Ничего не изменить

Ян Кельт

Посвящается моему отцу, с верой в лучшее будущее человечества.

© Ян Кельт, 2016

© Ян Кельт, дизайн обложки, 2016

Редактор Анжелика Семилетова

ISBN 978-5-4483-2306-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая. Дым над водой

«Один мудрец сказал: «Если мы не покончим с войнами, войны покончат с нами»

Осенью на Балтике начинается сезон штормов – море неспокойно, соленая пыль смешивается с дождем, серое небо и серое море сливаются воедино. Заканчивается судоходный сезон, рыбаки больше не появляются на пирсе, резко холодает и наступает затишье. Серость, влажность и апатия – верные спутники балтийской осени. И она вступала в свои права.

«Черт, опять занозу засадил!» – с досадой подумал шкипер Смутьянов, отдернув руку с мокрого поручня. Кровь смешалась с соленой водой и дизелем, но Виктор не обращал на это внимания: «Потом разберусь». Больше его интересовала тишина в радиоэфире – он плыл проверить маяк у Готланда, потому как дозорные больше суток не выходили на связь. Работая уже пять лет смотрителем маяков, он не помнил случая, чтобы были такие проблемы с каким-либо из объектов. Выйдя на пенсию раньше пятидесяти пяти, старший мичман исполнял свою службу с таким же вниманием и ответственностью, что и во время сверхсрочки, потому что любил то, что делает. Жены не было, детей тоже – наверное поэтому старый моряк не мог находиться долго дома, один в двух комнатах, полученных когда-то давно за примерную службу на Северном флоте. Не пил принципиально, хобби, кроме рыбалки да книг, не было, и моряк метался по квартире как раненный зверь. Спал беспокойно – снилась служба срочником, где Смутьянов пытался выяснить почему он второй раз на срочке, среди обритых матросиков с мятыми гюйсами. Просыпался уставшим, старым и больным. Прошло не больше недели, как сослуживцы проводили его на пенсию, а он опять стоял перед начальником бригады с прошением о зачислении на службу – хоть кем, хоть матросом последним с «машкой» палубы драить, хоть чертом морским, но на корабль и в море.

Странно, но Виктор действительно уже не мыслил себя без этого. Без бескрайней глади, без чистейшего воздуха, без низких потолков отсеков, без стали корабля, без вертикальных трапов, без звонков и тревог. Потому, мчась сейчас по серым волнам Балтийского моря, под серым, осенним небом, он был рад даже тому, что его не взяли обратно в экипаж. Смотритель маяков – тоже неплохо, опять же, катер свой дали, почти корабль! Только проклятый поручень зашкурить руки никак не дойдут.

До маяка оставалось не больше пяти километров, когда он услышал в рубке шум рации. Виктор стряхнул кровь за борт и поспешил внутрь. Немного покрутив ручки и надев наушники, стал слушать радиоэфир.

«114, 114, вызываем 13—23! 114, 13—23, прием!»

«13—23, 114, слушаем Вас»

«Немедленно доложите в штаб бригады – мы атакованы! Повторяю: мы атакованы!»

«114, кем атакованы? Повторите: кем были атакованы? Уточните тип атаки!»

«Черт, атакована не подлодка, мы видим ракеты на радаре! Повторяю: видим ракеты земля-земля, пуск минута тридцать, курс 177! Удар по бригаде! Удар по вам!»

Виктор не поверил своим ушам – кто-то пустил ракеты по базе советских кораблей! Его родной бригаде! Неизвестно в каком секторе подлодка, но наверняка на дежурстве у Европы, раз передают в Калининград. Но канал открытый! Их слышат все прибрежные радиостанции и суда!

«Неужели война?» – похолодело внутри у Смутьянова. Перед глазами, как кадры кинопленки, проплыли детские годы на заводе за сбором патронов, похоронка в руках матери, безногие молодые солдаты, возвращавшиеся с фронта, один паек на двоих с сестренкой, ужас бомбардировок.

И тут он увидел их. Оставляя белый след, огненные шары пронеслись высоко над морем и направились в сторону берега. Навстречу им понеслись другие огни. Много. Очень много. Они рассекли небосвод на полосы, как нож рассекает ткань – с треском, прожигая пространство.

«Значит война». И тут радиоэфир заполнило множество голосов на разных языках – крики, приказы, рыдания, молитвы, вопросы, вопросы, вопросы. Виктор вышел на палубу и вдохнул поглубже морской воздух. Опять война, спустя всего сорок лет. Опять тяжелое бремя на бедную, несчастную его Родину. Не будет больше того мира и спокойствия, которым дышал СССР столько лет, ничего не будет. Старый моряк понимал абсолютно четко: ничего как раньше не будет.

Взрывов не было слышно. Но была видна вспышка – настолько яркая, что Виктор упал на палубу, сильно ударившись об неё головой. Лежа на спине, он видел, как серое небо стало белым, а потом огненно-красным. Аккуратно высунувшись, Смутьянов посмотрел куда упали ракеты – алое зарево освещало почти весь берег. Калининград и Балтийск горели. Своих целей достигли и другие шары – вспыхнуло всё: север, запад. Кровавые сполохи разлились по Старой Европе.

«Теперь точно всё. Ничего не изменить». Виктор поднялся и хромая зашагал в рубку – всё, что ему оставалось – слушать. Слушать эфир на много километров вокруг, если там остался хоть кто-то живой. Моряк невольно пустил слезу, подумав о бригаде, о сослуживцах и молодых матросах, которых больше нет. Сомнений не было – били наверняка по жизненно-важным целям. Полыхали Балтийск, Калининград, производства, военные части и стратегические объекты. Ядерное оружие, водородные бомбы, химические заряды – это уже не важно – эквивалент таков, что даже за сотню километров были видны всполохи. Там сейчас сущий ад.

Радио молчало, будто сломалось. Виктор менял частоту, вызывая хоть кого-нибудь, ещё и ещё, раз за разом. Промучав аппаратуру с полчаса, шкипер опустился на пол. Смысл? Сейчас в эфир никто не выйдет, даже если кто-то остался жив. Суда поспешат удалиться из опасного квадрата, остальные могут быть под ударом. Остался кто-то? Наверное эвакуируются, не до него тут. В наушниках послышался треск.

– 114, 114! Говорит капитан первого ранга подлодки «Устюг» Харитонов, ответьте!

Виктор молчал и надеялся, что кто-то ответит капитану, но запрос повторялся снова и снова, капитан срывался на мат, умоляя базу ответить – ответом была тишина.

– Подлодка «Устюг», СССР, Балтийский флот, ответьте! Ну хоть кто нибудь!

Виктор взял рацию и поднес к небритому подбородку:

– Говорит смотритель маяков Виктор Смутьянов. Наблюдал взрывы по всему побережью. База, скорее всего, уничтожена.

– Как уничтожена?

Виктор вздохнул, промокнул глаза и снова поднял рацию:

– Менее получаса назад наблюдал обмен ракетами со стороны берегов СССР и Старой Европы. Возможно, применялось ядерное оружие – очень яркая вспышка, сложно представить мощность зарядов. Предполагаю, что базы… нет больше базы, Харитонов. Может и Калининграда нет.

В эфире воцарилось молчание. Каково им было? Выйти в эфир и узнать, что их братьев больше нет. А может нет и семьи, поехавшей к черту на рога за моряком, расквартированной в Балтийске. Прошло минут десять, прежде чем снова раздался голос капитана:

– Смутьянов, Вы в эфире?

– Так точно. Я чудом оказался далеко от берега, продолжаю наблюдать пораженный берег, я жив.

– Смутьянов, приказываю Вам: передайте… передайте любому встреченному начальству или военному начальству: мы… мы уходим на пусковые позиции. Смутьянов, слышишь?! Мы их, с*ка, в ядерную пыль сотрем! Даю экипажу разрешение на удар по военным базам противника в Европе экспериментальным типом оружия – так и передай им, Смутьянов. Так и передай!

В эфире снова воцарилось молчание. Говорить было больше не о чем – любой на месте капитана, будь в силах, поступил бы так же. Месть – страшная вещь. Месть идет за человечеством по пятам, как Мефистофель преследует Фауста. Но когда отнимают самое дорогое, кроме мести ничего не остается. Месть – самое разрушительное, что есть у человечества.

Виктор снова вышел на палубу – сердце кольнуло, не хватало воздуха, а от зарева на горизонте мутило. Он сел на канаты, опустил лицо на руки и сдавил виски. Что дальше делать? Куда плыть? Свой берег может быть заражен, чужой – враждебен. Если только…

– Да что за… – шкипер выпрямился как струна и вгляделся в сторону берега. Нет, зрение его не обманывало: с двух сторон на него стремительно надвигалась стены дыма. Серые, грязные, клубящиеся они двигались с огромной скоростью над водой, словно спрут, выкидывая вперед дымные струи-щупальца. Старый моряк незамедлительно кинулся в рубку и включил мотор – времени на раздумье мало – наверняка это радиоактивная пыль – но куда плыть?

«Между ними, Витя, другого пути нет! Держи курс, к маяку!» – подбадривая себя, шкипер развернул судно и дал полный вперед между двумя приближающимися пылевыми фронтами. Это была игра на скорость – морской катер против результата ядерного взрыва. Страшно подумать, что произошло там, на берегу, и скольких людей накрыла эта смертельная пылевая буря. А что она несет? Химическое оружие? Биологическое? Черт знает еще какое! Времени мало.

Шкипер сжимал штурвал уверенной рукой, выравнивая курс между двумя пылевыми стенами. Максимально сосредоточенный, Виктор склонился над приборной доской. Времени все меньше, а надежда на спасение есть только на нейтральной территории – маяк на клочке земли между Готландом и Лиепая. Может быть его не задело.

«Успею. Нет. Не успею, черт!» – моряк закусил до крови губу, когда пылевые волны начали сходиться сзади его судна. На миг небо померкло и над катером, словно его накрыли крылья бесчисленных птиц, свились потоки соединившейся пыли. «Вот и всё» – подумал Виктор и неожиданно увидел, что впереди чистое, серое небо и море. Спасение рядом! Пылевой фронт имеет конец!

Вырвавшись из лап смерти, многие плачут или смеются. Старый моряк тяжело покачнулся и упал на палубу рубки. Силы оставили его и спасительное забвение забрало Виктора в свои объятия. В его сне была темнота, легкая качка, и лишь волны били об борт. Наверное, подобное чувствует младенец в утробе матери, когда она несет его под своим сердцем.

– Дым, дым, дым! – Виктор вскочил и схватился за горло, словно задыхался. Он был весь в холодном поту, вязанный свитер насквозь промок, чувствовался холод, вокруг было темно. На последних минутах сновидения ему привиделось, что он заперт в горящем отсеке, а противогаз неисправен. Страшно, дико, неизбежно. Моряк встал и растер затекшие руки – мотор не работал, была тишина, и лишь вдалеке яркими полосками виднелись берега. Вздрогнув то ли от холода, то ли от ужаса, Смутьянов первым делом запустил двигатель. Дизеля хватало с избытком, но мотор заработал не сразу – видимо, что-то повредилось в проводке от дневной гонки. «Не сгореть бы…» – шкипер открыл карту и примерно определил квадрат в котором находился. Ему чрезвычайно повезло – маяк находился совсем рядом и велика вероятность, что он цел. «Не будут же бить по клочку земли в 50 метров!.. Не дай Бог…»

Курс был взят, и шкипер направил катер тихим ходом, не включая прожекторов, в сторону островка. Во вчерашнем графике он планировал добраться до объекта, переговорить с дозорными, там дежурили Вячеслав Симонов и Жора Кернес, и выяснить причину поломки. После ночевки нужно было вернуться и взять на лодочной станции всё необходимое, послав с новой суточной сменой исправное оборудование. Теперь он плыл с надеждой на спасение в лице тех, кого собирался спасать.

Глава вторая. Огонь в небесах

Тёмное, холодное море било волнами в борт катера. Тишина – мёртвая, гнетущая, зловещая ночная тишина. Лишь глубоко во внутренностях судна билось сердце мотора. Виктор напряг зрение, вглядываясь в ночь. Где-то совсем рядом был клочок земли с маяком: «Не налететь бы в темноте…»

Оставалось с десяток метров, когда Смутьянов различил белую полоску островка, выключил двигатель и включил прожектор. Он сразу увидел две фигуры – одну тощую, тонкую, надломленную и вторую, прислонившуюся к стене маяка. Выбравшись из рубки, ловко спрыгнул на причал и закрепил двумя шкертами катер. Судно потянуло веревки, недовольно закряхтело, словно пытаясь уйти от своего владельца, но, в итоге, остановилось.

Шкипер отряхнул одежду и почти бегом, прихрамывая, направился к дозорным.

– Слава! Жора! Вы жив…

Моряк осекся, когда увидел, что оба они словно застыли, а к маяку прислонен окровавленный кулек в мешке. Один был мертв, второй стоял неподвижно. Виктор подошёл к Симонову, и его тень заслонила тело погибшего.

– Слава… Слава, это как так, а? – моряк даже не посмотрел на своего друга, стоявшего рядом. Жору он знал давно, ещё когда тот попал на «Пылкий» по срочке. Хороший, умный парень, отличный матрос, жил с матерью в колхозе у Калининграда. После службы не захотел работать в колхозе, а вернулся на флот. Помнится, его не взяли на сверхсрочную по причине укомплектованности экипажа, и Смутьянов посоветовал его к себе, на маяки. А вот теперь… нет Жоры теперь. Больно. Обидно. Жалко.

– Слав… что стряслось-то? Вас же не зацепило.

Симонов поднял руки и, как ребенок показывает что-то удивительное взрослому, показал бурую запекшуюся кровь на них. В глазах моряка стояли слезы – старый, надломленный, этот человек плакал, ожидая то ли утешения, то ли поддержки от своего друга.

– Вить… я убил его. Прям руками своими убил.

– Как убил, за что? Вячеслав, ты чего такое говоришь? Что стряслось-то, скажи! – Виктор отшатнулся от стоящего рядом товарища и ошарашено смотрел на него.

– Убил… Прям так и убил… Мы в рубке сидели, когда началось всё, – Симонов сглотнул и вытер слезы рукавом робы, – Жора как увидел, что по Калининграду бьют, то сразу побежал лодку заводить, хотел за матерью с сестренкой плыть. А они летят! Летят уже, Витя…

Смутьянов молчал, смотря на друга. Кажется, он понимал, как из двоих моряков в живых остался один, и не осуждал товарища.

– Он на площадку выбежал. Я за ним. Схватил и кричу: «Сдохнешь, парень, не дури!» – Вячеслава трясло, он шмыгал носом и вытирал слезы то одним, то другим рукавом, – Огни-то, огни уже в берег ударили! Там всё в огне! Там ад сущий был! Я его схватил, не пускал к лодке, там уже пыль пошла по морю, а он меня бить стал, волосы рвать, говорит: «Там мамка моя, пусти, сестру не брошу!»

– Слава… Ты это…

– А кому он поможет, Вить? Кому?! Там может и в живых никого не осталось! А кто остался, того спасут наверняка, да сверху все заражено небось… Ну чего он там сделает сейчас, а? Я его и толкнул, ослеп от боли-то, да он за перила… за перила свалился. Вить, чего он свалился? Сейчас-то зачем?! – старый моряк закрыл лицо окровавленными руками, и слезы кровавыми каплями стали падать на землю.

Ничего не говоря, Смутьянов обнял товарища. Тут не было ни осуждения, ни злобы, ни чьей-то вины. Молодой дозорный был сильнее старика, и по горячности обрек бы себя на неминуемую гибель. «Господи… сейчас-то за что?» – он похлопывал Симонова по плечу, разделяя с ним боль и сожаление.

Когда старый моряк чуть пришел в себя, Смутьянов отстранился и посмотрел ему в глаза.

– Слава, ты не виноват. Понял? Ты ему добра желал. Тут никто не виноват, даже он сам.

– Да я понимаю, Вить… Глупо всё получилось. Жить не хочется, – Симонов нервно вздохнул и отер лицо от кровавых разводов.

– Надо, Вячеслав, нельзя нам умирать. Мы, может одни из немногих, кому конец света пережить пришлось. Давай… Давай Жору похороним. Недобро так ему лежать.

Двое стариков, напрягаясь, подняли тело в мешке и понесли свою тяжелую ношу к воде. Такова старая морская традиция – хоронить в воде, если нет рядом земли, или нет условий для нормальных похорон. Настоящие морские похороны – простые, достойные моряка. Но здесь было что-то неправильное, неверное. Это остро чувствовали оба товарища: когда мир, возможно, погиб, когда жизнь на всем земном шаре замерла, два старика хоронили молодого, сильного парня. У него была вся жизнь впереди. У его матери, у его сестры всё-всё было впереди. Теперь ничего нет. И уже никогда не будет.

Тело ушло вниз с каменистого обрыва легко, словно всю жизнь ждало этого. Исчезло в глубине. Симонов тяжело вздохнул. Виктор взял его за плечо и повел внутрь маяка – предстояло многое обсудить и понять. Они поднимались по винтовой лестнице, когда Смутьянов заговорил:

– Слав, сколько у вас топлива оставалось, и что с рацией?

– Топлива много, а рация сломалась – перегорело что-то, я так и не смог починить. У нас, сам знаешь, запасов на месяц вперед, а вот запасных деталей не нашлось. Мы с Жорой… мы тебя ждали вчера, после обеда, знали что обязательно появишься. При последней передаче я сказал бригаде, что аппаратура барахлит, а как сломалось всё, так я решил не оставлять маяк, а тебя дождаться. Видать, правильно остаться решили, – опираясь на качающиеся перила, Симонов поднимался наверх.

– Это верное решение было. Никто же не знал, понимаешь? В эфире такое творилось, когда началось… Как вспомню, так в дрожь бросает.

Они поднялись на самый верх, в рубку, и Симонов зажег небольшую свечу, поставив её у прожектора – мягкий свет заполнил всю комнату. На небольшом примусе появился закопченный чайник, и дозорный чиркнул спичкой.

– Витя… а меня того… судить будут? – моряк обернулся к товарищу и замер с горящей спичкой в руке.

– Не будут, Слав. Может и некому судить, черт знает, что там произошло вообще, – увидев испуганный взгляд Симонова, Виктор поспешил его успокоить. – Это был несчастный случай. Не думай даже обвинять себя, а если что, я свидетелем твоим буду.

Они сели на два старых табурета у стола, заваленного журналами, и замолчали. Только потрескивание примуса и легкий запах солярки в комнате. Слишком многое свалилось на двух пожилых людей в этот злосчастный день. Что делать? Как жить дальше? Спаслись ли они, или лишь отсрочили свою гибель? «Нет, я вам, с*ка, не сдамся», – подумал, про себя, Виктор и сжал кулаки. Нужно действовать:

– Вячеслав, дело есть.

Старый, худощавый моряк вскинул голову и внимательно посмотрел на товарища.

– Пока мы понять что-то сможем, нужно подготовиться. Разберемся с информацией, наличием провианта и топлива, а потом будем решать, куда и как двигаемся. Здесь оставаться нельзя, берег далеко, но и тут может стать небезопасно.

– Ага, понял, – Симонов кивнул и снял чайник с примуса.

– Сейчас почаевничаем, а потом пойдем принесем радиостанцию с моего катерка. Заодно расскажу, что со мной приключилось.

Кипяток и крепкая заварка чая «со слоном» перекочевали в стальные кружки, на столе появился кусковой сахар в бумажке, а также пачка «каменных» галет. Пили по-старому, «вприкуску», поднося дымящиеся кружки к лицу. Виктор рассказал всё, что с ним произошло со времени выхода в море: про первый вызов подлодки, про эфир, про удары, про месть капитана, про дым над водой и про то, как он оказался у маяка. Симонов внимательно слушал, не перебивая, а потом рассказал, что они видели с маяка. Картина складывалась убийственная. Очевидно, что первые удары наносились по крупным городам и военным базам, а после и по мирным селениям. Пораженный берег Латвийской и Литовской СССР был не единственным, как и берега Швеции и Дании. Симонов с напарником видели, что ракеты полетели дальше – на восток, запад, север – огонь полыхал везде. Пылевую радиоактивную бурю они тоже видели, но до них она не дошла.

– А Готланд? Может там есть выжившие? – Виктор поставил кружку на стол.

– Вить, мы враги теперь. Мы теперь все враги. Там тебя либо погранцы расстреляют, либо местные жители на куски разорвут. Война теперь везде.

– Гаки в сраки… вот влипли… – Виктор вздохнул и уставился перед собой. Действительно, бежать некуда – другие страны закрыты, а у нас, если не сумеют обуздать, начнется анархия, мародерство и бандитизм. Куда не кинь всюду клин. И даже если регулярных войск и нет, и воевать больше некому, люди будут друг друга убивать просто потому, что потеряли кого-то. Человечество прикончит не мировая война или ядерные удары – мы просто не сможем договориться больше. Людей прикончит месть. За семью. За дом. За Родину. Страшная, кровавая месть – геноцид в чистом виде.

– Ладно, не время руки опускать. Ты как, силы есть? – Смутьянов кивнул товарищу.

– Есть немного, не совсем прослаб, – дозорный встал и отряхнулся. – Только робу сменю, эта…

– Переодевайся и подходи к катеру, я сниму рацию, и мы её у тебя тут подключим, – Виктор встал, надел шапку и начал спускаться по лестнице. Первым делом надо отвинтить станцию от стенок рубки, потом посмотреть проводку внизу, потому что в последний раз двигатель еле запустился.

Рация была готова к транспортировке, а вот с проводкой, даже на первый взгляд, были проблемы: провода обуглились от напряжения, кое-где вообще выгорели. Истинное чудо было в том, что Смутьянов добрался до маяка и не сгорел. Потеряй он катер, шансы на спасение резко бы упали.

Со Смирновым они подняли и подключили рацию – она работала исправно, но в эфире была та же тишина, что и раньше. Берег молчал, а с судами в море не было связи из-за расстояния. Время перевалило за полночь, было решено ложиться спать, а завтра решать по обстоятельствам. Проводку предстояло починить, топливо и провиант пересчитать и распределить, а также решить направление движения с островка. Виктор лег на свободную шконку – занимать место покойного почему-то не хотелось.

Немного поговорив, моряки провалились в спасительные объятия сна. Лишь огоньки, много-много огоньков нарушали сон Виктора. Будто по винтовой лестнице они заплывали наверх, в рубку, освещали её ненадолго и исчезали. «Огонь в небесах, как салют», – подумал шкипер и улыбнулся во сне. Ночь прошла тихо.

Глава третья. Штиль и тишина

Утро выдалось хмурым – небо было безоблачным, но высоким и серым, как потолок больницы. Ветер завывал, просачиваясь внутрь маяка и поднимаясь вверх по лестнице. На море был штиль. На уши давила звенящая тишина. На волнах не качались чайки, не было перелетных птиц. Осталась лишь бесконечная гладь цвета асфальта.

Виктор проснулся и открыл глаза. В первые секунды пробуждения на него напал внезапный страх, и такой сильный, что старый моряк чуть не закричал. Волна беспричинного, всепоглощающего ужаса захлестнула всё его существо. Переборов мгновенное желание вскочить со шконки и бежать, Смутьянов глубоко задышал и сел на постели. «Да что же это такое?» – Шкипер протер глаза и окончательно проснулся, Симонов спал недвижимо. «Не помер бы…»

Моряк встал, заправил шконку – по старой корабельной привычке, и пошел ставить чайник на примус. Стоит разобраться с водой и едой, но это чуть позже. Смутьянов рассудил, что в состоянии стресса стоит немного потакать расшатанной психике и удовлетворять её минимальные желания. Опять же, возраст не тот. Не хотелось, чтобы Вячеслав снова оказался с ненормальным на маяке, он такого не вынесет.

От шума расставляемой посуды и запаха солярки проснулся Симонов. Он сел, потянулся и лег обратно, уставившись в потолок.

– Вячеслав, ты чего? Как себя чувствуешь? – шкипер обеспокоено посмотрел на товарища.

– Да как-то не могу в себя прийти, как вспомню, что за два дня произошло… – Симонов всё же поднялся с постели и направился к столу.

– Я как проснулся, так вообще чуть с маяка не убежал, воно что! – усмехнулся Виктор и щедро насыпал заварку в кружку. – Мы, брат, с катушек съедем, это я тебе точно говорю.

– Да не хотелось бы! – дозорный впервые, со вчерашней встречи, улыбнулся и расслаблено сел на табурет.

Чай пили молча. Тишина вокруг установила свою гегемонию даже на этом клочке земли, на самой вершине маяка, в двух выживших людях. День предстоял трудный, работы было много, и стоило начать его хорошо.

– Так, Вячеслав, план таков: ты электрик, а у нас проблема с катером – займись этим, пожалуйста. Если удастся починить, вернись потом сюда и посиди, послушай эфир. Генераторы у вас на сколько рассчитаны?

– Надолго, две недели можем спокойно работать, а топлива так и на три месяца имеется, – Симонов хлебнул чая.

– Вот и славно. А я пока поколдую над картами, да припасы сосчитаю – уходить надо, и делать это с умом. Глупо теперь подохнуть, согласен?

– Согласен, – кивнул дозорный. Он оправил робу, надел пилотку и стал спускаться по лестнице.

Работа отвлекла их от ужасов пережитого, заполонила нерешительность и пустоту. Советские люди привыкли работать – жили этим, дышали, добивались результатов. Наверное, поэтому у них были самые высокие шансы выжить в этом безумии.

Смутьянов достал в подвале маяка и на этажах все, что только смог найти. Поднял наверх, и особо ценное разложил на столе. Выглядело всё довольно оптимистично – маяк оказался своеобразным магнитом для различного барахла, которое тащили сюда дозорные и бывший смотритель. Где лучшая нычка от жены, как не на островке посреди моря? «Вот черти! Будь у них возможность, они бы и танк тут спрятали».

По подсчету и записи всех припасов, вырисовывалась следующая картина: провизии им хватит на 12—14 дней, при экономии – до двадцати дней. Топлива было с избытком, к тому же на катере Смутьянова было достаточно дизеля, чтобы добраться до берега. Но самым ценным приобретением были два костюма химзащиты и два счетчика Гейгера. Виктор не рассчитывал их найти, так как по новой смете для обеспечения дозорных радиационная защита и дозиметры просто не полагались.

Смутьянов склонился над картами, когда перепачканный дозорный поднялся в рубку и уставился на припасы.

– Вот это поворот! Виктор, ты где это все достал? Мать честная, даже РХБЗ имеется! – Вячеслав удивленно перебирал вещи, включал дозиметр, проверял клапана противогаза.

– Места знать надо! Я все свои маяки знаю, как вы не знаете, – Виктор подмигнул дозорному и отстранился от карт, разминая спину. – Что там с электрикой?

– Я на эсминцах ток чинил, не то что на твоем катерке – будет готово через пару дней. Прожег ты там все основательно, менять буду. Может чайку? – Симонов подошел к рукомойнику и стал отмывать руки.

– Можно и чайку, уберу только все со стола, – шкипер начал перемещать вещи к дальней стене, провиант убрал в шкаф, комплекты РХБЗ повесил на крючки, а дозиметр убрал в стол (авось пригодится). Снова закоптил примус, на столе появились чашки и закуска.

– Про обед мне продумать или сам возьмешься? – Виктор сел за стол напротив дозорного.

– Нет, смотритель, давай уж ты. Я вздремну полчаса, сил наберусь и обратно в трюма твои полезу. Ну, это если ты хочешь уехать отсюда побыстрей, – Симонов шумно отпил чая и подмигнул товарищу.

– Добро, только радио покрути хоть пять минут, может чего услышим… Доброго… – шкипер сделал акцент на последнем слове, словно его надежда могла помочь в поиске хороших новостей.

Чай был допит, рация включена, а Виктор уделил время на бумажные расчеты по провианту, топливу и предстоящей дороге. Сложно было что-то сказать о том, как дело обстоит на берегу, поэтому брал всё по максимуму. Дозорный крутил ручки рации, но в эфире был лишь белый шум, как и вчера.

– Тишина, – Симонов отложил наушники и выключил рацию. – А у тебя как, что по картам? Мать твою…

На лоцманской карте Смутьянов обвел красным предполагаемые точки поражения по берегу и зоны поражения радиационной пылью в море. Карта СССР в восточной части выглядела не лучше – красными кругами Виктор обвел все крупные военные объекты в Литве, Латвии, Эстонии, Норвегии, Финляндии, Швеции, Дании и Польше. Выглядело это достаточно жутко, так как по расчетам шкипера, при одинаковой протяжённости радиационного заражения, они были в кольце разбомбленных городов. Они чудом остались на маленьком клочке Балтийского моря, не задетого волной.

– Как-то так, Слав. Дела, конечно… – шкипер сам поразился, оглядев карту полностью.

– И что делать будем? Ты лоцман, прокладывай путь, – дозорный покосился на Смутьянова.

– Двигаться будем. На север двигаться – мы точно не знаем, что там произошло, так как видели только то, что вокруг нас здесь. А здесь ловить нечего, – Виктор взял карандаш. – Но берег стоит посетить, это точно. Первой точкой ставлю Лиепая – пойдем по прямой, идти средним ходом часа два, от силы три. Высадимся на 106 ДМРК, осмотримся, может найдем кого. Если город цел и кто-то жив, то нам смогут помочь, отправят в точку эвакуации и расскажут что произошло наконец. Если нет… соберем топлива, продуктов и запчастей сколько сможем, и двинем дальше, вдоль берега, пока не найдем кого-нибудь.

