировку. И потеряю шанс работать с отцом. И конечно, не справлюсь с Уортоном, не получу места в жизни рядом с ним.

К счастью для моей бессонницы, во время обеда во дворе происходит сбор пожертвований студенческого парламента – с кофе. Обычно я не стала бы тратить половину обеденного перерыва на плохо сваренный кофе. Свидетельство моего отчаяния – то, что я двадцать минут стою в очереди вместе с Морган и Эль.

– Фу, – стонет Эль. – Эта очередь никогда не кончится.

– Знаю, – говорю я. – Но я не смогу дожить до конца дня без большой дозы кофеина. Посмотри на мои мешки под глазами.

Она изучает меня.

– Ты права, – признает она. – Они ужасные.

Обычно меня не беспокоят несдержанные замечания Эль. Я к ним привыкла. Мне нравятся ее замечания, и я отвечаю тем же с той же частотой. Не знаю, в чем дело – в беспокойстве или в истощении – но сегодня ее слова немного задевают.

Я отвечаю пустой улыбкой, чувствуя себя неприятно неуверенно.

– Не обязательно со мной ждать, если не хотите, – говорю я, не допуская осуждения в голосе.

– В таком случае, – без колебаний говорит Эль, доставая телефон, – я пойду найду Джейсона.

Я ничего не говорю.

Эль ждет, пока не завибрирует телефон в руке, и ее рот вздрагивает в намеке на усмешку. Она вскидывает глаза на меня:

– Эй, но мы же сегодня все равно идем пить молочные коктейли? – спрашивает она. Это наша традиция, вечером в среду – коктейли и жареная картошка в форме животных из «Ин-Н-Аут». – Отлично. Тогда увидимся.

Она поспешно сбегает из очереди на встречу с Джейсоном. Уверена, что они проведут остаток обеда в пустом кабинете. Я вздыхаю.

– С одной стороны – Эндрю, с другой – эта история с Джейсоном и Эль, – говорю я Морган. – На фоне этого я думаю, не отказаться ли от романтики вовсе. Разве она того стоит?

Я не упоминаю по-настоящему очевидный пример пустых и нездоровых отношений в моей жизни – моих родителей.

– Эль и Джейсон не считаются за романтику, – отвечает Морган.

Я смеюсь и подхожу к стойке, где заказываю самое большое количество шотов эспрессо, которое они готовы налить в один стакан. Морган ловко протягивает руку и вручает баристе свою карточку, заказывая себе одно эспрессо и платя за нас обоих, прежде чем я успеваю достать кошелек. Я давно уже не сопротивляюсь такой щедрости. Мои друзья знают, что у меня намного меньше денег на расходы, чем у них.

– Но да, – говорит Морган, пока мы ждем в толпе, – романтика того стоит. Если человек подходящий, – ее лицо приобретает тот счастливый и отсутствующий вид, который возникает каждый раз, когда рядом оказывается Брэд. Я чувствую укол зависти.

Бариста, в котором я узнаю одноклассника из школьного парламента, поднимает стакан с кофе.

– Би-Би, – объявляет она.

Брендан протискивается мимо меня вперед. Я не заметила его в толпе.

– Меня зовут Брендан, – мрачно говорит он баристе.

– Конечно, Би-Би, – смеется она. Ей вторят пара других старшеклассников из студенческого парламента.

Я чувствую, как непривычно тянет в животе, и пришпиливаю баристу взглядом.

– Ты его слышала, – говорю я жестким тоном. – Его зовут Брендан.

Бариста моргает, удивленная моей строгостью.

– О, ум, ага, – бормочет она, увядая. – Да, Кэмерон, ты права.

Она вручает мой тройной капучино, словно пытаясь меня задобрить.

Я не могу сдержаться и оборачиваюсь, надеясь, что Брендан услышал, как я ее поправила. Но вместо него я вижу только стену учеников Бомонта с нехваткой кофеина в крови, которые ждут своих заказов. Наконец, посмотрев поверх их голов, я замечаю удаляющуюся спину Брендана на полпути через двор. Я сникаю.

– Ты хорошо поступила, Кэм, – говорит Морган у меня за спиной.

– Что? – я отвлеклась на высматривание Брендана.

– То, что ты помогла Брендану, – поясняет она. – Это хорошо.

Мы выбираемся из толпы.

– Как будто тебя это удивляет, – говорю я, поспешно прихлебывая кофе и не обращая внимания на то, как слишком горячая жидкость обжигает мне губы.

– Я-то знаю, что ты хорошая. Но ты редко показываешь эту свою сторону другим, – Морган посылает мне сухой взгляд. – Увидимся вечером, – бросает она через плечо после звонка.

Я иду в класс информатики. Слова Морган разворачиваются у меня в голове в идею. Я знаю, как помочь Брендану и заработать его прощение. Он ненавидит меня за прозвище, которое я ему дала; но у меня достаточно влияния в школе, чтобы избавиться от него. Если я смогу избавить его от «Би-Би» на кампусе, то исправлю его репутацию и заслужу прощение Пейдж.

Когда я вхожу в класс информатики, все начинают раскладывать вещи и работать над сегодняшним проектом, а мистер Вест занимается группой в конце класса. Это идеальная возможность. Полная решимости, я марширую прямиком к столу Брендана. Он работает за компьютером; полупустой стакан кофе со льдом стоит рядом с клавиатурой. На нем красуются обвиняющие небрежно написанные буквы «биби».

– Брендан, – начинаю я, – ты не мог бы мне помочь с домашним заданием? У меня не получилось последнее.

Не уделяя мне и взгляда, он молча идет за мной к моему компьютеру. Я подавляю небольшой прилив раздражения из-за того, что он даже не признает, что я для него сделала возле кофейного киоска. Загрузив мою программу на компьютер, он начинает проверять сценарии.

– Ты получил мой имейл? – спрашиваю я, сердясь на его непрерывное молчание.

– Ага, – он не отрывает взгляда от экрана и продолжает кликать по моим программам.

– Было полезно? – надавливаю я. Он пожимает плечами.

– Я его не открывал. Кстати, с твоей работой все в порядке, – он наконец поднимает голову и сверкает на меня глазами. – Но ты и так это знала.

– Мне нужна помощь с сегодняшним заданием, – непоколебимо продолжаю я.

– С какой именно частью? – ровным тоном спрашивает он.

– Эм, – я бросаю короткий взгляд на доску. – С… первой?

Жесткая линия его губ изгибается в хмурой гримасе.

– Почему бы тебе не начать, – говорит он, – а если не получится, поднимешь руку. Я пришлю к тебе мистера Веста.

Он отходит, и все, что накопилось у меня внутри за прошлую неделю, заставляет меня сказать:

– Да ладно. И все? Я сегодня за тебя заступилась. И собираюсь это делать и дальше. К концу недели ты будешь Бренданом, а не Би-Би.

Брендан возвращается ко мне, и меня на мгновение завораживает командная сила в его выражении, когда он надо мной нависает:

– Мне не нужно, чтобы ты воевала за меня вместо меня. Я этого не хочу. Я могу постоять за себя. Вот, смотри: Кэмерон Брайт, делай задание и не доставай меня.

Он возвращается за свой стол, оставив меня стоять посреди прохода в некотором шоке. Я знаю, что должна быть раздражена, обижена, деморализована.

Ничего подобного. Я впечатлена.

Я сажусь за свой компьютер с одобрительной улыбкой на губах.

Глава 13

На следующий день я брожу по району Фэйрфакс, фотографируя на телефон. После бега у меня осталось время – я закончила домашнюю работу по экономике еще вчера, прочитала будущие задания в учебнике этики и написала сочинение на эту неделю на выходных, и конечно, я обгоняю класс по «Укрощению строптивой». Я не хочу идти домой. Не тогда, когда мы с матерью притворяемся, что не замечаем друг друга. Несколько часов наедине с собой и камерой – именно то, что мне нужно.

Мне не нравится Фэйрфакс. Тут грязно и шумно. Как будто музыка в каждом ресторане и модном магазине включена на десять рисок выше необходимого. Тут толпы людей – иногда они ждут перед магазинами, буквально разбив лагерь, готовые ночевать там в надежде ухватить куртку или пару кроссовок. Хотя найти место для парковки в Лос-Анжелесе никогда не бывает легко и всегда бесит, только до разных степеней, но парковка в Фэйрфаксе – преступление против человечества.

Меня бы здесь не было, если бы это место не было бы лучшим в городе для поисков вдохновения. Сюда я прихожу каждый раз, когда мне нужны идеи для веб-дизайна, и никогда не ухожу разочарованной. Части района Искусств могут посоревноваться, но с точки зрения дизайна Фэйрфакс ни с чем не сравним.

Я делаю быстрый снимок противопоставления между четким индустриальным шрифтом на спортзале на углу и рваном, нечитаемом розовом граффити на внешней стене. Отличная комбинация. Если я когда-нибудь буду делать дизайн сайта для музыканта, или клуба, или чего-то подобного, это будет идеально.

Не то чтобы мне когда-нибудь доведется это делать. Не в Пенне, не после экономики на предпринимательском рынке. Веб-дизайн – всего лишь хобби, я не собираюсь заниматься им профессионально. Он не приведет меня к такой жизни, как у моего отца…

Я оборвала эту цепочку размышлений. Я могу позволить себе уделить один день хобби. Завтра я вернусь к экономике, к почти законченной заявке в Уортон и к волнениям по поводу стажировки.

Сегодня я на полдня сбрасываю толстые веревки жизни, которые тянут меня вниз – разрывают на части. Беспомощное положение, в которое ставит меня мать. Достижения, которые нужны, чтобы доказать, что я заслуживаю гордость отца. Непригодность всего моего характера для друга, которого я уважаю – проблема, решение которой я сейчас не могу найти. На полдня я хочу уйти от всего этого.

Я бреду по кварталу, проходя афиши концертов и фильмов – одинаковые постеры, которые повторяются снова и снова в бессмысленной последовательности. Сладкий и пряный аромат доносится от киоска с чурросами. Я собираюсь подойти и взять их себе, но нас с камерой притягивает вывеска над кофейней. Надпись на ней сделана наклонным старомодным шрифтом на синем фоне. Красивый оттенок синего, гуще, чем цвет неба, но сложнее, чем синий на американском флаге.

Честно, здесь можно фотографировать все. Рекламные плакаты, которые больше похожи на произведение искусства, чем на рекламу. Граффити на тротуаре. Кофейни рядом с торговыми палатками из тридцатых годов.

Я собираюсь перейти дорогу, чтобы посмотреть на кафе, когда слышу свое имя:

– Брайт!

Никто меня так не называет. То есть практически никто.

Я неохотно оборачиваюсь и вижу, как Пейдж Розенфельд выбирается из такой же паршивой машины, как у меня. Она нелегально припарковалась перед тротуаром, покрашенным в красный цвет, и пожарным гидрантом.

– Ты же хочешь от меня откупиться, да? – говорит она, выгружая из багажника на тротуар картонную коробку.

– Эм, – недоуменно говорю я. – Да?

Пейдж ухмыляется.

– Отнеси это за меня в глубины Мордора.

– Что? – хмурюсь я.

Она кивает на витрину у меня за спиной. Проследив за ее взглядом, я обнаруживаю надпись «Глубины Мордора» над витриной, полной пыльных книг в мягких обложках с замысловатыми фэнтезийными картинками.

Я скрещиваю руки на груди.

– Знаешь, – говорю я, – то, что я хочу, чтобы ты меня простила, не делает меня твоей личной рабыней.

Ухмылка Пейдж не гаснет ни на секунду. Она пожимает плечами. Я замечаю, что по улице едет счетчица – и Пейдж, наверное, тоже, потому что она без лишних слов запрыгивает в машину и уезжает.

Я смотрю на коробку.

Я просто хотела отдохнуть. Но… мне действительно еще пару часов не нужно возвращаться домой. Сомневаюсь, что мама станет мне звонить, даже если я не приду домой ужинать. Я действительно хочу постараться сделать так, чтобы понравиться Пейдж.

Перед книжным магазином я на секунду задерживаюсь, оценивая отвратительный дизайн. «Фантастика и фэнтези (б/у)» – написано торопливым почерком, маркером на картонной табличке, под названием магазина. В одной из витрин висит невероятно подробная модель дракона, с прозрачной леской вокруг шеи и чешуйчатого хвоста. Деревянные полки, забитые толстыми книжками в мягких обложках, заполняют магазин; на обложках – неописуемые сцены с лунами, поднимающимися над сверкающими городами, космическими кораблями, палящими из всех орудий, и едва одетыми эльфийскими девами и волшебницами, противостоящими длинноволосым рыцарям.

«Ну и ладно». Наполовину вздыхая, наполовину ворча, я подхожу к коробке, подцепляю ее под дно и поднимаю.

Она тяжелая. Я заглядываю под крышку. Содержимое только усиливает мое любопытство. Пейдж хочет, чтобы я отнесла в магазин… швейную машинку, массивную и устаревшую. Неудивительно, что коробка весит сто фунтов. Помимо машинки, в коробке лежат отрезы разноцветной ткани, фиолетовые и красные, и пара мотков черного кружева.

Я вхожу в «Глубины Мордора» и едва не роняю коробку себе на ноги. Потому что передо мной оказывается мой единственный бывший парень, Грант Уэллс, который сидит в выцветшем зеленом кресле среди стопок книг, в чулках в сеточку.

И в корсете.

И в кружевном белье.

Я застываю в дверях. Магазин почти пуст, но в креслах вокруг Гранта, как я понимаю, образующих читательский уголок в отделе научной фантастики, оказывается несколько человек, которых я знаю по школе. Эбби Флейшман и Чарли Ким перегибаются пополам от смеха и подбадривают Гранта. Единственный посторонний посетитель магазина, мужчина средних лет с длинным хвостом, в футболке с надписью «Зима уже близко»[11], рассматривает Гранта с недоумением и тревогой.

Я встречаюсь с Грантом глазами. Он издает сдавленный писк, словно ему кто-то заехал по яйцам, и вскакивает из кресла.

Я совершенно не хочу к ним подходить. Не только потому, что от вида Гранта в этом наряде мне крайне не по себе, но он неизбежно напоминает мне о том, какой полной катастрофой была моя единственная предыдущая попытка встречаться с парнем.

Это была невообразимая оплошность, прискорбная ошибка из числа тех, о которых я буду мечтать забыть каждый день лет до восьмидесяти. Грант Уэллс – причина того, что я отказалась от парней на два года. Я вступила в эти отношения, не обдумав решение тщательно – не взвесив практичность этого парня, то, насколько он мне подходит, возможность наличия у него девушек прямо сейчас – и все закончилось ужасно.

Мы встречались две месяца, в одиннадцатом классе. Я настойчиво флиртовала с ним, пока он встречался с Ханной Варшоу. Почему? Честно, не знаю. Он был лучшим другом Брэда, и мне казалось относительно логичным встречаться с ним, пока Морган встречается с Брэдом. Морган специально не пригласила Ханну на вечеринку по случаю своего шестнадцатилетия, и Грант не устоял перед моим белым бикини на веревочках. Мы перепихнулись в джакузи. На следующий день я рассказала Ханне, она его бросила – и он стал моим.

Проблема была в том, что он так и не разлюбил ее. Я это видела, и возможно, что отреагировала плохо. Я флиртовала с его друзьями, я игнорировала его, и демонстрировала Ханне наши отношения, чтобы она не захотела принимать его обратно. Я была по сути худшей девушкой в мире. К тому времени, как я прилюдно его бросила, я была не похожа на себя. Я превратилась в свою мать, которая цепляется за свою безнадежную привязанность к отцу, несмотря ни на что, занимается мелочными интригами и сохнет без внимания мужчины, с которым у нее никогда ничего не получится. После Гранта я решила, что буду тщательно планировать, с кем встречаюсь, чтобы защитить себя от одержимости парнем, который этого не стоит.

Грант тем временем перестал общаться с популярными ребятами и, надо полагать, оказался в кругу Пейдж.

В корсете. И чулках в сеточку.

Надеюсь, что проживу достаточно долго, чтобы забыть эту картину. Мне нужно срочное отступление. Неважно, что Пейдж хочет завербовать меня в долговое рабство в обмен на ее прощение.

Я ищу место на журнальном столике, чтобы поставить швейную машинку, когда звонит колокольчик над дверью, и внутрь влетает Пейдж. Прежде чем я успеваю поставить коробку, она начинает рыться под крышкой и вытягивает кусок кружевной ткани.

– Ну вот, – окликает она друзей, – я нашла идеальное…

Из-за плеча я слышу оскорбленный голос Эбби:

– Почему твою коробку с костюмами держит Кэмерон Брайт? – она произносит мое имя с отвращением и безразличием, которые мне редко доводится слышать. Каким бы высоким ни был мой статус среди одноклассников, он не распространяется на друзей Пейдж.

Пейдж косится на меня, как будто осознав, что меня тут не ждали.

– Расслабься, Эбби, – говорит она с авторитетом, которого я не ожидала. – Она помогла мне избежать штрафа за парковку.

Эбби не отвечает. У меня ощущение, что Пейдж вроде заводилы в этой компании.

– Не включишь в розетку?

Я не сразу понимаю, что Пейдж обращается ко мне. Наверное, оглушительное эхо от вида Гранта еще не совсем прошло.

Я убираю со стола три книги – на обложке написано «Дюна» – и ставлю коробку рядом со статуэткой волшебника. Открываю крышку, но останавливаюсь. Магазин не может соглашаться на такое. Я ищу продавца за стойкой или в подсобке, но магазин почти пуст.

– Все нормально – говорит Пейдж, замечая мои колебания. – Владелец к нам привык.

Она отходит к друзьям, мимо книжных полок, возвышающихся вдоль левой стены. Я внимательнее осматриваю магазин изнутри. В глубине он набит полками под странными углами, образующими тесный лабиринт из покрашенного в черный дерева и разноцветных переплетов. В конце рядом твердых и мягких обложек стоят пыльные книгодержатели в виде черепов и мифических созданий. Стену покрывают росписи, изображающие такие же сцены, как на обложках книг, но больше – красные и зеленые пейзажи планет, средневековых охотников, роботов и чудовищ. Это, наверное, самое задротское место, какое мне доводилось видеть.

Пейдж вытаскивает начавшего сопротивляться Гранта из его кресла. Его взгляд встречает мой, и он заливается некрасивым розовым. Пейдж придерживает его одной рукой и прикладывает кружево к корсету на бедре. Я совершенно не понимаю, что происходит.

Но обнаруживаю, что включаю швейную машинку.

Я наблюдаю за Пейдж и ее друзьями. Чарли и Эбби читают один и тот же комикс: Чарли вытягивает шею, чтобы заглянуть в него, а Эбби перелистывает страницы. Под манипуляциями Пейдж к Гранту возвращается доля уверенности.

– Эй, ребята, – окликает он Эбби и Чарли, слегка покачивая бедрами, пока Пейдж прикалывает кружево к корсету, – эти кружева меня не полнят в паху?

Я отвожу глаза; мой дискомфорт растет с каждой минутой. Группа смеется, и Пейдж тыкает его в бедро булавкой.

– Хватит заставлять всех смотреть на твои богатства, Грант.

– Кто обратит внимание на еще один волшебный посох в таком месте, как это? – отвечает Грант.

Пейдж и Чарли смеются. В ту же секунду из глубины магазина выходит девушка. Я узнаю Ханну Варшоу, бывшую Гранта. Я понимаю, почему в прошлом Грант был в нее влюблен. Она хорошенькая, хотя и не обладает яркой красотой, с круглыми щеками, темными прямыми волосами и родинкой под глазом.

Ее взгляд падает на Гранта, и я вижу, как она быстро оценивает его тело. И заливается румянцем. Однако ее голос звучит холодно:

– Это здесь носить нельзя, – сообщает она группе.

Грант отталкивает руки Пейдж и подходит ближе к Ханне.

– Но что ты думаешь? – выражение его лица становится мучительно заискивающим. – Понимаю, что я не Тим Карри[12], но костюм неплох, правда?

– Переодевайся, – приказывает Ханна, не отступая. – Иначе Рассел вас всех выгонит. На этот раз окончательно.

Надо полагать, Рассел – это владелец магазина. Ханна отходит за кассу, где начинает сортировать чеки, и хотя она больше не смотрит на Гранта, я замечаю, что румянец все еще не сходит с ее шеи.

Грант увядает. Хватает толстовку и джинсы и удрученно уходит в туалет в глубине магазина.

Пейдж падает в зеленое кресло.

– Спасибо, Брайт, – говорит она.

Я киваю, все никак не в силах решить, следует ли подчиниться первому инстинкту и сбежать отсюда.

– В обмен на твой труд, – с чувством говорит Пейдж, – я могу заплатить тебе… – она оглядывается и подхватывает со стола какую-то коллекционную карточку, – …этой карточкой с сексуальной инопланетянкой.

Я стараюсь не смотреть, но замечаю щупальца и сиськи.

– Обойдусь, – говорю я.

– Хороший выбор, – Пейдж, нахмурившись, рассматривает карточку.

Она пинком включает швейную машинку. Не обращая на меня внимания, она закладывает ткань под иглу. Я понимаю, что это знак, что мне пора уходить, тем более что Чарли и Эбби не скрывают презрительные взгляды.

Если я уйду, придется идти домой. Встречаться с матерью – или с уродливым, безмолвным избеганием конфликта, который может заполонять наш дом целыми днями.

– Что, эм… – начинаю я. – Что тут происходит? Почему Грант одет… вот в это все?

Пейдж смеется – по-настоящему, не тем презрительным смешком, который я привыкла ожидать от нее.

– «Рокки Хоррор», – говорит она, как будто эти два слова что-то объясняют.

– Это что… школьный мюзикл в этом году?

Я знаю, что Грант играл на фаготе в оркестре, но не помню, чтобы он участвовал в мюзиклах. Кроме того, мне казалось, что пару дней назад Джейсон хвастался, будто будет играть Тони в «Вестсайдской истории»[13].

Ханна выходит из-за кассы, проходит мимо Пейдж и подбирает три тома «Дюны», которые я положила на пол. С укоризненным взглядом в мою сторону она демонстративно ставит их на полку. Пейдж невозмутимо продолжает шить.

– Нет, просто для кино.

– Для кино нужен костюм?

Пейдж вскидывает на меня взгляд.

– Постой, ты никогда не ходила на «Рокки Хоррор» в кино?

Она так шокирована, словно это я сейчас демонстрировала свои достоинства, расхаживая по книжному магазину только в корсете и чулках.

– В кино? Это же вроде старый фильм? – отвечаю я. – И вроде плохой?

Пейдж испепеляет меня взглядом.

– Это называется кэмп[14]. Хотя фильм и старый, его каждые выходные показывают в кинотеатрах, в кино для автомобилистов, на конвентах и в других местах, и зрители одеваются в костюмы, и танцуют, и все такое. Это целое событие. Не могу поверить, что ты никогда этого не делала, – она ловко обрезает нитку ярко-розовыми ножницами. – Ханна нас всех в это втянула. В этом году мы пойдем на показ на Хэллоуин.

В этот момент у меня в голове все становится на места. Костюм Гранта, его подлизывание к Ханне, ее румянец, его огорчение, когда она показывала, что ей все равно.

– Я поняла, что происходит. Грант пытается завоевать Ханну, всесторонне унижаясь целый вечер, чтобы сделать то, что нравится Ханне.

Пейдж останавливается посреди строчки. И бросает мне сомнительный взгляд.

– Что? Нет, – фыркает она. – Грант не станет пытаться завоевать Ханну обратно. Из-за тебя, знаешь ли.

Я собираюсь сказать, что когда мы с Грантом были вместе, он явно сох по Ханне, но Пейдж продолжает:

– Даже если он и попытается, Ханна ни за что на это не пойдет. Она целую вечность отказывалась даже позволить ему тусоваться с нами.

Я киваю, но меня это не убеждает.

– Что ты тут делаешь? – прерывает мои мысли Пейдж.

– Что? – я изумленно смотрю на нее. – Ты меня заставила сюда прийти, помнишь?

– Не заставила, Брайт, – говорит она, ухмыляясь. – Слегка принудила. – В ее глазах появляется любопытный блеск. – Речь не о том, как именно ты тут оказалась. Но почему ты еще не ушла? Разве тебе нечем заняться? Чем там занимаются популярные девчонки…

– Нет, – коротко говорю я, напрягаясь от напоминания о том, что ждет меня дома. Судя по тому, как увеличивается ухмылка Пейдж, она слышит раздражение у меня в голосе.

– Когда я ехала мимо, ты как будто фотографировала граффити на «Кафе Касабланка», – говорит она, рассматривая свои ткани. Я слышу в ее голосе намек на колебания.

Я киваю, благодарная за смену темы.

– Мне нравится, как шрифт сочетается с оформлением кафе. Хороший контраст, – почему-то объясняю я. – Это для сайта, над которым я работаю.

Пейдж поднимает взгляд. Мгновение она изучает меня.

– Хм.

– Что? – готова возмутиться я. Если Пейдж считает, что я слишком тупая или скучная для веб-дизайна…

– Просто я бы не подумала, – говорит она.

Я слышу, как открывается дверь, и из туалета выходит Грант, теперь в приемлемой одежде – в джинсах и толстовке с капюшоном. Его взгляд немедленно обращается к кассе. Он делает пару шагов и останавливается с потерянным видом, словно подбирает слова.

– Ну, я же говорила, что ты ничего не знаешь о популярных девчонках, – говорю я Пейдж.

Я слежу за Грантом, у которого лицо светлеет. Он торопливо делает полшага, но резко останавливается. Оживление покидает его лицо, и он возвращается на кресла рядом с Эбби и Чарли. С мрачным видом он складывает костюм на колени и не смеется в ответ на разговор, который ведут Чарли и Эбби.

И у меня в голове начинает формироваться идея.

Я должна Гранту за то, что разрушила его отношения с Ханной. Он заслуживает место в моем списке искупления, не меньше, чем Пейдж и Брендан, и я не смогу вычеркнуть из списка Пейдж, пока не исправлю ситуацию с ее братом.

Я закидываю ручки сумки на локоть.

– Идешь домой? – спрашивает Пейдж с удивлением.

– Ага, – говорю я и, оглянувшись, вижу Ханну за стойкой; она прикладывает слишком много усилий, чтобы не смотреть на Гранта. – Удачи с, эм, «Рокки Хоррор».

– Спасибо, Брайт.

Я припарковалась в нескольких кварталах, на жилой улице рядом со школой, и всю дорогу к машине я набрасываю контуры моего нового проекта. Неважно, что мне придется ругаться с матерью или игнорировать ее во взаимной обиде. Я знаю, что мне нужно делать дальше, и мне понадобится время на планирование.

Я исправлю сразу две беды сразу.

Я снова сведу Гранта и Ханну.

Глава 14

В пятницу уроки тянутся целую вечность. Я слежу за минутной стрелкой на часах над доской и заставляю себя сосредоточиться на Гранте. Литература закончится через двадцать минут. Потом будет обед, и я смогу приступить к первой части плана. Я все продумала. Прошлым вечером я написала Пейдж имейл и узнала, что Грант на этой неделе в перерывах ходит в библиотеку готовиться к эссе. Она спросила, зачем мне это, но я не ответила.

Вчера, вернувшись домой, я отправилась прямиком к себе в комнату и остаток вечера избегала матери. В полном соответствии с моим планом. У меня были дела.

Вместо того чтобы переписывать эссе для поступления в Ю-Пенн, учитывая комментарии Пейдж, я переписывала свой список извинений. Брендан оставался недостижимым. Я добавила Гранта с Ханной и план по восстановлению их отношений. После полной неудачи, которая постигла мои попытки исправить ситуацию с Бренданом, я не ожидала, что все пройдет безупречно. Но попробовать стоит.

Ковальски наконец отпускает нас через целых семь минут разглагольствования после звонка про курсовую по «Укрощению строптивой», которую предстояло сдавать в декабре, перед зимними каникулами. Я сбегаю по лестнице, болезненно осознавая, как мало времени у меня осталось.

Я приготовила целую речь для Гранта, и если он не…

Я сворачиваю за угол и торможу так резко, что едва не падаю. Перед входом в библиотеку Эндрю разговаривает с группой парней из футбольной команды. Он меня не заметил. Я смотрю, как он прислоняется к шкафчику. Эндрю выглядит намного увереннее, чем когда-либо на моей памяти.

Я знаю, что мне нужно поговорить с Грантом, но сейчас я заворожена этим видом. И воспоминаниями. Мы учились в средней школе, когда Эндрю впервые пришел к нам домой. На нем были джинсы и футболка на три размера больше, и он нервно смеялся в ответ на мои слова. Я думала, что у нас нет ничего общего, но спустя год натянутого молчания, пока мы делали уроки у меня в комнате, он заметил мои беговые кроссовки.

После этого все стало меняться. Мы вместе бегали, пока садилось солнце, и молчание больше не было натянутым. Оно было уютным. Я привыкла к звуку его ровного дыхания, к ритму ударов наших кроссовок о тротуар. Мы пробежали, наверное, каждую улицу, каждый холм, мили и мили во все стороны. И я помню день, когда заметила, что он всегда бежал на шаг позади, чтобы наблюдать за мной. Однажды я споткнулась о бордюр, и его рука схватила меня за локоть, прежде чем я могла упасть.

Тогда я едва не поцеловала его прямо там.

Но я не была уверена, что у нас что-нибудь получится. Я знала, какой он, но не знала, каким он хочет быть. Оглядываясь на катастрофу с Грантом Уэллсом, я была не готова посвятить себя парню, не будучи уверенной, что он сам посвятил себя собственной жизни. Что он предан своим целям, предан мне.

– Кэмерон! – окликает меня капитан футбольной команды, Патрик.

Выдернутая из воспоминаний, я подхожу ближе, с надеждой глядя на Эндрю. Он что-то читает в телефоне и, что совершенно ожидаемо, даже не поднимает головы, когда я оказываюсь рядом.

Патрик посылает мне ослепительную улыбку, и я сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Интересно, сколько девушек за день получает эту улыбку?

– Ты же придешь завтра на игру?

У меня на кончике языка вертится острое высказывание о полном отсутствии интереса к такой перспективе. Но в этот момент Эндрю настороженно смотрит на меня. Он ждет, что именно так я и скажу.

– Постараюсь, – ободряюще отвечаю я, зарабатывая изумленные взгляды Патрика и остальных парней. Я кошусь на Эндрю, надеясь, что он произнесет что-нибудь, посмотрит на меня – что угодно. Но он меня игнорирует. – Увидимся, ребята, – говорю я, пытаясь не выдать огорчения.

Я иду мимо них к библиотеке, возвращаясь к речи, которую заготовила для Гранта. Но когда вхожу и замечаю Гранта, который стоит среди полок, мой непослушный разум возвращается к Эндрю.

Надо было поцеловать его в тот день, на пробежке, пока он следил за каждым моим шагом. Потому что сейчас он вообще на меня не смотрит.

От этого мне даже немного захотелось сдаться. Возможно, я никогда не завоюю Эндрю. Даже если искуплю вину перед всеми в моем списке, даже если Пейдж будет умолять его передумать.

Я останавливаюсь у стойки информации. Грант не знает, что я здесь. Я могла бы выйти из библиотеки, пообедать вместе с Морган и Эль… и со временем найти кого-нибудь нового.

Но напоминаю себе, что в таком случае буду ничем не лучше матери. Если я сдамся, не стану приносить извинений и добиваться Эндрю, то буду такой же, как мама, когда она каждый раз отказывается от работы или от нашей семьи. Я обязана сделать все, что запланировала.

Я нахожу Гранта в секции истории. Он склонился над толстым учебником, и я вспоминаю один из немногих реальных фактов, которые я узнала о нем, пока мы встречались. Он читает всю литературу по истории заранее – настолько ее любит. Особенно период Гражданской войны[15].

В библиотеке, к счастью, почти пусто. В глубине пара десятиклассников работает за компьютерами под окнами, отбрасывающими полосы солнечного света на пол. В секции истории один из столов завален папками, но за ним никого нет. Я пересекаю комнату и нахожу Гранта между полок.

– Эй, Грант, – говорю я на приличной для библиотеки громкости. Он вскидывает голову с настороженным видом. – Можно у тебя кое-что спросить? Я знаю, что ты занят домашней работой. Просто хотела поймать тебя, пока Ханны нет рядом.

У него сужаются глаза, и я понимаю, как плохо это, должно быть, звучит для парня, которого я уломала изменить девушке.

– Второй раз я на это не поведусь, – говорит он сухо, подтверждая мою догадку. – Не обижайся, но связаться с тобой было худшим решением в моей жизни.

– Знаю, – уверяю я. – Я хочу извиниться. Прости, что бегала за тобой, когда у тебя была девушка. А еще мне жаль, что я рассказала про нас Ханне и она тебя бросила.

Грант настороженно смотрит на меня. Я знаю, что будет дальше. Сейчас он пытается решить, с чего начать список претензий, который можно мне предъявить. Я уже привыкла ожидать этого от каждого, перед кем пытаюсь извиниться.

Вместо этого Грант пожимает плечами.

– Ничего страшного.

Я жду продолжения – сарказма, язвительности. Когда ничего подобного не происходит, я смотрю на него в изумлении:

– Правда?

– Приятно, что ты извинилась, – отвечает Грант, закрывая учебник. Я замечаю название на обложке – «Брат пошел войной на брата». – Но это моя вина, – продолжает он. – Я изменил Ханне. Не знаю, почему. Не обижайся, – торопливо добавляет он, окидывая меня взглядом с ног до головы.

Теперь я чувствую себя вдвойне виноватой. Я испортила его отношения, возможно, всю его жизнь, а он еще утешает меня?

Поэтому следующие слова звучат от всего сердца.

– Я хочу помочь тебе завоевать ее обратно. Если бы не я, вы бы, наверное, и сейчас были вместе, писали комиксы, косплеили Зельду[16] и… – я придумываю наугад, – Зельду-мальчика. Я знаю, что вы все еще привязаны друг к другу.

Грант краснеет в точности как в «Мордоре».

– Не понимаю, о чем ты…

– Не утруждайся, Грант, – перебиваю я, взмахнув рукой. – Я знаю, что она тоже до сих пор тобой интересуется. Ты не видел, как она рассматривала тебя в том корсете… – Я вызывающе выгибаю бровь.

Его щеки горят еще ярче, вероятно, уже по нескольким причинам. Однако он выглядит довольным.

– Постой, как именно она меня рассматривала?

– Скажем так, она точно знала, полнят ли тебя кружева в паху.

Его лицо светлеет. На одно мимолетное мгновение он выглядит так, словно я исполнила все мечты его жизни. В следующий момент он увядает и падает на один из стульев возле полок, глядя в пустоту.

– Она просто… потрясающая, понимаешь? – спрашивает он, явно не ожидая ответа. – Она вкладывает столько сил во все, что делает, а когда фангерлит по поводу какого-нибудь «Рокки Хоррора» или «Доктора Кто», становится будто… не знаю. Неудержима.

Я мягко улыбаюсь. Грант милый. Я знала это еще когда мы встречались. Но от его слов у меня ноет в груди. Вот бы Эндрю думал обо мне с такой же преданностью! Меня бы устроила даже половина.

Но это произойдет, только если я буду двигаться к своей цели.

Я сажусь напротив Гранта.

– Если хочешь, чтобы все получилось, то придется дать мне один месяц, на который ты оставишь Ханну в покое, – приказываю я. – Не флиртуй, не прикладывай усилий, чтобы с ней поговорить, не демонстрируй своих достоинств. Ничего.

– Чем это поможет? – скептически спрашивает он.

Я взвешиваю варианты ответа. Сказать это Гранту как-нибудь по-доброму вряд ли получится. Но говорить, что он слишком жалок, чтобы быть желанным, будет несколько жестоко. Так сказала бы Катарина. Я останавливаюсь на смягченной версии правды.

– Когда дело касается Ханны, ты как нетерпеливый щенок, – мягко говорю я. – Тебе нужно остыть на время и дать мне командовать парадом. Всего две недели. Если не сработает, можешь обрушить на нее все свои таланты на этом вашем «Рокки Хоррора».

Грант медлит. Он выглядит так, словно я его не убедила, но ему хочется мне поверить.

– Ты правда собираешься мне помочь? – спрашивает он наконец.

– Да, – киваю я.

Грант встает и закидывает рюкзак на одно плечо. Кидает взгляд на дверь – и мои надежды рушатся. Кого я обманываю? Конечно, он не захочет, чтобы я ему помогала.

– Нужно совсем отчаяться, чтобы вверить свою судьбу Кэмерон Брайт, которая как раз и разрушила мою жизнь, – говорит он, не глядя мне в глаза.

– Грант, – с надеждой пробую я, – ты миновал стадию отчаяния, когда демонстрировал сексуальное белье невинным свидетелям в книжном магазине.

Грант ухмыляется, и разочарование внутри потихоньку растворяется. Наконец он смотрит прямо на меня. Я задерживаю дыхание.

– Справедливо, – говорит он, и я чувствую прилив облегчения. – Один месяц.

Он проходит мимо меня. Я мысленно поздравляю себя, а потом переключаюсь на мысли о Ханне.

Позади меня раздается голос Гранта:

– Кстати…

Я оборачиваюсь, пораженная, что он все еще здесь.

– Это Линк, – говорит он, как будто я должна понять, о чем речь.

– Что?

– Зельда-мальчик, – серьезно поясняет Грант. – Его зовут Линк. Подумал, что ты захочешь знать. – Я закатываю глаза, и он направляется к двери, но останавливается еще раз, чтобы добавить: – И вот еще что, Кэмерон… Спасибо.

Он сопровождает слова искренней улыбкой. Неожиданно для себя я отвечаю тем же.

Я направляюсь к выходу из библиотеки, громко скрипя кедами по паркету, когда замечаю фигуру за столом рядом с полками – прямо там, где мы разговаривали. По пути к Гранту я разглядела папки и книги на столе, но не сразу увидела, кто к ним вернулся.

На меня с откровенным интересом смотрит Би-Би. Брендан.

Я чувствую, что краснею. За разговором с Грантом я не слышала, как он вернулся. Однако судя по выражению его лица, он все слышал.

– Ты не в кабинете робототехники, – вырывается у меня.

Он склоняет голову набок.

– Почему ты думала, что я буду там?

– Ты каждый обеденный перерыв там проводишь, – отвечаю я, прежде чем понимаю, что это может знать только сталкер.

– Эта информация – вторжение в личную жизнь, – подтверждает мою мысль Брендан.

– Знаю, – вздыхаю я. – Извини.

Он рассматривает меня. Становится любопытно, что он скажет.

– В классе робототехники проводят олимпиаду по математике для одиннадцатого класса, – говорит он секунду спустя. – Вот причина моего нахождения здесь. Но меня больше интересует твоя причина, – продолжает он. – Похоже, я не единственный, перед кем ты извиняешься.

– Скорее, пытаюсь извиниться, – отвечаю я. На его лице меньше враждебности, чем я ожидала. На нем читается веселье и что-то еще. Возможно, заинтригованность.

– Хотя некоторые люди охотнее идут навстречу, чем другие, – невзначай говорю я.

Брендан отвечает смешком. У меня расслабляются плечи.

– Ладно-ладно, не стоит чересчур льстить Гранту. Ты почти не оскорбила его, пока извинялась. – Его губы вздрагивают, как будто он вот-вот усмехнется, но пока сдерживается.

– За это я тоже могу извиниться, если хочешь. Я просто пыталась исправить урон, нанесенный твоей репутации.

Выражение лица Брендана становится не таким легкомысленным, как будто он всерьез обдумывает мои слова. Дважды за последний час я ощутила неожиданный приступ нервозности. Брендан может открыть рот и сказать, что я его совершенно не так поняла, или велеть мне проваливать в сотый раз.

Вместо этого он пожимает плечами.

– Хочешь верь, хочешь нет, мне на самом деле все равно, что ты или другие считают меня неудачником. Мне просто интересно, – он закрывает свою книгу, – откуда такое желание измениться? «Извинения» – не то слово, которое приходит в голову, когда я думаю о Кэмерон Брайт.

– И часто думаешь? – Я выгибаю бровь.

Брендан издает смешной гортанный звук.

– Не в этом смысле… просто… когда оцениваю твои работы по информатике, – заканчивает он совершенно растерянно. – А если серьезно, – он берет себя в руки, – зачем ты утруждаешься извинениями перед такими, как я и Грант?

Я решаю позволить ему прикрыться этой жалкой отмазкой. «Работы по информатике». Ха.

– Разве нельзя просто хотеть стать лучше? – спрашиваю я с наигранной невинностью. Хорошо уже, что он со мной разговаривает. Куда бы ни привел нас разговор, это намного лучше наших предыдущих встреч.

– В твоем случае – нельзя. – Теперь ухмыляется Брендан. Мне приходится подавить смешок. Он говорит прямо, но по делу.

– Справедливо, – признаю я.

– Так и почему же? – Брендан полон любопытства, и у меня появляется идея. Я подхожу к столу и кладу ладонь на его учебник.

– Скажу, если позволишь тебе помочь, – предлагаю я.

Он вытягивает учебник из-под моей руки со скептическим выражением лица.

– К сожалению, в моем случае нет девушки, с которой ты могла бы меня свести и тем самым решить мои проблемы.

– А парня?

Едва эти слова вырываются у меня, как я сразу понимаю, что следовало выразиться деликатнее. Не то чтобы я считала его геем. Я недостаточно хорошо его знаю, чтобы иметь мнение по этому поводу. И никогда не видела его в романтических отношениях с парнями. С другой стороны, с девушками я его тоже не видела. Остается гадать, случилось бы все иначе, не дай я ему то прозвище, или нет.

Он поднимает брови.

– Ты думаешь, что я гей?

– У меня не сформировано мнение по этому вопросу, – отвечаю я.

– Нет, я не гей, – говорит он. – По крайней мере, насколько мне известно. В любом случае… Кэмерон, мне ничего от тебя не нужно.

Он приглаживает кудри пальцами и откидывается на спинку стула. Его взгляд горит. Я знаю его: когда мы начали этот разговор, в нем было упрямство и, возможно, любопытство. Теперь он бросает мне вызов, требуя ответа.

– Жаль. – Я выпрямляюсь и складываю руки на груди. – Тогда ты, видимо, никогда не узнаешь моей мотивации.

Брендан спокойно смотрит на меня, взвешивая свой ответ.

– Видимо, так, – выдает он наконец.

На информатике я сажусь за компьютер и обнаруживаю один непрочитанный имейл в школьном почтовом ящике. От… Брендана Розенфельда. С легкой волной возбуждения я открываю сообщение, пока звенит звонок, и мистер Вест пишет на доске сегодняшнее задание.

От: b.rosenfeld@beaumontprep.edu

Кому: c.bright@beaumontprep.edu

Тема: Уже не восьмилетка?

Как насчет этого? Я бы попросил тебя говорить честно, но кого я обманываю? Ты всегда честна.

К имейлу приложены три скриншота; файлы названы «Школьная колдунья». Запоминается.

Я узнаю́ колдунью и мальчика, персонажей из игры Брендана. Только на этот раз он работает с элегантным сочетанием оттенков черного, синего и серебряного. К своему удовольствию я узнаю палитру, которую порекомендовала сама, – номер 27.

Я открываю поле ответа и начинаю писать, но замечаю высокую фигуру Брендана, который идет по рядам, проверяя работы. Он доходит до моего места, останавливается у края парты и одаривает меня демонстративно строгим взглядом.

– Ты же не ведешь личную переписку в классе, правда, Кэмерон? – спрашивает он.

– Конечно нет, – отвечаю я.

Брендан медлит еще мгновение, а затем кивает с этой своей едва заметной ухмылкой. Я открываю сегодняшнее задание, все еще улыбаясь про себя.

Глава 15

Я бегу, подошвы стучат о тротуар. Идеальные изгороди и большие дома Беверли Хиллз пролетают мимо, и я делаю один размеренный вдох за другим, чувствуя себя невесомой. Учитывая, сколько всяких мыслей наполняют мою голову, мне сейчас очень нужно быть невесомой.

На дворе третья неделя октября, хотя по неизменной жаре Лос-Анжелеса и не скажешь. Я преодолела три мили маршрута тренировочного забега, и использовала их для того, чтобы вытеснить из головы домашний тест по четвертому акту «Укрощения строптивой», который меня ждет. Я пробегаю мимо Каньон Гарденс и актерских агентств, остается только преодолеть Кэмден Драйв, чтобы добраться до школы.

Кристина Перри в моих ушах стихает, сменяясь мелодией звонка. Я нажимаю «Ответить» прямо на наушниках, потому что телефон закреплен в повязке на руке. Наверное, это Эль или Морган хотят помощи с домашкой. Эль ненавидит историю так же, как я – литературу, и…

– Кэмерон?

Я буквально чувствую, как у меня слабеют колени. Не знала, что такое действительно случается с людьми. Я останавливаюсь так резко, что чуть не спотыкаюсь. Голос в трубке – это голос моего отца, холодный и прямолинейный.

– Ты меня слышишь?

Он знает, что я его слышу. Он нетерпелив и хочет, чтобы я ответила.

– Ага, – говорю я, машинально приглаживая волосы. Не то чтобы он мог меня увидеть, но разговор с ним кажется чем-то официальным. Я чувствую себя очень неуместно в шортах для бега и майке.

– У меня нет на это времени, Кэмерон, – сразу набрасывается он, как я и ожидала. – Ты должна поговорить со своей матерью.

Я практически слышу, как он хмурится, и пытаюсь выровнять дыхание. Ему не понравится, что я чем-то занята, хотя он сам позвонил мне без предупреждения.

– О чем? – спрашиваю я.

– Ты прекрасно знаешь, о чем. Я очень занят и не могу каждый день ее проверять. Она взрослая женщина, но нуждается в напоминаниях, чтобы ходить на работу! Это переходит все границы.

Знаю. Прошла уже неделя с тех пор, как она перестала ходить на работу, которую нашел ей отец. Я ничего не отвечаю. Понятия не имею, что такого она ему наговорила, раз он позвонил мне.

– Я не обязан с ней нянчиться, – заканчивает он.

– А я обязана? – Едва вопрос вырывается изо рта, как я понимаю, что следовало его проглотить. Но в тех редких случаях, когда мы разговариваем, я всегда звоню ему сама. У меня есть время подготовиться, тщательно выбрать слова исходя из того, что он может сказать. Сегодня он застал меня врасплох. Он единственный человек, с которым я никогда – никогда – не говорю честно. И на то есть веские причины.

Его голос рвется из наушников, вонзаясь в меня.

– Конечно, обязана. Я делаю все возможное и невозможное для этой бесполезной женщины. – С каждым словом я чувствую себя так, будто уменьшаюсь в размерах. – Она избалована. Я ее избаловал. А ты – ты ходишь в дорогую школу, за которую я плачу, и тратишь время на своих наглых друзей. Тебе восем… семнадцать лет, а ты не можешь выпихнуть мать из дома! Это жалкое поведение, Кэмерон.

Я чувствую, как глаза обжигают слезы. Позади звучат шаги, и я отстраненно осознаю, что меня догоняет остальная команда. Больше всего на свете я хочу побежать. Но не могу. Пока отец не положит трубку, его голос будет удерживать меня на месте.

Слеза дрожит у меня на ресницах. Я ее смаргиваю.

– Извини, – говорю я, ненавидя себя за дрожь в голосе. – Я что-нибудь придумаю.

Он даже не делает паузы.

– Смотри у меня. Я ничего не прошу в обмен на блага, которые тебе даю.

– Знаю, – слабо говорю я. – И ценю это. Извини.

Пусть он положит трубку. Я хочу бежать, хочу домой – даже отчет по экономике кажется спасением. Я хочу начать ссору, которая наверняка займет весь вечер, чтобы забыть то, как он обо мне говорил. «Тратишь время». «Жалкое поведение». Но в глубине души за унижением, которое я испытываю, загорается огонек надежды. Этот огонек возникает каждый раз, когда я с ним разговариваю. Если только у меня получится найти правильные слова, то он увидит, кто я на самом деле. Что я стою его времени и нисколько не похожа на мать.

– Кстати, – я удерживаю голос ровным, что само по себе победа, – мама тебе, наверное, не сказала, но в этом семестре я взяла курс экономики. На следующей неделе мы изучаем твою компанию. – Я говорю без остановки, полагая, что если сделаю паузу, он меня перебьет.

Стоит мне закончить предложение, он сразу же резко отвечает, как я и думала:

– Кэмерон, ты вообще меня слушала? У меня нет времени болтать о твоих делах! – Его голос полон откровенной снисходительности. У меня пересыхает во рту. – Если тебе нужна цитата или что-нибудь такое, – продолжает он, – напиши Челси.

И он вешает трубку.

Еще мгновение я смотрю на телефон, пока позади меня не прекращается звук шагов. Я чувствую, как команда смотрит на меня в ожидании.

– Что случилось, Кэмерон? Мы думали, ты нас обгонишь, – слегка поддразнивает Лейла.

Я торопливо вытираю глаза и вынимаю наушники.

«Спасибо, что сделали этот момент еще хуже».

– Ты что, разговаривала по телефону? – укоряет меня Лейла, подходя ближе. – Ты же знаешь, что за это тренер заставит тебя бегать стометровки.

Мне противно, что они вот так меня застукали. Со слезами на глазах, с бледностью, которая, я уверена, не успела сойти со щек.

Все еще обиженная и напуганная, я огрызаюсь:

– Так не говори ей.

Она стоит в нерешительности.

– Я капитан команды, – неуверенно говорит она. – Я должна ей рассказать.

Я вставляю наушники обратно.

– Ну и ладно, – как ни в чем не бывало говорю я, глядя Лейле прямо в глаза, ощущая, как унижение и боль превращаются в броню, изливаются в гнев. – Если от того, что у меня будут проблемы, ты почувствуешь себя большой и важной – вперед. Мне правда все равно. А тебе это, наверное, необходимо, раз твой собственный парень едва обращает на тебя внимание.

Лейла отшатывается, словно я ее ударила. Ее лицо заливается краской, а нижняя губа дрожит, словно она вот-вот заплачет. Нет, я не горжусь тем, что вызвала такую реакцию. Но вместо извинений разворачиваюсь и бегу, позволяя ветру высушить глаза.

* * *

Вернувшись домой, я обнаруживаю мать на диване, завернутую в плед. Она спит. На журнальном столике – коробка с носовыми платками и стакан с, я полагаю, совершенно нетронутым очищающим коктейлем. Зернистый зеленый напиток загустел и выглядит просто отвратительно.

Я бросаю сумку на пол, зная, что грохота от трех учебников, которые я принесла домой, будет достаточно, чтобы ее разбудить.

