Жан-Кристоф Гранже

Последняя охота

I

След

1

Память пуста. Почти…

Когда его выловили из реки, обескровленного, распоротого снизу доверху, он напоминал бурдюк траппера, но был в сознании. Вот только что он осознавал?

Уже в «скорой» он погрузился в кому – на две недели. Через четырнадцать дней небытия в глубине мозга зажегся свет. Возник колодец молочного цвета, откуда выплывали предметы зыбких очертаний, бесформенные создания, обрывки жизни… На этой, начальной, стадии преобладала идея первородного вещества.

На следующей ее заместила аналогия с молоком. Он думал о знаменитом эпизоде индийской космогонии, о фресках, которыми восхищался в храмах Ангкора[1]: боги и демоны сбивают молочное море и оттуда появляются изумительные создания. В его мозгу этот ритуальный танец оборачивался эпизодами насилия, лицами убийц, неудачами, гвоздем засевшими в голове… Короче, всем тем, из чего состоит память комиссара криминальной полиции.

В конце концов, к превеликому изумлению медиков, он пришел в себя. Танец богов продолжился в реальном времени, и оно вытекало из него, как из дырявого бидона, день сменял ночь, а все ощущения были похоронены под гипсом и анестезией. Врачи называли это «хорошим знаком».

Чуть позже он смог садиться в кровати и начал интересоваться новостями. О ком? О чем?

Сначала о Фанни Ферейре, которая «вскрыла» его до самого горла. Она не пережила их танго в ледяном потоке, и ее похоронили вместе с сестрой-близняшкой в тайном месте, в нескольких километрах от Гернона. Кладбища эти ведьмы не заслужили…

Потом всплыло воспоминание о Кариме Абдуфе, случайном напарнике в том параноидальном расследовании. Он сформулировал выводы о деле, поделился с жандармами и подал в отставку. «Вернулся на родину». Ньеман не стал препятствовать, хотя знал, что Карим – апатрид. Он ни разу не попытался связаться с Каримом – по сути дела, общими у них были только плохие воспоминания[2].

Очевидно, пора возвращаться в мир обычных людей. В больничной палате его навестили высокопоставленные чины национальной полиции и жандармерии, прикололи медаль на пижамную куртку – будто пришпилили мертвую бабочку на пробковую доску. Ощущение, во всяком случае, было именно такое.

Соцстрах признал Ньемана «ограниченным свыше восьмидесяти процентов с назначенным ассигнованием для взрослых инвалидов»[3], лишив возможности работать «на земле». У него незамедлительно возник вопрос: может, лучше было бы утонуть вместе с Фанни в водах ледника?

Впрочем, будем справедливы: французская полиция своих в беде не бросает, она посылает их на переподготовку. После окончательного выздоровления ему предложили место преподавателя в Школе полиции в коммуне Канн-Эклюз. Он подумал: «А почему нет?» Его опыт может пригодиться полицейским подмастерьям.

Три года он преподавал, там ему дали понять, что его ви́дение профессии не соответствует, как бы это поделикатнее выразиться, установленным критериям. Его вернули на службу, но оставили в резерве. Консультант, советник, посредник – называйся как хочешь, только не покидай скамейку запасных.

Физически он восстановился полностью. С психикой дело обстояло сложнее. Он жил с грузом, который принято называть депрессией. Симптомы? Хронические немотивированные боли в желудке, горло, сводимое судорогой… Близкие слезы и сонливость либо ощущение распада.

Еще два года протекли между фрустрацией и усталостью, самоуничижением и безразличием, а потом о нем вспомнили былые соратники, вскарабкавшиеся на самый верх полицейской иерархии.

– Сам знаешь, – сказали начальники, – по всей Франции растет число диких, безумных преступлений, обычными силами мы уже не справляемся. Принято решение о создании центральной службы, которая будет командировать самых закаленных парижских сыщиков на помощь жандармам.

– Классная идея. И сколько людей в штате?

– На сегодняшний день один. Ты. Пока это скорее тест, чем официальный проект.

Ну вы даете… Идея направлять легавых на подмогу жандармам – вызов здравому смыслу. Никто никогда в такое не верил и не сумел бы вспомнить, при каком министре созрела подобная идея.

Кто лучше всех подходит для мертворожденного проекта? Конечно же призрак! Проблема заключалась в том, что Ньеман воспринял шутку всерьез. Он даже попросил заместителя.

– Эй, вы залили полный бак?

Ивана наклонилась к окну «вольво», держа в обеих руках салаты, семечки, минералку – все, что способен предложить привередливой веганке магазинчик на заправке.

Ньеман встряхнулся и вышел из машины, чтобы выполнить свою часть работы. Заправляясь, он лениво обдумывал нынешнюю реальность: немецкий автобан, начало осени в красных, как у Ротко[4], тонах, вторая половина дня. Не отстой, но и верхом блаженства не назовешь.

Он пошел к кассе, уговаривая себя: «Радуйся, старик, конец бумажкам, статистике и досье, которыми более чем скупо снабжали тебя жандармы, ты возвращаешься к розыску!»

Странно, что их отправили в Германию, во Фрайбург-им-Брайсгау, что в Шварцвальде, то есть Черном лесу. Они выехали на рассвете и в десять утра были уже в Кольмаре – Ньеман принципиально не признавал ограничений скорости.

Прокурор Республики при Парижском суде высшей инстанции сообщил ему, что интересующее их убийство было совершено в лесу Трусайма, в Эльзасе, но жертва, подозреваемые, свидетели и все прочие – немцы. Тактическое подразделение жандармерии департамента Верхний Рейн занимается французской частью расследования, они с Иваной – на «иждивении» немцев.

Последовали подробные разъяснения касательно договоренностей между полициями стран Евросоюза, которые позволят им вкалывать на тевтонской территории вместе с Управлением уголовной полиции земли Баден-Вюртемберг.

Ньеман мало что понял, но не сильно взволновался: он терпеливо внимал речам, зная, что Ивана уже получила от эльзасцев полное досье и изучает его, чтобы потом устроить для него персональный брифинг.

Он бросил взгляд через витрину: напарница раскладывала свой продовольственный запас на заднем сиденье, как стрелок-радист снаряды в танке.

Ивана Богданович.

Второй номер их дуэта.

Лучшее, что с ним случилось после возвращения из небытия.

2

Ему очень нравилось, как она выглядит.

Неизменная замшевая куртка, черная как смоль в тени и по-беличьи рыжая на свету. Потертые джинсы, ботинки с поцарапанными носами, красные волосы. Во всем этом было нечто очень последовательное и теплое. Нечто, напоминающее меланхолию опавших листьев и жизненную силу наполненных кровью вен.

Невысокая, худощавая. Так и хочется назвать ее «мелкой», но язык не поворачивается, уж больно крепок костяк и натренирована мускулатура. Ее силуэт «драной кошки» наводил на мысль о силе выжившей. Да, она пережила катастрофу, но все, что осталось, обрело редкостную прочность.

Кости, мускулы, ярость.

Белокожая, как все рыжие, она напоминала ему эскимосские ножи, вырезанные из куска моржового бивня: один их конец остро заточен, другой удобно ложится в ладонь. Ньеман, конечно, не знал, легко ли любовникам Иваны удерживать ее в своих объятиях, но был уверен, что по ночам она умеет быть горячей и нежной, и это нисколько не противоречит ее ледяной жестокости днем.

Ивана слушала его лекции в Высшей национальной школе полиции, и на первой перекличке он переврал ее фамилию.

Она поправила его и поспешила добавить: «А вообще, зовите как хотите».

Эта реплика была проявлением не скромности, но гордости, даже гордыни: она ставила себя выше всех превратностей бытия и самой Судьбы.

За месяцы общения с Иваной Ньеман успел во всех подробностях изучить ее угловато-острую красоту – высокие скулы, брови, словно бы нарисованные художником в одно движение. «Рыжесть» Иваны завораживала Ньемана и почему-то напоминала ему сумерки на Ибице, джем-сейшены хиппи, медитации под «кислотой» – все, к чему он питал стойкое отвращение, но вкупе с Иваной вдруг полюбил.

Конечно, весь процесс узнавания был обманкой. Ньеман пытался одурачить себя: разыгрывал восторг, хотя давно знал Ивану – и ясно представлял, на что она способна. Оба хотели забыть первую встречу и начать с нуля.

– Где мой кофе? – спросил он, поворачивая ключ зажигания.

Она кивнула на стакан в держателе:

– Он вредит здоровью. Я взяла вам отвар.

Ньеман, сердито бурча, послал машину вперед. Ивана свернулась калачиком на сиденье и принялась за салат из киноа. Доев, она уперлась каблуками в приборную доску, отделанную ореховым деревом, и Ньеман с трудом удержался от замечания.

Никому другому он бы не спустил подобного кощунственного отношения к своему «вольво», но Ивана… Он уселся поудобнее, крепко сжал руль и нажал на педаль газа. Ему было хорошо. Он чувствовал себя счастливым и легким с этой молодой женщиной, которая в свои тридцать два все еще грызла ногти. Ньеману нравилось ее присутствие рядом и аромат, похожий скорее на запах рисового пудинга, чем на духи роковой красавицы.

Никто не понял Ньемана, когда он выбрал в помощницы лейтенанта Ивану Богданович. Да, у нее есть все надлежащие качества, но она… женщина! А Ньеман – старый мачо, женоненавистник «на внешнем контуре», фаллократ «в самой середке». По его мнению, легавый = мужчина, все остальное – чушь собачья!

Ньемана забавляла подобная версия собственной репутации, не имеющая ничего общего с действительностью. Его отношение к женщинам было гораздо сложнее. Он никогда не был женат, но речь не шла ни о презрении, ни о равнодушии. Скорее об уважении пополам с опаской.

С Иваной все обстояло иначе. Комиссар не встречал полицейского лучше – а он повидал многих. Ее результаты в Школе полиции были красноречиво убедительны, за годы последующей службы она не допустила ни одного прокола. Так что никто другой с ней даже рядом не стоял.

– Нам сюда? – спросил Ньеман, увидев указатель на Фрайбург.

– Угу… – Ивана кивнула, доклевывая еду, как голодная птичка.

Он вдавил педаль газа и спросил:

– Ну так что там случилось?

3

– Если верить «Форбсу», семья Гейерсберг владеет двадцатым по размеру состоянием в Германии, приблизительно десятком миллиардов долларов. Эти аристократы, уроженцы земли Баден-Вюртемберг, зарабатывают деньги автомобилестроением[5]. С промышленной группой VG сотрудничают все немецкие конструкторы.

– Кто умер?

Сколь бы невероятным ни показался этот вопрос стороннему наблюдателю, Ньеман задал его, потому что не успел заглянуть в досье.

– Юрген, – сообщила Ивана. – Он и его сестра Лаура – главные наследники. Ему было тридцать четыре года. Тело было найдено в прошлое воскресенье в лесу Трусайма, в Эльзасе.

– Почему там?

Белочка доела, сунула пустой контейнер в мешок и схватила свой айпад.

– Раз или два в год Гейерсберги приглашают сливки местной аристократии и основных профессиональных партнеров на большую псовую охоту. В субботу все обедают в семейном охотничьем павильоне. Готовятся. Ночуют на месте, а в воскресенье утром торжественно форсируют Рейн.

– А при чем тут Эльзас?

– А при том, что псовая охота запрещена в Германии с пятидесятых годов, – объяснила Ивана, листая айпад. – Во время охоты два французских гостя заблудились в лесу и наткнулись на… останки графа. Голова лежала в нескольких метрах от тела.

Ньеман на мгновение отвлекся от дороги, чтобы взглянуть на снимок. Малоаппетитное зрелище: позеленевшее тело лежит в грязи, черная шея зияет дырой, на теле – длинный вертикальный разрез.

– Судя по отчету патологоанатома, – прокомментировала Ивана, – внутренности жертвы убийца прихватил с собой.

Следующее изображение: голова на ковре из опавших листьев.

– Что у него во рту?

– Веточка дуба. Знак уважения со стороны убийцы.

Эта деталь кое-что напомнила Ньеману, но он обошелся без комментариев: не стоит откровенничать с заместительницей, особенно с такой, как Ивана. Пока…

– Другие увечья?

– Две раны, обе скорее странные. Убийца кастрировал жертву и сделал надрез вокруг сфинктера, как будто хотел вытащить гениталии через это отверстие.

– Их нашли?

– Нет. Военный трофей. Нельзя исключать изнасилования, хотя биологический материал не обнаружен. Да и дырка великовата для члена нормального размера. Так что, если акт имел место, либо наш душегуб «оснащен» как бык, либо использовал тонфу[6].

Ивана докладывала небрежно-шутливым тоном. Дразнила смерть.

– Когда его видели живым в последний раз?

– В субботу, в полдень. Он исчез во второй половине дня и «нашелся» в воскресенье утром, под дубом.

– Французы вызывают подозрение?

– Ни малейших. Честные производители электронных комплектующих из Страсбурга.

– А что у жандармов?

– Ничего. Образцы, собранные на месте преступления, ничего не дали: ни отпечатков, ни фрагментов плоти…

– Следы ног?

– Нет. Убийца потрудился замести землю в радиусе двух-трех метров. А потом как будто испарился. Судебный медик считает, что Юргена убили в воскресенье утром, на рассвете. Потом шел дождь, был листопад… Возможно, убийца дождался, когда поднимется ветер, чтобы убраться оттуда, или забрался на дерево, с него – на следующее и ушел ве́рхом.

Ньеман почувствовал нетерпеливое раздражение, легкое «покусывание», напоминающее извращенный интерес к хищнику, совершившему убийство. Этот изверг ближе к природе, чем к современной цивилизации… Интуиция и первые догадки его не обманывают: дубовая веточка, повреждения в районе ануса. Декорация…

– Жандармы допросили аристократов?

– Все воскресенье потратили. Никто ничего не видел и не слышал: охотников интересовала только дичь. Пятьдесят мужиков и сотня псов травили одного-единственного оленя.

Ньеману были хорошо известны природозащитные убеждения Иваны, и он опасался расследования среди охотников. Ладно, к черту полемику: вокруг ослепительно-прекрасный лес, пышный, роскошный, зеленое пламя под ясным небом.

– Ну а если включить логику, мог ли убийца находиться среди гостей Гейерсбергов?

– Ему бы пришлось «форсировать» Рейн – среди ночи! – углубиться в Трусаймский лес, потом вернуться в Германию, чтобы следующим утром снова отправиться во Францию – вместе с остальными.

– И что в этом такого уж неправдоподобного?

– Действительно – что? Главный вопрос другой: что понадобилось графу в лесу среди ночи?

– Возможно, ему назначили встречу.

– Последний звонок Юрген сделал в 15:23.

– Кому?

– Сестре. Разговор занял несколько секунд.

– Детализация звонков гостей?

– Проверили сразу. Лес по обе стороны от границы принадлежит Гейерсбергам. Во время уик-энда мобильные телефоны должны быть выключены. Псовая охота требует максимальной сосредоточенности – так говорят специалисты. Кроме того, звонки там все равно не проходят.

– Почему?

– Сиятельные господа установили глушилки: их лес должен оставаться чистым. Они защищают природу – в прямом смысле этого слова.

Ивана достала протоколы Управления уголовной полиции земли Баден-Вюртемберг.

– Знаешь немецкий? – удивился Ньеман.

– Учила в лицее как второй иностранный язык.

– Мы ходили в разные школы. У меня первым был английский, так что придется тебе попотеть во время нашего путешествия. Что насчет мотива?

– На любой вкус: деньги, ревность, профессиональное соперничество. Напоминаю: семья «весит» больше десяти миллиардов долларов. После смерти родителей брат с сестрой управляют компанией железной рукой.

– Кто наследует усопшему?

– Пока неизвестно, но по идее – Лаура, его сестра. Она получит жирный кус.

– Сколько ей лет?

– Тридцать два года.

– Допросили?

– У нее алиби на ночь с субботы на воскресенье. Фройляйн проводила время с парнем с работы. Знаешь, Юрген и Лаура были неразлучны, вряд ли это она убила брата. Ладно, скоро мы ее увидим и составим собственное мнение.

– Кто есть еще?

– Конкурирующие компании, другие члены семьи, акционеры… VG – настоящая звездная туманность, так что заинтересованных в смерти Юргена – легион.

Обезглавленная жертва в гуще леса, украденные внутренности и половые органы: модус операнди абсолютно не соответствует подковерному миру производственных конфликтов и больших денег.

– Есть кое-что еще, поэкзотичней, – продолжила Ивана. – Маленький граф увлекался СМ[7]. Посещал особые клубы в Штутгарте, вызывал проституток к себе во Фрайбург.

– Сомневаюсь, что его лишили головы за любовь к порке кнутом. Мы с тобой хорошо знаем эту публику. Самые ласковые представители уголовного мира.

Он сразу пожалел, что позволил себе этот снисходительный тон. «Какой же ты идиот, комиссар! Каждый волен самовыражаться, как ему нравится. Не стоит презирать человека, не проявлявшего жестокости, и очаровываться преступностью, отравляющей наше общество…»

– Не согласна… – Ивана покачала головой. – Он мог нарваться на плохих парней в тот момент, когда был особенно уязвим…

Но подобный сценарий не давал ответа на главный вопрос: почему в лесу?

Они выехали на дорогу, нависающую над Черным лесом и цепью гор, поросших блестящим «мехом». Говорят, на расстоянии он кажется черным, но сейчас, под ярким послеполуденным солнцем, бесконечная череда холмов, долин и синусоидальных линий растительного моря была зеленой. Им предстоит затеряться в гигантском лабиринте дорог и тропинок, в лесу, скрывающем хищника.

– Что-нибудь еще?

– Политическое покушение, – едва слышно произнесла Ивана.

Ньеман понял, что она отдает предпочтение этой версии.

– Он занимался политикой?

– Нет. Но был великим охотником, как и все члены его семьи.

– Поясни.

– Гейерсберги владеют тысячами гектаров леса, ставшего ареной их единственного пристрастия. Они выкупили окрестные земли, протолкнули указы, запрещающие сельскохозяйственную деятельность, и все это ради того, чтобы увеличить размер «игровой площадки».

– Хочешь сказать, они ездили во Францию исключительно ради охоты?

– Псовая охота запрещена, но Гейерсберги практикуют все другие виды – охоту с подхода, облаву…

– Нужно говорить – облавы.

– А мне все едино, – ответила Ивана со смесью отвращения и вызова. – Ладно, я ни при чем, а вот Юрген был охотником в полном смысле этого слова и уважал одно – собственную жажду крови.

– Выходит, его могли кокнуть противники охоты или разгневанные хлебопашцы?

Ивана загадочно улыбнулась. Ньеману нравилось, когда она изображала девчонку-проказницу, смотрела искоса, прячась за вельветовым воротником куртки.

– Местные активисты антиохоты – злобные ребята.

– Но отрезать голову…

– Они могли срежиссировать смерть Юргена напоказ, в назидание другим.

Ньеман решил вернуться к старым добрым вариантам:

– Как насчет убийцы-психа? Такие действуют, не зная жертву, подчиняясь голосу своего безумия. Юрген вполне мог столкнуться с подобным типом…

– Жандармы прошерстили картотеки Эльзаса и Баден-Вюртемберга и не нашли ни похожих убийств, ни заявлений о сбежавших пациентах психлечебниц. Если на Гейерсберга напал психопат, это его первое преступление. Есть одна деталь, свидетельствующая в пользу такой гипотезы.

– Какая?

– Полнолуние. Ночное светило было на пике своего цикла, когда выпотрошили миллиардера.

Его привычное «возбуждающее» средство – кровь, безумие, тайна… Ньемана затрясло. Он умер, воскрес и теперь все время зяб, словно тело так и не обрело прежних свойств.

– Что говорит семья?

– Немецкие коллеги едва осмелились их опросить. Это одна из причин, по которой нас туда отправили; решили, что французам будет сподручнее трясти клан. Первый поворот направо.

– Можешь сказать, куда мы едем?

– Поговорить с врачом, который наблюдал за вскрытием.

– «Наблюдал»? Что еще за новости?

– Спецмера. Шенген – он и для трупов Шенген, а у Гейерсбергов длинные руки. Здесь налево.

Ньеман подчинился указанию своего штурмана, и они оказались на каменистой тропинке, полностью затененной деревьями. Их коричневые с зеленым верхушки сплелись и образовали что-то вроде лестницы в небо.

– Не понимаю… Мы что, не едем в больницу?

– Теперь все время прямо.

4

Дорога внезапно раздвоилась, и внизу показалось озеро. Гигантское зеркало сверкало на солнце, его контуры скрывались за бахромой из черных елей. Волны меняли цвет от серо-стального до аспидного и казались единой непроницаемой массой.

– Озеро Титизе, – объявила Ивана, радуясь, что сумела впечатлить Ньемана.

Он смотрел на шале, прилепившиеся к склонам вокруг водной глади. Совсем новые, но умело состаренные, деревянные строения навевали мысль о согревающем душу вневременье. Картинка на шоколадке.

Ньеман перевел взгляд на идеально гладкую, хромированную поверхность воды. Озеро напоминало месторождение особого минерала, в котором когда-то закаляли бомбы для люфтваффе.

Они снова повернули, и озеро исчезло. Перед ними оказался очередной хвойный туннель… Комиссар не понимал, куда они, к черту, направляются.

– Филипп Шуллер, – пустилась в объяснения Ивана, – живет в общине, в центре, входящем в состав Общества Макса Планка[8], это аналог нашего Национального центра научных исследований[9] – исследователи совершенно автономны, их лаборатории используют солнечную энергию, они выращивают овощи на собственном огороде и варят мыло.

– Гениально.

В разговоре об экологии и ее защитниках Ньеману ни разу не удалось удержаться от насмешливого тона, хотя он знал, что эти люди на правильной стороне в борьбе за будущее.

Словно подтверждая рассказ Иваны, пейзаж изменился, изгнав все признаки современной цивилизации: ни тебе линий электропередач, ни человеческого жилища. Природа равнодушно взирала на окружающий мир с высот своего ледяного величия.

Начался спуск в небольшую долину, где за стеной, увитой диким виноградом, укрылось несколько ферм.

– У тебя адрес точный? – поинтересовался Ньеман (он совсем перестал ориентироваться). – Что они тут делают, козий сыр?

– Прекрати, Ньеман, эти ребята принадлежат будущему.

– Ты только посмотри, один из семи гномов решил нас встретить.

У мужчины действительно были борода и брюхо, но роста он оказался обычного, человеческого, хотя круглые очки, посох и улыбка на румяных щеках делали его похожим то ли на Умника, то ли на Весельчака из свиты Белоснежки.

– Тормозите, – велела Ивана, – это, видимо, Шуллер. Я предупредила его о нашем приезде.

Ньеман послушался и остановился рядом с хозяином сказочного места.

– Прошу прощения, – сказал «гном», наклонившись к окну водителя, – мы не пускаем машины на хутор.

Французский у него был великолепный во всех отношениях, если не считать намека на акцент – немецкий или эльзасский.

– Это охраняемая зона, – добавил он и указал на небольшую земляную площадку. – Наша парковка.

Выйдя из «вольво», Ньеман заметил, что стена ограды и разнообразные виды деревьев вокруг домов создают некое подобие японского сада. Цвета, расположение, равновесие – все было призвано внушать покой.

Покончив с представлениями, полицейские последовали за Шуллером. Все «знаки» были в зеленых тонах: лишайники, папоротники, крапива украшали портик, с каждым шагом запах навоза становился сильнее. Так ищут будущее? Кроме шуток?

Во дворе скепсис Ньемана только усилился: женщины вручную стирали белье в оцинкованных тазах, некоторые мужчины возили компост в тачках, другие – все бородачи – сидели за длинным деревянным столом и лущили горошек…

– Внешность обманчива, – улыбнулся Шуллер, – наши исследователи – лучшие в Европе, есть даже один нобелевский лауреат!

– И чем конкретно вы тут занимаетесь? – с сомнением в голосе спросил Ньеман.

– Биологией. Физикой. Генетикой. Ищем решение экологических проблем.

– Но вы еще и семейный врач Гейерсбергов? – вмешалась Ивана.

– Разве это не одно и то же? – усмехнулся в ответ толстяк. И добавил, как будто сразу пожалел о сказанном: – Простите дурака, неудачный момент для шуток. Бедняга Юрген… Я ведь присутствовал при его рождении, понимаете? Сюда, пожалуйста…

Шуллер пошел к главному зданию, над дверью которого висели колокол и аист из кованого железа. Ньеман последовал за провожатым, то и дело косясь на «лучшие умы», больше всего напоминавшие последователей хиппи семидесятых.

Врач толкнул тяжелую створку и прямо на каменном крыльце освободился от резиновых сапог. У стены стояли ряды фетровых тапочек.

– Вас не затруднит разуться? Входите, прошу.

5

Они вошли – и попали в другой век: пол из терракотовой плитки, высокий, как ковчег, камин, полки с медными кастрюлями. В центре – большой стол, освещенный миньонами в плафонах из силикатного стекла. Ставни прикрыты, и помещение купается в красновато-коричневом, с золотистым отливом, сумраке.

Сыщики переобулись и прошли в комнату.

– Пиво или водка?

Шуллер открыл гигантский холодильник с ледогенератором (только он и выбивался из общего стиля), и лампочка подсветила его бороду, как кружку темного пива.

– Пиво пойдет, – ответил Ньеман.

– Присоединяюсь… – Ивана кивнула.

Они молча устроились за столом. В воздухе пахло воском и влажным камнем. «Уж точно лучше, чем навозная жижа!» – мысленно усмехнулся комиссар.

Все открыли пиво и переждали, пока рассеется седой дымок над бутылочным горлышком. Включив воображение, легко было представить себя в средневековой таверне.

– Так что именно вы хотите знать? – спросил наконец Шуллер. – Два дня назад я отослал отчет французским полицейским. Меня допросили парни из местной полиции. Убийство одного из Гейерсбергов в наших краях – не рядовое событие, уж вы мне поверьте!

– Для начала я хотел бы прояснить одну деталь, – сказал Ньеман. – Почему вы присутствовали при вскрытии Юргена? Кто вас об этом попросил?

Шуллер прищелкнул языком. Он напоминал персонаж с картины Брейгеля-старшего.

– Франц…

– Кто?

– Брат Фердинанда, – пояснила Ивана.

Шуллер махнул ей рукой с бутылкой в знак благодарности и согласия.

– Дядя Юргена и Лауры захотел, чтобы я составил собственный отчет, и прокурор Кольмара согласился принять его как официальный документ.

– Франц не доверяет французскому судмедэксперту?

Шуллер пожал одним плечом:

– Наследственная недоверчивость. Любой Гейерсберг просто обязан подозревать всех…

– В отчете, – вступила в разговор Ивана, – вы пишете, что не пришли к определенному мнению касательно точной причины смерти.

Шуллер глотнул пива и поморщился:

– При обезглавливании ни в чем нельзя быть уверенным.

– Считаете, ему перерезали горло?

– Вне всяких сомнений, – ответил немец потухшим голосом. – Несчастный парень…

Разговор явно заставил Шуллера вспомнить пережитый на вскрытии шок.

– Одно я знаю точно, – сказал он. – Убийца отрезал голову ножом. Насчет типа оружия гарантии не дам, но, скорее всего, нож был охотничий. На шее остались еще следы больших ножниц. Это точно была не пила и не другой инструмент.

Ивана достала блокнот и стремительно записывала – она владела стенографией.

– Убийца вспорол Юргену живот и забрал внутренние органы. Как, по-вашему, зачем?

Шуллер встал за следующей бутылкой, открыл ее об угол стола и вернулся на свое место.

– Рефлекс охотника. Так всегда поступают с животными – выпускают газы, чтобы туша не раздулась.

– Повреждение ануса – это тоже что-то… охотничье?

– Само собой. Если не сделать разрез и не вытащить гениталии, мясо будет испорчено испражнениями.

Молодая женщина метнула в учителя негодующий взгляд: Ньеман с самого начала все знал, но не счел нужным просветить ее.

– Выходит, убийца – адепт охоты? – спросила она, крутя в пальцах карандаш.

– Не абы какой – охоты с подхода.

– Это что еще такое?

– Охота с подхода, – ответил Ньеман.

Шуллер кивнул, подтверждая.

– У нас есть охота, известная всем, с ружьем. И другая, ее все ненавидят, – псовая. А еще – с подхода… – Он понизил голос, как будто решил поделиться с ними большим секретом: – Тихая индивидуальная травля. Подобраться к жертве максимально близко и решить, достойна ли она умереть.

– Не понимаю.

– Охотятся только за самцом в полной, как говорится, «силе и славе». За «вооруженным самцом» – с длинными клыками, если это кабан, и высокими ветвистыми рогами, если имеешь дело с оленем. Важна только дистанция до зверя. Доблесть в том, чтобы оказаться в нескольких шагах от сильнейшего противника…

– И как поступает охотник? Отпускает животное?

Шуллер расхохотался:

– Вы – точно не охотник! Дичь убивают одним выстрелом. «Чистой пулей».

– Но Юргена не застрелили, – вмешался Ньеман.

– Нет. Вашего преступника вдохновляет травля, но убивает он холодным оружием.

– У Юргена фон Гейерсберга между зубами была дубовая ветка. Тоже традиция? «Затычка», так это, кажется, называется?

Шуллер одобрительно кивнул, оценив подкованность француза.

– Точно так. Когда животное умирает, ему подают последнюю трапезу. Чаще всего обмакивают веточку в его собственную кровь и суют в пасть. Некоторые охотники и сами делают несколько глотков.

– Вы тоже любитель подобных… – спросила Ивана, решив спровоцировать немца.

Шуллер не поддался, но бросил на Ньемана красноречивый взгляд, спрашивая: «Зачем вы притащили сюда эту девчонку?»

– Нет, – сказал он, – мне не хватает терпения. Я больше люблю охотиться вдвоем с собакой. – Шуллер поднял бутылку, как будто решил произнести тост, и похвастался: – Я – знаток пород!

Ивана начертила в блокноте еще несколько значков и спросила, проигнорировав последнюю фразу собеседника:

– В отчете вы указали, что убийца не только извлек органы из тела Юргена, он украл кишки, пищевод, желудок…

– Не украл – похоронил. Еще одно правило охоты с подхода.

– Откуда оно взялось?

– Ну, во-первых, эти части тела несъедобны – там глубинный источник животной теплоты, там бродит черная кровь и таится природа зверя… – заговорщическим тоном сообщил врач.

– В нашем случае неизвестно, закопал ли убийца органы.

– Конечно закопал!

– Откуда такая уверенность?

Шуллер удивился:

– Но… Их нашли неподалеку! Не понимаю, вы что, не общались с французскими коллегами?

Ивана и Ньеман переглянулись: эксперты подложили им свинью, возможно сознательно. Или просто забыли предупредить.

Лейтенант не собиралась обсуждать с бошем «нестыковки в работе французской полиции» и задала следующий вопрос:

– На охоте с подхода тоже отрезают дичи голову?

– Если нужен трофей – да. Устраивают «резню».

Ньеман боковым зрением заметил улыбку Иваны – она оценила точность определения.

– Убийца знаком с физиологией? – спросил он. – Он может быть медиком? Хирургом?

– Он охотник, этого достаточно. Хороший, опытный охотник. Приведу другой пример: чтобы извлечь внутренности, он распилил ребра вдоль грудины, как делают профессионалы в лесу.

Комиссар размышлял о Юргене фон Гейерсберге. Деталей он не знал, но легко мог представить, что это был за человек. Молодой, образованный, сказочно богатый. Отличный спортсмен. Ничто не предвещало, что он умрет, зарезанный, как кабан, вульгарно, кроваво, жестоко.

Что пытался сказать им убийца?

– Благодарю, профессор, пока это все.

– Пока?

Ньеман вежливо кивнул:

– Мы очень внимательно изучим ваш отчет, и у нас, скорее всего, появятся новые вопросы.

– Я не должен подписать мои сегодняшние показания?

– Сегодняшняя наша беседа была «не на камеру».

Ивана покривилась – ее слегка покоробила гротескная журналистская формулировка, хотя она с полпинка уловила посыл напарника: здесь, в шестистах километрах от Парижа, за пределами французских границ, они не станут заниматься бюрократической волокитой.

Ньеман решил продвигаться вперед, руководствуясь инстинктом, и не оставлять следов. Кроме того, его немецкий был недостаточно хорош, чтобы читать отчет в подлиннике, но он хотел держать профессора при себе в качестве консультанта: им необходим опытный охотник.

Один вывод он уже сделал: убийца – любитель травли в одиночку.

6

– Будет очень мило с вашей стороны, если в следующий раз вы поделитесь информацией до опроса свидетеля, – недовольным тоном произнесла Ивана, шагая рядом с Ньеманом по двору исследовательского центра.

– Успокойся. Я действовал по наитию.

– Бросьте, вы меня поняли. Не люблю выглядеть идиоткой.

На самом деле Иване больше всего не понравилось, что два мачо обсуждали при ней искусство охоты и способы убийства беззащитных животных.

Она ошибалась. Ньеман не был ни экспертом, ни даже охотником «по случаю». Всеми догадками он был обязан многолетнему близкому знакомству с огнестрельным оружием.

– Нужно позвонить в жандармерию, – напомнил он, когда они вышли из центральных ворот.

– Бессмысленная затея, они на нас дуются. Нет, еще хуже – они нас игнорируют.

Ивана достала телефон на подходе к «вольво». Было около пяти, день клонился к закату, и небо приобрело странный серо-желтый цвет.

– Будем надеяться, что немецкие легавые больше склонны к сотрудничеству, – сказала она, залезая в машину.

Ничего менее надежного… Их первое расследование «осенили» дурные предзнаменования. Молодого миллиардера принесли в жертву, как оленя. Работать придется на иностранной территории. Жандармы наверняка считают, что сделали свою работу, а тевтонцам меньше всего нужны советы коллег-«лягушатников»…

Комиссар закрыл глаза. Последние, не успевшие улететь птицы подняли жуткий галдеж наверху.

Он открыл глаза, и в этот самый момент крошечные черные точки прыснули в разные стороны, как дробь из двустволки.

Ньеман стряхнул с себя секундный морок и сел за руль.

– Чем ты занята? – спросил он.

– Решила все-таки написать жандармам. Нам необходимо полное досье.

– Будь полюбезнее.

– Я всегда сама любезность. Вы же меня знаете.

– Что делаем дальше? – спросил Ньеман, трогаясь с места.

– Займемся серьезными вещами, – ответила Ивана, открыв навигатор. – Лаура фон Гейерсберг, сестра Юргена, живет на вилле в нескольких километрах отсюда. На выезде с дороги нам направо.

Они вернулись к озеру. Вода потемнела и теперь напоминала то ли угольный разрез, то ли гигантскую лужу мазута. Холодный черный материал ассоциировался с кругами Дантова Ада.

Ивана опустила стекло и закурила. Они заключили договор: дымить только в окно. У Ньемана кошки на душе скребли при одной только мысли, что Ивана может прожечь приборную доску из орехового дерева, а дорогие кожаные сиденья пропитаются запахом дыма, но он запретил себе ворчать. Его тошнило от современного общества, запрещающего все «пороки» во имя общего блага. Он никогда не станет поддерживать скрытую – худшую из всех возможных – диктатуру здравого смысла.

Он рулил и краем глаза наблюдал за молодой коллегой: она глубоко затягивалась, как астматик кислородом из маски. Мадемуазель Парадокс. С одной стороны, она очень о себе заботится – не ест мяса, потребляет только экопродукты, занимается йогой… С другой – ежедневно себя разрушает, дымя как паровоз, а с наркотой и спиртным завязала только потому, что в какой-то момент испугалась передоза или алкогольной комы. Ивана то и дело поминала спасение природы и будущего планеты, но за городом не была ни разу и уютно себя чувствовала только в городе, дыша СО_2.

– Сколько лет этой графине? – спросил он.

– Тридцать два. Она на два года моложе Юргена. После смерти родителей брат с сестрой встали у руля компании VG. Теперь ей придется выпутываться одной.

– От чего умерли мать с отцом?

Ивана вытащила из кармана айпад:

– Она покончила с собой, его убил рак, соответственно в две тысячи двенадцатом и две тысячи четырнадцатом году.

– И что, не нашлось никого постарше этих ребятишек, чтобы управлять фирмой?

– Предыдущее поколение состояло из трех братьев: Фердинанда, отца Юргена и Лауры, Герберта – он умер молодым, дав жизнь двум мальчикам, и Франца – о нем мы уже говорили, он жив, но бездетен.

– Что, если этот последний решил убрать племянника и на склоне лет взять бразды правления в свои руки?

– Все может быть, нужно проверить его алиби.

– А кузены, дети Дитера?

– Акционеры всегда доверяли Юргену и Лауре, а по результатам VG – в десятке первых. Нет причин полагать, что Юргена заменит на посту другой Гейерсберг.

– А как насчет соперничества между братом и сестрой?

– Проверим. Не исключено, что она следующая в списке намеченных жертв…

По обе стороны дороги стеной стояли ели. Только ели – и никаких столбов и указателей. Лес поглотил цивилизацию…

– Далеко еще?

– Мы уже на землях Гейерсбергов.

Ньеман мгновенно осознал меру богатства семейства, владеющего тысячами гектаров Черного леса. Гейерсберги уничтожили все следы цивилизации в своих владениях. Зачем? Чтобы удобнее было охотиться и легче дышать. После встречи с последователями хиппи, обитающими в «незагрязненном пузыре», полицейским предстояло общение с аристократами, свирепо охраняющими свою «песочницу».

Ньеману всегда хорошо думалось за рулем. Первые данные о способе убийства рождали в его голове противоречивые теории. Он попытался разложить все по полочкам.

Вариант № 1. Убийца – охотник, для него жертвоприношение – будь то человека или оленя – священное действо.

Вариант № 2. Человек ненавидел охоту с подхода – до одури, до рвоты. И убил именно так, как убил, желая выплеснуть свою ненависть, объяснить причину мести за… несчастный случай на охоте.

– Тормозите! – воскликнула Ивана. – Мы въезжаем в парк, это уже ее владения.

В этот самый момент на дороге возникли два охранника. Странное дело: ни тебе ворот, ни сигнализации – дорога принадлежит Гейерсбергам и вести может в единственное место, замок графини.

Ньеман вдруг заметил, что деревья стоят еще теснее и потемнели настолько, что действительно превратились в черный лес.

Ивана вышла из машины и начала объясняться с мужчинами по-немецки. Ньеман позволил себе гаденькую мысль: «Ей было легче выучить этот язык, она же хорватка…» – сознавая, что думать так – чистый идиотизм, ведь родным языком лейтенант не владеет, да и у немецкого нет ничего общего со славянскими языками.

Девушка вернулась в машину, и они ехали еще минут десять. Лес вокруг не имел ни конца ни края, а потом, совершенно неожиданно, перед ними возникла безразмерная прогалина, выступающая из окружающего пейзажа с четкостью агроглифа[10]. Длинные газоны устилали ее безупречно ровным ковром. В голову комиссару пришла диковатая мысль об инопланетянах, без спросу высадившихся в сердце германской чащи.

На дальнем краю этого рукотворного пространства стоял дом Лауры фон Гейерсберг.

Не помпезный замок, а современная вилла начала двадцатого века. Большой стеклянный параллелепипед, сверкающий на солнце, как кристалл, в последних солнечных лучах.

Ньеман любил архитектуру, хотя знатоком не был. Он купил маленький брошенный завод в Кашане, закабалив себя кредитом аж на двадцать лет, чтобы стать единоличным хозяином пространства, которое Мис ван дер Роэ[11] называл «свободным».

В нескольких метрах от виллы, на парковке, стоял черный джип 4 × 4, явно знававший лучшие времена. Ньеман инстинктивно угадал в этом «одре» снобизм богатеев, обожающих ездить на старых тачках и носить бесформенные свитера. По принципу: иметь все, что душе угодно, и выглядеть при этом оборванцем.

Он вышел из «вольво», чтобы получше рассмотреть виллу. На больших окнах первого этажа висели белые шторы, комнаты на втором существовали «напоказ». Каждую стеклянную поверхность поддерживала стальная структура цвета ржавчины, наводившая на мысль о запекшейся крови.

Со стороны казалось, что дом стоит, облокотясь на лес, и это создавало потрясающий эффект. Все смешивалось, сливалось, срасталось воедино, образуя не жилище, но блистательный симбиоз.

Ньеман присвистнул от восхищения.

– Вы еще хозяйку дома не видели… – прокомментировала его реакцию Ивана.

7

Ивана знала: графиня понравится Ньеману.

Бытовала легенда, что старейшина криминальной полиции женщинами не интересуется, но дело обстояло прямо противоположным образом. Женщины завораживали комиссара, но он и с возрастом не приобрел той непринужденности, которая позволяет мужчине на равных общаться с «противником». Папаша Ньеман вел себя скованно, ощущал неловкость, странная сила женщин парализовала его волю. Так боксер опасается соперника-левши с косым ударом. Ньеман не понимал природу этой силы и оттого считал ее единственным источником своих неудач. Встреча с графиней ситуацию не улучшит.

Ивана нашла в глянцевых журналах много статей о Лауре фон Гейерсберг. Лаура на благотворительных вечерах в длинных платьях из сказочных тканей. Лаура в первом ряду на показах самых знаменитых домов моды. Лаура в черном рединготе и жокейском шлеме на белой лошади в разгар псовой охоты…

Интересно, а империей она руководит в свободное от светских мероприятий время? Но ведь правит железной рукой, бок о бок с братом. Все эксперты единодушно утверждают: с тех пор как лидером автомобильного инжиниринга Германии управляют младшие Гейерсберги, результаты компании постоянно улучшаются – к превеликому удовольствию акционеров, в том числе кузенов и других родственников. Значит, нет никакого смысла устранять Юргена. Никто не режет курицу, несущую золотые яйца.

Полицейские поднялись по ступенькам лестницы, опоясывающей фасад. Ивана ни черта не понимала в архитектуре, но инстинктивно угадывала в этой вилле успех. Гигантский аквариум производил впечатление.

Ньеман позвонил, по привычке поправил очки, одернул плащ и приготовился ждать. Ивана стояла чуть сзади, переминаясь с ноги на ногу. Она… робела. Графиня хороша собой, богата и блистательна, то есть наделена теми качествами, которые у нее самой отсутствуют как класс. Пусть даже в «хорошие» дни лейтенант выглядела миленькой и очаровательной.

Лаура фон Гейерсберг сама открыла дверь.

«Реальная версия» мгновенно заставляла забыть фотографии в глянцевых журналах. Роскошная, но высокомерная особа, запечатленная папарацци, не имела ничего общего со стоявшей перед ними улыбчивой женщиной. Высокая – практически вровень с комиссаром, с роскошными черными локонами и изящным телом (такие фигуры созданы, чтобы носить самую элегантную одежду – платья знаменитых модельеров, обтягивающие джинсы, кашемировые свитера и туфли-балетки, вот как сегодня).

Пристальный «осмотр» продлился одно короткое мгновение, но женщинам этого достаточно. Шея у Лауры фон Гейерсберг была длинная, как у Умы Турман, брови – как у индейских женщин, глаза – темные и странно блестящие. Прямой тонкий нос, чувственные, пухлые – от природы! – губы дополняли картинку. Во всем этом великолепии была, впрочем, некоторая сдержанность, как будто лицо, обрамленное гривой в стиле восьмидесятых, хотело выглядеть застенчивым.

Лаура не накрасилась, не надела никаких украшений и выглядела не лучшим образом: лицо осунулось, под глазами запали тени, – но всё это делало ее только красивее. Так тело великого атлета сильнее всего впечатляет на пике усилия, в противостоянии с собой, соперниками и рекордом, который он решил побить.

– Добрый вечер, – сказала красавица, протягивая белую, с узким запястьем руку. – Я – Лаура фон Гейерсберг.

– Майор Пьер Ньеман, – представился комиссар, и его голос прозвучал чуточку слишком уверенно, как будто он репетировал перед зеркалом. – Это моя коллега, лейтенант Ивана Богданович.

Ивана только что реверанс не сделала, чувствуя себя соблазнительной, как выползший из-под раковины таракан.

– Я звонила вам сегодня, после полудня, – сипло произнесла она, вознамерившись доказать, что тараканы – тоже люди. Ей никак не удавалось отвести взгляд от шевелюры хозяйки дома. «Везет же некоторым!» – думала она, едва справляясь с досадой. Свои собственные волосы Ивана всегда мысленно сравнивала со щетиной швабры.

Лаура держала руки в карманах джинсов и смотрела на полицейских, переводя взгляд с одного лица на другое.

– Я не совсем понимаю… – произнесла она на безупречном французском. – Жандармы уже допросили меня…

Ньеман поклонился – по-военному сдержанно – и пояснил:

– Скажем так… быстро успехов в расследовании добиться не удалось, и нас прислали «на усиление»…

Лаура отодвинулась, позволяя им пройти. В огромной комнате не оказалось несущих элементов – ни стен, ни колонн, все пространство купалось в оранжево-рыжеватом свете.

В первый момент возникало ощущение пустоты, но, вглядевшись, глаза различали сундук, рояль, диван, а в центре – огромный гигантский камин, напоминающий перевернутый перископ. В стеклянных поверхностях отражались коричневые стволы и зеленые лапы елей…

– Стеклянный Дом! – представила свое жилище Лаура. – Мой прадед был фанатичным поклонником Баухауса. Он заказал строительство в тридцатые годы. Я обожаю это место.

– Кто был архитектором?

– Ученик Людвига Мис ван дер Роэ. Друг семьи. Он даже опередил своего мастера, который только в пятидесятых годах создал Кроун-Холл – здание архитектурного колледжа Иллинойсского технологического института и загородный дом для миссис Фарнсуорт, которая была возлюбленной Роэ…

Женщина произнесла имена и названия как нечто само собой разумеющееся, а Ивана даже имя и фамилию архитектора едва разобрала.

Графиня направилась к зоне гостиной, образованной диваном цвета охры и табуретами с сиденьями из переплетенных полос кожи. На полу лежала медвежья шкура.

– Юрген тоже жил здесь? – поинтересовался Ньеман, следуя за хозяйкой.

Графиня обернулась. Руки она так и держала в карманах, что придавало ей сходство с совсем юной девушкой.

– Странный вопрос… Нет, конечно, у него был свой дом во Фрайбурге.

Кивком подбородка Лаура указала на два табурета: это был скорее приказ, чем приглашение. Полицейские молча уселись.

– Так что вы хотите знать? – спросила графиня, устроившись напротив них на диване. Она зажала сложенные вместе ладони между коленями и подняла плечи, словно вдруг замерзла, и эта поза показалась Иване искусно рассчитанной. Темные глаза Лауры готовы были пролиться слезами, они держали собеседников на расстоянии, гипнотизировали, как звездное небо.

Лейтенант взглянула на Ньемана и получила подтверждение своим опасениям: этот Млечный Путь уже поглотил комиссара.

8

– Нам очень жаль, что приходится возвращать вас к болезненным воспоминаниям… – произнес Ньеман непривычно мягким тоном.

Они впервые вместе проводили допрос, и Ивана никак не ожидала от своего шефа подобной предупредительности. Неужели дело в возрасте? Или он тает, как масло на раскаленной сковороде, в присутствии красавицы-графини?

Вместо ответа Лаура фон Гейерсберг сделала нетерпеливый жест рукой: «Ближе к делу, старина…»

– Когда вы в последний раз видели Юргена?

– Как и все – в полдень субботы. Мы завтракали с гостями в охотничьем павильоне. Брат заглянул ненадолго – он терпеть не мог подобные мероприятия.

– Псовую охоту? – встряла Ивана.

– Нет, сопутствующие ей светские развлечения. Я тоже не большая их поклонница, но соблюдение традиций позволяет сохранять контакт с торговыми партнерами и влиятельными людьми земли Баден-Вюртемберг.

– После этого от Юргена не было известий? – снова взял слово Ньеман.

– Никаких.

– Ни звонка, ни эсэмэски?

Лаура фон Гейерсберг неприятно улыбнулась:

– Зачем вы спрашиваете? Я ведь уже ответила, разве нет?

Графиня была в курсе, что у майора уже есть распечатка звонков Юргена.

– Конечно, конечно. Последний звонок он сделал вам.

– Верно. – Лаура кивнула. – Около трех, в субботу.

– Что он сказал?

– Ничего заслуживающего особого внимания. Хотел знать, все ли в порядке с гостями, пообещал быть на ужине.

– Его отсутствие вас не встревожило?

Лаура развернула ладони, как листья лотоса.

– У Юргена была привычка исчезать… правда, не больше чем на сутки. И я знала, что он будет на охоте, завтра утром. Он ни за что бы ее не пропустил.

Ивана осознала, что ее правая нога трясется, как всегда, если она нервничала. Она давно – и пока безуспешно – боролась с комплексом маленькой жалкой обитательницы пригорода. Давняя глубокая душевная рана со временем нагноилась и породила большинство ее «гангрен» – ярость, ненависть, стыд…

– Но в воскресенье утром его не оказалось? – Она, как садистка, ударила по больному месту.

Лаура подняла глаза к потолку и заговорила неопределенным тоном, словно бы переместившись в параллельное пространство своих снов и желаний.

– Я думала, он появится в лесу. – Лаура понизила голос. – Юрген любил сюрпризы.

Ньеман «перехватил управление», желая помочь ей справиться с внезапным изнеможением и помешать Иване впасть в еще бо́льшую агрессию.

– Что вы можете рассказать о личной жизни брата? Он с кем-нибудь встречался?

Лаура достала пачку сигарет, предложила полицейским. Ньеман отказался. Ивана обрадованно кивнула, удивленная жестом графини и тем, что во «дворце» разрешают курить.

Женщины неожиданно почувствовали себя союзницами, и Ивана изменила мнение и о хозяйке дома, и о себе. Эта женщина – не зазнайка, а она сама – не хлам с помойки.

Несколько секунд Ивана наслаждалась вкусом табака. Комната почему-то стала напоминать ей армянскую церковь: мебель блестела, как оклады икон, а завитки дыма были похожи на курящийся ладан.

– Вам наверняка рассказали о его… экзотических вкусах, – сказала наконец Лаура, – но голову Юргену отрезали не за то, что он оттягивался в СМ-клубах…

– Вы, скорее всего, правы, но он мог встретить там опасного человека.

– Не мог. Это сообщество безобидно, хотя слухи о них ходят прямо противоположные.

Ньеман не стал комментировать ее мнение и задал следующий вопрос:

– Вы тоже там бываете?

– О чем вы?

– О садомазохистских заведениях и вечеринках.

Лаура улыбнулась – на сей раз по-настоящему, ее позабавило предположение полицейского. Она была удивительным созданием и проявляла все больше человечности и сердечной теплоты, что совершенно противоречило ее общественному положению и финансовому статусу. Графиня стала вдвое обаятельнее… если такое возможно.

– Легко понять, что вы не из наших мест, – бросила она.

– Почему?

– Потому что никто не говорил со мной так откровенно… Давно не говорил.

Ньеман поклонился, что оказалось нелегко, учитывая, что он не стоял, а сидел, так что изящества в этом жесте извинения оказалось маловато.

– Я не слишком искушен в этикете, простите меня.

– Никаких проблем. Нет, я не посещаю такие клубы. Вкусы у меня более… традиционные. Брат дразнил меня, называл мещанкой.

Ивана, успокоившаяся благодаря никотину, задала следующий вопрос:

– У Юргена были враги?

Лаура фон Гейерсберг встала, обошла диван. Лес за ее спиной заполнился сумерками.

– Наша семья стоит миллиарды долларов. Это вызывает зависть, ревность и другие пагубные чувства.

Полицейские переглянулись: они чувствовали себя по-дурацки на табуретах с кожаными сиденьями.

Ивана решила подняться на ноги.

– Вы уже получали угрозы? – спросила она.

– Ни одной! Все всегда нам улыбаются. Мой отец говорил: «С такими друзьями враги не нужны…»

– Думаете, вам грозит опасность?

– А вы?

Ньеман тоже встал – и получилась почти балетная сцена.

– Ни у вас, ни у Юргена нет детей, – продолжил он. – Кто наследует в случае несчастья?

– Все, что нам принадлежит, будет поделено между членами семьи, в том числе ближайшими родственниками, кузенами Удо и Максом.

В этот момент Ивана ощутила аромат духов Лауры – простой, естественный, сладко-растительный, с ноткой волшебства.

– Они могут желать вам смерти? – Вопрос был задан в лоб, намеренно грубо, чтобы справиться с очарованием хозяйки дома.

Лаура посмотрела на лейтенанта через плечо и улыбнулась ее наивности:

– Нет. Они почти так же богаты, а интересуют их исключительно женщины и охота.

– Они участвовали в субботнем развлечении?

– Конечно, но повторюсь: забудьте об Удо с Максом, они совершенно безобидны – для всех, кроме двадцатипятилетних красоток с упругими попками.

Ивана дала задний ход, уступив подачу Ньеману, стоявшему прямо перед Лаурой фон Гейерсберг.

– Вы говорите об охоте… – начал он очень серьезно. – А что скажете об… инсценировке с телом Юргена?

Взгляд Лауры совершенно переменился. Улыбка и ирония исчезли, но не было и грусти. Только холодная, концентрированная, как лед, ярость.

– Гнусная имитация охоты с подхода…

– Можете предположить, в чем ее смысл?

Лаура обошла Ньемана и остановилась у громадного окна.

– Наша страсть к охоте известна всем. Мы много сделали, чтобы она стала популярной среди жителей этой части страны, так что я не исключаю провокации.

Комиссар присоединился к ней, превратив трио в дуэт, и спросил:

– А вы сами охотитесь с подхода?

– В детстве я много практиковалась с братом, а сейчас у меня – увы – не хватает времени на охоту.

– Но Эльзас – особая статья, так?

– Мы устраиваем охоту во Франции несколько раз в год и облавы на наших землях в Германии, но это скорее светские мероприятия, не имеющие ничего общего с «забавами» нашей юности…

Слова хозяйки дома иллюстрировала оружейная пирамида у каменной стены, украшавшая вход в коридор. «Вряд ли весь этот дом стеклянный, – сказала себе Ивана, – в другой его части наверняка использовали материалы попрочнее».

Лейтенант Богданович была не сильна в баллистике, но и она могла с первого взгляда определить, что ружья на стойке – лучшие из всех возможных образчиков. Были среди них и уникальные. Некоторые деревянные приклады казались сделанными из золота, металлические части украшала искусная гравировка.

– А Юрген, – не отступался Ньеман, – все еще практиковал охоту с подхода?

– Кажется, да. На этот счет он со мной не откровенничал…

– Где вы были в ночь с субботы на воскресенье?

– Где я?.. Здесь.

– Одна?

– Нет. Я вернулась домой с одним из моих коммерческих директоров.

– Помните, с кем именно?

Пытаясь быть жестким, Ньеман скатился к бессмысленной грубости.

– Добрая старая французская напористость… Вы великолепны в этой роли, майор. Узнайте фамилию у ваших эльзасских коллег – это было первое, чем они поинтересовались. Я…

– Штефан Грибе, – вмешалась в разговор Ивана. – Алиби госпожи графини уже проверили.

– Алиби? – повторила Лаура, скрестив руки на груди. – А вы не слишком далеко заходите?

– Это фигура речи… – Ньеман решил понизить градус разговора.

Ивана перевела взгляд на фотографии в серебряных рамках, стоявшие на крышке рояля. Она подошла ближе и увидела изображения брата и сестры в разном возрасте. На первом снимке подросткам было лет двенадцать – четырнадцать, они позировали во дворе замка, достойного фантазии Уолта Диснея.

Лауру едва можно было узнать, к ее плечу притулился рыжеволосый мальчик, видимо Юрген, совершенно не похожий на мужчину, чьи фотографии лейтенант видела в деле. После тридцати наследник рода фон Гейерсбергов приобрел медальные черты лица и фигуру атлета.

Самой поразительной деталью на карточке были огромные охотничьи ружья – их держали дети в пальтишках из плотной шерсти. Брат и сестра росли с медной пулей во рту[12].

Из-за спины Иваны протянулась рука, и рамка с фотографией исчезла из ее поля зрения.

– Мы с Юргеном были как близнецы, – задумчиво произнесла Лаура, глядя на снимок. – Синхронно испытывали одни и те же чувства. Это было… естественно.

Женщина разволновалась – наконец-то!

– А по работе вы хорошо ладили? – спросила Ивана.

По лицу Лауры пробежала судорога.

– Я только что сказала вам, что мы с братом составляли единое существо! – Ее тон выражал неприкрытое презрение к идиотским вопросам легавых вообще и к двум придуркам, заявившимся к ней в дом, в частности.

Она провела ладонью по лицу:

– Прошу меня извинить… Потеряв Юргена, я лишилась смысла жизни…

Неловкую, мучительную паузу прервал шум мотора, по потолку метнулся голубоватый блик. Лаура вернулась к окну и увидела, как во дворе паркуются бело-синие машины с надписью «POLIZEI» на борту.

– Ваши немецкие коллеги, – прокомментировала она, вытирая слезы. – Ваш приезд не остался незамеченным.

9

Ночь зарождалась в лесу, а вместе с ней холод – безжалостный, влажный, пробирающий до костей.

Ивана застегнула куртку и украдкой бросила взгляд на Ньемана: он, как обычно, ничего не заметил. Альфа-самец с седым ежиком волос, в очках, какие носили учителя времен последней мировой войны. Он двигался навстречу своему немецкому альтер эго, совершенно готовый к сваре.