– Толково, Смутьянов, толково… только один эпизод есть. Ежели радиация, то как мы сможем находиться там? – дозорный посмотрел на шкипера.

– Слав, ты инструкции читаешь? У нас каждый месяц методичку на случай войны обновляют. Что начальство весь состав зря на лекции гоняет? – Виктор с укором посмотрел на товарища. – Вам потому и химзащиту с дозиметром выделили, чтобы при происшествии заживо не свариться.

– Ну, ты не горячись, я же электрик, мое дело маленькое, – Симонов пожал плечами.

– С радиацией расклад такой: если ядерной боеголовкой ударили, то на берегу сейчас всё заражено или разрушено. Что подальше, то пылью радиоактивной занесло, как дым тот, что за мной гнался. Находиться человеку без защиты нельзя, да и в защите не стоит, но тут на нас работает закон… – шкипер многозначительно поднял палец вверх.

– Какой закон? – дозорный нахмурился.

– Полураспада, Слава, закон. Со временем радиационный фон будет спадать, причем достаточно быстро. Другое дело, что опасней намного выброс в воздух: в течение двух недель пойдут радиационные дожди, находиться под ними совсем нельзя, иначе кони двинешь. В общем, время работает на нас, но уйти отсюда рано или поздно придется.

– Понятно. Значит, закончим ремонт, посмотрим на тучки, подплывем к берегу, оденемся как инопланетяне и пойдем эвакуироваться? – Симонов хлопнул руками по столу.

– Как-то так, а дальше действовать будем по обстоятельствам, – Виктор вздохнул.

– Ну и добро, пойду вздремну, – стянув прогары, моряк улегся на шконку и закрыл глаза.

Шкипер ещё посидел над картой, достал пару инструкций по действиям населения при радиоактивной и химической опасности и начал готовить обед. Взял воду из питьевого бака, достал пачку макарон и поставил вариться всё на примус. На столе появилась банка тушенки и дореволюционный кортик – подарок безымянного молодого офицера из Риги.

«Может и нет уже того парня, а кортик есть», – подумал Виктор. Странно вышло – люди сделали столько вещей, станки работали последние полвека без перерыва… А теперь… какой от них толк, если ими некому пользоваться? И какой смысл во всей этой куче мусора, оставленной после ядерного дождя, если им некому владеть и некому принадлежать? С нами – дома, машины, дороги, вещи имеют смысл, потому что служат нам. Когда уйдет человечество, оно оставит после себя бесполезный для мироздания мусор.

Мы – производители и пользователи потенциального мусора. Весь цивилизованный мир готов убивать и предавать за блестящие золотые бусы и черные реки нефти, но убив друг друга все это станет неважным, ненужным, бесполезным. Единственное полезное, что оставит человек после себя – плоть, которая накормит голодных животных и удобрит почву. Может это и есть предназначение нашего вида – почва для планеты? Когда мы закончим свою работу здесь, мы сможем уйти. Мы не нужны.

Виктор потер глаза и тряхнул головой, словно пытаясь очистить её от мрачных мыслей. Сейчас только работа, только сосредоточенность, только надежда на спасение. «А вот и макарошки готовы»

Услышав запах, Симонов проснулся и подтянулся к столу. Пообедали быстро, весело, плотно. Опустошив стальные тарелки, приступили к чаю. Вдруг, Вячеслав нахмурился, будто вспомнил что-то.

– Вить, ты сегодня нормально спал, ничего странного не было?

Шкипер пожал плечами:

– Да как всегда, нормально, устал сильно же.

Дозорный заерзал на табурете:

– А сны никакие странные не снились, нет? Я просто огни во сне видел, вроде тех, что по берегу били тогда. Ты ничего не помнишь такого?

– Слушай, было ведь… точно помню: снился мне салют, огоньки везде, я ж подумал ещё, что салют красивый, – шкипер оторопело посмотрел на Симонова и поставил кружку на стол. – Ты же не думаешь, что…

– Не знаю, Вить, не знаю! Не могло же нам двоим показаться? Значит, опять удар был! Ах ты… – и моряк грубо выругался, схватился за голову, и подошел к окну.

– Только вот кого и по кому? – Виктор огорченно посмотрел на товарища.

– Ну, ежели подумать, то мы в одну сторону лицом лежали, значит, точно что-то по нам попало. С другой стороны, может тоже что-то было, да мы не видали. Может и волну эту, проклятую, пропустили, а? – резко обернувшись, дозорный уставился на Смутьянова.

– Исключено. Утром пыли внизу не было, и дозиметр ничего не показал, – Виктор смахнул крошки со стола. – Может это и не ядерные бомбы были, а ещё чего. Не будем торопить события, узнаем всё на месте.

Ремонт затянулся ещё на неделю. Оказалось, что недостаточно материалов, и приходилось ухитряться сокращать расстояние, делать связки и спайки, кое-где даже пилить или сверлить борт. Изменений в окружающем ландшафте не было: серое небо, серое море, пронизывающий ветер и неизвестность. Радиоэфир молчал, на горизонте не было ни судов, ни огней, ни взрывов. Лишь берег всё светился по ночам, что свидетельствовало о многочисленных пожарах.

Симонов уже стал шутить про Робинзона и Пятницу, когда прошло десять дней с прибытия Виктора на маяк. Шкипер занимался эфиром, изучал инструкции, подготавливал катер, чертил в картах, готовил экипировку и провиант к отбытию в любой момент, пересчитывал топливо и емкости с водой. Воды, кстати, было достаточно в баках на маяке – морскую решили не брать даже для бытовых нужд, в том числе, не ловить рыбу. В один из вечеров даже решили примерить костюмы РХБЗ – выглядело это достаточно комично, так как два пожилых матроса кряхтели, и еле залезли в защиту без посторонней помощи.

В последнее утро перед отправлением они плотно позавтракали, оставили на маяке журналы и записку тому, кто мог посетить это место после них. Собрано и упаковано было все полезное, что нашел Смутьянов – от 50 рублей, собранных по тайникам, до ракетницы с семью патронами. За двадцать минут до отхода маяк обесточили, погрузили припасы и топливо, которое осталось. Виктор стоял за штурвалом, а Симонов отвязывал шкерты, когда оба увидели группу чаек, беззвучно приземлившихся рядом на воду. Они качались на волнах, открывая клювы, и не издавая ни звука.

– Витя, это они чего… – дозорный замер с канатом в руках, безотрывно смотря на птиц.

– Слепые… – у штурмана побежали мурашки по коже, когда он увидел, что чайки смотрели на них белыми, ослеплёнными глазами. Птицы целой стаей увидели сверхяркую вспышку ядерных ударов, и теперь были обречены на неминуемую голодную смерть.

– Давай быстрее, – сказал Смутьянов и завел двигатель.

Глава четвертая. Берег в огне

Ветер колыхал флажок на носу катера. Море было спокойным, а вот небо темнело и наливалось чем-то свинцовым, ядовитым, тяжелым. Стелился легкий утренний туман. Потрескивание дозиметра внушало некоторое спокойствие. Начинался путь – к спасению или гибели. Путь в неизвестность.

Они уже достаточно далеко отплыли, когда Симонов тронул шкипера за плечо.

– Витя, ты… ничего странного на берегу не замечал, когда отплывали?

Смутьянов застыл каменной глыбой, он словно прирос к штурвалу и, не отрываясь, смотрел в сторону берега. Казалось, он не только не слышал вопрос товарища, но и ничего не чувствовал. Он видел. Видел собственными глазами и отказывался им верить. На краешке покинутого острова, накрывшись старым мешком, стояла фигура и грустно махала им вслед рукой. Всего мгновение, Смутьянов увидел это краешком глаза, а потом ничего не стало. Это психоз, галлюцинация, просто они устали.

Берег был совсем близко – за два часа они преодолели всё расстояние, запасов топлива хватало с избытком, но когда-нибудь закончатся и они, тогда придется бросить катер. Виктор остановился в километре от пристани 106 ДМРК ВМФ СССР – это Лиепая, Латвия. Он схватил бинокль и стал жадно вглядываться в полоску берега.

Берег был поражен – не ударной или световой волной. В городе пылал огонь, но не так сильно, как берег южнее. Видимо, базу сочли недостаточно опасной, поэтому удара не было. Кругом виднелись следы разрушений: катера разворочены взрывами, везде валяются вещи, техника, и даже оружие, пострадали береговые постройки. И ни одного человека.

– Так, слушай мою команду: надеваем защиту, противогазы, проверяем фильтры, помогаем друг другу загерметизироваться, берём дозиметр, вещмешки оборачиваем в пластик. На берегу идём быстро, защиту не снимаем, делаем всё быстро, ищем уцелевших или пункт эвакуации, предоставляем документы ответственным лицам и убираемся отсюда к чертовой матери. Если нет… – шкипер вздохнул. – Забираем всё ценное, грузим на катер и идём на север вдоль берега по морю.

– Понял, а что забираем-то? – Симонов потрогал свой тонкий нос.

– Я тут был пару раз, так что просто иди за мной, говорить мы не сможем. Берем запакованные продукты, воду в бутылках/баках внутри помещений, аптечки и любые медикаменты, оружие, если найдём – дизель. Не знаю, всё, что может быть полезно, и не отравлено радиацией. Нужно быть предельно осторожными в зданиях, видал? – передав бинокль товарищу, Виктор стал доставать химзащиту.

– Вот это дела! Это их изнутри так разворотило? – дозорный присвистнул.

– Видать, когда все бежали, это дурни боекомплект оставили, не успели разрядить, вот оно и рвануло, – шкипер начал одеваться.

Они оделись, тяжело дыша в противогазах, защитили вещи. Симонов спрятал паспорт в передний карман робы как-то уважительно и по-особенному, словно билет на ковчег. «Может оно так и есть… хоть бы оно так и было», – подумал Смутьянов и встал за штурвал. Симонов включил радиостанцию и следил за дозиметром.

Берег надвигался на них мертвым куском земли, совершенно без признаков жизни. Лишь огонь весело плясал свою безумную деструктивную пляску на останках человеческой мощи. Моряки пришвартовались прямо на стенку, выкинули кранцы и спрыгнули на берег. Действовать надо быстро – Смутьянов махнул рукой. Дозиметр выдавал неопасные значения, но долго здесь находиться было нельзя – уже на подходе они заметили тонкий слой желтовато-серой пыли на земле. Они шагали осторожно, стараясь не поднимать клубы пыли. Поднявшись на стену, увидели то, что не было видно с моря.

Всюду, по всему пирсу, были тела. Растерзанные, разорванные, целые, словно уснувшие – вокруг лежали моряки. Ужасное зрелище перехватило дух, и шкипер с дозорным согнулись, будто под невидимым ударом. Они лежали вокруг, видимо, пытались бежать в сторону от корабля – многие из них просто не достигли ворот КПП, чтобы выбраться на свободу. Бедные, несчастные люди, закончившие свои дни на берегу Балтийского моря, они лежали вповалку, залитые запекшейся кровью.

– Итя!…Итя, ета изумие акое-то! – Симонов закричал, схватившись за голову в противогазе. – Итя! Ета што тагое?!

– Исец ето… – стекла противогаза запотели, по лицу шкипера текли слезы.

Дозорный покачнулся и хотел сесть на землю, но Смутьянов его подхватил и тряхнул.

– Нзя! Аставить! Едем! Идём! – он с силой толкнул Симонова в сторону от ворот, к другому выходу, где стенка выходила на конфетный завод.

Они шли, покачиваясь, в шоке от увиденного, в сторону складов и лодочной станции. Как такое могло произойти? Наверное, большинство просто струхнуло, увидев взрывы, и, забыв про инструкции, рванули вон с кораблей. Давка, взрывы, быстрая смерть. «Упокой их, Господи…»

Они прошли через здание конфетного завода. Цеха были пусты, люди бросили рабочие места, спустились в убежище или направились на эвакуацию. Везде валялись мешки с сахаром, банки сгущёнки, перевернутые коробки конфет. Конвейер замер. Шкипер бегло осмотрел всё, подметил, где кабинет начальника производства и они двинули дальше, к выходу в город.

Радиационный фон неуклонно спадал, как и предвещал Смутьянов, но время шло и костюм с противогазом давали всё меньше защиты, а дозиметр показывал отклонения от нормы. Двое моряков двинулись по улице маленького городка – стоило найти местное отделение милиции, возможно, там есть какие-то указания для эвакуирующихся. Город выглядел запустевшим и разрушенным. Люди либо оставались в своих домах, либо бросали все и уезжали из города. На улицах никого не было, кроме горящих домов и случайного мусора. Очевидно, что пожары были исключительно бытового характера – взрыв газа, спровоцированный брошенным утюгом или обогревателем, мог разворотить половину многоквартирного дома. Да мало ли что, даже повреждение проводки могло за неделю вызвать пожар и разрушить дома дотла.

Двое моряков шагали по брусчатке латвийского городка, шурша костюмами химзащиты и полиэтиленом на вещмешках, тяжело дыша через фильтры противогазов. Смутьянов шел позади дозорного с дозиметром, соображая, где точно он видел полицейский участок. Пройдя триста метров, они увидели здание из красного кирпича с синей надписью. «Ну, слава Богу, хоть нашли быстро».

Пыль поблескивала в потоке света из карманного фонарика шкипера – внутри было тихо. Он осторожно шел, высвечивая раскрытые двери кабинетов, ища глазами хоть одну зацепку, почему город был оставлен, и в каком направлении двинулись выжившие. В темноте свет фонаря выхватил фигуру милиционера.

– У свала огу! – Симонов радостно подбежал к сотруднику милиции, спящему за столом, положив голову в фуражке на журнал. – Амы уш дували нэд ниго…

Как только дозорный тронул милиционера за плечо, тот опасно накренился со стула и Симонов сразу его подхватил, облокотив на стол. Смутьянов подошел, открыл веко молодого человека.

– Ертв, Сав, – шкипер по-отечески погладил усопшего по коротко стриженной голове. У парня было странное выражение лица, будто он уснул и видит хороший сон, улыбается. Обессилев от дороги и пережитого, Смутьянов рухнул на стоящий рядом стул, стянул противогаз – внутри здания радиационной пыли не было, дверь и окна отделения были закрыты. Рядом, прямо на пол сел Симонов, стянул маску, кинул её на колени и горько заплакал, спрятав старческое лицо в ладонях.

– Это была хорошая смерть, Слав. Тихая, спокойная, он даже и не понял наверняка, что происходит.

Но Симонов всё не мог успокоиться, и Виктор понял, почему – все повторялось. Ситуация на маяке, когда их, двух старых дураков смерть пощадила, а молодой парень отправился на тот свет. Несправедливо. Горько. Неизбежно.

Виктор глубоко вздохнул и, осторожно подняв голову милиционера, взял журнал. Десять дней назад в городе было всё спокойно: поймали пару щипачей в тролейбусе, помогли семье с ребенком угомонить соседей алкоголиков. Записи про начавшийся апокалипсис не было, была запись о начале беспорядков и фраза в конце: «Точки эвакуации не назначено». Оказалось, связь с Ригой перервалась, даже соседняя Клайпеда молчала – очевидно, связь вырубило сразу после взрывов, милицейская рация также отказала. О погибших не было указано, а особенно странным казалось то, что этот дежурный остался на месте и просто исполнял свою работу. Он был на службе. На ней и остался.

– Такой расклад, Вить: город увидел взрывы, был в панике, все бежали прочь. Связи у них не было – ни по телефону, ни по рации – никакой. Последним значится, что точка эвакуации… не указана точка эвакуации, – Смутьянов бросил журнал обратно на стол.

– Вот беда-то… беда… – дозорный сидел и качал головой. – Что делать-то будем?

– Действуем по второму плану – собираем, что можем, и возвращаемся на катер, – Виктор встал. – Но сначала поднимемся на крышу и посмотрим, что и где.

Они надели противогазы и стали подниматься по винтовой лестнице на крышу здания, благо оно было достаточно высоким, ввиду древности постройки и отличия от пятиэтажек вокруг. Моряки спокойно открыли деревянную дверцу наверху и начали осматривать город и окрестности. Смотреть в бинокль через противогаз было не совсем удобно, но иных вариантов не предусматривалось. Картина была ужасная – город выгорел почти наполовину, в некоторых местах до сих пор полыхали пожары, улицы были завалены мусором и брошенными автомобилями и автобусами. Искать здесь было нечего, но Смутьянов подметил в другом конце улицы универмаг и гастроном. Симонов же больше осматривал окрестности, подмечая примерное расположение других городов и их состояние – большинство было в дыму.

– Итя, лянь! – дозорный ткнул товарища в спину и указал на север. Смутьянов приложил бинокль к глазам.

– И то там?

– Орот е орит, урья воя ашка! – Симонов повернул товарища ровно на цель. – Авилоста цела!

Шкипер, наконец, сообразил, что пытался ему показать Вячеслав – прибрежный город Павилоста не дымил и, возможно, остался цел. Значит, его догадка может быть верна, и города на севере не подверглись атаке. Следующая цель была определена.

– Уодим. – Виктор махнул рукой и они стали спускаться вниз. Шагая по лестнице, Виктор решил посмотреть оружейную комнату, Симонов одобрил его намерение. Ключи нашлись в кармане дежурного. Моряки отперли цинковый шкаф, забрали два противогаза, четыре фильтра к ним, ТТ, две обоймы и пачку патронов. Оба ощущали беспокойство – ограбить милицию, а потом попасться с оружием и патронами властям не выглядело разумным, но, с другой стороны, города могут быть и не под контролем властей, а бандиты и мародеры не спросят, откуда у них пистолет.

Всё кинули в сумки для противогазов, повесили на себя и вышли на улицу, направившись к магазинам. На удивление, ничего не было тронуто, словно жители так спешили, что даже не позаботились о провианте. Возможно, их спешно эвакуировали где-то дальше, и в еде не было нужды. Моряки распаковали вещмешки и выкинули все лишнее, заменив более ценным грузом – консервами, крупами, чаем, кофе, сигаретами и водой в бутылках.

– Атрика! Иктория! – Симонов вытащил из подсобки пыльный ящик с чем-то гремящим.

– То што? – отложив в сторону рыбную консерву, Виктор подошел ближе. – Ать чсна!

– Ино! Асноэ, здоловое! – смеющиеся глаза дозорного проглядывали из-за стекол противогаза.

– Крекрасно, ери ару, – шкипер похлопал его по плечу и вернулся к упаковке мешка.

Через пару минут они вышли из гастронома и заглянули в универмаг. Тут картина была другая – развороченные полки, разорванные коробки, разбитые витрины – всё свидетельствовало об учинённом погроме. Виктор достал пистолет и снял с предохранителя. Дав знак Вячеславу остаться у входа, он собрал несколько запечатанных кусков мыла и изоленту, после чего покинул магазин вместе с товарищем.

Он странно чувствовал себя после этого похода за «покупками». С одной стороны было абсолютно четко понятно, что это никому не нужные вещи, многие из них уже пропитаны радиацией и непригодны. А с другой, он чувствовал себя грабителем и мародером – забрал ключи у трупа, украл оружие, вломился в магазин за едой, забрал вещи. А ведь их сделали советские люди, работяги, которым нужно кормить семью. Они трудовые часы отдали за эти вещи, чтобы какой-то негодяй смог их вот так просто присвоить себе. Стыдно.

Моряки снова прошли через здание завода, захватив по дороге пару банок сгущёнки из подсобки, благо там не было пыли. Они могли достаточно облучиться, чтобы пострадать от лучевой болезни, но сил быстро идти уже не было. Спускаясь к катеру, пройдя мимо погибших людей, Виктор заметил его – целый сторожевой корабль, стоявший на отдалении. Наверное, он был разряжен и находился достаточно далеко, потому разрыв боезапаса на нём не отразился.

– Той! Атер, я оверю иду, ожет эсть чво, – Смутьянов похлопал товарища по плечу и показал на целый катер. – Обро?

– Обро! А авожу, ду ебя и уотим! – Вячеслав спустился к кораблю и скинул переданный вещмешок на борт. Виктор направился в сторону судна. Взойдя по трапу, по старой привычке приставил руку к голове, отдавая честь флагу. На борту его интересовали две вещи – медпункт и рубка. Корабль был пуст, все вещи были на местах. Судя по тому, что он видел у ворот, вывод был только один: экипажи оставили судна по приказу. Четкому, ясному, срочному приказу оставить всё и бежать из города. Оружия для обороны у них не было, выводить корабли в море было поздно и, ожидая ракетного удара, приняли решение спасать живую силу – экипаж. «Не вышло, братушки. Земля вам пухом».

В медпункте Смутьянов забрал почти всё, вплоть до глазного хирургического набора – предусмотрительный фельдшер закрыл люк, и радиация не попортила эти бесценные вещи. В рубке нашелся журнал, но он обрывался на заметках, сделанных тремя часами ранее, чем Виктор услышал предупреждение капитана Харитонова.

Вернувшись, шкипер грустно оглядел базу и вывел катер в море – дальше, вдоль берега, на север. Прочь, берег в огне.

Глава пятая. На север

Берег становился все дальше. На нем остались огонь, смерть и надежда на скорое спасение. Ничто его больше не потревожит, этот город семи ветров. Пожары стихнут, дожди смоют пыль, а тела истлеют. Есть ли мертвым разница как лежать?

Виктор вздрогнул от неприятной мысли и остановил двигатель. Они с Вячеславом сняли костюмы, противогазы, пакеты с вещмешков и всё это тщательно отряхнули за борт. Пыль легко счищалась, а влажная ветошь не оставляла и следа. Ради интереса Симонов смерил дозиметром воду за бортом – фона не было, видимо, прибрежные воды очистило течение.

Время было, цель была ясна, но в души моряков проникла тень отчаяния. Надежда на быстрое спасение – была ли она? Или они никогда по-настоящему не ожидали увидеть военных, спасателей и какое-либо начальство? Апатия. Усталость. Неуверенность в курсе. Они посмотрели друг на друга и слегка улыбнулись: два старых дурня, которым на веку посчастливилось пережить конец света, избежать травм и болезней. У них были безопасное судно, цель и ресурс, им ли печалиться?

– Везунчики, мать их, – сплюнув за борт, Смутьянов улыбнулся.

– Баловни Посейдона, товарищ старший мичман, – Симонов развел руками.

– Ладно, давай здоровье поправим, не дай Бог что… – шкипер достал связку таблеток в пакете, который нашел на корабле. Разорвав бумагу, отсыпал по паре пилюль из каждой пачки и передал дозорному бутылку с водой.

– Витя, а это что такое-то вообще? – спросил Симонов, заглотнув всю пригоршню.

– Витаминный винегрет, противорадиационный: витамины, таблетки йодистого калия, противовирусное, – второй моряк выпил такую же пригоршню таблеток. – Я не медик, но кое-что знаю.

– Понятно, вопросов не имею. Только что это такое – калий йодистый? – поморщившись, Вячеслав зажмурил глаза.

– Таблетки такие, радиацию выводят за счет йода. Вот ты соль морскую ешь? Там он есть, только в таблетках концентрированней. Я знал, что он может у медиков быть, как и прочие антирадиационные средства, но вот найти в наличии – большая удача. Видать, начмед там хороший был, приберег.

– Ну, раз человек хороший был, хозяйственный, так мы, того, помянем? – Симонов весело подмигнул и ловко извлек бутылку красного из вещмешка.

– Выпить есть, а повод найдется. Вино тоже полезно, если умеренно употреблять, – одобряюще кивнул Виктор. – Только замерь сначала, не хватило бы ещё радиации хапнуть.

Вино разлилось в две фляги, вскрылась банка латвийских шпрот, дозиметр показал отсутствие фона и два моряка чокнулись сталью, сделав по паре глотков. Вино было терпким, с миндальным привкусом, и вязало язык. Вилки, аккуратно замотанные в ветошь, опустились в банку с маленькой рыбкой. Ирония судьбы: мир вокруг горел, а двое товарищей распивали вино с добротной закуской, словно не на спасательной миссии, а на катерной прогулке. Настроение поднялось, из припасов было уничтожено ещё две банки шпрот и две пачки галет вместе с бутылкой воды.

В голове у Виктора приятно зашумело от непривычки, он убрал остатки трапезы, смахнув галетные крошки за борт. Нужно двигаться – скоро стемнеет. До Павилоста они доберутся затемно, но стоит ли идти в город ночью?

– Слав, дело есть, – моряк утер масляные губы рукавом робы. – Как добираться будем? Нам идти отсюда средним ходом часа полтора, уже смеркаться будет как в город войдем. Если что не так, то придется рядом с берегом ночевать, на якоре, померзнем.

– Да, ночью точно померзнем, коли в море не снесет, – Симонов нахмурился. – Но и на полпути вставать тоже не добро, верно?

– Верно, – покачал головой шкипер.

– Тогда решено – идем в город и там остановимся. Коли совсем худо будет, то с прожектором пройдем пару километров и на берегу лагерем встанем.

– Толково, двигаем, – Виктор встал за штурвал и завел мотор. Симонов пристроился рядом у радио, чтобы слушать эфир, пока катер идет вдоль берега.

Много ли нужно человеку для счастья? Полный желудок, минимальное общество и план на ближайший день. Мы не так далеко отошли от животных, которые порядком проще человека относятся ко всему. В них нет наносного, лишнего, не откровенного. Остальное додумано нами – потребителями термически обработанного белка, повелителями огня и изобретателями одежды. Всё намного проще.

Они пошли вдоль берега, наблюдая пустые и разрушенные дома, брошенные машины и пожары. За поворотом показался причал – Павилоста была рядом. Моряки надели на себя костюмы, которые успели высохнуть от влажной уборки, проверили дозиметры, упаковали вещмешки. Припасы решили оставить на борту. Осмотрев друг друга, неожиданно рассмеялись – выглядели они довольно нелепо.

– Ну и чудище ты, Михалыч, ей богу! – Симонов ткнул товарища в плечо. – Такого увидят, так застрелят с испугу!

– Ничего, два инопланетянина рядышком лягут, обидно не будет, – Виктор засмеялся и надел противогаз.

Катер вышел ровно напротив лодочной станции, и моряки жадно припали к окулярам бинокля. Увиденное поразило их – город был совершенно цел! Лишь время повредило старинным домам и доку. Постройки выглядели словно игрушки – никакого пожара или мертвых тел, будто жители просто спят после обеда и сейчас выйдут прогуляться по пирсу.

– Ичего э онимаю! – Симонов развел руками и отдал бинокль Смутьянову.

– Таа, елааа! – шкипер просмотрел весь берег, особенно просматривая окна домов. – Идем!

Уверенной рукой Виктор направил катер прямо под крышу ремонтной станции, она была пуста. Симонов спрыгнул за борт, пристроил кранцы и закрепил концы. Внутри было тихо, темно и лишь серое небо давало небольшой свет через отражение. Шкипер заглушил мотор, включил карманный фонарик и пошел первым. Электричества не было, а вот инструмента хватало, что-то могло пригодиться, но это пусть Симонов разбирается на обратном пути.

Они вышли в город и двинулись вдоль побережья. Симонов неплохо знал город, потому как раньше жил в Павилосте. Цель похода была идентичной походу в Лиепая: поиск выживших, информация о точке эвакуации, информация о зараженности и разрушениях, поиск провианта. Вдруг Вячеслав резко затормозил и начал тыкать пальцем в дозиметр.

– Што лучилос? – Смутьянов обошел его спереди и уставился на прибор.

– Ломался, ерт! – дозорный крутил ручку настройки, но счетчик показывал идентичные показатели – радиации нет. – Ай овую тарею!

Батарейка была заменена, старая уложена в вещмешок, но дозиметр показывал одно и то же: радиоактивный фон в норме, никаких превышений.

– Ичего не онимаю! – Симонов развел руками.

Виктор огляделся вокруг и снял противогаз. Вздохнул полной грудью и пригладил волосы.

– Дурак ты старый! Посмотри вокруг внимательно, – шкипер стер пот со лба и стал убирать противогаз внутрь сумки. Дозорный долго озирался вокруг и изумленными глазами наблюдал за товарищем.

– Да пыли нет, гаки в сраки! Не дошла сюда радиация, Слава, чисто тут, – шкипер засмеялся и толкнул товарища в плечо. Тот тоже снял противогаз и отдышался.

– Ничего не понимаю… Вить, это как так вышло?

– Да просто: море рядом, вокруг лес, ветер в другую сторону был. Стечение обстоятельств, так сказать! Может и дальше на север всё чисто, черт его знает. Дозиметр исправен, чисто тут, он же с Лиепая не щелкал! Мы как пристали к берегу, я и не заметил, что пыли-то нет, там-то пыль была желтая, сразу видно, – Смутьянов развязывал перчатки химзащиты.

– Это верно, это да… а если она невидимая? Не сдохнем, а? – Симонов испуганно посмотрел на шкипера.

– Она и есть невидимая, только вот прибор врать не будет, а другого у нас нет. Авось не сдохнем. Ну, я так думаю, – Виктор поднял палец вверх и направился дальше по улице.

– Одно меня смущает, Вячеслав Игоревич, что люда нету – ни живого, ни мертвого. Сколько тут народу живет?

– Да прилично живет, только… какой день сегодня? – Симонов нахмурился.

– Пятница, кажись, – шкипер откинул рукав и посмотрел на командирские часы. – Точно, пятница уже.

– Так ничего странного! Народ здесь молодой, работящий, стариков да детей мало, вот они в понедельник тот и уехали! Поутру почти все на производство уезжают, на завод консервный. За ними автобусы высылают, так они возвращаются только заполночь.

