Повелители драконов. Последняя цитадель. Чудотворцы

Джек Вэнс

Переводчик Александр Фет

Дизайнер обложки Yvonne Less

© Джек Вэнс, 2019

© Александр Фет, перевод, 2019

© Yvonne Less, дизайн обложки, 2019

ISBN 978-5-0050-3971-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПОВЕЛИТЕЛИ ДРАКОНОВ

I

Апартаменты Джоаза Банбека, вырубленные в недрах известнякового утеса, состояли из пяти основных анфилад на пяти различных уровнях. Наверху находились реликварий и совещательная палата: первый – мрачноватое величественное помещение, где хранились различные архивы, трофеи и сувениры Банбеков, вторая – длинный узкий зал с темной обшивкой стен выше пояса, под белым оштукатуренным сводчатым потолком. Палата тянулась вдоль всего фронтона утеса – с одного ее торца балкон был обращен к долине Банбеков, с другого – к Теснине Кергана.

Ниже были устроены частные покои Джоаза Банбека: гостиная и спальня; еще ниже – кабинет, а в самом низу – мастерская, куда мог заходить только сам Джоаз.

Пройти в апартаменты можно было через кабинет – просторную Г-образную комнату со сложным рельефом крестового свода и подвешенными под ним четырьмя люстрами, усыпанными гранатовыми кристаллами. Сейчас люстры не горели; кабинет тускло озарялся лишь водянисто-серым светом, проникавшим сквозь четыре оконные панели лощеного стекла, отражавшие на манер камеры-обскуры виды на долину Банбеков. Стены выложили одеревеневшим тростником; на полу лежал ковер с каштановыми, бурыми и черными узорами из углов, квадратов и кругов.

Посреди кабинета стоял голый человек; единственным покровом – не считая золотого ошейника – ему служили длинные тонкие коричневые волосы, спускавшиеся на спину. У него были угловатые, даже заостренные черты лица и тощее тело; судя по всему, он к чему-то прислушивался – а может быть, просто сосредоточенно размышлял. Время от времени он поглядывал на желтый мраморный глобус, стоявший на полке напротив; при этом губы его шевелились, будто он старался запомнить какую-то фразу или последовательность идей.

В дальнем конце кабинета приоткрылась массивная дверь. Заглянуло шаловливое, румяное лицо молодой женщины. Увидев обнаженного мужчину, она беззвучно ахнула, прикрыв ладонями рот. Голый человек обернулся, но дверь уже закрылась.

Несколько секунд он стоял, нахмурившись и глубоко задумавшись, затем подошел к стене с внутренней стороны Г-образного кабинета. Потянув на себя секцию стеллажа, он прошел в открывшийся проем. Стеллаж с глухим стуком закрылся у него за спиной. Спустившись по винтовой лестнице, он оказался в комнате с неровными, вырубленными в скале стенами – в частной мастерской Джоаза Банбека. На верстаке лежали инструменты, металлические детали, батарея электродвижущих элементов, компоненты электрических схем – то, что вызывало в данный момент любопытство Джоаза Банбека.

Голый человек взглянул на верстак, приподнял одно из устройств, рассмотрел его с выражением, напоминавшим легкое презрение – хотя глаза у него были при этом ясные, удивленные, как у ребенка.

Из кабинета в мастерскую донеслись приглушенные голоса. Голый человек поднял голову, прислушался, затем пригнулся, залез под верстак, поднял каменный блок и соскользнул в темную пустоту. Установив камень на прежнем месте, он поднял светящуюся стеклянную палочку и направился вниз по узкому туннелю, вскоре соединившемуся с естественной пещерой. Трубки, выступавшие из стен через неравные промежутки, испускали бледный свет, едва достаточный, чтобы разглядеть что-нибудь в сумраке. Голый человек быстро побежал трусцой – шелковистые длинные волосы нимбом развевались у него за спиной.

Тем временем менестрельша Фейда и пожилой сенешаль ругались в кабинете. «Правда, я его видела! – настаивала Фейда. – Своими глазами! Святошу – он стоял вот здесь, вот так – говорю тебе!» Она раздраженно схватила старика за локоть: «Думаешь, я спятила? Или что у меня истерика?»

Сенешаль Райф пожал плечами, не желая брать на себя ответственность за какой-либо вывод: «Теперь его не видно». Он поднялся по лестнице, заглянул в спальный покой: «Пусто. Двери наверху закрыты на засов, – он недовольно уставился на Фейду. – А я сидел на посту у входа».

«Ты спал у входа. Храпел – даже когда я проходила мимо!»

«Ошибаешься. Я просто прокашлялся».

«С закрытыми глазами, откинув голову на спинку кресла?»

Райф снова пожал плечами: «Спал я или не спал, какая разница? Допустим, это существо сюда проникло – как оно ушло? После того, как ты меня позвала, я не спал – с этим ты не станешь спорить?»

«Тогда будь настороже, а я пойду найду Джоаза Банбека!» Фейда бегом спустилась по проходу, выходившему на Птичий Променад – лоджию, украшенную инкрустированными в мраморе фантастическими птицами из лазурита, золота, киновари, малахита и лучистого колчедана. По арочной галерее, окаймленной витыми колонками из зеленого и серого нефрита, она выбежала в Теснину Кергана, на главную дорогу Вотчины Банбеков. Достигнув портала, она окликнула пару подростков, работавших в поле: «Сбегайте в питомник, найдите Джоаза Банбека! Скорее приведите его, мне нужно срочно с ним поговорить».

Мальчишки побежали к низкому цилиндрическому сооружению из черного кирпича в полутора километрах на севере.

Фейда ждала. Скина – местное солнце – поднималась к зениту, дул теплый ветерок; от полей, поросших викой, бельгардом и сфарганом, исходил приятный аромат. Теперь менестрельша уже сомневалась – не только в важности, но даже в реальности того, что видела. «Нет! – она яростно сжала кулаки. – Я его видела! Видела!»

Справа и слева громоздились высокие белые утесы, сходившиеся к Пределу Банбеков; дальше поперек темноватого неба, усеянного перистыми облаками, виднелись нагромождения скал и горные хребты. В небе пылало маленькое слепящее зернышко Скины.

Фейда вздохнула, наполовину уверенная в том, что ее обмануло зрение. Ей пришлось снова решительно заверить себя в невозможности такой галлюцинации. Никогда в жизни она не видела святошу! Почему бы она вообразила его сегодня?

Добежав до питомника, мальчишки скрылись в пыли тренировочных загонов. Там перемигивались отблески чешуи – повелители драконов и оружейники в черных кожаных доспехах занимались своими делами.

Вскоре появился Джоаз Банбек. Оседлав высокого тонконогого Паука, он заставил его скакать галопом; Паук с топотом понесся по тропе к Вотчине Банбеков, вскидывая голову в такт частым прыжкам.

Тем временем нерешительность Фейды возрастала. Что, если Джоаз раздраженно отмахнется от ее рассказа, уставится на нее как на сумасшедшую? Она тревожно наблюдала за его приближением. Фейда поселилась в долине Банбеков всего лишь месяц тому назад и еще не могла быть полностью уверена в своем статусе. Перцепторы прилежно готовили ее в маленькой бесплодной долине на юге, где она родилась, но расхождение между тем, чему ее учили, и практической действительностью иногда приводило ее в замешательство. Она знала, что все мужчины подчинялись одним и тем же немногочисленным правилам поведения; Джоаз Банбек, однако, не признавал таких ограничений и, с точки зрения Фейды, был совершенно непредсказуем.

Фейда понимала, что Джоаз – еще сравнительно молодой человек, хотя по внешности трудно было судить о его возрасте. У него было бледное суровое лицо с серыми глазами, блестящими, как хрусталь, и широким тонким ртом, казалось бы способным к подвижности, но редко кривившимся, обычно образуя ровную прямую линию. Джоаз двигался неторопливо, говорил бесстрастно и не претендовал на мастерское владение саблей или пистолетом. Возникало впечатление, что он изо всех сил старался не демонстрировать никаких качеств, которые вызывали бы восхищение или привязанность подданных. Тем не менее, он мог рассчитывать и на то, и на другое.

