Лунная Моль и другие рассказы

Джек Вэнс

Переводчик Александр Фет

Дизайнер обложки Yvonne Less

© Джек Вэнс, 2019

© Александр Фет, перевод, 2019

© Yvonne Less, дизайн обложки, 2019

ISBN 978-5-4490-5150-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Новый Первоизбранник

Музыка, карнавальные огни, шорох обуви, скользящей по навощенному дубовому паркету, ароматы духóв, приглушенные разговоры и смех…

Артур Кэйвершем находился в Бостоне двадцатого века. Чувствуя, как ветерок обдувает кожу, он обнаружил, что красуется в чем мать родила.

Праздновали светский дебют Дженис Пажé: вокруг расхаживали три сотни гостей в строгих костюмах и вечерних платьях.

Сначала Артур не ощущал никаких эмоций, кроме неопределенного замешательства. Его присутствие на вечеринке казалось результатом какой-то логической последовательности событий, но память затуманилась – он не мог найти никакого объяснения происходящему.

Он стоял поодаль от компании молодых холостяков, лицом к красной с золотом каллиопе, возле которой расположились оркестранты. Справа лакеи, наряженные клоунами, суетились вокруг буфета, пуншевой чаши и тележек с шампанским; слева, за распахнутыми откидными шторами циркового шатра, виднелся сад, озаренный гирляндами цветных лампочек – красных, зеленых, желтых, синих; еще дальше Кэйвершем заметил карусель.

Почему он здесь оказался? Он не помнил никакой причины, никакого намерения… Выдалась теплая ночь. Артур подумал, что другие гости, в костюмах-тройках, должны были изрядно потеть… Какая-то идея копошилась в уме, напрашивалась, дразнила… Во всем, что он видел, был некий немаловажный аспект. Но мысль упорно пряталась в подсознании, оставаясь раздражающе неуловимой.

Артур заметил, что ближайшие молодые люди начали потихоньку отступать от него. Послышались смешки, изумленные возгласы. Пританцовывая, мимо проходила девушка, державшая под руку своего спутника; она испуганно пискнула, отвела глаза, покраснела и прыснула от смеха.

Что-то было не так. И мужчин, и женщин очевидно удивляло и смущало его обнаженное тело. Навязчиво ускользающая мысль почти сформировалась у него в голове. Нужно было что-то сделать. Нарушение табу, провоцировавших столь интенсивную реакцию, грозило неприятными последствиями – это он уже понимал. У него не было одежды, ему следовало добыть одежду.

Кэйвершем присмотрелся к наблюдавшим за ним молодым людям; одни явно веселились, другие взирали на него с отвращением, третьи испытывали любопытство. Он обратился к одному из последних: «Где я мог бы найти какую-нибудь одежду?»

Юноша пожал плечами: «А где вы ее оставили?»

Под шатер зашли два тяжеловесных субъекта в темно-синей униформе; Артур Кэйвершем заметил их краем глаза – его умственные процессы лихорадочно ускорились.

Молодой человек, ответивший вопросом на вопрос, по всей видимости был типичным представителем окружающей публики. Какого рода просьба показалась бы ему осмысленной? Так же, как любого другого, его можно было побудить к действию, затронув правильно выбранную струну. Что заставило бы его оказать помощь?

Симпатия?

Угрозы?

Возможность извлечь преимущество или прибыль?

Кэйвершем отверг все эти допущения. Нарушив табу, он тем самым не мог претендовать на симпатию. Угроза не повлекла бы за собой ничего, кроме презрения, и он не мог предложить никакой прибыли и никакого преимущества. Стимуляция должна была быть не столь прямолинейной… Артуру пришло в голову, что молодые люди, как правило, объединялись под эгидой тайных сообществ. Такая тенденция почти неизбежно наблюдалась в рамках тысяч культур, изучению каковых Кэйвершем посвятил немало времени. Притоны «только для своих», наркотические культы, преступные организации, общества сексуальной инициации – каковы бы ни были их наименования, всем этим явлениям были свойственны почти одинаковые внешние признаки: болезненный обряд посвящения, тайные знаки или пароли, единые для всех посвященных правила поведения, клятвенное обязательство служить интересам группы. Если молодой человек был членом такой ассоциации, он мог отреагировать на призыв к взаимопомощи в духе этой ассоциации.

«Я знаю, что нарушил табу – братство поставило меня в неудобное положение, – сказал Артур Кэйвершем. – Во имя братства, найдите мне какую-нибудь подходящую одежду!»

Молодой человек удивленно уставился на него, отступил на шаг: «Братство? Вы имеете в виду студенческое братство?» На него снизошло озарение: «Они решили подшутить над новичком?» Юноша расхохотался: «Если так, на этот раз они хватили через край!»

«Да, – подтвердил Артур Кэйвершем, – студенческое братство».

«Идите за мной, – молодой человек поманил его. – И поспешите – служители закона тут как тут. Проберемся под каймой навеса. Я одолжу вам пальто – вернетесь домой, потом отдадите как-нибудь».

Двое в униформе потихоньку лавировали среди танцующих и уже приближались. Молодой человек приподнял нижний край шатра – Артур пригнулся и проскользнул наружу, его приятель последовал за ним. Гирлянды лампочек отбрасывали разноцветные мутные тени; они пробежали вдвоем к небольшой будке у входа в шатер, ярко размалеванной в красную и белую полоску.

«Прячьтесь здесь и не показывайтесь! – посоветовал молодой человек. – Я пойду возьму в гардеробе свое пальто».

«Превосходно!» – отозвался Кэйвершем.

Юноша колебался: «Вы из какого братства? Где вы учитесь?»

Кэйвершем отчаянно искал подходящий ответ. Память подсказывала ему единственный факт: «Я живу в Бостоне».

«То есть вы из Бостонского университета? Из Массачусетского технологического? Или из Гарварда?»

«Из Гарварда».

«А! – молодой человек кивнул. – Я сам не здешний, из Университета Вашингтона и Ли. Где клуб вашего братства?»

«Об этом нельзя говорить».

«О! – молодой человек был удивлен, но вполне удовлетворен таким ответом. – Что ж, подождите минутку…»

* * *

Бервальд Халфорн остановился, почти оцепенев от усталости и отчаяния. Несколько человек – все, что осталось от взвода – опустились на землю вокруг него; все они смотрели назад – туда, где ночной горизонт тлел и полыхал огненным заревом. Горели селения, пылали, как факелы, фермерские усадьбы с остроконечными деревянными крышами – бранды с горы Медальон упивались человеческой кровью.

Пульсирующая дробь далекого барабана коснулась кожи Бервальда – едва слышный, но заставляющий воздух вибрировать звук: «тррамм-тррамм-тррамм»… Ближе послышался испуганный, хриплый человеческий крик, а вслед за ним – торжествующие нечеловеческие возгласы убийц. Бранды – высокие, черные – походили на людей, но не были людьми. Их глаза светились, как красные стеклянные лампы, у них были ярко-белые зубы, и сегодня ночью они, судя по всему, вознамерились истребить всех людей на планете.

«Ложись!» – прошипел Каноу, правый щитоносец. Бервальд пригнулся к земле. На фоне пылающего неба маршировала вперевалку колонна воинов-брандов – они явно ничего и никого не боялись.

Бервальд неожиданно произнес: «Нас тринадцать человек. Драться один на один с этими исчадиями ада бесполезно, их слишком много. Сегодня ночью они спустились с горы всем полчищем. Скорее всего, у них в улье почти никого не осталось. Что мы потеряем, если пойдем и спалим до тла улей брандов? Только свои жизни, а чего они теперь стóят?»

«Жизням нашим грош цена, – отозвался Каноу. – Пойдем, тут нечего ждать!»

«Пусть наша месть будет ужасна! – прорычал Броктан, левый щитоносец. – Пусть утром бранды найдут только белый пепел на месте родного улья…»

Впереди громоздилась гора Медальон; овальный улей ютился в долине Пангборн. В низовьях долины Бервальд разделил взвод на два отряда и назначил Каноу предводителем второго: «Будем подниматься украдкой в двадцати метрах друг от друга. Если кто-нибудь спугнет бранда, другие смогут напасть на дьявола сзади и прикончить его, пока он не начнет вопить на всю долину. Все понятно?»

«Понятно».

«Тогда вперед, к улью!»

В долине воняло чем-то вроде прокисшей сырой кожи. Со стороны улья доносилось приглушенное позвякивание. Мягкую почву покрывал ползучий мох: осторожные шаги не производили ни звука. Низко пригнувшись, Бервальд замечал силуэты своих бойцов на фоне неба – здесь небо было иссиня-черным с фиолетовой каймой. Гневное зарево горящей Эчевасы скрылось на юге, за отрогом горы.

Звук! Бервальд зашипел – бойцы замерли в ожидании. Приближались глухие тяжелые шаги – и тут же раздался яростный тревожный вопль.

«Убейте! Убейте эту тварь!» – заорал Бервальд.

Бранд размахивал дубиной, как косой – одним стремительным ударом он приподнял человека в воздух и, продолжая движение по инерции, пронес его по дуге вокруг себя. Бервальд подскочил ближе и рубанул саблей с размаха; он почувствовал, как разошлись под лезвием сухожилия, как хлынула горячая, пахучая кровь бранда.

Ритмичное позвякивание, доносившееся со стороны улья, прекратилось; в ночном воздухе разнеслись крики брандов.

«Вперед! – отдуваясь, приказал Бервальд. – Готовьте трут и кремни, поджигайте улей. Жгите их, жгите!»

Уже на скрываясь, он побежал вверх, к темневшему впереди куполу. Навстречу, пища и подвывая, высыпали бранды-недоросли, и с ними генетрисы – семиметровые чудовища, ползущие на четвереньках, кряхтящие и щелкающие зубами.

«Убивайте! – кричал Бервальд Халфорн. – Убивайте их! Жгите, жгите все вокруг!»

Бросившись к стене улья, Бервальд пригнулся, выбил искру на трут, раздул огонек. Тряпка, пропитанная селитрой, вспыхнула. Бервальд подбросил ее к основанию стены, добавил к огню соломы. Стена, сплетенная из тростника и вицы, задымилась и стала потрескивать.

Бервальд вскочил – на него налетела орда брандов-детенышей. Сабля поднималась и опускалась – неспособные противостоять его ярости, недоросли падали, разрубленные пополам. Втроем подползали, испуская отвратительную вонь и волоча по земле раздувшиеся животы, огромные генетрисы брандов.

«Гасите огонь! – вопила первая. – Гасите! Внутри Великая Мать – она обременена, она не может двигаться… Пожар! Горе, разрушение!» Генетрисы взвыли хором: «Где наши могучие воины? Где они?»

Послышалась дробь тугих кожаных барабанов: «тррамм-тррамм-тррамм»! Вверх по долине разносилось эхо хриплых голосов брандов.

Бервальд отступил от жаркого пламени. Подскочив к ползущей генетрисе, он отсек ей голову и отскочил назад… Где его люди? «Каноу! – позвал он. – Лайда! Тейят! Дьорг! Броктан!»

Вытянув шею, он заметил мерцание других огней. «Убивайте ползучих маток!» Подскочив к еще одной генетрисе, он стал рубить и резать: генетриса охнула, застонала и упала набок.

Голоса брандов приобрели тревожный оттенок; торжествующая барабанная дробь смолкла, ее сменила глухая дробь поспешно приближающихся шагов.

За спиной Бервальда улей горел, распространяя радующий сердце жар. Изнутри, из-под охваченного огнем купола, доносился пронзительный, причитающий вопль нестерпимой боли.

В отсветах пляшущего пламени он увидел наступающих воинов-брандов. Их глаза горели, как тлеющие угли, зубы сверкали, как белые искры. Они шли вперед, размахивая дубинами – и Бервальд схватил покрепче рукоять сабли. Он был слишком горд, чтобы бежать.

* * *

Приземлившись на аэродровнях, Сейстан сидел несколько минут, разглядывая мертвый город Терлатч: стену из кирпича-сырца тридцатиметровой высоты, пыльный портал и остатки провалившихся крыш над парапетами. За городом – вблизи и вдали, до самого горизонта, где в розовых лучах солнц-близнецов, Мига и Пага, виднелась дымчатая гряда Альтилюнских гор – всюду простиралась пустыня.

Производя разведку с воздуха, он не заметил признаков жизни – и не ожидал их заметить, так как город был заброшен уже тысячу лет тому назад. Возможно, несколько песчаных аспидов грелись на раскаленной площади древнего базара; возможно, несколько леобаров притаились в трещинах полуразвалившейся кладки. Так или иначе, появление человека должно было стать полной неожиданностью для опустевших улиц вымершего города.

Спрыгнув с аэродровней, Сейстан направился к порталу, прошел под аркой и остановился, с любопытством глядя по сторонам. В лишенном влаги воздухе кирпичные здания могли простоять еще много тысяч лет. Ветер сгладил и закруглил углы, стекла лопнули от резких перепадов между дневной жарой и ночным холодом, в проходах накопились кучи песка.

От портала расходились три улицы; Сейстан не видел ничего, что позволило бы с уверенностью выбрать одну из них. Все улицы были пыльными и узкими, каждая поворачивала, скрываясь из виду уже в ста метрах от него.

Сейстан задумчиво погладил подбородок. Где-то в городе скрывался окованный бронзой сундук, содержавший пергамент с гербовой печатью – изображением короны и щита. Согласно традиции, этим документом был создан прецедент, освобождавший владельца феода от энергетического налога. Сеньор Сейстана, Глэй, сослался на этот пергамент в оправдание своей задолженности, но от него потребовали доказательств существования такого документа. Теперь Глэй томился в темнице, будучи задержан по обвинению в мятеже, и завтра утром его должны были приколотить гвоздями к днищу аэродровней и отправить дрейфовать по ветру на запад – если Сейстан не вернется с пергаментом.

Сейстан считал, что по прошествии тысячи лет оснований для оптимизма почти не оставалось. Тем не менее, лорд Глэй был справедливым человеком, и Сейстан намеревался не оставить камня на камне в поисках пергамента… Если сундук существовал, надо полагать, он хранился в городском Легалионе, в Мечети, в Зале Реликтов или, возможно, в Казначейской Палате. Все эти здания следовало обыскать, затрачивая не больше двух часов на каждое – пока не померкнул розовый свет солнц-близнецов.

Сейстан выбрал центральную улицу только потому, что она была посередине, и вскоре вышел на площадь, в конце которой возвышался Легалион – зал регистрации записей и актов. Перед фасадом этого сооружения Сейстан задержался: внутри ожидала угрожающая полутьма. Но ничто не нарушало тишину пыльного пространства, кроме вздохов и шепота сухого ветра. Сейстан вступил внутрь.

Огромный зал пустовал. Стены были разрисованы красными и синими фресками – краски остались свежими, как если бы художник закончил работу вчера. На каждой стене размещались по шесть изображений – в верхнем ряду демонстрировались различные преступления, а в нижнем – соответствующие наказания.

Сейстан прошел через зал в помещения, находившиеся дальше – и не нашел ничего, кроме пыли и воздуха, пахнущего пылью. Он отважился спуститься в подземелье, едва освещенное узкими световыми колодцами. Там было много мусора и обломков, но окованного бронзой сундука не было.

Поднявшись, Сейстан вышел под открытое небо, пересек площадь и прошел под массивным архитравом в Мечеть. В пустом конфирматории Провозвестника было чисто – непрерывный сильный сквозняк, приносивший пыль и песок, тут же выметал их наружу. В низком потолке зияли тысячи отверстий – каждое соединяло конфирматорий с изолированной каменной ячейкой, что позволяло благочестивым прихожанам советоваться с проходившим внизу Провозвестником, не нарушая молитвенный покой других верующих. В центре павильона находился круглый колодец, закрытый толстым стеклянным диском. На дне колодца покоился окованный бронзой сундук. Окрыленный надеждой, Сейстан поспешно спустился по винтовой лестнице в подземное хранилище.

В сундуке, однако, оказались только драгоценности – тиара древней королевы, нагрудные веллопы Гонвандской гвардии, а также огромный шар, наполовину изумрудный, наполовину рубиновый – в древности его катали по площади, отмечая окончание года.

Сейстан оставил все эти вещи в сундуке. На планете мертвых городов такие реликвии не имели никакой ценности – тем более, что синтетические самоцветы были гораздо ярче и прозрачнее.

Покинув Мечеть, он взглянул на небо. Солнца-близнецы уже миновали зенит – два пылающих розовых шара заметно склонялись к западному горизонту. Сейстан колебался. Нахмурившись и часто моргая, он обозревал раскаленные кирпичные стены: вполне возможно, что и сундук, и пергамент – так же, как многое другое из того, что рассказывали о вымершем Терлатче – были не более чем выдумками создателей легенд.

По площади пронесся пыльный вихрь – Сейстан поперхнулся, прокашлялся и сплюнул; в иссохшем горле и на языке остался едкий привкус. В стене неподалеку темнела ниша древнего фонтана; Сейстан заглянул в нее с безнадежным вожделением, но на мертвых улицах испарилось даже воспоминание о воде.

Он снова прокашлялся и сплюнул, после чего направился в другой район города, к Залу Реликтов.

Пройдя между рядами квадратных столбов из кирпича-сырца, Сейстан углубился в просторный полутемный неф. Розовые лучи пробивались сквозь трещины и проломы крыши; он чувствовал себя, как мошка, потерявшаяся в лабиринте бликов и теней. Со всех сторон его окружали застекленные ниши, и в каждой хранился экспонат, некогда вызывавший почтение у предков: рыцарские латы, в которых Планж Предупрежденный повел в бой армию Голубых Вымпелов; венец Первородной Змеи; коллекция черепов древних падангов, подвенечное платье принцессы Термостералиам, сотканное из тонких, как паутина, нитей палладия – сверкающее новизной, как в тот день, когда она его надела; оригинальные Скрижали Законности; трон одной из первых династий, изготовленный из гигантской раковины; дюжина других реликвий. Но искомого сундука среди них не было.

Сейстан попытался найти возможный вход в подземелье – но, за исключением царапин, нанесенных залетевшим снаружи песком, в сплошном и гладком порфировом покрытии пола не было никаких прорезей или выступов, свидетельствовавших о существовании потайной лестницы.

И снова он побрел по вымершим улицам – теперь двойное солнце уже скрывалось за остатками крыш – на испещренные трещинами мостовые легли серо-малиновые тени.

Сейстан с трудом передвигал ноги, его иссохшее горло горело. Подавленный неудачей, он повернул в сторону Казначейской Палаты, поднимаясь по широким ступеням к цитадели. За сплошь покрытым патиной бронзовым портиком начинался вестибюль, расписанный красочными фресками, изображавшими дев древнего Терлатча, занятых работой и развлекавшихся играми – погруженных в печали и радости бытия. Стройные создания с коротко подстриженными черными волосами и кожей, блестящей подобно полированной слоновой кости, они казались изящными и нежными, как лепестки оазисных кувшинок, аппетитными, как спелые плоды аноны. Сейстан прошел по вестибюлю, то и дело поглядывая на фрески. «Как жаль, – думал он, – что эти прелестные существа давно превратились в пыль, скрипящую под ногами!»

В коридор, окружавший вестибюль по периметру, выходили двери множества помещений и апартаментов Казначейства. Сейстан шел по рассыпáвшимся в прах обрывкам некогда чудесных ковров; на стенах местами еще висели такие же обрывки гобеленов, сотканных из тончайших волокон. Вход в каждую комнату был украшен портретом служительницы Казначейства, обозначенным символом порученных ей функций. Задерживаясь у каждого помещения, Сейстан заглядывал туда, производил быстрый осмотр и переходил к следующей комнате. Солнечные лучи, еще проникавшие сквозь трещины в стенах, служили напоминанием о наступлении вечера – с каждой минутой они тускнели и уже становились почти горизонтальными.

Раз за разом он переходил от одной комнаты к следующей. В некоторых помещениях он замечал сундуки, в других – алтари, ящики с манифестами, триптихи, купели. Но искомого сундука не было.

Впереди показался вестибюль – он возвращался туда, откуда пришел. Осталось осмотреть только три помещения; уже почти стемнело.

Сейстан подошел к следующему входу – кто-то завесил его новой шторой. Когда Сейстан отодвинул штору, перед ним открылся наружный дворик, озаренный длинными пологими лучами двух солнц. Из источника посреди двора по яблочно-зеленым нефритовым ступеням текла струйка воды, орошавшая сад – свежий, зеленый и сладостный, как сады далекого Севера. Встревоженная, навстречу с ложа приподнялась дева, такая же прелестная и пылкая, как те, что были изображены на фресках. У нее были коротко подстриженные темные волосы, ее чистое и деликатное лицо словно светилось, как большой белый цветок жасмина, украшавший ее волосы над ухом.

Несколько секунд Сейстан и дева молча смотрели друг другу в глаза, после чего испуг незнакомки, судя по всему, прошел – она смущенно улыбнулась.

«Кто ты? – изумленно спросил Сейстан. – Привидение? Или ты живешь здесь, среди развалин?»

«Я не привидение, – возразила дева. – Я родилась и выросла в оазисе Пальрам, но теперь для меня наступила пора уединения. Так полагается делать всем девушкам моего племени, желающим постигнуть Высшую Доктрину… Так что можешь ничего не опасаться – присядь со мной, отдохни, выпей фруктового вина и будь моим ночным компаньоном, потому что кончается последняя неделя моего уединения, и я устала от одиночества».

Сейстан сделал шаг вперед, но тут же остановился: «Я обязан выполнить свой долг. Я ищу окованный бронзой сундук, содержащий пергамент с гербовой печатью, изображающей корону и щит. Известен ли тебе такой пергамент?»

Дева покачала головой: «В Казначействе такого сундука нет». Она встала и потянулась, как сонный котенок, раскинув в стороны руки, словно сделанные из слоновой кости: «Оставь свои поиски и позволь мне освежить тебя».

Сейстан взглянул на нее, вспомнил о гаснущих солнечных лучах и обернулся – оставались непроверенными еще две комнаты, выходившие в коридор: «Прежде всего я обязан закончить поиски – таков мой вассальный долг перед лордом Глэем, которого пригвоздят к днищу аэродровней и отправят в последний полет на Запад, если я ему не помогу».

Дева капризно выпятила губы: «Ну и ступай, обыскивай пыльные склепы, даже не промочив горло. Ты ничего не найдешь – и, потому что ты такой упрямец, когда ты вернешься, меня здесь уже не будет».

«Значит, так тому и быть», – ответил Сейстан.

Он отвернулся и прошествовал обратно в коридор. В первой из двух оставшихся комнат было пусто, сухо и пыльно. Во второй, последней, в углу сидел человеческий скелет, едва заметный в тени, сгустившейся в сумерках – последние лучи солнц-близнецов уже почти померкли.

Здесь не было ни окованного бронзой сундука, ни пергамента. Значит, Глэю суждено было умереть; сердце Сейстана невольно сжалось.

Он вернулся на двор, где ему повстречалась дева, но она уже удалилась. Источник иссяк – на каменных ступенях остались только следы подсыхающей влаги. Сейстан позвал: «Дева, где ты? Вернись! Я выполнил долг…»

Ответа не было.

Сейстан пожал плечами и прошел через вестибюль на улицу, чтобы найти на ощупь обратный путь по вымершим темным улицам к порталу и своим аэродровням.

* * *

Добнор Даксат осознал, что к нему обращался высокий широкоплечий человек в расшитой узорами черной накидке. Окружающая обстановка казалась одновременно знакомой и странной; теперь Даксат осознал также, что высокий человек говорил снисходительным, высокомерным тоном: «Ты состязаешься с исключительно опасными соперниками. Меня удивляет твоя… как бы это выразиться… самонадеянность». Человек в черной накидке пристально разглядывал Даксата блестящими глазами.

Даксат посмотрел вниз и нахмурился, заметив свою одежду. На нем был длинный плащ из лиловато-черного вельвета, расширявшийся снизу. Пунцовые вельветовые панталоны, плотно облегавшие икры и бедра, были туго затянуты в поясе, а чуть выше щиколоток к панталонам были подвязаны зеленые матерчатые пуфы. Судя по всему, таков был подобающий ему костюм – он выглядел одновременно чужим и привычным; сходные ощущения вызывали резные золотые кастеты на пальцах обеих рук.

Высокий субъект в черной накидке продолжал говорить, глядя куда-то в пространство над головой Даксата – так, словно Даксат не существовал: «Чауктабу получал награды в качестве одного из лучших имажистов на протяжении многих лет. Бель-Вашаб стал победителем конкурса Корси всего лишь месяц тому назад. Тол Морабайт – общепризнанный мастер проекции воображения. Кроме того, сегодня выступят Гизель Ганг из Вест-Инда, не знающий равных в искусстве создания звездных фейерверков, и Пулакт Хавджорска, чемпион Островного царства. Существуют все основания сомневаться в том, что тебе – неопытному новичку, не располагающему фондом подготовленных образов – удастся не опозориться к стыду всех присутствующих».

Мозг Даксата все еще пытался справиться с первоначальным замешательством, в связи с чем явно презрительные высказывания широкоплечего субъекта не вызывали у него должного возмущения. Даксат спросил: «О чем вы говорите? Не совсем понимаю, какое именно положение я занимаю».

Человек в черной накидке вопросительно смерил его глазами: «Даже так? Только теперь ты признаёшься, что тебя беспокоит возможность провала? Уверяю тебя, ты не зря беспокоишься, – вздохнув, широкоплечий субъект развел руками. – Что ж – молодые люди всегда бросаются в омут сломя голову. Может быть, ты сформировал образы, которые сочтут в чем-то заслуживающими внимания. Так или иначе, публика вряд ли заметит твое выступление, будучи поглощена великолепными геометрическими композициями Чауктабы и звездными фейерверками Гизеля Ганга. По сути дела, с твоей стороны было бы разумно проецировать лишь небольшие, тусклые, ограниченные в своей посредственности образы… Рекомендую избегать напыщенных преувеличений и контрастных диссонансов – новички часто допускают такую ошибку… А теперь настало время твоего выступления в Имажиконе. Выходи на арену. Помни: серые, коричневые, сиреневые тона – возможно, кое-какие охряные и рыжие оттенки; увидев такие сочетания цветов, зрители поймут, что ты еще учишься, набираешься опыта и не пытаешься всерьез соревноваться с мастерами. Сюда, следуй за мной…»

Он открыл дверь и провел Добнора Даксата вверх по лестнице. под бескрайнее ночное небо.

Они стояли на арене огромного стадиона, лицом к шести гигантским экранам пятнадцатиметровой высоты. У них за спиной, в темноте, ярус за ярусом поднимались скамьи, заполненные тысячами зрителей, совместно производившими шум, напоминавший звук движения колес по мягкому щебню. Даксат обернулся, чтобы взглянуть на них, но все их лица, все их индивидуальности сливались в одно целое.

«Вот, – сказал широкоплечий человек, – твой аппарат. Садись, я закреплю церетемпы».

Даксат терпеливо позволил усадить себя в массивное кресло, настолько мягкое и глубокое, что он погрузился в него, как в воду. На его голове, на шее и на переносице закрепили датчики. Он почувствовал острый укол, какое-то пульсирующее давление, а затем – теплую волну успокоения. Откуда-то издалека слышался голос, разносившийся над всем стадионом, над всей толпой: «Две минуты до серого тумана! Две минуты до серого тумана! Внимание, имажисты! Две минуты до серого тумана!»

Широкоплечий человек наклонился над Даксатом: «Ты хорошо видишь?»

Даксат чуть приподнялся в кресле: «Да… я отчетливо все вижу».

«Ну и ладно! В момент проекции серого тумана загорится этот небольшой индикатор. Как только он засветится, твой сигнал начнет поступать на экран. Остальное зависит от твоего воображения – постарайся не оплошать!»

Далекий голос объявил: «Одна минута до серого тумана! Имажисты выступят в следующем порядке: Пулакт Хавджорска, Тол Морабайт, Гизель Ганг, Добнор Даксат, Чауктаба и Бель-Вашаб. Нет каких-либо ограничений – допускаются любые цвета и формы. Расслабьтесь, имажисты! Приготовьте извилины! А теперь – серый туман!»

На панели перед креслом Даксата загорелся индикатор – он увидел, что пять из шести гигантских экранов озарились приятным жемчужно-серым светом, чуть клубящимся, словно возбужденным, готовым вспыхнуть ярче. Только один экран оставался тусклым – тот, что находился прямо перед ним. Стоявший у него за спиной широкоплечий субъект наклонился и напомнил: «Серый туман, Даксат! Ты оглох или ослеп?»

Даксат вообразил серый туман, и в то же мгновение его экран ожил, озарившись чистым, прозрачным серебристо-серым сиянием.

«Хммф! – фыркнул у него за спиной высокий инструктор. – Однообразно, не слишком интересно – но сойдет и так, надо полагать… Смотри, на экране Чауктабы уже появились страстно дрожащие кольца, нетерпеливо ожидающие эмоционального взрыва!»

Взглянув на находящийся справа экран, Даксат увидел, что это действительно было так. Серый туман, без примесей других цветов, вращался спиральными вихрями и то затягивался пленкой, то вспыхивал ярче, словно подавляя грозивший прорваться поток спектральных красок.

Далеко слева, на экране Пулакта Хавджорски, появились цвета. Мастер-имажист начал с гамбита – скромного, сдержанного образа: зеленый самоцвет на черном фоне испускал дождь голубых и серебристых капель – капли исчезали, вспыхивая маленькими оранжевыми взрывами.

Изображение появилось на экране Тола Морабайта: черно-белая шахматная доска, некоторые квадраты которой внезапно загорались зеленым, красным, синим и желтым – теплыми пронзительными цветами, чистыми, как полосы радуги. Изображение исчезло, стертое сумятицей розовых и голубых огней.

Гизель Ганг создал дрожащий желтый круг и окружил его зеленым гало, которое, разрастаясь, в свою очередь породило более широкое, сверкающее черное и белое кольцо. В центре сформировался сложный калейдоскопический орнамент. Этот радиально-симметричный узор ослепительно вспыхнул и на мгновение сменился таким же узором, состоявшим из новых цветов. Прошумела волна аплодисментов – зрители приветствовали впечатляющий успех.

Индикатор на панели Даксата погас. Сзади послышалось напоминание: «Пора!»

Даксат смотрел на экран – в его уме не было никаких идей. Он сжал зубы. Что-нибудь! Что угодно! Воспоминание… Он представил себе вид на прибрежные луга у реки Мелрами.

«Гм! Приятная композиция, – сказал у него за спиной широкоплечий человек. – Удачная фантазия, довольно-таки оригинальная».

Даксат недоуменно изучал картину на экране. Насколько он понимал, это было вовсе не вдохновляющее воспроизведение хорошо известного ему ландшафта. Что от него ожидалось? Фантазия? Очень хорошо, он им покажет фантазию! Даксат представил себе, что луга засветились и расплавились, как нагревшийся до белого каления металл. Растительность и древние россыпи скал оседали и смешивались, становясь вязкой бурлящей поверхностью. Поверхность разгладилась и превратилась в зеркало, отражавшее Медные Утесы.

Высокий субъект за спиной хмыкнул: «Немного чересчур, я бы сказал – последнее превращение уничтожило первоначальный очаровательный эффект инопланетных оттенков и форм…»

Даксат нахмурился и снова «утонул» в глубоком кресле, нетерпеливо ожидая момента, когда должна была снова наступить его очередь.

Тем временем Чауктаба создал изящный белый цветок на зеленом стебле, с лиловыми тычинками. Лепестки завяли, а тычинки испустили облачка клубящейся желтой пыльцы.

Затем Бель-Вашаб, последний в очереди имажистов, раскрасил экран фосфоресцирующим зеленым фоном, напоминавшим о пронизанной солнечным светом толще морской воды. Фон колебался и вздувался, как потревоженный ветром занавес, и его поверхность загрязнило черное пятно неправильной формы. Из центра пятна стала вытекать ярко-золотая ветвящаяся струйка, вскоре покрывшая все пятно, как паутиной, сеткой золотистых нитей.

Таков был первый раунд.

На несколько секунд наступила пауза. «А теперь, – выдохнул голос за спиной Даксата, – соревнование начинается всерьез».

На экране Пулакта Хавджорски возникло возмущенное море оттенков: красные, зеленые и синие волны – неприятная для глаз пестрота. Драматический эффект: в нижнем правом углу загорелось желтое пятно, постепенно победившее хаос и заполонившее экран, центр которого стал лимонно-зеленым. Появилась черное пятно, разделилось пополам – половины быстро и беспрепятственно разошлись налево и направо, после чего черные половины стали «погружаться» в фон, изящно извиваясь и переплетаясь. В далекой перспективе они слились и стремительно, как брошенное копье, ворвались на первый план, разделились на множество черных стрел и образовали перекошенную решетку из тонких черных прутьев.

«Бесподобно! – восхищенно прошептал высокий инструктор. – Какая синхронизация, какая точность – идеальный контроль!»

Тол Морабайт ответил дымчатым коричневым полем, пронизанным алыми линиями и пятнами. Слева сформировалась вертикальная зеленая штриховка, постепенно распространявшаяся к правому краю экрана. Коричневый фон пробивался на первый план, проникая между зелеными струнами, надавил еще сильнее и развалился – обрывки полетели вперед, к зрителям, и покинули экран. На черном фоне за зелеными струнами, теперь поблекшими, возникло изображение розового, пульсирующего человеческого мозга. Мозг вырастил шесть членистых ножек и поспешно, бочком, как краб, убежал, уменьшаясь в перспективе.

Гизель Ганг устроил один из своих знаменитых взрывов-фейерверков: маленький голубой кружок разлетелся во все стороны лучами-сполохами, разветвлявшимися на концах чудесными узорами из пяти цветов – синего, фиолетового, белого, лилового и светло-зеленого.

Напряженно застывший, Добнор Даксат сидел, сжимая кулаки и скрежеща зубами. Пора! Неужели его мозг уступит воображению чужестранцев из далеких земель? Пора!

На экране появилось дерево – схематичное дерево из зеленых и голубых элементов, и каждый его лист стал язычком пламени. Струйки дыма, исходящие из этих огненных листьев, поднимались все выше и выше, образуя облако – набухавшую, полную внутренних вихрей тучу, обрушившую на дерево расширяющийся книзу поток дождя. Пожар листвы погас – вместо языков огня появились звездчатые белые цветы. Из тучи обрушилась молния, разбившая дерево на агонизирующие, дрожащие осколки стекла. Еще одна молния ударила в груду хрупких осколков, и экран расплескался огромным сгустком белых, оранжевых и черных брызг.

За спиной Даксата широкоплечий человек с сомнением произнес: «В целом неплохо, но не забывай о моем предупреждении – ограничивайся скромными изображениями, так как…»

«Молчать!» – жестко приказал Добнор Даксат.

Так продолжалось состязание – раунд вслед за раундом красочных представлений, порой сладостных, как канамельный мед, иногда бушующих, как полярные бури. Цвета соревновались с цветами, орнаменты изменялись и развивались, то достигая великолепных гармоничных кульминаций, то распадаясь едким диссонансом, необходимым в качестве логического заключения.

И Даксат создавал одну мечту за другой – его напряжение постепенно убывало, он забыл обо всем, кроме картин, быстро сменявшихся в воображении и на экране; картины эти становились не менее сложными и детальными, чем создания мастеров-соперников.

«Еще один, последний раунд», – пробормотал за спиной широкоплечий инструктор. Теперь имажисты извлекли из памяти свои лучшие композиции: Пулакт Хавджорска продемонстрировал рост и постепенное разрушение прекрасного города; Тол Морабайт – спокойное сочетание зеленых и белых форм, подвергнувшееся вторжению армии насекомых, оставлявших за собой грязный след. Люди в раскрашенной кожаной броне и высоких колпаках, вооруженные короткими мечами и плетками, вступили в битву с насекомыми. Насекомые были уничтожены и изгнаны с экрана; мертвые воины превратились в белые скелеты, распавшиеся мерцающим голубым прахом. Гизель Ганг создал три одновременных фейерверка, разных и великолепно пересекающихся.

Даксат представил себе гладкий окатыш, увеличил его, превратил в мраморный блок и высек из мрамора голову прекрасной девы. Несколько секунд она смотрела на зрителей – на ее лице одна эмоция сменяла другую: радость, вызванная внезапным существованием, задумчивость и, в конце концов, испуг. Ее глаза стали мутно-голубыми, лицо исказилось и преобразовалось в язвительно смеющуюся маску с потемневшими щеками и презрительно кривящимся ртом. Маска наклонилась, плюнула в воздух и стала плоским отпечатком на черном фоне, а брызги слюны вспыхнули огнем, превращаясь в звезды и созвездия; но одна из звезд стала расти, и вскоре в ней можно было распознать планету с дорогими сердцу Даксата очертаниями континентов. Планета улетела в темноту так, словно ее кто-то отшвырнул, созвездия поблекли и погасли. Добнор Даксат расслабился. Это была последняя картина его воображения. Истощенный, он глубоко вздохнул.

Высокий человек в черной накидке без слов отсоединил контакты. Наконец он нарушил напряженное молчание: «Планета, которую ты показал в последней сцене – плод твоего воображения, или она на самом деле существует? В нашей системе нет такой планеты, но у меня возникло впечатление, что ты ее не придумал».

Добнор Даксат уставился на него с недоумением и спросил, с трудом находя слова: «Разве я не на этой планете? Этот мир – моя родная планета!»

Высокий широкоплечий человек бросил на Даксата странный взгляд, пожал плечами и отвернулся: «Через несколько минут объявят победителя. Ему вручат награду – грамоту в оправе, инкрустированной драгоценными камнями».

* * *

В пасмурный ветреный день приземистая черная галера спешила по беспокойному морю, движимая гребцами из Белаклоу. Эрган стоял на корме, глядя на неугомонные серые волны и на темнеющее в трех километрах побережье Раккланда, где, как ему было хорошо известно, на приморских возвышенностях стояли и наблюдали за галерой бдительные узкоголовые ракки.

Метрах в пятистах за кормой из моря вырвался фонтан воды.

Повернувшись к кормчему, Эрган сказал: «Их снаряды летят дальше, чем мы предполагали. Лучше удалиться от берега еще километра на полтора, даже если там сильнее встречное течение».

Пока он говорил, послышался громкий свист – Эрган успел заметить остроконечный черный снаряд, устремившийся сверху прямо к нему. Снаряд ударил в среднюю часть корпуса галеры и взорвался. Расщепленные доски, тела гребцов, куски металла разлетелись во все стороны. Переломившись пополам, галера задрала нос и корму к небу и затонула.

Эрган успел спрыгнуть в море. Избавившись от меча, каски и наколенников сразу после погружения в холодные серые воды, он задыхался в шоке и плавал кругами – голова его то поднималась, то опускалась на частых волнах, как буек. Заметив неподалеку длинное бревно, он вцепился в него обеими руками.

От берега Раккланда отчалил баркас; он приближался, вспенивая воду носом, вздымавшимся и опускавшимся поперек волн. Эрган отпустил бревно и поплыл как можно быстрее в сторону от обломков галеры. Лучше было утонуть, чем быть захваченным в плен. Легче и быстрее было умереть в зубах голодных ихтиоглотов, кишащих в этих водах, чем в руках безжалостных ракков.

Он плыл наугад, но течение несло его к берегу и, в конце концов, выбросило его, бессильного и замерзшего, на галечный пляж.

Здесь его нашла шайка молодых ракков; подхватив Эргана под руки, они отвели его в командный пункт. Там его связали, бросили на телегу и отвезли в город Корсапан.

Его усадили на стул в камере с серыми стенами, напротив офицера разведывательной службы – тайной полиции ракков – человека с серой, как у жабы, кожей, влажным серым ртом и пытливыми глазами.

«Тебя зовут Эрган, – сказал офицер. – Ты – посланник Шкипера из Саломдека. Какое задание ты выполнял?»

Эрган смотрел противнику в глаза, надеясь найти какой-нибудь удачный и убедительный ответ, но не нашел его. Если бы он сказал правду, и Белаклоу, и Саломдек немедленно подверглись бы вторжению узкоголовых солдат-ракков в черных униформах и черных сапогах.

Поэтому Эрган ничего не ответил. Офицер наклонился к нему: «Я спрошу еще раз, после чего, если ты снова промолчишь, тебя отведут в подземную камеру». Он произнес слова «подземная камера» так многозначительно, словно они начинались с заглавных букв – и произнес их мягко, удовлетворенно, даже с облегчением.

Покрывшись холодным потом – ибо он знал, какие пытки ему угрожали – Эрган сказал: «Я не Эрган. Меня зовут Эрвард. Я – торговец жемчугом, больше ни в чем я не разбираюсь».

«Неправда! – возразил ракк. – Твоего адъютанта схватили; под пыткой водяным насосом он выдал твое имя прежде, чем у него отказали легкие».

«Я – Эрвард!» – упорствовал Эрган, хотя у него все похолодело в животе.

Офицер подал знак: «Отведите его в подземную камеру».

Человеческий организм, в котором нервы выполняют функцию системы сигнализации, предупреждающей об опасности, как будто нарочно предназначен испытывать боль и поэтому весьма охотно сотрудничает с мучителем-палачом. Эти характеристики организма были хорошо изучены специалистами-ракками; кроме того, по ходу дела они обнаружили и другие возможности нервной системы человека. Оказалось, что применение, в определенной последовательности, сжатия, нагрева, растяжения, трения, скручивания, вибрации, встряхивания, звукового и визуального шоков, а также воздействия паразитов, вони и других вызывающих сильное отвращение ощущений приводило к желаемому кумулятивному эффекту, тогда как чрезмерная эксплуатация лишь одного из этих методов вызывала притупление стимулов – десенсибилизацию.

Все эти знания, весь этот накопленный с годами опыт обрушились на защитную нервную систему Эргана, причиняя ему разнообразный спектр самых неприятных ощущений: резкую «стреляющую» боль в сухожилиях и мышцах, тупую продолжительную боль в суставах, скрипевших и стонавших по ночам, пламенные вспышки боли, оскорбления омерзительной грязью и развратным насилием; все это иногда сменялось теплым, дружественным общением в периоды отдохновения, когда ему позволяли взглянуть на покинутый им мир. После чего его снова вели в подземную камеру.

Но Эрган неизменно отвечал: «Я – Эрвард, торговец жемчугом!» При этом он все время пытался заставить свой ум преодолеть барьер физического сопротивления тела и отдаться желанной смерти, но каждый раз его ум колебался, не решаясь сделать последний шаг, и Эрган продолжал жить.

Ракки пытали заключенных регулярно, по расписанию, в связи с чем само ожидание начала пытки причиняло не меньшие мучения, чем пытка как таковая. В назначенный час за дверью камеры раздавались тяжелые неспешные шаги; узник предпринимал слабые лихорадочные попытки ускользнуть от рук тюремщиков; те бессердечно смеялись, загоняя его в угол и вынося его из камеры – и так же бессердечно смеялись через три часа, когда его, всхлипывающего и неразборчиво причитающего, бросали обратно на соломенную циновку, служившую постелью.

«Я – Эрвард! – повторял Эрган, заставляя мозг поверить в то, что это правда, чтобы его не могли застать врасплох. – Я – Эрвард! Я – Эрвард, торговец жемчугом!»

Он пытался задушить себя, заталкивая в горло солому, на бдительный раб всегда следил за ним, и такие попытки пресекались.

Эрган пытался умереть, заставляя себя не дышать – и был бы счастлив, если бы ему это удалось – но каждый раз погружался в блаженное бесчувствие, мозг расслаблялся, двигательные нервы возбуждали инстинктивную деятельность легких – он снова начинал дышать.

Он ничего не ел, но это ничуть не смущало ракков: они впрыскивали в него достаточные дозы питательных веществ, тонизирующих наркотиков и стимулянтов, чтобы он постоянно находился в сознании и не терял чувствительность.

«Я – Эрвард!» – повторял Эрган, и ракки раздраженно сжимали зубы. Его случай начинал представлять собой проблему; он успешно сопротивлялся мучениям, и ракки долго размышляли над тем, как можно было бы усовершенствовать пытки, сделать их более утонченными, придать новые формы чугунным инструментам, подвешивать узника на других веревках и цепях, находить новые точки растяжения и сжатия. Даже когда выяснение его настоящего имени перестало иметь какое-либо значение, так как уже бушевала война, его продолжали содержать в подземелье, потому что он представлял собой нерешенную задачу, потому что он стал идеальным подопытным организмом. Его непрерывно охраняли, его жизнедеятельность поддерживали с особой тщательностью, пока палачи придумывали новые методы, внося изменения, дополнения и улучшения.

А затем наступил день, когда с галер из Белаклоу высадился десант, и солдаты с перьями на шлемах пробились с боем через стены Корсапана.

Ракки с сожалением смотрели на Эргана: «Нам пора уходить – а ты все еще не сдался».

«Я – Эрвард! – прохрипело существо, лежавшее на пыточном столе. – Эрвард, торговец».

Наверху, над потолком камеры, послышался треск взломанной двери.

«Нам пора уходить, – повторили палачи. – Ваша армия ворвалась в город. Если ты скажешь правду, мы сохраним тебе жизнь. Если ты опять солжешь, мы тебя убьем. Выбирай. Жизнь за правду».

«Сказать вам правду? – пробормотал Эрган. – Но вы все равно обманете…» И тут он услышал голоса солдат из Белаклоу, поющих победный гимн. Эрган встрепенулся: «Хотите знать правду? Почему нет? Так и быть…» Немного помолчав, он сказал: «Я – Эрвард!» Он уже давно верил, что это правда.

* * *

Первоизбранником Галактики был худощавый человек с объемистым куполообразным черепом, покрытым редкими рыжевато-коричневыми волосами. Лицу его, в других отношениях ничем не примечательному, придавали властный характер большие темные глаза, мерцавшие, как проблески огня за пеленой дыма. Возраст сказывался на его внешности: тощие руки и ноги казались разболтанными в суставах. Голова его наклонилась вперед, словно ее обременяли находящиеся внутри хитроумные механизмы.

Поднявшись с кушетки, он бледно улыбнулся и взглянул туда, где с другой стороны сводчатой галереи собрались одиннадцать Старейшин. Они сидели за столом из полированного дерева, спиной к стене, увитой гирляндами виноградных лоз. Серьезные и почтенные люди, они двигались медленно, на их морщинистых проницательных лицах отражалась накопленная с годами мудрость. Согласно установившейся системе, Первоизбранник был исполнительным руководителем Галактики, а Старейшины составляли совещательный орган, наделенный определенными полномочиями, ограничивавшими власть руководителя.

«И что же?» – спросил Первоизбранник.

Главный Старейшина, смотревший на экран компьютера, неспешно поднял глаза: «Вы первый встали с ложа».

Все еще слегка улыбаясь, Первоизбранник взглянул по сторонам, вдоль сводчатой галереи. Другие лежали в различных позах: одни со сжатыми кулаками, напряженно застывшие; иные свернулись в «эмбриональные» калачики. Один наполовину сполз с кушетки на пол – его широко открытые глаза неподвижно смотрели вдаль.

Первоизбранник повернулся к Главному Старейшине – тот наблюдал за ним с отстраненным любопытством: «Оптимум уже рассчитан?»

Главный Старейшина взглянул на экран: «Оптимальный счет – двадцать шесть тридцать семь».

Первоизбранник ждал, но Главный Старейшина больше ничего не сказал. Первоизбранник подошел к алебастровой балюстраде, ограждавшей ряд кушеток, наклонился над ней и взглянул на открывшуюся панораму – километры за километрами солнечной дымки; где-то вдали блестело море. Легкий бриз дунул ему в лицо, взметнув пряди рыжеватых волос у него на голове. Глубоко вздохнув, он потянулся, расправляя руки и пальцы – память о пытках в подземелье ракков все еще сковывала рефлексы. Через несколько секунд он развернулся на каблуках, прислонился спиной к балюстраде, опираясь на нее локтями, и снова взглянул на ряд кушеток: ни один из кандидатов еще не подавал признаков жизни.

«Двадцать шесть тридцать семь, – пробормотал он. – Думаю, что мой счет составит примерно двадцать пять девяносто. Насколько я помню, в последнем эпизоде я не сумел полностью сохранить целостность личности».

«Двадцать пять семьдесят четыре, – отозвался Главный Старейшина. – Компьютер решил, что последний вызов, брошенный воинам-брандам Бервальдом Халфорном, был невыгоден».

Первоизбранник задумался: «Правильный вывод. Упрямство не выполняет никакой полезной роли, если оно не способствует достижению предварительно поставленной цели. Мне следует учитывать этот недостаток и сдерживаться». Он переводил взгляд с одного Старейшины на другого: «Вы необычно молчаливы и не делаете никаких заявлений».

Он ждал; Главный Старейшина не ответил.

«Могу ли я поинтересоваться: какова наивысшая достигнутая оценка?»

«Двадцать пять семьдесят четыре».

Первоизбранник кивнул: «Мой счет».

«Вы получили наивысшую оценку», – подтвердил Главный Старейшина.

Улыбка сползла с лица Первоизбранника, он удивленно поднял брови: «Несмотря на это, вы все еще не желаете подтвердить мое переизбрание на второй срок – вы все еще в чем-то сомневаетесь».

«Да, у нас есть сомнения и опасения», – ответил Главный Старейшина.

Уголки губ Первоизбранника опустились, хотя брови все еще были приподняты – вопросительно и вежливо: «Ваш подход приводит меня в замешательство. Я продемонстрировал самоотверженное служение общему делу. Мои умственные способности феноменальны, а в ходе последнего испытания, которое я задумал для того, чтобы рассеять последние оставшиеся сомнения, я получил наивысшую оценку. Я доказал наличие у меня достаточного воображения, социальной интуиции, умения приспосабливаться к обстоятельствам и навыков руководства, мою приверженность выполнению долга, мою способность принимать трудные решения. В каждом сопоставимом отношении подтвердился тот факт, что моя квалификация наилучшим образом соответствует занимаемой мной должности».

Главный Старейшина обменялся взглядами с коллегами. Никто не проявил желания что-либо сказать. Главный Старейшина расправил плечи и откинулся на спинку стула: «Наш подход трудно объяснить. Все соответствует вашим утверждениям. Ваши умственные способности неоспоримы, у вас образцовый характер, вы усердно, с честью выполняли свои обязанности на протяжении всего срока. Вы заслужили наши уважение, восхищение и благодарность. Мы понимаем также, что вы надеетесь на переизбрание, исходя из самых похвальных побуждений: вы рассматриваете себя как человека, наиболее способного координировать сложнейшие галактические взаимодействия».

Первоизбранник мрачно кивнул: «Но вы так не считаете».

«Нашу позицию, пожалуй, нельзя выразить настолько прямолинейно».

«В чем именно заключается ваша позиция? – Первоизбранник указал широким жестом руки на ряды кушеток. – Посмотрите на этих людей! Это лучшие из лучших во всей Галактике. Один из них умер. Другой, шевелящийся в бреду на третьей от меня кушетке, сошел с ума – безнадежный случай. Другие находятся в глубоком потрясении, в шоке. И не забывайте о том, что испытание было специально спроектировано с тем, чтобы измерить качества, имеющие самое существенное значение в роли Галактического Первоизбранника».

«Испытание вызвало у нас большой интерес, – мягко отозвался Главный Старейшина. – Оно во многом повлияло на наш образ мышления».

Первоизбранник колебался, пытаясь определить подспудное значение этих слов. Он прошел вперед и сел за стол напротив Старейшин. Прищурившись, он изучал лица одиннадцати человек, постучал два-три раза кончиками пальцев по полированному дереву, откинулся на спинку стула:

«Как я уже упомянул, испытание позволило оценить те качества кандидатов, которые необходимы для оптимального выполнения обязанностей Первоизбранника, следующим образом. Земля двадцатого века была планетой, где господствовали изощренные общественные условности; на Земле от кандидата, Артура Кэйвершема, требовалась чуткая социальная интуиция – характеристика, чрезвычайно важная в Галактике, состоящей из миллиардов солнц. На планете Белотси Бервальд Халфорн проходил испытание на мужество и способность принимать положительные результативные решения. В мертвом городе Терлатче на Третьей планете Презепа оценивалась приверженность кандидата, Сейстана, своему долгу, а Добнор Даксат, в Имажиконе на Стаффе, должен был продемонстрировать концентрацию творческого воображения, состязаясь с противниками, непревзойденными в этом искусстве. Наконец, сила воли Эргана, его устойчивость под пытками и готовность к самопожертвованию подвергались предельному испытанию на Чанкозаре.

Каждый кандидат находился в идентичных условиях, синтезированных благодаря сочетанию темпоральных, пространственных и нейрофизиологических эффектов, слишком сложных для того, чтобы их было бы целесообразно обсуждать в данный момент. Достаточно сказать, что характеристики каждого кандидата можно объективно оценить на основе достигнутых им результатов, и что эти результаты вполне сопоставимы».

Первоизбранник помолчал, проницательно изучая лица одиннадцати Старейшин: «Необходимо подчеркнуть, что, несмотря на то, что я сам спроектировал испытание и подготовил его проведение, тем самым я не приобрел никаких преимуществ. Мнемонические синапсы полностью нейтрализуются при переходе от одного эпизода к другому – остаются неизменными лишь основные характеристики личности кандидата. Все кандидаты проходили испытание в одних и тех же обстоятельствах. На мой взгляд оценки, выставленные компьютером, объективны и служат надежными показателями способности кандидата занять в высшей степени ответственную должность исполнительного руководителя Галактики».

Главный Старейшина сказал: «Выставленные оценки действительно имеют большое значение».

«Значит, вы утверждаете мою кандидатуру?»

Главный Старейшина улыбнулся: «Не спешите. Невозможно не признать, что вы – умный человек. Невозможно не отметить ваши достижения в качестве Первоизбранника. Но многое еще не сделано».

«Вы хотите сказать, что другой человек добился бы большего?»

Главный Старейшина пожал плечами: «Нет никакого способа узнать, так ли это. Я упомянул о ваших достижениях, в числе которых можно назвать цивилизацию Гленарта, Эпоху Рассвета на Масилисе, правление короля Карала на Аэвире и подавление мятежа на Аркиде. Наблюдались, однако, и промахи: тоталитарные правительства на Земле, а также кровавые столкновения на Белотси и Чанкозаре, так выпукло инсценированные в ходе вашего испытания. Кроме того, невозможно не отметить декаданс на планетах звездного скопления 1109, приход к власти жрецов-королей на Фиире и многое другое».

Первоизбранник поджал губы – искры в глубине его глаз разгорелись ярче.

Главный Старейшина продолжал: «Одно из наиболее достопримечательных явлений в Галактике заключается в тенденции человечества поглощать и проявлять личные характеристики Первоизбранника. Судя по всему, имеет место повсеместный резонанс, внушаемый идеями и решениями Первоизбранника человеческим умам и распространяющийся из центра Галактики до ее окраин. Этот процесс необходимо изучить, проанализировать и контролировать. Его конечный результат выглядит так, как если бы каждая мысль Первоизбранника усиливалась в миллиарды раз, как если бы каждое его настроение определяло характер развития тысяч цивилизаций, как если бы каждая характеристика его личности отражалась в системах ценностей тысяч культур».

Первоизбранник произнес, невыразительно и бесстрастно: «Этот феномен не ускользнул от моего внимания, я посвятил ему немало размышлений. Решения Первоизбранника внедряются в жизнь таким образом, чтобы они оказывали скорее подспудное, нежели открытое влияние – возможно, в этом и состоит сущность проблемы. Так или иначе, учитывая масштабы такого влияния, тем больше оснований назначить на должность исполнительного руководителя человека, уже доказавшего на практике свои способности и добродетели».

«Убедительный аргумент, – согласился Главный Старейшина. – Ваш характер действительно безупречен. Тем не менее, Совет Старейшин обеспокоен возникновением авторитарных форм правления на многих планетах Галактики. Мы подозреваем, что оно объясняется упомянутым процессом резонанса. Вы – человек сильной, неукротимой воли, и мы считаем, что влияние вашей личности непреднамеренно способствовало взрывообразному распространению самодержавия».

Некоторое время Первоизбранник молчал. Он обернулся, глядя на ряд кушеток – другие кандидаты уже приходили в сознание. Их расовый состав был разнообразен: среди них были бледный северянин с Паласта, кряжистый рыжий уроженец Хаволо, седоволосый сероглазый островитянин с Морской Планеты – достойные и выдающиеся представители своих миров. Пришедшие в себя кандидаты молча сидели, собираясь с мыслями, или все еще лежали на кушетках, пытаясь избавиться от воспоминаний об испытании. Не обошлось без жертв: один из кандидатов умер; другой, уже ничего не соображавший, скорчился на полу рядом с кушеткой.

Главный Старейшина сказал: «Неприемлемые черты вашего характера ярче всего отразились, пожалуй, в характере предложенного вами испытания».

Первоизбранник открыл было рот, но Главный Старейшина поднял руку: «Позвольте мне закончить. Я сделаю все возможное для того, чтобы поступить с вами справедливо. Когда я скажу все, что хочу сказать, вы можете выступить с любыми возражениями.

Повторяю: основные тенденции вашего характера проявились в деталях спроектированного вами испытания. Оценивались качества, которые вы считаете важнейшими, то есть идеалы, достижению которых вы посвятили всю жизнь. Насколько я понимаю, вы сделали такой выбор вполне бессознательно, тем самым откровенно раскрывая свои побуждения. Вы считаете самыми существенными характеристиками Первоизбранника социальную интуицию, агрессивность, верность долгу, творческое воображение и несокрушимую настойчивость. Человек сильной воли, вы стремитесь демонстрировать эти идеалы на собственном примере – в связи с чем неудивительно, что система, откалиброванная вами на основе ваших предпочтений, выставила вам наивысшую оценку в ходе спроектированного вами испытания.

Позвольте мне разъяснить это наблюдение с помощью аналогии. Если бы орел проводил испытание, чтобы определить лучшего кандидата на звание Царя Зверей, он оценивал бы способность всех кандидатов летать – и поэтому неизбежно победил бы в состязании. Таким же образом, крот рассматривал бы способность рыть землю как одно из важнейших качеств, и откалиброванная им компьютерная программа, конечно же, объявила бы крота Царем Зверей».

Первоизбранник сухо рассмеялся и пригладил ладонью редкие рыжевато-коричневые пряди на голове: «Я не орел и не крот».

Главный Старейшина покачал головой: «Нет. Вы – целеустремленный, верный своему долгу, неукротимый человек с богатым воображением – что вы и продемонстрировали не столько потому, что получили высокие оценки, сколько потому, что вы спроектировали испытания так, чтобы оценивались именно эти присущие вам качества. С другой стороны, отсутствие в вашем испытании эпизодов, позволяющих оценить другие качества, свидетельствует о конкретных недостатках вашего характера».

«И чего мне недостает?»

«Симпатии. Сострадания. Доброты». Главный Старейшина выпрямился на стуле: «Странно! Один из ваших предшественников, пред-предпоследний Первоизбранник, в изобилии демонстрировал эти стороны характера. На протяжении его срока правления по всей Галактике распространились общественные системы, основанные на идеях гуманизма, человеческого братства. Еще один пример резонанса – но я отвлекся».

Губы Первоизбранника язвительно покривились: «Могу ли я полюбопытствовать: удалось ли вам назначить следующего Галактического Первоизбранника?»

Главный Старейшина кивнул: «Сделан окончательный выбор».

«И какую оценку этот человек получил в ходе испытания?»

«По вашей системе измерения – семнадцать восемьдесят. В роли Артура Кэйвершема он сплоховал, пытаясь объяснить полисмену преимущества нудизма. Он не смог придумать какую-нибудь уловку и ускользнуть от стражей правопорядка, ему не хватило вашей способности быстро ориентироваться в незнакомой ситуации. Обнаружив себя в чем мать родила, этот искренний и простодушный человек попробовал обосновать положительные стороны отказа от ношения традиционной одежды вместо того, чтобы найти способ избежать наказания».

«Расскажите мне еще об этом человеке», – сухо произнес Первоизбранник.

«Будучи Бервальдом Халфорном, он повел взвод вверх по долине к улью брандов на склоне горы Медальон. Но вместо того, чтобы поджечь улей, он обратился к Великой Матери брандов, умоляя ее положить конец бесполезному кровопролитию. Она дотянулась до него, высунув голову через входное отверстие, затащила его внутрь и убила его. Он потерпел неудачу – хотя компьютер довольно высоко оценил его прямолинейный подход.

В Терлатче он вел себя так же безупречно, как вы, а его выступление в Имажиконе оказалось достаточно успешным. Ваши блестящие композиции не уступили произведениям мастеров-имажистов, что само по себе, конечно, выдающееся достижение.

Пытки в подземелье ракков – самое тяжкое из предусмотренных вами испытаний. Вы знали, что можете бесконечно выдерживать боль; поэтому, с вашей точки зрения, все остальные кандидаты должны были обладать такой же способностью. К сожалению, новый Первоизбранник решительно уступает вам в этом отношении. Он – чувствительный человек, и сама идея намеренного причинения боли одним человеком другому для него тошнотворна. Следует отметить, что в последнем эпизоде ни один из соперников вас не превзошел, хотя двое сравнялись с вами…»

Первоизбранник проявил живой интерес: «Кто именно?»

Главный Старейшина указал на высокого мускулистого человека с лицом, словно высеченным из камня, стоявшего у алебастровой балюстрады и задумчиво глядевшего в солнечные дали, а также человека средних лет, сидевшего, подложив ноги под себя и уставившись в точку, находившуюся в воздухе прямо перед ним, с выражением невозмутимого спокойствия.

«Первый – упрямый и закаленный человек, – сказал Главный Старейшина. – Он не промолвил под пытками ни слова. Другой полностью отрешается от действительности, как только испытывает неприятные ощущения. Прочие кандидаты прошли испытание не столь успешно; в преобладающем большинстве случаев потребуются церебральная коррекция и психотерапия».

Собеседники обратили внимание на безмозглого идиота с блуждающими пустыми глазами, бродившего туда-сюда мимо кушеток и что-то тихо бормотавшего себе под нос.

«Испытания, однако, послужили источником ценной информации, – продолжал Главный Старейшина. – Нам многое удалось узнать. Согласно предусмотренным вами параметрам, вы получили наивысшую оценку. Согласно другим показателям, предложенным Старейшинами, вы не смогли занять первое место».

Напряженно, почти не открывая рот, Первоизбранник спросил: «И кто же он, награжденный вами образец альтруизма, доброты, симпатии и щедрости?»

Бродивший вокруг лунатик подошел ближе, упал на четвереньки, подполз, хныкая, к стене и прижался щекой к прохладному камню, бессмысленно глядя на Первоизбранника. Его челюсть отвисла, слюни сочились на подбородок, глаза разошлись и, судя по всему, двигались независимо один от другого.

Главный Старейшина сочувственно улыбнулся, протянул руку и погладил идиота по голове: «Вот он. Мы выбрали этого».

Бывший Галактический Первоизбранник сидел, поджав губы и не говоря ни слова; его глаза горели, как сполохи извержений далеких вулканов.

У его ног новый Первоизбранник, повелитель миллиардов солнц, нашел опавший лист, засунул его в рот и принялся жевать.

Возвращение людей

Реликт украдкой спускался со скалы – неуклюжее исхудалое существо с глазами замученной жертвы. Он двигался короткими перебежками, скрываясь за пропластками темного воздуха – едва поспевая за каждой проплывающей мимо тенью, время от времени он опускался на четвереньки и прижимался к земле. Достигнув последнего, самого низкого каменного уступа, он остановился и выглянул на равнину.

Вдали виднелись пологие холмы, сливавшиеся с небом, пятнистым и желтоватым, как мутное стекло с остатками скисшего молока. Перед холмами простиралась долина, черновато-зеленая и сморщенная – старый рваный бархат, пересеченный полосами охряного и ржавого оттенков. Высоко в небо била струя жидкого камня, ветвящаяся черным кораллом. Неподалеку целеустремленно эволюционировала группа серых объектов: сферы размягчались, превращаясь в пирамиды, затем в купола, в пучки белых шпилей, в протыкающие небо столбы и, наконец, словно последним усилием воли, в тессеракты.

Реликта все это ничуть не интересовало; он голодал, а на равнине была растительная пища. В отсутствие чего-либо лучшего она могла его насытить. Пища росла на земле, хотя иногда ее можно было найти на поверхности плывущей по воздуху бесформенной глыбы воды или вокруг сердцевины жесткого темного газового сгустка. На равнине встречались влажные ползучие черные листья, пучки поседевшего терновника, бледно-зеленые клубни, стебли с искаженными цветами. Реликт не умел распознавать часто изменяющиеся разновидности, у него не было даже возможности знать, отравят ли его сегодня те листья и побеги, которые он ел вчера.

Он нащупал ступней поверхность равнины. Стекловидный грунт (в то же время напоминавший ковер из красных и серо-зеленых пирамидок) выдержал его вес, но затем внезапно всосал его ногу. Реликт лихорадочно высвободил конечность, отскочив на каменный уступ, и присел на корточки – по меньшей мере, скала все еще казалась сплошной и надежной.

У него бурчало в животе. Ему срочно нужно было что-то съесть. Глядя на равнину, он напряженно размышлял. Неподалеку играли друг с другом два Организма: скользили и ныряли, танцевали и принимали горделиво-карикатурные позы. Если бы они оказались поближе, Реликт мог бы попытаться убить одного из них. Организмы напоминали людей – следовательно, скорее всего, должны были быть достаточно питательными.

Реликт ждал. Сколько времени прошло? Много или мало? Так или иначе, течение времени перестало быть количественной или качественной реальностью. Солнце исчезло, в мире больше не было стандартных циклов или регулярно возобновляющихся явлений. Само слово «время» потеряло всякий смысл.

Когда-то все было по-другому. Реликт сохранил несколько разрозненных воспоминаний о прежней эпохе, существовавшей до тех пор, пока не разрушилась логическая последовательность событий, пока не наступил хаос. Человек преобладал на Земле благодаря одному-единственному убеждению: допущению того, что причинно-следственную связь почти всегда можно было установить, и что даже причина, как правило, была следствием предшествующей причины.

Манипуляция этой фундаментальной закономерностью приносила щедрые плоды; казалось, в мире не было необходимости в другом инструменте или средстве. Люди гордились своей способностью приспосабливаться, отсутствием видовой специализации. Человек мог жить в пустыне, в полях, на льду, в лесу или в городе – природа не предназначила его к каким-либо особым условиям существования.

Человек не подозревал о своей уязвимости. Логика была особым условием его существования, мозг был его специализированным инструментом.

И настал ужасный час, когда Земля погрузилась в космический провал отсутствия причинных связей – все рациональные сопряжения явлений исчезли. Специализированный инструмент человека стал бесполезным, не находил опоры в действительности. Из миллиардов людей, населявших Землю, выжили несколько человек – безумцы. Теперь они стали Организмами, повелителями новой эры, ибо случайные блуждания их мыслительных процессов соответствовали непоследовательности бытия и, таким образом, представляли собой своего рода мудрость. Или, возможно, неорганизованная хаотическая материя мироздания, освободившаяся от прежних связей и структур, отличалась особой чувствительностью к психокинезу сумасшедших.

Продолжали существовать и другие – Реликты, но их становилось все меньше. Им удавалось выжить лишь благодаря особому, маловероятному стечению обстоятельств – древние причинно-следственные связи проявлялись в них настолько устойчиво, что Реликты способны были контролировать обмен веществ в собственных телах – но этим их приспособляемость ограничивалась. Реликты быстро вымирали, так как в новых условиях разум не давал никаких преимуществ. То и дело мозг очередного Реликта отказывался воспринимать действительность и выходил из строя: такой Реликт разражался безумными воплями и скачками убегал вдаль.

Организмы наблюдали за происходящим без любопытства и без удивления – как что-нибудь могло их удивить? Порой обезумевший Реликт задерживался рядом с Организмом и пытался подражать его способу существования. Организм поедал пучок листьев; Реликт делал то же самое. Организм натирал ступни толченой водой; Реликт имитировал его поступок. Вскоре, однако, Реликт погибал от яда, от кровотечения в кишечнике или от кожных нарывов, тогда как Организм спокойно отдыхал, развалившись на влажной черной траве. Нередко Организм стремился сожрать Реликта; тот в ужасе убегал, неспособный найти убежище нигде в окружающем мире – он бежал все дальше и дальше, подпрыгивая, расталкивая грудью густой воздух, выпучив глаза и раскрыв рот, выкрикивая жалобы и задыхаясь, пока, наконец, не погружался в пруд холодного жидкого чугуна или не оказывался запертым внутри безвоздушного пузыря, где он погибал, лихорадочно размахивая руками и натыкаясь на невидимые преграды, как муха в бутылке.

Местных Реликтов теперь можно было пересчитать на пальцах одной руки. В группу Финна, сидевшего на корточках под скалой и смотревшего на равнину, входили еще четыре человека. Двое – старики – должны были скоро умереть. Не обнаружив ничего съестного, Финн тоже должен был скоро умереть.

На равнине один из Организмов, Альфа, присел на траву, поймал пригоршню воздуха – шар голубой жидкости – смешал его с камнем, разминая и растягивая смесь, как патоку, после чего развернул ее внезапным броском. Реликт пригнулся ближе к скале. Никогда нельзя было предсказать, какую чертовщину придумает Альфа. Потому что все Организмы были совершенно непредсказуемы! Реликт высоко ценил их питательную плоть; но Организмы, со своей стороны, тоже сожрали бы его при первой возможности. Причем в этом соревновании Организмы пользовались огромным преимуществом: случайность их поступков приводила Финна в замешательство. Если бы он побежал, стремясь уклониться от опасности, его ожидала самая ужасная судьба. Изменчивость трения и прочности грунта вряд ли позволила бы ему двигаться в избранном направлении. Но случайность и беспорядочность движений Организмов соответствовали хаотичности окружающей среды; удвоение непоследовательностей иногда приводило к их резонансу, а иногда – к их взаимному исключению. В последнем случае Организм мог поймать Финна… Все это было совершенно необъяснимо. Но что в этом мире было объяснимо? Само понятие какого-либо «объяснения» потеряло смысл.

Организмы подходили к нему. Неужели они его заметили? Финн прижался плашмя к грязновато-желтоватому выступу скалы.