– Тогда понятно, – Виктор зевнул. – Значится, почти все уехали утром, а днем оставшихся эвакуировали, может попрятался кто по подвалам.

Моряки шли дальше молча, пока не наткнулись на здание милиции. Внутри никого не оказалось, милиционеров не было, а в журнале дежурного значилась эвакуация на улицу Лелас лела, в бомбоубежище под одним из домов. Там был то ли бункер, то ли просто убежище, но всё оставшееся население направили туда.

– Дошли, как думаешь? – шкипер задумчиво закусил губу.

– Времени было не много, но идти недалече. Думаю, старики попрятались по домам, взрослые с детьми укрылись, только нет их там, неделя прошла, Вить, все уже уехали.

– Так город чист! Смысл было уезжать, если тут безопасно? – Смутьянов задумался.

– Может приказали, забрали военные или ещё кто. Неважно это! Может пылевой бури ждать не стали, не суть дела. Давай уже выдвигаться, мне эти походы не по нутру уже – Симонов выдал страдальческую мину.

Они вышли и двинулись к убежищу, благо было совсем рядом. Шаги гулко раздавались по мостовой, ветра не было, всё замерло. Вот уже рядом, за углом было бомбоубежище, но что там?

Зайдя за угол, моряки пошатнулись и поспешили опереться на стену. Словно в плохом сне всё повторялось, снова и снова смерть шла впереди них. Вдоль узкого проулка лежали мёртвые тела – будто какая-то неведомая сила собрала несчастных в одно место на заклание. Вонь стояла неимоверная, тела начали разбухать и разлагаться, на мостовой были лужи испражнений. Странная реакция человеческого организма: мы расслабляемся полностью лишь после смерти, при этом теряя контроль над желудком и мочевым пузырем. Едкая насмешка природы над самоубийцами, да и над всеми другими, почившими без подготовки.

Улица была устлана мертвецами – тут были дети и старики, лежало несколько рабочих с лодочной станции и трое милиционеров. Моряки поспешили натянуть противогазы, хотя это почти не спасло от удушающего зловония. Симонов сполз по стене, держась за сердце, и сел прямо на камень. Виктору хватило мужества, и он неровными шагами подошел к ближайшему телу. Мальчик, лет десяти, белобрысый. Тело было в позе эмбриона, с поджатыми к груди коленями. Шкипер склонился и увидел, что мальчик держится двумя руками за горло, словно задыхаясь. Сосредоточившись, Виктор перешел к другому погибшему, и ещё одному – клиническая смерть наступила от удушья, несомненно.

Он вернулся к Симонову и сел рядом.

– Адохнулись. Се.

– А? – невидящими глазами дозорный посмотрел на товарища.

– Задохнулись. У сех леды удушья, – Виктор показал на горло руками. – Адо идти альше, ут ожет ыть апасно.

Они помогли друг другу подняться и побрели обратно к морю. Какая-то неведомая отрава поразила всех жителей, а ведь они могли спастись. Ракета или диверсия, но попадание было прямо в цель – единственное место, в котором жители могли спастись. Никто не уехал. Наверняка они остались здесь, не достигнув убежища. Не было эвакуации, как и в Лиепая. Люди просто умерли от какой-то заразы, прикончившей их по пути. Времени и средств разбираться в случившемся нет, нужно убираться, и подальше.

Глава шестая. Глад и мор

Моряки почти подошли к лодочной станции, когда заметили, как изменилось небо. С моря шли тяжёлые свинцовые тучи с раскатами грома. Черной клубящейся тварью они наползали на город. Первые ядовитые капли уже упали на стёкла противогазов, и моряки рванули в ближайшее укрытие – подвал старого дома. Симонов отодвинул товарища и выстрелил в замок, ячейка выпала, и они ввалились внутрь. В темноте упали, наткнувшись на что-то под ногами. Виктор включил фонарь и осветил помещение. На лестнице подвала лежали тела, видимо, жильцов достала та же зараза, что и людей на улице. Знаками показав Симонову, что трупы надо вынести, Смутьянов скинул мешок и взялся за ноги усопшего. Они с Вячеславом уже обсуждали эту опасность – ядерный дождь должен был пойти минимум через неделю, но осень поторопила его. Сейчас выпадали остатки той пыли, что накрыла поражённые города – ядовитый, губительный дождь шел по всему побережью, а может и дальше.

Когда моряки вынесли последнее тело, они, шатаясь, спустились в глубину подвала. Это было старое бомбоубежище, времен Второй Мировой, с покрытыми плесенью стенами. В углу стояла стальная койка, с труб капала вода, а вдалеке, за многочисленными ящиками, была дверь. Дозорный и шкипер сняли противогазы и закрыли дверь подвала – за ней бушевал смертоносный шторм. Сколько они здесь пробудут? Припасы остались на лодке, отсюда нет выхода, воздух и вода могут быть отравленными.

– Держи, Слав, надо принять, – Виктор вскрыл несколько пачек таблеток и высыпал горсть пилюль в руку Симонова. Они молча запили препараты и сели на скрипящую сетку койки. Обсудить дальнейшие действия было необходимо, но совершенно не хотелось. Товарищи чувствовали себя замурованными в склепе, в окружении мертвецов, закрыв своими руками дверь. Виктор выключил фонарик, и всё погрузилось во тьму.

В стороне от них, еле слышимый за шумом дождя, возник скрип открывающейся двери. Той самой, что Смутьянов подметил, когда они спустились. Оба моряка вскочили, Виктор включил фонарь, а Симонов снял с предохранителя пистолет, направив его на дверь. Сначала им показалось, что перед ними приведение. Полупрозрачная кожа, тонкие ручки, белоснежные волосы и испачканное кремовое платьице превратили вышедшую девочку в настоящего призрака. Смутьянов от неожиданности даже не опустил пистолет. Они так и стояли – два перепуганных старика и девочка с сонным видом. Моряки потеряли дар речи от неожиданности, и тогда заговорила она:

– Кушать дай.

Стариков пробрала дрожь, но они пришли в себя – Симонов опустил и спрятал пистолет, а Смутьянов кинулся к ребенку, отталкивая в стороны ящики.

– Деточка, золотце, да откуда же ты? – встав на колени и ощупывая лицо ребенка, Виктор не мог поверить этому чуду. Живой человек! В этом аду! Через столько времени! Да как же это так?

– Кушать дай! – девочка сонными глазами смотрела себе под ноги без босоножек, совершенно не обращая внимания на старика.

– Кушать? Сейчас, золотце, чудо ты мое, сейчас! Слава тащи харчи, быстрее! – Виктор метнулся к товарищу, а тот уже достал второй фонарь и вытаскивал из вещмешка галеты, две консервы и бутылку воды.

– Да открывай ты, черт старый! – шкипер сердито кинул кортик дозорному, разрывая на ходу упаковку хлебцов и подбегая обратно к девочке. – На, деточка, возьми, держи!

Моряк вложил галету в руку ребенка, сжать пальцы девочка не смогла, видимо силы покинули её. Но как только моряк поднес пищу ко рту девочки, она яростно вцепилась в хлеб, больно укусив шкипера – тот одёрнул от неожиданности руку. Видимо, только запах пищи мог вернуть силы этому маленькому мученику нового мира. Она грызла галету с какой-то особенной жадностью, мыча и пуская слюни, словно обезумев от голода. Следующие хлебцы она вырывала из рук моряка и также ела. Виктор приказал Симонову переложить тушенку в пластиковую коробку от дозиметра – девочка могла запросто пораниться об острые края банки. Она съела пачку галет и банку тушенки, после чего села на пол и прошептала хриплым голосом:

– Пить дай.

Смутьянов осторожно прислонил горлышко бутылки к её губам, аккуратно придерживая дно. Ребенок пил жадно, огромными глотками, осушив ёмкость почти полностью. После этого она легла на пол и сразу уснула. Виктор обессилено опустился рядом – слишком много пережито в один день. И, похоже, это только начало.

– Слав, давай ночлег организуем, – шкипер устало встал, поднял девочку на руки и понес к кровати в углу. Симонов разложил вещмешки, постелив свой костюм химзащиты. Смутьянов закутал ребенка в какое-то подобие спального мешка и сел на ящик. Говорили шепотом.

– Вить… она как тут выжила-то, а? – Вячеслав кивнул на спящую. – Тут же все перемерли, как мухи.

– Не знаю… даже придумать не могу. Безумие какое-то. В рубашке родилась девчушка, не иначе, – шкипер взъерошил седые волосы на голове.

– Может в угол куда забилась, так её газ этот, отрава и не достала? – Симонов потер нос.

– Может. Не знаю я, Слав, уже устал думать, хоть ложись и помирай, – Виктор устало покачал головой.

Спящая зашевелилась и обернулась к сидящим морякам.

– Кушать дай. Пить дай.

Виктор направил на неё фонарь, подошел и погладил по голове.

– Нельзя больше, детка, иначе тебе плохо будет. Ты же долго не кушала до этого?

Она вдруг звонко засмеялась:

– Нееет, кушала-кушала! Вкусно кушала! – девочка захлопала в ладоши, и эхо пронеслось по подвалу.

– Что же ты кушала, деточка? Мама и папа кормили, сама нашла?

– Мама кормила, мама кормила, а папа нет! Папа невкусный! – она снова засмеялась и закрыла лицо ладошками, как делают стесняющиеся дети.

– А где они, детка? – Смутьянову стало не по себе, и он сглотнул.

– Вота!

Товарищи, роняя ящики, отшатнулись от ребенка. Она достала из карманчиков своего платьица два продолговатых предмета с чем-то блестящим у основания. Стариков чуть не вырвало, ведь в этих предметах они признали пальцы с обручальными кольцами. Моряки часто дышали, пытаясь осознать произошедшее в этом подвале до их появления.

– Кушать дай! Есть кушать? – девочка, улыбаясь, уставилась на моряков, и только при свете фонаря, осветившего её лицо, они увидели абсолютно белые глаза без зрачков. Она была слепа. Причиной было либо химическое оружие, либо вспышка ядерного взрыва.

Вдруг она подпрыгнула на кровати и побежала в сторону двери. За секунду поднявшись по лестнице, девочка распахнула стальную дверь и исчезла в стене дождя. Моряки не сразу осознали произошедшее. Как только они поняли, что может произойти с ребёнком под радиоактивным дождём, Смутьянов кинулся натягивать противогаз и перчатки, через секунду он выбежал следом, и его силуэт растворился в непроглядной тьме.

– Витя! Витя вернись! Сдохнешь же, идиот! – Симонов стоял, освещая порог, с дозиметром в руках. Счетчик выдавал сильное загрязнение. Вглядевшись в темноту, он лишь пару раз заметил промелькнувший свет фонаря Смутьянова где-то дальше по улице. Наконец, тот появился и, так же быстро, как до этого исчез, забежал вглубь подвала. Вячеслав зашел следом.

– Ну что, нашел? Ох ты, дурень старый, ну куда же ты, там же ядом чистым поливает на улице! – Симонов сокрушенно качал головой. Виктор снял противогаз и мигом сбросил костюм химзащиты, зашвырнув его в угол.

– Нет, не нашел, водой меня облей, быстро! – дозорный уже доставал бутылки, а Смутьянов сбрасывал одежду на пол. – Лей давай!

Он быстро вымылся, после чего съел сразу горсть таблеток, обильно запив её водой. Дрожа от холода, он залез в РХБЗ Симонова и направился к двери.

– Витя! – дозорный кинулся было к штурману, но остановился на полпути. Тот строго посмотрел на товарища и уверенно закрыл дверь, привалив её стоящей рядом трубой.

– Не спорь, – устало прошагав к кровати, Смутьянов лег и отвернулся к стене. Шум на улице стих. Дождь кончился.

Глава седьмая. Горячка

Пробуждения не было. Пробуждения в это утро не было. Была темнота, запах озона и тусклый свет карманного фонаря. Скрип стальной койки, затхлость и, полные ужасов, сны. Утро умерло в подвале старого дома.

Перед глазами всё плыло, старый шкипер сильно кашлял, он был болен. Действительность превратилась в калейдоскоп из фрагментов последних событий. Временами он приходил в себя, пытался сказать что-то Симонову, но в памяти отпечаталось лишь обеспокоенное худое лицо. Сон с кошмарами прерывался сильной рвотой и жаром. Останься моряк один, гибель от обезвоживания была бы неминуемой. Вячеслав заботливо подставил найденное ведро у кровати, делал компрессы, заставлял разгрызать таблетки и часто поил.

В одном из снов Смутьянову привиделось, что он парит у потолка подвала, наблюдая за собой, лежащим на койке, и прикорнувшим рядом товарищем. Это было странное чувство, схожее с комплексом ощущений при продольной качке, когда огромный корпус корабля поднимается на волнах. Была легкость, ничего не болело, ушла тревога и все мысли из головы. А потом все началось заново: головная боль, жар, потоки рвоты, невнятные просьбы к товарищу.

– Витя… Вить, ты меня слышишь? – Шкипер еле открыл глаза и повернул голову к говорившему. – Я выйду минут на 10? Ты уж побудь один.

– Во… воды, – хриплым голосом попросил Виктор и привстал на кровати. К его губам был поднесен алюминиевый ковш, полный теплой воды. Утолив жажду, моряк откинулся на вещмешок.

– Ну вот, гляди, оклемался! – Тихо и радостно сказал Симонов. – А я уж думал…

– Сколько я так провалялся? – Глаза шкипера блуждали по потолку.

– Да неделю целую, совсем плохой был. – Дозорный смутился. – Думал, каличем останешься.

– Нет… я теперь точно не сдохну. – Виктор вдохнул полной грудью, сжав кулаки.

Симонов отошел за водой и припасами, кратко обмолвившись, что радиационный фон спал, и он спокойно передвигается по городу. По возвращению, он помог Смутьянову обтереться влажной ветошью, сменить одежду и вывел его на свежий воздух. Солнце слепило глаза, ветер дул с моря, принося прохладу. Они стояли на улице мертвого города без защиты, словно и не было всего этого ужаса, этой войны.

– Слава, а заразы никакой нет? – шкипер опирался на плечо товарища.

– Дня три как. Вода ядовитая в почву ушла, а ветер, видать, яд с воздуха разогнал. Жить можно. – Дозорный подмигнул шкиперу.

Они вернулись в подвал. Смутьянов был еще слаб и Вячеслав взялся за приготовление обеда. Он кратко поведал о том, как ухаживал за больным, пережидал радиоактивный дождь, решился выйти за припасами и приспособился к быту в подвале. Когда всё было готово, моряки скромно пообедали и легли поспать. Смутьянов впервые заснул спокойно, видимо, настежь открытая дверь подвала и свежий ветерок улучшали его самочувствие.

Проснулись вечером, изрядно продрогшие, закрыли дверь и поужинали: Симонов приспособил для готовки и обогрева старый примус с маяка, забрав его с катера. Виктор выглядел лучше, ел с аппетитом, слушал внимательно. Немного поговорив, снова легли спать, но уже подперев дверь подвала трубой.

Они оба были рады тому, что шкипер поправился. Больной человек в отряде – неподъёмная ноша, если нет врача. Но так проверяется дружба, так она закаляется в пылу испытаний и бед. Потому, пламенные речи на страницах советских учебников не пустой звук, не прописная истина, не фарс. Дружба – это жизненно важная зависимость одного человеческого существа от другого. Между матерью и ребенком с первых секунд их отношений возникает не любовь, а дружба, в истинном её виде. Это отношение двух человеческих существ, при которых одно помогает появиться другому на свет. Это делается не по любви, не из нежности, а по необходимости помочь другому существу, потому что, иногда, дружба важнее, чем любовь.

Следующее утро было таким же солнечным и ветреным. Виктор уже ходил сам, сам принимал таблетки, выходил на воздух без поддержки. Как рассказал Вячеслав, в городе три магазина и в них достаточно припасов. Если экономно расходовать, то хватит ещё на месяц. Квартиры, которые смог открыть дозорный, практически не тронуты, там он обзавёлся новой одеждой и бельем для себя и Смутьянова. Центр не посещал, боялся заразы, но пару дней назад видел кошку, несущую котенка с места химической атаки – целую и вполне здоровую.

Догадки шкипера подтвердились – зараза, убившая людей, быстро выветрилась и ушла из воздуха в почву с дождем. Он уже давно слышал о разработках в области химического оружия – нервно-паралитический газ, который распадается в атмосфере в короткие сроки, идеальное оружие для освобождения территории от живой силы противника. Но кто посмел применить его против мирного населения? Наверняка знали, что в городе нет военных или правительства. Это был массовый геноцид в чистом виде. Химическое оружие применили, чтобы освободить территорию от людей.

Хладнокровный, расчётливый человеческий гений порождает новых Церберов на пути к своему величию – не к лучшей жизни, не к бессмертию стремится интеллект человека, нет. Он придумывает, как ему убить кучу людей, чтобы можно было жить в их домах, пить их воду, есть их хлеб. Это даже не захват. Насильник, бандит или оккупант заинтересованы в тех, кого берут в плен, жертвы его цель. Тут совершенно иное.

Виктор закрыл глаза и представил его: косматая голова неандертальца, замершая в кустах, следит за чужим племенем, которое делает что-то с землёй и корешками. У них отличная пещера – там много шкур и всякого другого, что может быть полезно и удобно. И тут в его недоразвитый мозг стучится мысль: «Как насчет того, чтобы такие штуки были и у меня? Большие, вкусные, удобные, теплые». – И на пути решения этой задачи он встает перед дилеммой краткого пути: пойти в свою пещеру и попытаться охотиться и работать, или пойти и отнять всё у других? Очевидно, путь насилия, злобы и подлости лучше и проще, это прямая между двумя точками, но как осуществить это наверняка, как провести прямую? И этот человек выходит из кустов, заносит каменный топор, снова и снова опуская его на головы несчастных земледельцев. Он освобождает их пещеру для себя, чтобы наверняка. До следующего такого же человека с топором.

И вот мы – развитое человечество с ядерными топорами, направившими их друг на друга, выбегаем на поляну и начинаем кровавую бойню. Нет, кости погибших не хрустят как раньше – они просто падают за занавес истории, как убитый актер на сцене. И в итоге остается один – не самый сильный, не самый умный, а самый удачливый, упавший под убитого и спрятавшийся под его телом. Он – единственный победитель в этой ядерной всемирной бойне. Его жизнь теперь на этой планете доминантна и его потомки теперь будут жить в самой удобной и теплой пещере.

Что это будут за люди? Вольётся ли в них с молоком матери спасительный ген, который заблокирует губительный инстинкт бандита, насильника и грабителя? Остается только надеяться, что человечество, пережившее войну, не сможет спокойно переносить насилие – ни рядом с собой, ни к самим себе. Оно не позволит себе попрать слабого и отобрать у него кусок хлеба, не позволит случиться заново той трагедии, которая перевернула их жизнь. Иначе мы обречены.

Греясь вечером у примуса, Виктор обсуждал с Симоновым дальнейший план действий. Договаривались долго: Вячеслав считал, что стоит остаться в городе, раз в нем безопасно. Смутьянов наоборот, что нужно двигаться дальше и искать какую либо помощь.

– Витя, нам хочется верить в лучшее, но пока расклад не в нашу сторону и безопаснее всего сейчас оставаться на месте. Твое геройство, например, стоило нам неделю времени. Кто знает, что будет дальше?

– Для меня очевидно, что даже в этой кутерьме осталась какая-то форма власти, бункеры за Уралом, что-то да осталось, не могло все сгинуть. Сколько мы тут просидим – месяц, два, три? Придёт зима и придётся искать припасы в других городах, деревнях, сидеть на рации. Да мы с ума сойдем! – Смутьянов всплеснул руками.

– А что, если нет больше ничего, Витя? Что мы, не дай Бог, последние выжившие в СССР? Мы выйдем из города на верную смерть, в никуда, нам кранты! – Вячеслав показал на примус тонким пальцем. – Нам думать надо, как приспособиться и выжить, а не за призраками гоняться. Не в том возрасте мы уже, мичман, чтобы по полям да долам бегать и «ау!» кричать.

– Ты, товарищ мой дорогой, предлагаешь такую же альтернативу – забыл, что я говорил насчет зимы? Это может быть второй ледниковый период! На консервах, отапливаясь сломанной мебелью, ты не протянешь полгода, верная смерть. Скоро в города войдут звери, если они живы, голодные и злые – как ты защищаться будешь? Твой вариант равно что лечь и умереть, мы только отсрочим всё, – шкипер зло сплюнул на пол и заходил по подвалу.

– Нет, Витя, тут куда не кинь, так всюду клин. Выбирать нужно самое рациональное, – покачал головой дозорный.

Сидели дальше молча, молча пили чай. Нет, они не поссорились, лишь высказались, а теперь обдумывали все плюсы и минусы этого важного решения. Легли в тишине, но долго не спали, ворочались. Что будет дальше? Вопрос лишь в сроках и информации. Знать бы точно, что запасов хватит и есть спасательные миссии, тогда можно протянуть до весны, если повезет. Но если нет – им конец. Знания – сила, особенно, когда они могут спасти твою жизнь, определить твои действия, показать верный путь. Нет знания – ты слеп и глух, можешь полагаться лишь на интуицию и удачу.

Такой роскоши у них просто не было, кажется, лимит их удачи исчерпался на пути до этого несчастного города. За окном тишина, холодает на улицах маленького мирного городка. Хотя, население его теперь состоит из двух человек, он не перестает быть городом. Мы живы.

Сон Виктора был краткий, беспокойный. Снова снилась та ночь, с погоней за ребенком. А стоило ли оно того? Всё это сопротивление, вся эта борьба – стоили ли все эти усилия того, чтобы закончиться вот так? Грязь, слякоть, ядовитые потоки воды с неба, беспричинный страх. За это они боролись?

Солнце не взошло. В кромешной тьме его гадко имитировали спицы молний, бьющие в море. Шторм не прекращался ни на минуту, вода грозила перелиться за порог и затопить подвал – тогда всё, бежать некуда. Останется умереть в этом старом, затхлом подвале, захлебнувшись ядерным дождем. Ради этого было всё? Ради ничтожной, глупой смерти, отсроченной двумя неделями?

Но наступило спасительное пробуждение, потому что легкий сквозняк заставил Симонова встать и зажечь примус. Он грел руки, слегка подпрыгивая, чтобы согреться. Виктор поднялся на кровати, сел и улыбнулся, смотря перед собой.

– Утро доброе, Вячеслав Игоревич!

Дозорный слегка опешил и уставился на шкипера.

– Смутьянов, ты умом тронулся что ли? Какое доброе, мы дверь вчера забыли закрыть, я замерз как собака! – Вячеслав продолжил свои манипуляции над огнем.

– Если бы ты меня не разбудил, я бы дальше эту дрянь смотрел, будто мы тут сдохнем, прям в подвале, – взъерошив волосы, шкипер встал.

– А, ну тогда доброе, Виктор Михалыч! – развел руками дозорный.

Они быстро поужинали и уже пили чай, когда Смутьянов созрел переговорить вчерашнее решение.

– В общем, товарищ дозорный…

– Короче, Вить… – два моряка начали одновременно и засмеялись. Шкипер кивнул:

– Говори ты первый, Вячеслав.

– Короче, дума у меня такая, Витя – прав ты. Будем реалистами – идти все же надежней, чем остановиться тут. Я прикинул примерно, что да как по припасам, по защите и так далее – зима нас похоронит, это точно. А ждать не стоит, потому как море встать может, шторма будут, тогда бежать будет некуда.

– А насчет наземного пути думал? – Виктор отпил из кружки.

– Думал, думал, да не придумал ничего. Пусть найдем мы машину – пешими передвигаться последнее дело – я её починю, бензина найдем немного, а как потом заправляться, куда двигаться? Вскрывать машины по дороге слишком затратно по времени, в городах может быть радиация, АЗС тоже нужно уметь использовать. Нет, слишком большой риск, да и выбор у нас есть – катер стоит, дизеля в бочках на станции полно, направление мы знаем, на море точно безопасно.

– Верно мыслишь, я про то же подумал – будем держаться у берега, так и шторма нам не страшны. Пойдем на север, будем проверять побережье, авось и найдем кого. Соберём здесь всё, что найдем и двинемся. Готовиться надо начать сейчас, выйдем в море через два дня.

– Добро, – кивнул дозорный.

– Значится, я займусь картами, расчетами и сбруей, а ты возьмись за катер и припасы. Лучше меня город знаешь, да и не совсем поправился я ещё.

Симонов отправился с вещмешком на улицу, а Виктор засел за карту. Тяжело выбрать пункты, когда не знаешь точных координат поражённых городов. Основываться на смутных воспоминаниях дозорного не самый надежный вариант. Всё примерно, на глазок, навскидку.

Рядом Рига. Наверняка погибла, даже если по Лиепая вдарили, тут сомнений нет. Венспилс? Городок небольшой, может и цел остался. Дальше… дальше Саарема. Остров с песчаной косой на севере. Если Риги нет, то остается только решить, как идти дальше на север: пойти по берегу Сааремы в Рижском заливе или по внешней стороне, с моря. «Если с Риги все снесло в море, то залив может быть заражен – будем решать по ситуации». Значит Саарема, пойдем со стороны залива, небезопасная зона одна – Ирбенский пролив.

Вдруг Смутьянову стало отчаянно тоскливо. Он вспомнил, что уже лет пять не был на родине, в Рязани, не навещал родные могилки на местном погосте, не видел старинных друзей. Родина… есть ли она? Живы ли её поля, леса, пыльные дорожки? Целы ли деревянные домики у железнодорожного полотна? По щекам старого моряка потекли слезы.

Сейчас он на чужбине. Как не обзови землю, куда не поставь столбы границы, сколько не проживи на этой земле, но чужбина всегда остается чужбиной. А как хотелось бы пройтись к родному дому, сесть на лавочку в палисаднике… «Господи, как же получилось так…»

Надвигался вечер, а дел было полно. Смутьянов вытер слезы рукавом и отметил четыре точки на лоцманской карте, проведя прямые. Путь ясен, цель понятна, остается лишь собрать все и выдвинуться.

Глава восьмая. Водоворот

Солнце ушло в осеннюю дымку, море было беспокойным, ветер приносил терпкие нотки опадавшей листвы. Дышалось легче, чем в городе – свободней. Курс был проложен чёткой карандашной линией от одной точки до другой. От этого становилось легче. Путь омрачал лишь еле слышный запах гари от огненной полосы в глубине берега.

Виктор всмотрелся через стекло: вот-вот покажутся прибрежные города. Он ничего не ждал, ни на что не надеялся, просто готовился к новой ужасающей картине наступившей реальности. Шкипер поймал себя на мысли, что не будь Симонова, то он бы давно просто лег и умер там, в Лиепая.

А зачем жить? Ради чего? Он старый, никого в его жизни нет, пользы он этому новому миру не принесёт. Просто уставший военный – ни врач, ни ученый, ни учитель – лишний винтик в сломанном механизме.

Как может пережить обычный человек то безумие, что видел он? Господи, да можно лишиться рассудка лишь увидев тех молодых парней, которые до сих пор лежат на пирсе у разбитых кораблей.

Он выжил, но это не повод жить. Просто случайность, которая не делает тебя особенным, ценным, нужным. Люди выживают в катастрофах, но они не становятся уникальными в чём-то, незаменимыми. Случайность – не причина держаться за жизнь.

Он жил, потому что знал, что Симонову нужен друг. Нужна рука помощи, нужна опора в дороге, человек с которым можно поговорить. Вячеславу нужна была его помощь – ради этого он жил.

Наверное, нужно было сжечь весь свет, чтобы у людей выработался инстинкт, самый главный для homo sapiens – помогать ближнему. Психологическая, глубокая, подсознательная необходимость протянуть руку помощи, накормить, согреть другого человека в беде. Только объединившись, мы переживём эти страшные времена.

Проплыли Вентспилс – погибших видно не было, зато был виден пожар: город продолжал гореть, здания рушились. Остановившись и рассмотрев берег в бинокль, сделали легкий перекус.

– Хороший город, – жуя, сказал дозорный.

– Ага, был, – Виктор смахнул крошки за борт и завел мотор.

– Ну чего ты, а? – Симонов обиженно развел руками. – Может прогорит сейчас, а потом отстроим, лучше прежнего!

– Это уже другой город будет, да и не на нашем веку, Слава, – шкипер вздохнул и дал «малый вперед».

Они прошли Колку, когда Смутьянов скомандовал надеть защиту. Но моряки не успели этого сделать – перед их глазами разыгралась грандиозная по масштабам драма. Симонов даже не смог смотреть на это и закрыл глаза руками, осев на палубе. Смутьянов, в бешеном порыве, пытался развернуть катер, не сводя взгляда с берега.

На месте рижского залива и славной столицы Латвии была огромная водяная воронка. Гигантские плиты земли, со зданиями, деревьями и всевозможными творениями человеческих рук, погружались в бездонную водяную пасть. Казалось, что-то с силой затягивает внутрь моря побережье, словно ужасный Ктулху восстал из Р’лайха и обрушил свой гнев на берег, оставив после себя титанический след. Нереальная, завораживающая и ужасающая картина человеческого могущества и движения природы. Медленно, словно они пытались насладиться последним глотком воздуха, погружались в водоворот взметнувшиеся прибрежные плиты.