Она сфокусировала внимание на прибывающих и оценила общую картину: небрежно припаркованные «БМВ», синеватые ксеноновые фары, черные силуэты полицейских, украшенные золотыми гербами… Скорее солдаты, чем обычные легавые. Неплохо…

«Батальон» возглавлял мужчина среднего роста и более чем скромного телосложения, он и в пухлом анораке с надписью «Государственное управление уголовной полиции Баден-Вюртемберга» не выглядел крепышом. Лысоватый, в круглых очках а-ля Ньеман, с бородкой, делавшей его похожим на профессора Турнесоля[13]. Не любимец дам…

И все-таки у Иваны мурашки побежали по коже.

Вглядевшись, лейтенант заметила благородный высокий лоб, цепкий взгляд, энергичное лицо. Похож на мушкетера. Он прочно стоял на гравии двора, являя собой центр притяжения для других полицейских. Этот человек был их шефом, он излучал силу и власть.

Ивана сразу поняла две истины: он ей нравится и он доставит им массу неприятностей.

– Я Фабиан Кляйнерт, начальник уголовной полиции земли Баден-Вюртемберг, – сказал он, протягивая Ньеману визитку. – Это аналог вашей криминальной полиции.

Кляйнерт тоже говорил по-французски. Неужели язык Вольтера – обязательная дисциплина в местных школах?

Ньеман не глядя сунул карточку в карман:

– Майор Пьер Ньеман, лейтенант Ивана Богданович. Мы сотрудники Центрального бюро по расследованию особо тяжких преступлений. Аналогов в природе не имеет.

– То есть? – Кляйнерт нахмурился.

– Бюро создано для оказания помощи силам полиции и жандармерии в особо сложных делах.

– Нам не нужна помощь.

– Наш опыт поможет вам взглянуть на смерть Юргена фон Гейерсберга под другим углом.

– Что за опыт?

Ивана боялась услышать оскорбительное замечание, но Ньеман улыбался. Майор явно решил беречь нервы, а это гораздо хуже его обычного брюзжания.

– Преступный, – спокойно произнес майор. – В Париже народу больше, чем где бы то ни было во Франции, соответственно, и сумасшедших, и убийц-социопатов тоже больше. Я занимаюсь ими каждый день, тридцать лет подряд.

Немецкий полицейский упрямо покачал головой:

– Прокурор Кольмара уже объяснил мне все это.

В этот момент он вспомнил, что вызвало у него такое раздражение:

– Когда вы собирались предупредить нас о своем присутствии в Германии?

– Мы едва успели появиться, а вы уже предъявляете нам претензии…

– Но с Филиппом Шуллером уже поговорили, а теперь взялись за графиню Лауру фон Гейерсберг…

– Новости быстро распространяются.

Кляйнерт удостоил коротким взглядом Ивану и снова посмотрел на Ньемана:

– Вы на моей территории. Наше начальство пришло к согласию в рамках какого-то европейского договора, но отдавать приказы все равно буду я.

– Исключено. Мы наделены…

Кляйнерт устало отмахнулся:

– Вы в любом случае появились слишком поздно. Мы задержали виновного.

– И ничего нам не сказали! – возмутилась Ивана.

– Ваши эльзасские коллеги еще не в курсе.

– Кто он?

– Томас Краус, активист движения «Стоп-охота!».

– Француз?

– Немец. Мы держим его в Оффенбурге. Признался сегодня утром.

Ивана вспомнила, что видела фамилию в списке самых опасных политических террористов.

– Могу я его допросить? – поинтересовался Ньеман.

– Завтра. Сегодня вечером Крауса переведут во Фрайбург. Мы поговорим с ним вместе, потом заполним документы на экстрадицию.

– Он объяснил причину своего поступка? – спросила Ивана.

– Заявил, что убийство Юргена фон Гейерсберга – гуманитарный акт и что, будь он свободен, помочился бы на могилу негодяя. Годится в качестве мотива?

Ньеман посмотрел на Ивану. Его улыбка могла означать одно: «А я что говорил, дорогая? Для успешного старта всегда необходим кретин, жаждущий оговорить себя!» Она не собиралась спорить, хотя сама предлагала проверить охотничье окружение убиенного. Нет, Юргену не могли отрезать голову за любовь к охоте. Краус – обычный фанатик, которому захотелось поиграть в мученика.

– Давайте оградим графиню от лишних страданий, – предложил немец. – Не стоит сообщать ей новость, пока не будем уверены на сто процентов… Пусть ей звонит прокурор.

Они пришли к согласию.

Немец хотел оградить графиню – и не только из-за десятимиллиардного состояния, – что делало его человечнее, но он поспешил добавить:

– Жду завтра подробную расшифровку ваших бесед.

Ньеман изменился в лице – в прямом смысле слова: одна только мысль о писанине повергала его в ужас. Соглашаясь работать с ним, Ивана осознавала, что обрекает себя на бумажную работу.

– Пришлем все, когда вернемся во Францию, и…

– Нет! Любой допрос, проведенный на немецкой земле, должен быть утвержден моей службой в течение двадцати четырех часов. Таковы правила.

Кляйнерт сделал знак одному из своих людей, и тот подошел, держа под мышкой папку. Он передал ее своему шефу, тот – Ньеману.

– Мы сделали перевод основных моментов наших расследований. Коллеги в Кольмаре уже их получили.

Ньеман упорно молчал.

– Спасибо, комиссар… – Ивана понимала, что придется быть вежливой за двоих.

– Вам есть где переночевать? – спросил Кляйнерт, не обращая внимания на ее жалкий лепет.

– Разберемся…

Немец, не попрощавшись, пошел к своей машине, и кто-то из подчиненных тут же открыл перед ним дверцу. Да уж, воистину германский эскадрон!

Садясь в «БМВ», комиссар как-то странно, по-птичьи, склонил голову и посмотрел на Ивану, а потом исчез, как брошенный в колодец камень.

– Он на тебя запал, – хмыкнул Ньеман.

– Да он ни одного мгновения не воспринимал меня всерьез!

– Расцениваю твои слова как почти признание.

Она почувствовала, что краснеет. Проклятье, стоит ей услышать самый невинный комплимент, лицо вспыхивает, как газовая горелка.

– Как прошло первое соприкосновение с нашими силами правопорядка?

Лаура стояла на верхней ступеньке, накинув на плечи кашемировый свитер. В Стеклянном Доме зажегся свет, и он превратился в космический корабль на стартовой площадке.

«Она-то наверняка не краснеет…» – завистливо подумала Ивана.

– Графиня… слишком чопорная, – одними губами произнес Ньеман.

– Здесь это стандартная процедура. Знаете, почему в тысяча девятьсот тридцать третьем году пожарные дали Рейхстагу сгореть?

– Нет.

– Из-за табличек: «По газонам не ходить!»

– Забавно… – не слишком уверенно прокомментировал майор.

– Успокойтесь, это немецкий юмор. Я велела приготовить для вас комнаты.

Полицейские не сумели скрыть удивления.

– Гостеприимство – традиция нашей семьи. Я пригласила кузенов на ужин. Сможете допросить их – даже ехать никуда не придется.

Лаура вернулась в свой огромный дом, а Ньеман с Иваной переглянулись, гадая: гостеприимство или засада?

10

Ивана никогда не видела таких просторных комнат – не меньше пятидесяти квадратных метров, да еще две стеклянные стены. Она подошла ближе, чтобы взглянуть на лежавший у ног парк, раздвинула белые шторы, и ей показалось, что пространство, где она находилась, опрокинулось в пустоту просвечивающим водопадом.

Лейтенант задернула занавески и обернулась. Комната выглядела не только огромной, но и сказочной. Стены, обитые панелями, наводили на мысль о горном шале. Невысокие сундуки из тикового дерева цвета меда радовали глаз простыми формами без всяких украшательств. В комнате витал дух Рождества и безмятежных грез.

Первым побуждением Иваны было разуться и пройтись босиком по паркету. Она жмурилась от удовольствия, впитывая по капле роскошь натуральных материалов.

Она стряхнула неуместное опьянение чужим богатством, открыла сумку и задумалась: а нет ли тут конфликта интересов, следовало ли в разгар расследования ночевать у свидетельницы?

Ожил ее телефон, она взглянула на экран и внутренне содрогнулась.

– Алло…

Молчание.

– Алло…

Нет ответа.

Еще раз посмотрев на фотографию молодого человека, занимавшего все ее мысли, навевавшего кошмары и нежно любимого, она отключилась, не надеясь вытянуть из него хоть один звук.

По большому счету она заслужила эту тишину и мучившие ее днем и ночью навязчивые звонки.

Ивана легла на спину поперек кровати, сложив руки на груди. Что они тут забыли? Она закрыла глаза и задумалась о себе, как делала всегда, чтобы понять, правильную ли дорогу выбрала. Направление никогда не менялось: она стремилась уйти как можно дальше от своего прошлого, бежать со всех ног от черной дыры, извергнувшей ее в мир, как сливовую косточку.

«Гибридным» происхождением Ивана напоминала автомобили. Отец хорват, мать француженка, родилась в квартале Гранд-Борн в коммуне Гриньи, в департаменте Эсон – дальнем парижском пригороде, превратившемся со временем в зону беззакония.

Настоящую опасность для маленькой Иваны представляла ее семья.

Отец часто повторял – якобы хорватскую – пословицу, которую почти наверняка придумал сам: «Лучше сломаться, чем согнуться!» Ивана не знала, что именно сделал он сам, но никогда не видела его трезвым. Мать вела себя немногим лучше. Воспоминания о родителях были однообразными – как и их манера вести себя: они лаялись, напивались и дрались, позволяя дочери самой о себе заботиться.

В шесть лет девочка умела приготовить завтрак, одеться и в одиночку отправиться в школу. Не «Маленький домик в прериях»[14], и не она первая, не она последняя. В 1991 году отец Иваны постановил: «Возвращаемся на родину, Хорватия теперь независимая страна!» По какой-то неведомой причине он верил, что именно там жизнь даст ему второй шанс. Должно быть, ее папаша невнимательно слушал новости и «не замечал», что референдум о независимости развязал конфликт, который продлится пять лет. В Вуковаре семью ждали ракетные обстрелы и пули снайперов.

Ивана помнила, что в путь они отправились на «панде». Она радовалась неожиданным каникулам, но в дороге случилось нечто неожиданное. Ночью – Ивана спала на заднем сиденье – они пересекли границу (у отца остался югославский паспорт) и ехали на восток, когда накачавшийся под завязку папаша впал в ярость, ударил мать и потерял контроль над машиной.

Когда Ивана открыла глаза, машина стояла двумя колесами в кювете. В салоне никого не было. Она с трудом выбралась наружу, и ей открылось жуткое зрелище: отец домкратом добивал мать.

Девочка побежала по дороге, а он мчался следом, решив прикончить свою любимую малышку. Спасла Ивану, как это ни смешно, война. Пулеметная очередь из самолета JNA разорвала безумца пополам в тот самый момент, когда он занес руку для удара. Ивана была в шоке, она оглохла от пальбы и ослепла от огня, лизавшего асфальт.

Все, что было дальше, значения не имеет. «Голубые каски», санитарная репатриация, больница. Год она не разговаривала, потом голос вернулся, и началось более или менее нормальное детство. Интернаты, приемные семьи, школы… Ивана жила как в анабиозе, желая лишь смерти и разрушения. Анорексия, самокалечение, попытки самоубийства – она все перепробовала. Если стартуешь с самого низа, нужно очень стараться выделиться, но она выбрала другой путь: «окуклилась» еще прочнее в мире наркотиков и насилия.

А потом явился ангел-спаситель.

Видок у него был тот еще: сорок лет, ежик седеющих волос, круглые «учительские» очки – вылитый военный инструктор.

Трижды она встретила его на своем пути.

В первый раз – ночью, на стоянке в Олнэ-су-Буа: ей было пятнадцать, и она разрядила обойму, стреляя в своего наркодилера.

Второй раз дело было днем. Она только что получила диплом Школы полиции Канн-Эклюз. Надела в кампусе свою каскетку на голову наставнику и сфотографировалась с ним. Получилось самое ценное селфи в телефоне.

В третий раз он ждал ее под дождем, на выходе из комиссариата Версаля, где она служила уже три года.

«Хочешь работать со мной?»

За кофе Ньеман изложил ей суть невероятного проекта: национальная бригада «с развязанными руками», наделенная полномочиями на всей территории страны, помогающая полицейским и жандармам в расследовании особо запутанных кровавых преступлений. Ивана воздержалась от вопроса насчет значения слова «особо». Она слышала о Гернонском деле. Расследуя его, Ньеман лишился жизни. Почти лишился. Другой полицейский, молодой араб, вышел из передряги живым, но отказался говорить о проклятии, павшем на этот университетский городок в Альпах. Иными словами, Ньеман знал о необычных преступлениях больше многих.

Она не колебалась ни секунды. После Школы ее направили в Луи-Блан, один из самых «горячих» комиссариатов Парижа, где она умирала от скуки, перебирая бумажки и патрулируя улицы. Потом был Версаль, куда ее перевели «за образцовую службу», она получила звание лейтенанта и превратилась в типичного мелкого функционера. Еще чуть-чуть, и она поселилась бы в студии на одной из парижских авеню, выгуливала бы собачку, посмотрев очередную серию от Netflix[15], и пила утренний кофе, любуясь видом королевского замка…

Она потянулась на кровати и потерла ладонями лицо. Вердикт обжалованию не подлежит: она движется в правильном направлении. Ньеман в очередной раз спас ее, предложив гениальную работу: сажать в тюрьму отморозков. Они нырнут во тьму, будут искать убийц и вершить правосудие.

В глубине души рыжеволосая Ивана Богданович всегда знала, что невзгоды судьбы предопределили ее особый профессиональный путь: преследовать душегубов, копаться у них в мозгах и припирать к стенке. Не нужно быть дедушкой Фрейдом, чтобы понимать: производя арест, она снова и снова надевает наручники на собственного отца… Каждый по-своему изгоняет дьявола.

Она решила принять душ и в очередной раз по-детски восхитилась красотой обстановки. Стены были отделаны белым кафелем-кабанчиком, мебель и основание ванны и раковины из черного тика контрастировали с больничным сверканием стен.

Ее взгляд на несколько секунд задержался на кранах кубической формы: она впервые попала в дом, где все детали были так точно продуманы и отделаны. В каждом элементе вибрировала душа художника, сумевшего возвести будничную жизнь в ранг произведения искусства.

На глаза Иваны навернулись слезы, она «разнюнилась», разозлилась на себя и встала под максимально горячий душ. Молодая женщина всегда мылась «по-японски» – вода не меньше сорока двух градусов – и вылезала ярко-розовая, как молочный поросенок на вертеле.

Через несколько минут ванная превратилась в хаммам, зеркало запотело, она протерла его полотенцем, уставилась на свое отражение и… ужаснулась.

Как ей одеться, чтобы не выглядеть пугалом рядом с графиней?

11

Ивана надела лифчик, трусики и тут сообразила, что, во-первых, «на случай необходимости» взяла с собой только маленькое черное платье, а во-вторых, до ужина целый час, потому что сбор гостей назначен на девять.

Она натянула свитер, спортивные брюки и погрузилась в полученное от Кляйнерта досье. В общих чертах лейтенант Богданович была знакома с делом и теперь сосредоточилась на том, что касалось Юргена фон Гейерсберга.

Родился в 1974 году, учился, как всякий истинный немецкий аристократ, в швейцарском пансионе близ Базеля, в Констанцском университете, одном из лучших в Германии, на кафедре политики и управления, и в Высшей коммерческой школе в Париже. Потом оказался в престижной бизнес-школе университета Наварры[16].

Юрген не торопился начинать трудовую биографию, но преждевременная смерть отца в 2014 году вынудила его встать у руля компании VG вместе с сестрой, которой также пришлось предпочесть семейный бизнес французской литературе и древнегреческим философам.

Ивана прочла много статей об успешности этой парочки, но в папке она нашла материалы на французском, где было много неизвестных ей подробностей. Стиль управления дуэта был скорее строгим, эту манеру Юрген и Лаура унаследовали от своего отца Фердинанда фон Гейерсберга. Наследникам удалось за два года нажить врагов без счета – внутри компании и вне ее. Впрочем, как сказал Ньеман, трудно поверить, что уволенный сотрудник или патрон компании-соперницы стоят за этим зверским умерщвлением.

Она открыла очередную папку и перешла к истории семьи. Кляйнерт подшил к делу статью из журнала Point de vue[17], где подробно излагалась сага династии Гейерсбергов.

Род восходил к эпохе Каролингов[18], когда германские народы дали французскому королевству его идентичность. Ивана пошла по столетиям: Средневековье – Возрождение – Тридцатилетняя война – Просвещение. Гейерсберги были вездесущи. В начале девятнадцатого века они сыграли важную роль в образовании Великого герцогства Баден, которое позже станет частью земли Баден-Вюртемберг.

Ивана пропустила прославленных предков и занялась Фердинандом, отцом Юргена. К сожалению, почти весь материал был на немецком, но лейтенант надеялась справиться с помощью онлайнового словаря.

Фердинанд фон Гейерсберг родился после войны и пошел по следам отца, капитана промышленности, который в шестидесятые годы во многом способствовал подъему экономики Западной Германии. В восьмидесятые Фердинанд умножил успехи группы VG: управлял заводами железной рукой, зарегистрировал множество электронных патентов и добился такого положения, когда большинство конструкторов, в том числе «Порше», бриллиант в короне Баден-Вюртемберга, не могли без него обойтись.

Фердинанда фон Гейерсберга мало волновал его публичный образ. Сдержанный – чтобы не сказать замкнутый – человек, истинный ариец: холодный, строгий, суровый, он смеялся, когда обжигался, и всегда носил перчатки. Умер Фердинанд в 2014-м, от нарушения мозгового кровообращения, в шестьдесят восемь лет, пережив жену всего на два года.

О ней – ни слова. Через несколько лет после смерти фрау Гейерсберг один швейцарский журнал опубликовал длинный панегирик. Урожденная Сабина де Верль, из знатной швабской семьи (соседняя с Великим герцогством область), юрист по образованию, адвокат, она словно бы никогда не существовала. Замуж за Фердинанда Сабина вышла в двадцать четыре года. Ее единственной страстью была верховая езда, лошади. Спортивная, подвижная, пышущая здоровьем, она управляла конюшней на пятьдесят голов.

Само собой разумеется, что при такой жизни у нее не оставалось времени на воспитание детей и заботу о муже, который, впрочем, тоже отдавал предпочтение работе. Еще меньше интересовали Сабину окружавшие ее людишки, «несчастненькие», вынужденные трудиться, чтобы жить.

Такой была «витрина». На самом же деле Сабина страдала психическими расстройствами, которые семья тщательно скрывала от окружающих. В 2012 году она отправилась в Америку, где на Манхэттене должен был состояться аукцион произведений современного искусства. Сабина остановилась в отеле «Сен-Реджис», на Пятой авеню, в апартаментах на двенадцатом этаже. Зашла в каждую комнату, открыла окна в главной гостиной, дала на чай коридорному. А оставшись одна, бросилась вниз.

Каким было детство Юргена и Лауры с подобными родителями? «Близнецы», – сказала она. Ивана легко могла представить, насколько они были близки в окружавшем их пузыре равнодушия. Отсутствующие родители, равнодушные гувернантки, роскошные развлечения и общая страсть – охота. Подростки стали молодыми людьми с дипломами, героями газетно-журнальных репортажей и элитными стрелками с сердцами ледяными, как ружейный затвор.

В досье было много снимков взрослого Юргена. Он остался рыжим, но превратился в атлета с розовой кожей, томного и беспечного. Его двойственная натура завораживала дам. Юрген воспринимал свой цвет волос как преимущество, а вот Иване это не удалось.

Лейтенант перебирала фотографии: Юрген на своей яхте в Сен-Тропе, в золотистом американском смокинге на Ибице… Молодой наследник империи умел наслаждаться жизнью. Красавец-аристократ, супербогач, управляющий своей технологической компанией с помощью младшей сестры, не чуждающийся радостей клаббинга и секса. Истинный герой нашего времени. Если он не зарабатывал миллиарды, не крутил интрижки с топ-моделями, то уходил в лес проливать кровь невинных животных.

Все это тоже было не более чем витриной. Юрген все имел для счастья, но нравилось ему одно – быть несчастным. Он притягивал любовь и свет, а возбуждали его тень и страдание. Кляйнерт с помощниками уже допросили владельцев «очень частных» клубов, которые фон Гейерсберг посещал в Штутгарте, и нескольких дам – это были «госпожи» – в жестоком смысле этого слова, – которые над ним «властвовали». Никакой двусмысленности: Юрген был «послушником», «рабом». Ему нравились хлыст, прижигания и другие пытки (во время вскрытия патологоанатом обнаружил старые шрамы). Юрген любил, когда его оскорбляют, унижают, закабаляют.

В теле Большого Босса жила душа раба.

Что бы там ни считал Ньеман, Юрген играл с опасностью и вполне мог нарваться на «доминирующего» самца с богатым воображением. Впрочем, немцы проверили алиби всех «любителей боя быков». Можно с легкой душой закрыть папку и вернуться к Ванильному Миру, как садомазохисты называют традиционный секс.

Последний блок статей касался непосредственно убийства и оказался… самым неинтересным. Газетчики, блогеры, авторы твиттов на немецком, французском, английском были «единодушны»: они ни черта не знали и несли околесицу.

Ожил мобильник Иваны. Это был сигнал будильника, который она поставила на 20:45, чтобы надеть мятое платье и напудриться.

Девушка ринулась в ванную, как могла привела себя в порядок – «Попробуем потягаться с графиней!» – вернулась в комнату, закрыла компьютер и убрала фотографии и документы.

«Мы сейчас на этапе классического Клуэдо[19], – думала она. – Охотничий павильон, знатные гости, ни мобильников, ни автомобилей (еще одна особенность этой охоты: все паркуются у въезда во владения Гейерсбергов, то есть в десяти километрах от охотничьей зоны) плюс неизвестный убийца, затесавшийся среди бомонда. Ладно, старушка, вперед!»

Она разгладила платье ладонями и открыла дверь, запретив себе думать, что ей предстоит сесть за стол с тремя наследниками одного из крупнейших состояний Европы.

12

Ньеману казалось, что он попал на съемки фильма из старинной жизни. Сначала двусмысленный прием, оказанный им графиней, ее непонятное приглашение остаться ночевать, а теперь вот аперитив «у камелька», как в романе Агаты Кристи.

Шампанское шипело в бокалах, а худо-бедно приодевшиеся Ньеман с Иваной держались неестественно прямо. Платье лейтенанта могло сойти за вечернее, затяжек на колготках не было (уже спасибо!). Ньеман выбрал пиджак с галстуком, но кобуру с пистолетом сорок пятого калибра не снял. Его одежда выглядела много лучше наряда Иваны, а вот лицо было мятое, он урвал для сна всего два часа. Ньеман, грозный шеф криминальной полиции, резкий и непредсказуемый, превратился в пятидесятивосьмилетнего легавого, который при любом удобном случае задремывает и с трудом нагибается, чтобы завязать шнурки.

Пиджак стеснял движения, галстук душил, бокал лежал в ладони, как маленькая живая птица, а произносил он совершеннейшие банальности.

– Вы прекрасно говорите по-французски. Где вы учили наш язык?

– Прочтите мою биографию, майор, – ответила графиня. – Я много времени провела в Париже. В Сорбонне.

– Я бы скорее вообразил вас в одной из Высших национальных школ.

– Сорбонна – лучшая среди высших. Я изучала там философию и французскую литературу.

Ньеман кивнул, поморщился – воротник больно натирал шею – и пояснил свою мысль:

– Я имел в виду… одну из Высших коммерческих школ.

– Коммерции нельзя научиться! – Улыбка Лауры напомнила полицейскому опасно тонкий край бокала. – У Гейерсбергов она в крови.

– Вы уже вернулись к работе?

– Я и не прерывалась.

Выглядела Лаура феерически: черное платье облегало тело на манер зентая кукловода[20], открывая очень бледную спину и сияющие плечи, усыпанные родинками.

Ньеману захотелось произнести тост за знать и ее умение сбивать собеседников с толку. Юрген фон Гейерсберг мертв, убит, а его сестра с блеском играет роль радушной хозяйки, наряженная, как Малефисента.

Комиссар нашел взглядом Ивану. Она рассматривала мебель, пытаясь держаться независимо и свободно, но больше всего напоминала налогового инспектора, приценивающегося к имуществу должника.

– Кляйнерт донес до вас новость? – как бы между прочим поинтересовалась Лаура. – Убийца моего брата арестован.

– Кто вам это сказал?

– «Ни один лист не опадает в этой стране без моего ведома».

– Рискуете цитировать генерала Пиночета?

– Хочу утвердить вас в сложившемся на мой счет мнении. – Графиня насмешливо улыбнулась.

– Каком именно?

– Вы наверняка считаете всех богачей мерзавцами, а всех немцев – фашизоидами, потому и находите меня неотразимой.

Ньеман рассмеялся – без всякой натуги.

– Вы верите, что Томас Краус – убийца?

– Ни на секунду! Он давний враг семьи, но не убийца.

– И тем не менее этот человек признался.

– Его признания гроша ломаного не стоят!

– Согласен. Но зачем он оговаривает себя?

– Краус – провокатор, мечтающий стать мучеником. Смысл его жизни – ненависть к охотникам. Увы – он ничего не понял.

Ньеман против воли посмотрел на руки графини: чистота и сияние кожи были почти невыносимыми. Эта плоть посылала противоречивые сигналы, балансировала между мрамором и веленевой кожей[21], твердостью и эластичной прозрачностью.

Он поднял глаза, чтобы стряхнуть наваждение, и тут же уперся взглядом в переплетение синеватых жилок, едва заметных между ключицами. «Дрожат и колышутся, как водоросли подо льдом зимней реки…» – подумал он и едва не зашипел, разозлившись на себя за банальность сравнения.

– Чего именно Краус не понял? – спросил он, пытаясь сосредоточиться.

– Он думает, что защищает природу, регулируя популяции. Природа кормится смертью. У этой слепой машины чувствительность отсутствует.

Все подобные аргументы Ньеман знал наизусть.

– Согласен, хотя способ убийства все равно имеет значение.

Она дружески подмигнула и сказала:

– Как в любви.

Он не знал, как реагировать. Из других уст, в другом контексте он счел бы сказанное провокацией «динамистки». Но сегодня вечером?

В этот момент Лаура как будто насторожилась. Ньеман проследил ее взгляд: Ивана все еще изображала инспектрису из налоговой, изучая ружейную пирамиду, которую майор приметил еще в начале вечера.

– Вас интересует огнестрельное оружие? – спросила графиня, присоединившись к девушке.

– Вовсе нет.

Ивана не пыталась быть дружелюбной, у нее едва хватало сил на элементарную вежливость. Она ненавидела пушки, и Ньеман знал почему.

Сам майор питал к оружию страсть. К любому. Он считал его результатом особой творческой деятельности человека, а то, что в конечном счете эта самая деятельность неизбежно ведет к смерти, только добавляет ей красоты.

– Можно? – спросил он, протягивая руку к карабину с оптическим прицелом.

– Наслаждайтесь… – выдохнула графиня, отодвигаясь в сторону.

Майор взял карабин и взвесил его на руке под удивленно-заинтересованным взглядом Лауры. Между ними возникло нечто вроде общности, и Ивана, не скрывая отвращения, вернулась к своей «инвентаризации».

Комиссар любовался тонкой резьбой на прикладе и курке, украшенных дубовыми листьями и сценами охоты… Он с трудом удерживался от желания вскинуть карабин и прицелиться, глядя на лес в оптический прицел.

– Не вижу фабричной марки.

– Все наши ружья уникальны и сделаны в Ферлахе – оружейной столице Австрии. С тысяча двести сорок шестого года здесь живут и работают многие лучшие мастера мира.

Ньеман поддался искушению…

– На какое расстояние отрегулирован прицел?

– Сто метров.

– Как для охоты с подхода.

Он опустил ружье.

Лаура бросила на него укоризненный взгляд:

– Не пытайтесь подловить меня, Ньеман. Я уже говорила, что не участвую в этом виде охоты. И очень давно не использовала это ружье.

Полицейский аккуратно поставил карабин на подставку.

– Которое из них ваше любимое?

Графиня подхватила другое ружье так легко, словно оно весило триста граммов.

– Вот это, для облавы.

Экземпляр был великолепный, с легчайшим налетом патины, подтверждавшим, что им часто пользовались.

– Однозарядное?

– Мой отец говорил: «Если не хватило одной пули, значит вы уже мертвы. А если вы еще здесь, ваша жизнь ничего не стоит».

– Симпатичный был человек. Наверное…

Лаура протянула ему любимую «игрушку»:

– Еще какой!

Ньеман передернул затвор и удивился бесшумности механизма. Еще одно чудо виртуозности.

– Какой калибр?

– Двести семидесятый. Винчестер.

– Патроны?

– Я делаю их в моей мастерской.

Ньеман посмотрел на графиню.

– Пули с мягкой головкой, – продолжила она. – В зависимости от дичи, на которую собираюсь охотиться, я заливаю свинец, сделав расплав в медной оболочке сердечника. Вам не хуже, чем мне, известно, что все зависит от уравнения: скорость – расстояние – материал – сопротивление…

Конечно известно! Свинец деформируется при ударе и принимает форму грибной шляпки, передавая энергию тканям и приводя к смертельному исходу. Но сначала пуля в медной оболочке должна проникнуть в плоть, которая сразу распадается.

– Мне редко удается поговорить о подобном с дамой.

– Нынешние женщины изменились, – сказала Лаура делано-огорченным тоном.

Она взяла у Ньемана ружье и бережно вернула его в пирамиду.

– Все уходит, – заявила она, – даже невежество.

– А это что? – Комиссар указал на антрацитовый карабин с прицелом того же цвета. Казалось, что он сделан из цельного куска черного мрамора.

– К нему мы не прикасаемся, – ответила Лаура, отступив на шаг. – Это ружье моего отца. Великого стрелка, попадавшего в глаз оленю с двухсот метров.

Ньеман восхищенно покачал головой. Он мог сделать куда лучший выстрел, но решил похвастаться в другой раз.

По гравию зашуршали шины.

– Прибыли мои кузены, – сказала Лаура, повернув голову к окну. – Пора за стол. – Она лукаво улыбнулась и пошла к двери.

Ньеман решительно не понимал, какой тон выбрать для общения с этой женщиной.

Ей полагается лежать без сил в своей комнате, наглотавшись антидепрессантов, а она стоит рядом с ним в вечернем платье, шутит, играет роль хозяйки великосветского дома, ведет беседу об оружии…

Ньеман чувствовал: приглашение на ужин и ночлег – ловушка, отвлекающий маневр. Она вроде бы собирается представить им членов своей семьи, рассказать о традициях рода Гейерсбергов, а на самом деле пытается скрыть главное.

В голову пришла еще одна мысль, от которой скрутило желудок. Такая женщина не полагается на полицию, она намерена сама найти и уничтожить убийцу брата. Да, им предложили «стол и кров», чтобы усыпить бдительность.

Началась игра наперегонки.

Тот, кто первым найдет убийцу Юргена, пустит ему пулю в сердце.

Чистую пулю.

Такую, какими убивают на охоте с подхода.

13

У тридцатилетнего Макса фон Гейерсберга было узкое, со впалыми щеками лицо, темные глаза и тонкие, как лезвие бритвы, губы. Черные, сильно напомаженные и потому будто нарисованные на черепе волосы подчеркивали бледность кожи.

Удо был моложе – возможно, лет двадцати пяти – и намного красивее. Густая шевелюра, мощный выпуклый лоб, обаятельная «кошачья» мордашка. Ну просто смерть бабам, да и только… Ньеман почувствовал укол зависти и принялся выискивать недостатки в «картине»: слишком вялый рот, нервный смех, обнажающий десны, скупая мимика, делающая его похожим на алкаша, страдающего от тяжелого похмелья.

Он уже полчаса слушал их разговор (на французском, разумеется) и понимал, что эти наследники являют собой полную противоположность графине: никчемные аристократишки, кичащиеся происхождением и ни на что не годные. Лаура фон Гейерсберг производила впечатление силой породы, кузены выглядели анемичными, способными лишь поминать к месту и не к месту славных предков.

Удивляли Ньемана не сотрапезники, а зал, где был накрыт ужин: никаких стеклянных стен и современного дизайна. Они сидели за столом в маленькой комнате со стенами, обитыми красным бархатом, которые украшали головы животных. Охотничьи трофеи Гейерсбергов. Огонь в камине трещал и клацал, как безжалостные челюсти людоеда. Звяканье вилок наводило на мысль о лязге цепей кандальника, запертого в худшем из казематов. Жуткая атмосфера…

Ньеман смотрел на горящие свечи и с трудом сдерживал свой «азарт легавого»: он здесь, в «гнезде», рядом с членами семьи миллиардеров, пережившими худший вид насилия – убийство. Майор был на сто процентов уверен, что мотив представления нужно искать здесь, среди наследников, в их прошлом или в «мертвом углу» настоящего.

Застольная беседа началась в мрачном тоне, прозвучал панегирик усопшему Юргену, но «Троллингер», красное вино рубинового цвета, произвел нужный эффект, языки развязались, все разгорячились.

– Мы найдем убийцу и займемся им! – пообещал Удо.

Ньеман изобразил непонимание:

– То есть?

Удо залпом допил вино, снова налил по полной себе и остальным.

– Думаете, мы позволим какому-то отребью нападать на нашу семью?

– Я думаю, что вас заносит, Удо. Уже много веков правосудие творится в судах. Закон против личной вендетты.

Удо гнусно захихикал. Он сверлил полицейского «грозным» (так ему казалось) взглядом, выдававшим крайнюю степень опьянения.

– Время проходит, земля пребудет вечно, – произнес он напыщенным тоном, воображая, что изрек ма́ксиму века. – Мы у себя дома. Мы стреляем в животных, но можем поохотиться и на людей…

Лаура коснулась руки кузена:

– Удо шутит, майор. Никто из нас не ставит себя выше закона. Возьмите еще петуха, он приготовлен во французском вине.

Ньеман медленно кивнул. Ужин был отменный. Помимо петуха, подавали обжигающе горячие сосиски и шпецле под мюнстерским соусом[22]. Заведомо ничего слишком легкого, но все поглощается незаметно, в атмосфере золотисто-коричневого света и сладковатого дымка.

Ньеман последовал совету хозяйки дома – никаких лакеев поблизости, в комнате только «господа». Он решил продемонстрировать, что наслаждается угощением, и есть с аппетитом, как будто чувствовал себя обязанным извиниться за соседку: Ивана не проглотила ни кусочка.

«Мисс Веган» спасла положение, сменив тему.

– Есть кое-что, чего я не понимаю, – сказала она, незаметно положив в рот кусочек ржаного хлеба (надо же как-то утолить голод!). – Вам приходится пересекать границу, чтобы организовать псовую охоту…

– И что? – Макс – он был гораздо спокойнее брата – улыбнулся лейтенанту.

– Почему вы не практикуете конную охоту по искусственному следу?

Ньеман удивился неожиданным познаниям Иваны.

– Ландтаг предлагает нам такую альтернативу, – начала объяснять Лаура. – Вместо живой дичи – обманка, напитанная животными запахами…

Удо захохотал. Макс караулил реакцию Иваны, не сводя с нее «двустволку» близко посаженных глаз.

– Все равно что заниматься любовью с резиновой куклой… – спокойно заметил он. – Такое могут придумать только болваны-чиновники.

– Я полагал, у вас есть право голоса… – заметил майор.

– Конечно есть, но плебс всегда в большинстве. Увы…

Полицейский невольно кивнул, подумав: «А этот Макс опаснее брата, почти не пьет и мыслит здраво».

Удо резким движением выкинул руку с бокалом к камину, от которого исходил закручивающийся вокруг собственной оси жар.

– Охота – это кровь!

Кузены захихикали. Их лица, разгоряченные вином и свечами, выглядели загримированными, они напоминали персонажей с картин средневекового художника. Они как будто успели забыть о смерти Юргена. Или сегодняшний языческий пир на вине и крови потому и устроили, что хотят отпраздновать?

– Вас это возбуждает? – спросила Ивана.

Удо откинулся на спинку кресла, положил руки на подлокотники и уронил голову на грудь в позе алкаша, намеренного вздремнуть.

– Это я с вами обсуждать не намерен, мадемуазель Недотрога, но прошу вас понять одну вещь: в жилах охотника и дичи течет одинаковая кровь. Она может разгорячиться, эта…

– Черная кровь, – подсказал Ньеман. – Мне это знакомо.

В охотничьей среде часто поминали темное табу, беспримесную дикость, заставляющую человека травить зверя, нажимать на курок, рискуя и собственной жизнью.

– В моем ремесле, – добавил он, – это называют «преступным инстинктом».

Лаура поняла, что жаркого спора можно не опасаться, и спросила:

– В конечном итоге полицейские тоже охотники, я права?

Ньеман насладился очередным глотком «Троллингера» – он выпил ровно столько, чтобы получить удовольствие и не опьянеть.

– Между охотой, которой вы так гордитесь, и нашей ежедневной работой существует огромная разница. Мы сражаемся с убийцами на равных. Иногда они оказываются сильнее, и тогда дичью становимся мы.

– Но выживаете, – подала голос Лаура. – Моему брату не повезло.

Наступила тишина, все вспомнили, какие драматичные события собрали их за столом. Поминальным столом. Минута молчания растянулась до бесконечности, только постреливали дрова в камине и трещали свечи.

«Пожалуй, пора узнать, как обстоит дело с алиби у этих двух дебилов…» – сказал себе Ньеман.

В ответ он получил ухмылки, перемигивания и высокомерные взгляды.

– Что вас так веселит? – поинтересовался он.

Макс выпрямился, помотал головой, его бабье лицо сморщилось в презрительной гримасе.

– Скажем так: мы слегка нарушили правила уик-энда.

– То есть?

– Пригласили к себе молодых… особ, вместо того чтобы лечь пораньше, как велит традиция.

Майор вспомнил, что в досье упомянуто алиби кузенов.

– У вас остались их координаты? – спросил он.

– Конечно. Я даже расценки могу назвать.

Ньеман поднял глаза и заметил на стене герб Гейерсбергов: перекрещенные оленьи рога на золотом поле. «Вот так вот просто… – раздраженно подумал он. – Века войн, политических битв, социальной борьбы, ревностно охраняемых привилегий, чтобы два клоуна могли развлекаться со шлюхами перед травлей оленя в собственном лесу. Да, дарвиновская эволюция щедра на разочарования…»

Графиня исчезла из-за стола (Ньеман даже не заметил, когда это произошло), но тут же вернулась, неся в руках широкое гжельское блюдо.

Вид этой женщины в узком, как лайковая перчатка, платье, и смешных кухонных рукавицах-прихватках растрогал Ньемана до слез.

– Домашний штрудель! – объявила она торжественным тоном. Макс разлил по бокалам вино.

Странные поминки… Ньеману показалось, что он погрузился в озеро огненной лавы, им овладела эйфория от близости этой удивительной женщины, но…

В это мгновение Удо спикировал носом в тарелку, Макс не успел подхватить брата, и локоны красавца-наследника погрузились в шпецле и мюнстерский соус.

Макс с Лаурой и хотели рассмеяться, но уж больно жалкое было зрелище. Ньеман перехватил взгляд графини на Ивану – та смотрела на пьяного засранца с невыразимой гадливостью.

Лицо Лауры совершенно переменилось, стало неприятно жестким, взгляд выражал презрение. В мгновение ока сыщик «считал» всю ненависть аристократки к женщине «из низов», к простонародью, к согражданам без знатных предков и гербов, которые придают человеку достоинство. Якобы придают…

14

– Думаю, глупостей на сегодня достаточно… Хочешь спать?

– Нет.

Ньеман с Иваной стояли на крыльце Стеклянного Дома. Удо не без труда донесли до машины Макса, коротко простились на ночном холоде, машина кузенов скрылась в темноте, и графиня, не сказав гостям ни слова, ушла к себе.

– Если есть силы, постарайся что-нибудь нарыть на компанию VG, – распорядился Ньеман. – Годовые отчеты, директорат, акционеры. Я не верю в финансовый след, но давай проверим – максимально быстро, чтобы можно было заняться другими версиями. Попробуй понять, действительно ли брат с сестрой были неразлучны и так дружны… Мы не обязаны верить Лауре на слово.

– Лауре… Уже называете ее по имени?

– Иди к черту…

Щелкнула зажигалка, на мгновение осветив лица. Запах табачного дыма смешался с ароматами прелых листьев и смолы. У них за спиной, одно за другим, гасли окна виллы.

Ньеман наслаждался моментом, вспоминал, как счастливо проводил время в деревне у бабки с дедом, пока в их жизнь не вторгся кошмар, безвозвратно все изменив.

– А вы чем займетесь?

– Охотой с подхода.

Ивана поморщилась:

– Предпочитаю цифры…

Они пошли к двери. На первом этаже кое-где еще мерцал свет.

– Будь помягче с охотниками, – счел нужным предупредить майор.

– Сами вы тоже были не слишком любезны.

– Тем или другим боком убийство связано с охотой с подхода, – заметил он, проигнорировав «оценочное суждение» своего лейтенанта. – Мы завязнем в этом на много дней. Мне не нужна ограниченная фанатичка в напарниках.

– Потому что вы любите охоту?

– Любовь ни при чем. В нашем расследовании нет места приблизительности и неточностям.

– Приблизительности?

– Ты достаточно умна и не можешь не понимать, что человек избавился от природных хищников, обитавших в лесах, и теперь приходится делать всю работу самому.

– Хотите произнести навязшие в зубах штампы о необходимости управлять флорой и фауной? Тогда не забудьте вот этот: «Настоящие экологи – это охотники!»

– Так и есть. Лесу угрожает перенаселенность.

Они стояли на деревянном настиле, окружавшем дом, освещенные невидимыми прожекторами, вделанными в деревянный пол. Ньеман изменил мнение о своей помощнице. Этим вечером, в мятом платье, она была «элегантна», как мешок с почтовой корреспонденцией, но в ней имелось нечто, чего не хватало графине. Некий диссонанс, живая красота, от которой заводится любой мужик.

– Это меня не шокирует, – шепнула она.

Всякий раз, встречая взгляд ее светлых глаз, Ньеман ощущал сильное волнение. Глаза размытого сине-зелено-золотисто-бог-его-знает какого цвета напоминали стеклянные шарики его детства. Когда-то они казались ему сокровищем, в их просверках он узревал целые миры.

– Меня шокирует, что придурки наслаждаются, убивая животных.

– Удовольствие не в убийстве, а в погоне, травле. И техническом совершенстве.

– Тоже мне доблесть – уничтожать беззащитных зверей!

– Сдаюсь! – Ньеман поднял руки. – Ты никогда не держала на мушке годовалого оленя и все равно не поймешь.

Он открыл панорамное окно.

– Наверное, убийца Юргена тоже считал, что восстанавливает равновесие этого мира, – задумчиво произнесла Ивана и щелчком отправила окурок в темноту.

Майор понимал ее правоту. Убийца «изъял», как говорят охотники, элемент, угрожавший гармонии вселенной. Какой именно вселенной? И чем Юрген нарушил порядок?

– У тебя есть список приглашенных на охоту? – вдруг спросил он.

– Я дала вам его.

– Всех опросили?

– Конечно, на следующий день после обнаружения тела.

– Сколько их было?

– Человек сорок. Все клялись, что не покидали павильон. Проверить это невозможно. Напоминаю – мобильники у Гейерсбергов запрещены.

Ньеман вошел в дом:

– Поработай часа два и обязательно поспи. Завтра будем допрашивать твоего приятеля.

– Вы о ком?

– О Томасе Краусе, активисте-экологе, великом мученике вашего дела.

15

«Когда движешься по лесу, не думаешь, не анализируешь, не предвидишь. Только наблюдаешь. Ты один, ты никуда не торопишься, ты затерян в чаще. Все твое внимание сосредоточено на звуках, которые издаешь сам, и на дичи, которую преследуешь… Только это имеет значение.

Всем охотникам с подхода известна истина: вот вы идете, вы в поиске, но уже связаны со своей целью. Вибрацией, электрическим током…»

Ньеман полулежал на кровати, поставив ноутбук на колени, и слушал на «Ютубе» свидетельства немецких участников охоты, одетых в плотную шерсть. Существует много школ камуфляжа – Германия выбрала эту мягкую бесшумную ткань.

«Теряешь ощущение времени и пространства. Становишься бесплотным. Плывешь по лесу. Как в трансе…»

В разговоре с Иваной Ньеман примерил на себя роль адвоката дьявола, хотя он лично тоже не понимал, как можно наслаждаться охотой. Охотники, вроде его деда, способны целый вечер объяснять, как прекрасен взрослый олень, застывший в лучах заходящего солнца, они реагируют на этого самого оленя единственным доступным им способом – выстрелом из ружья! – и уподобляются меломану, который обливается слезами, слушая «Реквием» Моцарта, а потом сжигает партитуру.

Комиссар щелкнул мышкой и запустил очередной сюжет о технике охоты с подхода: маскировка, анализ следов, учет направления ветра и влияния Луны на поведение животного… Такие штуки Ньеман понимал. Он восхищался современными методами, потому что тратил жизнь на поиск и отлов самой опасной дичи – человека.

Полученная информация усиливала его глубинную убежденность в том, что убийца Юргена – никакой не активист, не борец с охотой. Он опытный, возможно, великий охотник, потому и сумел завлечь наследника на свою территорию, в лес, и застать его врасплох. Только хищник, полностью слившийся с природой, мог потом испариться с места преступления, не оставив следов. А дубовая веточка в зубах Юргена – дань уважения добыче.

Ньеман решил положиться на ассоциации и задал поиск по слову «почести». Предметы, которые охотник выкладывает на теле дичи. Последний кусок и «залом» – ветка благородного дерева, которую располагают на плече мертвого зверя. Если верить форуму, место ветки на мертвом животном или способ, которым ее переломили, имеют особое значение. Рядом с Юргеном ничего подобного не нашли, но ветку мог унести ветер или пробегавший мимо зверек.

Нужно показать фотографии места преступления охотникам: возможно, положение тела или какой-то другой аспект окружающей обстановки был неверно истолкован.

Сыщик вдруг услышал какой-то звук за окном и насторожился. Вот, снова – совсем тихое щелканье. Ньеман вскочил, взял оружие, прищурился, вглядываясь сквозь стекло в темноту: чутье подсказывало, что кто-то пытается проникнуть в Стеклянный Дом.

Ни черта не видно, окно никак не открывается!

Он обулся, накинул куртку и начал спускаться по лестнице, стараясь производить как можно меньше шума. Пересек гостиную, открыл балконную дверь – и холод захватил его врасплох. Ничего необычного, только черные стены и длинные лужайки. Никаких теней, ни малейшего движения.

Ньеман чуть расслабился. Ночь была невыразимо прекрасна, в ней смешались ясность (он различал иней на коре деревьев и росу на еловой хвое) и смутное колебание: туман хлопьями стелился над землей.

Он полной грудью вдохнул влажный воздух, как будто вознамерился присвоить себе часть окружающей красоты. Запахи проникали прямо в мозг, пьяня и чаруя. Ньемана качнуло, он выпустил рукоять «зигзауэра» и тут увидел ее.

Лаура фон Гейерсберг шла вдоль елей, по правой стороне. Она была в джинсах и темном пальто и обнимала себя за плечи, словно пыталась согреться. Черные волосы летели за ней, касаясь деревьев, как лаковая щетка темной ткани.

Ньеман сунул пистолет за пояс, сделал шаг, другой. Графиня снова исчезла, и он побежал.

16

Ровно через минуту он оказался у прогалины между деревьями. Тропа из красной утоптанной земли указывала направление в потемках, как длинный ледяной палец.

Ньеман притормозил, чтобы не обнаружить своего присутствия. Под ярким лунным светом схваченный холодом пейзаж выглядел стеклянным, готовым разлететься вдребезги. Хрупким – и опасным. Такой и горло легко перережет.

Никаких следов графини.

Сыщик пошел дальше, проклиная себя за неповоротливость и глупость: нечего было злоупотреблять красным вином!

Но где же Лаура?

Он уклонялся от колючих веток, смаргивал упавшую на веки росу. Ему чудилось, что он оказался в сказке. Или в легенде. В голове звучало слово Шварцвальд. Черный лес, земля духов и волшебства, территория мертвых углов и складок земной коры, где обретается самая темная часть души…

В этот момент он наконец увидел женщину.

Она шла по тропинке под прикрытием тяжелых ветвей. Ньеман поспешил следом, петляя между черными деревьями. Окружающий пейзаж снова показался ему остекленевшим. Небо напоминало замерзшее озеро, ели – сталагмиты, глядящие верхушками вверх. Туман тоже поднимался, земля влекла его к себе, как Луна приливы. Сам он выдыхал клубы серебристого пара, который тянулся к туману, чтобы слиться с ним воедино.

Графиня шла, по-прежнему обнимая себя за плечи. Полы пальто цеплялись за нижние ветки, и на иголках появлялся след от стряхнутых капелек.

Согнувшийся пополам Ньеман старался двигаться неслышно, и влажность была его союзницей: мокрая трава, опавшая листва, отяжелевшие папоротники раздвигались, как бархатные гардины. Душа сыщика все сильнее поддавалась окружающему волшебству. Круглая, как мандала, Луна из перламутра, деревья в инее, словно бы очерченные мелом.

Он был метрах в двухстах от Лауры, когда справа раздался глухой шум. Майор инстинктивно повернул голову и увидел, что на него сквозь пласты тумана несется сгусток тьмы.

Ньеман не успел ничего понять – его парализовал первобытный страх, лишив способности рассуждать здраво. В следующую секунду мозг послал сигнал: страшенный пес несется на него в полной тишине, разинув слюнявую пасть.

Он успел выхватить пистолет из кобуры – не думая, рефлекторно. Собака преодолела последний метр разделявшего их пространства и прыгнула. Вспышка выстрела на долю секунды осветила вырвавшегося из преисподней Цербера. Зверь весом не меньше шестидесяти килограммов летел со скоростью молота, который метнул выдающийся легкоатлет. В лицо Ньеману ударила струя горячей крови, он опрокинулся на спину и едва не задохнулся, придавленный мертвой тушей.

Сыщик только и успел повернуть голову, краем глаза заметить графиню, и у него снова началась неукротимая рвота. Организм извергал на траву все, что несколько часов назад было с удовольствием съедено за ужином.

Ньеман сходил с ума от отвращения, чувствуя себя куском мяса на скотобойне. Собрав все силы, он оттолкнул тело пса и встал на колени, сжимая голову ладонями.

– С вами все в порядке?

Кошмар находился за тысячи световых лет от благоухающей смолой поляны, в Эльзасе, внутри худшего из воспоминаний. Он как наяву чувствовал острые клыки Реглиса, впивающиеся в тело… Черт, его сейчас снова вывернет…

– Все нормально?

Он поднял глаза, провел рукавом по лицу. Изумленная графиня стояла перед ним. Реши он вдруг завести интрижку с Лаурой фон Гейерсберг, в этот самый момент пришлось бы распрощаться со всеми надеждами.

Ньеман снова вытер лицо, едва не содрав кожу.

– Что произошло?

Майор выпрямился – с трудом – и, не вставая с земли, отодвинулся от трупа животного. Он все еще целился в собаку… мало ли что… хотя одним выстрелом снес уродине полголовы вместе с мозгом.

– Не хотите говорить?

Ньеман наконец соизволил обратить внимание на графиню:

– Это ваша собака?

Он не узнал собственный голос. Лаура протянула руку, чтобы помочь ему подняться, но он ее проигнорировал. Униженный пережитым страхом, задыхающийся, с бешено колотящимся сердцем, он чувствовал необходимость справиться самостоятельно. Голова закружилась, его качнуло, и в это мгновение он заметил чей-то силуэт метрах в пятидесяти от того места, где они находились. Человек стоял среди деревьев, обрамлявших поляну.

– Смотрите, там!

Он с трудом поднял руку и указал пальцем на темную фигуру.

– Что? В чем дело?

Тень испарилась. И тем не менее сыщик точно знал, что видел мужчину с лицом цвета еловой коры. В кепи и странной полотняной маске с прорезями для глаз и жестким конусом для защиты носа.

– Что вы там увидели? – спросила Лаура.

Он предпочел не отвечать. Ноги едва его держали, руки тряслись.

Ньеман повернулся к лежавшей у его ног туше. Огромная короткошерстная собака с костяком бегуна и мышцами атлета.

Сыщик не без труда присел на корточки, чтобы не упустить ни одной детали. Породу он не опознал. Квадратная, как наковальня, голова, глянцевая, как корпус ракеты, она выглядела тяжелой и агрессивной, в пасти наверняка прорва острых, убийственно опасных зубов.

– Вы не ответили, – буркнул он, отдышавшись. – Это ваш пес?

– У меня нет собаки.

– Даже охотничьей? – Ньеман поднялся на ноги.

– Я держу ее в другом месте. Эту я никогда не видела. Зачем вы пристрелили несчастное животное?

– Она собиралась напасть на вас.

Графиня молча встала на одно колено, чтобы осмотреть мертвое чудовище. Ньеман угадал в Лауре сочувствие и пришел в ярость. Он не понимал этой нежности к зверю, который хочет одного – перегрызть человеку глотку.

– Что вы делаете здесь в такой час? – спросил он неприятным тоном легавого, требующего у прохожего документы.

Графиня выпрямилась, к ней вернулась привычная высокомерная манера держаться.

– Давайте успокоимся, Ньеман. Я все еще у себя дома.

– Конечно. Вы правы, но…

Он снова вытер лицо, надеясь избавиться от пропитавшего кожу запаха крови и мяса.

– … скажите, куда вы направлялись среди ночи?

– В часовню. Она в глубине парка. Там похоронили Юргена. Я хотела собраться с мыслями. – Графиня понизила голос. – Поговорить с Юргеном.

Ньеман достал телефон и дрожащей рукой набрал номер Кляйнерта, понимая, что Ивана наверняка слышала выстрел и сейчас мчится сюда.

Лаура наблюдала за ним краем глаза: полицейский напугал ее сильнее адского пса.

17

– Вы серьезно?

Ньеман только что описал силуэт, который заметил между деревьями.

– Похоже, что я шучу? – агрессивно поинтересовался он. – На нем был капюшон. С выступом для защиты носа…

Кляйнерт покачал головой, явно не веря ни единому слову французского коллеги. Его лысая голова блестела, как шар для боулинга, отражая голубые всполохи фар полицейских автомобилей, заполонивших лужайки перед Стеклянным Домом.

В черном кожаном плаще с поднятым воротником, с бородкой и стрижкой «коротко спереди – длинно сзади», Кляйнерт напоминал заговорщика семнадцатого века.

– Кстати, где сейчас госпожа графиня? – ворчливым тоном спросил он.

– Вернулась к себе. Вся эта история ее по-настоящему потрясла.

Немец усмехнулся:

– Она не привыкла к методам французской полиции.

Его идеальная дикция – он не съедал ни «н» в отрицаниях, ни отдельные слоги – только усиливала раздражение Ньемана, но он не поддался на провокацию.

– Графине угрожает опасность, я в этом уверен! Нужно немедленно поставить охрану вокруг виллы.

Приказной тон возмутил Кляйнерта.

– Давайте сразу договоримся, господин майор: здесь командую я.

– Конечно, господин комиссар. Но вы согласны с моим мнением? Юрген мертв, Лаура – следующая в списке.

Кляйнерт решительно возразил:

– Вокруг парка не обнаружено ни следов протекторов, ни следов чьих бы то ни было ног, охранники графини тоже ничего не видели и не слышали.

Ньеман посмотрел на шепчущихся громил:

– Эти парни что-то знают.

– Нет! – рявкнул Кляйнерт.

– Мне кажется, у них есть… комментарии.

– Они местные и до сих пор верят в древние легенды.

– Ну и?..

– Мужчина в капюшоне с черной собакой? Вы уже достаточно наговорили, старина. В половине местных легенд присутствует подобный персонаж… Оригинальность в том, что здесь даже взрослые верят в подобный вздор.

Ньеман хотел бы научиться вести себя по-кляйнертовски высокомерно, отодвигать плечом наивные верования «простонародья», но лес и живущие там тени взяли его в плен. Да еще эта маска среди сосновых лап…

Он бросил последний взгляд на труп собаки. Похожа на гранитную скульптуру, тяжелую, хоть и малогабаритную. Смерть обнажила десны с клыками доисторического чудища.

– Нужно показать его Шуллеру, – предложила Ивана, успевшая прийти в себя.

Присутствие лейтенанта спасло Ньемана: рядом с ней он не мерз и чувствовал себя сильным и живым. С маленькой хорваткой жизнь казалась терпимой.

– Врачу Гейерсбергов? – удивился Кляйнерт. – Зачем?

– Он похвалялся, что разбирается в охотничьих породах, а может быть, она знакома вам, комиссар?

– Нет, – нехотя признался Кляйнерт. – Я ни черта не смыслю в собаках.

– Мы тоже, – улыбнулась Ивана.

Неожиданная солидарность лейтенанта с «бошем» привела Ньемана в бешенство, но он сдержался: не время изображать ревнивого мачо.

– Поверхностный осмотр не выявил ни татуировки, ни чипа, ни ошейника. Придется плясать от породы.

– Я прикажу моим людям отвезти тело в Институт Макса Планка, – согласился Кляйнерт.

Он коротко поклонился Иване, развернулся и пошел прочь, остановился, бросил через плечо Ньеману:

– Жду вас обоих завтра во Фрайбурге, в участке.

– Хотите записать мои показания?

– Нет. Будем допрашивать Крауса.

«Черт, о нем-то я и забыл!» Покушение на графиню перевешивало все остальное, но Кляйнерт прав: нельзя разбрасываться, придется отрабатывать версию об экотеррористе до конца.

– Что думаете? – поинтересовалась Ивана, когда они остались одни.