Два Организма задержались поблизости. Финн их слышал – и оцепенел, раздираемый противоречивыми приступами голода и страха.

Альфа опустился на колени, лег на спину и беспорядочно раскинул руки и ноги, вознося к небу мелодичные восклицания, присвисты и гортанные стоны. Он только что придумал свой собственный импровизированный язык, но Бета его хорошо понимал.

«Видéние! – провозгласил Альфа. – Я вижу выше неба. Там узлы, там вращаются круги. Они сжимаются в твердые точки; эти точки больше никогда не распустятся».

Забираясь на пирамиду, Бета взглянул через плечо на пятнистое небо.

«Прозрение! – распевал Альфа. – Картина из других времен: жесткая, безжалостная, неизбежная».

Бета устроился на пирамиде, нырнул сквозь ее стекловидную поверхность, проплыл под Альфой, вынырнул и лег плашмя радом с Альфой.

«Смотри – Реликт на склоне. В его крови – вся древняя раса узколобых с умами, тесными, как трещины. Прозрение изошло от него. Неповоротливый тупица!» – говорил Альфа.

«Они все вымерли, все! – отозвался Бета. – Остались трое или четверо». (Если «прошлое», «настоящее» и «будущее» – не более чем рудиментарные понятия, унаследованные от безвозвратной эры, как лодки на дне высохшего озера, завершение того или иного процесса не поддается четкому определению.)

Альфа сказал: «Таково прозрение. Я вижу Реликтов, кишащих на Земле. Их унесло в никуда, как полчище гнуса порывом ветра. Всё позади».

Организмы лежали молча, размышляя о прозрении.

Камень – возможно, метеорит – упал из неба и ударился в поверхность пруда. Он оставил след – постепенно смыкавшееся круглое отверстие. С другой стороны пруда выплеснулась струя жидкости, уплывшая вдаль по воздуху.

Альфа произнес: «Снова – видéние становится ярче! В небе будут огни».

Лихорадочное возбуждение Альфы прошло. Зацепившись пальцем за воздух, он поднялся на ноги.

Бета продолжал молча лежать. Слизни, муравьи, мухи, жуки ползали по нему, вгрызались в него, размножались. Альфа знал, что Бета мог встать, стряхнуть с себя насекомых и уйти. Но Бета, судя по всему, предпочитал пассивность. И этого было достаточно. Он мог создать другого Бету, если бы захотел, или дюжину таких же, как он. Порой мир полнился мириадами Организмов всевозможных форм и цветов – высокими, как церковные шпили, приземистыми, как цветочные горшки. Порой они тихо прятались в глубоких пещерах, после чего бывало, что ненадежная толща Земли смещалась – и один Организм или тридцать Организмов оказывались запертыми в подземном коконе; но все они терпеливо ждали того момента, когда грунт раскроется и они смогут выйти наружу: бледные, жмурящиеся от непривычного света.

«Я ощущаю потребность, – произнес Альфа. – Я съем Реликта». Двинувшись куда глаза глядят, он по чистой случайности оказался рядом с выступом желтоватой скалы. Реликта по имени Финн охватила паника, он вскочил.

Альфа попытался сообщить Финну, что тому следовало подождать, пока Альфа не насытится. Но многозначные обертоны голоса Альфы оставались невразумительными для Реликта. Он схватил камень и швырнул его в Альфу. Камень превратился в облачко пыли, полетевшей обратно в лицо Финну.

Альфа переместился ближе и протянул длинные руки. Реликт попытался пнуть Альфу, но не удержался на ногах и соскользнул на равнину. Альфа безмятежно обошел его и встал у него за спиной. Финн стал отползать налево. Альфа двинулся направо – ему было все равно, куда идти – натолкнулся на Бету и начал пожирать Бету вместо Реликта. Реликт неуверенно задержался, после чего приблизился и присоединился к Альфе, заталкивая в рот куски розовой плоти.

Альфа сказал Реликту: «Я хотел сообщить о своем прозрении тому, кого мы едим. Теперь я буду говорить с тобой».

Финн не понимал импровизированный язык Альфы. Он ел со всей возможной быстротой.

Альфа продолжал: «В небе будут огни. Яркие огни».

С подозрением следя за Альфой, Финн схватил ноги, оставшиеся от Беты, и потащил их к склону каменного холма. Альфа наблюдал за ним с вопросительно-безразличным выражением.

Для истощенного Реликта это был тяжкий труд. Иногда останки Беты плыли по воздуху, иногда он сам поднимался в воздух, как пушинка, но затем прилипал к почве. Наконец ноги Беты опустились на гранитный валун и примерзли к нему. Финн пытался оторвать их и даже поддеть их палкой, но тщетно.

Финн принялся бегать вокруг, испытывая мучительную нерешительность. Останки Беты начали сжиматься и сохнуть, как медуза на горячем песке. Реликт оставил ноги Беты на валуне. Слишком поздно, он опоздал! Пропало столько вкусной пищи! В этом ужасном мире все приводило к разочарованию!

Пока что, однако, его желудок был полон. Он стал подниматься на скалу и вскоре нашел лагерь Реликтов, где его ожидали два старика и две женщины. Женщины, Гиза и Рика, тоже занимались поисками съестного. Гиза принесла комок лишайника, Рика – кусочек падали неизвестного происхождения.

Старики, Бод и Тагарт, молча сидели, ожидая либо насыщения, либо смерти.

Женщины встретили Финна угрюмо: «Где пища, за которой ты отправился?»

«У меня была целая половина тела, – ответил Финн. – Но я не смог ее донести».

Тем временем Бод ловко стащил комок лишайника и теперь запихивал его в рот. Лишайник ожил, задрожал, из него стала сочиться густая, красная, ядовитая сукровица, и старик умер.

«Теперь у нас есть пища, – сказал Финн. – Давайте есть».

Но яд вызвал гнилостное разложение – труп старика покрылся голубой пеной, утекавшей пузырящимися струйками.

Женщины повернулись, глядя на второго старика. Тот произнес дрожащим голосом: «Съешьте меня, если больше ничего не остается – но почему бы не съесть Рику? Она моложе!»

Рика, младшая из двух женщин, продолжала грызть кусочек падали и ничего не сказала.

Финн глухо пробормотал: «К чему беспокоиться? Добывать еду становится все труднее, и мы – последние из людей».

«Нет-нет! – воскликнула Рика. – Мы не последние. Я видела других на зеленом валу».

«Это было давно, – отозвалась Гиза. – С тех пор все они умерли, будь уверена».

«Может быть, они нашли источник пищи», – предположила Рика.

Финн поднялся на ноги, посмотрел на равнину: «Кто знает? Может быть далеко, за горизонтом, есть земли, где много еды».

«Нигде ничего нет, кроме дикой дряни и злобных тварей», – раздраженно обронила Гиза.

«Но что может быть хуже, чем оставаться здесь?» – спокойно возразил Финн.

На это никто не смог ничего сказать.

«Вот что я предлагаю, – продолжал Финн. – Видите этот высокий горный пик? Видите, как плывут слои твердого воздуха? Они наталкиваются на пик, отскакивают от него, плывут то туда, то сюда, а потом пропадают за хребтом. Давайте заберемся на этот пик и, когда мимо будет проплывать большая полоса воздуха, вспрыгнем на нее – и пусть она несет нас вдаль, в чудесные земли, которых отсюда не видно».

Реликты стали спорить. Старик Тагарт протестовал, говоря, что он слишком слаб для таких приключений. Женщины презрительно высмеивали надежду на существование «чудесных земель». В конце концов, однако, ворча и продолжая спорить, они начали подниматься по склону остроконечной горы.

Подъем занял много времени; мягкий, как студень, обсидиан прогибался и сползал под ногами, а Тагарт несколько раз заявлял, что у него больше не было сил. Но они продолжали карабкаться вверх и наконец добрались до вершины. Четыре человека едва поместились на этой вершине. Отсюда открывался далекий вид во все стороны – горизонты терялись в водянистой серой дымке.

Женщины ругались и тыкали пальцами в разные стороны, но никто не замечал никаких признаков существования более многообещающих территорий. С одной стороны сине-зеленые холмы дрожали, как пузыри, наполненные жидким маслом. С другой стороны виднелась черная полоса – ущелье или продолговатое озеро глинистой грязи. В третьем направлении появились сине-зеленые холмы – те же, что и в первом направлении; каким-то образом они переместились. Под горой простиралась равнина, блестящая, как надкрылья жука-бронзовки, местами пестрящая черными бархатными пятнами, покрытая сомнительной растительностью.

На равнине можно было различить больше десятка Организмов, бродивших по берегам прудов, жевавших какие-то стручки, камешки и насекомых. К ним постепенно приближался Альфа; все еще поглощенный прозрением, он не обращал внимания на других. Сначала Организмы продолжали забавляться играми, но затем остановились – их тоже охватило подавляющее предчувствие.

Протянув руку с вершины обсидианового пика, Финн поймал волокно проплывавшей мимо полосы воздуха, притянул ее к себе: «Давайте, забирайтесь! Полетим в страну изобилия!»

«Никуда я не полезу! – огрызнулась Гиза. – Мы там не поместимся. В любом случае, откуда мы узнаем, что полетим туда, куда нужно?»

«А куда нужно лететь? – возразил Финн. – Кому-нибудь это известно?»

Никто этого не знал, но женщины все равно не хотели запрыгивать на воздушную полосу. Финн повернулся к старику: «Тагарт, покажи им, как это делается! Залезай!»

«Нет-нет! – отмахивался Тагарт. – Я боюсь воздуха! Это не для меня».

«Забирайся! Мы последуем за тобой».

Отдуваясь и дрожа от страха, Тагарт опустил руки в губчатую массу, вцепился в нее пальцами и взобрался на полосу; ноги его болтались над бездной.

«Кто следующий?» – спросил Финн.

Женщины все еще не хотели рисковать. «Залезай сам!» – прикрикнула Гиза.

«Не хочу оставлять вас здесь. Кого еще я смогу съесть, если есть будет нечего? Полезайте!»

«Нет, воздуха слишком мало! Пусть на этой полосе летит старик, а мы залезем на другую, побольше».

«Хорошо!» – Финн отпустил волокно воздуха. Полоса поплыла над равниной; Тагарт уселся на ней верхом, изо всех сил цепляясь руками и ногами.

Остальные с любопытством наблюдали за полетом старика. «Смотрите, как быстро и легко движется воздух! – сказал Финн. – Высоко над Организмами, высоко над всей этой ядовитой грязью и непредсказуемостью».

Но воздух как таковой тоже был непредсказуем – воздушный плот старика исчезал на глазах. Хватаясь за распускающиеся волокна, Тагарт пытался сплести их воедино. Но волокна выскользнули у него из рук, и он сорвался.

С вершины пика Финн и две женщины смотрели на кувыркающееся тощее тело, стремительно падающее на далекую равнину.

«Теперь у нас даже мяса не осталось», – раздраженно заметила Рика.

«Ничего не осталось, – поддакнула Гиза, – кроме изобретателя Финна».

Они внимательно смотрели на Финна. Вдвоем женщины вполне могли одолеть его.

«Будьте осторожны! – предупредил их Финн. – Я – последний мужчина. Вы – мои женщины, вы обязаны мне подчиняться».

Женщины игнорировали его; бормоча между собой, они то и дело косились на него.

«Будьте осторожны! – повторил Финн. – Или я сброшу вас обеих с этой вершины».

«Мы как раз собирались это сделать с тобой», – сказала Гиза. Женщины зловеще двинулись к нему.

«Остановитесь! Я – последний мужчина!»

«Без тебя нам будет легче».

«Одну минуту! Посмотрите на Организмов!»

Женщины взглянули туда, куда он показывал. Организмы сжались в тесную группу, глядя на небо.

«Смотрите! Смотрите на небо!»

Женщины подняли головы; мутное стекло желтоватого неба покрывалось трещинами, разрывалось, сворачивалось куда-то в сторону.

«Голубое небо! Голубое небо, как в старые добрые времена!»

На них пролился ослепительный, обжигающий глаза свет. Их обнаженные спины почувствовали прилив тепла.

«Солнце! – притихшими, почтительными голосами говорили они друг другу. – Солнце вернулось на Землю!»

Пятнистого мутного неба больше не было; Солнце гордо и ярко горело посреди голубого простора. Почва на равнине взрыхлялась, покрывалась трещинами, вспучивалась, твердела. Они чувствовали, как обсидиан становился жестким под ногами; он темнел, становясь полупрозрачно-черным. Земля, Солнце, Галактика вынырнули из зоны произвола; наступила другая эпоха, со всеми ее ограничениями и логикой.

«Древняя Земля! – кричал Финн. – Мы – люди Древней Земли! Земля снова наша!»

«Что теперь будет с Организмами?»

«Если это прежняя Земля, Организмам придется плохо!»

Организмы стояли на небольшом возвышении рядом с ручейком, который быстро превращался в реку, вытекающую на равнину.

Альфа воскликнул: «Вот мое прозрение! Именно такое, каким я его видел. Свободы больше нет – вернулись жесткость и стеснение!»

«Как с этим справиться?» – спросил другой Организм.

«Очень просто, – отозвался третий. – Каждый должен принять участие в битве. Я намерен атаковать Солнце и затмить его!» Он пригнулся и подпрыгнул в воздух, но упал на спину и сломал себе шею.

«Ошибка – в воздухе, – заявил Альфа, – потому что воздух окружает всё!»

Шесть Организмов побежали искать воздух, упали в реку и утонули.

«В любом случае, – заметил Альфа, – я проголодался». Посмотрев по сторонам в поисках подходящей еды, он поймал насекомое – оно его ужалило. Альфа тут же выпустил насекомое. «Я все еще голоден», – пожаловался он. Альфа заметил Финна и двух женщин, спускавшихся со скалы.

«Съем одного из Реликтов, – решил Альфа. – Пойдемте, мяса хватит на всех».

Три Организма последовали его совету – все они, как обычно, разошлись в случайных направлениях. Но случайность не подвела Альфу – он оказался лицом к лицу с Финном и приготовился его съесть. Финн поднял камень. У него в руке камень оставался камнем – твердым, тяжелым, с острыми краями. Финн швырнул камень, испытывая удовольствие от ощущения нормальной инерции. Камень размозжил череп Альфы – тот упал и умер. Один из других Организмов попытался перешагнуть через расщелину шириной метров семь и свалился в нее. Другой сел на землю и принялся глотать камешки, чтобы утолить голод; через некоторое время он схватился за живот и стал биться в конвульсиях.

Финн размахивал руками, указывая то в одну сторону, то в другую: «Здесь мы построим новый город – такой, как в легендах! А здесь будут фермы – мы возделаем поля, разведем скот».

«У нас ничего этого нет!» – возразила Гиза.

«Нет, – кивнул Финн. – Пока что нет. Но Солнце будет снова всходить и заходить, камни снова стали тяжелыми, а воздух – легким. Снова пойдет дождь, реки снова потекут в море». Перешагнув через тело упавшего Организма, он обернулся к женщинам: «С чего начать?»

Убежище Уллворда

Бруэм Уллворд пригласил трех друзей отобедать у него на ранчо: Теда и Рэйвлин Сихоу, а также их юную дочь Юджину. По окончании роскошного пиршества Уллворд предложил гостям поднос со стимулирующими пищеварение пастилками, благодаря которым он нажил свое состояние.

«Чудесный обед! – с почтением отозвался Тед Сихоу. – Пожалуй, для меня это было даже чересчур. Нет, спасибо, я обойдусь без пастилок. Водоросли были просто неподражаемы».

Улыбнувшись, Уллворд непринужденно развел руками: «Они настоящие».

Рэйвлин Сихоу – розовощекая, весьма положительно настроенная молодая женщина лет восьмидесяти или девяноста – взяла пастилку: «Жаль, что натуральные водоросли так трудно найти. У тех, что мы обычно едим, синтетических, совсем другой вкус».

«Да, это проблема, – признал Уллворд. – Я сложился с приятелями, мы купили небольшую водорослевую матрицу в море Росса и выращиваем их сами».

«Подумать только! – воскликнула Рэйвлин. – Но это же ужасно дорого!»

Уллворд сочувственно поджал губы: «Все лучшее в этой жизни обходится дорого. К счастью, я могу себе позволить кое-какие прихоти».

«Вот я и говорю Теду…» – начала было Рэйвлин, но придержала язык, встретив глазами предупреждающий взгляд супруга.

Уллворд решил замять неудобный момент: «Деньги – еще не все. Да, у меня есть участок водорослевой плантации, у меня есть ранчо. Но у вас есть дочь – и, конечно же, вы не обменяли бы ее ни на что на свете».

Рэйвлин смерила Юджину критическим взором: «Не стала бы это утверждать с такой уверенностью».

Тед похлопал Юджину по руке: «Когда вы заведете своего ребенка, земвлад[1] Уллворд?»

«На это уйдет еще какое-то время. Передо мной в очереди тридцать семь миллиардов человек».

«Жаль! Вы могли бы дать ребенку столько преимуществ!» – проницательно заметила Рэйвлин.

«В один прекрасный день настанет и мой черед, я еще не слишком стар».

«Увы! – продолжала сожалеть Рэйвлин. – Ничего не поделаешь. Еще пятьдесят миллиардов, и у нас не было бы вообще никакой частной жизни!» Она с восхищением обвела глазами помещение – ведь оно использовалось исключительно в целях приготовления и приема пищи.

Уллворд опустил ладони на ручки кресла и слегка наклонился вперед: «Возможно, вы хотели бы посмотреть на ранчо?» Он ничем не выдавал волнение – просто переводил взгляд с одного лица на другое.

Юджина захлопала в ладоши; Рэйвлин просияла: «Если это вас не слишком затруднит».

«О, мы очень даже хотели бы взглянуть на ваше ранчо, земвлад Уллворд!» – воскликнула Юджина.

«Давно надеялся познакомиться с вашим ранчо, – поддержал свою дочь Тед Сихоу. – О нем так много говорят».

«Я не хотела бы, чтобы Юджина упустила такую возможность, – прибавила Рэйвлин и погрозила дочери пальцем. – Помни, котеночек: внимательно все подмечай, но ничего не трогай!»

«А фотографировать можно?»

«Об этом нужно спросить земвлада Уллворда».

«Конечно, конечно! – поспешил сказать Уллворд. – Почему нет?» Он поднялся на ноги – человек чуть выше среднего роста, заметно начинавший полнеть, с прямыми волосами песочного оттенка, круглыми голубыми глазами и выдающимся горбатым носом. Ему было уже почти триста лет, но он очень заботился о своем здоровье и выглядел не больше, чем на двести.

Подходя к двери, он посмотрел на часы и прикоснулся к циферблату на стене: «Вы готовы?»

«Да-да, готовы», – отозвалась Рэйвлин.

Уллворд отодвинул часть стены – открылся вид на пасторальную опушку. Под сенью красивого дуба поблескивал рябью пруд. Тропинка вела по лугу к лесистой долине, темневшей в полутора километрах.

«Великолепно! – сказал Тед. – Просто великолепно!»

Они вышли наружу, на озаренную солнечным светом траву. Юджина стала танцевать и кружиться, размахивая руками: «Смотрите! Я одна! Посреди всего – сама по себе!»

«Юджина! – строго прикрикнула на нее Рэйвлин. – Осторожно! Оставайся на тропе! Это настоящая трава, ты можешь ее повредить».

Юджина побежала вперед, к пруду: «Мама! – девочка обернулась. – Смотри, там прыгают какие-то забавные зверьки! И посмотри, какие цветы!»

«Этих животных называют „лягушками“, – пояснил Уллворд. – У них очень любопытный жизненный цикл. Видишь, в воде плавают существа, похожие на рыбок?»

«Они тоже забавные! Мама, иди сюда!»

«Этих рыбок называют „головастиками“ – через некоторое время из них вырастут лягушки, точно такие же, как те, что прыгают вокруг».

Тед и Рэйвлин подошли поближе, сохраняя достоинство, но лягушки их заинтересовали не меньше, чем Юджину.

«Чувствуешь, какой тут свежий воздух? – спросил жену Тед. – Можно подумать, мы вернулись в прошлое».

«Воздух просто восхитительный, – согласилась Рэйвлин и посмотрела по сторонам. – Возникает такое впечатление, как будто здесь можно гулять бесконечно, все дальше и дальше».

«Подойдите сюда! – подозвал их Уллворд. – У меня тут так называемый „сад камней“».

Гости с изумлением уставились на скальное обнажение, покрытое пятнами красного и желтого лишайника, пучками зеленого мха. В расщелине росли папоротники, а вокруг пестрела россыпь хрупких белых цветов.

«Понюхайте цветы, если хотите, – предложил Уллворд. – Но, пожалуйста, не трогайте их, они легко портятся».

Юджина понюхала цветок: «Мммм!»

«И все это настоящее?» – спросил Тед.

«Мох настоящий, да. Поросль папоротников и эти маленькие мясистые растения тоже настоящие. Цветы для меня спроектировал специалист-садовод – это точные реплики какой-то древней разновидности. Мы слегка улучшили их аромат, впрочем».

«Чудесно, чудесно!» – повторял Тед.

«А теперь пойдемте сюда – нет, не смотрите назад! Я хотел бы произвести полный эффект…»

Уллворд раздраженно поморщился.

«Что случилось?» – спросил Тед.

«Черт бы их побрал! – выругался Уллворд. – Слышите этот шум?»

Тед уловил какой-то тихий отдаленный рокот, почти незаметный: «Да. Похоже на то, что где-то поблизости какое-то производство».

«Так и есть. Этажом ниже. Там делают ковры. Один из ткацких станков грохочет непрерывно. Я жаловался, но они пальцем о палец не ударили… Что ж, не обращайте внимания. Встаньте здесь – и посмотрите вокруг!»

Его друзья восхищенно ахнули. Под этим углом жилище Уллворда выглядело как сельская избушка в альпийской долине – входная дверь открывалась в столовую.

«Превосходная иллюзия перспективы! – воскликнула Рэйвлин. – Можно действительно подумать, что мы здесь одни».

«Здесь, наверное, можно работать в тишине и покое, – заметил Тед. – Могу поклясться, что ландшафт простирается километров на пятнадцать – ну, по меньшей мере на восемь».

«У меня тут много пространства, – гордо похвалился Уллворд. – Почти три четверти акра. Хотите увидеть ту же картину при лунном свете?»

«Конечно, если это нетрудно сделать…»

Уллворд подошел к потайной панели управления – Солнце поспешно пролетело по небосклону. Долина погрузилась в зарево пылающего заката, небо приобрело слегка фиолетовый оттенок с золотистыми и зелеными сполохами, после чего сгустились сумерки – из-за холма стала восходить полная луна.

«Просто невероятно! – почти прошептала Рэйвлин. – Как вы можете покидать этот райский уголок?»

«Уходить отсюда трудно, – признался Уллворд. – Но делами тоже приходится заниматься. Больше денег – больше пространства».

Он повернул ручку регулятора: Луна пролетела по небу и зашла. Появились звезды, мерцавшие знакомыми с древности сочетаниями. Наводя на созвездия луч маленькой лазерной указки, Уллворд называл звезды первой величины. Небо окрасилось сначала бледно-сиреневым, затем лимонно-желтым заревом, и снова появилось Солнце. Невидимые воздухопроводы создали на опушке иллюзию прохладного ветерка.

«Я веду переговоры о покупке участка за этой стеной, – Уллворд постучал указкой по максимально приближенному к реальности трехмерному изображению горного хребта, образованному многослойной панелью. – Площадь участка довольно велика, почти десять квадратных метров. Владелец заломил безбожную цену, конечно».

«Удивительно, что такой участок вообще продается, – заметил Тед. – Десять квадратных метров – более чем достаточно для целой семьи».

«Пра-пра-пра-прадед владельца скончался, – объяснил Уллворд. – Таким образом он унаследовал лишнюю площадь».

Тед кивнул: «Надеюсь, вам удастся ее заполучить».

«Я тоже на это надеюсь. У меня далеко идущие амбиции – в конечном счете я хотел бы приобрести весь этаж этого квартала, но это длительный, постепенный процесс. Люди не любят продавать пространство, а желающих его купить хоть отбавляй».

«Мы не относимся к их числу, – весело заявила Рэйвлин. – Нам хватает нашего маленького жилья. У нас очень уютно, и мы накапливаем сбережения, чтобы вкладывать капитал».

«Предусмотрительная стратегия, – согласился Уллворд. – В наше время многим не хватает жилплощади. А потом, когда появляется шанс сделать большие деньги, у них нет достаточного свободного капитала. До тех пор, как мне улыбнулась удача с пастилками, я арендовал ячейку для одиночек. Там было тесно – но сегодня я об этом не жалею».

Возвращаясь по опушке к домику Уллворда, они задержались у дуба. «Я особенно горжусь этим деревом, – сказал Уллворд. – Это настоящий дуб!»

«Настоящий? – поразился Тед. – Я думал, что это имитация».

«Так кажется на первый взгляд, – кивнул Уллворд. – Нет, он подлинный».

«Юджина, пожалуйста, сфотографируй это дерево. Но не прикасайся к нему – ты можешь повредить кору».

«Прикосновения нисколько не повредят коре», – заверил гостей Уллворд. Взглянув на ветви дерева, он опустил голову и внимательно осмотрел почву под стволом. Нагнувшись, он подобрал опавший лист. «Этот лист вырос на дереве, – сказал он. – А теперь, Юджина, пойдем – я тебе что-то покажу». Уллворд направился к «саду камней» и отодвинул в сторону имитацию выступа скалы. Под ней оказался шкафчик с раковиной. «Смотри внимательно! – он показал девочке лист. – Видишь? Лист высох, стал хрупким и коричневым».

«Да, земвлад Уллворд», – Юджина смотрела во все глаза.

«Сначала я опущу лист вот в этот раствор, – продолжал Уллворд; он взял с полки химический стакан, наполненный темной жидкостью. – Вот таким образом. Раствор восстанавливает зеленый цвет листа. Потом мы осторожно нанесем на поверхность еще одну жидкость. Теперь лист снова стал гибким и прочным, видишь? И последний раствор – прозрачное пластиковое покрытие. Вот и все, теперь у нас есть подлинный дубовый листочек, совсем как новенький. Он твой».

«О, земвлад Уллворд! Не знаю, как вас благодарить! – девочка побежала показывать лист родителям, стоявшим у пруда и наблюдавшим за лягушками, наслаждаясь редким роскошным ощущением свободного пространства. – Смотрите, что мне подарил земвлад Уллворд!»

«Обращайся с листком очень осторожно, – предупредила Рэйвлин. – Когда мы вернемся домой, мы найдем для него подходящую маленькую оправу, и ты можешь повесить его на стену в своей ячейке».

Поддельное светило перемещалось к поддельному западному небосклону. Уллворд подвел гостей к солнечным часам: «Никто не знает, сколько лет этому древнему инструменту. Чистый мрамор, резьба ручной работы. Причем такие часы, разумеется, работают вечно. Смотрите – тень показывает время: три часа пятнадцать минут…» Сверившись с электронными часами на поясе, Уллворд прищурился, взглянув на Солнце: «Прошу прощения, одну минуту». Подбежав к панели управления, он отрегулировал положение светила – Солнце рывком переместилось по небу на десять градусов. Уллворд вернулся и проверил показания солнечных часов: «Вот так будет лучше. Смотрите: солнечные часы показывают три часа пятьдесят минут – ровно столько же, сколько на электронных часах. Удивительно, не правда ли?»

«Чудесная вещь», – серьезно отозвалась Рэйвлин.

«Я еще никогда ничего подобного не видела», – внесла свою лепту Юджина.

Рэйвлин обвела глазами ранчо Уллворда, завистливо вздохнула: «Так не хочется уходить! Но, по-моему, нам пора возвращаться домой».

«Благодаря вам мы провели замечательный день, земвлад Уллворд, – сказал Тед. – Чудесный обед, великолепное ранчо!»

«Обязательно приходите снова, – пригласил их Уллворд. – Мне всегда нравится проводить время в вашей компании».

Он провел их в столовую, а затем в гостиную, к выходной двери. Семья Сихоу в последний раз оценила просторный интерьер; гости надели накидки и кроссовки на роликах, попрощались с хозяином. Уллворд отодвинул дверь. Выглядывая наружу, гости подождали, пока в плотном движении не образовался достаточный перерыв. Еще раз попрощавшись взмахами рук, они натянули на головы капюшоны и выступили в коридор. Ролики в подошвах автоматически повезли их домой, правильно выбирая повороты и время от времени останавливаясь на площадках, поднимавшихся и спускавшихся на другие уровни. Так же, как супруги Сихоу с дочерью, все вокруг носили накидки и капюшоны из отражательной пленки, оберегавшей их от посторонних взглядов. На панели, установленные вдоль потолка, проецировалось изображение небоскребов, устремлявшихся в радующее глаз ярко-голубое небо – возникала идеальная иллюзия пешего передвижения по одному из обдуваемых ветром верхних уровней.

Оказавшись примерно в двухстах метрах от своей жилищной единицы, Сихоу втроем повернули ближе к стене. Если бы они проехали дальше вместе с потоком движения, им пришлось бы обогнуть весь квартал и попытаться снова зайти домой. Как только они оказались у входной двери, она быстро отодвинулась в сторону, и они проскользнули в открывшийся проем, схватившись за металлический поручень.

Внутри они сняли накидки и роликовые кроссовки, привычно избегая столкновений друг с другом. Юджина тут же юркнула в туалет, освободив место, позволившее Теду и Рэйвлин присесть. У них дома было довольно-таки тесно для троих – не помешал бы дополнительный квадратный метр жилплощади, но вместо того, чтобы вносить чрезмерную квартирную плату, они предпочитали копить деньги на будущее: Юджина уже подрастала.

Тед удовлетворенно вздохнул, растянув ноги так, что его ступни оказались под стулом Рэйвлин: «Как бы ни было хорошо на ранчо Уллворда, вернуться домой все равно приятно».

Юджина выскользнула из туалета.

Рэйвлин повернулась к ней: «Тебе пора принять таблетку, дорогая».

Юджина скорчила гримасу: «Зачем, мама? Зачем принимать таблетки? Я и так прекрасно себя чувствую».

«Они полезны».

Юджина раздраженно взяла таблетку из дозатора: «Руни говорит, что вы заставляете нас принимать таблетки, чтобы мы не выросли слишком рано».

Тед и Рэйвлин переглянулись.

«Меньше слушай, что говорит Руни, – посоветовала Рэйвлин. – Принимай таблетки, как положено».

«Но как так получается, что мне 38 лет, а Эрмаре Берк всего 32 года, и у нее уже заметная фигура, а я все еще плоская, как доска?»

«Давай не будем спорить, дорогая. Проглоти таблетку».

Тед вскочил на ноги: «Присаживайся, дочурка».

Юджина протестовала, но Тед настоял на своем: «Я посижу в нише. Мне нужно кое-кому позвонить».

Протиснувшись мимо Рэйвлин, он присел в нише перед телеэкраном. У него за спиной светилась изготовленная по индивидуальному заказу иллюзионная панель – Рэйвлин сама ее спроектировала. Панель изображала веселый маленький разбойничий притон со стенами, увешанными красными и желтыми шелковыми полотнами, с полной фруктов чашей на деревенском столе, с гитарой на скамье и медным чайником, пускающим струйку пара на жаркой плите. Панель эта обошлась недешево, но каждый раз, когда кто-нибудь говорил по телефону с кем-нибудь из семьи Сихоу, притон был первым, что они видели, Рэйвлин гордилась тем, что позволила себе такую роскошь.

Перед тем, как Тед успел кому-либо позвонить, зажегся индикатор вызова. Тед принял вызов, и на экране появилась физиономия его приятеля Лорена Эйгла, якобы сидевшего под ажурным куполом ротонды, сквозь который проглядывали кучерявые облака на голубом небе – Рэйвлин не преминула узнать дешевый эффект из стандартного архива фоновых изображений.

Лорену и Эльме, его жене, не терпелось узнать о посещении ранчо Уллворда супругами Сихоу. Тед подробно рассказал о том, как они провели вторую половину дня: «Пространство, пространство! Изобилие пространства! Роскошь полного одиночества! Никто не мешает. Это трудно себе вообразить! А сколько денег он вложил в иллюзионные панели! Целое состояние!»

«Он ведет приятную жизнь, ничего не скажешь, – заметил Лорен Эйгл. – А я тебе расскажу нечто еще более невероятное. Сегодня я зарегистрировал владельца целой планеты». Лорен работал в сертификационном бюро агентства по продаже инопланетного имущества.

Тед не понял: «Владельца целой планеты? Как это может быть?»

Лорен объяснил: «Он – астронавт, работающий только на себя. Такие еще бывают».

«Но что он собирается делать с целой планетой?»

«По его словам, он собирается там жить».

«Один?»

Лорен кивнул: «Я с ним довольно долго болтал. Он считает, что у Земли есть преимущества, но предпочитает провести остаток своих дней в одиночестве на своей планете. Представляешь?»

«Честно говоря, нет! Но я не могу себе представить и четвертое измерение. Чудеса, да и только!»

Разговор закончился, экран погас. Тед повернулся к жене: «Ты слышала?»

Рэйвлин кивнула – она слышала, но не обратила особого внимания. Она просматривала меню фирмы по доставке блюд, на услуги которой они подписались: «После такого обеда, как сегодня, на ужин нам ничего не нужно – кроме, может быть, какой-нибудь легкой закуски. У них тут опять имитация синтетических водорослей».

Тед недовольно хмыкнул: «Имитация синтетики не идет в сравнение с настоящей синтетикой».

«Но она дешевле – и мы уже отлично пообедали».

«Обо мне не беспокойся, мама! – пропела Юджина. – Я пойду гулять с Руни».

«Даже так? И что вы собираетесь делать, если не секрет?»

«Полетим вокруг света. Если успеем на семичасовой челнок – мне надо спешить».

«Сразу после этого возвращайся домой! – строго приказала Рэйвлин. – Никуда больше не ходи».

«Ой боже мой, мама! Ты все время думаешь, что я собралась с кем-нибудь куда-то сбежать или что-нибудь в этом роде».

«Не забывай о том, что я говорю, котеночек. Я тоже была девочкой. Ты захватила лекарство?»

«Да, да, я взяла лекарство».

Юджина убежала. Тед снова опустился в нишу перед экраном.

«Кому ты решил звонить?» – поинтересовалась Рэйвлин.

«Земвладу Уллворду. Следует еще раз поблагодарить его, мы причинили ему столько беспокойств».

Рэйвлин согласилась с тем, чего требовала элементарная вежливость – Уллворд угостил их настоящими водорослями с маргарином.

Тед позвонил Уллворду и выразил благодарность, а затем – как бы между прочим – упомянул о регистрации владельца новой планеты.

«Целой планеты? – удивился Уллворд. – Надо полагать, она уже заселена».

«Нет, насколько мне известно, она необитаема. Только представьте себе! Никого вокруг!»

«Здесь мне тоже никто не мешает! – дружелюбно возразил Уллворд. – У себя на ранчо я чувствую себя прекрасно».

«О, разумеется, земвлад Уллворд, разумеется! Такого ранчо, как у вас, я ни у кого не видел».

«Скорее всего, новая планета – дикая пустыня, – размышлял вслух Уллворд. – Тем не менее, там можно было бы поселиться, если создать приемлемые условия. Как зовут владельца?»

«Не знаю, земвлад Уллворд. Но могу узнать, если хотите».

«Нет-нет, не беспокойтесь. Меня не настолько интересует такая возможность. Я просто позволил себе вообразить, что можно было бы сделать в такой ситуации, – Уллворд добродушно рассмеялся. – Бедный астронавт! Надо полагать, он живет под куполом с искусственной атмосферой».

«Вполне возможно, земвлад Уллворд, вполне возможно. Что ж, позвольте еще раз поблагодарить вас – и спокойной ночи!»

Астронавта звали Кеннес Мэйл. Низкорослый тощий человек с невинно-голубыми глазами, жесткий, как синтетическая селедка, и смуглый, как жареные дрожжи, он коротко стриг седеющие волосы. Мэйл проявил вежливое любопытство по поводу ранчо, но с точки зрения Уллворда частое использование астронавтом выражения «ловко придумано» свидетельствовало о некоторой бестактности.

Когда они возвращались внутрь, Уллворд снова задержался, чтобы полюбоваться своим дубом: «Подлинный живой дуб, наследник седой древности! На вашей планете есть такие красивые деревья?»

Кеннес Мэйл улыбнулся: «Земвлад Уллворд, по сравнению с деревьями моей планеты это чахлый кустик. Давайте присядем где-нибудь, я покажу вам фотографии».

К тому времени Уллворд уже упомянул о своей заинтересованности возможностью приобретения инопланетной недвижимости. Мэйл признавал, что нуждался в деньгах, и дал понять, что мог бы заключить своего рода сделку. Они сели за стол; Мэйл открыл чемоданчик, Уллворд включил настенный экран.

«Прежде всего позвольте мне показать вам карту», – сказал Мэйл. Он выбрал стержень и вставил его в гнездо на столе. На стене появилась карта планеты в проекции: океаны, огромный континент под наименованием Гейя, субконтиненты поменьше – Аталанта, Персефона, Альциона. В углу светился пояснительный текст:

«ПЛАНЕТА МЭЙЛА

Заявка зарегистрирована и утверждена агентством

по продаже инопланетного имущества

Площадь поверхности: 0,87 земной

Сила притяжения: 0,93 земной

Период вращения вокруг оси: 22,15 земных часов

Орбитальный год: 2,97 земных лет

Атмосфера: пригодна для дыхания,

с высоким содержанием кислорода

Климат: здоровый

Нежелательные условия или влияния: отсутствуют

Численность населения: 1 человек»

Мэйл указал на маленький кружок, отмеченный на восточном побережье Гейи: «Я живу здесь. В данный момент у меня там не более чем походный лагерь. Чтобы построить что-нибудь получше, нужны деньги. Я готов сдать в аренду один из небольших субконтинентов или, если хотите, часть Гейи – скажем, от Сумрачных гор до океана на западе».

Радостно улыбаясь, Уллворд покачал головой: «Для меня – никаких частей, земвлад Мэйл. Я хочу купить всю планету. Назовите цену. Если она разумна, я выпишу вам чек».

Мэйл покосился на предпринимателя: «Вы еще не видели фотографии».

«Верно. Само собой, покажите фотографии», – деловито отозвался Уллворд.

Мэйл нажал кнопку проектора. На экране появились пейзажи незнакомой, дикой красоты: горные кряжи и бушующие реки, присыпанные снегом леса, рассветы над океаном и закаты в прерии, зеленые холмы, пестрящие цветами луга, молочно-белые пляжи.

«Очень приятно! – сказал Уллворд. – Да, замечательно». Он открыл чековую книжку: «Так сколько же все это стóит?»

Мэйл усмехнулся и покачал головой: «Все это не продается. Я готов сдать в аренду часть континента – с тем условием, что вы уплатите сполна и возьмете на себя обязательство соблюдать мои правила».

Уллворд сидел, поджав губы. Через некоторое время его голова слегка дернулась в сторону. Мэйл стал подниматься на ноги.

«Нет-нет! – остановил его Уллворд. – Я просто размышлял… Давайте снова взглянем на карту».

Мэйл снова спроецировал на стену карту планеты. Уллворд тщательно изучил очертания различных континентов, то и дело спрашивая об их топографических характеристиках, климатических условиях, флоре и фауне.

Наконец он принял решение: «Я арендую Гейю».

«О нет, земвлад Уллворд! – отказался Мэйл. – Вся территория Гейи от Сумрачных гор до реки Каллиопы на востоке зарезервирована за мной. Вы можете арендовать западную часть. Она несколько меньше по площади, чем Аталанта или Персефона, но климат там теплее».

«В западной части Гейи нет высоких гор, – пожаловался Уллворд. Только незначительные Крепостные Утесы».

«Они не такие уж незначительные, – возразил Мэйл. – Вам достанутся также холмы Пурпурных Птиц, а на юге – гора Кайраско, действующий вулкан. Зачем вам еще какие-то горы?»

Уллворд взглянул туда, где за открытой дверью начиналось его ранчо: «Я привык мыслить в широком масштабе».

«Западная Гейя – огромная территория».

«Ну хорошо, – уступил Уллворд. – Каковы ваши условия?»

«В том, что касается денег, я не слишком требователен, – сказал Мэйл. – Двести тысяч в год за аренду на двадцатичетырехлетний срок, с оплатой вперед первых пяти лет».

Уллворд возмущенно откинулся на спинку стула: «Гром и молния, земвлад Мэйл! Это практически половина моего дохода!»

Мэйл пожал плечами: «Я не пытаюсь разбогатеть. Но я хочу построить охотничью дачу. Она обойдется недешево. Если вы не готовы заплатить столько, сколько я запросил, мне придется договориться с кем-нибудь, кто может себе это позволить».

Уллворд капризно заметил: «Я могу себе это позволить, конечно – но все мое ранчо обошлось мне меньше, чем в миллион».

«Дело ваше. Арендуйте Западную Гейю или не арендуйте, – пожал плечами Мэйл. – Позвольте разъяснить вам мои правила, после чего вам будет легче принять окончательное решение».

«Какие еще правила?» – буркнул Уллворд; его лицо начинало приобретать багровый оттенок.

«Мои правила просты. Их единственное назначение в том, чтобы вы и я не вторгались в частную жизнь друг друга. Во-первых, вы обязаны оставаться в пределах арендованной вами территории. Никаких вылазок „за границу“, в другие районы – их я оставляю за собой. Во-вторых, субаренда запрещена; вы – единственный арендатор и не можете сдавать в аренду от своего имени Западную Гейю или какую-либо ее часть. В-третьих, на арендуемой вами территории можете проживать только вы, члены вашей семьи и нанятый вами обслуживающий персонал. Я не хочу, чтобы на моей земле устраивали колонию какие-нибудь художники или философы; не хочу также, чтобы там возник шумный курорт. Конечно, вы можете приглашать и развлекать гостей, но они, так же, как вы, должны оставаться исключительно на арендуемой вами территории».

Мэйл покосился на мрачно молчавшего Уллворда: «Я не пытаюсь испортить вам жизнь, земвлад Уллворд. Как говорится, между добрыми соседями должна быть добротная ограда. Лучше достигнуть взаимопонимания сейчас, чем скандалить впоследствии или прибегать к выселению под прицелом лазерного пистолета».

«Дайте мне еще раз взглянуть на фотографии, – сказал Уллворд. – На фотографии Западной Гейи».

Просмотрев десятки изображений, Уллворд тяжело вздохнул: «Хорошо. Я согласен».

Строительная бригада улетела. Уллворд остался один в просторах Западной Гейи. Он обошел вокруг новой дачи, глубоко дыша чистым свежим воздухом, наслаждаясь абсолютным одиночеством и полным отсутствием помех. Дача обошлась ему в астрономическую сумму. Но кто еще на Земле имел – точнее, арендовал – что-либо подобное?

Взойдя на переднюю террасу, он гордо взирал на километры – настоящие, не спроецированные километры! – девственного ландшафта. Для своей дачи он выбрал уступ на склоне хребта Уллворда (так он переименовал холмы Пурпурных Птиц). Перед ним простиралась бескрайняя золотистая саванна, местами усеянная деревьями с сине-зеленой листвой; у него за спиной возвышался крутой серый утес.

Из расщелины скалы вырывался шумный ручей – он перекатывался с камня на камень, плескался и разбрызгивался, охлаждая воздух, и в конце концов впадал в прекрасный прозрачный пруд, на берегу которого Уллворд соорудил купальную кабинку из красного, зеленого и коричневого пластика. У основания утеса и в расщелинах росли пучки колючих бледно-голубых кактусов, буйный зеленый кустарник с красными воронкообразными цветами, розетки толстых белых листьев с торчащими стеблями, увешанными гроздьями белых пузырьков.

Одиночество! Полный покой! Никаких сотрясающих стены станков, никакого ревущего потока машин в полуметре от изголовья. Протягивая одну руку вперед и прижимая другую к груди, Уллворд исполнил на террасе нечто вроде величавого торжествующего танца. Если бы он умел ходить колесом, как гимнасты, он, наверное, не преминул бы это сделать. Когда человек один – совсем один – ему ничто не запрещено!

Уллворд снова прошелся по террасе и в последний раз обвел оценивающим взглядом горизонты своих новых владений. Солнце заходило за многослойной грядой окаймленных пламенем туч. Чудесное разнообразие и богатство ярчайших оттенков, не уступающее лучшим проекциям на иллюзионных панелях!

Уллворд зашел в дом и выбрал несколько закусок из пищевой ячейки. Неспешно подкрепившись, он вернулся в гостиную и некоторое время размышлял, после чего снова вышел на террасу и стал прогуливаться по ней. Бесподобно! Ночь была полна бесчисленных звезд, больших и чуть размытых в небесной дымке, как белые лампочки – примерно так он и представлял себе всегда звездное небо.

Восхищение звездами заняло около десяти минут. Уллворд вернулся в гостиную: что теперь? Настенный экран позволял просматривать различные предварительно записанные программы. Уютно устроившись в кресле, Уллворд развлекся одной из последних музыкальных комедий.

«Настоящая роскошь! – говорил он себе. – Жаль, что я не могу пригласить друзей провести со мной вечер». К сожалению, учитывая дальность полета с Земли на планету Мэйла, это было невозможно. Тем не менее, оставалось всего три дня до прибытия первой посетительницы, Эльфи Интри – молодой женщины, с которой Уллворд состоял в более чем дружеских отношениях на Земле. Принимая Эльфи у себя на даче, Уллворд собирался обсудить с ней вопрос, занимавший его мысли уже несколько месяцев – по сути дела с тех пор, как он узнал о существовании планеты Мэйла.

Эльфи Интри прибыла вскоре после полудня, спустившись на планету Мэйла в челночной капсуле пассажирского экспресса, еженедельно посещавшего внешнее кольцо планет. Как правило, Эльфи находилась в прекрасном настроении, но сегодня, встретив Уллворда на террасе новой дачи, она кипела от возмущения: «Кто этот паршивец на другой стороне планеты? Я думала, у тебя здесь не будет случайных соглядатаев!»

«Старина Мэйл, только и всего, – уклонился от разъяснений Уллворд. – Что случилось?»

«Кретин на пакетботе задал ошибочные координаты, капсула приземлилась на пляже. Я увидела дом, я потом увидела за кустами голого мужчину, прыгавшего со скакалкой. Я подумала, что это ты, выскочила из-за кустов и закричала: „А вот и я!“ Ты только послушал бы, каким многоэтажным матом он меня обложил! – Эльфи покачала головой. – Не пойму, зачем ты терпишь такую скотину у себя на планете».

Под телеэкраном прожужжал сигнал вызова. «Наверное, это Мэйл, – сказал Уллворд. – Подожди здесь. Я научу его, как следует разговаривать с моими гостями!»

Через некоторое время он вернулся на террасу. Эльфи обняла его и поцеловала в нос: «Улли! Ты весь позеленел от злости! Надеюсь, ты не наговорил ему лишнего?»

«Нет, – ответил Уллворд. – Мы просто… достигли некоторого взаимопонимания. Пойдем, я покажу тебе свои владения».

Он провел подругу на задний двор и продемонстрировал ей плавательный бассейн, водопад и массивную скалу над ними: «Такого ты не увидишь ни на какой панели! Это настоящая скала!»

«Отлично, Улли. Очень мило. Хотя скала могла быть чуть потемнее. Камень так не выглядит».

«Ты так думаешь? – Уллворд смерил утес критическим взглядом. – Что ж, я в этом не разбираюсь. А как насчет свободного пространства? Никого вокруг!»

«Чудесно! Здесь так тихо, что атмосфера кажется почти зловещей!»

«Зловещей? – Уллворд посмотрел вокруг. – Мне это не приходило в голову».

«А ты не чувствуешь такие вещи, Улли. И все же, тут очень приятно – если ты способен выносить поблизости такого мерзавца, как этот Мэйл».

«Поблизости? – переспросил Уллворд. – Он на другом краю континента!»

«Верно, – кивнула Эльфи. – Все относительно, надо полагать. Как долго ты собираешься здесь оставаться?»

«Это зависит от обстоятельств. Пойдем внутрь, я хотел кое-что с тобой обсудить».

Он усадил подругу в удобное кресло и принес ей шарообразный бокал с глюко-фруктоидным нектаром. Для себя он смешал этиловый спирт с водой и несколькими каплями «Старомодных эфиров» Хэйга.

«Эльфи, какое место ты занимаешь в очереди на воспроизведение потомства?»

Эльфи подняла тонкие брови и покачала головой: «Осталось еще так долго ждать, что я даже не считала. Передо мной пятьдесят или шестьдесят миллиардов человек».

«Я где-то в районе тридцати семи миллиардов. Это одна из причин, по которым я купил новое поместье. Какое значение здесь имеет очередь? Никто не запретит Бруэму Уллворду размножаться на своей собственной планете!»

Эльфи поджала губы и снова печально покачала головой: «Не получится, Улли».

«Почему нет?»

«Ты не сможешь отвезти своих детей обратно на Землю. Контролеры списка не позволят».

«Верно – но подумай, как мы могли бы жить здесь, окруженные детьми! И никто не стал бы вмешиваться в нашу жизнь! Чего еще можно пожелать?»

Эльфи вздохнула: «Ты вообразил замечательную иллюзию, Улли. Но мне это не по душе. Я люблю свободное пространство и одиночество – но для того, чтобы они на самом деле ощущались, вокруг должно быть множество людей, только тогда их отсутствие приятно».

Через четыре дня пакетбот-экспресс снова пролетал мимо планеты Мэйла. На прощание Эльфи поцеловала Уллворда: «Здесь просто чудесно, Улли. Настолько великолепное одиночество, что у меня мурашки по спине бегут. Было очень приятно здесь побывать». Забираясь в капсулу, она прибавила: «Увидимся на Земле».

«Одну минуту! – спохватился Уллворд. – Я хотел, чтобы ты отвезла пару писем».

«Поспеши! Осталось только двадцать минут».

Уллворд вернулся через десять минут. «Приглашения! – запыхавшись, сообщил он. – Для друзей».

«Конечно, – она поцеловала его в нос. – До свидания, Улли!» Люк захлопнулся, капсула взвилась в небо, навстречу пакетботу.

Новые гости прибыли через три недели: Фробишер Уорбек, Лиорнетта Стобарт, Харрис и Хайла Кейбы, Тед, Рэйвлин и Юджина Сихоу, а также Джувенал Аквистер и его сын Руни.

Пролежав несколько дней под солнцем, Уллворд успел загореть. Он с энтузиазмом приветствовал прибывших: «Добро пожаловать в мое скромное убежище! Как я рад всех вас видеть! Фробишер, розовощекий безобразник! Юджина, ты выглядишь лучше, чем когда-либо! Предупреждаю, Рэйвлин – ваша дочь мне приглянулась! Но Руни тоже здесь – боюсь, мне придется посторониться! Лиорнетта – черт возьми, как хорошо, что ты сумела приехать! И Тед! Как дела, дружище, как дела? Знаешь ли, мне все это удалось устроить благодаря тебе! Харрис, Хайла, Джувенал – поднимайтесь на террасу! По такому случаю непременно нужно выпить! Выпить, выпить!»

Перебегая от одного к другому, пожимая руки и поторапливая медлительного Фробишера Уорбека, Уллворд провел гостей вверх по склону на террасу своей дачи. Здесь все повернулись, чтобы оценить панораму. Уллворд прислушивался к замечаниям гостей, едва сдерживая удовлетворенную ухмылку.

«Великолепно!»

«Величественно!»

«Совершенно неподдельно!»

«Небо так далеко, мне даже страшно становится!»

«И такой чистый солнечный свет!»

«Нет ничего лучше настоящих вещей, не правда ли?»

Руни произнес слегка тоскливым тоном: «Я думал, ваша дача будет на пляже, земвлад Уллворд…»

«На пляже? Но мы в горах, Руни. В стране открытых, бескрайних пространств! Взгляни опять на эту равнину!»

Лиорнетта Стобарт похлопала Руни по плечу: «Не на каждой планете есть пляжи, Руни. Секрет счастья в том, чтобы уметь удовлетворяться тем, что у тебя есть».

Уллворд весело рассмеялся: «О, у меня есть пляжи, не беспокойтесь! Прекрасный пляж всего лишь – ха-ха! – в восьмистах километрах к западу. И вся эта земля – владения Уллворда!»

«И мы сможем съездить на море? – возбужденно спросила Юджина. – Сможем, земвлад Уллворд?»

«Конечно! В маленьком ангаре ниже по склону – авиабаза Уллворда. Мы слетаем на пляж, искупаемся в океане Уллворда! А сейчас – выпьем и закусим! После тесной капсулы у вас, наверное, пересохло в горле».

«Там было не так уж тесно, – заметила Рэйвлин Сихоу. – Нас всего-то девять человек». Она бросила критический взгляд на утес: «Если бы это была иллюзионная панель, я подумала бы, что она слишком причудливая».

«Дражайшая Рэйвлин! – воскликнул Уллворд. – Скала настоящая! Впечатляющая, великолепная!»

«Все это так, – согласился Фробишер Уорбек, коренастый высокий блондин с красноватыми щеками и благожелательным взглядом голубых глаз. – Как насчет обещанной выпивки, Бруэм?»

«Конечно, конечно! Тед, старина, я тебе доверяю. Не послужишь ли ты нам барменом? А вы двое, – Уллворд повернулся к Руни и Юджине, – хотите освежающей холодной газировки?»

«А какая у вас есть?» – поинтересовался Руни.

«На все вкусы! Ведь вы не где-нибудь, а в убежище Уллворда! Посмотрим, что тут у меня… глютамин метиламина, фосфат циклопродактерола, гликоцитроза метатиобромина-4…»

Руни и Юджина выбрали то, что им больше нравилось, и Уллворд вручил им шарообразные бокалы с газировкой, после чего поспешил расставить столики и стулья для взрослых гостей. Вскоре все удобно устроились и расслабились.

Юджина что-то прошептала на ухо матери, и Рэйвлин благосклонно улыбнулась: «Земвлад Уллворд, помните красивый дуб, листочек которого вы подарили Юджине?»

«Разумеется».

«Он все еще свежий и зеленый, как всегда. Не позволите ли вы Юджине взять на память несколько листьев других деревьев?»

«Дражайшая Рэйвлин! – Уллворд разразился хохотом. – Она может взять на память целое дерево!»

«Ой, мама! Можно…»

«Юджина, не говори глупости! – отрезал Тед. – Как мы можем взять с собой целое дерево? Где мы его посадим? В туалете?»

Рэйвлин посоветовала: «Сходите с Руни, найдите красивые листья. Но не уходите слишком далеко».

«Хорошо, мама! – отозвалась Юджина, кивком подзывая Руни. – Пошли, дурень. Возьми корзинку».

Тем временем другие гости разглядывали саванну. «Прекрасный вид, Уллворд, – похвалил Фробишер Уорбек. – Как далеко простираются твои владения?»

«В западном направлении – на восемьсот километров, до океана. На восток – до самых гор, почти на тысячу километров. На север – очень далеко, на тысячу семьсот пятьдесят километров, а на юг – больше, чем на триста километров».

Фробишер торжественно покачал головой: «Ничего себе! Жаль, что ты не смог купить всю планету. Вот тогда уж ты на самом деле остался бы в одиночестве!»

«Да, жаль».

Уллворд развернул карту: «Тем не менее, как ты можешь видеть, у меня есть самый настоящий вулкан, несколько превосходных рек и горный хребет, а здесь, в дельте Коричной реки – самое что ни на есть подлинное вонючее болото!»

Рэйвлин ткнула пальцем в карту: «А почему здесь написано „Одинокий океан“? Я думала, он называется океаном Уллворда».

Уллворд смущенно рассмеялся: «Это, если можно так выразиться, поэтическое преувеличение. Мои права распространяются на прибрежную полосу шириной в пятнадцать километров. Вполне достаточно для плавания».

«Но в свободное плавание под парусом вы отправиться не можете, земвлад Уллворд?» – усмехнулся Харрис Кейб.

«Увы, не могу», – признался Уллворд.

«Жаль!» – обронил Фробишер Уорбек.

Хайла Кейб указала на карту: «Смотрите, какие чудесные горные массивы! Вот Великолепные горы! А здесь – Сады Элизиума! Я хотела бы их увидеть, земвлад Уллворд».

Уллворд разочарованно покачал головой: «Боюсь, это невозможно. Они за пределами моей территории. Я их сам еще не видел».

Гости изумленно уставились на него: «Но у вас есть возможность…»

«Мой договор с земвладом Мэйлом накладывает жесткие ограничения, – пояснил Уллворд. – Он остается на своей территории, а я – на своей. Таким образом ни один из нас не вмешивается в частную жизнь другого».

«Смотри! – Хайла Кейб повернулась к Рэйвлин. – Невообразимые Пещеры! Разве можно удержаться от того, чтобы хотя бы взглянуть на них?»

Аквистер торопливо вмешался: «Здесь так приятно сидеть и просто дышать несравненным свежим воздухом. Никакого шума, никаких толп, не нужно толкаться, некуда спешить…»

Гости пили, болтали и загорали в вечерних солнечных лучах. Заручившись помощью Рэйвлин Сихоу и Хайлы Кейб, Уллворд приготовил простой ужин из дрожжевых драже, переработанных белков и толстых полосок хрустящих водорослей.

«Ни настоящего мяса, ни вареных растений?» – удивился Уорбек.

«Я это попробовал в первый день, – сказал Уллворд. – Омерзительно! Потом у меня целую неделю болел живот».

Поужинав, гости посмотрели комическую мелодраму на настенном экране. Затем Уллворд отвел их в различные отведенные для них ячейки, и через несколько минут, после обмена шутками и всяческими пожеланиями, в убежище Уллворда стало тихо.

На следующий день Уллворд попросил гостей переодеться в купальные костюмы: «Отправимся на пляж, будем валяться на песке и кувыркаться в прибое океана Уллворда!»

Гости весело забрались в аэромобиль. Уллворд пересчитал пассажиров: «Все на борту? Поехали!»

Поднявшись в воздух, они полетели на запад – сначала над саванной, потом еще выше, чтобы обозревать открывшуюся панораму над Крепостными Утесами.

«Самый высокий пик – там, на севере – больше трех километров высотой, – говорил Уллворд. – Видите, как он торчит? Представьте себе его массу! Сплошной камень! Ты не хотел бы, чтобы такой камешек упал тебе на ногу, Руни? Нет? Я тоже так думаю. А сейчас мы пролетим над пропастью, метров триста глубиной, с отвесными стенами. Вот она! Достопримечательно, не правда ли?»

«Впечатляюще, ничего не скажешь!» – согласился Тед.

«Только представьте себе, как выглядят Великолепные горы!» – с язвительным смехом отозвался Харрис Кейб.

«А какой высоты эти Великолепные горы?» – поинтересовалась Лиорнетта Стобарт.

«Что ты сказала? Какие горы?»

«Великолепные».

«Точно не знаю. Наверное, десять или двенадцать километров».

«Какой чудесный вид там открывается, представляю себе! – заметил Фробишер Уорбек. – По сравнению с Великолепным хребтом эти утесы – не более чем предгорья».

«Крепостные Утесы мне тоже нравятся», – поспешила возразить Хайла Кейб.

«Да-да, разумеется, – отозвался Уорбек. – Замечательный вид! Тебе повезло в жизни, Бруэм!»

Уллворд ответил коротким смешком и повернул машину на запад. Они пролетели над множеством лесистых холмов, и, наконец, впереди заблестел Одинокий океан. Машина Уллворда стала полого спускаться и приземлилась на пляже; гости вышли наружу.

На пляже было тепло, ярко светило солнце, с моря налетал ветер. Ревущий прибой расплескивался на песке лавинами брызжущей пены.

Новоприбывшие земляне с опаской поглядывали на бушующее море. Уллворд развел руками: «Чего мы ждем? Приглашения? Целый океан – в вашем распоряжении!»

«Но волны такие высокие! – пожаловалась Рэйвлин. – Смотрите, как вся эта вода обрушивается на песок!»

Лиорнетта Стобарт отвернулась и покачала головой: «На иллюзионных панелях прибой всегда такой спокойный и приятный. А эти волны могут легко подбросить человека и переломать ему кости».

«Не ожидал увидеть настолько неистовую стихию», – признался Харрис Кейб.

Рэйвлин подозвала Юджину: «Не вздумай заходить в воду, котеночек! Не хочу, чтобы тебя унесло в море. Тогда ты в самом деле узнаешь, как одиноко в Одиноком океане!»

Руни подошел к воде и осторожно зашел по колено в шипящую пену. Гребешок волны хлопнул его по бедрам; пританцовывая, он поспешно отступил на пляж. «Вода холодная!» – сообщил он.

Уллворд собрался с духом: «Что ж, смотрите! Я покажу, как это делается!» Он подбежал к воде, на мгновение остановился и бросился лицом вниз в набежавшую высокую волну с белым барашком.

Гости наблюдали за происходящим.

«Где он?» – спросила Хайла Кейб.

Юджина показала пальцем: «Вот он! Я вижу ногу. Или руку».

«Да, вот он! – воскликнул Тед. – Уф! Его опять захлестнула волна. Может быть, кое-кто рассматривает такое занятие как полезный спорт…»

С трудом вскарабкавшись на ноги, Уллворд пробился к берегу через отхлынувший поток воды: «Ха! Замечательно! Бодрит, как ничто другое! Тед! Харрис! Джувенал! Попробуйте, вам понравится!»

Харрис покачал головой: «Не думаю, что сегодня мне стоит этим заниматься, Бруэм».

«Я тоже подожду до следующего раза, – проворчал Джувенал Аквистер. – Может быть, к тому времени море успокоится».

«Но пусть это вас не останавливает! – поддержал Уллворда Тед. – Плавайте, сколько хотите, мы вас подождем».

«С меня пока что хватит, – отказался Уллворд. – Прошу меня извинить – я пойду переоденусь».

Когда он вернулся, все гости уже залезли в аэромобиль.

«Привет! – Уллворд тоже сел в машину. – Все готовы?»

«На солнце жарко, – объяснила Лиорнетта, – и мы решили, что лучше любоваться видом изнутри».

«Через стекло все это выглядит почти как на иллюзионной панели», – заметила Юджина.

«А, понятно. Может быть, вы желаете взглянуть на другие красоты моих владений?»

Предложение Уллворда было встречено с одобрением; он поднял машину в воздух: «Мы можем полететь на север и посмотреть на хвойные леса – или на юг, к вулкану Кайраско. К сожалению, он в данный момент не извергается».

«Решайте сами, земвлад Уллворд, – сказал Фробишер Уорбек. – Не сомневаюсь, что у вас тут везде прекрасные виды».

Уллворд задумался, выбирая какую-нибудь из известных ему достопримечательностей: «Что ж, сперва посетим Коричную Трясину».

Они летали два часа – сначала над болотами, потом над дымящимся кратером горы Кайраско, потом на восток, к подножию Сумрачных гори и вдоль реки Каллиопы до ее источника – Златолистного озера. Уллворд комментировал достойные внимания виды и любопытные аспекты местности. Восхищенное бормотание у него за спиной становилось все тише и, наконец, умолкло.

«Достаточно? – весело оглянулся Уллворд. – Невозможно увидеть целый континент за один день! Может быть, завтра отправимся в еще одну экскурсию?»

На несколько секунд наступило молчание, после чего Лиорнетта Стобарт сказала: «Земвлад Уллворд, нам не терпится взглянуть на Великолепные горы. Может быть… Как вы думаете, не могли бы мы просто слетать туда и обратно? Уверена, что земвлад Мэйл не станет особенно возражать».

Уллворд покачал головой с довольно-таки напряженной улыбкой: «Он обязал меня неукоснительно выполнять несколько правил. У нас с ним уже было одно столкновение по этому поводу».

«Но как он может узнать о том, что мы туда полетим?» – спросил Джувенал Аквистер.

«Скорее всего, не узнает, – согласился Уллворд, – однако…»

«Как ему не стыдно! Он практически запер вас на скучном маленьком полуострове!» – с возмущением произнес Фробишер Уорбек.

«Пожалуйста, земвлад Уллворд!» – ныла Юджина.

«Ну хорошо!» – отважился Уллворд.

Он повернул аэромобиль на восток. Под ними проплыли Сумрачные горы. Гости смотрели в окна, обмениваясь восхищенными восклицаниями по поводу чудесных панорам запретной территории.

«Как далеко до Великолепных гор?» – спросил Тед.

«Недалеко. Еще примерно полторы тысячи километров».

«А почему вы летите так низко? – спросил Фробишер. – Поднимитесь выше! Дайте посмотреть, как все это выглядит сверху!»

Уллворд колебался. Скорее всего, Мэйл спал. И, в конце концов, у него не было никакого права запрещать соседу невинные непродолжительные полеты…

«Земвлад Уллворд! – воскликнул Руни. – У нас за кормой какой-то аэромобиль!»

Аэромобиль сравнялся с машиной Уллворда. Уллворд встретился взглядом с голубыми глазами Кеннеса Мэйла. Астронавт указывал вниз, настаивая на том, чтобы Уллворд приземлился.

Уллворд поджал губы и стал быстро спускаться. У него за спиной послышались возмущенные сочувственные замечания.

Уллворд приземлился на приятной поляне посреди темного хвойного леса. Машина Мэйла опустилась рядом; астронавт соскочил на землю и жестом подозвал Уллворда. Вдвоем они отошли в сторону. Гости бормотали и укоризненно покачивали головами.

Через некоторое время Уллворд вернулся. «Будьте добры, приготовьтесь к взлету», – сухо произнес он. Они поднялись в воздух и полетели на запад.

«Что вам сказал этот тип? Как он объясняет свое поведение?» – поинтересовался Уорбек.

Уллворд закусил губу: «Ничего особенного он не сказал. Он хотел узнать, не заблудился ли я. Я тоже сказал ему пару слов. Мы поняли друг друга…» Голос Уллворда замер, после чего он встрепенулся и весело провозгласил: «Вернувшись на дачу, мы устроим вечеринку! Какое нам дело до Мэйла и его проклятых гор?»

«Правильно! Так держать, Бруэм!» – воскликнул Фробишер Уорбек.

Вечером обязанности барменов совместно выполняли Тед Сихоу и Уллворд. Каждый из них смешивал спирт с эфирами, добавляя больше спирта, чем это обычно рекомендовалось. В результате сборище стало шумным и веселым. Уллворд проклинал упрямую нетерпимость Мэйла, а Уорбек рассуждал о шести тысячах лет истории общего права, пытаясь доказать недопустимость диктаторских замашек Мэйла. Женщины хихикали, а Юджина и Руни цинично наблюдали за шалостями взрослых, после чего потихоньку смылись, чтобы заниматься своими делами.

Утром хозяин дачи и его гости проспали почти до полудня. Уллворд наконец выбрался на террасу, после чего к нему один за другим постепенно присоединились приятели. Руни и Юджины нигде не было.

«Безобразники! Молокососы! – схватившись за голову, простонал Уорбек. – Если они потерялись, им придется самим искать дорогу назад. Сегодня я неспособен заниматься поисками».

Но в полдень Руни и Юджина вернулись – на аэромобиле Уллворда.

«Какой кошмар! – закричала Рэйвлин. – Юджина, немедленно иди сюда! Где вы пропадали?»

Джувенал Аквистер грозно приблизился к сыну: «Ты с ума сошел? Как ты посмел улететь на машине земвлада Уллворда без его разрешения?»

«Я просил у него разрешения вчера вечером! – возмущенно оправдывался Руни. – Он сказал, что я могу брать все, что хочу, кроме вулкана, потому что вулкан ему еще понадобится, чтобы греть озябшие ноги. И кроме болота, потому что туда он сбрасывает пустые контейнеры».

«Так или иначе, – с отвращением сказал Джувенал, – в твоем возрасте уже пора иметь какой-то здравый смысл. Куда вы летали?»

Руни вертел головой, уклоняясь от ответа. Юджина сказала: «Ну, мы сначала полетели на юг, а потом повернули на восток… кажется, на восток. Мы думали, что летим достаточно низко, чтобы земвлад Мэйл нас не заметил. Так что мы пролетели над самыми горами и скоро оказались над океаном. Мы повернули вдоль берега, заметили дом и приземлились, чтобы узнать, кто там живет – но никого не было дома».

Уллворд сдержал готовый вырваться стон.

«А зачем кому-то большая клетка с птицами внутри?» – полюбопытствовал Руни.

«Птицы? Какие птицы? Где?»

«Около дома. Там большой загон, и в нем было полно больших птиц, но они выбежали, когда мы решили на них посмотреть, и все улетели».

«В любом случае, – деловито продолжила Юджина, – мы поняли, что это дом земвлада Мэйла, и оставили ему записку, в которой мы объяснили все, что мы о нем думаем. Мы ее пришпилили ко входной двери».

Уллворд растирал лоб: «И это все?»

«Ну, практически все», – Юджину внезапно охватило смущение. Она переглянулась с Руни; оба они нервно хихикнули.

«Что еще? – закричал Уллворд. – Что еще, во имя всего святого?»

«Ничего особенного, – откликнулась Юджина, проводя большим пальцем босой ноги по трещине в полу террасы. – Мы пошутили. Поставили у него над дверью ведро с водой. А потом полетели назад».

В гостиной зажужжал сигнал телефонного вызова. Все взглянули на Уллворда. Он глубоко вздохнул, повернулся и зашел внутрь.

Вечером того же дня на орбите планеты Мэйла должен был задержаться пакетбот-экспресс. Фробишер Уорбек почувствовал внезапные угрызения совести по поводу незаконченных дел, оставленных на Земле, и решил, что ему больше нельзя было предаваться приятному праздному времяпровождению.

«Но дорогой мой! – возражал Уллворд. – Отдых полезен!»

Фробишер соглашался с этим наблюдением, но утверждал, что больше не мог подвергаться риску катастрофы, угрожавшей ему в связи с неисправимой халатностью подчиненных. Необходимость возвращения приводила его в отчаяние; однако, несмотря на первоначальное намерение провести на даче несколько недель, он обязан был уехать – и не позднее, чем вечером того же дня.