Думать было некогда – Смутьянов развернул катер и погнал к Саарему. Остров хоть ненадолго даст защиту от надвигающейся смертельной угрозы, а за выигранное время они будут уже далеко. Шкипер невольно косился на приборы – их медленно-медленно сносило. Полный вперед. Виктор с силой сжал штурвал. Его слегка подташнивало от волнения: море, опасность, вода – подобное уже было там, по пути к маяку, когда мир погиб. Чувство дежавю пробило острой болью где-то под сердцем и заставило отключиться от реальности. Только штурвал, только сосредоточенный взгляд через грязное стекло перед собой, курс на берег.

Безумная гонка закончилась, когда Симонов вырвал у Виктора штурвал из рук и стал крутить влево, что-то крича. Шкипер вышел из ступора и отстранил товарища от управления, выправил курс и сбавил обороты. Оказалось, он чуть не врезался в берег, скованный страхом и безумным желанием бежать от воронки. Виктор присел в рубке, выдохнул и снял фуражку. Напротив сидел Симонов, прижавший руки к впалым щекам и смотрящий в пространство. Говорить не хотелось, и не было сил. Дозорный достал бутылку вина, хлопнул пробкой и начал жадно пить прямо из горла. Осушив почти половину, передал Смутьянову – тот повторил действия товарища, почувствовав приятную горечь, он часто задышал. Резко наступила апатия, и шкипер молча направил катер к ближайшему причалу у маяка Сырве. Это без сомнений был он – старейший маяк в Эстонии, отстроенный и приведённый в порядок лет 25—30 назад. Виктор видел его в каталоге маяков балтийской акватории и запомнил, так как во всех источниках маяк указывали как своеобразную достопримечательность.

Заглушив двигатель, они выкинули якорь и легли обессилевшие прямо на палубу. Смотрели в серое небо, покой которого не нарушали ни чайки, ни солнце, ни человеческие железные птицы. Два старика лежали на палубе катера, скрытые высоким бортом, и смотрели в небо.

– Витя… страшно-то как, – прошептал пересохшими губами дозорный.

Шкипер ничего не ответил, не отрываясь от небосвода, он наклонил голову в знак согласия. Конечно страшно. Человеческому сознанию вообще противоестественно смотреть на такие вещи. Срабатывает «детектор ошибок», который сообщает мозгу о критической ошибке восприятия четкую команду: этого не может быть. В глобальных катаклизмах мы видим что-то извращённое, искусственное, нереальное, так как ввергающийся в пучину вод город находится вне зоны нашего комфорта. Им, людям стихи, было чуть легче, потому как они знали о суровости моря, видели его буйства в шторма, привыкли к бою волн, понимали природу и принимали её. Только это сохраняло здоровый рассудок в двух старых моряках. А вот силы подводили.

Они и не заметили, как заснули – прямо на палубе, смотря в бесконечно серое небо над морем и сушей. Холод не замечался до пробуждения. Но, даже открыв глаза, моряки не спешили вставать. Небо потемнело, ветер стал пронизывать насквозь. Они были настолько опустошены событиями последних недель, что, когда пришлось совершить последний рывок, силы оставили их. Двое стариков были истощены морально, они не могли даже встать с холодной палубы катера.

Первым поднялся Симонов – сел на палубе, потом свалился на бок и, наконец, встал. Опираясь на незашкуренный поручень, он подал руку Смутьянову, и они стали собирать вещи. Всё делалось молча, тихо, будто в страхе всколыхнуть тот ужас, что они испытали ранее. Выгрузившись на берег, молча пошли к маяку, не заходя в пристройки. Поднялись, будто к себе домой, разложили припасы и зажгли примус. Смутьянов налил воды из бутылки, и чайник запыхтел на синем огоньке. Два куска сахара, щепотка заварки. Стальные кружки на грязном столе смотрителя маяка. Нужно было поговорить.

– Куда дальше, как думаешь? – дозорный задал вопрос, на который точно был ответ. Он впервые посмотрел в глаза товарищу.

– Обойдем остров с внешней стороны и будем дальше глядеть, – шкипер посмотрел в глаза товарищу, давая убедиться, что он нормален.

– Сночевать успеем, не смоет?

– Успеем. Как я заметил, остров посреди залива цел, значит, земля с одного края поползла.

Чай попили молча. Убрали все, заперли внизу дверь, замерили дозиметром фон и улеглись на старых топчанах. Дневной сон дал мало сил, но спать не хотелось. Виктор прокручивал в голове тот момент, когда за долю секунды, боковым зрением заметил воронку и пласт земли, погружающийся в неё.

– Вить… А что это было вообще?

– Подводная бомба, наверное, – Смутьянов вздрогнул от мысли, представив, что произошло с городом в первые минуты после взрыва.

– Я и не знал, что такие есть. Нам же не говорят ничего, что вот так землю-матушку выворотить может, – голос дозорного дрожал.

– И я не знал, Слав. Никто не знал наверняка, даже кто ее делал.

Ночь прошла тихо. Разговор успокоил и забрал последние силы. Завтра они проснутся, и будут чувствовать себя паршиво, но наберутся сил. Будут есть «каменные» галеты, пить чай и уйдут с маяка. Возможно, поищут что-то в пристройках. А пока два старых уставших моряка заснут, и ничто не побеспокоит их сон.

Глава девятая. Преступление без наказания

Проснулись рано – за окном ещё не рассвело. Наступал тяжелый день – снова погоня, поиск, волнение. Чайки кричали как-то приглушённо, словно хотели отсрочить восход солнца, который они не увидят. Виктору приснились слепые чайки, как те у маяка, и он вздрогнул.

Встал и растер затёкшие руки. Маяк странно успокаивал его, словно уговаривал остаться своим убогим внутренним убранством. Старый моряк даже позволил себе на секунду поддаться мысли остаться на маяке и блаженно закрыл глаза. Тишина. Покой. Ничего не было. Сейчас он отправится обратно в Балтийск, выполнив свою задачу и попрощавшись с Жорой и Вячеславом. Волны будут тихими, небо мирным, а ветер теплым.

Жутким, леденящим душу, ударом было возвращение в реальность. Таким горьким оно показалось Вячеславу, что он чуть не зарыдал от отчаяния. Вдруг ему стало предельно просто и ясно – он стар и слаб, истинное чудо, что он пережил всё случившееся. Не стыдно, не больно, не обидно больше – просто старый человек, которому повезло. Больше не осталось никаких иллюзий у Смутьянова – он выдохся, ему страшно и нужна помощь. Ни он, ни Вячеслав не смогут долго прожить в здесь без чьей-либо помощи. Они умрут, рано или поздно, это неизбежно в новом мире. Но не сейчас, не сегодня.

Верный их спутник – закопченный чайник, был водружен на гибкие синие лепестки огня примуса. Смутьянов смотрел невидящим взглядом через окно на причал. Чайки качались на волнах и кричали. Восходило солнце, и шкипер отошел вглубь комнаты. При виде огня в небесах, начинало мутить. Мягко разбудил дозорного – «пять минут до подъема, товарищ матрос». Симонов открыл глаза и повыше натянул шерстяное синее одеяло.

– Доброго утра, Виктор.

– Что, тоже кошмарики прилетают? – Смутьянов усмехнулся, наливая чай себе в кружку.

– Нет, не то. Старый я, Витя. Слабый стал совсем. Вчера как увидал все это, так дух чуть вон не вышел. Думал, вот и час мой пришёл, – дозорный шумно выдохнул и не издал больше ни звука.

– Не ты один, – жестко сказал шкипер и снова уставился перед собой.

Завтракали молча, бесшумно, помешивая оловянными ложками чай. Ложки нагрелись, и от них шел легкий пар. Солнце ласково смотрело сквозь старую черную раму, вырисовывая на стене четыре квадрата. Допили чай и стали собираться – медленно, внимательно, по-стариковски.

Виктор проверил амбар рядом – была найдена ополовиненная бочка дизеля. Рядом с амбаром стояла моторная лодка. Они честно пытались найти смотрителя маяка или его журналы, но от него не осталось и следа, кроме старой кепки на гвозде внутри амбара. Погрузились на катер и отчалили. При выходе в море все нервы обострялись, видимо, море теперь всегда будет ассоциироваться с увиденным прошлым днём. Вода была беспокойна, но шкипер ровно и уверенно вел судно. Путь лежал через север на восток, в обход Саарема, мимо парка Вильсанди с островами.

Симонов прилип к радиостанции: вызывал кого-то на двух языках, слушал эфир, делал пометки карандашом о прослушанных частотах. Раз в полчаса он откладывал наушники и выходил размять спину на палубу. Смутьянов несколько раз тоже отвлекался, оставлял штурвал и смотрел с палубы на берег через бинокль. Там, где должны были быть города, было зарево и пустота. Скорее всего, там тоже горят дома и погибло много людей. Наблюдая одну и ту же картину, Виктор вздыхал и шёл снова за управление катером.

Они выплыли к группе островов на закате. Смутьянов, весь напряжённый, склонился над штурвалом и осторожно вёл катер вдоль них. Наконец, он приметил причал одного из кордонов и пристал к нему, выравнивая судно, пока дозорный крепил концы. Шагнув на твердую землю, Виктор насторожился. Ему почудилось, что в воздухе витает опасность, что-то резко отличало это место от других.

– Слава… а ну-ка стой, – шкипер положил руку на плечо товарища.

– М? Ты чего? – Вячеслав недоуменно взглянул на Смутьянова.

– Ты ничего необычного не заметил? Странное тут что-то.

– Хм, да нет, вроде. Лес как лес, домик вон, лесника видать, – дозорный пожал плечами.

– Нет, Слава, что-то тут не так. Прям в воздухе витает, ненормальность какая-то, – шкипер повел носом, но не мог сформулировать, что же именно его насторожило.

– В воздухе… обычный воздух, свежий. Лес, природа, птички поют.

– Вот оно! – Виктор многозначительно поднял палец. – Птицы! Слыхал? Вот они, целые и невредимые, поют!

– Чудны дела твои, Господи! Натурально, живы-здоровы и поют! – Симонов радостно поднял голову и заулыбался.

– Видать, тут уже этой дряни не было! Кто же по куску леса бить будет? Вот они и выжили, сердешные! – Шкипер махнул рукой и побежал к домику. – За мной, может люди есть!

Двое стариков с замирающими сердцами, словно дети в предвкушении праздника, побежали к лачуге и распахнули дверь. Их встретили запустение и пыль в лучах заходящего солнца. Здесь никого давно не было, домик был пуст, если не считать старый диван, несколько книжных полок и ящики вдоль стены. Снова и снова Виктор переживал чувство безвозвратно утраченной надежды. Внешне моряк всегда старался выглядеть крепче, грубее, серьезней, но это была лишь маска, которая не выделяла его среди простого морского и рабочего сословия. И вот, на склоне лет, он ощущал удары судьбы по хрупкому внутреннему миру, рушащие последние карточные домики веры в лучшее. А с надеждой и верой уходила сама жизнь – невероятно соблазнительным казалась Смутьянову возможность оборвать всё это, закончить, закрыть глаза и не открывать больше. Он так и сделал – закрыл глаза и упал от бессилия на колени, опершись руками на доски ветхого пола. Старый моряк плакал, стоя на четвереньках, не в силах перенести больше всего этого. Конец света начался для Виктора не с ударом ракет, а гораздо раньше – тогда, когда он был отправлен в запас, как бесполезная вещь. Все, что навалилось на него потом, было лишь подписью под договором о безоговорочной капитуляции старого человека перед трудностями жизни. Возможно, стоило перестроиться, остаться и привыкнуть к квартире, быту, забыть о море. Но теперь, когда ничего от прошлой жизни не осталось, к чему ему было привыкать, с чем смиряться? С холодом, болезнями, утратой надежды? Со скорой и неизбежной смертью? Так не будет её. Старуха с косой придет не сразу, не мгновенно, как в сказке, а будет медленной пыткой, длиной в неделю, месяц, год. Ничего не изменить. Он застрял посреди жизни и смерти.

– Виктор, вставай… – Симонов тронул товарища за плечо.

– Не… хо… чу… – роняя слезы старый моряк мотал головой.

– Надо, родимый, ну надо, – Вячеслав с трудом поднял товарища и поставил на ноги – Сам же говорил, не время, нельзя нам руки опускать.

Симонов усадил товарища на старый скрипучий диван и ушел за вещами на катер. Когда он вернулся, Смутьянов все ещё плакал, размазывая слезы по щекам. Боль отразилась в лице дозорного – он не мог смотреть на своего друга, который так неожиданно сломался перед обстоятельствами. Сильный, волевой он теперь сидел на пыльном диване со свисающей с уголка рта слюной, как слабоумный. Моряк кинул вещи в угол и сел рядом с Виктором, обняв его.

– Ну чего ты, Вить, нормально все! Не нашли мы людей тут, может и к лучшему, сейчас в мире черти что происходит: кто остался все убивать друг друга примутся, грабить, насиловать, а мы пока обходим все эти беды. Может оно и к лучшему, прекращай!

– Я…я устал… – моряк уронил лицо на руки и весь затрясся, сжался в рыдании.

– Ну отдохни, отдохни, Вить, никто не торопит же! Побудем тут, приведем себя в порядок, а потом куда захочешь, туда и двинем, какие проблемы? Мичман, ну ты чего, держись давай! – Симонов похлопывал товарища по спине. – Всем сейчас сложно, думаешь мне легко было одному в протравленном городе с тобой лежачим? Тяжело, но ничего, держался. Ну… ну что же ты… нельзя так! Не сейчас только!

Проплакавшись, Виктор откинулся на спинку дивана и невидящим взглядом уставился в потолок. Решение назрело само собой. Но только не здесь – не хочется доставлять неудобства Симонову. Он нащупал рукоятку ТТ в сумке из-под противогаза.

– Выйду… подышу, – шкипер встал и вышел из домика. Вячеслав не стал его останавливать, позволил побыть товарищу одному. Сейчас всем тяжело, это верно, но теперь это стало совершенно невыносимо. Эгоизм? Да, вполне. Но действительно, нет сил уже терпеть все это безумие. Не должно было так случиться, не с ним, не ради этого он спасался столько раз. Дальше лишь жалкое существование в мире дегенератов, мародёров и преступников. Стоит оно того? Нет, определённо. Оставлять Симонова одного совершенно не хотелось, но придется выбирать. Виктор выбрал.

Пошатывающейся походкой он вышел на пригорок у моря. Мягкий свет заходящего солнца упал на моряка, множество звуков доносились из леса, шумели волны. Природа жила, но надолго ли? Сюда придут пожары, люди за топливом и скоро от всего этого ничего не останется. Шкипер достал пистолет, и его замутило. Вот и всё. Приставить к виску, нажать и… и уже ничего не изменить. Перестать менять этот мир, перестать менять себя, просто уйти, как множество людей на этой земле. Симонов, возможно, последует его примеру и это будет мудро. Им всё равно конец.

Он закрыл глаза и поднес пистолет к виску. Смешно все вышло. Глупо как-то. А может и не стоит? Всё-таки непонятно, что там дальше. Хорошо, если ничего, но если черти и котлы, то хорошего мало. Чёрт, вот это было бы совсем нехорошо. Виктор вспомнил, как его бабка, обычная крестьянка, рассказывала ему при свете лампады, что Бог всегда смотрит на нас, приглядывает за нами. Самоубийство – это грех. Шкипер вздохнул и опустил пистолет. Ну, если бабка была права, то что же он не присмотрел за нами? Как допустил? Ведь мы уже в аду! Мы рождаемся в грехе, живем в грехе и умираем в грехе. Что это за жизнь такая? Нет, ничего нового он там не увидит, даже если там что-то есть. Виктор открыл глаза и уверенно, до боли упер дуло пистолета в висок. Вот и всё. Щелкнул предохранитель, боёк был взведён. Глаза открыты, а ветер уносил его душу куда-то туда, далеко…

Неожиданно он почувствовал сильный толчок в спину и покатился по пожухлой осенней траве. Палец дёрнулся на курке, и выстрел заставил подняться в воздух стаи птиц. Моряк обнаружил себя лежащим на земле, а сверху на него наседал беловолосый, светлоглазый, бледный мужчина в грязной одежде. Смутьянова охватил невольный страх – когда-то он уже видел этот взгляд ослеплённых глаз. Неожиданное нападение прервалось на секунду, и бродяга, рыча и капая слюнями, снова накинулся на старика, пытаясь задушить несчастного. Шкипер тщетно пытался скинуть его с себя, переживания последнего часа совершенно лишили его сил.

– Стой! Прекрати! Кто ты такой? – Отталкиваясь руками и ногами, моряк пытался помешать длинным грязным пальцам сомкнуться на своей шее. Но нападавший лишь хрипел, и ещё более неистово пытался задушить старика. Смутьянов наблюдал за тем, как медленно приближалась смерть через этого безумца. Ещё секунда, он дотянется, и всё будет кончено. Но не этого ли он хотел?

Хруст сломанного дерева прервал сцену убийства. Бродяга исчез куда-то, а вместо него появился старый товарищ. Он похлопал Виктора по щекам и расстегнул куртку с рубашкой, ослабив ворот. Шкипер привстал, огляделся и увидел, что из виска нападавшего торчит огромный кусок доски с гвоздями. Для него всё было кончено, лишь судороги умирающего свидетельствовали, об отголосках уходящей жизни.

– Витя! Ты в порядке, он тебе не навредил? – Симонов взволновано смотрел на товарища.

– Не… нет вроде, – старик провёл рукой по шее, прокашлялся. – А этот… всё?

Качающейся походкой Симонов подошёл к убитому и потрогал пульс на шее. Грустно покачал головой и вернулся к Смутьянову. Сел и обхватил голову руками. Они сидели молча, смотря перед собой. Настал какой-то непонятный ступор, оцепенение, после всего случившегося. Дозорный снова и снова переживал то, что произошло на маяке, когда он случайно прервал жизнь своего молодого товарища. Шкипер пытался осознать, как только что он пытался свести счеты с жизнью, а его спас от этого случайный убийца. Нужно было просто переварить это, нужно было время. Они молча поднялись, оба обессиленные, взяли тело и стащили его к краю обрыва. Убийца он или нет, но погребение у этого человека будет. Так надо. Белая, как кукла, фигура удалялась, пока не ударилась о водную гладь. Старики немного посмотрели, как она уходит на глубину, шкипер поднял пистолет и моряки пошли обратно к домику.

Уже сидя у печки-буржуйки, греясь и смотря на огонь, Виктор рассказал, зачем ушёл и что пытался сделать. Оказывается, Вячеслав подозревал, что тот хочет свести счёты с жизнью, но не стал мешать товарищу – он взрослый человек и такие серьёзные решения в непростое время принимаются самостоятельно. Услышав выстрел, дозорный прибежал и увидел, как на Смутьянова напали. Оторвал от заборчика доску и ударил нападавшего. Он и не думал убивать его, лишь хотел оглушить, но побоялся, что не хватит сил. В злополучной доске оказались гвозди и, по горькой случайности, они принесли смерть несчастному. Случай решил судьбу двух стариков – убийцы, мародёры, беглецы. Легли спать молча, но каждый думал о своём. Ночные птицы молчали.

Глава десятая. Солнце не горит

Рассвет был мягким и тихим, ласковым, теплым, неизбежно проникающим через тонкие занавески охотничьего домика. Пение утренних птиц вливалось в тихий шум моря и создавало удивительную музыку. Такое утро однажды было у каждого человека на этой земле – прекрасное начало дня, после которого хотелось жить. Божественный подарок всему живому.

Виктор проснулся и открыл глаза. Солнечный луч приятно согревал лицо, хотя в домике было прохладно. Он вспомнил ушедший вечер, и внезапно ему стало ужасно стыдно за вчерашнее свое решение. Шкипер перевел взгляд на Симонова, спокойно спавшего на топчане в другом углу. Ему захотелось разбудить товарища и покаяться ему в своей глупости, преступном желании несусветного идиотизма. Как он подумал оставить своего друга? Одного? С трупом на руках?

Смутьянов закрыл глаза и беззвучно заплакал. Неужели вчерашнее его отчаяние стоило того, чтобы расстаться с жизнью? Стоило ли оно того, чтобы оставить единственного своего друга, почти брата, одного? Эгоист, безмозглый эгоист! Никогда он больше не поддастся этому ужасному чувству. Отчаяние ничто, в сравнении с предательством, которое он чуть не совершил вчера. Он давно уже не мальчик, но муж. Хотя, такой поступок не просто безрассуден, а унизителен для любого человека. Это последняя ступень достоинства, на которой может стоять человеческое существо. Он будет держаться, драться и жить ради своего друга, ради своего человеческого достоинства, как должен жить любой советский человек. Вопреки всему.

Смутьянов встал с кровати и начал растапливать печь. Сухие дрова – пусть Бог хранит того человека, который заготовил топлива впрок – разгорелись сразу и тепло заполнило комнату. Симонов все еще спал – оно и к лучшему. Что ему вчера пришлось пережить? Постоянно повторяющийся кошмар. Вчера он чуть не потерял единственного спутника и убил человека. Намеренно? Опять нет. Гвозди оказались посреди доски, медлить было нельзя, а оружия не было. Даже если бы у него была возможность взять упавший пистолет, то Вячеслав не стал бы стрелять. Не такой он человек. Не стал бы дозорный стрелять из оружия в живого человека, тем более, не дав тому ни одного шанса. Сразу на поражение. Виктор – да, он мог бы. Если бы напали на дозорного, он бы ни на минуту не задумавшись, выстрелил в нападающего. Теперь рисковать нельзя, всё теперь опаснее и сложнее, как в древние времена. Он бы застрелил того бедолагу без тени сомнения, просто из страха, что тот может напасть снова, сделать что-то ему или Вячеславу.

– Господи, как же я дошел до этого… – Виктор закрыл лицо руками. Действительно ли это его мысли? Он и правда готов убить человека из страха? Какая низость… мерзко. Стать убийцей, дикарем, нападающим на всё, что угрожает. Возможно, он сам спровоцировал того мужчину, очевидно, повредившегося рассудком. Безумец мог возомнить себя зверем и напасть на встречного, воспринимая его как угрозу. Человек с оружием опасен вдвойне, а у Виктора был пистолет в руках. И вот такой исход – никто не виноват в нем. Ни он, ни Симонов, ни сам бродяга. Вода ему пухом.

Шкипер краем глаза заметил, что Симонов проснулся и лежит, глядя в потолок. Может, занят своими мыслями, не стоит его отвлекать. Дрова трещали в печке, Виктор поставил чайник на плитку сверху и начал готовить на маленьком столике утренний чай. Простое, безыскусное, неизменное меню двух стариков – байховый чай, галеты, колотый сахар.

– Доброе утро, Вить, – Симонов поднялся с кровати и потянулся. – Это, честно говоря, первое столь доброе утро за последние две недели. То мы с тобой в холоде, то в голоде проснемся, а тут хоть поживем мальца, как люди.

– Доброе, Слав. Да, поправим здоровье, сил наберемся и дальше двинем. Отмыться надо, отстираться, высушиться пока погода позволяет.

Они сели за стол, разлили чай и почему-то приуныли, потупили головы. Вступив в новый день с новыми заботами и трудностями, старики снова испытали чувство тяжести этих будней. Вроде отступила острая необходимость бежать и спасаться, искать безопасное место, но напряжение не отпускало. Виктор поднял кружку с чаем.

– Помянем?

– Помянем. Земля им всем пухом, – кивнул Вячеслав, и они, молча, пригубили обжигающий напиток. Сахар вприкуску, галеты крошились на ветхий столик. Моряки немного повеселели. Дозорный изрядно проголодался из-за вчерашних переживаний, и была вскрыта банка тушенки из Павилосты – одна из последних. Продовольствие кончалось, нужно было обыскать здесь всё и двигаться дальше. Если за островом города поражены, то придется голодать – урожай давно снят, на полях ничего не найти. Но ничего, переживем, на крайний случай перейдем на подножный корм, в местах, где нет заражения.

– Вить, ты как, в норме? – они окончили завтрак и сидели у печки.

– Да ничего, уже лучше. Сам как? Тебе тяжелей пришлось, – шкипер повел плечом, словно разминаясь, и посмотрел на товарища.

– Ну… не просто это все. Я стараюсь не думать уже, внутри как окаменело всё. Может я и правильно всё сделал, ты бы на моем месте поступил точно так же.

– Это верно. Не кори себя, время сейчас такое – страшное. Бог знает, что там дальше будет.

Моряки распределили задачи и занялись делом – Симонов пошел поискать что-нибудь вокруг, а Смутьянов занялся обследованием домика. Оказалось, что под столом имеется крышка погреба, но там, кроме пары старых картофелин, ничего не нашлось. Виктор бережливо поднял их наверх, завернул в тряпку и положил в вещи – неизвестно, может, землю грызть скоро придется, нужно беречь любую еду. Кроме этого, в углу нашелся туповатый топор и рыболовная удочка из орешника, тонкая и простая. Не считая пару одеял и подушек в доме ничего не было, но находки шкипер сразу перенес на катер. Симонов вернулся с тонкими прутиками ивы в руках.

– Ну и зачем они тебе? – спросил Виктор, ставя чайник на печь и готовя всё к обеду.

– У нас таблетки есть? – Симонов хитро прищурил глаза.

– Ну… есть немного, – Недоумённо сказал шкипер.

– А обезболивающие есть, анальгин там?

– Нет, этого не было, я не нашел. А что тебе с него? – Виктор пожал плечами.

– Эээ, а ты и не знаешь, пень рязанский! Кора ивы – это первое средство, когда таблеток нет! – дозорный многозначительно поднял палец. – Меня прадед ещё научил, как верно кору снимать, чтобы самый сок этот обезболивающий, достать. Она мягкая должна быть, средняя кора, потому лучше всего молодые ветви брать. Ещё лучше, ежели по весне – тогда кора мягкая, плотная, в стружку её производи и чай заваривай. Также тополя можно применять – тоже имеют эффект.

– Не брешешь? – Нахмурился шкипер.

– Обижаешь, Михалыч! Натурально говорю – так от зубной боли и всякого прочего мои все лечились, до ста лет жили! – Симонов развел руками.

– Ну, поверю на слово, Бог с тобой, – пожал плечами Виктор и вернулся к еде.

Пообедав, они прилегли отдохнуть и снова взялись за обсуждение дальнейших планов. Стоило идти вдоль берега или продвигаться вглубь Эстонии? У них опять не было информации о поражении городов, а без этого и более вероятного вектора движения. Нужно было выбираться на северо-восток, в центральную Россию, потому что люди скоро оправятся от удара, и начнется полномасштабная война. Стоило найти какое-нибудь начальство, найти помощь, передать слова капитана подлодки Харитонова. Жив ли он еще? Теперь всеми способами нужно пробиваться к Ленинграду, Пскову, ближайшим русским городам, если они ещё целы. Идти к своим – теперь это было очевидно обоим старикам.

Немного вздремнули – урвали у реальности свой «адмиральский час» – и принялись за стирку. Симонов набрал достаточно вещей в Павилосте, чтобы обеспечить приличный вид ещё на пару лет, но их одежда и белье требовали стирки. Вячеслав сделал замеры воды – стирать можно, не опасно. Они выстирались, согрели воды, и вымылись, сменили белье на чистое. Уже к вечеру вернулись в домик и сели чаёвничать. Налили кипятка, разложили нехитрую снедь. Вдруг, дозорный громко рассмеялся.

– Вот и видок у нас, а! – Хлопнул он ладонью по коленке. – Рожи розовые, как у поросят с парилки, а сами заросшие, небритые как соловьи! Ты когда последний раз стригся, Михалыч?

– Да… черт его знает, я раз в месяц хожу в цирюльню, – Виктор почесал седую щетину. – Да, рожи у нас бандитские, явно.

– Короче, первым делом сходим в баньку и побреемся-наодеколонимся, выглядим, как с большой дороги только вышли, – рассмеялся Симонов.

Под смех поужинали, прибрали со стола, вышли и сняли вещи с дерева – солнце и морской ветер просушили их за несколько часов. Оделись потеплее, и присели на ступеньках домика. Виктор достал бережно охраняемую пачку папирос и два старика, жмурясь от удовольствия, закурили. Птицы замолкали, ложились спать, в траве стрекотали кузнечики, и море усиливало свой прибой. Хорошее утро и спокойный вечер – вот единственное настоящее сокровище, которое нашли два старых моряка. Сумерки спускались на лес, замолкала сама природа, наступала тихая ночь.

Глава одиннадцатая. Берег без перемен

Осень на Балтике очень сырая днем, и очень холодная вечером. Она заставляет двигаться как зимой, чтобы не замерзнуть или не промокнуть под дождем. И туманы. Плотные, белые как молоко – они обнимают полуслепые деревья и с неохотой отпускают в море корабли. Обычно в это время заканчивается судоходный сезон, суда встают к стенке.

Холодало. Шкипер замотал шею шарфом, надел шапку подводника и встал за штурвал. Жалобные крики чаек утихли – птицы либо погибли, либо переместились дальше от берега. Осталось лишь море. Виктор читал когда-то в научно-популярном альманахе о традиции одного индейского племени: старики, когда уже не могли охотиться и заводить детей, брали с собой немного припасов и уходили в «долину смерти» – место, куда уходят умирать. Общество избавлялось от балласта, очищалось от бесполезных членов, избегало траты ресурсов на немощных и больных. Рационализм был основой для выживания. А что сейчас? Смутьянов смотрел сквозь грязное стекло рубки. Действительно, куда они идут? Двое стариков могут найти общество выживших, но нужны ли они там? Что, если перед ними закроют двери, отправив умирать снаружи, с горсткой еды. В долину смерти, которой стал весь мир.