Она сонно открывает глаза и находит меня в дверях.

– Кэмерон, привет, – говорит мама, поднимаясь на локтях. – Я думаю, что сделать на ужин.

Она говорит непринужденно, даже жизнерадостно, как будто это нормально. Как будто то, что моя мать спит посреди дня на диване, в пижаме, вообще может быть нормальным. Как будто не я отвечаю за то, чтобы собирать нашу жизнь по кускам, пока она ничего не делает.

С меня хватит.

– Мне все равно, найдешь ты работу или очередного родственника, который выпишет тебе чек. Но я не позволю тебе вымогать деньги у моего отца, пока ты целыми днями сидишь на диване. – Жесткость в моем голосе застает ее врасплох. Я вижу, как ее взгляд фокусируется, а на щеках появляется румянец. – Если я узнаю, что ты пытаешься обмануть его, чтобы вытянуть больше денег, я съеду.

Она заставляет себя подняться с дивана и упирает руки в бока в тщетной попытке выглядеть внушительней, чему мешают помятая пижама и спутанные волосы.

– И куда ты пойдешь? – с вызовом спрашивает она.

– Поселюсь у Эль, – отвечаю я, потому что все продумала за остаток пробежки. Ее старшая сестра поступила в Принстон и уехала два года назад, оставив комнату пустой. Я вижу, как у матери панически забегали глаза, и продолжаю: – Ты останешься совсем одна, и без меня отец не будет платить за твою аренду. Я попрошу его посылать чеки родителям Эль – не то чтобы они им нужны, но все же. Они же не тратят дни на безделье на диване.

Я знаю, что бросаю ей в лицо самый большой страх: остаться без финансовой стабильности, которую я обеспечиваю.

Мама раскрывает и закрывает рот, как будто не может подобрать слова, но не может найти.

– Кэмерон, я не… – пытается она наконец.

Я перебиваю:

– Мне не интересно, мам. Делай что хочешь. Я просто подумала, что тебе нужно знать о моих планах.

Я забираю сумку и иду к себе в комнату.

Едва за мной закрывается дверь, я сбрасываю маску уверенности и обмякаю, прислонившись к двери, упершись руками в колени и часто дыша. Мне плохо; кажется, что вот-вот стошнит. Я зла на всех: на маму, на отца, на Эндрю за то, что он такой упрямый и списал меня со счетов.

Ненавижу, что мой отец, который только что назвал мое поведение жалким, – это единственная искра надежды на то, что хотя бы одному из родителей на меня не плевать. И что он будет считать меня человеком, а не чековой книжкой. Ненавижу, что мне приходится отметать то немногое хорошее, что дает мне мать, потому что я знаю: это просто выступление перед одним-единственным зрителем.

Я достаю компьютер и быстро залогиниваюсь на портале Common App. Без колебаний загружаю туда свое эссе для Ю-Пенн. Я целыми днями ломала голову, пытаясь применить рекомендации Пейдж, и ничего не получилось. Осталось две недели до окончания приема заявок, но это эссе лучше уже не станет.

Я нажимаю «Отправить».

Потом заставляю себя дышать размеренно. Аккуратно разбираю сумку и раскладываю папки в ящики. Все, что я планировала, все будущее, которое я выстроила в надежде на то, что буду ближе к отцу, больше не принадлежит мне и находится в руках приемной комиссии где-то в Филадельфии. Я не могу об этом думать.

Надеясь на что-нибудь отвлечься, я пытаюсь сделать домашний тест по «Укрощению строптивой». Открываю пьесу на сцене, в которой Петруччио мучает свою молодую жену, Катарину.

Но сосредоточиться невозможно. Не только из-за Ю-Пенн или родителей. Я снова и снова проигрываю в голове разговор с Лейлой. Я знаю, что мои слова были жестокими. Иногда это просто невыносимо. Словно что-то ужасное гложет меня изнутри, и для того чтобы выпустить его наружу, придется или развалиться на куски, или сорваться на других. Пусть им достанется боль, сомнения и неуверенность, чтобы они тоже поняли, каково это.

Потому что я не могу позволить себе развалиться; не перед этими девчонками. Может, у меня пусто внутри, но глаза сухие. Вот что важно.

Но перед Лейлой надо извиниться. Я добавляю ее имя в список искупления вины.

Катарина заслуживает все оскорбления, которые ей достаются, до последнего. Я начинаю отвечать на вопросы теста, когда в углу экрана компьютера появляется уведомление. Это подтверждение получения заявки из Common App. Я быстро переношу его в папку «Колледж», чтобы оно не напоминало мне о себе и не действовало на нервы, и вижу последнее входящее письмо от Брендана. Я машинально снова открываю картинки. Увлекшись разглядыванием, я не могу не заметить детали персонажей. Мальчик отважно стоит перед величественной колдуньей, которая с грозным видом поднимает скипетр.

Не задумываясь, я нажимаю «Ответить».

От: c.bright@beaumontprep.edu

Кому: b.rosenfeld@beaumontprep.edu

Тема: Re: Уже не восьмилетка?

В 1000 раз меньше. Вопрос: злая колдунья обязательно должна быть блондинкой?

Я отправляю имейл, не ожидая ответа. Ничего не приходит в следующие полчаса, пока я работаю над тестом. Он наполовину сделан, когда меня отвлекает звук уведомления в компьютере.

От: b.rosenfeld@beaumontprep.edu

Кому: c.bright@beaumontprep.edu

Тема: Re: Re: Уже не восьмилетка?

Эм, да.

И все? Должна признать, он умеет быть загадочным.

От: c.bright@beaumontprep.edu

Кому: b.rosenfeld@beaumontprep.edu

Тема: Ладно, мистер НеСкажу

Но почему?

Теперь он отвечает быстро.

От: b.rosenfeld@beaumontprep.edu

Кому: c.bright@beaumontprep.edu

Тема: Лучше, мисс Достану?

Потому что блондинки неизмеримо страшнее всех на свете. Это вселенский закон.

Я внимательнее присматриваюсь к колдунье с золотыми волосами и почему-то вспоминаю шок и боль в глазах Лейлы. Судя по тому, как колдунья угрожает юному герою, нетрудно догадаться, что в конце игры ее постигнет драматическое поражение. Пусть мои ноги ноют после сегодняшней пробежки, давление в груди все равно заставляет потянуться за кроссовками. Пока не появляется второй имейл от Брендана.

От: b.rosenfeld@beaumontprep.edu

Кому: c.bright@beaumontprep.edu

Тема: Re: Лучше, мисс Достану?

К тому же у компьютерных игр такая фишка – в них должны быть горячие красотки.

Я не могу удержаться от усмешки. Отбросив кроссовки, я сажусь, чтобы написать ответ.

От: c.bright@beaumontprep.edu

Кому: b.rosenfeld@beaumontprep.edu

Тема: На что ты намекаешь?

Потому что из твоих слов следует, что ты считаешь блондинок горячими. Если ты хочешь блондинку, Брендан, я могу попробовать что-нибудь организовать. Ради искупления вины, конечно.

Я перечитываю имейл после отправки. «Что я написала?»

Прежде чем всерьез об этом задуматься, я набираю еще одно сообщение.

От: c.bright@beaumontprep.edu

Кому: b.rosenfeld@beaumontprep.edu

Тема: У тебя же есть телефон?

Напиши мне смс. Этот разговор стремительно выходит за пределы разрешенных школой тем – домашней работы и домашней работы.

(213) 807-8113

Я пытаюсь вернуться к «Укрощению строптивой», убеждая себя, что незачем ждать, пока Брендан Розенфельд захочет мне написать. Бесполезно. Я не могу сосредоточиться, ожидая звука сообщения. Когда оно пришло, я быстро открываю его.

НЕКОТОРЫЕ и ИНОГДА считают блондинок горячими. Я говорил не о себе.

Я откидываюсь на спинку стула, забыв о пробежке.

Хорошо. Ненавижу, когда парни смотрят на блондинку и сразу записывают ее в категорию «горячих».

Очень тебя понимаю. Ненавижу, когда девушки смотрят на молодого программиста/нерда/геймера и думают: «жеребец».

У нас богатый внутренний мир, знаешь ли.

Я смеюсь вслух. Не знала, что Брендан умеет шутить. Наверное, я практически ничего о нем не знала. Но чувство юмора – одна из тех черт, которые я бы точно не заподозрила в парне, запирающемся в библиотеке или кабинете робототехники при первой же возможности.

Рада, что ты мне сказал. Я избавлюсь от подобных заблуждений.

Не проблема. Хоть я и на 100 % определенно нисколечко не отношусь к парням, которые считают блондинок горячими, но все равно прослежу, чтобы из-за моей игры ни у кого не сложилось неправильного впечатления. У колдуньи будет внутренний мир, обещаю. В дополнение к тому, что она выглядит как девушка, которую НЕКОТОРЫЕ, ВОЗМОЖНО, посчитают горячей.

Я удивлена тем, как долго тянется этот разговор, как много он пишет. У него удивительные харизма и шарм для парня с репутацией нелюдима. Я начинаю подозревать, что он не общается с другими не потому, что не может, а потому, что по неизвестным мне причинам просто не хочет.

Однако сейчас он пишет мне сообщения, будто мы давние друзья. Мне кажется, это значит, что он меня не ненавидит.

Возможно, тебе стоит уменьшить объемы ее груди. Люди не заметят внутренний мир, пока их отвлекает пятый размер.

Я могла бы ожидать смущенного смайлика, однако не уверена, что Брендан открыл для себя эмодзи.

Черт. Заметила, да?

Не волнуйся. Я НИСКОЛЬКО не сомневаюсь, что она действительно не в твоем вкусе.

Хорошо. Я НИСКОЛЬКО не хотел бы вводить тебя в заблуждение.

Если бы я не знала Брендана лучше, то решила бы, что он пытается со мной флиртовать. Если бы я не знала его совсем, то решила бы, что у него неплохо получается.

По моим ощущениям, на этом беседа естественным образом заканчивается. Я оставляю его реплику без ответа, хотя в глубине души испытываю совершенно незнакомое желание продолжить разговор. Отложив телефон, чувствую, что стресс и раздражение, с которыми я пришла домой, почти рассеялись. Я точно не ожидала такого: день был ужасный, а Брендан Розенфельд сделал его лучше.

Вернувшись к домашней работе, я обнаруживаю, что хочу ее переписать. У Катарины есть недостатки. Почему они всегда приносят ей только одиночество и боль? Я меняю основную мысль и пишу новый черновик. Катарина заслуживает нести ответственность за свои ужасные поступки. Но вполне возможно, что за отвратительным поведением она – человек, а не только проблема. Человек, который должен измениться и заслуживает того, чтобы ему дали шанс.

Глава 16

Сегодня мы обедаем в столовой, потому что на улице дождь. Зал, обшитый деревом, набит людьми, которые сталкиваются локтями за длинными деревянными столами. Морган сегодня предусмотрительно выбрала бургер, но ни кусочка не откусила, потому что слишком занята подробным описанием роли, которую получила в фильме ужасов независимой компании. Я тоже была в весьма хорошем настроении, хотя дождливые дни меня обычно расстраивают – Лос-Анжелес не создан для пробежек под дождем. Когда я утром уходила в школу, мамы дома не было. Черные туфли, которые она носит на собеседования, исчезли из груды обуви в кладовке, где я их оставила неделю назад. Уже что-то.

Меня беспокоит Лейла. Если бы мы не сидели в столовой, мне не пришлось бы смотреть на нее в компании друзей. И я обошлась бы без напоминаний о чувстве вины.

Что… странно. Я не ожидала, что вообще буду чувствовать вину за сказанное, тем более что я права по поводу их с Джейсоном отношений. И это даже не дотягивает до десяти самых плохих вещей, которые я кому-либо говорила. И все же.

Она изо всех сил пыталась флиртовать с сидящим рядом Джейсоном. Я знаю, что Лейла стала более демонстративно вести себя с ним из-за того, что я сказала. Она каждую секунду виснет на нем, опускает голову ему на плечо или ерошит волосы.

– Мы будем снимать во время ярмарки колледжей. Мне все равно, ведь я не планировала поступать в колледж, – продолжает Морган. – Продюсер уже от меня в восторге, и мой партнер надеется…

Я хочу дослушать. Правда хочу. Я очень рада за Морган – она хорошая актриса, и это первая роль, в которой у нее будет возможность себя показать. Но я отвлекаюсь на Джейсона, который аккуратно снимает руку Лейлы со своих плеч, чмокает ее в щеку и встает из-за стола.

А затем идет прямиком к нашему.

Он трогает Эль за плечо.

– Эй, хочешь помочь мне с тем… делом?

У него очаровательная улыбка, которую я помню по его выступлению в «Сирано де Бержераке» в десятом классе. Эль оборачивается с выражением лица одновременно оживленным и настороженным.

Она прикусывает губу и косится на Лейлу, которая, совершенно ожидаемо, наблюдает за их общением с явным неудовольствием.

– Вы же знаете, что не должны никого обманывать? – внезапно спрашиваю я. Эль бросает на меня взгляд и хмурится.

– Ты рассказала друзьям? – шипит Джейсон из-за ее плеча.

Эль хмурится сильнее, уже в адрес Джейсона.

– Они мои друзья. Что, по-твоему, они должны думать, когда мы с тобой исчезаем в обед? Что я помогаю тебе с макияжем?

Брэд рядом со мной подавляет смешок.

– Все равно все знают, чувак. Половина футбольной команды видела вас вчера в комнате отдыха.

От этих слов гнев на лице Джейсона тает. Он поправляет рубашку, легко превращаясь из возмущенного парня в самодовольного плейбоя.

– Упс, – говорит он. Мне приходится сдержаться от гримасы отвращения. Ради Эль.

Это становится труднее, когда Джейсон втискивается между нами и плюхается на скамью. Я демонстративно отодвигаюсь от него и поворачиваюсь к Морган.

– Что ты делаешь? – Голос Эль обжигает раздражением.

– Сижу с тобой за обедом, – отвечает Джейсон, явно довольный, притворяясь, что все нормально.

Эль приглушает голос, но совершенно очевидно, что Джейсон ее взбесил.

– Это прерогатива бойфренда. А я практически уверена, что ты – бойфренд вон той девушки.

Эль говорит, что думает, не увиливая. Она подходит так и к своей карьере ютубера, и к личной жизни. Поэтому добивается такого успеха в первом – и, честно говоря, мало чего добивается во втором. Она никогда не идет на компромиссы. Я давно ее знаю и вижу, что Джейсон действует ей на нервы. Взглянув на нее, я ожидаемо замечаю знакомое каменное выражение лица и углубляющуюся складку между бровей.

– Да ладно, – Джейсон кивает в сторону Лейлы, – это скоро закончится. – Он смотрит на Эль, кажется, даже серьезно. – Я могу быть твоим бойфрендом. Только скажи.

Эль не смотрит ему в глаза, в голосе нет ни тени колебания.

– Мы об этом говорили, Джейсон.

Он накрывает ее ладонь своей.

– Эль…

Она отдергивает руку.

– Просто не надо, – пренебрежительно говорит Эль.

Высокомерие исчезает с его лица и сменяется чем-то почти уязвимым.

– Значит, я гожусь для пятнадцати минут в обед, но не гожусь для отношений? – Я слышу в его голосе боль, скрытую возмущением.

– Я с самого начала сказала тебе, чего хочу, – гневно отвечает Эль. – Ты не имеешь права удивляться.

Джейсон резко встает, едва не опрокинув мою газировку на колени Морган.

– Знаешь, – говорит он, – это ты нашла меня на той вечеринке, хотя у меня была девушка. Ты убедила меня изменить ей. Ты что, хотела просто испортить мои отношения с Лейлой? Потому что я явно не особо тебя интересую.

– Чего хотела, то и получила. Я не обязана это объяснять. – У Эль пустое выражение лица, без тени интереса. – Уходи, Джейсон.

Парень мгновение медлит, наверное, надеясь, что она передумает. Но когда Эль даже не поднимает глаз, он наконец уходит без единого слова. Как ни в чем не бывало взмахнув волосами, Эль возвращается к своему ланчу.

Я смотрю на нее с непривычной неприязнью. Мне всегда были безразличны отношения Джейсона и Лейлы. Джейсон Рид мне даже не симпатичен. Просто я вижу, насколько он морально раздавлен, а Эль это нисколько не волнует. Она выглядит довольной тем, что разрушила отношения, потому что захотела его, а потом передумала.

Меня беспокоит не только безжалостное поведение Эль. Наблюдая, как она уничтожает человека, не думая ни о ком, кроме себя, я увидела нечто знакомое.

Я бы тоже так поступила. Я уже так поступила с Грантом и Ханной.

Не знаю, может быть, я просто хочу, чтобы Эндрю признал во мне порядочного человека, или, сознательно составляя список своих проступков, я начала видеть их в новом свете… но от мысли о том, что я обращаюсь с людьми так же, как Эль, у меня в животе все скручивается в узел. Я не понимала, что происходит, не знала, что мы с Эль из себя представляем.

Мы эгоистки.

Эль очищает апельсин, подцепляя кожуру идеальными ногтями. Один за другим она складывает кусочки кожуры в аккуратную кучку.

– Брэд, ты же пойдешь на ярмарку колледжей? Тебе нужно поговорить с Гарвардом, – произносит она, видимо, уже выкинув Джейсона из головы.

* * *

Я заканчиваю сегодняшнюю пробежку в гору на минуту позже своего обычного времени. Мои мысли спутались, и это влияет даже на бег. Я вхожу в ворота школьного поля, раздраженно выжимая головную повязку. Чирлидеры тренируются собираться в пирамиду, а рядом с ними – футбольная команда, на которую я стараюсь не смотреть.

У женской раздевалки передо мной открывается вид на Джейсона, обжимающегося с Лейлой у бетонной стены спортзала. Я знаю, он надеется, что я побегу рассказывать Эль, она сойдет с ума от ревности и захочет его вернуть.

Но этому не бывать. Я вхожу в раздевалку, не удостоив их больше взглядом.

Пока я собираю сумку, входит Лейла. Она открывает свой шкафчик рядом с моим.

– Хорошо сегодня пробежали, – жизнерадостно говорит она. Неудивительно, учитывая, что она только что провела целых пять минут в тесном контакте с Джейсоном.

– Угу, – отвечаю я, не зная, что еще сказать. Застегнув сумку, я направляюсь к двери.

Но уже взявшись за ручку, я останавливаюсь, в сотый раз за сегодняшний день вспоминая свои жестокие слова о ней и Джейсоне. Как боль проступила в ее взгляде. Почему она так рада тому, что этот парень уделяет ей внимание?

Лейла входит в мой список извинений. Так зачем тянуть?

Я делаю вдох и возвращаюсь к ее шкафчику. Она поднимает на меня вопросительный взгляд.

– Слушай, – начинаю я, – извини за то, что я тебе сказала в среду, про то, что твой парень не обращает на тебя внимания. Это было гадко, и я хочу, чтобы ты знала – я об этом жалею.

Улыбка Лейлы гаснет.

– Спасибо, – говорит она. – С твоей стороны извиниться – дело большое. К тому же… – она кивает на дверь, – думаю, довольно очевидно, что ты ошиблась.

Она упирает руки в бока, но голос звучит слабо, словно она не верит в свои слова.

Я киваю, разрываемая сомнениями. Язык жжет от желания рассказать все. Но ведь это только причинит ей больше боли. Это жестокая честность, которую, полагаю, могла бы демонстрировать Катарина, просто чтобы провернуть нож.

С другой стороны, я не славлюсь добротой. Мне кажется, что рассказать Лейле будет правильно, и неважно, как это характеризует меня.

– Я знаю, что ты подумаешь, будто я хочу тебя задеть или расстроить ваши отношения с Джейсоном, – торопливо говорю я, – но мне все равно. Ты имеешь право это знать. Джейсон тебе изменяет последние пару недель.

Лейла морщится. Долгую секунду она смотрит на меня с непроницаемым выражением лица. Я знаю, что не я причиняю ей боль, а Джейсон. Но, как и во вторник, хочу сбежать, ведь теперь понимаю, что она чувствует. Я не хочу давить на нее… а может, просто эгоистично пытаюсь избежать необходимости смотреть, как она плачет.

– Так и знала, – говорит она наконец почти шепотом. И тяжело опускается на сиденье. – С Эль, да? – Она встречает мой взгляд, но в глазах нет обвинений, которых я ожидала. На ее лице скорее признание поражения. – Поэтому она его избегает.

– Эм… – Я в растерянности. Я не стану предавать Эль, даже если не вполне согласна с тем, что она сделала.

– Вообще-то не надо было мне говорить. Я не хочу знать, – Теперь Лейла разговаривает сама с собой. Она трет глаза, и голос звучит сдавленно. – Он такой урод.

– Так и есть, – отвечаю я, радуясь, что мы на чем-то сошлись. Лейла издает смешок сквозь слезы. – Честно, я не понимаю, что все в нем находят.

Она увядает. Бросает взгляд на дверь.

– Ну, раньше в нем было много милого. Пока он не стал одержим вниманием из-за того, что все обращаются с ним как со звездой.

Я киваю, не зная, что еще сказать. Трудно представить Джейсона, который не входит на каждую вечеринку гордой поступью, который не хочет, чтобы девушки – во множественном числе – внимали каждому его слову, и не стремится в первую очередь к тому, чтобы все знали его имя. А что, если я не знала того Джейсона, именно потому, что его все это не интересовало, а тихий милый парень не попал бы в поле моего внимания?

Лейла встает. Я следую за ней к двери. Она медлит, и я понимаю – это потому, что ее может ждать Джейсон. Протягивая руку, я толкаю дверь. У меня никогда не получалось утешать, но, надеюсь, она понимает, что здесь я на ее стороне.

Мы выходим наружу. Его нет. Лейла окидывает поле взглядом. Где бы Джейсон ни был, его не видно. Не знаю, что это – облегчение или последняя пощечина.

– Ты этого не заслужила, – сбивчиво говорю я. – Он должен оставаться с тобой честным.

– Должен, – говорит она, не сводя глаз с какой-то точки вдали. Затем оборачивается ко мне. – Зато ты была. Спасибо.

Глава 17

Я нахожу идеальное парковочное место перед «Глубинами Мордора». Это определенно хорошее предзнаменование.

Проводив Лейлу к машине, я приехала в книжный магазин, полная решимости. Прежде чем войти в «Мордор», я открываю блокнот и редактирую свой список извинений.

Люди, перед которыми нужно извиниться, и способы это сделать

• Пейдж Розенфельд, за то, что назвала ее жалкой – исправить ситуацию с Бренданом

• Брендан Розенфельд, за прозвище, которое предположительно испортило ему жизнь – найти способ вернуть ему популярность

• Грант Уэллс и Ханна Варшоу, за худшие двухмесячные отношения в истории – свести их обратно

• Лейла, за то, что сказала гадость про отношения с Джейсоном – рассказать ей правду о том, что ее парень делает у нее за спиной

Уверена, что смогу достичь успехов в проекте «Грант и Ханна». Для Пейдж у меня тоже есть новости. Я переписывалась с Бренданом. Это наверняка принесет мне очки, а может, даже прощение Пейдж.

К фонарному столбу на тротуаре прислонено зеркало, и перед ним пожилой джентльмен в красном пальто делает селфи. Я почти вхожу в магазин, когда дверь открывается – и выходит Пейдж.

Она останавливается, узнав меня.

– Что ты здесь делаешь, Брайт?

– Эм… Ищу тебя, – неуверенно говорю я.

Пейдж отвечает усмешкой.

– Осторожно, – предостерегает она. – Если бы я не знала тебя лучше, то решила бы, что ты хочешь со мной дружить.

Я возвращаюсь к своим обычным манерам.

– «Дружить» – это слишком громко сказано.

Пейдж смеется.

– Куда ты идешь? – спрашиваю я. Она кивает на крохотную парковку «Мордора».

– К Эндрю, я совершенно забыла, что обещала помочь ему с презентацией по истории. – Она огибает меня. – Я должна была быть у него дома пятнадцать минут назад.

Мою грудь пронизывает вспышка ревности. Это я обычно делала уроки с Эндрю, а не Пейдж. «Я тут не просто так», – напоминаю я себе.

– Постой, – говорю я, догоняя Пейдж у машины. Я замечаю пару вмятин, которых не было, когда я помогала ей со швейной машинкой несколько дней назад. – Брендан дал мне свой номер телефона.

Пейдж останавливается, взявшись за ручку дверцы, и с намеком выгибает бровь.

– Все не так! – восклицаю я. «По крайней мере, я в этом относительно уверена». – Просто…

Не знаю, что я собиралась говорить Пейдж, кроме этого.

– Ты знала, что он отлично шутит? – спрашиваю я, а потом вспоминаю, что разговариваю с его сестрой.

– Знала, Брайт, – говорит она и улыбается.

Не уклончивой кошачьей улыбкой, которую я получала каждый раз, когда сообщала что-то чрезмерно честное или незапланированно обличающее. Я никогда не получала такую улыбку – счастливую, настоящую, даже, возможно, гордую.

Эта улыбка задерживается всего на секунду, прежде чем в ней появляется доля юмора.

– Ты поэтому пришла? – спрашивает она. – Чтобы сообщить мне, что мой брат не бездарен в искусстве шуток? Могла бы сказать это в школе. Или тебе будет стыдно, если твои друзья узнают, что мы с тобой практически лучшие подружки?

– Мне не стыдно! – протестую я. Пейдж открывает дверцу машины, бросая на меня полный сомнения взгляд, ироничный и приправленный чем-то еще. Чем-то похожим на смирение. – Правда! – говорю я.

– Докажи, Брайт, – отвечает она. Я замечаю, что в машине полный бардак. Учебники, фантики от жвачки, банки йерба мате[17] и настоящие CD-диски собрались в хаотичный ворох на пассажирском сиденье. Не знаю, чего я ожидала.

– Потусуйся завтра со мной на ярмарке колледжей, – говорит Пейдж. – Там все будут.

– Ты что, приглашаешь меня на дружеское свидание?

Пейдж пожимает плечами.

– А ты принимаешь приглашение?

Я копирую ее непринужденность.

– Почему бы нет?

Пейдж закрывает дверцу и заводит мотор. Она опускает окно, выезжая со своего места.

– Не продинамь меня! – кричит она в окно и подмигивает. Я закатываю глаза в ответ и обнаруживаю, что улыбаюсь. Я качаю головой.

Чувство юмора Пейдж нравится мне все больше.

Наверное, это у них с братом общее.

Замерев посреди парковки, я решаю, стоит ли ехать домой. Мне нужно переделать задачу по экономике, которую я запорола, и закончить собирать материалы по стажировке, чтобы ночью отправить их в отдел кадров. Но я полчаса ехала от дома, чтобы добраться до книжного магазина, и, наверное, уже настроилась на то, чтобы какое-то время здесь потусоваться.

Но прежде чем я успеваю подойти ко входу, задняя дверь открывается, и на парковку выходит Ханна в футболке «Глубин Мордора» с ворохом пустых картонных коробок, которые волочет в сторону мусорки.

То ли она меня не заметила, то ли игнорирует – не знаю. И то, и другое одинаково вероятно. На парковке пусто, и хотя я предпочла бы пройти внутрь и отложить эту беседу, нельзя упускать такую возможность поговорить с ней один на один. Судя по всему, Грант прилежно следовал моим приказам и не доставал Ханну своим постоянным заигрыванием. Настало время приступить к своей части плана.

– Привет, Ханна, – говорю я, заставляя голос звучать дружелюбно. Я готова на все, чтобы заслужить ее расположение. – Тебе помочь?

Ханна не отвечает. Не знаю, слышала она меня или нет. Трудно поверить, что не слышала – в Фэйрфаксе не настолько шумно, несмотря на отдаленный ритм хип-хопа из окна машины и гомон торговцев на тротуарах. Ханна закидывает коробки в мусорный бак и хлопает крышкой сильнее, чем требуется.

– Нет, – резко говорит она.

Ну, по крайней мере, она меня слышала.

– Ханна, – мягко начинаю я, – я хотела с тобой поговорить. Мне нужно извиниться…

Ханна разворачивается, гневно сверкая глазами.

– Не надо, Кэмерон, – рычит она. – Я знаю, что ты делаешь. Пейдж объяснила, что ты хочешь заслужить ее прощение или что-то такое. Если ты собираешься извиняться за то, что переспала с моим бойфрендом, – не надо.

Я уже не новичок в извинениях и ожидала этого.

– Извини, Ханна, – настаиваю я. – Я хочу, чтобы ты знала: мне жаль. Я заслуживаю твой гнев.

– В том-то и дело, – отвечает Ханна, – заслуживаешь не ты. Виноват Грант. Конечно, то, что ты сделала, мерзко. Но со стороны Гранта это было в тысячу раз хуже. – Ханна запускает пальцы в волосы и раздраженно выдыхает. – Виноват он – и я, раз вообще стала встречаться с таким ничтожным куском дерьма.

Я морщусь. «Кусок дерьма». Это будет непросто.

– Он ужасно переживает, Ханна. Если ты… – осторожно начинаю я.

– Нет-нет-нет, – перебивает меня Ханна, снова встречая мой взгляд. Угроза из ее глаз никуда не делась. – Я не держу на тебя обиды. Но совершенно не хочу твоих советов об отношениях. Ты – нехороший человек, – говорит она. – Вы с Пейдж можете теперь заплетать друг другу косички и так далее. Но мы с тобой никогда не станем друзьями, и мне никогда не понадобится твое мнение о Гранте, обо мне или о чем бы то ни было.

Не дожидаясь ответа, Ханна направляется к двери.

Не то чтобы мне есть что сказать в свое оправдание.

Она захлопывает дверь с такой силой, что сбивает знак «Парковка занята» рядом с въездом на стоянку. Я ставлю его прямо. Конечно, есть искушение пойти за Ханной внутрь, просто чтобы ее подоставать, но это не поможет моему плану. Похоже, я все-таки еду домой. Возвращаясь, я едва могу вспомнить, где припарковалась, потому что голову полностью занимают две мысли. Первая – я правда устала от того, что люди напоминают мне, какой я плохой человек.

Вторая – это «укрощение» оказывается сложнее, чем я ожидала.

Глава 18

Мама в экстазе. У нее новая работа. Не просто работа – «возможность», говорит она нараспев каждый раз, когда я оказываюсь в зоне слышимости. Она подает кофе в Гильдии американских режиссеров. Тем же слегка маниакальным тоном она объясняет, что совершенно уверена: Майкл Бэй, или Кристофер Нолан, или кто-нибудь еще заглянет к ней за своим тройным американо и заметит ее, свою новую звезду.

Не знаю, что делать с таким перепадом настроения. И не знаю, помнит ли она вообще, что пару дней назад я поставила ей ультиматум, или, к своему удобству, «забыла». Но точно знаю, что климат в квартире определенно несколько странный. Она стала рано подниматься с кровати, готовить настоящую еду – не смузи – и ходить на йогу. Что было бы неплохо, не начни она также болтать как тараторка и слушать музыку до двух часов ночи.

Сегодня утром она вылетела из квартиры, пританцовывая, бросив через плечо, что идет заниматься гангста-рэп-йогой в парке Лафайет, и придет после десяти. Я воспользовалась этой возможностью, чтобы заняться уборкой квартиры, которую давно пора было сделать.

Видимо, ее вновь обретенного фокуса не хватало на то, чтобы подобрать грязные носки с пола спальни. Я осторожно складываю их в корзину. Под кроватью я обнаруживаю небольшой ворох упаковок от вредной еды. Чипсы, арахисовое масло, пустая бутылка «Спрайта». Я знаю, что она часто объедается, когда впадает в депрессию. Но на фоне йоги и готовки остается надеяться, что она на время сделает перерыв.

Я складываю одежду рядом со стиральной машиной и сушилкой, когда слышу, как открывается и закрывается дверь. Мгновение спустя входит мама с бутылкой воды в руках и румянцем на лице. Не удостоив взглядом ворох блузок, над которыми я работаю, она опускает крышку унитаза и садится на нее.

– Как твоя йога? – терпеливо спрашиваю я.

Мама удовлетворенно вздыхает.

– Потрясающе. Моя энергия полностью обновилась.

Я проглатываю предложение направить эту энергию на складывание одежды. Она продолжает:

– Знаешь, как я это определила?

– Нет, мам. – Я демонстративно вытягиваю у нее из-под локтя футболку с марафона в парке Гриффит. Она продолжает пребывать в неведении. – Как?

– На парковке мне вслед свистели мужчины, кажется, целых четверо. В последний раз такое было до того, как я встретила твоего отца. – Она с удовлетворенным видом пьет воду. Я скрываю, что меня тошнит, за футболкой, которую складываю. – Майкл Бэй, – уверенно говорит она. – Вот увидишь, однажды войдет Майкл Бэй и увидит меня. И для нас все изменится, дочка. Сама увидишь.

Я сосредотачиваюсь на точности складок, чтобы не сказать, что Майклу Бэю кофе, наверное, носят ассистенты. Скорее всего, у его ассистентов есть свои ассистенты, которые носят кофе им.

– И когда твой отец в следующий раз будет в городе… – Она смотрит на меня с намеком, которого я предпочла бы не видеть. – Мы с тобой знаем, что у него ко мне слабость, как бы сильно он ни сопротивлялся.

В этом я не могу с ней поспорить. К сожалению.

– Подожди, пока он не увидит новую меня. – Она любуется своим отражением в зеркале.

С меня хватит.

– Почему ты вообще хочешь вернуть папу? – спрашиваю я, бросая футболку, которую держала, на стиральную машинку. – Он тебя только огорчает и ясно дал понять, что не собирается на тебе жениться. Даже когда вы еще были вместе.

Мама вскакивает с унитаза и одаривает меня снисходительным взглядом, как будто я всего лишь подросток, который ничего не понимает в ее непостижимо взрослой любовной жизни.

– У нас очень сложные отношения, Кэмерон. – Она подчеркивает слово «сложные». – Настоящая любовь никогда не дается легко, знаешь ли.

Она вприпрыжку выходит из комнаты. Мне хочется пойти следом. Убедить ее, что не следует тратить время на то, чтобы сохнуть по моему отцу.

Однако меня осеняет, что это лицемерно. Как я могу говорить кому-то, что им следует отказаться от человека, которого они желают? Разве я не провожу каждый день, тоскуя по Эндрю и мечтая, чтобы он вернулся ко мне?

Как ни странно, мама права. Настоящая любовь никогда не дается легко. Просто она стоит вложенного труда.

Глава 19

Вечер субботы. Ярмарка колледжей.

Я – сгусток нервов, завернутых в белую блузку и черные брюки. Мне нужно произвести впечатление на представителя Уортона – настоящего члена приемной комиссии в Калифорнии, который будет читать мою заявку и определять будущее. У меня 1440 баллов по экзамену SAT[18] – это нижний предел диапазона проходных баллов в Пенн; пока еще четверка по экономике и не подтвержденная официально стажировка в компании отца, так что мне нужно хоть чем-то выделиться. Произвести впечатление. Индивидуализировать свою заявку. Мучительные слова чрезмерно квалифицированных консультантов Бомонта по поступлению в колледж звучат у меня в ушах снова и снова.

Обычно я не нервничаю из-за школьных вопросов. За исключением экономики. В остальном я невозмутима. Но ярмарка колледжей – это другое. Это не соревнование в том, как много я занималась, как много работала. Это рекламная акция, где у каждого гардероб богаче моего, репетитор эксклюзивнее, летний опыт «работы на благо общества» экзотичнее.

Эль и Брэд находят меня на входной лестнице. Эль с восхищением окидывает взглядом мой наряд, слегка успокаивая мои нервы.

– Очень элегантно, Кэм, – говорит она. – Мне нравится.

Я бросаю взгляд на свои туфли, одергиваю блузку и знаю, что Эль читает неуверенность по моим жестам. Она скидывает блейзер и протягивает мне. – Вот, добавь.

Я благодарно улыбаюсь.

– Тебе он не нужен?

Она смеется.

– О чем ты. Я здесь только потому, что родители заставили. У меня свои планы на следующие четыре года, и колледж в них не входит.

Эль с десятого класса говорила, что не собирается подавать документы в колледж. Однако я знаю ее родителей. Знаю, что они заставят ее, и без тени зависти знаю, что она поступит куда угодно. Я видела, как она составляла отчеты о доходах для подкрепляющего заключения; слышала, как она ведет переговоры о партнерстве по телефону. Ее бизнес – настоящий бизнес.

Тем не менее, она замечательно выглядит и без блейзера.

– Жаль, что родители меня не понимают, – закатывает она глаза. – Морган повезло, что ее предкам все равно.

Я бросаю взгляд на Брэда, который оценивает джипы и спортивные машины, из которых выходят наши одноклассники.

– Как дела у Морган на съемках? – спрашиваю я.

– Думаю, хорошо, – бормочет Брэд. Он теребит воротник своей рубашки от Brooks Brothers и явно встревожен. – С партнером, который играет главную мужскую роль.

Мы с Эль обмениваемся веселыми взглядами.

– Ты правда никогда не видел ее партнера? – уточняет Эль. – Даже на «ай эм ди би»[19] не смотрел?

– Еще нет, – ворчит Брэд. – Я бы посмотрел, но не знаю, как его зовут. Морган всегда называет его только «партнер». – Он довольно убедительно имитирует голос Морган. – «Партнер забыл слова». «Партнер купил всем ланч». «Мы с партнером изображали секс перед всей съемочной группой».

Эль сгибается пополам от хохота.

– Почему ты не спросишь, как его зовут? – выдавливает она.

– Но как? Это будет выглядеть так, словно я безумно ревную и не уверен в себе.

Эль разражается смехом.

– Я его видела, – вставляю я. – Морган послала мне пару кадров из фильма для ее сайта. Тебе не о чем беспокоиться, Брэд.

– Спасибо, Кэм. – Брэд касается идеально зачесанных волос, выглядя очаровательно неубежденным. – Я знаю, что беспокоиться глупо. Я хочу, чтобы Морган реализовала свои мечты на сто процентов. Но что случится, когда она будет сниматься, ну там, с Крисом Праттом? Она обожает Криса Пратта!

– Все обожают Криса Пратта, – задумчиво подтверждает Эль.

Брэд всплескивает руками.

Мы поднимаемся по лестнице, пересекаем холл и выходим во двор, где в рамке из безупречно подстриженных зеленых изгородей все заполнено людьми. Толпы подступают к каждому столу. Если бы я оказалась возле изысканно украшенного восьмиугольного фонтана в центре двора, то побоялась бы, что меня в него столкнут. Даже ходить будет тяжело.

Лиза Грамерси в образе президента класса раздает программки, наслаждаясь каждым моментом, в который выглядит как лидер всей школы перед представителями Гарварда, Принстона, Пенна. Я бы ее ненавидела, не будь она такой неприлично милой.

– Уф, – Эль возмущенно облокачивается на Брэда, – лучше побыстрее с этим разобраться. Придется поговорить с Принстоном ради отца. Он проверит, есть ли у меня программка или отметка в качестве доказательства. Он не говорил, что будет это делать, но я знаю. Брэд, ты идешь к Гарварду?

Брэд кивает. Его отец учился в Гарварде на юридическом, с Обамой.

– А Кэмерон поговорит с Пенн, – заключает Эль.

– Плющи в дальнем конце двора, – откуда ни возьмись сообщает Лиза. Не знаю, как она выбралась из толпы, чтобы подойти к нам. Но вот она: черные кудри в хвосте, жемчужины в ушах. Прежде чем я успеваю разозлиться на то, что она подслушивала, она посылает мне взгляд дружеской зависти. – Какой у тебя отличный блейзер, Кэмерон.

Я улыбаюсь. Эль тоже, замечаю я уголком глаза.

– Спасибо, Лиза, – говорю я. – Ты тоже выглядишь очень хорошо.

Лиза широко улыбается и исчезает.

– Конечно же, они в дальнем конце, – невозмутимо говорит Эль.

Мы уже направляемся в толпу, когда я замечаю Пейдж – и с ней Брендана. Они втиснуты в очередь к школе, баннер которой я не могу прочитать целиком. Какой-то технологический институт. Мистер Сам-По-Себе выглядит не так неуверенно, как я ожидала, и я вспоминаю, как невозмутим он был в нашей недавней переписке. Взгляд Брендана время от времени поднимается от брошюры, как будто он оценивает представителя колледжа у стенда и подслушивает разговоры одноклассников. На нем темно-серый костюм, натянувшийся на широкоплечей фигуре; кудрявые волосы причесаны как раз достаточно, чтобы Брендан выглядел… хорошо.

– Я вас позже найду, – сообщаю я Эль и Брэду.

Эль останавливается. Оглянувшись через плечо, она замечает Пейдж и склоняет голову набок.

– Хочешь, чтобы мы тебя подождали? – неуверенно спрашивает она.

– Эм… не стоит. Я обещала некоторым людям, что немного с ними потусуюсь.

Что-то мелькает на лице Эль, жесткое и любопытное. Она открывает рот, как будто собираясь что-то сказать, но потом закрывает, и ее черты разглаживаются.

– Окей, – говорит она. – Удачи. Хотя вряд ли она тебе понадобится, с твоим-то отцом.

Я киваю, радуясь, что она понимает ситуацию с Пейдж, но жалея, что она упомянула отца. Не то чтобы он хотя бы замолвит доброе слово о своей дочери в его альма-матер. Но с другой стороны, если меня не примут… я его не просто разочарую. Я окажусь недостойной.

Когда речь заходит о моем отце, наследие – это не дар. Это тюрьма.

Отмахиваясь от знакомого страха, я присоединяюсь к Пейдж и Брендану.

– Ого, – говорю я, подходя. – Вот оно, неопровержимое доказательство того, что Брендан иногда выходит на улицу.

– Я здесь, потому что отец меня заставил, – отвечает он натянуто. Пейдж косится на него с нескрываемым беспокойством.

– Ты можешь глянуть другие школы, кроме МИТ, – предлагает она. – Если хочешь.

Брендан смотрит через головы толпы с высоты своего невероятного роста. Очевидно, что он предпочел бы оказаться где угодно, лишь бы не здесь; и я знаю, что Пейдж тоже это видит. Он оборачивается к сестре, и его лицо смягчается.

– Ага, – говорит он. – Посмотрю.

Они с Пейдж обмениваются взглядами. Мне остается гадать, в насколько личный момент я ворвалась, пока Пейдж не тыкает меня в руку.

– Готова к нашему свиданию?

Брендан вскидывает голову, явно не уверенный, что правильно расслышал. Мы с Пейдж глядим друг на друга.

– Разве не похоже, что готова? – Я томно смотрю на Пейдж, поправляя лацкан. – Для тебя я нарядилась и все такое.

– Это… все открывается в новом свете. – Брендан с любопытством наблюдает за нами.

– Расслабься, Брендан. – Пейдж тянется, чтобы пристроить подбородок на плече брата, с его баскетбольным ростом. – Мы шутим.

– По большей части, – добавляю я.

Брендан моргает.

– Рад, что вы нашли друг друга. А я пойду к стойке МИТа. – Он мягко ерошит волосы Пейдж. – Не стесняйтесь, продолжайте ваше не-свидание без меня.

Он уходит, и мы с Пейдж обмениваемся веселыми взглядами.

– На самом деле, я не хочу ждать в этой очереди, – сообщает Пейдж. – У них есть программа по компьютерному дизайну, и я думала, что она заинтересует Брендана, но сама видишь… – Она указывает в ту сторону, где он исчез в толпе.

– Куда теперь? – спрашиваю я.

– РИСД[20] и Тиш[21]. А ты?

Я ухожу от ответа, переключаясь на выбранные Пейдж вузы.

– Школа искусств, значит?

Пейдж пожимает плечами.

– Наверное. Я не Брендан – он такой гениальный, что, наверное, может выбрать любой вуз, который захочет.

– Но ты здесь на стипендии, – отвечаю я. – Ты должна быть такой же гениальной.

Пейдж качает головой.

– Не настолько, как Брендан. Поверь мне.

И снова я не могу до конца разобрать сочетание эмоций в ее голосе. Я слышу… не зависть. Скорее, гордость, тесно сплетенную со стремлением защитить.

Мы проталкиваемся через толпу, наступая на ноги одноклассникам, и, наконец, добираемся до стойки РИСД. Я жду, пока Пейдж заберет пару брошюр; в животе у меня все сжимается – всего в нескольких столах стойка Пенн. Я практически под их синим плакатом с гербом.

Наверное, Пейдж замечает, как я на него смотрю, когда возвращается от стола РИСД.

– Хочешь глянуть? – Она показывает головой вверх, поймав мой взгляд.

– Эм, – медлю я, – не сейчас.

Пейдж кивает. Я благодарна, что она ничего не сказала об очевидном напряжении у меня в голосе. Я снова следую за ней в толпу, полагая, что мы направляемся к столу Тиш или, может, Кэл-Артс[22]. Я читала, что их программа сравнима с вузами восточного побережья.

По дороге я поглядываю в толпу, мельком замечая Брендана. Он добрался до конца очереди к столу МИТ и разговаривает с представителем вуза. Не просто разговаривает – очаровывает его. Расправив плечи, с щегольской уверенностью на лице, Брендан заканчивает какую-то историю или объяснение, и представитель разражается искренним смехом. Если бы я не видела, как Брендан каждый обед отсиживается в одиночестве в классе робототехники, то ни за что бы не поверила, что этот собранный и харизматичный парень – тот же человек.

Я начинаю что-то говорить Пейдж, но вдруг она без предупреждения ныряет за стенд. Щеки у нее вспыхивают так ярко, что соревнуются с волосами.

Я оглядываюсь по сторонам в недоумении, пока не замечаю Джеффа Митчелла. И это чудо – и благословение, – что я не замечала его раньше. На нем ужасный розовый блейзер с зеленым галстуком в полоску – костюм, который призван сообщить представителям вузов, что ему плевать на их мнение, потому что папочкины пожертвования обеспечат ему все, что он пожелает.

Я неуверенно кошусь на Пейдж.

– Скажи, когда он уйдет, – шепчет она.

Я слежу за Джеффом, пока Пейдж прячется. Единственная подготовка к колледжу, которую он здесь получает, – практика для неизбежной карьеры приставателя к девушкам на вечеринках братства. Сейчас он пялится на группу десятиклассниц. Когда они, явно недовольные этим, перебираются в другое место, он идет следом.

Я подаю Пейдж знак выходить.

– Не хочешь объясниться?

– А что, нужно? – скептически спрашивает Пейдж. – Это Джефф. Он отстой.

– Но ты хотела с ним замутить, – отмечаю я.

– Я с ним замутила, – откровенно поправляет меня Пейдж.

Удивляясь, я про себя задумываюсь, почему тот вечер закончился для нее слезами. Но не имею права спрашивать.

– Не могу поверить, что ты правда мутила с Джеффом Митчеллом. Он что, показал тебе свою чувствительную сторону, которую скрывает за манерами козла? Наверное, ты помогала ему со школьным проектом, и он увидел, что ты не чудо в перьях, которым тебя все считают. А ты узнала, что он заботится о своей больной бабушке или что-то такое, когда не пытается выглядеть крутым перед друзьями.

Пейдж смеется.

– Угадала? – настаиваю я.

– Нет, – отвечает она. – Я знаю того же Джеффа Митчелла, что и все остальные, ко всеобщему сожалению. Я едва обменялась с ним парой слов.

– Тогда почему? – спрашиваю я с искренним интересом. – Почему ты с ним мутила?

– Потому что он горяч. – Она говорит медленно, словно объясняет ребенку. – Разве нужна другая причина?

Я смеюсь.

– Логично. Это я могу понять. Просто думала, что у такой, как ты, найдутся менее поверхностные причины, чем у остальных, – поддразниваю я.

– Странные творческие натуры могут быть весьма поверхностными, – уверенно отвечает она.

– Теперь я знаю.

Я собираюсь спросить Пейдж, куда мы направляемся, когда ее лицо проясняется. На мгновение я исполнилась надежды, что одна из десятиклассниц дала Джеффу Митчеллу пощечину и Пейдж это увидела. Пока не проследила за ее взглядом на…

Эндрю.

Пейдж машет ему, явно нисколько не замечая, что я на грани нервного срыва. Не то чтобы я не хочу разговаривать с Эндрю – я уже много дней хочу поговорить с ним, – только не здесь. Не в этой толпе с накаленными нервами, когда у меня нет ни малейшего представления, что сказать, или как перевести разговор на то, насколько активно я работаю над исправлением тех плохих поступков, за которые он меня ненавидит.

– Пейдж… – слабо начинаю я.

– Эй, Эндрю! – окликает она, не обращая на меня внимания. Не знаю, забыла ли она, что Эндрю меня ненавидит, или знает и хочет посмотреть, как я мучаюсь. Он отвечает Пейдж дружеским кивком, как делают парни, и направляется к нам.

Я вижу, когда он замечает меня, потому что в этот момент его лицо каменеет.

Это не способствует укреплению уверенности в себе.

Но Эндрю преодолевает оставшиеся до нас метры, пробираясь через извилистую очередь в один из колледжей Лиги Плюща. Пейдж его по-дружески обнимает.

– Привет, Пейдж, – говорит он с очевидным дискомфортом в голосе. – Я как раз собирался сходить в Беркли. – Он кивает, указывая поверх наших голов, ни разу не взглянув мне в глаза. – Вернусь через…

– О, подожди меня! – упрашивает Пейдж. Я не могу не заметить искры раздражения в глазах Эндрю. – Я тоже хотела сходить к Беркли, но мы прямо рядом с Праттом[23]. – Она указывает на стойку рядом. – Всего пару минут, обещаю.

Эндрю, кажется, хочет возразить, но только кивает, и Пейдж бросается к стенду Пратта.

Оставляя нас с Эндрю наедине.

– Привет, – говорю я. В голос просачивается надежда; он звучит высоко и ужасно противно.

– Привет, – отвечает Эндрю.

Я морщусь. Отличное начало. Мы единственные в этой толпе, кто не болтает друг с другом, и это ужасно неловко. Я не знаю, что делать – смотреть на него или непринужденно достать телефон.

– Я на дружеском свидании с Пейдж, – выпаливаю я, немедленно понимая, что это, наверное, самое странное начало разговора в истории. И меня несет. – Просто… мы тут вместе. Как на свидании. Только мы просто друзья. Ты же знаешь.

Эндрю сердито смотрит на меня. Он определенно не знает.

– Вы с ней друзья? – спрашивает он, явно не желая включаться в разговор.

– Непонятно, – искренне отвечаю я.

Нам обоим нечего добавить. Пауза перерастает в неловкость, пока наконец Эндрю не объявляет, с ноткой вызова в голосе:

– Вы с Пейдж совершенно не похожи.