Другие гости сходным образом вспомнили о важных делах, требовавших их скорейшего присутствия на Земле, а остальные заявили, что оставлять капсулу полупустой было бы нецелесообразно и расточительно – они тоже решили вернуться.

Возражения и уговоры Уллворда столкнулись с упрямым сопротивлением. Когда капсула приземлилась, он спустился к ней, провожая гостей в мрачном молчании.

«Бруэм, мы неподражаемо провели время!»

«Невозможно выразить словами, земвлад Уллворд, как нам понравился этот маленький отпуск!»

«Воздух, пространство, одиночество – никогда о них не забуду!»

«По меньшей мере можно сказать, что ничего большего нельзя пожелать».

Люк капсулы соскользнул в углубление и плотно закрылся. Уллворд стоял, неуверенно помахивая рукой на прощание.

Тед Сихоу протянул руку, чтобы нажать пусковую кнопку. Уллворд бросился вперед и стал колотить кулаками по иллюминатору. «Подождите! – кричал он. – Мне тоже нужно закончить несколько дел! Я возвращаюсь с вами!»

* * *

«Заходите, заходите!» – гостеприимно приговаривал Уллворд, открывая дверь перед тремя друзьями; сегодня к нему пришли Кобл Сэнсом с супругой Хьюлией и молоденькая, хорошенькая племянница Кобла, Ландина. – Рад вас видеть!»

«А мы рады вас навестить! Все говорят о вашем чудесном ранчо, и нам не терпелось его повидать. Весь день мы как на иголках сидели!»

«О, не преувеличивайте! Все это не так уж чудесно!»

«Не для вас, может быть – вы тут живете!»

Уллворд улыбнулся: «Должен признать, я действительно тут живу – и мне нравится тут жить. Не хотите ли закусить – или может быть, сперва немного прогуляемся? Я тут вносил некоторые изменения, но, к счастью, успел все закончить к вашему приходу».

«Нельзя ли сначала взглянуть на ранчо?»

«Конечно, никаких проблем. Проходите сюда. Встаньте вот здесь. А теперь… готовы?»

«Готовы!»

Уллворд быстро отодвинул стену в сторону.

«Ох! – выдохнула Ландина. – Как красиво!»

«Какое пространство, ощущение свободы и простора!»

«Смотрите, дерево! Чудесная имитация!»

«Это не имитация, – возразил Уллворд. – Это настоящее дерево!»

«Земвлад Уллворд, вы нас не обманываете?»

«Ни в коем случае. Я никогда не обманываю хорошеньких девушек. Пойдемте, следуйте за мной».

«Земвлад Уллворд, этот утес выглядит так убедительно! Он меня даже пугает!»

Уллворд ухмыльнулся: «Мастерская иллюзия». Он подал знак гостям, чтобы те остановились: «А теперь обернитесь!»

Гости повернулись. Перед ними простиралась бескрайняя золотистая саванна, местами усеянная деревьями с сине-зеленой листвой. А у них за спиной появился уютный охотничий домик – его входная дверь вела в гостиную Уллворда.

От восхищения гости потеряли дар речи. Наконец Хьюлия вздохнула: «Пространство! Безграничное пространство!»

«Я мог бы поклясться, что вид простирается на несколько километров», – сказал Кобл.

Уллворд улыбнулся – может быть, слегка тоскливо: «Рад, что вам нравится мое маленькое убежище. Так что же? Закусим? На обед – настоящие водоросли!»

Работа Додкина

«Теория организованного общества», разработанная Кинчем, Кольбигом, Пентоном и другими, позволяет извлечь такое богатство существенной информации, такое переплетение сложных взаимосвязей и знаменательных предсказаний, что иногда гораздо удобнее рассмотреть обманчиво простой постулат, предложенный Кольбигом:

«По мере того, как самостоятельные микросистемы объединяются, формируя и поддерживая долговечную макросистему, свобода действий, в некоторых направлениях, ограничивается.

Таков основной процесс образования Организации.

Чем более многочисленны и непредсказуемы микросистемы, тем более сложными становятся структура и функционирование макросистемы – и тем более всепроникающими и ограничительными становятся характеристики Организации».

– выдержка из работы «Важнейшие принципы Организации» Лесли Пентона

В целом население Города стало забывать о потерянных свободах – так же, как змея не помнит о конечностях своих предков. Когда-то кто-то сказал: «если расхождение между теорией и практикой культуры становится очень большим, значит, культура претерпевает быстрое изменение». Руководствуясь этим наблюдением, можно сказать, что культура Города была устойчивой, если не застойной. Население упорядочивало свою жизнь согласно расписанию, классификации и прецедентам, удовлетворяясь пресными преимуществами Организации.

Но даже в самых здоровых тканях скрываются болезнетворные бактерии, и самая незначительная примесь способна нарушить критический процесс кристаллизации. Люк Грогач, сорока лет, тощий и угловатый человек, хмурый, с язвительно кривящимся ртом, то и дело наклонял голову набок, словно его раздражала ушная боль. Будучи слишком проницательным для того, чтобы признаваться в нонконформизме, и слишком капризным для того, чтобы стремиться к повышению социального статуса, он отличался слишком пессимистичным, придирчивым, саркастическим и откровенным нравом для того, чтобы долго выполнять порученные ему обязанности. Его статус понижался после каждой реклассификации, и каждую новую работу он ненавидел со все возрастающим презрением.

Наконец Люка, отнесенного к категории «необученных подсобных рабочих класса D», направили в департамент обслуживания канализации округа 8892, где его назначили разнорабочим ночной смены при роторной бурильной машине туннелепроходческой бригады №3.

Явившись на работу, Люк представился бригадиру, Федору Мискитмену – грузному увальню с воловьей физиономией, соломенными волосами и безмятежными голубыми глазами. Мискитмен взял лопату и отвел Люка туда, где находилась бурильная головка. Здесь, пояснил Мискитмен, Люк должен был оставаться, очищая пол туннеля от обломков породы и щебня. Когда машина вгрызалась в старый канализационный водосток, Люк должен был удалять накипь и то, что называлось «влажными отходами». Кроме того, Люк должен был регулярно опорожнять пылесборник и следить за тем, чтобы он функционировал безотказно. В перерывах он должен был смазывать шариковые подшипники, не обслуживаемые автоматической системой смазки, и, по мере необходимости, заменять сломанные зубья бурильной головки.

Люк спросил, ограничивался ли этим перечень его обязанностей – настолько простодушным тоном, что Федор Мискитмен не заметил иронию.

«Это все! – сказал бригадир и вручил Люку лопату. – Главное, убирай мусор. На полу должно быть чисто».

Люк предложил модифицировать захваты бункера так, чтобы порода обваливалась главным образом в бункер, а не на пол. «По сути дела, зачем вообще об этом беспокоиться?» – недоумевал Люк. Пусть порода сыплется на пол. Бетонная облицовка туннеля так или иначе замаскирует весь этот щебень. Мискитмен наотрез отказался выслушивать его рекомендации: породу следовало удалять. Когда Люк поинтересовался, почему это следовало делать, бригадир сказал: «Потому что так принято».

Отвернувшись, Люк презрительно фыркнул. Проверив надежность лопаты, он огорченно покачал головой. Рукоять оказалась слишком длинной, лоток – слишком коротким. Он сообщил об этом Мискитмену; тот молча взглянул на часы и подал сигнал оператору машины. Бурильная машина взвыла, ее головка завертелась и с оглушительным ревом врубилась в породу. Мискитмен ушел, а Люк взялся за работу.

Он обнаружил, что на протяжении почти всей смены ему приходилось приседать и сгибаться пополам, чтобы горячая, пыльная выхлопная струя не била ему в лицо. Заменяя сломанный зуб бурильной головки во время перерыва, он обжег большой палец левой руки, и у него вскочил волдырь. В конце смены только одно обстоятельство удержало его от того, чтобы заявить о своей профессиональной непригодности: его, «необученного подсобного рабочего класса D», понизили бы в статусе до уровня «младшего исполнительного работника», соответствующим образом сократив его кредит. В результате такой деклассификации его имя оказалось бы в последней строке «Перечня статусов», что было недопустимо, так как уже теперь заработная плата едва позволяла ему поддерживать существование, пользуясь пищевым обслуживанием типа RP, ночуя в общежитии подземного уровня 22 и получая шестнадцать специальных купонов в месяц. Ему полагалась эротическая обработка класса 14, и он мог проводить до двенадцати часов в месяц в «Клубе здорового отдыха», пользуясь, по своему усмотрению, гантелями, столом для игры в пинг-понг, двумя миниатюрными кегельбанами и любым из шести телеэкранов, на которых показывали только передачи канала H.

Люк нередко мечтал о роскошной жизни: о пищевом обслуживании типа AAA, о персональной квартире с несколькими комнатами, о толстых пачках специальных купонов, об эротической обработке класса 7 – а то и класса 6 или 5. Несмотря на презрение Люка к представителям «высшего эшелона», он нисколько не возражал бы против привилегий высокого статуса. Неизбежным неутешительным заключением всех его помыслов о лучшей жизни, однако, становилось убеждение в том, что он тоже мог бы, если бы захотел, наслаждаться такими преимуществами. Он видел, как другие состязались, добиваясь повышения статуса; он понимал все их уловки и ухищрения – умение тухтеть, тусоваться, клеветать на других за спиной, стучать друг на друга и тайком подыгрывать друг другу…

«Уж лучше я останусь разнорабочим класса D», – с усмешкой говорил себе Люк Грогач.

Иногда Люка охватывали мучительные сомнения. Может быть, ему просто не хватало воли к соревнованию, способности смотреть в лицо действительности? Капля за каплей сомнения нарастали, превращаясь в волну презрения к себе. Нонконформист! Вот кто он такой – у него просто не хватало мужества в этом признаться!

Но затем упрямство побеждало. Признаться в нонконформизме и провести остаток дней в Приюте для неорганизованных? Таков был удел дураков – а Люк Грогач дураком не был. Возможно, он на самом деле был нонконформистом – а может быть и нет; Люк никак не мог окончательно ответить на этот вопрос. Он допускал, что окружающие его подозревали; иногда он замечал, как сотрудники опасливо косились на него и многозначительно указывали на него кивками. Пусть злобствуют украдкой! Они никогда ничего не смогут доказать.

Но теперь… теперь Люк Грогач стал разнорабочим класса D, его отделяло от социального дна единственное понижение статуса, после чего он мог опуститься еще ниже – в неклассифицированный субстрат преступников, идиотов, детей и сертифицированных нонконформистов. Он, Люк Грогач, мечтавший о высшем эшелоне, о гордости и независимости! О, нет! Он, Люк Грогач, разнорабочий класса D, вкалывает вместе с другими неквалифицированными работягами, удостоенными почти такого же унизительного статуса, как он, Люк Грогач, разнорабочий…

Прошло семь недель. Неприязнь Люка к работе переросла в страстную ненависть. Работа была тяжелой, жаркой, отвратительной. Отзываясь непонимающим взглядом на гримасы отвращения, Федор Мискитмен только хмыкал и пожимал плечами, когда Люк что-либо предлагал или на что-либо возражал. Так вещи делались – подразумевал тем самым бригадир – так они делались всегда, и так всегда все будет делаться.

Федор Мискитмен ежедневно получал от суперинтенданта департамента обслуживания канализации указания, каковые он зачитывал бригаде во время первого перерыва смены. Указания эти главным образом относились к нормам выработки, но содержали также призывы к коллективному энтузиазму и сотрудничеству, требования к повышению качества обработки бетонных поверхностей и предупреждения о недопустимости излишеств в нерабочее время, препятствовавших профессиональной сознательности и приводивших к снижению производительности. Как правило, Люк не обращал внимания на эти директивы, пока в один не столь прекрасный день Федор Мискитмен не вытащил из-за пазухи знакомый желтый лист и не прочитал своим невозмутимым басом следующее:

«ДЕПАРТАМЕНТ ОБЩЕСТВЕННЫХ РАБОТ

КОМИССИЯ ПО НАДЗОРУ ЗА КОММУНАЛЬНЫМИ СЛУЖБАМИ

САНИТАРНО-ГИГИЕНИЧЕСКАЯ СЛУЖБА

ОТДЕЛ ЛИКВИДАЦИИ КАНАЛИЗАЦИОННЫХ ОТХОДОВ ОКРУГА 8892

Бюро строительства и обслуживания

канализационных сооружений

УПРАВЛЕНИЕ ЗАКУПОК И ПОСТАВОК

МЕТОДИЧЕСКАЯ ДИРЕКТИВА №6511 серии BV96

КОД РАСПОРЯЖЕНИЯ: GZP—AAR—REG

КОД ДОКУМЕНТА-ИСТОЧНИКА: G98—7542

КОД ДАТЫ: BT—EQ—LLT

КОД УТВЕРДИВШЕГО ЛИЦА: LL8—P—SC 8892

КОД ПРОВЕРЯВШЕГО ЛИЦА: 48

КОД ВЫШЕСТОЯЩЕГО КОНТРОЛЕРА: 92C

ОТПРАВИТЕЛЬ: Лэйвестер Лаймон, руководитель

Управления закупок и поставок

ПОДЛЕЖИТ РАСПРОСТРАНЕНИЮ: всеми отделами

строительства и обслуживания

ПОЛУЧАТЕЛИ: все суперинтенданты отделов

строительства и обслуживания

К СВЕДЕНИЮ: всех бригадиров

КАСАТЕЛЬНО: долговечности инструментов

и содействия их долговечности

СРОК ИСПОЛНЕНИЯ: подлежит незамедлительному

исполнению

СРОК ПРИМЕНИМОСТИ: неограниченный

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: в начале каждой смены все ручные инструменты подлежат зарегистрированной выдаче со склада Бюро строительства и обслуживания канализационных сооружений округа 8892; по окончании каждой смены все ручные инструменты, предварительно тщательно очищенные, подлежат зарегистрированному возвращению на склад Бюро строительства и обслуживания канализационных сооружений округа 8892.

ДИРЕКТИВУ ПЕРЕСМОТРЕЛИ И РАСПРОСТРАНИЛИ:

Бутри Кегхорн, генеральный суперинтендант строительства канализационных сооружений,

Клайд Каддо, суперинтендант обслуживания канализационных сооружений».

Когда Федор Мискитмен зачитал раздел «Краткое содержание», Люк презрительно хрюкнул, не веря своим ушам. Закончив, бригадир аккуратно сложил желтый лист толстыми короткими пальцами и взглянул на часы: «Такова директива. Мы опаздываем на двадцать пять секунд, пора возвращаться к работе».

«Одну минуту! – вызвался Люк. – Я хотел бы, чтобы мне разъяснили пару указаний, предусмотренных этой директивой».

Мискитмен обратил на Люка безмятежный взор: «Ты чего-то не понял?»

«Не совсем. К кому относится директива?»

«Ко всей бригаде».

«Что они называют „ручными инструментами“?»

«Инструменты, которые держат в руках».

«То есть, например, лопату?»

«Лопату? – Мискитмен пожал массивными плечами. – Да, лопата – ручной инструмент».

Люк спросил изумленным, почтительно приглушенным тоном: «Они хотят, чтобы по окончании смены я начищал лопату до блеска и относил ее в склад, находящийся в семи километрах отсюда, после чего, перед началом следующей смены, забирал лопату из склада и приносил сюда?»

Мискитмен снова развернул директиву, удерживая лист на расстоянии вытянутой руки, и перечитал текст, шевеля губами: «Таков приказ». Он снова сложил бумагу и засунул ее за пазуху.

Люк опять притворился изумленным: «Несомненно, тут какая-то ошибка!»

«Ошибка? – в свою очередь удивился бригадир. – Почему ты так думаешь?»

«Они не могут ожидать исполнения такого приказа, – объяснил Люк. – Это не только смехотворно, это в высшей степени странно!»

«Ничего не знаю, – не испытывая ни малейшего любопытства, отозвался Мискитмен. – За работу! Мы опаздываем уже на полторы минуты».

«Надо полагать, время, уходящее на очистку ручных инструментов и их возвращение на склад, оплачивается Организацией?» – поинтересовался Люк.

Федор Мискитмен снова развернул директиву и снова перечитал текст, удерживая документ в вытянутой руке: «Здесь ничего такого не сказано. Норма выработки не изменилась». Сложив директиву, он засунул ее за пазуху.

Люк сплюнул на каменный пол: «Я принесу собственную лопату. Пусть они сами таскают туда-сюда свои драгоценные ручные инструменты».

Мискитмен почесал подбородок, перечитал директиву в четвертый раз и с сомнением покачал головой: «В приказе сказано, что все ручные инструменты надлежит очищать и возвращать на склад. Здесь ничего не говорится о том, кому принадлежат инструменты».

Люк не находил слов от возмущения: «Знаете, что я думаю об этой директиве?»

Федор Мискитмен больше не обращал на него внимания: «За работу! Мы простаиваем».

«Если бы я был генеральным суперинтендантом…» – продолжал Люк, но бригадир недовольно пророкотал: «Болтовней ты не заслужишь привилегий. За работу! Мы опаздываем».

Бурильная головка завертелась: семьдесят два зуба вонзились в серо-коричневый известняк. Проглатывая куски породы, захваты бункера сбрасывали их через разгрузочную диафрагму на конвейер, опорожнявшийся далеко в конце туннеля в подъемные корзины. Щебень обильно сыпался на пол туннеля, и Люк должен был собирать его лопатой, возвращая в бункер. За спиной Люка двое рабочих устанавливали крепь, приваривая к продольным балкам хомуты стальной арматуры быстрыми щипками пальцев в перчатках с контактными пластинами, создававшими требуемые разряды энергии. За ними следовал рабочий, наносивший бетон, с шипением поступавший из наконечников вращающейся крестовины, после чего два отделочника, работая с лихорадочной энергией, обрабатывали поверхность бетона, придавая ей глянцевую ровность. Федор Мискитмен расхаживал взад и вперед, проверяя надежность арматуры, измеряя толщину бетона и часто считывая показания скорости проходки на дисплее задней стенки проходческой машины – там было встроено электронное устройство, регистрировавшее длину и ориентацию туннеля и направлявшее машину в лабиринте кабелепроводов, воздухопроводов, прочих туннелей, труб, подававших воду, воздух, газ и пар, транспортных коридоров, грузовых коридоров и систем связи, составлявших сложно организованную инфраструктуру Города.

Ночная смена кончалась в четыре часа утра. Мискитмен тщательно внес последние показания в регистрационный журнал, бетонщик продул сжатым воздухом наконечники крестовины, рабочие, устанавливавшие крепь, сняли контактные перчатки, ранцы с аккумуляторами и изоляционные костюмы. Люк Грогач выпрямился, растер затекшую спину и стоял, гневно разглядывая лопату. Он чувствовал на себе спокойный, как у буйвола, но внимательный взгляд бригадира. Если бы он бросил лопату, как обычно, на пол туннеля и пошел по своим делам, его можно было бы обвинить в «неорганизованном поведении». Люк прекрасно знал, что наказанием за такой поступок стала бы очередная деклассификация. Поэтому Люк, кипевший от очередного унижения, неподвижно смотрел на лопату. Подчиняйся – или тебя деклассифицируют. Делай, что приказано – или становись «младшим исполнительным работником».

Люк глубоко вздохнул. Лопата выглядела не слишком грязной: чтобы очистить ее от пыли, достаточно было пару раз протереть ее тряпкой. Но после этого нужно было ехать на склад в толпе по движущемуся тротуару, стоять в очереди к окошку регистратора и получить квитанцию, подтверждавшую возвращение лопаты – не говоря уже о дополнительном расстоянии, отделявшем склад от общежития. А завтра всю эту процедуру надлежало выполнить в обратной последовательности. Зачем все эти лишние усилия? Люк хорошо понимал, чем объяснялась идиотская директива. Какой-то безвестный чиновник, на каком-то уровне бесконечных бюро и комиссий, не знал, как еще продемонстрировать начальству свое прилежание. Что можно было возразить против беспокойства о сохранности ценного городского имущества? Так и зародилась абсурдная директива, спустившаяся по ступеням бюрократической пирамиды к Федору Мискитмену и, в конечном счете, к нему, Люку Грогачу, жертве всего процесса. Как хотел бы Люк встретиться лицом к лицу с этим безымянным аппаратчиком, свернуть на сторону его сопливый нос и прогнать его пинками в зад по коридорам его проклятого бюро!

Размышления Люка нарушил голос Федора Мискитмена: «Очищай лопату. Смена закончилась».

Люк воспротивился – исключительно для проформы. «Лопата и так чистая, – проворчал он. – Это самая дурацкая выдумка из всех, о каких мне приходилось слышать. Если бы только я…»

Федор Мискитмен произнес голосом спокойным и неспешным, как шум полноводной реки: «Если тебе не нравятся правила, опусти ходатайство в ящик для жалоб и предложений. Каждый имеет право это сделать. Но до тех пор, пока правила не изменятся, ты обязан их соблюдать. Таков наш образ жизни. Такова Организация. А мы с тобой – организованные люди, не так ли?»

«Дайте мне эту директиву! – рявкнул Люк. – Я внесу в нее изменения. Я запихну ее в глотку тому, кто ее придумал. Я…»

«Тебе придется подождать – мне нужно зарегистрировать ее получение. А потом можешь ее взять – мне она больше ни к чему».

«Я подожду», – прорычал Люк сквозь сжатые зубы. Федор Мискитмен методично и неторопливо произвел окончательную проверку: проинспектировал состояние оборудования, в том числе зубьев бурильной головки, наконечников крестовины для нанесения бетона и пластин отгрузочного конвейера. Бригадир присел за маленький откидной столик у задней стенки проходческой машины, отметил в ведомости длину проходки за смену, подписал поручительства на суммы понесенных расходов и, наконец, зарегистрировал получение директивы на микрофильме. После этого он передал Люку желтый лист тяжеловесным взмахом руки: «Что ты собираешься делать с этой бумажкой?»

«Найду того, кто придумал идиотское правило. Скажу ему все, что я об этом думаю – и все, что я о нем думаю, в придачу».

Мискитмен неодобрительно покачал головой: «Так вещи не делаются».

«А как вы поступили бы на моем месте?» – по-волчьи оскалившись, спросил Люк.

Поджав губы и нахмурив мохнатые брови, Мискитмен задумался. В конце концов он нашел потрясающее по своей простоте решение: «Я не стал бы этого делать».

Люк воздел руки к кровле туннеля и направился к выходу. У него за спиной прозвенел голос Мискитмена: «Ты должен отнести лопату!»

Люк остановился и медленно обернулся, с ненавистью глядя на грузную фигуру бригадира. Подчинись директиве – или тебя деклассифицируют. Люк вернулся – медленно, опустив голову и отводя глаза. Схватив лопату, он снова побрел к концу туннеля. Его тощие лопатки остро чувствовали провожающий их, словно скребущий по нервам спины спокойный взгляд голубых глаз Федора Мискитмена.

Впереди тянулся туннель – блестящая, бледная, сужающаяся в перспективе и казавшаяся бесконечной арка, проделанная проходческой машиной. Некий причудливый эффект рефракции создавал в этой трубе чередующиеся яркие и темные кольца, приводившие мозг в замешательство гипнотической иллюзией двухмерности пространства. Люк уныло брел, погружаясь в нарисованную воображением мишень, оглушенный стыдом и беспомощностью, подавленный лопатой на плече, как бременем отчаяния. До чего он дошел – он, Люк Грогач, всегда дерзко красовавшийся цинизмом и почти нескрываемым нонконформизмом? Что теперь? Придется окончательно унизиться и рабски подчиниться безмозглым постановлениям? Если бы только он занимал место повыше в перечне статусов, хотя бы на несколько строк выше! Он мрачно представил себе, с какой впечатляющей надменностью шокированного аристократа он отреагировал бы на такую директиву, с каким ироническим равнодушием выронил бы лопату из небрежных рук… Слишком поздно, слишком поздно! Теперь ему придется идти на поводу неизбежности, послушно нести лопату на склад. В приступе ярости он со звоном швырнул ни в чем не повинную лопату на пол туннеля. Что он мог сделать? Ничего! Он оказался в тупике и никак не мог отомстить за свое поражение. Организация! Безотказная, неотступная Организация, огромная и безразличная, снисходительная к покорным, бесстрастно жестокая к отбившимся от стада… Люк нагнулся, бормоча ругательства, снова схватил лопату и почти побежал по бледному туннелю.

Взобравшись наверх по вертикальной лестнице колодца, он оказался на мостовой развязки 1123-й авеню, где его тут же поглотили толпы, толкающиеся между движущимися тротуарами, радиально расходящимися подобно спицам, и различными эскалаторами, соединявшими уровни. Прижимая лопату к груди, Люк с трудом добрался до тротуара улицы Фонтего, ползущему в сторону, противоположную его общежитию. Через десять минут он доехал до развязки Астория, спустился на дюжину уровней по эскалатору колледжа Граймсби и пересек полутемную сырую площадь, пахнущую старым камнем; оттуда местная движущаяся лента доставила его к складу Бюро строительства и обслуживания канализационных сооружений округа 8892.

Склад был ярко освещен, явно будучи средоточием бурной деятельности: входили и выходили сотни людей. Входящие, так же, как Люк, несли с собой инструменты; выходящие шли с пустыми руками.

Люк встал в очередь для регистрации возвращенных инструментов. Перед ним тянулась вереница из пятидесяти или шестидесяти человек – апатичная многоножка из рук, плеч, голов и ног с торчащими во все стороны лопатами и прочими железяками. Многоножка едва двигалась; люди обменивались шутками, поддразнивали друг друга.

Покорное терпение окружающих пробудило в Люке обычную раздражительность. «Только посмотри на них! – говорил он себе. – Стоят, переминаясь с ноги на ногу, как овцы в очереди на убой, вытягиваются в струнку, как только прозвучит свисток очередной директивы. Спрашивают ли они вообще, зачем нужна эта директива? Сомневаются ли в необходимости неудобного нововведения? Нет! Олухи стоят, шутят и болтают, примирившись с директивой, как с одной из бесчисленных превратностей судьбы, как с чем-то стихийным и неизбежным – глупость начальства они воспринимают как перемену погоды». А он, Люк Грогач – чем он лучше или хуже их? Вопрос этот горел у Люка во рту, как послевкусие рвоты.

И все же, к счастью или к несчастью, какой у него выбор? Подчинись – или тебя деклассифицируют. Разве это выбор? Он мог, конечно, заполнить форму и опустить ее в ящик для жалоб и предложений, как порекомендовал Федор Мискитмен со свойственным ему отсутствием чувства юмора – хотя, возможно, в шутку. Люк зарычал от отвращения. Через несколько недель он получил бы распечатанную отписку с одним из заранее сформулированных ответов, отмеченным каким-нибудь помощником секретаря или младшим исполнительным работником: «Ситуацию, которую вы упомянули в своем ходатайстве, уже изучают ответственные должностные лица. Благодарим вас за внимание». Или: «Ситуация, которую вы упомянули в своем ходатайстве, носит временный характер и может измениться в ближайшее время. Благодарим вас за внимание». Или «Ситуация, которую вы упомянули в своем ходатайстве, является следствием соблюдения установленных правил и не подлежит изменению. Благодарим вас за внимание».

Люку пришла в голову новая мысль: приложив усилия, он мог бы добиться повышения статуса… Как только эта идея возникла, он отверг ее. Он был уже не молод; слишком многие стремились взобраться по иерархической лестнице Организации. Даже если бы он хотел состязаться с ними…

Очередь медленно двигалась вперед. За спиной Люка низенький толстяк пыхтел под тяжестью толчкового плунжера «Велстро». К потному лбу его круглого лица прилип локон бежевых волос. Розовые губы толстяка сжались сосредоточенным колечком, взгляд сохранял нелепую серьезность. На коротышке был довольно-таки красочный наряд: розовый с коричневыми нашивками комбинезон, оранжевые высокие башмаки и синий берет с тремя оранжевыми помпонами – из тех, что любили носить техники подразделения «Велстро».

Разница между раздраженно поникшим Люком Грогачем и этим круглолицым коротышкой в разноцветном комбинезоне была настолько фундаментальна, что их взаимная неприязнь казалась неизбежной. Выпуклые светло-карие глаза коротышки остановились на лопате Люка, после чего задумчиво опустились к запыленной куртке и грязным штанам. Толстяк отвел глаза.

«Далеко пришлось шлепать?» – злонамеренно спросил его Люк.

«Нет, недалеко», – ответил круглолицый сосед.

«Работаем сверхурочно, а? – подмигнул Люк. – Нет ничего лучше показухи, начальство только радуется – не так ли?»

«При чем тут это? – с достоинством возразил толстяк. – Мы закончили работу. Зачем тратить половину завтрашней смены вместо того, чтобы выполнить пятиминутное поручение сегодня?»

«А я знаю, зачем! – многозначительно изрек Люк. – Чтобы подставить другому ногу, вот зачем!»

Губы круглолицего толстяка подернулись, готовые улыбнуться, но в конце концов он решил, что в замечании Люка не было ничего смешного. «Я этим не занимаюсь», – чопорно ответил он.

«Похоже на то, что это тяжелая штуковина», – сказал Люк, заметив, как напрягались пухлые короткие руки соседа, пытавшегося поплотнее обхватить неудобные контуры инструмента.

«Да, – отозвался тот, – тяжелая».

«Полтора часа! – воскликнул нараспев Люк Грогач. – Полтора часа у меня уже ушло на то, чтобы сдать лопату! И все потому, что какой-то чинуша плохо выспался. А нам, работягам на дне, все шишки валятся на голову».

«Я не на дне! – возмутился толстяк. – Я – техник-оператор».

«Какая разница? – пожал плечами Люк. – Все равно мы оба потеряли по полтора часа. Из-за глупости какого-то аппаратчика».

«На самом деле все не так уж глупо, – возразил круглолицый коротышка. – Надо полагать, для внедрения нового правила были основательные причины».

Люк потряс рукоятью лопаты: «И теперь я должен три часа в день задаром таскать лопату по тротуарам туда и обратно?»

Коротышка поджал губы: «Не сомневаюсь, что человек, выпустивший эту директиву, хорошо знает свое дело. Иначе он не занимал бы высокое положение в классификационном списке».

«И кто этот невоспетый герой? – презрительно спросил Люк. – Хотел бы я его встретить! Хотел бы я знать, почему он хочет, чтобы я ежедневно терял три часа свободного времени».

Теперь толстый коротышка смотрел на Люка так, как смотрел бы на таракана в тарелке: «Вы рассуждаете, как нонконформист. Прошу прощения, если мое мнение кажется вам обидным».

«Зачем извиняться за то, что вы не можете исправить?» – Люк пожал плечами и отвернулся.

Перебросив лопату служащему за конторкой, он получил квитанцию. Демонстративно развернувшись на каблуках, Люк засунул эту квитанцию в нагрудный карман круглолицего толстяка: «Возьмите эту бумажку. Лопата вам пригодится раньше, чем мне!»

Люк гордо промаршировал к выходу из склада. Великолепный жест! Однако… Прежде чем вступить на ленту тротуара, Люк задержался. Разумно ли было так себя вести? Круглолицый техник в розово-коричневом комбинезоне вышел из склада, бросил на Люка недоуменный взгляд и поспешил прочь.

Люк обернулся к зданию склада. Если бы он сейчас же вернулся, он мог бы еще исправить положение вещей, и завтра у него не было бы лишних проблем. В противном случае ему грозила неминуемая деклассификация… Люк Грогач, младший исполнительный работник… Люк вынул из-за пазухи директиву, полученную от Мискитмена: небольшой желтый лист с несколькими строками печатного текста – ничтожная бумажка сама по себе, но она символизировала Организацию, огромную, непреодолимую силу. Нервно перебирая пальцами бумагу, Люк посматривал на склад. Коротышка-оператор назвал его нонконформистом; губы Люка устало покривились. Неправда! Он не был нонконформистом – он никем, по сути дела, не был. Кровать, талон на продукты и ничтожный ежемесячный кредит – все, что ему было нужно. Люк тихо, почти неслышно застонал. Конец пути! Он зашел в тупик – неужели он когда-нибудь надеялся преодолеть Организацию? Может быть, он ошибается, а все остальные правы? «Возможно», – подумал Люк, но такой вывод не казался ему убедительным. Мискитмен, судя по всему, был доволен своим существованием. Толстый техник-оператор был не только доволен, он гордился рабской жизнью. Люк прислонился к стене склада – глаза его горели и увлажнились от жалости к себе. Нонконформист. Изгой. Что делать?

Он упрямо поджал губы и вступил на ползущий тротуар. Пусть они все катятся ко всем чертям! Пусть его деклассифицируют – он станет младшим исполнительным работником и будет над ними смеяться!

Люк доехал до развязки Граймсби в исключительно подавленном состоянии. Здесь, перед тем, как взойти на эскалатор, он неожиданно остановился, часто моргая и потирая бледный продолговатый подбородок – ему пришел в голову другой аспект возникшего положения вещей. У него был шанс… нет, конечно. Очень маловероятно… И тем не менее, почему нет? Он еще раз просмотрел текст директивы. Судя по всему, новое правило утвердил некто Лэйвестер Лаймон, руководитель окружного Управления закупок и поставок. Тот же Лэйвестер Лаймон мог бы отменить это правило. Если бы Люку удалось убедить Лаймона, проблемы, не будучи полностью решены, стали бы не столь обременительными. Люк мог бы явиться на работу без лопаты и ответить язвительной усмешкой на безразличную ухмылку скрытного Федора Мискитмена. Он мог бы даже найти самодовольного круглолицего коротышку-техника, оператора толчкового плунжера, и…

Люк вздохнул. Зачем обманывать себя бесплодными мечтами? Прежде всего требовалось убедить Лэйвестера Лаймона в необходимости отменить директиву – какова вероятность такого исхода? Может быть, такая вероятность все-таки существовала – ведь директива очевидно была практически нецелесообразна. Она причиняла огромные неудобства множеству людей и не приносила при этом почти никакой пользы. Если бы Лаймона можно было в этом убедить, если бы ему можно было продемонстрировать, что новая директива способна подорвать его, Лаймона, престиж и репутацию, он мог бы согласиться и отменить смехотворное постановление.

Люк прибыл в общежитие чуть позже семи часов утра, сразу зашел в телефонную будку и позвонил в Управление закупок и поставок округа 8892. Ему сообщили, что Лэйвестер Лаймон должен был придти через полтора часа.

Люк тщательно вымылся и причесался, после чего, поразмышляв немного, потратил четыре специальных купона, чтобы приобрести новую одежду: облегающую черную куртку и синие брюки почти военного покроя – такой костюм выглядел гораздо лучше его обычной манеры одеваться. Глядя на себя в зеркало, висящее в душевой общежития, Люк решил, что он мог произвести положительное впечатление.

Захватив с собой утренний паек типа RP, выданный в ближайшем отделе пищевого обслуживания, Люк поднялся на подземный уровень 14 и проехал по ленте тротуара в Бюро строительства и обслуживания канализационных сооружений округа 8892.

Бойкая секретарша с начесом темных волос в модном стиле «баронов-грабителей» провела Люка к кабинету Лэйвестера Лаймона. Остановившись у двери, она скромно оглянулась – и Люк порадовался тому, что догадался купить новый костюм. Реагируя на взгляд девушки, он расправил плечи и с уверенностью промаршировал в кабинет руководителя Управления.

Лэйвестер Лаймон, сидевший за столом, слегка приподнялся, вежливо приветствуя посетителя; он производил впечатление достаточно дружелюбного человека среднего роста, с золотисто-каштановыми волосами, тщательно зачесанными так, чтобы они прикрывали маленькую загорелую лысину; на нем были золотисто-каштановый пиджак и золотисто-каштановые брюки из добротного вельвета. Лаймон сделал широкий жест: «Не желаете ли присесть, господин Грогач?»

Не ожидавший такого гостеприимства Люк почти забыл о раздражении и даже проникся некоторой надеждой. Лаймон показался ему порядочным человеком – возможно, новая директива была, в конце концов, не более чем административной ошибкой.

Лаймон вопросительно поднял золотисто-каштановые брови.

Люк не стал тратить время на околичности. Он вынул документ из кармана: «Я обратился к вам в связи с новым распоряжением, господин Лаймон; судя по всему, именно вы подготовили или утвердили его».

Лаймон взял директиву, прочел ее и кивнул: «Да, это мое правило. Вас оно чем-то не устраивает?»

Люк удивился, у него возникло неприятное предчувствие. Будучи, судя по всем признакам, разумным человеком, не мог же Лаймон не понимать всю абсурдность своей директивы!»

«Это правило практически неисполнимо, – серьезно сказал Люк. – По сути дела, господин Лаймон, оно совершенно нецелесообразно!»

По-видимому, заявление Люка нисколько не обидело Лэйвестера Лаймона: «Вот как! И почему вы так считаете? Кстати, господин Грогач, ваша классификация…» – золотисто-каштановые брови снова вопросительно изогнулись.

«Я разнорабочий класса D, работаю в туннелепроходческой бригаде, – отозвался Люк. – Сегодня я затратил полтора часа нерабочего времени на то, чтобы вернуть на склад мою лопату. Завтра мне придется снова потратить полтора часа, чтобы получить эту лопату и принести ее не работу. А затем еще полтора часа, чтобы снова вернуть ее на склад. Причем мне никто не платит за потерянное таким образом время. Не думаю, что это разумно или полезно».

Лэйвестер Лаймон перечитал текст директивы, поджал губы и пару раз кивнул, после чего проговорил в микрофон, установленный на столе: «Мисс Рэб, я хотел бы взглянуть… – Лаймон проверил код источника директивы, – на документ номер 7542 из папки G98». Повернувшись к Люку, он обронил довольно-таки безразличным тоном: «Иногда возникают кое-какие сложности…»

«Но вы можете изменить правило? – выпалил Люк. – Вы согласны с тем, что оно нецелесообразно?»

Лаймон наклонил голову набок и скорчил гримасу, выражавшую сомнение: «Посмотрим, что говорится в источнике. Если мне не изменяет память…» Лаймон не закончил фразу.

Прошло секунд двадцать. Лаймон постукивал пальцами по столу. Прозвучал тихий сигнал, напоминавший звон колокольчика. Лаймон нажал на кнопку – на экране перед ним появился тот документ, который он запросил: еще одна директива, в том же формате, что и первая:

«ДЕПАРТАМЕНТ ОБЩЕСТВЕННЫХ РАБОТ

КОМИССИЯ ПО НАДЗОРУ ЗА КОММУНАЛЬНЫМИ СЛУЖБАМИ

САНИТАРНО-ГИГИЕНИЧЕСКАЯ СЛУЖБА

ОТДЕЛ ЛИКВИДАЦИИ КАНАЛИЗАЦИОННЫХ ОТХОДОВ ОКРУГА 8892

Управление директора

МЕТОДИЧЕСКАЯ ДИРЕКТИВА №2888 серии BQ008

КОД РАСПОРЯЖЕНИЯ: GZP—AAR—REF

КОД ДОКУМЕНТА-ИСТОЧНИКА: OR9—123

КОД ДАТЫ: BR—EQ—LLT

КОД УТВЕРДИВШЕГО ЛИЦА: JR D-SDS

КОД ПРОВЕРЯВШЕГО ЛИЦА: AC

КОД ВЫШЕСТОЯЩЕГО КОНТРОЛЕРА: CX McD

ОТПРАВИТЕЛЬ: Джудиат Рипп, директор

ПОДЛЕЖИТ РАСПРОСТРАНЕНИЮ: —

ПОЛУЧАТЕЛЬ: Лэйвестер Лаймон, руководитель, Управление закупок и поставок, округ 8892

К СВЕДЕНИЮ: —

КАСАТЕЛЬНО: экономических показателей производства работ

СРОК ИСПОЛНЕНИЯ: подлежит незамедлительному

исполнению

СРОК ПРИМЕНИМОСТИ: неограниченный

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: настоящим ежемесячная норма распределяемых Вашему управлению поставок продукции типов A, B, D, F и H сокращается на 2,2%. Предлагается уведомить об этом персонал, которого коснется такое сокращение поставок, и принять меры, обеспечивающие максимальную возможную экономию средств. Особо отмечается то факт, что использование департаментом распределяемой продукции типа D превысило расчетную норму.

РЕКОМЕНДАЦИЯ: индивидуальным пользователям рекомендуется больше заботиться о состоянии их инструментов – в частности, по ночам хранить инструменты на складе».

«Распределяемая продукция типа D, – кисло произнес Лэйвестер Лаймон, – это ручные инструменты. Старый Рипп хочет максимально экономить средства. Я просто-напросто последовал его рекомендации. Этим и объясняется директива номер 6511». Лаймон вернул Люку обсуждаемую директиву и откинулся на спинку кресла: «Понимаю, почему она вызывает у вас недовольство, но… – Лаймон беспомощно, почти легкомысленно развел руками. – Так работает Организация, ничего не поделаешь».

Люк поник от разочарования: «Значит, вы не можете отменить директиву?»

«Дорогой мой! Как я могу это сделать?»

Люк попытался дерзко пошутить: «Что ж, для меня всегда найдется место младшего исполнительного работника. Я уже сказал им, куда они могут засунуть свою лопату».

«Ммф! Вы поторопились. Сожалею, что не смог оказать вам содействие, – Лаймон с любопытством поглядывал на посетителя, на его губах появилась едва заметная усмешка. – Почему бы вам не обратиться к старику Риппу?»

Люк с подозрением прищурился: «Чему это поможет?»

«Кто знает? – беззаботно отозвался Лаймон. – Вдруг молния ударит туда, куда нужно? Вдруг он отменит директиву? Сам я его беспокоить не посмею, из-за этого у меня будут неприятности – но я не вижу, почему бы вы не могли подвергнуть себя такому риску». Бюрократ многозначительно улыбнулся – всего лишь на мгновение – но Люк успел понять, что дружелюбие Лэйвестера Лаймона, вполне искреннее, служило полезным камуфляжем, скрывавшим стремление защищать исключительно собственные интересы, искусно используя любые открывающиеся возможности.

Люк стремительно поднялся на ноги. Он не намеревался подыгрывать кому-либо, и уже открыл было рот, чтобы откровенно сообщить об этом Лаймону. Но тут его воображению представилась сцена на складе – а именно тот момент, когда он презрительно засунул в карман коротышки-техника квитанцию, подтверждавшую возвращение лопаты. Люка вечно подводило желание сделать великолепный жест и опрометчиво взять на себя обязательство, не оставлявшее пути к отступлению. Когда он научится самоконтролю? Люк сдержанно спросил: «Напомните – кто этот Рипп?»

«Джудиат Рипп, директор отдела ликвидации канализационных отходов. С ним не так уж просто договориться о встрече, он – сварливый старый чурбан. Но подождите, я узнáю, пришел ли он на работу».

Пользуясь настольным телефоном, Лаймон навел справки. Ему сообщили, что Джудиат Рипп только что прибыл в контору отдела, на подземном уровне 3 в Брамблбери-парке.

Лаймон дал Люку тактический совет: «У него холерический темперамент, он нередко кричит и ругается. Не обращайте внимания. Рипп уважает твердость. Стучите кулаком по столу. Рычите в ответ. Если вы будете вести себя слишком обходительно, он вас вышвырнет. Отзывайтесь на наглость наглостью, и он вас выслушает».

Люк бросил на Лаймона проницательный взгляд, будучи уверен в том, что искорка в золотисто-карих глазах бюрократа свидетельствовала о злорадном подстрекательстве. Люк сказал: «Я хотел бы получить копию директивы Риппа, чтобы он знал, о чем идет речь».

На лице Лаймона тут же появилось серьезное, деловитое выражение. Люк угадывал его мысли: «Разозлится ли Рипп на меня за то, что я прислал к нему этого помешанного? Может быть, однако, это только к лучшему».

«Разумеется! – ответил Лаймон. – Возьмите копию у секретарши».

Люк поднялся на подземный уровень 3 и направился вдоль приятной трехэтажной арочной галереи под Брамблбери-парком. Он миновал гигантский стеклянный аквариум под открытым небом, озаренный солнечными лучами и окруженный по периметру движущимся тротуаром, и через две-три минуты покинул бегущую полосу перед зданием Санитарно-гигиенической службы округа 8892.

Отдел ликвидации канализационных отходов занимал довольно-таки претенциозный флигель с окнами, выходящими в сад на внутреннем дворе. Люк прошел по коридору, украшенному голубой, серой и зеленой мозаикой, и оказался в белоснежном помещении с бледно-серой и розовой мебелью. На одной стене висело длинное панно из хитроумно переплетенных золоченых, черных и белых трубок; другая утопала в плотной зеленой листве декоративного кустарника, растущего в длинном высоком ящике. За столом сидела секретарша – пухлая раздражительная блондинка в ожерелье из акульих зубов, проткнувшая нос пластиковой имитацией косточки. Она перевязала волосы так, чтобы они торчали над головой, как сноп пшеницы, а на лбу у нее был забавный примитивный символ, черный с коричневыми обводами.

Люк объяснил, что хотел бы поговорить с господином Риппом, директором отдела. Возможно потому, что он испытывал некоторую робость, Люк говорил грубоватым, резким тоном. Девушка удивленно моргнула и с любопытством рассмотрела посетителя. Поколебавшись, она с сомнением покачала головой: «Вас не устроит какой-нибудь другой представитель отдела? Сегодня господин Рипп очень занят. По какому вопросу вы хотели бы его видеть?»

Люк попытался изобразить располагающую к себе улыбку, но у него получилась только зловещая многозначительная усмешка. Девушка явно испугалась.

«Надеюсь, вы могли бы сообщить господину Риппу о том, что я пришел, – сказал Люк. – Одна из его директив… Скажем так, имеют место определенные нарушения или, точнее говоря, ненадлежащее применение его указаний…»

«Нарушения?» – секретарша, казалось, расслышала только одно слово. Теперь она смотрела на Люка другими глазами и заметила наконец его черную куртку и синие брюки почти военного покроя. Может быть, это какой-то инспектор? «Я свяжусь с господином Риппом, – нервно ответила она. – Как вас зовут, сударь, и какую должность вы занимаете?»

«Меня зовут Люк Грогач. А мой статус… – Люк снова улыбнулся; девушка снова испуганно отвела глаза. – Мой статус не имеет значения».

«Я свяжусь с директором, – повторила секретарша. – Подождите минутку, пожалуйста». Она отвернулась и что-то тревожно пробормотала в микрофон телеэкрана, бросила быстрый взгляд на Люка и снова сказала несколько слов. Из репродуктора ответил тихий дребезжащий голос. Девушка повернулась к Люку и кивнула: «Господин Рипп может уделить вам несколько минут. Зайдите в первую дверь слева, будьте добры».

Напряженно расправив плечи, Люк прошел в помещение с высоким потолком и обшитыми деревянными панелями стенами; в одну из стен были вставлены полосы мерцающих зелеными переливами аквариумов со снующими туда-сюда красными и желтыми рыбками. За столом восседал Джудиат Рипп, высокий и грузный субъект, сам напоминавший большую рыбу. У него была узкая, слегка откинутая назад голова, бледно-серая, как у макрели. Подбородок Риппа невозможно было заметить – шея поднималась непосредственно к губастому, как у карпа, рту. На Люка уставились бледные глаза, близко посаженные по сторонам маленьких круглых ноздрей; наползающий на лоб ершик волос торчал у директора на затылке подобно пучку сухой травы на песчаной дюне. Люк вспомнил, что Лэйвестер Лаймон предупреждал его о холерическом темпераменте Риппа. Но директора трудно было назвать холериком. Может быть, Лаймон затаил обиду на Риппа? Или использовал Люка как инструмент злорадного мщения? Вероятно, подозрения Люка были вполне обоснованны; он чувствовал себя неудобно и стесненно.

Джудиат Рипп разглядывал его холодными, немигающими глазами: «Что я могу для вас сделать, господин Грогач? Секретарша сказала, что вы проводите какую-то инспекцию».

Люк размышлял о возникшей ситуации, его узкие черные глаза остановились на лице Риппа. Он сказал правду и ничего, кроме правды: «Несколько недель я работал в качестве разнорабочего класса D в туннелепроходческой бригаде».

«Какого дьявола вам понадобилось инспектировать туннелепроходческую бригаду?» – насмешливо-ледяным тоном поинтересовался Рипп.

Люк отозвался едва заметным жестом, который мог означать что угодно или не означать ничего – по усмотрению наблюдателя: «Вчера вечером бригадир этих работников получил методическую директиву, разосланную Лэйвестером Лаймоном из Управления закупок и поставок. Невероятный идиотизм этой директивы превосходит все, с чем мне приходилось сталкиваться до сих пор».

«Если Лаймон ударил лицом в грязь, я готов этому поверить», – процедил сквозь зубы Рипп.

«Я посетил его в Управлении. Он отказался взять на себя ответственность и направил меня к вам».

Рипп слегка выпрямился в кресле: «О какой директиве идет речь?»

Люк положил на стол два документа. Рипп медленно прочитал их, после чего неохотно вернул посетителю: «Не вижу, почему именно я…» Он замолчал и продолжил по-другому: «Должен сказать, что эти директивы просто-напросто отражают полученные мной инструкции – я всего лишь распространил их среди подчиненных. В чем заключается проблема?»

«Позвольте мне поделиться с вами личным опытом, – ответил Люк. – Сегодня утром – как я уже упомянул, временно выполняя функции разнорабочего – я отнес лопату из туннеля на склад и зарегистрировал ее возвращение. На это ушло полтора часа. Если бы я постоянно работал в такой бригаде, необходимость тратить столько свободного времени, не получая никакой платы, произвела бы на меня весьма деморализующее действие».

Ситуация, по-видимому, нисколько не беспокоила Риппа: «Могу только сослаться на вышестоящее руководство». Директор наклонился к настольному микрофону и сказал: «Будьте добры, передайте мне документ 123 из папки OR9». Повернувшись к Люку, он продолжал: «Я не могу взять на себя ответственность ни за выпуск директивы, ни за ее отмену. Могу ли я поинтересоваться, какого рода расследование привело вас в канализационные туннели? И перед кем вы отчитываетесь?»

На находя никакого уклончивого и в то же время убедительного ответа, Люк удостоил директора презрительным молчанием.

Джудиат Рипп нахмурился – кожа сморщилась вокруг его невыразительных круглых глаз: «Чем дольше я рассматриваю этот вопрос, тем большее недоумение он у меня вызывает. Почему эта директива послужила поводом для расследования? Кто именно…»

Из прорези под телеэкраном появилась копия затребованной Риппом директивы. Мельком взглянув на нее, он вручил ее Люку. «Как вы можете видеть, этот документ полностью освобождает меня от ответственности» – сухо прибавил он.

Директива была распечатана в стандартном формате:

«ДЕПАРТАМЕНТ ОБЩЕСТВЕННЫХ РАБОТ

КОМИССИЯ ПО НАДЗОРУ ЗА КОММУНАЛЬНЫМИ СЛУЖБАМИ

Управление председателя Комиссии по надзору за коммунальными службами

МЕТОДИЧЕСКАЯ ДИРЕКТИВА UA-14-G2 серии 449

КОД РАСПОРЯЖЕНИЯ: GZP—AAR—REF

КОД ДОКУМЕНТА-ИСТОЧНИКА: TQ9—1422

КОД ДАТЫ: BP—EQ—LLT

КОД УТВЕРДИВШЕГО ЛИЦА: PU-PUD-Org.

ПРОВЕРИЛ: Дж. Ивэн

ВЫШЕСТОЯЩИЙ КОНТРОЛЕР: Эрнон Кланеч

ОТПРАВИТЕЛЬ: Паррис де Викер, председатель Комиссии

ПОДЛЕЖИТ РАСПРОСТРАНЕНИЮ: всеми окружными санитарно-гигиеническими службами

ПОЛУЧАТЕЛИ: все руководители отделов

К СВЕДЕНИЮ: —

КАСАТЕЛЬНО: срочной необходимости радикального и безотлагательного сокращения затрат на используемое оборудование и потребляемые материалы.

СРОК ИСПОЛНЕНИЯ: подлежит незамедлительному исполнению

СРОК ПРИМЕНИМОСТИ: неограниченный

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: всем руководителям отделов и служб предписывается внедрить, принять и осуществить в обязательном порядке жесткие меры по сокращению затрат на использование оборудования и потребляемых материалов, особенно тех, которые изготовляются из металлических сплавов или требуют применения изделий из таких сплавов, в тех областях, на которые распространяются должностные полномочия получателей директивы. Минимальное требуемое сокращение затрат должно составлять 2%. Повышение статуса будет в некоторой степени зависеть от достигнутой экономии затрат.

ДИРЕКТИВУ ПЕРЕСМОТРЕЛ И РАСПРОСТРАНИЛ:

Ли-Джон Смит, представитель Санитарно-гигиенической службы округа 8892».

Теперь Люк помышлял только о том, как удалиться из кабинета директора как можно скорее. Он указал пальцем на директиву: «Это копия?»

«Да».

«Я хотел бы взять ее с собой», – Люк прибавил новый документ к двум полученным ранее.

Джудиат Рипп наблюдал за ним с не слишком откровенным, но очевидным подозрением: «Вы так и не объяснили, какое учреждение вы представляете».

«Иногда чем меньше знаешь, тем лучше», – заверил его Люк.

Подозрение покинуло рыбью физиономию Джудиата Риппа: только человек, совершенно уверенный в своем статусе, мог прибегать к подобным выражениям, разговаривая с представителем нижней категории высшего эшелона. Рипп едва заметно кивнул: «Вам больше ничего не потребуется?»

«Нет, – отозвался Люк. – Здесь я больше ничего не могу сделать».

Повернувшись к выходу, он чувствовал спиной взгляд Риппа.

Его остановили резкие слова директора: «Одну минуту!»

Люк медленно обернулся.

«Кто вы? Позвольте взглянуть на ваше удостоверение».

Люк напряженно рассмеялся: «У меня нет никакого удостоверения».

Джудиат Рипп поднялся на ноги и оперся костяшками пальцев на стол. В этот момент Люк внезапно понял, что у директора действительно был холерический темперамент. Бледное рыбье лицо Риппа порозовело, приобретая лососевый оттенок: «Удостоверьте свою личность, – хрипло приказал директор, – или я позову охрану!»

«Как вам угодно, – сказал Люк. – Мне нечего скрывать. Меня зовут Люк Грогач. Я – разнорабочий класса D в туннелепроходческой бригаде №3 Бюро строительства и обслуживания канализационных сооружений».

«И что вы здесь делаете, притворяясь инспектором и заставляя меня тратить время зря?»

«Когда я притворялся инспектором? – начиная злиться, потребовал ответа Люк. – Я пришел сюда, чтобы узнать, почему сегодня утром мне пришлось тащить лопату на склад. На это у меня ушло полтора часа свободного времени. Полученная бригадой директива не имеет смысла. Вам приказали сократить затраты на два процента, а мне из-за этого приходится тратить по три часа в день, бесплатно разгуливая по городу с лопатой на плече!»

Джудиат Рипп молча смотрел на Люка не меньше десяти секунд, после чего неожиданно сел: «Вы – разнорабочий класса D?»

«Совершенно верно».

«Гмм. И вы обратились в Управление закупок и поставок. Вас прислал ко мне Лаймон?»

«Нет. Он вручил мне копию директивы – так же, как это сделали вы».

Обвисшие щеки Риппа утратили лососево-розовый оттенок; губастый рыбий рот директора подернулся усмешкой – ситуация его забавляла: «Конечно, ваше посещение ничему не повредит. Но чего вы надеялись добиться?»

«Я не желаю каждый день таскать чертову лопату на склад и на работу! Я хотел бы, чтобы вы отдали распоряжение, отменяющее это правило».

Бледный рот директора Риппа расплылся в холодной кислой улыбке: «Принесите соответствующее распоряжение, подписанное Паррисом де Викером, и я буду рад выполнить вашу просьбу. А теперь…»

«Вы можете назначить для меня время приема?»

«Приема? – недоуменно спросил Рипп. – У кого?»

«У председателя Комиссии по надзору за коммунальными службами».

«Пфф! – Рипп небрежно махнул рукой. – Убирайтесь отсюда!»

Люк стоял у выхода, украшенного синей мозаикой, и кипел ненавистью к Риппу, Лаймону, Мискитмену и всем мешающим жить чиновникам. Если бы его назначили председателем Совета директоров Организации хотя бы на пору часов – такова была мечта, нередко будоражившая ум Люка Грогача – все они вытянулись перед ним навытяжку, все они ходили бы на цыпочках! Воображение нарисовало перед ним Джудиата Риппа, выгребающего лопатой «жидкие отходы» в то время, как ротационная бурильная машина, шумящая в два раза оглушительнее обычного, забрасывала директора раскаленной пылью и щебнем, сыпавшимися на его длинную шею. Лэйвестера Лаймона нужно было заставить заменять дымящиеся сломанные зубья бурильной головки, орудуя маленьким ржавым разводным ключом, а Федор Мискитмен, перед началом и по окончании каждой смены, должен был бы таскать лопату, разводной ключ и все сломанные зубья головки со склада и на склад.

Погруженный в мстительные сны наяву, Люк не двигался с места минут пять, после чего поднялся по эскалатору на поверхность – здесь, благодаря Брамблбери-парку, ее можно было отчетливо распознать именно как поверхность, а не как один из почти одинаковых подземных уровней. Он медленно прошелся по гравийным дорожкам, но неотвязно тревожившие его проблемы не позволяли Люку любоваться открытым небом. Опять он оказался в тупике. Он больше ничего не мог предпринять. Джудиат Рипп издевательски посоветовал ему проконсультироваться с председателем Комиссии по надзору за коммунальными службами. Но даже если бы каким-то чудом ему удалось напроситься на прием у председателя Комиссии, какую пользу это принесет? Почему бы председатель отменил директиву, очевидно имеющую большое значение? Он мог бы это сделать только в том случае, если бы Люк придумал или даже вообразил какой-то способ убедить Парриса де Викера отдать особое распоряжение, освобождавшее лично Люка Грогача от обязанности выполнять бессмысленное правило…

Люк невесело усмехнулся, вспугнув стайку голубей, ходивших вперевалку по дорожке. Так что же теперь? Обратно в общежитие? Ему разрешалось пользоваться койкой общежития двенадцать часов в сутки, и он еще не полностью исчерпал ежемесячный кредит – ему могли пригодиться оставшиеся купоны. Но Люк не хотел спать. Взглянув на устремившиеся ввысь небоскребы, окружавшие парк, он почувствовал меланхолическое, слегка опьяняющее возбуждение. Небо, чудесное безоблачное небо – открытое, голубое, сияющее! Прохладный ветерок вызвал у Люка мелкую дрожь: в том месте, где он находился, Солнце скрывалось за громадой Лунного терминала Моргентау.

Люк прошелся дальше по парку, намереваясь присесть там, где дымчатая полоса солнечного света пробивалась между небоскребами. Скамьи были заняты стариками и старухами, моргавшими слезящимися глазами, но в конце концов Люку удалось найти свободное место. Он сидел и смотрел в небо, наслаждаясь мягкой теплотой настоящего солнечного света. Как редко он видел Солнце! В молодости он часто совершал длительные прогулки по Городу, бродил по высоким мостам, обозревая бескрайние панорамы; облака плыли так близко, что их можно было рассмотреть во всех подробностях, солнечный свет искрился и обжигал кожу. Но мало-помалу такие прогулки становились редкими, и теперь он даже не помнил, когда в последний раз бродяжничал на обдуваемой ветром поверхности. Какие мечты занимали его ум в те давно минувшие дни, какие чудесные картины рисовались в воображении! Препятствия казались тогда несущественными; он был уверен, что вскарабкается по иерархической лестнице, что Организация предоставит ему щедрый кредит, самые роскошные привилегии и несметное количество специальных купонов! Он надеялся купить частный аэромобиль, пользоваться неограниченным пищевым обслуживанием, занять квартиру высоко над поверхностью, в гордом отдалении от суетных толп… Мечты! Люк пал жертвой своей несдержанности и раздражительности, своего упрямства. В глубине души он не был нонконформистом – нет, внушал себе Люк, никогда! Родившись в семье промышленника, он пользовался влиятельными связями, за него всегда готовы были замолвить словечко, и сначала он приобрел высокий статус в Организации. Но обстоятельства и хроническая язвительная неуступчивость заставляли Люка противиться общепринятым представлениям; он начал спускаться по ступеням «Перечная статусов» все ниже и ниже – посещая профессиональные училища и не заканчивая их, проходя техническую подготовку и нанимаясь подмастерьем то к одному, то к другому ремесленнику и бросая эти занятия, приобретая всевозможные начальные навыки и управляя всевозможными машинами. И вот, он превратился наконец в необученного разнорабочего класса D – теперь ему угрожала окончательная деклассификация. И все еще тщеславие не позволяло ему таскать лопату. Нет, – Люк поправил себя, – не в тщеславии дело. Тщеславие он отбросил уже давно, вместе с мечтами юности. Все, что у него оставалось – гордость, право говорить «я» о самом себе. Подчинившись директиве 6511, он потерял бы это право, он слился бы с послушным стадом Организации так же, как морская пена откатывается с прибоем и поглощается океаном… Люк нервно вскочил на ноги. Сидя в парке, он терял время. Джудиат Рипп, коварный и злобный, как морской угорь, посоветовал обратиться с просьбой об оформлении новой директивы к председателю Комиссии по надзору за коммунальными службами. Хорошо! Он получит такую директиву и заставит Риппа понюхать ее своими бледными круглыми ноздрями!

Но каким образом?

С сомнением поглаживая подбородок, Люк зашел в телефонную будку и просмотрел справочник. Он так и думал: управление Комиссии по надзору за коммунальными службами находилось в Центральной башне Организации в Сильверадо, в округе 3666, в ста пятидесяти километрах к северу.

Люк стоял, озаренный водянистыми солнечными лучами, и надеялся, что его посетит вдохновение. Старики бездельничали, скучившись на скамьях, как воробьи перед перелетом на зиму, и равнодушно поглядывали на него. И снова Люк ощутил смутное удовлетворение потому, что позаботился купить новый костюм. Он уверял себя в том, что теперь выглядел достаточно презентабельно.

«Как? – спрашивал себя Люк. – Как добиться приема у председателя Комиссии? Как убедить его изменить свои взгляды?»

Он не видел даже намека на решение этой задачи.

Люк взглянул на часы: до полудня оставалось больше часа: достаточно времени для того, чтобы посетить Центральную башню Организации и вернуться к началу следующей смены… Люк поморщился. Неужели он настолько слабоволен? Неужели он все еще собирался, после всего, что произошло, вернуться вечером в тоннель с ненавистной лопатой на плече? Люк медленно покачал головой. Он не знал, как ответить на эти вопросы.

На пересадочной станции Брамблбери Люк зашел в вагон поезда-экспресса, следовавшего на север до терминала Сильверадо. Блестящий металлический состав с шипением и стоном тронулся с места, быстро поднялся к уровню 13 и помчался на север, то ныряя в тень, то выскакивая на озаренные Солнцем пространства – по туннелям, над пропастями, разделявшими небоскребы. Далеко внизу нервно копошился Город. Четыре раза экспресс со вздохом останавливался: у платформы Университета IBM, в Бреймаре, на Большой Северной пересадочной станции и, наконец, через полчаса после отправления из Брамблбери, под куполом Центрального терминала Сильверадо. Люк вышел на платформу; гибкий поезд-экспресс ускользнул в промежутки между небоскребами, как серебристый угорь в чащу водорослей.

Люк поднялся в вестибюль десятого уровня Центральной башни – огромную пещеру из мрамора и бронзы. Вокруг теснились толпы: размашисто шагающие мрачные воротилы бизнеса, словно отмеченные печатью судьбы, руководители из высшего эшелона, их помощники и ассистенты их помощников, аппаратчики всевозможных уровней, все в строгих костюмах и платьях, свидетельствовавших о высоком статусе – чиновники рангом пониже любили, чтобы их принимали за начальство. Все они куда-то спешили с деловито напряженными лицами – отчасти по привычке, отчасти потому, что только людям низкого статуса некуда было спешить. Люк протискивался между ними с энергией, не уступавшей напору встречных и поперечных – и, наконец, добрался до центрального справочного киоска.

Кабинет Парриса де Викера, председателя Комиссии по надзору за коммунальными службами, находился на уровне 59. В справочнике значился также кабинет генерального секретаря департамента общественных работ, господина Сьюэлла Сеппа, на уровне 81. «Зачем иметь дело с подчиненными, – подумал Люк, – если можно подняться на самый верх?» Если кто-нибудь мог принять окончательное решение, этим человеком был Сьюэлл Сепп.

Люк зашел в лифт и вышел из него в роскошное фойе департамента общественных работ, переливающееся упорядоченными сочетаниями оттенков и орнаментов, подражавшими древнему интерьеру в так называемом «втором учрежденческом» стиле. Стены из полированного молочно-белого стекла были инкрустированы перемигивающимися калейдоскопическими медальонами. Пол, выложенный плитами голубого и белого камня, тоже искрился. Внимание всех, кто заходил в фойе, прежде всего привлекали двенадцать бронзовых статуй – массивные фигуры, символизировавшие основные категории социального обслуживания: связь, транспорт, образование, водоснабжение, энергоснабжение, канализацию и т. п. Лавируя между пьедесталами, Люк приблизился к длинной конторке регистратуры, за которой стояли, как часовые в привлекательных коричневых униформах с черными отворотами, десять молодых женщин, разделенные равными промежутками – на каждую приходились ровно два метра конторки. Люк выбрал одну из девушек; ее губы растянулись в автоматической бессмысленной улыбке: «Да, сударь?»

«Я хотел бы поговорить с господином Сеппом!» – нагло заявил Люк.

Улыбка девушки замерзла; она изумленно уставилась на Люка: «С кем?»

«С господином Сьюэллом Сеппом, генеральным секретарем департамента общественных работ».

Девушка спросила, тихо и нежно: «Вам назначили время приема?»

«Нет».

«Тогда это невозможно, сударь».

Люк угрюмо кивнул: «В таком случае я хотел бы видеть председателя Комиссии по надзору за коммунальными службами, Парриса де Викера».

«Секретариат господина де Викера назначил вам время приема?»

«Нет – боюсь, что нет».

Девушка покачала головой – ситуация ее слегка забавляла: «Сударь, вы не можете просто так заходить к этим должностным лицам с улицы. Они – чрезвычайно занятые люди. Каждый должен предварительно договариваться о времени приема».

«Но послушайте! – взорвался Люк. – Вполне может быть, что…»

«Они не делают никаких исключений, сударь».

«В таком случае, – сказал Люк, – назначьте мне время приема. Я хотел бы встретиться с господином Сеппом – если возможно, сегодня же».

Девушка потеряла всякий интерес. К ней вернулась профессиональная безличная вежливость: «Я позвоню секретарю господина Сеппа, ответственному за прием посетителей».

Она проговорила несколько слов в микрофон и снова повернулась к Люку: «До конца месяца у господина Сеппа не будет свободного времени. Не желаете ли поговорить с кем-нибудь другим? С одним из ассистентов помощника генерального секретаря?»

«Нет», – отказался Люк. Несколько секунд он нервно хватался за край конторки, после чего собрался было уходить, но обернулся и спросил: «Кто утверждает расписание приема посетителей?»

«Первый помощник генерального секретаря – он проверяет и утверждает список заявителей».

«Тогда я хотел бы поговорить с этим первым помощником».

Девушка вздохнула: «Чтобы с ним поговорить, нужно предварительно назначить время приема».

«Мне нужно назначить время приема, чтобы назначить время приема?»

«Да, сударь»

«А для того, чтобы назначить время приема для того, чтобы назначить время приема, мне тоже нужно назначить время приема?»

«Нет, сударь. К этому должностному лицу вы можете зайти без очереди».

«Куда именно?»

«В комплекс №42 внутри ротонды, сударь».

Люк прошел через хрустальные двери четырехметровой высоты и оказался в коротком коридоре. Бегущие по обеим стенам разноцветные узоры следовали за ним по пятам, как тени, а причудливые кубистические формы пародировали его движения – капризный интерьер удивил Люка; в другой, не столь напряженной ситуации он мог бы даже приятно развлечь его.

Еще одна двустворчатая хрустальная дверь пропустила его в ротонду. Шестью уровнями выше, витражи куполообразного потолка изображали сцены из различных легенд. Двери в промежутках кольца мягких кожаных скамей вели в различные кабинеты; на одной из дверей, прямо напротив входа, висела табличка:

«УПРАВЛЕНИЕ ГЕНЕРАЛЬНОГО СЕКРЕТАРЯ ДЕПАРТАМЕНТА ОБЩЕСТВЕННЫХ РАБОТ».

На скамьях сидели, ожидая своей очереди, полсотни мужчин и женщин, проявлявших, в различной степени, признаки нетерпения. Сдержанное высокомерие, с которым они поглядывали друг на друга, позволяло предположить, что их статус заслуживал почтения, а частота, с которой они смотрели на часы, создавала впечатление занятости и готовности удалиться в любой момент.

Из репродуктора послышался мягкий мелодичный голос: «Господина Артура Коффа приглашают в кабинет генерального секретаря». Корпулентный джентльмен, просматривавший какой-то журнал, отбросил его в сторону и вскочил. Открылась дверь из черного стекла с бронзовой отделкой, и он зашел внутрь.

Люк завистливо посмотрел ему вслед, после чего повернул под арку, помеченную надписью «Комплекс №42». Ему навстречу выступил швейцар в коричневой униформе с черными отворотами. Люк объяснил, по какому делу явился, и швейцар провел его в небольшую кабинку.

Сидевший за металлическим столом молодой человек оценил посетителя проницательным взглядом. «Садитесь, пожалуйста, – он указал на стул. – Как вас зовут?»

«Люк Грогач».

«А, господин Грогач! Могу ли я поинтересоваться, по какому вопросу вы к нам обратились?»

«Я хотел бы кое-что сообщить генеральному секретарю».

«К чему относится ваше сообщение?»

«Это личное дело».

«Очень сожалею, господин Грогач. В настоящее время генеральный секретарь занят сверх головы. Он просто завален проблемами Организации, требующими неотложного внимания. Но если бы вы объяснили, в чем именно состоит цель вашего визита, я мог бы порекомендовать компетентного представителя департамента».