Волны отчаянно били о борт катера, словно пытаясь остановить двух стариков, идущих по морю. Идущих к спасению или гибели в этот горький для мира момент – сколько ещё таких же, как они, бродяг идут в поиске крова и пищи? Сколько умерло их? Сколько уцелеет? Время – друг и враг человечества в период после ядерной войны. Закон полураспада снижает радиационный фон, но пройдет много-много лет, прежде чем человек сможет опять жить и спокойно дышать в местах падения бомб. И будет ли кому жить?

Шкипер вел катер по северной стороне острова, в то же время, Симонов наблюдал берег и проверял рацию. Везде была разруха – города и поселки пылали. Радиоэфир молчал. Вячеслав пробрался в рубку и сел справа от шкипера.

– Тишина. Черт знает что, будто вымерли все, – дозорный обхватил себя за плечи.

– Может так и есть. Если эта дрянь распространилась дальше, то заходить туда опасно. Кто знает, может по всей стране прокатилось…

– Сплюнь! – махнул рукой Вячеслав – По всей стране! Да так быть не может! Огромные площади, реки, леса!

– Павилосту помнишь? – шкипер остекленевшим взглядом всматривался в водную гладь. Они замолчали. Удивительное, безобразное и отталкивающее воспоминание вонзилось в память. Невозможно забыть. Кучи трупов в собственных испражнениях лежат прямо на брусчатке славного латвийского городка у моря – мужчины, старики, матери и дети. Они никогда не избавятся от этого. Моряки видели войну, но давно, в детстве, и в ней не было смертей. А сейчас эта бойня замерла ужасной подробной картиной в их сознании. Теперь уже навсегда.

Катер делал две остановки за несколько часов пути – в первый раз забарахлил мотор, а во второй моряки решили отдохнуть и пообедать. Припасы закончились: из съестного осталась одна галета и две старые картошины, найденные Смутьяновым. Нужен берег, нужна незаражённая еда, нужна чистая питьевая вода. Берег – это жизнь. Виктор улыбнулся своей мысли: он вспомнил, как после дальних походов возвращался в родную гавань, как сходил по трапу на твердую землю, как играл оркестр…

– Чего? – Симонов непонимающе нахмурился, жуя галету.

– А? Да так, вспомнилось… Я всегда возвращался на берег. Как бы море не любил, после недели на воде на землю сходишь с благодарностью какой-то, что ли.

– А, вон ты про что. Так представь как нам, дозорным – с неделю сидишь на маяке, как в ушке иглы, а вокруг море одно. Домой приедешь – так дивишься, что земля кругом, моря не видать!

Старики рассмеялись. Кто бы их смог понять? Только такие же люди стихии, которые дышат этим, живут, существуют. Это как быть космонавтом – ты влюблен в космос и страдаешь без чувства невесомости. Но моряки в этом счастливее – вода намного ближе небосвода и существует больше способов её достичь. В этом космонавты, наверное, глубоко несчастны – подняться в небывалые высоты и не иметь возможности снова устремиться в них. Наверное, поэтому мечта стать космонавтом – плохая мечта.

Через час показалась их цель – прибрежный поселок Виртсу, с длинной косой, на которую планировал высадиться Смутьянов. Симонов привычно все подготовил и проверил: костюмы, противогазы, фильтры, пластик для рюкзаков. Виктор нервно потрогал пистолет в сумке на плече – теперь он даже спал с оружием. Берег был подробно осмотрен, проведены замеры счетчиком, после чего они облачились в химзащиту и шкипер подготовился к швартовке. Они выпрыгнули на косу и начали передавать друг другу вещи, тяжело дыша через фильтры противогазов. Когда оба были готовы, двинулись в сторону порта. Виднелся дым, но он был слабым, серым, и тонким столбом поднимался к небу. Моряки старались идти быстрее, хотя это было неудобно в костюмах – вечер не за горами, а нужно найти припасы и воду.

Две фигуры осторожно проникли в ангар. Виктор держал пистолет наготове, а Симонов светил фонарем. Старый ангар не пострадал в пожаре – здесь стоял большой катер, наполовину разобранный под ремонт. Везде валялись вещи и инструменты, скорее всего, рабочие разбежались при начале ракетных ударов. Людей – ни живых, ни мертвых – не было. Это внушало определенный оптимизм, так как они наверняка спаслись, в отличие от бедолаг в Павилосте. Обследовав помещение, моряки направились к небольшой раздевалке в глубине ангара. Возможно, кто-то из рабочих оставил там еду или воду. Пока Симонов осматривал содержимое шкафчиков, Виктор вскрыл две бочки, стоящие рядом. Да, им опять крупно повезло – дизель, как раз для их катерка. Симонов похлопал по плечу дозорного, радостно показывая на бочки, а тот продемонстрировал товарищу три банки тушенки и черствый батон хлеба в оберточной бумаге. Живем!

Моряки уже подкатывали бочки к катеру, когда увидели что-то серое вдалеке. Сначала им показалось, что это очередной шторм идёт с моря, но серая стена стремительно неслась в их направлении. «Опять… Не может быть!» – Симонов схватился за плечо шкипера и сильно сжал пальцы – ему тоже было страшно. Не тратя ни секунды, моряки схватили всё, до чего дотянулись и бегом понеслись обратно по косе. Задыхаясь в противогазе, Смутьянов крепко сжимал кулаки, стараясь не упасть. Куда? Как? Что делать? В ангаре не укрыться, порт горит, дальше, может, тоже нет никакого укрытия. Нужно бежать!

Они пробежали мимо ангара, когда Симонов резко остановился и Виктор врезался в него, чуть не упав. Дозорный показывал на белый продолговатый объект слева. Шкипер не мог разглядеть, что это, так как стекла противогаза запотели. Доверившись товарищу, он метнулся следом – это был автомобиль. «Дьявольская, невероятная удача!» – подумал Смутьянов. Но если нет бензина? Может, автомобиль герметичен? Окна-то должны быть герметичны! Времени нет.

Дозорный провозился с дверью и, распахнув, сел внутрь, открыв вторую Смутьянову. Шкипер плюхнулся на заднее сидение, больно ударившись головой об крышу, и захлопнул дверь. Стянув противогаз, уставился на приборную панель – бензин есть! Симонов достал гаечный ключ и с силой ударил по рулю: пластик у замка зажигания треснул и дозорный вынул провода, идущие в белый колпачок. Вырвав красный и сжав все другие в резиновой перчатке, Вячеслав победно вскинул правую руку – машина завелась! Рванув с места, под визг шин, уносясь, прочь от смертоносной бури! Виктор с облегчением отдышался. Они на колесах, бензин есть, есть дорога и он впервые рад, что сейчас не на море. Они далеко от моря.

Глава двенадцатая. Пыльная дорога

Мимо проносились дома и лес. Лес – истинное богатство и спасение средней полосы. Легкие нашей планеты, которые мы ещё не научились беречь. Мы, как подросток, тянем одну сигарету за другой. Когда-нибудь, возможно, мы научимся ценить и беречь здоровье планеты, но не сегодня. Сегодня мы выпьем море, закусим сушей и сожжем лес. Человечество – вчерашний ребенок.

Виктор откинулся на заднем сиденье и боролся с одышкой. Произошедшее тяжело далось старику. Невероятное чудо, что они нашли машину и Вячеслав смог ее завести. Таких счастливчиков бывает один на миллион или меньше.

– Слава, а ты где так машины научился курочить? – Смутьянов приподнял голову. Дозорный не обратил внимания на его слова, а лишь сосредоточенно крутил «баранку». Шкипер озабоченно потрогал товарища за плечо.

– Симонов! Эй! Хорош гнать! – он тряс дозорного, пока тот не пришел в себя и не сбросил скорость.

– Это… я что-то перетрухал малость, как выключился, – стерев пот, Вячеслав посмотрел в зеркало заднего вида и остановил машину на обочине. – Думал, эта дрянь нас настигнет.

– Слава богу, обошлось, вроде. Ты скажи, как машину-то завел? Я первый раз такое вижу.

– Да я же с техникой на «ты», а в сравнении с кораблем машина-то проще! Проводка она и в Африке проводка. У меня один раз машина на морозе встала, а зажигание-то заклинило! Все, думаю, тут мне и конец. А потом сообразил, что «коротыш» можно пустить и заведется, не сдюжит! Вот и тут так – дозорный вытер лоб рукавом.

– Да, хорошо, что у тебя тогда машина сломалась, а то бы сейчас лежали там, под горой пыли, облучённые, – Смутьянов нахмурился. – Что там с бензином? Надо в багажник заглянуть.

Они вышли из машины и открыли багажник. Там, кроме веревки, ничего не было. Значит, их цель – достать где-либо топливо. Возвращаться бессмысленно, путь лежит только вперед, вглубь страны, на Восток. Рация и большинство вещей потеряно, катер недоступен, черт знает, что их ждет впереди.

– Бензин есть? – захлопнув багажник, шкипер задумчиво поглядел на машину.

– Есть, но не много. Пол бака сжег, пока мчались, – дозорный виновато развел руками.

– Пошли карту смотреть, – Смутьянов, опасливо посмотрел назад и сел на переднее сидение.

– Ну, есть хорошие новости? – дозорный склонился над картой.

– Это как посмотреть. Нам предстоит пересечь территорию двух стран, избегая больших городов, питаться, чем придется, прежде чем мы дойдем до границы. Здесь, – Виктор указал пальцем на карте.

– Да, задачка не из простых. Сколько нужно проехать?

– Полтыщи километров… если не больше. Мы ничего не знаем, Слав. Движемся в неизвестность. Дозиметр держи всегда наготове, как и оружие. Первый пункт – деревня, вот тут. Найдем людей, припасы, может бензин, а потом двинем дальше. Закончится бензин – пойдем пешком.

– Пешком далеко не уйдем, – дозорный завел машину, и они тронулись.

Лес проносился мимо серо-зеленой стеной. Мир будто померк, а может, так и было на самом деле. Виктор перебирал в голове всю информацию, которую мог вспомнить о ядерных катастрофах: АЭС, заряды, радиация, лучевая болезнь, средства защиты, медикаментозное лечение… Он поймал себя на мысли, что нигде не было указано, что произойдет с природой при, такого рода, катаклизме. Возможно, такие пылевые бури уже стали обыденным природным явлением, как ядерный дождь? Мир никогда не будет прежним, но теперь он стал ещё опасней для человека. Все живое под угрозой.

Вячеслав высунул руку в перчатке в окно, прислушиваясь к дозиметру. Они въезжали в деревню. Поселок выглядел безлюдно, ни одного светящегося окна, хотя солнце уже село за горизонт. Дозорный заглушил двигатель, и они вышли наружу. Вечерний холод обдал их с ног до головы. Нужно было как можно быстрее найти ночлег и помощь.

– Эй! Kas keegi elus?, – приложив руки ко рту, дозорный громко крикнул. – Нам нужна помощь! Живые есть?

В ответ была тишина. Похоже, жителей либо эвакуировали, либо они сами сбежали, оставив все свои пожитки. Лишь в одном окошке на краю деревни горел свет, шкипер указал на него рукой и моряки двинулись к дому, прихватив свои припасы. Подойдя ближе, они распознали небольшую свечку на столе в горнице. Постучав, они стояли и ждали, когда хозяева выйдут к ним, но все было тихо.

– Идем? – переглянувшись с товарищем, шкипер открыл дверь и вошел в сени. Его встретил запах затхлости и чего-то приторно-сладкого, вызывающего тошноту. Они вошли на кухню, на которой горела свеча – пусто. Пройдя в горницу, моряки, наконец, нашли единственного жителя дома.

– Она живая хоть? – нахмурившись, спросил дозорный.

– Вроде… Мать… Мать, ты как? – наклонившись над кроватью, Виктор вгляделся в старое, покрытое морщинами, лицо.

– Minu poeg… mu poeg, anna mulle vett.

– Что она говорит? – шкипер развел руками.

– Воды просит, – ответил из кухни Смирнов, спешно перебирая посуду и ища ведро. Вскоре он появился из темноты и, приподняв старуху, приложил к её пересохшим губам металлическую кружку. Видимо, женщина настолько ослабла, что не могла глотать, и Виктор помог товарищу влить ей пару глотков, поддерживая голову. Старуха открыла глаза и полушепотом поблагодарила незваных гостей.

– Ema, kus kхik inimesed on? – спросил, наклоняясь, Симонов.

– Kьlas on tьhi, mu poeg, rohkem kui viiskьmmend aastat. Mohr tuli ja viimase elanikud lahkusid. Mohr tuli ja suletud vдravate… – она беспокойно шептала, пытаясь отдышаться.

– Что говорит? – шкипер зажег вторую найденную свечу и осветил лицо дозорного.

– Ерунда какая-то, говорит, что мор деревню опустошил, ушли все, – он вытер лицо и ушел на кухню. – Я еды поищу какой, печь разведу.

– Хм… мор… может и здесь пыль была… – Смутьянов почесал небритый подбородок. – Твое счастье, мать, что мы тебя наш…

Он глянул на изголовье кровати и наткнулся на полный строгости и осуждения остекленевший взгляд. Моряк даже отшатнулся, чуть не упав. Не отрываясь, достал из внутреннего кармана маленькое зеркальце, поднес его ко рту женщины – ничего. Он грустно снял шапку и накрыл лицо усопшей.

– Слав… Слава! Бабуля отошла – он с печалью посмотрел в темнеющий проход на кухню. Внезапно, моряк почувствовал железную хватку на своей руке – старуха с пергаментно-серым лицом схватила его, и он услышал тихий шепот.

– Vesi. Island. Time. Vesi. Saar…, – внезапно она расслабилась, отпустила руку Смутьянова и упала на подушки. Старуха не двигалась.

По спине Виктора стекал холодный пот. Из кухни пришел Симонов, увидел неподвижную женщину и тоже снял шапку.

– Вот горе-то… Сказала что? Вить, ты чего? – моряк внимательно всмотрелся в лицо товарища.

– Time. Vesi. Saar… Это как переводится? – ошарашено глядя на дозорного, Виктор часто дышал.

– Вроде как «вода, остров, время», а что? – нахмурился Симонов.

– Бабка перед тем, как богу душу отдала, повторяла. Фух, напугала самого до полусмерти… Приготовим её, похороним?

– Можно, только быстро. Времени у нас не много, да так бросать не дело. Везде горы трупов валяются, не до мертвых сейчас, – дозорный нахмурился, накрыл лицо усопшей и вдвоем они вынесли тело в сени, где хозяйничал морозный осенний воздух. Положив её на сено, вошли в дом, растопили печь. Скромную трапезу увенчал найденный котелок проросшей картошки и две стопки вина.

– Помянем? – сказал Вячеслав.

– Помянем… Пусть земля ей будет пухом, – Виктор залпом выпил вино и закусил дымящейся картофелиной. – Спасибо за еду и кров, божий человек.

Закрыли заслонку, поставили сапоги на загнёт и устроились на печи, постелив свою теплую одежду. Ночь прошла тихо, в тепле и сухости. Виктору снилась башня, торчащая из воды – это был не маяк, а фортификационное, оборонительное сооружение. Внутри непрерывно бегали кучи крыс, сгрызая все, что осталось от хозяев. Виктор чуть не закричал, когда обнаружил, что он – одна из этих длиннохвостых тварей, восседающих на вершине этой башни. Потом наступила темнота и больше он ничего не видел.

Утреннее пробуждение было спокойным, тихим и солнечным. Солнце забралось в кухню с первых секунд восхода, ничем не скрытое, заглянувшее прямо из-за леса. Виктор встал – печь уже остыла. Он, потирая глаза, выбежал на улицу, чтобы справить нужду. Уже возвращаясь, моряк почувствовал, что что-то не так. Чего-то не хватало. Это чувство настолько остро проявилось в нем, что он чуть не закричал от непонимания его источника. Что заставило его так беспокоиться? Что он забыл?!

Сдавленный крик дозорного привел Смутьянова в чувство: он мигом влетел в сени, откуда донесся звук и напоролся на закрывшего лицо руками Симонова. Тот, молча, стоял в сенях, прислонившись к стене. И только посмотрев на пол, выстланный сеном, Виктор понял причину своей внутренней истерии и крика товарища. Тело исчезло. Более того, исчезло и покрывало, в котором они вынесли старушку – словно кто-то перенес её отсюда, выкрав в ночи. Ни говоря друг другу ни слова, моряки кинулись внутрь, за секунды собрали вещи, без разбора покидали в мешки и выскочили из проклятого дома – машина завелась и стартанула с места. Прочь. В пыль.

Глава тринадцатая. Зов дриад

Нет страшнее той силы, как сила непостижимого для человеческого разума. Нет ничего страшнее неизведанного. Это испытание не для нашей воли, а для изощренности ума. Темнота безвредна и в ней не скрывается ничего, кроме нашего воображения, которое рисует невероятные картины неизведанного ужаса. В этом мы слабы – слабы перед собственным разумом.

Ехали молча. В ступоре. Не отрывая взгляда от дороги, моряки сидели и смотрели перед собой, не обращая внимания на кончающийся бензин. Жуткая волна страха, от которой начинало подташнивать, вновь и вновь накатывалась на них. Виктор пришел в себя лишь тогда, когда машина заглохла на развилке с указателем. Они ещё долго сидели и молчали.

– Куда? – шкипер не отрывал свой взгляд от знака.

– Не знаю… – Вячеслав не посмотрел на товарища.

Наконец, совладав с собой, Виктор вытащил из кармана дозорного дозиметр и высунул его в окно – фон нормальный. Медленно, рывком, положил обратно и полез за картой. Они стали более нервными, дерганными, истерзанные последними событиями. По силам ли человеку бороться с надвигающимся безумием? Но они пока держались.

– Направо – Таллин. Средним ходом – час.

– Идем в город. Я устал – дозорный открыл дверь, сгреб мешок, костюм и буквально вывалился на дорогу. Шкипер устало убрал карту и начал собирать вещи, понемногу приходя в себя. Чертова мистика, так и рехнуться не долго.

Они вышли на дорогу и поплелись в сторону города. Тишина, нет даже ветра, лишь тихо и редко щелкает дозиметр. Город тоже был безмолвен – наверняка, так же пуст, как и другие. Люди либо ушли, либо забились как крысы в подвалы и тихо умерли. Мертвые не шумят.

Они пересекли улицу и надели на себя химзащиту – неизвестно, что здесь было. Виктор вооружился и указал на ближайший дом. Уже роясь в кладовке гастронома, моряк поймал себя на мысли, что ему абсолютно все равно, нравственно ли он поступает. Было абсолютно наплевать. Это – ничье, но нужное им. Границы сознания расширились до общечеловеческих масштабов: они люди, им нужна еда и вода, они возьмут то, что сделано другими людьми, потому что это больше им не нужно. Смена приоритета – дело каких-то пары недель. Нет тут больше морали, этики, другой ерунды. Все установки ссыпались как шелуха, оставшись в другой жизни, до войны. Виктору на миг стало страшно: они превращаются в зверей, варваров, дикарей.

Вячеслав собрал немного припасов, спички, изоленту и другую полезную мелочь. Шкиперу посчастливилось чуть больше: мешок сухарей, пять бутылок «Нарзана», чай и несколько консерв. Уже на выходе Виктор обратил внимание на валяющийся бумажный пакет – это были брошенные кем-то макароны, килограмма три – радости стариков не было предела. Живем!

Они прошли по опустевшему городу. Люди, скорее всего, эвакуировались, их не задело ни радиацией, ни химической атакой, потому что нигде не было тел. Некоторое время Вячеслав, сняв противогаз, покричал на латышском, но никто не вышел и не отозвался. Виктор остановил дозорного, положив руку на плече.

– Хватит, тихо.

– Чего? Может живой кто есть? – дозорный с жалостью посмотрел на шкипера.

– А ты знаешь какой он, живой этот? Я не хочу больше смертей, Слав.

Дозорный опустил голову, убрал противогаз в сумку и моряки побрели обратно к машине. Свернув через двор, они наткнулись на гаражи – одновременно подумав о бензине и запчастях, стали открывать ворота. Распахнувшись, темнота встретила их гулким эхо.

– Пошли? – шкипер снял пистолет с предохранителя.

– Пошли.

Входя в темные боксы, один за другим, моряки искали что-нибудь полезное. Странным образом находилось больше съестного – маринованные огурцы, консервы, компоты, табак – чем технического, будто люди приходили есть сюда, а не заниматься автомобилями.

– Вот черти! – ухмыльнулся дозорный – Пол мешка картопли оставили! Ну народ, запасаются, будто не умрут никогда!

– И на том спасибо. Живы будем, отблагодарим может – шкипер разбирал гору покрышек – Вячеслав, иди сюда…

Извлеченная канистра была на половину полна. Пессимист сказал бы, что она была на половину пуста, но старым морякам было не до этого. Нашли – и слава Богу, будем жить. Они быстро научились радоваться простым вещам и это поддерживало в стариках силы.

По итогам ревизии, было найдено немного масла, патроны с дробью (ружья, к сожалению, не оказалось), несколько килограмм картофеля, две банки малосольных огурцов и половина канистры бензина. Они были богачами в разваливающимся мире.

Добравшись до машины, распределили часы: первым спал Вячеслав, потом Смутьянов. С дороги решили не съезжать – больше шансов, если заметят спасатели, да и если буря нагрянет, то съезд займет время. Симонов улегся, накрылся старым пледом и заснул крепким сном. Шкипер посмотрел на него через стекло автомобиля – ещё больше осунулся, ещё больше морщин на лице появилось за последний месяц у его товарища.

Они оба постарели за последний период, больше появилось седины, усталость накатывала все чаще. Как их угораздило выжить в этом аду? Загадка. Чудовищная ошибка природы – оставить стариков целыми в ходе жерновов войны.

Виктор прислонился к машине и закурил. Уже стемнело, было прохладно. Небо – большое и ясное – склонилось, с любопытством рассматривая землю. Тишина и безмолвное небо. Нечему и некому сказать в этой мертвой, пустой земле – все живое либо сбежало, либо погибло. Виктор вздохнул, потер глаза и хотел залезть в машину, как услышал шум.

Источник его был не ясен, но шум определенно схожий с радио или магнитофоном. «Вот нелегкая принесла… что это?»

– Слава… Слава, проснись, тут непонятное что-то – Смутьянов тряс дозорного, чтобы тот скорее проснулся.

– А, что? Чего там? – пытаясь сориентироваться в пространстве, моряк ошарашено мотал головой.

– Шум какой-то, не пойму, может опасность какая, вставай – Виктор оставил товарища и повернулся: шум определенно шел из леса. Он странным образом звал. Звал к себе, пойти, взять, ответить, прикоснуться. Чувство абсолютного дежавю, что-то, что он делал обыденно раньше. «Нет, нельзя одному» – подумал шкипер. Симонов вылез из машины и зябко потирал руки.

– Ну что ты? – кивнул товарищу Вячеслав.

– Прислушайся – это что? Из леса звучит – шкипер указал направление и повернулся ухом к той стороне.

– Слышу-слышу… Шум какой-то, типа белого шума, как у радио – дозорный нахмурился – Глянуть хочешь?

– Не знаю… надо бы – Виктор стал доставать вещи из машины – Фонарик заряжен?

– А как же – ответил Симонов, натягивая куртку.

Моряки закрыли машину и Смутьянов начал спускаться в кювет. Трава жесткой щетиной царапала одежду, сминалась, погружаясь в темноту. Виктор боялся. Теперь он острее чувствовал, пытаясь приглушить разыгравшееся сердце, забившееся от страха. Страх. Он не испытывал его давно, десятилетия спокойной мирной жизни лишили его этого чувства, похоронили глубоко его бдительность, чуткость. А сейчас он расплачивался ещё и чувством крайнего удивления, потому что ничего подобного с ним давно не происходило.

Раздвигая ветки и стараясь прощупывать дорогу, Виктор шел в полной темноте на звук. Если впереди опасность, то ни в коем случае нельзя выдать себя, высветив свой путь. Моряк подумал о том, как древние люди боялись огня, который мог выдать их, но тут же выкинул из головы все мысли, сосредоточившись на каждом шаге. Они достаточно сильно шумели, но по-иному пробраться было нельзя. Через тридцать шагов шкипер увидел что-то впереди: черные предметы метра в два длинной, лежащие на земле. Много. «Волчья стая?» – с ужасом подумал он и мышцы сразу напряглись для бегства, рукоятка пистолета вспотела в ладони. Осторожно, без щелчка, он дослал патрон в патронник и включил фонарь, постепенно высвечивая предметы в темноте. Лучше бы ему этого было не делать.

То, что увидели старики в следующую минуту напомнило им другую картину – скорбную и ужасную, увиденную на причале военной базы. Один на другом, залив кровью своих товарищей, лежали советские солдаты. Молодые солдатики, целым взводом полегли в лесной глуши, немного не дойдя до города или дороги. Симонов снял шапку и перекрестился. Зрелище было ужасное, но вызывало более горечь, чем отвращение. Позже, Вячеслав напомнил, что запаха тления от тел не было, словно лес забрал всю грязь из тел. Причина смерти была неясна, так как ран от холодного оружия или пуль не было, но очевидно, что вся группа умерла прямо на ходу, не успев ничего сделать.

Оправившись от шока внезапной находки, Смутьянов отшатнулся и увлек за собой дозорного обратно к машине.

– Оденем защиту, а потом осмотрим их – Виктор закусил губу – Я осмотрю. Если это вирус, то контактировать должен один, чтобы вдвоем не скопытиться.

– Ишь ты! А я один что делать буду? – всплеснул руками дозорный.

– Я без машины далеко не уйду, а ты умеешь водить, сможешь выкрутиться или мне помочь, если слягу. Шум – это рация, скорее всего Р-159, новая. У морпехов такую видел. Устройством сильно не отличается от бортовой, те же ручки, главное достать теперь без риска.

Они забрали защиту из машины и оделись, сменили фильтры на противогазах. Уже не боясь, включили фонари и двинулись по своим следам в лес. Смутьянов невольно содрогнулся, когда вновь увидел тела. «Земля вам пухом, братцы». Пройдя между ними, шкипер нагнулся и вытащил из-под радиста рацию, выключив и сложив её аккуратно. Внезапно его посетило желание посмотреть, что есть у солдат в мешках, взять хотя бы патроны к автоматам. Виктор даже наклонился, что взять упавший вещмешок, но перед его лицом луч фонаря высветил грязную худую руку солдата, с застывшей вверх распластанной ладонью. Шкипер разогнулся и отступил. Иногда даже мертвые могут подать нам знак, чтобы мы не совершили ошибки. Виктор развернулся и ушел в сторону машины, не оглядываясь и не поддаваясь соблазну вернуться за припасами. Оставим мертвое мертвецам.

Рация была тщательно протерта от пыли, а Смутьянов выпил несколько таблеток из походной аптечки. Жаль было этих солдат или нет? Скорее нет. Много уже погибло и они видели только часть пострадавших городов. Куда они шли, зачем? Выполняли задание, помогали кому или бежали, оставив пост? Уже не имеет значения. Лес прорастет через их тела и ветер унесет имена, звания, должности. Смутьянов закрыл лицо руками.

– Вить, рация не рабочая – начал Симонов – но я смогу починить. Если в город вернемся.

– Нет, в город возвращаться смысла нет. Едем дальше. Ты отдохнул? – шкипер провел рукой по седым волосам.

– Да, нормально.

Они сели в машину и тронулись – дальше, на восток. Домой.

Глава четырнадцатая. Побывать где не был

Восход разбудил шкипера, пробившись сквозь пыльное стекло автомобиля. Протерев глаза и прямо сев на сиденье, Смутьянов посмотрел на дозорного – тот выглядел бодро, смотрел на дорогу, иногда вытаскивая в окно дозиметр.

– Утро доброе, Вячеслав Игоревич – зевнув сказал шкипер.

– Доброе, Виктор, доброе – дозорный кивнул, не отрываясь от дороги – Мы уже сто километров отмотали, пока ты спал.

– Серьёзно? – шкипер нахмурился и достал карту – Радиационный фон?

– В норме. Или дозиметр накрылся и мы светиться начнем аки лампада божья – усмехнулся Вячеслав.

– Рядом… Таллин проехали! – Виктор выглядел совсем ошарашенным – Слава, ты чего меня не разбудил?!

– Я… – моряк выглядел виноватым – Я свернуть решил.

– Куда свернуть? На юг? Где мы сейчас, Слава?! – Виктор тряс картой.

Машина затормозила. Не отрываясь от дороги, Симонов вдруг сосредоточенно нахмурился и не оборачиваясь к товарищу, положил голову на руль.

– Мы у Кийу. Таллин я проехал не останавливаясь. Там тоже самое, что с Ригой. На дорогах тоже, что в Павилосте. Не хотел, чтобы ты видел, вот и проехал.

– Слава, ну… спасибо, конечно, но ты не прав. Мы могли бы найти что-нибудь, помочь кому-нибудь… – Виктор растеряно смотрел на товарища.

– Нет там ничего. Тишина, пыль и трупы. Из города все бежали, да остались на выезде. Не хочу больше такого видеть – дозорный закрыл глаза.

– Ладно… давай в город. Бензин есть? – погрустневший, Смутьянов расслабился на сиденье.

Вместо ответа Симонов завел машину и они двинулись дальше молча. Впереди показался город – дымящийся, черными облаками вздымавший руки к небу, молящий о милосердии. Брошенное дитя индустриального человечества. Бесполезный для мира, он горел с очищающем огне, подготавливающий себя для первых детей мироздания – животных.