Сначала он казался Фейде холодным, но в последнее время она изменила свое мнение. Она решила, что Джоаз скучал и чувствовал себя одиноким; его спокойные шутки временами казались мрачноватыми. Но он обращался с ней любезно, и Фейда, искушавшая Джоаза множеством кокетливых ужимок, не так уж редко замечала в нем признаки желаемой реакции – по меньшей мере ей хотелось так думать.

Джоаз Банбек спрыгнул с Паука и приказал тому возвращаться в загон. Фейда робко приблизилась – Джоаз вопросительно взглянул на нее: «В связи с чем потребовался срочный вызов? Ты вспомнила, где находится девятнадцатая точка?»

Фейда смущенно покраснела. Она наивно рассказала Джоазу о мучительных строгостях ее обучения, и теперь Джоаз сослался на классификационный пункт, выпавший у нее из памяти.

Снова взволнованная, Фейда торопливо выпалила: «Я открыла дверь в твой кабинет – потихоньку, осторожно. И что я вижу? Святошу – голого, волосатого! Я закрыла дверь и побежала за Райфом. А когда мы вернулись, в кабинете никого не было!»

Джоаз слегка нахмурился, бросил взгляд на долину: «Странно!» Через пару секунд он спросил: «Ты уверена, что святоша тебя не заметил?»

«Нет. Кажется, не заметил. Но когда я вернулась со старым болваном Райфом, он пропал! Правда ли, что святоши – кудесники?»

«На этот счет ничего не могу сказать», – ответил Джоаз.

Они вернулись по Теснине Кергана, прошли по каменным туннелям и коридорам и наконец оказались в прихожей.

Райф снова дремал за столом. Джоаз подал Фейде знак держаться подальше, тихо подкрался к двери в кабинет и распахнул ее. Ноздри его расширились, он быстро взглянул по сторонам. В комнате никого не было.

Джоаз поднялся по лестнице, осмотрел спальный покой, вернулся в кабинет. Если тут обошлось, действительно, без волшебства, святоше был известен потайной ход. Учитывая это соображение, Джоаз потянул на себя секцию стеллажа, спустился в мастерскую и принюхался, пытаясь уловить в воздухе сладковато-кислый запашок, характерный для святош. Ему показалось, что он почуял привкус этого запаха. Может быть.

Джоаз проинспектировал мастерскую пядь за пядью, разглядывая ее со всех возможных точек зрения. Наконец он обнаружил в стене под верстаком едва заметную трещину – контур продолговатого каменного блока.

Джоаз кивнул с угрюмым удовлетворением. Выпрямившись, он вернулся в кабинет и рассмотрел полки: что могло заинтересовать святошу? Книги, папки, брошюры? Разве святоши умели читать? «При следующей встрече со святошей нужно будет об этом спросить, – сказал себе Джоаз. – По меньшей мере он скажет правду». Поразмышляв, однако, Джоаз понял, что такой вопрос показался бы смехотворным – несмотря на привычку ходить голышом, святоши вовсе не были дикарями. Именно они предоставили ему четыре визионные панели – а для их изготовления требовались нешуточные навыки технического проектирования.

Джоаз не забыл рассмотреть пожелтевший мраморный глобус – его самый драгоценный экспонат, изображавший континенты мифического Эдема. Судя по всему, глобус никто не трогал. На другой полке красовались модели драконов Банбеков: ржаво-красного Термаганта, Длиннорогого Убийцы и его кузена Длинноногого Убийцы, Синюшного Ужаса, Дьявола – приземистого, невероятно мощного, с наконечником хвоста, вооруженным шаром со стальными колючками, грузного Джаггера с полированной черепной шапочкой, белой, как яйцо. Чуть поодаль стояла модель прародителя всей группы – жемчужно-бледного прямоходящего двуногого существа с парой брахов – многофункциональных многосуставчатых конечностей посреди туловища, почти на уровне шеи. Модели отличались исключительным вниманием к деталям – но почему бы они возбудили любопытство у святоши? Для этого не было никаких причин: драконов можно было ежедневно, беспрепятственно наблюдать в натуре.

Как насчет мастерской, однако? Джоаз погладил длинный бледный подбородок. У него не было ни малейших иллюзий по поводу ценности своих технических достижений. Забавы скучающего любителя, не более того. Джоаз отверг подобное допущение. Скорее всего, святоша пришел, не руководствуясь определенной целью – возможно, это был регулярный визит. Возможно, святоши постоянно наблюдали за происходящим в апартаментах. Зачем?

В дверь громко постучали: так непочтительно мог колотить кулаком только старый Райф. Джоаз открыл ему.

«Джоаз Банбек! Извещение от Эрвиса Карколо из Счастливой долины. Он желает совещаться с тобой и ждет твоего ответа на Пределе Банбеков».

«Хорошо, – сказал Джоаз. – Я посовещаюсь с Эрвисом Карколо».

«Здесь? Или на Пределе?»

«На Пределе – через полчаса».

II

В пятнадцати километрах от долины Банбеков, за выветренной суматохой скалистых гребней, утесов, каменных пиков, пугающе глубоких расщелин, безжизненных пустошей и россыпей скатившихся с высот валунов открывалась Счастливая долина. Шириной не уступая долине Банбеков, она не достигала и половины ее длины или глубины – слой нанесенной ветрами почвы здесь был в два раза тоньше и, соответственно, уступал плодородием земле Банбеков.

Верховным советником Счастливой долины был Эрвис Карколо – плотный коротконогий субъект с неистовым выражением лица, большим сладострастным ртом и склонностью то предаваться веселью, то впадать в гнев. В отличие от Джоаза Банбека, Эрвису больше всего нравилось проводить время в загонах драконов, где он с одинаковой горячностью критиковал, поносил и оскорблял повелителей драконов, грумов и драконов как таковых.

Будучи человеком энергичным, Эрвис Карколо намеревался восстановить первенство Счастливой долины, завоеванное некогда его предками в двенадцатом поколении. В те суровые времена, когда еще не вывели драконов, люди сами воевали друг с другом, а обитатели Счастливой долины отличались особой дерзостью, ловкостью и безжалостностью. Долина Банбеков, Большая Северная Расселина, Заворотный Тупик, долина Садро, Фосфорная Ложбина – все признавали превосходство Счастливой долины.

А потом из космоса спустился корабль протопластов – или грефов, как их тогда называли. Команда звездолета истребила или захватила в плен все население Заворотного Тупика и попыталась сделать то же самое в Большой Северной Расселине, но преуспела лишь отчасти. Остальные селения протопласты бомбардировали взрывчатым градом.

Когда выжившие беглецы прибрели обратно в опустошенные жилища, о преобладании Счастливой долины не могло быть речи. Поколением позже, в эпоху Сырого Чугуна, даже память о таком первенстве стерлась. В решающей битве Джосс Карколо был захвачен в плен Керганом Банбеком и принужден оскопить себя собственным ножом.

Мирная жизнь продолжалась только пять лет – протопласты вернулись. Расправившись с населением долины Садро, команда огромного черного звездолета приземлилась в долине Банбеков, но ее обитатели, вовремя предупрежденные, бежали в горы. Вечером двадцать три протопласта выступили в поход со своими безукоризненно выдрессированными бойцами – впереди шли взводы тяжеловооруженной пехоты, за ними отряд артиллеристов, почти неотличимых от людей Аэрлита, и отряд лазутчиков: эти уже ничем не походили на людей.

Над долиной разразилась предзакатная грозовая буря, что не позволило дронам протопластов производить бомбардировку, но зато позволило Кергану Банбеку совершить изумительный подвиг, благодаря которому его имя стало легендарным на Аэрлите. Вместо того, чтобы присоединиться к испуганным до смерти беглецам, улепетывавшим к Поднебесной Толчее, он собрал шестьдесят бойцов, пристыдив их насмешками и оскорблениями.

Это было самоубийственное предприятие, вполне соответствовавшее обстоятельствам.