«Это ничему не поможет, – возразил Люк. – Я хочу проконсультироваться с генеральным секретарем по поводу недавней методической директивы».

«Утвержденной генеральным секретарем?»

«Да».

«И вы желаете возразить против этой директивы?»

Люк неохотно признал, что таково было его намерение.

«Предусмотрена надлежащая процедура обжалования директив. Если вы заполните эту форму – не здесь, а где-нибудь в ротонде – и опустите ее в ящик для жалоб и предложений – он находится справа от выхода…»

Люка охватил внезапный приступ ярости. Он скомкал форму и бросил ее на стол: «Неужели у Сеппа не найдется пяти минут для того, чтобы…»

«Боюсь, что нет, господин Грогач, – ледяным тоном прервал его ассистент помощника. – В ротонде вы могли заметить множество посетителей, обладающих очень высоким статусом, которым пришлось ждать – в некоторых случаях несколько месяцев – возможности поговорить пять минут с генеральным секретарем. Если вы заполните форму жалобы, изложив во всех подробностях обстоятельства, вызывающие у вас беспокойство, я прослежу за тем, чтобы ее рассмотрели в надлежащем порядке».

Люк раздраженно покинул комплекс №42. Ассистент помощника смотрел ему вслед с бледной неприязненной улыбкой. Ассистент думал, что этот посетитель несомненно проявлял нонконформистские тенденции – возможно, за ним следовало установить наблюдение.

Люк стоял в кольцевом пространстве ротонды, бормоча себе под нос, как загипнотизированный: «Что теперь? Что теперь? Что теперь?» Он посмотрел по сторонам, на важничающих аппаратчиков из высшего эшелона, нагло поглядывавших на часы и постукивавших по полу носками туфель. «Господин Джеппер Принн! – объявил приятный голос из репродуктора. – Будьте добры, пройдите в кабинет генерального секретаря». Джеппер Принн прошел через украшенную бронзой дверь из черного стекла.

Люк устало опустился в кресло, почесывая длинный нос и осторожно поглядывая вокруг. Рядом сидел грузный краснощекий субъект с толстой короткой шеей, выпяченными губами и пышной копной светлых волос – судя по исходившей от него эманации непререкаемой властности, промышленный магнат. Люк поднялся и приблизился к столу для заполнения форм. Он взял со стола несколько бланков с фирменным штампом Центральной башни и потихоньку прошел по кольцу ротонды ко входу в комплекс №42. Толстошеий магнат не обратил на него внимания.

Люк взял себя в руки, застегнув воротник и поправив куртку, глубоко вздохнул. Как только краснощекий субъект взглянул в его сторону, Люк направился к нему, напустив на себя официальную строгость. Деловито окинув взглядом кожаные скамьи и притворившись, что сверяется с бумагами, он встретился глазами с сидящим магнатом, нахмурился, прищурился, подошел к нему.

«Как вас зовут, сударь?» – сурово спросил Люк.

«Хардин Арфур, – ответил магнат. – А в чем дело?»

Люк кивнул, снова просмотрел бумаги: «На какое время вам назначен прием?»

«На одиннадцать часов десять минут. А почему вы спрашиваете?»

«Генеральный секретарь поручил спросить вас, не будет ли у вас возражений, если он примет вас в час тридцать?»

Арфур задумался. «Надо полагать, это возможно, – проворчал он. – Придется отложить некоторые другие дела… Это неудобно – но я мог бы подождать до часа тридцати».

«Превосходно! – отозвался Люк. – Генеральный секретарь считает, что ваше дело полезнее было бы обсудить за обедом, в неофициальной обстановке, так как до полудня он мог бы посвятить вам не больше семи минут».

«Семь минут! – возмущенно буркнул Арфур. – Я вряд ли успел бы изложить свои планы за семь минут».

«Разумеется, сударь, – кивнул Люк. – Генеральный секретарь это понимает и предлагает, чтобы вы с ним отобедали».

Арфур недовольно поднялся на ноги: «Хорошо. Обед в час тридцать, я правильно понимаю?»

«Совершенно верно, сударь. В час тридцать вы можете пройти прямо в кабинет генерального секретаря, без дополнительного приглашения».

Арфур удалился из ротонды, а Люк сел на освобожденное им место.

Время тянулось невыносимо медленно. В одиннадцать часов десять минут послышался голос из репродуктора: «Господин Хардин Арфур, пожалуйста, пройдите в кабинет генерального секретаря».

Люк поднялся на ноги и торжественно-решительным шагом прошествовал к черной стеклянной двери с бронзовыми орнаментами.

Внутри, за длинным черным столом, сидел генеральный секретарь – человек довольно-таки непримечательной внешности, седой, с бегающими серыми глазами. Когда Люк подошел, секретарь удивленно поднял брови: внешность посетителя явно не соответствовала его представлению о Хардине Арфуре.

Генеральный секретарь произнес: «Присаживайтесь, господин Арфур. Могу сразу, без предисловий, заявить, что мы считаем ваш план практически неосуществимым. Когда я говорю „мы“, я имею в виду себя и Совет стратегического планирования, члены которого, разумеется, проконсультировались с Архивом. Прежде всего, затраты оказались бы чрезмерными. Во-вторых, нет никаких гарантий того, что вашу программу можно было бы совместить с планами других лидеров промышленности. В-третьих, Совет стратегического планирования уведомил меня о том, что в Архиве сомневаются в необходимости такого существенного наращивания производственных мощностей».

«А! – мудро кивнул Люк. – Понятно. Что ж, это не так уж важно».

«Не так уж важно? – генеральный секретарь выпрямился в кресле и с изумлением уставился на посетителя. – Не ожидал это от вас услышать».

Люк отозвался беззаботным жестом: «Забудьте о моем плане. Жизнь слишком коротка, чтобы беспокоиться о таких вещах. По сути дела, возник другой вопрос, который я хотел бы с вами обсудить».

«Какой именно?»

«Вам это может показаться несущественной деталью, но последствия сложившегося положения вещей весьма ощутимы. Бывший служащий моего предприятия обратил мое внимание на это обстоятельство. Теперь этот служащий – разнорабочий в одной из канализационных туннелепроходческих бригад. Он вполне достоин доверия. Ситуация заключается в следующем. Какой-то идиот в бюрократическом аппарате утвердил директиву, заставляющую разнорабочего ежедневно приносить лопату со склада на работу, а затем возвращать ее на склад по окончании смены. Я взял на себя труд провести небольшое расследование и установил, что директива исходит, в конечном счете, из вашего управления», – Люк продемонстрировал генеральному секретарю три методические директивы.

Нахмурившись, секретарь просмотрел их: «Обычные распоряжения, не вижу в них ничего особенного. Чего вы от меня хотите?»

«Опубликуйте новое распоряжение, разъясняющее эти директивы. В конце концов, мы не можем ожидать, что все, кому приходится пользоваться ручными инструментами, будут ежедневно затрачивать по три часа свободного, неоплачиваемого времени только потому, что какой-то чиновник позволил себе глупую шутку».

«Глупую шутку? – оскорбленно переспросил генеральный секретарь. – Я не стал бы так выражаться, господин Арфур. Экономическая директива поступила из Совета директоров, от самого председателя Совета, и если…»

«Не следует понимать мои слова буквально, – поспешил вмешаться Люк. – Я не возражаю против экономических обоснований директивы. Я просто-напросто хотел бы, чтобы правила применялись разумно. Какая экономия достигается в результате ежедневной регистрации лопаты на складе?»

«Помножьте стоимость этой лопаты на миллион, господин Арфур», – холодно отозвался генеральный секретарь.

«Хорошо, помножил, – настаивал Люк. – Допустим, у нас миллион лопат. Сколько лопат позволит сохранить это распоряжение? Две или три за год?»

Секретарь пожал плечами: «Конечно, в рамках столь обобщенной директивы возникают определенные перекосы. В той мере, в какой это касается меня, я оформил это распоряжение потому, что получил соответствующие инструкции. Если вы желаете, чтобы в текст директивы внесли изменения, вам придется обратиться к самому председателю Совета директоров».

«Хорошо. Не могли бы вы согласовать для меня время приема у председателя?»

«Давайте покончим с этим делом сразу, – сказал генеральный секретарь. – Сию минуту. Поговорим с председателем по телефону – несмотря на то, что, как вы заметили, это несущественный вопрос…»

«Деморализацию трудовых ресурсов нельзя назвать несущественной проблемой, секретарь Сепп».

Генеральный секретарь пожал плечами, прикоснулся к кнопке и произнес в микрофон: «Свяжите меня с председателем Совета – если он не слишком занят».

Экран засветился, на нем появилась фигура председателя Совета директоров. Он сидел в шезлонге на веранде фешенебельной квартиры под крышей небоскреба. В руке он держал бокал с искрящимся напитком; над ним сияло голубое небо, за ним виднелась озаренная солнечным светом чудесная панорама Города.

«Доброе утро, Сепп, – дружелюбно приветствовал секретаря председатель, удостоив кивком и Люка. – Доброе утро, сударь».

«Председатель, господин Арфур возражает против экономической директивы, которую я получил от вас несколько дней тому назад. Он заявляет, что строгое применение предусмотренных правил создает трудности для персонала: фактически, деморализует работников. Это имеет какое-то отношение к лопатам».

Председатель Совета директоров задумался: «Экономическая директива? Не припомню, к чему она относилась».

Секретарь Сепп изложил сущность директивы, указав коды и справочные номера, после чего председатель Совета вспомнил, о чем шла речь: «Да, дефицит металлов. Боюсь, что в этом отношении ничем не могу оказать вам содействие, секретарь – или вам, господин Арфур. Директиву рекомендовал Совет стратегического планирования. Судя по всему, нам не хватает полезных ископаемых – что еще мы могли сделать? Приходится затягивать пояса, не так ли? Это создает трудности для всех. Но почему речь идет именно о лопатах?»

«В этом все дело! – с неожиданной резкостью воскликнул Люк, обратив на себя испуганные взгляды генерального секретаря и председателя Совета. – Таскать лопату каждый день со склада и на склад, затрачивая три часа нерабочего времени? Это не экономия средств, это дезорганизованная комедия!»

«Послушайте, господин Арфур! – шутливо пожурил его председатель Совета. – Постольку, поскольку вы сами не обязаны носить лопату, почему вы так волнуетесь? Излишнее беспокойство не способствует пищеварению. До тех пор, пока Совет стратегического планирования не примет другую резолюцию – а это происходит время от времени – нам всем придется соблюдать существующие правила. Противоречить решениям стратегического совета невозможно – вы же понимаете. У этих людей в руках все факты и цифры».

«Все это не имеет отношения к делу, – бубнил Люк. – Таскать лопату три часа в день…»

«Возможно, это не очень приятно для тех, кто носит лопаты, – с заметным нетерпением вмешался председатель Совета, – но им следует рассматривать вещи в должной перспективе. Сепп, может быть, мы отобедаем сегодня вместе? Чудесный день, превосходная погода!»

«Благодарю вас, господин председатель. Мне это доставит большое удовольствие».

«Превосходно! В час или в час тридцать – когда вам будет удобно».

Экран погас. Генеральный секретарь Сепп поднялся на ноги: «Вот таким образом, господин Арфур. Больше ничего не могу сделать».

«Я понимаю, господин секретарь», – глухо отозвался Люк.

«Сожалею, что нам пришлось отвернуть ваше другое предложение, но, как я уже упомянул…»

«Это несущественно».

Люк повернулся и вышел из элегантного кабинета генерального секретаря в ротонду, распахнув дверь из черного стекла с бронзовыми украшениями. Проходя мимо арки, ведущей в комплекс №42, он заметил наклонившегося над конторкой грузного субъекта с толстой шеей, покрасневшего, как помидор. Люк предусмотрительно ускорил шаги и успел покинуть ротонду прежде, чем подлинный господин Арфур и помощник секретаря вышли, занятые возбужденным разговором.

Люк задержался у конторки регистратуры: «Где находится Совет стратегического планирования?»

«В этом здании, сударь, на уровне 29».

Спустившись на уровень 29, Люк обратился к молодому человеку с шелковистыми усиками, элегантному и вежливому. Должность молодого человека была указана на стоявшей перед ним табличке: «Координатор планирования». Он с готовностью откликнулся на вопрос Люка: «Разумеется! Надежная информация – основа надежной организации. Материалы, поступающие из Архива, сравниваются и анализируются в Бюро рефератов, после чего направляются к нам. Мы представляем полученную информацию на рассмотрение Совета директоров в форме ежедневных конспектов».

Люк выразил интерес по поводу Бюро рефератов, и молодой человек тут же поскучнел: «Книжные черви! Роются в статистике, но не могут составить удобопонятное предложение. Если бы не мы…» Движение его бровей, таких же шелковистых, как усики, намекнуло на катастрофу, ожидавшую Организацию в отсутствие Совета стратегического планирования: «Они работают внизу, в комплексе на уровне 6».

Люк спустился на указанный уровень и получил беспрепятственный доступ к управлению Бюро рефератов. В отличие от служащих Совета стратегического планирования, выполнявших довольно-таки неопределенные функции в атмосфере возвышенного интеллектуализма, работники Бюро рефератов, по всей видимости, действительно прилежно трудились и при этом не задирали нос. Женщина средних лет, веселая и толстая, спросила Люка, по какому делу он пришел – и, когда Люк назвался журналистом, провела его во внутренние помещения. Они прошли из вестибюля, стены которого были декорированы в античном стиле кремовой лепкой с золочеными завитками, мимо маленьких огороженных отделений устаревшей конструкции, где клерки сидели перед проекционными экранами, просматривая бегущие строки информационных сообщений, составляя краткие сводки полученных сведений, снабжая их перекрестными ссылками и, наконец, оформляя реферат, поступавший в Совет стратегического планирования. Сопровождавшая Люка веселая толстуха заварила чай, после чего задала несколько вопросов, на которые Люк напряженно отвечал расплывчатыми фразами, поджав губы, но изо всех сил стараясь вести себя приятно и доброжелательно. Затем он сам задал несколько вопросов: «Меня интересует подборка статистических данных, относящихся к дефициту металлов, недавно представленная на рассмотрение стратегического совета. Известно ли вам что-нибудь об этом конкретном реферате?»

«Конечно, нет! – воскликнула толстуха. – К нам поступает столько материалов – по существу, относящихся ко всему, что происходит в Организации».

«Но откуда поступают эти сведения? Кто их вам посылает?»

Женщина скорчила забавную гримаску отвращения: «Мы их получаем из Архива, он на подземном уровне 12. Не могу почти ничего сказать об Архиве, мы практически не общаемся с их персоналом. У них низкий статус: клерки и все такое. Вечно делают одно и то же, как автоматы».

Люк поинтересовался тем, кто именно направлял информацию в Бюро рефератов. Толстуха пожала плечами, словно смирившись с тем, что у каждого свои вкусы. «Я позвоню главному клерку Архива. Мы знакомы, хотя и не очень близко».

Главный клерк Архива, господин Сидд Боутридж, деловитый человек явно очень высокого мнения о себе, хорошо знал, что работники Бюро рефератов недостаточно ценили его заслуги. Он отверг любые дальнейшие вопросы Люка с каменно-безразличным лицом: «Понятия не имею, сударь. Мы архивируем, сортируем и снабжаем перекрестными ссылками информацию, которая загружается в базу данных, но выходные данные как таковые нас мало интересуют. В сущности, я выполняю исключительно административные обязанности. Могу позвать одного из рядовых клерков – он сможет лучше ответить на ваши вопросы».

По вызову Боутриджа явился коротышка с напоминающей репу головой, покрытой приглаженными рыжими волосами. «Отведите господина Грогача в периферийную контору, – с неприязнью процедил главный клерк Архива. – Он хотел бы задать вам несколько вопросов».

В периферийной конторе, избавившись от присутствия начальника, клерк сразу помрачнел и стал важничать – так, как если бы угадал настоящий статус Люка. Себя он называл «контролером потока информации», а не «архивным клерком» – последняя классификация, по-видимому, придавала ему меньший престиж. Осуществляемый им «контроль потока информации» заключался в том, что он сидел перед панелью, мигающей сотнями оранжевых и зеленых огоньков. «Оранжевый индикатор означает, что информация загружается в базу данных, – пояснил клерк. – Зеленые индикаторы показывают, что кто-то на вышестоящем уровне – как правило, работник Бюро рефератов – загружает выходные данные».

Некоторое время Люк наблюдал за мерцанием зеленых и оранжевых индикаторов: «Какая информация передается в настоящее время?»

«Не могу сказать, – архивный клерк хмыкнул. – Все данные закодированы. Раньше, в старой конторе, у нас был монитор, позволявший просматривать информацию, но мы им никогда не пользовались. На это уходило слишком много времени».

Люк размышлял. Архивный клерк проявлял признаки нетерпения. Люк заставил себя думать как можно быстрее; он спросил: «Таким образом – насколько я понимаю – вы архивируете информацию, но больше ничего с ней не делаете?»

«Мы ее архивируем и кодируем. Тот, кому нужна информация, запускает программу и получает данные. Мы никогда не видим эти данные – для этого потребовалось бы спуститься вниз и включить монитор».

«Но внизу, в старой конторе, кто-то еще работает?»

Архивный клерк кивнул: «Теперь это помещение называют „подготовительным пунктом“. Там ничего и никого нет, кроме входных и выходных кабелепроводов, монитора и смотрителя».

«И где находится этот подготовительный пункт?»

«Далеко внизу, за хранилищами информации. Для меня это слишком низкий уровень, у нас тоже есть амбиции», – клерк подчеркнул свои слова, сплюнув на пол.

«И вы говорите, что там работает смотритель?»

«Старый младший исполнительный работник, Додкин. Он там торчит, наверное, уже сто лет».

Люк Грогач спустился на тридцать уровней в лифте-экспрессе, после чего проехал вниз на эскалаторе еще шесть уровней и, наконец, очутился на подземном уровне 48. Он вышел из лифта на грязноватую бетонную площадку. С одной стороны находилась стандартная столовая для работников с низким статусом, с другой – общежитие для персонала, обслуживающего лифт. В воздухе чувствовался знакомый запашок глубокого подземелья – смесь не слишком приятных ароматов сырого бетона, фенола и меркаптанов, а также слабого, но отчетливого привкуса многолетнего человеческого присутствия. Люк горько усмехнулся – он вернулся в привычную среду.

Следуя инструкциям, неохотно предоставленным архивным клерком, Люк вступил на постукивающую движущуюся ленту, обозначенную надписью «902 – Хранилища». Через некоторое время он подъехал к ярко освещенной площадке под желтым знаком с черной надписью:

«ИНФОРМАЦИОННЫЕ ХРАНИЛИЩА

ПУНКТ ТЕХНИЧЕСКОГО ОБСЛУЖИВАНИЯ».

За открытой дверью на высоких табуретах сидели, болтали ногами, бездельничали и обменивались шутками несколько механиков.

Люк переступил на боковую ленту, обветшавшую пуще прежней – она едва ползла и явно нуждалась в ремонте. Добравшись до следующей площадки, не обозначенной никакими знаками, он сошел с движущейся дорожки и повернул в узкий коридор, к далекой тускло-желтой лампочке. В коридоре было тихо – полное молчание, настолько удаленное от непрерывного шума Города, казалось почти зловещим.

Под единственной желтой лампочкой на мятой металлической двери можно было различить остатки нанесенной краской по шаблону надписи:

«ИНФОРМАЦИОННЫЕ ХРАНИЛИЩА

ПОДГОТОВИТЕЛЬНЫЙ ПУНКТ

ВХОД ВОСПРЕЩЕН!».

Люк проверил, открывается ли дверь. Она была закрыта. Люк постучал и стал ждать.

В коридоре царила тишина – ее нарушало только едва слышное постукивание далекой движущейся дорожки.

Люк постучал снова, и теперь изнутри послышались шаркающие шаги. Дверь приоткрылась, выглянул бледный, невозмутимо сонливый глаз. Владелец глаза спросил слабым голосом: «Да, сударь?»

Люк попробовал изобразить из себя нечто вроде доброжелательного начальства: «Вы – Додкин, смотритель хранилища?»

«Да, сударь. Я – Додкин».

«Откройте, пожалуйста. Я хотел бы зайти».

Бледный глаз удивленно моргнул: «Здесь только подготовительный пункт, сударь. Больше тут ничего нет. Собственно хранилища информации – со стороны фасада. Если вы вернетесь к бегущей ленте…»

Люк прервал словесный поток: «Я спустился из Архива и хотел бы поговорить именно с вами».

Бледный глаз снова моргнул – дверь отворилась. Люк вступил в длинное узкое помещение с бетонным полом. Вдоль потолка тянулись сотни кабелей – извилистых, перекрученных, переплетающихся. На каждом кабеле – там, где он выходил из стены – болтался маленький металлический ярлычок. С одной стороны помещения ютилась грязная койка – судя по всему, на ней спал Додкин. С другой стороны находился длинный черный стол с экраном – монитор? Несмотря на преклонный возраст, Додкин, щуплый сгорбленный старичок, передвигался довольно проворно. Его седые волосы, слегка запыленные, были аккуратно причесаны; глаза, близорукие и слезящиеся, безмятежно сосредоточились на лице Люка с отстраненным выражением астронома, созерцающего туманность. Старик открыл рот, и слова понеслись обильным потоком, в который Люк едва умудрялся вставлять короткие фразы.

«Я не так уж часто принимаю посетителей. Возникла проблема?»

«Нет, никаких проблем».

«Они должны сообщать мне, если замечена какая-то ошибка – или может быть, вступили в силу новые правила, о которых меня еще не известили?»

«Нет, ничего такого, господин Додкин. Я – не более чем посетитель…»

«Я не выхожу отсюда так часто, как бывало, но на прошлой неделе…»

Люк Грогач притворялся, что слушает: болтовня Додкина служила монотонным фоном для горьких размышлений. Непрерывная цепочка директив, начавшаяся с бригадира Федора Мискитмена и протянувшаяся вверх к Лэйвестеру Лаймону, к Джудиату Риппу и, в обход Парриса де Викера, к Сьюэллу Сеппу и председателю Совета директоров, а затем спустившаяся по иерархической лестнице в Совет стратегического планирования, в Бюро рефератов и в управление главного клерка Архива – эта нить, которую он проследил в несбыточной надежде, закончилась здесь и, судя по всему, терялась в неизвестности. «Что ж, – говорил себе Люк, – я принял вызов Мискитмена. Я потерпел поражение, и теперь вернулся к первоначальному выбору. Остается только подчиниться и таскать чертову лопату в склад и обратно – или проигнорировать распоряжение, бросить лопату и доказать, что я – человек свободной воли. За чем неизбежно последует деклассификация, и я стану младшим исполнительным работником – таким, как старый Додкин». Тем временем Додкин, периодически, с астматическим присвистом наполняя легкие воздухом, продолжал предаваться безудержному словоизлиянию:

«Если что-то не так, я никогда об этом не знаю, потому что мне никто ничего не говорит. Из года в год я тут тихо сижу, и меня никто не заменяет – мне удается подниматься на поверхность только изредка, раз в две недели или около того. Но, однажды увидев небо, ты его уже видел, оно никогда не меняется, не так ли? А Солнце? Солнце – чудесная вещь, конечно, но опять же, если ты уже видел Солнце…»

Люк глубоко вздохнул: «Я провожу расследование по поводу информации, недавно поступившей в Архив. Надеюсь, вы окажете мне помощь».

Бледные глаза Додкина моргнули: «О какой именно информации идет речь, сударь? Разумеется, я всегда рад помочь, даже если…»

«Эта информация относилась к экономии средств, связанной с расходованием металлов и хранением металлических инструментов».

Додкин кивнул: «Хорошо помню эту сводку».

Наступила очередь Люка удивиться: «Вы помните такие вещи?»

«Конечно. Я в очередной раз позволил себе, если так можно выразиться, ввести незначительную поправку. Личное наблюдение, которое я прибавил к основной массе материала».

«Не могли бы вы объяснить поподробнее – что именно вы сделали?»

Додкин с радостью пустился в многословные объяснения: «На прошлой неделе я навестил старого приятеля – он живет неподалеку от Клакстонского аббатства. Безупречный конформист, хорошо приспосабливающийся и всегда готовый к сотрудничеству человек – хотя, увы, так же, как и я, младший исполнительный работник. Конечно, я не хочу сказать, что не уважаю беднягу Дэйви Эванса – так же, как я, он скоро выйдет на пенсию, несмотря на то, что нынче пенсионерам платят сущие гроши…»

«Поправка – какую поправку вы ввели?»

«Ах да, действительно. На пути домой, пока я ехал по бегущей полосе – на подземном уровне 32, насколько я помню – я заметил, что какой-то рабочий, скорее всего техник-электрик, возвращавшийся с работы домой, сбросил в канаву несколько инструментов. Я подумал: «Какое безобразие! Постыдное расточительство! Ведь если этот человек забудет, где он оставил инструменты, они пропадут! А наши запасы металлов очень невелики – это общеизвестно – причем с каждым годом океан содержит все меньше металлических солей, становится все преснее. Этот электрик, однако, не испытывал никакого беспокойства по поводу будущего Организации. Мы обязаны бережно относиться к скудным природным ресурсам – не так ли, сударь?»

«Разумеется, так и должно быть. Тем не менее…»

«Как бы то ни было, когда я вернулся сюда, я прибавил меморандум, посвященный этой проблеме, к сводке информации, отправленной помощнику главного клерка Архива. Я думал, что, может быть, на него произведет впечатление эта памятная записка, и он, может быть, упомянет о ней в присутствии главного клерка. Так или иначе, в этом и заключалось мое скромное вмешательство в процесс. Конечно же, я постарался придать меморандуму какой-то вес, ссылаясь на неизбежное истощение запасов полезных ископаемых».

«Понятно, – кивнул Люк. – И как часто вы позволяете себе прибавлять такие меморандумы к ежедневному потоку информации?»

«Время от времени, – сказал Додкин. – Причем должен с гордостью заметить, что вышестоящее руководство нередко разделяет мои взгляды. Всего лишь три недели тому назад я задержался на несколько минут в заторе между Клакстонским аббатством и Киттсвиллем на подземном уровне 30. Я отметил это обстоятельство в памятной записке, и на прошлой неделе заметил, что между этими пунктами началось строительство новой восьмиполосной движущейся дороги – великолепной, по последнему слову техники! А месяц тому назад я заметил шайку бесстыдных девиц, размалеванных косметикой так, будто они только что вышли из джунглей. „Какая бесполезная трата денег и времени! – сказал я себе. – Какое вульгарное тщеславие, какое легкомыслие!“ И я намекнул на это обстоятельство в коротком сообщении, полученном помощником главного клерка Архива. Я опасался, что мое замечание воспримут как одно из множества противоречивых мнений по этому вопросу, но через два дня вышло всеобщее распоряжение, осуждавшее расточительное и безвкусное использование косметики – подписанное самим генеральным секретарем департамента образования!»

«Любопытно! – пробормотал Люк. – Очень любопытно. И каким образом вы добавляете свои „меморандумы“ к общему потоку информации?»

Проворно прихрамывая, Додкин направился к монитору и подозвал Люка: «Выходные данные из хранилищ появляются вот здесь. Я ввожу с клавиатуры и вставляю дополнительный текст так, чтобы помощник главного клерка мог его видеть».

«Замечательно! – Люк вздохнул. – Человек с вашим блестящим интеллектом должен был бы занимать высокий ранг в перечне статусов».

Додкин смиренно покачал седой головой: «У меня нет таких устремлений, да и способностей достаточных нет. Меня хватает только на то, чтобы выполнять простые обязанности смотрителя – и то я с ними едва справляюсь. Я начал бы получить пенсию уже завтра, но главный клерк Архива попросил меня поработать еще немного, пока он не найдет мне замену. Кажется, никому из клерков не хочется работать здесь, внизу – им не нравится тишина».

«Может быть, этот вопрос удастся решить быстрее, чем вы думаете», – сказал Люк.

* * *

Люк Грогач неспешно шагал вдоль блестящей трубы туннеля; чередующиеся бледные и темные кольца, вызванные рефракцией освещения, по-прежнему создавали иллюзию двухмерной мишени. Впереди было заметно движение – блестел металл, бормотали голоса. Туннелепроходческая бригада №3 простаивала, переминаясь с ноги на ногу.

Федор Мискитмен взмахнул рукой с не характерной для него горячностью: «Грогач! За работу! Ты задерживаешь всю бригаду!» Мясистое лицо бригадира порозовело от гнева: «Мы уже опоздали на четыре минуты!»

Люк неторопливо приближался.

«Шевелись! – взревел Мискитмен. – Что здесь, по-твоему – прогулочная набережная для целующихся парочек?»

Люк только замедлил шаги. Угрожающе набычившись, Федор Мискитмен не сводил с него глаз. Люк остановился прямо перед ним.

«Где твоя лопата?» – спросил Мискитмен.

«Понятия не имею, – отозвался Люк. – Я пришел на работу. Выдавать инструменты – ваше дело».

Федор Мискитмен не верил своим ушам: «Разве ты не отнес лопату на склад?»

«Отнес, – подтвердил Люк. – Наверное, она все еще там. Если хотите, можете забрать ее оттуда».

Мискитмен открыл рот и заорал: «Убирайся! Ты уволен!»

«Как вам угодно, – ответил Люк. – Вы – бригадир, вам решать».

«И не возвращайся! – ревел Федор Мискитмен. – Сегодня же подам отчет о твоем увольнении. Ты не получишь повышение статуса за мой счет, даже не надейся!»

«Статус? – Люк рассмеялся. – Давайте, давайте! Сделайте меня младшим исполнительным работником. Вы думаете, меня это беспокоит? Нисколько. И я скажу вам, почему. Предстоят изменения. Когда вы заметите, что Город стал не таким, как раньше, вспомните обо мне».

Люк Грогач, младший исполнительный работник, прощался с выходящим на пенсию смотрителем подготовительного пункта. «Не благодарите меня, – говорил Люк. – Я устроился здесь по своему собственному желанию. По сути дела… нет забудьте об этом. Поднимитесь на поверхность, посидите на солнышке, подышите свежим воздухом».

Наконец Додкин, обрадованный и в то же время опечаленный, в последний раз ушел, прихрамывая, по затхлому коридору к стучащей бегущей дорожке.

Люк остался один в подготовительном пункте. Ему казалось, что он слышит неуловимый шорох непрерывного потока информации. За стенами переключались миллионы реле, электронные сообщения струились по кабелям, разветвлялись и сливались, микрокомпоненты и осажденные контактные схемы кипели бурной деятельностью. Выходные данные ползли черными символами по желтой пленке монитора. Рядом стояла клавиатура.

Люк уселся перед монитором. Чему следовало посвятить его первую «поправку»? Освобождению нонконформистов? Правилу, требующему, чтобы руководители туннелепроходческих бригад приносили и выдавали инструменты подчиненным? Увеличению ежемесячного кредита для младших исполнительных работников?

Поднявшись на ноги, Люк погладил подбородок. Власть! Ее следовало использовать бережно, мало-помалу. Зачем нужна власть? Чтобы приобрести роскошные привилегии? Да, разумеется, этим он непременно займется, применяя самые изобретательные методы. Но помимо этого – зачем? Люк подумал о миллиардах мужчин и женщин, живущих и работающих в Организации, взглянул на клавиатуру. У него была возможность формировать условия их существования, влиять на их образ мыслей, разрушать структуры Организации. Мудро ли это? Правильно ли это? Забавно ли это, в конце концов?

Люк вздохнул. Он представил себе, что стоит на высокой террасе, откуда открывался вид на Город. Люк Грогач, председатель Совета директоров. Вполне возможно и даже целесообразно. Мало-помалу, одна за другой, соответствующие «поправки» сделали бы свое дело… Люк Грогач, председатель Совета директоров. Да. Сгодится для начала. Но действовать следовало деликатно, исключительно осторожно…

Люк сел перед клавиатурой и начал вводить текст своей первой «памятной записки».

Лунная Моль

Жилую яхту строили согласно высшим стандартам сиренезского мастерства – другими словами, настолько близко к совершенству, насколько мог оценить человеческий глаз. В обшивке из навощенного темного дерева не было заметных стыков, платиновые заклепки отполировали заподлицо. Как этого требовали местные представления о стиле, массивная плоскодонная яхта не уступала остойчивостью суше и в то же время не выглядела грузной или проседающей. Нос выпячивался, как лебединая грудь, корма высоко поднималась, а затем загибалась вперед, чтобы поддерживать чугунный фонарь. Двери вырезали из горбылей крапчатого черновато-зеленого дерева, ажурные оконные переплеты застеклили квадратными кусочками слюды, окрашенными в розовый, голубой, бледно-зеленый и фиолетовый цвета. Носовую часть отвели для подсобных помещений и рабов, а посередине судна находились пара спальных кают, трапезный салон и гостиная с выходом на смотровую палубу кормы.

Такова была яхта Эдвера Тисселя, но она не вызывала у него ни удовлетворения, ни гордости. Яхта обветшала. Ковры протерлись и потеряли ворс, резные ширмы покрылись щербинками, носовой чугунный фонарь проржавел. Семьдесят лет тому назад первый владелец, принимая яхту, оказал тем самым честь ее изготовителю и самому себе; сделка (процесс гораздо более многогранный, нежели просто вручение и получение) повысил престиж обеих сторон. Но то были дела давно минувших дней; теперь яхта не придавала никакого престижа. Эдвер Тиссель, проживший на Сирене всего лишь три месяца, сознавал ущерб, нанесенный его репутации, но никак не мог его возместить: ничего лучше этой старой яхты ему не предложили. Он сидел на корме, практикуясь в игре на ганге – напоминающем цитру инструменте чуть больше ладони длиной. В ста метрах поодаль спокойный прибой плескался у белого пляжа; дальше, на фоне темнеющей в небе зазубренной гряды холмов, начинались джунгли. В зените сиял дымчатый, словно прикрытый паутиной белый диск Мирейи; поверхность океана отливала обширными пятнами жемчужного блеска. Тиссель привык к этому пейзажу, но он ему не так наскучил, как ганга, струны которой он перебирал уже два часа, наигрывая сиренезские гаммы и аккорды, пробуя составлять простые гармонические последовательности. Наконец он отложил гангу и взял в руки зачинко – небольшой резонатор со множеством клавиш для пальцев правой руки. Нажатие клавиш пропускало воздух через щели с язычками, проделанные в самих клавишах, производя примерно такие же звуки, как у гармоники. Тиссель сыграл несколько быстрых гамм, не допуская почти никаких ошибок. Из шести инструментов, которыми стремился овладеть Тиссель, зачинко оказывал наименьшее сопротивление (за исключением, разумеется, химеркина – щелкающего, хлопающего, стучащего устройства из дерева и камня, применявшегося исключительно при общении с рабами).

Тиссель попрактиковался еще минут десять и опустил зачинко на скамью. С тех пор, как он прибыл на Сирену, Тиссель, когда не спал, посвящал каждую минуту обучению игре на инструментах – химеркине, ганге, зачинко, киве, страпане и гомапарде. Он уже умел исполнять гаммы из девятнадцати тонов в четырех ладах, бесчисленные аккорды, интервалы, невообразимые на околоземных планетах, трели, арпеджио, глиссандо, щелчковые форшлаги, приглушающие и усиливающие обертоны, вибрато и «волчьи подвывания», четвертитоновые понижения и повышения. Он упражнялся с упорным, беспощадным к себе прилежанием, и в этих занятиях первоначальное представление о музыке как об источнике удовольствия давно забылось. Глядя на шесть инструментов, Тиссель с трудом сдерживал желание вышвырнуть их в воды Титанического океана.

Поднявшись на ноги, он прошел через гостиную, через трапезный салон и по коридору мимо камбуза на носовую палубу. Нагнувшись над поручнем, он заглянул вниз – туда, где в подводной клети рабы, Тоби и Рекс, запрягали тягловых рыб; предстояла еженедельная поездка в Веер, находившийся в тринадцати километрах на севере. Рыба помоложе, побуждаемая игривостью или капризом, ныряла и увертывалась из рук. Когда ее черная морда вынырнула, расплескивая потоки воды, Тиссель взглянул прямо ей в глаза и почувствовал странное беспокойство: рыба не носила маску!

Тиссель растерянно рассмеялся, нащупав пальцами свою маску Лунной Моли. Без сомнения, он начинал приспосабливаться к Сирене! Если даже обнаженная рыбья морда вызвала у него шок, значит, ему удалось достигнуть существенного прогресса!

Рыбу наконец запрягли; Тоби и Рекс взобрались на палубу, их влажные красноватые тела блестели, промокшие черные матерчатые маски прилипли к лицам. Игнорируя присутствие Тисселя, они вытащили из воды и сложили секции клети, после чего подняли якорь. Тягловые рыбы напряглись, упряжь натянулась, жилая яхта поплыла на север.

Вернувшись на корму, Тиссель взял страпан – круглый резонатор диаметром сантиметров двадцать. От центрального колка к ободу тянулись сорок шесть струн; каждая заканчивалась колокольчиком или звонкой металлической пластинкой. Когда пальцы пощипывали отдельные струны, колокольчики звенели, пластинки мелодично позвякивали. Когда по струнам бренчали, быстро проводя по ним рукой, инструмент издавал дребезжащий звон. Опытный исполнитель умел извлекать из страпана приятно раздражающие слух выразительные диссонансы. Новичок, однако, редко добивался такого успеха, и результаты его стараний мало отличались от случайного шума. Из шести инструментов страпан оказался самым трудным для Тисселя, и он сосредоточенно занимался, перебирая струны на всем пути до Веера.

В свое время яхта приблизилась к плавучему городу. Тягловых рыб пристегнули, яхта причалила. Стоявшие вдоль пристани зеваки взвешивали и оценивали все характеристики яхты, рабов и самого Тисселя, как это было принято среди сиренезов. Тиссель, еще не привыкший к такому пристальному вниманию, чувствовал себя неловко, подвергаясь навязчивому любопытству туземцев – тем более, что неподвижность масок не позволяла определить их реакцию. Смущенно поправив свою маску Лунной Моли, он взобрался по лесенке на причал.

Сидевший на корточках раб поднялся, прикоснулся костяшками пальцев к черной ткани на лбу и пропел состоявшую из трех тонов вопросительную фразу: «Возможно ли, что представшая передо мной Лунная Моль изъявляет личность мессера Эдвера Тисселя?»

Тиссель постучал по висевшему на поясе химеркину и спел: «Я – мессер Тиссель».

«Мне доверили почетную обязанность, – продолжил пение раб. – Три дня я ждал здесь, на причале, с рассвета до заката. Три ночи, от заката до рассвета, я просидел под этим же причалом на плоту, прислушиваясь к поступи ночных гостей. И наконец я вижу маску мессера Тисселя!»

Тиссель произвел с помощью химеркина нетерпеливый шум: «Какую обязанность тебе доверили?»

«Я принес адресованное вам послание, мессер Тиссель».

Тиссель протянул левую руку, постукивая правой по химеркину: «Передай мне послание».

«Сию минуту, мессер Тиссель!»

На конверте, содержавшем послание, крупными буквами было написано:

«СВЕРХСРОЧНОЕ СООБЩЕНИЕ!»

Тиссель вскрыл конверт. Он сразу заметил, что космическую телеграмму подписал лично Кастель Кромартен, главный исполнительный директор Совета по вопросам межпланетного взаимодействия; помимо стандартного приветствия, сообщение заключалось в следующем:

«ДОСТАВИТЬ БЕЗОТЛАГАТЕЛЬНО!

РАСПОРЯЖЕНИЕ, ПОДЛЕЖАЩЕЕ ОБЯЗАТЕЛЬНОМУ ИСПОЛНЕНИЮ!

НА БОРТУ ЧЕЛНОКА ЗВЕЗДОЛЕТА «КАРИНА КРУЗЕЙРО», ПРИБЫВАЮЩЕГО В ВЕЕР 10 ЯНВАРЯ ПО УНИВЕРСАЛЬНОМУ КАЛЕНДАРЮ, НАХОДИТСЯ ИЗВЕСТНЫЙ УБИЙЦА, ХАКСО АНГМАРК. НЕОБХОДИМО ВСТРЕТИТЬ ЕГО НА КОСМОДРОМЕ, ЗАРУЧИВШИСЬ СОДЕЙСТВИЕМ КОМПЕТЕНТНЫХ ОРГАНОВ ВЛАСТИ, ОБЕСПЕЧИВ ЗАДЕРЖАНИЕ И ТЮРЕМНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ ЭТОГО ПРЕСТУПНИКА. УСПЕШНОЕ ВЫПОЛНЕНИЕ ЭТОГО РАСПОРЯЖЕНИЯ СОВЕРШЕННО НЕОБХОДИМО. НЕВЫПОЛНЕНИЕ НЕДОПУСТИМО.

ВНИМАНИЕ! АНГМАРК ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ОПАСЕН! ЗАМЕТИВ ЛЮБЫЕ ПРИЗНАКИ СОПРОТИВЛЕНИЯ, УБЕЙТЕ ЕГО БЕЗ ПРОМЕДЛЕНИЯ».

Телеграмма повергла Тисселя в отчаяние и ужас. Когда его назначили представителем консульства в Веере, он не ожидал ничего подобного. У него не было ни прирожденных способностей, ни опыта, достаточных, чтобы иметь дело с опасными убийцами. Он задумчиво почесал пушистую серую щеку своей маски. Ситуация была не совсем безнадежной: директор космопорта, Эстебан Рольвер, несомненно согласился бы помочь – и, возможно, предоставил бы в распоряжение Тисселя отряд вооруженных рабов.

Исполнившись некоторой надеждой, Тиссель перечитал сообщение. Десятого января? Тисселю пришлось свериться со сравнительной таблицей в справочнике. Сегодня было сороковое число Сезона Горького Нектара – то есть… Тиссель провел пальцем вниз по столбцу – десятое января. Сегодня.

Его внимание привлек далекий рокот. Из сияющей дымки неба спускался смутный силуэт: челнок находившегося на орбите звездолета «Карина Крузейро».

Тиссель прочитал послание в третий раз и поднял глаза, наблюдая за приземлением космического челнока. На борту челнока находился Хаксо Ангмарк. Через пять минут Ангмарк сойдет по трапу на поверхность Сирены. Иммиграционные и таможенные формальности займут, возможно, минут двадцать. Посадочное поле находилось в двух с половиной километрах от причала – космопорт соединяла с городом извилистая тропа, пересекавшая гряду холмов.

Тиссель повернулся к рабу: «Когда прибыло сообщение?»

Раб чуть наклонился вперед – он не понял ни слова. Тиссель повторил вопрос, распевая под перестук химеркина: «Как долго тебе выпала честь хранить при себе это сообщение?»

Раб пропел в ответ: «Несколько долгих дней я ждал на пристани, спускаясь на плот лишь с наступлением сумерек. Отныне мое терпеливое бдение вознаграждено: передо мной явился мессер Тиссель».

Тиссель отвернулся и в ярости поспешил по причалу к набережной. Неповоротливые, изворотливые сиренезы! Почему послание не доставили к нему на яхту? Оставалось двадцать пять минут – теперь уже двадцать две…

На набережной Тиссель остановился и посмотрел по сторонам, надеясь на чудо – вдруг появится какой-нибудь летательный аппарат, способный быстро доставить его в космопорт, где, с помощью Рольвера, он все еще успел бы задержать Хаксо Ангмарка? Или, что еще лучше, вдруг он получит другое распоряжение, отменяющее первое? Что-нибудь, что угодно… Но на Сирене не было аэромобилей, и никто не вручил ему второе сообщение.

Вдоль набережной выстроились несколько унылых наземных сооружений с глухими стенами из камня и чугуна, защищавшими от посещений ночных гостей. В одной из этих построек находился трактир со стойлами – Тиссель заметил, как оттуда выехал, верхом на гигантской сиренезской ящерице, человек в роскошной маске из серебра и жемчуга.

Тиссель бросился вперед. Еще оставалось время. Если повезет, он все еще мог перехватить Ангмарка. Тиссель бежал по набережной.

Перед стойлами прохаживался их владелец, заботливо проверявший самочувствие ящеров – то начищая запылившуюся чешуйку, то смахивая назойливое насекомое. Он предлагал в аренду пять животных в превосходном состоянии: каждое высотой по плечо человеку среднего роста, с толстыми ногами, мощными торсами, массивными клиновидными головами. На их передних клыках, искусственно удлиненных и загнутых так, чтобы их концы почти смыкались с деснами, висели золоченые кольца. Их чешуя была выкрашена наподобие узорчатого полотна в лиловый и зеленый, оранжевый и черный, красный и синий, коричневый и розовый, желтый и серебристый цвета.

Задыхаясь, Тиссель остановился перед трактирщиком и взялся было за висящий на поясе кив,[2] но усомнился в правильности такого выбора. Следовало ли рассматривать такую встречу как неофициальное личное знакомство? Может быть, лучше было использовать зачинко? Но для изложения потребностей Тисселя вряд ли требовался церемониальный подход. В конце концов, лучше применить кив. Он исполнил аккорд, но случайно провел пальцами по струнам ганги, а не кива. Тиссель смущенно улыбнулся под маской: его взаимоотношения с владельцем ящеров никак нельзя было назвать интимными. Тиссель надеялся, что трактирщик находился в благожелательном расположении духа. Как бы то ни было, в сложившейся ситуации не было времени на размышления о безошибочном выборе инструмента. Он набрал второй аккорд и, аккомпанируя себе настолько хорошо, насколько позволяли волнение, одышка и отсутствие навыков, пропел свою просьбу: «Мессер трактирщик, я срочно нуждаюсь в быстром передвижении. Позвольте мне выбрать одного из ваших ящеров».

Владелец животных носил сложно устроенную маску из лощеной коричневой ткани и гофрированной серой кожи, символизм которой Тиссель не понимал; высоко на лбу маски блестели шары из мельчайших зеленых и алых сегментов, напоминавшие фасетчатые глаза насекомого. Некоторое время трактирщик молча разглядывал Тисселя, после чего демонстративно выбрал на поясе стимик[3] и виртуозно исполнил последовательность трелей и мордентов – Тиссель не успел уловить ее значение. Трактирщик пропел: «Мессер Лунная Моль! Боюсь, мои ящеры не подобают человеку вашего высокого ранга».

Тиссель сосредоточенно перебирал струны ганги: «Нет-нет, уверяю вас! Они меня вполне устраивают. Я очень спешу и с радостью воспользуюсь любым из ящеров».

Трактирщик отозвался суховатым арпеджирующим крешендо: «Мессер Лунная Моль! Ящеры устали, они в грязи и в пыли. Мне льстит тот факт, что вы считаете их пригодными для ваших целей, но не могу взять на себя предлагаемую вами заслугу. Кроме того, – трактирщик ловко заменил стимик безразлично позвякивающим кродачем,[4] – почему-то я не могу распознать закадычного друга и делового партнера, приветствующего меня с такой фамильярностью, бренча на ганге».

Яснее выразиться он не мог: Тисселю не следовало надеяться на получение ящера. Повернувшись, Тиссель побежал к космодрому. У него за спиной послышались хлопки химеркина, адресованные рабам трактирщика или ему самому – Тиссель не стал задерживаться, чтобы выяснить этот вопрос.

* * *

Предыдущего представителя консульства околоземных планет на Сирене убили в Зундаре. Будучи в маске Пьяного Головореза, он обратился к девушке, украшенной лентами перед празднованием Равноденственных Расположений – нарушение приличий, в связи с которым его немедленно обезглавили Пунцовый Демиург, Призрак Солнца и Волшебный Шершень. Недавний выпускник Института, Эдвер Тиссель был назначен его преемником, причем ему дали три дня на подготовку. Человек как правило вдумчивый, даже осторожный, Тиссель рассматривал это назначение как вызов. Он выучил сиренезский язык методом подсознательного гипноза – язык оказался не слишком сложным – после чего прочел в журнале «Универсальная антропология» следующее описание:

«Обитатели побережья Титанического океана отличаются ревностным индивидуализмом – возможно потому, что их окружает изобилие, не вознаграждающее коллективную деятельность. Сиренезский язык, отражающий характер населения, позволяет прежде всего выражать настроение индивидуума и его эмоциональное отношение к возникшей ситуации. При этом фактическая информация рассматривается как вторичное сопутствующее дополнение. Более того, любая фраза на сиренезском языке распевается под аккомпанемент небольшого музыкального инструмента. Таким образом, получить фактические сведения от уроженца Веера или запретного города Зундара бывает очень трудно. Слух чужеземца, пытающегося получить ответ на свой вопрос, услаждают изящными ариями и демонстрациями поразительно виртуозного владения техникой игры на том или ином из многочисленных инструментов. Таким образом, посетитель этой любопытнейшей планеты, если он не хочет, чтобы к нему относились с бесконечным презрением, должен научиться выражать свои мысли и пожелания общепринятым способом – так, как это делают туземцы».

Тиссель отметил в записной книжке: «Приобрести небольшой музыкальный инструмент и руководство по его применению», после чего продолжал чтение:

«На Сирене повсюду и постоянно наблюдаются изобилие, если не излишество, пищевых продуктов, а также мягкий, благоприятный климат. Туземцы, унаследовавшие свойственную человечеству энергию, но располагающие избытком свободного времени, сосредоточили внимание и усилия на тонкостях и деталях того, что их окружает – как в том, что касается искусного изготовления ремесленных изделий, таких, как резные деревянные панели, украшающие их жилые яхты, так и в том, что относится к изощренному символизму масок, которые носят все сиренезы, к тонкости выражений полумузыкального языка, неподражаемо приспособленного к описанию всевозможных оттенков настроений и эмоций, а также, превыше всего, к фантастической деликатности личных взаимоотношений. Престиж, „сохранение лица“, „мана“, репутация, слава – все эти понятия сочетаются в сиренезском слове „стракх“. Каждому человеку свойствен его характерный „стракх“, от которого зависит, например, если ему потребуется жилая яхта, предложат ли ему плавучий дворец, богато украшенный драгоценными камнями, алебастровыми фонарями, расписанным „павлиньими глазами“ фаянсом и резьбой по дереву – или же ему неохотно разрешат пользоваться заброшенным сараем на плоту. На Сирене нет никаких платежных средств; единственной и незаменимой валютой является „стракх“…»

Нервно поглаживая подбородок, Тиссель стал читать дальше:

«Все сиренезы постоянно носят маски – на основании того принципа, что человека нельзя принуждать появляться в том обличии, которое возникло в результате воздействия факторов, от него не зависящих, что человек должен быть свободен выбирать ту внешность, которая лучше всего соответствует его „стракху“. В цивилизованных районах Сирены – то есть на побережье Титанического океана – человек буквально никогда не показывает другим свое лицо, это его величайшая тайна. По той же причине на Сирене неизвестны азартные игры – приобретение преимущества над другим человеком благодаря чему-либо, кроме „стракха“, стало бы катастрофой для сиренеза. В сиренезском языке нет эквивалента слову „удача“».

Тиссель сделал еще одну пометку: «Запастись маской. В музее? В театральной гильдии?»

Закончив чтение статьи, он поспешил сделать все необходимое для подготовки и на следующий день вылетел на борту звездолета «Роберт Астрогард», совершавшего рейс до первого пункта пересадки на далеком пути к Сирене.

* * *

Космический челнок приземлился в космопорте Сирены – топазовый диск, выглядевший одиноко и необычно среди черных, зеленых и пурпурных холмов. По трапу челнока спустился Эдвер Тиссель. Его встретил Эстебан Рольвер, местный агент консорциума космических транспортных компаний. Размахивая руками, Рольвер отступил на пару шагов: «Ваша маска! – хрипло воскликнул он. – Где ваша маска?»

Тиссель, державший ее в руке, смущенно приподнял маску: «Я не был уверен…»

«Наденьте ее!» – отвернувшись, сказал Рольвер. Сам он носил изделие из тускло-зеленой чешуи и покрытого голубым лаком дерева. Из щек его маски торчали черные перья, а под подбородком болтался помпон в черную и белую клетку – такой образ создавал общее впечатление язвительной, но готовой приспосабливаться к обстоятельствам личности.

Тиссель надел маску, не совсем понимая, следовало ли ему отшутиться по поводу возникшей ситуации или сохранять сдержанное достоинство, приличествующее консульской должности.

«Вы в маске?» – спросил через плечо Рольвер.

Тиссель дал утвердительный ответ, и Рольвер повернулся к нему. Маска скрывала выражение лица агента, но его пальцы бессознательно пробежались по клавишам инструмента, привязанного к бедру. Инструмент произвел трель, выражавшую шок и вежливое негодование. «Вам нельзя носить эту маску! – пропел Рольвер. – По сути дела – где и каким образом вы ее достали?»

«Это копия маски, принадлежащей музею на Полиполисе, – обиженно сообщил Тиссель. – Уверен, что у них хранятся только подлинники».

Рольвер кивнул – его собственная маска выглядела язвительнее, чем когда-либо: «Музейная редкость, бесспорно. Это вариант прототипа, известного под наименованием „Победитель Морского Дракона“, такую маску носят в ходе торжественных церемоний только люди, обладающие огромным престижем – принцы, герои, лучшие мастера-ремесленники, выдающиеся музыканты».

«Я не знал…»

Рольвер отмахнулся, выражая снисходительное понимание: «В свое время вы всему научитесь. Обратите внимание на мою маску. Сегодня я ношу образ Горноозерной Птицы. Люди, заслужившие лишь минимальный престиж – такие, как вы, я и любой другой инопланетянин – носят маски такого рода».

«Странно! – заметил Тиссель, сопровождая агента по посадочному полю к приземистому бетонному блокгаузу. – Я допускал, что здесь каждый может носить любую маску по своему усмотрению».

«Так оно и есть, – кивнул Рольвер. – Носите любую маску, какую хотите – если сумеете доказать, что она вам по плечу, как говорится. Например, маску Горноозерной Птицы я ношу, чтобы показать, что не имею никаких особенных претензий. Я не претендую на мудрость, безудержную отвагу, владение множеством ремесел, музыкальную виртуозность, бесшабашную дерзость или какую-либо другую из сиренезских добродетелей».

«Предположим, чисто теоретически, – сказал Тиссель, – что я прошелся бы в этой маске по улицам Зундара. Каковы были бы последствия?»

Рольвер рассмеялся – маска приглушала смех: «Если бы вы прошлись по причалам Зундара – там нет улиц – в какой бы то ни было маске, вас прикончили бы на протяжении часа. Что и случилось с Бенко, вашим предшественником. Он не умел себя вести. Никто из нас, уроженцев других миров, не знает, как себя вести на Сирене. В Веере нас терпят – постольку, поскольку мы знаем свое место. Но даже в Веере вы не смогли бы безнаказанно разгуливать в царственном обличии, которое вы на себя напялили. Кто-нибудь в маске Огненной Змеи или Громового Гоблина преградил бы вам путь и сыграл бы вам пару фраз на кродаче. И, если бы вы не сумели ответить на вызов, играя на скаранье[5] – дьявольски трудный инструмент, между прочим! – он принялся бы стучать на химеркине так, как это делают, обращаясь к рабам. Таким образом выражается бесконечное презрение. Или же он ударил бы в дуэльный гонг и отрубил бы вам голову, не сходя с места».

«Мне не приходило в голову, что местные жители настолько раздражительны», – испуганно понизив голос, отозвался Тиссель.

Рольвер пожал плечами и распахнул тяжелую стальную дверь, ведущую в его контору: «Есть поступки, вызывающие неодобрение даже на Центральном проспекте Полиполиса».

«Вы правы, конечно», – согласился Тиссель. Посмотрев по сторонам, он поинтересовался: «Почему вы так охраняете свою контору? Бетон, сталь…»

«Защита от дикарей, – объяснил Рольвер. – По ночам они спускаются с гор, тащат все, что плохо лежит, и убивают всех, кто попадается под руку». Торговый агент открыл стенной шкаф и вынул из него маску: «Вот, возьмите эту Лунную Моль, из-за нее у вас не будет неприятностей».

Тиссель без энтузиазма рассмотрел маску, изготовленную из шерсти мышиного оттенка; с обеих сторон ротового отверстия торчали пучки волос, на лбу покачивались похожие на перья усики-антенны. Вдоль висков болтались белые кружевные ленточки, а под глазами были устроены красные складки, создававшие одновременно траурный и комический эффект.

«Придает ли эта маска какой-нибудь престиж?» – спросил Тиссель.

«Почти никакого».

«В конце концов, я – представитель консульства, – возразил Тиссель. – Я представляю околоземные планеты, сто миллиардов человек…»

«Если на околоземных планетах хотели, чтобы их представитель носил маску Победителя Морского Дракона, они должны были прислать человека подобающего ранга».

«Понятно, – смирился Тиссель. – Ладно, если уж на то пошло…»

Рольвер вежливо отводил глаза в сторону, пока Тиссель снимал маску Победителя Морского Дракона и надевал на голову скромную маску Лунной Моли. «Надо полагать, я смогу найти что-нибудь поприличнее в местных лавках, – сказал Тиссель. – Я слышал, что на Сирене можно просто зайти в лавку и взять то, что тебе нужно. Это действительно так?»

Рольвер смерил Тисселя критическим взглядом: «Лунная Моль вам вполне подойдет – по меньшей мере, на первое время. Важно ничего не брать в лавке, пока вам не будет известно количество „стракха“, присущее товару, который вы желаете взять. Если посетитель низкого ранга присвоит одно из лучших изделий владельца, тот потеряет престиж».

Тиссель раздраженно покачал головой: «Мне никто ничего такого не объяснял! Я читал о масках, конечно, и о тщательной добросовестности ремесленников, но эта одержимость престижем – „стракхом“ – как бы его ни называли…»

«Все это не так уж важно, – заверил его Рольвер. – Через пару лет вы начнете разбираться в происходящем. Надеюсь, вы говорите по-сиренезски?»

«О да, разумеется».

«И на каких инструментах вы играете?»

«Как вам сказать… Мне дали понять, что достаточно любого небольшого инструмента – или что я просто могу напевать то, что говорю».

«Вас ввели в заблуждение. Только рабы поют без аккомпанемента. Рекомендую как можно скорее научиться играть на следующих инструментах: на химеркине, чтобы общаться с вашими рабами. На ганге, чтобы разговаривать с ближайшими друзьями или с теми, чей „стракх“ несколько меньше вашего. На киве – он необходим для того, чтобы вести непринужденную вежливую беседу. На зачинко – для переговоров более официального характера. На страпане или кродаче для обращения к людям, еще не достигшим вашего социального статуса – в вашем случае, скорее, для того, чтобы вы могли оскорбить кого-нибудь. На гомапарде[6] или на двойном камантиле,[7] чтобы участвовать в церемониях». Рольвер поразмышлял несколько секунд: «Водяная лютня, кребарин и слобо тоже чрезвычайно полезны – но, пожалуй, сначала вам следует овладеть другими инструментами. По меньшей мере, они позволят вам как-то объясняться с окружающими».

«Вы не шутите? – недоуменно спросил Тиссель. – Не преувеличиваете?»

Рольвер язвительно рассмеялся: «Ни в малейшей степени! Но прежде всего вам понадобится жилая яхта. С рабами, разумеется».

* * *

Рольвер отвел Тисселя из космопорта к причалам Веера – приятная прогулка по тропе под огромными деревьями, обремененными плодами, зерновыми стручками и мешочками сахарного сока, заняла примерно полтора часа.

«В настоящее время, – говорил Рольвер, – в Веере, считая вас, находятся только четыре инопланетянина. Я познакомлю вас с Велибусом, нашим коммерческим посредником. Возможно, у него найдется для вас какая-нибудь старая жилая яхта».

Корнелий Велибус прожил в Веере уже пятнадцать лет и приобрел достаточный «стракх», чтобы с уверенностью носить маску Южного Ветра – синий диск, инкрустированный неограненными кусочками бирюзы и окруженный ореолом отливающей перламутром змеиной кожи. Человек более добросердечный и благожелательный, нежели Рольвер, Велибус предоставил Тисселю не только жилую яхту, но и несколько различных музыкальных инструментов, а также пару рабов.

Смущенный такой щедростью, Тиссель пробормотал что-то по поводу оплаты, но Велибус прервал его великодушным жестом: «Дорогой мой, вы на Сирене. Здесь такие мелочи ничего не стóят».

«Но целая яхта…»

Велибус исполнил на киве короткий вежливый мордент: «Откровенно говоря, мессер Тиссель, я передаю вам старую, порядком подержанную яхту. Мне уже нельзя ей пользоваться – от этого пострадает мой статус». Его слова сопровождались изящной мелодией: «Вам еще рано беспокоиться о статусе. Все, что вам нужно – крыша над головой, основные удобства и защита от ночных гостей».

«От ночных гостей?»

«От каннибалов, которые рыщут по побережью после наступления темноты».

«Ах да! Мессер Рольвер упомянул о них».

«Ужасные твари. Их у нас не любят обсуждать». Велибус исполнил на киве быструю трепещущую трель: «Теперь по поводу рабов». Велибус задумчиво постучал пальцем по синему диску своей маски: «Рекс и Тоби вполне вам подойдут». Повысив голос, он извлек из химеркина торопливую дробь: «Аван эскс тробу!»

Появилась рабыня, облаченная в дюжину плотно облегающих тело розовых лент, в изящной черной маске, мерцающей перламутровыми блестками.

«Фаску этц Рекс эй Тоби».

Пришли Рекс и Тоби, в свободных черных матерчатых масках и рыжевато-коричневых куртках. Велибус обратился к рабам, звучно похлопывая по химеркину, и сообщил, что им предстояло служить новому хозяину – под страхом возвращения на родные острова. Они простерлись на полу и пропели тихими хриплыми голосами клятву поступающих в услужение. Нервно рассмеявшись, Тиссель попытался произнести по-сиренезски фразу «Пойдите к яхте, хорошо приберите там и принесите туда еду».

Тоби и Рекс непонимающе уставились на Тисселя сквозь отверстия в масках. Велибус повторил приказ, аккомпанируя на химеркине. Рабы поклонились и ушли.

Тиссель испуганно разглядывал музыкальные инструменты: «У меня нет ни малейшего представления о том, как играть на этих штуках».

Велибус повернулся к Рольверу: «Как насчет Кершауля? Вы не могли бы уговорить его дать мессеру Тисселю несколько начальных уроков?»

Рольвер сдержанно кивнул: «Кершауль мог бы этим заняться».

«Кто такой Кершауль?» – спросил Тиссель.

«Четвертый из нашей небольшой группы иностранцев, – пояснил Велибус. – Антрополог. Вам знакомы его труды? „Великолепный Зундар“? „Ритуалы Сирены“? Нет? Жаль. Превосходные работы. Кершауль пользуется здесь большим престижем и, насколько мне известно, время от времени посещает Зундар. Он носит маску Пещерного Филина, а иногда – Звездного Странника или даже Мудрого Арбитра».

«В последнее время он предпочитает Экваториального Змея, – сказал Рольвер. – Вариант с золочеными клыками».

«Неужели? – подивился Велибус. – Что ж, должен признаться, он это заслужил. Замечательный, выдающийся человек». И коммерческий посредник задумчиво побренчал по струнам зачинко.

* * *

Прошло три месяца. Под руководством Мэтью Кершауля Тиссель практиковался в игре на химеркине, ганге, страпане, киве, гомапарде и зачинко. Кершауль считал, что с другими инструментами можно было подождать, пока Тиссель не овладеет важнейшими шестью. Тиссель позаимствовал у антрополога звукозаписи бесед выдающихся сиренезов, выражавших различные настроения под аккомпанемент различных инструментов и в различных ладах – с тем, чтобы познакомиться с модными в настоящее время мелодическими условностями и упражняться, подражая многочисленным тонкостям интонации, разнообразным ритмам, контрапунктическим сочетаниям ритмов, подразумеваемым и подспудным ритмам. Кершауль считал, что изучение сиренезской музыки – интереснейшее занятие, и Тисселю оставалось только признать, что эта дисциплина представлялась практически неисчерпаемой. Четвертитоновая настройка инструментов позволяла использовать двадцать четыре основные тональности, которые, в сочетании с пятью общераспространенными ладами, образовывали сто двадцать различных гамм. Кершауль, однако, рекомендовал Тисселю сосредоточиться главным образом на изучении основных тональных характеристик каждого из инструментов и поначалу применять только два лада.

Так как, за исключением еженедельных занятий с Кершаулем, ничто не удерживало Тисселя в Веере, он заякорил свою яхту у скалистого мыса более чем в двенадцати километрах к югу от города. Там, если не считать непрерывное обучение игре на инструментах, Тиссель вел безмятежно идиллическое существование. Море всегда оставалось спокойным и хрустально прозрачным; пляж, окаймленный серой, зеленой и пурпурной лесной чащей, был достаточно близко для того, чтобы Тиссель мог в любой момент пойти размять ноги.

Тоби и Рекс занимали пару каморок в носовой части судна. В распоряжении Тисселя были все каюты и помещения посередине яхты и палуба на корме. Время от времени он подумывал о том, не следовало ли ему завести молодую рабыню, чтобы придать очарование и оживление однообразной жизни на борту, но Кершауль посоветовал ему повременить с этим – развлечения такого рода только отвлекали бы его от прилежных занятий. Тисселю пришлось согласиться с ним и полностью посвятить себя изучению техники игры на шести инструментах.

Дни быстро проходили один за другим. Тиссель не уставал восхищаться роскошью восходов и закатов, белоснежными облаками и синевой моря в полдень, ночным небом, пылающим двадцатью девятью звездами скопления SI 1—715. Еженедельная поездка в Веер нарушала однообразие – Тоби и Рекс добывали еду, а Тиссель посещал роскошную яхту Мэтью Кершауля, получая от него инструкции и советы. А затем, через три месяца после приезда, Тиссель получил сообщение, заставившее его забыть о заведенном порядке вещей: Хаксо Ангмарк, убийца и провокатор, изобретательный и безжалостный преступник, прибыл на Сирену. «Обеспечить задержание и тюремное заключение этого преступника! – гласил приказ. – Внимание! Ангмарк исключительно опасен! Заметив любые признаки сопротивления, убейте его немедленно!»

* * *

Тиссель был не в лучшей форме. Пробежав метров пятьдесят, он стал задыхаться, после чего перешел на шаг. Он спешил между пологими холмами, увенчанными зарослями белого бамбука и черного древовидного папоротника, по желтым лугам, поросшим ореховой травой, через фруктовые сады и дикие виноградники. Прошло двадцать, а потом и двадцать пять минут – двадцать пять минут! Тиссель упал духом – он опоздал. Хаксо Ангмарк приземлился и мог уже идти навстречу в Веер, по той же тропе. Но по пути Тиссель встретил только четверых человек: подростка в карикатурно озлобленной маске Алкского Островитянина, двух молодых женщин в масках Красной Птицы и Зеленой Птицы, а также мужчину в маске Лесного Гоблина. Приближаясь к последнему, Тиссель остановился: не Ангмарк ли этот Гоблин?

Тиссель попробовал схитрить. Он смело подошел к Гоблину и взглянул прямо в глазницы его кошмарной маски. «Ангмарк! – объявил Тиссель на языке околоземных планет. – Вы арестованы!»

Лесной Гоблин недоуменно уставился на него, после чего продолжил путь по тропе.

Тиссель преградил ему дорогу и взялся было за гангу, но, вспомнив реакцию трактирщика, сыграл аккорд на зачинко. «Ты идешь по дороге из космопорта, – пропел Тиссель. – Кого ты там видел?»

Лесной Гоблин схватил ручной рожок – инструмент, позволявший насмехаться над противником в бою, подзывать домашних животных, а также, изредка, бросать оскорбительный, дерзкий вызов: «Откуда я иду и что я там видел – не твое дело! Отойди, или я наступлю на твое лицо!» Гоблин промаршировал вперед и, если бы Тиссель не отскочил в сторону, вполне мог осуществить свою угрозу.

Добравшись до космопорта, Тиссель сразу направился к конторе. Тяжелая дверь была открыта. Как только Тиссель приблизился, в проеме двери появился человек в маске из тускло-зеленой чешуи, слюдяных пластинок, покрытого голубым лаком дерева и черных перьев – в образе Горноозерной Птицы.

«Мессер Рольвер! – тревожно позвал его Тиссель. – Кто сегодня спустился на челноке „Карины Крузейро“?»

Несколько секунд Рольвер разглядывал запыхавшегося Тисселя: «Почему вы спрашиваете?»

«Почему я спрашиваю? – переспросил Тиссель. – Разве вы не видели срочное сообщение, которое мне передал по космической связи Кастель Кромартен?»

«Ах да! – вспомнил Рольвер. – Конечно. Разумеется».

«Телеграмму доставили только полчаса тому назад, – пожаловался Тиссель. – Я бежал со всех ног. Где Ангмарк?»

«В Веере, надо полагать», – ответил Рольвер.

Тиссель тихо выругался: «Почему вы его не задержали?»

Рольвер пожал плечами: «Я не уполномочен арестовывать преступников. Кроме того, у меня не было ни желания, ни возможности его остановить».

Тиссель подавил раздражение и произнес тщательно сдержанным тоном: «По пути я встретил человека в довольно-таки пугающей маске – с глазами величиной с блюдца и с красными бородками, как у индюка».

«Лесной Гоблин! – сказал Рольвер. – Ангмарк привез с собой эту маску».

«Но этот человек подал сигнал ручным рожком! – возразил Тиссель. – Как мог Ангмарк…»

«Он хорошо знаком с сиренезскими обычаями. Ангмарк прожил в Веере пять лет».

Тиссель раздраженно хмыкнул: «Кромартен об этом не предупредил».

«Но это общеизвестно, – пожал плечами Рольвер. – Ангмарк был здешним коммерческим посредником перед тем, как эту должность занял Велибус».

«Они были знакомы? Велибус и Ангмарк?»

Рольвер отозвался коротким смешком: «Естественно! Но не подозревайте беднягу Велибуса ни в каких преступлениях, кроме тривиальной подтасовки финансовых отчетов – уверяю вас, роль сообщника убийцы ему не подходит».

«Кстати, об убийцах, – сказал Тиссель. – У вас нет какого-нибудь оружия, которое я мог бы позаимствовать?»

Рольвер с удивлением взглянул на собеседника: «Вы прибежали арестовывать Ангмарка и не запаслись оружием?»