Я улавливаю намек. Эндрю определенно говорит не о моих светлых волосах и разноцветных прическах Пейдж, и не о том, как неуместно бы выглядела ее толстовка с «Захватчиком Зимом[24]» в моем гардеробе. Он явно говорит: «Пейдж – понимающая. Пейдж помогает мне с уроками. Ты осуждаешь людей. Ты…»

Знаю, Эндрю. Знаю.

Я вспоминаю «Укрощение строптивой» и глотаю то, что, как мне кажется, сказала бы Катарина.

– На самом деле мы с Пейдж не такие уж и разные, – сообщаю я. – У нас довольно похожее чувство юмора.

Кроме того, она время от времени не сдерживается в своих комментариях. Я помню, как она разнесла мое эссе для Ю-Пенн и какие ядовитые реплики доставались мне с тех пор. Это у нас общее.

– Вот только Пейдж не заботит внешнее. – Эндрю посылает мне жесткий, обвиняющий взгляд. Я глотаю ответную колкость – Пейдж сама назвала себя поверхностной.

– Меня тоже на самом деле не заботит внешнее, – говорю я вместо этого. Эндрю хмурится, но несмотря на сомнения, растущие во мне, я продолжаю: – Знаю, ты думаешь, что я обратила на тебя внимание только тогда, когда тебя взяли в команду. Но к команде это не имеет никакого отношения, честно. Ты мог бы получить идеальный балл по SAT или главную роль в весеннем мюзикле. – У Эндрю дергаются губы, и я подозреваю, он вспоминает, как рассказывал мне, что опи́сался, играя эльфа в «Эльфах и башмачнике[25]» во втором классе. – Я просто ждала, когда увижу, что ты можешь посвятить себя чему-то. Хотела знать, что ты умеешь стараться по-настоящему.

Протест в его глазах слегка угасает. Если бы не обстоятельства, я бы предположила, что он сменяется интересом.

– Когда мы познакомились, у тебя не было настоящих хобби или целей, – говорю я. – А потом мы стали вместе бегать, и я поняла, что ты на самом деле спортивный. Мне просто хотелось, чтобы ты приложил усилия.

– И пришел к успеху, – добавляет он.

– Усилия – это хорошо, – не отступаю я. – Успех – лучше. Ты знаком с моей мамой. Ты знаешь, кто мой отец. Разве можно винить меня за то, что меня это заботит?

Я заглядываю Эндрю в глаза, и их выражение становится мягче. В приливе надежды я чувствую, как его оборона слабеет, а сопротивление начинает угасать. Он опускает скрещенные до этого на груди руки. Толпа вокруг нас сдвигается, и он оказывается ближе.

– К слову о беге, – говорит он, – я слышал, что ты недавно побила школьный рекорд на тренировке.

И все внезапно становится просто. Я рассказываю, что мне тяжело далась первая миля, потому что было ветрено, как я набрала полминуты на последнем броске, когда все остальные уже устали. Он хвастается тем, что самый быстрый в команде, подробно описывает новый маршрут, который нашел рядом с домом. Все происходит инстинктивно, как пробежки, по которым я тосковала последние пару недель.

Я собираюсь с духом, чтобы коснуться его руки, когда над толпой выныривает кудрявая голова.

Брендан пробирается через двор, аккуратно раздвигая одноклассников, но не уделяя им ни капли внимания. Ни один человек не подзывает его к себе. Он – одиночка, пустое место в форме человека, которое движется среди групп жизнерадостно смеющихся десятиклассниц и парней, обменивающихся результатами спортивных программ. С его лица пропал энтузиазм, который я видела в разговоре с представителем МИТ, и остается только гадать, почему он всегда один, если обладает такой харизмой. Гадать, не я ли в этом виновата.

– Я думал, тебя не заботит внешнее, – говорит Эндрю, и его голос режет как бритва. Я снова поворачиваюсь к нему, не понимая. Он кивает на Брендана, и я осознаю, что хмурилась, пока на него смотрела.

– Знаешь, – огрызаюсь я, – своими словами ты ясно показал, что сам думаешь о Брендане. А я совсем не об этом думала.

Это застает Эндрю врасплох, и он делает паузу.

– Теперь он – Брендан? – наконец спрашивает парень. – А как же «Би-Би»?

– Теперь он – Брендан, – твердо повторяю я, осознав, что уже давно не думала о нем как о Би-Би. И это подает мне идею. Эндрю не имеет права диктовать, кем мне быть, но я хочу, чтобы он знал, кем я становлюсь. Бросив на него быстрый взгляд, я машу Брендану и привлекаю его внимание. Очевидно, он в недоумении, но я подзываю его к себе. Кажется, он не очень хочет, но все же пробирается к нам через толпу. Я подталкиваю в спину человека, стоящего передо мной, чтобы освободить вместо; в ответ звучит ворчание, но я его игнорирую. Краем глаза продолжая наблюдать за Эндрю, я поворачиваюсь к Брендану и вкладываю в голос весь свой энтузиазм до капли.

– Как разговор с МИТ? Похоже, ты завоевал сердце представителя, – говорю я. Брендан смотрит настороженно, но не без юмора.

– Ты за мной шпионишь?

– Размечтался, – я закатываю глаза, – это комплимент.

– Что-то новенькое, – отвечает он. – С МИТ все… хорошо. Отец решил, что я буду там учиться независимо от того, чего хочется мне. Просто жаль, что у них нет программы для… – он поспешно косится на Эндрю, – для того, что мне интересно.

– Компьютерные игры? – спрашиваю я. Он кивает.

– Разработка игр, – поправляет он. – Это звучит более профессионально.

– Ты хочешь изучать компьютерные игры в колледже? – полным сомнения тоном вставляет Эндрю.

Брендан затихает, а лицо становится настороженным. Я отвечаю за него.

– Брендан разрабатывает собственную игру. Получается очень круто. – Брендан краснеет, но, полагаю, не от стыда. – Не могу представить, сколько инициативы, сколько усилий… – Я посылаю Эндрю выразительный взгляд, зная, что тот его заметит.

– Все совсем не так… – начинает Брендан.

– Что ты собираешься делать с игрой, когда закончишь? – перебиваю я, пока он не успел принизить свой проект.

– Эм, есть такой, ну, конкурс в УКЛА[26], – сбивчиво говорит он. – Победитель получает стажировку в «Озорной собаке».

На этот раз недоумеваю я. А вот на Эндрю это производит впечатление.

– Ого, чувак, это круто.

– Что такое «Озорная собака»? – встреваю я. – Пожалуйста, скажите, что это не порно.

Брендан наконец улыбается.

– Это не порно, – подтверждает он куда более расслабленно. – Это разработчик игр. Их игры совершенно новаторские, но в то же время интересные в традиционном смысле. Они первыми ввели глубинные нарративы, выигрывают все премии… Работа там – это буквально работа мечты. – Его немного несет. Это довольно мило. Но потом он замыкается, словно только что вспомнил, где находится. – Для вас это, наверное, гиковская чушь, – бормочет он.

– Нет, – торопливо говорю я, – звучит невероятно. – Я правда так думаю. Неделю назад я и не знала, что Брендан разрабатывает компьютерные игры. А сейчас узнаю́, что это серьезное дело.

Только договорив, я понимаю, что вообще забыла о стоящем рядом Эндрю. Неожиданно толпа толкает нас, и рука Эндрю оказывается прижата к моей. Я жду, что он отодвинется. Но он остается рядом, и довольный жар приливает к моим щекам.

– Как дела у Гранта и Ханны? – спрашивает Брендан, выдергивая меня из блаженного тумана, в который я погрузилась от ощущения прикосновения кожи Эндрю к моей.

– Эм, – говорю я, собираясь, – пока без прогресса. – Я кошусь на Эндрю, лицо которого оказывается так близко, что трудно устоять. – Я собираюсь снова свести Гранта и Ханну, – сообщаю я ему. – И ничто меня не остановит. – Это уже Брендану. – Может, ты и не знал, но я очень упорная.

– О, я знал, – иронично говорит Брендан.

Эндрю резко поворачивается к нему, как будто удивленный приятельской интонацией. На мгновение мне кажется, что Брендан упомянет мои неоднократные попытки извиниться перед ним.

Вместо этого он продолжает:

– Помню, когда я был в восьмом классе, ты добилась того, чтобы для всей школы отменили обязательные занятия плаванием.

Я смеюсь – приятно, что Брендан это помнит, – пока не слышу холодный смешок Эндрю над ухом:

– Да, потому что не хотела портить свою идеальную прическу и макияж.

– Нет, – разворачиваюсь я к нему, – это Эль не хотела портить прическу и макияж. Она тогда только начинала делать свой канал, и родители не разрешали ей краситься дома. Ей приходилось все снимать на перемене. Думаешь, она бы набрала пятнадцать миллионов подписчиков, если бы на первых видео у нее была хлорка в волосах? – Эндрю замолкает, и я догадываюсь, что, возможно, слишком на него набросилась. Мне просто надоело, что он осуждает меня за каждое слово. – Конечно, должна признать, что сделала это не из чистого альтруизма, – добавляю я. – Просто тоже не хотела портить свою идеальную прическу и макияж.

Оба парня оборачиваются ко мне с веселым укором на лицах.

– Что? – шутливо возмущаюсь я. – Можно подумать, стремиться к красоте – это преступление.

– Кстати, – вставляет Брендан, – я учел твои комментарии. Теперь у колдуньи в моей игре пропорции, эм, поприличнее.

– Постой, – усмехаюсь я, – это моя красота напомнила тебе о твоей сексуальной колдунье?

Брендан закатывает глаза, но краснеет так, словно я поймала его.

– Не твоя, а абстрактная концепция красоты, – торопливо оправдывается он. – Мне казалось, мы выяснили, что… – он прокашливается, – … «сексуальные колдуньи» не в моем вкусе.

– И это касается всех, кто ее сколько-нибудь напоминает? – задаю наводящий вопрос я.

– Естественно.

– Врешь мне в лицо.

– Вовсе нет.

Эндрю с любопытством наблюдает за нами.

Из толпы выныривает Пейдж с ворохом листовок в руках. Когда она замечает рядом со мной и Эндрю Брэндана, у нее загораются глаза.

– Кэмерон, – говорит она, протягивая мне программку, – это я взяла для тебя.

Я беру брошюру и переворачиваю лицом вверх. «Дизайн и медиа-искусство в УКЛА». Текст наложен на фотографию великолепного большого современного здания.

– Знаю, ты собираешься в Ю-Пенн. Но посмотри на их программу, – продолжает Пейдж. – На тот случай, если захочешь заниматься в колледже веб-дизайном.

У меня открывается рот, но сказать нечего. Честно говоря, я тронута совершенно неожиданным вниманием Пейдж. Веб-дизайн в колледже… я даже не знала, что в колледже можно учиться веб-дизайну. На кратчайшее мгновение у меня в голове проносится мысль о том, что можно проводить дни перед слоями графики и цветовыми палитрами, а не бухгалтерскими отчетами и алгоритмами.

И исчезает. Пейдж, несомненно заметив мой шок, дарит мне быструю усмешку.

– Мы собирались к стенду Беркли, да? – спрашивает она у Эндрю, который согласно кивает. – Нужно встать в очередь. Ярмарка скоро закончится.

Я проверяю телефон – она права. Без десяти девять.

«Черт», – говорю я про себя. Сейчас или никогда.

– Мне нужно поговорить с Пенн, – сообщаю я остальным. И ловлю взгляд Пейдж. – Эм… Спасибо. За УКЛА.

– Не за что, – кивает Пейдж.

Я пытаюсь пробраться мимо остальных в сторону Ю-Пенн. Толпа сжимается, и на мгновение меня прижимает к груди Брендана. Я поднимаю взгляд вверх. Он отводит глаза, но я практически уверена, что у него перехватило дыхание. Я протискиваюсь мимо него, не вполне понимая, почему снова залилась румянцем.

Наконец я в очереди, и к тому времени, как оборачиваюсь, чтобы помахать оставленным ребятам, между нами оказывается очередь к УЮК[27]. Я подхожу к столу Пенн, когда чувствую вибрацию телефона. Достав его, я обнаруживаю сообщение от Эндрю.

Слышал, что наши мамы на этой неделе опять вместе ужинают. Пробежимся?

Я немедленно отвечаю, ощущая восторженное покалывание в кончиках пальцев.

С удовольствием!!

Пока стоявший передо мной человек разговаривает с представителем университета, я не могу сдержать улыбки. Разговор с Ю-Пенн уже не так пугает. Пока стою в очереди, я неожиданно для себя пишу Брендану:

Ты ужасный врун.

Появляется облачко, означающее, что он пишет ответ, и я жду.

Вовсе нет.

Ладно, может быть.

Совсем чуть-чуть.

Я отвечаю краснеющим смайликом.

И подхожу к представителю Ю-Пенн, мужчине с седыми волосами в темно-синем блейзере.

– Я Кэмерон Брайт. Старший класс, – говорю я.

– Приятно познакомиться, Кэмерон. – Он пожимает мне руку. Выражение его лица теплое, приятное, располагающее к себе. Это немного успокаивает холодное покалывание нервов у меня в груди и пальцах. – Вы уже знаете, что планируете изучать в колледже?

– Меня интересует школа Уортон, – заявляю я, потянувшись за их брошюрой.

– Как вы знаете, Уортон – это программа высшего уровня для бизнеса, – говорит он. – Надеюсь, вы готовы к тому, что ваше расписание будет заполнено курсами по бизнесу. Учебная нагрузка студентов Уортона требует много усилий. Я предупреждаю потенциальных абитуриентов, что им следует быть уверенными в своем интересе к программе, прежде чем посвящать себя ей.

«Посвятить себя. Быть уверенной». От этих слов у меня внутри все неожиданно сжимается. Я открываю брошюру Уортона и нахожу список курсов, который подтверждает сказанное представителем. На странице выстроились названия: статистика, высшая математика, анализ финансовых данных, экономика.

Внутри все сжимается еще сильнее, когда я вспоминаю о домашних заданиях по экономике на предпринимательском рынке. О ночах, которые я проводила, сквозь туман в глазах разбирая сложные концепции и задачи или пытаясь это сделать. Если я пойду в Уортон, то обреку себя на годы таких ночей. До конца жизни.

Из-за брошюры Уортона выглядывает голубой уголок программки УКЛА, которую мне дала Пейдж. Перед моими глазами пролетает видение дней, посвященных дизайну, а не производным финансовым инструментам.

– Постойте… – Представитель моргает, отвлекая меня от мыслей. Он всматривается в меня. – Вы сказали, ваша фамилия – Брайт?

– Эм, да, – говорю я.

– Вы случайно не дочь Дэниэла Брайта? – На его лице появляется новый интерес.

Я заставляю себя улыбнуться.

– Именно так.

– Замечательно! – восклицает он. – Я и не знал, что дочь Дэниэла Брайта уже в старшем классе. Что ж, несомненно, его дочь справится с Уортоном. При первой же возможности упомяну об этом вашему отцу. Надеюсь увидеть вашу заявку в своей стопке.

Идея изучать в колледже веб-дизайн рушится у меня в голове. Ее сменяет то, что я, кажется, знала всегда. Уортон – это мой отец. Экономика – это мой отец. Он – причина, по которой я это делаю, по которой я посвящаю себя такой жизни. Возможность жить в его мире, никогда не беспокоиться о неоплаченных счетах или одолженных блейзерах, самой строить свое будущее – это стоит всех бесконечных ночей.

– Увидите, – обещаю я. – Я уже ее отправила.

Я благодарю представителя за его время и отхожу от стола. Двор уже пустеет; все направляются к своим машинам. Я не нахожу в толпе высокой фигуры Брендана. Они с Пейдж, наверное, уже ушли, понимаю я с уколом разочарования.

Я достаю телефон и обнаруживаю ответ от Брендана. Меня захлестывает удовольствие. Достаточно, чтобы успокоить нервы.

Постой-ка. Неужели я, компьютерный задрот Брендан Розенфельд, заставил тебя покраснеть?

Чушь какая

Ладно…

Может, совсем чуть-чуть.

Когда я набираю ответ, мысли про Уортон оказываются далеко-далеко.

Глава 20

Волосы Пейдж теперь фиолетовые. Из уголка для чтения под табличкой «Научная фантастика» в «Глубинах Мордора» я наблюдаю, как она ловко вручную пришивает фартук к костюму, кажется, французской горничной. Несмотря на то, что ее пальцы унизаны дешевыми пластиковыми кольцами, которые продаются в автоматах, она ловко протягивает иглу через ткань, не морщась, когда острие попадает в ладонь. Она успевает сделать десять-двадцать стежков за считаные секунды.

Это впечатляет. Даже довольно круто.

Пару дней назад она объяснила мне, что такое косплей, и рассказала как посвящает целые дни и недели созданию костюмов и аксессуаров их любимых персонажей из компьютерных игр, телесериалов и японских комиксов, которые они вечно читают с друзьями. Больше всего она гордится костюмом Эффи Тринкет из «Голодных игр», который сделала пару лет назад. Лично я не понимаю, зачем тратить столько часов на костюм, который наденешь один раз, но, услышав гордость в голосе Пейдж, когда она описывала свой розовый шедевр, и прикусила язык. Эбби и Чарли играют в игру, которой я не знаю. В ней используются кости, доска и колоды карт с изображениями гротескных существ. Они сосредоточены на процессе и не произносят ни слова. В остальном магазин ожидаемо пуст, за исключением Гранта, который пытается делать уроки на диване возле кассы, уткнувшись носом в книгу, и парня в футболке «Зима близко», который, я убеждена, здесь живет и никогда не переодевается.

– Эндрю ничего обо мне не говорил? – выспрашиваю я у Пейдж. – Весь остаток вечера?

– О господи, – стонет она, не пропуская ни стежка. – В сотый раз тебе говорю – нет, я даже не знала, что он все еще тебя интересует.

Я падаю на подлокотник.

– Он мне уже год как нравится! Это ты все испортила.

Я обнаружила, что не боюсь доверить Пейдж свою влюбленность, несмотря на то что такое доверяют только друзьям. Похоже, наше дружеское свидание прошло успешно.

– Ты сама все испортила, Брайт. – То же самое она сказала бы и пару недель назад. Только на этот раз слова сопровождаются поддразнивающей усмешкой.

– Знаю, – вздыхаю я.

Пейдж замечает мое уныние. Мимолетно вскидывает на меня взгляд, прежде чем вернуться к нитке с иголкой.

– Ему тяжело приходится в команде, – делится она. – После того, как ты ушла, мы практически только об этом и говорили. Иначе он бы, наверное, что-нибудь о тебе сказал.

Я отвожу ладонь от лица.

– Что у него с командой?

– О, ну ты знаешь, – легко говорит Пейдж, – он просто чувствует, что не вписывается.

Я не знала. Почему я не знала?

– Остальным парням больше интересно тусоваться и клеить девушек, – продолжает Пейдж. – Они не особенно хотят смотреть с Эндрю «Шерлока».

– «Шерлока»?

Пейдж поднимает глаза от шитья в откровенном ужасе.

– Ну же. Не может быть, что ты настолько крутая, чтобы не знать, что такое «Шерлок».

– Я знаю, что такое «Шерлок». – Честно говоря, у меня давно уже слабость к Бенедикту Камбербетчу. Конечно, он долговязый и похож на ботаника с этими его кудрями и худобой, но мне это нравится. – Я не знала, что Эндрю фанат.

Она скептически фыркает.

– Ты что, не видела его комнату? Это практически святилище Би-Би-Си.

У меня что-то сжимается в груди, как тогда, когда Пейдж поехала помогать Эндрю с домашкой по истории. Пейдж и Эндрю только что подружились, и она уже была в его комнате? Я там не бывала за три года дружбы. Или того, что считала дружбой.

– Эй, Брендан хорошо вчера провел время? – спрашиваю я, стремясь сменить тему. Пейдж оживляется.

– Похоже, что да! – радостно говорит она. – Я очень удивилась, что он не ушел после разговора с МИТ. Ты не представляешь, как редко он проводит время с людьми.

– Не знаю, почему, – говорю я. – Он вполне умеет общаться. И он по-настоящему талантлив. Наверняка получит стажировку в «Озорной собаке». «Школьная колдунья» выглядит потрясающе! Он мне недавно прислал несколько кадров… – Я замолкаю, заметив выражение лица Пейдж. В ее глазах вопросы, и подозрительный блеск.

– Ого. Ты знаешь о нем больше, чем я, – говорит она.

Я краснею, не совсем понимая, почему. Мне не стыдно дружить с Бренданом. Но мне кажется, что Пейдж намекает не на дружбу.

– Я просто хочу сказать, что Брендан очень крутой и у него должны быть друзья из его параллели.

Это было бы логично. Но, по-моему, я никогда не видела, чтобы он с кем-то тусовался.

Пейдж бросает мне фирменный ты-тупишь-взгляд.

– Твое прозвище определенно не помогло, – с нажимом говорит она.

Я мрачнею.

– Это правда из-за меня?

Снова взявшись за иглу, Пейдж делает долгую паузу.

– Не ты одна виновата, – говорит она наконец. – По правде говоря, Брендан сам это выбрал. Он и не пытается заводить друзей. Ситуация дома… на него давит. Если бы не это, прозвище было бы мелочью.

По ее тону я понимаю, что вдаваться в подробности она не хочет. На этом я прекращаю разговор и позволяю Пейдж вернуться к шитью.

Услышав стук двери черного хода, я оглядываюсь. Входит Ханна в футболке «Глубин Мордора» и принимается расставлять книги в витрине романов о роботах. Она не приближается к нам с Пейдж. После нашего разговора на парковке она прилагает впечатляющие усилия, чтобы оставаться от меня достаточно далеко, и я не смогла заговорить с ней снова. Она демонстративно смотрит только на книги, не взглянув ни на меня, ни на Гранта, заканчивает расставлять тома и отступает за кассу.

Пейдж чешет голову и морщится так сильно, что роняет иглу. Я подхватываю ее, не дав скатиться с журнального столика.

– Спасибо, – говорит она.

Я сочувственно смотрю на нее.

– Кожа потрескалась?

Моя мама яростно чешется за завтраком каждый раз после очередного высветления своих песчаных волос на пару тонов в попытке изобразить Риз Уизерспун или Кэмерон Диаз. Она дергается от боли и разливает молоко по столу или кофе по полу.

– Потрескалась, а потом запеклась до корочки из-за осветлителя, – отвечает Пейдж. Я понимающе киваю. Пейдж заправляет волосы за ухо, и я не могу не заметить, какие они жесткие и секущиеся. Честно говоря, я удивлена, что у нее вообще есть волосы, учитывая что она их красит каждые две недели.

– Зачем ты это делаешь? – интересуюсь я вслух. – Так часто перекрашиваешь волосы.

– Чтобы выразить свою внутреннюю боль, – с драматическим видом говорит она. Звучит вполне убедительно, и в этом вся Пейдж. Вполне возможно, что она это серьезно. Я сдерживаю тошноту из-за подросткового клише.

– Шучу, – говорит она, подмигивая, и обрезает нитку. – Я делаю это, чтобы действовать на нервы родителям.

Она бросает костюм Эбби, которая его не ловит. Платье сбивает колоду карт на пол, и Чарли стонет.

Пейдж закатывает глаза. Подобрав костюм, она вытаскивает Эбби из кресла и загоняет в туалет, приказав его примерить.

Я остаюсь наедине с первым томом «Саги», комикса, который Пейдж плюхнула передо мной, когда я сюда пришла, и велела прочитать. Должна признаться, меня захватывает сюжет. У Гранта на диване открытая книга – «Ромео и Джульетта», читаю я на обложке. Но он не переворачивает страницы и каждую пару минут бросает взгляды на Ханну, которая разговаривает с парнем «Зима близко».

Я не ожидала, что буду чувствовать себя здесь как дома. Несколько недель назад я и представить не могла, что окажусь в этом пыльном книжном магазине, с этой группой людей. Вечер с Морган и Эль выглядел бы совсем иначе – с уколом сожаления я осознаю, что уже давно с ними не тусовалась. Наверное, мы сидели бы в «Старбаксе», заказывали фраппучино, и я бы слушала, как Эль излагает подробности своего новейшего спонсорского контракта, а Морган восторженно описывает съемки в выходные. Вместо этого я читаю комикс рядом со швейной машинкой и настольной игрой, о которой никогда не слышала, – и получаю столько же удовольствия.

Ханна восторженно пищит, когда Эбби выходит из туалета. На ней костюм французской горничной, и она кружится, демонстрируя, что сидит он идеально. Я замечаю, как хмурится Грант, явно завидуя энтузиазму Ханны.

– Пейдж, – взвизгивает Ханна, – ты потрясающая! Мы обязательно выиграем.

Пейдж отвешивает драматический поклон. Несмотря на преувеличенный жест, на ее лице читается искренняя гордость.

– Я предана своему делу, – говорит она Ханне, возвращается в наш угол и падает в кресло.

– Выиграете? – переспрашиваю я.

– Да, на «Рокки Хорроре», – отвечает Пейдж. – Будет конкурс костюмов. Победители выходят на сцену для «Time Warp[28]», – добавляет она, как будто у меня есть хотя бы малейшее представление о том, что это такое. – Ханна этим очень увлечена.

– Все одеваются как персонажи?

– Нет, не совсем. Иногда люди просто надевают любые скандальные сексуальные шмотки, которые найдут. Все, что достойно «Рокки». – Пейдж делает паузу и ловит мой взгляд. – Постой. Почему ты спрашиваешь?

Я смотрю на Ханну, которая восторгается костюмом Эбби, и чувствую, как на лице появляется ухмылка.

Глава 21

Утром понедельника я вытаскиваю учебник по этике из шкафчика, когда замечаю под ним два слова на куске бумаги. «НЕ ИНТЕРЕСУЕТ». Я моргаю. Я и забыла, что сохранила записку, в которой приглашала Брендана на ланч.

Я медлю перед открытой дверцей. Люди проходят мимо, направляясь на уроки; разговоры заканчиваются в дверях кабинетов. У меня есть несколько минут. Прикусив губу, я поддаюсь порыву, достаю записку из-под книг и вынимаю из сумки ручку.

Под словами «НЕ ИНТЕРЕСУЕТ» я пишу: «А теперь?»

Захлопнув шкафчик, я быстро иду в другой конец кампуса. Кабинет робототехники еще пуст, когда я открываю дверь и бегу к рабочему столу Брендана, где аккуратно кладу записку ему на клавиатуру.

Первая половина дня проходит в предвкушении. Это не такое предвкушение, как когда я оставляла ему записку в прошлый раз. Я не просто жду выполнения задания, чтобы вычеркнуть строчку в списке дел. Честно говоря, мне нравится общаться с Бренданом. И надеюсь, что ему это тоже нравится, настолько, чтобы мысль об обеде со мной и моими друзьями не кажется ему ненавистной. Мне надоело, что он скрывает свои немалые таланты в общительности в кабинете робототехники.

Этика, экономика, литература – утро тянется медленно, и я все размышляю, о чем смогу говорить с ним и как объясню такой поворот Эль. Когда звонит звонок на перерыв, я поспешно хватаю обед из шкафчика и выхожу к нашему столику на патио; всю дорогу во мне бурлит нелогичное возбуждение.

Эль описывает концепцию нового видео. Брэд пытается завербовать ее и Морган на роли судебных приставов в его соревновании по инсценировкам суда. Я жду с растущим нетерпением, наблюдая на часах в телефоне, как проходит пять, десять, пятнадцать минут.

Он меня продинамил. Опять.

Знаю, это не должно меня задевать. Мы с Бренданом едва знакомы. Но в следующую секунду я возмущенно хватаю сумку и вскакиваю на ноги, торопливо объясняя друзьям:

– Извините, мне надо сходить вправить одному идиоту мозги.

Эль оживляется:

– Помощь нужна? – сочувственно спрашивает она.

– Справлюсь, – бормочу я, уходя.

Я спускаюсь по лестнице, пробираюсь между обеденных столов во дворе и целеустремленно пересекаю научный корпус, пока не оказываюсь у класса робототехники. Где без колебаний распахиваю дверь. Брендан сутулится перед компьютером, спиной ко мне. Больше тут никого нет, и он работает в полутьме.

– Брендан, – окликаю я. – Серьезно?

Он оборачивается с испуганным видом, но убедившись, что это всего лишь я, расслабляется. Это не та реакция, которую я привыкла вызывать, ну да ладно.

– О, привет, Кэмерон, – говорит он.

– Это все? – Я стремительно подхожу к его столу. – Ты не получил мою записку? Я оставила ее прямо на твоей дурацкой клавиатуре.

– Получил, – озадаченно говорит он и хлопает по журналу рядом с компьютером, на котором теперь лежит бумажка.

Я с минуту смотрю на него в ожидании дальнейших объяснений.

– И? – требовательно спрашиваю я, когда их не поступает. – Ты что, слишком крутой, чтобы обедать со мной и моими друзьями?

Невероятно, но Брендан ухмыляется. Он наслаждается ситуацией.

– Я понятия не имел, что для тебя это так важно.

– О, заткнись. – Он насмешливо приподнимает брови. – Мы общались на ярмарке колледжей. Мы обменивались эсэмэсками, – настаиваю я. – Очевидно, что ты меня уже НЕ ненавидишь. Почему бы тебе просто со мной не пообедать?

Его лицо мрачнеет.

– Ты зовешь меня только из-за того, что это, по твоему мнению, сделает меня популярнее?

Я ожидала этого вопроса.

– Может быть, – отвечаю я. – А еще, может быть, вопреки моим ожиданиям, мне на самом деле нравится с тобой разговаривать, чудо в перьях.

Брендан издает смешок, невольный и искренний.

– Спасибо.

– Пожалуйста, – фыркаю я.

Он делает секундную паузу, словно подбирает слова.

– Ты… тоже не худший собеседник, – говорит он наконец.

– Разумеется, – отвечаю я, скрывая то, как мне приятно его признание. Вытащив стул из-под парты, я сажусь рядом с Бренданом. И расслабленно, словно все так и должно быть, разворачиваю свой сэндвич.

– Что ты делаешь? – Он непонимающе смотрит на меня.

– Обедаю, – отвечаю я. – Ты не оставил мне выбора. – Я опускаю руку в коричневый бумажный пакет, стоящий на коленях. – Морковку хочешь?

– Нет… спасибо. – Он колеблется, возвращаясь взглядом к компьютеру, открывает рот, и я понимаю, что Брендан хочет попросить меня уйти.

Но делать этого я не собираюсь. Не после того, как мы приступили к четвертому более-менее нормальному разговору в нашей истории.

Я его опережаю:

– Покажи, над чем ты работаешь, – киваю я на игру.

Явно застигнутый врасплох, он смотрит на меня со смесью эмоций, которые я не могу разобрать.

– У меня идея получше, – заявляет он наконец. – Хочешь поиграть?

Я удивлена этим предложением.

– Компьютерные игры вообще-то не в моем стиле. – В следующее мгновение я понимаю, что это прозвучало не очень вежливо. – Ничего личного, – торопливо добавляю я.

Но Брендан подтягивает мой стул поближе. Наши колени на мгновение соприкасаются; потертый деним его джинсов задевает мою кожу. Прежде чем я успеваю задуматься, был ли этот контакт намеренным, он подталкивает меня к клавиатуре.

– Вот. – Голос звучит низко.

Он накрывает мою ладонь своей. Я не замечала, насколько холодные у меня пальцы, пока не почувствовала тепло его прикосновения. Он мягко опускает мою правую руку на мышку, а левую – на клавиатуру. Я так поражена, что не сопротивляюсь. Он медлит одну секунду, и я замечаю, что задержала дыхание.

Ладно, возможно, компьютерные игры не совсем не в моем стиле.

– Теперь постарайся не умереть, – говорит мне Брендан.

– Стой! Что? – едва вопрос срывается у меня с губ, как экран компьютера оживает. Мой персонаж оказывается в школьном коридоре, на нем черная бейсболка, а в руках – абсурдно большой меч. Я беспомощно смотрю, как какие-то… учителя-зомби?.. выходят из комнаты с надписью «Учительская». Они кружат вокруг моего персонажа, который мигает красным, когда его кусают. Не проходит и минуты, как я умираю.

– Это совершенно нечестно, – жалуюсь я, разворачиваясь к Брендану, который едва сдерживает смех.

– Нажимай на клавиши, чтобы двигаться. Кликай, чтобы использовать меч, – мягко говорит он. – Вот, попробуй еще раз.

Я пробую. На этот раз мне удается с минуту убегать от них, прежде чем меня убивают. С пятой попытки я убиваю одного зомби и невольно издаю торжествующий вопль, который эхом отдается в пустой комнате. Брендан свистит вместе со мной. Передо мной выскакивает мумия баскетболиста, и я с легкостью с ней разделываюсь.

– Окей, начинаю понимать, в чем суть, – говорю я. – Странно, но виртуальные убийства приносят удовольствие.

– Не знаю, осознаешь ли ты, насколько угрожающе это звучит, – отвечает он.

Я снова достаю сэндвич, а Брендан возвращается на свое место перед клавиатурой. Он открывает панель инструментов, и я наблюдаю, как он возится с настройками. Несколько минут царит молчание, умиротворяющее и комфортное.

– Видишь? – говорю я. – Это не так уж и ужасно, правда?

– Что? – оборачивается он.

– Обедать с другим человеком.

Его улыбка гаснет.

– Нет, не ужасно, – говорит он.

– Тогда пойдем посидим со мной, – прошу я.

– Я бы хотел. Просто… – Его взгляд возвращается к компьютеру. – Мне правда нужно работать над игрой. Дома нельзя.

– В каком смысле?

– Моим родителям – на самом деле моему отцу – очень не нравится мой интерес к разработке игр. С этими навыками я не попаду в колледж с хорошим финансированием студентов. Игры не принесут мне стипендию, – продолжает он. Я вспоминаю, что и здесь, в Бомонте, он на стипендии. – Дома я должен заниматься. Если меня застукают за игрой… ну не знаю, отец очень рассердится. Поэтому проще работать тут. К тому же получать стипендию – и правда важно.

– Но не тогда, когда ты не можешь учиться тому, что тебе интересно, – невольно отвечаю я и начинаю рассказывать, что стипендия не стоит того, чтобы отказываться от любимого дела, но останавливаюсь. Иногда выбирать финансовую безопасность – это разумно, как я выбираю Уортон. Даже если у тебя есть другие интересы. Другие мечты.

Он пожимает плечами. Не с легкостью, а с тяжелым смирением.

– Приходится выкраивать время, – просто говорит он.

Я ничего не отвечаю, впервые обнаруживая, что понимаю Брендана. Понимаю, почему он запирается здесь, хотя с легкостью мог бы найти друзей. Как и говорила Пейдж, это его выбор. Выбор вынужденный, но сделанный ради того, чтобы заниматься любимым делом.

– Что ж, ты наверняка развлекаешься как-нибудь хотя бы иногда. – Я шутливо толкаю его в плечо.

У него вздрагивают губы.

– Иногда.

– Хорошо, – я тянусь к мышке, – потому что я хочу убивать учителей-зомби.

Брендан смеется, и его лицо светлеет. Он перегибается через меня, чтобы перезапустить игру, и я замечаю, что напряжение, обычно сводящее его плечи, исчезло. А потом он с ухмылкой достает морковку из моего пакета.

Глава 22

Я вхожу в мамину кладовку сразу после школы в одежде для бега. У меня всего несколько минут до того, как Эндрю с мамой приедут на ужин, – и что намного важнее, до нашей с Эндрю пробежки.

В кладовке бардак. Я протискиваюсь мимо платьев и жакетов, пахнущих нафталином, слишком плотно напиханных и сваливающихся с вешалок. Отбросив пустые коробки из-под обуви, я достаю старые магазинные пакеты и швыряю их на пол перед кладовкой. И игнорирую запечатанную упаковку порошка для очищения организма «Хэлсифлэкс» в углу.

Наконец нахожу то, что искала. Картонная коробка засунута глубоко в дальний угол кладовки, ее углы сплющились после многих лет под наваленным сверху добром. Приходится побороться, чтобы ее вытащить, прежде чем вернуться в спальню вместе с облаком пыли. Я открываю коробку, задерживая дыхание, потому что знаю, что чихну. Боа из белых перьев лежит сверху, я сразу его узнаю – помню, как убирала его в коробку, когда мне было десять. Я наряжалась в эту одежду и разгуливала по гостиной, изображая маму, которая собирается на выступление. На меня накатывает волна тоски: вот бы снова быть маленькой, хотеть стать похожей на маму, смотреть, как она преследует мечту, еще не зная, что уже не догонит.

Я достаю боа, а следом за ним – платье-чарльстон и пару красных туфель, как у Дороти в «Волшебнике страны Оз». У меня есть одна задумка. Я полдня читала про «Рокки Хоррор» в интернете и теперь планирую посмотреть сам фильм. В обед я попросила у Ханны диск, отчасти надеясь, что это заставит ее со мной поговорить.

Сработало наполовину. Она окинула меня взглядом, с лицом, полным сомнения и неуверенности. Я понимала, что в ней борются желание держаться от меня подальше и отчаянное фанатение по «Рокки Хоррор».

– Если ты правда хочешь его посмотреть, – сказала она наконец, – первый раз это нужно делать с аудиторией. Это единственный способ действительно понять «Рокки».

Мне любопытно, во что именно я ввязываюсь, и не хочется игнорировать первые слова, сказанные мне Ханной после встречи на парковке. Я послушно не стала смотреть фильм и ограничила изучение вопроса «Гуглом», который привел меня на дезориентирующие фанатские форумы. Но через пару часов я уже имела представление, как собрать костюм.

Из коробки на полу маминой спальни я достаю то, за чем пришла: женский фрак и подходящую к нему рубашку с рюшами. Мама носила этот костюм в номере с канканом десять лет назад. Она разрешала мне примерить фрак в гримерке, пока делала макияж. Я едва помню само выступление. Но хорошо помню вишневый чупа-чупс, который мама дала мне в фойе по дороге домой, и как актрисы вбегали и выбегали из гримерки между актами, чтобы наскоро переодеться и освежить макияж. Тогда все казалось невероятно грандиозным и чарующим.

– Кэмерон?

Мамин голос выдергивает меня из воспоминаний. Я складываю фрак и поворачиваюсь к двери, где она ждет, опираясь одной рукой на притолоку. Она переводит взгляд с меня на коробку на полу и хмурится.

– Что ты делаешь? – спрашивает она. – Эндрю и Деб приедут с минуты на минуту.

– Можно кое-что из этого одолжить?

Мама входит в спальню, рассматривая вещи у меня в руках.

– Не знаю, зачем тебе это, – говорит она резким тоном, – но бери.

Долгую секунду она смотрит на коробку на полу, затем на боа на кровати. И хмурится сильнее. А потом наконец отводит глаза.

– Выкинь все, когда закончишь.

Я поспешно оборачиваюсь к ней, пораженная тем, что она от этого отказывается.

– Ну ты же не серьезно, – с мольбой говорю я и вытаскиваю из коробки черное шелковое платье, которое она надевала для своей единственной главной роли. Она играла наследницу богатой семьи в короткометражке, которую хвалили критики. – Это же здорово!

Мама неохотно касается платья, которое я держу, пропуская ткань через пальцы, и ее взгляд становится далеким, когда она вспоминает.

– Твой отец пришел на показ в Лос-Анжелесе, – говорит она после паузы. – Это было наше второе свидание. – Она опускает руку. – Ничем хорошим это не закончилось.

Я моргаю, отгоняя болезненный вывод из ее слов.

– Ты не можешь от всего этого избавиться, – пробую я снова. – Ты прекрасно играла. Помнишь этот спектакль? – Я поднимаю вечернее платье сороковых годов. Это из «Десяти негритят». Я помню убийства, хотя была слишком маленькой, чтобы уследить за сюжетом.

Я думала, что моя мама в этом платье, жемчугах и лучах софитов – самая красивая женщина в мире. Мне было шесть.

– Помню. Твой отец был в городе, – отвечает она, и ее голос становится холодным.

Так и было, и после спектакля меня отправили к Морган на удачно спланированную ночевку. Я поняла, почему, только несколько лет назад, когда заметила, что каждый раз после такой ночевки, вернувшись домой, вижу в мамином взгляде новые слои горечи и депрессии. Каждый раз он ненадолго разжигал их уродливое подобие отношений – а потом отвергал ее.

– Твой отец сказал, что я не годилась на эту роль, – напоминает она.

– И был неправ. Я помню, – говорю я. И помню, как часто я мечтала просто стереть с ткани времени все ужасные вещи, которые наговорил ей мой отец.

Она горько смеется.

– Тебе-то откуда знать? Ты была всего лишь ребенком.

Она подходит к двери. Я мысленно прошу ее остановиться, взять обратно свои слова и сказать, что она гордится своим прошлым на сцене.

– Забирай что хочешь. Остальное я выкину, – говорит мама вместо этого. – Незачем держаться за эту мечту. Твой отец был прав. Как всегда, – добавляет она и выходит из спальни.

Слушая ее шаги, удаляющиеся по коридору в кухню, я смотрю в открытую коробку.

Не успев даже понять, что делаю, я засовываю все разбросанные вещи обратно. Белое боа ложится на туфли и шелковое платье. Мною движет чувство сопротивления – сопротивления матери, которая позволила своей мечте умереть, и отцу, который выжал из нее жизнь миллионом жестоких мелочей.

Закрыв коробку, я оттаскиваю ее к себе в комнату и запихиваю под кровать, пряча за старыми альманахами и туфлями, унаследованными от Эль и Морган. Затем встаю и ищу, что такого можно поправить в комнате, чтобы снять стресс. Перекладываю небольшую стопку с недавней домашней работой на столе, под которой оказывается брошюра Уортона с ярмарки колледжей. Ее я торопливо закрываю и убираю в ящик, не желая задумываться о будущем, которое описал мне представитель университета, – о будущем, в котором начинаю сомневаться.

Я завязываю волосы в высокий хвост, когда слышу, как открывается входная дверь. Голос Деб, приветствующей маму, разносится по коридору.

Я влетаю в гостиную и вижу Эндрю, который ждет в дверях, одетый в шорты для бега, кроссовки и футболку Бомонта. У него в руках пакет – видимо, с вещами, чтобы переодеться перед ужином. Заметив меня, он улыбается.

День удался.

– Идем? – спрашивает он.

Мамы перебрались в кухню, где сплетничают изо всех сил. Я слышу что-то о том, как отец Лоры Уолтер спьяну клеился к официанткам на благотворительном приеме.

– Определенно, – отвечаю я Эндрю, и мы выходим.

Все именно так, как я надеялась. Мы начинаем пробежку по нашему обычному маршруту. Время заката, и от вида неба за спутанными телефонными проводами и фонарями захватывает дух. Даже здесь, далеко от пляжа, свет окрашивает вечер в яростные оттенки оранжевого и фиолетового. Для разогрева мы с Эндрю бежим вверх по холму от моего дома до угла.

Оказываясь на ровной дороге, я набираю скорость и жду, что Эндрю отступит на шаг. Вместо этого он, к моему изумлению, бежит рядом. Бок о бок мы сворачиваем в сторону бульвара Олимпик. Я ускоряюсь, заставляя себя бежать все быстрее и быстрее.

И жду, что он отстанет. Но нет.

Наконец я замечаю, что запыхалась – наша скорость намного выше обычного.

– Черт, а ты явно не ленилась, – говорит Эндрю, вторя моим мыслям.

Гадая, что может означать тот факт, что он не держится позади меня, я снижаю скорость, и на ближайшем перекрестке нам приходится пережидать светофор.

– Что? – укоризненно замечаю я. – Не говори мне, что ты не форме. Разве тренер не заставляет вас бегать на дальние дистанции?

Упоминая команду, я бросаю на него взгляд – специально перевожу разговор на то, о чем он рассказывал Пейдж. Он смеется, и я ощущаю трепет надежды.

– О, он обожает бег на дальние дистанции. А вот остальная часть команды – не очень.

Я жду, не продолжит ли он, не расскажет ли больше о других игроках.

Мы бежим на месте, пока не загорается зеленый.

– Тебе нравятся остальные ребята? – спрашиваю я через минуту. Мне приходится отпрыгнуть в сторону, чтобы обогнуть упавшую ветку пальмы.

– Ага, они… нормальные, – говорит он.

Ответ из трех слов. Я бы вздохнула от раздражения, если бы не одышка.

– Знаю, с некоторыми из этих парней нелегко, – нажимаю я. – Иногда кажется, что их интересует только очередная вечеринка.

– Наверное, – нейтральным тоном говорит Эндрю. – Они нормальные. Приходи как-нибудь на игру, – добавляет он, и сердце бьется чаще.

– С удовольствием, – оживляюсь я.

– Можешь попробовать уговорить прийти и Пейдж, – продолжает он. – Она принесла какую-то клятву, что никогда не посетит ни какое спортивное мероприятие.

– О, – говорю я. Мое сердце падает на землю, как оступившийся танцор. – Ага. Будет весело. Потом можно посмотреть кино или сериал, – предлагаю я, снова собираясь с силами. – Я только начала смотреть «Шерлока», и смертельно хочу продолжить.

Вообще-то, я смотрела его целиком. Когда вышел «Доктор Стрэндж», я ушла в тяжелый запой по Бенедикту. Но Эндрю этого не знает.

– «Шерлок» клевый, – отвечает он, даже не взглянув на меня. Я снова чувствую, как в груди нарастает раздражение. Что он хочет услышать? Почему все, чем ему интересно делиться с Пейдж, в моем исполнении не вызывает энтузиазма? – А можем просто потусоваться на очередной вечеринке, – предлагает он.

Я сбиваюсь с темпа.

– Ты бы этого хотел?

Эндрю замедляется.

– Пока просто как друзья, – осторожно говорит он. – Но… я начинаю думать, что недооценил тебя, Кэмерон. Я не говорю, что готов к чему-то большему. Пока нет. Но… возможно, когда-нибудь.

Он улыбается мне, и я невольно отвечаю тем же.

Мы бежим молча, по левой стороне проносятся пальмы. Проходит несколько секунд, прежде чем я замечаю, что он снова бежит позади, как раньше.

Но раздражение не уходит до конца. Я должна быть счастливой, удовлетворенной, получившей все, что заслуживаю. Он почти готов дать мне второй шанс. Именно этого я и хотела. Именно так и планировала. Только мои мысли все время возвращаются к вопросам, оставшимся без ответа. Если наши отношения – настоящие или хоть когда-нибудь станут таковыми, разве ему не хочется делиться со мной своими тревогами, сомнениями и интересами, как он делает с Пейдж? Почему он не хочет знать, что интересует или беспокоит меня? И если мы собираемся стать чем-то большим, чем просто друзья, почему только я всегда работаю изо всех сил, чтобы заслужить его?

«Настоящая любовь никогда не дается легко», – напоминаю я себе мамины слова.

Сейчас они утешают меньше, чем в день, когда я их услышала.

Я с трудом возвращаюсь к прежнему темпу; дыхание сбивается, ноги тяжелеют. Мы пробегаем только половину обычного маршрута, прежде чем я говорю Эндрю, что хочу вернуться. Мы направляемся домой под уходящее в сумрак солнце.

Глава 23

В среду я первой пересекаю финишную прямую в забеге по пересеченной местности. Впервые на моей памяти меня никто не ждет на трибунах.

Я стираю пот с лица, чувствуя, как оно липнет в противной октябрьской жаре. Заканчивая растяжку на школьной беговой дорожке, я борюсь с желанием увидеть здесь друзей. Это детский каприз, и я знаю, что у них веские причины. Морган уехала из города на неделю сниматься в Ванкувере. Эль сказала, что ей нужно работать над следующим видео – должна признать, это необычное оправдание. Она не пропускала моих забегов, даже тогда, когда заболела мононуклеозом. В глубине души я напряжена, гадая, не обижена ли Эль за то, что я провожу столько времени с группой Пейдж, а не с ней и остальными. Придется найти способ познакомить их друг с другом.

Не стану притворяться – без Эль и Морган мне несколько одиноко. Я стягиваю серую повязку для головы, подарок от Эндрю на день рождения пару лет назад, а потом – напрочь заношенные «найки» с ноющих ног. Рассеянно выжимая повязку, я смотрю, как товарищи по команде встречаются с семьей и друзьями и получают поздравительные объятия. Подавляя обиду, я иду в сторону шкафчиков, не в силах удержаться от рассматривания трибун, словно в иррациональном ожидании, что найду на них друзей. Я узнаю́ младшую сестру Лейлы, которая учится в десятом классе, и… Брендана?

Он сидит в нижнем ряду, прямо за низким зеленым сетчатым забором, который отделяет бетон стадиона от беговой дорожки. Наши взгляды встречаются, и он усмехается. Он не смотрит в телефон или на других бегунов. Он сидит один и как будто ждет. Как будто… ждет меня.

Я подхожу к нему.

– Ты здесь ради меня? – вырывается вопрос, более прямой, чем я думала, и меня охватывает неуверенность. Если он здесь не ради меня, то это будет выглядеть не очень.

– Конечно нет, – Брендан запускает пальцы в свои кудри. – Я большой любитель бега. Поразительно, что ты этого не знала.

У меня вырывается сбивчивый смешок.

– Ты не перестаешь меня удивлять.

Это шутка, но как только слова срываются с моих губ, я понимаю, насколько они верны. Сначала сдержанная, но непоколебимая уверенность, с которой он отвергал мои извинения; затем чувство юмора; потом легкость и харизма в общении с представителем МИТ.

– Я оставался после уроков, чтобы поработать над «Школьной колдуньей», – поясняет он, поднимаясь с трибун. Мы вместе идем к шкафчикам. – У меня было время, прежде чем за мной заедет отец, так что я решил прийти посмотреть. Ты быстро бегаешь, – говорит он, покосившись на меня. – Я пытаюсь не пасть ниц перед твоим атлетизмом.

– Надо же девушке что-то делать, чтобы произвести впечатление на парней, которые засиживаются допоздна, работая над компьютерными играми, – не задумываясь, отвечаю я.

Брендан выгибает бровь. Я смело встречаю его взгляд. Флирт с Бренданом просто… случается сам по себе, и бороться с ним нет нужды. Это же безвредно. Я знаю, что мне нравится Эндрю. Этот флирт я рассматриваю как практику для самого Брендана, потому что однажды он перестанет быть непопулярным – благодаря мне, – ему нужно знать, как себя вести в ситуации, когда девушки заметят его высокую фигуру и мужественный подбородок.

– Что ж, слава богу, ты хорошо бегаешь, – говорит он. – Потому что пока я этого не увидел, то очень тебя жалел. В остальном ты совершенно неприметная.