Выпрыгнув из засады, они изрубили в куски взвод пехотинцев, обратили в бегство других и захватили двадцать трех протопластов прежде, чем те успели опомниться. Артиллеристы оцепенели, нерешительно переминаясь с ноги на ногу и не понимая, чтó они могли бы предпринять – они опасались уничтожить хозяев. Пехота перегруппировалась и тупо двинулась в атаку, но остановилась, когда Керган Банбек исполнил пантомиму, безошибочно пояснившую пехотинцам, что протопласты умрут прежде, чем погибнет кто-нибудь из людей. Пехота отступила, а Керган Банбек и его бойцы, вместе с двадцатью тремя протопластами, скрылись в темноте.

Кончилась долгая аэрлитская ночь; с востока налетела рассветная гроза, пронеслась над головой и величественно удалилась на запад. Скина взошла в буйном, ослепительном зареве. Трое спустились из звездолета протопластов: артиллерист и два лазутчика. Они взобрались на утесы Предела Банбеков, а над ними порхал маленький дрон протопластов – не более чем площадка, нырявшая и метавшаяся на ветру, как плохо сбалансированный воздушный змей. Артиллерист и лазутчики карабкались в направлении Поднебесной Толчеи – района хаотичной неразберихи света и теней, расщепленных скал, обрушившихся утесов, валунов, взгромоздившихся на валуны. Там, как правило, прятались беженцы.

Остановившись на краю Толчеи, артиллерист позвал Кергана Банбека, предлагая переговоры.

Керган Банбек вышел навстречу – и началось самое странное собеседование из всех, когда-либо состоявшихся на Аэрлите. Артиллерист с трудом говорил по-человечески: его губы, язык и гортань больше были приспособлены к произношению слов на языке протопластов.

«Ты удерживаешь Почтенных. Их надлежит выдать, проявляя смирение». Артиллерист говорил трезво, с укоризной – не настаивая на поспешности, не угрожая, не приказывая. Его умственные процессы, так же как лингвистические предрасположенности, были сформированы протопластами.

Керган Банбек – высокий худощавый человек с лакированными черными бровями и черными волосами, собранными с помощью лака в гребень из пяти торчащих шипов, невесело рассмеялся: «Как насчет убитых вами людей Аэрлита? Как насчет тех, кого вы держите в трюме корабля?»

Артиллерист серьезно наклонился вперед – тоже человек впечатляющей внешности, с благородной горбоносой головой. Он был лыс – если не считать небольших редких завитков желтой шерсти. Его кожа блестела, как полированная, а уши, больше всего отличавшие его от людей Аэрлита, выглядели как маленькие хрупкие выросты. На нем была простая униформа, темно-синяя с белыми отворотами, и он не носил никакого оружия, кроме небольшого универсального излучателя. Он отозвался на вопрос Кергана Банбека спокойно, с достоинством, взывающим к разуму тоном: «Убитые люди Аэрлита мертвы. Люди в трюме звездолета погрузятся в подслойку, она нуждается в свежей крови».

Керган Банбек смерил артиллериста презрительным каменным взглядом. «В каких-то отношениях, – думал он, – этот модифицированный человек, представитель тщательно выведенной породы, напоминает святош Аэрлита – особенно светлой полупрозрачной кожей, выпуклыми чертами лица, длинными руками и ногами». Возможно, тут не обошлось без телепатии – а может быть, до Кергана просто донесся характерный сладковато-кислый запашок: оглянувшись, он заметил святошу, стоявшего метрах в пятнадцати – обнаженного человека в золотом ошейнике, с длинными коричневыми волосами, развевающимися за спиной подобно вымпелу. Повинуясь древнему этикету, Керган Банбек сделал вид, что смотрит сквозь святошу – так, словно тот не существовал. Бросив быстрый взгляд на святошу, артиллерист тоже перестал его замечать.

«Я требую, чтобы команда вашего корабля освободила людей Аэрлита», – ровным, бесстрастным тоном произнес Керган.

Артиллерист с улыбкой покачал головой и приложил все возможные усилия, стараясь говорить разборчиво и связно: «Об этих людях мы не говорим…» Он прервался, подыскивая слова: «Их судьба… определена… квантована… назначена… Предопределена. О них нечего больше сказать».

Улыбка Кергана Банбека начинала напоминать циничную гримасу. Он стоял надменно и молчаливо, пока артиллерист квакал, неумело подражая человеческим интонациям. Святоша медленно приближался, делая по два-три шага и задерживаясь, потом снова продвигаясь вперед.

«Ты должен понять, – говорил артиллерист, – что существует закономерность событий. Функция таких, как я – в том, чтобы формировать события согласно этой закономерности». Он нагнулся и элегантным взмахом руки поднял небольшой угловатый камешек: «Так же, как я могу отшлифовать этот камень, чтобы он входил в круглое отверстие».

Керган Банбек протянул руку, выхватил камешек и отшвырнул его далеко за навалившиеся друг на друга валуны: «Этот камень ты никогда не сделаешь круглым».

Артиллерист с мягкой укоризной покачал головой: «Камней много, они повсюду».

«А отверстий еще больше!» – заявил Керган Банбек.

«Перейдем к делу, – сказал артиллерист. – Предлагаю сформировать ситуацию так, чтобы она соответствовала надлежащей последовательности событий».

«Что ты предлагаешь в обмен на пленных грефов?»

Плечо артиллериста беспокойно подернулось. Идеи местного жителя представлялись ему дикими, варварскими, непредсказуемыми – так же, как лакированные шипы его волос: «Если хочешь, я могу предоставить указания и советы, чтобы…»

Керган Банбек прервал его резким взмахом руки: «Я ставлю три условия». Святоша стоял теперь метрах в трех, неопределенно глядя в пространство. «Во-первых, – сказал Керган, – вы должны гарантировать, что никогда больше не нападете на людей Аэрлита. Для этого пятеро заложников-грефов всегда должны быть у нас в руках. Во-вторых – чтобы ничто не препятствовало соблюдению гарантии – вы передадите мне звездолет, оборудованный, заряженный и вооруженный. И обучите меня управлять этим звездолетом».

Артиллерист откинул голову назад; при этом он издал носом несколько блеющих гнусавых звуков.

«В-третьих, – продолжал Керган Банбек, – вы должны освободить всех мужчин и женщин, находящихся сейчас на борту вашего корабля».

Артиллерист моргнул и быстро произнес несколько хриплых слов, обращаясь к лазутчикам – судя по всему, он пошутил. Лазутчики тревожно, нетерпеливо пошевелились, искоса поглядывая на Кергана так, как если бы он был не просто дикарем, но сумасшедшим дикарем. Над головой порхал дрон; артиллерист взглянул наверх  – и, по-видимому, зрелище летательного аппарата придало ему уверенности. Повернувшись к Кергану с новым, решительным выражением, он сказал – так, словно предшествовавший обмен вопросами и заявлениями не имел места: «Я пришел, чтобы приказать тебе немедленно освободить Почтенных».

Керган Банбек повторил свои условия: «Ты должен предоставить мне звездолет, вы больше никогда не будете совершать набеги на Аэрлит и освободите пленных людей. Согласен ты или нет?»

Артиллерист, казалось, находился в замешательстве: «Необычная ситуация… неопределенная… не квантуется».

«Ты что, не понимаешь?» – раздраженно рявкнул Керган. Бросив взгляд на святошу – что, вообще-то, не положено было делать – Керган совершил поступок, полностью выходивший за рамки приличий. «Святоша! – сказал он. – Что мне делать с этим болваном? Он будто меня не слышит».

Святоша подошел еще на шаг. Как прежде, лицо его ничего не выражало. Последователь учения, запрещавшего намеренно вмешиваться в дела других людей, он мог понимать любой вопрос только буквально и отвечать только конкретно, в рамках формулировки вопроса: «Он тебя слышит, но между вами нет взаимопонимания. Структура его мышления коренится в структуре мышления его хозяев. Как лучше всего с ним поступить, не могу сказать».

Керган Банбек снова обратился к артиллеристу: «Ты слышал мой вопрос? Ты понимаешь, на каких условиях я согласен освободить грефов?»

«Я хорошо тебя слышу, – отозвался артиллерист. – В твоих словах нет смысла. Это нелепости, парадоксы. Слушай внимательно. Таков предопределенный, окончательный квант развития мирового порядка: ты передашь нам Почтенных. Дать тебе звездолет или выполнить другие твои условия невозможно, потому что это противоречит предопределенной последовательности событий».