«У меня не было выбора, – объяснил Тиссель. – Рассылая приказы, Кромартен ожидает их безотлагательного исполнения. Так или иначе, вы были здесь, и у вас есть рабы».

«Не рассчитывайте на мою помощь, – брезгливо произнес Рольвер. – Я ношу маску Горноозерной Птицы и не претендую на доблесть. Но я могу одолжить вам лучевой пистолет. В последнее время я им не пользовался, так что не могу гарантировать, что он заряжен».

Рольвер зашел в контору и вскоре вернулся с пистолетом: «Что вы теперь намерены делать?»

Тиссель устало покачал головой: «Попробую найти Ангмарка в Веере. Или, может быть, он направился в Зундар?»

Рольвер задумался: «Ангмарк мог бы выжить в Зундаре, конечно. Но для этого ему потребовалось бы восстановить навыки игры на местных инструментах. Думаю, что он задержится в Веере по меньшей мере на несколько дней».

«Но как его найти? И где его искать?»

«На этот счет ничего не могу сказать, – ответил Рольвер. – Для вас безопаснее было бы не искать его. Ангмарк – опасный человек».

Тиссель направился обратно в Веер тем путем, которым пришел.

Там, где тропа начинала спускаться с холмов к набережной, находилось сооружение с толстыми глинобитными стенами. Дверь была вырезана из сплошного куска черного дерева, окна защищены лиственным орнаментом из чугунных полос. Здесь устроил контору Корнелий Велибус, коммерческий посредник, импортер и экспортер. Велибус отдыхал на веранде, выложенной кафельной плиткой; на нем была маска Вальдемара в скромном варианте.

Тиссель подошел к крыльцу: «Доброе утро, мессер Велибус».

Велибус рассеянно кивнул и безразлично ответил, пощипывая струны кродача: «Доброе утро».

Тиссель был порядком озадачен. Кродач вряд ли можно было назвать инструментом, подходящим для того, чтобы приветствовать друга и коллегу-инопланетянина, даже если он носил маску Лунной Моли.

Тиссель холодно спросил: «Могу ли я поинтересоваться, как давно вы тут сидите?»

Велибус размышлял над этим вопросом полминуты, после чего ответил, аккомпанируя себе на более дружественном кребарине. Но воспоминание о неприязненно звякнувшем аккорде кродача еще звучало в памяти Тисселя.

«Я нахожусь здесь уже пятнадцать или двадцать минут. Почему вы спрашиваете?»

«Я хотел бы знать, не проходил ли мимо вас Лесной Гоблин?»

Велибус кивнул: «Он спустился к набережной – и, насколько я помню, зашел в ближайшую лавку, предлагающую маски».

Тиссель зашипел от досады. Конечно, это было первое, что любой сделал бы на месте Ангмарка. «Я никогда его не найду, если он поменяет маску», – пробормотал Тиссель.

«Кто этот Лесной Гоблин?» – с не более чем мимолетным интересом спросил Велибус.

Тиссель не видел причины, по которой ему следовало бы скрывать выполняемое им поручение: «Это известный преступник, Хаксо Ангмарк».

«Хаксо Ангмарк! – хрипло воскликнул Велибус, откинувшись на спинку кресла. – Вы уверены, что он здесь?»

«Практически уверен».

Велибус потирал дрожащие руки: «Плохие новости! Очень плохие новости! Этот мерзавец не остановится ни перед чем».

«Вы хорошо его знали?»

«Не хуже любого другого, – теперь Велибус аккомпанировал себе на киве. – Он был коммерческим посредником перед тем, как я занял эту должность. Я прибыл в качестве инспектора и обнаружил, что Ангмарк похищал примерно четыре тысячи кредитных единиц в месяц. Вряд ли он мне за это благодарен». Велибус тревожно взглянул в сторону набережной: «Надеюсь, вы его поймаете».

«Я делаю все, что могу. Так вы говорите, что он зашел в лавку изготовителя масок?»

«Совершенно уверен в этом».

Тиссель отвернулся. Пока он спускался по тропе, у него за спиной захлопнулась черная доска двери.

Тиссель прошел по набережной к лавке изготовителя масок и задержался снаружи, притворяясь, что любуется выставкой произведений владельца. Здесь демонстрировались десятки миниатюрных масок, вырезанных из редких пород дерева и минералов, украшенных изумрудными блестками, шелком из паутины, осиными крыльями, окаменевшими рыбьими чешуйками и другими подобными материалами. В лавке никого не было, кроме ее владельца, сгорбленного щуплого субъекта в желтом халате и в обманчиво неприхотливой маске Универсального Эксперта, изготовленной из более чем двух тысяч сочлененных кусочков дерева.

Тиссель заранее подумал о том, какие выражения ему лучше всего было бы использовать и как ему следовало аккомпанировать себе, после чего зашел внутрь. Заметив маску Лунной Моли и скромные манеры посетителя, изготовитель масок продолжал работать.

Тиссель выбрал простейший для него инструмент, страпан – возможно, это был не самый удачный выбор, так как применение страпана свидетельствовало о некотором снисхождении к собеседнику. Тиссель попытался компенсировать этот недостаток теплыми, почти экспансивными интонациями голоса, а когда он по ошибке задевал не ту струну, Тиссель шутливо встряхивал инструмент, словно наказывая его: «С чужеземцем интересно иметь дело, его привычки необычны, он вызывает любопытство. Не прошло и двадцати минут, как в эту великолепную лавку зашел чужеземец, чтобы обменять его потрепанную маску Лесного Гоблина на одно из достопримечательных и поистине изобретательных изделий, коллекция которых радует мой взор».

Изготовитель масок покосился на Тисселя и, не говоря ни слова, сыграл последовательность аккордов на инструменте, который Тиссель еще никогда не видел: исполнитель сжимал в руке мягкий мешочек, в то время как у него между пальцами торчали три короткие трубки. Когда пальцы почти полностью пережимали трубку, воздух, проталкиваемый через образовавшуюся в трубке щель, производил звук, гнусавым тембром напоминавший гобой. Слух Тисселя был уже достаточно развит для того, чтобы понять две вещи: изготовитель масок мастерски владел этим инструментом и выражал полное отсутствие заинтересованности в разговоре.

Тиссель предпринял еще одну попытку, прилежно перебирая струны страпана. Он пропел: «Для того, кто прибыл с другой планеты, голос соотечественника подобен воде, поливающей засыхающее растение. Тот, кто поспособствует встрече двух таких инопланетян, мог бы почерпнуть удовлетворение, совершив акт милосердия».

Небрежно пощипывая струны своего собственного страпана, изготовитель масок исполнил несколько виртуозных пассажей – за движениями его пальцев невозможно было уследить – и церемонно пропел: «Художник высоко ценит моменты сосредоточения, его не интересует возможность тратить время, обмениваясь банальными фразами с собеседниками не более чем среднего престижа». Тиссель попытался возразить контрапунктической мелодией, но масочных дел мастер заглушил ее несколькими сложными аккордами, значение которых ускользнуло от понимания Тисселя, после чего продолжил: «В лавку заходит некто, явно впервые взявший в руки инструмент несравненной сложности, так как его музыкальные навыки достойны безжалостной критики. Он поет о тоске по родному миру и по общению к себе подобными. Под маской Лунной Моли он притворяется, что обладает непомерным „стракхом“, так как играет на страпане, обращаясь к мастеру-ремесленнику, и распевает презрительно-насмешливым тоном. Утонченный творец художественных произведений игнорирует его провокацию. Он вежливо выбирает ответный инструмент, он не берет на себя никаких обязательств и надеется на то, что незнакомец устанет от своих нелепых притязаний и удалится».

Тиссель взял кив: «Благородный изготовитель масок совершенно неправильно понимает мои…»

Мастер-ремесленник прервал его пение быстрым стаккато, постукивая по резонатору страпана: «Теперь незнакомец позволяет себе высмеивать способность художника понимать ситуацию».

Тиссель принялся раздраженно бренчать на страпане: «Для того, чтобы не перегреться на жаре, я захожу в небольшую, скромную лавку, предлагающую маски. Ремесленник, все еще ошеломленный новизной непривычных для него орудий, подает надежды на дальнейшее развитие навыков. Он прилежно трудится, оттачивая эти навыки – настолько прилежно, что отказывается разговаривать с посетителями, независимо от их потребностей».

Изготовитель масок осторожно отложил стамеску, поднялся на ноги, прошел за ширму и вскоре вернулся в маске из золота и чугуна с украшениями, имитирующими языки пламени над головой. В одной руке у него была скаранья, в другой – ятаган. Блестяще исполнив несколько диких арпеджио, он запел: «Даже художник, достигший высшего мастерства, может приобрести дополнительный „стракх“, убивая морских чудовищ, ночных гостей и наглых бездельников. В данный момент у меня есть такая возможность. Художник согласен отложить нападение не более, чем на десять секунд, потому что наглец носит маску Лунной Моли». Ятаган вихрем закружился в руке владельца лавки.

Тиссель отчаянно ударил по струнам страпана: «Заходил ли в вашу лавку Лесной Гоблин? Ушел ли он в новой маске?»

«Прошло пять секунд!» – пропел изготовитель масок, подчеркивая угрозу маршеобразным пунктирным ритмом.

Тиссель удалился, не находя слов от ярости. Он прошел по площади и остановился на набережной, глядя по сторонам. Сотни мужчин и женщин ходили вдоль причалов или стояли на палубах жилых яхт – на всех были маски, выражавшие их настроение, престиж и особые наклонности, всюду раздавались щебетание струн и звон колокольчиков.

Тиссель не знал, чтó ему делать. Лесной Гоблин исчез. Хаксо Ангмарк безнаказанно разгуливал по Вееру – Тиссель не смог выполнить строжайшие указания Кастеля Кромартена.

У него за спиной послышалось небрежное позвякивание кива: «Мессер Тиссель, Лунная Моль, вы о чем-то глубоко задумались».

Тиссель обернулся – рядом стоял Пещерный Филин в плаще сдержанной черной и серой расцветки. Тиссель узнал эту маску, символизировавшую эрудицию и терпеливое изучение абстрактных идей: Мэтью Кершауль время от времени надевал ее, когда Тиссель приходил к нему брать уроки.

«Доброе утро, мессер Кершауль», – пробормотал Тиссель.

«Как продвигаются ваши занятия? Удалось ли вам одолеть до-четверть-диез-минорные арпеджио на гомапарде? Насколько я помню, вас затрудняли их обращенные интервалы».

«Я практиковался в их исполнении, – мрачно отозвался Тиссель. – Тем не менее все это, скорее всего, бессмысленная потеря времени, так как меня отзовут в Полиполис».

«Даже так? Что случилось?»

Тиссель объяснил ситуацию, возникшую в связи с прибытием Хаксо Ангмарка. Кершауль серьезно кивнул: «Я помню Ангмарка. Его никак нельзя назвать благородным человеком. Тем не менее, он – превосходный музыкант, безупречно справляющийся со сложной аппликатурой и способный быстро учиться игре на новых инструментах». Кершауль задумчиво покручивал козлиную бородку маски Пещерного Филина: «Каковы ваши планы?»

«У меня нет никаких планов, – признался Тиссель, исполнив скорбную музыкальную фразу на киве. – Ничто не позволяет мне узнать, какие маски будет носить Ангмарк – я даже не знаю, как он выглядит без маски. Как я его найду?»

Кершауль продолжал подергивать бородку маски: «Когда-то он предпочитал экзокамбийский цикл – если мне не изменяет память, Ангмарк собрал целую коллекциею масок Обитателей Иного Мира. Конечно, с тех пор его вкусы могли измениться».

«Вот именно! – пожаловался Тиссель. – Ангмарк может пройти в пяти шагах от нас, и я об этом не догадаюсь». Тиссель угрюмо оглянулся в сторону лавки изготовителя масок: «Никто не желает ничего сообщить. Сомневаюсь, что кого-нибудь из местных жителей беспокоит тот факт, что среди них по причалам разгуливает убийца».

«Совершенно верно, – согласился Кершауль. – Сиренезские понятия отличаются от наших».

«У них нет никакого чувства ответственности! – заявил Тиссель. – Они не позаботятся бросить спасательный круг утопающему».

«Вы правы, сиренезы недолюбливают вмешательство, – снова согласился антрополог. – Здесь выше всего ценятся самостоятельность и самодостаточность».

«Все это очень любопытно, – сказал Тиссель, – но я понятия не имею, чтó мне делать по поводу Ангмарка».

Кершауль сосредоточил внимательный взгляд на маске Лунной Моли: «Если вам удастся найти Ангмарка, чтó вы намерены предпринять?»

«Я обязан выполнять приказы начальства», – упрямо заявил Тиссель.

«Ангмарк – опасный человек, – подчеркнул Кершауль. – Причем по сравнению с вами он располагает рядом преимуществ».

«Меня это не может остановить. Я обязан задержать его и привезти в Полиполис. Скорее всего, однако, он в полной безопасности, так как у меня нет ни малейшего представления, каким образом его можно было бы распознать».

Кершауль размышлял: «Инопланетянин не может скрываться под маской – по меньшей мере, не от сиренезов. Здесь, в Веере, нас было четверо – Рольвер, Велибус, вы и я. Если еще один инопланетянин попытается получить жилую яхту, вести об этом быстро распространятся».

«Что, если он отправится в Зундар?»

Кершауль пожал плечами: «Сомневаюсь, что он на это осмелится. С другой стороны…» Кершауль замолчал, заметив внезапное отсутствие внимания со стороны Тисселя, и повернулся лицом туда, куда смотрел собеседник.

К ним вперевалку приближался по набережной человек в маске Лесного Гоблина. Кершауль попытался удержать Тисселя, положив ему руку на плечо, но Тиссель, с пистолетом наготове, преградил путь Лесному Гоблину.

«Хаксо Ангмарк! – закричал Тиссель. – Не двигайтесь, или я вас убью. Вы арестованы!»

«Вы уверены, что это Ангмарк?» – тревожно спросил Кершауль.

«Сейчас мы это узнáем, – откликнулся Тиссель. – Ангмарк, повернитесь ко мне спиной и поднимите руки над головой».

Лесной Гоблин оцепенел от удивления и замешательства. Протянув руку к зачинко, он сыграл вопросительное арпеджио и пропел: «Почему вы на меня напали, мессер Лунная Моль?»

Кершауль сделал шаг вперед, исполняя извиняющиеся фразы на слобо: «Боюсь, что возникла ошибка, мессер Лунная Моль обознался. Он ищет инопланетянина в маске Лесного Гоблина».

Аккомпанемент Лесного Гоблина стал раздраженным; он внезапно сменил зачинко на стимик: «Он смеет утверждать, что я – инопланетянин? Пусть он это докажет – или ему придется иметь дело с местью чистокровного сиренеза!»

Кершауль смущенно поглядывал на начинавшую собираться вокруг толпу и снова сыграл мелодию в умоляющем ладу: «Я уверен в том, что мессер Лунная Моль…»

Лесной Гоблин прервал его целой фанфарой гудков скараньи: «Пусть подтвердит свои подозрения доказательствами – или кровь прольется рекой!»

«Хорошо! – сказал Тиссель. – Я докажу свою правоту». Подскочив к подозреваемому, он схватил край его маски: «Взглянем на твое настоящее лицо – и удостоверим таким образом твою личность!»

Лесной Гоблин в изумлении отпрянул. Собравшиеся зеваки ахнули, послышались угрожающие переборы струн и звон пластинок различных инструментов.

Лесной Гоблин протянул одну руку к затылку, дернув шнурок дуэльного гонга, и в то же время выхватил ятаган другой рукой.

Кершауль выступил вперед, лихорадочно играя на слобо. Тиссель смутился и отошел в сторону, испуганный агрессивной реакцией толпы на его поведение.

Кершауль распевал извинения и объяснения; Лесной Гоблин возражал ему. Обернувшись через плечо, Кершауль сказал Тисселю: «Бегите, или вас убьют! Скорее!»

Тиссель колебался. Лесной Гоблин протянул руку, чтобы оттолкнуть Кершауля. Кершауль закричал: «Бегите! Запритесь в конторе Велибуса!»

Тиссель пустился наутек. Лесной Гоблин преследовал его на протяжении нескольких секунд, после чего остановился, топнул ногой и протрубил ему вслед несколько оскорбительных сигналов ручного рожка, в то время как толпа аккомпанировала ему презрительным стуком химеркинов.

Преследование прекратилось. Вместо того, чтобы искать убежища в конторе импортно-экспортного посредника, однако, Тиссель повернул в сторону и, после осторожной разведки, направился к тому причалу, где была пришвартована его жилая яхта.

Когда он, наконец, вернулся к себе, уже сгущались сумерки. Тоби и Рекс сидели на корточках на носовой палубе, окруженные принесенной ими провизией: тростниковыми корзинами с фруктами и зерном, синими стеклянными кувшинами с вином, растительным маслом и ароматным древесным соком; тут же стоял плетеный короб, содержавший трех поросят. Рабы щелкали орехи зубами, выплевывая шелуху за борт. Взглянув на Тисселя, они поднялись на ноги – казалось, с некоторой небрежностью, раньше отсутствовавшей. Тоби что-то пробормотал себе под нос; Рекс едва сдержал усмешку.

Тиссель гневно постучал по химеркину и пропел: «Мы отплывем от причала, но сегодня ночью останемся неподалеку от Веера».

Оставшись один в каюте, он снял маску Лунной Моли и рассмотрел в зеркале свои почти незнакомые уже черты, после чего приподнял маску, изучая ее отвратительные контуры: покрытую серой шерстью кожу, голубые шипы, смехотворные кружевные ленточки. Такая маска вряд ли согласовалась с достоинством консула околоземных планет – если он все еще будет занимать эту должность, когда Кромартен узнает, что Ангмарк вырвался на свободу!

Тиссель устало опустился на стул и угрюмо уставился в пространство. Сегодня его преследовали неудачи, но он еще не сдался – о нет, ни в коем случае! Завтра он навестит Мэтью Кершауля, и они обсудят наилучший способ обнаружения Ангмарка. Как упомянул, Кершауль, появление в Веере еще одного инопланетянина не могло остаться незамеченным; личность Хаксо Ангмарка скоро должна была стать очевидной. Кроме того, завтра Тисселю нужно было добыть другую маску. Ничего чрезмерного или тщеславного – просто маску, в какой-то мере отражавшую достоинство и самоуважение.

В этот момент один из рабов постучал по дверной панели, и Тиссель поспешно натянул на голову ненавистное изображение Лунной Моли.

На следующий день, рано утром, еще перед тем, как рассеялась рассветная заря, рабы пришвартовали яхту к отведенной для инопланетян части причала. Ни Рольвер, ни Велибус, ни Кершауль еще не прибыли; Тиссель с нетерпением ждал Кершауля. Примерно через час причалила яхта Велибуса. Не желая говорить с коммерческим посредником, Тиссель остался в каюте.

Уже через несколько секунд подплыла и яхта Рольвера. Тиссель видел в окно, как Рольвер, в своей обычной маске Горноозерной Птицы, взобрался на причал, где его встретил человек в окаймленной желтыми пучками маске Песчаного Тигра. Человек этот передал Рольверу какое-то сообщение под церемонный аккомпанемент гомапарда.

Судя по всему, Рольвер был удивлен и встревожен. Немного помолчав, он тоже воспользовался гомапардом и пропел несколько фраз, указывая на жилую яхту Тисселя. Затем, откланявшись, транспортный агент ушел по своим делам.

Человек в маске Песчаного Тигра спустился, двигаясь с чопорной медлительностью, на поплавок у причала и постучал по корпусу яхты Тисселя.

Тиссель вышел на палубу. Сиренезский этикет не требовал, чтобы он приглашал случайных посетителей подняться на борт, в связи с чем Тиссель всего лишь исполнил вопросительное арпеджио на зачинко.

Песчаный Тигр заиграл на гомапарде и пропел: «Как правило, рассвет над заливом Веера – великолепное зрелище; в белом небе распускается желтая и зеленая заря, а после восхода Мирейи туманы полыхают огненными вихрями. Поющему это сообщение утренний пейзаж доставил бы гораздо больше удовольствия, если бы безмятежность морских вод не нарушалась плавающим в этих водах трупом инопланетянина».

Зачинко Тисселя испустило, словно само по себе, еще один, настойчивый вопросительный аккорд. Песчаный Тигр с достоинством поклонился: «Поющий это сообщение не знает равных в том, что касается устойчивости характера. Тем не менее, он не хотел бы, чтобы рядом с ним проказничал не находящий успокоения призрак. Поэтому он приказал рабам привязать длинный кожаный ремень к щиколотке трупа, другой конец которого, пока мы беседуем, уже привязывают к корме вашей яхты. Отправление любых обрядов, предусмотренных в таких случаях на вашей планете, теперь зависит от вас. Позвольте поющему сообщение пожелать вам доброго утра и удалиться».

Тиссель поспешил на корму. Под кормой, полуобнаженное и лишенное маски, плавало тело пожилого человека; оно держалось на воде благодаря пузырю воздуха, задержавшегося в панталонах.

Тиссель изучал лицо мертвеца, казавшееся бесхарактерным и бессодержательным – по-видимому, в связи с многолетней привычкой выражать эмоции маской и звуками. На первый взгляд погибшему, среднего роста и веса, было лет сорок пять или пятьдесят. Волосы у него были бледно-каштанового оттенка, лицо успело распухнуть в воде. Не было никаких признаков, позволявших определить, каким образом умер этот человек.

«Скорее всего, это Хаксо Ангмарк», – подумал Тиссель. Но его тут же одолели тяжкие сомнения: «Кем еще он может быть? Мэтью Кершаулем? Почему нет?» Рольвер и Велибус уже поднялись на причал и ушли по своим делам. Взглянув на залив, чтобы найти яхту Кершауля, он обнаружил, что она уже подплывала. У него на глазах Кершауль, в обычной маске Пещерного Филина, вспрыгнул на причал.

Судя по всему, антрополог находился в рассеянном расположении духа, так как прошел мимо Тисселя, не отрывая глаз от дощатого настила пристани.

Тиссель снова взглянул на труп: значит, без всякого сомнения, это был Ангмарк. Разве Тиссель не видел, как три человека – Рольвер, Велибус и Кершауль – покинули свои яхты в характерных для них масках? Следовательно, у него под кормой плавало тело Ангмарка… Тем не менее, этот очевидный, казалось бы, вывод почему-то не устраивал Тисселя. Кершауль указал на тот факт, что присутствие в Веере еще одного инопланетянина вскоре обнаружится. Каким образом Ангмарк мог бы сохранить инкогнито? Возможно, он… Тиссель отверг эту мысль. Конечно же, мертвецом был Ангмарк. И все же…

Тиссель подозвал рабов и приказал им принести на палубу подходящую емкость, в которую можно было бы поместить тело, чтобы затем перенести его в надлежащее место захоронения. У рабов это поручение не вызвало никакого энтузиазма, в связи с чем Тисселю пришлось настойчиво, если не слишком умело, подчеркнуть необходимость выполнения своего распоряжения с помощью химеркина.

Тиссель прошел по причалу, повернул на набережную, поднялся мимо конторы Корнелия Велибуса и направился по приятно вьющейся тропе к космодрому.

В космопорте Тиссель обнаружил, что Рольвер еще туда не пришел. Главный раб транспортного агента, о статусе которого свидетельствовала желтая розетка на черной матерчатой маске, спросил, как он мог бы услужить посетителю. Тиссель ответил, что хотел бы отправить сообщение в Полиполис.

Раб заверил его, что в этом отношении не должно было возникнуть никаких трудностей. Тисселю следовало только записать сообщение четкими печатными буквами, и его могли отправить незамедлительно.

Тиссель составил сообщение:

«ИНОПЛАНЕТЯНИН НАЙДЕН МЕРТВЫМ

ВОЗМОЖНО, ЭТО АНГМАРК.

ВОЗРАСТ: ПРИМЕРНО 48 ЛЕТ, СРЕДНЕГО РОСТА И ВЕСА, ВОЛОСЫ КАШТАНОВЫЕ.

ДРУГИХ ОТЛИЧИТЕЛЬНЫХ ПРИЗНАКОВ НЕТ.

ОЖИДАЮ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ И (ИЛИ) ДАЛЬНЕЙШИХ ИНСТРУКЦИЙ».

Он адресовал сообщение Кастелю Кромартену в Полиполисе и передал его главному рабу. Через несколько секунд послышалось характерное прерывистое шипение передатчика космической связи.

Прошел час. Рольвер все еще не появлялся. Тиссель беспокойно прохаживался взад и вперед перед зданием конторы. Никто не мог сказать, как долго ему пришлось бы ждать – продолжительность космической передачи сообщений варьировала непредсказуемо. Иногда сообщение прибывало за долю секунды; иногда оно часами блуждало в неизвестных лабиринтах пространства. В нескольких достоверно подтвержденных случаях сообщения доставлялись прежде, чем они были переданы.

Прошло еще полчаса, и Рольвер наконец прибыл в обычной маске Горноозерной Птицы. Как раз в это время Тиссель услышал шипение, сопровождавшее прием ответного сообщения.

Рольвер, казалось, удивился, увидев у себя в конторе Тисселя: «Что вас сюда привело в такую рань?»

Тиссель объяснил: «Сегодня утром вы направили ко мне человека, который нашел тело инопланетянина. Я сообщаю об этом начальству».

Рольвер приподнял голову и прислушался к шипению аппарата связи: «По-видимому, вы уже получили ответ. Я его принесу».

«Зачем вы беспокоитесь? – спросил Тиссель. – Ваш раб хорошо выполняет такие обязанности».

«Это моя обязанность! – возразил Рольвер. – Я несу ответственность за безошибочные передачу и прием всех космических телеграмм».

«Я пойду с вами, – заявил Тиссель. – Мне всегда хотелось посмотреть на то, как работает такое оборудование».

«Боюсь, это не допускается правилами», – отрезал Рольвер. Он подошел к двери, ведущей во внутренней помещение: «Вы получите свою телеграмму сию минуту».

Тиссель протестовал, но Рольвер игнорировал его и зашел в аппаратную.

Через пять минут он вернулся с небольшим желтым конвертом. «Не слишком приятные новости», – прокомментировал он неубедительно сочувствующим тоном.

Тиссель угрюмо вскрыл конверт. Он содержал следующий текст:

«НАЙДЕННОЕ ТЕЛО – НЕ АНГМАРК

У АНГМАРКА ЧЕРНЫЕ ВОЛОСЫ.

ПОЧЕМУ ЕГО НЕ ВСТРЕТИЛИ ПО ПРИБЫТИИ?

ЭТО СЕРЬЕЗНОЕ НАРУШЕНИЕ.

В ВЫСШЕЙ СТЕПЕНИ НЕУДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНЫЙ РЕЗУЛЬТАТ.

ВЕРНИТЕСЬ В ПОЛИПОЛИС ПРИ ПЕРВОЙ ВОЗМОЖНОСТИ.

КАСТЕЛЬ КРОМАРТЕН».

Тиссель положил телеграмму в карман: «Кстати, какого цвета ваши волосы?»

Рольвер сыграл на киве удивленную трель: «Я всегда был блондином. Почему вы спрашиваете?»

«Просто из любопытства».

Рольвер исполнил еще один пассаж на киве: «Ага, теперь я понимаю! Дорогой мой, вы слишком подозрительны! Смотрите!» Транспортный агент повернулся спиной к Тисселю и похлопал ладонью по складкам своей маски под затылком. Тиссель увидел, что у Рольвера действительно были светлые волосы.

«Вы убедились в том, что я не убийца?» – шутливо спросил Рольвер.

«О да, вполне! – кивнул Тиссель. – Между прочим, не могли бы вы одолжить мне другую маску? Мне страшно надоела Лунная Моль».

«Боюсь, что не могу, – ответил Рольвер. – Но вам подберут другую маску в лавке».

«Да-да, конечно», – Тиссель попрощался с Рольвером и вернулся по тропе в Веер. Проходя мимо конторы Велибуса, он несколько секунд колебался, но все же зашел туда. Сегодня лицо Велибуса скрывалось под ошеломительным изделием из зеленых стеклянных призм и серебряных бусин – Тиссель еще никогда не видел такую маску.

Велибус осторожно приветствовал Тисселя под аккомпанемент кива: «Доброе утро, мессер Лунная Моль».

«Я не займу у вас слишком много времени, – сказал Тиссель, – но хотел бы задать вам вопрос довольно-таки личного характера. Какого цвета ваши волосы?»

На какую-то долю секунды Велибус замер, но тут же повернулся к Тисселю спиной и приподнял тыльный край маски. Тиссель заметил густые черные кудри. «Я ответил на ваш вопрос?» – поинтересовался Велибус.

«Да, других вопросов у меня нет», – сказал Тиссель. Спустившись на набережную, он направился по причалу к жилой яхте Кершауля. Антрополог приветствовал его не слишком гостеприимно, но пригласил взойти на борт сдержанным жестом руки.

«Хотел бы задать вам вопрос, – сказал ему Тиссель. – Какого цвета ваши волосы?»

Кершауль невесело рассмеялся: «Те, что еще остались, черного цвета. Почему вы спрашиваете?»

«Из любопытства».

«Не принимайте меня за дурака, – с необычной для него прямотой отозвался Кершауль. – В чем дело? Объясните».

Тисселю нужен был совет знающего человека, и он не стал это скрывать: «Ситуация такова. Сегодня утром в гавани нашли труп инопланетянина. У него каштановые волосы. Я не совсем уверен в достоверности полученных сведений но… скажем так, вероятность того, что у Ангмарка черные волосы, равна 66 процентам».

Кершауль дернул козлиную бородку маски Пещерного Филина: «Каким образом вы рассчитали эту вероятность?»

«Я получил из рук Рольвера сообщение с указанием цвета волос Ангмарка. Рольвер – блондин. Если Ангмарк притворяется Рольвером, он, конечно же, изменил бы текст телеграммы так, чтобы его нельзя было опознать по цвету волос. А у вас и у Велибуса черные волосы».

«Гм! – Кершауль задумался. – Позвольте мне убедиться в том, что я правильно вас понимаю. Вы считаете, что Хаксо Ангмарк убил Рольвера, Велибуса или меня и притворяется тем человеком, которого он убил. Не так ли?»

Тиссель с удивлением взглянул на антрополога: «Вы сами подчеркнули тот факт, что Ангмарк не мог бы обосноваться в Веере незаметно, так как присутствие нового инопланетянина неизбежно раскрылось бы, и очень скоро. Разве вы не помните?»

«Помню, конечно. Но продолжим. Рольвер передал вам сообщение, в котором говорится, что у Ангмарка были темные волосы, и при этом заявил, что он сам – блондин».

«Да. Вы можете это подтвердить? То есть, вы достаточно давно знаете Рольвера и, может быть, вам известно, каким был цвет его волос до прибытия Ангмарка?»

«Нет, – печально ответил Кершауль. – Я никогда не видел ни Рольвера, ни Велибуса без масок».

«Если Рольвер – не Ангмарк, – рассуждал сам с собой Тиссель, – и если у Ангмарка действительно черные волосы, то подозревать можно вас и Велибуса».

«Очень любопытно! – Кершауль смерил Тисселя тревожным взглядом с головы до ног. – На тех же основаниях можно заявить, что вы сами – Ангмарк и только притворяетесь Тисселем. Какого цвета у вас волосы?»

«Каштановые», – сухо ответил Тиссель. В подтверждение он приподнял над затылком серый мех Лунной Моли.

«Но вы можете меня обманывать по поводу содержания полученного сообщения», – напомнил Кершауль.

«Я никого не обманываю, – устало возразил Тиссель. – Если у вас есть сомнения, поговорите с Рольвером».

Кершауль покачал головой: «В этом нет необходимости. Я вам верю. Но возникает другой вопрос: как насчет голоса? Все мы говорили с вами и до прибытия Ангмарка, и после него. Вы не уловили никакой разницы?»

«Нет. Точнее, я настолько бдительно слежу за любыми признаками изменений, что все ваши голоса кажутся мне другими. Кроме того, голоса приглушаются масками».

Кершауль подергивал бородку Пещерного Филина: «Не вижу никакого простого и очевидного решения вашей проблемы». Антрополог усмехнулся: «Как бы то ни было, необходимо ли ее решать? До прибытия Ангмарка на Сирене находились Рольвер, Велибус, Кершауль и Тиссель. А теперь – во всех практически существенных отношениях – на Сирене все еще находятся те же Рольвер, Велибус, Кершауль и Тиссель. Кто может утверждать, что замена одного из нас не приведет к улучшениям?»

«Любопытное рассуждение, – согласился Тиссель. – Тем не менее, так уж случилось, что я лично заинтересован в удостоверении личности Ангмарка. От этого зависит моя дальнейшая карьера».

«Понятно… – пробормотал Кершауль. – Таким образом, удостоверение личности Ангмарка – исключительно ваша обязанность».

«И вы мне не поможете?»

«Я не стану прилагать никаких особенных усилий для того, чтобы вам помочь. Видите ли, я успел проникнуться сиренезскими индивидуалистическими представлениями. Думаю, что вы столкнетесь с тем же препятствием, если обратитесь за помощью к Рольверу или к Велибусу, – антрополог вздохнул. – Мы все провели здесь слишком много времени».

Тиссель стоял, глубоко задумавшись. Кершауль терпеливо ждал, но в конце концов нарушил молчание: «У вас больше нет никаких вопросов?»

«Нет, – сказал Тиссель. – Но я хотел бы попросить вас об одолжении».

«Если смогу, я окажу вам такое одолжение», – вежливо отозвался антрополог.

«Предоставьте мне, на неделю или две, услуги одного из ваших рабов».

Кершауль исполнил на ганге насмешливое восклицание: «Я не люблю расставаться со своими рабами, они хорошо меня знают и предугадывают мои желания…»

«Как только я поймаю Ангмарка, я верну вашего раба».

«Так и быть!» – согласился Кершауль. Он выбил дробь на резонаторе химеркина; появился раб. «Антоний! – пропел Кершауль. – Тебе надлежит сопровождать мессера Тисселя и служить ему на протяжении непродолжительного времени».

Раб поклонился; поручение явно не обрадовало его.

Тиссель отвел Антония к себе на яхту и долго задавал ему вопросы, отмечая ответы в таблице, после чего обязал Антония хранить молчание по поводу их разговора и поручил Тоби и Рексу временно позаботиться о третьем рабе. Кроме того, он приказал рабам отплыть от причала и никого не пускать на борт до тех пор, пока он не вернется.

Тиссель снова направился по извилистой тропе через холмы к космодрому. Он нашел Рольвера в конторе – тот закусывал маринованной рыбой с нашинкованной корой салатного дерева и туземной смородиной. Рольвер отстучал приказ на химеркине, и раб подал Тисселю столовый прибор: «Как продвигается ваше расследование?»

«Пока что не могу похвалиться успехами, – отозвался Тиссель. – Допускаю, что я могу положиться на ваше содействие?»

Рольвер отозвался смешком: «По мере возможности».

«По сути дела, – продолжал Тиссель, – я хотел бы позаимствовать у вас раба. Временно, конечно».

Рольвер перестал жевать: «Зачем?»

«В данный момент я не хотел бы пускаться в разъяснения, – уклонился Тиссель, – но вы можете быть уверены в том, что это не пустячная просьба».

Не пытаясь притворяться, что он делает это охотно, Рольвер позвал раба и поручил ему обслуживать Тисселя.

Возвращаясь к своей яхте, Тиссель зашел в контору Велибуса. Коммерческий посредник, погруженный в рассмотрение каких-то бумаг, поднял голову: «Добрый вечер, мессер Тиссель».

Тиссель перешел прямо к делу: «Мессер Велибус, не одолжите ли вы мне раба на несколько дней?»

Велибус ответил не сразу, но в конце концов пожал плечами: «Почему нет?» Он похлопал по химеркину; явился раб. «Он вам подойдет? Или вы предпочитаете молодую рабыню?» – Велибус усмехнулся, что, на взгляд Тисселя, попахивало оскорблением.

«Да, мне он вполне подойдет. Я верну его на следующей неделе».

«Спешить некуда», – Велибус беззаботно махнул рукой и вернулся к своим занятиям.

Тиссель провел двух дополнительных рабов к себе на яхту и по отдельности допросил каждого из них, снова делая пометки в таблице.

Мягкие сумерки спустились на Титанический океан. Тоби и Рекс взялись за весла, и яхта стала отплывать от причала по шелковистым безмятежным водам. Тиссель сидел на палубе, прислушиваясь к отдаленным голосам, к переборам струн и позвякиванию музыкальных инструментов. Горели желтые и розовато-красные, как мякоть арбуза, фонари жилых яхт. На берегу стало темно; скоро ночные гости должны были спуститься с холмов, чтобы рыться в кучах мусора и с тоскливой жадностью поглядывать на яхты, бросившие якоря в заливе.

Через девять дней на Сирену должен был прибыть по расписанию челнок звездолета «Бонавентура»; Тисселю приказали вернуться в Полиполис на этом корабле. Сможет ли он найти Хаксо Ангмарка за девять дней? Тиссель решил, что времени оставалось мало, но, вероятно, все-таки достаточно.

Прошло два дня, а потом и три, и четыре, и пять дней. Каждый день Тиссель выходил на берег и наносил по меньшей мере один визит каждому из других инопланетян – Рольверу, Велибусу и Кершаулю.

Каждый из них по-разному реагировал на его присутствие. Рольвер не скрывал язвительную раздражительность. Велибус вел себя церемонно и, по меньшей мере, старался не выходить за рамки приличий. Кершауль общался с Тисселем мягко и обходительно, но в то же время демонстративно безучастно, даже отчужденно.

Со своей стороны, Тиссель с одинаковым равнодушием реагировал на мрачноватые колкости Рольвера, на пошловатые шутки Велибуса и на отстраненность Кершауля. И каждый день, возвращаясь к себе на жилую яхту, он делал пометки в таблице.

Наступили и прошли шестой, седьмой и восьмой дни. Рольвер, с присущей ему бездушной откровенностью, осведомился, намеревался ли Тиссель резервировать место на «Бонавентуре». Поразмыслив, Тиссель ответил: «Да, будет лучше, если вы зарезервируете место для одного пассажира».

«Обратно, в мир обнаженных лиц! – Рольвер содрогнулся. – Лица! Всюду лица – бледные, с выпученными, как у рыб, глазами. Слюнявые рты, прыщавые ноздреватые носы, плоские, дряблые физиономии. Не думаю, что я когда-нибудь смогу снова обосноваться на другой планете после того, как провел здесь полжизни. Вам повезло – вы еще не успели стать настоящим сиренезом».

«Но я не собираюсь возвращаться», – возразил Тиссель.

«Я так понял, что вы хотите зарезервировать место на звездолете?»

«Хочу. Для Хаксо Ангмарка. Он вернется в Полиполис. В корабельном карцере».

«Так-так, – кивнул Рольвер. – Значит, вы его вычислили».

«Конечно! – удивился Тиссель. – А вы разве не догадались, ктó он?»

Рольвер пожал плечами: «Я знаю только то, что Ангмарк притворяется либо Велибусом, либо Кершаулем. Ни в чем другом не могу быть уверен. Постольку, поскольку он носит маску и называет себя Велибусом или Кершаулем, для меня все это не имеет никакого значения».

«Для меня это имеет большое значение, – возразил Тиссель. – Когда завтра вылетит челнок?»

«В одиннадцать часов двадцать две минуты утра, не раньше и не позже. Если Ангмарк летит на „Бонавентуре“, позаботьтесь о том, чтобы он не опоздал».

«Он не опоздает», – заверил транспортного агента Тиссель.

Тиссель в последний раз навестил Велибуса и Кершауля, после чего вернулся к себе на яхту и внес в таблицу три последние отметки.

Доказательства были налицо, простые и убедительные. Их нельзя было назвать абсолютно неопровержимыми, но они служили достаточным основанием для безотлагательных мер. Тиссель проверил состояние лучевого пистолета. Завтра наступал решающий день. Он не мог позволить себе никаких ошибок.

Разгорелась ярко-белая утренняя заря, небо напоминало внутреннюю поверхность устричной раковины; Мирейя всходила в облачении радужных туманов. Работая веслами, Тоби и Рекс подвели яхту к причалу. Яхты остальных трех инопланетян сонно покачивались на медленных волнах.

Тиссель внимательно следил за одной их этих яхт, владельца которой Хаксо Ангмарк убил и сбросил в море. Она уже приближалась к берегу, и на ее передней палубе стоял Хаксо Ангмарк собственной персоной, в маске, которую Тиссель еще никогда раньше не видел, изготовленной из алых перьев, черного стекла и шиповатого зеленого меха.

Тиссель не мог не позавидовать присутствию духа преступника. Его изобретательный план был расчетливо приведен в исполнение – но в нем оказался один неустранимый изъян.

Ангмарк зашел во внутренний салон своей яхты. Она прикоснулась к причалу. Рабы набросили швартовы на тумбы и спустили трап. Положив пистолет во внутренний карман длинного сиренезского халата, Тиссель прошел по причалу к трапу яхты Ангмарка, поднялся по нему и распахнул дверь, ведущую в салон. Человек, сидевший за столом, удивленно поднял голову в черной маске с алыми перьями и зелеными шипами.

Тиссель произнес: «Ангмарк, будьте добры, не спорьте и не пытайтесь…»

Что-то твердое и тяжелое ударило Тисселя по затылку; он свалился на пол. Кто-то обыскал его, сразу нашел и забрал пистолет.

Над ним застучал химеркин, чей-то голос пропел: «Свяжи руки этому идиоту!»

Человек, сидевший за столом, поднялся на ноги и снял роскошную черную маску с алыми перьями – под ней оказалась черная матерчатая маска раба. Тисселю удалось повернуть голову: над ним стоял Хаксо Ангмарк в известной Тисселю маске Укротителя Драконов, изготовленной из черного металла, с лезвием ножа вместо носа, с подвижными, поднимающимися в прорези искусственными веками и тремя параллельными зубчатыми гребнями от лба до затылка. Выражение маски не поддавалось истолкованию, но голос Ангмарка торжествовал: «Ты легко попался в западню».

«Увы!» – отозвался Тиссель. Раб связал ему руки за спиной, после чего отошел в сторону. Постукивая по химеркину, Ангмарк приказал рабу удалиться.

«Вставай! – сказал Тисселю Хаксо Ангмарк. – И садись на стул».

«Чего вы ждете?» – спросил Тиссель.

«Два твоих приятеля еще не пришвартовались. Пусть уходят в город. Для того, что я задумал, их присутствие не потребуется».

«Что вы задумали?»

«Узнаешь в свое время, – обронил Ангмарк. – У нас есть еще час или около того».

Тиссель проверил прочность своих пут. Сомневаться в их надежности не приходилось.

Ангмарк уселся: «Как ты меня вычислил? Должен признаться, меня разбирает любопытство… Не скромничай! – пожурил он хранившего молчание Тисселя. – Разве ты не понимаешь, что я нанес тебе поражение? На твоем месте я не стал бы причинять себе лишние неприятности».

Тиссель пожал плечами: «Я исходил из очень простого принципа. Человек может спрятать под маской лицо, но он не может спрятать свою личность».

«Ага! – отозвался Ангмарк. – Интересно! Продолжай».

«Я позаимствовал рабов у вас и у каждого из двух других инопланетян, после чего тщательно допросил каждого раба. В частности, я спрашивал их о том, какие маски носили их хозяева на протяжении месяца до вашего прибытия на Сирену. Я подготовил таблицу и отмечал в ней ответы рабов. Рольвер носил маску Горноозерной Птицы на протяжении восьмидесяти процентов этого срока, а в остальное время надевал маски Абстрактного Софиста и Черного Затейника. Велибус предпочитал маски персонажей из эпического цикла легенд о Кан-Дачане. Бóльшую часть времени, шесть дней из восьми, он носил маски Шалекуна, Бесстрашного Принца и Моряка-Бахвала. По другим дням он надевал маску Южного Ветра или Веселого Компаньона. Кершауль, человек более консервативного склада, предпочитал образы Пещерного Филина и Звездного Странника, а также, время от времени две или три другие маски.

Как я уже упомянул, я получил информацию из надежных – вероятно, самых надежных источников – а именно от рабов. Следующий шаг заключался в том, чтобы вести наблюдение за тремя подозреваемыми. Каждый день я отмечал маски, которые вы носили, и сравнивал их с содержанием моей таблицы. На протяжении восьми дней Рольвер носил маску Горноозерной Птицы шесть раз, и два раза – маску Черного Затейника. Кершауль надевал маску Пещерного Филина пять раз и по одному разу – маски Звездного Странника, Идеала Совершенства и Квинкункса. Велибус дважды носил маску Изумрудной Горы, три раза – маску Тройного Феникса, два раза – маску Акульего Бога и только однажды – маску Бесстрашного Принца».

Ангмарк задумчиво кивнул: «Понятно. Я допустил ошибку, выбирая маски из коллекции Велибуса, но по своему вкусу – и, как ты заметил, в результате обнаружил себя. Но только перед тобой, – убийца поднялся на ноги и подошел к окну. – Кершауль и Рольвер скоро сойдут на берег. Они пройдут мимо, их ждут дела – хотя я сомневаюсь в том, что кто-либо из них решил бы за тебя вступиться. Они оба успели стать добропорядочными сиренезами».

Тиссель молчал. Прошло десять минут. Ангмарк протянул руку, достал с полки нож и взглянул на Тисселя: «Вставай!»

Тиссель медленно поднялся на ноги. Ангмарк подошел к Тисселю сбоку и снял с его головы маску Лунной Моли. Тиссель ахнул и тщетно попробовал схватить маску связанными за спиной руками. Он опоздал: его лицо было безнадежно обнажено.

Ангмарк отвернулся и заменил маску Укротителя Драконов маской Лунной Моли, после чего постучал по химеркину. Вошли два раба – и замерли в шоке, увидев Тисселя.

Ангмарк выбил быструю дробь на химеркине и пропел: «Отведите этого человека на причал!»

«Ангмарк! – взмолился Тиссель. – Я без маски!»

Рабы схватили его и, несмотря на отчаянные попытки сопротивления, вытащили на палубу и провели по трапу на причал.

Ангмарк накинул на шею Тисселя веревочную петлю и сказал: «Теперь ты – Хаксо Ангмарк, а я – Эдвер Тиссель. Велибус мертв, ты тоже скоро умрешь. Я могу с легкостью выполнять консульские обязанности. Буду играть на музыкальных инструментах, как пьяный ночной гость, и петь, как хриплая ворона. Буду носить маску Лунной Моли, пока она не рассыплется в прах, а потом найду себе другую. В Полиполис поступит отчет о том, что Хаксо Ангмарк умер, пытаясь оказать сопротивление при аресте. И дело будет в шляпе».

Тиссель почти не слышал то, что говорил убийца. «Так нельзя! – шептал он. – Моя маска, мое лицо…» По причалу шла толстая женщина в маске из голубых и розовых цветов. Увидев Тисселя, она издала оглушительный визг и бросилась лицом вниз на дощатый настил.

«Пошли, пошли!» – радостно произнес Ангмарк, дернул за веревку и потащил Тисселя по причалу. Мужчина в маске Капитана Пиратов, поднимавшийся на причал со своей яхты, оцепенел от изумления.

Ангмарк играл на зачинко и пел: «Смотрите все на знаменитого преступника, Хаксо Ангмарка! Одно его имя вызывает ужас и отвращение на всех внешних планетах. Но теперь он задержан и обречен на позорную смерть. Смотрите все на Хаксо Ангмарка!»

Они повернули на набережную. Ребенок в ужасе завопил; мужчина хрипло закричал в испуге. Тиссель спотыкался, слезы катились у него из глаз – он ничего не видел, кроме каких-то разрозненных форм и цветных пятен. Ангмарк звучно распевал: «Смотрите все! Знаменитый убийца из внешних миров, Хаксо Ангмарк! Подходите, чтобы увидеть его казнь!»

Тиссель закричал дрожащим голосом: «Я не Ангмарк, я – Эдвер Тиссель. Он – Ангмарк!» Никто его не слушал. Раздавались только возгласы ужаса, шока и отвращения при виде обнаженного лица. Тиссель стал умолять Ангмарка: «Дайте мне какую-нибудь маску, хотя бы рабскую…»

Ангмарк торжествующе пел: «При жизни он покрыл себя позором – покрытый позором, без маски он умрет!»

К Ангмарку подошел Лесной Гоблин: «Вот мы и встретились снова, Лунная Моль!»

Ангмарк пропел: «Отойди, друг Гоблин, я должен казнить преступника. При жизни он покрыл себя позором – покрытый позором, он умрет!

Вокруг собралась толпа; люди в масках глазели на Тисселя – обнаженное лицо вызывало у них нездоровое любопытство, болезненно щекотало нервы.

Лесной Гоблин вырвал веревку из рук Ангмарка и швырнул ее на землю. Толпа взревела. Раздались крики: «Никаких дуэлей! Казните чудовище!»

Тисселю на голову набросили мешок. Он ждал последнего удара наточенного лезвия. Вместо этого кто-то разрéзал его путы. Тиссель поспешно натянул старый мешок поплотнее на голову, выглядывая через прорехи.

Хаксо Ангмарка схватили четыре человека. Лесной Гоблин приблизился к нему почти вплотную, играя на скаранье: «На прошлой неделе ты пытался сорвать мою маску. Теперь ты сорвал ее с другого и достиг своей извращенной цели!»

«Но он – преступник! – кричал Ангмарк. – Знаменитый преступник, его давно разыскивают!»

«В чем состоят его преступления?» – пропел Лесной Гоблин.

«Он убивал, он предавал, брал на абордаж космические корабли, пытал пленных, занимался шантажом, грабил, продавал детей в рабство, он…»

Лесной Гоблин прервал его: «Ваши религиозные предрассудки не имеют значения. Но все мы можем засвидетельствовать твои преступления, совершенные на сиренезской земле!»

Из толпы выступил яростно поющий трактирщик: «Девять дней тому назад этот наглец, Лунная Моль, пытался присвоить моего лучшего ящера!»

Еще один человек, в маске Универсального Эксперта, сделал шаг вперед и пропел: «Я – мастер-ремесленник, изготовитель масок. Я узнал этого инопланетянина, Лунную Моль! Недавно он зашел ко мне в лавку, чтобы насмеяться над моим мастерством. Он заслуживает смерти!»

«Смерть инопланетному чудовищу!» – кричали в толпе. К Ангмарку ринулась человеческая волна. Кривые стальные лезвия поднимались и опускались; Ангмарка изрубили на куски.

Тиссель смотрел, не в силах пошевелиться. Лесной Гоблин подошел к нему, играя на стимике, и строго пропел: «Над тобой мы сжалимся, но мы тебя презираем. Никто не должен позволять другому подвергать себя такому унижению!»

Тиссель глубоко вздохнул. Нащупав на поясе зачинко, он пропел: «Друг мой, ты возводишь на меня напраслину! Разве ты не понимаешь, какое мужество я проявил? Чтó предпочел бы ты сам – умереть в бою или пройти без маски по набережной?»

Лесной Гоблин пропел: «Может быть только один ответ. Я предпочел бы умереть. Я не смог бы вынести такой позор».

Тиссель пел: «У меня был выбор. Я мог драться со связанными за спиной руками и умереть – или вытерпеть позор и таким образом победить врага. Ты сам признаёшь, что тебе не хватило бы „стракха“, чтобы решиться на такой подвиг. Но я доказал свою отвагу, я – герой! Кто из вас посмел бы сделать то, что сделал я?»

«Ты говоришь об отваге? – вызывающе спросил Лесной Гоблин. – Я ничего не боюсь. Не боюсь даже смерти от рук ночных гостей!»

«Тогда отвечай на мой вопрос!»

Лесной Гоблин отступил и заиграл на двойном камантиле: «Да, ты проявил настоящую отвагу, если руководствовался такими побуждениями».

Трактирщик исполнил несколько приглушенных аккордов на гомапарде и пропел: «Ни один из нас не посмел бы сделать то, что сделал этот человек без маски».

В толпе послышалось одобрительное бормотание.

Мастер-изготовитель масок приблизился к Тисселю, униженно перебирая струны двойного камантиля: «Молю тебя, достопочтенный герой, окажи честь моей лавке, замени этот вонючий мешок на маску, подобающую твоему рангу!»

Другой изготовитель масок вмешался: «Прежде, чем ты сделаешь свой выбор, достопочтенный герой, оцени мои великолепные творения!»

К Тисселю почтительно обратился человек в маске Ярконебесной Птицы: «Я только что закончил строительство роскошной жилой яхты – на ее изготовление ушло семнадцать лет. Ниспошли мне такую удачу и прими это великолепное судно в свое пользование. На борту ждут возможности услужить тебе проворные рабы и приятнейшие рабыни, в погребе много вина, а палубы устланы мягкими шелковыми коврами».

«Благодарю вас! – сказал Тиссель, бодро и уверенно перебирая струны зачинко. – С радостью принимаю ваше предложение. Но прежде всего мне нужна маска».

Изготовитель масок исполнил на гомапарде вопросительную трель: «Считает ли достопочтенный герой образ Победителя Морского Дракона ниже своего достоинства?»

«Ни в коем случае! – отозвался Тиссель. – Мне такая маска вполне подойдет. Пойдемте, взглянем на нее».

Зеленая магия

Просматривая вещи, оставшиеся в наследство от двоюродного деда, Джералда Макинтайра, Ховард Фэйр обнаружил толстую тетрадь под заголовком

«РАБОЧИЕ ЗАПИСИ И ДНЕВНИК

Открывай на свой страх и риск!»

Ховард с любопытством просмотрел эти записи, хотя в своей собственной работе он зашел гораздо дальше идей, на которые Джералд Макинтайр лишь осторожно намекал.

«Пора признать, что существование дисциплин, концентрически окружающих ядро элементарной магии, уже не вызывает никаких сомнений, – отмечал Макинтайр. – Руководствуясь рядом аналогий с белой и черной магиями (см. дальнейшие пояснения), я определил в общих чертах рамки пурпурной магии, а также проистекающего из нее динамического номизма».

Ховард читал, обращая внимание на тщательно составленные таблицы, прогнозы и экстраполяции, трансполяции и преобразования, посредством каковых Джералд Макинтайр формировал свою системологию. В последнее время практическая магия развивалась так быстро, что выкладки Макинтайра, спорные еще шестьдесят лет тому назад, ныне представлялись педантичными и чрезмерно скрупулезными.

«Подобно тому, как для белой магии типичны более или менее безвредные существа, такие, как ангелы, феи, эльфы, инкубы и кикиморы, а черная магия позволяет контролировать демонов, гномов, троллей и ведунов, пурпурная и зеленая сферы отличаются своими характерными порождениями, но их нельзя назвать проявлениями так называемых „добра“ или „зла“ – скорее, они соотносятся с областями белой и черной магий примерно так же, как белая и черная магии соотносятся с основной реальностью».

Ховард перечитал этот параграф. «Зеленая сфера»? Неужели старый Макинтайр заглянул в пределы, не замеченные современными специалистами?

Подозревая, что он пропустил что-то важное, Ховард просмотрел дневник снова и нашел дополнительные намеки и ссылки. Особенный интерес у него вызвала краткая заметка на полях: «Не могу упомянуть о других результатах моих последних исследований, так как мне обещана неизреченная награда за сдержанность».

Заметка была датирована за день до смерти Джералда Макинтайра, последовавшей с наступлением весны, 21 марта 1898 года. Какова бы ни была сущность обещанной ему «неизреченной награды», у Макинтайра оставалось очень мало времени для того, чтобы ею воспользоваться… Ховард Фэйр вернулся к изучению дневника, содержавшего пару предложений, позволявших угадать, словно подсматривая в щель, существование целой неизвестной панорамы. Макинтайр не приводил, однако, никаких дальнейших разъяснений, и Ховард занялся более подробным рассмотрением этого вопроса.

Начал он с применения обычных методов: попробовал пару прорицаний, произвел поиск в стандартных указателях, симфониях, справочниках и формулярах, вызвал демона, демонстрировавшего ранее полезную осведомленность. Все это не привело к успеху. Ховард не нашел никаких непосредственных указаний на какие-либо циклы за пределами пурпурного; демон отказался даже высказывать догадки по этому поводу.

Первая неудача нисколько не обескуражила Ховарда – напротив, его интерес только обострился. Он перечитал дневник двоюродного деда, сосредоточив внимание на наблюдениях, служивших обоснованием существования пурпурной магии – руководствуясь тем соображением, что Макинтайр, в поисках знаний, выходивших за пределы пурпурной сферы, вполне мог применять методы, позволившие ему достигнуть своей цели раньше. Пропитывая страницы протравами и рассматривая их под ультрафиолетовыми лампами, Ховард Фэйр смог разобрать несколько сделанных Макинтайром пометок, впоследствии стертых.

Ховард охватило сильнейшее возбуждение. Пометки подтвердили, что он был на правильном пути; кроме того, в них упоминались несколько тупиковых направлений, что позволило Ховарду сэкономить время. Исследования продвигались настолько успешно, что не прошла и неделя, как Фэйру удалось вызвать призрака из зеленой сферы. Призрак явился в обличии человека с зелеными стеклянными глазами и с пучком эвкалиптовых листьев вместо волос. Он приветствовал Ховарда вежливо, но с прохладцей, отказался присесть и проигнорировал предложенную Ховардом чашку кофе. Побродив по комнатам и полюбовавшись, с насмешливо-пренебрежительным видом, принадлежавшими Ховарду книгами и редкостями, он согласился ответить на несколько вопросов.

Ховард Фэйр спросил призрака, не возражает ли тот против использования магнитофона – призрак не возражал, и Ховард включил записывающее устройство. (Впоследствии, попытавшись прослушать запись, он не смог различить ни звука.)

«Какие магические сферы существуют за пределами зеленой?» – поинтересовался Ховард.

«Не могу точно сказать, – отозвался призрак, – потому что не располагаю достаточными сведениями. Есть как минимум две другие сферы – мы называем их „сырыжей“ и „блёлтой“. Скорее всего, существуют и другие».

Ховард подвинул микрофон поближе к источнику голоса, исходившего со стороны призрака. «Какова сфера зеленой магии? На что она похожа в материальном мире?»

Призрак задумался. По лицу привидения пробегали расплывчатые радужные пленки, отражавшие ход его мыслей: «Не совсем понимаю, чтó именно вы имеете в виду, когда говорите о „материальном“ мире. Кроме того, восприятие сходства субъективно и может быстро изменяться со временем».

«Меня вполне устроит, – поспешно отозвался Ховард Фэйр, – если вы расскажете о зеленой сфере своими словами».

«Что ж… В нашей сфере четыре разных региона. Два из них проистекают из фундаментальной структуры Вселенной и, таким образом, преобладают над другими. Первая область сжата таким образом, что в ней образуется узкая перемычка, но в ней содержатся обширные бассейны крапчатости, которыми мы пользуемся в качестве пунктов хаотизации. Мы пересадили плауны с Земли девонского периода и несколько ледяных огней с Погибели. Он вьются среди прутьев, которые у нас называют „дьяволовой шерстью“…» – призрак продолжал в течение нескольких минут, но значение его слов почти полностью ускользало от Ховарда. Возникало впечатление, что ответ на вопрос, с помощью которого он надеялся разговорить привидение, мог свести на нет все интервью.

Ховард подал призраку другую идею: «Можем ли мы свободно манипулировать материальными явлениями на Земле?»

По-видимому, призрака позабавили его слова: «Насколько я понимаю, вы ссылаетесь на различные аспекты пространства, времени, массы, энергии, жизни, мышления и памяти».

«Совершенно верно».

Призрак поднял зеленые брови, напоминавшие кончики кукурузных початков: «Я мог бы с таким же успехом спросить, можете ли вы разбить яйцо ударом дубины? Никакого более серьезного ответа такой вопрос не заслуживает».

Ховард ожидал, что ему пришлось бы в какой-то мере иметь дело со снисходительным нетерпением, и реакция привидения его не смутила: «Как я мог бы научиться соответствующим методам?»

«Как обычно: посредством прилежных занятий».

«Да, разумеется – но где я мог бы учиться, и кто мог бы меня научить?»

Призрак отозвался беззаботным жестом – кончики его пальцев испустили в воздух завихряющиеся струйки зеленого дыма: «Я мог бы организовать такое обучение, но, так как я не испытываю к вам никакой особенной враждебности, ничего подобного я делать не буду. А теперь мне пора удалиться».

«Куда вы направляетесь? – спросил Ховард Фэйр, мучимый жаждой познания неведомого. – Не могу ли я вас сопровождать?»

Завернув плечи в покрывало ярко-зеленой пыли, призрак покачал головой: «Вы почувствовали бы себя исключительно неудобно».

«Другие люди занимались исследованиями магических миров!»

«Верно. Ваш дядюшка Джералд Макинтайр, в частности».

«Джералд научился зеленой магии?»

«В меру своих способностей. Полученные знания не доставили ему удовольствия. Для вас было бы полезно учесть его опыт и сдерживать свои амбиции». Привидение отвернулось и стало удаляться.

Ховард наблюдал за его перемещением. Призрак действительно удалялся в пространственной перспективе, но при этом не приближался к стене кабинета Ховарда. На расстоянии примерно пятидесяти метров – судя по уменьшению его размеров – призрак обернулся, как если бы проверяя, не следует ли за ним Ховард Фэйр, после чего сделал шаг под каким-то другим углом и пропал.

Первым побуждением Ховарда было последовать совету призрака и ограничить масштаб своих изысканий. Он мастерски владел приемами белой магии и многому научился в том, что относилось к черным чарам – время от времени Ховард вызывал демона, чтобы оживить собрание гостей, угрожавшее стать занудным – хотя никак нельзя было утверждать, что он постиг все тайны пурпурной магии, то есть сферы воплощенных символов.

Ховард Фэйр мог бы отказаться от исследования зеленой сферы, если бы не три обстоятельства.

Первым обстоятельством была его реальная внешность. Ховард Фэйр был человек ниже среднего роста, смуглый, с редкими черными волосами, шишковатым носом и маленьким пухлым ртом. Он не особенно стыдился своей наружности, но осознавал, что она нуждалась в улучшениях. Воображение рисовало ему идеализированное представление о себе: представительного мужчину сантиметров на пятнадцать выше, с тонким прямым носом и светлой кожей без присущего ей теперь грязноватого оттенка. В таком впечатляющем обличии его все еще можно было бы распознать как Ховарда Фэйра. Он хотел, чтобы его любили женщины, но в этом отношении решил не прибегать в дальнейшем к вмешательству волшебства. Неоднократно он завлекал в постель красавиц с влажными алыми губами и сверкающими глазами, но их соблазняла скорее пурпурная магия, нежели Ховард Фэйр собственной персоной, и такие победы не приносили ему достаточного удовлетворения.

Таково было первое обстоятельство, в связи с которым Ховард надеялся овладеть искусством зеленой магии; второе заключалось в том, что он страстно стремился к продлению жизни – по возможности, к бессмертию. Третьим фактором была просто-напросто жажда знаний.

Конечно же, факт смерти Джералда Макинтайра, его исчезновения, его растворения в воздухе – что бы с ним ни случилось – служил поводом для беспокойства. Если Джералд достиг столь желанной цели, почему он сразу после этого умер? Была ли «неизреченная награда» настолько чудесной, настольно восхитительной, что ум старого чародея не справился с обладанием ею? (В таком случае, впрочем, «награду» вряд ли можно было назвать наградой.)

Ховард не сумел сдержаться и мало-помалу вернулся к изучению зеленой магии. Вместо того, чтобы снова вызывать призрака, беззастенчиво проявлявшего к собеседнику презрение, раздражавшее Ховарда, он решил почерпнуть информацию косвенным методом, применяя самые передовые концепции технологии и кабалистики.

Он приобрел переносной телевизионный передатчик и погрузил его, вместе с приемником, в кузов своего грузовичка. Поздним вечером в понедельник, в начале мая, он подъехал к далекому заброшенному кладбищу среди лесистых холмов и там, при свете восходящей Луны, закопал телевизионную камеру в глинистом кладбищенском грунте так, чтобы из земли выступал только объектив. Пользуясь заостренной веткой ольхи, он начертал на земле чудовищный контур. Объектив телекамеры при этом служил одним глазом, воткнутая горлышком в землю бутылка из-под пива – другим.

Глубокой ночью, во тьме, когда Луна скрылась за пеленой бледного облака, Ховард выковырял слово на темном лбу силуэта, после чего, отступив на несколько шагов, произнес оживляющее заклинание.

Земля вздрогнула и застонала – заслоняя звезды, из нее поднялся на ноги голем. Стеклянные глаза уставились сверху на Ховарда, защищенного начерченным пятиугольником.

«Говори! – воззвал Ховард Фэйр. – Энтерестес, акмаи Адонаи бидемгир! Элохим, па рахулли! Энтерестес, ХВОЙ! Говори!»

«Верни меня в землю! Пусть глина моего тела снова сольется с молчаливой глиной, из которой ты меня пробудил!»

«Сначала ты должен мне услужить».

Голем сделал шаг вперед, чтобы раздавить Ховарда, но остановился, испуганный охранными чарами: «Если у меня нет другого выбора, я услужу тебе».

Ховард Фэйр смело вышел из пятиугольника на дорогу и размотал сорокаметровую зеленую ленту так, чтобы она образовала длинную узкую римскую цифру «V». «Ступай в мир зеленой магии! – приказал он чудовищу. – Ленты протянутся на сорок миль – дойди до конца, развернись, иди назад и упади на спину, чтобы тебя поглотила земля, из которой ты восстал!»

Гоблин повернулся и побрел между зелеными лентами цифры «V»; с него сыпались комья грязи, почва содрогалась под его ступнями. Ховард Фэйр провожал глазами широкоплечую кривоногую фигуру – она удалялась и уменьшалась, не доходя до острого угла цифры «V». Вернувшись к грузовичку, Ховард включил телевизионный передатчик в глазу голема и приник к экрану приемника, завороженный фантастическими видами царства зеленой магии.

* * *

Два порождения зеленой магической сферы, Джаадиан и Мисфемар, встретились посреди кружевного серебристого ландшафта и приступили к обсуждению глиняного чудища. Чудище протопало сорок миль по району под наименованием Силь, после чего, развернувшись, потопало назад, все ускоряясь, пока, наконец, не побежало, волоча ноги и оставляя за собой россыпь комьев грязи на хрупкой мозаике из мотыльковых крыльев.

«События, события, события! – ворчал Мисфемар. – Они засоряют трубопровод времени, пока он не начинает вздуваться. А потом он снова становится прямым и стройным, как растянутая жила… По поводу этого вторжения, однако…» Он замолчал, погрузившись в размышления; серебристые облака плыли у него над головой и под его ногами.

Джаадиан заметил: «Тебе известно, что я беседовал с Ховардом Фэйром. Он настолько одержим желанием избавиться от ничтожества мира, где он прозябает, что готов на самые безрассудные поступки».

«Человек по имени Джералд Макинтайр был его дядей, – задумчиво произнес Мисфемар. – Он умолял, мы уступили. Возможно, теперь нам придется уступить Ховарду Фэйру».

Джаадиан раскрыл ладонь и раздраженно смахнул с нее каскад изумрудных искр: «События навязывают свою волю, изнутри и снаружи. Но я чувствую, что неспособен что-либо сделать по этому поводу».

«Я тоже не хотел бы стать посредником трагедии».

Снизу вспорхнуло осмысление: «Смятение среди спиральных башен! Со звоном и лязгом приползла гусеница из стекла и металла – вперив электрические глаза в Портинону, она расколола Яйцо Невинности. Всему виной Ховард Фэйр».

Джаадиан и Мисфемар с легким отвращением согласовали намерения: «Что ж, нам обоим придется этим заняться – для выполнения подобной обязанности потребуется взаимопомощь».

Они вторглись на Землю и нашли Ховарда Фэйра за отгороженным столом у стены коктейль-бара. Ховард поднял глаза, глядя на двух незнакомцев. Один из незнакомцев спросил: «Не могли бы мы к вам присоединиться?»

Ховард изучал двух субъектов в старомодных костюмах; оба перекинули через руку кашемировые пальто. Ховард заметил, что ноготь большого пальца левой руки каждого из них отливал зеленым блеском – в соответствии с предписанием.

Ховард Фэйр вежливо приподнялся: «Не желаете ли присесть?»

Зеленые призраки повесили пальто и уселись на скамью по другую сторону стола. Ховард переводил взгляд с одного на другого, после чего обратился к Джаадиану: «Кажется, я уже беседовал с вами несколько недель тому назад?»

Джаадиан подтвердил этот факт: «Вы не последовали моему совету».

Ховард пожал плечами: «Вы посоветовали мне оставаться невеждой, смириться с собственной глупостью и неспособностью».

«Почему нет? – ласково спросил Джаадиан. – Вы – примитивное существо из примитивного мира, даже если такими достижениями, как ваши, может похвалиться один человек из тысячи».

Ховард Фэйр бледно улыбнулся, но не стал возражать: «Пусть так, но приобретение знаний порождает стремление к дальнейшему обучению. Какой ущерб могут причинить знания?»

Мисфемар, на столь терпеливый, как его спутник, разгневался: «Какой ущерб? Вспомните о своем глиняном чудище! Оно осквернило на протяжении сорока миль хрупкое, изысканное покрытие, формировавшееся десять миллионов лет. Вспомните о вашей гусенице! Она сокрушила столпы из резного молока, наши башни грез, повредила сгустки нервных волокон, испускающие осмысления!»

«Чрезвычайно сожалею! – заявил Ховард Фэйр. – Я не хотел причинять разрушения».

Привидения одновременно кивнули: «Ваши извинения не гарантируют, однако, что впредь вы будете сдерживаться».

Ховард вертел пальцами бокал. К столу подошел официант; он обратился к призракам: «Чего пожелаете, господа?»

Джаадиан заказал стакан газированной воды; Мисфемар последовал его примеру. Ховард Фэйр попросил принести ему еще один коктейль.

«Чего вы надеетесь таким образом добиться? – спросил Мисфемар. – Хулиганские вылазки ничему вас не научат!»

Ховард согласился: «Я почти ничего не узнал. Но я видел чудесные вещи. И теперь еще больше хочу научиться, чем когда-либо».