– Юрген участвовал в охоте с подхода и был убит в соответствии с ее правилами. Лаура любит облавы – и на нее спустили собаку.

– И что?

– Убийца решил уничтожить Гейерсбергов и выбирает для каждого особый способ, самый подходящий для жертвы.

– Почему он действует именно так?

– Пока не знаю. Но думаю, речь идет о мести.

– Несчастный случай на охоте?

– Или что-то еще. В любом случае, если цель убийцы – отмщение, он намерен вершить его под знаком охоты.

Они шли к дому, который снова сверкал всеми огнями и как будто парил над голубой лужайкой.

– Нужно поискать сведения о происшествиях, так или иначе связанных с Гейерсбергами. Убийца не случайно нанес удар накануне псовой охоты – хотел, чтобы собравшиеся увидели труп в разгар действа…

Холод ночи творил чудеса. Чувства успокоились, мозг снова мыслил ясно, он жадно хотел жить. «Я едва не сдох, но теперь все в порядке, я больше не дам слабины…»

– Вернись в Сеть, – приказал он. – Прошерсти местные газеты, специализированные сайты… Завтра пороемся в полицейских архивах, может, найдем факт, изобличающий Гейерсбергов в чем-нибудь другом. И вот еще что: проверь, не живет ли поблизости чокнутый охотник.

До виллы оставалось несколько метров, когда движимый предчувствием Ньеман поднял глаза и заметил в окне второго этажа графиню. Она стояла, закутавшись в шаль, обнимала себя за плечи (Совсем как в лесу, – подумал он) и наблюдала за ними.

Полицейский сдержал дрожь возбуждения:

– Ты продвинулась в изучении экономического положения группы?

– Ничего интересного, расскажу завтра. А вы с охотой с подхода?

– Аналогично.

Они поднялись по ступеням, но Ньеман трясся, как непохмеленный алкоголик, и не смог открыть дверь.

– Шеф… – прошептала Ивана.

Он оставил тщетные попытки, и лейтенант легко отодвинула задвижку.

– Расскажете, что у вас за проблема с собаками?

Майор проглотил ругательство – его гипертрофированный страх ни для кого не остался тайной.

– Когда-нибудь… Потерпи.

Ивана кивнула и вошла в дом, не сказав больше ни слова, и начала подниматься по лестнице на второй этаж, чувствуя спиной взгляд Ньемана.

Он остался один и вдруг замерз еще сильнее. Ему казалось, что он чувствует на лице засохшую кровь собаки, корка стянула кожу, как морская вода, сделав ее соленой. Он прошел в гостиную, запер за собой балконную дверь и перенесся из дома Лауры фон Гейерсберг в свою маленькую спальню на втором этаже домишки бабушки с дедушкой.

Ему двенадцать лет, безумный старший брат угрожает ему, пугает, нарочно присвистывая на «с».

«Реглиссссс… Реглиссссс… Слышишь? Он идет! Реглиссссс… Реглиссссс… Он убьет тебя!»

18

7:30 утра.

Накануне вечером, пока Ньеман «ворковал» с графиней, Ивана прокралась в комнату шефа, чтобы позаимствовать ключи от его «вольво». Теперь она направлялась в Бад-Кроцинген, сидя за рулем неприкосновенной святыни. Если ее расчет верен, на допрос женщины, чье имя удалось узнать только вчера, есть два часа. Она побывала на кухне и поговорила с поваром: тот был так стар, что выглядел отлитым в той же форме, что и его медные кастрюли.

«Кто на самом деле растил Юргена и Лауру?» Этот вопрос она задала древнему кулинару на своем более чем «приблизительном» немецком. Ответ последовал незамедлительно: Лоретта Кауфман, гувернантка баварского происхождения, бывшая спортсменка, знающая несколько языков, с безупречной репутацией. Гибкая, как дуло пушки, дружелюбная, как компостная машина. Она отвечала за обучение брата и сестры с ясель до поступления в университет.

Вот с такой женщиной собиралась этим утром побеседовать Ивана. Повар, как сумел, объяснил ей на своем диалекте, что нянька далеко не уехала и управляет теперь крупнейшим термальным центром Бад-Кроцингена, в двадцати километрах от королевства Гейерсбергов.

Ивана ехала по серой асфальтовой ленте дороги и любовалась окрестностями. Она никогда не видела такого густого леса. И такого… коричневого – какой-то ортоскопический биотоп[23] из миллионов хвойных деревьев, стоящих по стойке смирно. Себя она чувствовала ножом, взрезающим огромное, истекающее соком тело чащи…

Час назад она проснулась с «растревоженными» мозгами и решила не варить себе кофе в этом огромном, похожем на аквариум жилище. Бесшумно прошла через гостиную, держа кроссовки в руках, и удрала, угнав «вольво» шефа.

Ивана грызла семечки – у нее всегда был при себе пакетик – и пыталась привести мысли в порядок. Лейтенант не думала ни о нападении собаки на Ньемана, ни об уродливо-комичном ужине с двумя придурковатыми кузенами графини. Перед глазами стоял снимок двух детей в серых пальто с огромными ружьями – они прижимались друг к другу, как створки устрицы.

Классовое сознание мгновенно внушило хорватке отвращение к папенькиным сынкам. Этим гадам настолько нечего делать, что по субботам и воскресеньям они убивают зверей. Ребятишки на фотографии не выглядели чрезмерно счастливыми. И она должна выяснить почему.

На подъезде к Бад-Кроцингену стоял указатель к термам «Ювентас». Нужно взять правее и объехать город. Ну и хорошо, курорты всегда навевали на нее тоску. Какой-то «мир наизнанку»: жизнь под землей, смерть – на поверхности, а вокруг уйма людей, пытающихся вылечиться… водами.

Миновав несколько картофельных полей – так ей, во всяком случае, показалось, – Ивана увидела городок, составленный из низких строений (одно- и двухэтажных). Отели, клиники, водолечебницы… Все для поклонников термальных вод…

Она оставила машину на стоянке у здания, похожего на штаб-квартиру крупной страховой компании, с вывеской «Ювентас» на фасаде. Впрочем, оно сгодилось бы и для мормонского храма.

Ивана прошла ко входу по открытой галерее, поглядывая на витрины. Водные бары, бутики, торгующие купальниками, аптеки… «Ювентас» напоминал торговый центр для особой клиентуры – артрозников и ревматиков. На террасе каждого кафе сидели люди с костылями, хватало и колясочников.

Гигантский холл утвердил лейтенанта в мысли, что играют в «Ювентасе» по-крупному. Никакой кустарщины, весь дизайн профессиональный и сугубо утилитарный.

Ивана мгновенно взмокла в банной сырости, подошла к кассам, поглядывая на открытые бассейны: несмотря на ранний час и холодную погоду, посетителей было много.

Больше всего ее поражали царившие вокруг жизненная энергия и веселье: множество детей (наверняка школьников) и взрослых услаждали себя горками, водопадами и водоворотами.

Ивана обратилась к кассирше из первого окошка и сказала, что хочет встретиться с Лореттой Кауфман. Полицейский значок показывать не стоило: в Германии он все равно силы не имеет, а осложнить ситуацию может.

– По какому делу? – поинтересовалась женщина. Она обратилась к Иване по-немецки, не заподозрив в ней иностранку.

– По личному… – на том же языке ответила Ивана.

Кассирша проконсультировалась со своим компьютером.

– У нее сейчас процедуры.

– То есть я не могу ее увидеть?

– У вас есть купальник?

19

Ей сказали: «В конце коридора поверните налево». Лейтенант покинула тесный и темный одноместный номер в прозрачной шапочке, с полотенцем на плече и пошла босиком по кафельному полу к слепившей глаза галерее: с одной стороны солнце, с другой – фаянсовая стена, отражающая его лучи. Эффект рефракции был так силен, что кафель фосфоресцировал. Взгляд Иваны по-прежнему притягивали открытые бассейны.

У каждого была своя особенность: в одном со дна взлетали мощные струи и обрушивались в чашу, как бенгальские огни; в другом было полно водопадов и булькающих джакузи; третий имел форму кругового коридора – сильное течение толкало купающихся в спину, как целлулоидных уточек в ярмарочном тире.

Она добралась до противопожарной двери и вошла не постучав. Сначала ей показалось, что это обычный хаммам, забранный в кафель и заполненный паром. Приглядевшись, Ивана заметила, что вдоль стен стоят… саркофаги?! – отделенные друг от друга деревянными ширмами.

Аромат эвкалипта (ей всегда казалось, что в любом SPA пахнет марихуаной) был таким густым, что щипало в носу и обжигало горло. В каждой «ванночке» неподвижно, как тюлень, лежал пациент в красной купальной шапочке.

В самом конце зала Ивана нашла наконец свою валькирию. Женщина в черном купальнике, куда можно было втиснуть двух-трех таких, как хорватка, сыпала в «гробы» полупрозрачную соль, похожую на крупные бриллианты. Ивана вообразила, как растворяются в воде сера, магний и микроэлементы, превращаясь в пузырьки, и подумала: «Можно было бы полежать…»

– Вы Лоретта Кауфман?

Женщина поднялась на ноги и встала перед Иваной, не выпустив из рук деревянного ведерка. Рост – метр восемьдесят, возраст – под семьдесят. Атлетичный силуэт впечатляет – истинно германская красота, стальной взгляд, мощные челюсти. Бочкообразный живот не уступал внушительному бюсту, покоясь на стройных ногах, как водонапорная башня на сваях.

– Да, – ответила она. – А вы журналистка?

– Полиция…

Экс-гувернантка не выглядела удивленной, после гибели Юргена ее наверняка достают все кому не лень. Ивана представилась, внутренне посмеиваясь над нелепостью ситуации: лейтенант уголовной полиции в прилипшем к телу купальнике и резиновой шапочке – не самый представительный вариант, так пусть это будет визит вежливости.

Объясняя цель своего прихода, она разглядывала фройляйн. Сильнее всего завораживало лицо Лоретты. Подумать только – ни одной морщины! Над ней и время не властно, что ли? Бледная кожа с просвечивающими голубоватыми жилками напоминает вылизанный морем, оплетенный водорослями галечник.

– Подождите минутку, – скомандовала она, достала из бочки охапку березовых веток, отошла в конец зала и стала противоходом нахлестывать направо и налево плечи купальщиков. «Неудивительно, что при такой няньке Юрген стал садомазохистом, – подумала Ивана. – Зачем менять команду-победительницу?»

– Ну вот и все, – объявила Лоретта, расставаясь с веником. – Идите за мной.

Коридор за другой дверью привел их в помещение без окон. Ивана не поняла, откуда проникает свет, но все вокруг было белым: этакий кубик Рубика из фаянса, заполненный паром.

Лоретта кивком указала на прикрепленную к стене лавку, и Ивана покорно уселась. Остается одно: таять, как ледышка на жаркой ладони.

– Трите кожу, не ленитесь! – Лоретта протянула ей пемзу.

– Спасибо, не сегодня.

– И зря. Красота обновляется, регенерирует. Нужно ей помогать, очищая кожу. Не позволяйте годам затянуть вас в свою паутину…

Ивана не помнила, когда в последний раз делала чистку. «Да что там чистку – ты даже увлажняющим кремом не пользуешься!» – укорила она себя. Пункты плана «Начать заботиться о себе» и «Бросить курить» оставались актуальными, но длинный перечень дел был не более чем попыткой оправдать откладывание на потом всего скучно-полезного.

Большинство людей уверены, что станут «полноценными личностями», только осуществив все планы, но данные себе обещания и клятвы подтачивают нас изнутри. Так что все мы – жертвы мечтаний.

Лоретта села рядом с Иваной, взяла черную волосяную рукавичку для пилинга.

– Что вы хотите знать? – спросила она, растирая лодыжки. – Я вытолкала взашей всех журналистов, но с агентом французской полиции встречаюсь впервые, так что давайте поболтаем…

Ивана очень коротко обозначила сферу своих интересов и «уступила микрофон» бывшей гувернантке. Та не заставила себя уговаривать и повела рассказ о «ненастоящих близнецах».

20

– Я пришла в дом Гейерсбергов, когда Юргену было четыре года, а Лоре два, а расстались мы после их поступления в университет. Моя миссия завершилась!

– Вы провели рядом с ними почти двадцать лет, но не кажетесь удрученной смертью Юргена.

– Внешность обманчива… Но это не значит, что я была к ним привязана.

– Не были?

– Нет. Няни – они как полицейские.

– В каком смысле?

– Если вкладываешь в работу чувство, теряешь беспристрастность. Становишься слабым и плохо выполняешь свои обязанности.

«Она путает роли гувернантки и тюремщицы, – подумала Ивана, – но это ее дело».

– У вас был опыт работы, когда вас нанимали?

– Никакого. Я была элитной спортсменкой на закате карьеры. Плавание и гребля… Успела поездить по миру. Говорила на французском, итальянском и английском. Тренировала женскую волейбольную команду земли Баден-Вюртемберг. Группа VG ее спонсировала. Так я и познакомилась с Фердинандом фон Гейерсбергом.

Иване в голову пришла вполне логичная мысль – в конце концов, ей за это и платили, ведь жизнь любит логичные идеи.

– Вы были…

– Его любовницей? Нет. Он предпочитал девушек помоложе…

Глядя на красивое лицо Лоретты, доблестно противостоящее возрасту, восхищаясь моложавым телом, Ивана думала: «В сорок лет эта женщина была настоящей секс-бомбой…»

Гувернантка пояснила, словно прочтя ее мысли:

– Граф любил свежих и крепких служащих своей компании. Особенно рабочих.

Ивана решила сменить тему:

– Расскажите, чему вы учили и как воспитывали детей.

– У меня не было выходных, но несколько часов в день я посвящала тренировкам. Граф дал мне доступ ко всей инфраструктуре замка – гимнастическому залу на цокольном этаже, тяжелоатлетическому рингу и теннисному корту. Я занималась греблей на озере. Идеальные условия.

«Замок»… Ивана впервые услышала упоминание о нем.

– Кто живет там сегодня?

– Франц фон Гейерсберг. Он приказал снести все спортивные сооружения. – Лоретта пожала плечами. – Само собой разумеется.

– Почему?

– Он инвалид-колясочник.

Ивана занесла эту деталь в свою воображаемую картотеку, хоть и не посчитала ее относящейся к делу.

– Вы несли полную ответственность за воспитание детей?

Лоретта сменила варежку на белую махровую салфетку с крупинками соли:

– Стопроцентную. Для их отца образование было всего лишь обязательным этапом перед работой в компании VG. Привязанность, нежность, чувства он считал чушью.

– А мать Юргена и Лауры?

– Ей тоже не хватало времени.

– Я слышала, она была энергичной и очень спортивной женщиной.

– Чушь!

– Не понимаю…

– Сабина страдала депрессией. Мельтешила, искала утешения в выездке, марафонах, скоростном спуске, лишь бы не смотреть в лицо своему страху. Она напоминала мультяшного койота, который бежит, судорожно перебирая лапками над бездной, но все-таки падает.

– Имеете в виду ее самоубийство в Нью-Йорке?

– Это тоже обман.

– ?..

– Гейерсберги всеми силами и средствами поддерживали эту версию. Она выглядела лучше правды.

– И в чем же заключалась правда?

– Сабина умерла от голода.

– Не понимаю…

– Она уморила себя в квартире на Пятой авеню.

Графиня, объявившая голодовку в собственном дворце на Манхэттене… На взгляд маленькой пролетарки, в этом тоже была своя романтика.

– А дети? Разве они не могли отвлечь ее от печальных раздумий?

– Мысли о Юргене и Лауре действовали на нее прямо противоположным образом – напоминали, какое она ничтожество. Ни на что не годная – кроме выездки и гребли. «Целовать на ночь сына и дочь, завязывать им шнурки? О нет, этого я не умею».

Эта немка оперирует добрыми старыми клише: не в деньгах счастье, у аристократов нет сердца и т. д. и т. п.

– Расскажите, какими были Юрген и Лаура.

– Одинаковыми. Они были единым существом.

Лоретта перекинула салфетку в левую руку и занялась своей правой ногой. Ее идеально гладкая кожа сверкала, как алебастр. «Интересно, она каждый день ошкуривает себя?» Ивана ощущала себя рыхлой и слабой, ведь ее кожа, открытая всем ветрам, не обновлялась.

– У ребят были одинаковые вкусы, мысли и жесты. Я имела одного воспитанника по цене двух. Выгодно, согласитесь…

– Хотите сказать…

– Вы прекрасно понимаете, что именно я хочу сказать. Юрген и Лаура противостояли целому миру. Знаете, как в песне: «Мы спина к спине у мачты, против тысячи вдвоем…»

Ивана вспомнила фотографию на рояле в Стеклянном Доме.

– Внешне они не похожи…

– Куда там! Просто день и ночь! Юрген – рыжий толстенький коротышка. В школе его дразнили Еловой Шишкой или Пряником. Можете себе представить? Лаура была высокой, элегантной, великолепной. Уже в двенадцать лет она гордо держала голову с роскошной шевелюрой, а Юрген изменился, только когда повзрослел.

Ивана захотела узнать подробности о Лауре – женское любопытство, ничего не поделаешь…

– В колледже она была высокомерной и недоступной. Ненавидела всех вокруг за то, что не уважали ее брата. Те, кто издевался над ним, становились ее врагами, и она заставляла каждого дорого за это платить.

– Лаура и Юрген хорошо учились?

– Он очень много занимался, ей все давалось легче. Оба стремились к совершенству. Юрген – потому что был наследником, а Лаура хотела быть первой во всем, чтобы доказать: пол не имеет значения.

– Чем они увлекались – кроме учебы?

Лоретта хохотнула – зачем спрашивать, если и так все ясно?

– Верховая езда, фехтование, музыка… Лаура неплохо играла на пианино, Юрген осваивал скрипку. Они закрывались в музыкальном салоне и занимались часами. Звуки, которые извлекал из инструмента Юрген, ужасно их веселили.

Ивана не смогла скрыть удивления.

– Их близость выражалась в насмешке над остальным миром. Они смеялись всегда, даже когда их наказывали, смеялись в ответ на высокомерие отца и равнодушие матери. Юрген и Лаура были счастливы только вместе.

Ивана снова вспомнила фотографию двух детишек с ружьями.

– А охота?

– Охота… – мечтательным тоном повторила Лоретта. – К охоте у них был неоспоримый, величайший талант. У обоих. Стоило этим ребятам получить ружья, оказаться в лесу, и они обретали предельную сосредоточенность. Чувствовали душу леса. А стреляли просто потрясающе. Каждое воскресенье устраивали бойню в окрестных лесах.

Ивана пыталась представить Юргена Еловую Шишку и его младшую сестру – она была выше брата на целую голову, – способных завалить любого зверя, оказавшегося на расстоянии нескольких сотен метров. Лейтенант пришла к поспешному выводу: так дети боролись со своей тоской. Но Лоретта опровергла это заключение.

– Говорили, что Юрген и Лаура перебарывали на охоте одиночество и несчастливое детство, но это не так. Они отправлялись на охоту с улыбкой на губах и легким сердцем. Убивали чисто, без всяких задних мыслей. Совсем не так, как им вдалбливали в голову…

– А какие виды охоты они практиковали?

– Всего понемножку.

– Охота с подхода?

– Нет. Для такого развлечения они были слишком молоды и нетерпеливы.

– В те годы не было несчастных случаев на охоте? Ребята никого не ранили по неосторожности?

– Боже упаси! В Германии к мерам безопасности относятся очень серьезно. А уж Гейерсберги подавно. Повторяю: брат и сестра стреляли изумительно. С двенадцати лет.

Лоретта наконец-то покончила с чисткой и сидела, расслабленная, истекающая потом, вытянув ноги, как ходули, и смотрела ярко-синими глазами в пустоту, как будто видела на поверхности луж свои материализовавшиеся воспоминания.

– Вас послушать – не так уж они были несчастны, – подколола немку Ивана.

– Значит, вы меня неправильно поняли. Они были очень несчастны. Лишены всего. Росли, как сироты.

– В том, что касалось чувств, возможно. Но материально…

– Ошибаетесь. Отец воспитывал их в строгости. Кормил, одевал, платил за учебу – и все. У них даже в юности не было карманных денег. Летом, чтобы заработать несколько пфеннигов, они выпалывали сорняки в парке. Зимой счищали снег с террасы замка.

Пфенниги? Это что еще за зверь? Наверное, немецкие деньги до евро…

Лоретта между тем продолжала рассуждать о карманных деньгах:

– Позже, во время летних каникул, Юрген и Лаура работали на предприятиях VG. Не в бюро, а на заводах. Неделями портили зрение над микросхемами электронных компонентов, дышали оловом и свинцом, которые плавились под паяльником… Зарплату они получали минимальную, а отец твердил: «Вы – практиканты. Вы не приносите компании денег. На вас их тратят».

Иване не было жалко маленьких Гейерсбергов. Да, родители их не любили, карманных денег не давали, но в конце тоннеля маячило «золотое будущее», а охота позволяла выплеснуть злость, выместить обиду на животных.

– Вы сказали, что Фердинанд был жестким с Юргеном и Лаурой по разным причинам, но империю VG унаследовали оба, верно?

– Фердинанд считал наследником только сына.

– Он превосходил сестру талантом?

– Скорее нет. Юрген был мужчиной, в этом все дело. Но он не предал сестру, потому что один не сумел бы удержать бразды правления. Юрген и Лаура были единым существом и полновластными хозяевами земли Бад. Никто и ничто не могло их остановить.

Ивана посмотрела на левую руку и с досадой вспомнила, что ее попросили снять часы, прежде чем входить в термы. Который сейчас час? Она вдруг почувствовала себя губкой, насквозь пропитавшейся водой.

Ивана заставила себя сосредоточиться и задала вопрос «из другой оперы»:

– Вы что-нибудь слышали о них в последние годы?

– В наших местах все всегда слышат разговоры о Гейерсбергах.

– Что именно о них говорят?

Лоретта выгнула спину, откинула назад волосы, обнажив лоб, доказательство сокрушительного превосходства природных данных над ботоксом. На нем не было ни морщинки, ни пятнышка, возраст соскальзывал с него, как вода из ведра на край колодца.

– Многие поминают нравы Юргена.

– Его СМ-увлечения?

– Да, о них шепчутся. Он не скрывал своих пристрастий, но вы ведь знаете, каковы люди, им в радость чужие грехи: можно утешаться мыслью, что в чистилище будешь не один…

Ивана воспринимала порочные склонности Юргена, как дерево, за которым скрывается лес. Если у Еловой Шишки были секреты, он тщательно и умело маскировал их своей развращенностью, слишком явной, чтобы быть опасной.

– Я слышала краем уха странные вещи… – Лоретта решила «подкормить» собеседницу «остреньким». – Якобы Юрген и Лаура менялись любовниками…

Она улыбнулась, увидев выражение лица Иваны:

– Вы не знали? Юрген был бисексуалом. Еще один факт, не вписывающийся в устои династии VG. Но ему все прощали, когда в конце года подбивали баланс. Нравы смягчают деньги, а не музыка.

– Лаура тоже… бисексуальна?

– Не думаю.

– Вы верите, что они… менялись?

– Юрген и Лаура с детства делились всем. Так почему бы не партнерами?

– Ни ему, ни ей не хотелось создать семью, уйти в свободный полет?

– Мне кажется, они до сих пор живут… жили мгновением, наслаждались своим новым положением. Их дипломированные ровесники все еще ксерокопируют документы для шефов, а они управляют одним из крупнейших предприятий земли Баден-Вюртемберг.

Лаура и Юрген делили друг с другом деньги, власть, секс… Этого им, конечно же, не хватало. Ивана предполагала в их отношениях нечто еще более интимное, горячее, рискованное.

– Они по-прежнему охотились вместе?

– Нет. Время одиноких вылазок миновало. Им приходилось приглашать кучу нужных людей, устраивая псовые охоты во Франции и облавы на своих землях. Думаю, они смертельно скучали.

Главный вопрос Ивана задала под конец:

– Кто, по-вашему, мог убить Юргена?

– Откуда же мне знать? Я понятия не имею, были у Юргена враги или нет, но у группы VG много опасных соперников. Для них его смерть – удача. Но с этой точки зрения работа сделана наполовину.

– Объясните.

– Убийца, чем бы он ни руководствовался, должен теперь убрать и Лауру, иначе первое преступление теряет смысл.

Ивана вспомнила труп чудовищного черного пса на траве. Возможно ли, что этого зверя действительно спустили на графиню?

Напоследок она позволила себе легкую провокацию:

– А не могла Лаура убить брата?

Лоретта схватила березовый веник и начала изо всех сил хлестать себя по плечам.

«Оказывается, она пользует не только других, но и себя. Ну и ну…» – изумилась Ивана.

– Вы неверно понимаете проблему, – сказала немка.

– Поправьте меня.

– Даже если ее не попробуют убить, она вряд ли переживет смерть брата.

21

– Фамилия, имя, адрес?

Настроение у Ньемана было убийственное. Он находился в кабинете Кляйнерта. Комиссар допрашивал подозреваемого, который был ему неинтересен, а Ивана куда-то исчезла. Вместе с его машиной! Со знаменитым «Вольво-240» – универсалом по прозвищу «шведский кирпич». Он бы никогда не решился назвать его вслух «коллекционной тачкой», но в душе относился к автомобилю именно так.

Майор совсем не беспокоился об Иване. Во-первых, она оставила записку. Чертово послание от беглянки. Во-вторых, она взрослая девочка и может одна гулять в лесу, где водится большой злой волк.

Но его машина… Одновременно массивная и элегантная, с рифленой решеткой радиатора и квадратным, как фундаментальная идея, бампером. Надежная машина, благополучно пережившая конец двадцатого века. Ее и сегодня можно увидеть на заднем дворе фермы (в ней успешно перевозят скот!). А его машина была еще и лучшей версией модели: 155 лошадок под капотом, внутренняя отделка из ореха и натуральной кожи… Само совершенство! И вот теперь какая-то наглая девица, сидевшая только за рулем «Твинго» и прокатных электромобилей, где-то прохлаждается вместе с его драгоценностью.

Ньеман отогнал мрачные мысли и вернулся в настоящее.

Томас Краус назвал себя, но сыщик его не услышал. Слава богу, что подозреваемый – эльзасец, можно вести допрос на французском.

– Меня зовут Пьер Ньеман, – представился он. – Я – майор французской полиции. Это мой немецкий коллега Фабиан Кляйнерт, начальник уголовной полиции земли Баден-Вюртемберг.

Кляйнерт уступил ему место за столом (проявил уважение к возрасту?) напротив подозреваемого, а сам устроился с лэптопом справа от него, совсем как рядовой секретарь суда. Установленная между ними камера пялилась красным оком на самопровозглашенного убийцу.

– Мы здесь, чтобы официально зафиксировать твои признания.

Томас Краус смотрел угрюмо, положив руки в наручниках на колени.

Его внешность вполне соответствовала заявленному роду занятий. Волосы всклокоченные, лицо заросло щетиной, тощий, костлявый, одним словом – вылитый про́клятый поэт из девятнадцатого века, непонятый гений, не доживший до сорока по причине то ли сифилиса, то ли абсента.

А еще он напоминал животное, нет – создание из легенды, фавна с жесткой шерстью и раздвоенными копытами. Сатира из древнегреческих мифов, заблудившегося в современной эпохе. Торчащие вверх пряди волос на затылке вполне могли сойти за рожки.

Ньеман всегда испытывал двойственные чувства к фанатикам, не боялся их – скорее жалел, считал безумными жертвами химеры, наваждения, иссушавшего душу и доводившего до смерти.

– Вот как мы поступим: ты расскажешь нам свою историю, мы ее запишем, поставишь росчерк, и все вернутся домой. А ты пообщаешься в Кольмаре с судьей и получишь свои двадцать лет тюрьмы.

Легкомысленный тон Ньемана выводил подозреваемого из равновесия. Он мечтал о патетике, трагедийности, тайно надеялся, что к нему применят физическую силу, и можно будет демонстрировать соратникам «увечья». А этих бюрократов, похоже, не слишком волнуют его признания.

– Это сделал я, – едва слышно произнес он.

– Что-что? – переспросил Ньеман, наклонившись над столом. – Я не расслышал.

– Я это сделал. Убил его.

Сыщик кивнул, сделал знак Кляйнерту. Игра начиналась, обстановка соответствовала случаю: обычный, стандартного размера кабинет, идеально убранный, вся мебель сделана из легко моющихся материалов.

– Как ты это сделал?

– Подкараулил его в лесу.

– Не торопись. В котором часу это было?

Краус по-черепашьи вытянул шею из воротника своего «дальнобойщицкого» свитера:

– Не знаю. В 23:00.

– То есть было темно?

– В 23:00, – повторил Краус, как будто имел дело со слабоумным.

– Он был пеший или приехал верхом?

– Пеший, – буркнул Краус.

– Как он был одет?

Нет ответа…

– В чем он был? – повторил Ньеман. – В цивильном костюме? В охотничьей ливрее? В камуфляже?

Подозреваемый поднял глаза, в его зрачках мелькнул солнечный луч. Хороший денек для признаний…

– В ливрее, – наконец сказал он.

– Какого цвета?

– Красного.

Краус разочарованно прикусил язык, сообразив, что поторопился с ответом. На самом деле в этот уик-энд участники охоты надели черное.

– Значит, граф шел пешком по лесу в костюме егеря?

– Именно так.

– А лошадь он потерял или как?

Произнесенная вслух, фраза прозвучала до ужаса нелепо.

– Ничего я не знаю, – капризным тоном произнес Краус. – И знать не хочу. Мне плевать, что он там делал, может, проводил рекогносцировку… Чтобы назавтра было легче загнать дичь…

Ньеман кивнул – мол, все бывает.

– Ты за ним следил?

– Нет.

– Тогда что ты делал среди ночи в лесу?

– Собирался помешать охоте.

– Один?

– Вера сдвигает горы.

Ньеман ответил смехом – дружеским, почти сочувствующим.

Через мгновение выражение его лица совершенно переменилось.

– Как именно ты его убил?

– Перерезал горло, – со вздохом облегчения ответил Краус, радуясь, что они наконец перешли к сути дела, то есть к фактам, которые стали известны журналистам.

– Что было дальше?

– Отрезал ему голову и выпотрошил тело.

– Ты был вооружен?

– Ножи и мачете. – Ответил прозвучал с секундной задержкой.

– Откуда они у тебя?

Краус отодвинулся в тень и заморгал:

– Военные трофеи.

Ньеман проигнорировал бахвальство Крауса, задав следующий вопрос:

– Ты умеешь отделять голову от тела?

Подозреваемый открыл было рот, но передумал и ничего не сказал. Горькая слюна собралась в уголках его рта, выражавшего отвращение к собеседнику и обиду на мир.

– Ладно, проехали. Почему ты выбрал именно этот способ убийства?

– Мерзавцы так же поступают с животными.

– Не на псовой охоте. Зачем ты инсценировал метод охоты с подхода?

– Врага нужно уважать.

– Лишать башки и потрохов… Так ты понимаешь уважение?

– Повторяешь речи охотников?

– Очко в твою пользу, приятель. Мы не нашли кишки Юргена, где ты их спрятал?

– Выбросил в реку.

Кляйнерт оторвался от компьютера, посмотрел на Крауса. Признания – дело серьезное…

– А одежду?

– Сжег… – Преступник снова сделал паузу.

Он двигался вслепую – отвечал на вопросы викторины наугад.

Ньеман встал, выключил камеру. Присел на угол стола, наклонился к Краусу и сказал доверительным тоном:

– А теперь перейдем к самому главному – побудительной причине. Зачем ты это сделал?

Краусу было не по себе, он опустил голову и уставился в какую-то невидимую точку на полу. Ньеман уловил его запах – сухие травы, пряности, дым, машинное масло, – и к горлу подступила дурнота. Так пахло от его деда, вечно бродившего по лесам или чинившего свой старенький «Пежо-404». Вдруг показалось, что на него надвигаются цветущие леса давних лет.

– В детстве, – начал Краус, – я однажды следовал за псовой охотой… пешком. Шел по следам мерзавцев с их рожками, собаками, лошадьми… Парад убийц. Они выгнали оленя к пруду. Животное обезумело от ужаса, не зная, что выбрать – смерть в ледяной воде или от рук кретинов, вырядившихся грумами…

Ньеман вздохнул и закатил глаза, давая понять Краусу, что детскими воспоминаниями его не растрогать.

– Кончилось тем, что олень прыгнул в пруд, а эти сволочи догнали его на лодке и закололи ножами. Я помню, как кричал тот рогатый красавец, вижу его глаза… Тоска и отчаяние в них были совсем человеческие…

Он издал странный звук, напоминающий шорох сминаемой бумаги.

– Ты знаешь, что зверя, спасшегося бегством во время псовой охоты, все равно приходится убить? – спросил он, взглянув прямо в глаза Ньеману. – Стресс сводит его с ума…

В свете лампы, в профиль, Краус напоминал одну из трофейных голов, висящих на стенах столовой Стеклянного Дома.

Этот человек – одна из жертв Гейерсбергов. Охотничий трофей. Стрелки, убивая животных, походя уничтожили человека.

– Получается, ты убил Юргена, чтобы отомстить за оленя?

– Я мстил за природу! – выкрикнул Краус. – Гейерсберги – грешники перед Господом и Вселенной!

Ньеман раздраженно-брезгливым жестом стер попавшую на руку каплю слюны – он питал отвращение ко всем выделениям человеческого тела.

– Почему ты решил убить Юргена во время именно этой охоты? – спросил он.

Краус хитро улыбнулся липкими от белой пены губами.

– Все охоты одинаковы. Сильные преследуют слабого. Смерть невинного существа становится для них наградой.

– Во время охоты с подхода животное успешнее всего сопротивляется человеку, – сказал Ньеман.

– Ты веришь в подобный бред? – фыркнул Краус.

– У Юргена был шанс побороться?

Преступник изумился вопросу, как будто вспомнил, что ему придется отвечать за преступление, которое он пытается присвоить.

– Я напал на него по-предательски, как делают все охотники.

– Ты очень хорош. Юрген был не из тех, кого легко застать врасплох, – прокомментировал Ньеман.

– Знаешь, что такое манок? – спросил Краус.

– Думаю, ты нам сейчас объяснишь.

– Это маленькая свистулька с голосом косули. Манок используют в период течки. Олень бежит на зов прекрасной самки, а его ждет псих с ружьем.

«Скольких негодяев я взял, когда они возвращались к своим женщинам?» – спросил себя Ньеман. Манок он в своей работе не использовал, но был очень опытным охотником и умело играл на слабостях своей «дичи».

– У охотника с подхода манок с голосом олененка. Самка кидается на помощь детенышу и получает пулю в грудь. В случае удачи удается зазвать еще и самца. Так-то вот…

Ньеман поднялся и сделал несколько шагов по кабинету. Страстная обвинительная речь Крауса против охоты – пустая трата времени.

Внезапно Краус вскочил, развернул плечи и выпятил грудь. Он сейчас был мучеником, святым Себастьяном, ожидающим дождя стрел.

– Они и с людьми обращаются, как с животными. Мир погибнет от рук такого отребья!

– Что ты там бормочешь насчет людей?

Активист тяжело опустился на стул:

– Ничего.

– Хочешь сказать, Гейерсберги и людей убивали?

Краус помотал головой:

– Не в прямом смысле слова. Они управляют своими предприятиями в точности как охотятся. По принципу «Пусть победит сильнейший», то есть пусть слабейший сдохнет…

Сыщик почувствовал разочарование. Ему на секунду показалось, что он заметил, как промелькнула какая-то тень, намек на след, но это была всего лишь банальная речуга левака, пекущегося о природе, ненавидящего людей и повсюду видящего чудовищ.

– Ладно, парень, сейчас тебя проводят в твои апартаменты.

– Но я ничего не подписал! А как же мои признания? А обвинение?

Ньеман дружески похлопал его по плечу:

– Успеется, дружок, торопиться некуда.

22

– Краус нас поимел… – сердито буркнул Кляйнерт.

Они шли по коридору второго этажа – линолеум на полу, блестящая краска на стенах… все как будто отделали пластиком. Немецкий казенный декор был ничуть не богаче французского.

– Начнем с нуля? – спросил он на подходе к лестнице.

– Не с нуля – с трех, – ответил Ньеман, – вернее, «на троих», вы, я и Ивана. Кстати, я оценил, что вы позволили мне допросить этого недоумка.

– Между прочим, – улыбнулся немец, – ваша коллега все еще не вернулась?

Ньеман, не ответив, начал спускаться по ступенькам. В холле стояла кофемашина, и он устремился к ней, вспомнив, что не позавтракал в Стеклянном Доме от злости на Ивану.

– Согласны, что Крауса сейчас отпускать нельзя?

Ньеман тщетно пытался «расшифровать» надписи на немецком, мысленно кляня чертов агрегат.

– Безусловно. Он мог что-то видеть, когда бродил той ночью по лесу… Придется взять его в оборот. Вы де́ржите в курсе кольмарскую жандармерию?

Он ни за что не угадает, на какую кнопку жать, но у бородатого немца спрашивать не станет. Ни за что. Из французского тщеславия.

– Разве это не ваша обязанность? – удивился Кляйнерт.

– Пусть лучше сведения исходят от вас, – сказал Ньеман, гипнотизируя дозатор.

– Что вы хотите выпить? – со вздохом поинтересовался комиссар.

– Выпить? А… кофе.

Кляйнерт вынул из кармана монету и мигом укротил машину.

– Не понимаю ваших отношений с французскими жандармами… – как бы между прочим бросил он, когда черная жидкость полилась в стаканчик.

– У ребят появилось чувство, что у них отобрали дело.

Немец протянул сыщику кофе:

– Подождите меня здесь, я должен проинструктировать моих людей.

Ньеман кивнул, соглашаясь, и сделал первый глоток: вкус оказался лучше, чем он ожидал. Центральный участок Фрайбурга-им-Брайсгау был не слишком многочисленным, здесь работало человек пятьдесят в синей форме, но были и такие, кто носил оливково-зеленые кители и серые брюки. Ньеман не понимал, кто здесь из федеральной полиции, а кто из местной…

На третьем глотке в холле со стенами цвета ржавчины появилась Ивана. Пьеру пришлось сделать над собой нечеловеческое усилие, чтобы с ходу не наорать на нее, но он справился, промолчал и остался стоять неподвижно со своим кофе. Образцовый пример холодной ярости невозмутимого шефа.

– Где ты была?

– Я же написала – ездила поговорить с гувернанткой Юргена и Лауры.

– На моей машине?

– Не волнуйтесь, ваша бесценная тачка в порядке. Я очень старалась не осквернить ее женскими ручками.

Ньеман скрыл облегчение за невозмутимостью, понимая всю позорность своей влюбленности в кучу железного лома. Он держал паузу, краем глаза посматривая на напарницу. Она налила себе чай с пряностями, изображая оскорбленную невинность, потом нарушила молчание, спросив:

– Что там с Краусом?

– Полная туфта. А как нянька?

Ивана пересказала шефу интересную историю о двух детях, выросших в противоречивой обстановке, предоставленных самим себе и… вынужденных подчиняться железной дисциплине, терпеть равнодушие родителей, холодность гувернантки и прямолинейность образования.

Еще одна история богатых мерзавцев. Этого Ивана не сказала, но подумала. Ньеман прекрасно знал, что происхождение хорватской сироты и ее образование под «крылышком» соцзащиты принесли ей только беды и огорчения. Неудивительно, что лейтенант Богданович считала всех богачей дерьмом, а беднякам приписывала кучу добрых чувств.

Он был намного старше, спокойнее и знал, что убежденность такого рода ложна, как, впрочем, и ее альтернатива. Силы распределены умнее, добро и зло бывают с бумажником и без.

Самым важным в откровениях гувернантки Ньеман счел ее уверенность в том, что убийца непременно нападет на графиню. Клан Гейерсбергов подобен гидре, и отсечь необходимо все головы – так, видимо, считает душегуб. Но во имя чего? С какой целью?

– Ты продвинулась с происшествием на охоте?

– В Сети – ноль, сегодня утром нужно посмотреть, что пишут в ассоциациях. Лоретта Кауфман уверена, что в лесах Гейерсбергов таких проблем не может быть по определению. Они ничего не оставляют на волю случая.

– Ивана!

К ним быстрым шагом приближался Кляйнерт. Со вчерашнего дня немец явно продвинулся в своих симпатиях к маленькой француженке.

– Удалось поспать хоть немножко? – с улыбкой спросил он.

Ивана кивнула, покраснела, привычно отреагировав на проявленное внимание, и потупилась.

– Как вам наш аюрведический чай? Он помогает…

– Может, хватит? – грубо вмешался в разговор Ньеман. – Продолжим любезничать или начнем работать?

Кляйнерт подобрался, как солдат, призванный к порядку командиром.

– Найду нам кабинет, где можно будет поговорить, – «доложил» он.

В этот момент завибрировал телефон Ньемана: звонил Филипп Шуллер, «исследователь/семейный врач/любитель собак».

– Я насчет вашего ночного пса…

Образ черного чудища взорвал мозг майора.

– Вам прислали тело? – спросил он «приторным» тоном.

– Приезжайте немедленно!

23

Теперь он видел ее – слишком четко, слишком близко, слишком черную – на прозекторском столе, под резким, насилующим светом хирургических ламп. Огромная уродливая морда, широкая на конце, как у акулы-молот. Отвислые фиолетовые губы, вздернутые над клыками, способными вырвать человеку кадык так же легко, как щенок ловит мячик… Тело в жесткой черной шерсти сохраняло напряжение последнего усилия, но кровь уже свернулась. Даже мертвым пес напоминал гигантский кулак в кожаной перчатке, готовый раздробить жертве кости лица.

Генетическую программу монстра совершенствовали тысячелетия схваток и жестокости. То, что осталось, выжило благодаря силе ярости и разрушения. Не недостающее звено, но весомое. Порождение беспримерной животной злобы и самых темных человеческих кошмаров.

Такая собака не была предназначена для… яркого света и всеобщего обозрения. Ее вселенная – тень, движение, бросок. На оцинкованном столе пес стал украденным секретом, непристойным кощунством.

Шуллер провел тщательнейший внешний осмотр туши, но не вскрыл ее. Это не требовалось – все знали, от чего умерла собака.

– Это рёткен, – сказал он. – Никаких сомнений.

Ньеман посмотрел на Кляйнерта – название породы ничего ему не сказало.

– Долго мне искать не пришлось, – продолжил врач прерывающимся голосом. – В Европе рёткены исчезли, но исторически они хорошо известны.

– Исчезли каким образом?

– В конце войны породу извели под корень.

Ивана достала свой блокнот и сразу стала похожа на студенточку, внимающую главному врачу, как богу.

– То есть как?

Шуллер оглядел все углы лаборатории: сто квадратных метров в белом кафеле, горелки Бунзена на каменных основаниях. Центрифуги…

– Хотите что-нибудь выпить? – спросил Шуллер, ни к кому не обращаясь.

– Сейчас не время! – рявкнул Кляйнерт. – Объяснитесь!

Ученый словно бы не услышал – протянул руку и вытащил из-за пробирок флакон. Явно не с фенолом и не с эфиром. Осторожно плеснул красноватую жидкость в мензурку, как будто отмеривал ингредиент лекарственной настойки. Потер руки, чтобы согреться, и схватил стаканчик.

– Мы ждем, черт бы вас побрал! – Кляйнерт разозлился, проявив истинную натуру легавого, целиком и полностью захваченного азартом следствия.

Шуллер сделал большой глоток и наконец решился:

– Вы, наверное, слышали о Черных охотниках?

– Зондеркоманда Дирлевангера?[24] – мгновенно отреагировал Кляйнерт.

Ньеман бросил вопросительный взгляд на Ивану, она в ответ покачала головой: не знаю. Они перешли к версии «без субтитров».

– В тысяча девятьсот сорок первом, – начал Шуллер, – Гиммлер выпустил из тюрем уголовников и создал из них специальную бригаду. Всех этих людей тщательно отбирали, каждый был охотником и браконьером. Настоящие эксперты… Черные охотники устраивали облавы на людей. Преследовали партизан на Украине и в Белоруссии, стерегли польских евреев, прокладывавших дороги в Восточную Европу. Они разрушили сотни деревень, жгли огнеметами взрослых и детей. Самое свирепое подразделение немецкой армии…

Ньеман все еще не понимал, к чему клонит Шуллер. Да, нацизм побил все рекорды зверств, но при чем тут сегодняшний день?

– Черные охотники так преуспели в истреблении мирного населения, что забеспокоились даже высшие чины СС. Было начато секретное расследование, речь много раз заходила об арестах, но уж больно результативной была работа этих скотов…

Генетик взял со стола книгу о различных армейских соединениях и частях Третьего рейха.

– Я нашел этот сборник в библиотеке лаборатории.

Он положил томик рядом с мордой собаки и открыл его на развороте с черно-белыми фотографиями: неряшливо одетые, небритые солдаты в касках с мотоциклетными очками… Судя по всему, Черные охотники были обычными мародерами, бандитами с большой дороги, наемниками, которых кинули на Восточный фронт, как бешеную свору.

Кители некоторых солдат были расстегнуты до пупа, шеи украшали золотые цепочки. Другие кутались в длинные, до земли, шинели. Почти все носили чуть набекрень каски с надписями или черепами, наспех нарисованными мелом.

Шуллер глотнул из мензурки и продолжил:

– Сорок лет охотники свирепствовали под предводительством Оскара Дирлевангера, чокнутого майора, запойного алкоголика, осужденного на два года по обвинению в изнасиловании тринадцатилетней девочки из «Союза немецких девушек».

Врач перевернул страницу и кивком указал на снимок офицера с выступающими скулами и темными провалами глаз под густыми бровями. Лицо хищника, взгляд тяжелый, пристальный, на воротнике – герб: две гранаты с перекрещенными ручками.

– Пока ждал вас, пытался проглядеть историю их «подвигов», но не выдержал. Невыносимо тяжело, невозможно! Любимым развлечением Дирлевангера было впрыскивать стрихнин в вены молодым еврейкам. Он обожал смотреть на смертельные конвульсии несчастных.

Ньеман все еще не понимал, к чему ведет Шуллер. Зачем вспоминать военные ужасы семидесятилетней давности?

Кляйнерт опередил его, спросив:

– Какого черта вы морочите нам голову?

– Убийцы были опытными охотниками, – повторил Шуллер. – В Белоруссии они начали с дрессировки собак местной породы, превратив их за несколько месяцев в смертельное оружие.

Рёткенов называли «кровавыми собаками». Они способны много километров идти по следу раненого зверя, чтобы охотник мог его добить. Сегодня это называют «этическим деянием» – мол, животное не должно страдать, но тогда под «дичью» понимали раненых евреев или партизан.

Шуллер допил и продолжил:

– Знаете немецкую поговорку: Hunde, die bellen, beißen nicht – «Брехливая собака не кусается»? Так вот, мо́лодцы Дирлевангера обучили своих псов не подавать голос. Зато натренировали вгрызаться жертвам в глотку.

Врач бережно заткнул пробкой флакон, поставил его назад в свой тайник и усталым тоном закончил повествование:

– Когда союзники истребили Черных охотников, они убили и собак. До этой ночи ни одного рёткена в Европе не видели.

Ньеман раздраженно всплеснул руками:

– И что из этого следует? Старые нацисты вылезли из могил и спустили с поводка псов-призраков?

Шуллер сделал вид, что не заметил агрессивного тона сыщика, подошел к столу и осторожно приподнял левую переднюю лапу мертвого пса.

– На нем клеймо спецподразделения Дирлевангера.

Полицейские наклонились и собственными глазами узрели две скрещенные гранаты. Тот же символ, что на воротнике Оскара Дирлевангера.

Ньеман схватил книгу, начал судорожно листать страницы и наткнулся на снимок охотников в камуфляжной форме, с огнеметами и автоматами, в капюшонах на манер куклуксклановских.

– На вашем лесном незнакомце был такой же? – спросила подошедшая ближе Ивана.

Ньеман кивнул, сцепив зубы. Он не понимал, как нацистский солдат мог появиться в парке графской виллы!

– Все это чушь собачья! – бросила Ивана Шуллеру. – Зачем подражателям «возрождаться» в этой части Германии?

– Возможно, объяснение существует… – прошептал доктор. – В конце войны ходили слухи, что Дирлевангера после ареста забили насмерть бывшие заключенные концлагерей. Существовала и другая версия его исчезновения – бегство, то ли в Сирию, то ли в Египет… Но в Баден-Вюртемберге бытует иная версия. Дирлевангер якобы скрывается здесь, а помогли ему Гейерсберги.

– Зачем этим богачам защищать безумного убийцу?

– А затем, что они всегда были близки с нацистами. Во время войны они сделали состояние, продавая вермахту запчасти для машин.

– Но зачем было покровительствовать именно Оскару Дирлевангеру?

– Он был швабом.

Ньеман начал наконец понимать.

– Баден-Вюртемберг – объединение нескольких провинций, – продолжил Шуллер, – герцогства Вюртембергского, земли Бад и Швабии. Вот и получается, что военный преступник – в некотором смысле местная знаменитость.

Собеседники молчали, не скрывая скепсиса, но у доктора нашлись и другие аргументы.

– Еще одна причина – солидарность, граничащая с порукой. Гейерсберги от века убивали дичь всеми возможными способами и не могли не восхищаться Черными охотниками, невзирая на их бесчинства.

– Неужели?

Подавшая голос Ивана выглядела искренне удивленной.

– Они были чудовищами, но охоту возвели в ранг искусства, о них и сейчас ходят легенды. Черные охотники будто бы могли учуять запах человека, совсем как лесные хищники. В те времена говорили не «запах человека», а «запах еврея»…

– Предположим, хозяева здешних мест спрятали Оскара Дирлевангера. Что было дальше? – спросил Ньеман, которому надоела роль пассивного слушателя.

Шуллер в ответ сделал неопределенный жест, давая понять, что они вступают на зыбкую почву догадок и предположений. «Можно подумать, все сказанное следует воспринимать серьезно!» – мысленно усмехнулся майор.

– Дирлевангер, надо думать, долго не протянул, – заключил патологоанатом. – Слишком много пил, баловался наркотой, болел и умер, забившись в какую-то нору, но Гейерсберги взяли на вооружение его… методу.

– О чем вы?

– Я не поленился, провел изыскания и нашел в старых газетах и выступлениях борцов за права трудящихся претензии к клану VG.

– Какого рода?

– Им всегда ставили в вину «старорежимные» методы борьбы с профсоюзами. Слишком жестокие методы. У VG очень эффективная служба безопасности и поддержания порядка, ее сотрудники вступают в дело во время забастовок и митингов. Утверждают, что они используют охотников и браконьеров. К их лесам лучше не приближаться. Егеря Гейерсбергов не слишком обходительны.

– Я слышал все эти истории, – вмешался Кляйнерт. – Доказательств никто никогда не предъявлял. В Германии с законом не шутят!

Шуллер поднял руки, развернув их ладонями к майору, как будто хотел успокоить.

– Я всего лишь излагаю прочитанное, – сказал он.

– Бо́льшая часть – выдумки журналистов, – с недовольным видом заметил Кляйнерт.

Ньеман почувствовал, что пора давать задний ход:

– Спасибо, доктор. Я пока не знаю, чем нам поможет ваша информация, но этот дохлый пес – первая конкретная улика.

Рыжебородый врач спросил, кивнув на собаку:

– А с этим что делать?

– Сохраните его для нас… свеженьким, он – вещественное доказательство.

– Доказательство чего?

Кляйнерт проигнорировал вопрос.

Ньеман улыбнулся и сказал:

– Я и сам хотел бы это знать.

24

Ньеман шел по черному песку. Смоляному и зыбучему.

Они начинали с убийства богатого наследника, подозревая финансовые интересы или личную месть, а теперь на них свалилась нацистская банда зомби. Невозможно.

Исследователи во дворе Института Макса Планка как ни в чем не бывало возились со своими «разлагаемыми живыми организмами», словно хотели подтвердить, что допрос был всего лишь дурным сном.

Особенно нелепо выглядели женщины. Эти сверхобразованные создания, наверняка способные составить генетический профиль океанской частицы, опираясь на одну-единственную иголку морского ежа, стирали на воздухе белье домашним мылом. «Мохнатые» подмышки, никаких лифчиков под футболками – ну точь-в-точь товарки Жервезы из романа Золя.

– Майор!

К ним бежал рыжебородый садовый гном Шуллер.

– Есть кое-что, способное вам помочь…

Задыхаясь и отпыхиваясь, он протянул Ньеману желтый стикер.

– Местный заводчик собак.

Кляйнерт оказался шустрее и прочел первым.

– Вернер Реус? – воскликнул он, прочитав. – Да он же законченный псих!

– Может, и так, – обиженно ответил Шуллер, – но специалиста лучше его в округе нет. Если кто-то разводит рёткенов, он наверняка в курсе.

Потрясенный комиссар отдал листок Ньеману.

– Удачи, – пожелал гном и пошел назад в лабораторию.

Полицейские вышли за стену, и взгляду Ньемана открылся неожиданный кадр. Полдень еще не наступил, но собиравшаяся гроза «доедала» день, и серебристый ртутный свет заливал равнину. Где-то недалеко шумели листья кипарисов, совсем как тибетские молитвенные флажки. Фантастический вид взбодрил сыщика.

– Хозяйство Реуса находится в двадцати километрах отсюда. Вы идете? – спросил Кляйнерт.

– На псарню, набитую перевозбужденными кобелями? – Ньеман криво улыбнулся. – Ну уж нет, благодарю. С вами поедет Ивана. Встретимся здесь, когда освободитесь.

– А вы чем займетесь? – изумилась хорватка. – Куда направитесь?

Ньеман открыл дверцу «вольво»:

– Когда на поверхность всплывает прошлое, самое время поинтересоваться предками.

25

– Мне очень нравится ваше имя.

«Ну вот, – подумала она, глядя на дорогу, – сейчас начнется пятнадцатиминутка соблазнения по-немецки. Ужас какой…»

К слову сказать, она терпеть не могла свое имя. Ее всегда принимали за героиню русского романа, которая годится лишь на то, чтобы броситься под колеса поезда, пришедшего из Владивостока. Она – хорватка, черт побери! Она пережила нападение отца, пытавшегося прибить ее домкратом, не погибла при бомбежках в Сербии, снайперы не застрелили ее в Сараеве, не погубила убойная наркота в юные годы, так при чем здесь самоубийственные страсти девятнадцатого века?

– Оно хорватское, – нейтральным тоном сообщила она.

Обычно такой ответ усмирял пыл поклонников. На ум сразу приходили груды костей, варвары в полевой форме, умирающее от голода население. Ивана удивлялась: почему люди не вспоминают Дубровник и пляжи Адриатики, как получается, что образы войны всегда довлеют над воображением человека?

Кляйнерт молча кивнул – он был сосредоточен на дороге. Словно управлял дроном, несущим ракеты «в подарок» талибам.

Ивана злилась на Ньемана за то, что бросил ее на съедение. Расследование принимает безумный оборот, а она сопровождает немецкого мушкетера! Ну вот куда он отправился? «Расспросить предков». Лейтенант достаточно хорошо знала своего шефа и догадывалась, что Ньеман поехал к Францу, старому одинокому дядюшке, который «отшельничает» в замке с башенками.

Почему он не взял ее с собой?

– Давно работаете с Ньеманом?

– Несколько месяцев, но знакомы мы много лет, – не вдаваясь в детали, ответила Ивана. – Он был моим преподавателем в полицейской школе.

– Не представляю его в роли ментора.

– Почему?

– Он необычный человек, согласны?

Гроза приближалась – и никак не могла разразиться, все вокруг потемнело, но время от времени солнечный луч взрезал тело туч, и горизонт становился серебристым.

– Он лучший полицейский из всех, кого я знаю! – Ивана кинулась на защиту обожаемого шефа. – Он руководил несколькими бригадами в Париже и был тяжело ранен в ходе расследования под Греноблем. А когда поправился, пошел преподавать полицейскую науку будущим лейтенантам.

– Он мог бы вернуться на какой-нибудь ответственный пост.

– Возникли проблемы… – Ивана колебалась, стоит ли продолжать. – Его методы не всегда устраивали начальство.

Кляйнерт в ответ только хмыкнул.

– Вы ничего о нем не знаете. – Ивана напряглась. – Повторюсь: он – лучший!

Немец понял намек: не лезь куда не просят, не дави, отстань! Он съехал на узкое ответвление главной дороги. Деревья сплелись над ней верхушками, образовав не пропускающий света тоннель. Внезапно стало совсем темно. Время от времени в просветах между стволами мелькали поля, пастбища, загоны со стоящими на приколе сельскохозяйственными машинами, уткнувшимися в черную землю стальными зубьями ковшей.

Зрелище было мирное и величественное, но от этой красоты – слишком необъятной, слишком натуральной – лейтенанту Богданович становилось не по себе. Горло свело судорогой, она задохнулась… как нормальные люди от выхлопных газов. Привычной средой обитания для нее была городская вонь.

Кляйнерт то и дело поглядывал на Ивану – искал и не находил новую тему для разговора. «Ну и тугодум, – мысленно усмехнулась француженка, – так напрягся, что мозги скрипят, как арахисовая скорлупа!»

Она решила помочь комиссару и, не оригинальничая, заговорила о работе:

– Есть новые мысли насчет места вчерашнего преступления?

– Вряд ли это можно назвать местом преступления…

– Вы меня поняли.

– Нового нет ничего. Ни по месту, ни по Юргену. Ни следов, ни отпечатков, разве что несколько примятых травинок. Это необъяснимо. Человек, которого заметил Ньеман, просто испарился.

По тону Кляйнерта Ивана поняла: теперь он верит Ньеману, а накануне ночью, в лесу, был до крайности скептичен.