Лицо Кергана Банбека побагровело; он обернулся было к своим бойцам, но сдержал гнев и снова проговорил, медленно и отчетливо: «У меня есть нечто, что тебе нужно. У тебя есть нечто, что нужно мне. Давай меняться».

Не меньше двадцати секунд они смотрели друг другу в глаза. Затем артиллерист глубоко вздохнул: «Я объясню твоими словами, чтобы ты понял. Безусловность… неизбежность… нет, предопределенность… Существуют предопределенности. Они – единицы неизбежности, кванты безусловности и упорядоченности. Существование есть непрерывная череда этих единиц, следующих одна за другой. Функционирование всей Вселенной можно выразить в таких единицах. Непоследовательность, нелепость подобны половине человека с половиной мозга, с половиной сердца, с половиной всех жизненно важных органов. Он не может существовать. То, что ты держишь в плену Почтенных – нелепость, возмущение рациональной последовательности функционирования Вселенной».

Керган Банбек возвел руки к небу и снова обратился к святоше: «Как прекратить эту бессмысленную болтовню? Как заставить его понять, о чем идет речь?»

Святоша задумался: «То, что он говорит – не бессмысленная болтовня. Просто он говорит на языке, которого ты не понимаешь. Ты можешь заставить его понять свой язык, если сотрешь из его ума все знания, всё, чему его учили – и заменишь его мыслительные процессы своими».

Керган Банбек боролся с ошеломляющим ощущением тщетности и нереальности происходящего. Чтобы получить точный ответ от святоши, нужно было точно сформулировать вопрос – удивительно, что святоша вообще присутствовал и соглашался отвечать. Тщательно выбирая слова, Керган спросил: «Как, по-твоему, следует поступить с этим человеком?»

«Освободи пленных грефов». Святоша прикоснулся к двум передним выпуклостям своего золотого ошейника: ритуальный жест, означавший, что вопреки своей воле он совершил поступок, который, возможно, приведет к изменению будущего. Снова прикоснувшись к ошейнику, он нараспев произнес: «Освободи пленных грефов – тогда он уйдет».

Не в силах уже сдерживать гнев, Керган Банбек спросил: «Кому ты служишь? Людям или грефам? Давай-ка, скажи правду! Говори!»

«Моя вера, мое кредо, истина моего танда таковы: я не служу никому, кроме себя». С этими словами святоша повернулся лицом к огромному утесу горы Гефрон и медленно удалился; ветер развевал его длинные тонкие волосы и сносил их в сторону.

Керган Банбек посмотрел ему вслед и с холодной решительностью обратился к артиллеристу: «Ты высказал любопытные замечания по поводу неизбежности и нелепости. Думаю, в данном случае ты перепутал нелепость с неизбежностью. Неизбежность, с моей точки зрения, заключается в следующем: я не освобожу грефов, если ты не выполнишь мои условия. А если вы снова нападете на нас, я разрублю каждого пленного грефа пополам, чтобы воплотить в жизнь и продемонстрировать, в чем заключается твоя ошибка – может быть, это убедит тебя в возможности нелепостей. Больше мне нечего сказать».

Артиллерист медленно, с сожалением покачал головой: «Послушай, я объясню. Некоторые условия немыслимы, они не квантованы, не согласуются с предопределенностью…»

«Ступай прочь! – прогремел Керган Банбек. – Или ты разделишь судьбу своих двадцати трех грефов и поймешь наконец, насколько действительным может оказаться немыслимое!»

Артиллерист и два лазутчика, квакая и бормоча на своем языке, повернулись и спустились с высот Толчеи на Предел Банбеков, а оттуда – в долину. Над ними нырял, метался из стороны в сторону, трепетал дрон, опускавшийся к звездолету, как падающий осенний лист.

Наблюдая за происходящим из укрытий за скалами, жители долины Банбеков вскоре засвидетельствовали достопримечательную сцену. Через полчаса после того, как артиллерист вернулся в космический корабль, он снова выпрыгнул из него, пританцовывая и подпрыгивая. За ним последовали другие – артиллеристы, лазутчики, пехотинцы и восемь грефов: все они дергались, прыгали, бегали кругами, пошатываясь и спотыкаясь. В иллюминаторах звездолета мигали разноцветные огни – оттуда слышался лязгающий стон ломающихся механизмов, становившийся все громче.

«Они спятили!» – пробормотал Керган. Поколебавшись секунду, он отдал приказ: «Зовите всех – нужно атаковать, пока они беспомощны!»

Жители долины Банбеков бросились вниз с Поднебесной Толчеи. Пока они спускались с утесов, из звездолета опасливо вылезли несколько пленных мужчин и женщин из долины Садро; не встречая сопротивления, они побежали по полям Банбеков, как можно дальше от корабля. За ними последовали другие – к тому времени бойцы Банбека уже спустились в долину.

Рядом с кораблем безумие поутихло; инопланетяне сидели, сгорбившись, вокруг звездолета. Внезапно раздался оглушительный, ослепительный взрыв: на мгновение вся долина заполнилась заревом желтовато-белой вспышки. Звездолет испарился. На его месте в грунте образовалась огромная воронка, а на головы уже собиравшихся напасть бойцов Банбека посыпались куски металла.

Керган Банбек изумленно смотрел на последствия взрыва. Медленно, опустив плечи, он созвал своих людей и повел их обратно в опустевшую долину. За ними, связанные веревками, вереницей брели двадцать три грефа – их глаза потускнели, они покорились судьбе, уже не помышляя о былом существовании. Такова была природа неизбежности – или того, что люди называют судьбой: сложившиеся обстоятельства были просто неприменимы в отношении двадцати трех Почтенных. Механизм Вселенной поэтому необходимо было откорректировать так, чтобы продолжалась надлежащая последовательность событий. Значит, двадцать три пленника должны были быть не Почтенными, а кем-то другим, другими существами. А если это было так, кем они были? Тихонько квакая, протопласты задавали друг другу этот вопрос снова и снова, пока их вели вниз с утесов в долину Банбеков.

III

На протяжении долгих лет – а на Аэрлите годы были долгими – судьбы Счастливой долины и долины Банбеков менялись в зависимости от способностей противостоявших друг другу Карколо и Банбеков. Золот Банбек, дед Джоаза, вынужден был освободить Счастливую долину от обязательств подзащитного вассала, когда Аттерн Карколо, мастерски владевший искусством выращивания драконов, сумел получить первых Дьяволов. Золот Банбек, в свою очередь, разработал Джаггеров, но позволил продолжаться напряженному перемирию.

Прошли годы; Ильден Банбек, сын Золота, слабохарактерный неудачник, погиб при падении с норовистого Паука. Когда Джоаз был еще хилым ребенком, Грод Карколо решил попытать счастья и напал на долину Банбеков. Он не учел достоинства противника, Хенделя Банбека, брата деда Джоаза и главного повелителя драконов. Силы Счастливой долины были разбиты на Звездопадном Склоне, Грод Карколо погиб, а молодого Эрвиса боднул Убийца. По нескольким причинам, в том числе ввиду старости Хенделя и юности Джоаза, армия Банбеков не смогла решительно использовать добытое преимущество. Несмотря на потерю крови и боль, Эрвис Карколо отступил более или менее упорядоченным маршем, после чего между соседними долинами установилось перемирие, полное взаимных подозрений.

Джоаз вырос и стал угрюмым молодым человеком; даже если он не возбуждал в своем племени восторженной приверженности, по меньшей мере он не вызывал явного возмущения. Он и Эрвис Карколо в равной степени презирали друг друга. Когда при нем упоминали о мастерской Джоаза, о его книгах, манускриптах, моделях и схемах, о его сложно устроенной системе наблюдения за долиной Банбеков (ходили слухи, что оптические компоненты этой системы ему предоставили святоши), Карколо с отвращением возводил руки к небу: «Образование? Вот еще! Какая польза в том, чтобы валяться в простывшей блевотине прошлого? К чему это может привести? Ему нужно было родиться святошей! Он – такой же, как они – унылый слабак, витающий мыслями в облаках!»