Призраки мрачно наблюдали за пузырьками воздуха, поднимавшимися в стаканах. Наконец Джаадиан глубоко вздохнул: «Вероятно, мы смогли бы избавить вас от лишних усилий, а нас самих – от лишних беспокойств. Какие именно преимущества вы надеетесь извлечь, пользуясь зеленой магией?»

Улыбаясь, Ховард откинулся на обитую искусственной кожей мягкую перегородку: «Я многого хочу. Я хочу научиться продлению жизни и перемещению во времени, хочу, чтобы у меня были неисчерпаемая память и способность видеть излучение любой частоты и длины волн. Хочу, чтобы у меня была привлекательная, гипнотизирующая внешность молодого, сильного, атлетически сложенного человека… Кроме того, меня интересуют качества более или менее отвлеченного характера, такие, как…»

Джаадиан прервал его: «Мы снабдим вас такими качествами и характеристиками. В обмен вы возьмете на себя обязательство больше никогда не беспокоить зеленую магическую сферу. Вы избавитесь от необходимости тяжело трудиться на протяжении столетий, а мы избавимся от вашего невыносимого вмешательства и предотвратим трагедию».

«Трагедию? – не понял Ховард Фэйр. – О какой трагедии вы говорите?»

Джаадиан объяснил глубоким, звучным голосом: «Вы – человек с Земли. Ваши цели не имеют отношения к нашим целям. Зеленая магия позволила бы вам узнать, в чем заключаются наши цели».

Ховард задумчиво пригубил коктейль: «Не вижу, почему это привело бы к каким-либо нежелательным последствиям. Я готов подчиниться жестким правилам обучения. Ведь постижение зеленой магии не превратит меня в другую личность, в другое существо?»

«Нет. Именно в этом и заключается сущность трагедии!»

Мисфемар снова потерял терпение: «Нам запрещено наносить вред существам низшего ранга. Только поэтому вы еще существуете – в противном случае мы простои растворили бы вас в воздухе и положили конец всем этим заботам и треволнениям».

Ховард Фэйр рассмеялся: «Позвольте снова попросить прощения за то, что я причиняю вам столько беспокойств. Но вы, конечно же, понимаете, как это важно для меня?»

Джаадиан с надеждой спросил: «Значит, вы принимаете наше предложение?»

Ховард покачал головой: «Как я мог бы жить, вечно молодой и способный приобретать обширные познания, будучи ограничен теми сведениями, скудность каковых я уже осознаю? Я соскучился бы, я не находил бы себе места, я чувствовал бы себя отвратительно и подавленно».

«Вполне может быть, – сказал Джаадиан. – Но вы соскучились бы еще больше, не находили бы себе никакого места и чувствовали бы себя гораздо хуже, если бы научились зеленой магии».

Ховард Фэйр поднялся во весь рост: «Я обязан научиться зеленой магии. Это возможность, от которой отказался бы только бездеятельный глупец».

Джаадиан снова вздохнул: «На вашем месте я принял бы такое же решение». Зеленые призраки тоже поднялись на ноги: «Пойдемте же – мы вас научим».

«Но не забывайте – мы вас предупредили!» – прибавил Мисфемар.

* * *

Шло время. Закат потускнел, сгустились сумерки. Человек поднялся по лестнице и зашел в квартиру Ховарда Фэйра – высокий, ненавязчиво мускулистый человек с выразительным, проницательным, насмешливым лицом; ноготь большого пальца его левой руки отливал зеленым блеском.

Продолжительность времени зависит от восприятия времени. На Земле люди измеряют время, наблюдая за движением часовых стрелок. В их представлении с тех пор, как Ховард Фэйр вышел из бара вслед за двумя призраками, прошло два часа.

Ховард Фэйр воспринимал время по-другому. Для него с тех пор прошло семьсот лет, и на протяжении всех этих веков он жил в мире зеленой магии, поглощая все знания, какие мог вместить его мозг.

Два года у него ушло на то, чтобы приспособить органы чувств к новым условиям. Постепенно он научился перемещаться в шести основных направлениях трех измерений и познакомился с методами сокращения пути посредством перехода в четвертое измерение. Мало-помалу он чувствовал, как в его глазах словно прояснялась мешавшая видеть пелена, и теперь ошеломительная, не поддающаяся человеческому разумению сложность окружающего ландшафта уже не приводила его в полное замешательство.

Еще один год был затрачен на обучение Ховарда использованию кодированного языка, то есть промежуточной системы между принятой на Земле вокализацией и смысловыми закономерностями мира зеленой магии, где сотня символических пленок (изящных порхающих радужных пятнышек) могла проявляться в виде единого вихря взаимосвязанных значений. В то же время глаза и мозг Ховарда Фэйра подвергались изменениям, позволявшим ему различать множество новых оттенков – в отсутствие такой способности смысловые пленки не распознавались.

Таковы были предварительные меры. Сорок лет Ховард изучал смысловые пленки, которых насчитывалось чуть меньше миллиона. Еще сорок лет он посвятил распознаванию элементарных преобразований и сдвигов, еще сорок лет – пониманию параллелей, затуханий, преуменьшений и расширений – на этой стадии его познакомили с закономерностями сочетаний пленок и с некоторыми из наиболее очевидных демонстраций множественных значений.

Ховард мог приступить, наконец, к обучению без применения кодового языка; его достижения заметно приумножились. Еще через двадцать дет он начал распознавать более сложные осмысления, и программа его инструктажа стала более разнообразной. Теперь, когда он бесшумно пролетал над полем мозаик из мотыльковых крыльев, все еще запятнанных следами голема, он покрывался пóтом от смущения – масштабы последствий его зловредной настойчивости стали для него очевидными.

Так проходили годы. Ховард Фэйр постиг столько зеленой магии, сколько позволяли усвоить его умственные способности.

Он часто и подолгу путешествовал по зеленой сфере, обнаруживая такое множество красот, что его мозг едва выдерживал впечатления. Он пробовал на вкус, он слушал, осязал, ощущал – причем каждое из его чувств было в сотни раз более утонченным и восприимчивым, чем раньше. Даже питание принимало в зеленом царстве тысячи различных форм – от розовых икринок, взрывообразно превращавшихся в горячий газ, сладостно наполнявший все тело, до освежающего дождя покалывающих металлических кристаллов; иногда простое размышление о надлежащем символе позволяло восстанавливать силы.

Тоска по Земле то нарастала, то убывала. Порой она становилась невыносимой, и Ховард готов был бросить все, чему научился, забыть о надеждах на будущее. Но затем величие зеленой магической сферы снова захватывало его, и возможность покинуть ее казалась равносильной смерти.

Он учился зеленой магии настолько постепенно, что даже на замечал отдельных этапов этого процесса. Но приобретенные познания не возбуждали в нем гордости: между его невежественными попытками применять эти сведения и поэтической элегантностью призраков пролегла непреодолимая пропасть, и Ховард чувствовал врожденную неполноценность еще острее, чем в прежнем состоянии. Хуже того, его самые прилежные попытки совершенствовать свои навыки заканчивались провалом – нередко, наблюдая поющего от радости призрака, демонстрирующего смысловую импровизацию без малейшей подготовки, Ховард сравнивал его мастерство со своими трудоемкими построениями и краснел от стыда, осознавая тщетность затраченных усилий.

Чем дольше он оставался в просторах зеленой магии, тем острее ощущал свою неприспособленность, тем сильнее его влекла простота земных условий, где каждый его поступок, каждое его слово не рассматривались бы как проявления шокирующей вульгарности и тупости. Время от времени он видел, как призраки (в естественном для них невесомом полупрозрачном облике) играли среди перламутровых лепестков или скользили, как извилистые вспышки музыки, в зарослях розовых спиралей. Контраст между их непосредственной живостью и его варварской неуклюжестью становился невыносимым, и он отворачивался. Его самоуважение испарялось с каждым часом; вместо того, чтобы кичиться небывалой мудростью, он ощущал неутолимое мрачное сожаление о том, кем он не стал и кем он никогда не сможет стать. Первые сто лет он трудился с энтузиазмом невежды, еще несколько столетий его поддерживала надежда. На последней стадии своего существования в мире зеленой магии он сдерживался только благодаря упрямству, подчиняясь тому, что, как он теперь понимал, можно было уподобить заботе о младенце, начинающем ходить.

Однажды, охваченный приступом сладостно-горькой ностальгии, Ховард сдался. Он нашел Джаадиана, занятого сплетением позвякивающих фрагментов различных магических субстанций в волнистый ковер из сверкающих длинных стеблей. Джаадиан серьезно и вежливо рассмотрел прилежно сформулированное Ховардом осмысление. Джаадиан ответил кратким импульсом значений: «Я понимаю испытываемое тобой неудобство и выражаю соболезнования. Для тебя теперь лучше всего было бы вернуться в родные края».

Призрак отложил свое вязание и провел Ховарда через несколько необходимых для возвращения на Землю нисходящих пространственно-временных вихрей. По пути они миновали Мисфемара. Тот не выразил никаких осмыслений и не обменивался с Джаадианом никакими замечаниями, но Ховард почувствовал едва заметный намек на злорадное удовлетворение.

* * *

Ховард Фэйр сидел у себя в квартире. Его органы чувств, развитые и отточенные пребыванием в мире зеленой магии, воспринимали окружающую обстановку. Всего лишь два часа тому назад, по земному времени, он находил эту обстановку успокаивающей и стимулирующей; теперь она не производила такого действия. Его книги: предрассудки, заблуждения, самодовольная бессмысленная болтовня. Его личные дневники и рабочие записи: жалкие детские каракули. Земное притяжение отягощало ноги и заставляло сохранять стеснительную неподвижность. Громоздкая и ненадежная конструкция дома, недостатки которого он раньше не замечал, подавляла его. Всюду, куда бы он ни взглянул, он замечал халатность, беспорядок, примитивную запущенность. Одна мысль о пище, которую ему теперь пришлось бы употреблять, вызывала у него отвращение.

Ховард вышел на небольшой балкон, чтобы взглянуть сверху на улицу. Воздух был насыщен органическими запахами. Отсюда он мог видеть через окна дома напротив, в каком непростительном убожестве проводили жизнь другие человеческие существа.

Ховард печально улыбнулся. Он пытался приготовить себя к таким реакциям, но их интенсивность стала для него неожиданностью. Он вернулся к себе в квартиру. Ему надлежало заново приспособиться к прежней среде обитания. В конце концов, теперь он мог компенсировать ее недостатки! К его услугам были лучшие, самые желанные товары и услуги всего мира.

Ховард Фэйр погрузился в водоворот земных наслаждений. Он заставлял себя пить в больших количествах самые дорогие вина, коньяки и ликеры – несмотря на то, что они оскорбляли его вкус. Голод преодолел тошноту, и он волей-неволей вернулся к поглощению того, о чем продолжал думать как о жареных мышечных волокнах животных и гипертрофированных половых органах растений. Он экспериментировал с эротическими ощущениями, но теперь красивые женщины казались ему такими же непривлекательными, как уродливые, и Ховард с трудом заставлял себя брезгливо прикасаться к этим неряшливым, нелепым существам. Он покупал сотни книг, наполненных рассуждениями эрудитов, и просматривал их с бесконечным презрением. Он пытался развлекаться прежними магическими трюками, но они казались ему смехотворными.

Ховард через силу доставлял себе подобные удовольствия примерно в течение месяца, но затем сбежал из города и соорудил хрустальную сферу на утесе в Андах. Там он подкреплялся приготовленной им самим густой жидкостью, даже не напоминавшей восхитительные субстанции зеленой магической сферы, но по меньшей мере свободной от органических загрязнителей.

Некоторые импровизации и ухищрения позволили ему свести к минимуму неудобства повседневной жизни. Из его жилища открывался суровый, величественный вид – здесь его не беспокоили даже кондоры. Здесь он мог отдохнуть и поразмыслить о последовательности событий, начавшейся с обнаружения им дневника Джералда Макинтайра. Ховард нахмурился. Джералд Макинтайр? Вскочив на ноги, он окинул взором горные утесы.

Ховард нашел Макинтайра на придорожной бензоколонке посреди прерии, в Южной Дакоте. Макинтайр сидел на старом деревянном стуле, наклонив его так, чтобы спинка прислонилась к покрытой шелушащейся желтой краской стене лавки у бензоколонки. Поля надвинутой на лоб соломенной шляпы защищали его глаза от солнца. Старик Макинтайр превратился в гипнотически привлекательного загорелого блондина с голубыми глазами, взор которых обжигал, как прикосновение льда. Ноготь большого пальца его левой руки отливал зеленым блеском.

Ховард Фэйр приветствовал двоюродного деда так, будто они расстались только вчера; несколько секунд они рассматривали друг друга с ироническим любопытством.

«Ты смог приспособиться, как я вижу», – заметил Ховард.

Макинтайр пожал плечами: «Настолько, насколько это возможно. Я нашел некоторое равновесие между одиночеством и надоедливым присутствием людей». Взглянув в безоблачное небо, где с резкими криками, хлопая крыльями, пролетели вороны, он сказал: «Многие годы я провел в полной изоляции и уже начинал ненавидеть звук своего дыхания».

По шоссе приближался блестящий автомобиль, ярко разукрашенный, как аквариумная золотая рыбка. Благодаря доступному им обостренному восприятию, Фэйр и Макинтайр сразу подметили грубый, агрессивный характер раскрасневшегося водителя и капризную истеричность сопровождавшей его женщины в дорогостоящем наряде.

«Есть и другие преимущества проживания в захолустье, – сказал Макинтайр. – Например, я могу вносить разнообразие в жизнь проезжих, время от времени устраивая для них маленькие неожиданные приключения». Он сделал едва заметный жест рукой; две дюжины ворон стремительно спустились из неба и полетели рядом с автомобилем. Вороны уселись на крыльях машины, принялись важно разгуливать взад и вперед по ее крыше и нагадили на ветровое стекло.

Заскрежетали тормоза – автомобиль остановился; водитель выскочил из машины и разогнал ворон. Швырнув камнем в улетающих птиц, он не попал ни в одну и стал ругаться, яростно размахивая руками, после чего вернулся в машину и поехал дальше.

«Чепуха, конечно! – Макинтайр вздохнул. – Честно говоря, я соскучился». Выпятив губы трубочкой, он выпустил изо рта три яркие струйки дыма – сначала красную, потом желтую и, наконец, ослепительно-голубую: «Как ты мог заметить, я пребываю в состоянии безалаберного отупения».

Ховард Фэйр поглядывал на двоюродного деда с некоторым опасением. Макинтайр рассмеялся: «Довольно глупостей! Могу предсказать, однако, что со временем ты заразишься моим недугом».

«Я уже его подхватил, – признался Ховард. – Иногда мне хочется позабыть обо всей магии и погрузиться в первобытное невежество».

«Я подумывал об этом, – задумчиво откликнулся Макинтайр. – По сути дела, я сделал все необходимые для этого приготовления. На самом деле это очень просто». Джералд Макинтайр провел Ховарда ко входу в небольшое помещение за мелочной лавкой бензоколонки. Несмотря на то, что дверь была открыта, внутри комнаты царил непроглядный мрак.

Не подходя слишком близко, Макинтайр разглядывал тьму, скептически поджав губы: «Достаточно туда зайти. Все твоя магия, все твои воспоминания о мире зеленых призраков исчезнут. Ты станешь таким же глупым и беспомощным, как любой встречный и поперечный. И вместе с твоими знаниями тебя покинут скука, меланхолия, неудовлетворенность существованием».

Ховард Фэйр смотрел в темный дверной проем: один шаг – и он избавится от бремени сознания своего несовершенства.

Он покосился на Макинтайра – тот покосился на него с такой же язвительной усмешкой. Оба вернулись к выходу из лавки.

«Иногда я подолгу стою перед этой дверью и смотрю в темноту, – признался Макинтайр. – Она напоминает мне о том, как высоко я ценю свою скуку и какими неоценимыми сокровищами я располагаю, несмотря на свое ничтожество».

Ховард Фэйр приготовился попрощаться с двоюродным дедом: «Благодарю тебя за новую мудрость, которой меня не научили бы еще сто лет, проведенные в царстве зеленой магии. А теперь – пока что, по меньшей мере – я вернусь на свой утес в Андах».

Макинтайр сел и откинулся на стуле, прислонив его спинку к стене. «А я – пока что, по меньшей мере – останусь ждать у дороги следующей машины».

«Так что до свидания, дядюшка Джералд».

«До свидания, Ховард».

Альфредов ковчег

Бен Хикси, редактор газеты «Еженедельный курьер» в городке Маркетвиль, штат Айова, откинулся на спинку стула, зажег окурок сигары и взглянул на посетителя сквозь клубы дыма: «Альфред, ты выглядишь, как олицетворение безнадежного отчаяния. Что с тобой стряслось?»

Альфред Джонсон, местный торговец фуражом и зерном, ответил не сразу. Он посмотрел в окно, потом на свои сапоги, потом на Бена и, наконец, на свои мозолистые руки. Пригладив жесткие каштановые волосы, он тем самым высвободил в воздух облачко пыли и мякины. В конце концов Альфред произнес: «Не знаю, как тебе об этом сказать, Бен, не вызывая никакого особенного волнения».

«Начни с начала, – предложил Бен. – Я редко волнуюсь. Ты, случайно, не решил снова жениться?»

Альфред покачал головой, болезненно усмехнувшись, как человек, научившийся на горьком опыте: «Двух раз с меня хватило».

«Ну что же – рассказывай! В чем состоят волнующие новости?»

«Бен, ты читал Библию?»

«Библию? – Бен хлопнул ладонями обеих рук по последнему выпуску „Еженедельного курьера“. – Вот моя Библия!»

«Я серьезно говорю».

«Нет, – признался Бен, выпустив в потолок струю дыма. – Не могу сказать, что подкован в таких вещах».

«Но тебе не нужна Библия, чтобы понимать греховность мира, – сказал Альфред. – Мир погряз во грехе».

Бен согласился: «Никогда не поддерживал грех на выборах, но кто стал бы покупать газету, если бы люди были святыми?»

«Шесть тысяч лет тому назад мир был таким же, каким стал сегодня – погрязшим во грехе. И ты помнишь, что случилось?»

«Не припомню, нет».

«Господь наказал мир великим потопом. Он смыл греховность с лица Земли. Бен, скоро опять начнется потоп».

«Не болтай чепуху, Альфред! – деловито отозвался Бен. – Или у тебя откуда-то взялось чувство юмора?»

«Я не шучу. Если ты внимательно почитаешь Библию, сам в этом убедишься. День потопа настанет, и настанет скоро!»

Бен передвинул несколько бумаг, лежавших на столе: «Надо полагать, ты хочешь, чтобы я напечатал под большим заголовком предупреждение о потопе?»

Альфред наклонился вперед и мягко, но настойчиво поставил кулак на стол: «Вот что я задумал, Бен. Я хочу, чтобы добропорядочные граждане Маркетвиля собрались, все вместе. Чтобы мы построили ковчег, завели в него животных и птиц, каждой твари по паре, загрузили в него большой запас еды и питья, ну и подборку добропорядочных книг – и приготовились. Не смейся, Бен! Грядет потоп»

«И когда же настанет великий день?»

«Двадцатого июня. Осталось меньше года. Не так уж много времени, но достаточно».

«Альфред – ты не шутишь?»

«Я серьезно говорю».

«Ты всегда казался мне разумным человеком, Альфред. Ты не можешь верить в такие сказки».

Альфред улыбнулся: «А я и не ожидал, что ты мне поверишь на слово. Я могу доказать, что все будет так, как я говорю». Он вынул из кармана Библию, обошел вокруг стола и раскрыл книгу перед пытавшимся отвести глаза Беном Хикси: «Взгляни, что тут написано…»

Полчаса Альфред обосновывал свое предсказание, цитируя важнейшие тексты и разъясняя последствия, которые могли ускользнуть от внимания редактора газеты.

«Теперь ты мне веришь?» – спросил он наконец.

Бен снова откинулся на спинку кресла: «Альфред! Хочешь, я тебе что-то посоветую?»

«Мне нужна твоя помощь, Бен. Я хотел бы, чтобы ты, вместе со своей семьей, был на борту ковчега, когда я его построю».

«И все равно я тебе кое-что посоветую. Женись снова, Альфред. Это меньшее из зол, и ты забудешь обо всей этой истории с потопом».

Альфред повернулся, чтобы уйти: «Так ты, значит, не напечатаешь объявление в газете?»

«Нет. И знаешь, почему? Потому, что я не хочу, чтобы над тобой ржали по всей округе. Иди домой, вымойся и причешись, после чего съезди в Дэйвенпорт и хорошенько напейся, чтобы выбросить из головы всю эту ерунду».

Альфред разочарованно махнул рукой и ушел.

Бен Хикси вздохнул, покачал головой и вернулся к работе.

Альфред вернулся через несколько секунд: «Ты все-таки мог бы кое-что для меня сделать. Я хочу продать свой бизнес. Помести большое объявление на первой странице. С подзаголовком „Требуются помощь и финансовые средства для постройки ковчега“. Это ты сделаешь?»

«Твое объявление – пиши, что хочешь», – пожал плечами Бен.

Через две недели Альфред приступил к постройке ковчега на пустующем участке рядом со своим домом. Он продал бизнес по цене, которую его приятели считали возмутительной. «Он у тебя все украл!» – говорили они. Альфред возражал, качая головой: «Я все украл у него. Через год его предприятие смоет с лица Земли. Я взял у него деньги только потому, что год спустя деньги ему тоже не пригодятся».

«Альфред! – с отвращением говорили ему друзья. – Ты валяешь дурака!»

«Может быть, – отвечал Альфред. – А может быть, я буду стоять на борту ковчега, когда вы будете плавать вокруг. Об этом вы подумали?»

«Ты всерьез ожидаешь потопа, Альфред?»

«Конечно, всерьез. Вы когда-нибудь слышали о божественном откровении? Ко мне снизошло откровение. А теперь, если вы пришли просто потрепать языком, прошу меня извинить – мне пора работать».

Ковчег принимал форму: баржа длиной метров пятнадцать, шириной метров девять и три метра высотой. Альфред стал чем-то вроде местной знаменитости – у горожан вошло в привычку проходить мимо и проверять его успехи. При этом Альфреду давали множество шутливых советов.

«Твоей баржи на всех не хватит, Альфред! – говорил Билл Олафсон. – Подумай своей башкой! Тебе же придется загрузить слонов, носорогов, жирафов, львов и тигров, бегемотов и медведей гризли».

«Я не возьму с собой диких животных, – возражал Альфред. – Только скотину – коров, лошадей и овец – самых лучших пород. Если бы Господь хотел, чтобы я спас других тварей, он послал бы мне больше денег. А того, что у меня есть, едва хватило на то, что ты видишь».

«А как насчет женщины, Альфред? Ты же нынче не женат. Как ты собираешься снова заселить этот мир людьми? Посредством непорочного зачатия?»

«Если подходящая женщина не захочет меня сопровождать, – говорил Альфред, – я найму какую-нибудь. А когда она увидит, что других мужчин не осталось, ей придется выйти за меня замуж, больше ничего не останется».

Кончилась осень, настала зима, а за ней пришла весна – строительство ковчега закончилось. Альфред приступил к загрузке всевозможных запасов.

Однажды Бен Хикси навестил его. «Что ж, Альфред, – сказал Бен. – По меньшей мере ты храбро взялся за дело и не отступился от своих убеждений».

«Храбрость тут ни при чем, Бен. Это скорее трусость. Я не хочу утонуть. Сожалею о том, что многие другие – не такие трусы, как я».

«Меня больше беспокоит водородная бомба, Альфред. На твоем месте я лучше построил бы бомбоубежище».

«Примерно через месяц не останется никаких водородных бомб, Бен. Не останется вообще никаких бомб. И никогда их больше не будет, если мне позволено судить о таких вещах – а судя по всему, я не ошибаюсь».

Бен с удивлением взирал на ковчег: «Ты на самом деле веришь, что настанет потоп?»

«Конечно, Бен. Очень сожалею, что стольким порядочным людям придется погибнуть – но я их всех предупреждал. Я написал президенту и губернатору, и даже издателю „Литературного обозрения“».

«Неужели? И что они ответили?»

«Они поблагодарили меня за рекомендации. Но можно было понять, что они мне не поверили».

Бен Хикси улыбнулся: «Я тоже тебе не верю, Альфред».

«Поживем – увидим, Бен».

В начале июня наступила чудесная летняя погода. Никогда еще сельская местность вокруг Маркетвиля не выглядела так свежо и красиво. Альфред закупил скотину и пятнадцатого июня повел животных на борт своего ковчега. Друзья и соседи фотографировали этот процесс; кроме того, они торжественно вручили Альфреду стеклянную коробку, содержавшую двух блох. Задача выбора женщины, которой суждено было стать прародительницей будущего человечества, решилась сама собой: представитель рекламного агентства объявил, что его клиентка, снимавшаяся в кино красавица Мэйда Брент, вызвалась добровольно предоставлять свои услуги и собиралась взойти на борт ковчега утром двадцатого июня».

«Нет! – заявил Альфред Джонсон. – Двадцатое июня начнется в полночь. Ей придется поселиться у меня вечером девятнадцатого числа».

Посоветовавшись с мисс Брент, агент согласился.

На рассвете восемнадцатого июня Солнце всходило в безоблачном небе, хотя по радио и по телевидению синоптики предупреждали о необычных воздушных потоках в окрестностях Маркетвиля.

Утром девятнадцатого июня Альфред Джонсон, в новых ботинках и новом костюме, посетил редакцию Бена Хикси: «Пришел попрощаться, Бен».

Бен, читавший сообщения агентства новостей, поднял глаза и невесело усмехнулся: «Я тут как раз просматривал прогноз погоды».

Альфред кивнул: «Я знаю. Обещают дожди». Он протянул руку: «Так что прощай, Бен!»

«До свидания, Альфред. Желаю удачи!»

В полдень девятнадцатого июня с севера наползли тяжелые темные тучи. Мисс Мэйда Брент прибыла в семь часов вечера на «Кадиллаке» с откидным верхом и, озаренная вспышками импульсных ламп в сочетании со вспышками молний, взошла на борт ковчега. Представитель рекламного агентства хотел было последовать за ней, но Альфред преградил ему путь: «Прошу прощения! Команда укомплектована».

«Но мисс Брент не сможет оставаться на борту всю ночь, господин Джонсон!»

«Она останется на борту в течение сорока дней и сорока ночей. И ей придется к этому привыкнуть. А теперь – убирайтесь!»

Рекламный агент пожал плечами, вернулся к автомобилю и приготовился ждать: он не сомневался в том, что Мэйда Брент покинет ковчег, как только ей надоест вся эта комедия.

Вечером пошел дождь и к десяти часам превратился в ливень. В одиннадцать часов вечера рекламный агент протопал по грязи к ковчегу: «Мэйда! Эй, Мэйда!»

Мэйда Брент открыла дверь каюты и выглянула наружу: «Что?»

«Поехали! Мы уже засняли все, что требуется».

Мэйда Брент шмыгнула носом и взглянула на затянувшие небо плотные черные тучи: «А что обещают по радио?»

«Дождь».

«Мы с Альфредом играем в шашки. Здесь довольно уютно. Ты поезжай, увидимся потом».

Рекламный агент поднял воротник плаща, вернулся, прыгая через лужи, к своей машине, залез в нее и, раздраженно поеживаясь, попытался вздремнуть. Но шум дождя, стучавшего по брезентовому верху, мешал ему заснуть.

Рассвет не наступил. В девять часов утра в тусклом влажном полумраке стало заметно, что сточные канавы наполнились водой по колено. Ливень пошел еще сильнее. На улицах появились автомобили – их водители с интересом прислушивались к прогнозам погоды по радио. Синоптики с недоумением говорили о стационарном холодном воздушном фронте, об окклюдированном приземном фронте, о циклонах и антициклонах. Все они предсказывали дожди.

На главной улице стала скапливаться толпа. Поступили известия о том, что смыло мост через реку Перри и что разлился Оловянный ручей. Потоп? Да, начинался потоп!

Разбрызгивая грязь сапогами, к ковчегу подошел Билл Олафсон: «Эй, Альфред! Ты где?»

Альфред спокойно выглянул из каюты: «Привет, Билл».

«Моя жена и дети хотели бы взглянуть на твой ковчег. Ничего, если они поднимутся на борт – хотя бы ненадолго?»

«Прошу прощения, Билл. Не получится».

Билл стал неуверенно возвращаться к машине. Небо разразилось чудовищными громовыми раскатами – Билл опасливо взглянул на клубящиеся тучи.

Альфред услышал, что с кормы ковчега раздаются какие-то звуки. Набросив прорезиненный плащ и натянув сапоги, он промаршировал на корму и увидел, как два подростка с подружками забирались по приставной лестнице.

Альфред столкнул лестницу в грязь: «Держитесь подальше, парни! Пошли, пошли прочь! Чтоб я больше вас не видел!»

«Альфред! – голос Мэйды едва пробивался сквозь стену шумящего ливня. – Люди заходят на борт!»

Альфред побежал обратно – его встретили два десятка приятелей и соседей под предводительством Билла Олафсона, уже заносившего чемоданы в каюту.

«Уходите отсюда, друзья мои! – вежливо потребовал Альфред. – На борту для вас нет места».

«Мы пришли посмотреть, как у тебя идут дела», – отозвался Билл.

«Дела идут прекрасно. А теперь давайте, убирайтесь!»

«Нет уж, Альфред, так не пойдет». Билл нагнулся над бортовым поручнем: «Давай сюда Джоанну, мама, и щенка тоже. Скорее! А то сюда набьются кто попало».

«Если ты не уйдешь, – сказал Биллу Альфред, – мне придется тебя выгнать».

«Не делай глупостей, Альфред, тебе не поздоровится!»

Альфред сделал шаг вперед; Билл огрел его кулаком в нос. Прочие приятели и соседи Альфреда подняли его на руки и перевалили его, дрыгающего ногами и ругающегося, через поручень ковчега в грязь.

С улицы уже бежали десятки других людей: мужчины, женщины, дети. Хватаясь за бортовые поручни, они карабкались на палубу ковчега. В каюте уже нельзя было продохнуть, толпа облепила ковчег со всех сторон.

Раздался резкий хлопок грома – дождь стал ослабевать. В тучах появился белесый просвет. Вскоре через разрыв в облаках проглянуло Солнце. Дождь прекратился.

Столпившись вдоль поручней ковчега, друзья и соседи глядели вниз, на Альфреда. Альфред, все еще сидевший в грязи, продолжал гневно смотреть на них. Вокруг в солнечных лучах блестели влажные здания и потоки воды, струившиеся по улицам.

Планета Салвена

ИСКЛЮЧЕНИЕ НЕИЗВЕСТНЫХ ВЕЛИЧИН

I

Профессор Джейсон Генч, профессор Виктор Козмин, доктор Лоуренс Дрю и двадцать четыре других, не менее именитых ученых спустились один за другим по трапу звездолета, чтобы взглянуть сверху на Равнину Салвена. Удивленное бормотание мало-помалу затихло; неуместные остроумные замечания не находили отклика. Профессор Генч покосился на профессора Козмина и заметил направленный на него ничего не выражающий взгляд Козмина. Генч поспешно отвел глаза.

«Деревенщина, невоспитанный верблюд!» – подумал Генч.

«Выскочка, пустоголовый нахал!» – подумал Козмин.

Каждый из них пожелал, чтобы другой находился на Земле, на расстоянии тысячи двухсот четырех – или тысячи двухсот пяти – световых лет.

Первым человеком, ступившим на Равнину Салвена, был Джеймс Салвен, озлобленный ирландский националист, превратившийся в космического бродягу. В мемуарах Салвен писал: «Сказать, что я был потрясен, изумлен, ошеломлен – все равно, что сказать „океан – мокрый“. О да, это одинокое место, такое далекое, такое темное и холодное – и тем самым еще более таинственное. Я провел там три дня и две ночи, фотографируя и размышляя об истории, обо всех историях Вселенной. Что здесь случилось так давно? Что привело сюда этих странных существ, осужденных на смерть? Я чувствовал, что меня преследуют призраки, мне пришлось улететь…»

Салвен привез фотографии на Землю. Его открытие восхваляли как «исключительное, важнейшее событие в человеческой истории». Любопытство публики возросло до головокружительного возбуждения: возникла ярчайшая картина космической драмы – тайна, трагедия, катастрофа!

В такой горячечной атмосфере сформировали «Комиссию по предварительному обследованию Планеты Салвена»; комиссии поручили провести краткосрочные изыскания, на основе которых можно было бы развернуть полномасштабную программу исследований. Никто не позаботился указать на тот факт, что функции профессора Виктора Козмина, специалиста в области сравнительной лингвистики, и профессора Джейсона Генча, филолога, частично совпадали. Директором комиссии назначили доктора Лоуренса Дрю, стипендиата-исследователя кафедры математической философии Видмарского института – снисходительного, слегка иронически настроенного джентльмена, квалификация которого, на первый взгляд, не совсем соответствовала порученным ему обязанностям руководителя, вынужденного контролировать личные взаимоотношения других членов комиссии.

Сопровождаемая четырьмя грузовыми транспортными кораблями, перевозившими персонал, материалы и оборудование, необходимые для строительства постоянной базы, комиссия покинула Землю в полном составе.

II

В своих воспоминаниях Салвен преуменьшал пустынное одиночество, царившее на равнине, названной его именем. Местное солнце – белый карлик – испускало бледное сияние, лишь в два или три раза превосходившее по интенсивности лунный свет на Земле. С севера и с востока равнину окаймляли базальтовые утесы. В полутора километрах от основания утесов находился первый из семи потерпевших крушение космических кораблей – сплющенный цилиндр из черного и белого металла семьдесят три метра длиной и тридцать один метр в диаметре. Всего насчитывалось пять подобных цилиндрических корпусов. Внутри кораблей и снаружи, идеально сохранившиеся в разреженной атмосфере холодного азота, лежали тела приземистых бледных существ почти человеческого роста, с четырьмя руками, каждая из которых заканчивалась двумя тонкими длинными пальцами.

Другие два корабля неземной расы, в три раза длиннее и в два раза шире черно-белых цилиндров, были спроектированы и построены с размахом, свидетельствовавшим, по-видимому, о стремлении придать им некое бросающееся в глаза великолепие. «Большой пурпурный» корабль, как его прозвали земляне, был почти не поврежден, если не считать глубокой продольной пробоины в верхней части корпуса. «Большой голубой» корабль врезался носом в поверхность равнины и остался в положении неустойчивого равновесия – казалось, достаточно было к нему прикоснуться, чтобы он обрушился на бок. Оба крупных корабля, «Большой пурпурный» и «Большой голубой», отличались эксцентричной, утонченной, капризной конструкцией, подразумевавшей стремление к достижению каких-то эстетических целей или аналогичных характеристик. Эти звездолеты когда-то обслуживали высокие, стройные иссиня-черные существа со множеством роговидных выростов на головах и с деликатными узкими лицами, полуприкрытыми пучками волос. Этих земляне прозвали «шершнями», а их бледных врагов – «моржами», хотя такие прозвища и в том, и в другом случае мало соответствовали внешности инопланетян.

С первого взгляда становилось ясно, что на Равнине Салвена некогда разыгралась ужасная битва между двумя расами звездоплавателей. При этом каждый из членов комиссии, разумеется, задавал себе три вопроса:

«Откуда прилетели эти существа?»

«Сколько времени прошло с тех пор, как они здесь воевали?»

«Чем технология „шершней“ и „моржей“ отличалась от земной?»

Никто не мог сразу ответить на первый вопрос. У Звезды Салвена не было других планет.

Судя по отложениям метеоритной пыли на корпусах погибших кораблей, можно было предположить, что битва двух рас на равнине имела место примерно пятьдесят тысяч лет тому назад. Впоследствии более тщательные измерения позволили уточнить эту цифру: прошло шестьдесят две тысячи лет.

Третий вопрос вызывал больше затруднений, чем второй. В некоторых отношениях «шершни», «моржи» и люди пришли различными путями к одним и тем же результатам. В других отношениях сравнение оказалось невозможным.

По поводу того, как разворачивалась битва, высказывались всевозможные предположения. Согласно самой популярной теории, корабли «моржей» спустились на Равнину Салвена и нашли на ней приземлившиеся раньше «Большой пурпурный» и «Большой голубой» звездолеты. «Большой голубой» успел взлететь метров на восемьсот, после чего был подбит и упал на равнину носом вниз. «Большому пурпурному» нанесли смертельную рану в спину; ему не удалось подняться с поверхности. Возможно, в бою участвовали другие корабли – ничто не позволяло об этом судить. Тем или иным образом были уничтожены пять звездолетов «моржей».

III

Земные корабли совершили посадку на пологой возвышенности к юго-востоку от поля битвы – там, где первоначально приземлился Джеймс Салвен. Члены комиссии вышли на поверхность в скафандрах и спустились к ближайшему звездолету «моржей» – его стали называть «Моржом D». Звезда Салвена висела низко над горизонтом, озаряя пейзаж мрачным бледным заревом и отбрасывая длинные черные тени на равнину цвета замазки.

Специалисты изучали полуразвалившийся звездолет и перекрученные тела «моржей», пока Звезда Салвена не скрылась за горизонтом. На равнину мгновенно опустилась тьма, и члены комиссии, часто оглядываясь, вернулись в свой корабль.

После ужина доктор Дрю обратился к группе ученых: «Мы занимаемся предварительными изысканиями. Вынужден об этом напомнить, потому что все мы – исследователи, мы хотим все знать! Планирование исследований интересует нас меньше, чем исследования как таковые. Нам придется, однако, ограничивать себя. Большинство из вас проведет еще много лет, изучая эти погибшие звездолеты. Мне самому – увы! – формалисту, математику-теоретику, такая возможность не представится. Тем не менее, я позволю себе забыть на какое-то время о моих личных проблемах: пока что мы обязаны смириться с нашим неведением. Тайна останется тайной – если, конечно, профессор Генч или профессор Козмин не смогут сразу расшифровать один из неземных языков». Доктор Дрю усмехнулся – он попробовал пошутить. Заметив, однако, полные подозрений взгляды, которыми обменялись Генч и Козмин, он решил, что его замечание оказалось довольно-таки бестактным: «На протяжении первой пары дней предлагаю произвести общий обзор артефактов, чтобы сориентироваться. Торопиться нам, в сущности, некуда – мы можем делать свое дело без напряжения, пытаясь представить себе ситуацию в широкой перспективе. И умоляю всех присутствующих: будьте осторожны с „Большим голубым“ кораблем. Он выглядит так, будто готов свалиться в любой момент!»

Профессор Генч скорбно усмехнулся. Тощий и длинноногий, как сорокопут, с костлявым несимметричным лицом и крутым высоким лбом, он обвел окружающих гневным взором черных глаз. «Нам некуда торопиться, как же! – подумал он. – Шутки шутить изволите?»

«Без напряжения, как бы не так! – подумал Козмин; его губы язвительно покривились. – Как можно спокойно заниматься своим делом, когда под ногами путается никому не нужный Генч! Тьфу!» В отличие от Генча, Козмин был человек грузный, почти растолстевший, с большим бледным лицом и ежиком волос соломенного оттенка. У него были широкие скулы и узкий покатый лоб. Так же, как Генч, Козмин не пытался производить на других приятное впечатление. Генч, пожалуй, был общительнее Козмина, но его подход к любой ситуации, социальной или профессиональной, обычно отличался резкостью и педантичностью.

«Я должен быстро продемонстрировать блестящие результаты, – решил Генч. – Нужно поставить Козмина на место!»

«В конечном счете кто-то должен будет возглавить лингвистическую программу, – размышлял Козмин. – Кто, как не специалист по сравнительной лингвистике?»

Директор Дрю завершил выступление: «Вряд ли следует напоминать присутствующим о необходимости соблюдать осторожность. Будьте особенно внимательны к тому, чтó у вас под ногами, и не заходите в тесные, замкнутые помещения. Разумеется, все мы будем в скафандрах – перед выходом из корабля проверяйте регенераторы и уровни энергии. Следите за тем, чтобы ваши каналы связи были постоянно включены. Еще одно: постарайтесь по возможности не изменять существующие условия. Нам предстоит выполнить титаническую работу – нет никакого смысла поспешно набрасываться на нее и пробовать то одно, то другое, не разобравшись предварительно, с чем мы имеем дело. Что ж, позвольте мне пожелать всем спокойной ночи – завтра мы возьмемся за дело, засучив рукава!»

IV

Исследователи вышли на безжизненную поверхность равнины и направились к потерпевшим крушение звездолетам. Ближе всех был черно-белый корабль «Морж D» – измятый, разломанный, окруженный россыпью бледных трупов. Металлурги прикасались анализаторами к различным участкам корпуса и компонентам оборудования, определяя состав сплавов; биологи осматривали тела инопланетян, физики и технологи заглядывали в двигательные отсеки, поражаясь незнакомым принципам и конструкциям, применявшимся неземной расой. Проходя рядом с корпусом звездолета, Генч заметил волокнистую белую полоску, покрытую рядами причудливых пятнышек. Как только он поднял полоску, хрупкую от многотысячелетнего воздействия холода и космических лучей, она рассыпалась в прах.

Заметивший это Козмин неодобрительно покачал головой. «Именно таким образом не следует обращаться с артефактами! – пожурил он Генча. – Теперь ценная информация потеряна навсегда».

Зубы Генча слегка обнажились: «Это очевидно. Так как я несу всю ответственность за допущенный промах, вам незачем беспокоиться, выражая сомнения или упреки».

Козмин проигнорировал замечание Генча так, как если бы тот ничего не сказал: «В дальнейшем, будьте добры, не перемещайте и не берите в руки важные находки, не проконсультировавшись предварительно со мной».

Генч смерил коллегу уничтожающе презрительным взглядом: «Насколько я понимаю, ваша задача заключается в сравнении языков после того, как я их расшифрую. Таким образом, пока что вы можете беззаботно удовлетворять любопытство, не выполняя никаких существенных обязанностей».

Козмин не позаботился опровергнуть утверждение Генча: «Пожалуйста, больше не уничтожайте никакие данные. Ваша небрежность привела к разрушению артефакта. Советуйтесь со мной прежде, чем вы прикоснетесь к чему-нибудь еще». С этими словами Козмин направился по равнине к «Большому пурпурному» звездолету.

Шипя сквозь зубы, Генч поколебался несколько секунд, после чего поспешил вслед за коллегой. Оставленный без присмотра, Козмин мог наломать дров. «В эту игру могут играть двое!» – говорил себе Генч.

Многие исследователи уже окружили огромный, почти неповрежденный «Большой пурпурный» корабль, монументально возвышавшийся над Равниной Салвена. Корпус звездолета состоял из шершавого сиреневого вещества; его горизонтально опоясывали четыре полосы корродировавшего металла, по всей видимости относившиеся к приводной системе. О древности корабля свидетельствовали только слегка припорошенные пылью и кристаллами замерзшего газа поверхности.

Исследователи прохаживались вокруг звездолета – его люки были герметично закрыты. Судя по всему, проникнуть внутрь можно было только через пробоину в носовой части. Металлург нашел наружную лестницу, приваренную к корпусу, и проверил прочность ее ступенек – они показались вполне надежными. Все наблюдали за тем, как он поднимался по этой лестнице к разрыву в обшивке корабля; добравшись до него, он весело махнул рукой собравшимся внизу и скрылся в пробоине.

Генч исподтишка косился на Козмина, неприязненно разглядывавшего металлические поручни. Генч промаршировал к лестнице и стал подниматься. Козмин вздрогнул так, словно его ужалила оса. Поморщившись, он тоже сделал шаг вперед и поставил ступню на первую ступеньку.

Директор Дрю поспешил призвать его к осторожности: «Лучше не рисковать, профессор Козмин – кто знает, что может случиться? Я поручу техникам открыть люк, и все мы сможем безопасно пройти внутрь. Мы же никуда не спешим, не правда ли?»

«Конечно, вы никуда не спешите! – думал Козмин. – А пока вы бродите вокруг да около, это лингвистическое насекомое будет копошиться внутри, приписывая все лучшие находки себе в заслугу!»

Действительно, таково было намерение Генча. Включив фонарь на шлеме скафандра и пробравшись внутрь через разрыв в корпусе, он оказался в чудесном окружении форм и цветов, которые можно было бы назвать «причудливыми»,[8] хотя это слово недостаточно отражало сущность возникавшего впечатления. Некоторые функциональные детали напоминали устройство земных кораблей, но они были странно искажены и, по ближайшем рассмотрении, отличались неожиданными пропорциональными соотношениями. «Естественно, этого следовало ожидать, – говорил себе Генч. – Мы приспосабливаем окружающую среду к нашим потребностям – к длине человеческого шага и протянутой руки, к чувствительности сетчатки наших глаз и ко многим другим характеристикам. Неземные расы, конечно, применяют те же принципы на свой лад… Исключительно любопытно! Подозреваю, что длительное пребывание человека внутри этого звездолета способно привести к серьезным психическим расстройствам, если не к безумию». Генч с огромным интересом рассматривал иссиня-черные тела «шершней», разбросанные по коридорам корабля – там, где на них не осаждалась пыль, их хитиновые поверхности все еще блестели. «Как долго эти трупы могли бы оставаться в целости и сохранности? – спрашивал себя Генч. – Вечно? Почему нет? При температуре в 100 градусов по шкале Кельвина и в атмосфере инертного газа трудно было представить себе какие-либо изменения, за исключением вызванных воздействием космических лучей… Но пора было приступать к работе. Для гипотетических размышлений не было времени! Он опередил нерешительного Козмина и теперь намеревался максимально использовать это преимущество.

Одно обстоятельство внушало оптимизм: в корабле «шершней» наблюдалось изобилие образцов письменности. Всюду были знаки, таблички и надписи с зазубренными пересекающимися кривыми, на расшифровку которых, с первого взгляда, не было никакой надежды. Генча это скорее радовало, нежели огорчало. Предстояло решить трудную задачу – но определение с помощью компьютеров, распознающих закономерности, ключевых терминов и корреляций в процессе анализа контекста использования символов (каковой анализ и являлся основным вкладом расшифровщика) позволяло мало-помалу осмысливать незнакомый язык. Кроме того, в звездолете такого объема вполне могли содержаться не только библиотека, но и различные ведомости, перечни инвентаря и руководства по техническому обслуживанию тех или иных механизмов – неисчерпаемое богатство материалов! Генч предвидел, что его основной проблемой будет не расшифровка неземных языков, а вмешательство профессора Козмина.

Генч раздраженно покачал головой. Чертовски неприятная ситуация! Нужно было поговорить об этом с директором Дрю. Возможно, Козмину можно поручить какую-нибудь другую работу – составление переписи материалов, подлежавших отправке на Землю, или что-нибудь в этом роде.

Генч бродил по коридорам звездолета на разных уровнях, пытаясь найти основное хранилище письменных материалов или, на худой конец, центр управления. Но в архитектуре корабля «шершней» трудно было разобраться, и поначалу Генч не добился успеха. Расхаживая взад и вперед, в конце концов он оказался в чем-то вроде трюма, содержавшего штабели ящиков и коробок, после чего спустился по наклонной эстакаде на нижний уровень корабля, в вестибюль перед входным люком. Люк к тому времени уже вскрыли; ученые и техники входили и выходили. Генч с отвращением остановился и вернулся тем путем, которым пришел – через трюм, по коридорам, вверх и вниз по наклонным переходам. Ему стали встречаться другие члены комиссии, и он ускорил шаги – настолько, что коллеги оборачивались, удивленно провожая глазами его торопливо шагающую фигуру. Наконец Генч зашел в помещение, служившее центром управления, хотя оно ни в малейшей степени не напоминало рубку управления земного корабля – по сути дела, Генч уже заглядывал сюда раньше, но сперва не распознал функцию отсека.

Профессор Козмин был тут как тут; покосившись на Генча, он продолжил осмотр предмета, выглядевшего, как увесистая книга.

Генч возмущенно подошел к коллеге: «Профессор Козмин, я предпочел бы, чтобы вы не брали в руки и не перемещали источники информации, так как контекст, в котором они найдены, может иметь существенное значение».

Козмин невозмутимо взглянул на Генча и возобновил изучение книги.

«Пожалуйста, будьте исключительно осторожны! – не успокаивался Генч. – Если небрежное обращение приведет к повреждению каких-либо материалов… Вы же понимаете, что они незаменимы». Генч приблизился еще на шаг. Козмин слегка подвинулся – и при этом умудрился занять такое положение, что его обширный зад почти уперся в Генча и загородил проход.

Генч уставился в спину коллеги, после чего развернулся и вышел, с трудом сдерживая ярость.

Он нашел директора Дрю: «Директор, могу ли я с вами поговорить?»

«Разумеется».

«Боюсь, что моим исследованиям – и успеху всей программы перевода неземных языков в целом – препятствует поведение профессора Козмина. Он настойчиво вмешивается в мою работу, не относящуюся к его специальности. Сожалею, что мне приходится беспокоить вас такими жалобами, но я считаю, что решительные действия с вашей стороны во многом способствовали бы успешной расшифровке текстов».

Директор Дрю вздохнул: «Профессор Козмин предъявил мне сходные претензии. Придется что-нибудь сделать. Где он сейчас?»

«В рубке управления – перелистывает страницы важнейшего объекта исследований так, как будто это выброшенный старый журнал».

Дрю и Генч направились к центру управления. По пути Генч говорил: «Предлагаю поручить профессору Козмину какие-нибудь административные обязанности: регистрацию данных, составление указателей, компиляцию материалов – что-нибудь в таком роде – пока программа перевода не продвинется настолько, что он сможет применить свои профессиональные навыки. А в данный момент – ха-ха! – еще нет языков, которые он мог бы сравнивать!»

Дрю не высказывал никаких замечаний. В центре управления они нашли Козмина, все еще погруженного в просмотр книги.

«Что у вас в руках?» – спросил Дрю.

«Гмм. Умф… Исключительно важная находка. По всей видимости – возможно, я проявляю чрезмерный оптимизм – это словарь или разговорник: справочник, устанавливающий соответствие между языками двух рас».

«В таком случае, – заявил Генч, – я должен немедленно получить его в свое распоряжение!»

Дрю глубоко вздохнул: «Господа, по меньшей временно придется разделить ваши обязанности таким образом, чтобы ни вам, профессор Козмин, ни вам, профессор Генч, ничто не мешало работать. Мы изучаем две расы. Профессор Козмин, какая из них вызывает у вас наибольший интерес?»

«Трудно сказать, – проворчал Козмин. – Я еще не знаком ни с одной из них в достаточной степени».

«Как насчет вас, профессор Генч?»

Не сводя глаз с книги в руках Козмина, Генч ответил: «Прежде всего я хотел бы уделить внимание записям, содержащимся в этом звездолете – хотя, естественно, когда область исследований расширится и я выберу помощников, я намерен посвятить не меньше внимания текстам, найденным в других кораблях».

«Еще чего! – воскликнул Козмин с выразительностью, которую он редко себе позволял. – Прежде всего я буду работать на этом корабле. Это удобнее. С другой стороны, я хотел бы проследить за тем, чтобы с материалами, обнаруженными в других звездолетах, обращались компетентно. Я уже сообщил о потере одной незаменимой записи».

Дрю кивнул: «Возникает впечатление, что достижение соглашения в данном случае невозможно, а о сотрудничестве и речи не может быть. Очень хорошо! – он поднял с пола небольшой металлический диск. – Допустим, что это монета. Назовем сторону с двумя засечками „орлом“, а другую сторону – „решкой“. Профессор Генч, будьте добры, выберите „орла“ или „решку“, когда я подброшу диск. Если вы сделаете правильный выбор, вы сможете сосредоточить исследования в двух больших кораблях».

Он подбросил диск.

«Орел!» – объявил Генч.

«Диск упал „решкой“ вверх, – сказал Дрю. – Профессор Генч, вы займетесь изучением пяти черно-белых звездолетов. Профессор Козмин, вы несете ответственность за обследование двух больших кораблей. Таким образом ваши обязанности будут справедливо распределены, и ни один из вас не будет мешать другому».

Козмин издал неопределенный гортанный звук. Генч нахмурился и прикусил губу. Ни тот, ни другой не были удовлетворены принятым решением. Если бы каждый из них изучал только половину обнаруженных материалов, мог потребоваться третий специалист, наблюдающий за работой двух профессоров и координирующий ее.

Дрю напомнил: «Вам обоим следует иметь в виду, что мы участвуем в предварительной, обзорной экспедиции. От вас требуются рекомендации, относящиеся к тому, как следует проводить дальнейшие исследования, но не исследования как таковые».

Козмин вернулся к изучению найденного им справочника. Генч воздел руки к потолку и возмущенно удалился.

V

По всей видимости, на Планете Салвена наступило лето. Звезда Салвена всходила на юго-востоке, как блестящая монета, поднималась по пологой диагонали на черный северный небосклон, после чего опускалась по такой же диагонали на юго-запад, а черные тени соответствующим образом перемещались вокруг корпусов мертвых кораблей. Тем временем строительные бригады возвели пару многогранных прозрачных куполов, и члены комиссии переехали в более комфортабельные жилища.

Вечером четвертого дня, когда Звезда Салвена уже прикоснулась к краю равнины, доктор Дрю собрал всех коллег.

«Думаю, мы уже успели более или менее разобраться в ситуации, – сказал он. – Сам я главным образом бродил туда-сюда и почти ничего не делал. Боюсь, что, по сути дела, я – лишний человек в этой экспедиции. Что ж – как я уже говорил раньше, не будем обсуждать мои личные проблемы и опасения. Чтó нам удалось узнать? Судя по всему, специалисты согласны с тем, что обе неземные расы были более развиты в техническом отношении, чем современное человечество, хотя этот вывод может оказаться всего лишь интуитивной догадкой. О том, как соотносились их цивилизации между собой, мы еще даже не догадываемся. Но подведем итоги, оценим результаты проделанной работы».

Физики выразили изумление тем фактом, что три расы – человечество, «моржи» и «шершни» – решили проблему межзвездных полетов на основе радикально различных подходов. Химики высказывали предположения по поводу того, какими атмосферами дышали «шершни» и «моржи», а также рассказали о некоторых новых сплавах и соединениях металлов, обнаруженных в кораблях. Инженеры не могли похвастаться особыми успехами, так как неортодоксальные неземные системы с трудом поддавались анализу, который нельзя было бы немедленно подвергнуть сомнению как недостаточно компетентный. Биохимики также не могли с уверенностью утверждать, что они определили метаболические процессы «шершней» или «моржей».

Дрю предложил лингвистам высказать свои мнения о языках инопланетян и о возможности их перевода. Профессор Генч поднялся на ноги и прокашлялся, чтобы ответить, но тут же услышал ненавистный голос профессора Козмина, раздавшийся из другого угла помещения. «Пока что, – сказал Козмин, – я не уделял особого внимания языку или письменности «моржей». Профессор Хайдман и доктор Миллер сообщили мне, что у «шершней» не было голосовых связок или эквивалентных им органов. Судя по всему, они производили звуки посредством трения ороговевших хитиновых органов, находившихся за резонирующей мембраной. Предполагается, что их речь звучала примерно так, как звучит дешевая скрипка, на которой пиликает ребенок-дебил, – профессор Козмин вкрадчиво усмехнулся, что с ним случалось редко. – Их письменность соотносится с таким механизмом «речи» так же, как человеческая письменность соотносится с нашим произношением. Другими словами, вибрирующий, колеблющийся скрежет «шершня» записывается вибрирующей, колеблющейся кривой – расшифровать такой язык трудно. Но, конечно, возможно. Кроме того, мне удалось найти чрезвычайно важный документ: сборник или словарь пиктограмм «моржей», эквивалентных элементам письменности «шершней» – что, кстати сказать, свидетельствует о необходимости поручить перевод обоих языков одному специалисту, причем я подготовлю план выполнения этой работы. Приветствую вклад всех и каждого! Если кто-нибудь заметит очевидное соответствие между идеей и символом, пожалуйста, обратите мое внимание на это обстоятельство. Я доверил профессору Генчу предварительное общее ознакомление с кораблями «моржей», но еще не рассматривал полученные им результаты». Козмин говорил еще несколько минут, после чего директор Дрю попросил профессора Генча представить свой отчет. Генч вскочил, его губы нервно подергивались. Он тщательно выбирал слова: «Программа, о которой упомянул профессор Козмин – стандартная процедура. Профессору Козмину, специализирующемуся в области сравнения известных языков, можно простить непонимание методов расшифровки языков неизвестных. Работая с двумя такими трудными языками, никому не должно быть стыдно признаться – ха-ха! – в том, что он вышел за рамки своего профессионального опыта. Словарь, упомянутый профессором Козминым – действительно ценнейший артефакт; я рекомендую директору Дрю хранить его в сейфе или доверить его безопасное хранение мне. Мы не можем подвергать его риску неумелого обращения со стороны необученных любителей и дилетантов. Я делаю все возможное, чтобы найти сходный справочник на борту звездолета «моржей».

Кроме того, я хотел бы объявить о небольшом, но значительном открытии. Я определил систему исчисления, применявшуюся «моржами» – она во многом напоминает нашу. Сплошной черный прямоугольник – «ноль». Одна полоска – «1». Крестик – «2». Символ, похожий на букву «п» – возможно, стилизованный треугольник – цифра «3». Символ, напоминающий нашу цифру «2», у «моржей» служил цифрой «4». И так далее. Возможно, профессору Козмину удалось установить систему исчисления «шершней»?»

Козмин, слушавший коллегу с каменным лицом, сказал: «Я был занят работой, которую мне поручили: планированием и координацией программы перевода неземных языков. Числа в данный момент не имеют большого значения».

«Я проверю ваши планы, – отозвался Генч. – Если какие-либо их аспекты окажутся достаточно продуманными, они будут внесены в общее руководство по осуществлению программы, которое я уже подготавливаю. А теперь я хотел бы охарактеризовать вклад профессора Козмина. Его назначили членом комиссии вопреки его собственному суждению о своих способностях, ему поручили задачу, к решению которой он не подготовлен; тем не менее, он безропотно сделал все, что мог, несмотря на то, что ему явно не терпится вернуться на Землю – к той работе, которую он великодушно согласился прервать, чтобы оказать нам посильную помощь». И Генч с усмешкой слегка поклонился в сторону Козмина. Другие члены комиссии сопроводили его жест не слишком уверенными аплодисментами.

Грузный Козмин заставил себя подняться на ноги: «Благодарю вас, профессора Генч». Поразмышляв пару секунд, он прибавил: «Я не получил никаких отчетов о состоянии „Большого голубого“ корабля. По всей видимости, он находится в весьма неустойчивом положении – но, с другой стороны, он находился в этом положении уже тысячи лет. Я хотел бы знать, принято ли какое-нибудь решение о целесообразности проникновения внутрь этого звездолета?» Он взглянул туда, где сидели инженеры.

Директор Дрю ответил: «Не думаю, что по этому вопросу сделаны какие-либо окончательные выводы. На мой взгляд, в настоящее время лучше не приближаться к этому кораблю».

«Очень жаль! – отозвался Козмин. – Возникает впечатление, что удар, нанесенный по „Большому пурпурному“ кораблю, уничтожил помещение, служившее хранилищем письменных материалов. По какой-то случайности соответствующий отсек „Большого голубого“ корабля не был поврежден, и мне не терпится его обследовать».

Генч сидел, поглаживая продолговатый подбородок.

«Всему свое время, не торопите события, – сказал доктор Дрю. – Да, профессор Генч?»

Генч нахмурился, глядя на свои руки, после чего медленно произнес: «Комиссию может заинтересовать тот факт, что на борту корабля „Морж B“, находящегося к северу от „Большого пурпурного“, я нашел именно такое хранилище документации „моржей“, хотя еще не успел подробно рассмотреть его содержимое. Это хранилище находится в помещении №11 на второй палубе, считая снизу, и, по-видимому, только на этом корабле „моржей“ оно осталось нетронутым».

«Любопытная новость! – сказал доктор Дрю, прищурившись и взглянув на Генча. – Весьма любопытная. Что ж, перейдем к обсуждению неземных двигательных систем. Какого мнения, в общем и в целом, придерживаются наши технологи о космических двигателях „шершней“ и „моржей“ – чем они отличаются от наших и друг от друга?»

Совещание продолжалось еще час. Директор Дрю выступил с заключительными замечаниями: «Наша основная цель почти достигнута. Если не возникнет убедительная причина для того, чтобы мы оставались на Равнине Салвена дольше, думаю, что мы вылетим обратно на Землю черед два дня. Попрошу всех присутствующих откорректировать расписание своей работы с учетом этого обстоятельства».

VI

На следующее утро профессор Генч продолжал обследование корабля «Морж B». За обедом он был чрезвычайно возбужден: «Кажется, я нашел лингвистический справочник „моржей“ в помещении №11 „Моржа B“! Потрясающий документ! Сегодня вечером нужно будет проверить, не сохранился ли сходный справочник на борту „Моржа E“».

Профессор Козмин, сидевший неподалеку – его отделяли от Генча два стола – опустил голову, внимательно разглядывая содержимое своей тарелки.

VII

Судя по всему, Генч нервничал – когда он закрывал застежку скафандра, у него дрожали пальцы. Он вышел на равнину. Прямо над головой блестела Звезда Салвена; погибшие корабли выглядели, как модели на столе, не имеющие никакого отношения к человеческой реальности.

«Морж E» находился в полутора километрах к югу от базы. Напряженно выпрямившись, Генч шагал по равнине, время от времени оглядываясь по сторонам – вокруг были другие исследователи и техники, но в скафандрах их невозможно было распознать. По пути Генч проходил мимо «Большого голубого» звездолета, воткнувшегося носом в равнину, и повернул, чтобы пройти рядом с ним. Он еще раз оглянулся через плечо – в поле зрения никого не было – после чего взглянул вверх, на опасно накренившийся корпус огромного корабля. «Безопасность? – подумал он. – Волков бояться – в лес не ходить». Он проник через разлом корпуса в красочное сплетение деформированных балок, пластин, мембран и волокон.

Профессор Козмин, видевший издалека, как Генч направился к «Большому голубому» кораблю, трижды едва заметно кивнул большой головой: «Что ж, посмотрим, посмотрим». Он направился на север, к кораблю «Морж B», и через некоторое время остановился перед его разрушенным корпусом: «Вход? Вот он… Теперь на вторую палубу… Неожиданная архитектура. Какая причудливая расцветка… Гмм. Помещение №11. Порядковые числительные легко распознаются. Вот «1» – одна черточка. А вот и «2»». Козмин шел по коридору: «6»… «7»… Странно. «10». А где «8» и «9»? Что ж, неважно. Может быть, эти числа предвещали неудачу. Но вот помещение №10, а за ним – №11. Ага!» Козмин сдвинул в сторону панель и зашел в помещение №11.

VIII

Звезда Салвена спустилась по диагонали к серому горизонту и скрылась; в ту же секунду равнина погрузилась во мрак. Ни Генч, ни Козмин не вернулись к ужину. Стюард сообщил об этом директору Дрю.

Дрю взглянул на пустующие места за столами: «Полагаю, что нам придется отправить людей на поиски. Профессор Генч, несомненно, решил обследовать „Большой голубой“ звездолет. А профессора Козмина, скорее всего, мы найдем за работой в корабле „Морж B“».

IX

Падение тяжелой металлической балки причинило профессору Генчу перелом ключицы, сотрясение мозга и шок. Генч утверждал, что профессор Козмин нарочно переместил балку так, чтобы она упала на любого, кто зайдет в рубку управления «Большого голубого» звездолета.

«Неправда! – взревел профессор Козмин, сломавший обе ноги в результате падения через пол помещения №11 на второй палубе корабля „Морж B“. – Вам недвусмысленно запретили проникать в „Большой голубой“ звездолет. Почему бы я стал устраивать ловушку там, куда запрещено заходить? И как насчет подлой западни, с помощью которой вы надеялись меня убить? Ага! Но я оказался сильнее, чем вы думали! Я успел схватиться за край пола и замедлил падение! Несмотря на все ваши усилия, я выжил!»

«Вы смогли выжить, несмотря на всю вашу глупость, – презрительно усмехнулся Генч. – У „моржей“ по два пальца на четырех руках, они пользовались восьмеричной системой исчисления. Вы зашли в помещение №9, а не №11. Такому тупице, как вы, да еще с наклонностями убийцы, нет места среди ученых! Мне повезло, что я еще жив!»

«Если бы я не переломал ноги, я раздавил бы тебя, как таракана!» – кричал профессор Козмин.

Директор Дрю вмешался: «Господа, успокойтесь! Упреки бесполезны – скорее, вам надлежало бы выражать раскаяние. Надеюсь, вы понимаете, что ни один из вас теперь не сможет возглавить группу расшифровки текстов».

«Неужели? А почему нет?» – фыркнул Генч.

«Боюсь, что в сложившихся обстоятельствах я никак не смогу порекомендовать ни одного из вас».

«И кого же назначат руководителем группы? – потребовал ответа Козмин. – В этой области не так уж много выдающихся специалистов».

Дрю пожал плечами: «Будучи математиком, должен признаться, что расшифровка текстов представляется мне привлекательной проблемой – хотя бы качестве логического упражнения. Вполне может быть, что меня уговорят занять эту должность. Честно говоря, для меня это может быть единственная возможность продолжить участие в проекте». Доктор Дрю вежливо откланялся и вышел из лазарета.

Несколько минут профессора Генч и Козмин молчали. Затем Генч сказал: «Достопримечательно. В высшей степени. Я не устраивал западню в помещении №9. Не скрываю – я заметил, что панель в полу можно было открыть предварительно, из коридора… После чего человек, заходящий в помещение №9, оказался бы в опасной и унизительной ситуации… Странно!»

«Гмм! – проворчал Козмин. – Действительно, странно…»

Профессора помолчали еще некоторое время, после чего Козмин произнес: «Конечно, я не могу сказать, что невиновен на все сто процентов. Я догадывался, что, если вы отважитесь проникнуть в „Большой голубой“ звездолет, вам объявят выговор. Но я не перемещал никаких балок».

«Достопримечательно! – повторил профессор Генч. – Загадочная ситуация… Хотя мне приходит в голову одна возможность…»

«Какая именно?»

«Кто мог хотеть нашей смерти?»

«Математик считает простейшее решение задачи самым элегантным», – размышлял вслух профессор Козмин.

«Исключение неизвестных величин», – задумчиво произнес профессор Генч.

Попойка чудаков

I

Из «Воспоминаний и размышлений» Алана Робертсона

«Нередко приходится слышать, как меня называют величайшим благодетелем человечества – хотя шутники иногда награждают тем же титулом первородного Змея. Учитывая все «за» и «против», не могу на самом деле опровергнуть это суждение. Мне гарантировано место в истории; мое имя останется в веках так, как если бы оно было начертано нестираемыми буквами на небесах. Все это, на мой взгляд, абсурдно, но вполне объяснимо. Я даровал людям несметные богатства. Я истребил лишения, голод, перенаселение, дефицит жизненного пространства – упразднены все первопричины раздоров. Я предоставляю человечеству свои дары безвозмездно и с радостью, хотя, будучи человеком разумным (в отсутствие других ограничительных факторов) считаю, что не могу полностью выпустить из рук бразды правления – ибо с каких пор животных, именуемых человеческими существами, можно было похвалить за самоотречение и самоконтроль?

Наступает эра изобилия – время новых забот и треволнений. Пороки прошлого остались позади; теперь надлежит решительно предотвратить пышный расцвет новых – возможно, неестественных – пороков».

Три девочки торопливо проглотили завтрак, собрали домашние задания и, шумно перекликаясь, отправились в школу.

Элизабет налила кофе себе и Гилберту. Ему показалось, что она пребывала в задумчивом и подавленном настроении. Через некоторое время она сказала: «Здесь так красиво… Нам повезло, Гилберт».

«Никогда об этом не забываю».

Прихлебывая кофе, Элизабет помолчала, отвлеченная какой-то случайной последовательностью мыслей, после чего заметила: «Мне никогда не нравилось расти. Я всегда чувствовала себя странно – не так, как другие девочки. Не знаю, почему».

«Не вижу в этом никакой тайны. По существу, все люди разные».

«Может быть… Но дядюшка Питер и тетушка Эмма всегда вели себя так, будто я отличалась от других больше обычного. Помню десятки едва заметных признаков такого отношения. И все же, я была самой обыкновенной маленькой девочкой… А ты помнишь себя маленьким ребенком?»

«Очень смутно», – Гилберт Дюрэй посмотрел в окно, застекленное им самим – на зеленые склоны, спускавшиеся к мирным водам; его дочери нарекли их Серебряной рекой. Звучное море находилось в пятидесяти километрах на юге, а сразу за домом росли первые деревья Разбойничьего леса.

Дюрэй размышлял о прошлом: «В 1870-х годах у Боба было ранчо в Аризоне – одна из его причуд. Апачи убили моих родителей. Боб взял меня к себе на ранчо, а потом, когда мне исполнилось три года, привез меня к Алану в Сан-Франциско – там я и вырос».

Элизабет вздохнула: «Провести детство у Алана, наверное, было просто замечательно. Дядюшка Питер всегда такой мрачный. А тетушка Эмма никогда мне ни о чем не рассказывала. Буквально ни о чем! Они никогда обо мне на самом деле не заботились, так или иначе… Не совсем понимаю, зачем Боб вдруг решил об этом вспоминать – об индейцах, о том, как они сняли скальпы с твоих родителей, и все такое… Он очень странный человек».

«Боб заходил?»

«Заглянул вчера на пять минут, чтобы напомнить о своей „попойке чудаков“. Я ему сказала, что не хочу оставлять девочек одних. А он говорит: „Возьми их с собой“».

«Ха!»

«Я ему объяснила, что не хочу участвовать в „попойке чудаков“ ни с девочками, ни без них. Прежде всего, я не хочу встречаться с дядюшкой Питером, а он туда непременно заявится…»

II

Из «Воспоминаний и размышлений»:

«Я настаивал раньше и продолжаю настаивать на том, чтобы больше никто никогда не пренебрегал нашей колыбелью, нашей драгоценной матерью Землей, такой истощенной и загрязненной. Так как я плачý за музыку (если можно так выразиться), я ее заказываю по своему вкусу и, к моему тайному удовлетворению, мои желания поспешно выполняются по всему миру – примерно так, как мальчишки-коридорные спешат выполнять указания раздражительного старого джентльмена, известного своей привычкой щедро раздавать чаевые. Никто не осмеливается мне возражать. Мои прихоти становятся реальностью, мои планы осуществляются.