– Что дал осмотр окрестностей?

– В такой час? В лесу, который является собственностью Гейерсбергов? Из всех свидетелей у нас только егеря да охранники, а они ни черта не видели. Все в точности как с Юргеном – никаких следов, ни одного свидетеля, не захочешь, а поверишь в призраков…

Ивана прижалась затылком к подголовнику и закрыла глаза: пусть взгляды Кляйнерта ласкают ее, как солнечные лучи на пляже.

Звонок мобильника не позволил ей насладиться ролью Спящей красавицы. Она ответила, уверенная, что это Ньеман, но ошиблась и услышала молчание, то самое, что душило ее по утрам, как могучий боа-констриктор, молчание человека, с которым она не рассталась бы за все сокровища мира.

Ивана спрятала телефон в карман, молясь, чтобы Кляйнерт не заметил, как она расклеилась.

Фотографию на дисплее он точно успел разглядеть.

– Проблемы с дружком?

– У меня нет дружка… – отрезала Ивана.

– Простите… показалось…

Она резко повернулась, придвинулась почти вплотную и спросила:

– Ну а вы, герр комиссар?

– Что – я?

– Вы женаты?

Кляйнерт изменился в лице:

– И отец двух детей. Женат двадцать два года. Я рядовой провинциальный функционер. Мелкий и мало кому интересный.

Ивана, желавшая своим вопросом всего лишь подначить коллегу, не ожидала подобной реакции. Она выдала себя, не сумела скрыть удивления. Придурок провел ее, разыграв холостяка без кольца на пальце.

– Я никогда не ношу его на работе, – сказал Кляйнерт, угадав ее мысли.

– Очень практично, если собрался развлечься со свидетелями.

– Не будьте злюкой.

Она покачала головой. «Чертов наглец! Хорошо хоть не сказал: Умейте проигрывать красиво…» Иване пришлось, хоть и нехотя, признаться себе, что некоторые надежды она на прекрасного комиссара возлагала. Ирония первого взгляда: считаешь себя единственной и неповторимой, думаешь, что тобой заинтересовались, а потом обнаруживаешь, что ты и впрямь одна-одинешенька.

Пейзаж совершенно изменился. Исчезли сторожевые ели, создававшие гармонию порядка. Им на смену пришли деревья с тонкими ветвями и торчащими из земли корнями, переплетенными в судорожном объятии.

– Так и будете молчать? – подхалимским тоном спросил Кляйнерт.

Ивана достала сотовый, нашла номер и сунула экран ему под нос. Красивый молодой человек улыбался в объектив. Загорелый, черноглазый, веселый. Кудри разметал встречный ветер… Такое вот смешливо-радостное лицо бывает однажды у всех жителей планеты: каждый хоть раз в жизни улыбался подобным образом и чувствовал себя легким, как воздушный шарик…

На лице Кляйнерта появилась страдальческая гримаса.

– Вы сказали мне, что свободны… – пробормотал он.

– Это не мой дружок, – сказала Ивана, которой уже стало неловко за свою мелкую месть.

Кляйнерт попробовал улыбнуться. Получилось плохо. Он перестал понимать что бы то ни было.

Ивана убрала фотографию с экрана, вернулась к карте и сообщила:

– Подъезжаем…

26

Надпись на щите, укрывшемся в зарослях у въезда на дорогу, гласила: ВЕРНЕР РЕУС. СОБАЧИЙ ПИТОМНИК.

Целый километр ям и бугорков остался позади, подвеска машины Кляйнерта с честью выдержала испытание. В каком-то смысле эта гонка с препятствиями поставила им мозги на место, и на пыльную псарню они вошли как два истинных профессионала, твердо намеренных вытрясти правду из маргинала, который уже тысячу лет жил на краю света, среди четвероногих, и, судя по всему, по людям не скучал.

Вернер Реус стащил в свое убежище все проржавевшее дерьмо, загрязняющее города. Колеса, бамперы, кузова служили укреплениями его королевству, обмотанному колючей проволокой. Земля, жидкая и черная, пропиталась ядами – бензином и машинным маслом – и уже не могла вернуться в первозданное состояние.

Они вышли из машины, и их окутал запах хищников, животная вонь, перебивающая все остальные запахи. Ноздри слипались сами собой, как под водой. Альтернатива была проста: апноэ или рвота.

Решетки высотой не больше полутора метров образовывали аллеи, наполненные заливистым лаем и рычанием. Маленький бидонвиль, населенный короткошерстными животными с заостренными мордами.

Позади загонов стояло похожее на склад здание с распахнутыми настежь дверями, генеральный штаб трущоб. Вернер наверняка внутри. Ладно, будем храбрыми и шагнем на территорию тьмы…

Они углубились в лабиринт из досок, решеток, стеновых блоков, клееной фанеры… Мускулистые кобели бросались на сетку, некоторые валялись в грязи, как кабаны, другие лежали на спине, подставив яйца солнечным лучам и задрав лапы вверх. Другие чесались, скреблись, пытались выбраться на волю, подкопавшись под ограду. Но лаяли все без исключения.

Ивану охватила жалость к этим псам, храбрым бойцам, не заслуживающим подобного обращения. В голове всплыла фраза из песни ее молодости «Right Where it Belongs»: See the animal in his cage that you built. // Are you sure what side you’re on?[25]

– Ваш собачник, – сказала она, чтобы скрыть эмоции, – не король гигиены…

– Когда сюда является санинспекция, Вернер достает ружье.

В конце последней аллеи тощий мужик в грязном комбинезоне мыл пластиковое ведро, стоя одним коленом на земле.

– Привет, Вернер. – Кляйнерт поздоровался по-немецки.

Ей придется сосредоточиться, чтобы ничего не упустить.

Мужчина окинул их презрительным взглядом и встал.

Пятидесятилетний Вернер был таким тощим, что даже в шоферском комбинезоне и резиновых сапогах напоминал скелет в костюме пугала.

Густая грива белоснежно-седых волос, очки в дешевой оправе, губошлепистый, в форме вантуза, рот дополняли портрет лучшего заводчика собак земли Баден-Вюртемберг.

Он подошел, обтирая руки о комбинезон.

– Весь этот бордель из-за вас… – произнес он вместо приветствия.

Глаза за квадратными стеклами метались, как рыбки в аквариуме.

– Из-за тебя… – уточнил он, наставив указательный палец на Ивану.

– Познакомься с лейтенантом Богданович из французской полиции, – сказал Кляйнерт, проигнорировав реплику Вернера.

– Ну и имечко… никогда бы не догадался…

Комиссар и бровью не повел, Ивана с ее «приблизительным» немецким могла лишь напряженно улыбаться.

– Самка… – пробормотал Вернер, не в силах избавиться от навязчивой идеи. – Полезно для моих деточек… Это их возбуждает…

– Мы можем поговорить пять минут?

Собачник резким движением закрутил кран. Постоял к ним спиной, бурча что-то себе под нос. Собаки совсем распоясались, некоторые издавали такие высокие звуки, что ушам было больно.

Вернер молниеносным движением подхватил с земли обрезок трубы и начал что было сил колотить по загородкам.

– SCHNAUZE!!![26] – выкрикнул он.

Ивана догадалась, что Реус приказал им заткнуться. Он погрозил питомцам дубинкой и вернулся к посетителям, не спуская выпученных глаз с француженки.

– Они бесятся из-за твоего запаха. У тебя, часом, не месячные?

Она не убрала с лица улыбку, хотя больше всего на свете ей хотелось достать из кобуры «зиг-зауэр».

– Продолжай в том же духе, – вмешался Кляйнерт, – мы с удовольствием задержим тебя за грубое нарушение общественного порядка.

Собачнику такая перспектива явно не улыбалась, он достал из-за уха мятую сигарету и сунул ее в рот:

– Сюда…

Он пошел к складу, обогнул его, миновал гаргулью, наполненную черной водой и омерзительными на вид отходами. Ивана петляла, как будто играла в классики между открытыми вентиляционными люками.

За складом оказалось относительно тихо, хозяин псарни прикурил и спросил:

– Так что вам нужно, ребята?

– Этой ночью на графиню фон Гейерсберг напал рёткен.

– Исключено!

Иване надоело ходить вокруг да около, и она ринулась в атаку:

– Труп собаки перевезли на ферму Филиппа Шуллера.

Вернер изобразил удивление: «Эта самка что, умеет говорить? Ну уж точно не по-немецки!» Он медленно выдохнул дым, сплюнул и посмотрел на тлеющий кончик сигареты.

– Вы ошиблись, рёткенов в Европе нет с последней войны.

Кляйнерт спросил, проигнорировав его замечание:

– Не слышал, может, кто-нибудь занялся разведением поблизости?

Очкарик зажал самокрутку зубами на манер сигариллы.

– Я тридцать лет развожу псов. Ни один щенок в округе не появится на свет втайне от меня. Говорю тебе, рёткенов больше нет.

Ивана достала из кармана телефон, вывела на экран фотографию тела собаки на прозекторском столе и протянула Вернеру. Тот наклонился над мобильником, держа очки двумя руками.

– Дьявольщина… – проскрипел он.

– Подумай, Вернер, – снова вступил в разговор комиссар. – Откуда мог взяться подобный пес?

– Была одна история… давным-давно… В округе ходили слухи о рёткене…

– Рассказывай.

Вернер потер ладони.

– Двадцать лет назад на землях Гейерсбергов обосновались цыгане.

– Где именно?

– Не знаю, но егеря велели им убираться. Те послали их куда подальше – и совершили роковую ошибку: граф взбесился и спустил на них свое войско.

Ивана и Кляйнерт переглянулись: они слышали о службе безопасности от Шуллера.

– Который из графьев? Фердинанд? Герберт? Франц?

– Фердинанд. Герберт тогда уже умер, а Франц никогда не вмешивался в подобные вещи.

Заводчик щелчком отправил окурок в горьковато-соленую лужу и спрятал руки в прорезях комбинезона. Собаки успокоились: лай превратился в скулеж, вой, писк и множество других звуков.

– Продолжай.

– Не знаю, как все было, но одну малышку сожрали.

– Собаки?

– Ну не люди же…

– Это были рёткены?

Вернер пожал плечами:

– Своими глазами не видел, но описание соответствовало. В любом случае тех псов растили как убийц. Знаете, как говорят: каков хозяин, такова и собака…

– В первый раз слышу, – съязвила Ивана. – И что за философ сказанул такое? Вы?

Реус снова сплюнул, едва не попав лейтенанту на ботинок.

– Уматывайте отсюда. Мне не до вас. Да и собачки мои не любят запах течных двуногих…

На этот раз Кляйнерт спустил очкарику грубость и задал следующий вопрос вслед уходящему к клеткам Реусу:

– Те цыгане все еще здесь?

– Ищите, – бросил Вернер через плечо, – может, и обрящете.

Полицейские почти бегом последовали за хозяином псарни и догнали его у распахнутой двери сарая. Вернер взял замызганную металлическую тачку.

Они шагали между загонами с угомонившимися собаками. Ивана рискнула приглядеться к ним повнимательнее. Черные, пятнистые, двухцветные. Короткая жесткая шерсть. Идеальная мускулатура.

Ни один пес даже отдаленно не напоминал рёткена. Приземистый, совершенно квадратный кобель стоял на задних лапах и энергично терся о звенья сетки.

Она крикнула:

– Эй, Вернер!

Очкарик обернулся. Ивана указала пальцем на готового «взорваться» зверя:

– Каков хозяин, такова и собака!

27

Ивана Богданович любила все записывать. Несмотря на свои манеры веганской панкушки, катастрофическое детство и саморазрушительную молодость (а может, благодаря всему этому, вместе взятому), маленькая славянка была очень педантичной. Она сортировала, отмечала, распределяла по категориям и была в этом деле неподражаема.

Прошлой ночью, еще потрясенная нападением собаки в гребаном графском парке, она все-таки кое-что накопала о несчастных случаях на охоте и экономических интересах и ставках группы VG. А потом просунула составленное досье под дверь Ньеману вместе с дурацкой запиской насчет его четырехколесной «возлюбленной».

Разъярившийся Ньеман и не подумал открыть папку ночью и теперь, ведя одной рукой машину к замку «господина графа», он листал странички, которые ей удалось напечатать (одному Богу ведомо где!).

Ивана выяснила, что в случае смерти Лауры их с братом состояние вольется в достояние клана, чьи размеры поражают воображение, то есть обогатятся и оба кузена, и старый дядюшка Франц, которого он собирался допросить. При таком богатстве не убивают за несколько лишних миллиардов, тем более таким способом…

Ивана составила полный список гостей той пресловутой охоты (фамилия, профиль, отношения с Юргеном, возможные мотивы…), перечитала протоколы опросов, выискивая малейшие нестыковки в показаниях, вынуждена была признать, что это тупик. Ни один человек, присутствовавший на ужине в охотничьем павильоне, не мог сотворить ничего подобного.

Лейтенант Богданович не поленилась составить генеалогическое древо двух последних поколений Гейерсбергов – отцов: Фердинанда, Франца, Герберта, родившихся в пятидесятые; и детей, появившихся на свет в восьмидесятых-девяностых: Макс и Удо были сыновьями Герберта, погибшего в 1988 году на Гренадинах, Юрген и Лаура происходили от Фердинанда, умершего от рака в 2014 году. Франц никогда не был женат и не имел детей, что, скорее всего, было связано с его инвалидностью.

Так в чем же дело? Кто прикончил Юргена?

Сейчас Ньеману следовало сосредоточиться на Франце Карл Хайнце фон Гейерсберге. По информации Иваны, он был эксцентричным семидесятидвухлетним заложником идеи. Орнитолог по образованию, он никогда не работал, жил на дивиденды и имел единственную страсть – природу. Почетный член Фонда защиты дикой природы (WWF), он участвовал в разработке Рамсарской конвенции 1971 года о водно-болотных угодьях и написал множество научных трудов о птицах этой специфической среды.

Он основал в Баден-Вюртемберге несколько крупных фондов и ассоциаций защиты птиц, фауны и флоры. Он, и только он, хранил леса Гейерсбергов и превратил земли клана в своего рода лабораторию под открытым небом.

Ньеман кинул папку на сиденье и сосредоточился на дороге. Он уже полчаса ехал вдоль озера Титизе – замок графа находился на севере, напротив угодий Института Макса Планка. Стеклянный Дом остался на востоке, среди хвойных деревьев и влажных полян.

Сыщик, в отличие от Иваны, ценил прелесть природы. Иногда. Ему надоели елки, шале и серые воды. Был и усугубляющий фактор: ребенком он проводил летние каникулы недалеко отсюда, у родителей отца, по другую сторону Рейна, рядом с небольшим городком Гебвиллером. И воспоминания о том времени сохранил не самые лучшие…

Последний вираж нарушил спокойное течение мыслей майора. Он уже какое-то время поднимался наверх, пробираясь между лесом и солнцем, и вдруг увидел впереди замок, встречи с которым ждал с самого приезда в Германию.

В конце девятнадцатого века немецкие монархи и аристократы подхватили странную болезнь – синдром укрепленного феодального замка. Они заказывали архитекторам красивые новые крепости с башенками и зубчатыми стенами, и те, вдохновляясь средневековыми канонами красоты, перегружали свои творения деталями. Лучшим (или худшим) образчиком неоготического стиля был замок Нойшванштайн Людвига Второго Баварского, настолько нереальный, что Уолт Дисней сделал его логотипом своей компании.

Над темными соснами вырисовывался другой – белоснежный – образчик этого рода безумия. Замок Гейерсбергов походил на ракету на стапеле. По верху каждого фасада струились каменные кружева, на террасах горгульи танцевали танго с грифонами, башни, слишком высокие, слишком островерхие, возвышались над всем ансамблем.

Он доехал до рвов с водой, защищавших логово Гейерсбергов, преодолел подъемный мост и попал во двор, где увидел продолжение эстетического бреда. Портал в виде круглой арки, романские крестовые своды, витражные окна…

Ньеман вылез из машины и сделал несколько шагов. Под ногами скрипел гравий, журчали фонтаны, исполняя изящную, хотя и чересчур претенциозную симфонию. На центральном крыльце его уже ждал мажордом.

Сыщику пришлось ждать в просторном холле, у подножия мраморной лестницы, которая вела на верхние этажи. Ньеман заранее договорился, и его должны были встречать. Он обернулся, услышав жужжание автоматического инвалидного кресла, и подумал, что здешний «феодал» вряд ли удивит его необычными откровениями.

Франц Карл Хайнц фон Гейерсберг напоминал профессора Ксавье, ментора-телепата из фильмов о Людях-Х. Не просто напоминал – был точной его копией. Совершенно лысый, лицо костистое, болезненное, глубоко посаженные глаза, высокие скулы, челюсти, как у крокодила… У этого человека не было ни одной общей черты с Лаурой Великолепной и Юргеном Рыжим. «Ничего удивительного, – сказал себе Ньеман, – он всего лишь дядюшка, мертвая ветвь на семейном древе».

Они представились друг другу – очень коротко, по-деловому, – и Гейерсберг предложил:

– Сегодня на редкость солнечный день, давайте выйдем на воздух.

Ньеман последовал за коляской через огромный зал, не имея возможности как следует разглядеть мебель, гобелены, охотничьи трофеи, декор из кованого железа. Они вышли на другую террасу, нависавшую над французским парком. Повсюду была расставлена кованая, выкрашенная в белый цвет мебель в стиле «Relais&Chateau».

– Прошу, садитесь.

Франц фон Гейерсберг уже устроился за круглым столом, по праву заняв лучшее место. Ньеман сел спиной к парку – сейчас ему было не до красот.

– Хотите кофе?

Не дождавшись ответа, граф позвонил в старинный колокольчик, последовала пауза, заполненная щебетом и чириканьем птиц и хрустальными голосами фонтанов, потом появился мажордом с серебряным подносом. Они молча пили кофе из белых чашек с золотой каймой, атмосфера была спокойная, без малейшей враждебности. Дуайен группы VG был вполне расположен к майору французской полиции. Он сказал, поставив чашку на стол:

– Ну что же, давайте сыграем в вопросы и ответы.

28

Он продолжил, не дав гостю даже открыть рот:

– Надеюсь, вам нравится в Стеклянном Доме?

Ньеман осторожно избавился от хрупкой чашки, постаравшись сделать это как можно изящнее.

– Конечно, ваша племянница очень гостеприимна.

– Вам известно, что Лаура – еще и моя крестница? Я отношусь к ней как к дочери…

«Старикан решил не ходить вокруг да около, – подумал сыщик. – Другой бы спорил, но не я…»

– Вы так же относились к Юргену?

– Юрген…

Франц повторил имя племянника задумчивым тоном, но лицо его при этом сморщилось, как гуттаперчевая маска. Он превратился в хищного двойника профессора Ксавье: орлиный нос, цепкий взгляд, поза (пусть и вынужденная, продиктованная коляской) дремлющего грифа, спрятавшего голову под крыло.

Пауза затянулась, потом старик распрямил плечи и посмотрел Ньеману в глаза.

– Конечно, – заявил он безапелляционным тоном. – Юрген был взбалмошен, непредсказуем, но я любил мальчика ничуть не меньше, чем его сестру.

– Что именно вы называете взбалмошностью?

– Бросьте, вы наверняка слышали о некоторые его… вкусах?

– Мы не считаем, что смерть вашего племянника как-то с ними связана. Мне нужно знать, был ли Юрген странным в обыденной жизни?

Франца озадачил вопрос полицейского, и Ньеман пояснил:

– Я говорю о скачках настроения, высокомерных замечаниях, резкой, нелицеприятной реакции на окружающих, которые могли бы стать причиной враждебного к нему отношения.

– Юрген «стоил» порядка пяти миллиардов евро, и если у него были враги, то уж точно не потому, что он часто вставал не с той ноги.

– Я имел в виду не деньги. Варварский способ убийства, необычность мизансцены на месте преступления подразумевают скорее глубоко личный мотив, очень старый гнев. Месть.

– Месть?

В зеленых глазах Франца полыхнул неистовый огонь.

– Это всего лишь гипотеза, – счел нужным добавить сыщик.

Аристократ в ответ неодобрительно дернул шеей. Чего еще ждать от рядового французского легавого…

– Расскажите мне об отношениях между Лаурой и Юргеном, – попросил Ньеман, чтобы отвлечь графа.

– Они были неразлучны. Во всем друг друга поддерживали…

Это Ньеман уже понял.

– Даже когда выросли?

– Между ними не было места секретам и умолчаниям.

Майор подумал об обмене сексуальными партнерами, который практиковали брат с сестрой, но решил не атаковать эту тему «в лоб».

– Оба не состояли в браке и не имели официальных спутников – насколько нам известно. Могла их родственная близость мешать налаживанию семейных отношений?

Франц сделал кому-то знак, и мажордом вернулся с кофейником.

– Рискую повториться, – сказал граф, – и все-таки: истинно богатые люди изолированы от общества. Все были очень милы с Юргеном и Лаурой, но кому они могли доверять? Разве что друг другу.

– А Максу и Удо?

Граф резко махнул рукой, как будто сметал со стола крошку:

– Они – совсем другая история.

– Какая именно?

– Нечто вроде вывернутого наизнанку аргумента Паскаля[27]. Все дозволено. Если Бог существует, Он меня простит. Если нет – уж я этим воспользуюсь.

Ньеману никогда не пришло бы в голову связать аргумент Паскаля с двумя давешними болванами.

– Для меня это слишком сложно.

– А мне хорошо известна эта полицейская техника – прикинуться простаком и усыпить недоверчивость противника, – хмыкнул немец.

Ньеману не хотелось изображать этакого лейтенанта Коломбо, но ему было жалко времени на спор. Пора слегка раздражить хозяина замка.

– Я слышал, Юрген и Лаура вели дела очень жестко.

– Кто это сказал? Сотрудники? Конкуренты? Профсоюзные активисты?

Франц поставил чашку на стол:

– Вам известна натура человека, майор. Хозяева – всегда негодяи… для тех, кто на них работает. Знаете, что говорил Черчилль? «Глава предприятия – или человек, которого нужно убить, или дойная корова. Мало кто видит в нем лошадь, тянущую плуг».

Ньеман не собирался обсуждать подобные сюжеты с миллиардером и любителем птиц.

– Впрочем, это я к слову. Беседовать со мной о группе VG бессмысленно, я никогда не был в числе управляющих – не имел вкуса к деловой активности, так сказать.

Гейерсберг издал неприятный высокомерный смешок, каким ставят на место забывшихся плебеев.

– По правде говоря, я ни к чему не имел склонности…

– За исключением природы.

– Верно, – согласился граф.

– Гейерсберги всегда были охотниками. Но не вы. Верно?

Франц кивнул – эта тема его интересовала.

– Я теперь иначе понимаю экологию, а когда-то… охотился. И вот что из этого вышло… – Он крепко сжал подлокотники инвалидного кресла.

Ньеман поежился:

– Вас ранили на охоте?

– Я был молод, а мой брат еще не стал блестящим стрелком, – сказал граф с интонацией фаталиста.

Франц посмотрел на сыщика, и тот угадал в его глазах усмешку.

– Впрочем, я могу ошибаться: не исключено, что ему уже тогда не было равных…

– Хотите сказать… – Ньеману стало не по себе. – Он ранил вас намеренно?

– Одна из его пуль сделала меня калекой. – Старик махнул рукой. – Но это дела давно прошедших лет…

Майор принял информацию к сведению, посчитав ее крайне важной. У старого филина есть капитальный мотив, он наверняка ненавидел Фердинанда, хотя мстить решил поздновато, и не отцу, а детям.

– Почему вы ничего не говорите о нападении на Лауру? – Франц резко сменил тему, уставившись на Ньемана маленькими глазками.

– Я собирался, но…

В этот момент со стороны другого двора донесся скрип шин по гравию. Звук был такой, словно кто-то швырнул полную лопату камешков в фасадные виражи.

Хлопнула дверца.

В следующую секунду на террасу влетела Лаура фон Гейерсберг.

29

– Какого черта вы тут делаете?!

Разгневанная, с раскрасневшимися щеками, она напоминала героиню волшебной сказки: большие черные глаза, грациозная шея, водопад темных волос, – но скорее Белоснежку или Малефисенту, чем Золушку.

У Ньемана сработал рефлекс, он встал:

– Изучаю окрестности.

В стеганой пуховой жилетке, спортивных брюках и черных сапогах Лаура напоминала спешившуюся всадницу. Она подошла совсем близко и вцепилась в сыщика взглядом:

– По какому праву вы допрашиваете моего дядю?

Снова захрустел гравий, синий луч мигалки с крыши полицейской машины метнулся по деревьям: графиня явилась не одна – под охраной немецкой полиции.

Ей ответил «старый дядюшка» Франц:

– Мы просто беседуем, дорогая.

Его объяснение только подогрело ярость Лауры.

– Что вы вынюхиваете, что ищете, в конце-то концов?! – прошипела она сквозь зубы. – Не успели явиться – и сразу разворошили дерьмо…

Ньеман не понимал, чем вызван такой выплеск агрессии. Франц подъехал к племяннице:

– Не волнуйся так, мой ангел…

Графиня обогнула кресло-каталку, взяла плед с железного стула и прикрыла плечи старика.

– Вернись в дом, простудишься, – сказала она, поцеловала его в лоб и сделала знак невидимой сиделке, которая мгновенно материализовалась на террасе.

Франц не стал спорить:

– Был счастлив познакомиться, майор.

– Взаимно… – Ньеман поклонился.

Лаура заслонила от него старика, ее огромные черные глаза излучали ненависть. Никто не любит полицейских…

В течение всего нескольких часов перед ним предстали три разные Лауры. Гламурная светская дама в трауре, хозяйка замка, неслышным шагом, как призрак, идущая по парку, и фурия, защищающая свою семью от чужака.

– Не хотите объяснить, что происходит? – спросила она, скрестив руки. – Насколько мне известно, вчера преступник был у вас в руках!

– Вы правы, – примирительным тоном ответил сыщик. – Но Краус не убивал вашего брата.

– Появились новые детали?

– Мы полагаем, речь идет о мести. Кто-то очень зол на вашу семью за нечто, случившееся в прошлом, почти наверняка на охоте…

– И вы решили расспросить Франца в надежде, что он выведет вас на след неизвестного? Его, почти всю жизнь просидевшего в инвалидном кресле?!

Ньеман с трудом сдерживал желание коснуться ладонями ее пылающих щек.

– Именно так, графиня, – сказал он, постаравшись, чтобы голос звучал спокойно. – Франц рассказал мне о своем «несчастном случае» на охоте…

– Меня тогда еще не было на свете.

– Это не меняет того факта, что у вашего дяди есть очень весомый мотив.

– Не понимаю…

– Франц мог убить Юргена, чтобы отомстить брату. Постфактум.

Губы графини дернулись, она побелела, и сыщик понял, чего ей стоило не залепить ему с ходу пощечину.

– Идемте, – приказала она.

В холле она начала подниматься по лестнице, держась за мраморные перила, и почти взлетела на второй этаж. Задыхающийся Ньеман шел следом, пытаясь не отставать.

Она обернулась и остановила его взглядом. Сыщик уже понял, что Лаура решила представить ему «семью»: на противоположной стене висели большие портреты в манере Гейнсборо.

– Дитрих фон Гейерсберг, – объявила она голосом шпрехшталмейстера. – В начале двадцатого века владел и правил всем югом земли Баден-Вюртемберг. Имел обыкновение уничтожать целые деревни, чтобы расширить «свой» лес, то есть охотничьи угодья.

Решив угодить графине, Ньеман вгляделся в суровое лицо. Непримиримый вид, тонкие усы, галстук Аскот[28]. Одетый в пиджак по моде Бель Эпок, с часами в кармашке жилета, он олицетворял ту Пруссию, которую терпеть не могли французы.

– Люди Дитриха поджигали дома, чтобы «убедить» фермеров уйти с насиженных мест. Наш клан всегда предпочитал животных людям. А если быть совсем точным – удовольствие убивать их…

Лаура спустилась на несколько ступенек, Ньеман сделал шаг назад и оказался на уровне следующего портрета.

– Великий Клаус, – ироничным тоном продолжила «экскурсию» Лаура. – Был очень близок к нацистам. Активно способствовал развитию автомобильного парка вермахта.

На холсте в коричневато-золотистой раме был изображен крепкий широкоплечий мужчина во фланелевой куртке. Квадратная челюсть, напомаженный ежик волос, нафабренные усики… Похож на актера первых лет звукового кино. Этот человек если и открывал рот, то лишь для того, чтобы «пролаять» приказ по-немецки.

– Ходили разговоры, что он не раз устраивал охоту с евреями в качестве дичи… Симпатичный господин, не правда ли?

Идеальный момент, чтобы завести разговор о Черных охотниках. Именно «великий Клаус» после войны протянул руку помощи Оскару Дирлевангеру. Нет, всему свое время. Пусть графиня продолжит маленькую, устроенную лично для него экскурсию.

– Вольфганг, мой дед. Улыбчивый, все понимающий, но легко отдающий приказ стрелять боевыми патронами по дальнобойщикам… Идеальный капитан промышленности Западной Германии пятидесятых годов.

Аккуратный пробор, очки в роговой оправе, обаятельная улыбка, доброжелательное внимание к окружающим пополам с неискоренимым равнодушием. В этом Гейерсберге угадывались мания величия и непомерное честолюбие как составляющие крови.

Лаура перепрыгнула через несколько последних ступеней и приземлилась в холле, где господствовал последний портрет. Сорокалетний мужчина, коротко стриженный, в очках, с неожиданно мягким, рассеянным взглядом, совсем не подходящим к его высокому положению.

– Мой дорогой папочка. Он много сделал для воссоединения Германий, но сначала избавился от «неудобных» соратников, разоблачив их как шпионов ГДР.

Лаура снова скрестила руки, явно очень довольная своим музеем ужасов. Она выплеснула злость и успокоилась.

– Отличная галерея, – сподхалимничал Ньеман, – но я не понял, что вы пытаетесь доказать.

– Доказать? Нет! Я всего лишь хочу помочь вам понять, какой широкий выбор объектов возмездия вы имеете в семейке Гейерсберг. Половина Баден-Вюртемберга нас ненавидит, другая боится. Никто не придет на кладбище порыдать на наших могилах. Ищите в других местах, Ньеман, и не смейте больше беспокоить моего дядю!

Самое время для контрнаступления…

– Что вам известно о Черных охотниках?

Произведенный эффект превзошел все ожидания сыщика. Лаура изменилась в лице, стала бледной аж до синюшности. Не говоря ни слова, она прошла мимо него к ближайшей застекленной двери. Он испугался, что женщина сядет в машину и исчезнет, но обнаружил графиню на крыльце – она держала в дрожащей руке сигарету и пыталась прикурить.

– Так что там с Черными охотниками? – повторил он нейтральным тоном.

Лаура резко повернулась и выдохнула дым ему в лицо:

– Легенды. Нам семьдесят лет досаждают слухами о них. Якобы мой прадед спрятал этих мерзавцев и «реабилитировал» их на своих заводах. Что, не сумели найти подозреваемых получше?

Еще одно колечко дыма ему в рожу…

– Сегодня ночью на вас напал рёткен. Это была любимая порода Черных охотников.

– Он на меня не нападал.

– Потому что я подоспел вовремя.

– В Европе уже семь десятилетий нет собак этой породы.

– Одна появилась вчера в вашем парке. С клеймом зловещего батальона на ляжке.

Лаура отошла на несколько шагов, продолжая курить, и он подумал: «Вышел бы хороший портрет для мраморного холла, пусть бы висела рядом с папой…»

– Значит, вы переключились на охоту за призраками?

– Не шутите, Лаура! – Ньеман шагнул к графине. – Опасность, которая вам грозит, реальна. Думаю, вы следующая в списке.

Она бросила окурок и затоптала его, вложив в движение накопившееся раздражение.

– Найдите убийцу, Ньеман, и отстаньте от дяди. Навсегда.

Он поклонился. По непонятной причине ему сейчас нравилось разыгрывать карту почтительности и преклонения перед властной немкой.

Он покинул замок, подошел к «вольво» и, повинуясь рефлексу, оглянулся через плечо: Лаура исчезла. А вот Франц фон Гейерсберг смотрел на него из окна первого этажа.

30

Ивана никогда не видела ничего подобного. Весь город словно бы нарисовал художник-иллюстратор детских книг. Обычные дома здесь тоже были, но взгляд притягивали фахверковые стены, красные крыши с уступами и башенками. Плющ вился по стенам и цветным изгородям. На каждом углу звонили большие часы с золотыми стрелками, мимо все время ездил красный трамвай – на случай, если вы еще не поняли, что во Фрайбурге-им-Брайсгау Рождество правит бал каждый день.

Ивана испытывала восхищение и одновременно беспокойство. В ее душе не было ностальгии по миру детства, свойственной всем взрослым. При ней, конечно, упоминали волшебные сказки, но она не росла с томиками братьев Гримм и Шарля Перро. Маленькой Иване не рассказывали на ночь истории о принцессах и эльфах из книги с чудесными рисунками и буквицами на старинный манер. Отец учил ее читать по бутылочным этикеткам, мать вечно пряталась, боясь его кулаков, а после смерти родителей, в интернате, она имела право на полчаса телика перед сном!

В середине дня позвонил Ньеман, попросил найти отель во Фрайбурге, и лейтенант Богданович поняла: в Стеклянном Доме они больше не желанные гости. Ивана попросила о помощи Кляйнерта, и предупредительный немецкий коллега забрал их вещи и повез Ивану в центр города, на пешеходную улицу, обсаженную глициниями. Маленькая гостиничка с розовым фасадом и золотым котом у порога гостеприимно приняла ее.

Комиссар уехал «писать отчеты», оставив Ивану ждать ментора. Она устроилась у входа между двумя огромными горшками с геранью и закурила.

– Это и есть твой дворец?

Ньеман подошел бесшумно, напугав ее. Выглядел он вымотанным.

– Ну так что? – недовольно проворчал он.

Ивана сунула окурок в один из горшков, они вошли и поднялись в свои номера.

Лестница с лакированными перилами, бутафорские факелы на стенах…

В коридоре Ивана решилась подать голос:

– Красивый город, правда?

– Мне пришлось оставить машину и десять минут топать сюда пешком, – с обидой сообщил он.

Она не стала интересоваться продолжением программы, открыла дверь и обнаружила маленькую комнату, оклеенную обоями с пастухами и любителями пива. Высший класс!

Она разбирала сумку, когда в дверь постучали.

На пороге стоял Ньеман. Судя по выражению лица и черному пальто на плечах, в свой номер он даже не зашел.

– Идем, угощу тебя пивом.

31

Каждому из них было что рассказать.

Ивана узнала историю девочки, изуродованной рёткеном, Ньеман приобщился к семейной тайне, выслушав признание о том, как один Гейерсберг сделал другого Гейерсберга – родного брата! – инвалидом.

Оба факта имели весьма отдаленное отношение к убийству Юргена, но подкрепляли уверенность майора, что они вышли на след.

– На какой след? – растерянно спросила Ивана.

– Концы нужно искать в прошлом. Все дело в возмездии.

– А кто мститель? Франц?

– Этого я не говорил. Возможно, давнее несчастье на охоте не имеет ничего общего с нашим убийством.

– Я за вами не поспеваю, шеф.

– У этой семейки куча секретов. Очень старых секретов.

– Какого рода?

– Не знаю, поэтому нужно копать. И очень глубоко.

Ивана понимала, что это пустые слова, но была рада, что вернулся ее Ньеман. Немногословный интуитивист. Породистая ищейка, способная без устали преследовать преступника и сойтись с ним в схватке один на один…

Они медленно, как туристы, направились к пешеходному центру города. Все вокруг было новым, но казалось созданным в семнадцатом веке, в ту вневременную эпоху, когда мужчины носили кожаные лосины, а дамы – платья с кружевным корсажем.

Впрочем, внешность, как всем известно, обманчива.

Фрайбург-им-Брайсгау, университетский город, на сто процентов экологичный, настолько современный, что может служить примером для всей Европы. Биологически чистые продукты здесь продавались в супермаркетах, а передвигались все на велосипедах. Все во Фрайбурге работало на солнечной энергии, и компост был свой, местного производства, так сказать. Коляски, запряженные лошадьми, ездили по булыжной мостовой, стук тяжелых копыт разносился по округе, напоминая, что здесь чтят традиции.

Ньеман неожиданно свернул на одну улицу, потом на другую, как будто прекрасно знал этот город. Миновав маленькую площадь, они наткнулись на странный дом с ярко-красным фасадом, рифленым золотым декором и гаргульями на каждом этаже.

– Дом Кита, – торжественно провозгласил майор. – Кажется, здесь жил Эразм.

Ивана понятия не имела, кто такой этот Эразм, ей была известна только программа «Эразмус», позволяющая студентам учиться в других странах по обмену.

Лейтенант ждала продолжения, но ее шеф молчал.

– Странно… – рискнула прокомментировать она.

– Что именно кажется тебе странным?

– Этот дом с золотыми штучками.

Ньеман вздохнул и пошел прочь.

– Я облажалась? – спросила Ивана, догоняя его.

– Это дом из Суспирии.

– Дом из чего?

– Из фильма ужасов семидесятых годов режиссера Дарио Ардженто.

– Они снимали прямо в доме?

– Нет, только рядом.

– А почему он называется «Дом Кита»?

– Понятия не имею.

Вот уж действительно, ужас как интересно! Они снова свернули и попали на улочку, окаймленную желобом, по которому бежал ручеек. Ивана читала в путеводителе, что и эти канавки, и вода наделены магической силой: ступишь ногой – в этом же году выйдешь замуж… за жителя Фрайбурга.

Вспомнив лица красавчиков-велосипедистов, она незаметно макнула подошву в ручеек. Пусть потом не говорят, что она не старалась…

Пройдя вдоль канала, полицейские оказались на небольшой площади, окруженной плакучими ивами.

Ньеман отвел ветки, как занавес из бусин, и их взглядам открылось кафе с террасой, четырьмя чугунными фонарями и садовыми столиками.

Они заказали пиво.

Ньеман сидел, втянув голову в воротник, держа руки в карманах. Помолчав, он заговорил, глядя на воду.

– Это гениальный фильм… – Разговор продолжился с того самого места, на котором оборвался. Ивана по-прежнему не понимала, к чему ведет ее шеф. – Подростком я уже был одержим насилием. Своим собственным и чужим. Обожал фильмы ужасов. Таскался по плохоньким киношкам, смотрел, как льется экранная кровь. Мне часто казалось, что эта слишком красная кровь «из семидесятых» пропитывает бархатные кресла и капает на пол. Я паниковал, искал внутри себя выход, утешение… Выход я нашел, только став полицейским, а душевное равновесие обрел в борьбе с хаосом улиц и преступниками.

Ивана молча изумлялась эффекту, произведенному на майора Домом Кита, обычно он не был склонен откровенничать.

Им принесли холодное пенистое пиво, Ньеман сделал несколько глотков и продолжил:

– Меня спасли чужая жестокость и насилие. Я не нашел решения проблемы, но стал ее частью. Несколько лет назад я, кажется, получил ответ и одновременно понял: те, кто понимает, молчат.

«Вот поди разбери, о чем он…» Ивана точно знала одно – Ньеман изменился. Герненская история едва не стоила ему жизни и расшатала психику.

Кома, операция, выздоровление… Раньше Ньеман был энергичнейшим из людей, всегда первым наносил удар, даже если жертва уже не шевелилась. Апостол мгновенного возмездия, он был легавым в худшем смысле этого слова. Жестоким, непредсказуемым, плюющим на закон, но суперэффективным.

Теперь он вернулся. Кома вытянула из него всю грубость, как черная дыра свет. От былого Ньемана остался старый, вернувшийся из страны мертвых человек, которому предстояло доказать, что его рано сдавать в утиль.

Сыщик допил пиво и теперь смотрел на пустую кружку с явным удовлетворением, потом вдруг встал, бросил на стол банкноту и сказал:

– Накопай, что сумеешь, на Черных охотников, я хочу все о них знать.

Ивана изумилась:

– Но… А вы куда?

– Спать.

– Сейчас только шесть часов!

– Разбуди меня к ужину.

Он исчез за деревьями.

32

Шуллер хотел впечатлить французов рассказом о Черных охотниках.

Он слегка отдернул занавес, за которым скрывался ужас.

Ивана хорошо знала историю нацизма, считала, что любой полицейский, то есть любой человек, ненавидящий преступников, обязан досконально, во всех подробностях, изучить явление, бывшее самой страшной лабораторией человеческой жестокости.

Одной из «вершин» этой отвратительной хронологии была Катастрофа, Шоа, Холокост. За четыре года Айнзатцгруппы полиции безопасности и СД [29]уничтожили больше полутора миллионов человек.

Ивана вышла в Сеть и легко выяснила, что банда Дирлевангера была отдельным пароксизмом внутри пароксизма войны. Одна из статей называлась «Черные охотники: крайняя степень нацистского бесчестья». Лучше не сформулируешь.

Ивана устроилась с компьютером за маленьким столиком, куда постояльцы обычно кладут ключи и бумажник, и продолжила поиск, ошарашенная, почти завороженная, как обезьяна удавом.

Вдохновитель кошмара Оскар Дирлевангер – его фотографию они видели в лаборатории Шуллера – был идеальным, совершенным воплощением «нового немца». Первая мировая война сделала его инвалидом на сорок процентов (парализованная рука), но он сразу проявил себя как настоящий «пес войны», преступник и одновременно храбрец.

Возвращение к гражданской жизни давалось непросто: машина убийств работала на холостых оборотах. Офицер вермахта в тридцатые, Дирлевангер притягивал к себе проблемы. Его осудили за связь с несовершеннолетней (девочке было всего тринадцать), лихоимство и вымогательство, и он оказался в концлагере Вальдхайм.

Дирлевангера выпустили и реабилитировали, как только началась Вторая мировая война. У мерзавца сохранились надежные армейские связи, но главным козырем был его опыт. Гиммлер поставил его во главе бригады нового типа, спецчасти, набранной из преступников с охотничьим опытом, в том числе браконьеров, убийц с самым тонким нюхом.

В Польше и Белоруссии они воевали на свой, особый манер. Эти люди умели оставаться невидимыми в лесу, они проникали в окружение противника, достигая совершенства в искусстве травли и охоты…

Черные охотники были творцами геноцида. Они уничтожали еврейские гетто, терроризировали местное население, жгли деревни по четко отработанной схеме: загнать жителей в сарай или церковь и уничтожить всех разом, огнеметами. За один заход удавалось лишить жизни 10 000 гражданских, включая женщин и детей.

Черных охотников посылали на оккупированные территории якобы для поддержания порядка, но они становились фактором хаоса, насиловали и грабили. Этих вооруженных до зубов мерзавцев и убийц в военной форме защищал закон.

В какой-то момент их варварство обеспокоило даже нацистскую верхушку. Ходили жуткие слухи, что Дирлевангер якобы убивает еврейских женщин, а потом расчленяет тела на куски и варит вместе с кониной. Зачем? Делает мыло!

Но нацисты считали жителей Восточной Европы недочеловеками, дичью, а Дирлевангера – охотником и присылали под его начало пополнение – психопатов и даже политзаключенных, и этот искалеченный наркоман и алкоголик ухитрялся держать своих головорезов в узде.

Война шла к концу, и уже в 1944-м охотники стали пушечным мясом, теряя в самоубийственных операциях до семидесяти пяти процентов личного состава. Изуродованные физически и морально, они использовали свои навыки в городской среде, уничтожали людей старательно и методично, пуская по следу своих свирепых псов и находя все тайники и укрытия.

Ивана читала, рассматривала фотографии и делала заметки. Один кадр был как удар под дых: Варшава, больница, у Черных охотников кончились патроны, и они добивают раненых, больных и медсестер штыками и ударами прикладов, потом решают развлечься, и Дирлевангер выгоняет голых девушек во двор, у них по ногам течет кровь, он загоняет одну из несчастных на кирпичи. Заставляет поднять руки и с размаху бьет по ним ногой… Следующий кадр: крепкий парень в форме с хохотом бросает мальчишку лет десяти в костер. И еще один: солдат мочится на распятие, предварительно разбив им лицо священнику…

Ивана выдохнула и посмотрела на часы: час ночи. Ужас завораживает… Разбудить Ньемана? Ну уж нет. Она даже есть не хотела… Какая уж тут еда…

Лейтенант собралась и заставила себя смотреть дальше на горы трупов. Она почему-то была уверена, что нынешний враг вдохновляется вчерашними ужасами, возможно, сатанинская душа Дирлевангера вселилась в мозг одного или всех убийц Юргена. Трупы в гротескных, противоречащих физиологии человека позах. Подростки с вывернутыми из суставов руками, дети с разверстыми ртами, откуда вылетают мухи, женщины с задранными юбками: оскорбление жизни, достоинства, законов Божьих и человеческих. А вокруг – собаки, тоже опьяненные смертью.

Дальше пошли фотографии пар, ничего не говорившие хорватке. Браконьеры Дирлевангера уничтожили больше ста двадцати тысяч человек. Бойня обретала масштаб природной катастрофы: за цифрами невозможно вообразить весь ужас случившегося. Сколько людей исчезло с лица земли? Толпа, деревня, целый народ?

Ивана предпочла погрузиться в детали, наделенные силой конкретики. У людей из зондеркоманд был собственный почерк. Пример? Они бросали изнасилованных женщин на дороге с гранатой в промежности…

Она моргнула, вспомнив о скрещенных гранатах на клейме, поставленном на ляжку убитой Ньеманом собаки. В какой кошмар они вляпались?

Дождь яростно колошматил по стеклам, и Иване чудилось, что кто-то бросает на мраморный пол бусины. Она встала, чтобы посмотреть в окно, и в этот момент в комнате погас свет.

Ивана сдержала крик и инстинктивно потянулась за пистолетом. Черт, куда она его пристроила?

Глаза привыкли к темноте, и Ивана увидела у стены высокий силуэт.

– Это ищешь?

На ладони мужчины лежал ее «зиг-зауэр».

– Вы меня до смерти напугали.

Ньеман не шевельнулся, только сказал:

– Они на улице.

33

Мощенная булыжником улица сверкала под дождем, как крокодиловая кожа. Ивана подошла к окну, пригляделась и заметила на углу прилегающей улицы группу мужчин. Некоторые сидели на мотоциклах, другие стояли, держа у ноги псов из легенды.

Черные охотники возродились в образе зловещих байкеров. На одних были широкие кожаные плащи, по которым струйками стекал дождь, другие – в кожаных куртках с высоким воротником или в меховых парках. Разглядеть лиц Ивана не смогла. Наряд мотоциклистов дополняли глубокие черные каски и очки старинного образца. Пешие скрывали лица за полотняными капюшонами со специальным гребнем для защиты носа в стиле «Мести Железной Маски».

Ивана часто смотрела старые фильмы. Изображение на экране дергалось, сейчас тот же эффект производил ливень. Могло показаться, что на улице материализовалась сцена из архивной кинохроники.

– Как поступим? – шепотом спросила Ивана.

– Выйдем.

– Нужно предупредить Кляйнерта.

Ньеман открыл дверь.

– Ты достала меня своим Кляйнертом!

Ивана последовала за шефом с оружием в руках.

Ливень стоял стеной, бил по голове и плечам. Ньеман побежал к перекрестку, где обосновались Черные охотники, но никого не увидел и остановился.

Похожая на язык черного пламени собака сбила его с ног и помчалась дальше.

Подбежавшая Ивана убрала «зиг-зауэр» и попыталась помочь шефу подняться, но Ньеман весил целую тонну, а намокшее в луже пальто делало его еще неповоротливей. Вода нападала, проникала внутрь, будто небо вознамерилось утопить их.

– Я в порядке, – бормотал он, – черт, я…

Ивана наклонилась ближе и услышала странный скрипучий голос, без конца твердивший одно и то же слово: реглисс… реглисс… Во всяком случае, так ей показалось.

Когда сыщику удалось-таки встать одним коленом на асфальт, Ивана огляделась, ожидая возвращения собаки и появления байкеров, «глок» Ньемана отлетел на несколько метров в сторону. Она рванулась было, чтобы подобрать оружие, но уличный шум дополнился угрожающим ревом моторов.

Стоя двумя ногами в луже, Ивана прицелилась в одного из мотоциклистов и тут услышала крик. Она обернулась и увидела, что Ньеман скрючился, прикрыл голову руками и рыдает в воротник, а вокруг него медленно кружит вернувшийся пес. Хищник наслаждался поражением врага. Иване показалось, что она заметила, как лихорадочно сверкают глаза монстра. Его приземистое тело, покрытое короткой шерстью, блестело, как намазанное маслом, совершенная мускулатура завораживала. Это животное само было орудием убийства.

Ивана снова обернулась, чтобы взять на прицел байкеров, но один из них опередил ее, ударил кулаком в подбородок, свалив на мостовую. Четверо на мотоциклах окружили ее, но она не смогла разобрать, какой марки их машины.

Ивана прищурилась, чтобы разглядеть мучителей, но снизу их лица были замотаны шарфами, а глаза прикрывали очки. К ним подтянулись пешие подельники с собаками.

Лейтенант не верила своим глазам: сцена из «Безумного Макса»[30] разворачивалась на сказочной улочке, где стояли дома с геранями на окнах и флюгерами из кованого железа. Ни одного прохожего, ни следа патрульной машины – дождь прогнал всех и вся.

Ивана тоже лишилась оружия, и это ее добило. Она рухнула в воду, ожидая смерти. Сейчас ее пристрелят… пустят пулю в голову… или переедут мотоциклом…

У напавших на них людей оказалось богатое воображение. Один из «пехотинцев» подошел, схватил ее за волосы и потащил. Ивана вскрикнула, попыталась оказать сопротивление, но он дотянул ее до ближайшего мотоцикла, и она почувствовала жирный запах машинного масла и бензина…

Ивана выгнула спину и встретилась взглядом с человеком в капюшоне. Эти глаза она не забудет до самой смерти, как вечный кошмар, задвинутый в дальний угол памяти.

Мужчина вцепился в правую руку Иваны, и она издала душераздирающий вопль, поняв, что он намерен сделать.

Он сунул ее ладонь между педалью тормоза и ножным стартером и… остановился, как будто еще не решил, как поступить.

Байкер выключил двигатель, остальные сделали то же. Наступила тишина, нарушаемая только голосом ливня.

У Иваны гудела голова, все мысли куда-то разбежались. Мужской сапог опустился на подножку, и девушка почувствовала, как стартер впивается в тело.

Стоит мерзавцу нажать посильнее, и она лишится пальцев. Оставалось одно – ждать…

Она где-то читала, что человеческий мозг характеризует способность думать о завтрашнем дне, представлять себе будущее. Сейчас, в эту самую минуту, несмотря на страх и отчаяние, Ивана воображала, как будет жить дальше без пальцев на правой руке.

Она говорила себе – слабое утешение! – что лучше уж так, чем висеть на фонаре или быть разорванной на куски гранатой…

Иване показалось, что байкер поднимает ногу, но на самом деле он наклонился к ней, опустил шарф и сказал по-немецки, артикулируя четко, почти по слогам, чтобы она лучше понимала:

– Вы убили Принца, но я смогу простить вас. Если уедете.

Ивана решила, что он говорит о Юргене фон Гейерсберге, но это было лишено смысла… Нет, речь не о человеке, а о собаке, проклятом рёткене, которого пристрелил Ньеман.

Она открыла было рот, но байкер поднес палец к губам: «Тссс!»

– Уезжайте. Еще не поздно.

Он сделал знак подельнику отпустить Ивану, нажал на стартер, и банда исчезла, ревя и грохоча двигателями.

Ивана так и лежала, дрожа, как зимородок, и глядя, как дождь заливает улицу.

Она не знала, сколько прошло времени, а когда собралась с силами и привстала, увидела, что Ньеман не может подняться и так и барахтается в луже, как испачкавшийся в мазуте баклан.

Ивана сосредоточилась и первым делом ощупала карман в поисках мобильника: следовало сообщить о случившемся Кляйнерту.

В этот самый момент от немца пришло сообщение. Прослушав его, лейтенант Богданович поняла, что ночь только начинается.

II

Сближение

34

Тело находилось в зеленоватой расселине, напоминавшей рану двухметровой глубины, поросшую мхом и лишайниками. Она перечеркивала песчаную лужайку. Обступившие ее черноствольные ели не пропускали сюда ни людей, ни времена года.

Еще один труп, и снова без одежды.

Безжизненное обезглавленное тело.

Голову бедняги Макса с оттопыренными ушами и зализанными волосами нашли в нескольких метрах от тела, с дубовой веточкой в зубах. Внутренности? Их ищут, они должны быть зарыты поблизости.

Прожекторы немецких экспертов, белые шары, похожие на шелковые китайские фонарики, колыхались над поляной, высвечивая мельчайшие детали.

За сорок минут пути из Фрайбурга-им-Брайсгау в сердце одного из лесов семьи Гейерсберг Ньеман успел оправиться от пережитых эмоций.

Сейчас он не хотел думать о Черных охотниках, тем более об их жалких подражателях, ряженых со злобными псами на поводках. Сейчас он наслаждался сухой одеждой и переживал отходняк от панического ужаса, пережитого из-за нападения рёткена.

Чего добивается убийца? Хочет обезглавить клан Гейерсбергов? Отомстить за проступок, когда виноват весь клан? Или у него совсем иная цель?

К ним подошел Кляйнерт, успевший «насладиться» синюшным видом трупа.

– У него на ступнях мох и листья. Значит, Макс долго шел, прежде чем оказался в расселине.

– Напоминает случай Юргена?

– На все сто.

– Почему никто мне не сказал? – зарычал Ньеман, срывая злость на коллеге.

Кляйнерт выглядел удивленным и все равно был похож сразу на учителя и мушкетера.

– Да все вам говорили! Это есть в досье французских жандармов и во всех наших отчетах.

Ньеман что-то пробормотал себе под нос. Никто не разобрал слов.

– У него исцарапано все тело, – продолжил комиссар. – Он отмахивался… от елок и других деревьев. Судя по всему, за ним гнались.

Ньеман вернулся мыслями к Черным охотникам. Они преследовали кузена Лауры? Того, кто пошутил: «Я даже их расценки могу вам назвать» – насчет шлюх, которых вызвали к себе накануне охоты. Мир его праху…

– Есть следы, отпечатки?

– Ничего. Как и в первый раз.

«Снимаем с крючка клоунов в плащах и капюшонах, разъезжающих на тяжелых байках. Они не стали бы легче, даже спешившись!»

– Совершенно необъяснимо, – подвел итог Кляйнерт, – особенно на такой почве.

Из красного песка лужайки лезли на свет корни, тут и там попадались камни и ветки. Только фея способна пройти тут, не оставив и следа. Или кто-то тщательно все подмел?

– А следы ног Макса есть?

– Отсутствуют. Невероятно!

Ньеману в голову пришел образ садовника-японца, терпеливо чистящего граблями галечные пляжи, но он прогнал его – такому человеку не пристало соприкасаться с человеческим зверством.

– Машину нашли?

– В трех километрах отсюда, возле тропинки.

– То есть у него была встреча.

– Наверняка, но мы уже проверили его телефон и не нашли подходящего абонента.

– Кому он сделал последний звонок?

– Брату, в 18:12. Мы узнали, что разговор шел «о куколке». Похоже, они делились… партнершами.

«Совсем как Юрген и Лаура», – подумал сыщик и отмахнулся от этой мысли, секс ни при чем, мотив совсем иной.

Он вдохнул затхлый запах смерти, мертвечины и грибов.

– Его убили в этой расселине, – сказал Кляйнерт.

– Почему вы так решили?

– Там все пропитано кровью. Эксперты нашли много органических фрагментов. Макса Гейерсберга убивали, потрошили и обезглавливали здесь.

Ньеман опустил глаза: цвет песка приобрел особую природу.

– Была борьба?

– Убедительных доказательств не нашли. Подождем вскрытия. Вряд ли у него оставались силы на сопротивление…

Ньеман зыркнул на него через плечо:

– Почем вам знать?

Кляйнерт не дал себе труда ответить. Несмотря на отсутствие следов, все было ясно: кузена, уже голого, преследовали и загнали на эту поляну.

Ньеман попытался представить сцену с точки зрения охотника. Она напоминала последний момент псовой охоты, когда выбившееся из сил, обезумевшее животное добивают ударами ножей.

В голову пришла другая мысль.

– Макс участвовал в охоте с подхода.

– Не знаю, нужно проверить.

– А в псовой охоте участвовал?

– В последней – да.

– Где будут делать вскрытие?

– В Штутгарте.

– Далековато.

– Вы не поняли. Сегодня ночью кровавое преступление произошло на территории Германии. Полиция земли производит первичный осмотр места преступления, но делом будет заниматься федеральная полиция.

– Когда они появятся?

– Завтра, в конце дня.

Они поняли друг друга без слов: у них двенадцать часов на то, чтобы найти улики и доказать властям, что с ними следует считаться.

– Кто нашел тело?

– Егерь Хольгер Шмидт.

– Он работает на местную власть?

– Нет, на Гейерсбергов. Это их лес.

– Профиль парня?

– Инженер Министерства вод и лесов на пенсии. Проверяет популяции оленей и кабанов. Все фиксируется – состояние здоровья животных, корм, воспроизводство. Эти леса почти такие же дикие, как центр учета.

– Кто ему платит?

– По-моему, он доброволец.

– Работает на ассоциацию старика Франца?

– Возможно. А это важно?

– Проверьте.

– О чем вы думаете?

– Да ни о чем. Но этот тип не должен был найти труп.

– Ну и?..

Ньеман нетерпеливо дернул головой: Кляйнерт предлагал отталкиваться от собственных доводов, а они никуда не вели.

Подошла Ивана, и они как по команде повернули головы.