Я в шутку толкаю его. Мы сворачиваем за угол, и мой взгляд привлекает хаос красок. На доске объявлений рядом с мужской раздевалкой листовки взрывных расцветок, наклеенные друг на друга, образуют неожиданный коллаж линий и букв. Заинтригованная, я вытаскиваю телефон из повязки на руке и делаю фото.

Брендан идет следом за мной в сторону женской раздевалки.

– Если я такая неприметная, объясни, почему ты уже в третий раз со мной тусуешься, – с вызовом смотрю я на него.

– Постой, что это было? – спрашивает Брендан, заинтересованно сведя брови. – Зачем ты фотографировала доску объявлений?

– А, да так, просто – сбивчиво говорю я. Не ожидала, что его это заинтересует. – Просто подумала, что эти цвета и текстуры классно выглядят. Иногда я использую такие штуки для вдохновения, когда занимаюсь дизайном сайтов.

– Дизайн сайтов? – У Брендана загораются глаза. Мы уже стоим перед раздевалкой, но я не захожу.

– Честно говоря, это скучно, – бормочу я. – Просто у меня такое хобби.

Брендан смотрит на меня с новым интересом.

– Покажешь какой-нибудь?

Я неуверенно ковыряю носком пол, щеки горят. Я не привыкла показывать свою дизайнерскую сторону кому-то, кроме ближайших друзей.

– Правда, ничего особенного.

– Боже, Кэмерон, – удивляется он, качая головой. – Как я и говорил, совершенно неприметная.

Я смеюсь, и дискомфорт мгновенно рассеивается.

– Эй, – окликаю я, крутя повязку в руках. – Спасибо, что пришел на забег.

Конечно, ему неоткуда было узнать, как это важно для меня, учитывая что моих друзей там не было. Но он решил потратить на это свободное время, даже не зная, смогу ли я с ним пообщаться. Это что-то значит. Правда, не знаю, что именно.

Он пожимает плечами.

– Ты играла в мою игру.

– Да, но это было весело. А тут просто скучный забег.

– Поверь мне, – говорит Брендан, – я не скучал.

Он направляется обратно к кампусу, оставляя меня жевать губу и пытаться не дать глупой улыбке расползтись по лицу.

Глава 24

В пятницу звонок раздается на середине урока литературы. Ковальски обрывает захватывающую лекцию о постановке задачи в эссе и неохотно велит нам идти вниз, в спортзал, на мотивационный сбор.

Я немедленно срываюсь с места. Эль улетела на день в Сан-Франциско, снимать совместное видео с ютубершей, которую описывает как «популярную до бешенства». Пока остальные начинают собирать вещи и тянутся на выход, я жду Пейдж у двери. Мимо проходит Эндрю, в школьной футболке-поло, раздуваясь от гордости и даже не скрывая этого.

– Не позволяй тому факту, что вся школа обязана вас восхвалять, вскружить тебе голову, – говорю ему я. Это должно было прозвучать игриво, но слова получились какими-то пустыми. Не знаю, заметил ли это Эндрю.

С виду – нет.

– Не позволю, – улыбается он через плечо и выходит из комнаты под редкие аплодисменты класса.

В спорте Бомонт преимущественно ужасен. У нас две сотни учеников и нет спортивных стипендий. Мы не на передовой. Единственное исключение – мужской футбол. В прошлом году команда вышла в калифорнийский чемпионат, и хоть они и не выиграли, но все носились с ними как с победителями. Это единственная команда в школе, которая пробуждает школьный дух. Чтобы отпраздновать начало их сезона в этом году, директор объявил мотивационный сбор для всей школы.

Пейдж встречает меня в дверях. Мы вместе выходим в коридор, присоединяясь к толпе, выливающейся из классов.

– «Рокки» будет в эту субботу, – напоминает она. – Тебе точно не нужна помощь с костюмом? – Она придерживает дверь коридора.

Я качаю головой.

– Справлюсь. Ты… сказала остальным, что я приду?

Мы по очереди просачиваемся в спортзал. Внутри царит хаос – две сотни учеников втиснуты в зал с высоким потолком и гулким эхом.

– Ты им нравишься, – уверяет она меня. – Все будет хорошо.

Я посылаю ей выразительный взгляд.

– Ладно, Ханна тебя ненавидит, – исправляется Пейдж. – Но все улажено.

Мы протискиваемся к двум пустым местам ближе к переднему краю трибун. Вся школа рассаживается, и звуки сотен разговоров о колледже, Хеллоуине и сплетнях сливаются в гул. Чирлидеры выстраиваются в линию на площадке, где сидят учителя и футбольная команда. Эндрю смотрит на толпу горящими глазами. Он никогда не выглядел так хорошо. Мой взгляд блуждает по трибунам, по ученикам, сражающимся за сиденья, пока не останавливается на высокой фигуре в противоположном конце зала.

Брендан смотрит на свой телефон, игнорируя все происходящее вокруг, или, по крайней мере, пытаясь. Убрав телефон в карман, он поворачивается и скучающе осматривает толпу. Я жду, гадая, кого он ищет.

Его взгляд встречается с моим, и легкая улыбка приподнимает уголки губ. Он смотрит вниз, и мгновение спустя я чувствую вибрацию своего телефона.

Привет

Я очень заметно закатываю глаза, подавляя довольный румянец, и отвечаю:

Привет

Оркестр разражается командным гимном, который никто не знает, и Брендан смотрит перед собой. Я замечаю, что Грант играет на саксофоне во втором ряду. Футбольный тренер выходит на подиум, и разговоры стихают до шепота.

– Фу, – стонет Пейдж, – я делаю все, что могу, чтобы избежать безумия школьного спорта, и меня все равно выдергивают с любимого урока, чтобы посмотреть вот это. Спорт ужасен. Ничего личного.

Чирлидеры начинают речевку «Вперед, Бомонт!»; я присоединяюсь к ним, нарочно крича Пейдж на ухо, и получаю хмурую гримасу взамен.

– Не будь занудой, – шутливо укоряю я ее. – Спорт – это весело.

Пейдж качает головой, не в силах скрыть усмешки.

– Иногда я не понимаю, как ты можешь дружить со мной и моим братом, – говорит она.

– Я тоже иногда задаюсь этим вопросом, – отвечаю я, и Пейдж толкает меня в плечо.

Тренер уходит с подиума, и его сменяет капитан. Я вполуха слушаю, как он расхваливает перспективы команды на этот сезон, пока он не упоминает их новое впечатляющее приобретение и толпа снова не начинает кричать: «Рич-монд!» Следом они повторяют имя Эндрю. Он явно замечает и выглядит удивленным, хотя и довольным.

– Вперед, Эндрю! – раздается рядом со мной. Я оборачиваюсь к Пейдж, вскидывая брови. Она не встречает моего изумленного взгляда; ее глаза прикованы к Эндрю и полны чувства, которое я не могу распознать. Я никогда не видела эту сторону Пейдж – бурный, искренний энтузиазм.

– Эндрю сказал мне, что мы с тобой должны прийти на одну из его игр, – говорю я, внимательно наблюдая за ней.

Она не отводит от него глаз.

– Что? О, эм, ага, – рассеянно говорит она и наконец поворачивается; выражение ее лица меняется. Она рассматривает меня с пугающей серьезностью.

– Я знаю, что он тебе нравится, Брайт, – говорит она. – Я тебя уважаю и не хочу… – Она осекается, заливаясь краской, и у меня внутри все стягивается в узел. Чувства Пейдж очевидны.

– Ты правда сейчас сказала, что уважаешь меня? – спрашиваю я, пытаясь перевести этот разговор на более безопасную тему. Но вместо того чтобы снова меня стукнуть, Пейдж опускает глаза.

– Я не дура, Брайт, – говорит она. – Я знаю, что ты пытаешься наладить отношения с Эндрю, и знаю, что на него, наверное, произвели впечатление твои старания исправить проступки против таких, как я. Но скажи мне вот что, – продолжает она, – ты ведь дружишь со мной и Бренданом не только ради того, чтобы завоевать Эндрю?

Я слышу ее сомнение и страх. Узел внутри стягивается сильнее. Пейдж обо всем догадалась. Конечно. Она видела меня насквозь, когда я провалила извинения перед ней на литературе. Следовало понять, что ей ясно, почему я стремлюсь исправить зло, причиненное им с братом.

Однако я не хочу, чтобы она думала, будто я дружу с ней ради Эндрю.

Эта мысль заряжена неожиданной силой. Все началось с Эндрю… но сейчас я делаю это уже не только из-за него. Я не хочу, чтобы Пейдж сомневалась в искренности моей симпатии к ней или ее брату. Честно говоря, мы действительно друзья, несмотря на то что пару месяцев назад я и представить такого не могла.

– Мне нравится дружить с тобой. И с Бренданом, – осторожно говорю я. – Что бы ни случилось с Эндрю, это не изменится, обещаю. – Чистая правда, хоть и не прямой ответ на ее вопрос.

Пейдж кивает с настороженным видом; несомненно, она понимает, чего я не сказала. Но не настаивает.

– Мне тоже не противно с тобой дружить, – сообщает она, и я знаю, что у нас все в порядке, – в том странном порядке, который образовался между нами с Пейдж за прошедшие недели.

– Эй, Пейдж, – перебивает нас голос Эндрю, – пойдем обедать?

Я оборачиваюсь, выдернутая из разговора, – и обнаруживаю, что была настолько им поглощена, что не заметила, как закончился сбор. Все встают, закидывая на плечи рюкзаки и сумки от Kate Spade. Остальная футбольная команда все еще на поле. Наверное, Эндрю перепрыгнул через два ряда трибун, чтобы так быстро добраться до нас.

Вернее, до Пейдж. Его глаза видят меня и удивленно расширяются.

– О, привет, Кэмерон, – сбивчиво говорит он. – Хочешь с нами?

Это явно сказано из вежливости. Я слышу неохоту в его голосе. Мне доставалось достаточно неискренних приглашений на обед, чтобы понять: он предпочел бы услышать, как я отказываюсь присоединиться к ним с Пейдж. Он прямо-таки не в восторге от этой идеи.

Что… меня смущает, но не разбивает сердца.

Я встаю, отмахиваясь от приглашения.

– Идите без меня. Я пообедаю с Морган. А потом, возможно, загляну к Брендану.

– Уверена? Мы будем тебе рады, – отвечает Пейдж, а Эндрю в то же время говорит:

– Ты теперь обедаешь с Бренданом?

Он как будто слегка… ревнует?

Я не позволяю себе задумываться об этом.

– Все в порядке, – отвечаю я Пейдж, а потом поворачиваюсь к Эндрю.

– Время от времени. Оказывается, мне частично нравятся компьютерные игры. – У него поднимаются брови. – Хочешь снова пробежаться в понедельник? – ровным тоном продолжаю я.

– Разумеется, – говорит он.

Я спускаюсь с трибун; Пейдж и Эндрю идут на несколько шагов позади. Мы выходим вместе с остальной толпой, и я не могу не оглядываться через плечо – не смотреть на них вместе. Пейдж смеется над какими-то словами Эндрю, ее щеки заливаются довольным румянцем. Я отворачиваюсь, оставляя их наедине с этой общей шуткой.

Он нравится Пейдж, и я понятия не имею, как к этому относиться.

Глава 25

У Пейдж обыкновенный дом в Кульвер-Сити, на широкой улице, заросшей огромными деревьями. Массивные ветки засыпают тротуар бесчисленными коричневыми листьями. Здесь тихо, намного тише, чем в Голливуде или там, где живу я. Полдюжины машин стоит у тротуара, включая помятый черный седан Пейдж. Дом одноэтажный, с облезающей краской и разросшейся зеленой изгородью.

Он совсем не похож на дома остальных моих одноклассников. Должна признаться, это приятно.

Воскресным вечером я подхожу по мощеной дорожке к входной двери, держа сумку с костюмом подмышкой. Это выходные Хеллоуина, и по улицам шныряют дети, выпрашивающие сладости. Я стучу в дверь в окружении стаи Эльз из «Холодного сердца».

– Через минуту я помогу тебе с корсетом, Грант, – раздается изнутри голос Пейдж, за которым следуют шаги. Она открывает дверь, одетая в черный пиджак и белую рубашку, расстегнутую настолько, чтобы виднелся лифчик телесного цвета. Мои брови поднимаются, когда я вижу ее парик, – жидкие светлые волосы с большой лысиной на макушке. Я смутно вспоминаю этот костюм по найденной информации про «Рокки». Она бросает пару конфет в наволочки Эльз, и те с хихиканьем убегают.

– Ого, потрясающий парик, – говорю я. – Выглядит как настоящая лысина.

Пейдж придерживает для меня дверь.

– Она и есть настоящая, – говорит Пейдж.

Я разворачиваюсь к ней.

– Что? – Она ухмыляется, как будто именно на такую реакцию и рассчитывала. – Ты выбрила лысину на голове?

– Скоро это войдет в моду, – легко отвечает она. Я разеваю рот. Пейдж разражается хохотом. – Господи, это для Рифф-Раффа. Для персонажа, – поясняет она. – Я побрею остальную часть головы, когда мы вернемся из кино.

– Ладно, но ты ведь знаешь, – предупреждаю я, – что соглашаясь в этом участвовать, я не подписывалась радикально менять внешность?

Пейдж, смеясь, провожает меня в гостиную. В доме безупречный порядок, на полках нет пыли, на журнальном столике ничего, кроме фотоальбома. Я иду за ней по коридору мимо детских фотографий в рамках – они с Бренданом в идеально сочетающихся нарядах. Мы доходим до двери, которая может вести только в комнату Пейдж: на ней постер с двумя вампирами, которые любовно смотрят друг другу в глаза; один темноволосый и мрачный, второй – пероксидный блондин. Из комнаты доносится странная мелодия на аккордеоне, под которую гнусавый голос поет про уличных мальчишек в аббатстве[29].

– Не волнуйся, Златовласка, – говорит Пейдж, взявшись за ручку, – если Кэмерон Брайт лишится своих волос, во вселенной наступит хаос.

Пейдж открывает дверь, и ответная шутка замирает на языке. Меня встречают четыре пары глаз. Во взглядах Гранта, Чарли и Эбби явное недоумение, и до меня доходит, что Пейдж не предупредила их обо мне. Так и знала: она врала, когда говорила, что «все улажено».

На лице Ханны – только ярость.

– Ты шутишь, Пейдж, – говорит она резко. – Пожалуйста, скажи мне, что это прикол, а не Кэмерон Брайт у тебя в спальне.

Она бросает клеевой пистолет поверх костюма на коленях, над которым работала. Невозможно не заметить, что в комнате Пейдж – полный бардак. Одежда навалена на корзину для стирки и вокруг нее, комод засыпан бумагами и пустыми бутылками из-под воды, заставлен фигурками, которые я не узнаю; в углу портновский манекен тонет в горе туфель. Я невольно морщусь, сдерживая порыв все здесь организовать и «расхламить».

– Ты сама говорила, что «Рокки» нужно смотреть вживую, – напоминаю я Ханне.

– Но я не говорила, что с нами, – огрызается она.

– Кэмерон тоже идет, – говорит Пейдж. Я узнаю в ее голосе авторитет, который слышала, когда она впервые привела меня в «Глубины Мордора». – У нее есть костюм и все остальное.

Ханна резко встает с кровати Пейдж; клеевой пистолет и горсть блесток падают на пол.

– Если ты думаешь, что сегодня я буду тусоваться с ней, то у тебя крыша поехала. Я поеду одна, – заявляет она.

Меня трудно вывести из себя, но от ярости во взгляде Ханны мне не по себе. Я совсем не хотела испортить ее мероприятие. Совсем наоборот. Я подыскиваю, что сказать – это будет что-то об оправдании, компромиссе, даже мольбе. Но прежде чем успеваю открыть рот, слышу голос Пейдж.

– Ханна, хватит, – приказывает она. Я изумленно смотрю на нее. – С каких пор мы говорим людям, что они не могут с нами тусоваться или делить наши замечательные фандомы?

Ханна вскидывает руку в мою сторону:

– Да ладно, Пейдж, это же…

– Да, знаю. Это Кэмерон Брайт, – перебивает ее Пейдж. – Она делала гадости. Она не идеальна. А кто идеален? У всех проблемы, у каждого из нас. Грант тебе изменил, а мы с ним общаемся. Ничего личного, Грант. – Она бросает в его сторону извиняющийся взгляд.

Тот добродушно пожимает плечами.

– Мне тоже есть что припомнить. Я продинамила викторину, чтобы пойти на вечеринку избалованной чирлидерши, с которой никогда не разговаривала, и трахнуть мерзкого идиота Джеффа Митчелла.

Ханна стихает. На ее лице желание сопротивления сталкивается с пониманием.

– Если Кэмерон хочет впервые в жизни посмотреть «Рокки Хоррор» как положено, – продолжает Пейдж, – я не стану ей отказывать.

Повисает долгая пауза. Все смотрят на Ханну в ожидании. Я не смею шевельнуться, не желая привлекать к себе внимание. У меня не получается до конца поверить, что Пейдж вот так за меня заступилась. Даже если Ханна меня выгонит и я потерплю полную неудачу в своих сегодняшних планах, приятно было слышать то, что сказала Пейдж.

Первой заговаривает Эбби, ее неуверенный голос разрывает неуютное молчание:

– Ханна, ты же сказала, что для конкурса костюмов было бы лучше, если бы у нас в команде было еще пару человек.

Ханна оборачивается к ней. Я наблюдаю, как она оценивает друзей: то, как Чарли демонстративно сосредоточен на выдергивании нитки из костюма и как Эбби сложила руки, словно уже все решила. Даже Грант не смотрит ей в глаза. Наконец Ханна поворачивается к Пейдж, не уделяя мне и взгляда.

– Ладно, – говорит она. – Но лучше бы ей иметь хороший костюм.

С колючей демонстративностью повернувшись ко мне спиной, Ханна подбирает с пола свой костюм и уходит в кладовку переодеваться. Я одними губами говорю Пейдж «спасибо», и она подмигивает в ответ.

– Грант! – объявляет она. – Время корсета.

Грант послушно спрыгивает со стола и идет за ней в ванную, примыкающую к комнате.

– В коридоре есть еще одна ванная, – подсказывает Эбби.

– Спасибо, – благодарно киваю я.

Я выхожу в коридор и нахожу нужную дверь. Закрывшись, я кладу костюм на пол и перед зеркалом испускаю ровный выдох. До сих пор я не замечала, насколько нервничаю.

Мне никогда не приходилось пытаться произвести впечатление на одноклассников, завоевать их. Я не знала, каково это – хотеть им понравиться. С Пейдж и ее друзьями все иначе. Я хочу, чтобы они со мной разговаривали, делились своими необычными интересами. Чтобы не ненавидели меня.

Я хочу с ними дружить. Не ради списка извинений, не ради Эндрю. Просто потому, что они мне нравятся.

Они не так уж и отличаются от моих друзей, внезапно понимаю я. Разбираются в том, что их интересует, преданы этому всей душой и не терпят оскорблений ни от кого. Главное различие – помимо вкуса в одежде, фильмах и практически во всем остальном, – это готовность группы Пейдж делиться с другими тем, что их увлекает.

Я проверяю телефон. Сообщений нет.

Я надеваю свой костюм – женский фрак, который достала из маминой коробки, с ужасным оранжевым блестящим кушаком, найденным в «Пати Сентрал[30]» пару дней назад. Мне все равно, насколько глупо я выгляжу. Я хочу выглядеть так, чтобы помочь Ханне выиграть конкурс костюмов. Мне не хватало времени на поиски деталей для наряда главной героини, но, по-моему, получилась вполне приличная трансильванка, фоновый персонаж, который попадался мне в паре кадров.

Я снова бросаю нервный взгляд на экран телефона. Он остается черным, и я начинаю беспокоиться, что план не удался.

Я выхожу из ванной и иду в сторону комнаты Пейдж. В паре шагов от нее я замечаю приоткрытую дверь – и Брендана за ней. Он сидит за столом и работает на компьютере, как и следовало ожидать.

Я стучу, без приглашения открываю дверь и врываюсь внутрь. Брендан разворачивается на офисном кресле, и его глаза расширяются.

– Кэмерон? – Его голос превращается в совершенно очаровательный писк.

Я закрываю дверь и нахально подхожу к единственному свободному месту в комнате, где могу сесть: на кровать. Жестом указываю на его одежду – вельветовые брюки и футболку рейвенпаффа[31]. От того, что эта отсылка мне понятна, я чувствую легкий прилив гордости. Разумеется, я – истинный Слизерин.

– В этом точно нельзя идти на «Рокки Хоррор», – сообщаю я ему.

Самообладание Брендана совершенно испарилось. Его взгляд мечется с меня на подушки. У меня есть ощущение, что он абсолютно не готов к тому, что девушка может оказаться хотя бы в некоторой близости от его постели.

– Я не иду, – выдавливает он наконец. – Удивлен, что идешь ты.

Я пожимаю плечами, рассматривая его комнату. В ней не то чтобы порядок. Скорее, она выглядит необитаемой, как модель комнаты мальчика-подростка, собранная художником из декораций с минимальным бюджетом. На столе нет хлама. На книжных полках стоят только учебники и ряд романов. Над кроватью висят два постера с компьютерными играми, «Одни из нас» и «Неизведанное 2: Среди воров». В углах обоих я замечаю логотип с надписью «Озорная собака» жирным шрифтом с красным отпечатком лапы.

– Я иду не ради фильма, – сообщаю я. – Честно говоря, он выглядит ужасно.

Едва эти слова вырываются, как я сразу жалею, что так откровенно высказала свое мнение. Но при взгляде на Брендана обнаруживаю, что уголки его губ весело приподнимаются.

– Пейдж говорит, что дело не в самом фильме, а в ритуалах, – продолжаю я. – Должна признать, меня несколько нервирует жертвоприношение девственников. – Я читала об этом в интернете. Всех, кто никогда не ходил на «Рокки Хоррр», заставляют пережить какое-то публичное унижение. – Но ведь я и так наряжаюсь в костюм и собираюсь прилюдно тусоваться с компанией подростков в нижнем белье. Что может быть позорнее?

Брендан смеется и немного расслабляется.

– У тебя на все есть свое мнение.

Я напрягаюсь, внезапно встревожившись.

– Я… я не хотела обидеть планы Пейдж и все такое…

– Не волнуйся, – легко говорит он. Тревога рассеивается так же быстро, как пришла. – Это круто. То, что у тебя есть свое мнение. Мне нравится. – Он улыбается, и я обнаруживаю, что изучаю, как светлеет от этого его лицо – никогда не обращала внимания. – Только если речь не о том, как противен Блевотный Брендан, – добавляет он.

– Был противен, – торопливо поправляю его я. – Теперь нет. Совсем. – Я краснею, когда говорю это. Не знаю, почему.

– Напиши это на моем надгробии, – шутит он. Я смеюсь от облегчения: он разорвал то, другое, эмоциональное напряжение.

Брендан продолжает:

– К слову о подростках в нижнем белье…

– Вот это многообещающее начало, – вставляю я. Он ухмыляется.

– Ты скромно одета для «Рокки». Мне пришлось смотреть, как Грант рассекает в корсете и трусах, а моя собственная сестра – в опасно распахнутой рубашке. А ты стоишь тут во фраке.

– Это вечер Ханны, – искренне говорю я, игнорируя то, что он возможно хотел бы увидеть на мне меньше одежды. Его лицо ничего не выдает. – Не хочу перетягивать внимание.

– На то, какая ты сексуальная, надо полагать? – отвечает Брендан.

Я вскидываю брови.

– Так ты это признаешь!

Я не могу не заметить пронизывающего меня восторга, и не только потому, что поймала его.

Но Брендан невозмутимо пожимает плечами.

– Это объективный факт, Кэмерон, – легко говорит он.

Я ищу слова, но не нахожу. Заявление, что я объективно сексуальна, прозвучало бы чересчур лихо от кого угодно. Но мое недоверие удваивается от того, что Брендан говорит подобное так открыто, вместо того чтобы танцевать вокруг этой идеи, как в нашей переписке.

Прежде чем я придумываю ответ, дверь распахивается, и внутрь без стука входит высокий мужчина.

– Тысяча пятьсот сорок, Брендан? – говорит он. Должно быть, это их отец, догадываюсь я по титаническому росту и кудрявым каштановым волосам. Заметив меня, он уделяет мне один взгляд, но продолжает так, словно меня тут нет: – У тебя был высший балл по PSAT. Что случилось? – вопрошает он.

Я бросаю Брендану уважительный взгляд. Видимо, 1540 – это его балл по SAT, и он намного выше, чем у меня.

Но на лице Брендана читается поражение.

– Консультант по колледжам в Бомонте сказала, что этого определенно достаточно для МИТ, – говорит он.

– Мне все равно, для чего этого достаточно, – возражает его отец. – Я знаю, что ты способен получить высший балл. Ты продемонстрировал это на PSAT. Ты знаешь, сколько дополнительных стипендий можно заработать с тысячей шестьюстами. – Он идет к двери. – Сдашь экзамен повторно в декабре, – говорит он, взявшись за дверную ручку. В голосе ни тени сомнения.

Я изучаю бескомпромиссное выражение его лица. Отец Брендона определенно красив для своего возраста. Твердая линия подбородка, прямой и узкий нос. Это черты Брендана, прорисованные годами ответственности и заостренные намеком на жестокость. Это отличает отца от сына. Мне больше нравятся черты Брендана, более добрые и мягкие. Надеюсь, они такими и останутся.

– В этом семестре у меня большая нагрузка, – возражает Брендан. Я понимаю, о чем он умалчивает. Приближается конкурс компьютерных игр, и либо его отец об этом не знает, либо Брендану хватает ума об этом не упоминать. – Сейчас у меня нет времени готовиться.

– Было бы, не трать ты все время на компьютерные игры, – бросает в ответ его отец. – Если бы ты подготовился к тесту в первый раз, этого разговора не было бы. Попрощайся с гостьей, – он кивает на меня, не глядя, – и потрать вечер на работу над аналитическим чтением.

Брендан кивает. Не знаю, замечает ли его отец, как у него напрягается челюсть, словно он глотает отказ.

Голос мистера Розенфельда смягчается, самую малость.

– Я просто пытаюсь помочь тебе добиться всего, на что, я знаю, ты способен, – говорит он, словно это комплимент, и выходит из комнаты.

Брендан выдыхает – не могу сказать, от облегчения, раздражения или того и другого. Отчасти я не хочу на него смотреть – вдруг ему стыдно или хочется побыть одному. У меня внутри все сжимается от того, как отец Брендана принижает его интересы, – так делала и я при первой нашей встрече. Дело не только в несправедливости сказанного отцом, и в чувстве вины за собственные слова. Когда я сказала – «бессмысленные компьютерные игры», – он наверняка вспомнил критику, которую снова и снова слышал дома. Неважно, сколько усилий Брендан прикладывает, чтобы скрыть свой интерес к играм, отец наверняка замечает каждый мельчайший признак и не дает ему спуску. Я знаю, каково это, когда голос отца звучит у тебя в голове и ты хочешь заткнуть его, но не можешь.

– Извини, – напряженно говорит Брендан. Он тянется за учебником подготовки к SAT, стоящим на полке над столом.

– Все в порядке, – говорю я. И неожиданно для себя добавляю: – Когда я отправила свои результаты отцу, он сказал только, что надеялся хотя бы на двадцать баллов больше, учитывая, сколько он платит за мое обучение.

Брендан встречается со мной взглядом.

– Когда ты отправила… – деликатно и вдумчиво начинает он. – Твой отец живет не с вами?

– Нет. Он живет в Филадельфии, – отвечаю я, чувствуя, как странно произносить это вслух.

Мои друзья мало что знают о моей семейной ситуации, а мы знакомы много лет. Я определенно не из тех людей, которые после «приятно познакомиться» сразу излагают полную автобиографию. Мне не нужны жалость, сочувствие, поблажки. Я не хотела доверяться никаким новым знакомым… до этого момента. – Они с мамой так и не поженились. Я никогда с ним не жила. Он приезжает, только когда у него есть дела в городе, то есть примерно раз в год.

Брендан долгое мгновение смотрит на меня.

– Судя по всему, твой отец какой-то придурок.

Он произносит это так размеренно, так вдумчиво, что с моих губ едва не срывается смешок. Шутка рассеивает часть тяжести у меня в груди.

– Да, есть такое, – говорю я. – Они бы поладили с твоим папой.

Брендан коротко смеется.

– Наверняка, – соглашается он.

– Ну серьезно, – продолжаю я, – это ерунда, Брендан. Тысяча пятьсот сорок – потрясающий результат, и «Школьная колдунья» – тоже. Поэтому… – я поднимаюсь с его кровати и подхожу к столу, беру учебник по SAT и возвращаю на полку, – …тебе нужно плюнуть на учебу и пойти с нами на «Рокки Хоррор».

Его явно раздирают противоречия, но я вижу, что он заинтригован.

– Не могу, – неохотно говорит он.

– Конечно, можешь, – уговариваю я. – Скажи отцу, что пойдешь учиться в библиотеку, и приходи смотреть на мое публичное унижение. Жертвоприношение девственницы, помнишь?

Брендан кусает губу.

– У меня даже нет костюма.

Я ухмыляюсь. У меня есть именно то, что нужно, чтобы закончить эти дебаты. Я нашла это в «Пати Сентрал» и поддалась порыву купить, только чтобы увидеть реакцию Брендана. Я и представить не могла, какая идеальная возможность мне представится. Я вытаскиваю из сумки блестящие золотые плавки и кидаю Брендану на колени.

Он разевает рот, но прежде чем ему удается выдавить ответ, у меня вибрирует телефон. Я быстро его проверяю. «Наконец-то».

– Мне будет приятно тебя там увидеть, Брендан, – говорю я, направляясь к двери. Перед выходом я бросаю многозначительный взгляд на плавки.

Глава 26

Я спешу в комнату Пейдж. Дверь открыта, все почти оделись. На Гранте корсет с новой кружевной отделкой. Костюм французской горничной на Эбби идеален, в точности как на картинках в интернете. Чарли выглядит несколько настораживающе в залитом кровью хирургическом костюме и с жемчужным ожерельем. Когда я появляюсь в дверях, все оборачиваются.

– Пойдемте со мной на улицу, – быстро говорю я. – У меня для вас сюрприз.

Никто не двигается с места. Пейдж скептически косится на меня. Не совсем та реакция, на которую я надеялась.

– Верь мне, – говорю я ей.

Пейдж колеблется. Я не могу винить ее за то, что она сомневается в моих намерениях, но встречаю ее взгляд, добавляя искренности своему.

– Что ж, мне любопытно, – говорит она наконец и идет к двери. Я с облегчением жду, пока все остальные выйдут мимо меня в коридор. Даже Ханна, подозрительно сверкающая на меня глазами.

Я следую за ними на улицу, где перед домом Пейдж стоит желтый микроавтобус, и подхожу к его задним дверям.

– Мне сказали, что будет конкурс костюмов, – торжественно сообщаю я. – Разумеется, мы должны выиграть. – Украдкой я бросаю взгляд на Ханну, у которой, к моему удовольствию, брови сведены от недоумения, а не гнева. – Но ни один образ не может быть полным без идеальной прически и макияжа.

Я широким жестом распахиваю двери, за которыми оказывается Эль. Она сидит у передвижного туалетного столика в окружении рядов париков и косметики, кистей и зеркал. На стене нарисован ее логотип «Elli»; точку над i заменяют розовые губы. Перед ней приклеены фотографии персонажей «Рокки Хоррор».

Все наклоняются и в шоке заглядывают внутрь. Даже у Ханны раскрывается рот.

Эль глядит на них с долей высокомерия.

– Кто первый?

Эбби без колебаний забирается в микроавтобус.

Эль окидывает взглядом ее костюм.

– Маджента, – поджимает она губы, косясь на соответствующее фото на зеркале. – Отлично. Прекрасный парик. Теперь все вон, – объявляет подруга, взмахивая рукой с драматичностью дивы. – Моему искусству нужно пространство.

Все отступают, и я закрываю двери микроавтобуса.

Снова присоединившись к группе, я обнаруживаю, что все возбужденно болтают. Грант с облегчением признается, что сам наверняка бы испортил макияж Фрэнк-энд-Фертера. Чарли одобрительно смотрит на меня.

– Кэмерон, это потрясающе, – выдыхает он. Я скромно киваю; в душе я довольна. Только Пейдж смотрит не слишком благодарно.

Она настроена скептически, даже недоверчиво. Я знаю, о чем она думает. Она уже вычислила, что у меня есть корыстная цель – Эндрю. Только ей известно, что все происходящее – поход на «Рокки», помощь Эль – это часть плана.

Обидно, хотя и ожидаемо. Но я не хочу, чтобы Пейдж искала злой умысел во всем, что я делаю. Я хочу, чтобы она получала удовольствие. Чтобы мы обе получали удовольствие.

Я отвожу ее в сторонку.

– Все в порядке? – спрашиваю я.

– Все в порядке, – легко отвечает она. – Я знаю, что у тебя свои цели, но то, что ты сделала, правда круто. Я это ценю, – продолжает она. – Просто надеюсь, что ты понимаешь: мы не какие-то фигуры в игре, в которую ты играешь. – С грустной улыбкой она добавляет: – Когда все закончится, я бы не хотела думать, что ты просто жестокая популярная девчонка.

– Я тоже, – быстро отвечаю я. – Слушай, я не стала бы так наряжаться и проводить Хеллоуин за самым странным фильмом в мире, если бы действительно этого не хотела.

Пейдж кивает, и меня снова охватывает приступ нервозности, как на трибунах. Я не хочу разочаровать Пейдж. Мне искренне нравится с ней общаться, и это не изменится, независимо от того, как все сложится с Эндрю и списком извинений.

Прогнав прочь мысли о Пейдж и моем проекте, я возвращаюсь к группе возле микроавтобуса Эль. Каждый раз, когда кто-то выбирается из мобильной студии визажа, мы встречаем его радостными возгласами. Они такие громкие, что я бы беспокоилась из-за жалоб соседей, если бы весь квартал не заполонили бегающие и кричащие дети, жаждущие конфет.

Эль преображает нашу группу в идеально припудренных и сияющих созданий. Когда выходит Грант, неузнаваемый в образе Фрэнк-энд-Фертера, я замечаю открытое восхищение Ханны. Пялясь на Гранта, она чуть не спотыкается по пути в микроавтобус.

Ханна – последняя из группы, кто не накрашен, не считая меня. Не желая мешать работе Эль, я выжидаю двадцать минут, прежде чем присоединиться к ним в микроавтобусе. Ханна сидит перед зеркалом с ярко-красной помадой и в коротком рыжем парике, ее лицо запудрено добела. Эль, сверяясь с фотографией персонажа Ханны – Колумбией, – рисует тонкие брови на накладках, которыми прикрыла настоящие брови Ханны. Ее отражение идеально соответствует фотографии Колумбии. Даже жутковато.

Ханна меня игнорирует. Но говорит с Эль:

– Как здорово, что ты приехала нам помочь!

– Ничего, – отмахивается Эль карандашом. – К тому же я получу взамен контент. Грант – первый парень, который согласился появиться на моем канале.

Даже сквозь густую пудру мне удается разглядеть румянец, заливающий щеки Ханны при упоминании Гранта.

Ханна ловит мой взгляд в зеркале.

– И с твоей стороны, Кэмерон, было… мило это организовать, – говорит она. – Спасибо. – Несмотря на гримасу и напряженный голос, ее взгляд ясен.

Я киваю. А потом посылаю Эль намек, поймав который, она откладывает карандаш.

– Мне нужно пойти помыть кисти, – непринужденно говорит она и выходит из микроавтобуса. Мы с Ханной остаемся наедине.

Я поспешно приступаю к речи, которую мысленно приготовила.

– Ханна, я помню, ты говорила, что не винишь меня за произошедшее между тобой и Грантом. Суть не в этом. Ты заслуживаешь извинений. То, как я поступила с вами, было… неправильно.

Ханна смотрит на меня в зеркало.

– Это… Спасибо, – неловко говорит она. – Однако Грант правда виноват.

– Знаю, – быстро говорю я. – Я не беру на себя ответственность за то, что он сделал. И не прошу тебя забыть этот поступок. Но, Ханна… он тебе все еще нравится?

Девушка опускает глаза.

Я не хочу терять такую возможность. Впервые она меня слушает.

– Если да – подумай о том, чтобы его простить. Не ради него, а ради себя. Потому что ты этого заслуживаешь.

Ханна затихает. Я жду. Не осталось ничего, что я хотела бы сказать. Теперь решение за ней. И если она скажет, что никогда его не простит, я не стану продолжать сводить их вместе только ради собственного удовольствия. Из них двоих я причинила больше вреда ей. Если Грант не получит то, что хочет – снова встречаться с ней, – ему придется с этим справиться. Желание Ханны важнее. Я знаю, что у нее есть чувства к Гранту, но если она сейчас скажет мне, что он ее не интересует, я больше не произнесу ни слова.

Ханна делает долгую паузу.

– Считаешь, он изменился? – спрашивает она наконец голосом, сдавленным от слез.

Я открываю рот – и закрываю. Я не ожидала и не планировала, что Ханна прямо спросит, что я думаю о Гранте.

– Ты же знаешь, какой он. Он хороший парень, – говорю я, и искренне так считаю. – Он сделал ошибку, когда нам было шестнадцать. Мы подростки. Делать ошибки практически обязательно. С той измены он никогда даже не смотрел на других девчонок. – Я задумываюсь, не следует ли заменить слово «измена» каким-нибудь эвфемизмом, но решаю этого не делать. Грант действительно изменил, и я не пытаюсь заставить Ханну это забыть. Она попросила моего честного мнения, и если я могу что-то ей дать, то только честность.

– Ну… – Ханна посылает мне выразительный взгляд. – Он уже несколько недель со мной не разговаривает. С тех пор, как ты начала приходить в «Мордор».

Я взвешиваю ее слова и понимаю… черт.

– Я идиотка, – со стоном говорю я. – Извини. За это тоже.

Ханна хмурится, и я боюсь, что она испортит накладки Эль.

– За что?

– Я сказала ему, что он слишком откровенно по тебе сохнет, – признаюсь я, – и что ему нужно немного остыть, дать тебе передохнуть. Теперь я вижу, как это выглядело, – с сожалением говорю я. – Обещаю, больше не буду вмешиваться в ваши отношения.

Я жду гнева или обвинений. Но на ее лице остается только недоумение.

– Вы обо мне говорили? – спрашивает она.

– Ханна, – отвечаю я, – я стопроцентно уверена, что Грант будет с радостью говорить о тебе с любым, кто согласится слушать. С продавцами в магазинах, парикмахерами, с кем угодно. Честно говоря, это немного бесит. Но мило. – Я подхожу к окнам в задней двери микроавтобуса. – Посмотри на него.

Ханна поднимается с табурета и присоединяется ко мне. Я указываю на окно. Грант расхаживает по тротуару перед домом Пейдж, посреди дня наряженный в корсет и туфли на каблуках, и фальшиво напевает Time Warp. Каждый раз, перепутав слова, он ругается себе под нос.

Ханна смеется и впервые не скрывает улыбки, которую вызывает у нее Грант.

– Я не указываю тебе, что делать. Просто… он тебя обожает, – мягко говорю я. – Если бы парень был готов делать такие неловкие вещи ради меня, разве не глупо было бы его игнорировать?

Она не сводит глаз с Гранта, который теперь гоняется за распечаткой текста песни по тротуару и кустам соседей. Даже я признаю, что это очаровательно.

– Знаешь, Кэмерон, – говорит Ханна, – в кои-то веки ты можешь быть права.

* * *

Эль дополняет мой макияж ярко-оранжевым париком, в тон кушаку. Я выгляжу отвратительно. И это идеально. Пока она убирает коллекцию кистей, накладных ресниц и подводок, я снова благодарю ее за то, что она приехала.

– Без проблем, – отвечает Эль, выбираясь из микроавтобуса. Я провожаю ее до дверцы со стороны водителя. – Ты собираешься объяснить, что именно делаешь с этими людьми?

Я слышу резкость в ее голосе на словах «эти люди». Когда я написала Эль про идею помочь с «Рокки», объяснив, что она сможет использовать это как контент для своего канала, то ждала ее ответа с некоторым нервным возбуждением. Я не надеялась, что они с Пейдж станут лучшими подругами, но думала, что этот случай сведет вместе две странные и несовместимые части моего круга общения. Эль ответила только: «Ок. Где и когда?» Непонятно, но лучше, чем ничего.

Я пытаюсь прочитать выражение ее лица, но на Эль – непроницаемая маска. Она забирается на водительское место и громко захлопывает дверь.

– То, что я с ними общаюсь, – проблема? – неуверенно спрашиваю я в открытое окно.

– Мне все равно, с кем ты общаешься, – резко говорит она. – Мне все равно, что у тебя целая группа новых друзей. – Она бросает в их сторону осуждающий взгляд. – Просто я надеюсь, что ты помнишь: твоя лучшая подруга – это я.

– Конечно, помню, – растерянно отвечаю я.

– Хорошо, – говорит Эль. – Если дело в том, что ты запала на Чарли Кима, Би-Би или какого-то другого парня с… проблемами общения, я должна узнать об этом первой. Не Пейдж.

– Брендан, – поправляю я.

– Серьезно? – У Эль широко раскрываются глаза. – Ты запала на Би-Би?

– Нет… – я сконфуженно подбираю слова, – …это… я не запала на Брендана. Просто теперь зову его Бренданом. То прозвище, оно дурацкое.

– Хм, – прищуривается Эль, – ну ладно. Брендан.

Я успокаивающе улыбаюсь.

– Я бы сказала, если бы запала на Брендана или кого-то нового.

Она оценивающе смотрит на меня, и моя улыбка гаснет. Обычно в ответ на такое Эль выглядела бы довольной или высокомерно шутила о своих злополучных встречах с Элайджей из оркестра. Вместо этого она с каменным лицом изучает меня. Что-то все еще не в порядке.

– Слушай, – говорю я, – хочешь пойти с нами? – Я киваю на машины. – Можем вместе потусоваться.

– С ними? Нет, спасибо. – Она поворачивает ключ в зажигании. – Но ты развлекайся.

Эль выезжает на дорогу, оставляя меня смотреть, как удаляются габаритные огни. Я прикусываю губу в растерянности. В конце концов я решаю, что сегодня не могу переживать еще и по поводу Эль. Мне нужно пройти через вечер идиотских костюмов и принесения девственниц в жертву.

Пока Пейдж и Чарли вытаскивают из дома кулер, я иду к машине Пейдж, где на пассажирском сиденье ждет Эбби. Я осторожно забираюсь назад, стараясь не повредить парик или костюм. Мне приходится отпихнуть горы домашки и пару разноцветных «конверсов», и я не могу не поморщиться. Однажды я устрою машине Пейдж – и ее комнате – качественную организацию.

– Поверить не могу, – говорит Эбби себе под нос.

– Что?

Она указывает на машину перед нами возле почтового ящика и мусорных баков вдоль тротуара. Я присматриваюсь. За рулем сидит Грант. На пассажирском месте рядом с ним – Ханна. Грант что-то говорит, и я вижу, как она смеется.

– Ханна добровольно села в машину Гранта, – говорит Эбби. – Либо она тебя реально ненавидит, либо между этими двумя что-то происходит.

Глава 27

К тому времени как Пейдж подъезжает к месту сбора, наступает ночь. Мы минуем ухоженные газоны, кованые чугунные ворота, а потом – как я внезапно понимаю, – надгробия.

– Постой, – изумленно говорю я, – мы смотрим фильм на кладбище?

Пейдж бросает взгляд в зеркало заднего вида.

– А я не сказала? – с напускной невинностью спрашивает она, паркуя машину. – На кладбище «Голливуд навсегда» проходят лучшие и самые странные показы.

Охваченная благоговением, я выхожу из машины. Кладбище заполняют пять сотен Колумбий, Маджент, Рифф-Раффов и Фрэнк-энд-Фертеров, а с ними – люди в безумных костюмах, которые я не узнаю. Это парад неоновых париков, чулок в сетку и невообразимого нижнего белья. Они идут к пальмам, окружающим кладбище, и открытой лужайке, где землю устилают пледы для пикников. Некоторые позируют для фотографий в костюмах на фоне надгробий и мавзолеев. В дальнем конце на высокую белую стену спроецированы ярко-красные губы.

– Это… – Я осекаюсь, не находя слов.

– Знаю, – ухмыляется Пейдж.

Машина Гранта паркуется рядом с нашей, пока я рассматриваю ряд особенно точных копий Фрэнк-энд-Фертера, марширующих по кладбищу. Судя по тому, как они справляются с пятнадцатисантиметровыми каблуками, – куда лучше, чем когда-либо удавалось мне, – я предполагаю, что они, наверное, профессиональные дрэг-квины. Рядом со мной открывается дверца машины, и я рассеянно осознаю, что из нее выбираются Чарли, Грант и Ханна, а потом и четвертый человек – в блестящих золотых плавках.

Я поворачиваюсь так стремительно, что едва не теряю парик.

Брендан?

Стоя ко мне спиной, он потягивается, и я откровенно пялюсь на него. За исключением маленьких и очень тесных плавок, облегающих места, о которых я сознательно стараюсь не думать, он по сути голый.

Я сосредотачиваюсь на его шее. Это безопасно, объясняю я себе. Я и раньше видела его шею. Но с другой стороны, есть место, где шея переходит в плечи, и… вау, у него отличные плечи. Дальше все еще хуже. У него широкая спина, не то чтобы мускулистая, но красивая. Очень красивая.

Грант подзывает Брендана к багажнику, и он поворачивается в мою сторону. Я пытаюсь моргнуть или закрыть глаза, но, кажется, у меня больше нет век. Ничто не прикрывает Брендана до самой полоски золота, которая опоясывает его бедра ниже пупка. Слава небесам, что мой взгляд не опускается туда. Брендан вытаскивает кулер из багажника и направляется к Пейдж, которая заняла нам место. По дороге он подмигивает, и у меня внезапно невыносимо пересыхает горло. Он выглядит как младший брат Бенедикта Камбербетча, и я не представляю, что мне делать с этой информацией.

Ко мне подходит Ханна.

– Ты собираешься помогать? – спрашивает она с ноткой веселья в голосе. – Или только пялиться?

– Что? – теряюсь я. – Я не…

Ханна хихикает.

– Ничего. Он и правда хорош.

Брендан доходит до нашего пледа и наклоняется, чтобы поставить кулер на траву.

Наклоняется.

– Пойду разгружу машину, – решительно говорю я.

Я сосредотачиваюсь на извлечении пакетов со сладостями из машины Пейдж. Конфеты всех сортов. Я совершенно не готова вести даже самые будничные разговоры с Бренданом. И определенно не готова разбираться в том, какой эффект на меня производит его вид в плавках. Я и не представляла, насколько неразумно будет предлагать ему их надеть. Приходится занимать себя чем угодно, лишь бы потянуть время до того, как придется смотреть в лицо Брендану. Я раскладываю сэндвичи на пластиковых тарелках. Я достаю салфетки и стаканы для всех. Я отношу обертки от сэндвичей к мусорному баку. Очень медленно.

Но наконец когда я сижу на подстилке и ем сэндвич с индейкой на ржаном хлебе, пока все остальные фотографируются с другими Рифф-Раффами и Фрэнками, Брендан усаживается рядом со мной, держа тарелку с жареной курицей. Я сглатываю и едва не давлюсь. И жду шутки или язвительного замечания. Не приведи господь, он спросит, хорошо ли выглядит.

Я бросаю на него быстрый взгляд и вижу, что вместо этого он смотрит на толпу с изумлением или замешательством. Или с сочетанием того и другого.

– Это… безумие, – выдыхает он. По тону понятно, что это комплимент.

– Так и есть, – поспешно отвечаю я, с готовностью избегая обсуждения его костюма.

– Они вложили в свои костюмы невероятное количество усилий. И выглядят потрясающе. Не так хорошо, как мы, конечно, – добавляю я.

– Конечно, – повторяет Брендан. – Но правда, я поверить не могу, что сотни людей до сих пор делают такие костюмы и наряжаются, а ведь этот фильм вышел в семидесятых! Я бы умер счастливым, если бы хоть один человек сделал косплей по моей игре.

Я смотрю, как он с легкой завистью оглядывает толпу, и в уголках губ намечается улыбка. Он милый, когда делится гиковскими мечтами.

Я моргаю, прогоняя эту мысль. Эти плавки явно исказили мое сознание, которое выходит за грани рациональности.

– Спасибо, что позвала. – Брендан оборачивается ко мне с горящими глазами. – Я рад, что оказался здесь. И вижу это все. – Взмахом руки он описывает поле ярких цветных костюмов.

Я чувствую прилив смелости, и слова вырываются раньше, чем мне удается их сдержать.

– Лично я рада, что мне довелось увидеть тебя в этом костюме.

Брендан широко улыбается и откидывается на плед, демонстрируя длинный бледный торс до самого края плавок. Я закатываю глаза, но краснею под макияжем.

– Не думала, что ты их наденешь, – с вызовом говорю я.

– Знаю, – отвечает Брендан. – Вот почему я должен был это сделать. Но могу пойти переодеться, – торопливо добавляет он.

– Боже, нет! – Ой, мне правда нужно поработать над контролированием своей честности.

Брендан выгибает бровь. Я отвожу взгляд – а потом снова поворачиваюсь к нему, почему бы и нет? Я популярна, а Брендан – из одиннадцатого класса. Мое положение выгоднее.

Брендан опирается на локоть. И без единого слова окидывает взглядом мою фигуру, явно намеренно.

Брендан Розенфельд на меня пялится. Когда его взгляд возвращается к моему лицу, я чувствую, как заливаюсь румянцем.

– Слушай, – внезапно говорит он, – ты когда-нибудь была в «Гранд Сентрал Маркет»?

Я теряюсь с ответом.

– Эм, нет. Где?

– Мне кажется, это место должно тебе понравиться, – говорит он. – Можно я тебя свожу? В следующую пятницу?

– Давай, – без колебаний отвечаю я, прежде чем спохватиться. Брендан что, только что пригласил меня на свидание?

И я согласилась?

Прежде чем я успеваю уточнить этот момент, к нам прибегает Грант, за которым следует огромный парень, одетый как Колумбия.

– Вставайте, ребята, – возбужденно говорит Грант. – Пусть он посмотрит на наши костюмы.

Все торопятся выстроиться перед судьей, включая Брендана, и момент оказывается упущен. Я следую за остальными, поправляя парик.