Конечно, Париж, Вена, Сан-Франциско, Санкт-Петербург, Венеция, Лондон и Дублин будут сопротивляться, но постепенно превратятся в идеализированные сущности того, чем были раньше – так же, как вино со временем становится «душой винограда». Как быть с жизненной энергией былых городов? Как быть с криками и ругательствами, ссорами соседей, оглушительной музыкой, вульгарностью? Всего этого нет и не будет! (Желающие могут всегда познакомиться с такими достопримечательностями в любом родственном мире.) Древняя Земля станет добрым, благородным миром, богатым сокровищами и артефактами, миром старины – старинных гостиниц и дорог, многовековых лесов, старинных дворцов – миром, где люди смогут бродить и мечтать, испытывая то лучшее, что им может предложить прошлое, но не страдая от худшего.

Материальное благополучие отныне можно рассматривать как нечто само собой разумеющееся: наши ресурсы бесконечны. Металл, дерево, почва, камень, вода, воздух – все это любой может иметь в любых количествах, безвозмездно. Ограничен запас только одного продукта: человеческого труда».

Гилберт Дюрэй, не зарегистрированный официально приемный внук Алана Робертсона, работал деструктором в рамках программы сноса городских застроек. Четыре дня в неделю, по шесть часов в день, он управлял демонтажной машиной в обезлюдевших районах Купертино, уничтожая типовые дома, бензоколонки и универмаги. Рычаги и тумблеры контролировали перемещение стального молота на конце тридцатиметровой стрелы – одним движением пальца Дюрэй опрокидывал столбы линий электропередач, разбивал витрины, облицовку и штукатурку, крошил бетон. В пятнадцати метрах за демонтажной машиной ползла разгрузочная платформа. Захваты направляли обломки и мусор на конвейерную ленту, поднимавшую их к отверстию шестиметрового диаметра – и все, что осталось от разрушенных сооружений, с шумом и треском сваливалось в Равнодушный океан. Алюминиевая обшивка, обломки асфальта, гофрированное стекловолокно, телевизоры и грили, модернистская шведская мебель, подборки «лучших книг месяца», бетонная плитка внутренних дворов и, наконец, куски тротуаров и дорожного покрытия как такового – все опускалось на дно Равнодушного океана. Щадили только деревья – вдаль, настолько, насколько мог видеть глаз, простирался странный эклектический лес – амбровые деревья, сосны, китайские фисташковые деревья, атласские кедры и гинкго, березы и остролистные клены.

В час дня Ховард Виртц вылез из «подсобки» – так называли каморку в заднем отсеке машины. Виртц поселился в мире миоцена; Дюрэй, с женой и тремя детьми, предпочитал более мягкий климат современного полуродственного мира популярного типа A, в котором человек никогда не развился.

Дюрэй вручил Виртцу график работ: «Все примерно так же, как вчера: прямо по Персиммон-авеню к Уолден-стрит, потом один квартал направо и назад».

Виртц, человек угрюмый и молчаливый, подтвердил получение графика быстрым кивком. В мире миоцена он жил один, в плавучем доме на горном озере. Он собирал дикий рис, грибы и ягоды, охотился с ружьем на гусей и куропаток, на оленей и молодых бизонов; как-то раз он соблаговолил сообщить Дюрэю, что, отработав свои пять лет, он собирался отдыхать у себя на озере и больше не возвращаться на Землю – кроме тех случаев, когда ему могли понадобиться одежда или патроны для ружья. «Здесь мне больше ничего не нужно!» – заявил Виртц.

Дюрэй презрительно фыркнул: «И что ты будешь делать со всем свободным временем?»

«Охотиться, рыбачить, есть и спать – может быть, сидеть на передней палубе».

«И это все?»

«Ну, я мог бы пиликать на скрипке, если научусь. От меня до ближайшего соседа – пятнадцать миллионов лет».

«Ну да, от соседей лучше держаться подальше, я тебя хорошо понимаю».

Дюрэй спустился на дорогу и взглянул на результаты сегодняшней работы: четыреста метров полного опустошения. Дюрэй не позволял своему подсознанию никаких излишеств; тем не менее, он ощутил укол сожаления о прежних временах – несмотря на все недостатки прошлого, оно было беспокойным и оживленным. Голоса, звонки велосипедов, лай собак, шум закрывающихся дверей – казалось, эхо всех этих звуков еще проносилось над Персиммон-авеню. Надо полагать, бывшие обитатели этого района предпочитали новые жилища. Самодостаточные семьи селились в частных мирах, более общительные жили в окружении единомышленников в самых разнообразных условиях, от каменноугольного периода до миров с современным климатом типа A. Иные даже вернулись в города, ныне почти опустевшие. Да, наступила необычайная эпоха, время перемен. Дюрэй, тридцати четырех лет от роду, не помнил другого образа жизни – прежнее существование, олицетворенное жалкими остатками Персиммон-авеню, казалось устаревшим, тесным, душным.

Обменявшись парой слов со сменщиком, он направился к подсобке и прошел на несколько шагов дальше, чтобы заглянуть в разгрузочный провал с видом на Равнодушный океан. Над южным горизонтом нависли грозовые тучи – туда потихоньку плыли многочисленные обломки досок; в конечном счете волны должны были прибить их к неизвестным докембрийским берегам. Никакой инспектор никогда не стал бы протестовать против использования этого океана в качестве свалки – в том мире не было ничего живого, кроме примитивных моллюсков и сине-зеленых водорослей, а все отходы и мусор Земли никогда не смогли бы заполнить подводные каньоны. Дюрэй бросил в отверстие камень и пронаблюдал за тем, как он плюхнулся в неземную воду, после чего отвернулся и зашел в подсобку.

В противоположной входу стене было четыре двери. На второй слева висела табличка: «Г. ДЮРЭЙ». Дюрэй открыл замок, отодвинул дверь и остолбенел, с изумлением глядя на глухую панель. Он приподнял прозрачный пластиковый щиток, служивший воздушным уплотнением, и вынул плоское кольцо, создававшее переход. Внутренний обод кольца блестел оголенным металлом; сквозь кольцо Дюрэй видел только стены подсобки.

Прошла долгая минута. Дюрэй стоял и смотрел, как загипнотизированный, на бесполезное металлическое устройство, пытаясь осознать последствия возникшей ситуации. Насколько ему было известно, переход никогда не отказывал, если его не закрывали намеренно. Но кто мог сыграть с ним такую мстительную, идиотскую шутку? Конечно же не его жена, Элизабет. Она испытывала отвращение к проделкам такого рода и, если уж на то пошло, так же, как сам Дюрэй, отличалась повышенной чувствительностью и воспринимала вещи, пожалуй, слишком буквально.

Дюрэй спрыгнул на землю из подсобки и направился в лес Купертино: крепко сложенный широкоплечий человек примерно среднего роста. У него было грубоватое упрямое лицо, его каштановые волосы были коротко, аккуратно подстрижены, золотисто-карие глаза умели приковывать к себе внимание. Прямые мохнатые брови смыкались над длинным тонким носом наподобие перекладины буквы «Т», а губы, поджатые так, словно он постоянно беспокоился о каком-то срочном деле, образовывали параллельную бровям горизонтальную полосу. В общем, Дюрэй не был человеком, к которому можно было относиться легкомысленно – по меньшей мере, возникало такое впечатление.

Он решительно шагал через молчаливую, наполненную призраками прошлого рощу, погруженный в размышления о постигшей его странной неприятности. Что случилось с переходом? Если Элизабет не пригласила в Домашний мир (так они называли свою планету) каких-нибудь знакомых, она должна была оставаться там одна, а девочки должны были быть еще в школе… Дюрэй вышел на дорогу, тянувшуюся вдоль ручья Стивенс-Крик. Проезжавший мимо грузовичок остановился, когда Дюрэй проголосовал, и фермер отвез его в Сан-Хосе – теперь уже не более чем сельский городок.

В транспортном центре Дюрэй опустил монету в прорезь турникета и зашел в вестибюль. В стенах вестибюля были предусмотрены четыре портала, обозначенные надписями «Местные маршруты», «Калифорния», «Северная Америка» и «Мир»; каждый из порталов вел к соответствующей пересадочной станции на Утилисе.[9]

Дюрэй прошел на пересадочную станцию «Калифорния», через портал «Окленд» вернулся в Оклендский транспортный центр на Земле, прошел через портал «Местные маршруты» к пересадочной станции «Окленд» на Утилисе и вернулся на Землю через портал «Западный Монклэйр» на станцию, находившуюся в четырехстах метрах от школы[10] «Торнхилл», куда он дошел пешком.

В школьном управлении Дюрэй представился служащему и объяснил, что хотел бы поговорить со своей дочерью, Долли.

Служащий отправил посыльного; через некоторое время тот вернулся один: «Долли сегодня в школе нет».

Дюрэй удивился: Долли была здорова и утром отправилась в школу, как обычно. Он сказал, что в таком случае его устроила бы встреча с любой из двух других дочерей, Джоанной или Эллен.

Посыльный отправился на поиски и снова вернулся один: «Их нет в классных комнатах, господин Дюрэй. Все ваши дети отсутствуют».

«Ничего не понимаю! – Дюрэй начинал не на шутку беспокоиться. – Все они, втроем, ушли в школу сегодня утром!»

«Позвольте мне спросить мисс Хэйг. Я недавно ее сменил», – служащий позвонил по телефону, выслушал ответ и повернулся к Дюрэю: «Девочки вернулись домой в десять часов утра. Госпожа Дюрэй забрала их и провела их через переход».

«Элизабет объяснила, почему она это сделала?»

«Мисс Хэйг говорит, что никаких объяснений не получала. Госпожа Дюрэй просто сообщила, что девочкам нужно вернуться домой».

Дюрэй вздохнул от раздражения и замешательства: «Не могли бы вы провести меня в их раздевалку? Я хотел бы вернуться домой, пользуясь их переходом».

«Это не допускается школьными правилами, господин Дюрэй. Вы же понимаете».

«Я могу удостоверить свою личность так, чтобы не возникало никаких сомнений, – сказал Дюрэй. – Господин Карр хорошо меня знает. По сути дела, переход у меня на работе сломался, и я к вам обратился именно для того, чтобы вернуться домой».

«Почему бы вам не поговорить с господином Карром?»

«Да, я хотел бы с ним поговорить».

Его провели в кабинет директора школы, и Дюрэй объяснил, в каком затруднительном положении он оказался. Господин Карр выразил сочувствие и охотно согласился предоставить в распоряжение Дюрэя переход его детей.

Они прошли в раздевалку, примыкавшую к заднему двору школы, и нашли шкафчик под номером 382. «Вот ваш переход! – сказал Карр. – Боюсь, вы в нем едва поместитесь». Он открыл замок металлической дверцы мастер-ключом и распахнул дверцу. Заглянув внутрь, Дюрэй увидел только черную тыльную стенку металлического шкафчика. Так же, как у него на работе, переход был закрыт.

Дюрэй отступил на пару шагов – он не мог найти слов.

Карр произнес с вежливым удивлением: «Загадочное обстоятельство! Насколько я помню, мне никогда не приходилось видеть ничего подобного! Не могут же девочки, в самом деле, забавляться такими глупыми шутками?»

«Они прекрасно знают, что закрывать переход нельзя, – проворчал Дюрэй. – Вы уверены в том, что это их шкафчик?»

Карр указал на табличку, закрепленную на дверце; на табличке печатными буквами были указаны три имени: «Дороти Дюрэй», «Джоанна Дюрэй» и «Эллен Дюрэй». «Никакой ошибки нет, – заключил Карр. – Боюсь, что больше ничем не могу вам помочь. Вы живете вместе с детьми?»

«В нашем частном мире».

Карр кивнул, неодобрительно поджав губы – по его мнению, настойчивое стремление к полной изоляции выходило за рамки общепринятых норм. Он снисходительно усмехнулся: «Если вы предпочитаете жить в отдалении от всех остальных людей, пожалуй, вам следовало ожидать, что время от времени будут возникать подобные аварийные ситуации».

«Никаких аварий у нас до сих пор не было, – сухо возразил Дюрэй. – Мы ведем мирную, спокойную жизнь, нам никто не мешает. Нам нравится наблюдать за дикими животными, мы любим тишину и свежий воздух. И ни в коем случае не хотели бы жить по-другому».

Карр натянуто улыбнулся: «Бесспорно, господин Робертсон радикально изменил образ жизни всех людей. Насколько мне известно, он – ваш дед?»

«Я вырос у него в доме. Я – приемный сын его племянника. Близкого кровного родства между мной и Аланом нет».

III

Из «Воспоминаний и размышлений»:

«Уже в юности я интересовался магнитными полями и возможностями управления ими. Получив ученую степень, я работал только в этой области, изучая всевозможные варианты распределения кривых, описывающих магнитные поля, и разрабатывая средства воздействия на их формирование. Мои горизонты ограничивались этим многие годы, и я вел безмятежную жизнь.

Два феномена современного мира заставили меня спуститься с «башни из слоновой кости». Во-первых, кошмарное перенаселение планеты, угрожающее еще худшими последствиями. Рак научились лечить, заболевания сердца контролировались. Я опасался того, что уже лет через десять достижение бессмертия многими людьми станет практически осуществимым, и что последующее увеличение численности населения будет взрывообразным.

Во-вторых, теоретические исследования так называемых «черных дыр» и «белых дыр» позволяли предположить, что материя, сжатая до предела в «черной дыре», преодолевала некий барьер и высвобождалась в виде «белой дыры» в другой, параллельной Вселенной. Я рассчитал соответствующие значения давлений и рассмотрел возможности создания самофокусирующихся магнитных мембран, конусов и вихрей, с которыми я экспериментировал. Благодаря свойствам, изначально присущим таким разновидностям магнитных полей, они постепенно сужаются, формируя вершины, поперечное сечение которых, во всех практических отношениях, можно считать геометрическими точками. «Что, если два таких конуса – или несколько таких конусов – можно было бы равновесно соединить вершинами?» – спрашивал я себя. В таких условиях частицы разгонялись бы почти до скорости света и сталкивались бы, достигнув вершин конусов. Созданное таким образом давление – в масштабе миниатюрной экспериментальной модели, разумеется – намного превосходило бы расчетные характеристики «черных дыр», с неизвестными последствиями. Следует отметить, что математическое описание поведения материи в вершинах нескольких контактирующих конусов магнитных полей отличается невероятной сложностью, и полезный способ, которым мне удалось разрешить то, что можно назвать лишь множеством абсурдных противоречий, по сей день остается одним из моих секретов. Мне известно, что тысячи ученых, как на Земле, так и в других мирах, пытаются воспроизвести мою работу – я приветствую их усилия! Никто из них не добьется успеха, однако. Почему я так в этом уверен? Это еще один из моих секретов».

Дюрэй возвращался на станцию «Западный Монклэйр» в состоянии гневного замешательства. Два из четырех переходов в Домашний мир были закрыты. Третий находился в его стенном шкафу в Сан-Франциско – своего рода «парадный вход». Последний, первоначальный переход, зарегистрированный в архиве, содержался в подземном хранилище Алана Робертсона.

Дюрэй пытался подойти к возникшей проблеме на рациональной основе. Девочки никогда не посмели бы закрыть переходы. Что касается Элизабет, она, так же, как ее дочери, не стала бы даже рассматривать возможность такого поступка. По меньшей мере, Дюрэй не мог представить себе какую-либо причину, которая побудила бы или заставила бы Элизабет это сделать. Элизабет – так же, как и он, выросшая приемным ребенком – была красивой, страстной женщиной, высокой, темноволосой, с блестящими темными глазами и широким ртом, часто озарявшим ее лицо привлекательной насмешливой улыбкой. Ответственная, верная, заботливая и прилежная супруга и мать, она любила свою семью и их усадьбу с видом на реку, Ривервью-мэнор. Гипотеза существования какой-либо эротической интрижки представлялась Дюрэю настолько же невероятной, как и сам факт закрытия переходов. Тем не менее, невозможно было отрицать, что Элизабет были свойственны своенравные, не поддающиеся пониманию перемены настроения. Может быть, Элизабет принимала посетителя, который, с какой-то разумной или безумной целью, заставил ее закрыть переходы? Дюрэй раздраженно покачал опущенной головой, как загнанный в угол бык. Конечно же, происходящее объяснялось какой-то простой причиной. Тем не менее, Дюрэй не исключал возможность существования некой сложной и неочевидной причины. Каким-то образом эта последняя мысль привела к возникновению в его воображении фигуры Боба Робертсона, его официального приемного отца и племянника Алана Робертсона. Дюрэй мрачно кивнул, будто подтверждая факт, о котором ему давно следовало подозревать. Он зашел в телефонную будку и позвонил в квартиру Боба Робертсона в Сан-Франциско. Экран засветился, на нем сразу появилась проницательная, ухоженная, располагающая к себе физиономия Боба: «Добрый день, Гил! Рад, что ты позвонил. Мне не терпелось с тобой связаться».

Дюрэй встревожился пуще прежнего: «Почему?»

«Ничего серьезного – по меньшей мере, надеюсь, что так. Хотел к вам зайти, чтобы передать Элизабет обещанные книги, и заметил через стекло, что ваш переход закрыт. Схлопнулся. Не работает».

«Странно! – отозвался Дюрэй. – В высшей степени странно. Не понимаю, чтó происходит. А ты?»

«Нет… не совсем».

Дюрэю показалось, что он уловил в голосе Боба необычный оттенок. Он сосредоточился, прищурился: «Переход из моей машины закрыт. Переход из школы, где учатся девочки, закрыт. Теперь ты мне говоришь, что переход в центре города тоже закрыт».

Боб Робертсон ухмыльнулся: «Довольно-таки прямолинейный намек, я бы сказал. Вы с Элизабет поссорились?»

«Нет».

Боб погладил аристократический подбородок: «Тайна! Вероятно, всему этому найдется какое-нибудь очевидное объяснение».

«Или какое-нибудь неочевидное объяснение».

«Верно. В наши дни возможны самые невероятные вещи. Кстати, завтра вечером – „попойка чудаков“. Надеюсь, вы с Элизабет к нам заглянете».

«Насколько я помню, – ответил Дюрэй, – я уже отклонил твое приглашение». Боб называл «чудаками» группу свои закадычных друзей. Дюрэй подозревал, что их развлечения носили не слишком целомудренный характер. «Прошу прощения, – прибавил Дюрэй, – мне нужно найти открытый переход. Иначе Элизабет и дети окажутся взаперти».

«Навести Алана, – посоветовал Боб. – У него в хранилище – твой первоначальный переход».

Дюрэй угрюмо кивнул: «Не хотел бы его беспокоить, но другого варианта у меня нет».

«Расскажи мне потом, чтó случилось, – сказал Боб Робертсон. – И, если тебе больше нечего будет делать, не забудь, что завтра вечером – „попойка чудаков“. Я упомянул об этом в разговоре с Элизабет, она обещала придти».

«Неужели? И когда ты с ней успел поговорить?»

«Вчера или позавчера, точно не помню. И не надо строить по этому поводу такую чертовски мрачную рожу, дружище».

«У меня возникает подозрение, что между твоим приглашением и закрытыми переходами есть какая-то связь. Мне хорошо известно, что Элизабет не любит посещать твои вечеринки».

Боб Робертсон беззаботно рассмеялся: «Подумай своей головой! Произошли два события. Я пригласил тебя и твою жену на „попойку чудаков“. Это первое событие. Твои переходы закрылись – это второе событие. Посредством какого-то нелепого умозаключения ты связываешь эти события и во всем обвиняешь меня. Разве это справедливо?»

«Ты называешь это „нелепым умозаключением“, – отозвался Дюрэй. – Я называю это интуицией».

Боб снова рассмеялся: «Тебе придется найти более надежное обоснование для своих подозрений, нежели интуиция. Поговори с Аланом – и, если по какой-нибудь причине он не сможет тебе помочь, приходи на „попойку чудаков“. Мы вместе раскинем мозгами и либо решим твою проблему, либо придумаем какие-нибудь новые проблемы получше». Он весело кивнул, и перед тем, как Дюрэй успел разразиться возмущенными упреками, экран погас.

Дюрэй стоял и мрачно смотрел на потухший экран, будучи уверен в том, что Боб Робертсон знал гораздо больше о закрытых переходах, чем считал нужным сообщить. Дюрэй отошел в сторону и присел на скамью… Если Элизабет преградила ему путь в Домашний мир, для этого должна была быть какая-то убедительная причина. Но даже если бы она хотела полностью и надолго изолировать себя от Земли, она оставила бы открытым хотя бы один переход – и таким переходом мог быть только первоначальный, находившийся в хранилище Алана Робертсона.

Дюрэй поднялся на ноги – с некоторым трудом – и несколько минут стоял, опустив плечи и голову. Угрюмо хмыкнув, он вернулся в телефонную будку и позвонил по номеру, известному не более чем дюжине людей.

Экран засветился, но оставался пустым, пока человек на другом конце линии связи изучал внешность Дюрэя. Затем на экране появилось продолговатое бледное лицо с внимательными, но безучастными бледно-голубыми глазами.

«Привет, Эрнест! – сказал Дюрэй. – Алан очень занят?»

«Не думаю, что он занят чем-то особенным – просто отдыхает», – Эрнест многозначительно подчеркнул последние два слова.

«У меня возникли кое-какие проблемы, – объяснил Дюрэй. – Как было бы лучше всего с ним связаться?»

«Лучше заходи к нам, сюда. Код изменился. Теперь это три буквы – „MHF“».

«Я прибуду через несколько минут».

Вернувшись к пересадочной станции «Калифорния» на Утилисе, Дюрэй прошел в боковое помещение, вдоль стен которого выстроились частные стенные шкафы, пронумерованные и обозначенные различными символами, именами и цветными флажками – или вообще никак не обозначенные. Дюрэй подошел к шкафу №122 и, не обращая внимания на замочную скважину, набрал с помощью кнопочной панели буквы «MHF». Дверь открылась; Дюрэй зашел в шкаф, и переход перенес его в штаб-квартиру Алана Робертсона в верховьях Сьерра-Невады.

IV

Из «Воспоминаний и размышлений»:

«Если космос контролируется какой-либо одной основной аксиомой, она заключается в следующем: «В условиях бесконечности возникает любое возможное сочетание условий – и не однажды, а бесконечное количество раз».

Нет никакого математического или логического ограничения числа измерений. Органы чувств заверяют нас в том, что существуют лишь три измерения, но многое указывает на ошибочность этого вывода, в том числе сотни разновидностей так называемых «парапсихологических» явлений, «белые дыры» и кажущаяся замкнутость нашей Вселенной во времени и в пространстве – сама по себе свидетельствующая, между прочим, о существовании других Вселенных.

Поэтому, когда я встал за свинцовым защитным экраном и нажал кнопку аппарата, я был уверен в успехе – меня удивила бы неудача!

Однако (в этом и заключалась сущность моих опасений) какого именно успеха я мог добиться?

Например, передо мной могло бы открыться отверстие, ведущее в межзвездную пустоту…

Вероятность такого исхода была действительно очень велика. Поэтому я окружил аппарат крепкой мембраной, предотвращавшей мгновенное истечение земного воздуха в вакуум.

Что, если бы я обнаружил условия, полностью не поддающиеся воображению?

Воображение невозможно оградить непроницаемой мембраной.

Тем не менее, я нажал кнопку».

Дюрэй вступил в грот под влажным гранитным сводом. Солнечный свет проникал через отверстие, в котором виднелось темно-синее небо. Таково было помещение, сопрягавшее Алана Робертсона с окружающим миром – так же, как многие другие, он не хотел, чтобы переход открывался непосредственно в жилые помещения. Тропа длиной метров пятьдесят вела к даче по обнаженному гранитному склону. На западе простиралась обширная панорама удаляющихся в голубую воздушную дымку хребтов и долин; на востоке возвышались два гранитных утеса с заснеженным провалом между ними. Алан Робертсон построил дачу непосредственно под границей леса. у небольшого озера, окаймленного высокими темными елями. Перед домом из закругленных гранитных блоков было устроено деревянное крыльцо шириной в фасад; слева и справа от крыльца торчали массивные печные трубы.

Дюрэй неоднократно посещал эту дачу в прошлом – еще мальчишкой он взбирался на тот или иной из двух утесов за домом, чтобы полюбоваться на молчаливую неподвижность гор; на Земле пронизывающий, дышащий простор воспринимался совсем не так, как необжитое одиночество в других мирах, таких, как Домашний.

Дверь открыл Эрнест: уже немолодой человек с бесхитростным выражением лица, маленькими белыми руками и мягкими, влажными волосами мышиного оттенка. Эрнест недолюбливал дачу, а также дикую природу и одиночество в целом; тем не менее, он скорее подвергся бы мучительным пыткам, нежели отказался от своей должности помощника Алана Робертсона. Эрнест и Дюрэй отличались почти противоположными характерами. Эрнест считал Дюрэя бесцеремонным, бестактным, грубоватым человеком, скорее всего склонным сопровождать аргументацию насилием. Дюрэй считал Эрнеста – когда он вообще о нем вспоминал – одним из тех брезгливых копуш, которые раскусывают вишню на две половинки, чтобы аккуратно вынуть косточку прежде, чем съесть вишню. Эрнест никогда не был женат и не проявлял никакого интереса к женщинам; в детстве Дюрэй нередко кипел негодованием по поводу чрезмерно строгих мер предосторожности, предписанных Эрнестом.

В частности, Эрнеста чрезвычайно обижало то обстоятельство, что Дюрэй получал беспрепятственный доступ к Алану Робертсону. Возможность ограничивать или предоставлять доступ к Алану Робертсону была самой драгоценной прерогативой Эрнеста – получить такой доступ стремилось бесчисленное множество людей; но Дюрэй отказывал ему в этой привилегии, просто-напросто игнорируя Эрнеста и все его правила. Эрнест никогда не жаловался на это Алану, опасаясь обнаружить, что влияние Дюрэя превосходило его собственное. Между Эрнестом и Дюрэем установилось нечто вроде враждебного перемирия – каждый уступал свои преимущества в присутствии другого.

Эрнест вежливо приветствовал Дюрэя и провел его в дачу. Дюрэй обвел глазами интерьер, не изменившийся на протяжении всей его жизни: лакированные дощатые полы, прикрытые черно-белыми коврами индейцев племени навахо, массивная сосновая мебель с кожаными подушками, книжные полки, полдюжины оловянных кувшинов на кирпичном выступе большого камина – помещение, почти демонстративно лишенное сувениров и украшений. Дюрэй повернулся к Эрнесту: «Так где же Алан?»

«На яхте».

«С гостями?»

«Нет, – с легким неодобрением отозвался Эрнест. – Он один, совсем один».

«И как давно он ушел?»

«Примерно час тому назад. Скорее всего, он еще не успел отчалить. Могу ли я поинтересоваться, в чем состоит твоя проблема?»

«Переходы в мой мир закрылись. Все три. Остался только тот, что в хранилище».

Гибкие брови Эрнеста поднялись: «Кто закрыл переходы?»

«Понятия не имею. Элизабет и девочки остались одни, насколько я понимаю».

«Невероятно! – ровным звенящим тоном произнес Эрнест. – Что ж, пойдем». Он провел Дюрэя через гостиную в следующую комнату. Взявшись за ручку двери, Эрнест задержался и оглянулся через плечо: «Ты говорил об этом кому-нибудь? Роберту, например?»

«Говорил, – сухо отозвался Дюрэй. – А почему ты спрашиваешь?»

Эрнест колебался лишь какую-то долю секунды: «Просто так, из любопытства. Роберт и его „чудаки“ время от времени не слишком удачно шутят». Голос Эрнеста прозвучал напряженно – он осуждал вульгарное чувство юмора.

Дюрэй ничего не сказал о своих собственных подозрениях. Эрнест открыл дверь – они зашли в просторное помещение, озаренное световым колодцем в потолке. Здесь не было никакого убранства, кроме ковра на лакированном полу. В каждой из стен были четыре двери. Эрнест подошел к одной из них, открыл ее и пригласил Дюрэя усталым жестом: «Скорее всего, ты найдешь Алана на причале».

Дюрэй заглянул внутрь примитивной хижины на дощатой площадке, со стенами и крышей из перевязанных пальмовых листьев. Сквозь дверной проем он заметил тропинку, ведущую под озаренной солнцем листвой к белому песчаному пляжу. Блестел прибой; за ним простирался темно-синий океан, виднелось небо. Дюрэй колебался: события сегодняшнего утра встревожили его. Теперь он подозревал всех и каждого, даже Эрнеста, презрительно усмехнувшегося у него за спиной. Увидев сквозь листву развернутый парус, Дюрэй сделал шаг вперед.

V

Из «Воспоминаний и размышлений»:

«Человек – существо, эволюционировавшее под открытым небом. Его нервы и мышцы, его органы чувств развивались на протяжении трех миллионов лет в непосредственном взаимодействии с естественной почвой, необработанным камнем, живым деревом, ветром и дождем. А теперь это существо внезапно – в геологическом масштабе времени мгновенно – перешло к обитанию в искусственной среде металла и стекла, пластика и фанеры, полностью несовместимой с его психическими процессами. Удивительно не то, насколько мы внутренне неуравновешенны – удивительно то, насколько мы сохранили равновесие. Прибавьте ко всему прочему странные шумы, электрические стимулы, режущие глаза цвета, синтетические пищевые продукты, абстрактные развлечения! Нам следует поздравить себя с устойчивостью и долговечностью.

Я поднимаю этот вопрос потому, что мое скромное изобретение, такое простое, такое доступное и универсальное, невообразимо увеличило нагрузку на наши несчастные первобытные мозги – в самом деле, многие находят мгновенное перемещение из одного места в другое слегка шокирующим и даже вызывающим неприятные ощущения».

Дюрэй стоял на крыльце хижины под ярко-зеленым покровом пронизанной солнечным светом листвы. В мягком, теплом воздухе пахло влажной растительностью. Дюрэй прислушивался. До его ушей доносились только ритмичный плеск прибоя и, время от времени, далекий крик какой-то птицы.

Спустившись на тропу, Дюрэй прошел под высокими пальмами к берегу реки. В нескольких метрах ниже по течению, рядом с причалом, грубо сколоченным из шестов и досок, покачивался выкрашенный в белый и голубой цвета кеч-тримаран с поднятыми парусами, наполненными легким ветерком. На палубе стоял Алан Робертсон, собиравшийся отдать швартовы. Дюрэй позвал его; Алан удивленно и раздраженно обернулся – когда он узнал Дюрэя, однако, раздражение исчезло: «Привет, Гил! Рад, что ты пришел! Мне сначала показалось, что кто-то опять вознамерился мне докучать. Добро пожаловать на борт – я как раз собирался отчалить».

Дюрэй угрюмо присоединился к Алану на борту тримарана: «Боюсь, что я пришел именно для того, чтобы тебе докучать».

«Даже так?» – Алан Робертсон тут же встревожился и поднял брови. Невысокий, тощий человек, он постоянно находился в состоянии нервного движения. Ему на лоб спускались беспорядочные пряди седых волос; мягкие голубые глаза заботливо смотрели на Дюрэя – Алан уже забыл о плавании под парусом: «Что такое? Что случилось?»

«Хотел бы я знать! Если бы я сам мог в этом разобраться, я не стал бы тебя беспокоить».

«Ты мне нисколько не помешал – у меня сколько угодно времени для морских прогулок. А теперь рассказывай – в чем дело?»

«Я не могу попасть в Домашний мир. Все переходы закрыты – почему и каким образом, не имею ни малейшего представления. Элизабет и девочки остались одни в усадьбе – по меньшей мере я думаю, что они там».

Алан Робертсон погладил подбородок: «Как странно! Понятно, почему ты волнуешься… Может быть, Элизабет закрыла переходы, как ты считаешь?»

«Зачем бы она это сделала? Но больше никто не мог бы это сделать».

Алан Робертсон бросил на Дюрэя доброжелательно-проницательный взгляд: «Никаких семейных раздоров? Ничего, что вызвало бы у нее отчаяние, мучительную тоску?»

«Ничего – все было в полном порядке. Я строил всевозможные догадки, но они совершенно неправдоподобны. Я подумал, что, может быть, кто-то – какой-то посетитель – явился к нам домой и стал распоряжаться, но в таком случае Элизабет не пришла бы в школу, чтобы забрать девочек. Так что вряд ли ее кто-нибудь заставил закрыть переходы. Тайная любовная интрижка? Такая возможность всегда существует, но в данном случае это исключительно маловероятно. Так как Элизабет очевидно хочет, чтобы я не возвращался в Домашний мир, скорее всего, она старается предохранить меня – или себя, или девочек – от какой-то опасности. Опять же, это означает, что во всей этой истории замешан какой-то другой человек. Кто? Каким образом? Почему? Я говорил с Бобом. Он заявляет, что ничего не знает о возникшей ситуации, но все время настаивает, чтобы я принял участие в его проклятой „попойке чудаков“, и весьма прозрачно намекает, что там же будет и моя жена. Не могу привести никаких доказательств, но я подозреваю Боба. У него всегда была склонность к нелепым шуткам».

Алан Робертсон скорбно кивнул: «Это невозможно отрицать». Он присел на кокпит и направил взор в морские просторы: «У Боба непростое чувство юмора, но вряд ли он решился бы отрезать тебя от твоего мира… Не думаю, что твоей семье на самом деле угрожает опасность, но, конечно же, рисковать в данном случае нельзя. Вполне возможно, что Боб тут ни при чем, что происходит нечто гораздо более нежелательное». Алан вскочил: «Первым делом нужно воспользоваться первичным переходом в хранилище». Он с сожалением взглянул на океан: «Моя небольшая морская прогулка может подождать… Здесь приятный мир – не совсем родственный Земле, всего лишь кузен Земли, если можно так выразиться. Гоминиды здесь не развились».

Вдвоем они вернулись по тропе к хижине; по пути Алан Робертсон беззаботно болтал: «Я посетил тысячи и тысячи миров – и собираюсь посетить другие, но, знаешь ли, мне так и не пришла в голову эффективная система их классификации. Есть полностью параллельные родственные миры – хотя, конечно, мы не знаем в точности, что они одинаковы. В таких случаях все относительно просто, но в других начинают возникать проблемы… Ладно! Я больше не размышляю о таких вещах. Знаю только то, что, когда я свожу к нулю все координаты, появляются родственные миры. Чрезмерная интеллектуализация – проклятие нашего времени, так же, как любой другой эпохи. Покажи мне человека, имеющего дело только с абстракциями, и я покажу тебе существо, зашедшее в бесплодный тупик эволюции… – Алан усмехнулся. – Если бы я мог контролировать параметры с точностью, позволяющей находить стопроцентно родственные миры, у нас не было бы никаких забот… Возникает множество парадоксов, конечно. Я могу перешагнуть в родственный мир в тот же момент, когда подобный мне Алан Робертсон перешагнет из родственного мира в наш, что в результате приведет к нулевому эффекту. Поразительная возможность, в самом деле! Я ежедневно об этом думаю…»

Они вернулись в комнату горной дачи. Эрнест появился почти мгновенно. Дюрэй подозревал, что он следил за происходящим, заглядывая в переход.

Алан Робертсон деловито произнес: «Эрнест, мы будем заняты примерно пару часов. Гилберт столкнулся с трудностями, с этим нужно разобраться».

Эрнест кивнул – на взгляд Дюрэя, довольно-таки неохотно, хотя, может быть, так просто показалось: «Прибыл отчет о текущих работах в Огайо. Ничего срочного, однако».

«Спасибо, Эрнест, я займусь этим позже. Пойдем, Гилберт, докопаемся до сути всей этой чертовщины». Они прошли через дверь №1 к пересадочной станции на Утилисе. Алан Робертсон направился к небольшой зеленой двери с кнопочной панелью, набрал код, распахнул дверь и широким жестом пригласил Дюрэя: «Заходи!» Алан тщательно закрыл за собой эту дверь, после чего они прошли по короткому коридору. «Жаль, что приходится соблюдать такую осторожность, – пояснил свои действия Алан Робертсон. – Ты представить себе не можешь, какие невероятные требования мне предъявляют. Иногда это приводит меня в отчаяние… Что ж, надо полагать, люди руководствуются вполне понятными побуждениями».

В конце коридора Алан повернул два циферблата на красной двери: «Сюда, Гилберт – ты здесь уже бывал». За красной дверью начинался вестибюль с выходом в круглый бетонный зал пятнадцатиметрового диаметра, находившийся, как было известно Дюрэю, глубоко под горами Бешеного Пса в пустыне Мохаве. От круглого зала радиально расходились восемь вырубленных в скале коридоров, а каждый коридор соединялся с двенадцатью боковыми нефами. В центре круглого зала за кольцевым столом диаметром примерно шесть метров перед компьютерными экранами и сортировально-подборочными устройствами сидели шесть секретарей в белых халатах. Согласно инструкциям, они никак не приветствовали Алана Робертсона и проигнорировали его присутствие.

Алан подошел к столу; теперь главный секретарь – лысый, как бильярдный шар, молодой человек с торжественным выражением лица – поднялся ему навстречу: «Добрый вечер, господин Робертсон!»

«Добрый вечер, Гарри. Найди мне код Гилберта Дюрэя, он должен быть в моем личном списке».

Служащий коротко поклонился, подошел к клавиатуре, пробежался по ней пальцами – из прорези выскочила карточка, которую Гарри передал Алану: «Код господина Дюрэя».

Алан Робертсон показал карточку Дюрэю; на ней был распечатан код: 4:8:10/6:13:29.

«Это твой мир, – пояснил Алан. – Сейчас мы узнаем, почему ты не можешь попасть домой. Пройдем сюда, в радиант №4». Он повел Дюрэя в коридор, повернул в неф под номером 8 и приблизился к стеллажу №10. «На шестой полке, – пробормотал Алан и сверился с карточкой. – Тринадцатый ящик… вот он». Выдвинув ящик, Алан перебирал пальцами выступающие закладки: «Маршрут 29. Это и есть, надо полагать, твой Домашний мир». Алан вынул из папки квадратную металлическую рамку, десять на десять сантиметров, поднес ее к глазам – и нахмурился так, словно не верил своим глазам: «Здесь тоже ничего нет». Повернувшись к Дюрэю, Алан выглядел испуганным: «Серьезная проблема!»

«Я ничего другого не ожидал», – глухо отозвался Дюрэй.

«Об этом придется крепко поразмыслить, – Алан Робертсон досадливо прищелкнул языком и снова проверил код на карточке – 4:8:10/6:13:29. Не может быть никакой ошибки». Прищурившись, он внимательно перечитал код и неуверенно засунул металлическую рамку в папку, но тут же вынул ее снова – ему пришла в голову какая-то мысль. «Пойдем, Гилберт! – сказал Алан. – Выпьем по чашке кофе и подумаем, чтó нам делать дальше».

Они вернулись в центральный зал, где Алан вручил главному секретарю бездействующую рамку: «Будь так добр, проверь записи. Я хотел бы знать, сколько переходов скопировано с этого шаблона».

Гарри пробежался пальцами по клавиатуре компьютера: «Только три, господин Робертсон».

«Три перехода и один шаблон – всего четыре контакта?»

«Совершенно верно».

«Спасибо, Гарри».

VI

Из «Воспоминаний и размышлений»:

«Я сознавал возможность безжалостных злоупотреблений, но добро настолько преобладало над злом, что я отмел любые помыслы об исключительности или секретности доступа к изобретению. Я не просто Алан Робертсон – теперь, подобно Прометею, я – архетип Человека, мое открытие должно служить всем людям.

Осторожно, однако! Осторожность превыше всего!

* * *

Я разобрался в своих мыслях. Я сам стремился получить в свое распоряжение изобилие частного, личного мира – и считал, что такое стремление не было неблагородным. Но почему бы любому другому не получить то же самое, если ему так хочется? Ведь мирам буквально несть числа! Только представьте себе! Богатства и красоты целого мира: горы и равнины, леса и цветы, утесы над океаном и бушующий прибой, ветры и облака – бесценное сокровище, и чтобы приобрести его, достаточно затратить несколько секунд времени и несколько Ватт энергии.

Меня стала беспокоить новая возможность. Не покинут ли все люли старую добрую Землю и не превратится ли она в омерзительную свалку? Мне такой результат представлялся недопустимым… Я требую, чтобы получатель доступа к собственному миру отработал от трех до шести лет – в зависимости от профессии – в качестве возмещения».

На балконе над центральным залом находился бар. Алан Робертсон предложил Дюрэю присесть и налил две кружки кофе из разливочного автомата. Устроившись в кресле, он поднял глаза к потолку: «Нужно собраться с мыслями. Согласен, возникли необычные обстоятельства; тем не менее, все мы живем в необычных обстоятельствах уже почти пятьдесят лет.

Таким образом: каково положение вещей? Мы знаем, что в Домашний мир ведут только четыре перехода. Все они закрыты, хотя по поводу перехода в центре города, мы должны поверить Бобу на слово. Если Боб не врет, а Элизабет и девочки все еще в Домашнем мире, ты больше никогда не увидишь свою жену и своих детей».

«Боб как-то замешан во всей этой истории. Не могу ни в чем поклясться, но…»

Алан Робертсон поднял руку: «Я поговорю с Бобом – само собой, с этого нужно начать». Он поднялся на ноги и подошел к телефону в углу бара. Дюрэй последовал за ним. Алан произнес, наклонившись к микрофону экрана: «Соедините меня с квартирой Роберта Робертсона в Сан-Франциско».

Экран засветился. Из громкоговорителя раздался голос Боба: «Прошу прощения, меня нет дома. Я на своей планете, Фантазии, и там со мной нельзя связаться. Позвоните снова через неделю, если у вас нет никакого срочного дела; в противном случае позвоните через месяц».

«Ммф! – сказал Алан, снова усаживаясь в кресло. – Время от времени Боб ведет себя слишком легкомысленно. Человек с недоразвитым интеллектом…» Алан постучал пальцами по ручке кресла: «Когда у него вечеринка? Завтра вечером? Как он ее называет… „попойка чудаков“?»

«Что-то в этом роде, чепуха какая-то. Почему он хочет, чтобы я пришел? Я скучаю на вечеринках. На мой взгляд, веселее чинить забор».

«Может быть, тебе следовало бы принять его приглашение».

«То есть подчиниться вымогательству?»

«Ты хочешь снова увидеть свою семью?»

«Разумеется. Но то, что придумал Боб, не будет полезно ни мне, ни Элизабет».

«Скорее всего, в этом ты прав. Я слышал пару неприятных историй, связанных с „попойками чудаков“… Но факт остается фактом – твои переходы закрыты. Все четыре».

Голос Дюрэя стал резким: «Разве ты не можешь открыть для нас новый переход?»

Алан Робертсон печально покачал головой: «Я умею точно настраивать аппарат. Я могу точно закодировать мир того же класса, что и твой Домашний мир, и запрограммировать состояние этого мира с любым необходимым приближением. Но каждому набору параметров – независимо от точности настройки – соответствует бесконечное число миров. Практически это означает, что погрешности аппарата, колебания обратных токов и орбит электронов, даже различия между характеристиками индивидуальных электронов не позволяют настроить абсолютно идентичный переход. Поэтому даже в том случае, если мы запрограммируем мир точно такого же класса, как твой Домашний мир, вероятность перехода в твой конкретный мир будет равна соотношению единицы к бесконечности – то есть пренебрежимо мала».

Дюрэй смотрел в пространство: «Может быть, вероятность перехода в однажды открытую область пространства увеличивается при повторной попытке?»

Алан улыбнулся: «На этот счет ничего не могу сказать. Подозреваю, что это не так, но я слишком мало знаю. Не вижу, почему твое предположение могло бы подтвердиться».

«Если мы откроем путь в идентичный параллельный мир, по меньшей мере я мог бы узнать, почему были закрыты мои переходы».

Алан выпрямился в кресле: «В этом есть определенный смысл. Скорее всего, мы могли бы сделать что-то в этом роде». Он насмешливо покосился на Дюрэя: «С другой стороны, представь себе такую ситуацию. Мы создаем доступ к миру, почти идентичному твоему собственному – настолько похожему, что разница на первый взгляд незаметна. Ты находишь там Элизабет и трех девочек, ничем не отличающихся от твоей жены и твоих дочерей, в то время как их Гилберт остался запертым на Земле. Ты можешь даже убедить себя в том, что это на самом деле твой Домашний мир».

«Я почувствую разницу», – отрывисто сказал Дюрэй, но Алан пропустил его слова мимо ушей.

«Только подумай об этом! Бесконечное число Домашних миров, изолированных от Земли, бесконечной число женщин, неотличимых от Элизабет, девочек, неотличимых от Долли, Джоанны и Эллен, отрезанных от Земли, бесконечное число Гилбертов Дюрэев, пытающихся вернуться домой… Конечным результатом такого эксперимента может оказаться всеобщая перетасовка семей, причем каждое из заинтересованных лиц будет более или менее удовлетворено последствиями. Может быть, именно в этом и заключается шутка, которой Боб намерен поделиться с „чудаками“».

Дюрэй с подозрением взглянул на Алана Робертсона – не издевался ли над ним великий изобретатель? «Не нахожу в этом ничего забавного – это была бы довольно-таки подлая шутка».

«Конечно, конечно! – спохватился Алан. – Мне просто пришла в голову такая мысль – безвкусная и бестактная фантазия, должен признаться».

«Так или иначе, Боб намекнул, что Элизабет может принять участие в его чертовой попойке. Если это действительно так, скорее всего, именно Элизабет перекрыла доступ с той стороны».

«Возможно, – согласился Алан Робертсон, – но такое предположение трудно назвать разумным. Почему бы она преградила тебе путь в Домашний мир?»

«Не знаю – но хотел бы узнать».

Алан хлопнул ладонями по тощим коленям и вскочил, но тут же снова задержался: «Ты уверен, что хотел бы взглянуть на родственные миры? Ты можешь увидеть вещи, которые тебе не понравятся».

«Я хочу узнать правду – понравится она мне или нет».

«Пусть будет так».

Аппарат занимал помещение за балконом. Алан Робертсон продемонстрировал Дюрэю свое устройство, явно вызывавшее у него гордость и волнение: «Это четвертая модель – вероятно, оптимальная. По меньшей мере, не вижу, какие еще существенные улучшения я мог бы внести в конструкцию. Я использовал сто шестьдесят семь стержней, сходящихся к центру сферического реактора. Каждый стержень генерирует квант энергии; могут быть отрегулированы несколько различных параметров каждого импульса, что позволяет получать очень большое число возможных состояний. Количество частиц, составляющих Вселенную, приближается к десяти в шестидесятой степени. Количество возможных сочетаний этих частиц составило бы сто миллиардов в шестидесятой степени. Разумеется, Вселенная состоит из множества различных частиц, в связи с чем окончательное число возможных – или, скажем, поддающихся представлению – состояний равно ста миллиардам в шестидесятой степени, помноженным на „x“, где „x“ – число рассматриваемых разновидностей частиц. Слишком большое, не поддающееся контролю число, которое нет необходимости учитывать, так как мы имеем дело с гораздо меньшим количеством состояний, а именно с возможными вариантами Земли».

«Тем не менее, это все еще очень большое число», – сказал Дюрэй.

«О да! Но опять же, вся эта неконтролируемая масса вариантов исключается благодаря автоматической нормализации аппарата. Будучи отрегулирован в состоянии, которое я называю „плавающей нулевой точкой“, аппарат устанавливает связь с наиболее приближенными циклами, то есть, если можно так выразиться, с бесконечным множеством идеально родственных миров. Практически, так как возникают пренебрежимо малые погрешности, в „плавающей нулевой точке“ аппарат контактирует с более или менее различными родственными мирами – даже если они отличаются не более чем формой одной песчинки. При этом „плавающая нулевая точка“ становится естественной отправной точкой, после чего, регулируя параметры, мы соединяемся с циклами, все больше отличающимися от исходного варианта. Когда я нахожу подходящий цикл, я создаю большое количество переходов – порядка ста тысяч. Но займемся нашей проблемой». Он подошел к установленному в стороне пульту управления: «Не напомнишь ли код своего мира?»

Дюрэй вынул карточку и прочитал цифры: «4:8:10/6:13:29».

«Хорошо! Я ввожу этот код в компьютер, компьютер находит соответствующие файлы и автоматически регулирует параметры аппарата. Зайди за экран – во время настройки высвобождается опасное радиоактивное излучение».

Оба встали за свинцовыми панелями. Алан прикоснулся к кнопке. Глядя в перископ, Дюрэй заметил вспышку лилового света, после чего услышал тихий, стонущий и скрежещущий звук, словно исходивший из воздуха.

Алан Робертсон вышел из-за защитного экрана и подошел к аппарату. В лотке лежало растяжимое кольцо. Подняв кольцо, Алан взглянул в его отверстие: «Кажется, все правильно». Он передал кольцо Дюрэю: «Ты узнаёшь то, что видишь?»

Дюрэй приложил кольцо к глазу: «Это Домашний мир».

«Хорошо! Ты хочешь, чтобы я тебя сопровождал?»

Дюрэй задумался: «Время синхронизировано?»

«Да. Это пространственный переход, нейтральный во времени».

«Тогда, пожалуй, я отправлюсь туда один».

Алан кивнул: «Как хочешь, дело твое. Возвращайся как можно скорее – я хочу знать, что с тобой ничего не случилось».

Дюрэй нахмурился и покосился на изобретателя: «Что со мной может случиться? Там никого нет, кроме моей семьи».

«Не твоей семьи, а семьи эквивалента Гилберта Дюрэя. Причем эта семья может ничем не отличаться от твоей. В то же время, твой эквивалент – другой Дюрэй – может отличаться от тебя. Ты не можешь предвидеть, чтó именно ты найдешь в этом мире – так что будь осторожен».

VII

Из «Воспоминаний и размышлений»:

«Когда я думаю о своем аппарате и о своих робких вылазках в бесконечность и обратно, каждый раз мне приходит в голову ужасная мысль – настолько ужасная, что каждый раз я заставляю себя о ней забыть – и даже в мемуарах не желаю о ней упоминать».

Дюрэй вступил на почву Домашнего мира и стоял, оценивая знакомый пейзаж. К широкой Серебряной реке спускался просторный луг, озаренный ярким солнечным светом. Над противоположным берегом возвышалась гряда невысоких утесов с рощами в провалах между ними. Слева ландшафт казался бескрайним и постепенно растворялся в голубой дымке расстояния. Справа Разбойничий лес начинался примерно в полукилометре от того места, где находился Дюрэй. На площадке перед лесом, на берегу небольшого ручья, был его дом из камня и бревен – теперь этот вид казался Дюрэю самым прекрасным из всех, какие он когда-либо видел. Полированные стекла окон блестели в солнечных лучах, клумбы герани словно горели зелеными и красными мазками. Из печной трубы поднималась струйка дыма. В прохладном, сладостно свежем воздухе Дюрэй ощутил – может быть, ему только показалось? – какой-то странный, необычный привкус; в его собственном Домашнем мире от луга исходил другой аромат. Дюрэй сделал два шага вперед, но остановился. Да, это был его мир – и все-таки это не был его мир. Если бы он не знал об этом заранее, смог бы он распознать непривычный запах? Рядом из травы выступало серое, крошащееся скальное обнажение – на нем он сидел всего лишь два дня тому назад, размышляя о постройке причала. Дюрэй подошел к этому каменному выступу и рассмотрел его сверху. Вот место, где он сидел – в земле остались отпечатки его каблуков. Здесь он рассеянно оторвал от основания камня кусочек мха. Дюрэй подошел ближе и пригляделся повнимательнее. Мох не был поврежден. Значит, человек, сидевший на этом камне, эквивалент Дюрэя из родственного мира, не трогал мох, растущий на камне. Значит, этот мир заметно отличался от его собственного.

Дюрэй почувствовал облегчение – и в то же время смутную тревогу. Если бы этот мир оказался точной копией его собственного, он мог бы подвергнуться влиянию неконтролируемых эмоций; это все еще могло случиться. Дюрэй приблизился к дому по тропе, спускавшейся к реке, и взошел на крыльцо. В кресле-качалке на веранде лежала книга «Что нас ждет? Анализ сатанизма» Дж. К. Гюйсманса. Интересы Элизабет носили эклектический характер. Дюрэй не замечал раньше эту книгу: может быть, ее доставили в посылке, отправленной Бобом Робертсоном?

Дюрэй зашел в дом. Элизабет стояла напротив. Она очевидно наблюдала за тем, как он спускался по тропе. Элизабет ничего не сказала, на ее лице не было никакого выражения.

Дюрэй остановился, не совсем понимая, как ему следовало обратиться к этой женщине.

«Добрый вечер!» – сказал он наконец.

Элизабет позволила себе слегка улыбнуться: «Привет, Гилберт».

«По меньшей мере, – подумал Дюрэй, – в родственных мирах говорят на одном и том же языке». Он изучал внешность Элизабет. Если бы он не знал, что явился в чужой мир, заметил бы он, что она чем-то отличалась от его настоящей жены? Так же, как его Элизабет, это была высокая и стройная женщина с волнистыми черными волосами, свободно ниспадающими до плеч – она никогда не пыталась создать какую-нибудь особенную прическу. Кожа ее была такой же бледной, с едва заметным дымчатым оттенком. Рот был таким же широким, страстным, упрямым. Дюрэй знал, что у его, настоящей Элизабет, случались необъяснимые перемены настроения, и у этой Элизабет, несомненно, был такой же характер – и все же существовала какая-то разница, которую Дюрэй не мог определить – происходящая, возможно, только от того, что эта женщина состояла из других атомов, из материи другой Вселенной. Он спрашивал себя: замечает ли она такую же разницу?

Он спросил: «Ты закрыла переходы?»

Элизабет кивнула; выражение ее лица не изменилось.

«Почему?»

«Мне показалось, что так будет лучше всего», – тихо ответила Элизабет.

«Это не ответ».

«Наверное, нет. Как ты сюда попал?»

«Алан создал переход».

Элизабет подняла брови: «Я думала, что это невозможно».

«Невозможно. Это другой мир – не тот, из которого я ушел на работу. Другой Гилберт построил этот дом. Твой муж – другой Гилберт».

У Элизабет от изумления отвисла челюсть. Она ошеломленно отступила на шаг и приложила ладонь к шее – Дюрэй не замечал такого жеста у своей жены. Его охватило сильнейшее ощущение странности происходящего. Он чувствовал себя, как непрошеный гость, вторгшийся в чужой дом. Элизабет напряженно наблюдала за ним широко открытыми глазами. Она выпалила: «Я хотела бы, чтобы ты ушел. Возвращайся в свой собственный мир, сейчас же!»

«Если ты закрыла все переходы, ты не сможешь вернуться на Землю, – прорычал Дюрэй. – Ты останешься здесь одна – возможно, навсегда».

«Что бы я ни делала, – отозвалась Элизабет, – это мое дело, а не твое».

«Ошибаешься, это мое дело – по меньшей мере в том, что касается девочек. Я не позволю им жить и умереть в этом мире, в отрыве от всего человечества».

«Девочек здесь нет, – бесцветным тоном сказала Элизабет. – Они там, где ни ты, ни другой Гилберт Дюрэй никогда их не найдете. А теперь возвращайся в свой мир и оставь меня в покое – в той мере, в какой моя душа может обрести покой».

Дюрэй стоял, гневно разглядывая эту неописуемо прекрасную женщину. Он никогда не слышал, чтобы его, настоящая Элизабет произносила такие безумные фразы. Он представлял себе, что в его собственном мире другой Гилберт Дюрэй мог таким же образом встретиться с его собственной женой, и в то же время пытался разобраться в чувствах, которые он испытывал к этой, другой женщине – и ощутил приступ раздражения. Любопытная ситуация! Дюрэй тихо сказал: «Хорошо. Ты – и моя настоящая жена – почему-то решили отрезать себя от всех остальных миров. Не могу представить себе, какие для этого могут быть причины».

Элизабет дико рассмеялась: «О, для этого есть самые настоятельные причины!»

«Они могут казаться тебе такими сегодня, но через десять лет – или через сорок лет – они перестанут быть актуальными. Я не могу предложить тебе доступ к твоей версии Земли, но, если хочешь, ты может воспользоваться тем переходом на Землю, с помощью которого я сюда пришел – и после этого мы больше никогда не встретимся».

Элизабет отвернулась, глядя в окно на долину реки. Дюрэй обращался к ее спине: «Между нами никогда не было секретов – то есть, я имею в виду, между мной и моей настоящей женой. Что случилось? Почему? Ты влюбилась в другого мужчину?»

Элизабет язвительно, насмешливо фыркнула: «Ни в коем случае! У меня вызывает отвращение вся человеческая раса».

«И в том числе я».

«О да, несомненно – и в том числе я сама».

«Но ты не желаешь объяснить, почему?»

Все еще глядя в окно, Элизабет молча покачала головой.

«Хорошо! – холодно произнес Дюрэй. – Не скажешь ли ты мне, по меньшей мере, куда ты отвезла девочек? Они не только твои – это и мои дети тоже».

«Мои дети – вовсе не твои, ты не в своем мире».

«Вполне может быть, но в моем мире возникла такая же ситуация».

Элизабет сказала тем же бесцветным тоном: «Если хочешь найти своих дочерей, найди свою Элизабет и спроси у нее. Я отвечаю только за свои поступки… По правде говоря, мне не нравится чувствовать себя частью какой-то составной личности, и я не намерена вести себя так, словно выступаю в роли кого-то другого. Ты – это ты: незнакомец, которого я никогда раньше не видела. Я хочу, чтобы ты ушел».

Дюрэй вышел из дома, навстречу солнечным лучам. Он еще раз обвел взглядом обширную панораму речной долины, угрюмо покачал головой и стал решительно подниматься по тропе.

VIII

Из «Воспоминаний и размышлений»:

«Теперь мы можем подробно изучать прошлое, можем спокойно бродить по эпохам, поглядывая по сторонам, как важные господа в ухоженном парке. Позволив себе такую безжалостную прихоть, мы можем спорить с благородными мудрецами древности, опровергая их усердно разработанные концепции. Следует учитывать (как минимум) две вещи. Во-первых, чем больше расстояние во времени от настоящего момента, тем меньше точность перехода во времени – тем меньше мы способны оказаться в прошлом в тот или иной определенный момент. Мы можем ворваться во вчерашний день точно в указанную секунду. В эоцене погрешность составит плюс-минус десять лет, а в меловом периоде и раньше удовлетворительным считается попадание с точностью до трехсот лет. Во-вторых, прошлое, в которое мы вторгаемся – всегда не наше прошлое; в лучшем случае это прошлое родственного мира, в связи с чем достигнутое таким образом понимание исторических проблем становится сомнительным и, возможно, иллюзорным. Мы не можем проникнуть в будущее: для такого процесса потребовался бы отрицательный поток энергии, создание которого, по определению, практически нецелесообразно. В шутку рекомендовали устройство, изготовленное из антиматерии, но мы не могли бы воспользоваться таким устройством. Таким образом – к счастью – будущее всегда будет окутано тайной».

«Ага, ты вернулся! – воскликнул Алан Робертсон. – Что тебе удалось узнать?»

Дюрэй рассказал о встрече с другой Элизабет: «Она никак не оправдывает то, что сделала. Ее враждебность представляется мне тем более невероятной, что я не могу понять, в чем может заключаться причина такого отношения».

Алан не высказывал никаких замечаний.

«Эта женщина – не моя жена, но побуждения обеих должны быть сходными. И все-таки я не могу найти никакого объяснения ее странному поведению».

«Сегодня утром Элизабет вела себя нормально?» – спросил Алан.

«Я не заметил ничего необычного».

Алан подошел к пульту управления аппаратом и оглянулся: «Когда ты выходишь на работу?»

«Примерно в девять утра».

Алан повернул одну круговую шкалу, после чего стал регулировать две другие, пока зеленый светящийся шарик не остановился, дрожа, точно посередине стеклянной трубки. Алан подал Дюрэю знак, чтобы тот скрылся за свинцовым экраном, и прикоснулся к кнопке. Из центра сферического реактора послышался стонущий скрежет – в результате соударения ста шестидесяти семи импульсов энергии разрывались мембраны между измерениями.

Алан Робертсон создал новый переход: «Теперь в родственном мире утро. То, как ты себя будешь вести в этой ситуации, зависит только от тебя. Можешь попробовать незаметно следить за событиями. Можешь сказать, что забыл какие-то бумаги и вернулся за ними – чтобы Элизабет могла игнорировать твое присутствие и заниматься обычными делами, пока ты ненавязчиво наблюдаешь за происходящим».

Дюрэй нахмурился: «Допустим, что в каждом из родственных миров есть Гилберт Дюрэй, столкнувшийся с той же проблемой, что и я. Допустим, что каждый из Гилбертов пытается незаметно проникнуть в прошлое родственного мира другого Гилберта, чтобы узнать причину возникновения своей проблемы. Допустим, каждая Элизабет замечает его и гневно обвиняет человека, которого считает своим мужем, в том, что он за ней шпионит – это само по себе могло послужить причиной внезапного отвращения Элизабет ко всему роду человеческому».

«Что я могу сказать? Постарайся не попадаться ей на глаза. Надо полагать, ты проведешь там несколько часов, так что я вернусь к тримарану и побездельничаю. Пользуйся дверью номер пять в зале моей частной пересадочной станции – я оставлю переход открытым».

* * *

И снова Дюрэй стоял на склоне холма над рекой, глядя на каменный дом беспорядочной планировки, построенный другим Гилбертом Дюрэем в двухстах метрах ниже перехода. Судя по положению Солнца на небе, в этом мире было примерно девять часов утра – он прибыл чуть раньше, чем требовалось. Из печной трубы поднималась струйка дыма – Элизабет развела огонь в кухонном камине. Дюрэй размышлял, не двигаясь с места. Тем же утром, в его собственном мире, Элизабет не разводила огонь. Она уже собиралась чиркнуть спичкой, но решила, что стало достаточно тепло. Дюрэй подождал минут десять, чтобы убедиться в том, что «местный» Гилберт Дюрэй успел уйти на работу, после чего стал спускаться к дому. Он задержался у плоского скального обнажения, чтобы изучить состояние мха в основании камня. Трещина в камне показалась ему не такой широкой, как та, которую он помнил, а мох – сухим и выцветшим. Дюрэй глубоко вздохнул. Он снова почувствовал, что в воздухе, наполненном ароматами трав, присутствовал какой-то незнакомый привкус. Дюрэй медленно приближался к дому, не совсем уверенный в том, что выбрал правильный план действий.

Входная дверь была открыта. Элизабет с удивлением выглянула наружу: «Сегодня ты быстро отделался от работы!»

«Машина сломалась, ее ремонтируют, – смущенно соврал Дюрэй. – Мне нужно заполнить отчет. Не обращай на меня внимания, продолжай делать то, что делаешь».

Элизабет с любопытством пригляделась к нему: «Я не делала ничего особенного».

Дюрэй проследовал за ней в дом. Сегодня Элизабет надела мягкие черные брюки и старый серый жилет – Дюрэй пытался вспомнить, что именно надела в тот же день Элизабет в его собственном мире, но эти предметы одежды были ему настолько знакомы, что память в данном случае не помогала.

Элизабет налила кофе в две керамические кружки, и Дюрэй уселся за кухонный стол, пытаясь понять, чем эта Элизабет отличалась от его настоящей жены – если она вообще чем-нибудь отличалась. Эта Элизабет казалась более молчаливой и задумчивой; казалось также, что ее губы были чуть мягче, чем у Элизабет в его Домашнем мире.

«Почему ты на меня так странно смотришь?» – неожиданно спросила она.

Дюрэй рассмеялся: «Я просто тобой любуюсь. Мне повезло, что моя жена – такая красавица».

Элизабет присела к нему на колени и поцеловала его; Дюрэй почувствовал, как у него разогревается кровь. Он сдержался: это не была его жена! Он не хотел осложнений. И, если бы он поддался мимолетному искушению, не сделал бы то же самое другой Гилберт Дюрэй, посетивший его настоящую жену? Дюрэй помрачнел.

Не чувствуя ответного пыла, Элизабет села за стол напротив. Некоторое время она прихлебывала кофе в молчании, после чего сказала: «Как только ты ушел, позвонил Боб».

«Неужели? – Дюрэй тут же насторожился. – Что ему понадобилось?»

«Он опять пригласил нас на свою дурацкую пирушку – „танцульку дураков“ или что-то в этом роде. Он хочет, чтобы мы пришли».

«Я отказывал ему уже три раза».

«И я опять сказала, что мы не придем. У него на вечеринках всегда делаются самые непонятные вещи. Боб говорит, что есть какая-то особенная причина, по которой он хотел бы нас видеть, но не объяснил, в чем состоит эта причина. Я поблагодарила его и снова отказалась».

Дюрэй посмотрел вокруг: «Он присылал какие-нибудь книги?»

«Нет. Почему бы он стал присылать мне книги?»

«Хотел бы я знать!»

«Гилберт, – сказала Элизабет. – Ты какой-то странный».

«Да, так оно и есть, надо полагать…» Тем временем Дюрэй лихорадочно соображал. Допустим, он воспользуется школьным переходом и заберет девочек из школы, чтобы снова жить вместе с Элизабет и тремя дочерьми, такими похожими на его собственную семью – так могут быть согласованы все противоречия… А другой Гилберт Дюрэй, в данный момент с энтузиазмом уничтожающий типовые дома в Купертино, останется лишенным доступа к Домашнему миру… Дюрэй вспомнил враждебное отношение к нему предыдущей Элизабет. Переходы в ее конкретный мир не были закрыты вторгшимся туда двойником Дюрэя… Ему в голову пришла мысль о неожиданной возможности. Может быть, двойник Дюрэя уже явился в настоящий Домашний мир и, поддавшись искушению, закрыл все переходы, кроме перехода в его собственный мир? Может быть, настоящая Элизабет, обнаружив подмену, убила его? В этой мрачной теории не было ничего невероятного, и она полностью избавила Дюрэя от любого намерения остаться в чужом мире.

Элизабет снова спросила: «Гилберт, почему ты смотришь на меня с таким странным выражением?»

Дюрэй заставил себя слабо улыбнуться: «Наверное, сегодня утром у меня испортилось настроение. Не обращай внимания. Пойду, заполню отчет». Он прошел в просторную прохладную гостиную, такую знакомую и все же незнакомую, и вынул из ящика стола рабочие записи другого Гилберта Дюрэя… Он внимательно изучил почерк: это был его собственный почерк, четкий и решительный, но в каком-то не поддающемся определению отношении он слегка отличался – возможно, излишней строгостью и угловатостью. Во всех трех случаях Элизабет была другой, и Гилберты Дюрэи были разными.

Прошел час. Элизабет была занята на кухне, а Дюрэй притворялся, что пишет отчет.

Прозвучал колокольчик. «Кто-то ждет в переходе!» – позвала Элизабет.

«Я этим займусь», – откликнулся Дюрэй.

Он прошел в комнату, где находились двери центрального городского и школьного переходов, посмотрел в глазок – и увидел широкое, вкрадчивое, загорелое лицо Боба Робертсона.

Дюрэй открыл дверь. Пару секунд он и Боб молчали, глядя друг на друга. «Надо же! – Боб прищурился. – Привет, Гилберт! Почему ты не на работе?»

Дюрэй указал на пакет в руках Боба Робертсона: «Что это?»

«Вот это? – Боб уставился на пакет, будто впервые его заметил. – Кое-какие книги для Элизабет».

Дюрэй с трудом сдерживался: «Вы задумали какую-то чертовщину, ты и твои „чудаки“. Слушай, Боб! Держись подальше от меня и от Элизабет. Не заходи к нам и не приноси сюда никакие книги. Я достаточно ясно выражаюсь?»

Боб поднял выгоревшие на солнце брови: «Что может быть яснее? Но почему ты вдруг разозлился на старого доброго дядюшку Боба?»

«Каково бы ни было твое мнение о себе, держись от нас подальше».

«Как тебе будет угодно, разумеется. Не мог бы ты как-нибудь объяснить свой неожиданный запрет?»

«Причина очень проста. Мы не хотим, чтобы нас беспокоили».

Боб отозвался гримасой шутливого отчаяния: «И все это из-за невинного приглашения на маленькую невинную вечеринку? Кстати, я действительно очень хотел бы, чтобы вы пришли».

«Не ожидай нас. Мы не придем».

Лицо Боба внезапно порозовело: «Ты ведешь себя нагло и высокомерно, племянничек, и это тебе дорого обойдется. Подожди, ты еще об этом пожалеешь. Все не так просто, как тебе кажется».

«Говори, что хочешь, мне плевать, – сказал Дюрэй. – Прощай, Боб!» Он закрыл дверь перехода и вернулся в гостиную. Элизабет позвала из кухни: «Кто это был, Гилберт?»

«Боб Робертсон, с какими-то книгами».

«С книгами? Какими еще книгами?»

«Я не позаботился спросить. Я сказал ему держаться от нас подальше. Если он снова появится, не открывай ему».

Дюрэй зашел в кухню, и Элизабет внимательно посмотрела на него: «Гил, сегодня ты так странно себя ведешь! В тебе появилось что-то почти пугающее».

«У тебя разыгралось воображение».

«И зачем Бобу вдруг понадобилось приносить мне книги? Какие книги? Ты их видел?»

«Демонология. Черная магия. Что-то в этом роде».

«Ммф! Любопытно – но не слишком… Иногда я пытаюсь представить себе – обитают ли в каком-нибудь мире, таком, как наш, где никогда не было людей, потусторонние твари – гоблины, призраки, что-нибудь в этом роде?»

«Не думаю», – Дюрэй взглянул на входную дверь. Здесь он больше ничего не мог узнать, пора было возвращаться на Землю. Он пытался придумать удобный предлог для того, чтобы уйти. Что, если демонтажная машина другого Гилберта Дюрэя действительно сломается, и он вернется домой?