– Где ты была? – вскинулся Ньеман.

– Общалась с экспертами.

Раздраженный Ньеман услышал: «Я, в отличие от вас, говорю по-немецки…» Перед глазами всплыла недавняя жуткая сцена: лейтенант стоит на коленях у мотоцикла, ее пальцы зажаты в стартере. У него чуть сердце не разорвалось от этого воспоминания. Он должен был спасти Ивану, а его парализовало при виде собаки…

Из-за деревьев донесся жуткий вопль, и полицейские ринулись к опушке леса. Там, на поляне, расположились эксперты, и полицейские в форме разворачивали сигнальную ленту. Именно там и поднялась суматоха.

Агент в синей куртке поскользнулся и шлепнулся на пятую точку, другой удерживал какого-то гражданского типа, третий пытался их разнять. Ньеман разглядел искаженное мукой лицо Удо. Не лицо – маска боли. Он видел десятки подобных сцен, но выражение молодого кузена Лауры, того самого, который грозился самостоятельно свести счеты с убийцей Юргена, потрясло сыщика. Этот живой мертвец обречен на вечную агонию. Прометей под вагнеровским соусом…

– Пойдем со мной, – велел он Иване.

Они встали за деревом.

– Все они там будут, – шепнул майор. – Юрген – старший сын Фердинанда, Макс – Герберта… Лаура пока цела, но они с Удо на мушке, я уверен. Убийца хочет уничтожить всех наследников рода.

Ивана достала из пачки сигарету, нарушив все правила сразу. Она выглядела спокойнее своего шефа и, несмотря на ночное происшествие, была в хорошей физической форме.

В душе сыщика, в самой ее глубине, шевельнулось нечто зыбкое.

– Я хотел сказать… – запинаясь, начал он.

– Да?

– Сегодня ночью я не мог, я…

– Я все поняла.

Он бросил на Ивану умоляющий взгляд, и она улыбнулась в ответ. Лучшая ее черта – она умеет превозмочь себя, пережить события, которые любого другого загнали бы под землю.

– Еще одна причина, по которой вам следует объяснить мне ваши сложные отношения с собаками.

Он попытался ответить улыбкой, но мышцы лица не подчинились. Ножной стартер и рука Иваны в колесном механизме встали перед глазами, почудилось, что пальцы маленькой хорватки катятся по мокрому булыжнику мостовой.

Челюсти разомкнулись сами собой.

У него началась неукротимая рвота.

35

Ньеман ненавидел схемы, таблицы и списки, но понимал, что на сей раз без этого не обойтись. Они собрались в зале заседаний Центрального комиссариата, унылого, как все подобные помещения: тусклые светильники, пластиковая мебель, старая кофеварка. Дом родной для любого легавого…

Главной деталью комнаты была старая маркерная доска со стертыми фломастерами.

Ньеман начал наносить на большой лист бумаги основные элементы дела. Слева написал: «СУМАСШЕДШИЙ УБИЙЦА» – это не несло особого смысла, зато выражало общую атмосферу и исключало из числа подозреваемых многих фигурантов, которые до сих пор числились в их списке. Отметались враги Гейерсбергов, псевдоблизкие к семье люди, гости охотничьего павильона, бизнес-конкуренты группы VG, короче, все, кто мог бы действовать по рациональным соображениям.

Справа Ньеман написал «ЧЕРНЫЕ ОХОТНИКИ».

На обратном пути Ивана рассказала Кляйнерту о нападении, случившемся в центре города.

В центре сыщик написал: «ЛАУРА», сделав имя графини элементом, объединяющим убийцу с Черными охотниками. Он считал, что убийца – или убийцы – после Юргена нацелился на нее. Довод за? Да ради бога! Прошлой ночью на хозяйку Стеклянного Дома покушался подражатель зондерфюрера. Значит, убийца – член банды? А вот на этот вопрос ответа пока нет.

В другом углу доски Ньеман вывел имя «ФРАНЦ». Он тоже – гипотетическим образом – являлся связующим звеном между убийствами и байкерами. С одной стороны, у Франца имелся мотив для мести Фердинанду, отцу Юргена и Лауры. С другой – старик знал Черных охотников, в этом Ньеман не сомневался.

Майор объяснял, рисуя стрелки между именами, и спиной чувствовал угрюмое недоверчивое молчание. Он обернулся и увидел смертельно усталые лица Иваны и Кляйнерта. В руках каждый держал стаканчик аювердического чая. Оба напоминали обкурившихся хиппи.

– Наши действия? – подала голос Ивана.

Майор положил фломастер и сказал, обращаясь к немецкому коллеге:

– Поставьте на убийство Макса одного-двух людей – пусть будет соблюден профсоюзный минимум.

– Я считал, что мы должны совершить рывок до приезда парней из центра.

– Не в этом случае. Вам не хуже моего известно, что мы не найдем ни свидетелей, ни видеозаписи, ни подозрительных звонков.

Ньеман коснулся ладонью левой части доски:

– Оставим на время в покое мотив убийцы и займемся его сноровкой, мастерством. Разберитесь со всеми охотниками, браконьерами, егерями, сотрудниками министерства юго-западной части Баден-Вюртемберга.

– Да это целая толпа.

– Плевать! Мобилизуйте все силы. Нам необходимо узнать подноготную каждого, досье криминалистического учета, связи с Гейерсбергами, охотничьи подвиги…

– Но…

Ньеман, не дав ему договорить, сдвинул руку вправо.

– В том, что касается Черных охотников, у нас есть козырь: вечернее нападение. Теперь мы можем найти что-то конкретное на этих психов. Во всяком случае, их мотоциклы.

– Я не понимаю, – сказала Ивана, рефлекторно сжав пальцы в кулак.

– Они ездят на «нортонах». Английские мотоциклы нечасто попадаются на дорогах. Те, что я видел этой ночью, были «кофейными гонщиками»[31].

Ньеман насладился недоуменным молчанием коллег и начал объяснять:

– Эту технику использовали британские рокеры в шестидесятые годы. Они переделывали свои машины, максимально уменьшая обтекатель и количество декора, что позволяло развивать бо́льшую скорость. Потом устраивалось состязание: байкеры стартовали от кафе, мчались к назначенному месту и возвращались. Побеждал тот, кто успевал прежде, чем заканчивалась композиция в музыкальном автомате…

Комиссар и лейтенант французской полиции смотрели на Ньемана во все глаза, онемев от изумления. Минута триумфа… Он и сам удивился, когда увидел мотоциклы их с Иваной обидчиков и сначала принял их за немецкие военные машины, но потом понял, что ошибся. Негодяи восседали на «англичанах» с очень низким рулем и малолитражным баком.

– Мы можем быть уверены, что «нортоны» переделывали профессионалы. Нужно копать здесь, в Германии, и обязательно в Великобритании.

– Но кто эти парни, черт бы их побрал?! – не сдержал крик души Кляйнерт.

– Браконьеры, наемники, бывшие солдаты. Возможно, налетчики. Здесь или в Штутгарте не было грабежей, в которых участвовали молодчики с таким арсеналом?

– Никогда!

– Значит, теперь они решили выйти из леса – в прямом смысле слова. Эти негодяи отлично организованы и не боятся полиции. По моему мнению, у них есть покровители.

– Кто?

Ньеману не понадобилось отвечать – само собой разумелось, что это система а-ля Дирлевангер, освобождающая браконьеров, чтобы использовать их в качестве солдат, охранников или личной гвардии устрашения.

Ивана подняла руку, как школьница:

– Я не понимаю. Вы считаете, что убийца – один из Черных охотников?

– Я уверен в одном – все наверняка связано, и нападение на Лауру это доказывает.

Все замолчали, обдумывая ситуацию: использование собаки в качестве оружия выглядело никак не связанным с убийствами Юргена и Макса.

– По словам патологоанатома, Макс был убит между 20:00 и 00:00, – рискнула высказаться хорватка.

– Что из этого следует?

– Черные охотники принесли в жертву кузена, после чего отправились во Фрайбург-им-Брайсгау?

Ньеман не ответил – Ивана точно подметила нестыковку. Он начал ходить вдоль пробковой доски, которая – по непонятной причине – вносила успокоение в его душу. Он не знал, что еще сказать, и посмотрел на часы: было пять утра.

– Вот что я предлагаю: поспим часа два-три и встретимся здесь в девять. – Он повернулся к Кляйнерту. – Ваши ребята будут работать сегодня ночью?

– Конечно.

– Тогда проинструктируйте их насчет наших выкладок.

– Но… На что именно я должен нацелить людей?

– Во-первых, на всех браконьеров и охотников, у которых были неприятности с законом или имеются психические отклонения, – раздраженно буркнул Ньеман. – Во-вторых, пусть проверят «начинку» ассоциаций старого Франца, а потом займутся службой безопасности группы VG: кто нанимает охрану, кого нанимают и по каким параметрам. И наконец, треклятые мотоциклы. Необходимо во что бы то ни стало найти их след.

Кляйнерт, по примеру Иваны, достал блокнот и начал записывать, решив довериться французскому коллеге.

– Нам нужны записи со всех камер, работавших этой ночью, и пусть сделают поквартирный обход домов в центре Фрайбурга. Я помню, как сильно лило, но вдруг кто-то разглядел номерной знак или другую полезную деталь. Людей у вас достаточно?

Немец кивнул, не поднимая глаз.

– Что насчет цыган?

– Я как раз собирался доложить. Они вышли на след маленькой девочки, которую в марте двухтысячного года доставили в больницу во Фрайбурге. Она была сильно искалечена. Ее имя Джулия Вадоче. В карточку записали имя отца – Жозеф. Парень с толстенным полицейским досье и… «кочевник». Это именно та семья, вне всяких сомнений.

– Где они сейчас?

– Эти люди не сидят на одном месте, но пока они все еще в наших краях.

– Отлично! Тогда это приоритетная цель на данный момент.

Кляйнерт не сумел скрыть удивления.

– Обидчики этой семьи напали этим вечером на нас, – объяснил Ньеман. – Или их последователи. Иногда остывший след оказывается самым горячим.

Краем глаза сыщик заметил, что Ивана медленно качает головой, продолжая писать. Это простое движение означало: «Вы больше не мой преподаватель, так что засуньте эти фразочки… сами знаете куда!»

36

Он не спал всю ночь, слишком много адреналина выбросилось в кровь из-за пережитого после очередной встречи с собакой страха.

В девять утра позвонил Кляйнерт. У него было две новости, одна хорошая, другая плохая. Как обычно. Плохая заключалась в том, что все камеры на улочках Фрайбурга оказались «заколдованными».

– У нас нет ни одного изображения байкеров и никаких свидетелей – спасибо дождю. Зато мы выяснили, где обретается семья Вадоче. Цыгане живут к северу от Фрайбурга, в окрестностях Оффенбурга, у французской границы.

Ньеман сидел за рулем «вольво», Кляйнерт и Ивана расположились на заднем сиденье. Работа предстояла адская, но они решили не разделяться. Пассажиры с помятыми от недосыпа лицами молча пили чай с пряностями. Ньеман тоже помалкивал, пребывая в мрачном состоянии духа. Мимо мелькали кресты, статуи Христа на холмах, прибитые к дверям распятия…

Два дня назад он пересек границу страны и с тех пор испытывал глухое беспокойство. Ощущение было такое, как будто на организм действовало низкочастотное излучение, пробирая до потрохов. Расследование и Гейерсберги не имели к этому отношения, дело было в детстве.

Ньемана растили в ненависти к Германии.

Эльзасская бабушка внушила ему это жгучее чувство к «немецкому отродью»: к бошам и фрицам. В половине тогдашних фильмов обязательно присутствовал персонаж в кителе с молниями-рунами на воротни- ке-стойке, говорящий на «оловянном» французском. Странно, но бабушка ненавидела не нацистскую державу, оккупировавшую пол-Европы, устроившую холокост и убившую миллионы людей. Она питала жгучее, испепеляющее душу чувство к… ворам, которые захватили Эльзас и навязали его жителям свою позорную культуру.

Бабушкино воспитание «пометило» Пьера Ньемана навсегда. Потом были Фассбендер, «Берлинская трилогия» Боуи[32], падение Стены, но Германия навечно осталась для него страной негодяев, которые говорят с лающим акцентом и носят форму с галунами… Чужой, враждебной землей.

Он прогнал философские мысли: сидевший рядом Кляйнерт читал вслух жизнеописание Жозефа Вадоче. Да уж, это не мальчик из церковного хора. Его много раз арестовывали за хранение краденого, грабеж, мошенничество, физическое насилие, сутенерство… Жозеф был цыган, Ньеман встречал сотни ему подобных, живущих от одной посадки до другой, как пловец между двумя гребками.

– Теперь у Вадоче есть лицензия на разъездную торговлю фруктами и овощами, но, по мнению коллег из Оффенбурга, его груши и арбузы – прикрытие для мелкой контрабанды. Бензин, сигареты…

Одна мысль не давала майору покоя со вчерашнего дня. У Вадоче был серьезный мотив для убийства Юргена и любого другого члена семейства VG – искалеченная собакой малышка. Но совершенные преступления были не характерны для цыган, а если предположить, что убийца лично выдрессировал рёткена, нужно иметь совсем уж извращенный ум, чтобы поступать так.

– Подъезжаем, – предупредила Ивана.

Они увидели забетонированную площадку, где в круг стояли трейлеры, совсем как фургоны героев вестерна, опасающиеся нападения шайеннов[33].

Ньеман сразу понял: что-то не так. Вид у стоянки безупречный, машины дорогие, трейлеры шикарные и совсем новенькие. Ничего общего с обычным для цыган бардаком. Им комфортно, только если вокруг нагромождены старые шины, помятые кузова тачек и мангалы с еще теплым барбекю.

Он вышел из машины, сделал несколько шагов и увидел обитателей лагеря: все были белокурыми.

– Это не цыгане.

– Что, простите?

– Повторяю, они – НЕ цыгане, а ениши.

– ?..

Кляйнерт выглядел так, словно ему вдруг открылось, что у клевера и люцерны нет ничего общего. Однако это меняло все.

У Ньемана был большой опыт общения с «кочевниками», он даже немного говорил на их языке и рассчитывал, что это поможет сломать лед. Но ениши… Он едва понимал, что они такое. Племя корзинщиков темного происхождения, расселившееся по Швейцарии, Эльзасу и Германии. Бабушка называла их белыми призраками, которые водятся в камышах и плетут корзины, пленяющие души…

Глядя на крепких, красных от загара парней в шортах и майках, отдыхавших в шезлонгах, Ньеман говорил себе: «С этими твои обширные познания бесполезны…»

– Вы молчите, говорю только я! – приказал он своим спутникам.

Идя к трейлерам, он подмечал знакомые детали: трубы и кабели на земле – местные откуда-то воруют воду и электричество, женщины стирают белье в навороченных машинах, установленных в прицепах, дети, похожие на обычных городских ребятишек, колесят на велосипедах…

Сыщик направился в группе здоровяков, пивших пиво рядом с новенькой «Aуди Q2».

– Вы говорите по-французски? – спросил он, сэкономив улыбку.

– А ты как думаешь? – ответил парень с эльзасским акцентом землекопа. – Мы путешествуем, день по эту сторону границы, день по другую…

– Мы ищем Жозефа Вадоче.

– Зачем?

– Хотим поговорить.

Цыган сделал жест, означавший: «Жалкие легавые, только и умеют, что языком молоть…» – потом указал бутылкой на группу старших, которые играли в карты под навесом.

Несмотря на цвет волос, ениши сильно смахивали на обычных цыган, и к Ньеману вернулась вера в себя.

Полицейские пошли к трем мужчинам, которые выглядели почти так же выразительно, как карты на складном столике. Всем около пятидесяти, напоминают обгоревших до красноты англичан, на голове у каждого небольшая шляпка вроде борсалино, давшего усадку при стирке.

Ньеман по наитию обратился к тому, кто показался ему главным:

– Жозеф Вадоче.

Краснолицый ениши глянул на него одним глазом:

– Вы те самые французские легавые?

Еще одна общая для всех цыган особенность: живя вне мира оседлых народов, они всегда в курсе всех событий.

Ньеман представился и объяснил цель визита:

– Заранее прошу прощения, но нам необходимо поговорить о несчастье, случившемся с вашей семьей много лет назад. О несчастном случае с собакой…

– Несчастном случае? – повторил Вадоче.

Он зло хохотнул и встал, коснувшись макушкой навеса. Ньеман получил возможность оценить противника: сто кило, квадратная фигура, руки толстые, как ляжки… Настоящий ярмарочный силач в безупречно чистой борцовке. Щетка волос цвета гравия, к жирному лицу навечно пристал загар.

– Гады натравили собак на мою девочку…

«Слава богу, ярость Жозефа не постарела! – подумал Ньеман. – Он сядет за стол переговоров добровольно, даже с радостью, чтобы выплеснуть накопившуюся ненависть».

– Идемте ко мне, – позвал цыган. – А то ваши рожи вгоняют всех в хандру.

37

Внутри трейлер напоминал каюту корабля. В гостиной было три высоких окна – по одному на каждой стене, в центре стояли полированный стол и белая банкетка в форме подковы. Эта обстановка явно дорого стоила, что не удивило Ньемана: если ениши похожи на цыган, то у них в заводе тратить все деньги на внешние проявления роскоши.

О цыганах напоминали и другие детали: аккордеон, платок с вышивкой, изображающей сказочный восточный город, куча дешевых безделушек на полках… Некоторые предметы были ритуальными – от вида черных куколок холодела спина.

Они кое-как расселись, Жозеф позвал жену и заговорил с ней на незнакомом языке. Госпожа Вадоче напоминала героиню легенд, гадалку или бродячую колдунью. Изможденное, покрытое темным загаром лицо, глубокие морщины, длинные шелковистые косы, как у вождя племени сиу.

Женщина поставила на стол пиво. Ньеман сделал глоток и включил диктофон.

– Расскажите нам, Жозеф.

Цыган поднес бутылку к губам и со свистом втянул жидкость сквозь сжатые зубы.

– Это случилось в двухтысячном году. Вообще-то, нам больше нравится жить во Франции, но эльзасцы уж больно достают, вот и приходится время от времени переходить границу. Мы нашли спокойное место в лесу, недалеко от Фрайбурга. Вот только принадлежало оно Гейерсбергам.

– Как вы выживали? – удивился Ньеман. – Там же нет никакой инфраструктуры!

Жозеф хитровато улыбнулся:

– Ошибаетесь! В лесу полно охотничьих домиков, к ним подведены вода и электричество. Богатые мерзавцы берегут свои леса, но всегда оставляют для себя «капельку цивилизации».

– Вы подключались к одному из таких павильонов?

– Он находился рядом с дорогой. – Глава семьи кивнул. – У нас было все, что нужно. Свободное пространство, вода, электричество – и ни одного надоедливого гаджо[34] поблизости. Во всяком случае, мы так думали…

– А потом на вас напали люди Гейерсбергов?

– Сначала появился егерь. Предупредил, что мы влезли на частную территорию и должны немедленно убраться. Мы приняли это к сведению, но с места не сдвинулись: в Европе могут пройти месяцы, прежде чем полицейские явятся вас выдворять.

– Но Гейерсберги прислали своих бойцов.

Вадоче еще раз глотнул пива и продолжил:

– Они напали на рассвете. Одни были в прорезиненных плащах цвета хаки, другие – в черных куртках. Напоминали патрульных из ужастика, нацистских зомби.

– Пешие?

– Нет, на мотоциклах.

– Какой марки?

– Не знаю, нам было не до того.

– Цвет?

– Кажется, черный. У их мотоциклов был такой… хищный вид. Жестокий, как у военных машин. Мы думали, эту жуть уничтожили раз и навсегда.

– Они что-нибудь говорили?

– Не проронили ни слова.

– А лица вы видели?

– Нет. Мешали капюшоны, мотоциклетные очки и каски, как у бошей времен последней войны. Жуткое зрелище. Для начала они сломали несколько носов, наставили синяков, а потом подожгли трейлеры и натравили собак. Нам показалось, что вернулись времена, когда депортированные цыгане должны были носить на груди черный треугольник.

– Вы защищались?

Аспидно-черные глаза Вадоче посмотрели на Ньемана, и тот почувствовал, что ненависть и печаль превратились в два острых кинжала.

– Раз вы задаете такой вопрос, значит я плохо объяснил. У них были ружья и огнеметы.

– Огнеметы?!

– Вот-вот, дружок. – Жозеф хмыкнул. – Мы сделали единственно возможную вещь – разбежались, как кролики.

Ньеман представил себе сцену насилия, сравнимую с тем, что творили зондеркоманды в Белоруссии: захлебываются лаем страшные псы, оранжевое пламя пожирает трейлеры, ениши кричат от ужаса…

– Они спустили собак?

– Странные были собачки, скажу я тебе. Лаяли, лаяли, а потом вдруг умолкли и полетели на нас, как торпеды…

Сыщик посмотрел на Ивану, но она не решилась достать фотографии мертвого рёткена.

– И тогда псы напали на твою дочь?

Жозеф ответил не сразу. Воспоминание кислотой разъедало душу. Все молча ждали. Наконец цыган заговорил:

– В лесу трудно было понять, кто где находится. Я держал за руку Марию, и мы бежали. Вперед, вперед… Они загнали нас на поляну.

Все как в псовой охоте: зверя загнали, собаки окружили его, опьянев от крови и жестокости.

– Они разделили нас. Меня оттащили под деревья. Потом раздели Марию, поставили в центре поляны и спустили чемпиона. – Жозеф с усилием сглотнул.

– То есть?

– Тот пес был лучше остальных натаскан для такой работы. Все происходило у меня на глазах. Мария кричала, нелюди ржали, а собака кусала мою дочь за лицо, перегрызала кости.

Наступила глухая тишина. Время остановилось. Холодный ужас объял души.

– Когда они ушли, от моей девочки остались кровавые лохмотья… Вот такой вот «несчастный случай» произошел много лет назад.

Ньеман спросил, пытаясь совладать с голосом:

– Ты уверен, что их послали Гейерсберги? Это могла быть банда подонков, которые…

– Не трать понапрасну слова.

– У тебя есть доказательства?

– Доказательства – для гаджо…

Ньеман взглядом приказал своему лейтенанту подчиниться, она вынула айпад и спросила ломким голосом:

– Такие были собаки?

Жозеф плюнул на экран.

Ивана стерла слюну и прошептала:

– Примем это за «да».

– Ты видел подобных псов после… того случая? – спросил Ньеман.

– Ни разу. Но мы даже близко не подходили к тем лесам.

– Мы не нашли во фрайбургских архивах твоей жалобы. Вы что, не пошли в полицию?

– Ениш может попасть в участок, только если его арестуют.

Жозеф скрестил руки на груди и откинулся на спинку, глядя в окно на свое маленькое королевство, потом спросил:

– К чему эти вопросы?

– Эта тварь, – Ньеман кивнул на лежавший на столе айпад, – возникла из ниоткуда две ночи назад и напала на графиню.

Жозеф расхохотался, и его золотые зубы сверкнули в полумраке фургона, как летучие звезды.

– Вернуть отправителю!

Вадоче пересказал им только первый акт трагедии, но Ньеман догадывался, что дело тем не кончилось.

– Вы не пытались отомстить?

– Гейерсберги – неприкасаемые.

– Они – да, но не мотоциклисты, которые на вас напали.

Вадоче усмехнулся. Задумался, решая, стоит ли продолжать.

– Мы не смогли их найти. Ни по эту, ни по ту сторону границы. Опросили все семьи Эльзаса и Баден-Вюртемберга и получили… ноль информации, как будто мерзавцев просто не существовало.

– Конец истории? – Ньеман недоверчиво покачал головой.

– Нет… – Жозеф сделал знак жене, и та материализовалась в комнате, как будто не уходила, «сообщница тени, сестра тишины»…

Ениш взял запотевшую бутылку, спросил, как гостеприимный хозяин:

– Еще пива?

Все отказались. Ивану, видимо, тошнило, Кляйнерт был слишком потрясен, чтобы пить, а Ньеман не хотел отвлекаться, понимая, что развязка близка.

– Мы позвали шувихани – «ведающую сокровенным знанием».

Сыщик улыбнулся. Цыгане есть цыгане: спутниковыми антеннами пользуются, но от старых верований не откажутся ни за что на свете.

– Она знаменитость, – очень серьезно продолжил Вадоче. – Во сне она путешествует среди мертвых, и приводит оттуда ужасные, грозные силы, и потом натравливает их на живых…

Ньеман повернул голову. Половина безделушек имела силу оберегов. «Интересно, их женщины надевают ожерелье из зубов медведя во время беременности, чтобы дети рождались сильными?»

– Мы попросили ее навести порчу на Гейерсбергов. В мире должно царить равновесие: негодяи разрушили нашу семью, сглаз призван был изменить положение вещей.

«Так, немца мы потеряли…» – подумал Ньеман, увидев ошарашенное лицо Кляйнерта.

– Старуха сказала, можно не тратить силы попусту, они уже про́кляты…

– В каком смысле?

– Смерть поселилась среди них.

Ньеман содрогнулся, почувствовав, что происходит нечто необъяснимое, но очень важное.

– Объясните попонятней.

– В каждом поколении один из сынов клана Гейерсбергов умирает молодым…

Учитывая смерть Юргена и Макса, слова Вадоче обретали смысл.

– Что еще она сказала?

– Ничего. Мне хватило. Я прочел в газете, что молодой Гейерсберг убит. Значит, старуха не ошиблась?

Жозеф одарил гостей насмешливым взглядом. Под воздействием выпитого его лицо смягчилось. Встреча подошла к концу.

Каким бы удивительным это ни показалось, между пережившим трагедию вожаком ениши и тремя растерянными полицейскими возникла симпатия. Они прощались, когда перед ними, в окружении детишек, появилась женщина. Жозеф помрачнел.

Определить возраст на глазок они не могли, потому что у нее не было лица. То есть было, но с правой стороны оно заканчивалось на уровне верхней челюсти, ниже сквозь лоскуты чиненой кожи наружу выступали сшитые сухожилия, а кожа левой половины казалась смятой крафтовой бумагой, глаз отсутствовал, на виске, под белокурыми волосами, – глубокая впадина.

– Моя дочь Мария, – спокойным голосом произнес Жозеф.

Ньеман почувствовал не только ужас, но и мстительное удовольствие: «Хорошо, что я убил того зверя!» Говорят, после Второй мировой войны всех рёткенов уничтожали, как чумных крыс. Или мутантов. Если несколько особей выжили и дали потомство, он доведет дело до конца.

38

– Я отказываюсь искать ведунью! – заявил Кляйнерт.

– В этом нет нужды. Достаточно будет проверить ее слова, – ответил Ньеман. Он успокоился, как только сел за руль любимой машины. А вот немец был на грани нервного срыва. Ивана тоже молчала, потрясенная видом Марии. Она пыталась прогнать видение, но получалось плохо. Пережитый шок напомнил о ночном нападении байкеров, когда она едва не лишилась пальцев. Фантомная боль мучила ее, как бывает с людьми, действительно потерявшими руку или ногу.

– Как вы можете верить в подобный бред? – кипятился комиссар.

– Возможно, за байкой стоят реальные факты…

Ивана не знала, что думать. Она доверяла Ньеману, но колдунья… Нет, это уж слишком.

– Не расследование, а сумасшедший дом какой-то, – проворчал Кляйнерт. – Людей уродуют, как жертвенных животных. Один из подозреваемых – пес. А теперь вот свидетельница-колдунья…

– Придется адаптироваться, Кляйнерт. Ничего другого у нас все равно нет.

Ивана опустила стекло со своей стороны, глотнула смолистого воздуха и решилась изложить пришедшую в голову теорию.

– В этой истории что-то не сходится.

– Неужели? – съязвил Ньеман.

– Вы считаете, что группа VG создала бригаду на манер зондеркоманды.

– Да.

– Зачем?

– Откуда мне знать? Наверное, для грязной работы.

– Примем за данность, что эта милиция работает на Гейерсбергов. Так зачем им убивать наследников?

– Вот это мы и должны выяснить. Не исключено, что они выполняют чьи-то приказы.

– Чьи именно?

– Например, старика Франца.

– Да он же инвалид-колясочник!

– И что с того?

Никто не согласился с выдвинутой теорией.

– Убийца Юргена и Макса – не обязательно Черный охотник, – сказал Ньеман.

– Да бросьте вы! – Кляйнерт потерял терпение. – Кто, скажите на милость, преследует их? Кто и зачем?

– Связь есть, я уверен.

Ивана – свежий воздух привел ее в чувство – спросила:

– Что насчет браконьеров и бывших уголовников?

– Мои люди работают.

– А с ассоциациями Франца?

– Аналогично…

– Нужно поднять историю компании VG и выяснить, не было ли других… происшествий, подобных истории с Марией.

– Мы бы уже узнали, имей они место.

– Может, и нет. Группа VG могла «похоронить» неприятные факты.

Ивана была не согласна и промолчала, а Кляйнерт, судя по выражению лица, заведомо отметал идею, что на его земле могут «перепрофилировать» старых нацистов, скармливать детей собакам и рубить в лесу головы наследникам.

Они въехали в город, и Ивана сладко поежилась: она уже любила этот город. Его экологичная атмосфера восхищала ее гораздо больше деревьев, лесистых холмов и домов с фахверковыми стенами. Однажды машины будут забыты, вся энергия станет возобновляемой, земля возродится, и каждый землянин уподобится жителям Фрайбурга-им-Брайсгау…

– Что мы имеем по Максу? – спросил Ньеман.

– На месте преступления ничего не нашли. Ждем отчета о вскрытии.

Управление криминальной полиции располагалось в здании светло-коричневого цвета с окнами, напоминающими галуны из позумента. Террасная крыша и скругленные углы делали его похожим на завод тридцатых годов. Тем не менее вид у него был основательный и внушал доверие, как бастион порядка и законности.

В отличие от многих коллег, работающих «на земле», Ивана любила сидеть за компьютером, в безликом кабинете.

Ньеман выключил зажигание и сказал Кляйнерту:

– Скоро полдень. У нас осталось всего несколько часов, чтобы хоть что-нибудь найти.

– Мои ребята уже сутки не уходят домой.

– Ничего, отоспятся, когда приедут коллеги из центра. О мотоциклах тоже ничего нового?

– Сейчас узнаю.

– Супер! – Тон Ньемана подразумевал обратное. Он повернулся к Иване. – Найдем этих треклятых кобелей! Если питомник существует, кто-нибудь должен был о нем слышать. Хоть один ветеринар, да должен был…

Лейтенанта не слишком вдохновило задание, но рёткен – это реальный след, теплый, живой, пахучий. С самого начала ветер расследования им не благоприятствовал, но она постарается найти следы их присутствия.

– А вы чем займетесь? – спросила она, как поступала всякий раз, когда чувствовала себя отодвинутой.

– Я? Займусь генеалогией.

Он высадил коллег из машины, осторожно тронулся с места и поехал – очень медленно, как новорожденная мысль, ищущая путь из глубин мозга на поверхность.

39

На втором этаже Кляйнерт сообщил Иване, что «из соображений удобства» устроит ее в своем кабинете. Она поняла это в том смысле, что комиссар хочет держать ее под рукой, и при других условиях наверняка возмутилась бы подобным недоверием, но вместо этого предалась сладким мечтам.

Да, Кляйнерт женат, но вьется вокруг нее, как девственник вокруг румяной молочницы. Чего он на самом деле хочет? Перепихнуться по-быстрому? Завести платонический роман во время расследования? Или у него случилась «любовь с первого взгляда во Шварцвальдском лесу», как в мыльной опере?

Она включила компьютер, поставила заряжаться телефон и айпад, отодвинула лежавшие на столе папки и решила для начала связаться со старым товарищем по «собачьей бригаде» из Нейи-сюр-Марн, а уж потом заняться псарнями и ветеринарами.

– Что-то есть! – объявил Кляйнерт, не успевший сесть за стол.

Он мгновенно проверил присланные сообщения, просмотрел донесения, оставленные утром его сотрудниками, и подошел к Иване, держа в руке несколько листов бумаги.

– Что это?

– Данные на одну из ассоциаций Франца фон Гейерсберга «Черная кровь».

– Подходящее название для расследования.

Кляйнерт наклонился и показал Иване записи:

– Эта ассоциация занимается семейными лесами. Фамилии служащих встречаются в других наших делах.

– Каких именно?

– Делах браконьеров, сидевших в тюрьме в Баден-Вюртемберге.

– Хотите сказать…

– …что Франц нанимает не слишком… законопослушных людей.

Все записи были, само собой, на немецком, и Ивана спросила:

– Чем конкретно они занимаются?

– Охотятся.

– Вместо Гейерсбергов?

– Конечно нет, но сначала слуги наводят порядок. Рецидивисты производят «изъятие», так это называется. Убивают животных по определенной квоте. В частности, по возрасту, чтобы остальной дичи хватало и корма, и свободного пространства.

– И возможности быть убитыми…

Кляйнерт присел на стол Иваны и оказался совсем близко.

– Не будьте такой… воинственно-правильной, – с мягким упреком в голосе попросил он. – Без этих «чистильщиков» популяция страдала бы от голода и паразитов. Естественный отбор есть логика природы. Знаете присказку о сладких пряниках?

Слушая рассуждения немца, Ивана всякий раз поражалась правильности и богатству его речи. Он ей нравился – во-первых, физически, но и интеллектуально тоже. Он был совсем не похож ни на тех малограмотных мерзавцев, которые попадались ей на пути в юности, ни на разведенных полицейских, на короткое время становившихся ее любовниками теперь.

Кляйнерт подвинулся еще ближе, и ее рыжая шевелюра дважды отразилась огоньком в стеклах его очков.

– Поверьте, эти лесники знают, что делают, – сказал он. – Сильные, здоровые животные – лучшие соперники в схватке.

– О чем вы говорите? – вскинулась Ивана.

– Об охоте с подхода, конечно. «Черная кровь» идеально готовит лес под это развлечение для богатых.

Ивана еще раз проглядела записи: охота с подхода встречалась почти на каждой строчке.

– Вас что-то беспокоит? – спросил Кляйнерт.

– Юрген увлекался этим видом охоты, но Лаура утверждает, что у нее на это нет времени. Франц передвигается в инвалидном кресле и вряд ли забирается на нем в чащу. Так для кого готовят леса?

– Для Макса и Удо?

– Слишком много усилий для пары-тройки людей, даже если они – Гейерсберги.

– Гейерсберги – не обычные люди.

Она была уверена, что в этом направлении стоит копать: возможно, клан приглашает друзей и практикует другие виды охоты. «Игровая площадка» слишком велика, чтобы использовать ее от раза к разу.

– Есть еще кое-что странное… – Кляйнерт перелистнул несколько страниц, не забирая их из рук Иваны, и их пальцы встретились. – Гейерсберги заключили договор с правительством земли. Они имеют право самостоятельно выдавать разрешения на оружие. В том числе своим людям, многие из которых – бывшие уголовники.

Ивана поняла, о чем говорит комиссар: в Германии и во Франции граждане с криминальным прошлым никогда не получают права владеть огнестрельным оружием. А Гейерсберги вооружают подонков и делают это «по закону».

– Это еще не все. Они сдают своих охотников внаем другим землевладельцам. То есть ассоциация состоит из наемных убийц… животных.

На последней странице отчета имелся список фамилий «профессионалов» – браконьеров, экс-заключенных, военных наемников…

Кто-то из подонков и напал вчера на них с Ньеманом. Этим типам – как раньше Черным охотникам – платят за бойню в лесах, только люди Дирлевангера уничтожали не оленей, а целые деревни.

– Нужно их задержать, пропустить через «мясорубку» и проверить, не владеют ли они «нортонами».

– Спасибо за совет, – сказал Кляйнерт, вставая.

– У нас почти не осталось времени на то, чтобы найти решающий факт, – сухо продолжила Ивана. – Я возвращаюсь к моим собакам, буду рыть землю.

На самом деле у нее было другое неотложное дело – разрушить очарование, царившее в кабинете. Будь профессионалом, черт тебя дери!

– Может, выпьем чаю?

Решимость Иваны растаяла, она улыбнулась и покраснела.

Жить во Фрайбурге-им-Брайсгау становилось все опаснее…

40

Долго искать Ньеману не пришлось. Он был знаком с одним из самых маститых специалистов по генеалогии в Париже и позвонил ему с просьбой порекомендовать кого-нибудь из немецких коллег, не менее прославленных конечно. Ответ прозвучал мгновенно: Райнер Зукай, эксперт из числа избранных, знакомый даже с самыми тонкими семейными ветвями земли Баден-Вюртемберг.

Жил этот выдающийся специалист во Фрайбурге-им-Брайсгау, в квартале Вобан, всего в километре от Управления уголовной полиции. Ньеман сел в машину, но уехал недалеко: все улицы оказались пешеходными.

Знаменитый квартал был застроен синими, желтыми и красными домами, электричества не было – только солнечные батареи. Накануне вечером Ивана с горящими глазами рассказывала сыщику об этом городке будущего, возведенном молодыми добровольцами. Повсюду стояли компостные мусорки, на крышах росли сады, деревья готовились поглотить дома и тротуары. Ну и само собой разумеется, ни одной машины на горизонте.

Ньеман знал, что видит перед собой прообраз будущего, но оно его не только не веселило, но и вселяло ощущение давления; казалось, что за каждым «зеленым» начинанием стоит невидимый Большой Брат. Диктатура худшего сорта, ведь правда на ее стороне. «Слава богу, я покину этот бренный мир, прежде чем все станут травоядными и начнут вырабатывать энергию из собственных какашек!»

Сыщик шел, сунув руки в карманы, рассеянно слушал велосипедные звонки, далекий голос трамвая и размышлял над словами Жозефа. В лагере ениши, услышав слова о ведунье и проклятии Гейерсбергов, Ньеман почувствовал свой знаменитый «глубинный щелчок». Легенда была как-то связана с одним из нынешних убийств. Он пока не был уверен, с каким именно, но это не имело значения.

Деревянный трехэтажный дом Зукая был синим и напоминал ярмарочный балаган. Склонявшиеся над ступенями ветви липы отбрасывали на них тень, похожую на неглубокую лужу с прозрачной волнующейся водой.

Он позвонил и приготовился ждать, хотя заранее договорился о встрече по телефону. На его счастье, мастер генеалогических наук говорил по-французски. Повезло, что граница так близко: если бы все случилось на несколько километров восточнее, ему вряд ли позволили бы вести расследование…

Ньеман вспомнил слова парижского приятеля: Зукай совмещает два несовместимых занятия – генеалогию и целительство. Что еще любопытнее, специализировался этот человек на спортивных травмах и покалеченных любителях «экстремального» секса, лечил многих «рабов», чьи «господа» переусердствовали.

Дверь распахнулась, и Ньеман увидел Райнера Зукая, совершенно не похожего ни на ученого, ни на покровителя садомазохистов. Он скорее напоминал крестьянина былых времен: квадратный коротышка в черном свитере с воротником-стойкой и синих полотняных штанах, какие носят садовники. Широкие мозолистые ладони дополняли образ. Ну просто персонаж романа Анри Боско[35].

Зукай впустил сыщика в дом, не сказав ни слова. Определить его возраст на глазок Ньеман не мог: седой ежик волос напоминал алюминиевый шлем, на белой как мел коже не было ни одной морщины. «Похож на жабу, – подумал майор, – курносый нос, большие серые глаза навыкате под кустистыми бровями, зоб, из которого вот-вот раздастся ночное кваканье…»

Они миновали скупо меблированную приемную, здесь не было ничего, кроме стульев и чучел, лиса, куница и бобр пялились стеклянными глазами и хищно скалили пасти.

Центр следующей комнаты занимал медицинский стол, к нему притулилось облезлое бюро. В воздухе витали странные запахи – смесь алкоголя, перца и фруктов. «Коктейль Молотова в растительной версии…»

– Вы были знакомы с Юргеном? – спросил сыщик, наплевав на политес.

Целитель замер.

– Ваш вопрос вытекает из его сексуальных пристрастий?

– Мне сказали…

– Да знаю я, знаю все, что вам наговорили! Глупые сплетни! Однажды я лечил женщину с вывихом, полученным при связывании. Она поправилась, и до меня дошел слух, будто бы ее «ощущения» после… болезни стали намного острее. Дыма без огня не бывает.

– У вас были и другие пациенты, так ведь?

– Того же рода? Конечно, я стал культовой фигурой в этой среде. Некоторые приезжают даже из Штутгарта. Но они не главная моя клиентура.

– ?

– Я лечу фрайбуржцев, они обожают мою магнетическую силу. – Он показал Ньеману крупные, как лопаты, руки. – Для горожан я – олицетворение природной энергии.

– Так вы пользовали Юргена фон Гейерсберга или нет? – не отступался Ньеман.

– Я полагал, разговор пойдет о генеалогии.

– Все связано…

– Я никогда не встречался с этим господином, правда, один раз помогал женщине, которую он связывал.

– Юрген ее покалечил?

– Нет. Сеанс затянулся, только и всего. У барышни появились проблемы с моторикой. Ничего страшного, мне потребовалось всего два сеанса, чтобы все наладить.

Костоправ сделал паузу, выдохнул и продолжил тем же нейтральным тоном:

– Я прочел в газетах о случившемся. Ужасно! А сегодня утром по радио передали, что найден еще один труп. Это правда?

Ньеман в нескольких словах описал ситуацию.

– Что говорили о Юргене в СМ-сообществе?

– Ничего особенного. Он практиковал шибари[36], но любил и когда связывали его.

– Он скорее доминировал?

– Нет, но время от времени менял лагерь. Редкий случай у садомазохистов.

Ньеман подумал, что, возможно, ошибся, не обратив внимания на эту сторону сексуальных увлечений Юргена фон Гейерсберга. Побрезговал. Любой, кто сталкивается с настоящим насилием, презирает ряженых, причиняющих себе боль.

– Вообще-то, я пришел, чтобы поговорить об истории Гейерсбергов.

Лицо Зукая просветлело, он указал на дверь другой комнаты.

– Пойдемте, я все приготовил в кабинете.

41

В первый момент гостю берлоги Зукая могло показаться, что она сделана из бумаги. Каждую стену занимали стеллажи с досье, папками и кляссерами, на полу высились кипы картонных регистраторов с подшитыми страницами документов. Книги громоздились в углах, занимали все выемки, но в центре главенствовали два девственно-чистых стола. В одном из углов примостился железный столик, выглядевший крошечным на фоне перевязанных веревками папок, пожелтевших и безнадежно унылых, хотя в них была заключена история семей Баден-Вюртемберга. В кабинете имелся компьютер с внешними жесткими дисками, но технологические новшества оставались в явном меньшинстве. Хозяин кабинета предпочитал бумагу. Настоящую. Ту, что имеет обыкновение плесневеть и мохнатиться под пальцами.

Зукай обогнул первый стол и встал возле второго, где их ждал металлический ящик. Опустившись на колено, он откинул крышку, сунул внутрь руку, вытащил папку и шлепнул ее на полированную столешницу.

– Вся история Гейерсбергов, семьи, чей след можно проследить от эпохи Реформации. Поколения Гейерсбергов жили в Баден-Вюртемберге с момента его возникновения. Что именно вы хотите знать?

Ньеман снял пальто – жара в комнате была тяжелой и неподвижной, как вековая пыль.

– Вы позволите? – спросил он, кивнув на одну из книжных «колонн».

– Валяйте, кладите, эти тома давно стали частью обстановки.

Сыщик собрался с духом и начал объяснять – аккуратно, не желая показаться легковесным: он прекрасно понимал, насколько приблизительны его сведения.

– До меня дошел слух, что в каждом поколении Гейерсбергов один из молодых членов семьи уходил из жизни… скоропостижно. Что вы об этом думаете? Есть у легенды хоть малейшее основание?

Зукай уселся на стопку книг и упер руки в бока, как барышник, вознамерившийся втюхать простофиле старую клячу.

– Это не легенда, – сказал он, – а чистая правда.

Он встал и открыл одну из папок. По комнате поплыл затхлый запах.

– В каждом поколении была своя загадочная смерть…

Ученый вытряхнул на стол газетную подборку, посвященную клану VG, взял одну из вырезок, осторожно разместил ее на столе и приступил к экскурсу в историю семьи.

– Герберт фон Гейерсберг, отец Макса и Удо, в восемьдесят восьмом году плыл на яхте к Гренадинам, где и пропал без вести.

Следующая вырезка:

– Поколением раньше, в девятьсот шестьдесят шестом, глава группы VG Дитрих фон Гейерсберг, старший брат Вольфганга, испарился без следа.

– То есть?

От куска газеты в пятнышках охрового цвета пахло обеими Германиями, Берлинской стеной и холодной войной.

– Он дематериализовался.

– Его убили?

– Это одна из гипотез, хотя тело так и не нашли. Поговаривали, что он был коммунистом и ушел в Восточный сектор. Я считаю это маловероятным. По другой версии, Дитрих смертельно устал от груза ответственности, лежавшей на его плечах, и… сбежал навсегда.

Зукай взял следующую вырезку:

– Спустимся ниже. В тысяча девятьсот сорок третьем Хельмут Гейерсберг погиб в железнодорожной катастрофе, подстроенной бойцами французского Сопротивления. Тело не опознали, поэтому гибель Хельмута можно назвать гипотетической. Годом позже его кузен Томас был объявлен пропавшим без вести во время высадки американцев в Нормандии. Им было соответственно тридцать один и двадцать девять лет.

Об исчезновениях Гейерсбергов знали все, однако никто не обратил внимания на повторяемость событий. Никто, кроме ведуньи ениши?

– Вы проводили изыскания по более ранним периодам? – спросил Ньеман.

На столе, как по волшебству, появились официальные документы, написанные от руки.

– Другой Гейерсберг – Рихард, брат Дитриха, – покинул этот мир во время битвы на Сомме в девятьсот шестнадцатом году. А другого кузена унесла река близ Льежа.

– Тела нашли?

– По-моему, нет.

Ньеман смотрел на лежавшие перед ним статьи. Пазл проклятия Гейерсбергов. Сам собой напрашивался вывод о внутрисемейном соперничестве, о счетах, сводимых в лесу с помощью ножа или ружья, но вряд ли такое могло повторяться с дьявольской регулярностью при участии все тех же главных героев, с убийством и исчезновением тела в финале.

– Я могу получить копии этих документов?

Райнер Зукай широко улыбнулся:

– Я предвидел вашу просьбу и подготовил пакет самых важных документов, которые позволят вам понять принцип.

– Какой именно?

Зукай достал из ящика стопку бумаги и карандаш: он получил возможность изложить свою теорию и был к этому готов.

– Вы уже видели генеалогическое древо, так ведь? – спросил он, чертя схему, в которой каждая вертикальная черта разветвлялась на несколько следующих.

Зукай начал писать фамилии членов семьи разных уровней.

– Поражает симметричность исчезновений. В каждом поколении одна ветвь останавливается. – Он зачеркнул усопших. – Как будто судьба решила, что всем наследникам места не хватит.

Ньеман слушал очень внимательно, молча и напряженно размышлял. «Напоминает расчистку земли или раскорчевывание леса. Но кого убирают? Слабое звено? Или мятежного сына? Исполнители – Черные охотники? Нет. Не сходится. Зондеркоманды появились в сороковых годах. А Гейерсберги начали исчезать намного раньше…»

Сомнения, гипотезы… Он чувствовал, что разгадка где-то совсем близко.

Ньеману не терпелось обдумать услышанное, он надел пальто и сразу сунул руки в карманы, чтобы не касаться ладони человека, наделенного магнетической силой.

– Спасибо, профессор, вы мне очень помогли.

42

Обидно, когда одна сенсация наступает на пятки другой. Ивана откопала информацию первого порядка, а явившийся невесть откуда Ньеман принес еще более горячую новость. По его словам…

И вот теперь он нервно рисует на доске генеалогические древа и объясняет им, что проклятие Гейерсбергов действительно существует!

– По данным специалиста, который меня проконсультировал, в каждом поколении клана при странных обстоятельствах пропадает достигший тридцати лет наследник. Бесследно пропадает, и тела не находят.

Ивана любовалась учителем, грея пальцы о стаканчик с чаем. Ньеман снова оказался прав, поверив бреду ениши Вадоче и предсказанию ведуньи. Теперь у них появились новые версии.

Сбитый с толку Кляйнерт решил вмешаться в разговор:

– Хотите сказать, всех их устраняли?

Ньеман с довольным видом надел колпачок на фломастер – он так и не расстался с некоторыми «педагогическими закидонами» (ему нравилось преподавать!) и произнес назидательным тоном:

– Еще слишком рано утверждать это наверняка, но давайте будем считать, что всех убили, как Юргена и Макса.

– И Гейерсберги прятали трупы, чтобы скрыть убийства?

– Звучит безумно, но – да…

– Эти люди сами уничтожают своих наследников?

Ньеман встал перед столом, за которым устроились Кляйнерт и Ивана, заложил руки за спину, расставил ноги на ширину плеч и приготовился объяснять «дурачкам» суть вещей.

– Не думаю. Но у них есть тайная причина принимать самопожертвование как должное.

Кляйнерт вскочил, не в силах сдерживаться:

– Это уж слишком!

Ньеман, так и не снявший пальто (еще один актерский трюк!), нацелил на немца указательный палец и повысил голос:

– На этот раз что-то сорвалось, и тела обнаружили!

Кляйнерт пошел к окну, оглянулся через плечо на Ивану, и она по глазам поняла, что он хочет сказать: «Ваш шеф совсем рехнулся!» – но была, как всегда, на стороне Ньемана.

– И кто, по-вашему, режет наследничков?

Ньеман уронил руки, признавая свое бессилие:

– Понятия не имею.

Наступившая тишина была очком в пользу Кляйнерта, француз посулил им золотые горы, но гора родила мышь.

Ньеман понял, что необходимо перехватить инициативу, и спросил Ивану:

– Что за важную информацию ты нарыла?

Она открыла блокнот:

– Я позвонила приятелю-кинологу из Нейи-сюр-Сен. Он сказал, что все рёткены страдают генетическим дефектом, их организм плохо усваивает цинк.

– Ну и?..

Ивана сверилась с записями:

– Псы этой породы должны принимать особый препарат, биодобавку с цинком. Ее заказывают у ветеринаров или покупают в аптеке… Если кто-то разводит рёткенов, его можно выследить по «цинковому следу».

Ньеман обратился к Кляйнерту, который так и нависал над подоконником, как над палубным леером:

– Нужно обзвонить всех ветеринаров в округе.

– Уже делается. Заодно мои люди проверяют аптеки.

– Мы не можем дать слабину, дружище, только не сейчас, – подлизался майор. – Люди из Штутгарта прибыли?

– Будут здесь через два часа.

– Мы должны собрать максимум информации до их появления!

– И вы, конечно, поделитесь с ними? – язвительно поинтересовался немец, как опытный провокатор.

Ньеман не ответил. Он хотел сам довести расследование до конца, и Ивана его в этом поддерживала. Лесной убийца принадлежит им!

Комиссар воспользовался замешательством коллег, чтобы коротко рассказать об ассоциации «Черная кровь», и передал Ньеману список состоящих в ней охотников, в большинстве своем закоренелых уголовников-рецидивистов.

– Это они, – пробормотал сыщик, проглядев данные. – Вы их допросили?

– Прекратите мыслить в рамках «растяжимого» времени! Мы добыли эту информацию всего час назад. Мы можем сделать одно – вызвать их в участок и…

– У нас нет времени на миндальничанье.

– Мы должны соблюдать процедуру. Хотя бы…

Ньеман шумно вздохнул:

– А о старике Франце что-нибудь удалось узнать?

– Хотите поговорить о вашем подозреваемом номер один? – с иронией в голосе поинтересовался Кляйнерт. – Ладно, слушайте. У него алиби на время обоих убийств, а колеса его инвалидного тарантаса не оснащены для кросса.

– Забавно… Как он стал калекой?

– Франц сказал правду: в семнадцать лет на охоте пуля пробила ему позвоночник.

– Имя виновника происшествия известно?

– Следствие квалифицировало его как несчастный случай.

– Что делает Франца крепким подозреваемым. Единственным человеком, у которого был серьезнейший мотив мстить Фердинанду через детей. А вдохновение он черпал в охоте с подхода.

– Франц пострадал во время облавы.

– Вы прекрасно понимаете, что́ я имею в виду.

– Нет, коллега. Не понимаю! – разозлился Кляйнерт. – Вы с самого начала морочили нам голову охотой с подхода, а теперь предлагаете забыть, что Франц стал жертвой банального несчастного случая на охоте, чему были свидетелями тридцать человек.

Ньеман пошел к двери:

– Черные охотники, несчастные случаи, охота с подхода… встряхните все это и найдите мне что-нибудь до появления ребят из штутгартской уголовки!

– А вы куда? – Ивана закричала отчаянно, как ребенок, которого предатели-родители снова бросают в детском саду.

– Скажу несколько ласковых слов графине, она с первого дня водит нас за нос, – через плечо каркнул Ньеман и вышел, хлопнув дверью.

Он испытывал извращенное удовольствие, бросая свою помощницу и комиссара на произвол судьбы с печальной перспективой сложного брифинга.

Ивана и Кляйнерт улыбнулись друг другу, вполне довольные тем, как все устроилось.

43

Он воображал семью, готовую пожертвовать одним из наследников во исполнение договора с дьяволом. Он воображал Черных стрелков – тех, которые появились в семнадцатом веке, а может, раньше. Он воображал графа Зароффа, охотившегося на людей. Он воображал…

Ньеман сосредоточился на дороге. Над лесом простиралось небо немыслимой серой гаммы – железное, стальное, «нержавеечное». Солнце подсвечивало его из-за завесы облаков, и оно сверкало тысячами блесток.

Ему вдруг стало зябко. Он вспомнил, как бежал вниз по долине за домом бабушки с дедушкой. Реглис наступал ему на пятки, сердце билось в такт грозовым раскатам…

Ньеману пришлось предъявить беджик новым охранникам, и только после этого его пропустили на подъездную дорогу, ведущую к вилле Лауры. Он увидел двор, дом-аквариум, газоны… Святилище. Серые камни напоминали гравий кладбищенских аллей, а строгие линии здания делали его похожим на мавзолей. Сыщик вспомнил ужин с двумя братьями-дебилами, мертвое тело на опавшей листве и голову с дубовой веточкой в зубах, пристроенную рядом с трупом…

Внедорожник Лауры на парковке – уже хорошо.

Он позвонил, ожидая, что она сама откроет дверь, но на пороге возник слуга и, шамкая, сообщил на приблизительном английском, что «госпожа графиня отсутствует». Ньеман прижал беднягу к двери и мгновенно услышал уточнение: «Лаура фон Гейерсберг отправилась помолиться в часовню, стоящую в глубине парка».

Миновав опушку, сыщик пошел по тропинке, петлявшей между елями. Его окутал аромат коры и листьев, смолой пахло так сильно, как будто рядом была делянка свежесрубленных деревьев. Он представлял, как сок стекает на мох и папоротники, оставляя на листьях крошки стружки. Сквозь ветки проглядывало глухое, замкнутое на себя небо, удерживающее запахи под гигантским ржавым куполом.

Воздух был пропитан росой, и Ньеман чувствовал себя вымокшим изнутри и как губка впитывал дыхание окружающего мира. Он поднял воротник, сунул руки в карманы и начал тревожно озираться по сторонам. Черные стволы обернулись мраморными столбами, подлесок ощерился гранитными иглами. Ньеман поежился. Не от холода – от страха. И в этот момент понял, что шагает по дороге рёткенов, и оказался в окружении чудовищ с горячим смрадным дыханием. Кровавый пес бежал рядом, неуловимый, но вездесущий, как прозрачный иней.

Застреленный пес и вся остальная стая пробрались в него, чтобы выесть мозг и вырвать внутренности. Он прибавил ходу, задыхаясь от страха. Реглис не отставал.

Его спасла церковь. Не каменное строение, а ставкирка, один из тех деревянных, каркасных храмов, которых много было в средневековой Норвегии, а сейчас осталось всего двадцать восемь.

Казалось, здание строили из гигантского детского конструктора «KAPLA»[37] – оно состояло из нескольких ярусов-церквей, уменьшающихся кверху. Венчала все колокольня в форме тонко заостренного карандаша.

Ньеману всегда хотелось устроить себе путешествие, чтобы увидеть такие достопримечательности. «Ну что же, лучше поздно, чем никогда, любуйся на здоровье…» Дыхание успокоилось, в голове прояснилось, и он медленно подошел ближе. В узких окнах мерцали свечи.

Дверь оказалась не заперта. Он толкнул створку, ожидая услышать скрип, но она отворилась бесшумно. В ноздри ударил запах сосновой хвои, дурманя мозг. Пол, потолок, стены – все было белым и чистым, как свежеструганое дерево.

Еще несколько шагов.

Деревянные скамьи прочерчивали пространство, заставляя думать о простой и суровой лютеранской вере. Коленопреклоненные души, горделивые сердца… В глубине, слева от алтаря, стояла подставка с зажженными свечами, чей свет окрашивал каждую деталь обстановки в медовый цвет. Ньеман ощущал тонкое противоречие, тайный разлад между деревом и пламенем. Стоит упасть одной свече, и все превратится в пепел…

Лаура стояла на коленях справа от алтаря, напоминая женщину у ручья, подставившую кувшин под живительную струю, дар земли. Лаура молилась, в этом не могло быть сомнений, и сыщику показалось, что он подглядывает за зверем в его логове.

Скрипнувшая половица нарушила очарование момента. Лаура обернулась, застигнутая врасплох. И Ньеман прочел на ее лице удивление, враждебность и невыразимое словами огорчение.

Все, кроме удовольствия от встречи с ним.