Мы задерживаем дыхание. «Колумбия» изучает каждый сантиметр наших костюмов. Его глаза заметно задерживаются на плавках Брендана. Наконец, он одобрительно кивает.

– Ладно, можете выйти на сцену на Time Warp.

Все восторженно орут. Ханна просто сходит с ума, хватаясь за руку Пейдж и задыхаясь.

«Колумбия» продолжает:

– Будете выстраиваться, когда Брэд…

– Придурок! – кричит кто-то из толпы.

– …и Дженет…

– Шлюха! – кричит кто-то еще.

– …позвонят в дверь, – заканчивает судья. – Знаете, когда это будет?

Все, кроме меня и Брендана, с энтузиазмом кивают. Когда судья уходит, Ханна визжит и бросается обнимать Гранта, который посылает мне благодарный и радостный взгляд.

Минут десять мы сидим на пледах и ждем начала фильма. Аудитория разражается приветственными воплями, когда на сцену поднимается «Фрэнк-энд-Фертер», точная копия самого Тима Карри, и встает под красными губами «Рокки» с микрофоном в руках. Он приветствует зрителей и начинает рассказывать о технике безопасности.

Но мои мысли заняты Бренданом. Или его планом с «Гранд Сентрал Маркет», в чем бы тот ни заключался. Честно говоря, я не знаю, хочу ли идти на свидание с Бренданом. Не то чтобы я не хотела. Я помню, как он на меня смотрел, сколько раз смешил. Он непредсказуем – его сухой юмор, эсэмэски, склонность меня удивлять, то, как он явился сюда. Да еще в костюме.

Я украдкой на него смотрю. Он сидит рядом, не сводя глаз со сцены; лицо в тени. Интересно, о чем он думает. И думает ли о том же, что и я.

Между нами что-то есть?

Я не знаю, так ли это на самом деле, но изо всех сил стараюсь отрицать. Во-первых, это Брендан Розенфельд, который еще недавно был Блевотным Бренданом. Он младше меня и школьный изгой. Я два года обходилась без бойфренда, заработала определенную репутацию, отвергая каждого парня, приблизившегося на расстояние флирта, а теперь Брендан кружит мне голову? Кроме того, есть Эндрю. Это Эндрю нравится мне уже год. Если бы не он, меня бы вообще не было здесь, в компании костюмированных фетишистов. Для него найдется место в моей жизни, в каждом из моих планов.

Брендан Розенфельд не вписывается ни в один из них. Нет причин на него отвлекаться.

Однако я сижу здесь и отвлекаюсь.

Голос ведущего вырывает меня из мыслей.

– Итак, девственники и девственницы, где вы? – ревет он. Грант и Эбби немедленно указывают на меня, широко ухмыляясь. Я слишком занята своими мыслями и слишком взволнована сидящим рядом Бренданом, чтобы отреагировать. Ведущий продолжает голосом, источающим сладострастие.

– Долгое ожидание завершилось. Я рад, что вы берегли себя для этой ночи. Для всех нас. – Он театрально подмигивает и получает вопли и свист толпы. – Не волнуйтесь, я не стану заставлять вас выходить сюда и подвергаться позору и унижениям, – говорит он.

Аудитория стонет. Я выдыхаю от облегчения.

– Нет, я задумал кое-что получше.

Нервозность возвращается с неприятным покалыванием. «Фрэнк-энд-Фертер» расхаживает от одного конца сцены к другому.

– В первый раз все будет как положено. Есть какой-то особенный или просто достаточно сексуальный человек, ради которого вы согласились, лишиться своей невинности? Я прошу вас найти его, – продолжает он. Кажется, я замечаю, что Брендан бросает взгляд в мою сторону. – И если все согласны, разумеется, – говорит ведущий, – то прошу, чтобы вы поблагодарили этого человека за то, что он избавил вас от «Рокки»-девственности… поцелуем.

Толпа воет от восторга, но я едва их слышу. Я нахожу глаза Брендана; мы оба застыли от неуверенности. Технически это я его сюда привела. Я не могу понять, собирается ли он меня поцеловать, – и в этот момент осознаю, что хочу этого. Хочу узнать, реально ли то, что происходит между нами.

Я начинаю наклоняться к нему, сокращая разделяющее нас расстояние.

– Ну что, Брайт, – раздается у меня за плечом. Пейдж плюхается на плед между мной и Бренданом и с ухмылкой поворачивается ко мне. Я моргаю.

– Это же я тебя привела. – Она хитро улыбается, а я хочу одного – чтобы она ушла. Но окно между мной и Бренданом закрылось. Если я попытаюсь открыть его снова, то потеряю легкость и прикрытие ритуала «Рокки». Я поцелую его по-настоящему.

Придя в себя, я говорю:

– Если ты готова – то и я тоже.

Пейдж пожимает плечами.

– Почему бы и нет?

Не тратя ни секунды, я подаюсь вперед. Пейдж наклоняется, и я прижимаюсь к ее губам в масштабном, драматичном поцелуе. Я чувствую, как она подавляет смешок, что, разумеется, заставляет меня прикусить щеку изнутри, чтобы сдержаться самой. Поцелуй нельзя назвать неприятным. Просто это Пейдж, так что он не мог бы быть еще более платоническим. Эбби свистит, Грант аплодирует, а Чарли падает наземь от хохота. Наконец мы с Пейдж отодвигаемся друг от друга, потому что больше не можем сдерживать смех.

Я замечаю позади Пейдж Брендана, который прикрывает глаза, и не могу понять, что он чувствует, избежав ритуала жертвы-девственника, – облегчение или разочарование.

– Ну спасибо, ребята, – стонет он. – Я видел, как Кэмерон Брайт целуется с девушкой, – но это моя сестра.

* * *

Вскоре после начала фильма я понимаю, что все следуют какому-то неписанному сценарию. Каждый раз, когда на экране появляется персонаж по имени Брэд, все кричат: «Придурок!» Они бросаются рисом во время сцены свадьбы и достают водяные пистолеты и газеты, когда Дженет и Брэд попадают под ливень.

Ритуалы меня затягивают. Я кричу ругательства вместе с Ханной и Пейдж, уворачиваюсь от водяного пистолета Гранта. Представления не имею, что происходит, – я едва могу уследить за сюжетом, – но мне все равно.

Мы выбегаем на сцену для Time Warp. Танец такой простой, что я разучиваю его прямо на месте, глядя на своих… друзей. Потому что сейчас я воспринимаю их именно так. Прыжок налево. Шаг направо[32]. Я смеюсь до боли в боках, когда Брендан крутит бедрами под музыку. Он ловит мой взгляд и ухмыляется, а его жесты становятся откровеннее с каждым моим приступом смеха.

Когда песня заканчивается, мы сбегаем со сцены, придерживая парики и потея в нарядах с блестками, несмотря на прохладный ночной воздух. Грант падает на пледы, сбрасывая десятисантиметровые каблуки как раз вовремя, чтобы поймать Ханну, которая со смехом падает сверху. Пейдж и Чарли наваливаются на них, а я плюхаюсь рядом. Я запыхалась, но больше от восторга, чем от усталости. Как будто только что заняла первое место в забеге и могу бежать еще много миль.

Эбби вручает мне пакет шоколадных конфет. Я беру три и передаю его Брендану, который читает состав, прежде чем высыпать на ладонь пару штук. Я оставляю попытки посмотреть фильм, потому что аудитория намного интереснее. Группы танцуют в проходах; мимо пробегает «Дженет» и бросает нам горсть светящихся палочек; выступающие на подмостках в точности повторяют каждую сцену фильма. И это восхитительная, странная магия. Пейдж и Ханна были правы.

К середине фильма я замечаю, что Брендан дрожит. Он подтянул колени к груди и стучит зубами.

– У тебя есть куртка? – спрашиваю я. Даже в темноте мне видны мурашки на его спине – голой спине. Стараюсь не смотреть слишком долго.

– Все в порядке, – отвечает он с уверенным видом. – Не хочу испортить костюм.

Я закатываю глаза.

– В машине есть еще один плед. Я принесу.

Прежде чем он успевает возразить, я пробираюсь между стульев и корзинок для пикника на парковку. Я прохожу мимо мавзолея и замечаю что-то красное на фоне серого камня. Обернувшись, я едва не спотыкаюсь о брошенный водяной пистолет.

Это Ханна. Ханна и Грант. Ее красный парик горит в тусклом свете. Она притягивает Гранта к себе, а он прижимается своими губами к ее; глаза полны откровенного восторга и такого страстного желания, что я отвожу взгляд.

Я ускоряю шаг, чтобы им не мешать, и ухмыляюсь всю дорогу до машины.

Глава 28

Прошлой ночью я спала от силы три часа. Нужно было писать курсовую по «Укрощению строптивой», но после того как я завалилась домой в два часа ночи, с раскрасневшимся лицом и колотящимся сердцем, силы оставались только на то, чтобы лежать в постели, смотреть в потолок и заново переживать прошедшую ночь.

А потом и весь следующий день.

Сегодня мы обедаем на улице, за нашим обычным столом, но облака с моря все еще висят на тусклом сером небе. У Брэда собрание инсценировки суда, поэтому за столом только Эль, Морган и я. Передо мной лежит блокнот, и я пытаюсь набросать план курсовой, но отвлекаюсь на мысли о Брендане.

Я работаю над этой проблемой каждую секунду, но ничего не добилась. Его предложение определенно прозвучало как приглашение на свидание…

– Кэмерон? – врывается в мои мысли голос Эль. – Ты слушаешь?

Я поднимаю глаза. У Эль жесткий взгляд и раздраженно поджатые губы, как недавно перед домом Пейдж.

– Извини, эм, я очень отстаю с этим… – Я стучу ручкой по блокноту, прекрасно понимая, что Эль заметила, – с начала обеда я не написала ни слова. Тем не менее я стараюсь выжать выражение усердия с долей стресса.

Эль выхватывает блокнот из-под моей ручки.

– «Катарина, перевоспитанная злодейка»? – зачитывает она мое рабочее название тоном, полным издевки. – Ты не будешь это сдавать! – заявляет она и, поморщившись, листает мой план.

Я не уверена, действительно ли ее задела моя тема, или так она срывает злость за то, что мои мысли были заняты другим после вечера, проведенного с Пейдж и моими новыми друзьями. Наверное, и то и другое.

– Катарина – жертва, а не злодейка, – заключает она и вырывает страницы из моего блокнота.

Я ахаю. Эль всегда была решительна вплоть до требовательности, но никогда не обращалась так со мной. Дело не в курсовой. Дело в том, о чем она говорила прошлой ночью.

– Хватит, Эль, – успеваю сказать я, прежде чем замечаю перемену в ее лице.

Глаза прикованы к странице, которая теперь открыта в блокноте, и на лице проступил гнев. Мгновение я ничего не понимаю, сомневаюсь и гадаю, что она может читать, какая из моих идей для эссе могла вызвать ее ярость…

А затем вспоминаю, что за блокнот она читает. Какую страницу.

Я стремительно встаю и вижу свой список извинений, тянусь за ним, но Эль отодвигается и читает дальше.

– Что это? – спрашивает она неестественно тихим голосом. – «Пейдж Розенфельд (за то, что назвала ее жалкой) – исправить ситуацию с Бренданом. Брендан Розенфельд, за прозвище, которое предположительно испортило ему жизнь…»

Я вижу, как ее взгляд соскальзывает ниже, и знаю, что будет дальше, но не могу это предотвратить.

– «Лейла», читает она, и руки у нее дрожат, – «за то, что сказала гадость про их отношения с Джейсоном – рассказать правду о том, что ее парень делает у нее за спиной». – Ее взгляд, снова полный ярости, возвращается ко мне.

– Ты рассказала про меня Лейле?

– Нет, Эль. Послушай, – торопливо говорю я, – все не так, как тебе кажется.

Эль фыркает.

– То, что ты не использовала мое имя, не значит, что ты не сплетничала о моей личной жизни. И ради чего? Ради этого дурацкого списка?

Я морщусь от яда в ее словах. Морган отодвигается, прячась за мою спину, отводя глаза.

– Я не сплетничала, – возражаю я. – Я пыталась помочь Лейле и исправить ситуацию. – Я хочу продолжить, объяснить, что дело было не в ней. Что я пытаюсь исправить собственные проступки. Но Эль кладет блокнот на стол, пугающе спокойно, и все объяснения застревают у меня в горле.

– Исправить ситуацию? – повторяет она. Ее щеки заливаются краской, взгляд становится острее. – Как исправляет ситуацию то, что ты предаешь своих друзей? Помнишь, – она указывает на себя и Морган, которая не поднимает глаз от тарелки, – своих настоящих друзей? Людей, которые много лет тебя любили? А не неудачников, с которыми ты теперь тусуешься, – выплевывает она. – Которым нравится не настоящая ты, а только запуганная версия, которая создана, дабы убедить Эндрю, что ты не стерва.

Мы привлекаем внимание соседних столов. Я чувствую, как они смотрят на нас, слышу их настороженный шепот. Мне следует защищаться. Сказать Эль, что она неправа. Но я не могу – не тогда, когда она озвучивает страх, который я до сих пор подавляла.

– Я просто говорю тебе правду. Кто-то же должен, – продолжает она и знает, что задела меня за живое. В ее голосе ядовитая целеустремленность. – Я сразу заметила. С тех пор, как Эндрю тебя унизил, ты почти не говоришь то, что думаешь, боишься кого-нибудь обидеть и стать той, кем он тебя назвал. – Она кивает на список, открытый у меня в блокноте. – Но я не представляла, как далеко ты зайдешь. И все это ради Эндрю?

Нет. Слова звучат у меня в голове, но я не могу заставить рот открыться. Моя лучшая подруга смотрит на меня с отвращением и разочарованием. Внезапно я превращаюсь в свою маму, которой легче позволить отцу орать на себя, чем отбиваться. Потому что с тем, кто тебя любит, кто тебя действительно знает, защита должна быть не нужна.

Эль подхватывает страницы моего эссе.

– В пьесе злодейка – не Катарина. А люди, которые пытаются ее изменить, – безапелляционно говорит она и отворачивается, словно собирается сесть на место и доесть обед.

То, как она от меня отмахивается, высвобождает мой голос. Слова, которые я много недель хотела сказать, вырываются на волю, резкие, не останавливающиеся перед ущербом, который причиняют.

– Наверное, мне нужно быть такой же, как ты, Эль. Да? – Я порывисто подхватываю сумку. – Брать все, что хочу, у кого хочу и не заботиться о том, кому от этого больно – лишь бы я была довольна. – Мои тщательно выстроенные стены рушатся. – Знаешь, желание быть собой не дает права ужасным человеком.

Эль широко раскрывает глаза. Я разворачиваюсь и ухожу.

Глава 29

Не успеваю я выйти со двора, как у меня внутри все сжимается. Весь этот месяц я занималась только тем, что пыталась исправить отношения. Я наладила их с людьми, которых едва знала; обнаружила в себе стороны, о которых не подозревала. Однако теперь я умудрилась поругаться со своей самой близкой подругой. Эль действительно перешла границы, но это не оправдывает того, что сказала я. Если я чему-то и научилась после своего преображения, то тому, что жестокость непростительна и что каждый – каждый – заслуживает извинений, если ему причинили боль.

Я бесцельно брожу по кампусу.

Я следила за каждым своим словом, каждым поступком. Придерживалась строгих стандартов. Этого оказалось недостаточно. Я лишилась подруги, не стала ближе к Эндрю. Эль была права, когда сказала, что настоящая я может не понравиться Пейдж. Я даже не знаю, почему все еще этим занимаюсь, – действительно ли моя цель Эндрю, или это нужно мне самой – дружить с людьми, которых я начала уважать.

А еще есть Брендан. Я не знаю, как он во все это вписывается, – не позволяю себе об этом думать.

Я не следила, куда иду, но оказалась перед классом робототехники. Оттуда выходит Пейдж, с полностью бритой головой, как и обещала. Это выглядит не совсем кошмарно. Наверное, пыталась уговорить Брендана выйти к людям. Увидев меня, она начинает улыбаться, но затем взгляд наполняется тревогой.

– В чем дело? – спрашивает она. Я знаю, что, наверное, выгляжу дерганой, даже безумной и неуверенной, словно провалилась под землю в месте, которое считала твердой поверхностью.

Я хожу перед ней туда-сюда; мысли мечутся слишком быстро, чтобы стоять спокойно.

– Я устала от того, что все вокруг устанавливают стандарты, которым я должна соответствовать, – отвечаю я. «Эндрю, друзья Пейдж, мои друзья, мой отец». С меня хватит тщательного планирования того, как уместить жизнь в ожидания окружающих. – Я делаю все, что должна делать, и все равно ничего не получается. – Внезапно я останавливаюсь, поворачиваясь к двери класса. – Пора решить что-нибудь самой. Перестать следовать сценарию. – Я бросаю взгляд на Пейдж; меня охватывает решительность. – Я собираюсь поцеловать твоего брата, – заключаю я.

Пейдж собирается засмеяться, а затем ее рот раскрывается от изумления.

– Ты не шутишь, – говорит она.

– Не-а, – отвечаю я, ожидая возражений.

Вместо этого на ее лице медленно проступает понимание. Она драматическим жестом открывает для меня дверь кабинета.

– Что ж, не позволяй мне тебя задерживать.

Я вхожу, целеустремленная, готовая…

И сбиваюсь с шага прямо за порогом, потому что комната не пуста. Ну конечно. В кои-то веки я рассчитывала, что Брендан спрячется от общества, а в классе оказывается полно людей. Целая группа – вероятно, команда робототехники – работает над кучей микросхем в передней части класса. Брендан в дальнем конце помогает Патрику Тодду с домашней работой.

Долю секунды я медлю, но не собираюсь падать духом только потому, что смотрят люди. Я шагаю вперед, прямо в конец класса.

Я это делаю не ради списка. Я это делаю для себя. Потому что было ошибкой позволить возможности, возникшей во время «Рокки», рассеяться под звездами. И нужно исправить эту ошибку.

Брендан не замечает, что я подхожу к нему со спины. Я трогаю его за плечо. Он разворачивается и, увидев меня, улыбается.

– Привет, Кэмерон, – говорит он.

– Привет. У меня к тебе дело.

– Ладно. – Он ждет, но я киваю в угол кабинета. Брендан хмурится.

– Подожди минуту, – говорит он Патрику и следует за мной к пустой парте.

Когда мы оказываемся на безопасном расстоянии от остальных, я разворачиваюсь к нему. У него на губах застыл вопрос.

Прежде чем Брендан успевает его задать, я притягиваю парня к себе за талию и целую.

Я смутно осознаю, что все в комнате затихают, но мне все равно. Мне необходимо знать, реально ли то, что происходит между нами, или это лишь безумное порождение моего воображения. Его удивление проходит, он целует меня в ответ, и жар прокатывается по моим щекам и вдоль позвоночника. Его руки находят мою талию, пальцы обхватывают бедра, притягивая меня ближе.

Вот я и получила ответ.

Охваченная чувствами, я тянусь ему навстречу, стиснув край футболки. Его губы прижимаются к моим с нехарактерной требовательностью. Сквозь пронизывающий меня ток в голове всплывает мысль: я хочу от него больше, намного больше. Но мы в классе.

А лучше бы не были.

Эта мысль заставляет меня разорвать поцелуй. Брендан задыхается, открыв рот с недоумением и изумлением в глазах.

Я не оставляю ему шанса задать вопрос.

– Отлично. Ну все, пока, – без запинки бросаю я и протискиваюсь мимо него. Не обращая внимания на сдавленный смех за спиной, я распахиваю дверь и направляюсь в кампус, не зная, куда несут меня ноги.

Я брожу по коридорам и дворам и наконец сворачиваю в туалет. Мне нужно время и тишина, чтобы осознать произошедшее. В кабинке я закрываю дверь и прислоняюсь к стене. Я поцеловала Брендана, так как не знала, что из этого выйдет; однако этот поцелуй превзошел все мои ожидания. Я трогаю губы пальцами – их все еще пощипывает от приятных ощущений.

Часть меня хочет немедленно пойти обратно к Брендану и услышать, что он хотел сказать. Но другая не хочет: Брендан может пребывать в восторге и встретить возможность отношений со мной с распростертыми объятьями.

А может, и нет.

Знаю, он поцеловал меня в ответ. Я чувствовала, что он меня хочет. Но хочет ли он меня настоящую? Может, дело только в том, что я красивая популярная блондинка? Не зря ли я воображаю, будто кто-то пожелает встречаться со мной, Кэмерон Брайт, зная, какая я на самом деле, за этой маской?

Я – стерва.

Нет причин полагать, что мои откровения перед кем-то закончатся иначе, чем с Эндрю. Такова уж правда без прикрас. Я никогда не открывалась людям так, как открылась ему, и мне никогда не было так больно. Воспоминание не потеряло силы – прямота его слов, их резкость. Я закрываю глаза и вижу, как Брендан называет меня стервой, удивляется, с чего я вообще решила, что он хочет быть со мной, и уходит с отвращением во взгляде, как у Эндрю – с отвращением, которое я не забуду никогда.

Я не вынесу повтора этой сцены. Не с Бренданом. Тем более все еще есть Эндрю. Он был моей целью, когда я начинала дружить с Бренданом и Пейдж, когда я шла на «Рокки» и делала то, чего и вообразить не могла. Я изменилась ради него. Если я откажусь от Эндрю и попыток себя переделать, кем я стану? Захочет ли Брендан быть с такой девушкой?

Вопросы держат меня в плену, пока не раздается звонок.

Глава 30

После школы я бегаю. В голове хаос. Я бросила телефон в комнате, стремясь избежать лавины эсэмэсок и звонков от раздраженной Эль, и, вероятно, Морган. Мне доводилось видеть, как Эль действует в ссорах. Она так же настойчива в конфликтах, как во всем остальном. И не оставит ситуацию в покое, когда считает, что ее обидели.

Я поднимаюсь на холм возле дома, все еще не чувствуя боли или утомления. На протяжении всей пробежки у меня в голове крутится поцелуй с Бренданом, снова и снова. Мои губы не забыли этого ощущения, хотя я почти хочу, чтобы оно ушло. Я знаю, что придется с ним встретиться и решить, рискну ли я снова оказаться отвергнутой и готова ли забыть все, что планировала для нас с Эндрю.

Я заканчиваю пробежку меньше чем за час и иду к себе в комнату. Взглянув в зеркало, я обнаруживаю, что умудрилась обгореть в ноябре. Беру телефон, с тяжелым сердцем готовясь к потоку сердитых эсэмэсок и голосовых сообщений.

Но ничего нет.

Тяжесть исчезает, оставляя только пустоту и ужас. Это хуже, чем бомбардировка сообщениями. Эль полностью списала меня со счетов и даже не хочет ничего выяснять. Я колеблюсь – может, написать ей, попытаться все обсудить? Но очевидно, что она не хочет иметь со мной ничего общего. Если я буду к ней лезть, то, наверное, еще больше разозлю.

Я падаю на стул, надеясь, что бесцветный ковер или облезлые стены поглотят меня и мне не придется об этом беспокоиться. Возможно, я только что потеряла самых старых, самых близких подруг. Это, как и ответ на вопрос, готова ли я отказаться от Эндрю, – еще один огромный кусок моей жизни, с которым я потеряла связь, так что теперь плыву по течению.

Я хочу написать Брендану сообщение про ссору с подругами. Мне нужно кому-то довериться, нужно, чтобы кто-то успокоил меня и помог вспомнить, кто я такая. Не дал мне уплыть слишком далеко. Но нечестно будет общаться с Бренданом, не объяснив ему поцелуй. Даже если я не знаю, готова ли стать отвергнутой, нельзя притворяться, что того поцелуя не было. Кроме того, мне в высшей степени интересно, что он чувствует по этому поводу.

Я беру телефон и долго смотрю на его имя. Наконец пишу:

О том, что сегодня случилось…

извини, что практически напала на тебя.

Телефон немедленно начинает вибрировать. Брендан звонит.

Меня охватывает паника. Кто вообще разговаривает по телефону? Судя по моему опыту – только те, кто хочет наорать.

Я беру трубку.

– Это, несомненно, самое ненужное из твоих извинений, – говорит Брендан раньше, чем я успеваю произнести хоть слово.

Я ухмыляюсь с облегчением.

– Да?

– Да. Прости, если это было странно или как-то не так… – продолжает он.

– Кто бы говорил про ненужные извинения.

– Точно?

– Да. Точно. – Надеюсь, он слышит убежденность в моем голосе. – Знаешь, – говорю я, забираясь на кровать поверх покрывала и скрещивая ноги, – ты неплохо целуешься для парня, который каждую свободную минуту играет или работает над компьютерными играми. – Ощущая жар на щеках, я тереблю перо, торчащее из подушки. – Ты целуешься… даже хорошо. Очень хорошо.

– Кэмерон, – ласково поддразнивает он, – со мной ты можешь говорить честно.

– Я всегда говорю честно, ты же знаешь.

– Да, пожалуй. – Игривость в его голосе сменяется чем-то более мягким, интимным. – Извини, мне нужно пережить сердечный приступ, – добавляет он, и я смеюсь.

– И ты не собираешься сказать, что я тоже хорошо целуюсь? – уточняю я. – Как обидно, Брендан. Просто возмутительно.

– Разве ты сама этого не знаешь? – немедленно парирует он.

– Вообще-то нет. В последний раз поцелуи закончились для меня не слишком хорошо. – Я останавливаюсь, задумываясь. – Постой, последней я поцеловала Пейдж. Это было весьма неплохо.

– Насколько неплохо? – спрашивает Брендан. – Стой, не отвечай. Никогда мне не говори. Ни за что в жизни не говори мне, кто целуется лучше – я или моя сестра.

– Ты уходишь от вопроса, – напоминаю я. – Ты так и не ответил, хорошо ли целуюсь я.

Я флиртую откровеннее, чем обычно, пытаясь не выдать нервозности.

Повисает долгая пауза. Что бы Брендан ни собирался сказать, он тщательно это обдумывает. Я жду, не двигаясь, и весь мир сводится к молчанию на другом конце провода.

– Хотя у меня нет совершенно никакого опыта, и я ни в коей мере не квалифицирован выносить сравнительные суждения, – говорит он наконец, – я на сто процентов уверен, что тебе и этому поцелую нет равных.

Тепло расходится у меня от груди до самых кончиков пальцев; на лице расползается улыбка. Я не боюсь показать Брендану, что чувствую. Мне нужно, чтобы он это знал.

– Не хочешь провести повторную оценку? Повторный эксперимент? Подтвердить первое впечатление? – игриво спрашиваю я. «Сейчас. Прямо на этой кровати».

– Повторная оценка не требуется, – без колебаний говорит он.

Моя улыбка гаснет. Возможно, это следует считать комплиментом. Но мне казалось, что мое предложение вполне очевидно. Я ожидала, что он ухватится за эту возможность. У Брендана нет никакого опыта, напоминаю я себе, и общеизвестно, что парни могут не понимать даже самых очевидных намеков в романтических вопросах.

Я собираюсь подтолкнуть его в более откровенных выражениях, когда он продолжает:

– Знаю, я говорил, что мне не нужна твоя помощь с социальным положением в школе, но я рад, что ты не послушалась. Честно говоря, не думал, что это сработает или окажется мне небезразлично.

Я моргаю, не понимая, о чем речь.

– Но у тебя получилось, и… все стало намного лучше. Люди общаются со мной иначе после нашего поцелуя, – продолжает он.

– Эм, – недоуменно бормочу я, – как?

Я не понимаю, почему мы говорим об этом, а не флиртуем.

– Ну, с тех пор никто не называл меня «Би-Би», и я просто вижу, что они иначе на меня смотрят. Люди в коридорах смотрят мне в глаза, понимаешь? Говорят «привет». Я теперь не неудачник. Я – парень, которого поцеловала Кэмерон Брайт.

Ко мне приходит ужасное осознание, и воздух покидает легкие. Он считает, что я его поцеловала, потому что все еще пытаюсь сделать его популярным в школе. Но дело не в этом. Совсем нет. Я поступила так из-за своих чувств к нему. Но для Брендона все это было ненастоящим. Или он даже не может представить, что это могло быть настоящим. Придется признать, что он ничего ко мне не чувствует. Даже не рассматривает возможность наших отношений.

Для него я – просто девчонка, которая пытается искупить вину за дурные поступки.

– Не знаю, как ты догадалась, что поцелуй обратит вспять шесть лет невидимости, – говорит Брендан, – но у тебя получилось. Спасибо.

– Не за что, – бессильно отвечаю я.

– Слушай, мне надо идти заниматься. Отец уже три раза прошел мимо моей комнаты и каждый раз все выразительнее поглядывает на учебник по SAT, – со смешком говорит он, явно в хорошем настроении. – В пятницу мы все еще идем в «Гранд Сентрал Маркет», да?

Упоминание о планах задевает меня сильнее, чем я ожидала. Значит, это точно не свидание. Не знаю, как я вообще убедила себя в обратном. Хочу отказаться – но не смогу объяснить, почему.

– Да, идем, – повторяю я, как будто его слова отозвались во мне эхом, ничего не оставив после себя.

* * *

Через час я уже приняла душ после пробежки и работаю над своей курсовой по «Строптивой», когда в дверь квартиры стучат. Я слышу, как мама приветствует Деб, и вспоминаю, что сегодня понедельник. Сегодня я собиралась на пробежку с Эндрю. Я совершенно забыла, захваченная сначала драмой с Эль, а теперь и шокирующим разговором с Бренданом.

Чувствуя себя виноватой, я выхожу в коридор, перекинув влажные волосы через плечо. Эндрю замечает меня, пока его мама возбужденно болтает с моей.

– Кажется, мы сегодня не бегаем. – Он смотрит на мою мокрую голову.

Я пытаюсь придумать остроумное оправдание, но ничего не приходит в голову.

– Да, извини, – говорю я вместо этого. – Хочешь заняться уроками?

Шутливый настрой сходит с его лица.

– Не вопрос. – Голос звучит легко, но эта непринужденность – натянутая.

Я возвращаюсь к себе в комнату, расстроенная и выбитая из колеи. Он идет за мной, и следующие полчаса мы вполсилы делаем уроки. Пытаясь вести себя нормально, а не как совершенно-не-о-том-думающая-зомби, я спрашиваю, как прошла его первая игра. Когда мы выходим к столу ужинать китайской едой, которую мама купила в ресторане на нашей улице, я в тысячный раз пытаюсь не думать о Брендане. Это не помогает, и в течение всего ужина он, поцелуй и ужасный телефонный разговор снова и снова крутятся в моей голове. Я произношу всего несколько слов, и через час мы с Эндрю снова оказываемся в комнате.

Взяв томик «Укрощения строптивой», я без энтузиазма раскрываю его на третьем акте. Мне совершенно необходимо дописать черновик курсовой.

– О чем ты пишешь? – спрашивает Эндрю, кивнув на книгу.

Я моргаю, с усилием вспоминая, о чем я там пишу, – вспоминая хоть что-то, кроме рук Брендана на моих бедрах, притягивающих меня ближе.

– Эволюция Катарины как персонажа, – выдавливаю я. – А ты?

– Не знаю, – задумчиво отвечает он. – Может, о роли богатства в любви и браке.

Я киваю, потому что сказать мне больше нечего, и возвращаюсь к пьесе. Несколько минут мы оба молчим. Я заставляю себя сосредоточиться на том, как Кет сопротивляется тому, чтобы стать женой Петруччио.

– Тебе понравилось на «Рокки»? – ни с того ни с сего спрашивает Эндрю. – Пейдж сказала, что вы отлично провели время и ты позвала Эль сделать всем макияж.

Меня выбивает из колеи то, что Эндрю потрудился задать еще один вопрос. Я совсем не в настроении болтать, и Эндрю обычно тоже. Не понимаю, что на него нашло, почему именно сегодня он решил поиграть в двадцать вопросов, вместо того чтобы спокойно делать уроки.

– Да, было весело, – неохотно говорю я, надеясь, что он поймет намек.

– Я считаю, очень круто, что ты туда пошла, – говорит он, не понимая. – Я и не знал, что тебе такое нравится. Люди в школе практически всегда отказываются пробовать новое. Мне кажется, это замечательно, что ты не такая.

Наверное, это комплимент.

– Эм, спасибо?

– Слушай, – он решительно закрывает учебник по высшей математике, – хочешь сделать перерыв? – Судя по тому, как разученно прозвучал вопрос, у меня возникает ощущение, что он с самого начала это планировал. – Можем посмотреть «Шерлока».

– Нет, – сразу отвечаю я. Я совершенно не в состоянии смотреть на актера, который обладает значительным сходством с одним разработчиком компьютерных игр. Я изо всех сил пытаюсь не думать о произошедшем сегодня.

Эндрю шире раскрывает глаза, и я замечаю, как резко отказала ему.

– Я просто не могу сейчас позволить себе перерыв, – торопливо добавляю я. – Я ужасно отстаю. Давай на следующей неделе?

Он удовлетворенно кивает. Я возвращаюсь к «Укрощению строптивой»; мои мысли мечутся туда-сюда. «Что со мной не так?»

Несколько недель назад я бы ухватилась за возможность заниматься чем угодно вместе с Эндрю. Сейчас же я в недоумении, мысли спутаны, а он изо всех сил пытается сблизиться. Он прямо передо мной, но я застряла в ловушке собственной головы, переживая из-за поцелуя с Бренданом и его последствий. Он все испортил.

Нет, я все испортила.

Глава 31

На следующий день все иначе.

В коридорах я ловлю на себе взгляды и слышу шепотки украдкой. Несколько слов повторяется: «Брендан, кабинет информатики». По дороге к своему шкафчику я прохожу мимо группы девчонок, и они взрываются приглушенным хихиканьем.

На этике Морган посылает мне боязливый взгляд, и я не знаю, как его интерпретировать. Наверное, это лучше, чем вчерашний полный мораторий на эсэмэски. А вот с Эль мне не везет. Когда я пытаюсь перехватить ее между уроками, она целенаправленно меня игнорирует. Мне пришлось прикусить щеку, чтобы не окликнуть ее в коридоре. Не знаю, прошла бы она мимо в этом случае.

Я понимаю, что обидела ее вчера, но несмотря на раскаяние, ощущаю новый поток обиды. Почему я должна извиняться первой? Она тоже меня задела.

Перед кабинетом литературы, отставая от нее на несколько шагов, я слышу, как слева кто-то преувеличенно громко чмокает. Это, несомненно, предназначается мне. Я готова пропустить это мимо ушей, как все остальные сегодняшние шутки, касающиеся Брендана, – но на этот раз вижу, как Эль пренебрежительно усмехается.

Это последняя капля. Больше я не позволю ей меня игнорировать.

– Что-что? – говорю я, догоняя ее в дверях, пока все проходят к своим партам, раскладывают вещи и читают план урока. – Ты что-то хочешь мне сказать?

Она окидывает меня холодным взглядом и безразлично пожимает плечами.

– Ничего.

Я преграждаю ей дорогу.

– Раньше ты никогда не скрывала своего мнения. Зачем теперь начинать?

Сердце у меня стучит так, что становится больно. Я знаю: что бы она ни сказала в ответ, будет неприятно. Но это лучше, чем ничего. Это докажет, что я ей небезразлична.

– Ладно, – натянуто говорит она, понизив голос, чтобы нас не подслушали. – Будь по-твоему. Я считаю то, что ты вчера сделала, отвратительным. Я помню, что Би-Би был в твоем списке, и мне мерзко думать, что ты решила использовать свое тело для достижения этой цели. Два месяца назад ты даже от свиданий отказывалась. И смотри, как далеко продвинулась с тех пор.

Несмотря на то, что мы поссорились, я не предполагала, что Эль способна так обо мне думать. Я замираю в дверях, и этого оказывается достаточно, чтобы с одним последним испепеляющим взглядом она прошла в класс.

Взяв себя в руки, я иду следом. Последнее слово за ней не останется.

Но прежде чем я успеваю ответить, раздается звонок, останавливая меня на полпути к Эль. Стиснув зубы, я отступаю на свое место, пока Ковальски выходит к доске.

– Я хочу обсудить финал пьесы, – говорит она. – А именно, финальный монолог Катарины. Полагаю, что у многих из вас эта речь вызвала бурные чувства, – ее взгляд падает на Эль, – и ради разнообразия я предлагаю вам разбиться на пары и обсудить свои мысли, прежде чем вернуться к общей беседе.

Я вскидываю руку, не дожидаясь, пока Ковальски меня вызовет.

– Мы с Эль хотим быть партнерами, – без колебаний говорю я, краем глаза замечая, как Эль поднимает брови.

– Ладно, Кэмерон, – удивленно говорит Ковальски. – Остальные могут выбрать себе партнера, не информируя весь класс.

Раздаются смешки, но я не забочусь о том, чтобы устыдиться. Идеально. Эль либо слишком растеряна, чтобы протестовать, либо не хочет объясняться с Ковальски.

Я собираю вещи и перебираюсь на соседнюю от нее парту. Она упорно не поворачивает ко мне напряженного и яростного лица. Не отступая, я смотрю прямо на нее, доставая свой том «Укрощения строптивой».

Я собираюсь заговорить, но Эль меня опережает.

– Анна, – окликает она, – нас нечетное количество в классе. Иди работать с нами!

Я моргаю и оборачиваюсь к Анне Льюис, которая стоит в одиночестве у доски, пока все остальные расходятся по парам. И не могу не заметить, что Пейдж и Эндрю сидят вместе в уголке.

Анна присоединяется к нам; очевидно, она понимает, что вляпалась во что-то неприятное, но не хочет навлекать на себя гнев Эль отказом.

– Ну, вот, – говорит она высоким голосом, явно торопясь начать дискуссию. – Мне кажется, финальная речь Катарины – это полный ужас. Она говорит, что муж – твой правитель, как король, и ты должна посвятить всю жизнь тому, чтобы… – она листает книгу в поисках строчки, – «склонять голову к ногам мужа».

– Только представь, – немедленно говорит Эль приглушенным голосом, – чтобы женщина шла на такое унижение, лишь бы угодить парню.

Я прикусываю язык. Эль не понимает, о чем говорит. То, что я сделала с Бренданом, – с Бренданом, а не для Брендана, – не имело ничего общего с унижением.

Я зарываюсь в книгу. Сосредоточиться на словах – единственный способ пережить урок без скандала. Нельзя сказать, что Анна не права. Финальный монолог чудовищен. «Смотреть на вашу глупость стыдно мне, – перечитываю я. – Воюете? Молили бы о мире!» Я кривлюсь.

– Ага, – быстро отвечает Анна, явно стремясь не отходить от Шекспира. – Только я не понимаю, почему Катарина совсем отказывается от себя. Ну ведь Петруччио не так уж хорош. Честно говоря, он тот еще гад.

– Потому что он над ней измывается и лишает сна! – Яростный взгляд Эль впивается в Анну, которая заметно вздрагивает. – Он ее запугивает, и она начинает слушаться.

«И злая женщина в сердцах – источник мутный, нечистый, тинистый и неприглядный». Я продолжаю читать, и пульс учащается от гнева.

Не знаю, то ли от потребности противоречить Эль, то ли еще почему, но у меня вырывается резкое: «Нет». Эль переводит на меня ядовитый взгляд.

Я продолжаю:

– Нет. Дело не только в том, что Петруччио запугал Катарину. Эта речь кажется тебе словами запуганной женщины? Возможно, все и началось с физического насилия, но со временем Петруччио больше не нужно было запугивать ее. Потому что он заставил ее запугивать саму себя. Внушил ей веру в то, что альтернативы беспомощности и послушанию не существует. – Я указываю на строки, которые читала. «Теперь я вижу, что оружье наше – соломинка, что слабы мы безмерно». – Ее научили, что с ней так обращаются, потому что так устроен мир и ничего нельзя сделать, чтобы это изменить.

Эль наконец смотрит на меня, и… невероятно, но мои мысли занимает уже не наша ссора. Они слишком быстро скачут, чтобы сосредоточиться. Эль снова поворачивается к Анне и продолжает дискуссию.

Я считала, что контролирую ситуацию, когда решила «укротить» себя. Но что, если это не так? Эндрю – хороший парень, и он мне дорог. Он – не Петруччио, и я – не Катарина, которая жертвует собственной волей ради мужчины, которого презирает. Меня никогда не морили голодом и не запирали. Но я и сама не заметила, как его слова пробрались в голову и убедили меня, будто я должна что-то доказывать. Я считала, что делаю себя лучше, в надежде получить то, что хочу сама. Но труднее всего избавиться от того контроля, про присутствие которого не знаешь.

Но теперь я знаю. Со списком покончено. С «укрощением» тоже.

Голос Ковальски вырывает меня из размышлений:

– Все могут вернуться на свои места, и мы обсудим пьесу вместе.

Анна чуть не сбивается с ног от желания уйти подальше. Я встаю и смотрю на Эль сверху вниз.

– Знаешь, – говорю я тихо, – я поцеловала Брендана не ради Эндрю. Я поцеловала Брендана, потому что он мне нравится.

Эль моргает, но ничего не отвечает, и я возвращаюсь за свою парту.

* * *

После звонка на обед я не утруждаюсь тем, чтобы пойти за наш обычный стол. И, конечно, не хочу идти в класс робототехники – я еще не готова видеться с Бренданом после вчерашнего. Вместо этого я перехватываю Пейдж в дверях класса.

– Слушай, можно сегодня пообедать с вами?

– Эм, – Пейдж недоуменно косится на меня, – да, конечно.

Мы идем по коридорам. Если Пейдж и замечает взгляды и подавленные смешки в мою сторону, то не реагирует. Наверное, она к ним привыкла. Но когда мы входим в столовую, она осторожно начинает:

– Ты… хочешь поговорить о том, что у вас случилось с Эль?

– Не особо, – тихо говорю я.

Пейдж кивает. Мы встаем в очередь за едой за Грантом и Ханной. Они явно решили проинформировать весь мир о новом статусе своих отношений и ведут себя в очереди так, словно это парковка поздним вечером. Не могут держать руки при себе. Грант шепчет что-то Ханне на ухо, она хихикает и краснеет. Пейдж посылает мне ироничный взгляд. Я заставляю себя сочувственно пожать плечами в ответ.

Хотела бы я радоваться за Гранта и Ханну. Нет, я и радуюсь. Вот только, глядя на них, не могу не бояться, что у меня никогда не будет таких отношений. Что я недостаточно хороша для этого. Нынешнее положение дел не внушают оптимизма.

Вероятно, Пейдж замечает выражение моего лица, потому что оборачивается к Ханне:

– Слушайте, вы что, не можете пойти перепихнуться в кладовке для инструментов, как все нормальные люди?

Грант смотрит на Ханну так, словно считает это потрясающей идеей. Однако та высвобождается из его рук.

– Мы больше не будем так афишировать. Обещаю, – говорит она; румянец с ее щек еще не сошел. Грант дуется.

Я посылаю Пейдж благодарный взгляд, и в груди теплеет. У меня все еще есть она, что бы это ни значило.

Остальную компанию мы находим после того, как добыли еду. Я присоединяюсь к Эбби и Чарли, а Грант садится на скамью напротив, вместе с Ханной и Пейдж.

– Угадайте, кто сегодня обедает не в одиночестве в кабинете робототехники, – говорит Пейдж, кусая панини.

Я оживляюсь:

– Брендан придет к нам?

– Нет, пара ребят из класса химии пригласили его пообедать вместе, – жизнерадостно сообщает Пейдж. Я скисаю.

– О. Круто. Раньше он так не делал? – У меня есть предположения о вероятной теме для обсуждения, запланированной этими ребятами.

– Не-а, – отвечает Пейдж. – Конечно, все благодаря тебе.

– Ты превратила его в легенду, – говорит Чарли. – Все обсуждают, как он должен быть хорош, если ты согласилась его поцеловать. – Он смотрит на меня так, словно ждет подтверждения. И я не могу отрицать – Брендан неожиданно хорош, но сейчас я не испытываю желания это обсуждать.

Ханна присоединяется к беседе, заговорщицки спрашивая:

– Вы с ним что, вместе?

Как и следовало ожидать, после «Рокки Хоррор» Ханна ко мне очевидно расположена.

– О нет, – выдавливаю я с непринужденностью в голосе. – Все не так.

– Что ж, хорошо, – говорит Эбби. – Потому что я слышала уже о трех девчонках, которые хотят позвать его на свидание.

Я морщусь и надеюсь, что никто не заметит. Три кажется ужасно большим числом.

– А я слышал, что он дал свой телефон чирлидерше из десятого класса, – вставляет Грант.

Больше я не выдерживаю и резко встаю.

– Как я могла забыть, – торопливо говорю я, – мне нужно поговорить с мистером Вестом про экзамен по информатике.

Меня подташнивает. Не удосуживаясь забрать еду, я ухожу из столовой.

* * *

Я чувствую себя полной идиоткой. Брендан никогда меня не хотел. Да и с чего бы, после всего, через что он прошел из-за меня? Он предпочитает кого-нибудь милого – например, чирлидершу из десятого класса.

Выйдя в залитый солнцем двор, я не успеваю уйти далеко, услышав, что меня кто-то зовет. Это… Эндрю. Он бегом догоняет меня.

– Привет, Кэмерон, – говорит он, пытаясь выглядеть непринужденно, но я слышу в голосе нотку настойчивости. – Мы можем поговорить?

– Э… ага, – рассеянно отвечаю я и жду.

– Наедине, – уточняет Эндрю.

– О, м-м-м. Ладно. – Я иду за ним в пустой класс, и он придерживает передо мной дверь.

Едва она закрывается за нами, как Эндрю снова заговаривает:

– Скоро зимний бал… – Его голос звучит неприятно громко в пустой комнате. Я замечаю нервозность в том, как он сутулится и напряженно потирает костяшки пальцев. – Я надеялся, что ты пойдешь на него со мной, – заканчивает он.

У меня шире раскрываются глаза. В голове мелькают образы: как я прихожу на бал под руку с Эндрю; играет музыка, и я опускаю голову ему на плечо; его губы приближаются к моим, словно в «Скаре».

Я фантазировала об этом вечере. Знала, как уложу волосы на одно плечо и как хорош будет Эндрю в синем блейзере, который покупал для выпускного сестры. Я знала, что все будет идеально.

– Почему сейчас? – внезапно спрашиваю я.

Эндрю моргает, явно не ожидая этого вопроса.

– О чем ты? – Он теребит лямку рюкзака. – Извини, что не сделал это более романтично…

Я качаю головой.

– Нет. Почему ты захотел меня пригласить сейчас? Что изменило твое мнение обо мне?

Прошлым вечером его неожиданное дружелюбие, как я теперь понимаю, вовсе не являлось дружелюбием. Он со мной флиртовал, а мои мысли были слишком заняты другим, чтобы это уловить. Я рассматриваю его черты, пытаясь вспомнить, как меня завораживала ямочка на правой щеке, зеленые крапинки в глазах, мягкий изгиб бровей.

Его руки расслабляются.

– Я знаю, что ты пыталась быть… добра с Пейдж. А потом свела вместе Гранта и Ханну, и… ну, я это заметил. Но когда услышал, что ты сделала вчера для Брендана, то убедился, насколько ты предана цели – сколько усилий ты прикладываешь.

Мне приходится сдерживать подступающий смех. Какая ирония. Недели планирования, и что в итоге привлекает внимание Эндрю? Единственный поступок, который я совершила не в рамках своего преображения – преображения, от которого только что отказалась. Я размышляю о всех гранях того, как этот поцелуй обернулся против меня, когда замечаю, что Эндрю наклоняется, а его губы приближаются к моим.

К своему удивлению, я отшатываюсь. Это происходит так быстро, что у меня нет времени задуматься о том, от чего я отказываюсь, от каких фантазий, от каких давних планов.

Однако отшатнувшись, я понимаю, насколько это правильный выбор. Я не думала о том, сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз фантазировала об идеальном вечере с Эндрю. Кажется, много.

Очевидно, что Эндрю тоже удивляется моему отказу. Он морщит лоб и сужает глаза.

– Я думал, что ты этого хочешь, – говорит он, скорее озадаченно, чем уязвленно.

– Хотела, – отвечаю я, пытаясь разобраться в своих чувствах. Я не могу отрицать, что Брендан изменил ситуацию. Но даже без него – будем честны, нет причин надеяться, что у нас с ним что-то получится, – я не могу убедить себя в том, что хочу от Эндрю того же, что и прежде. Наконец я говорю: – Просто… Мне кажется, тебе нравлюсь не я. А девушка, которой, как тебе кажется, я стала.

Я вспоминаю, что говорил Эндрю про «Укрощение строптивой» в классе. О том, что Катарине пришлось измениться. Хорошо. Я ухватилась за его слова как за спасательный круг в катастрофе, которой стала моя попытка извиниться перед Пейдж. Но теперь я знаю, насколько он не прав. К концу пьесы у Катарины есть муж, и она больше нравится людям, но перестала быть собой. Она лишь женщина, в которую превратил ее Петруччио своим укрощением.

Неожиданно на меня накатывает волна гнева. Я злюсь, что мой план сработал. Я завоевала Эндрю, но он хочет меня только потому, что я загнала себя в новую форму. Теперь я могу это признать. Из-за Брендана – из-за того, что я к нему чувствовала. Он мне нравился по-настоящему, и я тоже хотела нравиться ему по-настоящему. Это восхитительно и мучительно.

С Эндрю все не так. С самого начала для нас обоих все было не настоящим. Эндрю – парень, который подходил мне на бумаге, воплощал все, что, как мне казалось, я хотела. Хотела, потому что убедила себя в этом. Если я что-то и узнала после поцелуя с Бренданом – кроме того, что младшеклассники-задроты могут неожиданно умело целоваться, – так это то, что нельзя выбрать или предсказать человека, в которого влюбишься. Нельзя добиться его списками или планами.

– Если бы мы подходили друг другу, тебе не хотелось бы меня изменить, – говорю я с неожиданным напором в голосе.

– Кэмерон, я не понимаю, о чем ты, – взволнованно говорит он. – Ты мне всегда нравилась.

– Нет, тебе нравилась не я, – без колебаний отвечаю я. Мысли складываются в голове в совершенно ясную картину. – Тебе нравилась мысль о том, чтобы быть с Кэмерон Брайт. Но когда у тебя появился шанс, ты обнаружил, что хочешь кого-то другого. Кого-то добрее. Я не такая, Эндрю, – заявляю я. – И больше не буду скрывать свое мнение и свою честность.

Слова Эль отдаются у меня в ушах. Я не простила ей то, как она их сказала, но не могу не признать ее правоты. Я извинялась и делала что-то для других только ради того, чтобы угодить Эндрю. Конечно, ему нравилось. Но это не мое.