Странник Дэй Альвонсо, сочетавший в себе таланты менестреля, скупщика детей, психиатра и костоправа, рассказал Джоазу о монологах Эрвиса. Тот пожал плечами: «Эрвису Карколо следовало родиться одним из его Джаггеров. Из него получилось бы непробиваемое по своей тупости бронированное животное».

Об этом замечании не замедлили сообщить Эрвису Карколо, причем так уж случилось, что Джоаз наступил на любимую мозоль Карколо. Эрвис тайком пытался применять новаторские методы селекции – он хотел вывести дракона, массивностью не уступавшего Джаггеру, но отличавшегося проворством и безжалостной сообразительностью Синюшного Ужаса. Подход Эрвиса Карколо, однако, был интуитивным и чрезмерно оптимистическим – он игнорировал рекомендации Баста Гиввена, своего главного повелителя драконов.

Вылупились мальки – выжила дюжина дракончиков. Эрвис Карколо выкармливал их, воспитывая то умильными увещаниями, то площадной бранью. Со временем драконы выросли. Надежды Карколо на выведение породы, сочетавшей ярость и непоколебимость, осуществились в четырех неповоротливых раздражительных существах с раздувшимися торсами, длинными тощими ногами и ненасытным аппетитом. («Как будто можно вывести дракона, приказав ему существовать!» – с усмешкой говорил помощникам Баст Гиввен и советовал: «Держите ухо востро с этими тварями – вся их сообразительность нацелена на то, чтобы заманить вас поближе к своим брахам!»)

Время, усилия, средства и провизия, затраченные впустую на бесполезных гибридов, подорвали ресурсы армии Карколо. С плодовитыми Термагантами Эрвису не везло; у него было достаточно Длиннорогих Убийц и Длинноногих Убийц, но число более массивных и более специализированных тварей, особенно Джаггеров, далеко не соответствовало его далеко идущим планам. Воспоминания о былой славе Счастливой долины будоражили его во сне. Прежде всего ему следовало подчинить долину Банбеков; он часто представлял себе церемонию утверждения Джоаза Банбека в ничтожной должности ученика уборщика загонов.

Реализация амбиций Эрвиса Карколо усложнялась несколькими элементарными трудностями. Численность населения Счастливой долины удвоилась, но вместо того, чтобы расширить поселение, разламывая остроконечные скалы или прокладывая туннели, Карколо построил три новых питомника для выведения драконов, дюжину загонов и огромный тренировочный лагерь. Обитатели долины могли только ютиться в тесноте имеющихся зловонных туннелей или сооружать ветхие жилища вдоль основания утеса. Питомники, загоны, тренировочные лагеря и хижины сокращали площадь и так уже скудных полей Счастливой долины. Воду отводили из пруда в загоны; на пропитание драконов затрачивали огромное количество провианта. Жители Счастливой долины недоедали, болели, терпели всевозможные лишения и не разделяли никаких устремлений Карколо, а отсутствие у них энтузиазма бесило Эрвиса.

Так или иначе, когда странник Дэй Альвонсо повторил слова Джоаза Банбека, рекомендовавшего Эрвису Карколо родиться Джаггером, у Карколо вскипела желчь: «Вот еще! Что Джоаз Банбек понимает в разведении драконов? Сомневаюсь, что он вообще знает, о чем говорит, когда произносит драконовы команды». Эрвис имел в виду термины, применявшиеся повелителями, когда они отдавали приказы и распоряжения драконам – секретный жаргон, в каждой армии свой собственный. Выучить драконовы команды противника было первоочередной задачей любого повелителя драконов, так как это позволяло им в какой-то степени контролировать вражеские силы. «Я человек практичный и стóю двух таких, как Джоаз, – продолжал Карколо. – Умеет ли он проектировать, взращивать, выкармливать и обучать драконов? Нет. Он поручил все это повелителям, а сам прохлаждается на диване и лакомится сладостями, а его атаки испытывают терпение только его менестрельш. Говорят, что благодаря каким-то астрологическим гаданиям он предсказывает возвращение протопластов – при этом ходит, задрав голову, и наблюдает за небом. Заслуживает ли такой человек власти и благополучной жизни? Я говорю: нет! Таков ли Эрвис Карколо из Счастливой долины? Я говорю: нет – и я это докажу!»

Дэй Альвонсо с сомнением поднял руку: «Не спеши. Он сообразительнее, чем ты думаешь. Его драконов содержат в постоянной готовности, он часто их посещает. А в том, что касается протопластов…»

«Не пугай меня протопластами! – бушевал Карколо. – Я не дитя, чтобы страшиться жупелов!»

Альвонсо снова поднял руку: «Послушай. Я серьезно говорю, тебе полезно будет знать, о чем я расскажу. Джоаз Банбек пригласил меня к себе в кабинет…»

«В свой знаменитый кабинет, разумеется!»

«Он вынул из шкафа хрустальный шар, установленный в черной коробке».

«Ага! – усмехнулся Карколо. – Хрустальный шар!»

Дэй Альвонсо спокойно продолжал, игнорируя помехи: «Я внимательно изучил этот глобус – и в самом деле возникало впечатление, что он содержит в себе все пространство: в нем плавали звезды и планеты, все небесные тела скопления. «Присмотрись! – посоветовал Джоаз Банбек. – Ты больше нигде не увидишь ничего подобного. Этот шар изготовили древние люди, его привезли на Аэрлит первопоселенцы».

«В самом деле? – спросил я. – И что изображает этот шар?»

«Это астрономический прибор, – сказал Джоаз. – Он изображает все ближайшие звезды, их расположение в любой выбранный момент. Смотри! – он указал пальцем. – Видишь белую точку? В древних альманахах эта звезда называется „Коралайн“. Она приближается к Скине через неравные промежутки времени, ибо таковы взаимодействия звезд скопления. Приближения Коралайна всегда совпадали по времени с нападениями протопластов».

Тут я выразил недоверчивое изумление. Джоаз заверил меня в справедливости своего наблюдения: «В истории людей Аэрлита запечатлены шесть нападений протопластов – или грефов, как их первоначально называли. По всей видимости, по мере перемещения Коралайна в пространстве протопласты разыскивают затаившиеся селения людей на ближайших планетах. Последнее такое нападение случилось давно, во времена Кергана Банбека, его результаты общеизвестны. Тогда Коралайн приблизился к Скине. Теперь, впервые с тех пор, Коралайн снова приближается». Вот что мне поведал Джоаз Банбек, – закончил Дэй Альвонсо, – и я видел этот небесный глобус своими глазами».

Карколо был невольно впечатлен. «Ты хочешь сказать, – требовательным тоном спросил он, – что в этом глобусе плавают все звезды мироздания?»

«За это не могу поручиться, – ответил Альвонсо. – Глобус лежит в черной коробке – подозреваю, что изображение проецируется каким-то внутренним механизмом. Или, может быть, механизм контролирует взаимное расположение светящихся пятнышек, имитирующих звезды. Так или иначе, это чудесное устройство, которым я гордился бы, если бы оно мне принадлежало. Я предложил Джоазу Банбеку обменять его на несколько ценных предметов, но он даже слышать об этом не хотел».

Карколо презрительно выпятил губы: «Ты и твои краденые дети! У тебя нет ни стыда ни совести?»

«Не больше, чем у моих клиентов, – не моргнув глазом, отозвался Альвонсо. – Насколько я помню, мы с тобой не раз заключали выгодные сделки».

Эрвис Карколо отвернулся и притворился, что наблюдает за парой Термагантов, упражнявшихся в поединке деревянными ятаганами. Два человека стояли у каменной ограды, а за оградой драконы практиковались в выполнении маневров – дрались копьями и мечами, укрепляя мускулатуру. Блестела чешуя, пыль поднималась из-под топчущих широких ступней, воздух наполнился едким запахом драконова пота.

Карколо пробормотал: «Он хитер, этот Джоаз. Он знал, что ты подробно расскажешь мне о глобусе».

Дэй Альвонсо кивнул: «Конечно. По его словам… но мне, пожалуй, лучше промолчать». Он лукаво покосился на Карколо из-под мохнатых седых бровей.