Они припарковались в роще недалеко от города и Симонов решил пойти на разведку один – дозорному нужно было отдохнуть.

Уже выходя из машины, Виктор на секунду помедлил, наблюдая за засыпающем товарищем и положил на пассажирское сидение пистолет. «Лучше я, чем он. Добрая душа». Развернувшись и поправив вещмешок на плечах, старый моряк двинулся к городу, потея под резиновым костюмом и противогазом. Солнце давало тепло в этот осенний день увядающей Эстонии. Все умирало вместе с природой. Впереди зима.

Город был пуст, исключая нескольких тел разбившихся людей, прыгнувших из окон, спасавшихся от пожара. «От пожара ли?» – Виктор нахмурился, вспомнив безумца. Наверняка кто-то при виде этого инфернального действия сошел с ума и решил покончить с собой. А он сделал бы так? Останься в душной квартире – несомненно. Бороться – это для бойцов, для людей, которым каждый день кажется вызовом. Жить в стали корабля, дышать одним воздухом казарм с сотней душ, дышать пылью с в забое шахт, по локоть в крови спасать людей – вот что значит быть бойцом. Каждый вздох с болью и радостью преодоления. Без этого сердце не бьется и жизнь неизменна скучна, без вечной настороженности, готовности действовать.

Подойдя к бензоколонке, Виктор вспомнил, что забыл канистру в машине. Возвращаться не стоит, придется искать тару здесь – пошарив в подсобных помещениях, он нашел какое-то ведро, в которого слил бензин. Оставив ведро на улице, вошел в здание автовокзала – Симонов просил определенную деталь, какая бывает в приемниках. Искомое обнаружилось в кабинете начальника станции – просторном кабинете, который покинули в спешке. Радио было исправно, но обесточено – Виктор просто сгреб его в охапку, перевязал и прикрепил к вещмешку. Уже собираясь выходить, он заметил кусочек бумаги на зеленом бархате стола. Подойдя поближе, он вчитался в строки и глухо засмеялся: заметка гласила, что некая Любовь Григорьевна тайно беременна от начтанции и потому рассчитывает на скорейшее разделение с ним его жилплощади, «потому как жить с пьяницами в общежитии невозможно». Виктор зло скомкал бумажку и выкинул в окно – наверняка, там мог валяться этот несчастный, одно только интересно: выбросился ли он до того, как узнал эту новость или после? Шкипер махнул рукой и вышел из кабинета. Подхватив на улице ведро, он весело пошел в сторону машины. Улов не ахти, но запас у них есть, а больше не увезут – пропадет. Подойдя к машине, постучал по крыше – Вячеслав даже не проснулся.

Разоблачившись и съев две таблетки, Смутьянов перелил бензин в пустеющую канистру, взял немного еды и сел на водительское сидение. Стараясь тише хрустеть галетой, он тупо уставился перед собой, практически не моргая. Что с ними стало? Что с ним стало? Все кажется нормальным. Наверное, это шок от пережитого. А может он родился заново, но уже в аду. Дремота сменила трапезу внезапно и Виктор заснул.

– Витя… Вить, подъем, дело есть – дозорный тряс за плече товарища.

– Да, ага… Что? – шкипер мотал головой, смахнув крошки с подбородка.

– Я рацию починил! – радостно дозорный махнул рукой и показал на капот. Там шумел аппарат с антенной.

Виктор вылез из машины, потянув затекшие руки к небу. Протер глаза, подошел к капоту и присел на него. Рация казалось такой же бесполезной, как вчера – мертвый кусок железа.

– Есть что? – без надежды в голосе спросил шкипер.

– Нет, тишина, но я не искал особо – Вячеслав крутил ручки, вслушиваясь в эфир.

Вечер принес за собой холод заходящего солнца. Ничего больше нет.

– Я первый дежурю, иди поспи – шкипер хлопнул по плечу товарища и полез в машину за костюмом. Какой смысл? Вокруг тишина. Рация берет 18—20 км, контакт с группой наверняка был потерян, значит…

Рация стихла. Белый шум прервался громогласным взрывом абсолютной тишины. Связь.

– Говорит ком… дки… нга… нов. Ответьте.

Ошарашено отстранился от машины дозорный. Смутьянов замер с пистолетом в руке.

– Мы ищем выживших, направление норд-ост-тень-норд, идем по морю. Повторяю: говорит капитан первого ранга…

Симонов схватил рацию и подбежал к Виктору, протягивая ему наушники – тот схватил их и громогласно, на всю округу закричал:

– Устюг! Устюг! Я слышу вас, черти морские! Мы живы! Мы в Эстонии!

В ответ была тишина. В ней были лишь два склонившихся над коробкой с антенной моряка.

– Устюг! Подлодка Устюг! Это я, шкипер Смутьянов, боже мой, ответьте!

Тишина. Внутренности сжались, стало резко холодной – спугнул. Спугнул. Счастье свое, спасение спугнул, хоть бы ответили. Шкипер зажмурился.

– Смутьянов слышу тебя! Слышу! – на другом конце звучал смех – Невероятно!

– И я тебя, капитан! Вот вы черти везучие, черт вас дери! Я в Эстонии, иду от Таллина на восток, со мной дозорный маяка у Готланда, Вячеслав Симонов. У нас есть машина – вы где?

– Мы… дем… встать у берега не можем, а то бы приняли на борт. Слушай внимательно: мы получи… гнал… штадт. Понял?

– Нет, Харитонов, повтори! – Виктор вцепился в рацию так, что побелели костяшки пальцев.

– Повторяю: мы получили сигнал, выжившие есть, двигаемся в порт Кронтадт, город Кронштадт. Понял? У нас погибла часть экипажа, поврежден один из отсеков, так что идем медленно и без погружений. Двигайтесь к Ленинграду вдоль берега, если там нет пораженных участков, то сможем где-нибудь вас принять на борт.

– Принял, Харитонов, принял! Спасибо! Не рискуйте – мы доберемся, доведите людей, экипаж важнее. У нас есть припасы и лекарства, средство передвижения и топливо, ориентировочно через трое суток выйдем к границе РСФСР, а там проложим курс до Кронштадта.

– Удачи, Виктор. Будем живы – свидимся. Удачи.

Связь прервалась. Белый шум в эфире был похож на аплодисменты множества зрителей. Моряки опустились прямо на землю у машины. Они сидели, улыбались и молчали. Услышать чужой голос в эфире через сотни километров пути, узнать о базе выживших, увидеть цель – невероятно. Удача, преследовавшая их всю дорогу, снова оказалась верной подругой.

– Слав… ты был в Кронштадте? – спросил шкипер охрипшим голосом, смотря пред собой.

– Нет, не бывал – Симонов улыбался, всё ещё не отпуская рацию.

– Значит побываешь.

Глава пятнадцатая. Битые стекла

Путь был продолжен утром. Они плотно позавтракали, разведя костер прямо на дороге, а Виктор был погружен в карту, постоянно делая пометки карандашом. Путь предстоял долгий, не известно как и где упали ракеты, где прошла смерть. Потому он помечал все крупные города и военные объекты, которые помнил со службы – их стоило избегать.

Шкипер кратко повторил рассказ о Харитонове и Устюге, когда они ложились спать вчера – Симонов все время перебивал его, повторяя «ну бывает же такое, а?». Подводники, эти живучие черти, выбрались из ядерной бойни и нашли спасение для них тоже. Нельзя было подвергать их опасности, заставляя пришвартоваться к берегу – два гражданских не стоило такого риска ради целого экипажа. Это понимали оба моряка и были согласны, что самостоятельно им добраться будет легче и надежнее.

Асфальт зашуршал под шинами, Смутьянов вытащил руку с дозиметром из окна и они двинусь вперед. Лес, лес и лес. Сплошная зеленая стена за окном и впереди, преградившая поворот. Тонкие линии серой дороги сходились где-то в дали, серо-белой разметкой. Ехать не больше пяти часов. Совсем рядом. Они едут домой, как бы он не назывался теперь.

Пришлось проехать несколько городов – они были либо пусты, либо сожжены дотла. Везде одинаковая картина: брошенная техника, трупы на улицах, горящие квартиры, пожар в которых сдерживал прорвавшийся водопровод. Пляска смерти над могилой человечества.

– Виктор, что там дальше? – Симонов то и дело спрашивал шкипера, что дальше и сколько они проехали. Нервничал.

– Дальше Ахтме, после второго поворота – направо. Несколько деревень и город, в двадцати километрах на север военная база – надеюсь, проскочим, если по ним ударили – Смутьянов внимательно рассматривал карту.

– Может южнее возьмем? – дозорный обеспокоенно посмотрел на товарища.

– Нет, не стоит, в объезд долго. И так уже срезал по максимуму, ближе только по морю – протерев глаза, Виктор откинул голову на подголовник – Посплю немного.

– Добре – кивнул дозорный и сосредоточился на дороге.

Сон наступил быстро и незаметно. Укачало, наверное. Виктору почему-то снилось, что он снова идет в поход на старом своем корабле: по специальному приглашению от Великобритании они шли с дружеским визитом в колыбель Старого Света. Он был совсем молодой, старший матрос, но запомнил этот поход надолго. Смены в машинном отделении сменялись глубоким сном в кубрике, ход не прекращался ни на секунду, неделю подряд. Иногда за сутки не приходилось и на верхнюю палубу выходить, глотнуть свежего воздуха – кипящее масло, очистка фильтра, смена, прием пищи, глубокий сон на шконке. Виктор улыбался во сне – вспомнил, что свет даже не включали, а начальство не беспокоило усталых матросов. Пусть спят, заслужили. А то чувство, когда вокруг темнота, тишина и вода за бортом, осталось с ним навсегда. Моряка укачивало море, неся сквозь волны в утробе корабля. Такие же чувства испытывают дети в утробе матери. Самый сладкий из всех снов.

Пробуждение было неожиданным и грубым – машина попала колесом в яму и Смутьянов подпрыгнув, громко клацнул зубами, когда расслабленные челюсти столкнулись друг-с-другом. Возмущенно осмотревшись, он потер подбородок и встряхнул волосами.

– Ты чего творишь? – уставился он на Симонова.

– Извеняй, случайно вышло. Проснулся? – дозорный виновато пожал плечами.

– Как тут не проснешься, чуть челюсти не лишился по твоей милости – шкипер недовольно потер подбородок – Где мы?

– Проехали городок, 50 километров позади.

– Становимся – впереди деревни, солнце к закату, поужинаем, поищем людей в домах и заночуем. Двинемся с рассветом.

Они въехали по разбитому деревянному мостку и встали напротив большого красивого дома. Проверив, что машина в порядке, долили бензина из канистры и прошлись по деревне. Пусто. Заходя в каждый дом они натыкались на беспорядок, следы сбежавших жителей, запустение и тишину. В одном из домов Смутьянов замешкался и не заметил, как потерял Вячеслава.

– Слава! – сердце забилось чаще от волнения и старый моряк взлетел по лестнице в дом. Дозорный стоял посреди горницы спиной к двери и держался за сердце. Подойдя к нему, Виктор увидел, что Симонов прижимает к груди кусок какой-то доски и плачет. «Повредился в уме. Химия. Нам конец» – промелькнуло у шкипера.

– Слава… ты это… ты чего? – с осторожностью он встал перед другом. Тот долго не отвечал, беззвучно роняя слезы на усталое худое лицо.

– Я… иконку нашел. У меня такая же была в хате, в детстве. Маленький был совсем. Бабка молилась. Мамка молилась. Меня учили, да я забыл всё.

– Слава, ты чего? Ты же коммунист! – Виктор совсем опешил от таких откровений.

– Надо молиться, Вить. Не за нас, мы пропащие люди, нам прощения нет. За них – дозорный опустил голову и указал пальцем на приоткрытую занавеску, разделявшую небольшую комнатку от помещения. Осторожно, словно боясь броска дикого зверя, шкипер приблизился к комнате и зажег фонарь. Замерший, как изваяние, он уронил фонарь на пол. Протянул руку вперед и прикоснулся рукой к маленькой, словно игрушечной, детской ножке. Настоящие. Холодные. Мертвые.

Их было пятеро. По крайней мере те, кого он разглядел в темноте. Детей либо бросили, когда сбегали, либо просто никого не оказалось рядом, когда все началось. Просто оставили. Запаха тления не было, хотя прошло достаточно много времени. Как маленькие ангелы, они будто уснули, обняв друг-друга в кроватке. А за ангелов не надо молиться.

Ноги налились свинцом, жутко мутило, но шкипер сделал усилие и проверил пульс у каждого, до кого дотянулся. Надежда была в каждом прикосновении грубых пальцев моряка, но с каждым касанием её становилось все меньше. Когда Виктор вышел в комнату, где стоя на коленях молился Симонов, то все было ясно – они тут одни. Сев на старый стул в углу, моряк опустил руки на лицо и заплакал. Господи, да что же это? Никого не милует смерть на войне, но дети тут при чем? Они-то ничего не сделали или не успели ещё сделать в этой жизни. Это кара? Но за что? Ответа нет. Тогда, три недели назад, Бог отвернулся от этой земли, не в силах наблюдать за бездной безумства человека. Мы одни.

Придя в себя, Виктор поставил на ноги Вячеслава и они вместе, отводя глаза, вынесли тела из дома. Моряки не считали их, глубоко закрывшись от этой ужасной картины. Там, в городе, они не могли похоронить всех погибших, да и не стремились к этому. Очерствение позволило старикам выжить, экономить силы и не касаться переживаниями всех тех, кто остался тлеть на дорогах и площадях. Лишь эта, маленькая трагедия, коснулась сердец моряков и стала личной. Теперь они были обязаны похоронить детей.

Закончив работу, без сил они ввалились в дом, упали на лежанку за печкой и забылись тяжелым сном. Глубоким сном рабочего, который вернулся домой. Скорбным сном отца, похоронившего своего ребенка. Счастливым сном выжившего в аду.

Виктору снился странный сон, похожий на тот, что он видел, когда в первую ночь после Дня Войны попал на маяк. Только теперь у этого сна было продолжение: шкипер посмотрел вниз, переведя взгляд с затухающих огоньков на небе, к земле. Вокруг него была серая песочная гладь, бесконечная пустыня, в которой он стоял. Солнце не палило – его просто не было. Вероятно, это была ночь, но долгожданной прохлады так и не наступило – спертый, горячий воздух обжигал горло и легкие. Губы потрескались и покрылись коркой.

А потом он переместился в другое место, на высокий холм, бесконечный бархан, от которого шла целая пустыня вниз. Шкипер подумал, что ему тут хорошо и спокойно. Слева от него, по гребню, не проваливаясь в песок шел человек в военной форме. Моряк сглотнул, всматриваясь сквозь искаженный жаром воздух, но не мог увидеть кто это. Внезапно, путник оказался совсем рядом с ним.

– Отец? – шкипер пошатнулся, разглядев уставшее лицо с седой щетиной, испачканное не то сажей, не то землей.

– Здравствуй, Витя. Ты прости, что шел долго – человек в гимнастерке с сожалением смотрел на моряка.

– Папа… я умер? Тоже, да? Это хорошо… – Виктор расслабился и даже немного улыбнулся – Только как там Слава будет, а?

– Рано, Витя. Скажи – тебе хорошо тут? – человек в гимнастерке проникновенно посмотрел на Виктора.

– Хорошо, пап, спокойно тут, нет никого – улыбаясь, Виктор осторожно подошел и обнял отца. Он оказался таким, каким он его запомнил – теплым, крепким, надежным, спокойным.

– Это потому, сын, что тут нет людей. Ни плохих, ни хороших. Я на войну иду, чтобы вы жили – ты, Маша, мама. Не за такой мир мы кровь солдатскую лить будем – он погладил Виктора по голове, отстранился и пошел прочь, лишь обернувшись напоследок – Жить надо.

Глава шестнадцатая. Огонь на поражение

Проснулись моряки уставшими и разбитыми. Виктор вышел на улицу покурить. Сон врезался глубоко в память. Он угрюмо курил, присев на крыльце, напротив семи свежих могилок, с крестами из двух связанных Симоновым палок. Его, почему-то, вид могил успокаивал. Что-то очень правильное было в их поступке, который сделали старики через силу, через усталость. «Упокой вас Господь, ребятушки. Земля пухом вам и всем почившим».

Завтракать не стали, лишь молча умылись из колодца, сделав замер дозиметром, и поспешили к машине. Сон явно прибавил сил, потому шкипер, вместо сна решил заняться картами.

– Совсем чуть-чуть, Слав. Часа четыре пути – Виктор внимательно посмотрел на Симонова.

– Хорошо, да только надо подумать крепко – дозорный, нахмурившись, крепче взялся за руль. Он стал заметно серьезнее с вчерашнего дня. – Как нас там примут?

– Нормально примут, советские люди, тем более моряки – шкипер без сомнения махнул рукой и спрятал карту, доставая галеты – Им сейчас любые руки и головы нужны, дел полон рот.

– Вот и я об то, что ртов много – все ещё хмурясь, дозорный посмотрел на Смутьянова – Как бы не выперли нас. А то ещё лучше, не пустят просто и все. Как им знать, может мы заразные какие, как белые те?

– Да, небось проверяют, не без этого, но кронштадцы люди надежные, серьёзные, насчет этого не боись. Город закрытый, военный, морской, все у них есть – у меня моряк как-то руку повредил, так его отправили в ВМГ лечиться. Выправили! Дослужил нормально.

– ВМГ – это что такое? – удивился дозорный.

– ВМГ – это военно-морской госпиталь города Кронштадта. Старый-старый! Говорят, ещё указом Петра Первого заложен, в войну чего только не пережил, но выстоял. Крепость! И люди там такие же.

– Ну, ежели так, то действительно. Только беспокойно мне как-то, не радует меня эта остановка. Равно что зима, все равно придется куда-то прибиваться.

– Да, зима никого не помилует, тут головой надо думать – шкипер нахмурился, откусил галету и протянул ещё одну дозорному.

Ехали быстро, уже приближаясь к границе. Контроля, скорее всего, никакого не было, но на стороже нужно было быть. Нарва. Был ли там удар? Уже и не выяснить. Виктор поделился опасениями с Смутьяновым и они сделали привал за километр, сделав замеры и надев защиту. Поцарапанное стекло противогаза стало уже привычным взглядом на мир. Мир, в котором им не рады.

Подъехали медленно к КПП. В голове у шкипера промелькнула мысль, что стоит прочесать здания на предмет оружия и припасов, конфиската, но развернувшаяся картина уничтожила даже даже сомнение, что дело того не стоит. Виктор увидел как дозорному стало плохо и придержал слабеющей рукой руль, выравнивая машину. Такого не было даже в Латвии.

Грязной черно-бурой линией лежала река, разделяя две страны. Над ней возвышался мост, полностью забитый не машинами, бронетехникой, а человеческими телами. Вячеслава чуть не стошнило и пришлось дернуть ручник. Немыми горами справа и слева над рекой возвышались древние крепостные стены – памятники человеческим войнам, слепые свидетели кровавых рек. Они созерцали тоже ужасное зрелище, что и всегда, но камни не могли кричать, в отличие от двух старых мужчин, ставших очевидцами этой чудовищной картины. Рассудок Виктора помутился.

Очнулся он лишь тогда, когда фильтр противогаза погнулся и он начал задыхаться. Рядом спал Симонов, прижавший к груди старую икону. Ватными руками шкипер распахнул дверь, открыл багажник, забрал мешок и направился через мост. Подойдя к перилам, он отшатнулся и бросился к машине. Растолкав дозорного, он взвалил его на себя и практически поволок через мост, стараясь обходить тела.

– Из не смотри! – прорычал он через маску противогаза. Симонов кивнул и пошел своими ногами, не отпуская иконы. Там, внизу, под мостом смерти, в реке между двух крепостей, плыли тела людей. Много. Нескончаемым потоком, как в жутком фильме, они совершали свой последний путь – к морю. Потому вода была серо-бурой, грязной от людских тел. Но вода не кричит, как и камни. Она лишь принимает в себя тех, кто был убит клинком на крепостной стене и тех, кого убил человеческий военный гений.

Мост прошли словно в бреду. Моряки остановились лишь в далеко на другой стороне, уйдя в глубь пограничного поселка. Симонов останавливался отдышаться, а Смутьянов, хоть и устал больше, продолжал идти. Вперед и вперед, слепо, как можно дальше отсюда.

Он никогда не забудет этой чудовищной демонстрации самого важного для человеческого существа инстинкта – инстинкта самосохранения. Рваная плоть, красные зубы мертвецов, ошметки одежды, торчащие из погибших ножи и топоры, расколотые черепа детей… он никогда этого не забудет. Великий урок природы, которая влила в открытую человеческую душу страх и способ спасения. Любые средства, любые возможности и никакой морали. Этих людей убили не взрывы или химическое оружие. Ни пограничники, лежавшие у начала моста, истерзанными тлеющими ошметками. Просто ни один из этих людей не перешел мост.

– Итя! Ой! – он услышал окрик сзади и остановился. Шкипер упал на асфальт, стянул противогаз и часто, как собака, задышал. Над ним склонился дозорный, достал бутылку и напоил моряка. Сел рядом, на асфальте, стянув противогаз и положил голову товарища себе на ноги. Два старика на пустынной дороге, без сил и средства передвижения. Их ничего не заботило больше. Каждая такая встреча со смертью давалась им очень тяжело, словно мертвые забирали из них частицу света, добра, жизни. Оставалось совсем не много.

– Витя… Они сами друг-друга? – дозорный промокнул глаза резиновой перчаткой.

– Да. Мост никто не перешел. И снизу никто не добрался. Некуда им бежать было, Слав. И незачем уже – Виктор смотрел в серое осеннее небо и глубоко дышал.

– А мы куда идем? – закрыв лицо руками, Симонов лег на асфальт.

– Не знаю, Слав. Идем куда-то. Может и Кронштадта нет. Может мы умерли давно и попали в ад. Не знаю.

Восстановив силы, Виктор поднялся на ноги и подал руку товарищу. Смутьянов достал дозиметр, сделал замер, сверился с картой и пошагал по дороге. Следом за ним пошел дозорный. Через десять минут нервы у него не выдержали и Смутьянов ощутил сильный рывок за плечо.

– Витя, очнись! Мы ни знаем ни направления, ни цели! Куда мы идем, зачем?! – дозорный смотрел прямо в глаза шкиперу.

– Я не знаю… – Викто развернулся и пошел дальше – Я не знаю куда. Но я знаю зачем.

Он прошел ещё почти километр, в то время, как Симонов не отставал от него ни на шаг.

– Мы идем чтобы жить. Чтобы в нас горел огонь… – моряк устало качнулся и сел на землю

Темнело. Надежда добраться до Ленинграда и Котлина стала призрачной – нет ни транспорта, ни сил. Моряки, помогая друг-другу, побрели в сторону ближайшего здания. Расположившись в каком-то кабинете: достали горелку, две банки консервов, один сухпаек и сели вокруг костерка. В здании было холодно и Симонов раздобыл где-то в кабинетах несколько одеял. Укутавшись в них, старики молча поужинали и легли возле горелки, плотно закрыв дверь. На разговор не хватило сил, потому они просто заснули. Как жить дальше? Куда идти? Как добраться до Кронштадта без транспорта? В беспокойном сне Смутьянову казалось, что он плывет по Нарве с другими людьми. Только ему было страшно, а окружающие смеялись и абсолютно не заботились о том, что их сносит к огромному водопаду. Они шли будто на праздник. Виктора поглотила тьма.

Пробуждение было болезненным. Холод все таки добрался до путников, а слабое пламя горелки просто задул. Виктор сломал несколько стульев, растолкал Симонова и развел огонь. Открытый огонь в здании был опасен, но морякам было наплевать – главное согреться, ожить, выпить обжигающего чая. Хмурые, уставшие, грязные они согрели воды и молча пили горький чай. Завтрак был скуден, настроение ужасное, впереди – неизвестность.

– Надо машины рядом посмотреть – шкипер шмыгнул носом и потер затылок – Может есть что на ходу, не зараженное.

– Может и есть, только где бензин взять? – развел руками дозорный – Я обратно… обратно не пойду, хоть убей.

Смутьянов молча достал пистолет и протянул его пораженному Симонову.

– Возьми с собой, мало ли что. У меня ещё один, если что – пали в воздух.

С смешком, дозорный взял пистолет, проверил, поставил на предохранитель, оделся и вышел. Виктор молча смотрел в затухающий огонь, черные опаленные плитки, угли и думал, что им делать дальше. Идти пешком – смертельно опасно. Вернуться за машиной? Не проедут, брода нет. Оставалось надеяться, что жители маленького пограничного городка могли позволить себе собственную или служебную машину, а Симонов сможет её завести. Но бензина все равно нет, так что даже счастье, в виде исправной техники, весьма сомнительно. Выходит, придется либо добираться до побережья и там искать исправную лодку, либо мародерствовать до самого Кронштадта, выкачивая бензин из попуток и надеясь на отсутствие пылевых ядерных бурь.

Симонов вернулся через полчаса, радостно потирая руки.

– Есть, Виктор Михайлович! Есть, родимый! Жигуль стоит за домом культуры, у общежития офицерского – на ходу, почти новый, исправен.

– Живем значит. А с бензином что? – нахмурился шкипер.

– Да ты, старый, совсем ослеп? – недоуменно вытаращился на него глаза и махнул рукой в сторону – Вона, сзади КПП колонка стоит, её даже из окна видать!

Виктор поднялся и прошел в другой кабинет – бензоколонки тусклым отблеском стояли под осенним серым небом. «Значит живем». Он вернулся в комнату, в которой дозорный сел перед костром и грелся. Рухнул на пол рядом с ним.

– Живем? – весело поинтересовался Смутьянов.

– Живем, Виктор, живее всех живых – подмигнул ему дозорный – Жаль бедолаг там на мосту, да что поделаешь…

– Да, жаль – покачал головой моряк – Костер тушим, берем бензин, идем к машине. Через час выедем отсюда.

Серое осеннее небо молча смотрело, как среди неподвижной природы каменных зданий и лент асфальтовых дорог шли два старика. Они медленно перемещались в неудобных резиновых костюмах, широко шагая, и несли свой скудный скарб. Набрав бензина они направились через дорогу и зашли за серое, высокое здание, скрывшись под козырьком. Небо больше не видело их. Но слышало. Раздался выстрел.

Глава семнадцатая. Общее горе

Выстрел эхом разлетелся по ближайшим домам, отразился от бетонных стен новостроек и ударился в стены старой крепости. Внутри что-то затрещало и заворочалось, но тут же затихло. Будто старый замок над рекой возмутился нарушившим его покой звуком. Выстрел отзвучал и ушел в прошлое.

Виктор смотрел на окровавленное плечо дозорного и кинулся к нему. Все произошло как в замедленной съемке: вот они открывают машину, звучит выстрел, а вот Вячеслав заваливается на правую сторону, оставляя в воздухе кровавые брызги. Старые армейские привычки возобладали над старым телом. Бросившись к товарищу, он накрыл его своим телом, начав оттаскивать за машину. Неизвестно где стрелявший, но судя по траектории выстрела, он был где-то в доме, в районе второго-третьего этажа. И стрелял он прекрасно – прямое попадание в предплечье руки, которой дозорный хотел открыть водительскую дверь. Мысли метались в голове, Виктор лихорадочно обдумывал что делать, доставая аптечку из вещмешка. Бежать из-под огня? С раненым не успеет, сам погибнет и товарища потеряет. Впереди открытая площадка, деревья далеко, а внутри может быть не один стрелок. Отвлечь? Тоже бесполезно – если противник заберется выше на пару этажей, зона поражения станет больше в разы, и ему и Симонову кранты. Оставалось два варианта: геройский бросок внутрь, в надежде застрелить нападавших в одиночку, или начать переговоры. Времени не было – Симонов ранен, а времени на перегруппировку у противника идет. Он закричал.

– Не стреляйте! Мы мирные люди и не хотим никого трогать! Мы думали, что машина брошена, но если она ваша, то позвольте нам просто уйти! – он кричал громко, надеясь и обозначить себя, чтобы стрелок видел, что ему доверяют, и докричаться, если он уже далеко. Одновременно, Виктор срезал ножом рукав на костюме Смутьянова – резать ткань через резину химзащиты было неудобно, нож скользил в крови. Достав бинты и обезболивающее с противошоковым, Виктор рванул ткань и начал лить на рану чистую воду из бутылки. Симонов судорожно застонал и откинулся головой к машине.

– Брось меня, черт! Руки не чувствую, кранты мне – закрыв глаза, дозорный часто дышал.

– Ничего, ничего, дай посмотреть – Виктор немного очистил рану и осмотрел её – Повезло тебе, дозорный. Оцарапало только – держи, бинтуйся сам, можешь чуть выше раны обезболивающее вколоть, если шибко больно. Либо стрелок у нас милосердный, убивать не хочет, либо промахнулся. Второе – хуже. Бежать сможешь?

– Наверное, в глазах мутит – Вячеслав осмотрел руку и начал обматывать бинтом.

– План такой: если договориться не получится, я пойду внутрь. Надеюсь, он там будет один, попробую достать. Ты, по моему сигналу, побежишь вокруг дома, направо, там закоулок есть, проберешься мимо него и побежишь к лесу. Припасы брось, найдешь ещё. Я, сели жив буду, догоню, держись северо-запада – шкипер вытер пот и достал пистолет с обоймой.