Ему нравится только то, что я приготовила специально для него и вручила с красивым бантиком. Пытаясь стать лучше своей матери, я в точности повторила ее ошибки. Я отдавала себя по кусочкам в отчаянном желании быть с парнем, с которым у нас ничего не получится.

– Ты хочешь, чтобы я была приятной, уравновешенной, и… укрощенной, – говорю я. – Но этому не бывать.

– Когда я говорил, что хочу сделать тебя «укрощенной»? – возмущенно перебивает он.

– Помнишь, что ты сказал про Катарину? – продолжаю я. – Ты сказал: хорошо, что к концу пьесы ее укротили. Это сделало ее лучше.

Эндрю смотрит на меня с нескрываемым изумлением.

– Ну да, – вкрадчиво говорит он, – я говорил про Катарину. Из «Укрощения строптивой». Из пьесы.

Я сбиваюсь – его слова застают меня врасплох. Это логично, но…

– Ты назвал меня стервой, помнишь? – спрашиваю я в поисках аргументов.

Эндрю морщится. Его взгляд становится недоуменным, как будто он не понимает, как такое короткое слово может обладать такой силой. Конечно, не понимает.

– Я… – говорит он и сглатывает, – …да, назвал. За это я прошу прощения, Кэмерон. Не следовало так делать. В тот вечер ты ужасно вела себя с Пейдж, – напоминает он, словно мне надо об этом напоминать. – Но я знаю, что на самом деле ты не такая. Мне нужно было время, чтобы простить тебя за случившееся. Я уважаю тебя за то, что ты извинилась и хорошо вела себя с ее братом. Но мне совсем не нужно было, чтобы ты меняла свою суть. Я хотел быть с тобой до всей истории с Пейдж, хочу и теперь.

Именно это я хотела услышать. Это все, что я хотела услышать. И этого недостаточно.

– Я так не думаю, Эндрю, – решительно говорю я. – Ты не виноват, но я не могу быть той девушкой, которую ты хочешь. Иногда я буду говорить что-то не то. Я могу за это извиняться, но не смогу это предотвратить. Есть девушки добрее, или справедливее, или сдержаннее, чем я – замечательные люди. Тебе нужна одна из них.

Это признание приносит невероятную свободу. Я по-настоящему, полностью разлюбила Эндрю. Не только его самого, но и идею отношений, ради которых я работала, о которых беспокоилась, и из-за которых чуть не сошла с ума. Всю жизнь я определяла себя через свои цели и достижения. Признав, что в данном случае у меня нет никакой цели, кроме как доказать, что я не позволила мечте пролететь мимо, я будто парю в небе.

Эндрю раскрывает рот, но я еще не закончила. Дело не только в том, чего хочет он.

– Я не подхожу тебе, а ты не подходишь мне. – Я едва не улыбаюсь на этих словах.

Эндрю закрывает рот, забыв о возражениях. Я наблюдаю, как выражение его лица меняется от настороженности к принятию, а затем к согласию. Он кивает, не отводя от меня глаз, и что бы ни было между нами, теперь все прошло.

Я могла бы остаться и попытаться залатать нашу истрепанную дружбу. Вместо этого я иду к двери. Не стоит затягивать. Если он считает, что уходить вот так – грубо, на здоровье. Мне все равно, что думает Эндрю. Уже все равно.

Я открываю дверь и останавливаюсь.

– Ты уже знаешь добрых девушек, – говорю я. – Девушек, с которыми дружишь по-настоящему.

Он озадачен. Я подавляю желание подать свое мнение помягче. Я больше не буду этого делать.

– Эндрю, не будь идиотом, – говорю я. – Есть одна девушка, которую знаем мы оба; она всех принимает. Она добрая и щедрая и никогда ничего не сделает, чтобы обидеть других. Ты с ней по-настоящему разговариваешь, что люди, кстати, и делают, когда им кто-то дорог. – Недоумение на его лице только усиливается. Я не скрываю раздражения в голосе. – Рассказываешь ей про то, что тебя тревожит в общении с командой. Обедаешь с ней после мотивационных сборов.

Он слегка вздрагивает, осознав, о ком я говорю.

– Пока, Эндрю. – Я выхожу за дверь.

И уже в коридоре закатываю глаза со всем накопившимся за много недель сарказмом.

Глава 32

Целую неделю я избегаю Брендана. Во-первых, я определенно не хочу, чтобы он излагал мне свои планы на какую-нибудь чирлидершу, которая пригласила его на свидание; во-вторых, боюсь, он догадается, что поцелуй был настоящим, и придет в ужас. Больно уже от того, что он решил, будто это показуха. Если он меня откровенно отвергнет, я не выдержу.

Но сегодня пятница, и я обещала пойти с ним в «Гранд Сентрал Маркет». А значит, не могу больше его избегать. Если не придумаю отмазку. Я заканчиваю качать пресс – сегодняшняя тренировка, к сожалению, не беговая. Мне очень нужен ветер в лицо и асфальт под ногами, чтобы придумать, что сказать Брендану. Я поднимаюсь, хватаю бутылку для воды и иду в раздевалку. Наверное, можно изобразить отравление. Или забытую домашнюю работу. Брендан поймет.

Я сворачиваю за угол – и вот он, прислонился к стене рядом с раздевалкой. На мгновение я забываю все отговорки и просто смотрю, как он обменивается кивками с парой проходящих людей. Еще хуже то, что он выглядит хорошо. Объективно в нем ничего не изменилось. Он все еще слишком высокий, с длинноватыми вьющимися волосами. Но поцелуй заставил меня болезненно остро осознавать все его абсолютно очевидные сексуальные черты. Его точеную челюсть и теплые глаза. Небрежные манеры, словно ему все равно, какое впечатление он производит. Улыбку, открытую и искреннюю.

Еще больше причин, по которым мне не стоит никуда идти.

С глубоким вздохом, подбирая отговорку, я подхожу к нему.

– Привет, готова? – спрашивает он, прежде чем я успеваю заговорить.

Брендан поднимает глаза, и наши взгляды встречаются.

Отговорки умирают у меня на языке. Меня лишает речи осознание того, как ужасно было с ним не разговаривать.

– Ага, – наконец нахожу слова я. – Только дай мне десять минут, привести себя в порядок. Заранее прошу прощения, если от меня воняет.

Брендан ухмыляется.

– Конечно, кошмар любого парня – оказаться наедине с потной Кэмерон Брайт.

– Ты не поверишь… – бормочу я, проходя мимо. Раньше, когда он так говорил, я думала, что он флиртует. Теперь знаю, что нет.

* * *

Через полчаса я приняла душ, и мы на моей машине уже на полпути к центру города. Брендан на пассажирском сиденье зачитывает мне с телефона, куда ехать. Я изо всех сил пытаюсь вести себя естественно, притворяться, что в моем сердце не появилось для него особое место. Брендан ведет себя в точности как раньше. Нужно просто не смотреть, не думать и не вспоминать о его губах.

Не проблема.

Когда сосредотачиваешься на дороге, становится легче. Но впервые в истории Лос-Анжелеса пробок нет и зеленый свет встречает нас на каждом перекрестке бульвара Уилшир, хотя я была уверена, что уж на эту улицу можно положиться в вопросе обеспечения пробок из стоящих бампер к бамперу машин. Я в ужасе жду прибытия. Не знаю, как вести себя на этом стопроцентном не-свидании, и этот вопрос не дает мне расслабиться.

Хоть я и не готова, но мы все равно оказываемся в центре города. Разумеется, место для парковки находится немедленно. Еще и на улице. Нам даже не приходится пользоваться одной из этих неудобных восьмидолларовых общественных парковок с облезающей краской на заборе. Мы выходим из машины перед магазином дешевой электроники вроде тех захламленных и неприметных лавочек, где продаются телефоны десятилетней давности и мигают лампочки в витринах. Я собираюсь выдавить из себя какой-то вопрос, когда телефон Брендана сигналит об эсэмэске. Улыбаясь, он на ходу набирает ответ.

– Это Пейдж? – спрашиваю я, поддаваясь любопытству. – Передавай от меня привет. – Стараюсь не выдавать интереса, но мне это не удается.

– Нет, это Эйлин Рот, – говорит он. – Знаешь ее? Я начал подтягивать ее по информатике.

– Эйлин не ходит на информатику.

Он поднимает взгляд с долей настороженности.

– Она занимается самостоятельно. Хочет сдать продвинутый экзамен, не посещая уроки. Я и не знал, что ты следишь за расписанием первокурсниц.

Я прикусываю щеку, борясь с раздражением, которое копится в груди. Знаю, лучше забить, но слова вырываются раньше, чем я успеваю сдержаться.

– Да ладно, Брендан. Она с тобой флиртует.

Он изумленно моргает.

– Нет, нет. Мы просто договариваемся о занятиях в субботу вечером у нее дома… Ой, – Его глаза расширяются в осознании. – Видимо, я не умею правильно интерпретировать сигналы.

«ОЧЕВИДНО, Брендан».

Мы проходим ряды зеркальных небоскребов с эскалаторами и мраморными лестницами в холлах первого этажа.

– И что ты собираешься делать? – спрашиваю я, больше не пытаясь сдерживать нетерпение.

– С чем?

– С «занятиями информатикой»? – Я рисую кавычки пальцами в воздухе.

Он опускает взгляд. Уверена, этот парень знает, что нравится мне, и не хочет ранить мои чувства.

– А как ты считаешь, что мне делать? – осторожно спрашивает он.

– Понятия не имею, Брендан!

Поверить не могу. Мы даже не добрались до места этого не-свидания, а уже обсуждаем другие романтические перспективы Брендана.

– Если она тебе нравится, если хочешь с ней замутить, то иди. Меня это не касается.

Мы сворачиваем за угол, заставленный велосипедами.

– Я… – снова начинает он после паузы. – Я тебя чем-то рассердил?

– Чем ты мог меня рассердить? – выпаливаю я в ответ.

– Не знаю, – отвечает он. Я ломаю голову, как выкрутиться, пока Брендан заводит меня в здание, похожее на склад, через открытую металлическую гаражную дверь.

Что бы я ни собиралась сказать, это немедленно оказывается забыто.

Передо мной простирается огромная комната с высоким потолком, заполненная крохотными ресторанчиками, киосками и людьми. Это ошеломляет. Не только запахи и звуки – аромат горячих печеных сэндвичей с яйцом, кисло-сладкие специи тайской лапши, грохот кастрюль и ножей для суши, – но и картины, свет, буквы. Пока мимо нас с Бренданом ходят хипстеры со стаканчиками джелато и старушки со свежим хлебом, я изучаю ряды с десятками торговцев, набившихся в этот склад, и отмечаю самые привлекательные детали. Логотип в виде рыбьего хвоста на стильном современном киоске с морепродуктами. Написанное вручную меню трендовой кофейни. Яркие красно-белые буквы вывески пупусерии[33] – понятия не имею, что это такое.

Рядом со мной раздается ласковый голос Брендана:

– Здорово, правда? Знал, что тебе понравится.

– Потрясающе, – выдыхаю я и иду в один из рядов, машинально доставая телефон из сумки. Я начинаю снимать, а потом оборачиваюсь и обнаруживаю, что Брендан наблюдает за мной с мягкой улыбкой. У меня перехватывает дыхание. Все это ощущается как… не не-свидание. Впервые за неделю я задаюсь вопросом, не может ли это быть чем-то большим.

– Пейдж показала мне один из твоих дизайнов, – говорит Брендан, подходя ко мне. – Очень здорово выглядит. Вполне профессионально.

– Это просто хобби, – автоматически бросаю я.

– Но могло бы стать чем-то большим, – он не сдается, – если бы ты захотела.

Я впервые не прогоняю эту мысль. Мне нравится дизайн. Просто я никогда не позволяла себе думать, будто из этого может что-то получиться. Я сосредоточилась на экономике, на пути, который подведет меня ближе к жизни отца. И не хотела задумываться о других местах, куда можно отправиться. Не хотела задумываться о том, не подойдет ли мне что-то другое.

Но здесь, в этом месте, с подбадривающим взглядом Брендана – который смотрит так, словно верит в меня, – я задумываюсь.

Мне пришлось бы отказаться от связи с отцом, на которую я надеялась и рассчитывала. От его мира и возможности стать к нему ближе. Не знаю, готова ли я это сделать.

– Хочешь перекусить? – спрашивает Брендан.

Неожиданно оказывается, что я умираю от голода в окружении восхитительных ароматов.

– Ой, да, – я убираю телефон, – здесь имеется что-нибудь, что ты можешь есть?

Как ни в чем не бывало, Брендан берет меня за руку.

– Пойдем, покажу. Я угощаю.

Я не забираю руку и иду за ним в глубины рынка, снова гадая, что значит эта встреча для него. Он несколько минут назад говорил о том, чтобы пойти в гости к другой девушке, напоминаю я себе. Но моя рука лежит в его ладони, и мне очень, очень трудно убедить себя, что это не свидание.

Глава 33

Целая неделя проходит без прояснения вопроса о том, было это свиданием или нет. Брендан сводил меня в любимое место и угостил ужином. Он вел себя очень дружелюбно – но всего лишь дружелюбно. Он попытался объяснить мне, что такое «Игра престолов», и мы делали ставки на то, в какой цвет покрасит волосы Пейдж, когда они отрастут. Он больше не брал меня за руку.

В школе все было нормально – в рамках того, что теперь считалось нормальным. Один раз я обедала с Бренданом в кабинете робототехники, пока он работал над своей игрой. Эль продолжала меня игнорировать, я сдалась и прекратила попытки.

Сегодня вечер пятницы, и для разнообразия я с нетерпением предвкушаю, как проведу все выходные в квартире, в одиночестве. У меня нет ни одного социального обязательства – конечно, это результат того, что я умудрилась оттолкнуть друзей, отказать единственному перспективному парню и вознести другого парня, в которого влюблена, на такие неизведанные высоты популярности, что у него наверняка есть выбор из десятков приглашений.

Я прогоняю эти мысли. Не собираюсь тратить выходные на ненависть к себе и прочие бесполезные эмоции.

Я могла бы потусоваться с Пейдж. Но она завела раздражающую привычку то и дело мимоходом упоминать в разговоре Брендана, а я не желаю слушать про его замечательные планы или про то, чем он там может заниматься с Эйлин Рот. Вчера посреди совершенно обычного разговора – или настолько обычного, насколько он может быть с участием Пейдж, – о том, почему мне «необходимо» посмотреть сериал «Мальчики краше цветов», ей было совершенно необходимо вставить, что Брендана кто-то подвозил домой. Я не разговаривала с ним о том, что происходит в его романтической жизни, после неловкой попытки перед «Гранд Сентрал Маркет».

Каждый раз, произнося его имя, Пейдж бросает на меня вопросительный взгляд. Не знаю, чего она хочет, – чтобы я требовала от нее информации, разрыдалась, или что-то еще, – но у меня есть ощущение, что она может быть единственным человеком, не считая Эль, который знает настоящую причину того поцелуя, и теперь собирается пытать меня, пока я этого не признаю. Как будто признание что-то изменит. Это лишь поставит Брендана в положение, в котором ему придется меня отвергнуть.

Тем не менее, зная Пейдж, если бы я ей написала, она, наверное, пригласила бы меня в гости – лично посмотреть, на какое свидание идет Брендан. Не тот случай, когда нужно визуальное подтверждение.

Я пинком распахиваю дверь в нашу квартиру, готовая рухнуть на диван и посмотреть что-нибудь бессмысленное и полностью неромантичное, – например, канал «Планета животных», – но застываю на месте, когда передо мной предстает мама в моем старом выпускном платье.

Оно ей маловато, особенно в груди, и короче, чем допустимо надевать на рабочее мероприятие. Завитые волосы рассыпаются по спине, а глаза накрашены золотисто-коричневыми тенями, красиво, хотя и немного ярковато. Она натягивает босоножки с ремешками на очень высоких каблуках.

Мне почти страшно спрашивать.

– Куда ты идешь? – интересуюсь я из прихожей.

– О, привет, Кэмерон, – жизнерадостно отвечает она, взбивая волосы перед зеркалом у окна. – Можно одолжить твое платье?

Я думаю, не попросить ли ее переодеться, но, скорее всего, она отмахнется, пробормотав: «Это всего лишь платье, Кэмерон». Суть все равно не в этом. Я бросаю сумку на кухонную стойку и поворачиваюсь к ней.

– Куда ты идешь? – повторяю я.

– На собрание школьного комитета, – живо отвечает она.

Я выдыхаю с облегчением. Главное – что это не по работе. Я падаю на диван и тянусь за пультом.

– С каких пор тебя интересуют родительские собрания?

– С тех пор, как Деб написала, что твой отец в школе, разговаривает с попечительским советом.

– Что? – разворачиваюсь я. Я была в школе час назад. Невозможно, что мы с отцом были в одном месте, а я даже не знала об этом.

Мама проверяет телефон и кладет его в блестящий золотой клатч. Меня осеняет: я понимаю выбранный ею наряд. Она одета так, словно идет в бар или на встречу выпускников, – туда, где люди в возрасте пытаются притворяться, что им двадцать пять, – а не на встречу комитета в элитной частной школе. Я знаю, как будут одеты остальные родители, и они не спустят маме то, что она явилась в нашу прославленную школу как в клуб знакомств.

– У них была какая-то встреча грантодателей, а теперь попечительский совет остается, чтобы послушать школьный комитет, – отвечает мама, не обращая внимания на выражение ужаса на моем лице. Она хватает ключи и направляется к двери. – Увидимся вечером. Может быть, – добавляет она, подмигнув так, что я немедленно пытаюсь стереть это из памяти.

«Отец здесь».

Я срываюсь с места, прежде чем она доходит до двери.

– Постой. Я тоже поеду.

Мама кривит губы.

– Кэмерон, мне кажется, учеников на такие мероприятия обычно не приглашают.

Я отвечаю ей скептическим взглядом:

– Ты вообще входишь в школьный комитет?

Она смотрит на меня и открывает дверь.

– Туше́.

* * *

На маму оборачиваются и косятся, выгнув бровь, еще до того, как мы выбираемся с парковки.

Стоит отдать ей должное, она не сжимается под этими взглядами. Даже когда группа других мам в брючных костюмах и идеально подобранной форме для йоги ухмыляется и шепчется, пока мы идем мимо. Возможностей моего мозга не хватает на то, чтобы беспокоиться еще и из-за этого.

«Отец здесь. Отец здесь. Отец здесь».

Эта мысль – как затмение. Она все перекрывает. Мы пересекаем кампус, следуя знакам школьного комитета, двигаясь к библиотеке; каждый шаг подводит нас ближе.

Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз его видела. Кажется, в начале лета. Он приехал на неделю, мы ужинали в городе и обсуждали мое будущее. Он упомянул стажировку в своей фирме и сказал, что я смогу податься на нее, только если пройду углубленный курс экономики. Я ухватилась за эту идею. Я знала, что это самое откровенное приглашение стать частью его мира, которое я когда-либо получу.

В тот приезд они с мамой не ладили. Теперь я смотрю на нее – на то, как она возбуждена в предвкушении сомнительной надежды на свидание. Когда он уехал в июне, она плакала три дня, а теперь это как будто забыто, отброшено из-за такой мелочи, как упоминание его имени в эсэмэске от Деборы Ричмонд.

С другой стороны, в последнем разговоре со мной он назвал меня жалкой, и вот она я, глупо радуюсь возможности снова его увидеть. Наверное, это у нас с мамой общее.

Я не жду, что сегодня наши отношения как-то изменятся. Практически гарантирую, что он не проявит доброты к матери перед школьными благотворителями. Ко мне, наверное, тоже. Может это произойдет, если меня примут на стажировку и в Ю-Пенн – тогда он увидит меня такой, какая я есть.

Тем не менее он мой отец и он здесь. Я не могу не ускорить шаг.

Мы входим в библиотеку, заполненную родителями и учителями.

Я немедленно замечаю его в толпе. Волосы безупречно подстрижены, хотя в них больше седины, чем я помнила. Он разговаривает с небольшой группой – директор и пара членов студенческого парламента. Один из них, справа от него, – Брэд. Отец кажется выше остальных. Не ростом, просто он умеет так держаться и расправлять плечи в идеально подогнанном костюме.

Мама усаживается на место прямо перед ним. Я знаю, во что она играет. Она собирается притвориться, что пришла на встречу комитета, как обычно, а то, что он тоже здесь оказался – и она так одета, – чистая случайность.

Мне плевать на ее план. Я без колебаний иду вперед, туда, где он стоит со своей группой. Он что-то говорит, и все смеются, а я теряюсь на секунду. Я многое о нем знаю, но юмором он никогда не отличался.

Еще пара шагов, и меня замечает Брэд.

– Привет, Кэмерон, – говорит он, и в его голосе приятное удивление сочетается с любопытством. Полагаю, это отвечает на вопрос, участвует ли он в игноре вместе с Морган и Эль.

Отец поворачивается ко мне. Я лишаюсь слов. Он улыбается – он почти никогда так не улыбался, тепло и конкретно мне. Эта улыбка лишает меня сил. Поток эмоций приковывает к месту. Удивление, давняя осторожность и ужасный, несдерживаемый энтузиазм.

– Кэмерон, – говорит он, неожиданно приобнимая меня. – Рад, что ты выбралась.

Он улыбается, и я понимаю его хитрую игру слов. У всех должно сложиться впечатление, что это он меня пригласил.

Я не могу сопротивляться. Вторю его улыбке, несмотря на растущую обиду и желание, чтобы он меня действительно пригласил.

Директор задает вопрос Лизе Грамерси. Я отворачиваюсь от остальных и вполголоса спрашиваю отца:

– Ты надолго в городе?

– Ненадолго, – отвечает он. Вот и знакомая резкость. – Завтра утром уезжаю.

Он окидывает взглядом комнату и, заметив маму, хмурится. Отводит меня на пару шагов от группы.

– Что она здесь делает? И почему так одета?

Его слова ранят. Хотя я только что думала примерно то же самое, слышать это от него – необъяснимо хуже.

– Твоя мать же не собирается устраивать сцену? Здесь попечительский совет. Хватит и того, что она явилась в такой одежде, но…

Брэд перебивает его.

– Мистер Брайт, собрание вот-вот начнется. Извини, Кэмерон, – говорит он мне. – Директор сказал, что присутствовать может только студенческий парламент.

Я безвольно киваю. Брэд взглядом просит прощения, и почему-то еще хуже осознавать, что он понимает, как лишает меня редкой возможности поговорить с отцом.

– Конечно, Брэдли, – говорит отец, и его щедрая улыбка немедленно появляется снова. – Кажется, прошлым летом ты стажировался в «Уайтстоун»?

Он поворачивается к Брэду, исключая меня из разговора.

– Так и есть, – отвечает тот. Я помню, как летом Брэд каждый день ныл в групповом чате, что ему приходится стажироваться в инвестиционной фирме, хотя он хочет стать юристом.

– Такая работа в твоем возрасте – далеко пойдешь! – Отец хлопает его по спине. – Когда я в следующий раз буду в городе, выпьем кофе и обсудим твою карьеру.

Я резко моргаю. Он никогда не ведет себя так дружелюбно, никогда. Я замечаю, как светлеет лицо Брэда. Он так рад приглашению только потому, что не знает моего отец по-настоящему, напоминаю я себе, подавляя зависть. Я хочу сказать, что это ложь. Все это – харизма отца, его дружелюбие, внимание к личным деталям.

А может, и нет.

С этой мыслью я точно не хочу оставаться наедине, сражаться с ней взаперти своей спальни или бегать по улицам вокруг дома. С мыслью, что он никого так не отвергает, ни для кого не бывает настолько занятым. Что презирает только меня.

Я хватаюсь за последний оставшийся шанс напомнить ему, что я заслуживаю внимания.

– Пап, ты не знаешь, когда твоя компания скажет, приняли ли меня на стажировку?

– Я не занимаюсь кадрами, Кэмерон, – рассеянно говорит он.

И еще одна, последняя, попытка.

– Может, поужинаем, после того как тут все закончится?

– Не могу. Я в городе всего один вечер, нужно выпить с парой клиентов. – Он занимает свое место, даже не оглянувшись на меня.

Я смотрю на него, не веря своим глазам. Он мог бы притвориться, сказать: «В следующий раз». Я не понимаю, как можно приглашать едва знакомого мальчишку на кофе и одновременно даже не сделать вид, что хочешь провести вечер с собственной дочерью.

Краем глаза я вижу, как мама неловко пробирается между стульями, пытаясь занять место поближе к нему. Собрание начнется через пару минут. Нужно идти, здесь как-то трудно дышать. Я ухожу из библиотеки, не собираясь смотреть на то, во что играют эти двое.

Вечер приятно прохладный, но этого недостаточно, чтобы облегчить боль и ярость, бурлящие внутри. Не знаю, чего я ожидала. Он может приходить на встречи попечительского совета моей школы, может болтать с Брэдом и директором, но не может уделить мне даже минуту, не говоря уже о вечере. Я даже не узнала бы, что он в городе, если бы чертова Деб не написала маме. Надеюсь, мама устроит сцену. Надеюсь, ему будет стыдно.

«Но когда я поступлю в Уортон, все будет иначе».

Я узнаю тихий голос, который успокоительно шепчет мне на ухо, и держусь за эти слова. В отличие от прохлады, они успокаивают бурлящую кровь. Если я смогу доказать, что такая же, как он, – если смогу попасть в Ю-Пенн и получить работу, как у Брэда, – отец увидит меня такой, какая я есть.

Ему придется.

Глава 34

Я стою на обочине перед школой, обнимая себя за плечи на ноябрьском ветру. Лучше бы я приехала на своей машине, чтобы можно было уехать домой. Вместо этого приходится ждать, гадая, сколько протянет мама, в надежде, что в этот раз все будет иначе и что именно на этом собрании школьного комитета он наконец встанет на колено. Она воображает запоздавшую на двадцать лет историю Золушки, где мое выпускное платье сходит за бальное, а библиотека, набитая родителями и учителями, – за дворец.

Я подумываю написать ей эсэмэску с вопросом, не хочет ли она пораньше уйти с собрания, но знаю, что это бесполезно. Она не уйдет, пока отец там. И гарантированно не ответит, если занята чем-то другим, я или просто буду ей надоедать, или…

– Подвезти?

Я поднимаю взгляд от своих туфель. На закругленной подъездной дорожке школы, рыча мотором, ждет черный потрепанный седан. Пейдж высовывается в открытое окно со стороны пассажира, наклоняясь с водительского места.

– Что ты так поздно делаешь в школе? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

– Не хотела идти домой. В «Мордоре» никого не было, потому что Чарли и Эбби в шахматном клубе. – Она кивает на меня, вероятно, замечая, что я мерзну. – Я не собираюсь ждать вечно, Брайт. Тебя подвезти?

Я оглядываюсь на школу. Если ждать и дальше, то придется иметь дело с родителями в том состоянии, в котором они выйдут. С матерью – флиртующей и торжествующей или подавленной и униженной. И с отцом – коварно очаровательным или холодным и отстраненным.

Я решительно подхожу к машине Пейдж и открываю пассажирскую дверь.

– Спасибо, – говорю я, садясь.

Пейдж выезжает с парковки. Мы не разговариваем пару минут, пока она едет по тихим улицам, усаженным деревьями, до поворота на восток, на Уилшир, к моему дому. Хотя она всего раз отвозила меня— после «Рокки Хоррор», – дорогу она не спрашивает.

– А что ты так поздно делала в школе? – спрашивает она наконец. Я упорно смотрю в окно, совершенно не желая это обсуждать. Даже с Эль я никогда не вдавалась в подробности отношений моих родителей. Незачем. Уязвимость приводит только к ненужной жалости и фальшивым успокоительным словам, заставляя погрязнуть в своих чувствах. Все равно что плакать: бесполезно.

– Моя мама на собрании школьного комитета, – говорю я. Это не ответ, но надеюсь, что окончательность сказанного достаточно очевидна, чтобы Пейдж поняла: настоящий ответ я давать не хочу.

Мы молча ждем, пока переключится светофор. Двинув ногой, я задеваю что-то тяжелое на полу. Это оказывается книга – «История Америки», учебник углубленного изучения истории США для одиннадцатого класса. Есть некоторая вероятность, что она принадлежит Пейдж и валяется на пассажирском сиденье под приборной доской целый год, но, скорее всего, это книга Брендана.

Мгновение я радуюсь тому, что сегодня Пейдж была в школе одна, и мне не приходилось сражаться с чувствами к Брендану, но потом понимаю, чем в таком случае он занят.

– Где твой брат? – чтобы сделать себе еще больнее, спрашиваю я. Пейдж косится на меня в ответ, предсказуемо насторожившись.

– У репетитора по SAT, – аккуратно говорит она, вероятно, планируя загнать меня в ловушку и заставить признаться в своей пылкой любви.

– Поверить не могу, что ваши родители отправили его к репетитору, – да еще в пятницу вечером, – хотя у него практически идеальные результаты, – отвечаю я, полная решимости помешать ей что-нибудь предпринять. Я помню, с каким лицом их отец отчитывал Брендана – его бескомпромиссную манеру и то, как явно он считал, что делает это ради сына. Интересно, достается ли такое же воспитание Пейдж? При ее бритой голове и постерах с вампирами я не могу представить, чтобы она молча прогибалась под давлением родителей. – А у тебя тоже максимальный результат?

Она презрительно смеется.

– Конечно, нет. Честно говоря, мне даже льстит, что ты считаешь меня умной.

Я хмурюсь.

– Почему Брендану они нанимают репетиторов, а тебе – нет?

Пейдж затихает с каменным лицом. Я снова отворачиваюсь к окну, понимая, что влезла туда, куда бы ей не хотелось меня пускать. Меня это не касается, она имеет полное право не обсуждать их семейные проблемы.

– Брендан всегда был одаренным ребенком, – тихо говорит она. Я не ожидала, что прозвучит ответ, и теперь снова поворачиваюсь к ней. Пейдж смотрит на дорогу с отстраненным видом.

– Воспитатель в детском саду сказал моим родителям, что Брендан особенный, – продолжает она. – На следующий же день отец решил, что Брендан будет учиться в МИТ, а меня оставили про запас. Не то чтобы он забыл о моем существовании. Просто я стала… не так важна.

Я киваю.

– «Ты недостаточно хороша», – говорю я, слыша эхо слов, которые тысячу раз раздавались в моей голове.

– Именно, – отвечает Пейдж. Мы останавливаемся на красный. Секунду она рассматривает меня, уже не такая отстраненная. – Я не завидую Брендану. Я знаю, что ему приходится очень тяжело, – папа все время дышит ему в спину, а мама ничего не говорит. Просто мне бы хотелось, чтобы отец заметил и меня, уделил и мне долю того внимания, которое уделяет Брендану, даже если оно будет заключаться только в нотациях и требованиях сделать уроки.

Светофор переключается, и Пейдж снова смотрит на дорогу. Мы проезжаем Ла Бри и Хайленд, мимо пролетают размытые уличные фонари и светящиеся вывески.

– Поэтому я и валяю дурака, – бессильно продолжает Пейдж. – Крашу волосы, работаю над костюмами до часа ночи, получаю паршивые оценки и возвращаюсь домой пьяной из ночного клуба, где замутила с парнем, который мне даже не нравится. Я поступила в ту же элитную школу, что и Брендан, но это ничего не изменило. У меня мог бы быть такой же средний балл, как у Брендана, такие же результаты экзаменов, приглашения в колледж, и все это нихрена бы не изменило. Я добиваюсь внимания родителей, как могу.

Я смотрю на Пейдж, которая не сводит глаз с машин, проезжающих перекресток перед нами. Я знала, каково приходится Брендану при таких родителях, но Пейдж? Я и не представляла, сколько у нас общего.

– Вот это тупо, – говорю я сдавленным от эмоций голосом, – потому что ты потрясающая.

Она смеется, стирая слезинку с щеки, и подъезжает к тротуару перед моим домом. Уже взявшись за ручку дверцы, я смотрю вверх, на темное окно своей спальни. Мне хочется выразить признательность за то, что Пейдж мне доверилась. Показать, как я тронута тем, что она позволила мне увидеть эту свою сторону; заверить, что не предам ее дружбу – дружбу, за которую благодарю каждый день. Я открываю рот, чтобы поблагодарить ее за то, что она мне сказала, за то, что давала мне больше шансов, чем я заслуживала, помогала мне, когда я даже не знала, насколько она мне нужна.

Вместо этого я говорю:

– Сегодня мой отец явился в школу.

Пейдж моргает, а затем глушит мотор и переключает на меня все свое внимание. Сердце болезненно бьется в груди. Открыться ей страшно, но придется. Это лучший способ показать, что она для меня важна. Я отпускаю дверцу.

– Разве он не живет где-то там… в Нью-Йорке? – осторожно спрашивает она.

– В Филадельфии, – протяжно выдыхаю я. – Он даже не сказал мне, что приезжает. Мама узнала от подруги, которая его встретила.

– Черт, Кэмерон. Это фигово. – Она округляет глаза и поднимает брови.

– Фигово, да? – Я неуверенно встречаю ее взгляд, искренне нуждаясь в подтверждении.

– Да, – решительно говорит она. – Фигово.

Ее поддержка что-то открывает во мне, и внезапно слова рвутся наружу так, что я за ними не успеваю.

– Просто… он никогда не бывает добр ни с мамой, ни даже со мной. А сегодня он вел себя приятно со всеми.

– Ты в этом не виновата, – поспешно вставляет Пейдж. – Люди притворяются хорошими при посторонних. С тобой это никак не связано.

Я киваю, испытывая нелогичное облегчение от того, что ее голос говорит то, в чем я отчаянно пытаюсь себя убедить. Я разворачиваюсь на сиденье, чтобы посмотреть ей прямо в лицо.

– Не знаю почему, но я все равно стараюсь. Я все равно прихожу и надеюсь, что он захочет меня увидеть. Отправляю ему свои оценки, результаты тестов – делаю все возможное, чтобы с ним связаться. Может, со мной что-то не так? – Я говорю тихо, но заставляю себя не прятаться в тени, падающей через окно. – Я знаю, что он ужасен. Знаю, как плохо то, что он называет маму жалкой. Но все равно смотрю на него и… хочу быть как он. Потому что он успешен и достигает своих целей, а мама… другая. Наверное, поэтому я такая стерва.

Лицо Пейдж смягчается заботой.

– С тобой все нормально. Он твой отец. Конечно, ты хочешь получить его одобрение, каким бы он ни был. – Пейдж смолкает, и мне кажется, она сказала все, что собиралась, пока ее губы слегка не изгибаются. – И ты не стерва, Кэмерон, – улыбнувшись добавляет она.

Мой взгляд прилипает к книге на полу; я не могу смотреть ей в глаза.

– Но я правда стерва. Ты что, забыла, что я наговорила тебе в «Скаре»?

– Нет. Не забыла. Ты велела мне найти кого-нибудь такого же жалкого, как я, и трахаться с ним, – жестко говорит она – гнев, оставшийся с той ночи, не угас до конца.

– Я практически назвала тебя жалкой. И думала так на самом деле. У меня десятки воспоминаний о том, как отец говорит то же самое моей маме. Я видела, что это ломает ее еще немного каждый раз. Я знаю, насколько ужасно так оскорблять человека, и все равно это сделала. – Я наконец поднимаю взгляд. – Прости, Пейдж. Правда. Я бы взяла эти слова обратно, если бы могла. Ты настолько не жалкая, насколько это вообще возможно.

«Это я – жалкая». Мысль слишком тяжела, чтобы ее озвучить. Все и так это знают, особенно Пейдж.

– Видишь? – говорит Пейдж. – Ты же совсем не такая, как твой отец. Он хоть раз за всю свою жизнь перед кем-нибудь искренне извинился?

Мысль рассыпается на тысячу мелких кусочков.

– Нет, – изумленно говорю я. – Не думаю.

Это различие между нами кажется таким маленьким: всего в одно слово. «Извини». Но на самом деле оно очень большое. Не знаю, почему я раньше этого не понимала.

– Кроме того, – продолжает Пейдж, – ты не совсем ошибалась. Ты просто говорила то, что я не хотела слышать.

– Нет… – пытаюсь возразить я, но она меня обрывает:

– Я замутила с Джеффом Митчеллом, а ведь он мне даже не нравится. Вот почему я плакала, когда на вас наткнулась. От отвращения к себе, от того, насколько жалко я себя вела; к тому же я начала задумываться, не оправдываю ли себя всем этим. Вдруг я убеждаю себя, что делаю все это ради родительского внимания, а на самом деле просто неудачница.

– Нет, – быстро говорю я. – Вовсе нет. – Может быть, мутить с Джеффом было ошибкой… ладно, это точно была ошибка. Но никто не идеален, верно? – Она улыбается, и я знаю, что она вспоминает речь, которую толкнула перед своими друзьями, когда мы ходили на «Рокки». – Конечно, если тебе от этого станет легче, я могу перечислить все свои ошибки.

У Пейдж вздрагивают губы.

– Не стоит. Не можем же мы сидеть тут всю ночь.

Я изображаю возмущение, но Пейдж заводит машину.

– Постой, что ты делаешь?

Она без колебаний трогается с места.

– Твоей мамы нет дома, а у нас только что состоялся важный сближающий разговор. – Пейдж украдкой бросает на меня взгляд. – Я считаю, что ты должна у меня переночевать. Разве не так делают популярные девчонки?

Я смеюсь и откидываюсь на сиденье.

– Я же говорила, ты ничего не знаешь о популярных девчонках.

Пейдж выгибает бровь.

– Может быть. Но мне кажется, что и ты не знаешь. Я думаю, что ты – это просто ты.

Мы погружаемся в комфортное молчание до самого дома Пейдж.

Глава 35

Я смотрю в потолок комнаты Пейдж. Свет выключен, а хозяйка тихонько храпит. Я жду прихода сна в спокойствии, к которому могла бы привыкнуть.

Мы подъехали к дому в начале девятого. Заказали пиццу, решив, что это соответствует стереотипу о походах в гости с ночевкой. Брендан к нам не присоединился. Не знаю, где он, и искать не стала. Пейдж заставила меня посмотреть три эпизода «Мальчики краше цветов», на что потребовалось почти четыре часа, потому что каждый эпизод корейских сериалов длится больше часа. Хоть я и не все поняла, но должна признать, что к третьему эпизоду меня можно было уже не заставлять.

Пейдж уснула практически сразу после того, как мы закончили смотреть сериал. Сейчас два часа ночи, и я хочу пить. Поднимаюсь и на цыпочках иду к двери.

Но выйдя в коридор, я не могу не заметить полоску света на полу под дверью комнаты Брендана. И останавливаюсь в нерешительности.

Я не хотела рассказывать Брендану правду, чтобы не признавать того, насколько я его не интересую. Это казалось разумным решением вчера и даже несколько часов назад. А теперь… не знаю. Я убеждала себя, что для Брендана нет места в моей жизни, но то, что я не распланировала все на бумаге, еще не значит, что ничего не получится.

Я была честна со всеми остальными всю свою жизнь, даже когда это шло мне во вред. Если я не признаю свои чувства к Брендану, то не просто откажусь от возможности отношений, но и предам себя. Если эта честность приведет к отказу – что ж, ладно. Я больше не боюсь; не после того, как доверила Пейдж то, что никогда не позволяла себе рассказать даже близким. Настоящие друзья, вроде Пейдж, примут меня такой, какая есть. Я не останусь одна, даже если Брендан меня отвергнет.

Я решительно подхожу к двери Брендана и врываюсь, не постучав, с опозданием осознавая, что шестнадцатилетний мальчик может делать в одиночестве в своей комнате посреди ночи. К счастью, Брендан просто что-то строчит в толстой учебной тетради по SAT.

Он разворачивается, явно ошарашенный.

– Я поцеловала тебя не для того, чтобы возродить твою популярность, – говорю я, не оставляя ему возможности спросить, что я тут делаю.

Его губы беспомощно движутся, пытаясь выдавить слова.

– Кэмерон, сейчас глухая ночь. Что ты вообще делаешь в моем доме?

Я закрываю дверь, не снисходя до ответа на его вопрос.

– Я поцеловала тебя потому, что должна была узнать, что между нами происходит, – сообщаю я.

Недоумение на лице Брендана сменяется изумлением, а затем настороженностью. Его голос сбивается, когда он спрашивает:

– И к какому выводу ты пришла?

– Прежде чем я расскажу, мне нужно кое в чем тебе признаться, – отвечаю я, набирая воздуха в легкие. Я стою на краю обрыва и наконец готова прыгать. – Когда-то ты спросил, почему я пытаюсь извиниться за вред, который причинила людям. На самом деле я делала это для того, чтобы стать хорошим человеком. – Брендан открывает рот, но я поднимаю ладонь, останавливая его. – А стать хорошим человеком я хотела для того, чтобы Эндрю Ричмонд согласился со мной встречаться.

Лицо Брендана затуманивается обидой.

– Постой, – мрачно говорит он, сверкнув глазами, – все время, что мы дружили, ты просто использовала меня для того, чтобы произвести впечатление на другого парня?

Я не собираюсь уговаривать его не сердиться. Он имеет на это право. Я здесь для того, чтобы обнажить душу, и не остановлюсь, пока не закончу.

– Брендан, – напористо говорю я, – может, наша дружба и началась из-за Эндрю. Но он играл эту роль всего пару секунд. Каждый раз, когда я с тобой общалась после той ужасной первой попытки извиниться, был потому, что я сама хотела с тобой общаться. – Брендан снова раскрывает рот, и я снова его перебиваю: – Нет, я должна это сказать. На прошлой неделе я получила то, что хотела. Эндрю пригласил меня на зимний бал. И… я отказалась.

На этих словах я слежу за лицом Брендана, ожидая непонимания или даже отвращения. Вместо этого оно остается закрытым, без эмоций. Я жду, не скажет ли он чего-нибудь. Но на этот раз он молчит.

– Я ему отказала. Из-за тебя, – продолжаю я. Сердце бьется чаще, пульс стучит, отдаваясь в кончиках пальцев. Слова ощущаются во рту неестественно, даже пугающе. – Потому что когда мы поцеловались, я почувствовала что-то настоящее. Что-то, чего не испытывала ни с кем другим, включая Эндрю. Думаю, я давно это чувствовала. Конечно, то, что я увидела тебя в… костюме, – я бросаю взгляд на ту часть его тела, которую имею в виду, и замечаю тень усмешки на губах, – помогло мне все осознать. Но дело не только в этом. Ты столько раз меня смешил, когда я была расстроена, рассказывал о своих интересах и даже хотел услышать мое честное мнение…

Я пересекаю комнату, сокращая расстояние между нами. Нервы искрятся электричеством.

– Всю свою жизнь я считала, что для любви нужно много усилий. Этому учили меня родители. – «Отец заставлял меня заслуживать любовь, а мать гонялась за ней и никогда не получала». – Но ты, Брендан, показал мне, что это не так.

Я уже так близко, что могу его коснуться.

– Быть с тем, кого любишь, нетрудно. В мире нет ничего естественнее, – заканчиваю я. Он поднимается, не отводя от меня глаз.

Я слегка подаюсь навстречу.

Брендан не отодвигается, и я его целую.

На самом деле слово «поцелуй» этого не охватывает. Я прижимаюсь к нему, идеально вписываясь в линии фигуры, которая когда-то казалась мне неестественно высокой; запускаю руку в длинные, чудесные волосы. Он целует меня в ответ, пока руки обвивают мою талию и притягивают ближе. Так же мы целовались в кабинете робототехники, только теперь все умножается на сто.

Ну вот, теперь я думаю о поцелуях в математических терминах. Мне явно передается задротство.

Он не колеблется ни секунды. Гладит меня по спине, целует одновременно нежно и настойчиво. Не могу понять, то ли я задержала дыхание, то ли его перехватило. Интересно, так целуются все неопытные парни или только Брендан?

Он отстраняется, но все так же крепко держит меня за талию, не отпуская.

– Что… сейчас происходит? – искреннее недоумение в его голосе сочетается с восторгом.

Я целую его в шею.

– Я только что сказала, что хочу быть с тобой, – говорю я с долей неуверенности. – Если ты не хочешь, то мне лучше уйти… – Я начинаю отворачиваться.

Брендан смеется, ловит меня за локоть и притягивает обратно.

– Ты же шутишь, да? – спрашивает он.

Я ничего не говорю. Разумеется, он меня целует, и это лучше чем ничего. Но я только что излила ему свои чувства одним долгим потоком, а он ничего не ответил.

Шутливое выражение сходит с его лица, и он мягко отводит прядь волос мне за ухо.

– Я столько времени боролся с чувствами к тебе, Кэмерон, – говорит он. – Боролся из-за того, как ты со мной поступила много лет назад, и из-за того, что все знают – ты неприступная Кэмерон Брайт. Я считал, что у меня нет никаких шансов. Но это сражение я проиграл.

Я никогда не слышала в его голосе такого жара, даже во время нашего первого разговора, когда он велел мне проваливать из класса и из его жизни.

Он не отводит от меня светящегося абсолютной ясностью взгляда.

– Я помню, как осознал свои чувства. Ты отдавала приказы Гранту в библиотеке. И делала попытки – ужасные, должен заметить, – отсылок к Линку из «Зельды».

– Ты имеешь в виду, – не скрываю улыбки я, – к Зельде-мальчику?

– Как я мог забыть? – иронично спрашивает Брендан. – Мне казалось, что мое отношение к тебе стало очевидно, когда я пригласил тебя на свидание. – У меня в груди разливается тепло. Это все-таки было свидание. – Но потом ты буквально подталкивала меня к тому, чтобы встретиться с Эйлин Рот, и я растерялся. Всю эту неделю я пытался не давить на тебя, не заставлять делать то, что ты не хочешь. Но сам давно знал, чего хочу. – Его голос стихает до шепота. – Можешь никогда в этом не сомневаться, Кэмерон. Я без ума от тебя. От тебя, твоего острого интеллекта и исключительного таланта. От тебя и твоих бескомпромиссных взглядов. И я хочу, чтобы ты это знала.

Я едва успеваю осознать, что он сказал. В следующее мгновение он меня целует.

Когда я собиралась завоевывать Эндрю, то планировала все осознанно и даже расчетливо. Я старалась найти и подобрать идеальные слова для каждого момента. Никто никогда не удосуживался подобрать самые подходящие слова для меня. Те слова, что нужно было услышать мне.

Никто, кроме Брендана, который только что с легкостью это сделал.

Я тяну его к постели. Брендан поддается, не отрываясь от моих губ, и останавливается, только когда я прижимаюсь ногами к краю кровати.

– Отлично, ну все, пока, – говорит он, очень плохо изображая меня. Его руки соскальзывают ниже по моей спине.

У меня к щекам приливает жар.

– Ой, заткнись. Я психанула. Признаю, это была не самая остроумная реплика, – сбивчиво говорю я, отвлекаясь на его пальцы, забирающиеся мне под пояс.

– Нет, определенно, не лучшая…

Я затыкаю ему рот поцелуем; хватит с меня этих издевок.

– М-м-м, – бормочет он, не отрываясь от моих губ. – Моему мозгу потребуется некоторое время, чтобы признать: это действительно происходит.

– Ничего, – я забираюсь на кровать поверх покрывала и одной рукой притягиваю его к себе, – у меня есть время.

Он опирается на локоть и опускает голову, осыпая мои губы быстрыми поцелуями. От каждого во мне вспыхивают искры. Я импульсивно, инстинктивно сгибаю ноги, и он падает на меня, поглаживая ладонью мою руку. Его сердце бьется так же бешено, как мое. У меня не получается перевести дыхание, но эта нехватка воздуха восхитительна.

В его прикосновениях дрожь, эхо нервного восторга, который пронизывает и меня. Я глажу его предплечья, и он улыбается в поцелуе. А затем самую малость отодвигается.

– Помнишь, – спрашивает он нежным шепотом, – как я сказал, что мне ничего от тебя не нужно?

Помню. Я никогда не забуду ту ярость во время нашего первого разговора, болезненную обиду в его глазах, когда он велел мне убираться из его жизни. Я киваю.

– Что ж, я ошибался.

– Вот как? – Я провожу ладонями по его груди и кокетливо выгибаю бровь. – Чего же тебе от меня нужно, Брендан Розенфельд?

Он наклоняется ближе и задевает губами мою щеку, шепча на ухо:

– Все.

* * *

Мы просыпаемся под будничные звуки – родители Брендана в кухне, слышатся звуки шагов и закрывающихся дверец шкафов в коридоре. Мы заснули поверх покрывала, в одежде, сжимая друг друга в объятиях. Я даже не помню, когда мы отключились.

Брендан прижимает меня к груди, и я готова провести так весь день. А может, и вечность.

Но вместо этого я шепчу:

– Мне надо пробраться обратно в комнату Пейдж. Почему-то я думаю, что наши отношения произведут не слишком хорошее впечатление, если твои родители узнают о них, обнаружив меня тут.

– Можно и рискнуть, – бормочет он с сонной улыбкой.

Я не могу сдержать смех. Но все же неохотно подхожу к двери. Уже взявшись за ручку, я замираю – мне приходит в голову идея, яркая, как солнечный свет в открытом окне.

– Брендан, – говорю я, обернувшись, – пойдешь со мной на зимний бал?

Брендан расцветает. Не помню, видела ли я его таким счастливым, и это невероятно мило. Даже хочется пригласить его снова, чтобы это выражение не покидало его лица.

– Да, – говорит он. – Да, Кэмерон, с удовольствием.

С последней улыбкой через плечо я открываю дверь.

Быстрыми тихими шагами я добираюсь до комнаты Пейдж. Аккуратно приоткрыв дверь, я проскальзываю внутрь и, к своему облегчению, обнаруживаю, что Пейдж размеренно дышит под одеялом. Я осторожно забираюсь в свой спальник.

Я занята воспоминаниями о прошедшей ночи, от которых в груди все переполняется чувствами, и чуть не подскакиваю от внезапно раздавшегося голоса Пейдж.

– Так и знала, – говорит она, не открывая глаз. – Знала, что он тебе нравится.

Она перекатывается в постели и пришпиливает меня торжествующим взглядом.

Я пытаюсь придумать остроумный ответ. И впервые за всю историю моей дружбы с Пейдж ничего не нахожу.

– Вау, – говорит она с нескрываемым изумлением. – Крепко тебя накрыло.

Я улыбаюсь и переворачиваюсь на спину, глядя в потолок.

Да, крепко.

Глава 36

Утром я три раза переодевалась и все равно не уверена, что правильно выбрала наряд. Что следует надевать, когда сообщаешь всей школе Бомонт об отношениях с Бренданом Розенфельдом, пока друзья тебя ненавидят и хватаются за любой повод пофыркать у тебя за спиной?