«Говори!» – ворчливо произнес Эрвис Карколо.

«Ладно. Учти, что я всего лишь цитирую Джоаза Банбека. «Скажи старому недотепе Карколо, что ему угрожает огромная опасность. Если протопласты вернутся на Аэрлит – а это вполне возможно – Счастливая долина будет совершенно беззащитна, ее опустошат. Где спрячутся его люди? Из загонят в черный звездолет и перевезут на чужую холодную планету. Если Карколо испытывает хоть какое-нибудь сострадание, ему следует прорубить новые туннели, приготовить тайные проходы. Иначе…»

«Иначе что?» – потребовал продолжения Эрвис.

«Иначе Счастливой долины больше не будет – и больше не будет Эрвиса Карколо».

«Да уж! – приглушенно выдавил Карколо. – Непуганые шавки тявкают громче всех».

«Может быть, он добросовестно предупреждает тебя. Еще он сказал… боюсь, однако, что его слова покажутся тебе оскорблением».

«Продолжай! Говори!»

«Так он сказал – слово в слово… Нет, не смею повторить то, что он сказал. По сути дела, он считает твои попытки создать армию смехотворными. Она пренебрежительно сравнивает твои умственные способности со своими. Он предсказывает…»

«Довольно! – взревел Эрвис Карколо, размахивая кулаками. – Джоаз – проницательный противник, но почему ты поддаешься на его провокации?»

Дэй Альвонсо покачал старой седой головой: «Я всего лишь неохотно повторяю то, что ты пожелал услышать. А теперь, так как ты выжал из меня все возможные сведения, сделай мне одолжение. Не купишь ли ты у меня какие-нибудь снадобья, эликсиры, зелья, настойки? У меня есть бальзам вечной молодости – я украл его из личного сундука Демие. У меня в обозе – мальчики и девочки, послушные и красивые, отдам их по сходной цене. Я выслушаю жалобы на твои недомогания, исправлю твою шепелявость, смогу привить тебе мирный, спокойный нрав – или, может быть, ты предпочел бы приобрести драконовы яйца?»

«Все это мне не нужно, – проворчал Карколо. – Особенно драконовы яйца, из которых вылупляются ящерицы. А детьми Счастливая долина и так кишит. Привези мне дюжину здоровых Джаггеров – и уедешь с сотней отборных детей».

Дэй Альвонсо скорбно покачал головой и, прихрамывая, побрел прочь. Карколо пригнулся, опираясь локтями на ограду, и уставился на драконовы загоны.

Солнце опускалось за скалы горы Деспуар – вечерело. Наступило самое приятное время аэрлитского дня, когда ветры успокаивались и наступала просторная бархатная тишина. Слепящее сияние Скины смягчилось и стало дымчато-желтым с бронзовым ореолом; облака, предвещавшие вечернюю грозу, собирались, воспаряли, ныряли, перемещались, завихрялись, подсвеченные непрерывно меняющимися золотистыми, оранжево-коричневыми, золотисто-коричневыми и пыльно-фиолетовыми сполохами.

Скина зашла; золотистые и оранжевые тона стали дубово-коричневыми и багровыми; тучи пронзились молниями, черной завесой обрушился ливень. В загонах люди двигались теперь с особой осторожностью, ибо во время грозы драконы становились непредсказуемыми – то бдительными, то отупевшими, то раздражительными. Дождь кончился, наступила ночь – по долинам дул тихий прохладный ветерок. Темное небо украсилось сияющими россыпями звезд скопления. Одна, особенно яркая, мерцала то красными, то зелеными, то белыми, то снова красными и зелеными отблесками.

Эрвис Карколо задумчиво изучал эту звезду. Одна мысль следовала за другой, и через некоторое время размышления побудили его к действию, которое, казалось, могло распутать весь клубок неопределенностей и неудовлетворенностей, преследовавших его всю жизнь. Рот Карколо подернулся язвительной гримасой. Приходилось притворяться любезным с этим хлыщом, Джоазом Банбеком – но притворство было необходимо. Значит, так тому и быть!

Поэтому на следующее утро, вскоре после того, как менестрельша Фейда обнаружила святошу в кабинете Джоаза, в долине Банбеков появился посыльный, приглашавший Джоаза подняться на Предел Банбеков, чтобы посовещаться с Эрвисом Карколо.

IV

Эрвис Карколо ждал на Пределе Банбеков в компании главного повелителя драконов Баста Гиввена и двух молодых вожатых. За ними выстроились их оседланные драконы: четыре блестящих Паука со скрещенными брахами и ногами, расставленными точно под одинаковыми углами. Это были твари новейшей породы, выведенной Эрвисом, и он ими чрезвычайно гордился. Колючки, окаймлявшие их рогатые морды, были украшены застежками со вставками неограненной киновари, а грудь каждого Паука защищал круглый щит-мишень, покрытый черной эмалью, с торчащим посередине шипом. На людях были традиционные черные кожаные бриджи и короткие красновато-коричневые плащи, а также черные кожаные шлемы с длинными наушниками, чуть отогнутыми назад и спускавшимися на плечи.

Четыре человека ждали – терпеливо или беспокойно, в зависимости от темперамента, разглядывая ухоженную долину Банбеков по всей ее длине и ширине. На юг простирались поля, где произрастали различные съедобные культуры – вика, бельгард, пекарский мох, роща локватов. Прямо напротив, перед входом в ущелье Клайбурна, все еще можно было заметить воронку, оставшуюся после взрыва звездолета протопластов. На севере виднелись другие поля, а за ними – драконовы лагеря, с их питомниками из черного кирпича, загоном для молодняка и тренировочным полем. Еще дальше начиналась Толчея Банбеков – дикий пустынный участок, где когда-то, в незапамятные времена, обвалился утес, в связи с чем образовался хаотический лабиринт скальных обломков, напоминавший Поднебесную Толчею под горой Гефрон, но меньшего масштаба.

Один из молодых вожатых довольно-таки бестактно отметил очевидно процветающее состояние долины Банбеков – то есть, по сути дела, уничижительно отозвался о Счастливой долине. Эрвис Карколо расслышал его замечание, мрачно задумался на пару секунд, а затем смерил наглеца высокомерным взглядом.

«Здесь устроили плотину, – не унимался вожатый. – А мы теряем половину воды, она просачивается в низины».

«Верно, – согласился другой. – Причем каменная облицовка – удачная идея. На понимаю, почему мы не могли бы сделать что-нибудь в том же роде».

Карколо начал было говорить, но передумал. Тихо прорычав нечто невразумительное, он отвернулся. Баст Гиввен подал знак вожатым; те поспешно замолчали.

Немного погодя Гиввен объявил: «Джоаз Банбек выехал».

Карколо вглядывался в сумрак Теснины Кергана: «Кто его сопровождает? Он едет один?»

«По всей видимости».

Через несколько минут Джоаз Банбек поднялся на Предел Банбеков верхом на Пауке в серой и красной бархатной попоне. На самом Джоазе был свободный приталенный плащ из мягкой коричневой ткани поверх серой рубахи и серых штанов. На голову он надел синюю бархатную кепку с длинным козырьком. Приветствуя соседа, Джоаз поднял руку; Эрвис Карколо резко ответил тем же жестом, после чего кивком головы приказал Гиввену и вожатым держаться подальше и не подслушивать разговор.

«Ты прислал сообщение, переданное старым Альвонсо», – ворчливо сказал Карколо.

Джоаз кивнул: «Надеюсь, он не исказил мои замечания».

Карколо по-волчьи оскалился: «Иногда ему приходилось пересказывать их своими словами».

«Тактичный старый Дэй Альвонсо!»

«Насколько я понял, – продолжал Карколо, – ты считаешь меня опрометчивым неудачником, пренебрегающим интересами Счастливой долины. Альвонсо пришлось признать, что ты назвал меня „портачом“».

Джоаз любезно улыбнулся: «Мнения такого рода лучше всего передавать через посредников».

Карколо всем своим видом изобразил надменное терпение: «Судя по всему, ты считаешь, что нам грозит новое нападение протопластов».