Дюрэй сказал: «Элизабет, пожалуйста, присядь за стол. Я хочу тебе что-то сказать».

Элизабет медленно опустилась на стул и тревожно взглянула на него.

«То, что я тебе скажу, может оказаться для тебя шокирующей неожиданностью, – продолжал Дюрэй. – Я – Гилберт Дюрэй, но не тот Гилберт Дюрэй, который живет в твоем мире. Я из другого, родственного мира».

Глаза Элизабет широко раскрылись – блестящие, черные, глубокие.

Дюрэй объяснял: «В моем собственном мире Боб Робертсон причинил мне и моей Элизабет большие неприятности. Я пришел сюда, чтобы узнать, каким образом он это сделал. Нужно предотвратить последствия его поступков».

Элизабет спросила: «Что он сделал?»

«Я все еще не знаю. Но, скорее всего, он больше не будет тебя беспокоить. Можешь сказать своему Гилберту все, что считаешь нужным. Можешь даже пожаловаться на меня Алану Робертсону».

«Меня все это приводит в замешательство!»

«Меня тоже – не меньше, чем тебя, – Дюрэй повернулся к двери. – Мне пора. Прощай!»

Элизабет вскочила и порывисто приблизилась к нему: «Не говори „Прощай!“ Мне горько слышать от тебя это слово… Так, словно со мной прощается мой настоящий Гилберт».

«Здесь я больше ничего не могу сделать. Как бы то ни было, я не могу подчиниться инстинктам и остаться жить с тобой. Зачем тебе два Гилберта? Кто будет сидеть во главе стола?»

«Мы можем завести круглый стол, – отозвалась Элизабет. – У нас есть место для шести или семи человек. Мне нравятся мои Гилберты».

«А твоему Гилберту нравятся их жены, – Дюрэй вздохнул. – Мне лучше поскорее уйти».

Элизабет протянула ему руку: «Прощай, родственный Гилберт!»

IX

Из «Воспоминаний и размышлений»:

«Восточное мировоззрение отличается от нашего – особенно от моего – во многих отношениях, и с самого начала мне пришлось иметь дело с различными проблемами, вызванными этим обстоятельством. Я помнил об апатии азиатов и о другой стороне той же монеты, о восточном деспотизме, об их военщине и о промывании мозгов, об их безразличии к болезням, нищете и страданиям, об их священных макаках и безответственной многодетности.

Но я не забывал также о своем окончательном решении использовать мой аппарат на благо всего человечества.

В конце концов я допустил ту же «ошибку», которую многие допускали задолго до меня: я приступил к действию, руководствуясь моими собственными этическими представлениями о восточном образе жизни. Так как от меня ожидали именно этого, так как меня считали бы глупцом и размазней, если бы я не поступил именно таким образом, так как выгоды сотрудничества со мной намного перевешивали преимущества сопротивления нововведениям, мои программы увенчались потрясающим успехом. По меньшей мере так обстоит дело тогда, когда я пишу эти строки».

Дюрэй прошелся по берегу реки к яхте Алана Робертсона. Ветерок поднимал на воде мерцающую рябь и надувал паруса, поднятые Аланом; швартовы тримарана туго натянулись.

Алан Робертсон, в белых шортах и в белой шляпе с мягкими широкими полями, привязывал фал к скобе на рее. Обернувшись, он воскликнул: «Ага! Ты снова вернулся. Добро пожаловать на борт, откупорим по бутылке пива».

Дюрэй присел в тени паруса и выпил залпом полбутылки: «Я все еще не понимаю, что происходит – но теперь я точно знаю, что в этом каким-то образом замешан Боб. Он заходил к Элизабет, пока я был в доме. Я приказал ему убираться. Ему это очень не понравилось».

Алан скорбно вздохнул: «Да уж, Боб любит устраивать подвохи».

«Я все еще не могу представить себе, каким образом он убедил Элизабет закрыть переходы. Он принес ей какие-то книги, но как они могли казать на нее такое влияние?»

Алан Робертсон сразу заинтересовался: «Какие именно книги?»

«Что-то про сатанизм и черную магию. Больше ничего не могу сказать».

«В самом деле! Вот оно что! – пробормотал Алан. – И Элизабет заинтересовалась этими книгами?»

«Не очень. Она боится таких вещей».

«И правильно делает. Что ж, ты принес тревожные вести, – Алан прокашлялся и сделал деликатный успокоительный жест, словно призывая Дюрэя к терпимости и снисхождению. – Тем не менее, не слишком гневайся на Боба. У него есть склонность к пустячным проделкам…»

«Ты называешь это пустячными проделками? – взревел Дюрэй. – Закрыть мне доступ к моему собственному миру и запереть в нем мою жену и моих детей – это пустяки? Это преступление!»

Алан улыбнулся: «Вот, возьми еще бутылку пива, остынь. Давай подумаем. Прежде всего подумаем о возможностях. Сомневаюсь, что Боб на самом деле оставил Элизабет и девочек в безвыходном положении или как-то заставил Элизабет изолировать себя и своих дочерей».

«Тогда почему же переходы не работают?»

«Этому можно найти объяснение. У Боба есть доступ к подземному хранилищу. Он мог подменить шаблон твоего перехода пустышкой. По меньшей мере, такова одна из возможностей».

Дюрэй не мог найти слов от ярости. Наконец он выпалил: «У него нет никакого права заниматься такими вещами!»

«Совершенно верно – в общих чертах. Подозреваю, что он всего лишь хочет заставить тебя придти на „попойку чудаков“».

«А я не хочу в ней участвовать – тем более по принуждению».

«Ты упрямый человек, Гил. Простейшее решение проблемы, конечно, заключалось бы в том, чтобы не особенно раздражаться по этому поводу и заглянуть к Бобу. Кто знает? Может быть, ты даже сумеешь развлечься».

Дюрэй недоуменно уставился на Алана Робертсона: «Ты предлагаешь мне подчиниться и участвовать в попойке?»

«Не совсем так. Я всего лишь предлагаю возможный способ действий».

Дюрэй мрачно смотрел на реку, прихлебывая пиво. Алан сказал: «Через день-другой, когда вся эта суматоха уляжется, думаю, что нам – всем вместе – не помешает отправиться в ленивое плавание под парусом среди островов. Ничто нас не будет беспокоить, волновать или раздражать. Девочкам такое времяпровождение понравится, будь уверен».

Дюрэй хмыкнул: «Я хотел бы их увидеть прежде, чем буду строить какие-нибудь планы по поводу плавания. Что эти „чудаки“ делают на своих попойках?»

«Я никогда в них не участвовал. Они смеются и шутят, едят и пьют, сплетничают о мирах, в которых побывали, и показывают друг другу видеозаписи – нечто в этом роде. Почему бы нам не посетить их прошлогоднюю попойку? Мне самому было бы любопытно на нее взглянуть».

Дюрэй сомневался: «Что ты задумал?»

«Мы отрегулируем аппарат так, чтобы появиться в прошлогоднем мире, родственном Фантазии Боба, и увидим, что там происходило. Как ты думаешь?»

«Надо полагать, это ничему не повредит», – неохотно согласился Дюрэй.

Алан Робертсон поднялся на ноги: «Помоги мне убрать паруса».

X

Из «Воспоминаний и размышлений»:

«Проблемы, вечно причинявшие головную боль историкам, решены. Кто были кроманьонцы? Где они развились? Откуда взялись этруски? Где были легендарные города предков шумеров прежде, чем они переселились в Междуречье? Почему идеограммы острова Пасхи похожи на иероглифы Мохенджо-Даро? Ответы на все эти любопытнейшие вопросы найдены, ранняя история человечества открылась перед нами во всех подробностях. Мы сохранили Александрийскую библиотеку прежде, чем ее успели уничтожить магометане, мы сохранили кодексы инков прежде, чем их сожгли христиане. Гуанчи с Канарских островов, айны острова Хоккайдо, миссурийские манданы, светловолосые кафиры Бутана – теперь мы знаем, ктó они и откуда. Мы можем проследить развитие каждого языка от слога к слогу, от примитивных первобытных фраз до современных расхожих выражений. Мы фактически установили личности древнегреческих героев; я сам занимался исследованиями в туманных, полных опасностей лесах Севера и встречался лицом к лицу, в нордических каменных башнях, с могучими воинами, породившими скандинавские мифы».

Оказавшись снова рядом со своим аппаратом, Алан Робертсон произнес насмешливым, самоуничижительным тоном: «Я не настолько доверчив и прямодушен, насколько мне хотелось бы. По сути дела, я иногда стыжусь своих мелочных хитростей – и в данном случае я говорю о своем отношении к Бобу. У всех нас есть маленькие недостатки, а у Боба их хоть отбавляй. Пожалуй, его худший порок – буйное воображение. Он все время скучает и время от времени позволяет себе лишнее, чтобы развлечься. Я ни в чем ему не отказываю, но в то же время не забываю занимать положение, позволяющее мне обращаться к нему с советами или даже упрекать его по мере необходимости. Каждый раз, когда я открываю переход в один из его миров, я незаметно изготовляю дубликат и сохраняю его в собственном архиве. Так что посещение мира, родственного его Фантазии, для нас не составит труда».

* * *

Дюрэй и Алан Робертсон стояли в сумерках на краю бледного песчаного пляжа. Рядом возвышался небольшой базальтовый утес. Справа океан отражал мерцающей дорожкой желтоватый свет полумесяца, слева на фоне звездного неба чернели силуэты пальм. В ста метрах дальше по берегу между стволами деревьев висели гирлянды цветных китайских фонарей, озарявшие длинный стол, заставленный корзинами с фруктами, блюдами с пирожными, хрустальными пуншевыми чашами. Вокруг стола стояли и оживленно беседовали несколько десятков мужчин и женщин; с пляжа доносились звуки музыки и веселый смех.

«Мы прибыли вовремя», – заметил Алан. Помолчав несколько секунд, он прибавил: «Не сомневаюсь, что нас приняли бы с распростертыми объятиями, но все-таки лучше не показываться. Давай потихоньку пройдемся по пляжу, в тени деревьев. Будь осторожен – не спотыкайся и не падай. Кроме того, что бы ты ни услышал, что бы ты ни увидел, не вмешивайся, ничего не делай! Необходима осторожность, мы не хотим создавать нежелательные осложнения».

Крадучись под прикрытием листвы, два незваных гостя приблизились к веселящейся группе. Метрах в пятидесяти от стола Алан подал знак, чтобы Дюрэй остановился: «Ближе подходить не стóит; большинство присутствующих – точнее, родственные им персонажи – тебе знакомы. Например, вот Ройял Харт, а там – Джеймс Пархэм и Эмма Батхерст, тетка Элизабет; ее дядя Питер тоже здесь, и Мод Грэйнджер, и всевозможная прочая публика».

«И все они веселятся от души».

«Да, для них это важное событие. Мы с тобой здесь чужие, нам их не понять».

«И больше они ничего не делают – только едят, пьют и болтают?»

«Думаю, что этим дело не ограничивается, – сказал Алан. – Обрати внимание: Боб, по всей видимости, подготавливает экран проектора. Жаль, что мы не можем подойти ближе». Алан вглядывался в разноцветные тени: «Лучше не рисковать, однако. Если нас обнаружат, они могут смутиться, и все пойдет насмарку».

Они молча наблюдали за происходящим. Через некоторое время Боб Робертсон подошел к проектору и нажал кнопку. На экране появились дрожащие красные и синие кольца. Разговоры смолкли; все присутствующие повернулись к экрану. Боб что-то говорил, но, спрятавшись в тени, два тайных наблюдателя не могли расслышать ни слова. Боб жестикулировал, указывая на появившееся на экране изображение небольшого сельского городка, снятое с воздуха – возможно, с самолета. Поселок окружали возделанные поля – равнина, страна широких горизонтов. Насколько понимал Дюрэй, съемки велись где-то на североамериканском Среднем Западе. Изображение изменилось: теперь на экране появились подростки, сидевшие на ступенях местной школы. Камера повернулась к футбольному полю, где должен был начаться матч – судя по поведению зрителей, предстояло важное событие. Представили местную команду – школьники один за другим выбегали на поле и вставали в ряд, моргая в осенних солнечных лучах, после чего сгрудились, чтобы обсудить тактику игры.

Матч начался; Боб Робертсон стоял у экрана в позе специалиста-комментатора, указывая то на одного, то на другого футболиста и анализируя ход игры. Наблюдая за матчем, участники «попойки чудаков» явно получали большое удовольствие. В перерыве между второй и третьей четвертями по полю маршировали, то в разные стороны, то навстречу, два духовых ансамбля, после чего матч возобновился. Дюрэй соскучился и стал высказывать беспокойные замечания, на которые Алан Робертсон рассеянно отвечал: «Да-да, вполне возможно», «Смотри, какой проворный полузащитник!» и «Ты заметил, с какой точностью они пасуют в нападении? Просто потрясающе!» Наконец завершилась последняя четверть. Победившая команда выстроилась под полотнищем с крупной надписью:

«ТОРНАДО ШОУОЛТЕРА»

«ЧЕМПИОНЫ ТЕХАСА, 1951».

Игроки подошли к трибуне, чтобы получить трофеи. В последних кадрах гордая команда поднимала на вытянутых руках свой кубок; экран взорвался красными и синими звездами и погас. «Чудаки» поднялись на ноги и поздравляли Боба Робертсона – тот скромно смеялся, после чего подошел к столу, чтобы налить себе бокал пунша.

«И это одна из знаменитых вечеринок Боба? – с отвращением спросил Дюрэй. – Почему он придает такое огромное значение этому сборищу? Я ожидал, что они по меньшей мере напьются и будут куролесить».

«С нашей точки зрения то, чем они занимаются, не вызывает особого интереса, – согласился Алан Робертсон. – Что ж, если твое любопытство удовлетворено, мы можем вернуться».

«Готов вернуться в любую минуту».

* * *

Снова на даче под хребтом Бешеного Пса, Алан Робертсон сказал: «Так что мы, наконец, увидели одну из знаменитых „попоек чудаков“. Ты все еще отказываешься придти на завтрашнюю вечеринку?»

Дюрэй нахмурился: «Если это позволит мне вернуться к моей семье, я приду. Но я не уверен, что у меня не кончится терпение прежде, чем Боб позабавится всласть».

«Боб зашел слишком далеко! – заявил Алан. – В этом я с тобой полностью согласен. А по поводу того, что мы видели сегодня вечером… должен признаться, я нахожусь в некотором замешательстве».

«В некотором? Ты вообще что-нибудь понял?»

Загадочно улыбнувшись, Алан покачал головой: «Строить предположения бесполезно. Полагаю, ты переночуешь у меня на даче?»

«Пожалуй, что придется, – проворчал Дюрэй. – Мне больше некуда податься».

Алан хлопнул его по спине: «Вот и хорошо! Поджарим на гриле несколько бифштексов и на сегодня забудем о наших проблемах».

XI

Из «Воспоминаний и размышлений»:

«Когда я впервые запустил аппарат – модель I – меня мучили опасения. Ведь я почти ничего не знал о силах, которые могли высвободиться! Я отрегулировал стержни так, чтобы все импульсы сходились в нулевой точке, и создал переход к родственной Земле. Это оказалось достаточно просто – по сути дела, я даже слегка разочаровался… Мало-помалу я научился управлять моей чудесной игрушкой и познакомился со всеми эпохами нашего мира. Как насчет других миров? Я был уверен, что в свое время научусь мгновенно перемещаться из одного мира в другой, из одной галактики в другую, пользуясь специальной пересадочной станцией на Утилисе. Должен признаться, что я все еще боюсь создавать переходы случайно, вслепую. Вдруг я открою доступ к глубинам звезды? Или в центр какой-нибудь черной дыры? Или во Вселенную, состоящую из антиматерии? Такая случайность несомненно привела бы к уничтожению и меня самого, и аппарата и, возможно, всей Земли.

Тем не менее, открываются возможности, слишком привлекательные для того, чтобы ими можно было пренебречь. Принимая все возможные меры предосторожности и применяя дюжину предохранительных устройств, я попытаюсь найти дорогу к новым мирам, и межзвездное перемещение впервые станет реальностью».

Ослепительно солнечным утром Алан Робертсон и Дюрэй сидели на берегу блестящего темно-синего озера. Они уже позавтракали за раскладным столиком, и теперь пили горячий кофе. Алан оживленно болтал, что избавляло Дюрэя от необходимости поддерживать беседу: «За последние несколько лет я освободился от многих забот, перепоручив многие обязанности другим. Эрнесту и Гарри мои правила известны так же хорошо, как мне самому – если не лучше. Они никогда не позволяют себе принимать легкомысленные или непоследовательные решения, – Алан усмехнулся. – Я сотворил два чуда: во-первых, мой аппарат и, во-вторых, максимально упростив все процессы. Я отказываюсь работать по расписанию, никому не назначаю время приема, не веду учетные записи и не плачу налоги. Я оказываю огромное политическое и общественное влияние, но только неофициально. И я ни в коем случае не позволяю беспокоить меня административными мелочами, в связи с чем могу наслаждаться жизнью».

«Удивительно, что какой-нибудь религиозный фанатик еще не сумел тебя прикончить», – угрюмо заметил Дюрэй.

«В этом нет ничего удивительного! Я подарил фанатикам их собственные частные миры, пожелав им всего наилучшего, и у них не осталось возможности вымещать свою ненависть за мой счет! Как тебе известно, я стараюсь не показываться на глаза и не объявлять о своих перемещениях. Даже моим друзьям не всегда удается узнать меня на улице, – Алан махнул рукой. – Не сомневаюсь, что тебя гораздо больше беспокоит судьба твоей семьи. Ты что-нибудь решил по поводу „попойки чудаков“?»

«У меня нет выбора, – пробормотал Дюрэй. – Я предпочел бы сломать Бобу шею. Если бы я понял причину поведения Элизабет, я чувствовал бы себя гораздо лучше. Она никогда, ни в малейшей степени не интересовалась черной магией. Почему Боб притащил ей книги, посвященные сатанизму?»

«Как тебе сказать… Сам по себе этот вопрос вызывает большое любопытство, – не слишком уверенно отозвался Алан. – Имя „Сатана“ – он же „шайтан“ – происходит от древнееврейского слова, означающего „противник“; оно никогда не применялось в отношении действительно существовавшего индивидуума. Персонаж, положивший начало поклонению Зевсу, например, был арийским вождем в тридцать четвертом веке до на шей эры, а так называемый „Вотан“ жил гораздо позже. На самом деле его имя произносилось примерно как „Офинн“, он был шаманом, обладавшим исключительными гипнотическими способностями… Но я снова отвлекся».

Дюрэй молча пожал плечами.

«Что ж, значит, ты посетишь „попойку чудаков“, – продолжал Алан. – В общем и в целом это наилучший образ действий, каковы бы ни были последствия».

«Думаю, что ты знаешь что-то, о чем предпочитаешь мне не говорить».

Алан Робертсон улыбнулся и покачал головой: «Я видел слишком много неопределенностей в родственных и почти родственных мирах. Ни в чем нельзя быть полностью уверенным, неожиданности подстерегают повсюду. Я считаю, что с твоей стороны было бы лучше хотя бы притвориться, что ты выполняешь требования Боба. А затем, если Элизабет действительно придет на вечеринку, ты можешь обсудить с ней возникшую ситуацию».

«А ты? Ты туда придешь?»

«Я еще не решил. Ты хотел бы, чтобы я пришел?»

«Да, – кивнул Дюрэй. – Боб может тебя послушаться. Я не могу на него повлиять».

«Не преувеличивай мое влияние! Хотя он и никудышный бездельник, Боб – очень упрямый человек. Кстати, между нами: я чрезвычайно рад, что он забавляется играми, а не…» – Алан Робертсон замолчал.

«А не чем?»

«Не гораздо более опасными вещами, к которым его могло бы подтолкнуть воображение. Возможно, я ему напрасно доверял. Поживем, увидим».

XII

Из «Воспоминаний и размышлений»:

«Если прошлое – дом со множеством комнат, настоящее – свежая, еще не подсохшая краска на стенах этого дома».

В четыре часа пополудни Гилберт Дюрэй и Алан Робертсон покинули горную дачу и прошли через пересадку на Утилисе к станции в Сан-Франциско. Дюрэй надел строгий темный костюм; Алан не любил формальности – на нем были светло-серые брюки и голубая куртка. Открыв дверь перехода, принадлежавшего Бобу Робертсону, они увидели панель с надписью:

«МЕНЯ НЕТ ДОМА!

УЧАСТНИКОВ ПОПОЙКИ ЧУДАКОВ ПРОШУ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ПЕРЕХОДОМ РОДЖЕРА УЭЙЛА, RC3—96, ВЕДУЩИМ В ЭКШАЙЯН!»

Дюрэй и Алан Робертсон направились к двери перехода RC3—96, где их встретила табличка:

«ЧУДАКИ, ПРОХОДИТЕ!

ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ – ПРОЧЬ!»

Дюрэй презрительно пожал плечами и, раздвинув портьеры, заглянул в переход, ведущий в прихожую сельского дома с деревянной обшивкой стен, раскрашенных черными, красными, желтыми, голубыми и белыми цветочными узорами. В проеме открытой входной двери можно было заметить обширную равнину и водную глядь, блестящую в вечерних солнечных лучах. Дюрэй и Алан Робертсон прошли через прихожую на крыльцо: перед ними открылся вид на сонную реку, текущую с севера на юг. На восток до горизонта и дальше простиралась холмистая равнина; западный берег реки трудно было различить – Солнце светило прямо в глаза. Тропинка вела на север, к высокому зданию причудливой архитектуры. На фоне неба выделялась дюжина куполов, высоких и приплюснутых; коньки крыши и выступы фронтонов соединялись под множеством неожиданных углов. Стены были покрыты снаружи чем-то вроде рыбьей чешуи из обработанной вручную каменной плитки; антаблементы второго и третьего этажей поддерживались спиральными колоннами – поперек фасада на каждом этаже тянулись резные барельефы, правдоподобно и выпукло изображавшие оскалившихся, дерущихся, воющих и танцующих волков и медведей. Со стороны, обращенной к реке, отбрасывала пеструю тень беседка, увитая виноградными лозами – в ней сидели «чудаки».

Адан Робертсон взглянул на здание, на реку – вверх и вниз по ее течению – и на равнину: «Архитектурный стиль, состав растительности и положение Солнца в небе, а также характерная дымка в воздухе, позволяют предположить, что эта река – Дон или Волга, а за ней – степи. Отсутствие другого жилья, лодок и прочих артефактов указывает на то, что мы, скорее всего, находимся в раннем историческом периоде – от двух до трех тысяч лет до нашей эры. Колоритная эпоха! Обитатели степей – кочевники: на востоке – скифы, на западе – кельты, а на севере начинаются родные леса германских и скандинавских племен. Прямо перед нами – усадьба Роджера Уэйла, весьма достопримечательное сооружение в экстравагантном силе русского барокко. И, черт побери! Кажется, я вижу вола на вертеле! Вполне может быть, что нам еще понравится это скромное пиршество!»

«Делай, что хочешь, – пробормотал Дюрэй. – Я предпочитаю ужинать дома».

Алан поджал губы: «Разумеется, мне понятна твоя точка зрения, но, возможно, тебе следовало бы немного расслабиться. Величественный пейзаж, приятная для глаз живописная усадьба – не сомневаюсь, что жареная говядина будет превосходно приготовлена. Думаю, нам следует воспользоваться преимуществами приглашения».

Дюрэй на нашел подходящего ответа и решил держать свои мнения при себе.

«Что ж! – продолжал Алан. – Сдержанность – превыше всего! Посмотрим, что задумали Боб и Роджер». Он направился по тропинке к усадьбе; Дюрэй угрюмо последовал за ним.

Человек, сидевший в беседке, вскочил, приветственно размахивая рукой. Дюрэй издалека узнал худощавую фигуру Боба Робертсона. «Как раз вовремя! – весело воскликнул Боб. – Не слишком рано и не слишком поздно. Рад, что вы смогли придти!»

«Да, в конце концов мы решили, что можем принять твое приглашение, – сказал Алан Робертсон. – Посмотрим, кто тут у тебя? Всех ли я знаю? Дора Горски! Киприано…» Алан обозревал круг лиц, приветствуя знакомых.

Боб хлопнул Дюрэя по плечу: «Я действительно очень рад тебя видеть! Что ты будешь пить? Местные жители гонят спиртное из ферментированного кобыльего молока, но я не рекомендую это пойло».

«Я не пришел сюда напиваться, – сказал Дюрэй. – Где Элизабет?»

Уголки губ Боба подернулись: «Ну что же ты, дружище! Не будь таким скучным и мрачным! У нас „попойка чудаков“! Повод для веселья и самообновления! Потанцуй немного! Позабавься! Вылей на голову бутылку шампанского! Приставай к девушкам!»

Дюрэй долго – не меньше секунды – смотрел в голубые глаза, после чего напряженно спросил, изо всех сил стараясь сдерживаться: «Где Элизабет?»

«Где-то поблизости. Очаровательное создание, твоя Элизабет! Нам очень приятно, что вы оба не обошли стороной наш праздник!»

Дюрэй резко отвернулся и подошел к темноволосому, элегантному Роджеру Уэйлу: «Не могли бы вы оказать мне такую любезность и провести меня к моей жене?»

Уэйл поднял брови так, словно тон Дюрэя приводил его в недоумение: «Она где-то флиртует или сплетничает. Конечно, если это необходимо, я мог бы отвлечь ее на какое-то время».

Дюрэй начинал чувствовать себя в смехотворном положении – его отрезали от Домашнего мира, заставили тревожиться и сомневаться по поводу его семьи, а теперь еще сделали мишенью для какого-то непонятного издевательства. «Это необходимо, – сказал он. – Мы уходим».

«Но вы только что пришли!»

«Я знаю».

Уэйл насмешливо пожал плечами, показывая, что ему непонятно подобное поведение, повернулся и направился к усадьбе. Дюрэй не отставал от него. Они прошли через высокий и узкий дверной проем в вестибюль с красивой обшивкой стен из золотисто-коричневого дерева – Дюрэй сразу узнал текстуру каштана. Четыре высокие панели из желтовато-коричневого стекла, обращенные на запад, наполняли помещение дымчатым, слегка меланхолическим светом. Небольшие дубовые диваны, обитые кожей, стояли один напротив другого по краям черного ковра с коричневыми и серыми орнаментами. Сбоку около каждого дивана на высоких табуретах красовались вычурные золотые канделябры в виде стилизованных рогатых оленьих голов. Уэйл указал Дюрэю на эти светильники: «Поразительная работа, не правда ли? Скифы сделали их по моему заказу. Я заплатил им железными ножами. Они считают меня великим колдуном – и, по существу, таковым я и являюсь». Протянув руку, он поймал в воздухе апельсин и бросил его на диван: «А вот и Элизабет, вместе с другим менадами».

В вестибюль зашли Элизабет и три другие молодые женщины – Дюрэй смутно помнил, что встречался с ними раньше. Увидев Дюрэя, Элизабет сразу остановилась, попыталась улыбнуться и произнесла тонким, сдавленным голосом: «Привет, Гил. Ты все-таки пришел». Она нервно – и, как показалось Дюрэю, принужденно – рассмеялась: «Да, конечно, ты здесь. Я думала, ты не придешь».

Дюрэй взглянул на других женщин, стоявших рядом с Уэйлом и наблюдавших за происходящим так, словно они чего-то ожидали. Дюрэй сказал жене: «Я хотел бы поговорить с тобой наедине».

«Прошу нас извинить, – слегка поклонился Уэйл. – Мы подождем снаружи».

Они вышли. Элизабет с тоской смотрела им вслед и крутила пуговицы блузы.

«Где дети?» – коротко спросил Дюрэй.

«Наверху, переодеваются». Элизабет опустила глаза, чтобы взглянуть на свой собственный костюм – праздничный наряд трансильванской девушки-крестьянки: зеленую юбку с вышивкой из красных и голубых цветов, белую блузу, черный бархатный жилет, блестящие черные сапожки.

Дюрэй едва сдерживал раздражение, его голос почти срывался: «Ничего не понимаю. Почему ты закрыла переходы?»

Элизабет попыталась изобразить легкомысленную усмешку: «Мне наскучило однообразие».

«Даже так? А почему ты мне ничего об этом не сказала вчера утром? Закрывать переходы не было никакой необходимости».

«Гилберт, пожалуйста! Давай не будем обсуждать этот вопрос».

Дюрэй отступил на шаг, не находя слов от удивления. «Очень хорошо! – сказал он наконец. – Не будем обсуждать этот вопрос. Сходи за девочками. Мы возвращаемся домой».

Элизабет покачала головой и произнесла без всякого выражения: «Это невозможно. Открыт только один переход. У меня к нему нет доступа».

«У кого есть доступ? У Боба?»

«Надо полагать – не знаю в точности, у кого».

«Как он завладел нашими переходами? Их было четыре, и все они закрыты!»

«Это очень просто. Он переместил в другой шкаф наш переход в центре города и заменил его пустышкой».

«А кто закрыл остальные три перехода?»

«Я».

«Зачем?»

«Потому что Боб попросил меня так сделать. Не хочу об этом говорить. Мне страшно опротивела вся эта история». И она почти прошептала: «Теперь я не знаю, что со мной будет».

«Я знаю, что с нами будет!» – заявил Дюрэй. Он повернулся к выходу.

Элизабет сжала кулаки и прижала их к груди: «Пожалуйста, не устраивай сцену! Он закроет наш последний переход!»

«Ты его боишься – и поэтому его слушаешься? Если так – не бойся. Алан не позволит ему тебя запугивать».

Лицо Элизабет сморщилось так, будто она собиралась расплакаться. Протиснувшись мимо Дюрэя, она быстро вышла на террасу. Дюрэй последовал за ней, растерянный и разъяренный. Он посмотрел по сторонам: Боба на террасе не было. Элизабет подошла к Алану Робертсону и что-то тихо ему говорила. Дюрэй приблизился к ним. Элизабет замолчала и отвернулась, стараясь не смотреть Дюрэю в глаза.

Алан произнес, мягко и благодушно: «Здесь красиво, ты не находишь? Смотри, как заходящее Солнце отражается от реки!»

Мимо проходил Роджер Уэйл, толкавший тележку со льдом, бокалами и дюжиной бутылок. Задержавшись, он сказал: «Из всех мест на Земле это – мое любимое. Я называю его „Экшайян“ – так скифы нарекли эти места».

Одна из женщин спросила его: «Разве здесь не холодно и не уныло зимой?»

«Зимой здесь просто ужас что делается! – ответил Уэйл. – С севера налетают воющие метели. Потом они прекращаются и в заснеженной степи наступает мертвая, ледяная тишина. Дни становятся короткими, Солнце восходит красное, как мак. Из леса потихоньку выбегают волки и в сумерках кружат вокруг дома. Когда светит полная луна, они воют, как привидения, оплакивающие мертвых – а может быть, привидения воют вместе с волками! И я сижу у камина, зачарованный».

«По-моему, выбор места для постройки дома, – вмешался Мартин Фанк, – многое говорит о человеке, который его выбирает. Даже на прежней Земле дом, как правило, символизировал его хозяина, а теперь, когда любой может построить дом где угодно, жилище точно отражает характер владельца».

«Совершенно верно! – согласился Алан Робертсон. – Причем Роджер, разумеется, может не опасаться того, что раскрыл какие-либо подрывающие его репутацию аспекты своей личности, показывая нам довольно-таки карикатурную усадьбу, одиноко приютившуюся в степях доисторической России».

Роджер Уэйл рассмеялся: «Ее карикатурность вряд ли отражает мой характер – просто-напросто я чувствовал, что такой стиль соответствует ландшафту… Дюрэй, вы ничего не пьете? Вот охлажденная водка – смешайте ее с чем-нибудь или пейте в чистом виде, как того требуют старинные традиции».

«Нет, спасибо – мне ничего не нужно».

«Как вам будет угодно. Прошу меня извинить – меня ждут». Уэйл повез тележку дальше. Элизабет чуть наклонилась – так, словно хотела последовать за ним, но осталась рядом с Аланом Робертсоном, задумчиво глядя на реку.

Дюрэй обратился к Алану так, словно Элизабет его не слышала: «Моя жена отказывается уйти. Боб запугал ее».

«Неправда», – тихо обронила Элизабет.

«Каким-то образом он заставляет ее остаться. Но она не объясняет, чтó произошло».

«Я хочу, чтобы он отдал наш переход», – сказала Элизабет. Но ее голос прозвучал приглушенно и неуверенно.

Алан Робертсон прокашлялся: «Не знаю, что сказать. Возникла очень неудобная ситуация. Никто из нас не хочет скандала…»

«Ошибаешься!» – буркнул Дюрэй.

Алан пропустил это замечание мимо ушей: «Я поговорю с Бобом позже. В данный момент я не вижу, почему бы нам не присоединиться к веселой компании и не попробовать жареного вола – от него так аппетитно пахнет! Кто поворачивает вертел? Я его где-то видел».

Дюрэй больше не мог сдерживать ярость: «И это после всего, что Боб с нами сделал?»

«Да, он зашел слишком далеко, это непростительно, – согласился Алан. – Тем не менее, ему свойственна показная бесшабашность. Сомневаюсь, что он понимает, сколько неудобств он вам причинил».

«Он все прекрасно понимает. Ему на это плевать».

«Вполне возможно, – печально произнес Алан Робертсон. – Я когда-то надеялся… но теперь об этом не имеет смысла вспоминать. Думаю, однако, что нам следует проявлять сдержанность. Гораздо проще не разбивать окно, чем собирать осколки и вставлять новое стекло».

Элизабет резко повернулась, пересекла террасу и подошла ко входу в усадьбу, откуда появились ее три дочери: двенадцатилетняя Долли, десятилетняя Джоанна и восьмилетняя Эллен – все в зеленых с белой и черной вышивкой крестьянских платьях и блестящих черных сапожках. Дюрэй подумал, что его девочки прекрасно выглядели в этих нарядах. Он последовал за женой.

«Папа пришел!» – закричала Эллен и бросилась к нему в объятия. Две другие девочки тут же подбежали и сделали то же самое.

«Мы думали, ты не придешь! – подпрыгивая, говорила Долли. – Как хорошо, что ты здесь!»

Ее сестры тоже прыгали от радости.

«Мне очень приятно вас видеть, особенно в таких красивых платьях. Пойдем, вы поздороваетесь с дедушкой Аланом», – он повел дочерей по террасе; поколебавшись долю секунды, Элизабет поспешила за ними. Дюрэй не мог не заметить, что окружающие перестали разговаривать и уставились на него и на его семью с каким-то необычайным, жадным любопытством, словно ожидая от них какой-то нелепой, экстравагантной выходки. Дюрэй начинал окончательно выходить из себя.

Давным-давно, когда он переходил улицу в центре Сан-Франциско, на него наехал автомобиль Удар сломал ему ногу, при падении у него треснула ключица. Сразу, как только он упал, вокруг собрались зеваки – они теснились, глядя на него, а Дюрэй, лежавший на спине в шоке от неожиданности и боли, видел только кольцо бледных лиц и напряженно любопытствующих глаз, жадных, как мухи, слетевшиеся к луже крови. В приступе истерической ярости он поднялся на ноги, преодолевая боль, и стал размахивать кулаками, стараясь ударить каждое из лиц, оказавшихся поблизости. Он ненавидел их всех, мужчин и женщин, больше, чем водителя сбившего его автомобиля – вурдалаков, облепивших его, чтобы наслаждаться его болью. Если бы в этот момент он чудом приобрел непреодолимую силу, он раздавил бы их, он превратил бы их в вопящую мешанину отвратительной плоти и зашвырнул бы эту кровавую кучу на тридцать километров в Тихий океан…

Теперь его охватили примерно такие же чувства, хотя и не настолько сильные – но он решил, что сегодня не доставит соглядатаям извращенное удовольствие, которого они ждали, затаив дыхание. Окинув собравшихся холодным презрительным взглядом, он подвел дочерей, нетерпеливо ожидавших развлечений, к скамье в глубине террасы. Элизабет пошла за ними, двигаясь, как механическая кукла. Она присела в конце скамьи и снова стала глядеть на реку. Дюрэй угрожающе обернулся в сторону «чудаков», тем самым заставляя их отвести глаза, после чего взглянул туда, где вол поворачивался над огромной жаровней, пылающей углями. Вертелом орудовал молодой человек в белой куртке; еще один, одетый так же, смазывал вола жиром и чесночным соусом, пользуясь щеткой на длинной ручке. Два азиата установили разделочный стол; третий принес разделочные ножи, четвертый прикатил тележку, нагруженную салатами, круглыми поджаристыми хлебами, подносами с сыром, с соленой и маринованной сельдью. Пятый служитель, в наряде трансильванского цыгана, вышел из усадьбы со скрипкой в руках. Остановившись в углу террасы, он стал наигрывать заунывные напевы кочевников.

Боб Робертсон и Роджер Уэйл осматривали жареного вола, действительно представлявшего собой величественное зрелище. Дюрэй пытался сохранять каменное, отчужденное выражение лица, но обоняние не подчинялось подобным ограничениям: запах жареного мяса, чеснока и трав безжалостно возбуждал голод. Боб взошел на террасу и поднял руки, призывая присутствующих к вниманию; скрипач опустил свой инструмент: «Сдерживайте аппетит, дамы и господа! Все будет готово через несколько минут, а пока что мы можем обсудить следующую „попойку чудаков“. Наш изобретательный коллега, Бернард Ульман, рекомендует собраться в гостинице на берегу Сапфирового озера, в Адирондакских горах. Отель был построен в 1902 году в соответствии с высочайшими эдвардианскими требованиями к комфорту. Постояльцы – представители деловых кругов Нью-Йорка. Подаются кошерные блюда; владельцы поддерживают атмосферу аристократической учтивости. Предлагается устроить наше празднество в 1930 году. Бернард предоставил фотографии – Роджер, будь так добр…»

Уэйл отодвинул штору, закрывавшую экран, и включил проектор. На экране появилось изображение отеля: фахверкового здания из нескольких разновысотных флигелей и башенок, окруженного обширным парком, на берегу безмятежного озера.

«Спасибо, Роджер. Насколько мне известно, у нас есть также фотография персонала гостиницы…»

На экране возникла чопорно позирующая группа из примерно тридцати мужчин и женщин – все они более или менее благодушно улыбались. «Чудаков» эта фотография явно позабавила – послышались смешки.

«Бернард с похвалой отзывается о гостиничной кухне, об удобствах и, в целом, об очаровании окружающей местности. Не так ли, Бернард?»

«Совершенно верно! – заявил Бернард Ульман. – Руководство отеля внимательно относится к деталям и эффективно выполняет свои обязанности, а постояльцы принадлежат к самым обеспеченным кругам нью-йоркской элиты».

«Замечательно! – сказал Боб Робертсон. – Если ни у кого нет более занимательных предложений, мы проведем следующую „попойку чудаков“ в гостинице „Сапфировое озеро“. Думаю, что наш ростбиф уже готов – прожарился как раз в меру, как говорится».

«Правильно! – отозвался Роджер Уэйл. – Том, как всегда, отлично справился с вертелом».

Вола взгромоздили на стол. Раздельщик энергично взялся за работу. Дюрэй подошел к Алану Робертсону, беспокойно моргнувшему при его приближении: «Ты понимаешь, зачем устраиваются эти вечеринки? Ты с ними снюхался?»

Адан Робертсон ответил, отчетливо выделяя каждое слово: «Я ни в коем случае ни с кем не „снюхивался“, как ты изволил выразиться». Немного поколебавшись, он продолжил: «Эти так называемые „чудаки“ не будут снова вмешиваться в твою жизнь или в жизнь твоей семьи. Могу тебя в этом заверить. Боб позволил себе излишество, неправильно оценил ситуацию – я намерен поговорить с ним наедине. По сути дела, мы уже обменялись мнениями по этому поводу. В данный момент я рекомендую, в твоих же интересах, отстраниться и не беспокоиться».

Дюрэй отозвался со зловещей вежливостью: «Таким образом, ты считаешь, что я и моя семья должны служить мишенью для жестоких шуток Боба и безропотно их терпеть?»

«Ты сформулировал положение вещей в очень неприятных выражениях, но я вынужден дать положительный ответ».

«Не уверен, что могу с тобой согласиться. Мои взаимоотношения с Элизабет претерпели существенные изменения, и в этом виноват Боб».

«Позволь мне напомнить тебе старую поговорку: «Слово – серебро, молчание – золото».

Дюрэй сменил тему разговора: «Когда Уэйл показал фотографию гостиничного персонала, некоторые лица показались мне знакомыми. Но проектор выключили прежде, чем я успел как следует их разглядеть».

Алан недовольно кивнул: «Давай не будем обсуждать эту тему, Гилберт. Лучше…»

«Я по уши завяз в той каше, которую вы тут заварили, – настаивал Дюрэй. – Я хочу знать правду!»

«Ну хорошо, – глухо ответил Алан Робертсон. – Инстинкты тебя не обманывают. Руководство отеля „Сапфировое озеро“, в условиях родственных миров, приобрело незавидную репутацию. Как ты догадался, те же действующие лица были руководителями национал-социалистической партии в Германии, примерно в 1938 году. Директор отеля, разумеется – Гитлер, регистратор – Геббельс, метрдотель – Геринг, коридорные – Гиммлер и Гесс, и так далее, по порядку. Конечно, они не знают о том, что делали их родственные персонажи в других мирах. Большинство постояльцев отеля – еврейского происхождения, что придает нездоровый юмор всей ситуации».

«Тошнотворный юмор, – заметил Дюрэй. – Как насчет футбольного матча, который мы наблюдали на другой вечеринке?»

«Ты имеешь в виду победу на чемпионате Техаса в 1951 году? – Алан ухмыльнулся. – Они вполне ее заслужили. Боб перечислил для меня состав команды. Тебя он интересует?»

«В высшей степени».

Алан Робертсон вынул из кармана листок бумаги: «Кажется, здесь был список… Да, это он!» Алан передал бумажку Дюрэю:

«Левый крайний защитник: Ахилл

Правый крайний защитник: Билли Кид

Левый блокирующий защитник: Карл Великий

Правый блокирующий защитник: Ричард Львиное Сердце

Левый защитник: Геракл

Правый защитник: Самсон

Центральный защитник: Голиаф

Левый полузащитник: сэр Галахад

Правый полузащитник: Джеронимо

Центральный полузащитник: Макиавелли

Нападающий: Кучулаин»

Дюрэй вернул список: «И ты одобряешь подобные развлечения?»

«Лучше всего было бы выразиться таким образом, – с оттенком смущения ответил Алан Робертсон. – Однажды, болтая с Бобом, я заметил, что человечество можно было бы избавить от множества бедствий и катастроф, если бы самых знаменитых убийц и злодеев можно было поместить в раннем детстве в условия, способствующие конструктивному выходу их энергии. Я предположил, что, так как мы располагаем информацией, достаточной для внесения таких изменений, возможно, в этом заключается наш долг. Боб заинтересовался этой концепцией и сформировал свою группу „чудаков“, чтобы она выполняла рекомендованную мной функцию. Не могу не признаться, что Боба и его приятелей возможность поразвлечься привлекала гораздо больше, чем альтруистические цели, но на результаты это не повлияло».

«Не все перечисленные футболисты – злодеи, – возразил Дюрэй. – Сэр Галахад, Карл Великий, Самсон, Ричард Львиное Сердце…»

«Ты совершенно прав! – откликнулся Алан. – И я упрекнул за это Боба. Он оправдывался на том основании, что все эти персонажи были драчунами и забияками – возможно, за исключением сэра Галахада – что Карл Великий, например, завоевал огромную территорию без каких-либо полезных последствий, что Ахилл, национальный герой греков, был, в сущности, разбойником, организовавшим жестокое ограбление и разрушение Трои, и так далее. Вероятно, его доводы нельзя назвать достаточно убедительными или даже благовидными… Тем не менее, бегать с мячом, толкаясь на футбольном поле, лучше, чем разбивать головы на поле боя, не так ли?»

Немного помолчав, Дюрэй спросил: «Как организуются такие развлечения?»

«Точно не могу сказать. По-моему, выбранные младенцы тем или иным способом подменяются другими, сходной внешности. Полученный таким образом ребенок воспитывается в надлежащих условиях».

«Такие шутки требуют приложения немалых усилий и больших затрат времени».

«Вот именно! – заявил Алан Робертсон. – Разве можно придумать лучший способ занять сверх головы такого человека, как Боб, чтобы он не придумал что-нибудь кошмарное?»

«Можно, – сказал Дюрэй. – Заставить его бояться ответственности за свои поступки». Он нахмурился, заметив происходящее на террасе. Боб задержался у скамьи, чтобы поговорить с Элизабет. Элизабет и три девочки встали.

Дюрэй поспешил подойти к ним: «Что тут происходит?»

«Ничего особенного, – ответил Боб. – Элизабет и девочки помогут обслуживать гостей». Он взглянул в сторону разделочного стола: «А ты не поможешь раскладывать порции ростбифа?»

Рука Дюрэя двинулась сама по себе. Он врезал кулаком Бобу в нижнюю челюсть; Боб взмахнул руками и повалился на спину, под ноги азиату, который нес поднос, нагруженный деликатесами. Азиат упал на Боба, тарелки и деликатесы рассыпались по террасе. Шокированные, «чудаки» пристально, с удовольствием наблюдали за происходящим.

Боб сумел подняться на ноги, сохраняя какое-то достоинство, и помог подняться азиату. Оглянувшись на Дюрэя, он горестно покачал головой. Встретившись с ним глазами, Дюрэй заметил, что взгляд Боба на мгновение вспыхнул, как отблеск бледно-голубого пламени – но уже в следующий момент он стал таким же любезным и жизнерадостным, как всегда.

Элизабет с отчаянием тихо сказала: «Почему ты не удержался? Тебя же просили! Все было бы так просто, если бы ты набрался терпения».

«Вполне может быть, что Элизабет права», – заметил Алан Робертсон.

«Почему бы она была права? – взъярился Дюрэй. – Мы – его жертвы! Ты позволил ему распоясаться и теперь не можешь его контролировать!»

«Неправда! – решительно возразил Алан. – Я намерен жестко ограничить деятельность „чудаков“, и никто не посмеет мне противоречить».

«Ущерб уже нанесен – в той мере, в какой это касается меня, – с горечью махнул рукой Дюрэй. – Пойдем, Элизабет, вернемся домой».

«Мы не можем вернуться. Боб подменил переход».

Алан Робертсон глубоко вздохнул и принял решение. Он подошел к Бобу, стоявшему с бокалом вина в одной руке и потиравшего челюсть другой. Алан вежливо обратился к Бобу. Тот ответил не сразу. Алан повторил свои указания, на этот раз резко. Боб только пожал плечами. Алан подождал несколько секунд, после чего вернулся к Дюрэю, Элизабет и трем девочкам.

«Переход у него в квартире, в Сан-Франциско, – размеренно произнес Алан Робертсон. – Он отдаст его вам, когда закончится вечеринка. Он не желает ходить за ним сейчас».

Тем временем Боб снова привлек внимание «чудаков»: «По просьбе большинства присутствующих, мы повторим демонстрацию записи, продемонстрированной на нашей предыдущей вечеринке и подготовленной одним из самых выдающихся, изобретательных и трудолюбивых „чудаков“, Мартином Фанком. Место действия – „Красный амбар“, придорожный ресторан в двадцати километрах к западу от города Урбана, штат Иллинойс. Запись сделана в 1926 году, во время танцевального конкурса в Чарльстоне. Аккомпанируют легендарные „Росомахи“, причем вы услышите чудесное соло на корнете в исполнении Леона Бисмарка Байдербека». Боб язвительно усмехнулся, как если бы музыка такого рода была не в его вкусе: «Это было одно из самых замечательных наших достижений, и мы покажем его снова».

На экране появилась площадка танцевального зала; на ней толпились возбужденные юноши и девушки. В глубине сцены сидели «Росомахи» в смокингах; на авансцене выстроились участники конкурса – восемь молодых щеголей и восемь хорошеньких девушек в коротких юбках. Конферансье выступил вперед и обратился к толпе, пользуясь рупором: «Пары, участвующие в конкурсе, пронумерованы от первой до восьмой! Пожалуйста, не поддерживайте соревнующихся шумными возгласами. Приз – великолепный кубок и пятьдесят долларов наличными. Вручать приз будет победитель прошлогоднего конкурса, „Пьянчуга“ Хорман. Не забудьте: в первом раунде исключаются четыре пары, во втором – две, а по окончании третьего выбираются победители. А теперь вступают Бикс и „Росомахи“ – „Сенсационный регтайм“!»

Со сцены грянула музыка, пары участников конкурса стали возбужденно двигаться.

«Кто эти люди?» – спросил Дюрэй.

Алан Робертсон невыразительно ответил: «Молодые люди – местного происхождения, они не имеют особого значения. Но обрати внимание на девушек. Не сомневаюсь, что они покажутся тебе привлекательными. По меньшей мере, такого мнения придерживаются многие. Эти девушки – Елена Прекрасная из Трои, „трепетная“ Дейрдре ирландских легенд, Мария-Антуанетта, Клеопатра, Саломея, леди Годива, Нефертити и Мата Хари».

Дюрэй угрюмо хмыкнул. Музыка смолкла; вынося решения с учетом аплодисментов зрителей, после первого раунда конферансье исключил Марию-Антуанетту, Клеопатру, Дейрдре и Мату Хари, вместе с их соответствующими партнерами. «Росомахи» заиграли твист «Беспокойные ножки». Четыре оставшиеся пары танцевали живо, энергично, с огоньком – но после второго раунда «вылетели» Елена Прекрасная и Нефертити. «Росомахи» врезали «Тигровый регтайм». Саломея и леди Годива, вместе с партнерами, демонстрировали потрясающую подвижность. Тщательно оценив громкость аплодисментов, конферансье объявил победителями леди Годиву и ее напарника. На экране появились, крупным планом, два счастливых лица – испытывая избыток торжества и радости, танцор и танцовщица обнялись и поцеловались. Экран погас – после шумного оживления площадки в «Красном амбаре» «чудаки» на террасе над потемневшим берегом Дона казались блеклыми и вялыми.

Дюрэй взглянул вокруг в поисках Элизабет; она пропала. Но он тут же заметил, что она, вместе с другими тремя молодыми женщинами, обслуживала пирующих, наливая им вино из скифских кувшинов.

За спиной Дюрэя послышался спокойный голос: «На них приятно посмотреть, не правда ли?» Дюрэй обернулся. За ним стоял Боб; его рот кривился беззаботной полуулыбкой, но глаза блестели бледно-голубым огнем.

Дюрэй отвернулся. Алан Робертсон сказал: «Возникшую ситуацию никак нельзя назвать приятной, Боб. В самом деле она весьма и весьма непривлекательна».

«Возможно, в дальнейшем „чудаки“, когда у меня перестанет болеть челюсть, смогут придать нашему собранию больше очарования… Прошу меня извинить, я хотел бы оживить собрание». Выступив вперед, Боб объявил: «В завершение мы покажем своего рода коллаж любопытных эпизодов, импровизаций, сцен и мимолетных впечатлений – каждый из этих забавных номеров по-своему поучителен. Роджер, будь так добр, включи проектор».

Роджер Уэйл колебался; он покосился на Алана Робертсона.

«Шестьдесят вторая запись, Роджер», – спокойно напомнил Боб. Роджер Уэйл на какую-то долю секунды замер, но тут же пожал плечами и подошел к проектору.

«Это новый материал, – пояснял Боб. – Поэтому я позволю себе сопроводить его комментариями. Сперва мы взглянем на эпизод из жизни Рихарда Вагнера, весьма самоуверенного и, время от времени, раздражительного композитора. Запись сделана в 1843 году в Дрездене. Летним вечером Вагнер отправился в театр, чтобы послушать новую оперу неизвестного автора под названием „Der Sängerkrieg“, то есть „Состязание певцов“. Он выходит из кареты перед входом в театр; он заходит в фойе; он занимает место в ложе. Обратите внимание, с каким достоинством он держится, каким властным взором он окинул зал и сцену! Начинается увертюра – послушайте!» Из громкоговорителя зазвучала музыка. «Обратите внимание: как ошеломлен Вагнер! Что его так удивило? Он слушает увертюру так, словно никогда ее не слышал. И он в самом деле никогда ее не слышал – только вчера он набросал первые такты этой оперы, которую собирался назвать „Тангейзером“; но сегодня, самым невероятным образом, он слышит эту оперу в окончательном варианте. Сегодня Вагнер вернется домой медленно, пешком, и, вероятно, будучи в расстройстве чувств, даст пинка своей собаке Шмутци… А теперь – другой эпизод. Запись сделана в 1880 году в Санкт-Петербурге, в конюшнях Зимнего Дворца. Украшенная слоновой костью золоченая карета выезжает, чтобы отвезти царя и царицу на прием в британское посольство. Обратите внимание на кучеров – строгих, одетых в роскошные ливреи, сосредоточенно выполняющих обязанности. Борода Маркса аккуратно подстрижена; бородка Ленина не так торчит, как на известных фотографиях. Выходит конюх, провожающий карету. У него в глазах знакомая доброжелательная искорка – большой хитрец, этот Сталин!» Экран еще раз погас и снова засветился; теперь на нем появилась городская улица, окаймленная по обеим сторонам автомобильными выставками-продажами и стоянками продавцов бывших в употреблении автомобилей. «Это один из проектов Шона Хендерсона. Четыре стоянки для подержанных автомобилей обслуживают люди, в других обстоятельствах проявившие таланты основателей наиболее популярных вероисповеданий – пророки и тому подобные деятели. Например, этот человек с проницательным, бдительным лицом, стоящий перед вывеской „Высококачественные легковые автомобили“ – Мохаммед. Шон проводит тщательные исследования, и на следующей вечеринке представит подробный отчет о своих беседах и сделках с этими четырьмя знаменитостями».

Алан Робертсон выступил вперед – не слишком уверенно – и прокашлялся: «Не хотел бы портить удовольствие присутствующим, но боюсь, что у меня нет другого выхода. Никаких дальнейших „попоек чудаков“ не будет. Вы забыли о наших первоначальных целях, причем невозможно не заметить, что многие эксперименты отличаются бесполезным легкомыслием и даже жестокостью. Вас может удивить такое внезапное решение с моей стороны, но я размышлял над этим вопросом уже несколько дней. „Чудаки“ стали развиваться в очень нездоровом направлении. Вполне можно представить себе, что ваша деятельность через некоторое время превратится в нечто вроде уродливого нового порока – что, конечно же, никоим образом не согласуется с нашим первоначальным идеалом. Уверен, что любой разумный человек, если он хотя бы ненадолго задумается, согласится с тем, что настало время остановиться. На следующей неделе вы можете вернуть мне полученные вами переходы – кроме тех, которые ведут в миры, где вы постоянно проживаете».

«Чудаки» вполголоса бормотали. Некоторые бросали ненавидящие взгляды на Алана Робертсона, другие невозмутимо брали со стола больше хлеба и мяса. Боб подошел туда, где сидели Алан и Дюрэй, и произнес без каких-либо признаков раздражения или волнения: «Должен сказать, Алан, что твои увещевания отличались деликатностью удара молнии. Я даже представил себе Иегову, поражающего падших ангелов примерно в том же духе».

Алан улыбнулся: «Чепуха, Боб, не надо преувеличивать. Никакого сходства с богом-громовержцем я в себе не вижу. Иегова поражал отступников во гневе; я накладываю ограничения, проявляя добрую волю, с тем, чтобы мы снова могли сосредоточить усилия на достижении конструктивных целей».

Боб откинул голову назад и рассмеялся: «Но „чудаки“ отвыкли от работы. Мы хотим только развлекаться. И, в конце концов, что тебя настолько возмущает в наших невинных удовольствиях?»

«Ваша деятельность развивается в опасном направлении, – Алан говорил тоном, взывающим к разуму. – В том, что вы делаете, появился неприятный привкус, но все это происходит настолько постепенно, что для вас самих это, наверное, еще незаметно. Ну, например – зачем причинять страдания бедняге Вагнеру? Несомненно, имеет место безответственная жестокость – и все это только для того, чтобы позабавиться в течение нескольких минут? И, раз уж мы затронули эту тему, меня совершенно не устраивает то, как ты обошелся с Гилбертом и Элизабет. Ты причинил им обоим чрезвычайные неудобства, а в случае Элизабет – настоящие мучения. Гилберт в каком-то смысле отплатил тебе той же монетой, так что вы с ним почти в расчете».

«Гилберт слишком легко поддается минутным порывам, – сказал Боб. – Он всегда был и остался своевольным и самовлюбленным ослом».

Алан поднял руку: «Давай не будем запутываться в этой паутине, Боб. Рекомендую тебе придержать язык».

«Как тебе угодно – хотя в том, что касается практической реабилитации, этот вопрос имеет существенное значение. Мы можем убедительно обосновать полезность деятельности „чудаков“».

Дюрэй тихо спросил: «Что именно ты имеешь в виду, Боб?»

Алан Робертсон хотел было повелительно вмешаться, но Дюрэй настаивал: «Пусть говорит все, что хочет сказать – и положим всему этому конец. Так или иначе, он намерен объясниться начистоту».

На несколько секунд наступило молчание. Боб смотрел на террасу – три азиата перекладывали остатки воловьего мяса на тележку.

«Так что же? – мягко спросил Алан Робертсон. – Ты принял решение?»

Боб развел руками, изображая замешательство: «Я тебя не понимаю! Я хотел всего лишь оправдать себя и „чудаков“. Думаю, что мне это безусловно удалось. Сегодня мы позволили Торквемаде поджарить мертвого вола, а не живого еретика. Маркиз де Сад удовлетворил свои темные инстинкты, поливая шипящую от жара плоть жиром, истекающим из той же плоти. Неужели вы не обратили внимание на то, с каким удовольствием Иван Грозный разделывал тушу? Нерон – поистине одаренный человек! – играл для нас на скрипке. Аттила, Чингисхан и Мао Цзэдун эффективно обслуживали гостей. Мессалина, Лукреция Борджиа и очаровательная жена Гилберта, Элизабет, наливали вино. Только Гилберт не сумел продемонстрировать свою реабилитацию, но по меньшей мере представил нашим взорам трогательную и памятную сцену: Жиль де Рэ – Синяя Борода, и Элизабет Батори – Кровавая Леди, в сопровождении трех дочерей-девственниц! Этого более чем достаточно. В каждом отдельном случае мы доказали, что реабилитация – не пустое слово».

«Не в каждом случае, – сказал Алан Робертсон. – В частности, не в твоем случае».

Боб вопросительно поднял брови: «Не понял».

«Так же, как Гилберт, ты никогда не подозревал о своем происхождении. Теперь я объясню тебе это происхождение, чтобы ты мог лучше разобраться в своем характере и попытаться сдерживать тенденции, сделавшие родственного тебе персонажа воплощением жестокости, воровства и предательства».

Боб рассмеялся – смехом, хрупким, как тонкий лед: «Должен признаться, ты возбудил во мне пристальный интерес».

«Я украл тебя в лесу, в полутора тысячах километров от того места, где мы находимся, когда я прослеживал филогенез нордических богов. Тебя звали Локи. По причинам, которые теперь не имеют никакого значения, я принес тебя с собой в Сан-Франциско, где ты и вырос».

«Значит, я – Локи».

«Нет. Ты – Боб Робертсон, так же как этот человек – Гилберт Дюрэй, так же, как его жена – Элизабет Дюрэй. Локи, Жиль де Рэ, Элизабет Батори – имена, присвоенные человеческому материалу, возможности которого были не реализованы, а извращены. Исторические свидетельства указывают на то, что Жиль де Рэ страдал от опухоли мозга; знаменитые пороки развились у него после многолетней доблестной службы. Случай принцессы Элизабет Батори не столь очевиден, но ее биографы подозревают церебральные расстройства, вызванные сифилисом».

«И от какой ужасной болезни страдал бедняга Локи?» – с преувеличенным пафосом спросил Боб.

«Судя по всему, Локи не страдал ни от чего, кроме старомодной наследственной склонности к подлости и низости».

Боб, казалось, обеспокоился: «Так что я неизбежно отличаюсь такими качествами?»

«Ты не обязательно идентичен родственному прототипу. Тем не менее, я рекомендую тебе внимательно следить за своими побуждениями. С этих пор – в той мере, в какой это касается меня – можешь считать, что ты находишься на свободе условно, пока наблюдение на протяжении испытательного срока не покажет, что ты сможешь владеть собой в дальнейшем».

«Воля твоя, – Боб наклонился над плечом Алана. – Прошу меня извинить: ты испортил мою вечеринку, гости расходятся. Я хотел бы перекинуться парой слов с Роджером».

Дюрэй встал, чтобы преградить ему путь, но Боб оттолкнул его плечом и размашистыми шагами направился к своему приятелю по террасе. Дюрэй с мрачным подозрением провожал его глазами.

Элизабет скорбно произнесла: «Надеюсь, теперь мы положили всему этому конец?»

Дюрэй прорычал: «Тебе не следовало прислушиваться к его словам».

«Я не слушала. Я прочла об этом в одной из книг, которые мне принес Боб. Я увидела в книге твой портрет. Я не могла…»

Алан Робертсон вмешался: «Не нападай на бедную Элизабет. На мой взгляд, она вела себя разумно и храбро. Она сделала все, что могла».

Боб вернулся. «Я обо всем позаботился, – весело сообщил он. – За исключением одной или двух деталей».

«Прежде всего ты должен вернуть присвоенный переход. Гилберту и Элизабет, не говоря уже об их детях, давно пора вернуться домой».

«Они могут остаться здесь, с тобой, – сказал Боб. – Скорее всего, это будет наилучшим решением проблемы».

«Я не собираюсь здесь оставаться, – тихо, с удивлением возразил Алан. – Мы уже уходим».

«Тебе придется изменить свои планы, – возразил Боб. – Мне надоели, наконец, твои бесконечные упреки. Роджер испытывает сожаления по поводу того, что ему придется покинуть привычный мир, но он согласен с тем, что настало время для окончательного решения возникшего вопроса».

Алан Робертсон недовольно нахмурился: «Это исключительно безвкусная шутка, Боб».

Из усадьбы вышел Роджер Уэйл; выражение его лица нельзя было назвать приветливым: «Все переходы закрыты. Остался только основной».

Алан обратился к Гилберту: «Думаю, что нам пора оставить Боба и Роджера заниматься своими чудачествами. Когда он придет в чувство, мы получим доступ к твоему Домашнему миру. А пока что пойдем. Элизабет! Девочки!»

«Алан! – ласково сказал Боб. – Ты останешься здесь. Навсегда. Аппаратом буду управлять я».

Алан Робертсон слегка удивился: «Каким образом ты собираешься меня удержать? Насильно?»

«Ты можешь остаться здесь, живой или мертвый. Выбирай».

«Значит, у тебя есть оружие?»

«Разумеется, – Боб продемонстрировал пистолет. – Кроме того, у меня есть помощники. Ни у кого из них не наблюдаются ни опухоль мозга, ни сифилис – они просто-напросто прирожденные злодеи».

Роджер смущенно произнес: «Пора с этим покончить».

В голосе Алана Робертсона прозвучала наконец резкая нотка: «Вы серьезно намерены оставить меня в скифских степях, без каких-либо средств к существованию?»

«Да, ты в безвыходном положении, Алан».

«Боюсь, мне придется наказать тебя, Боб – и тебя тоже, Роджер».

Боб радостно рассмеялся: «Ты сам страдаешь от заболевания мозга, Алан – оно называется „манией величия“. У тебя нет никакой возможности кого-либо наказывать».

«Я все еще контролирую аппарат, Боб».

«Здесь нет твоего аппарата. Так что…»

Продолжая хмуриться, Алан Робертсон оглядывался по сторонам с таким видом, словно чего-то ожидал: «Посмотрим! Скорее всего, я воспользуюсь основным переходом, а Гилберт и его отряд появятся из-за угла усадьбы. Да, вот они!»

По тропинке, ведущей к усадьбе от основного перехода, бодро шагали два Алана Робертсона в сопровождении шести людей, вооруженных ружьями и газовыми гранатами. В тот же момент из-за усадьбы появились два Гилберта Дюрэя и еще шесть человек, вооруженных сходным образом.

Боб поразился: «Кто эти люди?»

«Родственные двойники, – улыбаясь, пояснил Алан. – Я же говорил: я контролирую аппарат – так же, как все мои двойники из других миров. Как только мы с Гилбертом вернемся на нашу Землю, нам нужно будет сделать то же самое и помочь твоим заложникам в других мирах, родственных этому… Роджер, будь так добр, позови своих служителей. Мы заберем их на Землю. А вы с Бобом останетесь здесь».

Уэйл икнул от ужаса: «Навсегда?»

«Вы не заслуживаете ничего лучшего, – сказал Алан Робертсон. – Боб, по сути дела, заслуживает худшего». Он повернулся к другим Аланам Робертсонам: «Как насчет перехода в мир Гилберта?»

Оба ответили в унисон: «Он в квартире Боба в Сан-Франциско, в коробке на каминной полке».

«Прекрасно! – заключил Алан. – Теперь нам пора идти. Прощай, Боб! Прощай, Роджер! Жаль, что наше сотрудничество завершилось столь неудовлетворительным образом».

«Подождите! – закричал Роджер. – Возьмите меня с собой!»

«Прощай! – повторил Алан Робертсон. – Пойдем, Элизабет. Девочки! Марш вперед!»

XIII

Элизабет и дети вернулись в Домашний мир. Алан Робертсон и Дюрэй сидели в баре на балконе, неподалеку от аппарата. «Прежде всего, – говорил Алан Робертсон, – мы обязаны выполнить свой долг. Разумеется, существует бесконечное число „попоек чудаков“ во всевозможных Экшайянах, а также бесконечное число Аланов и Гилбертов. Так как мы посетили одну „попойку“, мы тем самым, в соответствии с теорией вероятности, пропустили некоторое количество чрезвычайных ситуаций, требующих вмешательства. Общее число возможных сочетаний, допуская бесконечное число Аланов и Гилбертов, с учетом случайности выбора одного из бесчисленных Экшайянов, приближается к бесконечности в бесконечной степени. Я не подсчитывал, какой процент этого числа относится к тем Экшайянам, где чрезвычайная ситуация не возникала. Даже если мы будем посещать различные Экшайяны только до тех пор, пока наши усилия не приведут к спасению как минимум одной пары Гилберта-Алана, вполне может быть, что нам придется заглянуть в пятьдесят или сто миров, и даже этого может оказаться недостаточно. Или же мы можем спасти наших двойников с первого раза. Самый разумный план, на мой взгляд, заключается в том, чтобы ограничиться двадцатью Экшайянами. Если в каждом из них Алан и Гилберт поступят так же, как мы, вероятность того, что какая-либо конкретная пара Алана-Гилберта останется взаперти в отрезанном от других миров Экшайяне, будет равна отношению единицы к произведению двадцати, девятнадцати, восемнадцати, семнадцати… и так далее. И даже в этом случае я поручу оператору проверить еще пять или десять тысяч миров, чтобы нам представился такой единственный шанс…»

Примечания

1

Земвлад: принятое в те времена почтительное обращение, сокращение выражения «землевладелец».

2

Кив: инструмент, состоящий из пяти клавиатур, по четырнадцать полосок из упругого металла в каждой; на нем играют, перебирая пальцами по полоскам, закручивая и подергивая их.

3

Стимик: три устроенные наподобие флейт трубки, оснащенные поршнями. Большой и указательный пальцы сжимают мешочек, пропускающий воздух через мундштуки; другие три пальца манипулируют ползунком. Стимик – самый подходящий инструмент для выражения холодности, безучастности или даже порицания.

4

Кродач: небольшой квадратный резонатор с натянутыми на него струнами из жил, покрытых канифолью. Исполнитель проводит по струнам плотно прижатым ногтем или пощипывает их кончиками пальцев, производя разнообразные вежливо приглушенные звуки. Кродач применяется также как средство вежливого оскорбления.

5

Скаранья: миниатюрная волынка, мех которой сжимается между большим пальцем и ладонью, а остальные четыре пальца закрывают и открывают те или иные клапаны четырех трубок.

6

Гомапард: один из немногих электрических инструментов, используемых на Сирене. Осциллятор генерирует звук, по тембру напоминающий гобой; звук этот модулируется, приглушается, вибрирует, повышается или понижается посредством нажатия четырех клавиш.

7

Двойной камантиль: инструмент, похожий на гангу – с той разницей, что на камантиле звуки производятся посредством вращения и наклона диска из наканифоленной кожи, прижатого к одной или нескольким из сорока шести струн.

8

В своей книге «Планета Салвена» доктор Дрю замечает: «Цвет есть цвет и форма есть форма; на первый взгляд, неправильно было бы говорить о „человеческих формах“ и о „человеческих цветах“ в сравнении с формами и цветами „шершней“. Тем не менее, каким-то образом, благодаря каким-то свойствам такое различие существует. Называйте меня мистиком, если хотите…».

9

Утилис: мир, родственный Земле в период палеоцена, где, по указу Алана Робертсона, находились теперь все промышленные предприятия, учреждения, склады, резервуары, хранилища и коммерческие конторы прежней Земли. Наименование «Утилис», как замечали многие, точно соответствовало педантичному, идеалистическому и в какой-то степени капризному характеру личности Алана Робертсона.

10

Алан Робертсон предложил еще один специализированный мир под наименованием «Академ», где дети из всех населенных миров могли бы получать образование в различных педагогических учреждениях. К его удивлению и огорчению, родители встретили это предложение бурей негодования. Его проект называли механистическим, непропорциональным, обезличивающим, отвратительным. Где еще должны были учиться дети, как не на древней Земле? Земля была источником всех традиций – пусть Земля станет «Академом»! В этом вопросе родители проявили такое упорство, что Алану Робертсону осталось только согласиться с их выбором.

Content

Лунная Моль и другие рассказы
Джек Вэнс

Новый Первоизбранник

Возвращение людей

Убежище Уллворда

Работа Додкина

Лунная Моль

Зеленая магия

Альфредов ковчег

Планета Салвена ИСКЛЮЧЕНИЕ НЕИЗВЕСТНЫХ ВЕЛИЧИН

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Попойка чудаков

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

Примечания