– Понял – кивнул дозорный и осмотрел направление, в которое нужно было бежать.

– Эй! Добрый человек, не стреляй! – снова закричал Смутьянов – Мы зла не хотим, друга моего не сильно ранило, дай нам уйти только!

В ответ была тишина. Либо стрелок обдумывает его предложение, либо перегруппировался и ждет момента для открытия огня. Две цели – одна раненая, другая здоровая. Но сделать два верных выстрела и не упустить их – задача не из простых.

– Я Вам не верю! – донесся до Смутьянова тонкий крик, похожий на женский – Отойдите от машины, пожалуйста!

– Как же я отойду, если ты стреляешь? – крикнул в ответ удивленный шкипер – Баба?

– Кажись – дозорный кивнул головой.

– Товарищ! Я-то отойду, мне машина не нужна твоя, только гарантия какая, что ты меня не застрелишь? – шкипер тянул время, пытаясь выглядеть какое-либо движение со стороны откуда кричали.

– Я не хотела, простите! Отойдите от машины! – женщина явно паниковала и не хотела конфликта. Или умело претворялась. Шкипер заметил краем глаза легкое движение в окне второго этажа и махнул рукой дозорному.

Через мгновение Симонов уже был за поворотом здания, а шкипер, задержав дыхание резко выпрямился и высадил всю обойму в окно второго этажа. Щепки выбились из оконной рамы, послышался звон разбитого стекла, но выше всего этого был женский сдавленный крик. Не теряя ни секунды, Виктор метнулся по ступеням, поменял обойму на новую и взлетел на второй этаж. Затхлость и грязные стены встретили шкипера в здании бывшего общежития, бесконечные по длине общие коридоры и множество комнат. «Третья». Сердце моряка билось все сильней, кровь пульсировала в висках – он уже близко. Встав у дверного косяка, Виктор услышал женский плач. «Либо ранил, либо испугалась». Сложный выбор: стрелять вслепую, через дверь, наверняка убив стрелка, либо выбить дверь и обезоружить, подставив себя под дуло оружия. Он или она. Но стрелять-то первый начал не он, никто не хотел зла. Сердце старого моряка смягчилось и он твердым, полным угрозы голосом крикнул:

– Военно-морской флот СССР, немедленно сдайте оружие и сдавайтесь! В противном случае открываем огонь на поражение!

Резким рывком шкипер распахнул хлипкую дверь комнатки общежития.

– Оружие на пол! Разрядить, выкинуть в коридор! – рявкнул он, готовясь к бою.

Металлическим лязгом раздался по коридору звук катящегося барабана. Следом за ней по полу покатился старый револьвер системы «Наган». Виктор минуту поколебался – вдруг и другое оружие есть? – но точно целясь, вошел в комнатку. Посреди убогой мебели и покрашенных зеленой краской стен, стояла молодая женщина и плакала, спрятав лицо в ладони. Шкипер наставил на неё оружие, хотя внутри него все уже смягчилось.

– Руки вверх! Ты здесь одна? – грозно спросил он у плачущей женщины.

– Одна, только не стреляйте ради Бога! Я не хотела! – она села прямо на пол и закрыла голову руками. Сзади раздался шорох. «Не успеваю». Шкипер развернулся, готовый стрелять, но увидел лишь вытянутое лицо дозорного, поднимавшего револьвер.

– Вот ты черт! Напугал, Симонов! – опуская оружие, расслабленно сказал шкипер – Я уж думал всё, застрелит меня подельник её.

– Это она что-ли? – дозорный махнул целой рукой на женщину, которая не прекращала сотрясаться в рыданиях.

– Она самая. Ты чего, дура такая. в людей стреляешь? Мир погиб! Людей не осталось почти, а ты и последних погубить готова! – накричал на неё шкипер – Вот зачем ты стрелять в нас начала? А если бы не поранила, а убила?

– Я не хотела… Чего Вам надо? Еды нет, воды тоже! Бензина нет! Я водить не умею… – женщина все плакала.

– Тем более, чего палила? И где ты револьвер нашла? Вот дает Господь дуракам оружие, а потом они палить во всех начинают – развел руками шкипер, поставил пистолет на предохранитель и убрал в сумку – И что нам делать с тобой, горе луковое?

– Забирайте что хотите – машину, комнату, пистолет, только не насилуйте…

– Ну это ты загнула, дочка – рассмеялся шкипер – Посмотри на нас, какие мы насильники? Такие же бедолаги как и ты. Выжившие. Два старика, у самих ничего нет, еле бредем, а ты тут ещё и стрелять вздумала. Слава, цел?

– Более-менее, по касательной прошло, чуток поцарапало – Симонов держался за перебинтованное плечо – Что делать-то будем?

– Кормить будем, вот что – вздохнул шкипер и поставил на стол вещмешок, доставая оставшиеся припасы.

Через полчаса женщина в свитере, ситцевой юбке и валенках сидела на кровати у стены и медленно пережевывала консервную тушенку. Светлые волосы скрывал павло-пасадский платок, исхудалое лицо испачкано, фиолетовые круги вокруг голубых глаз – вот и весь портрет найденной моряками выжившей. Её звали Наталья, она была женой офицера-пограничника, служившего тут, у Нарвы. Когда все началось, она оказалась одна в подвале общежития – супруг прибежал домой, схватил её за руку, привел в бомбоубежище и куда-то ушел. Через пять минут она увидела отблеск вспышки. Неделю боялась выходить – припасов с собой не было, потому пришлось голодать, пила водопроводную воду, капающую с труб. Всю неделю сверху слышались дикие крики умирающих, а потом все резко стихло. Вконец ослабев Наталья вышла из подвала и переместилась в свою комнату общежития. Искать выживших и мужа пыталась, но тщетно, питалась тем, что находила у соседей. Припасы кончились два дня назад, и, как сказала сама Наталья, у неё начало мутиться в голове. Напал беспричинный страх, начались галлюцинации – иногда казалось, что какие-то белые, как моль, люди приходили к общежитию и смотрели на неё через окно, а потом исчезали.

– Белые как моль? – нахмурился Смутьянов, обрабатывая рану дозорного.

– Да, седовласые такие, с выцветшей одеждой, белесые такие… Да что же это я! Давайте я обработаю раной, я-то по профессии медсестра, а тут у Вас заражение может быть… – женщина вскочила и взяла у шкипера йод и перекись.

– Медик, значит? – Виктор взял тряпку и вытер руки.

– Да, я тоже с мужем служила, в одной части здесь, только вот с больничного выходить собиралась – аккуратно обрабатывая рану, Наталья с сожалением смотрела на дозорного – Ради Христа, простите меня. Я соображала плохо, да ещё вижу какие-то люди Колину новую машину трогают, вот я и схватилась за пистолет. Вы извините, ведь и правда убить могла, да и Вы меня…

– Да, глупостей мы чуть не наделали, Наталья – шкипер нахмурился, сидя за столом – Только откуда у тебя пистолет ты скажи?

– Наган наградной, отцу после войны подарили – она ни на секунду не отрывалась от раны дозорного, начав бинтовать руку – Отец умер пять лет назад, после мамы, а награды и пистолет мне отдали. Не знаю, зачем он патроны держал всегда рядом, но Коле на службе разрешили иметь дома заряженное оружие. Никто же не знал…

– Да, мы тоже не знали. Без дрожи не вспомнить… – шкипер и дозорный обменялись печальными взглядами – Но мы живы и это главное. Наталья, дело есть.

Закончив работать с рукой дозорного, Наталья достала из шкафа куртку от спортивного костюма и помогла надеть её, аккуратно просунув больную руку Вячеслава в широкий рукав. Она села за стол и приготовилась слушать шкипера.

– Мы моряки, с Калининграда идем уже давно, то морем, то сушей. Повидали не мало, но одно точно ясно: война то была. Может быть, последняя, что люди затеяли – ядерными ударами били по городам, частям военным, а по мирным городам другой всякой дрянью. Химическое или биологическое какое оружие – это уже не известно, но с Балтийска до сюда живых не встретили.

– Совсем никого? – в ужасе Наталья закрыла рот руками.

– Кроме одних – моряки наши, подлодка. Они-то нам дорогу и указали: шли они вдоль берега к Кроштадту, нас тоже туда направили. Выжившие есть, даже целым городом! Сигнал они приняли, мол, что на острове живут люди, всё хорошо. Вот туда мы и направлялись. Машину пришлось за мостом оставить – не проехать сюда никак. Вот утром сегодня Вячеслав твоего супруга машину нашел, а после мы за бензином с ним сходили.

– Наверное на колонку для большегрузов? Это за таможней, я знаю – кивнула женщина.

– Только вот на тебя нарвались, вот дело какое. И хозяин у машины есть, а водитель нынче раненый у нас. Слава, вести сможешь? – шкипер кивнул Симонову.

– Смогу, коли не шибко, да дорога исправна – пожал плечами моряк.

– Тогда дело такое, Наталья: мы у тебя транспорт просим.

– Да ради Бога, я все равно не водитель… – развела руками женщина.

– Только с одним условием! – строго сказал моряк, подняв палец.

– Это каким? – нахмурилась Наталья.

– Ты едешь с нами. Медики везде нужны.

Глава восемнадцатая. Вода и песок

Они вышли рано утром, на рассвете. Молча погрузили вещи, залили бензин, сели и поехали. Вначале решили добраться до колонки – залить бак полностью и наполнить бензином все канистры, какие найдут. Работал только шкипер – Наталья была ещё слаба от голода, а Вячеславу предстояла долгая дорога. Каких-то сто пятьдесят километров отдели их от спасения, но кто знает, что предстоит встретить на дороге?

Ехали не спеша, стараясь не нагружать Вячеслава и не убить машину. Виктор проложил маршрут вдоль берега – вероятность встретить пораженный город уменьшалась, так как им уже известно, что вода нейтрализует радиацию, да и крупных городов или военных частей не было на побережье. Финский залив мог быть жив.

Они часто останавливались, чтобы Вячеслав мог отдохнуть – хотя он вел машину одной рукой, ранение давало о себе знать. Останавливались у магазинов и автостанций, Наталья и Виктор осматривали все и приносили немного съестного или полезного, что удавалось найти. Когда в одном из буфетов Наталье удалось найти пачку галет, шкипер не смог удержаться от смеха, наблюдая как она радостно смотрит на находку и пританцовывает с ней. А потом ему стало грустно – да, они не голодали в последнее время, но вспомнились далекие детские годы, время войны, похлебка из лебеды и голод. Вспомнился многострадальный несломленный Ленинград, в котором не осталось ни одной кошки. Виктор нахмурился и вышел из здания автовокзала, медленно побрел к машине.

– Ленинградцы, дети мои. Ленинградцы, гордость моя… – задумчиво произнес шкипер и вздохнул.

Хрустя найденным печеньем, Наталья явно повеселела и завела разговор. Рассказала как они с мужем познакомились, как поженились, про отдых в Ялте, что в планах было насчет детей.

– Отчего же сразу не завели? – спросил Вячеслав.

– Да как-то не выходило, Вячеслав Игоревич – она называла моряка только по имени и отчеству, ещё чувствуя себя виноватой – Я к профессорам ездила, в Латвию, да они только руками разводили. Мол, все с тобой нормально, причин не видим – никто и не подумал, что это у Коленьки моего проблемы были.

– Да, деток бы надо… – Виктор почесал небритый подбородок – Неизвестно сколько осталось нас, вот что. А впереди, может быть, ещё война будет. Оправится немного люд и вновь друг-друга рвать будут, пуще прежнего, с камнями и дубинами. Каждый человек нынче на счету. Ты, вот, медик, тебе всегда рады будут.

– Да какой я медик! Так, руки-ноги пришить могу, а вот на большее не хватает. Тут другие спецы нужны, ученые разные, чтобы жизнь новую устроить могли.

– Это да, но и обычный люд, рабочий, нужен будет всегда. Думаю, кронштадцы любой помощи рады будут.

Дальше ехали молча. Через полчаса Вячеслав свернул на обочину – нужно было поесть и поспать. Виктор вышел из машину, проверил пистолет в подсумке и направился в ближайший деревенский дом. Как оказалось, это был дом почтальона, но хозяина самого не было – лишь синяя куртка висела в прихожей. Шкипер проверил дома вокруг – пусто. Вернувшись к машине, взвалил себе на спину потяжелевший вещмешок и вместе с Натальей и дозорным направился обратно к домику.

Расположились уютно – старая «голандка» с плиткой сразу дала тепло и позволила не только обогреться, но даже выстираться и вымыться. В соседней комнате поставили два ведра и таз – таким нехитрым способом организовали баню. Оделись в чистое – часть вещей взяли у Натальи в комнате, а часть из рундука почтальона. Что-то выбросили, а теплые вещи и белье теперь сушилось над плитой, на растянутой веревке.

– Ну что, товарищи – шкипер поставил чашку с горячим чаем на стол, почесав подбородок – Предлагаю в целях восстановления сил остаться на ночлег. Отдохнем день и дальше двинем – впереди сто сорок верст почти, неизвестно, где ещё удастся в тепле да сытости побывать. Торопиться надо, но не поспешать.

– Я-то только за, мне за рулем ещё несколько часов не усидеть – развел руками дозорный – Тем более, с чаю да тепла разморило, отдохнуть надо.

– Наталья, как думаешь? – Виктор повернулся к женщине.

– Ой, дядечки мои, да как скажите так и будет – замахала она руками.

– Тогда решено: день отдыхаем, высыпаемся, отъедаемся, утром одеваемся в чистое, завтракаем и в путь. Если Вячеслав в порядке будет, так до полудня доберемся. На часах четыре, так что отдых всем, посуду не мыть, не убирать, силы беречь. И дай Бог тому почтальону, который нам и дров и харчей оставил. А если в живых нет – Виктор вздохнул – пусть земля ему пухом будет.

Уже вечером, сидя в чистой рубахе за столом, под светом масляной лампы, Виктор рассматривал найденные письма. Они случайно оказались в кипе бумаги, которую он хотел пустить на растопку. Разбирая почерки, он откладывал те конверты, на которых адресатами числились питерцы и кронштадцы – возможно, люди кому они предназначались ещё живы и удастся передать весточку. В Усть-луге (как назывался поселок) оказалось много жителей, которых имели родственников или знакомых в северной столице. Один из конвертов был распечатан и письмо выпало на стол. Повинуясь неведомому порыву, моряк взял сложенный листок в руки и начал читать.

«11 августа 1985 года. Усть-луга.

Дорогой Евгений! Я уже перестала надеяться, что мои письма доходят до тебя. Я понимаю, что работа на Севере тяжелая и не всегда удается отвлечься, но надеюсь, что мои письма принесут тебе хоть частичку радости из дома. Лешка совсем большой, ведет себя хорошо, готовлю его к школе. Надеялся, что ты приедешь к началу учебного года, но, видимо, теперь будем ждать до Нового Года. Я продолжаю работать в колхозе, иногда нас вывозят убирать капусту у Ленинграда, но денег все равно не хватает. Мы не получали от тебя вестей с марта месяца, очень волнуемся. Пожалуйста, напиши хоть строчку. Мы очень скучаем. Твоя Галя».

Смутьянов отложил лист на стол. Судьба людей раскрывается в очень простых вещах – фотографиях, записках, оставленных дома предметах. Но что остается после нас? Нас не существует без того, что мы оставляем после себя. Ученые, писатели, поэты, художники – все они ушли в века, но мы знаем их по их произведениям, их делам, их краскам. Сегодня их нет ни для кого, без простой материальной памяти, того, что осталось на бумаге. Так же и с простыми людьми: когда мы уходим, остается лишь оттенок нашей былой жизни в вещах, которые хранят наши близкие. В хрониках мы лишь цифры и имена – родились, жили, умерли. В руках родных мы что-то чуть большее – образ, привычки, мнения. Проходит несколько поколений и вот от нас не осталось ничего. В архивах пылятся наши фото, а случайно нашедший их не может определить кто и когда изображен на ней. Внукам и правнукам уже нет дела до того, кто и когда жил полвека назад. И вот, тебя уже нет. Могила твоя поросла бурьяном и даже прямые твои потомки не найдут её среди полей. Виктор отложил письма, убрав нужные в подсумок – адресаты могут найтись.

Задув лампу, Виктор вышел из-за стола и отправился спать. Дом был наполнен теплом и уютом. Тишину не нарушал даже треск поленьев, словно огонь притих, чтобы не нарушать сон внезапных постояльцев. Моряк долго не могу уснуть – пытался немного рассчитать что будет дальше, в Кронштадте. Случайно или нет, он стал не только проводником, но и лидером их маленького отряда. Наверное, никогда военный никогда не выходил из него – за что сейчас он был благодарен судьбе. Принимать решения и брать ответственность за других людей – черта воина, защитника, бойца. До этого нужно дожить, научиться, дорасти. На службе не было иллюзии – обходя ночью погреба, как дозорный, он действительно был ответственен за все живые души в брюхе стальной рыбы. Долгими бессонными ночами это воспитывало в молодом моряке характер, волю – пригодилось.

Ночь накрыла домик сельского почтальона.

Глава девятнадцатая. Хождение по водам

Утром Виктор вышел по двор и сразу направился к заливу – он видел его раньше на карте. Где-то рядом должна быть лодочная станция, но её они осматривать не будут. Сделав замеры, шкипер умылся и вымыл шею ледяной водой – флотская привычка. Бриться не стал, решил поберечь лезвия, которых осталось всего два на них с Симоновым. Вернулся в дом, подтопил печь и сделал завтрак – манка, найденная в шкафу, сварилась на воде и единственное, чего не хватало до полного счастья, так это сахара и соли. Наталья вошла на кухню и протянула замерзшие руки к печи.

– Доброе утро, Виктор Михайлович. А чем это Вы нас потчевать собрались?

– Да, вот, манку нашел. Только беда – соли и сахара нет, приправить нечем – посетовал шкипер.

– Как это нету? Ну, дяденьки, вы даете! Сказала же при выезде, что сахар и соль в бумажном кульке, надвое поделен, уложить чтобы не промок – развела руками женщина.

– Ох, а я и забыл совсем! – просиял Смутьянов – Молодец, Санченко! От лица части Балтийского флота объявляю тебе благодарность.

Разбудили Вячеслава и позвали к столу – каша была приправлена из бумажного кулька, размешана и поставлена томиться на теплую печь. Виктор каши и крупы не любил, потому как наелся за службу в походах, но сегодня ему показалось, что вкуснее ничего на свете нет.

– Витя, я не знаю где ты взял приправу, но это шедевр. Манка на воде! Кто же подумать-то мог… – все удивлялся Симонов.

– Это ты Наталью благодари, она прихватила – кивнул головой шкипер.

– Ну, Наташа, спасибо! Такой человек везде нужен, боец! Что нужно достанет! – хлопнул по столу здоровой рукой дозорный.

– Ой, да что Вы, всего-то сахар да соль приберегла – смутилась женщина и покраснела.

Завтрак окончили в приподнятом настроении – шутили, делились воспоминаниями, кулинарными необычностями и рецептами. Виктор рассказывал случаи на корабельном камбузе, Вячеслав описал быт дозорных на маяках, а Наталья поделилась впечатлениями от отдыха в Ялте. Шкипер поймал себя на мысли, что как просто удовлетворить человека, дав простые вещи – теплый кров, вкус пищи и полноценный сон. Сегодня они уже не бродяги-выжившие, а почти нормальные путешественники на пути в пост-ядерный рай.

Выйдя из дома, Виктор аккуратно закрыл щеколду дома и, отойдя, поклонился ему. «Спасибо за ночь и за день». Наталья посмотрела на него, но не с осуждением, а интересом через стекло машины. Закинув вещмешок за плечо, Смутьянов направился к машине и сел на переднее сидение. Минуту назад, перед выходом, он заставил дозорного и женщину посидеть перед дорожкой. Они молча присели на скамью на кухне, после чего засуетились и покинули дом. Шкипер развернул карту и показал путь Вячеславу.

– Принято! – дозорный крутанул баранку и стал выезжать с проселочной дороги. Пассажиров бросало из стороны в сторону, пока под колесами не зашуршал гладкий асфальт. Наталья поправила платок и положила голову на кладь, стоявшую на заднем сидении. Виктора тоже начало укачивать от тряски, но он не мог себе позволить такую роскошь, как недолгий беспокойный дорожный сон. Сегодня он отвечает за этих людей.

Они проезжали мимо многочисленных деревень и колхозов, видели несколько лодочных станций – все было пусто. Либо выжившие ушли отсюда, либо их не осталось. Несколько раз им приходилось петлять по бездорожью, так как дозиметр начинал показывать завышенные значения – путь удлинился. Шкипер переживал за Симонова, чтобы тот отдыхал и не нагружал поврежденную руку, но дозорный уверено вел машину, не говоря про остановки. Через час он все же остановился, свернув на обочину.

– Перекур. Перекусим и двинем до конца – может, там уже не придется поесть – Вячеслав отстегнул ремень и вышел.

– Он про что? – спросила удивленная Наталья.

– Увидим, Наташ. Достань харчи, заправимся и поедем. Последний рывок – Виктор сосредоточился над картой. Пять километров. Всего пять километров.

Обедали медленно, словно оттягивая момент, когда позади останется и полу-бродяжническое путешествие, мародерские набеги и многое другое. Это была словно большая, другая жизнь. В хорошую погоду паром от Калининграда до Ленинграда доходил за день – им же пришлось провести в пути к спасению почти месяц. Погруженные в себя, моряки осознавали какой невероятной удачей они запаслись у судьбы, перед самым началом пути. Сколько раз они видели смерить, но она их не касалась, отпускала два стариков из цепких пальцев, как мелкую рыбешку. Возможно, она впервые за долгие тысячелетия разрушений наконец пресытилась и устало отошла от пиршественного стола. Уйти от смерти – дорогого стоит.

Машина тронулась и Симонов нахмурился. «Боится». Виктор внимательно разглядывал карту – им нужно въехать на КАТ, а по прибытии поговорить с начальством. Харитонов наверняка уже на месте, но замолвил ли за них словечко? Теперь, в новом мире, это имеет большое значение. От поруки зависит твоя жизнь, уверенность в людях, подозрение равно смерти. Риски слишком велики. Впереди показалась гладь залива.

Дозорный ехал медленней, чем обычно, настороженно, словно затаившийся перед прыжком зверь. Нервничать не стоило – впереди может оказаться всё, что угодно. Вероятно, что кронштадцы обеспечат себе безопасность по КАТ, поставив на въездах блокпосты и их нужно будет пройти. Не зря он все это время хранил документы.

Присмотревшись, шкипер вытянулся вперед и стал вглядываться вдаль. Сомнений нет, они обезопасили дорогу. Настолько, насколько это возможно.

– Медленно подъезжай, Вячеслав – откинувшись на сиденье, Виктор взъерошил седые волосы – Могли и мины оставить.

– Вить, это что? – вытаращив глаза, Симонов посмотрел из окна с водительской стороны на мост.

– Теперь город закрытый. Не хотят незваных гостей – машина остановилась и шкипер вышел на грязную дорогу.

Обрубленной головой змеи на них смотрела разорванная магистраль. Куски арматуры торчали во все стороны из бетона, находясь далеко в воде. Скорее всего, кронштадцы просто взорвали мост с двух сторон, отрезав доступ к себе с суши. Так неудачно закончилось их путешествие к спасительному острову. Вячеслав устало облокотился на капот.

– Дальше что? Вплавь добираться? – пожал он плечами.

– Нет, можем не доплыть. С другой стороны тоже должен быть мост, но его наверняка так же отрезали.

– Попробуем проверить? – с надеждой спросила Наталья.

– Нет, ехать через Ленинград опасно, а в объезд потеряем слишком много времени – покачал головой Смутьянов.

– Что же тогда? Другого транспорта нет – дозорный нахмурился.

– Есть. Возвращаемся, идем по берегу – шкипер сел в машину.

Разворачиваться и уезжать было больно и обидно. Но кто обещал, что остров Котлин распахнет свои двери? Кусок земли в заливе стал символом надежды для троих выживших, добрым знаком, отправной точкой в новую жизнь. Теперь неизвестно, что их ждет. Кронштад показал – им тут не рады. Лишь своих детей он обнял и сберег от ядерной бури, закрыл от остального мира. И чужие ему не нужны.

Через три километра будет поворот на Большую Ижору, где они смогут пополнить запасы и найдут лодочную станцию. Там Виктор с Вячеславом попробуют найти лодку или что-то подобное, чтобы добраться до острова. В любой момент может подняться ядерная пылевая буря, застигнув их на воде – тогда все пропало. Харитонов не предупредил или не мог предупредить их, потому что не знал, что остров недоступен с суши. Ему это было не нужно, равно как и кронштадцам – путь по воде был открыт и его охраняли в городе.

Никогда, никогда нельзя оставлять лишь один путь отхода. И все, что мог сделать Виктор, так это прикинуть, где может быть лодочная станция, ткнуть карандашом на карте. Возможно, это спасет им жизни. Или убьет в конце такого долгого пути. Придется идти по воде.

Глава двадцатая. Тропой Харитонова

Вода была серой и беспокойной. Сезон штормов касался всего моря, даже малых его притоков. Бетонное небо сливалось вдали с холодной стальной гладью, шумящих, шипящих волн. Осень принуждала приглушить краски все живое, даже солнце, словно призывала мир к порядку. Или краски съела наступающая ядерная зима, обещая превратить планету в белоснежно-серую пустыню.

Виктор стоял над водой и уныло смотрел на покачивание волн. Впереди короткий, но небезопасный путь. Они разместились в домике сторожа у лодочной станции, где стояла одна кровать и стол. Троим там было тяжеловато, но ближе безопасного жилища не было – дома в поселках горели, большинство сгорело дотла. Досадным казался пожар в сельском магазине – вероятные припасы были уничтожены и везти кронштадцам еду было неоткуда. Наталья всю дорогу плакала – с ней иногда случались приступы, когда она вспоминала о муже. Стараясь скрыть слезы, она молча рыдала, закрыв лицо теплым платком. Вячеслав жалел её и старался утешить, что муж мог выжить и тоже направиться на Восток, что его могли эвакуировать с другими военными. Но лишь вдоволь наплакавшись, она успокаивалась и безразлично смотрела перед собой.

Стряхнув осеннюю дрему, Виктор зашел в домик, позвал Вячеслава и они вдвоем взялись за неисправный катер. Рядом стояли две лодки, одна из которых давала течь, но Смутьянов не рискнул бы пересекать более пяти морских миль на лодке в такую погоду. Неисправность нашлась сразу – у «Борея» проржавел винт, который нужно было либо расточить, либо заменить. Лезть в ледяную воду и делать работу Виктор не позволил бы никому, да и сам бы не рискнул. Поднять катер для ремонта на лебедках возможно, но кроме машины у них нет техники и соорудить подъемный механизм будет трудно, а в плане надежности весьма сомнительно.

Темнело и собирался дождь. Редкие капли падали на навес и моряки побежали к домику. Внутри было тепло – даже от маленькой горелки домик моментально прогрелся. Сели тесно – старики на кровати, а Наталья у стола, на табуретке, готовя скромный ужин.

– Получилось? – поинтересовалась она.

– Нет, Наталья, не получится у нас катер поднять. А в воду ледяную я никого не пущу – Виктор покачал головой и завернулся в одеяло – Решать надо.

– А что решать, Вить? Ясно дело, рядом лодки, так можно рискнуть. Доплывем! – развел руками Симонов.

– Пять миль, Слава. Десять километров. Это тебе не на моем катере, почти корабле, кататься. Море беспокойное, нас трое, лодку может перевернуть.

– Ну так давай другую искать – станции наверняка есть вдоль берега ещё, найдем рабочий катер и двинемся. Бензин-то есть! – опять удивился дозорный.

– А в катер ты что зальешь? Воду? – обозлился Смутьянов и почесал затылок – Думать не надо, решать надо. Либо идем в две ходки, либо остаемся на ремонт тут.

– Значит… останется кто-то? – Наталья испуганно посмотрела на шкипера.

– Повторю: в две ходки. У кронштадцев наверняка есть морской транспорт, корабли, лодки. Мы привезем им бензин – будет на чем вернуться.

– Тогда я останусь – твердо сказала Наталья.

– Наташа, не глупи. Тут нужно обдумать хорошенько все – начал Вячеслав.

– Возможно, она права, Слав – шкипер встал и заходил по комнатке, скрипя половицами – Неизвестно, что ждет на острове. Путь опасен. Если защитники взорвали мост, то настроения у них самые серьёзные. Поплывем мы, а Наталья останется. Уменьшим риски: мы старые, но опытные моряки, шансов добраться вдвоем у нас больше. Договориться сможем с кронштадцами, и если там безопасно, они готовы нас принять, то сможем вернуться уже с кораблем за Натальей. Если нет…

– Если нет, то выбираться придется самой, Наташа – покачал головой дозорный.

– Поставим срок – четыре дня. Если мы с Вячеславом не вернемся, то бери машину и ищи убежище, выживай сама. Постарайся устроиться подальше от Кронштадта – люди нынче опасней зверей, время такое. Вячеслав тебе покажет как управиться с машиной, проехать сможешь немного, но да Усть-луги доберешься. Место там тихое, проверенное, дров в запасе и вокруг много. Припасы – придумаешь, найдешь в соседних деревнях. Зима будет лютая, Наталья, потому мы и двинулись сюда – шкипер посмотрел в глаза женщины – Ядерная зима, я думаю. Второй ледниковый период. Неизвестно что выживет и как. Может и природе конец, только все равно жить надо. В городе будет сложней, если ничего не придумают.