Разумеется, для Брендана не имеет значения, что на мне надето. Даже мне это неважно.

Выбор наряда отвлекает меня от прошедших выходных. От проблем, которые ждали меня по возвращении домой и о которых я не могла забыть, даже когда смотрела сериал с Пейдж или пряталась в объятиях Брендана.

Вернувшись от Пейдж в субботу, я обнаружила маму на диване, все в том же выпускном платье. Она спала, и пусть уже было почти десять, я не стала ее будить, хоть и пришлось подавить порыв громко захлопнуть входную дверь. Следующие полтора дня я терпела глаза на мокром месте и односложные разговоры. Что бы у них с отцом не произошло, ничего хорошего из этого не вышло. Она дважды пропустила работу, сказавшись больной, и я знаю, что сегодня она не окажется там вовремя. В скором времени ее уволят, или она уволится сама.

Я обходила ее стороной. Если мы начнем разговаривать, ничего хорошего я ей не скажу. У меня просто не осталось хороших слов. Я выпущу на волю годы обиды – горечи, которая бурлит внутри каждый раз, когда мне приходится смотреть, как она действует по знакомому шаблону с отцом. Я знаю, что она так же разочарована, как и я. Но не понимаю, почему она не может или не хочет защитить нас от этого человека, от его разрушительной силы, которая уничтожает нас обеих каждый раз, когда мы пытаемся встать на ноги.

Однако сегодня у меня будет целый день в школе, прежде чем снова придется иметь с ней дело, – и этот день включает Брендана.

Я нахожу его на лестнице у входа – и понимаю, что он ждет меня. Я никогда не видела Брендана утром. Наверное, обычно к этому времени он уже сидит в классе, и меня наполняет непередаваемая благодарность за то, что он вышел ко мне. Он улыбается. Меня бесит неспособность выкинуть маму из головы и целиком сосредоточиться на этих наших новых отношениях.

Я поднимаюсь по ступеням, когда мимо Брендана проходят два волейболиста и бросают на него вопросительные взгляды. На его лице мелькают сомнения, он нервно поправляет лямки рюкзака.

– Я не был уверен, можно ли проводить тебя в класс, – говорит он. – Обычно я забираю все что нужно для информатики из кабинета мистера Веста…

– Брендан, – перебиваю я, – ты хочешь проводить меня в класс?

Он моргает.

– Конечно, – секунду спустя говорит он.

– Тогда не понимаю, почему это вызывает вопросы.

Брендан отводит взгляд.

– Просто… – неуверенно начинает он. – Я пойму, если ты не захочешь афишировать наши отношения. Единственное, что для меня важно, – быть с тобой.

От его слов я сначала теряюсь, но потом кусочки складываются в общую картину – то, как он не смотрит мне в глаза, как отшатнулся от спортсменов, будто беглец на видном месте.

– Думаешь, мне будет стыдно, если другие узнают, что мы встречаемся?

– Ну… – Брендан пожимает плечами.

Я беру его за руку и переплетаю наши пальцы.

– Ошибаешься, – говорю я. – Настолько, что я начинаю сомневаться, такой ли ты умный, как говорят.

Он осторожно улыбается. Мы поднимаемся по лестнице, держась за руки. Я не могу не заметить взгляды ребят, толпящихся у входных дверей, – в том числе Эль, которая не так откровенно изумлена, как остальные. Она просто смотрит пренебрежительно.

– На самом деле, сейчас ты, возможно, популярнее, чем я, – бормочу я Брендану. Он бросает на меня вопросительный взгляд.

– Правда?

– Эль и Морган со мной не разговаривают. Эндрю, возможно, тоже. Твоя сестра – по сути, единственная моя подруга. А вот ты… я слышала, что на прошлой неделе за тобой гонялись десятки девчонок. – Я толкаю его в плечо.

– Пожалуй, ты права, – жизнерадостно говорит он и добавляет с таким выражением лица, словно его посетило озарение: – Что я делаю тут с тобой? Если я теперь популярен, то должен вести на зимний бал президента школьного комитета или крутить роман с капитаном танцевальной команды.

Я легонько его толкаю.

– Очень смешно.

– Думаешь, это шутки? – Он выгибает бровь.

Я возмущенно пытаюсь выдернуть руку, но он держит ее крепче, притягивая меня к себе и целуя у всех на глазах. Я слышу, как начинает шептаться толпа, но мне все равно. Обвив его шею рукой, я отвечаю на поцелуй.

Он отодвигается.

– Вообще-то, это и были шутки, – говорит он.

– Ага, – переводя дыхание, отвечаю я. – Знаю, тупица. К тому же половина школы нас видела. Боюсь, теперь ты от меня никуда не денешься.

– Отлично. – Он открывает передо мной входную дверь. – Как мы расскажем все второй половине?

* * *

На литературе я не свожу глаз с часов. Впервые за долгое время я действительно жду обеда. Мы с Бренданом встречаемся в классе робототехники, он покажет мне новые демо «Школьной колдуньи». Я предвкушаю игру на компьютере – это что, любовь?

Наконец звонок прерывает мисс Ковальски, которая потратила последние пять минут на напоминания о том, что курсовую нужно сдать до зимних каникул. Я бросаю «Укрощение строптивой» в сумку и кидаюсь к двери.

Морган ждет Эль у питьевого фонтанчика. Я прохожу мимо, намеренно отводя взгляд.

– Эй, Кэм, подожди, – раздается у меня за спиной, когда я дохожу до конца коридора.

Обернувшись, я вижу бегущую за мной Морган. На ней новые кожаные ботинки, которые громко стучат по плитке. Она останавливается передо мной. Я молчу.

– Я… я слышала про тебя и Брендана, – начинает она, заливаясь краской. Не уверена, что когда-либо видела, как Морган нервничает. – И просто хотела сказать, что очень за тебя рада.

– Ты… правда? – Я многое хочу ответить, но не могу решить, то ли злиться за то, что она меня игнорировала две недели, то ли радоваться, что теперь она со мной разговаривает.

Она бросает взгляд через плечо на класс литературы, откуда вот-вот выйдет Эль.

– Ты же знаешь, я не то чтобы выбираю чью-то сторону. Это ужасно дурацкая ссора, и я не хочу встревать.

Мои глаза раскрываются шире.

– Ты сидишь с Эль за обедом и не пишешь мне, так ты не выбираешь сторону?

Морган кривит губы, но не отводит глаз.

– Я сижу там, где сидела всегда. И не могу повлиять на то, что ты решила пересесть. И ты сама мне не писала, знаешь ли.

Двери класса распахиваются, и за ними виднеются блестящие черные волосы Эль. Она ищет Морган у питьевого фонтанчика и хмурится, когда не находит.

– Послушай, – еще поспешнее продолжает Морган, – у Эль не так много настоящих друзей, а ты… Ну, Кэмерон, ты четко дала нам понять, что мы тебе не нужны. У тебя теперь целая группа новых друзей, да еще и парень. Я не собираюсь бросать Эль, хотя и считаю все это идиотизмом.

– Вы все равно мне нужны, – торопливо говорю я. В этот момент меня осеняет осознание того, насколько они мне нужны. Эль и Морган были моими подругами много лет. Они понимают те стороны меня, которые вряд ли когда-нибудь до конца поймет Пейдж или даже Брендан. Мне нравится смотреть странные телесериалы с Пейдж и шутить про гиков с Бренданом, но еще мне нравится сидеть в ванной Эль, учиться рисовать контур губ, а потом идти с ней и Морган в клуб и танцевать под дурацкую попсу. По-моему, я не должна выбирать между этими двумя сторонами своей личности. Или должна?

Лицо Морган смягчается. Она открывает рот, но ее перебивает нетерпеливый голос Эль.

– Морган. Ты идешь, или как? – спрашивает она, скрестив руки на груди. Морган бросает мне извиняющийся взгляд и кивает.

– Надеюсь, вы скоро помиритесь, Кэм, – говорит она и уходит.

Я провожаю их взглядом; физическая боль от их отсутствия чувствуется острее, чем раньше.

Эль не была идеальной подругой. Наша дружба вообще не была идеальной. Теперь я понимаю это лучше, чем когда-либо. Но то, что она не была идеальной, еще не значит, что от нее стоит отказываться. Всегда будут какие-то грани меня, которые Эль поймет лучше, чем все остальные, – даже Пейдж и Брендан. Грани, которые я не хочу скрывать или забывать.

За прошедшие месяцы я достаточно часто извинялась, чтобы понять: пора сделать это снова.

Глава 37

Сразу после беговой тренировки я еду в Западный Голливуд, где полчаса ищу место для парковки, пока не нахожу платную. Перейдя через улицу, окидываю взглядом толпу изысканно одетых молодых людей, которые сгрудились перед одной из многочисленных расписных строений на Мелроуз-авеню. Бело-розовая стена выходит на патио с рядами переносных столиков. На них разложены стопки футболок с замысловатыми логотипами, которых я не узнаю. Ди-джей в углу играет хип-хоп, а девушки в высоких «найках» и с безупречным макияжем перебирают шляпы и жакеты. Информация о таких стихийных магазинах распространяется только по социальным сетям. Мне пришлось потратить полчаса информатики на незаметные поиски в интернете, чтобы узнать, куда идти.

Не обращая внимания на ди-джея, я прохожу вглубь, где ждет безошибочно узнаваемый желтый микроавтобус. Когда из него выходит великолепная модель со свежим макияжем, я ловлю открытую дверь. Внутри Эль чистит кисти.

Она поднимает взгляд, и на ее лице немедленно проступает гнев.

– Теперь ты меня преследуешь? – сердито говорит она.

– Должна признать, – непринужденно отвечаю я, – пришлось посталкерить твой инстаграм, чтобы тебя найти.

Эль не смеется, но я этого и не ждала. Ее губы по-прежнему сжаты в жесткую линию. Я набираю воздуха в грудь. Мне необходимо сказать то, ради чего я пришла.

– Эль, я хочу извиниться.

Она скрещивает руки на груди.

– Что, добавила мое имя в свой список?

– Добавила, – ровным тоном говорю я. – Но не ради Эндрю. Ради тебя.

Эль ничего не говорит. Это лучшее, что я могла получить в качестве разрешения продолжить.

– Отчасти ты была права. Мне не следовало менять себя ради другого человека. Ни один парень – ни один человек – этого не стоит. – Даже Брендан. Если бы для того, чтобы быть с ним, мне нужно было измениться, я бы не стала. Хватит с меня беготни за людьми, которым не нужна настоящая я. И я восхищаюсь тем, как ты никогда не поступаешься собой или своими целями. Ты не извиняешься за свои амбиции. Я бы тоже хотела так уметь, – признаю я.

Может, я принимаю желаемое за действительное, но взгляд Эль, кажется, немного смягчается.

– Но знаешь, – продолжаю я, – есть разница между тем, чтобы извиняться за то, кто ты такая, и извиняться за то, что ты сделала. Я не жалею о своем решении извиниться за боль, которую причинила. Я не хочу меняться, но не считаю, что меняться и пытаться стать добрее – это одно и то же. Понимаю, грань тонка. Иногда я переступала эту черту между добротой и предательством себя, – говорю я. – Но иногда – нет.

Я всматриваюсь в Эль в поисках хотя бы тени реакции. Наконец она расцепляет руки.

– Допустим, – говорит она и падает на стул перед туалетным столиком. – Я понимаю, что ты делаешь, – после паузы продолжает она. – И я бы поняла, если бы ты мне рассказала. Но ты не рассказала.

Я опускаю взгляд.

– Надо было это сделать, – признаю я. – Я и хотела. Вот только… – я делаю паузу, подбирая слова. – Мне кажется, что ты недоступна. Непоколебима. Всегда остаешься только собой. Я не хотела к тебе лезть и… думала, что тебе все равно.

Когда Эль все-таки отвечает, ее голос звучит ровно, но я достаточно хорошо ее знаю, чтобы различить боль, сменившую гнев.

– Ты была моей лучшей подругой, Кэмерон, – тихо говорит она, – и это время не прошло незамеченным. Это ранит. – Мне бы не было все равно. Мне и сейчас не все равно. И можешь считать меня недоступной, – с секундной яростью подчеркивает она, – но я полагаюсь на людей. Я полагалась на тебя. – С каждым словом ее голос набирает силу. – А ты доверилась людям, которых едва знала, а не мне. Ты использовала в своих целях личную информацию, которой я с тобой поделилась. А знаешь, что хуже всего? Ты меня осудила. Я с тобой работала, поддерживала и много лет была рядом, а ты решила, что я использую людей для своих целей. Моя лучшая подруга решила, что я недостаточно хороша для того, чтобы участвовать в ее делах.

– Это не… – начинаю я. Но она права. Все, что она сказала, – правда.

Внезапно мои мысли совершают ужасный поворот, и я впервые понимаю, как тяжело пришлось Эль в эти несколько месяцев. Как странно и одиноко ей было – пока я думала, что ей все равно. Как я оттолкнула самую близкую подругу, которая нуждалась во мне сильнее, чем я представляла.

– Прости меня, – почти шепотом говорю я. – Я все исправлю.

– Зачем? Только для того, чтобы испортить все снова, когда в очередной раз решишь, что я недостойна быть твоей подругой? – В голосе Эль наконец проступает дрожь. – Извинениями предательства не исправишь.

Я ничего не говорю. Мой мозг отчаянно работает, пытаясь найти способ преодолеть невероятную пропасть между нами. Идей нет, я только беспомощно на нее смотрю. Эль притворяется, что не замечает этого, отворачиваясь к туалетному столику, и переставляет бутылочки тонального крема с нарочитой аккуратностью.

– Уходи, – говорит она тихо и осторожно. – Просто уходи.

У меня нет выбора. Я проглатываю ком в горле, киваю и разворачиваюсь, минуя ничего не подозревающую женщину с фарфоровой кожей, которая идет к микроавтобусу Эль. Я слышу, как Эль ее приветствует – солнечно, как положено ютуберу, – и на мгновение снова оказываюсь в ее спальне, увлеченно расставляя свет и наблюдая, как она нажимает «Запись». Мысль мучительна настолько, что я чуть не поворачиваю обратно.

Но не поворачиваю.

Я не стану навязывать Эль прощение. Я уже столько раз извинялась, что поняла – суть не в том, чтобы перечеркнуть плохое и притвориться, что ничего не случилось. Это просто дополнительный эффект, если повезет. Суть в том, чтобы просто дать человеку знать, что он заслуживает твоих угрызений совести. Я не стану давить не Эль, требуя большего, хотя отчаянно надеясь, что она меня простит. Я очень, очень хочу вернуть свою лучшую подругу.

Но это ее выбор. Не мой. Пока мне придется с этим смириться.

Я пробираюсь среди столиков с модными товарами обратно к своей машине. Внутри мне приходится целых две минуты выравнивать сбившееся дыхание – «вдох, выдох», – прежде чем залезть в сумку за блокнотом. Почти такой же твердой рукой, как у Эль, я провожу тонкую линию, перечеркивая ее имя – последнее в моем списке.

Глава 38

Следующие три недели я провожу каждую обеденную перемену с Бренданом, помогая тестировать игру для конкурса УКЛА. Между смертями от руки сексуальной колдуньи я даю ему советы о дизайне. Наступает День благодарения, и, поскольку у мамы опять чистка организма, я иду в гости к Пейдж и Брендану. Вечер прошел хорошо – приятнее, чем проходил этот праздник на моей памяти, – хотя я дважды замечаю мрачные взгляды мистера Розенфельда.

В первую пятницу декабря я сижу перед зеркалом и выпрямляю волосы.

Совсем не такой ритуал подготовки к зимнему балу я представляла. Обычно перед танцами я оказывалась в спальне Морган, примеряла платья из ее бесконечного гардероба, пока Эль делала мне макияж. Но сегодня будет не такой вечер, какой я планировала, и я привыкаю к этой мысли.

Я не сумела уговорить Пейдж пропустить ее ежегодную вечеринку против зимнего бала. Но Брендан погрузился в подготовку с очаровательным энтузиазмом, присылая эсэмэски с вопросами о цвете бутоньерки и о том, какой галстук ему надеть.

Поэтому я предвкушаю вечер, отличающийся от предыдущих, хотя и не ожидала этого. Закончив выпрямлять волосы, я позволяю себе полюбоваться своей работой в зеркале. Я встаю и оцениваю наряд – прошлогоднее выпускное платье, слегка надорванное у молнии.

Доставая туфли, я слышу вибрацию телефона. Наверное, Брендан приехал. Надев одну из туфель, я бросаю мимолетный взгляд на экран.

Это не Брендан.

Имя отправителя: «Брайт и партнеры – отдел кадров». Меня охватывае дрожь, от восторга или страха – нет времени выяснять, от чего именно. Не удосужившись надеть вторую туфлю, я торопливо открываю письмо.

Наверное, правду говорят, что содержание каждого важного письма можно понять из нескольких первых слов. Это был такой случай.

От: human_res@brightpartners.com

Кому: c.bright@beaumontprep.edu

Тема: Летняя стажировка

Дорогая мисс Брайт,

Мы рассмотрели вашу заявку, и хотя…

Часть после «хотя» с тем же успехом могла быть написана иероглифами. Я все равно заставляю себя прочитать каждое слово, ощущая жар, приливающий к щекам.

Мы рассмотрели вашу заявку, и хотя на нас произвели впечатление ваши академические успехи и достижения, в программу стажировки этого года поступило большое количество заявок от высококвалифицированных кандидатов. К сожалению, мы не можем предложить вам место в нашей компании этим летом.

Я перечитываю письмо два раза. Три.

Без стажировки не будет возможности провести лето с отцом. Я едва отмечаю эту мысль краем сознания, потому что ее затмевает понимание того, что ранит во сто раз глубже.

Он меня отверг. Отверг меня. Отец знал, что я подала заявку, что я с готовностью записалась на курс экономики на предпринимательском рынке и попросила на день рождения подписку на гребаный «Экономист». Он знал, что я этого хочу. Знал, что я стараюсь.

И отверг меня.

Дрожащей рукой я откладываю телефон. В животе все бурлит, как будто меня сейчас стошнит. Возможно, от этого станет лучше. Возможно, это чувство можно вытеснить из души именно так. На лбу выступает холодный пот, испортив тон, на который я потратила двадцать минут.

Он не считает меня достойной. Все, что я делала, чтобы ему угодить, – курсы в школе, оценки, часы, потраченные на самообразование, – всего этого недостаточно.

Это не должно иметь такого значения. Я убеждала себя, что больше не буду пытаться соответствовать чужим ожиданиям. Когда я поцеловала Брендана и отказала Эндрю, то приняла решение делать то, что сама хочу. Я ненавижу экономику – зачем расстраиваться, что избежала целого лета бухгалтерских отчетов и рыночных прогнозов?

Но в глубине души я знаю, в чем дело. В том, что это мой отец. Если и есть человек, который должен меня одобрять, так это он. Я понимаю, что у нас ненормальные отношения. Годы без встреч, без звонков в день рождения, переписка через ассистентку – это я приняла. Но теперь?.. Я знаю, что он использовал связи ради детей своих коллег. Все, что от него требовалось, – один имейл, и я бы получила стажировку. И провела бы целых два летних месяца с ним рядом, в офисе.

Но я этого не достойна. И если недостойна сейчас, то – как я теперь понимаю – не буду никогда. Я жаждала его признания, боролась за него. Это заставляло меня не сдаваться, помогало выдержать сложные уроки и еще более сложные разговоры с мамой. Но уважение и значимость в его глазах, на которые я надеялась, – этого у меня никогда не будет.

Я нащупываю телефон. Пальцы набирают номер, который я знаю наизусть, раньше, чем я придумываю, что сказать. Я слушаю гудки, понимая, что с учетом разницы во времени он, вероятно, сейчас ужинает. Мне все равно.

– Номер Дэниэла Брайта, – после третьего гудка отвечает Челси.

– Переключите меня на отца. – На последнем слове мой голос вздрагивает.

– Кэмерон? – спрашивает она, как будто не знает, кто именно звонит. – Боюсь, мистер Брайт сейчас с…

– Мне плевать! – ору я. У меня горят глаза, но я зажмуриваюсь, сдерживая слезы. – Я буду звонить, пока вы меня не переключите.

На мгновение она замолкает. Уверена, Челси привыкла к крикам и оскорблениям от Дэниэла Брайта, но от меня она ни разу не получала даже пассивно-агрессивного имейла.

– Мне очень жаль, Кэмерон. Не могли бы мы…

– Послушай меня, – снова перебиваю я. На мгновение мне ее жаль: она ни в чем не виновата. Но я обращаюсь к той гнилой и мерзкой стороне себя, которую считала исчезнувшей. – Я не позволю какой-то ассистенточке мешать мне поговорить с собственным отцом. – Я шумно выдыхаю в трубку; мои легкие стянуты напряжением, которое может рассеять только пробежка.

– Одну минуту, – тихо говорит Челси. В телефоне раздается писк, а потом новые гудки.

– Кэмерон, это совершенно неподобающее поведение, – говорит в трубку отец тем отрывистым тоном, которым отшивал меня всегда.

– Как ты мог не принять меня в собственную компанию? – Слова сами вырываются у меня изо рта. – Это стажировка. Я что, недостойна сортировать твою почту и приносить кофе? Быть в твоей жизни?

Тишину заполняет звон бокалов, разговоры и приглушенная музыка.

– У нас строгие критерии для всех позиций, включая стажировки, – ровным тоном говорит он. – Конкуренция очень высокая.

– Я твоя дочь. – Слова звучат жалко, и мне противно. Отчаяние и уязвимость в предложении, которое должно быть не более чем констатацией факта.

Ему от этого тоже, кажется, противно. Голос звучит еще жестче; каждый слог бьет в динамик.

– То, что ты моя дочь, не делает тебя квалифицированным кандидатом. Честно говоря, этот звонок только подтверждает, что мы приняли верное решение.

Мы. Не они. Одна слезинка соскальзывает у меня по щеке. Я яростно стираю ее.

– Очевидно, – продолжает он, – что ты не обладаешь необходимым профессионализмом. Я знал, что ты избалована, но разочарован таким уровнем незрелости, Кэмерон.

– Конечно, я должна вести себя профессионально каждый раз, когда с тобой разговариваю, да? – выпаливаю я и поднимаюсь, отворачиваясь от зеркала, чтобы спрятаться от красных глаз. – Потому что все, что я делаю, каждый разговор…

– Именно так сделала бы твоя мать. – Его слова словно пощечина, и я, шатаясь, падаю на кровать. Он делает паузу, как будто знает, какой сильный удар нанес. Как будто… наслаждается этим. – Звонишь мне, чтобы я решил твои проблемы, потому что сама не могла потрудиться как следует? – Его острый голос становится низким, шелковым и пренебрежительным. – Я предоставил тебе больше возможностей, чем ты заслуживала. Исключительно твоя вина, что ты не способна ими воспользоваться.

Звуки бара, или ресторана, или где он там, становятся громче, и я догадываюсь, что он возвращается к тем, с кем встречался, когда я позвонила.

– Мне плевать на возможности, – выпаливаю я; каждый нерв в моем теле горит огнем. – Мне просто нужен папа.

Я вешаю трубку первой. До него две тысячи миль, но этого недостаточно. Я забрасываю телефон в угол комнаты и с удовольствием слышу тяжелый стук, с которым он падает на ковер.

Что-то капает мне на грудь, и, взглянув вниз, я вижу, как слезы пропитывают серебряную ткань платья. Лицо мокрое, макияж потек. Липкие комки туши виснут на ресницах, щиплют и жгут глаза. Дыхание вырывается болезненными всхлипами, словно я задыхаюсь. Я так давно этого не делала, что забыла эти ощущения.

Я не тянусь за кроссовками. Не останавливаю себя. Впервые за много лет я плачу.

Глава 39

Я сказала Брендану, что мне нужно еще сорок минут на подготовку. К тому времени как пришло сообщение, что он ждет у дома, я выплакалась до икоты, приложила лед к припухшим глазам и переделала макияж. Надев туфли, я выхожу на улицу, пытаясь вернуть предвкушение хорошего вечера, которое испытывала час назад.

Но не получается. Я устала, словно много лет бежала в гору и ноги слишком отяжелели, чтобы сделать еще хоть один шаг.

Перед домом припаркована машина Пейдж, но за рулем сидит Брендан. Заметив меня, он выходит.

– Вау, – говорит он тихо и благоговейно. – Ты прекрасна.

Я отвожу взгляд от его лица и оцениваю его одежду. Брюки со стрелками, голубая рубашка и идеально завязанный темно-синий галстук. Его волосы зачесаны назад и чем-то уложены. Такой красоты, как сегодня, я раньше в нем не замечала – он подтянутый и взрослый.

– Ты тоже отлично выглядишь, – говорю я, скрывая напряженную хрипотцу в голосе.

Он обходит машину и открывает для меня дверцу со стороны пассажирского сиденья. Я проскальзываю внутрь и немедленно замечаю, что обычный хлам – учебники, диски и обертки от еды – убран с сидений. Вся машина идеально чистая и даже пахнет мылом. Наверное, он чистил ее много часов. Это такой внимательный жест, такой очаровательный, что сердце сжимается в груди.

Брендан отъезжает от тротуара и выруливает на магистраль 10.

– Наверное, мне следовало раньше упомянуть, – говорит он с нервной улыбкой, – но я изумительно хорошо танцую. Не пугайся, когда мы окажемся на танцполе.

Я смотрю в окно; мне трудно оценить его искренний энтузиазм.

– Не буду, – бормочу я. И чувствую его встревоженный взгляд.

– Это была шутка, – осторожно говорит он. – Я ужасно танцую. Ты это знаешь. Помнишь «Рокки»?

Я посылаю ему быструю усмешку, но мои мысли заняты словами отца. «Разочарован. Не смогла. Незрелость». Даже если я поступлю в Ю-Пенн – что скорее всего, не получится, но если все-таки, – отец не перестанет так ко мне относиться. Я никогда не заслужу его уважения, что бы ни делала. Всю свою жизнь я пыталась произвести на него впечатление, заработать его признание. Теперь, зная, что этому не бывать, я не представляю, что делать со своим будущим. Я как будто ничего не стою. Пустышка.

– Эй, – неуверенно говорит Брендан, – ты в порядке?

У него встревоженное лицо и заботливый взгляд. От чувства вины меня мутит. Брендан идет на зимний бал только потому, что я его пригласила, а я так с ним обращаюсь. Он – лучшая часть моей жизни, лучший из знакомых мне людей. Я должна быть с ним честна. Но ради честности придется попросить его развернуть машину, а я не могу так поступить. Не могу испортить вечер, который он себе представлял. Не после всего, что он для меня сделал.

И я не хочу быть избалованной незрелой дочерью, которая не выдерживает критики.

– В порядке. Немного устала, – отвечаю я, положив ладонь ему на руку.

– Нам не обязательно идти на бал, – поспешно говорит он. И я знаю, что это правда. Он плюнет на всю свою подготовку и предвкушение, если я попрошу.

– Нет, я хочу пойти.

Бал – единственное, что может отвлечь меня от полученного имейла. Если я не буду танцевать со своим парнем, то останусь в одиночестве, в ловушке слов отца. Мне это нужно.

– Ладно, – помедлив, говорит Брендан. – Но если тебя что-то беспокоит, ты же знаешь, что можешь мне сказать?

Я киваю. Не думаю, что смогу держать себя в руках, если начну рассказывать. Вместо этого я спрашиваю, как он уговорил Пейдж одолжить ему машину. Я слушаю историю про то, как ему придется собирать все материалы для ее реферата по политическим отношениям Британии и США в двадцатом веке.

До Марина-Дель-Рей сорок пять минут. По дороге к гавани я едва ли произношу пару слов. Но нервного срыва тоже не случается.

В этом году зимний бал проходит на яхте семьи Лизы Грамерси. Мы подъезжаем к яхт-клубу «Марина», среди живых изгородей, увешанных светящимися гирляндами, и следуем за цепочкой машин наших одноклассников на парковку. Едва остановив автомобиль, Брендан выскакивает и бросается открывать мою дверцу, подает руку, поддерживает. После этого мне приходится прикладывать меньше усилий, чтобы заставить себя улыбаться.

Мы проходим в ворота на пристань рука об руку.

Яхта прекрасна. Гирлянды декоративных лампочек на палубе освещают ночь; их отражение мерцает на черной поверхности океана. Знакомые или смутно узнаваемые люди заполняют дорожку. Джефф Митчелл держит руку неприлично низко на спине Бетани Бишоп. Лейла Чапмен и Патрик Тодд. Группа десятиклассниц с громкими голосами, дрожащими от возбуждения и алкоголя, на каждой платье, которое стоит больше, чем зарабатывает моя мать за полгода.

Кажется, я сжимаю челюсти. Потому что это чересчур. Вся эта роскошь, откровенное богатство – в целом я к ним привыкла, потому что это неизбежно, но прямо сейчас все выглядит в точности как то, о чем говорил отец. Упущенные возможности. Шансы, которые я не использовала, или оказалась недостойна – шансы стать такой же успешной, как он и семьи моих одноклассников.

Мы с Бренданом поднимаемся на яхту. Он ничего не говорит, но я знаю, что это знак внимания и щедрости ко мне. Мы бродим по палубе, и я стараюсь не думать о том, как потрясающе все выглядят и как восхитительно проводят время. Вскоре я чувствую, как яхта выходит из гавани.

Наконец Брендан робко спрашивает:

– Хочешь… перекусить?

Он старается, и это напоминает мне, что он идеально себя вел, пока я блуждала по палубе как зомби. Я справлюсь. Чувствую, что шансы забыть про боль на этот вечер с каждой минутой уменьшаются, но, наверное, я могу заставить себя выглядеть как нормальный человек, хотя бы ради Брендана.

– Эм, – есть совершенно не хочется, – да. Умираю от голода.

С комком в горле я готовлюсь впихнуть в себя салат или закуски. Мы встаем в очередь к буфету, и я ищу знакомые лица, надеясь, что разговаривать ни с кем не придется. Я едва выдерживаю беседу с Бренданом. Из знакомых оказываются несколько ребят помладше, которые занимаются инсценировками суда вместе с Брэдом. Морган и Эль стоят у буфета с полупустыми тарелками в руках. Я отворачиваюсь, чтобы не встречаться с ними взглядом.

– Что тебе приглянулось? – спрашиваю я Брендана, рассматривая варианты ужина на серебряных блюдах. Крабовые котлетки, креветки, ньокки в трюфельном масле. Сытные запахи не вызывают аппетита, и я отвожу глаза.

– Привет, Кэмерон, – раздается у меня за спиной.

Я поворачиваюсь к Эль, которая стоит рядом с очередью с тарелкой в руке, и пристально смотрит на меня. Она заговорила со мной впервые за много недель, и я так шокирована, что не могу ответить.

– Я слышала, что «Брайт и партнеры» разослали сегодня решения по стажировкам, – говорит она. – Ты летом будешь там, вместе с Брэдом?

Я возвращаю себе дар речи.

– С Брэдом? – тупо повторяю я.

– О, ты не знала? – невинным тоном спрашивает Эль, хотя явно понимает, что я не знала. Она расчетливо пытается вывести меня из себя, и я вижу, что ей еще далеко до того, чтобы принять мои извинения. – Брэд подал заявку на стажировку пару недель назад, после того как твой отец с ним поговорил на встрече школьного комитета. Сегодня он узнал, что его приняли.

Я пытаюсь вдохнуть в надежде, что меня это успокоит. Не могу об этом думать. Не могу думать о том, что это значит: Брэда взяли на стажировку, а меня нет. Нужно просто закончить этот разговор. Знаю, Эль хочет притвориться, что жалеет меня, но я отказываюсь предоставлять ей такую возможность.

И лгу.

– Ага, – говорю я с притворным энтузиазмом. – Меня тоже приняли.

– Да? – Она как будто искренне удивлена.

Обычно я бы ответила с сарказмом или цинизмом. Я бы защищалась. Но сегодня я не чувствую себя достойной защиты.

– Конечно, ее приняли, – говорит Брендан у меня за спиной, готовый защищать меня, хотя даже не представляет, о чем мы говорим. Я не рассказывала ему о стажировке. Я с удивлением оборачиваюсь. Он решительно уставился на Эль.

– Кэмерон потрясающая, – говорит он с непринужденной уверенностью. – Ее где угодно с руками оторвут.

Слышать, как Брендан заступается за меня, называет потрясающей – невероятно, но от этого еще больнее. Парень, с которым мы знакомы всего несколько месяцев, говорит то, чего не сказал мой отец за семнадцать лет. И никогда не скажет. Конечно, если бы Брендан знал правду, то мог бы думать иначе.

– Поздравляю, – говорит наконец Эль, оставляя нас с Бренданом стоять в очереди. Морган уходит за ней следом.

Я смотрю в глаза Брендана, где нет ни тени колебания.

– Спасибо, – натянуто говорю я.

– Не за что, – отвечает он, как будто ничего не может быть легче. – А что за стажировка?

Я ставлю на стол тарелку, которую незаметно для себя взяла, и ловлю его под локоть.

– Потом расскажу. Я не хочу есть, – быстро говорю я, не удосуживаясь объясниться, несмотря на его явное недоумение. – Давай лучше потанцуем.

Брендан следует за мной без лишних слов или пауз. Я веду его на танцпол, не позволяя себе оборачиваться. Играет бодрая электроника, песня мне незнакома, но наши одноклассники образуют хаос из машущих в воздухе рук и качающихся бедер. Я притягиваю Брендана к себе, начиная двигаться под музыку.

Он присоединяется, покачиваясь вверх-вниз, немного не в такт. Изучает меня взглядом, и я не могу игнорировать беспокойство в его глазах.

А затем, без малейшей провокации, выдает экстравагантный разворот и машет руками в воздухе.

– Я правильно делаю? – спрашивает он, оптимистично ухмыляясь, и вращает бедрами по возмутительно широкому кругу.

И я не могу устоять. Чувствую, как уголки губ приподнимаются впервые за этот вечер.

– Сильнее тряси руками, – советую я, заставляя себя присоединиться к его легкомысленному веселью. – Вот так. – Я машу над головой, из стороны в сторону, не обращая внимания на то, что теперь мы привлекаем взгляды.

Это работает. Все, что на меня давило, начинает рассеиваться, и я могу дышать.

– Ну конечно, – говорит Брендан. – Как я мог забыть?

Он вскидывает руки, повторяя мои движения. У меня вырывается невольный смех, и я едва узнаю этот звук. На его лице мелькает облегчение.

Я хватаю его за руки; во мне растет радостное возбуждение. Так я представляю себе чувство, которое появляется, когда твой самолет отрывается от земли и направляется в какие-то чудесные края – как будто ты ничего не весишь и ждешь того прекрасного, что вот-вот случится. Мы движемся по большому кругу, пока я не спотыкаюсь о ноги Брендана и не врезаюсь в него, снова разражаясь смехом.

Он ловит меня, ставит прямо и немного прижимает к себе.

– Ты – угроза безопасности.

– Вот как? – ухмыляюсь я.

Он обхватывает меня крепче.

– Думаю, мне лучше тебя придерживать. Просто чтобы защитить ни в чем не повинных людей вокруг.

Я опускаю голову ему на грудь.

– Ты уж постарайся.

В его руках я наконец оказываюсь здесь. С ним. Как будто этот танец, этот зал, этот кусочек вселенной были предназначены только для меня. Для того, чтобы я почувствовала себя желанной, и свободной, и… в порядке. В это мгновение единственное, что имеет значение, – то, как Брендан меня обнимает, и то, как он нежно целует меня в лоб.

* * *

Когда мы уже задыхаемся и не чувствуем ног, Брендан вытаскивает меня на палубу. На секунду я замираю перед открывшимся видом. Мы вышли в океан дальше, чем я ожидала, и огни берега остались блестящей цепочкой жемчужин вдали. Я едва могу различить, где заканчивается небо и начинаются чернильные переливы воды. Ослепительные гирлянды ламп на палубе льют теплый свет на перила.

Вместе с Бренданом я подхожу к краю и расслабленно опираюсь на перила; сердце все еще стучит после танцев. Он повисает на перилах рядом со сдавленным смешком. Я смотрю на него, на то, как ночной ветер ерошит ему кудри, и внезапно осознаю все, что он собой представляет. То, как он пришел со мной сюда, как рассмешил меня на танцполе, как заступился за меня перед Эль.

– Знаешь, – говорю я, глядя на воду, – ты не такой, каким я тебя считала, пока мы не подружились. Ты… смешнее, сильнее, смелее. – Я поворачиваюсь к нему. – Я рада, – говорю я, – и жалею.

Брендан непонимающе сводит брови.

– О чем ты жалеешь?

– Что дала тебе то прозвище. Знаю, мы это уже проходили, – добавляю я, когда он открывает рот, – но здесь, сейчас, с тобой, мне нужно сказать это еще раз. Мне жаль, что данное мной прозвище загнало чудесного, харизматичного, честного парня в тень.

Неожиданно для меня после этой маленькой речи Брендан мрачнеет и опускает глаза.

– Я был с тобой не совсем честен, – говорит он. У меня что-то дрожит внутри, пока он продолжает: – Я скрывался… не из-за прозвища. Конечно, это не лучшее, что со мной случилось. Но я позволил ему стать оправданием. Я использовал его, чтобы объяснить, почему не завожу друзей и сижу взаперти, с уроками и оценками. Я позволил ему определить меня и говорил себе, что это ты виновата. Но больше я не буду так делать, Кэмерон, – благодаря тебе. Мне кажется, практически невозможно оставаться твоим другом и не вдохновиться на то, чтобы быть собой. Быть настоящим. Быть смелым.

Его признание выбивает меня из колеи. Я ничего не говорю, потому что на самом деле не знаю, как реагировать на то, что я сейчас услышала. Но Брендан не ждет моего ответа. Он набирает в грудь воздуха, чтобы продолжить, и пронзительно смотрит мне в глаза.

И тут же возвращается напряжение в груди, которое угрожает лишить меня дара речи.

– Брендан, я не…

– Я должен это сказать, – порывисто перебивает он. Мне хочется отступить, но перила не пускают.

Он берет меня за руку, и я хочу вырваться. Хочу протиснуться мимо него и убежать внутрь, исчезнуть, потому что знаю, к чему он ведет. По румянцу на щеках, дрожи в пальцах, по жгучему, всеобъемлющему чувству у него в глазах.

А я не готова это услышать. На танцполе я ненадолго смогла потеряться в этом ужасном-ставшем-прекрасным вечере. Но чем больше Брендан говорит, тем сильнее мне приходится подавлять чувство, что я не заслужила все это – не заслужила его. Я избалованная. Жалкая. Во мне нет ничего общего с той девушкой, какой считает меня Брендан, и скоро он это поймет.

– Я люблю тебя, – говорит он. Слова срываются с его губ и скрываются за ревом океана. – Я люблю тебя, Кэмерон, – громче повторяет он.

Мгновение это признание висит между нами. Его грудь раздувается, как будто теперь, раскрыв свои чувства, он может свободно дышать. Он улыбается, и его лицо сияет в лунном свете. Я хочу жить в этом моменте вечно, смотреть на него и любоваться тем, какой он красивый изнутри и снаружи, пока слова отдаются эхом у меня в ушах.

Но выражение его лица меняется. Брови хмурятся, глаза тускнеют. Он ждет моего ответа. Ну конечно. Я открываю рот, чтобы признаться в ответ, улыбнуться и поцеловать его. Это не будет ложью. Конечно, я его люблю… и именно это осознание лишает меня дыхания и сковывает язык. Но я не гожусь для него. Нам обоим будет лучше, если мы перестанем игнорировать то, что знаем в глубине души со дня первого разговора.

– Я… не могу.

Я вырываю руку из его хватки и убегаю. От слез все плывет, но я не могу разрыдаться прямо здесь. Мне нужно сбежать, но мешают туфли, дурацкое платье и мили океана.

Я направляюсь в туалет. На танцполе играет медленная музыка, и десятки пар обнимаются, покачиваясь, как море под нами. Я спешу пересечь зал, молясь, чтобы никто меня не заметил.

Но в узком коридоре я останавливаюсь. Перед туалетом стоит девушка в слезах, прижимая телефон к мокрой щеке.

Это Бетани Бишоп. Пару секунд она меня не замечает, и я слышу ее разговор:

– Он ушел с Ким Шеферд посреди зимнего бала. Как будто я – пустое место.

Нетрудно догадаться, что происходит. Джефф Митчелл никогда не отличался порядочностью.

Бетани смотрит на меня. Узнает… замечает слезу у меня на щеке, влажный лоб. Она поспешно вешает трубку.

У меня бурлит в животе. Сначала кажется, что это морская болезнь, но потом я узнаю это чувство. Горький, маслянистый поток пробегает по моим венам.

– Бетани, – говорю я со знакомой ухмылкой, – тебе некого винить, кроме себя. Я еще в сентябре говорила – не стоит липнуть к Джеффу. Помнишь?

Жестокость возвращается легко, притупляя боль в груди и отвлекая от разбитого сердца.

– Ты знала, что ему всегда будет на тебя плевать. Знала, что тратишь время зря, пытаясь заставить его полюбить тебя. Теперь ты осталась ни с чем и сама в этом виновата.

Хорошо все это высказать. Даже если я говорю не только о Бетани.

На мгновение я снова могу дышать.

Я сужаю глаза.

– Ты жалкая, – говорю я, вытягивая слова из колодца гнева, который нашла глубоко в себе.

Бетани морщится. Ее глаза стекленеют от боли, которой она не понимает. От этого мне не становится легче – просто не так, как раньше. Но с этим я могу справиться. Вину и угрызения совести проще переварить, чем пустую тоску, которая меня ждет. Они – мои давние друзья, единственные, которые никогда меня не оставят.

Я хочу, чтобы Бетани ударила в ответ, сказала, что я ужасная. Стерва. Я этого заслуживаю: пылких, гневных слов, взглядов, полных ненависти. Вместо этого у нее дрожат губы, и питающий меня огонь теряет жар. Я отворачиваюсь, пока он не погас полностью.

Но оказывается, что коридор уже не пустой. Передо мной стоит Брендан, и я зажата между ним и Бетани, которая сбегает в незапертый мужской туалет.

На его лице ужас, отвращение и разочарование. Его глаза находят мои, и в моей груди поднимается разрушительная волна. Он все слышал.

Накатывает безумное желание смеяться, потому что он выглядит в точности так же, как Эндрю много недель назад, в клубе.

«Вот и хорошо»

– Не стоит так удивляться, – говорю я ему. – Я на самом деле такая. Та же девчонка, которая назвала тебя Блевотным Бренданом. Ничего не изменилось.

Брендан качает головой, напрягая мышцы шеи.

– Неправда. Я видел тебя настоящую.

Теперь я смеюсь. Потому что знаю, что нужно ему сказать.

– Это была игра, – снисходительно говорю я, вспоминая то, что он говорил мне много недель назад. Изображать насмешку физически больно, но я понимаю, что нужно сделать это, чтобы заставить его забыть меня, чего мы оба и заслуживаем. – Ты сам сказал, Брендан, – помнишь? Я тебя использовала. – Как я и ожидала, он морщится с болью в глазах. – Я притворялась другой, чтобы лучше себя чувствовать. Только это было не ради Эндрю. А ради себя. Это, – я указываю на растущую пропасть между нами, – было ненастоящим.

Слова врезаются в него, одно за другим, и разбивают сердце. Я впитываю боль, позволяя ей течь под кожей, пока не остается ничего, кроме нее.

Годами я боялась, что превращусь в свою мать. Но никогда не задумывалась о том, каково это – стать отцом. Теперь я знаю.

Я прохожу мимо Брендана. Он за мной не идет.

Глава 40

На улице царит тишина, когда два часа спустя такси высаживает меня перед домом. Остаток вечера я провела, запершись в туалете на нижней палубе, пока яхта не вернулась в порт. Я ускользнула, прежде чем кто-нибудь успел меня заметить, дошла пешком до ближайшей остановки автобуса, час промучилась в ужасном общественном транспорте Лос-Анжелеса и вызвала такси, только когда до дома было достаточно близко, чтобы эта поездка не опустошила мой счет в банке.

Дома я появилась продрогшая насквозь и с онемевшими ногами.

– Кэмерон?

В гостиной горит свет. Мама стоит за стойкой с чашкой кофе в руках, словно ждет меня. Небывалое дело.

– Как ваш бал? – спрашивает она.

Я сбрасываю туфли и морщусь, когда затекшие ступни расслабляются на ковре.

– Отлично, – бормочу я, пересекая гостиную в сторону своей комнаты. Последнее, что мне сейчас нужно, – оказаться втянутой в разговор о том, что не дает матери уснуть.

– Я слышала про стажировку, – говорит она, когда я миную кухню. Я застываю на месте. – Мне кажется, нам нужно об этом поговорить. Ты в порядке?

Я удивленно раскрываю рот. Она никогда меня об этом не спрашивала. Ни тогда, когда отец не сказал, что приедет в город на встречу попечительского совета; ни тогда, когда он проигнорировал приглашение на мой день рождения, которое я отправила ему в третьем классе. У меня голова идет кругом в поисках причин, какого-то объяснения внезапного интереса к моим чувствам. Это, несомненно, связано с их отношениями с отцом. У нее новый план, какая-то абсурдная надежда. Не хочу иметь с этим ничего общего. У меня нет ни малейшего желания слушать, что у них «настоящая любовь» и она «не дается легко».

– В порядке, – говорю я. – Не хочу обсуждать это с тобой.

Она с громким стуком ставит кружку.

– Тем не менее я бы хотела это обсудить. – Ее голос звучит непривычно властно, но я не в настроении.

– Спасибо, не надо, – говорю я, снова направляясь в комнату.

– Я твоя мать, и…

Я разворачиваюсь.

– Ты – мать? С каких пор?

– Кэмерон, – говорит она низким голосом, словно предупреждая.

Не сегодня. Я не стану прикусывать язык. Не сейчас. Этот вечер обрушил на меня девятый вал разочарований, и я устала защищать ее от правды.

– Ты была матерью, когда я следила за счетами? Когда мне приходилось искать деньги на школьные тетрадки и карандаши? – Я делаю шаг ближе. – Или когда ты день за днем сидела на диване, пока я убирала дом, стирала твое белье, готовила нам еду? Когда ты была мне матерью, мама?

Она прищуривается. Меня не интересуют жалкие объяснения, которые она придумает. Надоело притворяться, что мою жизнь можно исправить списком и трудолюбием. Незачем скрывать, в какие развалины превратилась наша семья, – насколько мама сровняла ее с землей.

– Ты становишься моей матерью только тогда, – продолжаю я, – когда это приводит тебя ближе к бывшему любовнику. Я знаю, что ты держишь меня при себе только в надежде наконец осуществить свою великую мечту – выйти замуж за отца. Признайся. Кроме этого, я никогда ни для чего не была тебе нужна.

Обвинения вырываются, свежие и яростные, – страхи, которые я никогда не озвучивала вслух. Суть всех моих сомнений, всей неуверенности, которая меня обременяла: ни одному из родителей я никогда не была нужна.

Я жду слабых опровержений, оправданий, объяснений, которые слышала уже сто раз. Она закрывает глаза, как делала в гримерках, и я думаю, что она входит в образ, который, как она надеется, завоюет мое сочувствие.

Однако, открыв их, она просто уходит в коридор. Я выдыхаю. Невероятно. Она – актриса, но даже не удосуживается сыграть роль преданной матери. Даже не притворяется, что я для нее – что-то большее, чем инструмент управления отцом. Я иду к входной двери и хватаю кроссовки.

Все равно, что на мне вечернее платье. Все равно, что сейчас час ночи и мне некуда идти. Я присаживаюсь на край дивана, натягиваю один кроссовок на ногу, не обращая внимания на отсутствие носка, и завязываю шнурки.

Мама возвращается.

Я не поднимаю глаз от обуви. Потянувшись за лежащей на диване курткой, я отказываюсь уделить ей хотя бы косой взгляд, пока она не встает прямо передо мной и не сует мне под нос маленькую черную коробочку.

Я останавливаюсь и смотрю на нее. У нее в глазах смесь из неуверенности, отчаяния и даже капли негодования. Жестом она предлагает мне открыть коробочку.

Я подчиняюсь.

Внутри кольцо с огромным бриллиантом. Я ахаю.

– Он не захотел забирать, – говорит она. – А мне всегда казалось неправильным его продавать.

– Что это? – спрашиваю я с дрожью в голосе, уже зная ответ.

– Твой отец сделал мне предложение, когда я узнала, что беременна, – говорит она, и весь мой мир встает с ног на голову.

Осознание пронизывает меня, разрушая тщательно выстроенный порядок, на котором я основывала свою жизнь. Я всегда думала, что мать сохла по мужчине, который никогда ее не хотел; была слишком слаба, чтобы ставить себя на первое место. Эти истины определяли мою жизнь в аспектах, которые мне не нравилось признавать, сделали меня циничной, отстраненной, скептичной, не давали раскрываться перед другими. Я была не права. В мнении о матери. Во всем.

– И ведь я его хотела, – продолжает она. – Я всегда его хотела. Ты знаешь это. – Она сардонически кривит губы. – А он хотел, чтобы мы стали семьей. И поэтому… я сказала «нет».

Слеза катится у меня по щеке.

– Почему? – тихо спрашиваю я, как будто все может рассыпаться от лишней громкости. – Почему ты мне не сказала? Я всю жизнь за ним гонялась. Если бы я знала, что он этого хотел, мне не пришлось бы так делать.

– Ты бы все равно за ним гонялась. Он твой отец. – Выражение ее лица меняется. Агрессия уходит, сменяясь чем-то мягким, почти меланхоличным. – Когда он сделал предложение, я думала только о ребенке, о котором недавно узнала. Ты была крохотной, но уже все изменила. Он жесток, и я это понимала – всегда понимала. Я хотела защитить тебя от того, каким отцом он бы стал, от боли и разочарования, которые он бы тебе принес. Вот почему я ему отказала.

Слезы продолжают капать с моих ресниц. Я не могу дышать, я застыла, слишком шокированная, чтобы ответить.

Я смотрю на доказательство в своей ладони. Доказательство того, что мама пыталась что-то сделать: я была достаточно важна для нее, чтобы отказаться от предложения, которое, наверное, было невероятно тяжело отвергнуть.

– Я… ни разу не была такой сильной, как в тот день, – продолжает она. – Я любила его, даже когда оттолкнула. Даже когда видела, что он за человек. Я любила его харизму, его ум, уверенность. Когда я перестала бояться, что он будет в твоей жизни, то отдалась этим чувствам. Я знаю, что далека от совершенства. Любить его – это слабость. Прости, Кэмерон. Но… – по ее щекам катятся слезы, и голос дрожит; она сгибается под весом своих слов, – я всегда буду благодарна за то мгновение силы, когда он вручил мне это кольцо.