Она встала, и ее высокий силуэт выплыл из тени, в очередной раз напомнив сыщику образ дикого животного. Возможно, оленихи или косули, стройной, с золотистой шкурой, одной из тех, кого графиня хладнокровно убивала из своего винчестера самодельными пулями.

Женщина шла по центральному проходу, и ее глаза сверкали в темноте, как две свечи. Хозяйка Стеклянного Дома пришла помолиться, но французский легавый в дурацких, как у водолаза, ботинках нарушил таинство момента.

– Знаете, майор, поиск убийц – важное дело, – произнесла она скрипучим голосом. – Но и мертвых нужно уважать.

44

Ньеман не собирался просить прощения.

– Уважение начинается с искренности, Лаура. Прекратите лгать нам, иначе станете подозреваемой номер один.

Слезы на глазах женщины мгновенно высохли, как будто в часовню ворвался ветер.

– Думайте, что говорите, майор!

– А какого черта вы морочили мне голову байками об охоте с подхода?

Лаура скользнула между скамьями левого ряда, и Ньеману пришлось последовать за ней. Оказавшись рядом со свечами, графиня обернулась: нарисованные на стене ангелы тянули руки к ее темным, струящимся по спине волосам.

– Я не понимаю.

Ньеман шагнул вперед, и аромат Лауры окутал его, как наваждение.

– Вы заявили, что Гейерсберги не интересовались этой охотой, якобы недостаточно щегольской для них. В действительности все иначе, это благороднейшая из охот, и ваша семья уже много веков практикует ее.

Лаура облегченно выдохнула, словно боялась, что Ньеман заговорит о другом.

– Я никогда вас не обманывала. Юрген охотился с подхода, Макс и Удо тоже, а у меня нет на это времени. Ваш упрек безоснователен.

Сыщик пропустил возражения мимо ушей – его сейчас интересовало совсем другое.

– Что насчет ассоциации вашего дядюшки Франца? Я имею в виду «Черную кровь»…

– Это экологическая ассоциация.

– Вы продлеваете жизнь вашим лесам, ухаживаете за деревьями и заботитесь о дичи – с одной-единственной целью. Ради удачной охоты. Лес – ваше королевство, причем в гораздо большей степени, чем промышленная группа VG.

– Повторяю: я не понимаю, почему это так сильно вас интересует.

– Убийца имитирует ритуал убийства с подхода.

– Ну и что? Вы ходите по кругу, Ньеман!

Всплеск Лауры не впечатлил майора, он не собирался оправдываться и задал следующий вопрос:

– А как насчет Черных охотников? Все люди, нанятые вашим дядей, рецидивисты или браконьеры, он платит за них залог, добивается оправдания – уж не знаю как! – то есть следует примеру Гиммлера, который комплектовал из уголовников зондеркоманды. Каждый работающий на Франца негодяй считает себя реинкарнацией солдата, служившего под началом Оскара Дирлевангера!

Поникшая Лаура скользнула вдоль стены, ведя пальцами по панели, и пламя свечей потянулось следом, освещая руки женщины, ангелов и королей, чьи примитивно выписанные лица поражали живостью выражения.

– То, что вы говорите, больше всего напоминает замшелую легенду.

– Я сегодня встречался с ениши, для которых эта легенда более чем конкретна.

Она резко обернулась, вжалась спиной в угол стены:

– Виновники того происшествия заплатили за свою ошибку!

В то время ей было лет десять – как и дочери Вадоче, но она знала все детали дела, пятна́ на репутации Гейерсбергов.

– Семье щедро заплатили, – продолжила графиня, как будто лично этим занималась. – Малышку лечили в лучшей больнице Фрайбурга.

«Интересно, что она понимает под словом „щедро“? Жозеф изображал перед нами крутого, но деньги за молчание наверняка взял!» – подумал сыщик.

– Может, и так, но выглядит она сейчас не слишком привлекательно.

Лаура как-то вдруг лишилась сил, Ньеман загнал ее в тупик последним аргументом. Стена у нее за спиной «сменила ориентацию»: вместо ангелов появились драконы и другие чудища прямиком из скандинавских саг…

– И что с того? – возмутилась Лаура. – Как эта старая история связана с убийствами?

– Почему вы не рассказали о загадочных смертях, регулярно случающихся в вашем семействе?

– Происходили несчастные случаи, страна воевала, ничего особенного…

– И ни одного трупа?

– Что вам об этом известно?

– Если бы находили тела, все бы об этом помнили. Мне почему-то кажется, что семейный склеп Гейерсбергов пустует.

Лаура замахнулась для пощечины, но сумела удержаться – не потому, что боялась ударить полицейского при исполнении, просто не хотела опускаться до рукоприкладства. «Много чести этому плебею!»

Она закусила нижнюю губу и в несколько шагов оказалась у двери. Послеполуденный свет затекал в часовню расплавленной ртутной массой. Природное серебро смешивалось с золотом убранства, являя глазам великолепную красоту, но Ньеману было не до эстетических восторгов.

Дверь захлопнулась, и он кинулся догонять Лауру, думая, что она курит на крыльце или уходит по тропе в сторону Стеклянного Дома, но женщина стояла, спрятав руки в карманы, и жадно дышала влажным воздухом.

Ньеман приблизился, обошел ее, остановился. Вслушался в птичий щебет, пробивавшийся сквозь моросящий дождь: мир не желал мириться с безмолвием и сопротивлялся серому небу, глушившему цвета жизни и самое жизнь. Больше всего он сейчас восхищался профилем Лауры. Дневной свет обычно безжалостно жесток и выискивает малейшие дефекты кожи, но красота графини пересиливала, лицо без капли грима было идеально чистым и уникально тонким: ни одной расширенной поры, сухой морщинки, темного пятна.

– Вы боитесь, Лаура, – шепнул ей на ухо майор.

– И чего же я, по-вашему, боюсь? – Она повернула голову, веки дрогнули, выдавая чувства.

– Черные охотники угрожают вам.

– Не понимаю. Они на нас работают или хотят запугать нас?

Где-то совсем близко взмахнула крыльями птица, издав звук, подобный кинохлопушке. Кадр заканчивался, его теория не выдерживала критики.

Лаура победительно улыбнулась, сказала:

– Вернусь позже… – и пошла к дороге.

Сыщик проследил, как фигура женщины скрылась в тени елей, и решил снова зайти в часовню, чувствуя себя «поганым» легавым, пронырой, стервятником…

Половина свечей в нефе погасла, и деревянные стены выглядели волглыми, гниющими.

Ньеман приблизился к месту, где молилась графиня, – и не увидел ничего особенного, разве что подставку, залитую расплавленным воском. Он сделал еще несколько шагов и заметил белую мраморную табличку, привинченную к стене, достал телефон, зажег фонарик, прочел на доске имя Юргена и даты жизни и смерти и начал читать эпитафию:

Исполнись мужества, когда

боренье трудно,

Желанья затаи в сердечной

глубине

И, молча отстрадав, умри,

подобно мне[38].

Изречение было на французском. Ньеман сфотографировал текст и перечитал его, пытаясь ухватить за хвост какое-то смутное воспоминание. Это фрагмент знаменитого стихотворения, но какого?

Он повторил про себя последнюю строку: Подобно мне… Кто такой этот «подобно мне»? Чей голос звучит в стихотворении?

Телефон завибрировал, и сыщик от неожиданности едва не выронил его.

Ивана.

– Что? – закричал он, не веря своим ушам. – Еду.

45

В глубине долины, на плато, расположилась краснокирпичная ферма. Она как будто притягивала последние лучи заходящего солнца и трещала на манер костра для барбекю, который не дотушили на поляне. И это та крепость, которую предстоит штурмовать?

Ивана в шлеме и бронежилете укрывалась за одним из тяжелых фургонов спецназа, чувствуя себя орехом во рту Щелкунчика. Рядом, в позиции Ствол на Юг, находился Кляйнерт, оружие он удерживал двумя руками, стволом в землю, и выглядел жутко сексапильно.

Пока Ньеман «сражался» с графиней, Ивана сделала решающее открытие – нашла фамилию и адрес заводчика пресловутой породы. По словам аптекаря из Кандерна, дыры к югу от Фрайбурга-им-Брайсгау, один человек каждый месяц покупал у него медикаменты, восполняющие недостаток цинка в организме животного. Он предъявил рецепт, выписанный очень известным ветеринаром из знаменитой деревни Графенхаузен. Вот только этот специалист никогда и никому не давал подобных рекомендаций.

Ивана сразу накопала данные на покупателя добавок: Иоганн Брох, сорок три года, опытный охотник, неоднократно задерживался, имел срок за насильственные действия и браконьерство, расстановку силков и несоблюдение сезонных правил. Дважды его подозревали в убийстве, но оба раза не смогли доказать вину. В общей сложности он провел за решеткой десять лет.

Официально Брох разводил охотничьих собак на ферме. Недалеко от ледникового цирка Прэг.

Собак, но другой породы.

Главное заключалось в том, что он уже шесть лет трудился на ассоциацию «Черная кровь» и был одним из рецидивистов, которым покровительствовал дядя Франц, нанимая их на работу.

Кляйнерт отреагировал молниеносно и в рекордно короткий срок собрал «штурмовую бригаду» из местных спецназовцев и федеральных коммандос. Они прибыли на место, опередив Кляйнерта с Иваной.

Хорватка попыталась предупредить Ньемана, но он был недоступен по телефону, и она чувствовала себя потерянной. На ее взгляд, операция выглядела несоразмерно масштабной. В конце концов, арестовать требовалось бывшего браконьера, переквалифицировавшегося в заводчика собак. Увы, Кляйнерт с ней не соглашался – и оказался прав: Брох встретил их ружейными залпами.

Теперь ситуация отдавала фортом Шаброль[39]. Войска заняли позицию на равнине, вечерний ветер играл с высокой травой, причесывая стебельки мягкой лапой. Вся декорация трепетала, окутанная сумраком; как будто исходившее от Иваны напряжение электризовало и природу.

За их спинами раздались шаги. Ну слава богу, Ньеман. Стрижка ежиком, круглые очки, черное пальто и гениальная голова. Несмотря на возраст и усталость, он выглядел очень неплохо – особенно для тех, кому нравится тип милитари.

– Это что еще за бардак? – спросил он, даже не переведя дыхания.

Кляйнерт принялся излагать. Ньеман, недовольно морщась, обводил зорким глазом долину, уже заметив в кустах людей с ручными пулеметами и снайперов на деревьях, вооруженных винтовками Ultima Ratio[40].

– Вы сорвали с места всю эту компанию из-за обычного собачника?

В качестве ответа немец протянул ему бронежилет.

– Ни за что! – Сыщик покачал головой. – Это приносит несчастье.

Иногда Ньеман выглядел существом из другого мира и другой эпохи, «золотого века» отчаянных парней, шедших на приступ бандитских притонов с сигаретой в зубах и шестизарядным револьвером.

Кляйнерт не дрогнул, не отступился, и Ньеман снял пальто и, ругаясь себе под нос, надел жилет. Скрипнули липучки, и вот он уже экипирован, как все остальные. Ивана улыбнулась – она знала своего шефа и понимала, что в глубине души ему страшно нравится напряженная обстановка и запах пороха в воздухе. Он был человеком «земли» и после Гернона очень скучал по такой работе.

– Мужик поприветствовал нас выстрелами из ружья, – предупредила его Ивана. – Хорошо, что Фабиан вызвал спецназ.

– Фабиан?..

– Отстаньте!

Выражение лица майора внезапно изменилось – он заметил псов «собачьей бригады»[41].

– Они тут, чтобы искать рёткенов, – поспешила объяснить хорватка, но он уже впал в каталепсию и только пялился остекленевшими глазами да пытался расцепить закаменевшие челюсти.

– Слушайте мой голос, Ньеман.

Никакой реакции. Шеф Иваны молчал, сжимая побелевшими пальцами пистолет, готовый перестрелять всех немецких овчарок, спокойно сидевших у ноги проводников.

Ивана схватила его за лацканы и крикнула во все горло:

– Ньеман!

Зрачки майора сузились, связь с внешним миром восстановилась. Слава богу!

– Присядьте и ждите вместе с нами. Скоро прибудет подкрепление.

– Какое подкрепление?

– Из Штутгарта, – вмешался Кляйнерт. – И прокурор должен дать зеленый свет.

– Мы по-прежнему собираемся брать браконьера, забаррикадировавшегося в своем домушке?

– Перестаньте придуриваться, шеф, – попросила Ивана. – Если он из Черных охотников, у него наверняка и огнемет есть. И гранаты. Осторожность не повредит.

Ньеман кивнул и тяжело задумался. Ивана ничего не смыслила в тактике и стратегии осады и приступа. Может, и правда лучше дождаться темноты? Есть ли план атаки у спецназа? Ночная операция будет выглядеть впечатляюще, когда включатся лазерные прицелы.

Кляйнерт, не подумав о том, как напряжены нервы у всех окружающих, произнес длинную техническую тираду по-немецки, в ответ забулькали рации.

– Мы еще не определились, как будем вскрывать дверь, что лучше – таран для силового вскрытия дверей или взрывчатка…

– А почему не ракета?

– Этот собачник – бесноватый, и мы не допустим ни малейшего риска. Прибудет подкрепление, власти дадут добро. Вертолет доставит дополнительные силы, и мы атакуем…

Ньеман не сводил глаз с полицейского с гранатометом на плече. Выглядел он как человек, замысливший какую-то каверзу.

– Получится молниеносная операция, – продолжал ничего не заметивший Кляйнерт, – воздушно-наземная.

– Действовать нужно сейчас – нельзя терять ни минуты.

– Вы в моей юрисдикции и в моей стране. Вы – французский гражданин и не…

Ньеман рванулся к парню с гранатометом, вырвал у него оружие и произнес, как нечто само собой разумеющееся:

– У меня есть идея получше: давайте постучим в дверь.

– Ньеман, я не допущу самоуправства. Использование слезоточивого газа должно быть санкционировано…

Майор зарядил гранатомет:

– «Молниеносный удар» – это я! – И Ньеман побежал к дому, как одинокий камикадзе по зеленеющим пастбищам.

Ивана рванула следом, бормоча себе под нос:

– Ньеман, это вам не по силам. И не по возрасту. – Она достала пистолет и добавила убитым голосом: – Слишком поздно для вас, слишком рано для меня…

46

Они почти сразу оказались на открытом пространстве. Ивана трусила за Ньеманом, чувствуя себя не в большей безопасности, чем глиняная мишень во время «Стрельбы по голубям»[42].

Вдалеке пламенел в сумерках новехонький дом. Никто по ним не стрелял. Они пробирались через кусты, топтали траву. До цели оставалось триста метров. Ивана не чувствовала своего тела, адреналин зашкаливал, от эйфории щипало в носу. В голове кружилась одна-единственная мысль: если Брох опытный охотник…

Двести метров.

Никаких выстрелов. Шаг, еще шаг, новые ощущения, рукоять «зиг-зауэра» в ладони, «белый шум» в ушах, предшествующий схватке. Чувство опасности, знакомое по прежней жизни на «другой стороне», чувство, которого ей всегда не хватало в работе.

Сто метров.

Раздался глухой звук – выстрелили из помпового ружья. Им повезло, Иоганн Брох – обычный браконьер, будь у него хорошая винтовка, они бы уже беседовали со святым Петром!

Ньеман дышал тяжело, со всхлипами, ноги ставил неуверенно. Еще два выстрела. Снова мимо. Риск не так уж велик, помповое ружье бьет всего на несколько десятков метров.

Майор остановился так неожиданно, что Ивана наткнулась на него, и они упали в люцерну.

– Чччерт! – зарычал он. – Что… кто…

– Это я, успокойтесь!

Он был бледен, как мраморный обитатель церковной крипты.

– Подвинься, – велел Ньеман, отодвинул Ивану, встал, подобрал гранатомет, направил его в сторону дома, прицелился и нажал на пуск. Снаряд оставил белый след на потемневших облаках и влетел в окно рядом с входной дверью. Выделившийся ядовитый дым и лисицу выгнал бы из норы.

Ньеман и Ивана снова двинулись к дому, не выпуская из рук оружия. Брох не показывался. Ивана помнила отвратительный запах газа – в юности она не раз участвовала в манифестациях, которые разгоняли не только дубинками и водометами.

– Есть другой выход, – прошептала она, схватив Ньемана за плечо.

– Сзади?

– Нет. Спецназовцы прорыли ход вокруг дома под землей.

Ровно через секунду он понял идею своего лейтенанта, они благополучно добрались до крыльца и встали по обе стороны от двери, прижавшись спинами к стене. Из дома не раздалось ни звука.

Ньеман выстрелил в замок, что было сил ударил ногой по створке, открывая проход, и в лицо им кинулся клуб ядовитого газа.

Сыщик отшатнулся, согнувшись пополам. Иване показалось, что она ослепла и утратила способность дышать, а когда с трудом разлепила веки, увидела протиравшего очки Ньемана. Он прикрыл рот воротником рубашки и нырнул в дымный ад.

Ивана не задумываясь последовала за учителем, спрятав нос и рот под левой рукой. Внутри не было ничего, кроме серой завесы, которую в любой момент мог разорвать выстрел. Она потеряла из виду Ньемана и не видела даже стен. Внезапно где-то звякнул металл, потом вокруг люка зазмеились цепи: снизу пытались открыть крышку люка.

Ивана наткнулась на стул, ударилась о косяк двери. Единственным ориентиром оставался шедший из-под земли звук. Где Ньеман? Голос подавать нельзя, наглотаешься дыма или – того хуже – нарвешься на пулю. Лучше уж ползти, держась за стены…

Вот наконец и ступени. Она спустилась в подвал, и газ остался наверху – увы, вместе со светом. Ивана по-прежнему дышала через рукав, но видела, как стоящий на коленях мужчина открывает решетку. Под погребом был еще один подвал, откуда выскакивали жуткие зыбкие фигуры. Рёткены с клеймом на груди в виде двух перекрещенных гранат. Иване почудилось, что мертвый пес из лаборатории Шуллера внезапно размножился, разлетелся в разные стороны, как нефтяной фонтан, принимая разные формы, выплевывая в мир тела и страшные морды…

Лейтенант по наитию повернула голову к противоположному углу и увидела Ньемана, своего несчастного шефа, скорчившегося на полу, измученного, готового сдаться на милость своему страху.

Ивана могла бы пристрелить одного или двух псов, но другие вцепятся ей в горло, и все будет кончено. Черные глаза масляно сверкали, мышцы перекатывались под шкурой, из пастей по розовым губам стекала белая пена.

Она закрыла глаза и… не сумела выстрелить, ждала нападения – вот сейчас, сейчас в ноги вопьются острые клыки, до горла доберутся мощные челюсти. Ничего не случилось. Ивана открыла глаза. Собаки исчезли. Остались Брох, крышка люка, Ньеман и его фобия.

Она поняла, откуда пришло спасение: у собак было слабое место – глаза, они почуяли газ и ретировались.

Нужно сосредоточиться на затаившемся в цепях Брохе. Помповое ружье валяется метрах в двух от него, если не больше, она не даст подонку дотянуться до него, разнесет ему голову из пистолета. Из глаз браконьера ручьем текли слезы, он отчаянно гримасничал.

Ивана открыла было рот, чтобы произнести фразу: «Вы арестованы и имеете право…» – но не договорила, глотнула дыма, и ее вырвало ему на ботинки. Гадость какая…

Когда она смогла наконец поднять голову, собачник исчез. Сбежал.

Но не по лестнице.

Через открытый люк.

Ладно, сначала нужно помочь Ньеману. Она подбежала к учителю, который неуклюже ворочался, по-старчески щелкая костями.

– Не шевелитесь! – приказала она.

Придется нырять во второй подпол. Ивана подтянула повыше лестницу, спустилась по перекладинам и оказалась в подземной галерее, похожей на старинную шахту. Под потолком горели лампочки, забранные металлическими решетками, по обеим сторонам прохода стояли клетки, и Ивана сообразила, что цепь открывала не люк, а боксы, причем все сразу, что позволяло спустить на врага всех псов одновременно.

То и дело утирая слезы, она разобралась в топографии места: слева тупик – красная скала. Ивана пошла направо, сжимая в руке пистолет, как альпинист спасательный трос, каждую секунду ожидая, что затаившийся где-то здесь пес прыгнет на нее и сожрет лицо.

Собака, благодарение богу, не напала, зато обнаружился Брох. Он шатаясь ковылял по коридору, его кидало от стены к стене, он бился об открытые двери. Им было не разойтись.

Ивана по наитию схватила двумя руками валявшуюся на земле цепь и дернула что было сил, сама не зная зачем. Эффект вышел потрясающий: решетчатые стенки клеток захлопнулись, и одна с размаху ударила Броха по лицу.

Ивана подскочила сзади, ткнула дулом пистолета ему в затылок, но он не сдался, резко отмахнулся, ударил ее и повалил на клетку.

В следующую секунду собачник завладел «зиг-зау-эром» и нажал на курок. Ивана прошептала: «Я пала за Францию» – и закрыла глаза… но боли не почувствовала и чувств не лишилась. Ее взгляду открылось самое умиротворяющее зрелище из всех возможных в эту страшную минуту: Ньеман держал Броха за ворот рубахи, как самого простецкого кролика из садка. Рука собачника висела под немыслимым углом – майор выбил ему локтевой сустав, а теперь бил головой об угол клетки. Именно так поступают итальянские рыбаки в порту, отбивая осьминогов о бетон набережной, чтобы сделать их мясо нежнее.

Ивана вздохнула с облегчением – ее жизни ничего не угрожало – и чуть с ума не сошла от ужаса: шеф сейчас убьет негодяя! Охая от боли, она поднялась на ноги, схватила Ньемана за лацканы и попыталась оттащить от Броха. Он подчинился, и они снова рухнули на красный каменный пол.

Ура лучшим кэтчистам[43] уголовной полиции!

Ивана посмотрела на лицо любимого учителя. Их глаза встретились, и она поняла: гернонское дело сделало Ньемана слабее физически и усилило его безумие.

47

Наручники были воистину лишними, но Кляйнерт жаждал продемонстрировать свою власть. Ньеман сидел в «скорой», запрокинув голову назад, со скованными руками. Задние дверцы машины были распахнуты, и он напоминал себе китайских заключенных, которых выставляли напоказ в железных ошейниках.

Но неприятней всего была отповедь Иваны: пока врач закапывал ему глаза, он вынужден был терпеть обличительную речь маленькой хорватки.

– Что на вас нашло? – вопила она. – Мы могли погибнуть, оба! Вы перли на рожон, как смертник, вы нарывались!

Он не видел своего лейтенанта, но угадывал ее присутствие внизу у машины, а она осыпала его упреками, уверенная в своей правоте, забыв об уважении к старшему по званию, наплевав на всех немцев, вместе взятых.

– Ты, кажется, забыла, что я только что спас тебе жизнь.

– Опасность мне угрожала из-за вашего идиотизма. Вы устроили весь этот спектакль, чтобы задержать тупого егеря, стыдитесь!

Ньеман отстранил врача. Ему казалось, что под ногами пустота – перед глазами все расплывалось, будто он вглядывался в воду.

Вокруг них спецназовцы деловито собирали щиты и тараны, люди Кляйнерта проверяли безопасность периметра, эксперты обследовали дом Броха.

– Этот егерь наша единственная зацепка. Его доставили в участок?

– Думаю, придурка повезли в больницу – у него черепно-мозговая и многочисленные травмы лица.

– Законная самооборона.

– В Париже вас бы уже уволили. Здесь нас просто отстранят от дела.

– Это прокурору решать, не тебе.

Ивана промолчала. Он смутно различал силуэт с зажженной сигаретой в пальцах, видел, что ее бьет дрожь.

Ньеман ни за что бы не признался, но Ивана была права на сто процентов. От нетерпения, из-за гордыни, он кинулся на абсурдный, незаконный и бессмысленно опасный приступ, желая доказать себе, что все еще способен на подобные подвиги, что не потерян для дела – своего дела.

Им руководила необъяснимая, немотивированная ярость, самоубийственное стремление бравировать своим страхом перед собаками. Это было как вскрыть нарыв или перейти Рубикон. Его подталкивала в спину безумная надежда стать сильнее, переступив через собственное табу…

– Не о чем спорить, – сказала Ивана. – Прибыли штутгартцы. Они забирают дело.

– Исключено! У нас мандат на…

– Вы ничего не поняли. Теперь речь идет об убийстве Макса. Немецкого гражданина кокнули на немецкой земле. Это больше не наши игрушки.

– А Юрген?

– Юрген? – эхом откликнулся подошедший Кляйнерт.

Немец улыбался, и Ньеману показалось, что их коллега, конечно, взбешен случившимся, но сейчас испытывает мстительное, почти садистское удовольствие, видя его унижение. Или это все фантазии…

– Юргеном занимаюсь я.

– Не дурите, Кляйнерт, вам прекрасно известно, что его убили на французской территории.

– Обсудите это с вашим прокурором. Он передает «младенчика» на наше попечение. Наверное, устал от ваших ошибок, как и мы.

Ньеман спрыгнул на землю. Пошатнулся, но устоял. Зрение прояснилось.

– Что за бред? – спросил он, ни к кому персонально не обращаясь, хотя Ивана и Кляйнерт стояли совсем рядом. – Есть погибшие? Нет. Разрушения? Нет. Мы были готовы к многочасовой осаде, даже не будучи уверены, знает что-то этот хрен или нет.

Немец устало отмахнулся:

– Бросьте, Ньеман. Отступитесь. Возвращайтесь домой, а мы зажмуримся и попробуем забыть о вашем неприемлемом поведении.

Ньеман бросил молящий взгляд на Ивану, но она опустила глаза.

– Мы нужны вам. Мы с самого начала в одной лодке! – Он все-таки сделал последнюю попытку договориться.

– Тут вы правы, Ньеман, и наш прокурор с вами согласен.

Кляйнерт обнял Ивану за плечи и сказал хорошо поставленным голосом:

– Вот почему французские и немецкие власти решили привлечь к расследованию лейтенанта Богданович в качестве консультанта.

– Что? – воскликнул Ньеман, больше потрясенный фамильярностью жеста, чем смыслом фразы.

– Это единственно возможное решение, – вмешалась Ивана. – Вы перешли все границы.

Он не нашелся что ответить.

И вспомнил все. Как нырнул в колодец, чтобы спасти Ивану. Как едва не лопнул от злости, увидев, что мерзавец толкнул ее. Как ему показалось, что великий Ньеман вернулся. Сильный, эффективный и еще более опасный, чем зло, с которым он борется.

Увы, он ошибался. Да, его гнев вернулся – но как фон застарелой болезни, а все остальное – далекое прошлое, нечто такое же недоступное, как догернонские годы. Шрам, пересекающий грудь и живот, непреодолимая граница.

Снова раздался лай, это увозили рёткенов. Послушные собачки скулили, опустив морды, – у них болели пораженные газом глаза. Эта сцена почему-то напомнила ему эпитафию на доске в часовне.

– Знаешь это стихотворение? – спросил он Ивану. – Исполнись мужества, когда / боренье трудно, / Желанья затаи в сердечной глубине / и, молча отстрадав, умри, / подобно мне.

– Нет, – ответила она решительным тоном. Ее всегда обижали даже косвенные намеки на пробелы в образовании.

– Это последние слова из поэмы Альфреда де Виньи[44] «Смерть волка».

– Вы читали Альфреда де Виньи? – изумился Ньеман, обращаясь к Кляйнерту.

– Я обожаю французскую культуру. Особенно поэзию.

– Вот уж не думал… Кто произносит эти строки? Кто говорит «подобно мне»?

– Волк. Поэт читает эту мысль по его взгляду в момент смерти животного, подстреленного охотниками.

– «И, молча отстрадав, умри…» – тихо повторил Ньеман.

– Где вы это прочли? – удивилась Ивана.

– На могиле Юргена.

Неожиданно наступила тишина. Ночь выливалась на равнину, как чернила из опрокинутой чернильницы. Машины разъезжались. Свет их фар удалялся, строй елей превратился в темную черту на горизонте.

Юрген был волком из поэмы. Не дожив до тридцати пяти лет, он согласился принять смерть. Как и Макс. Почему? Из-за проклятия? Неужели убийца – «вооруженная рука» клана?

В кармане ожил телефон, но он не сумел достать его – мешали наручники.

– Проклятье! Снимите с меня чертовы браслеты!

Ивана помогла – поднесла мобильник к уху и держала, пока он не перехватил его.

– Слушаю…

– Это Шуллер, – произнес задыхающийся голос. – У меня есть новости.

– Говорите скорее!

– Приезжайте в лабораторию, вы должны увидеть это собственными глазами.

– Что именно?

– Жду вас.

Ньеман попробовал взглянуть на часы на левой руке, оставив телефон в правой. «Нужно научиться жонглировать тарелками!»

– Мы приедем сразу после допроса подозреваемого.

Сыщик краем глаза взглянул на Кляйнерта:

– Когда?

– Через два часа.

– Увидимся…

Ньеман убрал телефон.

– Вы, должно быть, оглохли в перестрелке, майор… – ледяным тоном произнес комиссар. – Вы ни с кем не будете встречаться и никакого подозреваемого допрашивать тоже не станете. Вы больше не участвуете в расследовании, черт бы вас побрал! На каком языке повторить?

Его последний шанс разыгрывался сейчас на этом поле, напоминающем арену трагедии.

– Кляйнерт, – спокойно начал он, пожалев, что не может вспомнить имя коллеги, – я сорвался, облажался и прошу за это прощения. Я готов отвечать за свои поступки перед вашими властями, перед моими властями, перед кем угодно, но сейчас нужно справиться с огнем. Вы не можете лишить себя помощи такого опытного полицейского, как я.

Немец так изумился абсурдности этой тирады, что даже сделал шаг назад:

– Да кем вы себя возомнили?

– Всего лишь надежным напарником, который с самого начала расследует дело вместе с вами. Останемся сплоченными, Кляйнерт, это наш шанс схватить убийцу.

Немец словно бы увидел его новыми глазами. Возможно, он сумеет держать на поводке этого старомодного хвастуна, этот ходячий анахронизм и сделает из него надежного союзника в неравном соревновании с полицейскими из Управления уголовной полиции.

– Штутгартские коллеги ждут в участке. Я с ними поговорю.

Ньеман поднял скованные руки:

– Шутка затянулась, вам не кажется?

Кляйнерт улыбнулся и пошел к машине, даже не подумав достать ключ.

48

Время для шуток кончилось, хотя сказать, что до сих пор они так уж веселились, было бы преувеличением. Сильным. Ожидавшие их офицеры оказались типичными сотрудниками Криминальной бригады: ни тебе отглаженной формы, ни забрызганных грязью кожаных курток, все в черных костюмах и белых рубашках. Похоронщики, бегущие впереди траура, которых никогда не зовут на поминки. Типы, чье основное занятие – ворошить память мертвецов, превращая ее в зловонную тину.

Ньеману очень хотелось пообщаться с ними с позиций своего авторитета и природной властности, но с руками в браслетах и глазами жареного кролика сделать это было трудновато.

В результате взаимных представлений выяснилось, что вновь прибывшие откликаются на имена Петер Фрёлих, Клаус Берлинг и Фолькер Кленце. Фамилии он запомнил, звания – нет.

Первый, с длинным бледным лицом, напоминал глянцевый хлебец с бровями-черточками, как у Пьеро, и ртом в форме молнии. Второй, приземистый тип с рыжими волнистыми волосами, подозрительно косился на все подряд, видимо был из тех, кто повсюду видит подозреваемых и не закрывает ни одного дела. Последний был на две головы выше коллег (о таких говорят: «Да он и один гроб на кладбище снесет…»). Широкие, как у вышибалы, плечи и напряженное выражение лица. Он наверняка много лет прослужил в бригаде быстрого реагирования, прошел переподготовку и попал в уголовный розыск.

Эта троица наложила лапу на расследование, и Ньеман, даже ничего не зная об извилистых путях немецкой процедуры, понимал, что его судьба по эту сторону границы решена…

И тем не менее… Тем не менее два неожиданных события изменили расклад. Кляйнерт отвел «Пьеро» в сторонку, и они начали что-то бормотать на своем тарабарском языке. Эти двое были явно давно и хорошо знакомы. Шанс?

Второй факт оказался еще более неожиданным. Великан с лицом аукциониста подошел к Ньеману, взял его руку и начал энергично встряхивать. Он говорил на очень «приблизительном» французском, но смысл слов был совершенно ясен. Репутация шагала впереди Ньемана… Фолькер Кленце был почитателем французского сыщика и не постеснялся заявить, что поступил бы с Иоганном Брохом точно так же.

Кляйнерт и «Пьеро» вернулись к остальным, и тевтонцы стали держать совет.

Ньеман зыркнул на Ивану – она тщательно прикуривала, но не упускала ни звука из решающей их судьбу беседы немецких коллег. Лейтенант семимильными шагами набиралась международного опыта, и как раз сейчас ей открылась удивительная тайна: полицейские – самые пройдошливые комбинаторы.

Германская четверка поручила Кляйнерту объясняться, и он смотрел на Ньемана с насмешливой улыбкой преподавателя, чувствующего превосходство над учениками.

– Мы с коллегами пришли к общему мнению. Я лучше их знаком со всеми деталями дела.

– Вы хотели сказать, «мы» знакомы?

– Они допускают, что мы сэкономим время, если допрос буду вести я.

– По-прежнему избегаете слова «мы»?

Кляйнерт вздохнул и достал из кармана крошечный ключ. Два щелчка – и Ньеман свободен.

– Вы пойдете со мной. – Комиссар улыбнулся Иване. – Оба. Но не будете вмешиваться и не произнесете ни слова.

– Король тишины, – прокомментировала Ивана и щелчком выбросила окурок.

В кино освобожденный от браслетов герой долго и нудно массирует запястья, но Ньеман не был склонен к эксгибиционизму. Он сгорал от желания поговорить по душам с оборванцем-собаководом, который выращивает чудищ в красноземной галерее.

Они отправились в путь на двух машинах. Допрос решили провести в больнице. Без ордера и адвоката. Иоганну Броху отказали в праве на один телефонный звонок, что было совершенно незаконно.

Ньеман начал проникаться уважением к этим бошам.

49

– Мне нечего сказать, – заявил сидевший на больничной кровати подонок.

Они находились в ярко освещенной и более чем скудно меблированной палате. Белая комната напоминала скорее камеру психлечебницы, что вполне соответствовало ситуации.

Кляйнерт отослал дежуривших в коридоре полицейских, штутгартцы караулили на пороге, а комиссар сидел напротив Броха, пристегнутого за одну руку к прутьям спинки кровати.

Ньеман и Ивана стояли поодаль, она курила, нарушая все правила, и майору казалось, что с каждой затяжкой хорватка тает, как ледяная фигура.

Иоганн Брох сказал что-то по-немецки и жестом пояснил, что тоже хочет сигарету.

Кляйнерт отказал – явно в грубой форме.

– Hier wird Französisch gesprochen![45] – рявкнул он.

Ньеман по звучанию слов догадался, что комиссар приказал задержанному говорить по-французски.

– Ради этих двух придурков? – Брох бросил на них ненавидящий взгляд.

Держался он нагло, не испугался, увидев «легавых, которым всего два часа назад надрал задницы», не кричал «Караул!» и не требовал вызвать адвоката. С забинтованной головой, распухшим лицом, заклеенным пластырем, он хорохорился, угрюмо глядя на полицейских. Закоренелый преступник, много раз имевший дело с правосудием.

– Зачем ты стрелял, когда мы приехали? – спросил Кляйнерт.

– Не люблю чужаков, нечего шляться по моей земле.

– Тебе есть что скрывать?

– Да ни черта у меня нет! Я – егерь, работаю на уважаемую ассоциацию.

Брох говорил с ярко выраженным эльзасским акцентом, так хорошо знакомым Ньеману.

– А твои «кровавые собаки»?

Брох пожал плечами. Руки он держал зажатыми между коленей, как два заряженных ствола. Он был некрупным, но крепко сбитым, подвижным и явно очень сильным физически. Настоящий лесовик – хитрый, злобный и ядовитый.

– У нас что, запретили разводить псов?

– Эту породу – да, и тебе это отлично известно.

– Плевал я на запреты! Мои детки никому плохого не делают, так что нечего их запрещать.

– Два дня назад один из твоих «мальчиков» напал на графиню фон Гейерсберг.

– Брехня, – ухмыльнулся Брох, – она хорошая баба, добрая.

Собачник наклонился к Кляйнерту. Комиссар не сдвинулся ни на миллиметр – его трудно было испугать.

– Этих собачек дрессируют для защиты Гейерсбергов.

– Объясни…

Брох откинулся на спинку кровати:

– Нечего объяснять.

– Это ты с дружками двадцать лет назад спустил рёткена-чемпиона на цыганскую малышку?

Пауза затянулась. Брох смотрел на полицейских исподлобья, и его взгляд не сулил ничего хорошего.

– Мы за это заплатили.

Итак, за Марию отомстили – не закон и не суд, следов не осталось, Гейерсберги всегда умели заметать следы, и правосудие тоже вершили сами.

– За что меня тут держат? – внезапно взорвался Брох. – Допрос устроили, как виноватому. – Он наставил указательный палец на Ньемана. – Я – жертва, а вот этот – сволочь! Избил меня. Хотел убить. Ему самое место в каталажке!

Никто не повелся на его истерику, Кляйнерт только поморщился:

– Где ты был в ночь с третьего на четвертое сентября?

– Не знаю. Дома. А что?

– Я уже сказал – одна из твоих собак напала на графиню.

– Одна из моих? Да почем вам знать, что она моя?

– На ней была та же татуировка, что у рёткенов из твоего подвала.

– Вы ничего не докажете. Татушку можно сделать любому кобелю. Это не доказательство.

– Нет, это знак очень специальной нацистской бригады. Зондеркоманды Оскара Дирлевангера. В нее входили браконьеры и уголовники-рецидивисты. Во время последней войны они убили тысячи невинных.

– И что?

– Почему ты выбрал этот символ?

– Понравился…

– Две перекрещенные гранаты? Нацистский символ?

– Это не преступление.

Ответы Броха никуда их не выводили, а он как будто развлекался, загоняя их в тупик.

– Кто пометил твоих псов?

– Не помню.

– Откуда у тебя эти звери?

– Понятия не имею. Наша семья всегда их разводила.

– Ты – потомок одного из Черных охотников?

– Откуда мне знать?

– Твой отец работал на Гейерсбергов?

– Все на них работают, они тут хозяева.

– Мы нашли в твоем гараже мотоцикл Norton Commando 961 SE 2009 года.

Ньеман этого не знал. Вот, значит, как… Ну что же, тиски вокруг собачника сжимаются.

– Ну нашли и нашли, я что, скорость превысил?

– На моих французских коллег напала банда байкеров.

Брох не испугался.

– У вас ничего на меня нет, – с ленцой произнес он. – Одни косвенные улики. Пытаетесь повесить на меня нападение, совершенное рёткеном или мотоциклистом? Не прокатит, парни, найдите что-нибудь посерьезней.

Брох был прав, но Ньеман считал, что они сумеют его прижать. Он подошел к кровати. Довольно шуток! На этот раз браконьер отпрянул к стене – видно, вспомнил недавнюю стычку.

– Чем ты занят в «Черной крови»?

– Егерем служу. Слежу за животными и растениями.

– Уточни.

– Наблюдаю за дичью, за кормом, за условиями существования лесных жителей. Все должно быть в полном порядке.

– Для охоты с подхода?

– Для нее.

– Кто из Гейерсбергов практикует эту охоту?

– Сами у них и спросите. И скажите, пусть заберут меня отсюда. Я выйду через час, а вы останетесь и будете… – Он сделал неприличный жест.

Ньеман рванулся вперед и воткнул пальцы в раны на лице собачника. Тот завопил, из-под повязок брызнула кровь.

Майор отпустил его, и Брох рухнул на спину. Кляйнерт и Ивана схватили Ньемана за руки, удерживая на месте. Услышав крики, ворвались штутгартские сыщики, и палата окончательно превратилась в камеру дурдома.

Длинный шрам на животе Ньемана проснулся, перекрыл доступ воздуха к легким, его повалили на пол и снова надели наручники. Все было кончено…

Брох жал на звонок, вызывая врачей, Ивана кричала, держа его на мушке, а Кляйнерт призывал всех успокоиться. Мимо лица Ньемана метались ботинки, но ему ни до чего не было дела.

– Вы совсем рехнулись! – прошипела Ивана, встав на четвереньки.

Ньеман попробовал улыбнуться, что оказалось непросто – колено немца слишком сильно давило на спину. Звуки становились все глуше, он словно бы спускался в океанские глубины и никак не мог собрать вместе хотя бы две мысли.

Они правы. Все они. Нужно сесть в «вольво» и вернуться во Францию. Не домой. Не в бюро на улицу Труа-Фонтен в Нантере. В дом призрения для отставных полицейских.

А может – почему нет? – на кладбище.

50

Ивана смотрела, как в свете фар мелькают мимо окна ели, похожие на взятых в плен заключенных, растерянных, обезумевших, шагающих прямо в объятия смерти.

Ивана стянула на груди полы куцей курточки, нахохлилась и погрузилась в горькие мысли.

Она была в ярости. И очень встревожена. Ньеман, ее единственный и неповторимый шеф, сбросил маску. Опытный полицейский, вернувшийся с того света, вел себя как бесноватый и напоминал зомби с позеленевшим лицом, то и дело обливающимся липким потом. Он действовал наугад, был жесток и неэффективен, его хваленая интуиция отключилась, и он не то что не двигал дело вперед, но стал гирей на ногах у трезвомыслящих коллег.

Чтобы избежать худшей развязки, ей пришлось в прямом смысле слова умолять Кляйнерта пощадить шефа, и он пошел на попятный – ради ее прекрасных глаз. Врачи приводили в порядок браконьера после «внезапного ухудшения состояния», а Ньемана посадили в машину – успокаиваться.

Торговалась она с немцами жестко, но штутгартцы в результате согласились закрыть глаза на прискорбный эпизод в больничной палате при условии, что Ньеман этой же ночью пересечет границу. «Это не обсуждается!» – железным тоном произнес комиссар.

Когда люди из Криминальной бригады вернулись в центральный участок, Ивана пошла ва-банк: вкрадчивым тоном попросила Кляйнерта допустить Ньемана на встречу с Шуллером. «Это же по дороге, – уговаривала она, – и позвонил ваш ученый именно ему!»

Кляйнерт снова уступил. Так Ивана одержала двойную победу. Во-первых, и в-главных, она хотела, чтобы «ее» Ньеман покинул Германию на позитивной ноте – с информацией, открытием. Да все равно с чем, лишь бы чертово расследование перестало тормозить. А во-вторых, ей льстило, что женатый мужчина всерьез увлекся ею. Не как трухлявый пень, а как гибкая, живая, зеленеющая ветка.

Боже, до чего надоели елки, фары и асфальт! Вообще-то, Ивана чувствовала себя очень даже ничего. Ей было страшно, это да, но как маленькой девочке, слушающей историю о ведьмах. В машине она была в безопасности рядом с крутолобым немцем и Ньеманом, который сидел на заднем сиденье, накрывшись пальто, как саваном. Двое ее мужчин с ней, значит и сердце на месте.

Показалась ограда лаборатории, свет фар мелькнул по плющу. В здании горело несколько окон. Дверцы машины хлопнули, и звук почему-то показался ей зловещим. Одинокая ночь дышала туманом на людей и горгулий. Одним словом – унылая деревня…

Они миновали ворота и пошли на свет. В общем зале, за длинным столом, наслаждались поздней трапезой ученые. Одна из женщин заметила их и пошла открывать дверь. Белый халат она сменила на другую униформу – полотняные штаны и куртку, нечто среднее между одеждой садовника и синим костюмом китаянки.

– Филипп? – удивилась она, вытирая рот салфеткой. – Он остался поработать в лаборатории, это в другом здании. Поторопите его, скажите, все остывает. И присоединяйтесь!

Какая-то она слишком дружелюбная… Следуя указаниям, они проникли в соседнее строение и остановились перед металлической дверью, ведущей в подвал, не зная, можно ли входить туда в нестерильной одежде. Ньеман без опаски нажал на ручку: любезная коллега Шуллера предупредила бы их об угрозе.

Они пошли вниз друг за другом, след в след. Полы были вымощены не шероховатым камнем, не терракотовой плиткой, как на первом этаже, а гладким клинкером, все было хромированным и каким-то… лишенным индивидуальности.

– Шуллер! – позвал снизу Кляйнерт.

Перед ними находились двери множества комнат. За многослойным стеклом в просторном помещении горел свет.

– Шуллер? – повторил немец, держась за ручку.

Ньеман переглянулся с Иваной, и они синхронным движением достали оружие, оттолкнули Кляйнерта себе за спину и вошли в лабораторию. Полированный камень, блестящий хром – все здесь было новым и очень навороченным. Пробирки и центрифуги стояли на всех столах, создавая антураж, температура вряд ли была выше плюс десяти.

– Шуллер? – позвал Ньеман.

Это была пустая формальность – все уже поняли, что доктор лежит где-то на полу, такой же холодный, как его образцы.

Они разделились, чтобы осмотреть мертвые углы и заглянуть под столы. Все трое надели резиновые перчатки. Ивана обнаружила еще одну стальную дверь…

Шуллер лежал на спине, раскинув руки, среди осколков, рядом со стеллажом. Пуля разорвала ему горло и вышла сзади, перебив кучу посуды и расколов столешницу. Длинная вертикальная линия ярко-алого цвета обозначала траекторию падения бедняги.

Шуллер, любитель шнапса и собак, рыжебородый добродушный гном, дорого заплатил за сделанное этой ночью открытие, то самое, о котором хотел рассказать Ньеману.

Они опустились на колени вокруг тела. Ивана узнала пластиковый мешок, лежавший на книжной полке. По мрачной иронии судьбы, именно в нем хранили в холодильной камере труп убитой Ньеманом собаки.

Сказать было нечего, сделать они тоже ничего не могли, разве что признать: «Мы снова опоздали…» Кляйнерт поднялся на ноги и достал телефон, чтобы вызвать подкрепление, но Ньеман успел его остановить.

У него имелся другой план.

51

Прежде чем кого-нибудь предупреждать, им следовало перекрыть все входы и выходы с фермы. Обыскать все вдоль и поперек. Устроить грандиозный шмон. Допросить каждого ученого. На вопрос: «Считаете, убийца – один из коллег Шуллера?» – ответа у Ньемана не было, но он не сомневался, что врач знал своего убийцу. Пока остальные ужинали, он встретился с ним в лаборатории и поделился своим открытием, за что посетитель убил его и скрылся.

Рассказывая, Ньеман снова преобразился. Бешенство и апатия уступили место ледяному спокойствию, хотя его мучило то обстоятельство, что, навести он Шуллера вместо допроса Броха, врач был бы жив.

– Полицейский не должен так рассуждать, – заметил Кляйнерт.

– Неужели?

– У нас два часа на обыск и допрос, потом информацию придется отдать.

Кляйнерт находился в нелучшей форме, чем его альтер эго. Дело, которое они расследовали, открыло ему глаза на печальную истину: он – маленький жалкий провинциальный легавый и пользы от него, как от козла молока. Понять-то он понял, но не отступился, потому и согласился на новую «комбинацию» Ньемана. К комиссару вернулась надежда добыть суперинформацию, прежде чем сложить оружие. По жестокой логике жизни, гибель Шуллера давала им шанс приблизиться к убийце, понять его мотив, выяснить, чего он боится…

– Вызову моих парней, чтобы обеспечить безопасность всей лаборатории.

– Они надежны?

Немец «убил» француза взглядом, тот кивнул, извиняясь и признавая правоту коллеги: команда из десяти человек перевернет ферму и допросит с пристрастием каждого местного умника.

Ньеман занялся лабораторией и подсобкой, Ивана, не снимая перчаток, села за компьютер Шуллера. К несчастью, он оказался запаролен, с чем быстро справляются только в кино.

Ивана попробовала наугад несколько слов – кличку собаки, год и месяц рождения (Шуллер был бездетным холостяком) – и спросила:

– Что именно он сказал вам по телефону?

Ньеман листал журналы, заполненные цифрами и непонятными значками.

– Ничего. Хотел что-то показать.

Он поднял глаза и медленно обвел взглядом помещение, пытаясь углядеть незамеченную прежде деталь.

Ивана перебирала стикеры – вдруг Шуллер записал где-нибудь пароль, как делают многие, но Шуллер явно считал компьютер глубоко интимным предметом и доверял только себе.

– Из какой оперы, как думаете?

– Из собачьей. Мы оставили его здесь наедине с трупом пса, он, видимо, сделал дополнительные анализы и наткнулся на удивительные обстоятельства.

Ивана посмотрела в другой конец лаборатории, где рядом с открытой дверью подсобки лежал Шуллер, и с ужасом поняла, что даже секунды не потратила на сочувствие или печаль по симпатичному бедолаге, имевшему несчастье сделать опасное открытие в неподходящий момент.

Они должны найти убийцу, сейчас только это имеет значение! Она поплачет потом, когда Шуллера похоронят, а убийцу посадят.

Лейтенант продолжила поиски проклятого пароля. Ньеман был прав – исследователь провел генетические анализы крови пса. Ивана поежилась и вообразила фантастический сценарий: мимо нее по улице бегут генно-модифицированные псы с внедренным нацистским геном. Ф-ф-фу, гадость какая! Слава богу, пока это не более чем кошмарное видение.

– Мы теряем здесь время, – бросила она, захлопнув компьютер Шуллера. – Мы не знаем, что ищем, и вряд ли хоть что-нибудь найдем. Лучше спросить у коллег Шуллера, он мог с кем-то поделиться.

Ньеман кивнул, но попросил:

– Еще одна – последняя – попытка, и все.

Они принялись двигать мебель, вынули из шкафов посуду и реактивы, искали в центрифугах, проверили каждую щель, где Шуллер мог что-нибудь спрятать, безбожно затоптав место преступления, уверенные, что убийца не оставил ни малейшего следа, кроме 9-миллиметровой пули, которую Кляйнерт извлек из стены подсобки.

Несмотря на прохладную температуру, оба быстро взмокли, ничего не нашли, да и не надеялись найти. Обыск – отчаянная попытка, а секрет Шуллера спрятан в нематериальном и бесконечном мире облачных хранилищ.

Зазвонил телефон Кляйнерта. Он выслушал сообщение и сказал:

– Мои люди на подходе.

– Очень вовремя, – бросил Ньеман, успевший восстановить свой апломб. – Хиппари наверняка уже доели, а на десерт употребят нас.

52

Ивана, Ньеман, Кляйнерт и девять его сотрудников «поделили» между собой семнадцать потрясенных исследователей. Тех, кто говорил на английском и французском, оставили Ньеману, других взяли Ивана, Кляйнерт и три парня из подкрепления. Остальные курсировали по лабораториям и шмонали личные комнаты (камер в этом логове экологов не было).

Два часа спустя они должны сообщить обо всем людям из Криминальной бригады, и это было чистым безумием. Коллеги сразу вычислят, что они намеренно тянули время, не объявляя общую тревогу. Утаивание, пусть и временное, информации может дорого обойтись свидетелям, а как накажут офицера при исполнении, не хочется даже представлять.

Кляйнерт пошел на это, все еще рассчитывая найти улику, которая выведет их на след преступника. Победителей ведь не судят, а повышают в звании…

Параллельно с обыском он запустил проверку телефона Шуллера – не исключено, что убийца звонил ему. Или он сам сделал звонок человеку, не подозревая, что тот может иметь преступный умысел.

Первые двое «клиентов» ничем Ивану не порадовали, а вот третий, бородач Ульрих Таффертсхофер, близкий друг Шуллера, знал, над чем убитый работал в последние дни.

– Он сравнивал образцы нескольких ДНК.

– Собачьи?

Двухметровый, тощий, как удочка, Ульрих, одетый в белые охотничьи брюки, длинноволосый и бородатый, как отшельник, ужасно изумился:

– Почему собачьи?

– Разве он не изучал кариотип[46] рёткена, которого мы ему прислали?

– Конечно нет! Он занимался ДНК семьи Гейерсберг.

– То есть?

Таффертсхофер испустил тяжелый вздох, как Моисей на вершине горы, протянул свою «телескопическую» руку, взял с соседнего стола компьютер, что-то напечатал двумя пальцами.

– Открываете свой рабочий стол? – поинтересовалась Ивана.

– Не мой – Филиппа.

– Вы знаете пароль?

– Я только что его ввел.

Он начал объяснять, глядя на изумившуюся до невозможности хорватку.

– Вы не поняли дух этого дома. Здесь ни у кого нет секретов, все свободно обсуждают свои исследования с коллегами.

У Иваны вспотела спина и свело пальцы. Ей было глубоко плевать на общинную философию институтской публики, но прозрачность, царящая в этих стенах, даст им доступ к последним трудам Шуллера.

– Расскажите, чем занимался Филипп.

Таффертсхофер «сыграл мелодию» на клавиатуре и сообщил:

– Сегодня утром он получил анализы от патологоанатома, вскрывавшего Юргена фон Гейерсберга.

– Какие именно?

– На кариотип.

– Шуллер сам их запросил?

– Кажется, в Германии этот анализ делают в обязательном порядке. Я не уверен.

Ивана заерзала на стуле. Мурашки в руках стали величиной с булавочную головку и расползлись по телу, как пираньи, плывущие против течения.

– В этом кариотипе имелось что-то особенное? – скрипучим голосом спросила она.

Задавая вопрос, она воображала романтический сценарий: Юрген страдал неизлечимым наследственным недугом, который семья пыталась скрыть всеми доступными способами. Его устранили, чтобы тело не выдало тайны. Много поколений Гейерсберги сами уничтожали своих больных отпрысков, поступая, как садовники, обрезающие сгнившие ветки деревьев.

Ульрих разрушил ее теорию двумя словами.

– Вовсе нет, – сказал он. – ДНК Юргена абсолютно нормальна.

– И?..

Таффертсхофер продолжил поиск:

– Не знаю почему, но у Филиппа имелся и кариотип Лауры. Полагаю, это связано с медицинской страховкой. Он сравнивал ДНК Лауры и Юргена. Результат вышел неожиданный.

Ивана онемела. У нее пересох рот, перехватило горло.

– В к-каком смысле?

Он повернул к ней экран и ткнул пальцем в две схемы.

– Сравнение вполне красноречиво даже для дилетанта.

Ивана улыбнулась: она наконец-то узнала мотив убийцы.

53

Ньеман влетел во двор, машину занесло на гравии, и – редчайшая ситуация – все четыре колеса оказались заблокированы. Стеклянный Дом сверкал в ночи, как бриллиант на бархатной подложке. Его линии, углы и поверхности составляли своей неподвижностью полный контраст ночной жизни природы: мягко волновались деревья, помахивали лапами ели, торжественным кортежем плыли по небу облака…

Вот только настроение у сыщика было совсем не поэтичное. Голова гудела, готовясь взорваться. Когда Ивана сообщила ему о своем открытии, он ринулся к двери, выкрикнув одну-единственную фразу: «Я ее убью!»

Фигура речи, конечно, и все же… теперь это только между ними.

Рукопашная схватка между легавым не первой молодости и королевой лгунов.

Машина Лауры стояла перед домом, охранявшие графиню полицейские собрались во дворе. Он махнул им рукой и поднялся по ступеням.

Было около одиннадцати вечера, дом казался погруженным в дрему. Ньеман хотел было нажать на кнопку звонка, но в последний момент спохватился, тронул ручку… Открыто. Сыщик скользнул внутрь с мыслью, что было бы нежелательно наткнуться сейчас на кого-то из слуг. Да нет, все уже спят.

Сверкающие стекла балконных дверей. Мебель с металлическим блеском. Серебряная тишина. Ньеман двигался осторожно, не зажигая света. Камин тоже молчал, его разверстая черная пасть напоминала оскверненную могилу.

Он пошел к лестнице и тут заметил светящуюся красную точку. Графиня курила, сидя на винтажном диванчике с изогнутой спинкой.

Он с ходу кинулся в атаку:

– И когда вы собирались мне сказать?!

Лаура не ответила. Она была в джинсах и темно-синем, цвета ночи, толстом свитере, свободная рука расслабленно лежала на колене.

– Юрген не был вашим братом.

– Что это меняет? – тихо спросила она, выдохнув дым. – Я говорила – мы были как близнецы, и…

– Заткнитесь! – взорвался сыщик. – Один из вас – приемный ребенок!

Лаура уставилась на него глазами, в которых плескался ночной мрак.

– Моя мать никак не могла забеременеть, – будничным тоном произнесла она. – Отец решил взять приемыша – втайне от всех. Он и мысли не допускал о передаче нашей части империи кузенам.

– Это был Юрген?

Лаура прикурила новую сигарету от предыдущей, и Ньеман заметил, что она дрожит. Образ «роковой женщины» растаял, как не было.

– А вы? – спросил он, не церемонясь.

– Я?

Она встала и, пройдя между Ньеманом и диваном, встала у балконной двери. Женственные бедра, тяжелая грудь, лишний вес… Все это не про нее, чувственность Лауры фон Гейерсберг иного свойства. Тонкой, как острога, фигурой графиня напоминала куклу ваянг индонезийского театра теней.

– Я родилась позже. Мать забеременела сразу после появления в доме Юргена. Классический случай.

Запах табачного дыма напомнил ему об Иване. Хорошо бы она сейчас оказалась здесь, рядом с ним, и защитила его от этого ведьмина отродья.

– Юрген знал, что его усыновили?

– Конечно нет!

– Откуда его взяли?

Лаура стояла спиной к сыщику и смотрела на парк, освещенный невидимыми фонарями. Со своего места Ньеман скорее угадывал, чем видел зыбкий, похожий на океан пейзаж.