– Поняла – кивнула Наталья и стала перебирать в руках кончики платка – Вы только возвращайтесь, дяденьки мои хорошие. С добрыми вестями возвращайтесь.

– Постараемся – сказал шкипер и вышел покурить.

Утро ударило холодом. Шкипер стоял в лодке и поднял воротник, после того как Вячеслав подал ему канистру. На секунду закрыв глаза, он попробовал почувствовать соленые влажные брызги на лице. Нет, ничего. Больше нет того восторженного чувства, когда море целует тебя нежным прикосновением морской пыли. Это осталось где-то там, далеко-далеко, в другой жизни. Давно. До войны.

Весла хлестко ударили об воду и лодка стала отдаляться от пристани. Провожая их, Наталья сняла платок и махала им вслед. Светлые волосы развевались на ветру, она улыбалась. Если им все удастся, то они будут спасены. Если их постигнет неудача – вероятнее всего, погибнут. Виктор отвел глаза от берега и сосредоточился на борьбе с стихией – концентрация требовала точечного расчета координат и сил. Если течение их снесет, то вряд ли два старика найдут сил чтобы вернуться. Быть унесенным в море на лодке по осени – почти верная смерть. Тем более – сейчас.

Плыли молча – разговор отнимал силы. Шкипер беспокоился за товарища, потому что рана только зажила, а нагрузка могла нанести вред. Дозорный выглядел бодро, но Виктор все равно беспокоился. Они плыли уже полчаса, корректируя курс, но остров и не думал приближаться. Виктор знал, что осталось немного, а удаленность – обычная морская иллюзия, но с каждым гребком оставалось меньше сил и одолевало уныние. Если бы на весла не налег Симонов, шкипер бы запаниковал – внезапно, за новой волной показался берег. Он приближался и Симонов начал улыбаться, не замечая этого. Моряки подналегли на весла. Толчок. Шкипер аккуратно выпрыгнул на берег из гальки и кинул камень с шкертом. Торопливо, словно по команде, они выгрузили все припасы и костюмы: нужно было срочно одеть химзащиту, хотя дозиметр выдавал норму. На плече костюма дозорного красовалась ярко-зеленая заплатка – вчера её вырезал из резиновой лодки сам Симонов и заплавил зашитый рукав. Надев костюмы и противогазы, помогая друг-другу, моряки взяли вещмешки, канистру и двинулись на берег. Благословенный берег спасительного острова принял их.

Виктор не знал город, а карты не сообщали его устройство: он достал компас из подсумка и указал Вячеславу направление. Они пойдут на восток, пока не найдут людей. Дальше – искать начальство, узнать что произошло и что им делать дальше. Выйдя с косы на асфальт, они двинулись по широкой дороге – видимо, она вела с косы от бастионов в сам город. Камни глухо шуршали под ногами – противогаз лишал возможности нормально слышать, что было не безопасно. Виктор долго думал, брать ли с собой в город оружие и сейчас сжимал одной рукой в подсумке рукоятку. Сегодня нигде нет закона и их не станут судить за желание иметь средства самообороны. Как показал опыт в Нарве – не зря.

Они проходили мимо домов – они были явно пусты, на обочине стоял грузовик, тоже брошенных владельцем. Симонов залез в кабину и развел руками, ничего не найдя. Внутри у шкипера начало холодеть – неужели Кронштадт тоже пал? Они шли вдоль старых деревянных заборов, поднимая облачка пыли от уже высохшей после дождя земли. Справа показался небольшой поселок – Виктор махнул дозорному рукой и они вошли в него. Дома не светили окнами, нигде не было и намека на дым из труб. Зайдя в несколько дворов, они с радостью обнаружили, что те заперты – возможно, хозяева переместились в более безопасное место, но позаботились о сохранности своего имущества. Это давало надежду, а ответы на все вопросы были там – в сердце города.

Пройдя почти двадцать минут, моряки увидели как дорога входит в город – каменные низкие дома, схожие с европейской архитектурой, но более плотные, коренастые, встретили их. Виктор махнул рукой – привал. Сделали замеры – чуть превышают норму. Но не этого боялся шкипер, а смертоносной чумы, которую они видели везде. Какое-то убийственное оружие выкосило сотни тысяч людей, целые города, области, а может и страны. Они видели лишь часть, но это было гигантское количество погибших. На большинстве из них не было внешних повреждений или ран – словно люди решили заснуть, лечь прям на дороге, по пути к спасению. Странные демонизм присутствовал в каждой картине смерти, которую видели моряки. Что-то противоестественное, ирреальное было в такой смерти. В войнах и при массовом геноциде убийцы решают вопрос утилизации тел, зачастую заставляя пленных сжигать их мертвых собратьев. После конфликтов, павших хоронили даже в братских могилах, но никто не оставлял тела в разрушенном городе. Никто не бросал солдат на поле боя гнить. Ведь после них приходили люди, жили в городах, пахали пашню и сеяли хлеб. Здесь было что-то абсолютно бесчеловечное, извращенное и больное, что позволяло лишить жизни множество людей и оставить их в мертвых городах. Словно сама смерть сошла на землю и забрала то, что считало своим по праву. Безразличное уничтожение всего живого – вот что интересовало автора картины пост-апокалиптического мира. Этот мир нужен, но нужен без живых.

Виктор зажмурился: ему вспомнился сон с отцом, который ушел по бескрайней пустыне. Это – наше будущее, если мы не выживем. Огромная, бесконечная пустыня, размером во всю планету. Бессмысленный зеленый шарик в одиноком бескрайнем космосе.

Немного отдохнув, Виктор поднялся, махнул рукой. Курс немного изменился – теперь они шли на юго-восток, войдя в каменные джунгли северного города. «Улица Зосимова» – прочитал табличку на доме шкипер. Неизвестно в какой части города они находятся и сколько ещё нужно идти – Виктор показал Симонову на ближайший дом и они зашли внутрь. Двери были так же накрепко заперты на всех этажах, что обрадовало моряка – люди ушли, но они живы, они здесь. Выйдя из дома, они повернули в переулок и остановились как вкопанные.

Огромный бастион из стальных «ежей» и бруствера мешков с землей преграждал целую улицу. За постом послышались шорохи и несколько прицелов винтовок сошлось на фигурах моряков. Послышались щелчки затворов. Смутьянов поднял руки вверх.

– Е стреляйте! – закричал он через противогаз и замахал руками над головой.

– Шаг в сторону – расстрел на месте! Противогазы снять, лечь на землю! Быстро! – прокричал грубый мужской голос в рупор. Моряки подчинились, стянув противогазы легли на грязный асфальт. Виктор повернул голову к товарищу и прошептал что-то.

– Гражданские! Вы идете со стороны района химического заражения! Мы не можем пустить вас в основную часть города! Возвращайтесь – прозвучал приказ.

– Мы не заражены! Пожалуйста, товарищи, мы моряки, идем с Калининграда! – прокричал Смутьянов – Нам нужна помощь, мы не больны!

– Возвращайтесь, в городе карантин по приказу совета рабочих и матросов! – с раздражением приказал голос – Иначе мы вынуждены будем открыть огонь! Простите, мужики.

Глава двадцать первая. Чужая война

Асфальт холодил небритую щеку шкипера. Конец их пути оказался концом для трех выживших, которым предстоит умирать на широчайших просторах огромной страны. Страны, которой больше нет, как и границ. Страны, в которой все люди были братьями, товарищами, друзьями, единомышленниками. Их разделили болезнь и смерть именно тогда, когда товарищество и дружба должны были стать спасательным кругом, вратами в новую жизнь. Смутьянов закрыл глаза и по морщинистой щеке покатилась слеза. Захотелось лечь здесь и умереть, прямо у этого последнего форпоста выживших. И одновременно захотелось встать и броситься прямо на ровные штыки винтовок, прорваться сквозь заграждения и колючую проволоку и вцепиться зубами в горло дозорных. Рядом зашуршал асфальт.

Виктор повернул голову и увидел, как медленно, не торопясь, встает Симонов. Он отряхнулся, аккуратно сложил противогаз в мешок и двинулся к баррикаде. Смутьянов встал и попытался схватить дозорного за руку, но тот отдернул рукав и продолжал идти вперед, показав ладонью Виктору, чтобы он стоял. С каждым шагом Симонов становился все ближе к баррикаде, пока его не окликнули.

– Стоять, гражданский! Ещё шаг и мы стреляем! – в голосе чувствовались нотки истерики.

– Я требую переговоров – твердо и громко сказал дозорный – Я стою на месте и не представляю для вас никакой угрозы. Я требую ответственное лицо, которое уполномочено говорить от лица города.

За баррикадой послышались щелчки затворов, ругань и глухой спор. Потом снова зазвучал голос, но уже не через рупор. Симонов стоял, протянув тонкие руки по швам.

– Я командир этого блокпоста, капитан-лейтенант Савченко, заместитель народного комиссара Кречетова. Говорите – твердый голос спокойно перенесся через колючую проволоку.

– Я дозорный Дважды Краснознаменного Балтийского Военно-морского флота СССР, Вячеслав Игоревич Симонов, старшина запаса Красной Армии. Мой товарищ – Виктор Михайлович Смутьянов, старший мичман флота, смотритель маяков. Мы стали очевидцами начала войны и выжили, продвигались через территории латвийской, литовской и эстонской ССР, получили информацию о выживших в Кронштадте и требуем убежища.

– Мы не можем пустить вас, Симонов! В городе карантин! – голос дрогнул – Эпидемия имеет признаки, которые очевидны у вас: бледная кожа, светлые или белые волосы, невнятная речь. Простите, Вы должны покинуть блокпост!

– У меня невнятная речь, капитан? – голос Вячеслава раскатился по узкой каменной улице – Мы старики, прошли сквозь ад, чтобы нас судили за седые волосы? Как рабочий и матрос я требую медицинское обследование и свидетельствование, что мы не больны и можем быть допущены в город. Вызывайте медицинскую службу!

Баррикада ожила и за ней шел ожесточенный спор. Виктор расслабленно выдохнул – если бы кронштадцы хотели стрелять, то застрелили бы их ещё на подходе. Будут переговоры, есть надежда, что они спасутся. Спор за баррикадой не утихал.

– Отставить! – заорал дико на кого-то офицер – Отставить! Мы не можем рисковать медицинским составом! Повторяю: отойдите или мы будем стрелять!

– Повторяю: как матрос, такой же моряк как и вы, как член Компартии, как гражданин Советского Союза я требую медицинское обследование и допуск в город! Если мы заражены, то сами уйдем из города, для нас спасения нет – Симонов твердо стоял перед стальными ежами и колючей проволокой. Спор по ту сторону поста возобновился.

– Хорошо, Симонов! Мы отправили человека с Вашим требованием к вышестоящему начальству. Скажите, есть у Вас знакомые или друзья среди кронштадцев? Кто может поручиться за Вас? – голос с той стороны показался более мягким, очевидно, товарищи надавили на командира.

– За нас может поручиться командир подводной лодки «Устюг», капитан первого ранга Харито…

Дозорный не договорил до конца. Яркая вспышка на секунду высветила высокую худощавую фигуру, вычертив черной краской все находящееся позади. Смутьянов кинулся к другу, наблюдая, как медленно тот падает на асфальт. Словно не торопясь, как на отдых, Вячеслав сел на дорогу и открытые навсегда глаза остались смотреть в бесконечное серое небо. Шкипер как в бреду подхватил дозорного, прижал рану на груди рукой и пытался что-то говорить сквозь слезы, хлопал его по щекам, просил позвать врача. Лишь когда из груди перестала бить черная густая кровь, он понял что произошло. Понял и закричал. Страшно, бессильно, громко. Он кричал и выл как зверь, размазывая по лицу кровавую жижу, изо рта старика стекали слюни, глаза застилала пелена слез. Шкипер прижал к груди тело товарища, испачкав два серо-зеленых костюмы в крови, и раскачивался, сидя на асфальте. Словно сотни снарядов разорвалось внутри его сердца, внутри его души. Невозможно. Нереально. Неизбежно. Мысли испарились из головы моряка, осталось лишь чистое сознание, которое толкало все его существо к осознанию того, что только что произошло. Ничего не было, кроме боли и сожаления. Сам Виктор стал этими чувствами. Все его существо сейчас плакало по этой неожиданной потере.

Старик сидел на асфальте, качая на руках тело товарища, и выл через плач. Он не видел и не слышал как вокруг столпились люди, слышалась ругань, кто-то подогнал медицинскую машину и попытался разжать его руки. На попытку забрать тело товарища Виктор лишь громче закричал и крепче сжал руки на резине химзащиты. Удар прикладом отключил осязание, но шкипер чувствовал как забрали Вячеслава, а его самого куда-то поволокли. Дальше было лишь шуршание колес и скрип железа.

Глава двадцать вторая. В чреве Кронштадта

Пустота и тишина – спутники смерти. Когда человек уходит, то от него остаются только воспоминания и некоторые вещи – сам же он растворяется для осязаемого мира. Потому что тело его истлеет рано или поздно, а самого его забудут, если почивший не озаботился оставить свой след в истории человечества. Но пустота и тишина ещё и спутники покоя, вечного хранителя доказательств нашего прибывания здесь. Сохраненные временем вещи могут тысячелетиями быть нетронутыми и оставить свой первозданный вид. Наверное, потому смерть является некого рода хранителем, даря нам вечный покой и вечное сохранение в бесконечном ничто.

– Слава, да что же ты… – запекшимися губами Виктор горько прошептал что-то ещё, но никто его не услышал. Открыв глаза, шкипер увидел лишь слабую полоску света в темноте – луч сразу отозвался болью в голове и он зажмурился. «Господи, как же глупо все вышло…» – моряк весь сжался на холодном полу и закрыл лицо руками. Лишь сейчас дошло осознание всего произошедшего. Славу застрелил кто-то из дозорных. Запаниковал или произошла осечка. Невозможно, чтобы человека убили за одну чужую фамилию.

С жестяным скрежетом открылась дверь и в комнату кто-то вошел. Две фигуры были еле различимы из-за яркого света в проходе, но по грустному голосу одного он узнал офицера.

Как дикий зверь, не взирая на боль, шкипер широко открыл глаза и одним рывком прижал к стенке командира блокпоста, подняв того за воротник по стене.

– Что, сука, страшно? – закричал он в лицо человеку, который со страхом вцепился в его руки, удерживая от удушения – Славу убили, выродки! За что?! За что, офицер?!

Виктор тряс военного, держа на вытянутых руках и бил об стену. Тот не сопротивлялся, лишь пытался не дать себя задушить воротником гимнастерки, крепко впиваясь пальцами в кулаки дозорного. Шкипера обхватила сильная рука сзади и отдернула от военного – он упал на бетонный пол и закашлялся. Виктор бессильно отошел к противоположной стене и съехал на пол. Обхватив руками голову, он снова стал раскачиваться, уже не предпринимая попыток напасть на офицера. Второй человек, защитивший его, помог подняться капитан-лейтенанту на ноги и спросил о самочувствии, тот, закашлявшись, ответил утвердительно. После военный вышел, а второй, которого не разглядел шкипер, сел на корточки рядом.

– Виктор Михайлович, мы просим Вас не нападать больше на людей. Капитан Савченко не стрелял в Вашего друга и не отдавал приказ стрелять. Виновный уже наказан и заключен под стражу, его ожидает справедливый народный суд и поверьте, решение будет суровым. Вы можете просить перед комиссариатом и рабочими о высшей мере наказания – сказал человек с тонким, тихим голосом.

– За что, мил человек? За что старика стрелять? Мы не воры, не убийцы, не больные, пришли только поговорить, а Славу убили – Смутьянов не мог сдержать слез – За что?

– Думаю, Виктор Михайлович, не имеет смысла Вас более удерживать здесь, а объяснит Вам все лучше уполномоченное лицо – человек встал и подал моряку руку – Мы все сожалеем о случившемся. Я искренне Вам соболезную.

– Глупо все вышло – покачал головой шкипер, поднимаясь на ноги – Сделанного не поправишь. Горько.

– Понимаю, Виктор Михайлович. Пойдемте – человек вышел из темной комнаты на свет и Виктор шагнул следом. На секунду зажмурившись, он разглядел под ногами сине-зеленую плитку, а в нос тут же ударил резкий запах больницы.

– Где мы? – спросил он у молодого человека в белом халате и очках, щурясь на свету.

– Военно-морской госпиталь города Кронштадта, Виктор Михайлович – доктор двинулся по коридору – Здесь штаб и научно-медицинский корпус города. Следуйте за мной.

Опустив голову, Виктор медленно побрел за доктором, слушая как в длинных коридорах раздаются эхом шаги. Больница всегда навевала на моряка тоску, а сейчас это было вдвойне тяжелее. Пройдя по всему этажу, они вошли в крыло с надписью на входе «Неврологическое отделение». Здесь было тихо и прохладно, по сторонам располагались палаты, окошки которых закрывали небольшие занавески. Виктора пригласили в кабинет на левой стороне от медицинского поста, доктор открыл дверь. Внутри, за массивным столом сидел человек в военно-морском кителе и вел запись в каком-то журнале.

– Товарищ комиссар, это Виктор Михайлович, он один из… – доктор не успел договорить, его прервал военный.

– Товарищ Смутьянов, я народный комиссар города Кронштадт и от лица всех рабочих и крестьян приношу Вам, как товарищу погибшего, искренние соболезнования. Стрелявший был сразу задержан и отправлен под арест на гауптвахту – его ожидает суд рабочих и матросов. Вы имеете право просить о высшей мере наказания по закону военного времени или о помиловании подсудимого. Вина его уже доказана, так что… – военный смущенно потер руки.

– За что? – спросил Виктор, глядя прямо в глаза. Военный явно смутился.

– Присядьте, Виктор Михайлович – указал он рукой на стул у своего стола.

– Я постою. Ответьте: почему один из вооруженных постовых выстрелил в безоружного старика? – шкипер стоял твердо напротив комиссара. Тот сел, и не смотря на моряка, закурил папиросу.

– Харитонов – наконец произнес военный.

– Что Харитонов? – нахмурился Смутьянов, чувствуя как земля уходит из-под ног. Вячеслава застрелили за упоминание одной лишь фамилии. Абсолютный абсурд.

– Капитан первого ранга Харитонов и семнадцать членов экипажа подлодки были казнены народным судом за применение экспериментального типа вооружения, что привело к гибели людей на территории Советского Союза. – прозвучал тонкий интеллигентный голос доктора – По первым полученным нами данным, эпидемия неизвестного вируса началась со стороны Германии, Индии и территорий Соединенных Штатов Америки. За трое суток вирус охватил территорию Старой Европы, Южной Африки, Ближнего Востока и СССР. Республики так же пострадали, но точных данных не имеет никто – связь практически сразу прервалась после первой волны ядерных ударов. Электромагнитное излучение вывело из строя практически всю радиотехнику и связь оставалась лишь в единичных точках по территории Евразии. Больше нам ничего не известно.

– Харитонов… он? – раскрыв рот, Виктор повернулся к военному. Тот сморщился и покачал головой, вновь затягиваясь папиросой. Доктор поправил очки и продолжал, стараясь констатировать все как простой факт.

– Ядерных ударов по Ленинграду осуществлено не было. Для нас это остается загадкой, но, возможно, сработала система ракетного щита и ядерного заражения в городе не было. В первые сутки не планировалась даже эвакуация, пока не было объявлено о химической атаке – как я предполагаю, химическое оружие могли применить диверсионные отряды, работая на земле. Много людей успело тогда эвакуироваться в Кронштадт, но… – доктор замолчал и закрыл рот рукой.

– Чума, Виктор. Питерцы и другие принесли за собой вирус в город. Нас осталось меньше половины – из сорока тысяч выжило около восемнадцати – потушив бычок, офицер посмотрел шкиперу прямо в глаза – Белые люди с белыми волосами и белками вместо глаз – ты видел таких?

Смутьянов кивнул и содрогнулся. Картина падения мира разворачивалась гигантским полотном перед его внутренним взором. Теперь ему все понятно. Но стало лишь тяжелей.

– Зараженные, Виктор Михайлович. Заражение начиналось с обычного кашля, перерастало в асфиксию в течении десяти минут и заканчивалось смертью человека. У нас люди падали прямо на мосту от острова, все было телами завалено. Скорее всего, вирус распространялся воздушно-капельным путем, но имел краткий срок консервации, так как мы имеем данные, что зараженные территории сейчас безопасны. Вы тому прямое доказательство.

– Я… понимаю – Виктор наклонил голову и смотрел в стену перед собой.

– Очевидно, расчет биологов был на освобождение больших площадей от живой силы противника, чтобы после применения оружия была возможность безопасно захватить пораженные территории. Но мы зафиксировали побочный эффект – доктор нервно обернулся и заходил по кабинету.

– В городе голод, Смутьянов. Хуже чем при блокаде – у нас нет практически ничего, а людей много. Мы делали рейды на берег, но их недостаточно. Появился… – военный скривил рот, как при больном зубе – Каннибалы, Витя. Те, кто начал есть мертвечину – животных или людей – сходили с ума, менялись на глазах, нападали на других людей. Доктор отвечает за сектор наблюдения за ними и уже потерял двух ассистентов. Вирус живет в них, попав из трупов, что дает нам надежду вывести вакцину не только из выживших.

– Товарищ комиссар абсолютно прав: вирус мутирует даже в умершем организме, паразитирует на мертвых тканях и клетках, а при прямом попадании в пищеварительную систему полностью поражает мозг. – доктор снова прикрыл рукой рот – Пигментация сразу же нарушается, что приводит с побелению тканей, волос, ногтей и пигментов зрачков.

– Я видел их… одного пришлось убить – упершись взглядом в стену, Виктор нахмурился.

– Народный совет решил взорвать подходы и ввести карантин, приказ обороне открывать огонь на поражение по любым лицам с сходными признаками – военный наклонился над столом – Выбора у нас не было, Виктор. Но убийца Симонова будет наказан, мы уже выяснили все.

– Мы не помощники Харитонова и не знали про пуск. Он вышел на связь в Эстонии и направил нас сюда, а Слава не знал… – слабым голосом начал моряк.

– Это мальчик, Виктор Михайлович. Подросток. Его семья погибла от вируса, помогая выжившим, а когда весь город узнал о том, что сделал экипаж лодки «Устюг» – снова прикрыв рот, доктор сделал паузу – Харитонов был казнен на площади. Люди… люди казнили. Он дал признательные показания сразу, как и все члены экипажа, осознавал свою вину.

– Для многих здесь, Смутьянов, это хуже смерти – офицер наклонился прямо к самому уху старика – Эта мразь убила тысячи человек только здесь, в Кронштадте, и каждый из выживших готов за эту фамилию голыми руками растерзать.

– Парень подумал, что вы – часть экипажа «Устюга» или относитесь к ним. Импульсивный срыв, нажал на курок прежде, чем подумал – доктор покачал головой – Нам правда жаль, Виктор Михайлович. Мы знали о Вас по допросам, но не ожидали увидеть вас живыми. Тем более, нам было известно, что вы никаким образом не связаны с пусками ракет. Вы, как единственный друг товарища Смутьянова, имеете право присутствовать на похоронах и взять вещи покойного. Похороны завтра в час дня, на Тулонской аллее, тут рядом.

Виктор ошеломленно сидел у стола, лишь нервно впиваясь пальцами в колени. Вот как все случилось. Теперь ему стало все окончательно понятно – они попали не в то время и не в то место. Что было бы, реши они остаться на берегу? Возможно, долгая и мучительная смерть от голода, холода и лучевой болезни. Или быстрая смерть от пули, прекращающая все мучения. Лишь одно мучило моряка: столько дней, столько ночей они убегали от смерти, чтобы все закончилось так близко к цели. Вячеслава больше нет и завтра они опустят его в последний путь по воде, хотя он меньше всего заслуживал этого. Гибель от руки мальчишки, который так же был обкраден смертью и не смог этого сдержать. Дозорный стал их ключом в город, дорогой для них и, возможно, еще множества выживших, которые могут идти к острову. Путь безопасен и он полит кровью его товарища. Виктор закрыл лицо руками.

– Виктор Михайлович? – доктор осторожно тронул его за плечо – Виктор Михайлович, Вам не хорошо?

– Нет, спасибо, мне уже лучше – шкипер встал – Я могу побыть один?

– Конечно, товарищ Смутьянов: мы обеспечим Вас жильем и кое-каким довольствием, но сегодня придется остаться в госпитале. Ещё раз выражаем Вам соболезнования – военный встал и поправил китель – У Вас есть еще какие-то вопросы?

– Да – шкипер тоже встал и посмотрел на офицера – Когда вы знаете, что путь безопасен и заразы нет, то можете добраться до берега. С нами был третий человек – жена пограничника, Наталья, она на лодочной станции Большой Ижоры, в доме сторожа. Мы не стали ее брать, так как плыли на лодке и это было опасно. Вы выделите транспорт?

– Конечно, организую партию из двух человек завтра утром – комиссар кивнул и снова сел за стол – Доброй ночи, товарищ Смутьянов.

Виктор вышел за доктором и почувствовал как кольнуло сердце – видимо, стареющий организм стал крошиться под постоянным стрессом. Они прошли обратно по длинному коридору и вошли в другое крыло с коричневой плиткой – небольшой склад освещался одной тусклой лампой под потолком, а обеспечивал его матрос. Доктор распорядился выдать шкиперу белье, спальный комплект и матросскую шинель вместо одеяла. Извинившись за занятость, рассказал моряку как добраться до палаты, где он будет размещен и вышел. Получив все необходимое, Виктор как во сне, медленно пошел до временного пристанища. Поднявшись по лестнице, вошел в крыло, поздоровался с дежурившей на посту медсестрой и спросил как ему пройти до нужной палаты. Через десять минут оказался в полной тишине и сел на жесткий матрас, закрыв лицо руками. Моряк беззвучно плакал – все произошедшее навалилось на него снежным комом. Не найдя в себе силы расстелить постель он просто облокотился головой на стопку белья и забылся сном.

Эпилог

Виктор не был символистом. Не было в нем и особо сентиментальных чувств к чему-либо, кроме флота и близких людей. Но сегодня он пошел на склад и выменял у матроса за изоленту большой корабельный андреевский флаг, который тот нашел в каком-то рундуке. И сейчас, когда четверо матросов вместе с ним собирались опустить тонкую тощую фигуру в черные осенние воды Финского залива, он с особенной осторожностью и внимательностью обматывал тело в драгоценный символ всех российских моряков. Постояв немного, он произнес про себя небольшую речь над будущей могилой друга. Простую, не фамильярную, все, что шло от души. Сегодня он отпускал товарища, друга и настоящего моряка по делам и духу, в родную стихию с последний путь. Чуть напрягшись, он и матросы взяли тело и опустили его на беспокойную гладь воды. Течение тут же подхватило желтую доску, заменившую Вячеславу гроб, и понесло вдаль, прочь от этого острова. Все ушли с зябкого осеннего ветра и лишь старый моряк долго смотрел на гладь, пока не перестал отличать бело-синюю точку на черно-серой толще воды. Потом он надел шапку, развернулся и пошел по засыпанной листьями дорожке.

– Он не мучился? – спросила женщина, кутаясь в большой платок и вытирая глаза.

– Нет, Наталья – шкипер потер раскрасневшиеся глаза – Думаю, он и не понял, что произошло.

– Пусть вода ему будет пухом – заплакав, сказала женщина и прижалась к старику. Они прошли до кованных ворот госпиталя и там остановились. Сверху падали последние листья, выстилая аллею желто-красным ковром, закрывая грязную землю.

– Ты устроилась? – шкипер посмотрел на часы, словно отмечая про себя какой-то сложный счет.

– Да, меня должны в медпункт взять на центральном КПП – женщина покрепче завязала платок – Буду осматривать всех приходящих беженцев, кто по мосту пойдет.

– Благородное дело, Наташа, нужное – покачал головой Виктор.

– А вы здесь?

– Да, пока что. Кречетову нужен командный состав, а я на работы уже не гожусь. Буду пока в госпитале, а там посмотрим – развел руками моряк.

– Тогда будем часто видеться: медицинская служба отправляется и отчетность ведет у доктора Семашко, все на первом этаже – улыбнулась женщина – Спасибо Вам за все.

– Давай будем жить, чтобы Слава нами гордился – мягко улыбнулся Смутьянов в ответ – Жизнь продолжается. И ничего не изменить.

Ян Кельт, Подольск, 2:25.

Content

Ничего не изменить
Ян Кельт

Глава первая. Дым над водой

Глава вторая. Огонь в небесах

Глава третья. Штиль и тишина

Глава четвертая. Берег в огне

Глава пятая. На север

Глава шестая. Глад и мор

Глава седьмая. Горячка

Глава восьмая. Водоворот

Глава девятая. Преступление без наказания

Глава десятая. Солнце не горит

Глава одиннадцатая. Берег без перемен

Глава двенадцатая. Пыльная дорога

Глава тринадцатая. Зов дриад

Глава четырнадцатая. Побывать где не был

Глава пятнадцатая. Битые стекла

Глава шестнадцатая. Огонь на поражение

Глава семнадцатая. Общее горе

Глава восемнадцатая. Вода и песок

Глава девятнадцатая. Хождение по водам

Глава двадцатая. Тропой Харитонова

Глава двадцать первая. Чужая война

Глава двадцать вторая. В чреве Кронштадта

Эпилог