«Совершенно верно, – согласился Джоаз. – Если мое предположение верно, и планета протопластов обращается вокруг звезды Коралайн. В таком случае, как я упомянул в присутствии Альвонсо, уязвимость Счастливой долины навлечет на нее беду».

«А долина Банбеков неуязвима?» – рявкнул Карколо.

Джоаз удивленно уставился на него: «Разве это не очевидно? Я принял меры предосторожности. Мои люди живут в туннелях, а не в хижинах. У нас предусмотрены несколько маршрутов эвакуации – по мере необходимости мы можем спрятаться как в Поднебесной Толчее, так и в Толчее Банбеков».

«Очень любопытно! – Карколо постарался говорить мягче. – Если ты прав – а на этот счет я еще не пришел к окончательному выводу – может быть, мне следовало бы принять такие же меры. Но я мыслю в других терминах. Предпочитаю нападение и действие пассивной обороне».

«Достойно восхищения! – заметил Джоаз Банбек. – Такие люди, как ты, вершат великие дела».

Лицо Карколо слегка порозовело. «Это не имеет отношения к делу, – сказал он. – Я приехал, чтобы предложить совместный проект. Он отличается новизной, но тщательно продуман. Я рассматривал различные аспекты этого вопроса на протяжении нескольких лет».

«Слушаю тебя с величайшим интересом», – кивнул Джоаз.

Карколо надул щеки: «Легенды тебе известны так же, как мне – может быть, даже лучше. Наши люди прибыли на Аэрлит, будучи изгнанниками, в эпоху Войны Десяти Звезд. По всей видимости, Кошмарная Коалиция нанесла поражение Древней Власти, но как эта война кончилась… – Карколо развел руками, – кто может сказать?»

«Есть существенные основания полагать, – сказал Джоаз, – что протопласты снова посетят Аэрлит и подвергнут нас разрушениям и бедствиям к своему удовольствию. Мы не видели людей с других планет – кроме тех, что служат протопластам».

«Они – люди? – презрительно спросил Карколо. – Я называю их по-другому. Тем не менее, это не более чем предположение, мы ничего на самом деле не знаем о том, чем закончилась вся эта история. Может быть, протопласты правят звездным скоплением. А может быть, они надоедают нам только потому, что мы слабы и безоружны. Может быть, мы – последние люди. А может быть, Древняя Власть восстанавливается. Не забывай: с тех пор, как протопласты побывали на Аэрлите, прошло много лет».

«Много лет прошло с тех пор, как Скина и Коралайн настолько сблизились».

Карколо отозвался нетерпеливым жестом: «Сближение звезд может иметь большое значение или ничего не значить. Позволь мне объяснить суть моего предложения. Все достаточно просто. Я считаю, что долина Банбеков и Счастливая долина недостаточно обширны для таких людей, как мы. Мы заслуживаем большего».

Джоаз согласился: «Хотел бы я, чтобы мы могли игнорировать практические трудности».

«Я мог бы предложить способ преодоления этих трудностей», – заявил Карколо.

«В таком случае, – заключил Джоаз, – власть, богатство и слава – в наших руках!»

Карколо с подозрением взглянул на собеседника и хлопнул по бедру украшенной золотыми бусинами кисточкой ножен. «Послушай! – сказал он. – Святоши поселились на Аэрлите раньше нас. Как давно, никто не может сказать. Это великая тайна. По сути дела, что мы знаем о святошах? Почти ничего. Они обменивают металл и стекло на нашу провизию, живут в глубоких пещерах и верят в отчуждение, мечтательные размышления, невмешательство – как бы это ни называлось. Все это совершенно недоступно моему пониманию», – Карколо бросил на Джоаза вызывающий взгляд, но Джоаз всего лишь молча поглаживал длинный подбородок. «Они изображают из себя не более чем приверженцев метафизического культа, – продолжал Карколо, – но фактически святоши – исключительно таинственный народ. Кто-нибудь когда-нибудь видел святошу-женщину? Как насчет их голубых огней, их молниеразрядных башен, их волшебства? Зачем святоши приходят и уходят по ночам, не говоря ни слова? Что за странные тени летают иногда по небу – может быть, они летают на другие планеты?»

«Всякое рассказывают, не спорю, – отозвался Джоаз. – Насколько можно верить этим слухам…»

«А теперь мы подходим к самой сути моего предложения! – заявил Эрвис Карколо. – Вероучением святош, насколько нам известно, запрещаются стыд, запреты, страх, беспокойство о последствиях. Поэтому они вынуждены отвечать на любой заданный им вопрос. Тем не менее, независимо от вероучения, им удается сделать полностью невразумительной любую информацию, которую может из них выжать терпеливый человек».

Джоаз с любопытством взглянул на собеседника: «По-видимому, ты предпринимал такие попытки».

Эрвис Карколо кивнул: «Да. Почему бы я это отрицал? Я допрашивал трех святош, решительно и настойчиво. Они отвечали на все вопросы серьезно, спокойно и вдумчиво, но при этом ничего мне не сказали, – Эрвис огорченно покачал головой. – Поэтому я предлагаю применить принуждение».

«Ты – храбрый человек».

Карколо скромно стушевался: «Я не посмел бы прибегать к насилию. Но святошам нужно что-то есть. Если долина Банбеков и Счастливая долина будут сотрудничать, мы могли бы применить очень убедительное средство убеждения: голод. В результате их ответы могут стать более содержательными».

Джоаз поразмышлял несколько секунд. Эрвис Карколо поигрывал кисточкой ножен. Наконец Джоаз сказал: «Это не легкомысленный, изобретательный план – по меньшей мере на первый взгляд. Какого рода информацию ты надеешься добыть? Короче говоря, в чем состоят твои конечные цели?»

Карколо подвинулся ближе, ткнул Джоаза указательным пальцем: «Мы ничего не знаем о других планетах. Мы заброшены в этом несчастном мире скал и ветров, а жизнь проходит! Ты предполагаешь, что протопласты правят звездным скоплением – но что, если это не так? Что, если Древняя Власть вернулась? Подумай о богатых городах, о роскошных курортах, о дворцах и развлекательных островах! Взгляни в ночное небо, представь себе сокровища, которые могут быть нашими! Ты спрашиваешь: как это возможно, как могут осуществиться такие мечты? Я отвечаю: все это может быть настолько просто, что святоши охотно предоставят нам необходимые сведения».

«Ты имеешь в виду…»

«Связь с мирами, населенными людьми! Освобождение из этого одинокого маленького мира на краю Вселенной!»

Джоаз Банбек с сомнением кивнул: «Великолепный план. Но имеющиеся свидетельства позволяют предположить, что сложилась иная ситуация – а именно, что Человеческая Империя рухнула, а люди истреблены».

Карколо развел руками, демонстрируя терпимость, не отягощенную предубеждениями: «Возможно, ты прав. Но почему бы не расспросить святош? Конкретно я предлагаю заключить соглашение о выполнении моего плана. Затем мы попросим Демие принять нас. Зададим ему наши вопросы. Если он ответит добровольно, тем лучше. Если он начнет уклоняться, мы сможем действовать заодно. Прекратим поставки провизии святошам, пока они не объяснят, просто и понятно, то, что мы хотим узнать».

«Существуют другие долины, ложбины и расселины», – задумчиво заметил Джоаз.

Карколо отмел это возражение кратким жестом: «Мы можем воспрепятствовать любой такой торговле, прибегнув к убеждению – или к устрашению драконами».

«Сущность твоего предложения кажется мне привлекательной, – сказал Джоаз, – но я боюсь, что не все так просто».

Карколо молодцевато похлопал кисточкой по бедру: «Почему же?»

«Прежде всего, Коралайн разгорелся в небе. Это должно беспокоить нас больше всего. Если Коралайн удалится, а протопласты не нападут – тогда у нас будет время решить вопрос о связи с другими мирами. Опять же – и это, пожалуй, имеет самое непосредственное отношение к твоему плану – я сомневаюсь в том, что святош можно принудить к подчинению. По сути дела, я думаю, что это очень маловероятно. Больше того, я считаю, что это невозможно».

Карколо моргнул: «На каких основаниях?»