– Кажется, из Восточной Германии. Родители рассказали мне, когда я подросла. Не вдаваясь в детали. Мне было неинтересно. Я считала Юргена братом. Моим близнецом. Ни кровь, ни ДНК значения не имеют.

Ньеман подошел к женщине:

– Почему вы молчали?

Она дернулась, и ее волосы ударили по стеклу с хрустальным звуком, как будто в локонах застряли осколки стекла.

– После смерти отца мы сражались, чтобы закрепить наше законное место внутри компании – несмотря на возраст и неопытность. Выйди история с усыновлением наружу, все оказалось бы под вопросом. Сегодня я единолично возглавляю группу VG и ни при каких условиях не поставлю дело под угрозу!

Лаура переходила от эркера к эркеру, похожая на русалку в огромном аквариуме.

– И кстати, – продолжила она совсем другим тоном, – не вижу никакой связи с убийствами.

– А Макс? Его тоже усыновили?

– Но… вовсе нет. Что вы пытаетесь раскопать?

– Если мы узнаем, что он тоже не Гейерсберг, получим мотив, – неприятным тоном ответил Ньеман.

Лаура искренне удивилась, а мгновение спустя пришла в ярость, ее глаза заледенели.

– Кровь, – продолжил Ньеман. – Кто-то мог захотеть очистить кровь клана, убедиться, что наследник компании в каждом поколении – подлинный Гейерсберг…

– В каждом поколении нашей семьи? Да о чем вы?

– О наследниках, исчезавших на протяжении всего двадцатого века…

Лаура повернулась к сыщику, сложила руки на груди, приняв ту же позу, в которой стояла перед семейными портретами, и превратилась в карикатуру на себя.

– Полагаете, их тоже усыновляли? – насмешливо спросила она. – Знаете, с такими сыщиками, как вы, преступники могут спать спокойно.

Ее сарказм прозвучал фальшиво. Она издевалась над Ньеманом, но голос выдавал страх и отчаяние. Неужели этот французский клоун узнает тайну Гейерсбергов?..

– Вы не нашли ничего конкретного, увлеклись слухами, местными легендами, тупыми языческими суевериями, которые издавна ослепляют наш народ. Не расследование, а турпоездка!

Ньеман сделал несколько шагов:

– Этими, как вы их назвали, легендами вдохновляется убийца. Или убийцы. Но я с вами согласен – у него или у них есть объективный мотив.

– Что за мотив?

– У Гейерсбергов с давних пор проблема с фертильностью, поэтому в каждом поколении берут приемных детей, а Черные охотники устраняют их прежде, чем они начнут воспроизводиться.

– Убирайтесь из моего дома и не возвращайтесь, пока не найдете что-нибудь посерьезней!

Ньеман подошел еще ближе, проигнорировав приказ графини:

– Вам нужна конкретика? Мы нашли Филиппа Шуллера в его лаборатории. Убитым. Он обнаружил разницу в ваших кариотипах и собирался меня предупредить.

– Шуллер мертв? – бесцветным голосом переспросила Лаура.

Ее лицо внезапно приобрело растерянное, почти исступленное выражение.

– А теперь я хочу услышать правду. Всю, до последнего слова. Время поджимает…

Лаура отшатнулась, прижалась спиной к стеклу. Лес шумел и волновался, как будто деревья пытались вырваться из земли.

– Я ничего не знаю, – выдохнула она.

Ньеман сделал еще один шаг. Подсознательно он надеялся, что учует ее аромат, совсем как пехотинец, готовый в любой момент наткнуться на мину.

Аромата не было – только запах омытой слезами кожи. Ощущение столь же тайное и стыдное, как ночные рыдания, от которых промокла подушка.

– Кто мог быть в курсе? Кто знал, что Юрген – приемный?

Лаура кинулась на него с воплем.

– ГОВОРЮ ВАМ, Я НИЧЕГО НЕ ЗНАЮ! – взорвалась Лаура.

Ньеман отшатнулся, изумленный столь бурной реакцией, но графиня вцепилась в него мертвой хваткой и прижала к окну.

Сыщик ломал голову, подыскивая слова утешения, вся его полицейская напористость испарилась, но Лаура уже отшатнулась, чтобы видеть его лицо.

Детство Ньемана прошло под вестерны Серджио Леоне[47], но, несмотря на жестокость собственной жизни (восемь убитых преступников!), он ни разу не испытал дуэльных эмоций, когда напряжение спрессовывает время до миллисекунды.

Сейчас, с Лаурой, он ощутил головокружение ожидания.

Кто выстрелит первым?

Губы женщины, теплые, расслабленные, ответили ему.

В вестерне он бы уже лежал лицом в пыли. Мертвый.

54

Он всегда смотрел на физическую любовь как волк-одиночка. Секс по сути своей – дуэт, а ему всякий раз казалось, что в койке кто-то лишний. Особь, с которой необходимо считаться, хотя она портит все удовольствие. Нет, он не хотел забыть о партнерше, совсем наоборот – слишком много о ней думал. Он не разделял с женщиной удовольствия, а самоустранялся. Каждую ночь любви портила мысль: как бы не опозориться! Безупречна ли его эрекция? Он целует в правильное место? А ласки, они те, что нужно? Ньеман чувствовал себя человеком, который должен вписаться в смету, понятия не имея о расценках.

Он не знал, откуда в нем это сексуальное угодничество, ведь в большинстве случаев ему было плевать на партнершу, он не испытывал тщеславной мужской гордости за ее оргазм, потому что считал всех женщин притворщицами.

Объяснялось все натурой Ньемана – в нем было много от поденщика, он даже любимой машиной не наслаждался, просто садился за руль «вольво», поворачивал ключ в замке зажигания и ехал, глядя на дорогу. Ты, парень, слишком уж собран. По этой же причине любовником он был средненьким. Слишком сухим, слишком скованным, слишком старательным. Женщины по природе своей интуитивистки, каждая его любовница мгновенно просекала, что этот мужественный великан – зануда, умник и уж точно не искатель наслаждений. Кому охота ужинать с человеком, подсчитывающим калории, вместо того чтобы смаковать деликатесы?

Но этой ночью, о, этой ночью все получалось как надо.

Он лежал на спине, а обнаженная Лаура сидела на нем верхом и раздевала. Думать не требовалось – пальцы партнерши заставляли его тело реагировать мгновенно и адекватно. Одно движение влекло за собой другое. Схватка доставляла удовольствие обоим.

Ньеман видел только узкий силуэт женщины и распущенные волосы цвета грозовой ночи. Он уподобился слепому: одно его чувство атрофировалось, остальные обострились до предела. Ньеман не понимал, целует его Лаура или ласкает, но взаимопроникновение было реальным, полным, головокружительным.

Ее движения напоминали дыхание, шепот… Агрессивными были лишь поцелуи: рот широко открыт, язык напоминает жало змеи, он проникает между зубами, шарит, лижет, толкает, вызывая желание и ужас.

Оказавшись внутри Лауры, он ощутил всю полноту чужой непонятной жизни. Его тело погрузилось в океан наслаждения, он захлебывался, тонул, задыхался.

Она наверняка заметила его уродливый, страшный шрам и старалась не касаться его. Оперлась ладонями вытянутых рук о свои бедра, раздвинула ноги и села на пятки в позе борца сумо, что было очень смешно, учитывая ее комплекцию. Ньеман чувствовал ее пылающую плоть одним-единственным, но главным в соитии местом.

Лаура выгнула спину, и по ее лицу пробежал лунный луч. Ньемана ужаснула плескавшаяся в глазах женщины ярость, застывшие, словно бы парализованные черты, угловатые и мускулистые. Тело ее струилось, как вода, гонимая ветром, а лицо «не отмирало».

В глубине души он ее понимал. Брат и кузен убиты, Стеклянный Дом напоминает «Грозовой перевал», богатство изолирует ее от мира, превращает в объект ревности и зависти… С чего бы ей радоваться? Не ликовать же, что выжила и предается любви на меховой шкуре?

Они нашли свой ритм, обрели равновесие и теперь двигались в такт друг другу, как японские барабаны… Ньеман никогда не принимал наркотиков, но был уверен, что кайф дарит человеку именно такое – мимолетное, но божественное – ощущение полноты жизни. На сей раз все было реально. Сексуальная энергия наполняла их тела, весь мир превратился в кокон, тени листьев и иголок затевали игру с ветром, трепетали и колыхались, то приникая к стеклам, то отталкиваясь от них.

А потом он вдруг вспомнил, что лично для него означает слово «оргазм». Каждый раз, когда все его существо корчилось на пике сладострастия, рядом появлялся Реглис. Пес из детства, ставший вечным кошмаром, подкрадывался к нему и вырывал гениталии.

Этой ночью Реглиса сопровождали чудовищные рёткены-людоеды, они жаждали разорвать ему глотку и освежевать, но… случилось чудо. Все монстры растаяли, обернулись клочьями тьмы. Тело освободилось, наполнилось несказанным удовольствием, душу затопило блаженство. Он почувствовал, что улетает.

Куда делись собаки? Голова, тяжелая, как шар для игры в петанк, со стуком упала на ковер. Он прерывисто дышал – здравствуй, физзарядка! – из груди рвались хриплые звуки и стоны, но оргазм был, черт побери, настоящий оргазм, качественный!

Они так и не расцепились, а рядом молча стояли собаки, и среди них был Реглис – добродушный пес, нежная скотина…

Он счел себя излечившимся – хотя бы на эту ночь в объятиях Лауры – и решил поблагодарить женщину, тихонько дышавшую ему в плечо, но не смог произнести ни слова – даже шепотом, – потому что плакал горючими слезами.

55

Ивана ни разу не видела замок Франца фон Гейерсберга при свете дня, но ночью он выглядел гротескно, являя собой образец вопиющего китча. Башни сверкали и переливались в лунном свете, как если бы их вырезали из алюминиевой фольги. Через окна, в глубине альковов, проглядывали церковные витражи. Бледные стены казались возведенными из мела. Амбразуры, бойницы, подъемный мост готовились к опереточной осаде.

Замок – слабый потомок Средневековья – сиял в ночи, топорщил башенки, изгибался сводами порталов и больше всего походил на американскую церковь: косит под старину, а сама – почти картонная.

Всю дорогу от Института Макса Планка Кляйнерт с Иваной молчали. Узнав, что у Юргена и Лауры разные кариотипы, лейтенант Богданович возликовала – вот он, мотив убийцы! – но ее энтузиазм очень быстро сдулся. Новая информация совсем все запутывала.

Да, Юргена усыновили, и что с того? За это его убили? «Именно так!» – не терпящим возражений тоном утверждает Ньеман. Накануне он заявил, что наследника группы VG прикончили Черные охотники. Потом пришел к прямо противоположному выводу: нацистские последыши пытаются защитить аристократов от проклятия, то есть от киллера, систематически «прореживающего» ряды наследников клана. Теперь ее шеф уверен, что браконьеры на «нортонах» устраняют чужаков – приемышей. Но был ли усыновлен Макс? А исчезнувшие Гейерсберги из прошлых поколений? Кто командует охотниками?

Они послали людей к Удо, чтобы проверить, являются ли кузены биологическими братьями, рассчитывая не на откровения плейбоя, а на анализ ДНК. Посмотрим, что получится…

По совести говоря, Ивана чувствовала страх: Черный лес смыкался над ней. В кошмарных снах она видела Черных охотников. Тех, кто хотел изуродовать ей руку. Тех, кто натравил на цыганскую девочку кровожадного пса, сожравшего ее лицо. Тех, кто в Белоруссии заживо сжигал в церквях женщин и детей.

Даже присутствие рядом Кляйнерта перестало успокаивать. Ивана отогнала гнетущие мысли и сконцентрировалась на предстоявшем задании: расспросить старого Франца об истории с усыновлением и о его ассоциации «Черная кровь».

– Говорить буду я, идет?

Кляйнерт припарковался во дворе, где все оказалось в точности таким, как она себе представляла: ворковали фонтаны, радовали глаз каменные украшения. Комиссар изумил Ивану, сознательно утаив от штутгартских коллег такой аспект дела, как «Черные охотники». Получается, он готов на все, чтобы схватить этих психов раньше парней из Управления уголовной полиции, даже нарушить святая святых – процедуру.

Они вышли из машины. Гравий хрустел под ногами, как истершиеся хрящи в суставе. У высокой входной двери Иване на мгновение почудилось, что внутри их ожидает Страшный суд.

Несколько минут спустя они оказались в гостиной, огромном – больше двухсот метров – зале. Впустивший их мажордом куда-то исчез. Хорватка бросила быстрый взгляд на Кляйнерта: они всю дорогу дулись друг на друга, как малые дети, черт его знает почему. Она чувствовала, что он тоже смертельно устал и одновременно перевозбудился.

Гостиная была освещена, как бальная зала. Стоявший в центре длинный стол из полированного дуба блестел, как водная гладь бассейна. Справа от него в камине – таком огромном, что в нем можно было бы зажарить целого теленка, – горел огонь, весело потрескивая поленьями. Рядом расположились темные диваны и широкие, как троны, кресла, дополняли декор дорогие блестящие «украшательства».

Они услышали приближающийся звук – легкий, чуть дребезжащий, похожий на звук бормашины, – и один из зубов мудрости Иваны отозвался ноющей болью. Проклятье, возьми себя в руки! – приказала себе хорватка. Она так разнервничалась, что готова была сбежать, забыв о расследовании.

В дверях появилось кресло фон Гейерсберга. Хозяин замка был совершенно лыс и невероятно худ, глубоко посаженные глаза на костистом, состоящем из одних углов лице сверкали, взгляд выдавал хищника. Не совсем Дракула, но похож…

– Господин граф… – Кляйнерт обратился к Гейерсбергу на немецком. – Сожалею, что пришлось потревожить вас в столь поздний час. Мы постараемся не слишком долго вам надоедать.

«Ну вот, – подумала Ивана, – Кляйнерт уже отвешивает поклоны. Куда исчез решительный комиссар, который не задумываясь прячет протоколы и жаждет опередить коллег из Центра?»

– Что вам угодно? – сухо поинтересовался старик.

Хорватка перехватила инициативу и заговорила с фон Гейерсбергом на родном языке:

– Я – лейтенант французской полиции Ивана Богданович. Работаю с майором Ньеманом. Вы с ним уже встречались.

– Повторяю свой вопрос… – Граф обращался только и исключительно к Кляйнерту, но на сей раз – по-французски. – Что вам угодно?

Ивана не дала комиссару ответить:

– Мы просим просветить нас насчет некоторых странных фактов касательно вашей семьи.

Франц снизошел до ответа:

– Если вы имеете в виду убийства моих племянников, то выражаетесь более чем странно.

Ивана подошла ближе – старик так и не предложил им сесть. «Его дом напоминает сказочный замок, населенный духами, в роскошном бальном зале никто не танцует, красотой наслаждается только старый калека…»

– Я говорю не об убийствах! – Лейтенант слегка повысила голос. – Юрген и Лаура не были братом и сестрой. Мы заказали анализы ДНК Макса и Удо и не удивимся, если выяснится, что и между ними не было родства по крови. Как вы это объясните?

Граф замер с разинутым от изумления ртом, и Ивана почувствовала глухую радость – она так и не избавилась от комплекса пролетарки, обожающей дразнить людей из высшего общества. Какая глупая патетика…

В действительности Франц фон Гейерсберг испытывал явное облегчение.

– Садитесь, прошу вас… – Он указал на один из диванов. – Сейчас я вам все объясню.

56

Они молча заняли указанные хозяином места. Франц объехал ковер, низкий столик и остановил коляску, подставив старые кости струившемуся из камина теплу.

Ивана не сразу сосредоточилась – из равновесия ее выводили яркий свет, мебель, бесценные ковры и безделушки «с историей». Она ничего подобного в жизни не видела.

– Макс и Удо тоже не были братьями, – гнусавым голосом сообщил граф. – Можете не тратить время на анализы.

– Кого усыновили? – спросил Кляйнерт.

– Макса.

Сыщики переглянулись: вот она, скрытая пружина событий. Убийца выбирает приемных детей.

– У Гейерсбергов сложности с продлением рода. Сначала Фердинанд взял Юргена, за ним Герберт – Макса.

– А Лаура и Удо? – вмешалась Ивана.

– Оба родные дети. Супруги Герберта и Фердинанда понесли вскоре после усыновления. Так часто бывает – шуточки природы.

Ньеман снова угадал: семью чистили от привнесенной извне крови. Кто делал эту, с позволения сказать, работу? Черные охотники? Кто отдавал приказы? Почему это случалось только после того, как засланцы достигали тридцати лет?

Слишком лобовые вопросы… Зададим их позже.

– Два приемных сына в клане Гейерсбергов были убиты одним и тем же способом меньше чем за неделю. Это не наводит вас на какие-то мысли?

Франц передернул плечами, как будто хотел сбросить невидимое пальто.

– Не знаю… – Его голос внезапно понизился до шепота. – Макса только что… убили. Я не успел подумать. Я…

– Почему вы не поговорили с полицейскими?

– Второе убийство случилось прошлой ночью. Я…

Он замолчал, глядя на посетителей и не видя их.

– Вы действительно усматриваете связь между этим обстоятельством и убийствами?

– У вас никогда не было детей? – вдруг спросила Ивана.

Франц принужденно улыбнулся:

– Стерильность всегда угрожала нашей семье… Инвалиду не стоило и пытаться, да я и женат ни разу не был.

Граф всегда прятался за чужими спинами, потомства не имел. И обязан был этим брату Фердинанду, усадившему его в инвалидное кресло. Отличный профиль подозреваемого с более чем серьезными мотивами. Они ушли с этого следа. А кстати, почему?

Физически Франц не мог быть убийцей, они проверили его алиби на оба случая, но Черные охотники работают именно на него…

Один факт не вписывался в схему: человек, решивший отомстить братьям через сыновей, не выбрал бы приемных детей. А если за недавние убийства ответствен Франц фон Гейерсберг, кто тогда отдавал приказы в прошлом?

Ивана решила сменить тему:

– В прежние времена наследники вашего рода… исчезали. Они были приемными?

– О ком конкретно вы говорите?

Память у хорватки была компьютерная.

– В тысяча девятьсот сорок третьем году Хельмут фон Гейерсберг погиб во Франции. В тысяча девятьсот сорок четвертом его кузен Томас погиб в Нормандии, во время высадки союзников. Герберт фон Гейерсберг исчез в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом близ побережья Гренадинских островов. В тысяча девятьсот девяносто шестом испарился без следа Дитрих фон Гейерсберг. Ни одно тело не было найдено…

– Хотите сказать, их тоже убили?

– Повторяю вопрос: эти члены вашей семьи – приемные?

– Но… нет. Не думаю. Не знаю.

Ивана готова была взорваться от негодования, но Франц оставался невозмутимым.

Она наклонилась, взялась за ручки его кресла:

– А я думаю, что вы нас морочите!

Старик не вздрогнул, не сделал попытки отстраниться – то ли так сильно печалился о племянниках, то ли бывал в ситуациях пострашнее.

Кляйнерт рывком оттащил Ивану назад, она задохнулась, закашлялась, брызжа слюной. То еще зрелище… Немец толкнул ее на диван со свирепым выражением лица: будь благоразумна!

– Прошу извинить мою французскую коллегу, – подхалимским тоном произнес он. – У нас очень сложное расследование…

Франц отъехал от камина, его лицо осталось мраморно-белым, как будто он не чувствовал жара огня.

– Прежде чем мы уйдем, – продолжил Кляйнерт, – я хочу поблагодарить вас за то, что не отказались встретиться с нами, несмотря на печальные обстоятельства, и…

Ивана вскочила на ноги и закричала:

– Мы никуда не уходим, потому что мы не закончили!

– Ивана!

Кляйнерт шагнул к ней, но она выкинула в его сторону руку с раскрытой ладонью, давая понять: «Стой, где стоишь!»

– Вы знакомы с Иоганном Брохом?

– Впервые слышу эту фамилию.

– Он работает на «Черную кровь».

– Там трудится не меньше сотни человек.

– Ничего подобного, ассоциация платит горстке людей. И все они – бывшие уголовники-рецидивисты.

Старый филин поудобнее угнездился в коляске. Ископаемое в каменной оболочке.

– Этот человек нарушил закон?

– Иоганн Брох разводит рёткенов – породу, запрещенную в Европе, вплоть до искоренения.

– Вы – сотрудник уголовного розыска или WWF?

– Так вы его знали? – повторила Ивана, не ослабляя давления.

Старик снова пожал плечами, будто поежился: все-таки придется срезать ярлык с воротника его рубашки, чтобы не натирал!

– Повторяю, я не знаком с этим человеком, – властным тоном уронил Франц. – Но не считаю незаконное разведение псов концом света и уж точно не вижу связи со смертью Юргена и Макса.

– Два дня назад рёткен напал на Лауру фон Гейерсберг.

Франц вздернул бровь:

– Вы о собаке из парка?

– Не прикидывайтесь слабоумным.

Ивана стояла перед графом, уперев руки в бока и широко расставив ноги. Такую позу сочли бы угрожающей в любом комиссариате в центре Парижа. Долой бархатные перчатки!

– Не понимаю, о чем вы.

Фон Гейерсберг попробовал повернуть кресло, чтобы покинуть гостиную, но Ивана заступила ему дорогу. Кляйнерт не вмешивался. Он был неприятно удивлен ее поведением, но резонно полагал, что грубостью она вытрясет из старика хоть какую-то информацию.

– Чем конкретно занимается «Черная кровь»?

– Заботится о флоре и фауне наших лесов и…

– Я говорю об истинной деятельности ассоциации.

– Поясните…

– Я имею в виду преступников, которые под видом байкеров разъезжают на «нортонах». О мерзавцах, спустивших собак на малышку Марию.

Франц устало отмахнулся:

– Вы мне надоели…

– Эти люди вас защищают. Или угрожают вам. Или и то и другое одновременно. Чем они вас шантажируют, а?

Ивана наклонилась к старику и, сама того не осознавая, выкрикнула вопрос в лицо графу. Ярость молодой женщины впечатлила его не сильнее жара от огня в камине.

– Дайте мне проехать, – спокойно сказал он. – Мне больше нечего вам сказать.

Ивана не сдвинулась с места:

– Вы и о Черных охотниках ничего не знаете?

Старик исчез в темном коридоре.

Кляйнерт шепнул ей на ухо:

– Ладно, идем…

Она не стала упрямиться – не желала, чтобы комиссар начал увещевать ее, как санитар в доме призрения скорбных духом.

57

– Спасибо за помощь. Классная у нас команда. Правда классная!

– Ты совершенно не понимаешь Германию.

– Но умею делать свою работу!

Они сидели в машине Кляйнерта, воздух пах стиркой и сандаловой отдушкой.

– Я – офицер полиции, и это главное.

Ивана вдруг поняла, что они перешли на «ты», и ее ярость угасла.

– На камине стояла фотография трех молодых людей, – сказал наконец комиссар. – Я узнал Франца – каким он был до несчастного случая. Двое других, скорее всего, Фердинанд и Петер.

– И что?

– Все трое держали правую руку на бедре. Вот так. – Он положил левую руку на правую. – Вглядевшись, я заметил скрещенные пальцы.

– Это знак.

– Символ Черных охотников. Перекрещенные гранаты.

– Хочешь сказать…

– Братья всегда считали себя наследниками эсэсовской элиты. Они специально освобождали браконьеров, насильников, уголовников – наверное, выкупали их – и командовали этой… братией. Гейерсберги – продолжатели дела зондеркоманд.

– И поэтому изображают нацистских байкеров?

– Нет. Они считают себя защитниками порядка.

– Мы должны положить этому конец. VG производит электронные компоненты. Чтобы защитить патенты и схемы, армия не требуется.

– Согласен. Судя по всему, несчастье с Марией осталось единственным случаем, иначе мы нашли бы следы. Значит, у Черных охотников другое назначение.

– Уничтожать приемных детей?

– Так считает Ньеман. Думаю, он ошибается. Они защищают Гейерсбергов от убийцы многоразового использования. Бессмертного убийцы.

– Ты сам-то себя слышишь?

– Да знаю я, знаю, как дико это звучит, но…

– Не очень хорошие из них защитники – наследники-то исчезают.

Кляйнерт придвинулся ближе к хорватке, и она уловила его запах. Оттенки пряностей и ладана. Напоминает тибетский чай. Бравый мушкетер превратился в тибетского монаха. Успокойся, девочка.

– Одно бесспорно, – продолжил он. – Ньеман ошибается насчет ночи в парке. Собака защищала графиню, ее для того и привели. Рёткен напал на вашего шефа, потому что хозяин принял его за убийцу.

Ивана почувствовала приближение мигрени. Мысли путались, смутным эхом отскакивали от стенок ведущего в никуда лабиринта.

– Охота с подхода, – начал перечислять Кляйнерт, поворачивая ключ в зажигании. – Черные охотники. Усыновление. Найдем связь между тремя этими полюсами, найдем убийцу. Или хоть поймем, что им движет.

Ивана достала сигарету и опустила стекло. Закурила и уселась поудобнее. Машина набрала скорость, и из-под колес полетел гравий. Холодный воздух овевал лицо Иваны, она чувствовала, что Кляйнерт то и дело поглядывает на нее, и эта мысль согревала ей душу. Она прикрыла глаза и стала Спящей красавицей. Прекрасной и недоступной принцессой…

Некоторое время они ехали молча, скованные холодом, тревогой и внутренним несогласием друг с другом. И все-таки хорошо чувствовать себя затерянными на этой большой и не слишком гостеприимной земле.

Внезапно Ивана поняла, что Кляйнерт притормаживает, и открыла глаза: они въехали в лес. Хорватка запаниковала.

Она потянулась за пистолетом, и немец нежно накрыл ладонью ее сведенные судорогой пальцы. Машина стояла на поляне, окруженной соснами и осинами. Желтый свет фар смешивался с темной зеленью хвои, ласкался к стволам деревьев.

Руки никак не хотели согреваться, и Кляйнерт шепнул:

– Не бойся…

– Я и не боюсь. Никогда…

– А я думаю, тебе всегда страшно, и ты прикладываешь чертовски много усилий, чтобы скрыть это.

Немец говорил, как чревовещатель, не разжимая губ. Руку он убрал, и Ивана сразу ощутила это как утрату.

– Зачем мы остановились? – пролепетала она.

– Нужно подвести итог.

– Я начинаю уставать от подведения промежуточных итогов – о Черных охотниках, о…

– Я о другом. О нас с тобой.

Он уйдет от жены. Она пережила войну, не погибла от рук отца-убийцы, не сдохла от крэка в грязных подвалах, не села за убийство дилера, выучилась на полицейского, насилие стало частью ее повседневной жизни – и до сих пор не избавилась от пустых мечтаний. Бедняжка…

– Я не рассказал штутгартцам о Черных охотниках. Пусть изучают результаты вскрытия и проверяют алиби окружения Макса. Ньеман будет расспрашивать свою графиню и до завтрашнего утра выпадет из игры. Вся ночь наша, Ивана. Можем задержать всех членов «Черной крови» и подвергнуть их допросу с пристрастием.

Еще одно разочарование. Впрочем, так лучше. Работа – единственная надежная ценность.

– И по какому же обвинению мы их возьмем?

– При чем тут законность? У нас есть несколько часов, чтобы выбить из парней все тайны богов.

Приборная доска разукрасила лицо комиссара в гранатовый, лимонный, мятно-зеленый цвета, салон стал похож на караоке-бар. Как тут устоять…

Она судорожным движением выдернула из кармана мобильный – сработал инстинкт самосохранения.

– Что ты делаешь?

– Звоню Ньеману.

– Решила позвать на помощь папочку?

Огрызнуться Иване помешал вздрогнувший телефон.

Ньеман, решила она, но, взглянув на экран, поняла, что ошиблась. Горло свело судорогой.

Лейтенант сбросила вызов.

– Снова меланхолический красавец?

Ивана не ответила и даже глаз на него не подняла.

– Кто тебя достает?

Он повернулся, поставил локоть на спинку ее сиденья, подпер ладонью подбородок и сразу стал похож на пляжного волокиту.

Ивана молчала, перехватывая трубку то одной, то другой рукой, как будто надеялась избавиться таким образом от груза отчаяния.

– Мой сын… – глухо отозвалась она, ожидая увидеть на его лице изумление, разочарование, отвращение, но Кляйнерт даже не удивился.

Настоящий легавый всегда готов к худшему.

– Когда тебя нет, им занимается отец?

– У него нет отца.

– Сколько ему лет?

– Семнадцать.

– Так кто же заботится о мальчике?

– Люди.

– То есть?

– Ну а сам-то ты как думаешь?! – взорвалась она. – Я родила его в пятнадцать лет. Никогда им не занималась. Он рос в интернатах и приемных семьях.

– А что сейчас?

– Сейчас он меня ненавидит. Звонит и молчит, а я слышу в его дыхании семнадцать лет гнева и желание отомстить.

Кляйнерт чуть отодвинулся, словно хотел дать ей выдохнуть, остыть, прийти в себя. Он отреагировал, как боксер, пережидающий отсчет нокдауна соперника.

– Хочешь знать, почему я никогда не занималась сыном?

– Я ни о чем тебя не спрашиваю.

– Но мог бы! – хохотнула она сорвавшимся голосом. – Хочешь знать, как можно быть такой матерью? Как…

Молча, не дав ей времени отреагировать, открыть дверь и укрыться среди деревьев, немец поцеловал ее. Губы Иваны оказались горячими – магия Черного леса на них не действовала.

Чиновник-мушкетер – тибетский монах превратился в туарега, сидящего на краю добела раскаленного солнцем колодца.

Ивана отдалась удовольствию, сказав себе: «А холодность твоя оказалась броней. Оранжереей, в которой растут великолепные, но очень опасные цветы!»

III

Чистая пуля

58

Ньеман проснулся рядом со зверем. Черным жесткошерстным чудовищем.

Он содрогнулся и резко сел, задыхаясь от ужаса, а секундой позже понял, что никакого чудовища нет, только ковер из меховой шкуры, на которой они с Лаурой занимались любовью.

Ньеман нашел очки, надел их и огляделся. Через балконные двери в комнату вливался свет дня. Камин давно прогорел. На креслах и диване валялась одежда. Пахло золой и холодным предрассветным воздухом.

07:20. Проклятье! Он проспал всю ночь на полу, завернувшись в коврик, как бродяга в старое одеяло. Молодец, майор! Всем сыщикам сыщик! Он попытался восстановить в памяти вчерашние «подвиги», но мозг выдавал смутные образы, нисколько его не возбудившие.

А где Лаура?

Вряд ли она готовит ему завтрак…

– Лаура…

Ответом стала мертвая тишина.

Ньеман продолжал звать, застегивая рубашку и ремень, надел пиджак. Прошел по комнатам, нашел ту, где они ужинали с кузенами, вернулся назад, наткнулся на оборудованную на американский манер кухню. Безупречный порядок, пустота, ледяной холод.

Он бродил по стеклянному кубу и не верил, что мог сотворить подобное. Спать со свидетельницей глупо, а уж заниматься любовью с Лаурой – полный идиотизм. Она – подозреваемая, и она же – жертва, к которой нельзя подходить даже на пушечный выстрел!

Воспоминания постепенно возвращались. Острое наслаждение, от которого скручивалось все внутри, как от приступа морской болезни. Ночь тащила Ньемана в темные глубины. Не напорись на риф, сыщик…

– Лаура?

Он начал подниматься по ступеням. По большому счету он никогда не понимал – и не принимал! – того животного состояния, в которое неизбежно впадали все люди, стоило им остаться наедине, раздеться и «слиться в экстазе» (ха-ха-ха!).

Ньеман то и дело бился лбом или затылком о наличники или дверные рамы: можно подумать, в начале двадцатого века все мужчины были карликами. Двери всех комнат были открыты, он заглянул в каждую – и нигде не нашел ни следа еды.

Майор вернулся в свою комнату, открыл балкон и выглянул. Утренняя прохлада прояснила мозги. Мелкий дождик – наверное, роса – пропитал воздух.

Внедорожник Лауры стоял во дворе. Значит, она не уехала. Или взяла другую машину? А может, ушла в часовню – подумать на могиле брата?

Он протянул руку, собираясь закрыть дверь, и почуял запах Лауры. Сухой, прокаленный, он насквозь пропитал его рубашку, как будто ткань лежала рядом с костром.

Ньеман спустился на первый этаж, снова прошел через гостиную. Возможно, Лаура оставила сообщение? Он залез в карман пальто, достал телефон и убедился, что мадам не снизошла. Зато Ивана за ночь прислала дюжину эсэмэсок. Его помощница накопала много информации, пока он спал.

Сыщик зашел в кухню и подставил голову под холодную воду. Не слишком приятно, зато мысли проясняются. Малышка наверняка зла как черт, нужно быть готовым к отпору.

Ньеман начал на ходу набирать номер и вдруг заметил деталь, от которой похолодела спина.

В пирамиде не хватало ружья. Того самого, особого, принадлежавшего отцу Лауры. Шедевр, посвященный охоте с подхода, из которого можно с двухсот метров попасть в глаз оленю.

Графиня наверняка прихватила и горсть самодельных патронов с мягкой головкой, обладающих максимально разрушительной силой.

Ньеман тяжело опустился в кресло: до него дошло, что накануне он случайно проговорился. Лаура поняла, кто убил ее брата, решила ради разнообразия переспать с легавым, дождалась, когда он заснет, и отправилась сводить счеты с помощью оружия. «Вспоминай, болван, будь ты неладен! Что поняла Лаура?»

Ожил его телефон, разгневанная Ивана закричала, забыв о чинах и званиях:

– Какого черта, шеф? Я всю ночь пыталась дозвониться! Где вы были?

– Я… Я же сказал, что встречаюсь с графиней.

– Но вы вроде не собирались застрять там до утра?

Он сделал жалкую попытку отвлечь ее внимание:

– Ты сама-то в порядке? Что за тон? Что-то стряслось?

– Мы получили расшифровку звонков Шуллера. За час до смерти он разговаривал с Лаурой фон Гейерсберг.

Ньеман онемел.

– То есть вы кувыркались с подозреваемой номер один! – Ивана не отказала себе в удовольствии прибить шефа к позорному столбу.

– Где ты?

– Перед вами.

Ньеман поднял глаза и увидел, как во двор въезжают полицейские машины бутылочно-зеленого цвета. Одна, две, три, четыре… Они резко тормозят, полицейские десантируются…

Сыщик запаниковал, прицепил кобуру к поясу, надел пальто. Помни о достоинстве французского офицера, товарищ! Он подскочил к двери, но створки уже распахнулись, и полицейские с оружием наперевес ворвались в жемчужину Баухауса.

На него никто не обращал внимания – им требовалась графиня, а не паршивый французский легавый, с самого начала смотревший не в ту сторону. Появился Кляйнерт. Он не изображал триумфатора, но и не выглядел пришибленным, хотя его достало шедшее зигзагом расследование. Комиссар постарел на тысячу лет и не был похож ни на функционера, ни на мушкетера, скорее уж на Льва Троцкого за несколько дней до смерти.

Кляйнерт смерил Ньемана взглядом и молча присоединился к своим людям, обыскивавшим комнаты. Где Ивана? «Только она может вытащить меня из этого дерьма!» Ньеман ошибался.

– Ну что, довольны собой? – спросила она, появившись на пороге.

– Ивана… – пробормотал он.

Его мозг превратился в отрезвляющую камеру. Возвращение в реальность после ночи любви обернулось крахом.

– Все прояснилось – без вашего участия, – добила его хорватка.

– Не тяни, рассказывай.

– Главное вы уже знаете: последний звонок Шуллер сделал графине.

– Это ничего не доказывает.

– Но позволяет предположить, что доктор сказал нечто, заставившее ее отправиться в лабораторию.

– Это голословное утверждение на грани провокации… – Ньеман покачал головой. – Никто не видел там Лауру.

– Ошибаетесь! Один из тамошних блаженных заметил ее внедорожник на парковке в момент убийства.

Полицейские ходили туда-сюда у него за спиной, переговариваясь на языке, который он научился ненавидеть уже в детстве. Язык нацистов. Язык подонков. Синеватые лучи фар смешивались со светом нарождавшегося дня и превращали оконные стекла в абстрактные картины.

Ньеман, загнанный в клетку Фарадея[48], чувствовал себя арестантом, приговоренным к изгнанию. Не за то, что совершил реальные преступления. За вопиющую глупость и наивность.

59

Ивана и Кляйнерт работали всю ночь. Отчет о звонках Шуллера пришел под утро, а до того они арестовали или выписали ордера на арест главных членов ассоциации «Черная кровь». Комиссар не заморачивался ни процедурой, ни объективными фактами. Он закинул сети, «зацепил» всех, кто мог располагать хотя бы крупицей информации, и сделал это в обход коллег из Штутгарта. Теперь они возвращались в Центральный комиссариат Фрайбурга, чтобы провести допросы. Не факт, что Ньеману повезет в этом поучаствовать. Он сидел сзади и как благоразумный ребенок смотрел в окно. Спасибо уже за то, что не зачислили в «подозреваемые».

Кляйнерт что-то лопотал в рацию, Ивана сосредоточилась на своем айпаде – очевидно, изучала новую информацию на немецком.

– Какого черта вы делаете? – угрюмым тоном спросил Ньеман комиссара.

– Объявляю в розыск Лауру и предупреждаю пограничников, чтобы отслеживали ее.

– Глупости.

Кляйнерт в зеркало бросил на француза убийственный взгляд.

– Заткнитесь, Ньеман. Вы ошибались с самого начала расследования – во всем. Доставали нас идеей несчастного случая на охоте – и что же? Пшик! Утверждали, что Черные охотники напали на графиню – выяснилось обратное: собака защищала Лауру от вас. Потом вы проедали нам плешь историей о семейном проклятии – версия оказалось пустышкой. Последним стал номер насчет усыновления, якобы это и есть мотив убийства. Что нам это дало? Еще один труп. Теперь у нас есть настоящая подозреваемая, и мы не отцепимся от нее только потому, что ваша хваленая интуиция подсказывает, что мы не правы.

Ивана за все время ни разу не посмотрела на Ньемана, не сказала ему ни слова. Эмоции лейтенанта сыщик «читал» по коротко стриженному упрямому затылку.

– И какой же мотив у Лауры? – спросил он.

– Она узнала, что Юрген не был ее родным братом.

– То есть вы признаете, что усыновление – корень всего дела. Черные охотники…

Ивана повернулась, положив руку на досье, собранное Кляйнертом.

– Ваша история не выдерживает критики, Ньеман. Сначала вы говорили, что они убийцы. Потом перевели их в ранг защитников Гейерсбергов. Теперь утверждаете, что охотники устраняют только наследников…

– Они наблюдатели и охранители. Убивают «запасных» детишек.

– Когда тем исполнится тридцать? Хотите сказать, это продолжается не первое столетие?

Ивана устроилась поудобнее и уставилась на дорогу. Солнце, как старинный кинопроектор, штриховало ее профиль светом и тенью.

Асфальтовая лента тянулась вдоль нескончаемого леса, навевая Ньеману мысли о Ландах, где в девятнадцатом веке обновили весь массив деревьев. Гейерсберги наверняка поступили так же. Чем гуще лес, тем больше в нем дичи…

– Ваша идея не выдерживает критики еще по одной причине, – сказала Ивана, не глядя на комиссара.

– И по какой же?

Она повернулась, и Ньеман увидел на ее лице сочувствие своим дурацким концепциям. Уж лучше бы злилась…

– По вашей логике, усыновленный ребенок всегда был старшим во фратрии, поскольку родителям не удавалось завести собственного.

– Именно так.

– Значит, устраняемый сын неизменно оказывался первым ребенком семьи.

– Да.

– Сегодня ночью мы с Фабианом подняли архивы Гейерсбергов…

Она снова назвала этого боша по имени! Фа-би-ан… Надо же! А меня – всего один раз Пьером. Мерзость. Спелись у меня за спиной…

– Пропадал не всегда старший, теория «запасных» детей не работает, – упорствовала Ивана. – Этих наследников убили по другой причине… Есть еще одна проблема.

– Какая?

– Если эта семья каждый раз усыновляла наследника, брали бы мальчика, так?

– Да.

– По нашим сведениям, среди Гейерсбергов, исчезнувших в девятнадцатом веке, были и женщины, то есть эти дети – не приемные.

Ньеман сунул руки в карманы и пожал плечами.

Слово взял Кляйнерт – воистину, они решили его добить.

– Вернемся к убийству Шуллера. Почему вы считаете, что его не могла убить Лаура фон Гейерсберг?

– Поставим вопрос иначе: зачем Лауре фон Гейерсберг убивать Шуллера? Потому что рыжий узнал, что Юрген – не Гейерсберг? Это бы выяснилось, так или иначе.

– Значит, Шуллер обнаружил что-то другое.

Ивана посмотрела на шефа и спросила с вызовом в голосе:

– Если Лаура невиновна, почему сбежала?

Ньеман вспомнил, как Лаура курила в темноте, пока ждала его в своем прозрачном доме. Неужели она ждала его, убив Шуллера? Заранее решила лечь с ним в постель, чтобы обеспечить себе безопасный отход?

– Она не сбежала. Лаура взяла ружье отца и отправилась мстить. Она хочет свести счеты.

– Это вам не вестерн, Ньеман! – заорал вышедший из себя Кляйнерт.

– Думаю, вчера вечером она по каким-то моим словам поняла правду.

– Вы беседовали в койке? – съязвила Ивана. – Ну чистый водевиль!

Он открыл рот, собираясь сказать что-нибудь остроумное, но Кляйнерт опередил его:

– Они здесь.

Ньеман проследил взгляд немца, понял, что тот смотрит в зеркало заднего вида, и на его лице появилась мрачная торжествующая улыбка.

Их смерть не нарушит логику исторических событий, в том числе геноцида евреев, который нацисты творили на территории Белоруссии и Украины начиная с 1941 года, и грязной работы Черных охотников.

60

Ивана встала коленом на сиденье, обернулась и увидела кортеж, сопровождавший их на пустынном шоссе. Как в «Безумном Максе», подумала она.

Черный внедорожник нагонял их по разделительной полосе в окружении мотоциклов, тех самых «нортонов», с которыми они уже имели дело. И байкеры были те же – из фрайбургской ночи, в кожаных куртках, темных плащах и зеленых, как у солдат вермахта, шерстяных шлемах. Легион смерти.

Конвой не скрывал намерений: сейчас эти нелюди на полной скорости проедутся по их машине. Кляйнерт прибавил скорость и нащупал правой рукой рацию. Ньеман выхватил «глок». Ивана не могла поверить в это нападение на дилижанс. Только не в 2018 году. Не в Баден-Вюртемберге. Не в…

Какая-то сила вытолкнула ее с сиденья, она ударилась о лобовое стекло, отлетела назад, впечаталась затылком в подголовник. Машину занесло. Ивана соскользнула на пол, под бардачок, едва не удавившись ремнем безопасности, с трудом выбралась, сплевывая кровь и не понимая, что происходит.

Кляйнерт не выпускал руль, наплевав на рацию. Звать на помощь было поздно. Ньеман опустил стекло и высунулся до пояса, пристраиваясь стрелять. Ивана видела его со спины, вполоборота, из пореза на виске текла кровь – он тоже ударился обо что-то твердое во время столкновения. Никто из них не издавал ни звука, и это пугало сильнее всего. Говорить, правда, было не о чем – сейчас их либо расстреляют в упор, либо тараном спихнут в кювет на страшной скорости. Ивана пыталась достать пистолет, запутавшийся в подкладке куртки, когда второй удар снова швырнул ее вперед. Подбородок едва не раскололся о жесткую пластмассу приборной доски, ей показалось, что машину несет прямо на ели. Кляйнерт издал дикий вопль. Ивана выпрямилась, увидела своего шефа на полу, между сиденьями, мотоциклистов в черных шарфах и очках, снова подумала об outlaw biker-film[49], но что-то в их облике заставляло кровь стынуть в жилах. Это не маскарад. И не кино. Каждая деталь напоминает про́клятый период мировой истории.

Сейчас они их раздавят.

С одной стороны, это казалось абсурдным: как это возможно – напасть на полицию? С другой стороны, сцена была освящена печатью сеньора. На этих землях действовал закон Гейерсбергов. Трое полицейских были пришлыми, чужими, нехристями. Несчастный случай оказался совершенно неожиданным…

И тут случилось – вернее, не случилось – нечто непонятное: Черные охотники не нападали, просто ехали рядом, как эскорт, а внедорожник начал отставать. Ньеман не решался стрелять в висельников: те пугали, но к действиям не переходили. Ивана держала свой девятимиллиметровый дрожащей рукой, чувствуя, как пот стекает между пальцами. Кляйнерт гнал машину вперед, почти упираясь лбом в ветровое стекло. Они переглянулись: что, черт возьми, происходит?!

Байкеры пошли на обгон, выстраивая «коробочку», а разогнавшийся внедорожник пнул их машину сзади. Кляйнерт отреагировал неверно – вывернул руль и тормознул. Машина подпрыгнула, взревела и под прямым углом метнулась к лесу.

– Ну хватит уже! – заорал Ньеман, и в этот момент Кляйнерт совладал с управлением.

Ивана повернулась к нему: из носа майора ручьем текла кровь, но он заряжал пистолет, не обращая внимания на боль. Внедорожник свернул направо и исчез в лесу, как огромный черный жук.

Байкеры испарились. Кляйнерт заглушил двигатель. Немец дышал частыми короткими всхлипами, пытаясь нащупать на полу рацию. Ньеман выдохнул, издав свистящий звук. Ивана хрипела и стонала, уставясь на обсаженную соснами лесную дорогу, откуда в любой момент можно было ждать чего угодно.

Почему на них напали?

Что это – новое предупреждение?

Способ задержать их?

Вопросы навечно остались без ответов.

Никто из полицейских не заметил появления внедорожника. Перед финальным ударом решетка радиатора заслонила все, мгновение переломилось, секунды стали осколками стекла.

Взвизгнули только шины или подключились жестянка и двигатель? Машина сорвалась с места и взлетела в облаке пыли и горелого битума. Ивана ухватилась за приборную панель, но все точки опоры сменили местоположение: полимерная консоль оказалась у нее над головой, с пола брызнул дождь из слоистых стекляшек, затылок уперся в потолок. Не было ни боли, ни других острых ощущений. Она парила. Сила земного притяжения исчезла, все мысли и ощущения покинули мир возможного. Она сказала себе: «Твои нервы перерезало при столкновении, бедная моя крошка, а мозги, как водяная бомба, распластались по во-о-он тому стеклу…»

Потом тяжелый кузов шмякнулся на крышу.

Ивана хотела закричать, но горло перехватило – ее душили собственные внутренности. Она рыгнула, сплюнула рвоту пополам со сгустками крови.

Новый удар, на этот раз – прямое попадание. Нужно вжаться в пол и скрючиться. Кости цеплялись за мышцы, на манер крюков мясника.

Она вспомнила слово: бочка. Они сделали бочку! Слово ее успокоило. Слово стало ограждением. Она лежала вниз головой, накрытая волной воспоминаний, картин, разговоров о водителях, выживших в подобных кульбитах… Машина продолжала вертеться. Обломки пластика, осколки, клочья неба… Ивана все больше съеживалась, ее маленькое, хрупкое, как яичная скорлупа, тело хотело одного – чтобы смерть отвернулась от него.

Последний удар оказался таким резким, что боль прошила Ивану насквозь, но сознание не отключилось, аналитические способности остались при ней: машина влетела в сосну правым боком, два колеса зависли в воздухе, два других остались на земле.

Этот скособоченный мир она знала. Вернулись воспоминания о Хорватии – она прогнала их и взглянула на Кляйнерта. Подушка безопасности прижала его к сиденью. Она невероятным усилием высвободила голову и увидела, как сильно пострадало лицо комиссара. Очки разбились. Из пореза стекала кровь, нос был в буквальном смысле слова спрессован. Застрявшая в руле рука сложилась под немыслимым углом.

Да что рука, непонятно, жив ли он вообще!

У нее за спиной раздался какой-то шум. Затылок, как ни странно, подчинился команде, шея повернулась, и она увидела, что заднее сиденье подбросило к потолку, а запаска застряла между ним и спинкой. И – лучшая новость дня! – Ньеман пытался распрямиться.

Почему так горячо векам? Ивана поняла, что у нее пострадало лицо, но не позволила себе задуматься, что и как. Ручища шефа уцепилась за сиденье совсем рядом с ней.

– Нужно выбираться, – странно спокойным голосом произнес он. – Сейчас загорится.

Только тут она почувствовала запах бензина и чего-то еще, что наводило на мысль о бомбе. Со дна души начала подниматься паника. Она в западне. Правую дверь наверняка заклинило, хоть она ее и не видит из-за подушки. Открыть не получится. Одна надежда – Ньеман, он пытается справиться с левой, которую блокирует земля – машина накренилась под углом сорок пять градусов.

И лейтенант Ивана Богданович взмолилась – не словами, не губами, не мозгом и не памятью, а всем телом, каждой его клеточкой. Все ее существо обратилось в мольбу к небесам.

А Великий Стрелочник в этот момент принял облик легавого, майора Ньемана. Ее ангела-хранителя. Ее спасителя. Он должен вытащить их из ловушки, его обязанность – оберегать ее… В этот момент вспыхнуло пламя.

61

Скрежет двери показался ей сладчайшей в мире музыкой. Ньеману удалось выбраться из машины, но дым начал заполнять салон, и Ивана чувствовала себя отрезанной от мира спасения и надежды огнем и железом.

Она вздрогнула – Ньеман схватил ее за запястье одной рукой, а другую просунул под голову Кляйнерта. Тот не реагировал, видно, был совсем плох, но ее шеф хотел дать понять комиссару, что помощь на подходе. Помощь, то есть он сам.

Ивана хотела что-то сказать, но только наглоталась дыма и страшно закашлялась. Ей читали лекции, она знала статистику, помнила цифры: машины так не возгораются. Почти никогда. И этого «почти» хватало, чтобы она сейчас обливалась потом от страха, как ведомая на убой телка.

Какого черта там делает Ньеман?

Ивана высвободила глаз из-под подушки и увидела на переднем плане клинок. «Сейчас он отпилит мне кисть или палец и начнет тащить из горящей душегубки…»

Ничего подобного майор, конечно же, не сделал. Он проткнул подушку безопасности Кляйнерта, тело комиссара вздрогнуло. Окровавленное лицо осталось смертельно бледным, в себя он не пришел.

– Ньеман… – прохрипела она. – Шевелитесь…

Вместо ответа он произвел ту же операцию с ее подушкой, дышать сразу стало легче.

Сыщик пытался освободить Кляйнерта из тисков, образованных сломанным рулем и расколотой приборной панелью. Он действовал очень аккуратно и медленно, а огонь уже лизал дверь с правой стороны.

Ивана смотрела на шефа, застыв, как тугой ролл с начинкой. Кровь стекала по ее лицу, заливала глаза. Вернулась боль. Левую руку дергало, голова гудела, как пустой котел, к горлу подступала горькая тошнота.

Внезапно она заметила, что лобовое стекло треснуло, и с энергией отчаяния принялась бить по нему кулаками.

«Пора убираться из этого мусоросжигателя!» Она подобрала пистолет и поползла наружу, кашляя и отплевываясь. Оказавшись на изуродованном капоте, Ивана скатилась на землю рядом с Ньеманом, которому удалось вытащить Кляйнерта из разгоравшегося погребального костра.

Теперь пусть машина взрывается.

Они выбрались, все трое, почти живые, и оказались под пламенеющими небесами, на ковре из опавших листьев.

Ньеман тащил бесчувственного немца к дороге – нужно было убраться подальше от машины. Ивана, шатаясь, последовала за шефом, то и дело спотыкаясь. Она бросила взгляд через плечо – проклятая тачка передумала взрываться и только выталкивала наружу клубы черного дыма, которые стали лучшим сигналом тревоги.

Ивана подумала о коллегах Кляйнерта, оставшихся в Стеклянном Доме. Поедут ли они этой дорогой?

– Как он?

– Дышит, – откликнулся Ньеман, – больше ничего не могу сказать.

Из век Кляйнерта торчали осколки стекла, левая бровь треснула, лицо было залито кровью. Край руля уперся в ребра и вдавил их внутрь. На левую руку страшно было смотреть, она была согнута каким-то диким образом.

Ивана на дрожащих ногах выбралась на обочину. Нужно оглядеться, понять, на каком они свете. Протаранивший их внедорожник исчез. Байкеры так и не вернулись. Конец трепки или начало казни? Слишком уж похоже на затишье перед бурей.

Страха не было. Ньеман действовал спокойно и уверенно, у него даже очки уцелели каким-то невероятным образом – все это внушало доверие, успокаивало.

Покой снизошел и на лес. Иване чудилось, что по ее жилам течет густой, золотистый, липкий сок, похожий на смолу хвойных деревьев. Энергия земли, питающая корни, поможет ей выжить.

– Что у меня с лицом? – спросила она, повернувшись к Ньеману. Странно, но из многочисленных порезов на его висках кровь почему-то не текла. Он поднялся на ноги и пригляделся.

– Все нормально, все хорошо, не напрягайся. Порез на лбу… Жить будешь.

Она закрыла глаза. От запахов смолы, срезанной травы, влажной земли кружилась голова. Иване показалось, что с ней все в порядке, но в этот момент ее повело, затошнило, из горла гейзером ударила рвота. Она упала на колени, сжала ладонями виски, боясь, что голова вот-вот расколется, как гнилой орех.

– Ивана…

Голос Ньемана прозвучал совсем глухо.

– Вызови помощь, – приказал он, укладывая Кляйнерта на подстилку из мха и папоротника.

Она вынула из кармана мобильник – это стоило ей неимоверных усилий, – набрала номер Центрального комиссариата Фрайбурга и поняла, что сигнал не проходит. Еще одна особенность земель Гейерсбергов: ничто не должно заглушать голос Леса.

Она почувствовала чье-то присутствие за спиной и резко обернулась. Ньеман… Фффу, напугал.

– Сигнала нет, шеф, – доложила она, вставая.

– Возвращайся назад по дороге, ищи помощь.

– Что? Да это же десять километров, не меньше, а я едва на ногах стою.

– До ближайшей деревни двадцать километров, так что иди на восток. Если повезет, скоро поймаешь Сеть.

Ивана огляделась: Ньеман стоял, обдуваемый ветром, обсыпанный осколками, с израненным лицом, Кляйнерт лежал у подножия ели – скорее мертвый, чем живой, а она стояла на подгибающихся ногах, хрипло дышала и смаргивала капающую с век кровь.

– А вы?

– Я? Я их задержу.

– Уверены, что нет идей попродуктивнее? Более оригинальное решение в голову не приходит?

Он подтолкнул ее к дороге. Пинка под зад не дал, а ведь хотелось.

– Иди все время прямо. Если ветер не сменится, у тебя есть шанс.

– При чем тут ветер?

– Беги, кому сказано! Они уже здесь.

– Что?

– Не понимаешь? Охота началась.

И тут до Иваны дошло: их обездвижили в этом месте, чтобы начать карательную операцию, как делали гитлеровцы на Восточном фронте во время последней войны.

Она вообразила собачий лай, треск веток, перекликающиеся голоса. Она ошиблась.

Начиналась охота с подхода.

Не произнеся больше ни слова, лейтенант Богданович кинулась бежать навстречу солнцу.

62

Ньеман посмотрел на Кляйнерта. За тридцать лет работы «на земле» он не усвоил даже элементарных приемов оказания первой помощи, ни черта не понимал в медицине и не мог сказать, в каком состоянии находится немец: умирает от внутреннего кровотечения или у него всего лишь сломано несколько ребер и порезано лицо…

Он взял пистолет немца, вложил ему в руку – мера чисто символическая, теперь остается только молиться, чтобы Кляйнерт очнулся до того, как появятся убийцы. Есть слабенькая надежда, что хищники его не найдут, хотя камуфляж из еловых веток получился хилый.

Теперь нужно решить, что делать: остаться и защищать коллегу или уйти вглубь леса, уводя убийц за собой? Черные охотники и впрямь решили затравить человека или пытались убить их «случайно»?

Он проверил патронник и прислушался: ему показалось, что по живому лесу движется странная, глубокая тишина. Охотники заходят со спины, или идут прямо на него, или вот-вот появятся на одном из флангов…

Он попробует исполнить сольную партию. Охотники, по логике вещей, займутся самой интересной дичью – той, что все еще держится на ногах и может оказать реальное сопротивление, а уж потом вернутся к агонизирующему комиссару полиции и самке. Для фаната охоты с подхода это ничтожные, почти неприличные цели.

Ньеман мысленно простился с Кляйнертом и углубился в лес, где, невидимый с дороги, снял пальто, ботинки и закопал их под осиной, стащил рубашку – серую, вот ведь удача! – бросил ее на землю, потоптал, снова надел, зачерпнул грязи и размазал по лицу, затылку и шее. Завершил он эту операцию, обхлопав себя сломанной сосновой веткой, чтобы хоть немного приглушить запах человека, после чего занялся оружием. У него имелись «Глок 21» с двумя обоймами и верный старый «Опинель»[50], с которым он никогда не расставался.

Ладно, пора вспомнить науку деда.

Во-первых, ветер. На открытом пространстве достаточно облизнуть палец, чтобы узнать направление, но в лесной чаще, где малейшее дуновение бежит между ветками и кустами, все не так очевидно.

Ньеман подошел к зарослям вереска, растер в ладонях несколько соцветий и зажал в кулаке получившийся розовый порошок. Если легенды о Черных охотниках правдивы, если они способны на расстоянии учуять человека или запах смолы, нужно двигаться против ветра. Он выпустил на волю несколько частичек, определился с направлением и тронулся в путь.