Мой разум немедленно начинает осторожно реорганизовывать воспоминания. Каждый раз, когда отец называл маму жалкой, каждый раз, когда он порицал ее решения, – его слова окрашивала горечь из-за отказа, который он не мог понять.

Я представляю, какой бы стала моя жизнь, если бы она сказала «да». Не идеализированная картина, за которую я держалась, – в которой он приходит смотреть мои соревнования или водит ужинать в рестораны. Настоящая картина. Честная. Его давление каждый день, его невнимание, даже когда мы живем под одной крышей. Годы таких же разговоров, как сегодня по телефону. Годы постоянного контакта с жестокостью, которую сейчас я вижу только на расстоянии.

Я бросаю кольцо на тумбочку, не желая иметь с ним ничего общего.

– Ты – самое важное, что есть у меня в жизни, – говорит мама, и ее слова вызывают у меня новую волну слез. Но не плохих. Не таких, которые загоняют боль глубже в грудь, лишают дыхания и оставляют только пустоту. А таких, которые выпускают то, что долго было взаперти. – Я знаю, что сила тебе досталась не от меня, – продолжает она, – но все равно горжусь тобой. Горжусь каждый день.

Пошатываясь, она шагает вперед и притягивает меня в объятия. Я слишком шокирована, чтобы ответить. Мои руки бессильно висят по бокам. Я никогда не ожидала от матери гордости, любви. Вот почему я искала одобрения отца, почему жаждала малейшего признака того, что он видит во мне дочь, а не просто проблему.

– Прости меня за ошибки, – говорит она, отодвинувшись. – Прости за то, сколько раз не вела себя как мать, которую ты заслуживаешь.

Извинения что-то во мне открывают. Я отчаянно обнимаю ее, сильнее, чем ожидала.

– Ничего, – слышу я свой шепот. Едва у меня вырываются эти слова, я ощущаю, как распускается узел в груди, который я никогда не замечала. И понимаю, что все делала как-то не так. Пыталась исправить свою жизнь извинениями.

Но извинений недостаточно. Нужно прощение. Нужно простить мать и простить себя. Просить ее за отсутствие мотивации, за невнимание, за слабость. Простить себя за то, что не дотянула до стандартов, которых отец никогда не позволит мне достичь. Прощение вымывает яд из моих вен, гнев и зависть, от которых я никак не могла избавиться, сколько бы ни извинялась. Это невероятно и восхитительно легко. Единственное, что мне нужно сделать, – простить маму, и у меня будет родитель, в котором я всегда нуждалась.

Я обнимаю ее до тех пор, пока не чувствую, что все изменилось.

Глава 41

На следующий день я составляю новый список извинений.

Первый пункт – имейл Челси, ассистентке отца. Я извиняюсь за то, что нагрубила ей по телефону. Нет сомнений, что ей совершенно не надо было выслушивать крики еще одного представителя Брайтов.

Затем пишу письмо Бетани Бишоп. Я прошу прощения за гадости, которые наговорила ей во время зимнего бала. И за все ядовитые замечания, жестокие слова, сказанные мимоходом. Закончив, я нахожу ее адрес в справочнике школы и лично отвожу письмо к ней домой.

Я не жду ответа. Я приношу эти извинения на сто процентов не ради своих интересов. Не ради цели или плана и не для того, чтобы облегчить собственную боль и вину. Извинения меня не исправят, но могут в значительной мере исправить вред, который я причинила другим.

Я как раз припарковалась перед своим домом, когда телефон на пассажирском сиденье начинал вибрировать. Экран сообщает, что это офис моего отца. Потянувшись за трубкой, я готовлюсь к очередному сеансу критики, что бы ее ни вызвало. Впервые я не боюсь. Мне все равно, что я его разочаровала. Это неизбежно, и совершенно бессмысленно. Вечером мы с мамой идем на пробежку вместе, и это произойдет, даже если он придумал новый способ меня оттолкнуть.

– Привет, пап, – говорю я в трубку, надеясь, что он услышит легкость в моем голосе.

Уверенность.

– О, эм, – раздается смущенный голос Челси, – это не ваш папа.

– Конечно. Что ему нужно? – Я поднимаю с пола сумку и одной рукой наношу блеск на губы.

– Я не… – Пауза. – Я звоню не по приказу мистера Брайта. Я сама хотела поговорить.

– О… – Я не думала, что мои извинения требовали телефонного звонка, если только…

– Я получила ваш имейл, – продолжает Челси. – Вам совершенно не обязательно было извиняться.

– Обязательно, – отвечаю я. – Мне не следовало на вас кричать.

– Ничего страшного, – заверяет она. – Я понимаю, этот гад вел себя так… То есть… Он не… – сбивается она, без сомнения, осознав, что оскорбила начальника.

– Да ладно, – смеюсь я, – он и правда гад.

Челси тоже смеется.

– Так вот, – с облегчением говорит она, – вы имели полное право. Мне жаль, что он прячется за меня. Однако я звоню не поэтому, – она делает деликатную паузу, – надеюсь, это вас не смутит, но… я прочитала резюме, которое вы прислали в заявке на стажировку, и заметила, что вы занимаетесь веб-дизайном. У вас талант, Кэмерон. Я позволила себе переслать ваше резюме дизайнерской фирме, которая в прошлом году делала ребрендинг нашего сайта. У них есть офис в Лос-Анжелесе, и я знакома с ассистентом генерального директора. Они ищут стажера на лето.

Я теряю дар речи. Я даже не задумывалась, что буду делать этим летом без стажировки, которую планировала.

– Если я перешла границы, пожалуйста, дайте мне знать, и я отзову ваше резюме…

– Нет! – выпаливаю я. Эта стажировка не произведет впечатление на отца, не приведет меня в его жизнь, но… мне все равно. Достаточно, что мама мной гордится и поддерживает. Осознание этого дарит мне уже знакомое чувство взлетающего самолета, чувство невесомости и восторга. – Извините. Я имела в виду – нет, не отзывайте, я хочу попробовать. Спасибо, – искренне говорю я.

– Пожалуйста, Кэмерон. Хорошего дня.

– Постойте, Челси, – успеваю вставить я, прежде чем она повесит трубку. – До сих пор вы были просто посредником между мной и ужасными разговорами с отцом. Просто голосом в телефоне. И, эм, я хотела представиться. Привет. Я Кэмерон. Приятно наконец познакомиться.

Я слышу, как она улыбается на другом конце трубки.

– Мне тоже приятно познакомиться, Кэмерон. Знаете, – добавляет она, – вы совсем не похожи на отца.

– Спасибо, – отвечаю я, зная: она не представляет, что это значит для меня.

Глава 42

Я раздраженно добавляю еще одну строчку к списку, над которым работаю. Всю прошлую неделю я пыталась придумать способы извиниться перед Бренданом. Все они одинаково ужасны. От очевидного – написать ему тысяча первую эсэмэску до удручающего – вручить безглютеновый торт с надписью «Прости, что испортила тебе зимний бал и вела себя как стерва». Не те версии, которыми можно гордиться.

Разумеется, он проигнорировал мои предыдущие тысячу сообщений. Мы вернулись именно к тому, с чего начали – он меня ненавидит и делает вид, что меня не существует.

Только теперь я каждый день по нему скучаю. Я не пытаюсь снова его завоевать. Знаю, что он никогда не захочет настоящую Кэмерон Брайт, – не после того, что слышал. Однако я должна попросить у него прощения.

Тем временем я погребена под неизбежным завалом домашней работы в последнюю неделю перед зимними каникулами. Каждый день я забиваюсь в «Глубины Мордора» и работаю. Сегодня мне кровь из носу нужно понять, что писать в курсовой по «Укрощению строптивой». Конечно, получается отвратительно. Я едва могла сосредоточиться на этой дурацкой пьесе даже до нашего самого ужасного расставания.

Два часа спустя я дважды переписала первый абзац и откинулась на спинку зеленого дивана; книга захлопывается и падает на клавиатуру ноутбука.

– Я никогда не допишу этот курсач, – ною я, потирая виски.

Чарли и Эбби меня игнорируют, занятые своей настолкой. Но Пейдж, которая набрасывает первые эскизы своего костюма на Комик-Кон, – платье порга[34] – поднимает голову.

– Для Ковальски? – спрашивает она.

После зимнего бала Пейдж не сдержала парочки очень откровенных речей о том, как я провалила свои отношения с Бренданом, лучшим парнем, который может встретиться мне за всю жизнь. Но когда я объяснила, что еще случилось тем вечером, она меня поняла. Я все ей рассказала. Как пыталась завоевать Эндрю, «укротить» себя – что она, конечно, поняла и так, за исключением влияния «Укрощения строптивой». Теперь, когда я окончательно доказала, что Эндрю меня больше не интересует, Пейдж перестала сомневаться в нашей дружбе. Мы обе знаем, что она настоящая.

– Ага, – говорю я. – Я переписывала его уже раз сто. Не могу больше это читать.

Пейдж откладывает уголь.

– Давай сюда, Брайт, – протягивает она руку.

– Не обижайся, но у тебя по литературе четверка с минусом, – с выразительным взглядом говорю я. – Не уверена, что ты лучший помощник.

Она закатывает глаза.

– Я честно сказала тебе, что думаю о твоем ужасном эссе для Ю-Пенн, – парирует она. – Скажу, если и эта курсовая окажется фигней.

Я прячу улыбку.

– Ладно. – Я вручаю ей ноутбук.

Она начинает читать, становясь все серьезнее. Брови сходятся сначала в недоумении, а потом… в чем-то похуже. Она вздыхает, ворчит и качает головой. Со сжимающимся сердцем я готовлюсь спорить или отметать ее критику.

– «Укрощение строптивой» следует считать трагедией Шекспира, а не комедией. Катарина сталкивается с неразрешимым выбором: быть собой и остаться в одиночестве или полностью изменить себя, чтобы найти партнера», – зачитывает она скептически.

– Верно, – говорю я. – Это мой тезис.

– Это чушь, – заявляет Пейдж.

Что ж, не буду притворяться, будто удивлена.

– Ты же прочитала основную часть? – слабо говорю я. – Мне кажется, я неплохо подтвердила тезис…

– Кэмерон, не нужно менять себя, чтобы найти любовь или нравиться людям. – Пейдж смотрит на меня с заботливым вниманием. Я смущенно ерзаю.

– Это просто курсовая, – говорю я.

– Мы обе знаем, что не просто. – Голос Пейдж становится мягче. – На самом деле ты пишешь не про Катарину. Ты поэтому не попыталась снова завоевать моего брата? Потому что считаешь, что ты – Катарина и ради него тебе нужно стать другой?

Я открываю рот в поисках быстрого и решительного отрицания. Но оно не находится.

– Знаю, ты думаешь, что Брендану нравился твой фальшивый образ. Но это не так, – продолжает Пейдж. – Я уже давно с тобой общаюсь, Кэмерон. На самом деле ты не притворяешься. Когда ты была с Бренданом, то не превращалась в деликатную любительницу обнимашек, как тебе представлялось. Ты резкая, честная и смешная, и это потрясающе. Я знаю, что Брендану это в тебе нравилось. И нравится. – Она выразительно поднимает брови.

Я пытаюсь подавить надежду, которую изо всех сил развеивала целую неделю. Но чувствую, как разворачивается истина. Пейдж права. Я была собой с Бренданом. Я была честной и открытой. Вот почему я ему нравилась и вот почему он нравился мне. Почему я, возможно, его полюбила.

Следом за этим осознанием приходит и другое, сжимающее сердце холодом.

– Я слишком сильно его обидела, – выдавливаю я.

– Что ж, – отвечает Пейдж, – тогда принеси одно из знаменитых извинений Кэмерон Брайт. Никогда не знаешь, что из этого выйдет.

Я чувствую, как в голове открываются двери и окна. Я сделаю именно то, что советует Пейдж. Я рискну. Буду бороться, пока Брендан не узнает о моих настоящих чувствах к нему.

– Но сначала, – добавляет Пейдж, – перепиши свою дурацкую курсовую.

Усмехаясь, я забираю ноутбук.

– Ты знаешь, что ужасна?

– Пофиг, – отвечает она.

– Нафиг, – вторю я, словно рассержена. Но это напускное. На самом деле я ей благодарна.

* * *

Прежде чем сосредоточиться на Брендане, нужно переписать курсовую. Остаток недели я лихорадочно перерабатываю тезис, перестраиваю подтверждения цитатами. После окончания меня охватывает неожиданное чувство. Я… горжусь своей курсовой по литературе.

Я меняю название на «Катарина, непонятая “злодейка”». И начинаю поливать ядом Шекспира. Но он это заслужил. Он изобразил стерву, в которой нет ничего, кроме стервозности, – не более чем стереотип злой девчонки по версии шестнадцатого века. Катарина – воплощение зла, и у аудитории нет причин задаваться вопросом, не дополняются ли ее грубость или взрывной характер хорошими чертами, или не являются ли их обратной стороной. Он списывает ее со счетов – пренебрежением, комедией, унижением, – вместо того чтобы с уважением описать сложную женщину, которая меняется сама, без полного уничтожения ее личности. Женщину одновременно хорошую и с недостатками, которая может распознать и исправить свои ошибки, не жертвуя при этом силой и независимостью. Которая может быть доброй без слабости, сильной без жестокости.

А посредством грубого буяна Петруччио, который буквально морит Катарину голодом и истязает, пока она не сдастся, Шекспир дает читателям разрешение забыть о реальных, коварных, невидимых способах, которыми мужчины укрощают «строптивых». Осуждением, прозвищами, брошенными мимоходом жестокими словами.

Эндрю – хороший парень. Не такой, как Петруччио. Но то, как он меня осуждал и как бросался словами… я хочу, чтобы он понял, какой эффект это производит на самом деле.

Надеюсь, что это послужит началом более честной дружбы. У меня есть ощущение, что у нас получится.

Я закрываю свой почтовый ящик, когда в нем появляется еще одно непрочитанное сообщение. «Ваше заявление на обучение в университете Пенсильвании». Охваченная неестественным спокойствием, я открываю его.

Меня приняли.

Я жду прилива облегчения, взрыва радости. Их нет. Я прочитываю имейл один раз, второй, третий, пытаясь представить себя под каменными арками Ю-Пенн, в лекционных залах, обшитых деревом. Не знаю, какие чувства я ожидала испытывать в этот момент, но должно же быть хоть что-то. Я этого хотела. Разве нет? Я убеждала себя в этом.

Много лет я говорила себе, что стану счастливой, если добьюсь успеха в мире отца, смогу заработать место рядом с ним, доказать, что достойна. Теперь, когда мне наконец это удалось, я не ощущаю счастья. Только пустоту.

Невозможно узнать, приняли ли меня только из-за того, что моя фамилия Брайт, а мой отец – важный грантодатель. Я знаю, это помогло, но не думала, что это окажется важно для меня. Считала, что ухвачусь за эту возможность, независимо от того, как и почему все получилось. Вместо этого мне не хочется туда идти, словно я инстинктивно хочу избежать связи между нашими именами, которую отметил представитель университета. Все, что я делала, все, что планировала, нужно было для того, чтобы догнать отца. Но теперь, зная, что у меня есть мама, – зная, что больше не придется за ним гоняться, – я могу наконец перестать бежать.

Я могу наконец выяснить, кем сама хочу стать.

А не кем притворяюсь. Мысль оглушает меня, как удар. Я гордилась тем, что честна со всеми. С чирлидерами, которых бросают парни-идиоты. С Эль, когда она ведет себя нерационально, с Эндрю, когда тот не замечает очевидного. С Пейдж, с Бренданом, с мамой.

Единственный человек, с которым я не была честной, – это я сама.

Но теперь придется. Это самый тяжелый вид честности, но и самый важный. Именно это, а не бесконечная критика, как учил отец.

Каждый урок экономики, на котором я имитировала интерес к тому, что такое обеспеченные залогом обязательства и кривые спроса. Подписка на «Экономист», полученная от отца. Разговор с представителем Ю-Пенн меньше двух месяцев назад. Все это было ложью, за которой я тщательно скрывала, что представляю собой на самом деле; защитное притворство, настолько глубокое и непроницаемое, что я забыла про его существование.

Честно говоря, я ничего этого не хочу.

Я закрываю имейл. И, не задумываясь, достаю из-под блокнотов на столе брошюру «Дизайн и медиа-искусство (УКЛА)». Читаю описания курсов, учебный план, возможности работы с компаниями, представляющими СМИ и индустрию развлечений в городе. У меня учащается сердцебиение от ощущения какой-то правильности. Как будто я нашла то, что хотела, но не знала об этом. Я могу представить себя на лекциях в компьютерных классах как на фото, перед окнами от пола до потолка, глядя в поисках вдохновения на сосны кампуса.

Пока я читаю, мама появляется в дверях со стаканом, в котором я с сожалением опознаю сок для чистки организма, в одной руке и вафлей в другой.

Я открываю рот для замечания, что одно с другим не сочетается. Но, наверное, она узнает недоумение и обеспокоенность на моем лице, потому что опережает меня:

– Я не на чистке, – говорит она, и смущенно добавляет. – Мне просто нравится вкус сока.

Я закрываю рот. И смеюсь от замечательной честности этого признания. Мама улыбается шире.

Она собирается уйти, но возвращается и кладет руку на дверную раму.

– Эм, послушай, – начинает она, с незнакомой формальностью, размеренной и полной надежды. – Может быть, ты сможешь сделать для меня сайт? Профессиональный, как для актрисы?

Я роняю брошюру.

– Да! – Я не скрываю восторга. – Конечно!

Во время наших пробежек я рассказывала ей о сайтах, которые делала. Раньше она не знала, что я этим занимаюсь, и это обидно, но я напоминаю себе, что теперь все изменилось. Теперь она старается.

Покраснев, мама выглядит довольной.

– Я подумала, что стоит сходить на пару прослушиваний. Почему бы нет? Между занятиями, конечно.

Она начала преподавать актерское мастерство в институте в соседнем квартале. На этой неделе она получила первую зарплату, и мы отметили ее ужином, за который отец не платил.

С широкой улыбкой я киваю.

– Я тобой горжусь, мама, – говорю я, потому что честность не обязательно должна причинять боль. – Отец совершенно в тебе ошибся.

– Он не такой умный, каким себя считает, – говорит она, небрежно пожав плечами, но когда уходит, глаза у нее блестят.

Я собираюсь вернуться к брошюре УКЛА, когда вспоминаю про коробку.

Коробку с мамиными костюмами, которую спрятала под кроватью, чтобы мама ее не выбросила. Я откладываю брошюру и опускаюсь на ковер, вытаскивая потрепанную коробку на свет.

Когда я тащу ее в коридор, то замечаю фрак от моего костюма для «Рокки», сложенный сверху. Поставив все перед дверью ее спальни, я возвращаюсь к себе, вспоминая дикую магию той ночи. Ритуалы, поцелуй с Пейдж, Гранта и Ханну, которые постят в социальных сетях совершенно очаровательные фото из Юты, где проводят зимние каникулы с семьей Ханны. Брендана в своем абсурдном, но замечательном «костюме», и…

Стоп.

Я хватаю брошюру УКЛА. Почему я раньше об этом не подумала?

Глава 43

Я потею – тяжелые капли катятся по затылку – и умираю от желания закатать колючие рукава. Изысканно расшитый лиф неудобно сжимает грудь, края впиваются в ребра.

Не могу поверить, что люди делают это для удовольствия.

Конечно, костюм замечательный. Это работа Пейдж, результат недели изучения немногих изображений, которые у меня были, примерок и поисков в магазинах ткани, сетки и правильных пуговиц.

Я – живая копия колдуньи из «Школьной колдуньи». Я накрасилась в соответствии с одной из инструкций Эль для макияжа на Хеллоуин – темные смоки и фиолетовые губы. От того, что ее не было рядом, больно. Так же, как и тогда, когда во время пробежки в плеере выпадает одна из наших любимых дискотечных песен. И эта боль напоминает мне, что мой нынешний план тоже может не сработать.

Пересекая сад скульптур УКЛА, я чувствую, как солнце обжигает спину. Мне очень, очень жарко. Остается надеяться, что я так же жарко выгляжу. Мой костюм – это по сути трико с длинной юбкой, два разреза которой высвобождают ноги. Пейдж сделала вырез ворота глубже, чтобы больше открыть декольте, и соорудила лиф, похожий на корсет, с готическими деталями. Плюс пышные рукава и сапоги до бедра – декабрьским днем, когда на улице двадцать пять градусов, это не лучший вариант. У нас в Лос-Анжелесе нет такой роскоши, как времена года, и полное отсутствие облаков над УКЛА совершенно не помогает.

Всю дорогу до научной библиотеки имени Чарльза И. Янга я собираю взгляды. Чего и следовало ожидать. Осмелюсь предположить, что я единственная на кампусе одета как ведьма. Не смущаясь, я открываю двери конференц-центра на первом этаже библиотеки.

На мгновение происходящее внутри ошеломляет. Я недооценила количество подростков-разработчиков игр в этом городе. Минуя кабинку за кабинкой, я не могу не оценивать конкурентов Брендана. Они предлагают варианты от простеньких до крайне детализированных. В «Барбосах», похоже, можно только управлять собачкой из пикселей, чтобы собирать тако. Другие – «Красный туман», «Зомби на Луне» – вызывают тошноту кровавыми фотореалистичными подробностями. В одной из кабинок пара девушек нервно наблюдает, как судья проходит демо-версию «Воина-волка».

А потом я поворачиваю за угол и вижу Брендана. До него еще несколько кабинок, и он меня пока не замечает. Он что-то объясняет судье, и я снова влюбляюсь в пылкую настойчивость в его глазах, в идеально растрепанные завитки волос надо лбом. На широкоэкранном мониторе за плечом судьи – седьмой уровень «Школьной колдуньи». Брендан снимает игру с паузы, и я вижу компьютерную хореографию, которую так хорошо знаю.

Когда судья поворачивается, чтобы сыграть, я ловлю взгляд Брендана. Он слегка роняет челюсть. Я вижу, как он рассматривает мой костюм, пока сама превращаюсь в комок нервов.

– Значит, это игра с открытым миром? – спрашивает судья, прерывая наш момент.

Брендан откашливается.

– Эм, – он теряется с ответом, – повторите вопрос, пожалуйста?

Я жду в нескольких шагах от стенда, не желая прерывать его презентацию. Брендан как будто берет себя в руки, дает судье длинный ответ и демонстрирует игровой процесс. Наконец судья кивает, с виду под впечатлением, и уходит. Мгновение на лице Брендана написано облегчение и радость; потом он мрачнеет и ищет меня в толпе.

Я делаю вдох и подхожу к стенду.

– Мне показалось, это будет уместно, – говорю я, указывая на костюм. – У меня есть несколько общих черт с персонажем. Я блондинка, грозная и склонна делать ужасные вещи, о которых глубоко сожалею…

В этот момент, словно игра нас слушала, колдунья безжалостно срубает голову герою. Я морщусь.

Брендан жестко смотрит на меня.

– Что ты тут делаешь, Кэмерон?

– Однажды ты сказал, что был бы в восторге, если бы кто-нибудь сделал косплей одного из твоих персонажей.

– Ты это запомнила? – На мгновение он выглядит так, словно забыл, что злится.

– Конечно, запомнила. – Надеюсь, он слышит искренность в моем голосе. – Мы сидели на пледах посреди кладбища. Ждали начала «Рокки».

Брендан смягчается. Но затем, словно вспомнив все, что я наговорила ему на балу, хмурится снова.

– Идем со мной, – угрюмо говорит он и ведет меня через толпу, мимо «Воина-волка» и «Зомби на Луне». Я ловлю еще больше любопытных взглядов. Мы выходим из здания, в сад скульптур, и Брендан наконец резко останавливается.

Без колебаний я начинаю:

– Брендан, прости меня. За все, что я тебе наговорила на зимнем балу, за то, как оттолкнула тебя и какой стала у тебя на глазах, когда высказывала гадости Бетани.

Брендан фыркает.

– Мы это уже проходили. Количество извинений ограничено, Кэмерон. Мне следовало придерживаться того, что я сказал тебе тогда. Не лезь в мою жизнь, – говорит он, но в голос прорывается дрожь.

Этого колебания мне достаточно, чтобы обрести уверенность и продолжить.

– Я уйду, как только скажу все, для чего пришла. Я должна объяснить, что происходило со мной в тот вечер. Помнишь, Эль упомянула про стажировку?

Брендан почти незаметно кивает.

– В общем… меня туда не приняли. Знаю, это кажется незначительным. Просто… стажировка была в компании моего отца, и мне казалось, что если я не нужна даже ему, то ничего не стою. И не достойна тебя. Поэтому я солгала, сказав, что мои чувства ненастоящие. Я хотела тебя оттолкнуть, так как считала, что этого заслуживаю.

– Мне жаль, что твой отец так поступил, – говорит он с жестким взглядом. – Но нельзя и дальше так себя вести. Переключаться туда-сюда. Я так не могу. Я рискнул, когда влюбился в тебя, Кэмерон. Это был серьезный, пугающий риск. Я знал, что тебя что-то огорчило перед балом, но когда попытался разговорить, ты решила, что я этого недостоин. Я сказал, что люблю тебя, а ты ответила, что наши отношения – ложь. – Его лицо на мгновение становится уязвимым, но потом гнев возвращается. – Я дал тебе все, что мог, а ты поступила со мной как всегда – как будто я Блевотный Брендан.

– Да ладно, Брендан. – Я повышаю голос, замечая, что вместе мы собираем еще больше взглядов, чем я одна. Перед ними ведьма в экстравагантном наряде ругается с подростком. – Я каждый день с тобой целовалась – и поступала как с Блевотным Бренданом? Знаю, у тебя почти нет опыта общения с девушками, но пора уже вбить себе в голову, что я считаю тебя симпатичным – даже сексуальным, хоть ты и гик.

Он моргает, и меня пронизывает надежда, потому что я замечаю, как он пытается сдержать улыбку.

– Не знаю, что это – оскорбление или комплимент.

– И то и другое, разумеется.

На этот раз он негромко смеется.

– Знаешь, хотя ты извинялась уже столько раз, я все еще не уверен, что ты научилась это делать.

Я тру лоб, ощущая подступающее раздражение.

– Что ж, надеюсь, что признания в любви мне даются лучше, – говорю я с резкой ноткой в голосе.

Брендан застывает как вкопанный.

Я собираюсь с мыслями, зная, что у меня появился шанс исправить то, что могло быть самой большой моей ошибкой. У нас с Бренданом все получается, когда я честна – и потому что я честна. Наши отношения разрушились, когда я не была честной один раз. Не была собой по-настоящему. Это ошибка, которую я больше не повторю.

– Мое внимание обратили на то, что я не идеальна, – говорю я. – И, скорее всего, я никогда и не стану идеальной. Но я решила, что это не страшно. Я совершу еще много ошибок в жизни, и буду за них извиняться. Если для тебя это проблема – если ты хочешь, чтобы я пообещала, что никогда больше не ошибусь, или тебе просто не нравятся все мои недостатки, – то я рекомендую тебе немедленно уйти.

Я жду, что именно это он и сделает и снова закроется от меня. Когда не происходит ни того, ни другого, я делаю шаг ближе.

– Я тоже хочу тебе довериться. Хочу рассказать тебе больше о своем доме и родителях, если ты дашь мне шанс. Но прямо сейчас все, что я хочу тебе сказать, – это «я тебя люблю», – говорю я со всей силой, накопившейся, пока я сидела у себя в комнате и жалела, что не рассказала ему все, когда это имело значение, и не смогла бы избежать разрыва.

В глазах Брендана видны неразличимые потоки эмоций. У меня перехватывает дыхание. Мне кажется, что проходит целая вечность, а он ничего не говорит. С каждой проходящей секундой дверь закрывается, дюйм за дюймом, пока наконец полоска света не исчезает.

Я киваю, заставляя себя изобразить понимание, заставляя голос звучать ровно. Бросаю взгляд на библиотеку.

– Ладно. Удачи с конкурсом, Брендан.

Это самые трудные слова в моей жизни.

Я ухожу. Но через пару метров слышу позади шаги.

Брендан хватает меня за руку и поворачивает к себе.

– Знаешь, – говорит он, – являться сюда в этом костюме – совершенно нечестно.

У меня ползут вверх уголки губ, прежде чем я успеваю до конца осознать, что он сказал.

– Знаю, – непринужденно говорю я, не смея пока надеяться. – Мне нужны были все возможные преимущества.

– Нечестно… – Брендан наконец улыбается, – но это самый продуманный сюрприз, который кто-либо для меня делал.

У меня поет сердце. Понимаю, что все это глупо. Я одета в костюм персонажа из дурацкой компьютерной игры и признаюсь в любви парню, которого знала – по-настоящему – несколько месяцев. Полное безумие. На бумаге, согласно спискам и таблицам, из которых состоит моя жизнь, Брендан в нее не вписывается. Но он разрушил все мои планы, опроверг все ожидания. Не только от него. Но и от себя.

Я люблю его, несмотря на это. Я люблю его за это.

Брендан кладет руку мне на бедро и неслышно выдыхает.

– Я и представить этого не мог, даже в самых безумных фантазиях.

Я поджимаю фиолетовые губы.

– Хочешь сказать, что никогда не фантазировал обо мне в каком-нибудь сексуальном костюме…

– Не мог представить, что ты вернешься в мою жизнь, – мягко перебивает меня Брендан. Шутка застывает у меня на языке. – Не мог заставить себя надеяться, что ты меня когда-нибудь захочешь – или убедить в том, что когда-нибудь хотела, – продолжает он. – Но… твои действия трудно предсказать, Кэмерон.

«Ты делаешь меня непредсказуемой», – едва не говорю я.

– Можно я буду честной? – спрашиваю я вместо этого, подходя к нему.

Он улыбается.

– Другой и не надо.

Я подаюсь ближе, запрокидывая голову.

– Ты будешь идиотом, если не поцелуешь…

Он не дает мне закончить и немедленно прижимается губами к моим.

И это воплощение мечты.

Четыре месяца спустя

Театр крошечный и чересчур стильный. Весь фасад выкрашен в синий цвет, и в нижнем углу стены белым написан хэштег театра в инстаграме. Справа от двери роспись изображает двух русалок в масках комедии и трагедии. Он идеально подходит для бульвара Эббот Кинни на Венис Бич, хипстерского рая. Пока мы с Бренданом, держась за руки, ждем Пейдж, я рассеянно вожу носком кроссовка по тротуару. Я трачу вечер на этот театр только потому, что Ковальски обещала нам дополнительные баллы, если мы сходим на представление пьесы Шекспира. Лично я не выбрала бы «Укрощение строптивой», но проиграла Пейдж спор по поводу ее новой прически. Поэтому она заставляет меня смотреть мою любимую пьесу – ей это кажется уморительным.

Вынув телефон, я отправляю маме эсэмэску с подтверждением, что вернусь домой к ужину. Она пригласила своего нового бойфренда, фотографа, который снимает профессиональные фото для студентов института, где она работает. Честно говоря, я искренне жду встречи. Мама сама платит за квартиру, и когда в марте отец приезжал в город, даже не попыталась с ним связаться. Я не сказала ему, что меня приняли в Ю-Пенн. УКЛА предлагает достаточно займов и стипендий, так что мне не нужно просить у него денег на учебу.

– Пейдж никогда так не опаздывает, – бормочет Брендан.

На нем футболка «Озорной собаки», которую, как я заметила, он надевает не реже раза в неделю, с тех пор как занял второе место в конкурсе и выиграл стажировку. Она начинается через пару недель, сразу после окончания школьного года.

Его рука застывает в моей. Я поднимаю голову, вижу идущую к нам Пейдж и сразу понимаю причину ее опоздания.

Она держит за руку Эндрю с нехарактерным энтузиазмом на лице.

Брендан стонет.

– Скажи мне, что они не вместе.

Я шутливо тыкаю его локтем в бок.

– Порадуйся за сестру.

Дойдя до нас, они непринужденно расцепляют руки, как будто мы не наблюдали только что эйфорический эпилог, вероятно, довольно зрелищного марафона поцелуев. Я смотрю на Эндрю, выгнув бровь.

– Долго же ты ждал, приятель.

Я наблюдала за невероятно медленным романом Пейдж и Эндрю последние шесть месяцев. Переглядки в классе, посиделки, на которые Эндрю приглашали сначала как бы случайно, а потом целенаправленно, тщательно спланированная рассадка по местам в кино и ресторанах.

– Будь с ним понежнее, Брайт, – насмешливо говорит Пейдж и подмигивает. Предупреждение не может скрыть ее очевидного восторга. Ее ярко-розовые щеки контрастируют с платиновыми волосами – из-за этой прически я и проиграла спор. Не думала, что она действительно это сделает, – уж больно цвет обычный и «стереотипный». Но она сделала.

– Завтра бегаем? – спрашивает меня Эндрю.

– Конечно, – легко отвечаю я.

– Я нашел совершенно бесчеловечный холм, если ты готова. – В его глазах сверкает вызов.

С тех пор как стало ясно, что мы не подходим друг другу, мы оба прилагали усилия стать настоящими друзьями. Он прочитал мою курсовую, и за чашкой кофе мы поговорили о пьесе и о нас. Спустя несколько недель он сказал, что хочет пригласить Пейдж на свидание, но не знает как, и я с готовностью взяла на себя роль свахи.

– Брендан? – спрашивает Пейдж, косясь на брата. – Что-то не так?

Я оборачиваюсь и вижу, что мой парень едва сдерживает мрачную гримасу. Я обмениваюсь с Пейдж насмешливым взглядом, пока Брендан неловко переступает с ноги на ногу.

– Тебе не кажется, что это как-то странно? – спрашивает он. – Несколько месяцев назад ты застукала Эндрю и Кэмерон наедине.

– И я рад, – вежливо говорит Эндрю, обнимая Пейдж и притягивая к себе, – иначе ничего этого не случилось бы. – Он кивает на Брендана. – И Кэмерон тоже с тобой не встречалась бы. Если подумать, ты должен благодарить меня за то, что я целовался с твоей девушкой.

Я снова смотрю на Брендана, который, кажется, не в восторге от этой идеи. Я переплетаю наши пальцы.

– К тому же с Пейдж я тоже целовалась, – говорю я. – Это тебя не расстроило.

Брендана передергивает, и я изображаю шутливую мечтательность.

Эндрю только смеется, открывая дверь театра. Они заходят, оставляя позади меня и недовольного Брендана. Он закатывает глаза и торопится внутрь, словно с опаской представляя, что еще я могу сказать.

Фойе забито людьми. Я узнаю несколько лиц из школы, включая Морган и Брэда рядом с вызывающе винтажной стойкой буфета в другом конце фойе. Морган мягко улыбается мне, и я отвечаю тем же. Наша дружба не стала прежней после ссоры с Эль, но временами мы общаемся.

Люди просачиваются в зал сквозь тяжелые двойные двери. Спектакль должен начаться через несколько минут.

– Я сбегаю в туалет, – говорю я Брендану. – Займешь мне место?

Брендан кивает, все еще не сводя покровительственного взгляда с Пейдж и Эндрю. Я закатываю глаза и ухожу.

Туалет оказывается пустым, и я торопливо ныряю в кабинку. Когда я выхожу и иду мыть руки, внутрь врывается издерганная брюнетка в средневековом платье, которое она умудрилась наполовину вывернуть наизнанку. Я потрясенно смотрю на нее.

– Говорила же, что никогда больше не буду этого делать, – лихорадочно бормочет девушка, пытаясь перед зеркалом разобраться с бретелями. – Но нет. СОТИ[35] никак не может без зачета по актерскому мастерству. Чушь какая, – выдыхает она, разворачивая кусок юбки на талии.

– Эм, – вставляю я наконец, – тебе помочь?

Кажется, она только теперь замечает мое присутствие. Ее глаза натыкаются на мои в зеркале, и ей, похоже, ни капельки не стыдно, что ее застали за разговорами с самой собой.

– Ты не могла бы найти в фойе сексуального парня-азиата? – без колебаний просит она.

Я хочу потребовать более детальное описание, но тут девушка снова принимается воевать со своими бретельками, и я решаю, что лучше не мешать. Я возвращаюсь в постепенно пустеющее фойе, где, к некоторому своему удивлению, вижу именно того парня, о котором она спрашивала. На нем отлично сидящий серый свитер и черные джинсы. Опираясь на стойку буфета, он пишет испачканными в чернилах пальцами в потертом блокноте.

Я подхожу к нему.

– Извините, – говорю я, и он поднимает на меня карие до черноты – и весьма красивые – глаза. – Вы случайно не знаете беззастенчивую брюнетку в средневековом платье, которая только что сбежала в туалет?

От описания он ухмыляется.

– Случайно знаю, – говорит он. – А что?

– У нее костюмный кризис, – отвечаю я. – Ей нужна помощь – и, кажется, срочная.

Он громко смеется, как будто над шуткой, которая прошла мимо меня.

– Спасибо, – говорит он. – Посмотрю, что можно сделать.

Я могла бы пойти на свое место и вместе с Бренданом ждать начала представления. Но я до определенной степени заинтересована в том, сможет ли та девушка высвободиться из своего запутанного платья. Я иду за парнем в туалет.

Девушка выгнулась, выворачивая шею, чтобы разглядеть узел из бретелей на спине. Парень замирает в дверях. Я замечаю, как он ею любуется.

– Знакомая картина, – мурлычет он.

– Даже не начинай, Оуэн, – огрызается она шутливо, несмотря на отчаяние. – Виноват в этом только ты.

– Каким образом? – отвечает парень Оуэн. Неуверенно оглядев туалет и убедившись, что кроме нас, тут никого нет, он пересекает комнату и начинает поправлять платье девушки, разворачивая ее к себе лицом.

– Это из-за тебя я опоздала. – Я замечаю тепло в ее глазах, несмотря на обвиняющие слова.

– Но это же ты, эм, в машине настаивала, чтобы мы… – Он краснеет, и я тоже, понимая, почему девушка, которая явно играет в спектакле, едва не опоздала на собственное выступление. Отойдя к раковине, я очень медленно мою руки, делая вид, что не подслушиваю.

– Господи боже, – укоряет его девушка, на этот раз с нежностью. – Уже год вместе, а ты все еще краснеешь, как тогда, когда я впервые с тобой флиртовала. Неудивительно, что я не могу сдержаться. – Она проводит ладонью по его груди, словно необходима демонстрация. Оуэн бросает взгляд через плечо, на меня. Но девушке как будто все равно. – Конечно, я могла бы проявить больше самоконтроля, если бы ты не устроил мне сюрприз и не прилетел сюда из Нью-Йорка смотреть этот гарантированно катастрофический спектакль. Что такие жесты делают с девушками… – Она выразительно смотрит на Оуэна. – Вывод: ты сам виноват, – сухо заключает она.

С лица Оуэна сходит веселье, сменяясь чем-то мягким.

– Я хожу на все твои спектакли, Меган, – говорит он. – И я соскучился.

– Ты отлично продемонстрировал это в машине. – Меган смотрит на него искоса, флиртуя и дразня.

Его щеки вспыхивают ярче. Я обнаруживаю, что мне нравится эта девушка и ее прямота. По-моему, мы могли бы подружиться. Оуэн в последний раз решительно одергивает ее платье, и ткань высвобождается.

Меган хватает его за запястье и смотрит на часы.

– Черт, – выдыхает она. – Карли меня убьет или заставит брать в следующий спектакль только первокурсников. Не знаю, что хуже.

Она оставляет на губах Оуэна быстрый, но жаркий поцелуй, отрывается от него – с реальным усилием, судя по всему, – и вылетает за дверь.

Я остаюсь с Оуэном наедине, чувствуя себя ощутимо неловко из-за происходящего.

– Извини, не хотела подслушивать. Просто… – Я ищу не слишком сомнительное объяснение и неубедительно заканчиваю: – Подумала, что вам может понадобиться помощь.

– Что? – Оуэн открывает передо мной дверь. – О, нет. Меган обожает меня смущать бесстыдным флиртом на публике. В принципе, наши отношения с этого и начались. – Судя по его интонации, я понимаю, что он точно так же наслаждается ее играми. – Извини, что тебя в это втянули. Она действительно совершенно лишена сочувствия к невинным свидетелям.

– Не волнуйся, – говорю я. – Она определенно интересная личность.

– Мягко говоря. – Он вскидывает голову, словно только что вспомнил о чем-то. – Не слушай все, что она наговорила про катастрофичность спектакля. Она прекрасно сыграет. Она хороша всегда. Я сделал перерыв перед колледжем, чтобы писать пьесы в Нью-Йорке, и потратил каждый цент чаевых от работы официантом, чтобы ездить на ее спектакли. И не только потому, что она – моя скандальная, но прекрасная девушка.

– Кого она играет? – спрашиваю я, очарованная его комплиментами Меган.

– Главную роль. Не то чтобы она этого хотела, конечно…

Заинтригованная, я шире раскрываю глаза.

– Она играет Катарину?

Оуэн поднимает брови.

– Ты знаешь эту пьесу?

– Можно сказать, – бормочу я.

– Что ж, разочарованной ты не останешься. Театральный институт Южного Орегона собирался отправить в тур «Макбета». Но когда профессора увидели, какую глубину Меган раскрывает в Катарине, то передумали. Я уже видел этот спектакль на фестивале театров колледжей в Нью-Йорке, и он совершенно изменил для меня пьесу. – На его лице появляется мечтательность, словно он задумался о чем-то далеком. – Даже подумываю написать новую постановку, на основе Шекспира, в которой у Катарины есть собственные причины для того, чтобы себя переделывать.

Я едва не давлюсь смехом.

– Дай мне свой блокнот, – говорю я этому юному драматургу, который, наверное, лишь немногим старше меня.

Оуэн с опаской протягивает блокнот.

– Что ты делаешь? – настороженно спрашивает он, когда я открываю чистую страницу и записываю свой номер телефона.

– Позвони мне, если понадобится новая интерпретация персонажа для пьесы, – говорю я, возвращая ему блокнот. – В этом году у меня был непродуманный проект по самоукрощению.

Я ожидаю, что он рассмеется или вежливо откажется. Но у него загораются глаза.

– Правда? – с напором спрашивает он.

– Ага, – отвечаю я. Свет мигает, сообщая, что спектакль вот-вот начнется.

– Обязательно позвоню, – говорит он и направляется к двери справа.

Я вхожу через центральные двери. Надеюсь, Оуэн мне позвонит. Мне бы хотелось поговорить с ним и с этой Меган.

Голова Брендана торчит в середине ряда, на несколько дюймов выше остальных. Я пробираюсь на пустое сиденье рядом с ним. Он не сводит строгого взгляда с Пейдж и Эндрю, сидящих перед нами.

– Не дай бог он с ней из-за того, что она теперь блондинка, – ворчит Брендан. Я смеюсь. – Это не шутка, Кэмерон, – возмущенно поворачивается он ко мне. – Эндрю уже демонстрировал склонность к блондинкам.

Я изображаю на лице сочувствие, подавляя смех по поводу того, что он не может смириться с ситуацией.

– Она ему правда нравится.

– Я ему не доверяю, – убежденно отвечает Брендан.

Я больше не могу сдерживать смех и зарабатываю в ответ мрачную гримасу.

– То, что она блондинка, ни на что не влияет, – терпеливо говорю я. – Вспомни про нас. Мы же вместе, хотя ты говорил, что блондинки не в твоем вкусе.

Он изумленно разворачивается ко мне:

– Ты что, поверила?

– Конечно нет, – непринужденно отвечаю я. – Просто хотела, чтобы ты в этом признался.

Брендан бросает на меня косой взгляд, полный милого раздражения.

– Очень помогает.

Двумя пальцами я подцепляю его под подбородок и поворачиваю к себе.

– Ты ведь со мной не только потому, что я блондинка? – спрашиваю я с шутливой угрозой.

Раздражение полностью исчезает с его лица.

– Нет. Конечно, врать не буду, возможно, из-за этого я провел несколько ночей в девятом классе, фантазируя о тебе. – Я толкаю его в плечо, он ловит мою руку и прижимает к груди. – Но люблю я тебя не поэтому.

Свет гаснет. Я наклоняюсь к нему и шепчу:

– Тогда почему ты меня любишь?

Брендан склоняет голову и прижимается своим лбом к моему.

– Потому что ты умная и смешная, понимающая и категоричная, добрая и властная. Тысячи черт, из которых состоит Кэмерон Брайт. Тебя нельзя свести к одному типажу.

Я усмехаюсь, полная неизмеримой благодарности за то, что могу прижаться к парню, который всегда идеально выбирает слова.

– Именно. И если Эндрю не распознает тысячи черт, которые делают Пейдж достойной любви, я лично прослежу, чтобы он об этом пожалел.

Брендан наконец улыбается в ответ.

– Давай добавим к списку твоих замечательных качеств «немного пугающая».

Я пожимаю плечами.

– Хорошо, что ты меня за это любишь, потому что некоторые вещи я не стану менять никогда.

– Не стоит.

Он целует меня, пока поднимается занавес.

Благодарности

Возможность опубликовать наши слова – это дар, который, честно говоря, никогда не перестанет быть чудесным. Мы благодарны всем, чей талант, поддержка и дружба привели нас к этому моменту.

Прежде всего – спасибо вам, наши читатели. У нас бы не появилось такой возможности без вас, и мы выражаем свою благодарность с каждым словом, которое пишем.

Нашего агента, Кэти Ши Бутиллер, мы благодарим за то, что она не перестает отстаивать персонажей и истории, которые мы хотим описывать, с бесконечным энтузиазмом, и безошибочно указывает нам путь. Без тебя мы бы ничего не добились. Дану Лейдиг, нашего редактора, мы благодарим за воплощение этой книги в жизнь вместе с нами с самого начала (даже когда требовалось оскорблять литературу и Шекспира) и за вдохновение, которое нам приносили ее вдумчивые, внимательные комментарии. О, и за то, что сравнивала Брендана с разными персонажами подростковых фильмов и бродвейских мюзиклов, – это было лучше всего.

Спасибо команде Penguin Young Readers за то, что предоставили книге идеальный дом. В особенности мы благодарны Кэти Куинн за чудесную, новаторскую рекламу, которая помогла нам попасть в руки читателей, и Кристи Радвилович за обложку, которую мы любим больше всего на свете. Кара Бламмер, Кетлин Уолен и Фелисити Валленс, спасибо вам за распространение нашей работы и за то, что вы замечательные люди!

Спасибо нашим друзьям из рядов писателей – Алексе, Бри, Бриджет, Бритте, Дане, Деметре, Фаррах, Лизе, Мэй, Мари, Мауре и Заку; нам очень нравилось праздновать, сочувствовать и сотрудничать с вами во время караоке, фестивалей и встреч за кофе в Корея-Тауне. Мы очень благодарны писателям, которыми восхищаемся, и которые щедро поделились своей точкой зрения на издательское дело и все остальное – Джули Баксбаум, Сара Энни, Морган Матсон, Кайла Олсон, Ромина Рассел, Робин Шнайдер – спасибо вам за все!

Мы благодарим всех друзей, которые поддерживали нас в те дни, когда публикация была лишь мечтой, и которые продолжали отмечать с нами подъемы и оставались рядом во время спадов творческого процесса. Мы вас любим.

Уильям Шекспир, спасибо за вдохновение и за то, что так любезно терпел оскорбления, обрушенные на него в этой книге.

И наконец, благодарим наши семьи за то, что ценят творчество и писательское дело, что поддерживали нас в воплощении этой мечты, и за каждое одобрительное слово и восторженную смску, которые сопровождали эту книгу. Мы вам всем обязаны.

1

MissMelanie (англ).

2

Sephora (англ).

3

Холостяк – реалити-шоу. – Прим. пер.

4

Инсценировка суда – дополнительные занятия в некоторых школах и вузах, на которых учащиеся имитируют судебное слушание. – Прим. пер.

5

Фрэнк Гери (род. 1929) – выдающийся американский архитектор. – Прим. пер.

6

Здесь и далее «Укрощение строптивой» в переводе М. Кузмина. – Прим. пер.

7

В США школы ежегодно или в последнем классе выпускают альманахи с фотографиями и информацией об учениках. – Прим. пер.

8

Отсылка к фильму «Музыкальный блог доктора Ужасного». – Прим. пер.

9

Книга К. С. Льюиса в жанре фэнтези. – Прим. пер.

10

Телесериал про больницу. – Прим. пер.

11

Отсылка к циклу книг Дж. Р.Р. Мартина «Песнь льда и пламени» и сериалу по ним «Игра престолов». – Прим. пер.

12

Тим Карри – американский актер, исполнитель главной роли в фильме «Шоу ужасов Рокки Хоррора». – Прим. пер.

13

Вестсайдская история (1957) – американский мюзикл. – Прим. пер.

14

Кэмп – специфический эстетский вкус и произведения, для которых он характерен. – Прим. пер.

15

Имеется в виду Гражданская война в США (1861–1865 гг). – Прим. пер.

16

Персонаж серии видеоигр The Legend of Zelda.

17

Аргентинский травяной напиток.

18

Экзамен SAT (англ. Scholastic Aptitude Test – Академический оценочный тест) – стандартизованный тест для приема в высшие учебные заведения в США. – Прим. пер.

19

IMDB

20

Школа дизайна Род-Айленда. – Прим. пер.

21

Школа искусств Тиш при Нью-Йоркском университете. – Прим. пер.

22

Калифорнийский институт искусств. – Прим. пер.

23

Институт Пратта. – Прим. пер.

24

Герой мультсериала от Nickelodeon.

25

Детская сказка братьев Гримм.

26

Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. – Прим. пер.

27

Университет Южной Калифорнии.

28

Time Warp (англ. «Воронка времени») – одна из самых известных композиций из фильма и мюзикла «Шоу ужасов Рокки Хоррора». – Прим. пер.

29

Имеется в виду песня группы The Decemberists «The Mariner’s Revenge». – Прим. пер.

30

«Пати Сентрал» – сеть магазинов товаров для праздников. – Прим. пер.

31

Один из смешанных факультетов Хогвартса, придуманный фанатами.

32

Движения, описываемые в песне.

33

Пупусерия – уличная закусочная, где продают пупусы – сальвадорские лепешки с начинкой. – Прим. пер.

34

Вид морских птиц из вселенной «Звездных войн».

35

Театральный институт Южного Орегона.

Content

Эмили Уибберли, Остин Сигмунд-Брока
Сказать по правде

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Четыре месяца спустя

Благодарности

1