Во-вторых, шум. Бежать или совершать хаотичные движения – большая ошибка. Чтобы получить хоть один шанс уйти от врага, нужно слиться с окружающей средой, раствориться в ней, не задевать ни веточку, ни травинку, ни листочек. Дед научил его двигаться по лесу: каждый шаг должен начинаться не с носка, а с внешней стороны подошвы, медленно перекатываться на внутреннюю, чтобы почувствовать, что под ногой нет ничего, что может хрустнуть, треснуть, щелкнуть, загреметь.

Ньеман сделал шаг, другой, третий, рассыпая в воздухе вересковую пудру и чувствуя через носки влажную землю. Предосторожности давали надежду, возможно, он все-таки сумеет продержаться, Ивана поймает Сеть и «кавалерия» успеет спасти их.

У него была еще одна причина для тревоги: по этому лесу бродит Лаура с ружьем. Она решила убить одного или нескольких Черных охотников, но ярость ослепила ее. Вооружена она лучше Ньемана, но с зондеркомандой ей не справиться. Сидя в кабинете и танцуя на светских раутах, графиня утратила сноровку, а они научились растворяться в пейзаже.

Ньеман хотел не только схватиться с убийцами, но и спасти Лауру от неведомой большой беды. Пока что он продвинулся всего на несколько метров и не знал, куда идет…

Охотники дали им фору намеренно, в этом нет сомнений. Выпуская перед охотой кроликов или фазанов, им позволяют уйти в поле, создавая иллюзию равного боя. Ньеман надеялся, что его враги соблюдают правила охоты с подхода и каждый движется в одиночку.

Главным слабым местом сыщика было его оружие. Если Черные охотники действительно опытные стрелки, они застрелят его со ста метров пулей с мягкой головкой, и он не заметит, как она прилетит. Он, вооруженный «глоком» и ножом, может сойтись с врагом в ближнем бою или стрелять с нескольких десятков метров. Миссия невыполнима: как подобраться к охотнику с подхода?

Ветер не менял направления, и Ньеман двигался с черепашьей скоростью, не ведая, где он и куда идет. Поблизости находились опытные бойцы, знавшие территорию как свои пять пальцев. Он выкинул из головы самоубийственные мысли, сконцентрировавшись на сиюсекундной задаче: двигаться бесшумно, оставаться невидимым и не забывать о вересковом порошке…

Внезапно солнечный луч высветил взлетевших воронов, и Ньеман инстинктивно, но без единого резкого жеста, взглянул в ту сторону. Метрах в ста от него находился охотник. Хищник, готовый к любой ситуации, только не к реакции птиц. Небесное чудо…

Ньеман стоял у подножия дуба, скрытый переплетением плюща и колючих веток дикой ежевики, и не шевелился: заметить его противник не мог. На руку сыщику были даже нюансы тона рубашки и брюк. Охотника же выдавала монолитность. Два разных цветовых пятна в кустарнике сделали бы его невидимым.

Ньеман разглядывал врага, отчаянно потея под грязевой маской.

Человек был волчьего цвета. Однородно-серого.

Старая шерстяная куртка (этот материал не издает звуков, соприкасаясь с ветками, дышит и поглощает любой контакт), каскетка с длинным козырьком затеняет лицо, митенки маскируют руки. На нем ледерхозе, едва доходящие до колен штаны из оленьей кожи (их никогда не стирают, их можно просто ставить на пол), серые носки и черные ботинки «Paraboot». Великолепное обмундирование, обеспечивает скрытность, не стесняет движений, позволяет встроиться в окружающую среду и спокойно уйти в случае необходимости. Прощай, фольклор, пальто и дождевики, мотоциклетные очки и перекрещенные гранаты. Охота с подхода – это бесшумная схватка…

Пролет птиц застал охотника врасплох, но он себя не выдал, остался неподвижным, как мраморная статуя, в ожидании, когда в лесу восстановится нормальный ритм жизни. Ньемана он не заметил. Огромное преимущество, особенно если он продолжит двигаться в сторону сыщика.

Через пять минут все так и случилось.

Охотник словно бы плыл сквозь птичий щебет, солнечные лучи, жужжание насекомых и хруст невидимых существ. Он двигался так медленно, что казался составной частью пейзажного пазла, как кусок коры, перекатывающийся по земле.

Семьдесят метров.

Ньеман перестал дышать. Стал сероватыми пятнами, тенью, зыбкой формой, нимало не похожей на человека. Проблема была только в очках – стекла могли сверкнуть на солнце – но их пришлось оставить, иначе он и помочиться не сумел бы, не забрызгавшись.

Тридцать метров.

Ньеман плавно и очень осторожно завел руку за спину и достал из-за пояса нож.

Двадцать метров.

Козырек прикрывает пол-лица. Глаз не видно. Губы размыкаются. Язык все время облизывает ноздри. Невероятно: точно так же сделал бы олень – влажный нос позволяет лучше чувствовать направление ветра. Кажется, охотник верит, что у него звериный нюх…

Пять метров.

Враг не видит Ньемана, как будто он действительно стал частью дерева, слился со стволом, листвой, насекомыми.

Три метра.

Ньеман бросился на убийцу, нож мягко вошел над грудной костью, между ключицами, рассек трахею. Такая смерть наступала мгновенно и к тому же лишала жертву возможности подать голос. В следующую секунду сыщик вернулся на позицию к дубу. Раненый потянул было руку к горлу, но помешал ремешок ружья, и он упал на колени с выражением крайнего изумления на лице.

Лес не заметил смерти человеческого существа, только дрогнули и зашуршали листья на деревьях.

Охотник повалился на землю, Ньеман наконец выдохнул и задышал, жадно и часто.

Прошло несколько бесконечных минут, прежде чем он решился покинуть укрытие и подойти к своей жертве, без сомнения мертвой. Никто не бежал ему на помощь, вокруг не чувствовалось присутствия других охотников.

Ньеман встал на колено, потянулся за ружьем, и в этот момент его затылка коснулось ледяное дуло.

– Двинешься – умрешь.

Он мгновенно узнал этот низкий голос и успел подумать: «Как же ты облажался, болван…»

63

– Повернись.

Ньеман подчинился, не поднимаясь на ноги, и увидел перед собой участника охоты с подхода в стандартном облачении: безразмерная бесцветная куртка, бесформенная шляпа, выцветшие брюки, заправленные в носки, закрутившиеся спиралью… и никакой обуви.

Все это было бы смешно, когда бы не было так бездарно трагично…

Держа его на мушке, охотник левой рукой сорвал шляпу и опустил воротник, и Ньеман кивнул, подтверждая данное себе определение «тупейшего из легавых».

Перед ним стояла Лаура фон Гейерсберг. Не его союзница в схватке с Черными охотниками, как он думал еще полчаса назад, но их предводительница. Та, что натравила на него смерть.

– Брось оружие.

Ньеман достал «глок» и уже собрался положить его на землю перед собой, но Лаура ударила его пяткой в солнечное сплетение, заставив сложиться пополам. Он опрокинулся на спину, судорожно хватая ртом воздух, как плотва, выброшенная рыбаком на траву.

Лаура подобрала пистолет, перевернула Ньемана на живот, обыскала, нашла нож и приказала:

– Встать…

Он потратил на выполнение приказа длинную минуту, уперся в землю сначала одним, потом другим коленом, подтянул ногу, воткнул в землю пятку и наконец снова стал двуногой… дичью.

Сыщик посмотрел на графиню, на ее потрясающее черное ружье и прочел в сверкающих глазах смертный приговор. Себе.

Лаура фон Гейерсберг не была рядовой охотницей – она олицетворяла собой квинтэссенцию разрушительного инстинкта убийства.

– Всем этим заправляешь ты? – Вопрос прозвучал довольно глупо.

Она не снизошла до ответа. Зачем тратить слова, когда и так все ясно.

– Почему вы убиваете приемных детей?

Лаура тряхнула гривой черных волос и произнесла – вполне будничным тоном:

– Потому что мы берем их в семью, чтобы потом убить.

Ньеман начал понимать. Уже много поколений Гейерсберги устраивают охоту с подхода на человека.

– Все дело в охоте, ты не ошибся.

– Объясни…

Лаура осторожно переместилась, встала сбоку, хотя вряд ли могла бы промахнуться с двух метров.

– Роль охотника состоит в том, чтобы кормить, растить, ухаживать за дичью, чтобы сделать ее максимально сильной, – спокойно сказала она. – Так мы и поступаем много столетий с мальчиками, которых усыновляем.

– И все для того, чтобы истинный наследник сошелся с ним в поединке в лесу?

– Именно так.

– Но… зачем?

Лаура разочарованно вздохнула – «ну что возьмешь с этого плебея?»

– Мы сегодня процветающая промышленная компания, но наши ценности остались прежними. Аристократ лишь тогда аристократ, когда способен сойтись в лесу с самым опасным из своих врагов и победить его. Иначе он не достоин управлять нашей империей.

– Безумие!

– Тебе не понять. Это древняя германская традиция. Славная, этническая, свирепая. Не питай иллюзий на наш счет, Ньеман, на этой земле всегда главенствовало право сильнейшего.

К сыщику постепенно возвращалось присутствие духа, но дышать было по-прежнему трудно, горло саднило, как будто он наглотался пыли.

– Ты – убийца.

– У Юргена было все. Тридцать лет мы предоставляли ему оружие – то, которым от века сражались Гейерсберги. И он считал себя одним из нас. Членом семьи.

– Значит, правды он не знал? Даже не предполагал, что будет принесен в жертву?

– Не было никакого жертвоприношения, Ньеман. Юргену дали неоценимый шанс. Брошенный сразу после рождения мальчик получил лучшее образование, сказочно разбогател. А победив меня, мог стать единственным наследником.

Юрген, терпящий отцовскую грубость, цепляющийся за свой круг, за свои книги, за свои успехи. Юрген, пытающийся всегда быть на высоте, настоящий Гейерсберг.

Он ошибался – во всем. Он всегда был глиняным голубем, кроликом из садка, выпущенным на свободу ранним утром, перед охотой.

– Величие нашей семьи, – продолжила Лаура, – в том, что мы ставим все на эту охоту и даем ничтожеству возможность получить в свое распоряжение нашу империю. Для нас имеет значение только отбор через сражение.

Дух и буква. Он, Ньеман, понял дух. Семейка психов, дошедшая в своей жестокости до усыновления чужого ребенка, позволившая ему вкусить комфорт и роскошь, давшая лучшее образование, внушившая надежду на Великую Судьбу… чтобы однажды принести в жертву тридцатилетнего мужчину.

Остается понять букву. Узнать, как функционирует омерзительная система. Лаура улыбнулась, услышав его вопрос. В конце концов, ей не часто выпадала возможность объясниться.

– В каждом поколении родители берут в семью тщательно отобранного ребенка.

– Зубы проверяете?

Лаура не оценила его юмор.

– Вполне достаточно медицинской карты. И минимума сведений о родителях.

Цитата из стихотворения Альфреда де Виньи на могильном камне Юргена начала обретать смысл: Исполнись мужества, когда боренье трудно, / Желанья затаи в сердечной глубине / И, молча отстрадав, умри, подобно мне.

Да, речь в нем идет о ребенке-волке. О ребенке-дичи. Ньеман думал о годах, которые Лаура провела рядом с братом, и притворялась – ради одной-единственной ночи, которой тому предстояло расплатиться за «неправильное» происхождение, проведя ее в одиночестве, голым, в глубине леса.

– Ты уверяла, что Юрген был твоим близнецом.

– Это правда.

– И ты убила существо, которое любила больше всего на свете?

– Дополнительное испытание. Закон есть закон. Охоте с подхода не место в мире чувств.

«Господи, и я занимался любовью с этой психопаткой!»

У Ньемана заныли зубы, и он превратился в айсберг, покрытый липким потом. Его обдувал ветерок, жужжали пчелы, пели птицы, а он слушал монолог сумасшедшей аристократки.

– Наша семья любит риск, кровь, сражение. Гейерсбергам чужды современная эпоха и мир, населенный «вырожденцами», которые называют себя экологами, перерабатывают отходы и считают, что готовят будущее, хотя думают о пенсии. Наш клан всегда следовал истинному завету природы – смерть и выживание. Деньги – ничто. Наша промышленная группа и наша политическая роль не имеют значения. Мы не являемся частью вашего жалкого мира.

Ньеман вспомнил портреты предков Лауры и подумал, что ее изображение отлично впишется в галерею монстров.

– Поэтому твоя мать покончила с собой? – внезапно поинтересовался он.

Графиня опустила ружье, повесила его на плечо и направила «глок» на сыщика – она знала, что пистолет заряжен.

– Эта тупица ничего не должна была прознать, но случайно услышала разговор Франца с Фердинандом. И не захотела принять жестокий закон нашего клана. Мать носила фамилию Гейерсберг, но была другой. Чужой. Пришлой. Лес перемалывает подобные… минусы.

С этой эпитафией Сабину фон Гейерсберг отправили в вечность.

– Герберт фон Гейерсберг в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году. Дитрих фон Гейерсберг в тысяча девятьсот шестьдесят шестом. Томас в тысяча девятьсот сорок четвертом. Гельмут в тысяча девятьсот сорок третьем. Рихард в тысяча девятьсот шестнадцатом… Всех этих мужчин убивали их братья?

– Братья и соперники.

– И приемыш ни разу не победил?

– Никогда! – Лаура ослепительно улыбнулась. – Это доказывает наше абсолютное превосходство. Гейерсберги – охотники. Без сомнения, лучшие в мире. Даже когда мы воспитываем, обучаем и тренируем будущих противников, они бессильны против нас, что неопровержимо доказывает: врожденные качества нельзя «пересадить». Кровь – все, образование – заведомо обреченная на провал надежда плебса.

Ньеман наслаждался пьянящей прелестью утра. Возможно ли, что этот рай породил этот ад? Неужели рай сотворил Гейерсбергов, как природа порождает рак и худшие инфекционные заболевания?

Он приказал себе собраться. Тебе нужны факты. Все факты. Для протокола и собственного «post mortem».

– Как именно организуются ваши охоты?

– Арбитр – член семьи – решает, когда состоится охота с подхода.

– Франц?

Улыбка превосходства на губах Лауры почему-то напомнила Ньеману жест, всегда вызывавший у него дрожь отвращения: длинный наманикюренный ноготь пробует, хорошо ли заточена опасная бритва.

– Все эти годы Франц тщательно готовил лес и охранял территорию, чтобы охота проходила в соответствии с вековыми традициями.

– Дату определяет он?

– Год и сезон – да, день – нет. Необходимое условие – полнолуние. К несчастью, оно выпало на этот про́клятый уик-энд.

Дата напомнила Ньеману о втором убийстве.

– Макса убил Удо?

– Это пора было сделать.

– Ему полнолуние не досталось.

– Ветвь моих кузенов второстепенная. Их ритуал более… гибкий.

– Маловажная смерть, я понимаю…

Лаура тронула указательным пальцем курок. Ньеман заметил, что палец дрожит, и понял, что переборщил с сарказмом: графиня явно теряла терпение. Нужно сменить тему.

– А Черные охотники? Какова их роль?

– Мой прадед не давал приюта Оскару Дирлевангеру, но некоторые его подчиненные укрылись на наших землях. Семье нужны были доверенные люди для защиты лесов от вторжения чужаков. Мы сохранили и упрочили систему. Черные охотники безупречно выполняли свою задачу – охранять наш мир и помогать нам блюсти традиции.

– Истории, подобные линчеванию маленькой цыганки, повторялись?

– Конечно, но нам удавалось их скрывать. Наши коммандос – негодяи, хищники, садисты, которых трудно контролировать, но мы в них нуждаемся.

– Они участвовали в твоей… охоте с подхода?

– Они похитили Юргена в субботу вечером и отвезли его в лес.

– Голым?

– Нет, но без мобильника и других средств связи.

– Без оружия?

Лаура сунула руку во внутренний карман и вытащила предмет, который сыщик мгновенно опознал. Это был puukko – традиционный финский охотничий нож с рукоятью из березы.

– У него был такой же, – объяснила она. – Подарок отца на десятый день рождения. Наша охота с подхода стала самой справедливой в истории.

– Вот только Юргену пришлось играть роль дичи.

– В лесу Юрген сразу превратился в охотника, его так воспитали.

Лаура по-прежнему находилась на недосягаемом для него расстоянии. Рукопашная схватка невозможна. О попытке бегства можно забыть. Других идей пока нет. Пусть продолжает говорить, тяни время…

– Вы не следуете главному принципу охоты с подхода, – бросил он небрежным тоном. – Я о чистой пуле.

– Слишком легко. Человек – не олень и не косуля. Наша охота должна увенчиваться боем на ножах. Найди вы пулю в теле Юргена – особенно одну из моих, – меня идентифицировали бы через несколько часов.

– Ты была недостаточно осторожна. Раньше Гейерсберги всегда тщательно прятали тела. Что случилось на сей раз?

– Грех гордыни. Я хотела, чтобы мир узнал о моей победе. Немецкие легавые быстро закрыли бы дело, но появились вы и…

Лаура убрала нож и взяла «глок» обеими руками.

– Довольно, Ньеман, – сказала она, снимая пистолет с предохранителя. – Ты узнал вполне достаточно.

«Как все просто… – подумал он. – Я, она, лучи солнца, бархатные, как кожа персика, и… смерть на кончике стального дула. Самый угрюмый сыщик Парижа умрет, как фазан, – прекрасным осенним утром…»

– Шуллера тоже ты убила? – спросил он, надеясь выиграть еще немного жизни.

После секундного колебания графиня вернула предохранитель на место.

– Шуллер оказался умнее вас всех, – недовольным тоном объяснила она. – Сумел сложить два и два…

– То есть?

– Он узнал, что Юрген – приемный, и сразу связал это с его смертью, а потом вспомнил старинную местную легенду о дворянской семье, которая берет ребенка, а стоит тому заявить права на наследство, избавляется от кукушонка, устроив охоту. Очень напоминает нашу историю.

– Он позвонил тебе?

– Верно. Хотел рассказать о своем открытии. Я поехала в Институт и застрелила его. Цейтнот заставил меня совершить ошибку.

Все части пазла в голове Ньемана встали на свои места. Ну вот, что-то у меня все же получилось, хоть и поздно…

– Лаура, не усугубляй свое положение убийством полицейского. У тебя нет ни единого шанса на спасение. Нам слишком много известно, мы…

– Одно неверное движение – и я стреляю.

Это сказала не Лаура.

Душу Ньемана затопила волна благодарности, когда он заметил под лещиной (орешник – волшебное дерево!) силуэт Иваны в рыжей курточке с «зиг-зауэром» в руках.

Его маленькая славянка. Его белочка. Она ослушалась приказа – с чем он мог себя только поздравить.

– Брось оружие! Руки за голову! – крикнула она, нарушив утреннюю тишину леса.

Ньеман подумал, что рядом могут находиться другие Черные охотники, но далекий рокот вертолетного винта, на котором летела подмога, объяснил ему, что Ивана нашла Сеть быстрее, чем он предполагал…

Лаура не выстрелила в него…

Ее лицо потемнело, как промокашка, впитавшая чернильное пятно, она опустила «глок». Лаура фон Гейерсберг признала себя побежденной, вдохнула полной грудью запах родного леса и запрокинула голову.

У Ньемана перехватило дыхание от этой душераздирающей красоты, освещенной утренним солнцем, осененной безумием и гордыней.

Она бросила на него взгляд исподлобья – такой же, как в первую их встречу. Он никак не вязался с обликом элегантной аристократки, но Лаура всегда делала то, что хотела.

И она решила свою судьбу: приставила дуло сорок пятого калибра под подбородок и вышибла себе мозги.

64

Лауру фон Гейерсберг похоронили без всякой помпы.

На церемонии присутствовали члены семьи (в том числе старый Франц), избранные акционеры и батальон немецких полицейских (а нечего забываться!). Любой журналист был персоной нон грата.

Как только гроб забросали землей, все разошлись: графу следовало спасать собственную задницу, остальные представители клана не слишком гордились последними событиями, акционерам VG предстояло в срочном порядке перестраивать обезглавленную компанию.

Правда наружу не вышла. Ни баденские сыщики, ни штутгартские офицеры не обвинили (во всяком случае, официально) Лауру фон Гейерсберг в убийстве Юргена, а их французские коллеги сдали отчет о расследовании по другую сторону границы.

По официальной германской версии, Лаура покончила с собой в лесу, и этот жест мог считаться как признанием вины, так и проявлением депрессии из-за смерти брата – или двух братьев.

У Ньемана и Иваны имелось устное признание покойной графини – то есть не имелось ничего. Кроме того, по непонятной причине человек, с которым Лаура якобы провела ночь убийства, коммерческий директор Стефан Грибе, отказался менять показания, так что в процедурном смысле она была чиста, как горный снег.

А вот Удо арестовали за убийство Макса. Никакой пощады выжившим! Его мотив оставался непроясненным – жажда власти, преступление по страсти? – но журналисты, до поры до времени опасавшиеся «сеньоров», совершенно разнуздались и выставляли Гейерсбергов бандой аристократов-вырожденцев.

Истинный мотив не упоминался даже в полицейских кругах. Семейный обычай оспаривать наследие клана на охоте был описан только в отчете Ньемана и Богданович, за что никто их вслух не порицал, хотя каждый второй считал версию сыщиков безумной, слишком далекой от реальности, в которой живут обычные люди, любящие своих детей и охотящиеся только и исключительно на животных.

Убийство Филиппа Шуллера выглядело более «нормальным»: Лаура убила его, чтобы помешать предать гласности факт усыновления Юргена. На самом деле этот мотив тоже не работал: ну не был убитый Гейерсбергом по крови, и что с того? За такие откровения не убивают, даже если выяснилось, что семья подделала свидетельство о рождении Юргена, подкупив кого-то из чиновников мэрии Фрайбурга-им-Брайсгау.

Старика Франца задержали и сразу отпустили. Во-первых, потому, что на него работали лучшие адвокаты земли Баден-Вюртемберг. Во-вторых, улики против него были ненадежными, а доказать, что именно он дирижировал лесными дуэлями, оказалось невозможно. В-третьих, граф не мог нести ответственность за действия Черных охотников, егерей и сотрудников ассоциации «Черная кровь».

Бандитов посадили за незначительные правонарушения: две попытки устрашения французских полицейских, разведение запрещенных собак, бегство с места дорожного столкновения… Ньеман с Иваной мечтали о других обвинениях: в соучастии в убийствах на так называемых охотах, стоивших жизни Юргену и Максу, в покушении на убийство полицейских, в нападении на несовершеннолетнюю Джулию Марию Вадоче…

«Наплюй!» – посоветовал Ньеман своему лейтенанту. Он был неукротим, когда искал преступников, но в правосудие не верил. И еще меньше верил в истину. В расчет сыщик принимал только виновность и был готов на все, чтобы выкурить злоумышленника из норы. Но признания, адвокаты, судьи, приговоры… нет, его это не волновало, он «умывал руки», потому что презирал человека. Никто не способен судить беспристрастно. «Истины как таковой не существует, – назидательным тоном заявлял он на лекциях в Школе полиции, – есть только более или менее правдоподобная ложь».

На этом деле Ньеман облажался по полной. Любил он или нет убийцу, то есть Лауру фон Гейерсберг, значения не имело. Проблема заключалась в другом: он допустил тотальную ошибку и оказался очень далеко от истины. Ослепленный красотой графини, разгромленный на хорошо ему знакомом поле борьбы со злом, сыщик не замечал ничего вокруг. Уравнение почти абстрактной жестокости оказалось ему не по зубам.

Да, он убил своего девятого преступника, и это был бесспорный случай законной самообороны, но забыть, как легко лезвие ножа вошло в горло Черного охотника, никак не мог.

Ньеман отмалчивался уже три дня, и Ивана оставила шефа в коконе – у нее имелись более срочные дела. Нужно было составить последние протоколы и подвести общие итоги расследования.

Как это ни странно, лейтенант, в отличие от Ньемана, не испытывала ни сомнений, ни угрызений совести. Она видела куда меньше ужасов, но врожденная ненависть к привилегированным классам и естественное неприятие идеи любого врожденного превосходства, социального подавления и голубой крови позволяли ей легче принять систему Гейерсбергов.

Впрочем, она тоже ошибалась и мало в чем разобралась, но хотя бы пыталась обеспечить им возможность нормально работать, забыв об искалеченных трупах Юргена и Макса, собственных пальцах, зажатых стартером мотоцикла, и мертвом Шуллере, лежащем лицом вниз среди осколков лабораторной посуды. Воображение Иваны Богданович не шло ни в какое сравнение с извращенной фантазией Гейерсбергов.

Они могли бы сделать бумажную работу во Франции, но Ивана заявила, что ей необходимо согласовать некоторые пункты с немецкими коллегами. Это было правдой лишь отчасти.

У хорватки была совсем другая причина, чтобы задержаться: она каждый день навещала своего героя в Университетской клинике Фрайбурга. Раненого героя, чей вид в казенной пижаме неизменно переворачивал ей душу.

65

Кляйнерт, можно сказать, дешево отделался. Рентген показал ушиб мозга, но без гематомы, три сломанных ребра, трещину ключицы и вывих правого плечевого сустава. Впрочем, одно осложнение – и серьезное – имелось: сломанные ребра, как охотничий нож для свежевания зверя, разрезали мышцы, ткани и даже внутренние органы – Ивана толком не поняла: лечащий врач говорил на английском, щелкавшем на каждом согласном звуке.

А вот порезы век, производившие самое устрашающее впечатление, оказались поверхностными. Извлекали мелкие осколки долго и нудно, после чего Кляйнерту забинтовали лицо, как актеру из фильма о войне.

Когда приходила Ивана, он мог только слушать ее. Чистая романтика… Жаль только, что хорватке приходилось подстраиваться под расписание законной супруги и двух детей, – банальное унижение всех любовниц на свете. Так тебе и надо! – говорила она себе, приходя в больницу после достойной матери, сумевшей сохранить отца своим отпрыскам. Иване это оказалось не по силам…

Итак, она навещала своего Кляйнерта за спиной и у жены, и у шефа – так в молодости прячутся между дверьми, чтобы выкурить косячок. Уходила Ивана слегка опустошенная, брела, держась за стены и цепляясь за свои мечты. Этим «тупиковым» фантазиям конец положат печать на командировочном удостоверении и крепкое рукопожатие людей в форменных кепи цвета хаки.

В последнюю ночь расследования, по дороге из замка Франца, они занимались любовью. До финального аккорда дело не дошло, но намерение имело место. Только в кино любовники одновременно испытывают оргазм при первом соитии в автомобиле с запотевшими стеклами. И тем не менее Ивана получила несказанное удовольствие… душевное. «Ничего не получится, – говорила она себе, – так пользуйся по максимуму!» Отсутствие надежды есть высшая победа надежды: никогда не разочаровываться – ни в жизни, ни в мужчинах.

Сегодня все изменилось. Сегодня она шла навещать комиссара в последний раз – вместе с Ньеманом, так что долой любовные эскапады! Они простятся с коллегой, только и всего.

66

Ее ждал сюрприз: Кляйнерту сняли повязку, на нем не было даже очков, и он стал похож на себя прежнего, только смотрел устало и слегка затравленно. Похудевшее, очень бледное лицо комиссара напоминало маску Пьеро. Длинные, зачесанные назад волосы и бородка казались приклеенными.

Увидев выражение лиц посетителей, Кляйнерт поспешил успокоить их:

– Врачи обещают выписать меня через неделю.

– Блеск! – восхитился Ньеман. – А мы сегодня возвращаемся во Францию.

– Закончили отчеты?

Ньеман напрягся, но через мгновение уже улыбался, поняв шутку:

– Не доставайте, Кляйнерт.

Ивана стояла у стены на одной ноге, сложив руки на груди.

Кляйнерт протянул руку к тумбочке, взял картонную папку в стиле ретро и стопку набранных на компьютере страниц.

– У меня есть информация для вас обоих, – сказал он, садясь на кровать. – Ульрих Таффертсхофер, генетик из Института Макса Планка, продолжил исследования.

– Какие именно?

– ДНК Гейерсбергов. Он сделал несколько сравнительных анализов и выяснил поразительный факт: в кариотипе Юргена много хромосом, присущих линии клеток семьи.

– Исключено – Юргена усыновили.

– Сначала именно так и решили, ведь его ДНК не совпадала с анализом сестры, но ошибки быть не может.

– Значит, приемный ребенок – это Лаура? – срывающимся голосом спросила Ивана.

– Именно так. Таффертсхофер категоричен: Юрген – подлинный Гейерсберг.

– А Макс?

– Он точно приемный. Юрген и Удо – родные сыновья своих отцов.

Ньеман нервно барабанил пальцами по спинке кровати.

– Лаура была уверена, что она – природная Гейерсберг…

– Каждого из детей дополнительно мотивировали, внушали: «Вы – законные наследники по крови».

Ивана вообразила эту извращенную систему дрессуры детей – нет, подростков – науськивания друг на друга, чтобы позже свести в кровавом поединке. Их связывала любовь, они спина к спине противостояли властному отцу и его жестокому воспитанию, но потом высшая целесообразность все-таки разделила их.

Ивана не могла не думать и о другом аспекте истории: на сей раз победил «пришлый» ребенок. Кровь скромного происхождения завоевала империю Гейерсбергов, реквизировала богатства и вернула их народу. Вопреки всему этот поворот ей понравился, в том числе потому, что приз достался женщине.

Кляйнерт продолжал излагать, заводясь все сильнее. Хорватка подумала, что провальное по большому счету расследование очень много дало ему как профессионалу. Он вырос, стал сильнее, подтвердив тем самым убежденность Иваны: Легавые растут на навозе.

Вскоре в палате наступила тишина. Ньеман повернулся к окну и несколько секунд созерцал пейзаж. Ивана точно знала, о чем он думает или, во всяком случае, что чувствует: Поскорее бы свалить из этой перегревшейся палаты с ее атмосферой «выздоравливания»! Он слишком хорошо помнил, как долго и мучительно поправлялся сам после гернонского дела.

Ивана ждала, что он пойдет к двери, пробормотав себе под нос «до свидания», но ее шеф обернулся, просияв широченной улыбкой.

Он подошел к Кляйнерту, взял его правую руку с проступившими венами и сухожилиями:

– Мне трудно это выговорить, комиссар, но вы чертовски хороший сыщик!

Немец улыбнулся в ответ – как будто выдул мыльный пузырь.

– Могу я сказать несколько слов Иване?

Великан в круглых очках не собирался изображать руководителя-мачо, покровителя маленькой славянки.

– Уже ухожу, прощайтесь.

Оставшись наедине с Кляйнертом, Ивана поняла, что не способна выговорить самую простую фразу. Немец уже отошел в область воспоминаний. Кляйнерт, судя по всему, ощущал то же самое.

– Вряд ли мы снова увидимся, – сказал он.

Она присела на край кровати и взяла его за руку, сухую и легкую, как кусочек мела. Немец не шелохнулся. Его улыбка все так же «плавала» в воздухе.

Вот ведь ужас, нужно было написать прощальную речь.

– Мы похожи на выживших в катастрофе… – Кляйнерт решил помочь ей. – Мы живы, но смерть выиграла заезд.

Надо же, как красиво, – подумала Ивана, чтобы сбить пафос момента. – Я не сказала бы лучше.

Хорватка наклонилась, чтобы чмокнуть комиссара в лоб, как целуют в макушку мальчика, и, забивая последний гвоздь в гроб их несостоявшегося романа, нежно взъерошила ему волосы.

Вот до чего ты дожила, старушка, твой сын – мужчина, а с мужчинами ты обращаешься, как с детьми…

Она одарила Кляйнерта последней улыбкой и направилась к выходу. Взялась за ручку двери, и ее нежность превратилась в гнев, а любовь – в ненависть. Она задумалась о жене Кляйнерта, его детях, его упорядоченной семейной жизни, и ее затошнило от переизбытка посредственности.

Это была мысль-плевок, полная презрения и брезгливости, которая ничего не стоила, а весила ровно столько, сколько ее собственное отчаяние. Она злилась на комиссара за то, какой была, за то, что завидовала его банальности, потому что сама была не способна на подобную простоту.

На пороге Ивана обернулась и послала ему улыбку – искреннюю, свободную. В конце концов, она любила этого мужчину – как идею, проект, нечто витавшее над дерьмом обыденной жизни, и это никто не сможет у нее украсть.

Мушкетер улыбнулся в ответ, и она сказала себе: «Ты просто дура…» – и повторила это, закрыв дверь, вместо того чтобы вернуться и поцеловать его по-настоящему.

Идя к лифту, она собралась с силами, чувствуя, как возвращается ярость. Чувство, державшее ее на плаву.

Ньеман ждал ее. В машине Ивана все-таки разрыдалась, и он сначала смотрел в пол, потом поднял глаза к потолку и наконец перевел взгляд на кнопки, чувствуя, что оказался в клетке с диким зверем – всепоглощающим горем своей маленькой славянки.

67

Прежде чем сесть в «вольво», она посмотрела на нахальное голубое небо, не торопясь достала из пачки сигарету и закурила, чтобы выжечь стоявший в горле комок.

– Ты едешь или как?

У Ньемана был единственный способ борьбы с «переживаниями» – брюзжание.

Ивана сделала последнюю затяжку, раздавила окурок каблуком и сказала:

– Конечно еду.

Она уселась поудобнее, закинула ноги на приборную панель и перестала думать о Кляйнерте, оставив его на потом, как драгоценный сувенир, который достают время от времени, чтобы полюбоваться им в одиночестве.

Ньеман направлялся к автобану, ехал мимо рассеченного надвое леса, отодвинутого в сторону плотным движением. Скоро начнутся долины и возделанные поля. Их сменит монотонность парижских предместий, бетонные пляжи под ядовитым свинцовым небом. «Жду не дождусь», – подумала она.

Ей немного требовалось для счастья, и все имело отношение к городу с его шумом и смогом. Если разбирать по отдельности – стошнит: машины, грязь, вонь, люди… но вместе эти элементы составляли волшебный пейзаж, во всяком случае для нее.

Она очнулась внезапно и поняла, что заснула с мыслью о парижском шуме. Они уже миновали границу. Ивана опустила стекло и снова закурила. Ньеман не отреагировал. Майор умел молчать часами, и в этом не было ни безразличия, ни гнева, он всего лишь воздвигал между ними невидимую стену. Ивана ненавидела такие моменты.

Она глубоко затянулась, как будто хотела вдохнуть ветер, и попыталась найти тему, которая могла бы разрушить китайскую стену.

И нашла – себе на беду:

– У меня вопрос, Ньеман.

– Можешь закрыть окно?

Ивана выкинула окурок и подняла стекло.

Она собиралась нарушить табу, и эта мысль возбуждала и ужасала ее.

– Почему вы так боитесь собак?

68

Тишина вдруг сгустилась, и Ивана испугалась: что делать, если он сейчас взорвется? Старый сыщик то ли вздохнул, то ли хрюкнул, а когда заговорил, его голос звучал так низко, что напоминал сейсмическую волну.

– Я рассказывал тебе о моем детстве?

– Никогда.

– Тогда слушай. Я родился в Эльзасе, в самой заурядной семье. Страшно занятой отец, слабая здоровьем мать, вечно пребывающая на грани депрессии.

Ивана подумала о родителях в семье Гейерсберг, но тут же отмела это сравнение.

– Они ничего не заметили, когда у моего брата появились проблемы.

– У вас был брат?

– Старше меня на три года. Мы очень дружили, всем делились, а потом он изменился.

Ньеман колебался, не зная, стоит ли продолжать. Шум двигателя, приглушенный закрытыми окнами, внезапно усилился.

– Жан – так его звали – начал разговаривать сам с собой. Ночью, в нашей комнате, он обращался к потолку, бредил. У него была мания преследования.

– Он страдал душевным расстройством?

– Сегодня его шизофрению диагностировали бы сразу, но в то время, в Эльзасе… Жан умел скрывать свое состояние. Один я был в курсе…

Тишина вернулась, как гроза: думаешь, что она ушла, и тут – бац! – удар грома, ближе и сильнее.

– Сначала Жан воспринимал меня как союзника. Объяснял и описывал каждую деталь своего воображаемого мира. Рассказывал, как устраивает ловушки над автомобильным мостом, чтобы камни падали на крыши машин – в знак его могущества. Как ловит по ночам кротов и пьет их кровь, чтобы сделать слух тоньше и чувствовать в темноте колебания воздуха. Я с замиранием сердца слушал, как мой брат плетет паучьи сети, делает петлю на каждом конце и накидывает ее на шейку птенца черного дрозда. Каждое утро он до отвала кормил птичек, смотрел, как они толстеют и проволока постепенно врезается им в горло…

– Вы рассказали родителям?

– Они решили, что я все выдумал: Жан умел вести себя со взрослыми и тщательно скрывал свой призрачный мир.

– А в школе?

– Там бывали странные происшествия, даже несчастные случаи.

Иване казалось, что она соскальзывает по коварному, совершенно гладкому склону, и ей не за что зацепиться, чтобы не упасть вниз, где притаилось нечто ужасное…

– Сколько вам было лет?

– Ему – тринадцать. Мне – десять.

Ньеман не сводил глаз с дороги, но думал, как показалось Иване, совершенно о другом, уж слишком напряжены были державшие руль руки.

– Постепенно Жан начал меня сторониться, перестал доверять, все время грозился что-нибудь сделать. Я понял: брат меня убьет.

Ивана не знала, куда девать глаза: слишком личной была история Ньемана, он как будто решил облегчить наконец душу, исповедаться. Нет, на шефа смотреть она ни за что не будет, не хочет увидеть мертвое лицо с проступившими мышцами, похожими на веревки, которыми могильщики обвязывают гроб.

– Во время каникул в доме бабушки с дедушкой я понял, в чем заключается его план. У стариков был пес по имени Реглис породы кане-корсо. Римские легионеры держали предков этих собак в качестве боевого оружия. Кане-корсо выходили на гладиаторскую арену и бесстрашно сражались со львами, они охраняли шлюх римского дна.

– Миленькая порода…

Шутка слетела с языка сама собой, из-за глупой привычки к сарказму. Нехорошо получилось…

– Жан натаскивал Реглиса на убийство, чтобы избавиться от меня, – продолжил Ньеман. – Пес был как большой плюшевый мишка, привязчивый, ласковый щенок, защитник, но брат ухитрялся пробуждать в нем кровожадные инстинкты. Всякий раз, приезжая к старикам, он брался за дело и в конце концов превратил Реглиса в бойцового пса, у которого имелся один враг – я.

– А что взрослые?

– Бабушка с дедушкой? Они не понимали, что творится с собакой, и посмеивались надо мной, называли трусишкой: «Наш Пьеро боится верного Реглиса!»

– Он нападал на вас?

– Нет. Что-то его сдерживало. До поры до времени. Сила привычки, природная кротость – не знаю, не уверен… Но мне приходилось все время быть настороже. Я чувствовал угрозу повсюду.

Ньеман сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями – или с воспоминаниями? – как поступают картежники, складывая колоду, чтобы перетасовать ее и заново сдать. Майор собирался погрузиться в еще более темные глубины.

– Однажды, в воскресенье, бабка с дедом уехали на сельскохозяйственную ярмарку. Идиотская затея. Пятьдесят километров туда, пятьдесят обратно, а меня оставили на Жана. Я умирал от ужаса, но в тот день безумие словно бы отступило, Жан был спокоен. Вел себя разумно, даже шутил. Сказал: «Ты ведь не поверил в дурацкие истории о дрессировке и мести?» В тот момент я почти успокоился. Мы пообедали перед телевизором (Реглиса я попросил привязать в его конуре). То была эпоха «Котелка и кожаных сапог»[51], ты не можешь помнить… На короткое мгновение я поверил, что все стало как прежде… А проснулся с завязанными глазами. Моя мать горстями глотала гарденал[52], и Жан, должно быть, подмешал мне лекарство в еду. Я не понимал, где нахожусь, не знал, сколько прошло времени. Предплечья и лодыжки горели огнем… Но худшее ощущение находилось между ног, было влажным, колючим, трепещущим…

Я попробовал закричать, но рот мне заткнули, дыхание сбивалось, паника подступала, как смертоносная волна… Я почувствовал запах, кошмарный запах дичины, просачивавшийся во все поры… Зверь был совсем близко, возможно, внутри меня, и мой пот начинал отдавать мокрой псиной… Реглис действительно был где-то рядом, но где?

Для Иваны действие переместилось в «вольво», она крепко держалась за ручку двери и с замиранием сердца ждала, когда Жан снимет повязку с глаз маленького Пьера.

– Мы были в старой хижине деда, в глубине сада, – сказал после долгой паузы Ньеман (он как будто мысленно дождался, когда его глаза снова смогут видеть). – Он привязал меня к стулу велосипедными тормозными тросами, пересекавшими пространство на манер гигантской толстой паутины. Реглис был привязан ко мне. Жан поставил его между моих ног, открытой пастью к гениталиям. Хотел, чтобы пес кастрировал меня, откусил острыми клыками все хозяйство – от боли, от страха… Но Реглис не шевелился. Стоял с открытой пастью и смотрел влажными глазами, а слюна капала на мои штаны. Странно, но вся его агрессивность испарилась. Взгляд у него был плачущий, как у домашних псов, молча выпрашивающих ласку у хозяина…

Я искал в себе самый нежный из голосов, шепот, чтобы успокоить Реглиса, и не мог произнести ни звука. Мой страх перешагнул границы разумного… Я мог только сидеть, окаменев, молчать и делать вид, что меня нет… Мною управлял древнейший инстинкт, сформировавшийся миллионы лет назад…

Ивана сползла с сиденья вниз, так что из-под приборной доски выглядывали одни глаза. В виски́, как старый парус на мачте галеры, бился вопрос:

– А… ваш брат?

– Он спал на полу у моих ног. Придурок отключился в разгар жертвоприношения, оставив меня в смертельной опасности. Такое с ним случалось очень часто, больной мозг перегревался и замирал. Картина была весьма… специфическая. Я, связанный, как мелкий дилер-воришка, пойманный наркобароном за руку. Пес на грани обморока, его зубастая пасть в непосредственной близости к моим яйцам. Мой брат, мирно храпящий на авансцене…

Ньеман замолчал. Конец истории? Мальчик спасся, но чего это ему стоило? У шефа что, недокомплект важных органов?! Ивану бросило в жар.

– Так мы с Реглисом и сидели, пока Жан не проснулся. Он открыл глаза, посмотрел на меня, оглядел свое «творение» и молча встал. Разрезал шланги и освободил меня. Пес с жалобным визгом исчез, я потерял сознание. А очнулся в своей постели. Жан никогда, ни единым словом не вспоминал эту жуткую сцену. Могло показаться, что мне все приснилось. На самом деле приснилось Жану – и он ничего не помнил. Я стал персонажем его кошмаров…

Шум двигателя, немолчный, как мелодия, которую гоняют по кругу, составлял звуковой фон разговора.

Жар, охвативший Ивану, перешел в зуд – особый, сыщицкий: «Вечно нам нужно все знать… на свою голову…»

– И… это все?

Ньеман повернулся к своему лейтенанту. Сказал – как харкнул:

– А тебе мало?

Она втянула голову в плечи. Шеф открыл ей свою израненную душу, а она выставила себя малолетней дурой, так и не понявшей, чем кончился фильм.

Сыщик вздохнул, как будто вдруг решил – по непонятной причине – поделиться с ней еще несколькими фрагментами.

– Родители так ничего и не узнали об этом пыточном аттракционе… Я заболел. Впал в депрессию. Отказался ходить в школу, запирался в своей комнате и не желал никого видеть. И тогда произошли два события, одно за другим.

Сначала умер Реглис – мы все еще жили у бабушки с дедушкой. Никто так и не узнал из-за чего, но Жан обвинил меня и то и дело повторял: «Это сделал Пьер…» А потом у него случился приступ, в коллеже. Я не помню точных обстоятельств – мне никто не рассказал деталей, – но отрицать проблемы с головой стало невозможно, ведь свидетелями припадка была половина класса. Жана забрали в психушку, обкормили лекарствами, и он превратился в зомби, путешествующего из одного заведения в другое.

А я стал «плохим» братом, не сумевшим вовремя забить тревогу, почти предателем. Меня отослали в пансион. Я больше никогда не был дома. «Семья ничего мне не дала в детстве – не даст ничего и в будущем…» – так я подумал, решил сам разбираться со своей жизнью и неплохо справился. Я всегда считал семью слабостью, а одиночество – силой. Так и выстоял. Но на отношениях с собаками был поставлен крест.

Майор замолчал, но Ивана с ним не закончила: она была сыщиком и только что узнала разгадку мучившей ее тайны. Странным, потусторонним образом их с Ньеманом связывали его страх и ее фобии – кошмары, уходящие корнями в детство…

– Что стало с вашим братом?

– Он покончил с собой в двадцать шесть лет. Жил «под присмотром», имел право выходить на улицу всего на несколько часов в день. Однажды он отправился к бабушке с дедушкой и повесился в той самой садовой хижине. Наверное, она навевала ему воспоминания…

«Будь осторожна и ненавязчива, детка», – предостерегла себя Ивана, как будто шла по едва схватившейся льдом поверхности озера. Увы – деликатность не была ее сильной стороной.

– Это сблизило вас с родителями?

Ньеман растерянно улыбнулся, не удивившись наивности своего лейтенанта.

– Под словом «это» вы имеете в виду смерть Жана? Вовсе нет. Я даже не пошел на похороны. Не забывай: семья – слабость.

Ей следовало поразмыслить над этой фразой. У нее никогда не было семьи, она не сумела ничего построить. «Хорошо бы Ньеман оказался прав…»

Майор почувствовал, что не договорил, и добавил:

– У меня тогда уже была собственная жизнь.

– Какая?

Ивана почувствовала фальшь и задала вопрос с «горки» старого доброго скептицизма: что может быть важнее смерти родного брата? Подобным банальностям не было места ни в его, ни в ее жизни.

– Я стал полицейским и погрузился в чужие преступления. Занятие не хуже других. Разнообразит жизнь. Отвлекает. Работа сделала меня сильнее, помогла справиться с детскими травмами. Мне так кажется. Во всяком случае, равновесия я добился и стал тем, кем стал.

Ивана знала, что он имеет в виду. Ньеман стал охотником, одержимым, убийцей и никогда не скрывал от нее, что его личность до конца сформировало право стрелять в людей в случае «законной самообороны».

Однажды он признался: «Убивать легко. Достаточно согласиться умереть». Ивана тогда не поняла смысла слов Ньемана. Она неделями обдумывала эту фразу, и наконец ее осенило: чужая смерть приемлема, только если воспринимаешь свою как нечто вторичное, анекдотическое. Так легче жить…

Ивана не могла согласиться с этой ма́ксимой. Она тоже убила – отца своего сына, – но не потому, что внутренне была готова умереть. Нет, она хотела жить и спасти своего сына.

Но сегодня они с Ньеманом оба вплотную приблизились к финальной черте. Эта мысль одновременно успокаивала и подавляла. Два камикадзе ехали по дорогам Франции, два запутавшихся сыщика, для которых смыслом жизни была чужая смерть.

Примечания

1

Ангкор – регион на северо-западе Камбоджи, некогда центр Кхмерской империи, основанной королем Ясоварном в IX веке. Сохранился комплекс храмов, дворцов, водохранилищ и каналов, посещаемых и в наши дни буддистскими паломниками. Гигантские постройки Ангкора остаются примером изумительного мастерства древних строителей. Много лет здесь ведутся археологические раскопки. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Так заканчивается роман Жан-Кристофа Гранже «Багровые реки», вышедший на русском языке в 2001 году.

3

Во Франции существует три категории ограничений для граждан: >80 % – не годен к труду и имеет право на специальное ассигнование для взрослых инвалидов; 50–79 % – имеет право на помощь органов социального обеспечения и не имеет права на специальное ассигнование для инвалидов; <50 % – трудоспособен в обычной среде без специальной помощи.

4

Марк Ротко (1903–1970) – американский художник русского происхождения, представитель т. н. «хроматической абстракции».

5

Столица земли Баден-Вюртемберг Штутгарт сохранила свой статус центра автомобилестроения не только Германии, но и всей Европы. Здесь находятся штаб-квартиры и заводы крупнейших автомобильных концернов мира «Даймлер» (марки автомобилей «мерседес-бенц» и «смарт»), «Порше», а также всемирно известных поставщиков автозапчастей «Бош» и «Мале».

6

Тонфа – традиционное холодное оружие жителей острова Окинава ударно-раздробляющего действия. Его прототипом послужила рукоять для небольшой рисовой мельницы. Тонфа – прообраз современной полицейской дубинки с поперечной рукоятью.

7

Садомазохизм.

8

Общество научных исследований имени Макса Планка – сеть научно-исследовательских организаций (штаб-квартира в Мюнхене, Германия) – включает более 80 институтов и исследовательских центров и является одной из ведущих и признанных во всем мире научно-исследовательских организаций Германии в области фундаментальных научных исследований.

9

Национальный центр научных исследований – ведущее государственное научно-исследовательское учреждение Франции, объединяет государственные организации, специализирующиеся в области прикладных и фундаментальных исследований, и координирует их деятельность на национальном уровне.

10

Круги на полях – агроглифы – геометрические рисунки, образованные на полях полегшими растениями, различимые лишь с высоты птичьего полета. Самая популярная версия их происхождения связана с появлением пришельцев, которые оставляют круги в качестве визитных карточек.

11

Мис ван дер Роэ, Людвиг (1886–1969) – американский архитектор-модернист немецкого происхождения, в 1930–1933 годах директор Баухауса – Высшей школы строительства и художественного конструирования. Все его строения имели стальную арматуру и стеклянные фасады.

12

Пуля во рту – знак того, что солдат готов к бою в любой миг – во время атаки он держит пули за щекой, чтобы не тратить время на доставание их из патронташа.

13

Турнесоль – гениальный рассеянный ученый из серии комиксов «Приключения Тинтина».

14

«Маленький домик в прериях» – серия детских книг классика американской литературы Лоры Инглз Уайледер о временах освоения Америки (конец XIX века). Это истории о семье первопоселенцев, которым приходится то жить «в норе, словно кролики», то «сражаться с огненными колесами», то с саранчой, то с волками, то учиться ладить с индейцами и даже самим строить дом на краю огромных лесов Висконсина.

15

Netflix – кинокомпания, которая снимает, выпускает и выкладывает в сеть фильмы и сериалы. Главное достоинство компании – в день премьеры Netflix выкладывают сразу все серии подряд. «Можно завернуться в плед, взять кружку горячего какао и приготовиться к многочасовому просмотру фильмов».

16

Наваррская бизнес-школа входит в десятку лучших учебных бизнес-центров планеты.

17

«Точка зрения» (фр.).

18

Каролинги – королевская и императорская династия в государстве франков (751–987), а после ее распада – в Западно-Франкском королевстве, в Италии и в некоторых мелких государствах.

19

Клуэдо – настольная игра в детективное расследование, где есть Жертвы, Преступники, Свидетели и Сыщики.

20

Зентай – черное обтягивающее трико из спандекса.

21

Велень (фр.) – тонкий сорт пергамента, выделываемый преимущественно из телячьей кожи, выравненный и отполированный.

22

Шпецле – макаронные изделия (тип клецок) под сырным соусом.

23

Биотоп – географический регион с однородной биологической средой, а также равномерным распределением флоры и фауны. Ортоскопическое изображение точно подобно объекту, у него отсутствует искривление прямых линий.

24

Зондеркоманда под командованием Оскара Дирлевангера – карательное подразделение СС, комплектовавшееся из заключенных немецких тюрем, концлагерей и военных тюрем СС.

25

Видишь зверя в клетке, что ты построил. // Ты точно знаешь, на чьей ты стороне? (англ.) Песня «Всё на своих местах» из 4-го альбома «With Teeth» (2005) американской индастриал-рок-группы Nine Inch Nails, созданной Трентом Резнором в 1988 году в городе Кливленд, штат Огайо.

26

Заткнись! (нем.)

27

Речь идет об известном аргументе, предложенном Блезом Паскалем для демонстрации рациональности религиозной веры.

28

Мужской шейный галстук Аскот получил свое название в честь городка Аскот, где проходили королевские скачки. Как правило, джентльмены, посещавшие данное мероприятие, надевали на шею платок, повязанный своеобразным способом.

29

Айнзатцгруппы полиции безопасности и СД – оперативные (карательные) группы специального назначения СД, созданные и используемые в целях массовых казней гражданских лиц на захваченных Третьим рейхом территориях. Жертвами группы в первую очередь были: евреи, цыгане, оппозиционно настроенная интеллигенция, коммунисты. Основными исполнителями были служащие полиции безопасности (состоящей из гестапо и уголовной полиции), Службы безопасности (СД), полиции порядка (ОрПо) и войск СС.

30

«Безумный Макс» – австралийский дистопический боевик 1979 года режиссера Джорджа Миллера с Мелом Гибсоном в заглавной роли. Ряд источников называет фильм одним из лучших произведений в жанре дизельпанк.

31

Cafe Racer (англ.) – особый тип мотоциклов, предназначенный для скоростного передвижения на короткие дистанции. «Кофейный гонщик» сочетает в себе минимум веса и комфорта с максимумом скорости и управляемости. Выглядят «коферейсеры» шикарно.

32

Серия альбомов Дэвида Боуи, записанных в сотрудничестве с Брайаном Ино в конце 1970-х в Западном Берлине. В нее входят три альбома: Low (Низина), Heroes (Герои) и Lodger (Квартирант).

33

Шайенны – индейский народ в США. Название «шайенны» означает «говорящие красной речью» или «люди, говорящие на чуждом языке».

34

Гаджо́ – «нецыган» – человек, воспитанный вне рамок цыганской культуры, не имеющий цыганских качеств и не стремящийся принадлежать к цыганскому сообществу.

35

Анри Боско (1888–1976) – французский писатель и поэт, многие книги которого посвящены Люберону, земле пахарей и виноградарей.

36

Словом сибари/шибари принято называть мастерство эстетического связывания, когда из веревки и тела создается некий арт-объект, подчеркивающий как притягательность модели, так и личный взгляд связывающего. Сценариев множество – от совершенно безобидных до жестких и болевых, как в БДСМ.

37

«KAPLA» – деревянный конструктор для детей и взрослых – сокращенная форма от kabouter plankjes (голланд.), что означает «доски гнома».

38

Альфред де Виньи. Смерть волка. Перевод В. Левика.

39

Ироничное название дома в Париже, на улице Шаброль, в котором президент антисемитской лиги Жюль Герен заперся с несколькими товарищами и сопротивлялся аресту с 12 августа по 20 сентября 1899 года.

40

С конца 1980-х годов Вооруженные силы и правоохранительные органы Франции стали закупать новые снайперские винтовки PGM UR «Интервенция», выпуск которых наладила небольшая французская оружейная фирма-разработчик PGM Precision (г. Ле-Шаван), включившая в название своего снайперского оружия девиз Ultima Ratio – «Последний довод» (лат.).

41

Кинологическая служба – подразделение служебных сыскных собак.

42

«Стрельба по глиняным голубям» – спортивная стрельба из дробовиков по глиняным голубям, брошенным машиной или вручную. Голубь имеет ширину 110 мм, высоту 25 мм и форму, напоминающую небольшую тарелку. Он сделан из смеси асфальтовой смолы и мела и легко разбивается при ударе. Обычно он окрашен в четко видимый цвет, например оранжевый. Является олимпийским видом спорта.

43

Кэтч – это профессиональная борьба, которая развивается не один век и в которой разрешены любые приемы (любые виды переводов в партер, захваты за любые части тела, заломы суставов, болевые, удушающие приемы и т. д.) с целью положить противника на лопатки и удержать его или заставить сдаться.

44

Альфред Виктор де Виньи (1797–1863) – граф, французский писатель и поэт. Крупнейший представитель французского аристократического, консервативного романтизма. Родом из старинного дворянского рода, активно боровшегося против революции; некоторые члены его семьи погибли на гильотине. Состоял в охране Людовика XVIII, когда тот бежал во время «Ста дней». Ни разу не участвовал в сражениях. По его собственным словам, «видел рабство армии, но не знал ее величия».

45

Здесь говорят по-французски! (нем.)

46

Кариоти́п – совокупность признаков (число, размеры, форма…) полного набора хромосом, присущая клеткам данного биологического вида, данного организма или линии (клона) клеток. Кариотипом иногда также называют и визуальное представление полного хромосомного набора (кариограммы).

47

Серджио Леоне (1929–1989) – итальянский режиссер, вошедший в историю кинематографа ХХ века как создатель жанра, получившего название «спагетти-вестерн». На его фильмах «За пригоршню долларов», «Хороший, плохой, злой», «Однажды в Америке» учились Джон Ву, Квентин Тарантино, Стивен Спилберг.

48

Клетка Фарадея – устройство, изобретенное английским физиком и химиком Майклом Фарадеем в 1836 году для экранирования аппаратуры от внешних электромагнитных полей.

49

Outlaw biker-film – байкерский фильм вне закона – жанр, в котором его герои – обычно члены подпольного байк-клуба (появились после 1945 года) – изображены как мятежники на мотоциклах.

50

«Опинель» – французская фирма – производитель ножей, столовых приборов и садовых инструментов. Всемирную известность получила благодаря производству складных ножей, в том числе охотничьих. Дата основания: 1890 год.

51

«Котелок и кожаные сапоги» – французское название британского сериала «Мстители» (продюсер Сидни Ньюман, транслировался с 7 января 1961 года по 21 мая 1969 года) и франко-канадско-британского сериала «Новые мстители». В эфир новые серии вышли в 1976–1977-м – 1 сезон; в 1979-м – 2 сезон.

52

Гарденал (фенобарбитал) применяется при расстройствах сна.

Content

Жан-Кристоф Гранже
Последняя охота

I След

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

II Сближение

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

III Чистая пуля

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

Примечания