«Они ходят голые под мокрым снегом и градом. Почему ты думаешь, что святоши боятся голода? Они могут заняться сбором диких лишайников. Разве мы можем это запретить? Возможно, ты посмеешь применить какое-то средство принуждения – но только не я. То, что говорят о святошах, может быть не более чем суеверием – а может оказаться и преуменьшением».

Эрвис Карколо с отвращением вздохнул: «Джоаз Банбек, я считал тебя решительным человеком. А ты всего лишь ищешь, к чему бы придраться».

«Это не придирки. Я указываю на важнейшие недостатки твоего плана, способные привести к катастрофе».

«Ну хорошо. А сам ты мог бы что-нибудь предложить?»

Джоаз погладил пальцами подбородок: «Если Коралайн отдалится от Скины – и мы останемся на Аэрлите, а не закончим свои дни в трюме звездолета протопластов – тогда мы сможем придумать, каким образом выведать секреты святош. Тем временем настоятельно рекомендую подготовить Счастливую долину к новому набегу. Ты потратил чрезмерные средства на новые питомники и загоны. Оставь их в покое и займись прокладкой надежных туннелей!»

Эрвис Карколо неподвижно смотрел на долину Банбеков: «Я не привык обороняться. Я нападаю!»

«Ты собрался вести драконов в атаку на ионные разрядники и тепловые излучатели?»

Карколо снова взглянул на Джоаза: «Могу ли я рассматривать тебя как союзника в том, что относится к моему плану?»

«В самом широком смысле слова – несомненно. Тем не менее я не намерен морить голодом святош или принуждать их каким-либо иным образом. Это может быть не только тщетно, но и опасно».

На какой-то момент Карколо потерял способность сдерживать отвращение к Джоазу – его губы покривились, кулаки сжались: «Опасно? Чепуха! Чем могут угрожать голые пацифисты?»

«Мы не знаем, пацифисты ли они. Знаем только, что они – люди».

Карколо снова изобразил сердечное благодушие: «Возможно, ты прав. Но – как минимум в принципе – мы союзники?»

«В какой-то степени».

«Хорошо. Предлагаю в случае нападения, которого ты боишься, действовать совместно, руководствуясь общей стратегией».

Джоаз рассеянно кивнул: «Это может быть полезно».

«Давай согласуем планы. Предположим, протопласты опять приземлятся в долине Банбеков. В таком случае предлагаю твоим людям укрыться в Счастливой долине. В тоже время армия Счастливой долины объединится с твоей армией, прикрывая отступление. Таким же образом, если они нападут на Счастливую долину, мой народ сможет найти убежище в долине Банбеков».

Джоаз рассмеялся – такое предложение его явно позабавило: «Эрвис Карколо, ты принимаешь меня за идиота? Возвращайся к себе в долину, выкинь из головы величественные глупости и займись обороной. И поскорее! Коралайн светится все ярче!»

Карколо напрягся: «То есть ты отказываешься заключить со мной союз?»

«Ни в коем случае. Но я не могу обещать защиту твоих людей и тебя самого, если ты не поможешь себе сам. Если ты удовлетворишь мои требования и продемонстрируешь свою полезность в качестве союзника – тогда мы поговорим о сотрудничестве еще раз».

Эрвис Карколо развернулся на каблуках и подал знак Басту Гиввену и двум молодым вожатым. Без дальнейших слов, даже не оглянувшись, он вскочил в седло роскошного Паука и пришпорил его так, что Паук галопом понесся по Пределу и дальше, вверх по Звездопадному Склону. Его люди последовали за ним, хотя и не так стремительно.

Глядя им вслед, Джоаз недоуменно покачал головой. Затем, оседлав своего Паука, он спустился по тропе в долину Банбеков.

V

Тянулся долгий аэрлитский день, протяженностью равный шести древним суткам. В Счастливой долине кипела угрюмая деятельность, создававшая ощущение целенаправленности и приближения переломного решения. Драконов упражняли плотным строем. Вожатые и сигнальщики выкрикивали команды резче, чем обычно. В арсенале отливали пули, смешивали порох, точили и шлифовали мечи.

Эрвис Карколо довел себя до состояния мелодраматической бравады, утомляя до упада дракона-Паука различными упражнениями. Вооруженные силы Счастливой долины состояли главным образом из Термагантов – небольших проворных драконов со ржаво-красной чешуей, узкими вытянутыми вперед головами и острыми, как долота, когтями. У них были сильные, хорошо развитые брахи, они умели одинаково ловко пользоваться пиками, саблями и булавами. У человека, посмевшего тягаться с Термагантом, не было никаких шансов – чешуя драконов отражала пули и удары, нанесенные людьми изо всех сил. С другой стороны, человека убивал на месте один удар клыка или один взмах серповидного когтя.

Плодовитые и неприхотливые Термаганты процветали даже в условиях питомников Счастливой долины; именно поэтому они преобладали в составе армии Карколо. Такое положение вещей вызывало недовольство Баста Гиввена, главного повелителя драконов, сухощавого жилистого человека с приплюснутым кривым носом и черными глазами, непроницаемыми, как лужицы чернил на блюдце. Как правило немногословный, даже молчаливый, он становился почти красноречивым, когда возражал против нападения на долину Банбеков: «Послушай, Эрвис Карколо! Мы можем напустить на них орду Термагантов, а также достаточное число Длинноногих и Длиннорогих Убийц. Но Синюшных Ужасов, Дьяволов и Джаггеров – нет! Если нас окружат на склоне, мы погибли!»

«Я не намерен драться на склоне, – отвечал Карколо. – Я сам выберу место битвы с Джоазом Банбеком. Его Джаггеры и Дьяволы бесполезны на утесах. А в том, что касается Синюшных Ужасов, наши силы почти равны».

«Ты не учитываешь одну проблему», – заметил Баст Гиввен.

«И в чем она заключается?»

«В невероятности того, что Джоаз Банбек последует твоему плану. На мой взгляд, он очень неглупый человек».

«Каковы основания для такого мнения? – набросился на повелителя драконов Карколо. – Все, что я о нем знаю, свидетельствует о нерешительности и тупости! Так что мы нанесем разрушительный удар! – Карколо шлепнул кулаком по ладони. – И таким образом покончим с высокомерными Банбеками!»

Баст Гиввен повернулся, чтобы уйти, но Карколо гневно приказал ему вернуться: «Ты не проявляешь никакого энтузиазма перед битвой!»

«Я знаю, на что способна и на что неспособна твоя армия, – откровенно заявил Гиввен. – Если Джоаз Банбек таков, каким ты его себе представляешь, мы можем преуспеть. Но если у него между ушами хотя бы столько же мозгов, сколько у пары грумов, разговор которых я слышал десять минут тому назад, нас ожидает катастрофа».

Голосом, сдавленным от гнева, Карколо произнес: «Возвращайся к своим Дьяволам и Джаггерам. Я хочу, чтобы они не уступали проворством Термагантам».

Баст Гиввен ушел. Карколо вскочил на ближайшего Паука и пришпорил его. Тварь бросилась вперед, резко остановилась и выгнула длинную шею, посмотрев Карколо в лицо. Карколо закричал: «Пошел, пошел! Давай, быстро, пошевеливайся! Покажи этой деревенщине, что такое настоящий галоп!» Паук рванулся вперед с такой яростью, что Карколо перекувыркнулся через спину и свалился, ударившись шеей. Он лежал и стонал. Подбежали грумы, помогли ему взобраться на скамью – Эрвис сидел и тихо, непрерывно ругался. Врач осмотрел его, нажимая и тыкая пальцами то там, то здесь, порекомендовал Эрвису лечь в постель и заставил его проглотить успокоительную микстуру.

Карколо отнесли в апартаменты под западной стеной Счастливой долины и поручили заботам его жен; он проспал двадцать часов. Когда он проснулся, уже миновал полдень. Карколо хотел было встать, но обнаружил, что ушиб делал каждое движение слишком болезненным, и со стоном снова лег. Через некоторое время он вызвал Баста Гиввена – тот явился и без каких-либо замечаний выслушал проклятия и жалобы Карколо.

Наступил вечер, драконы вернулись в загоны. Теперь оставалось только ждать рассвета.

Долгой ночью Эрвиса Карколо подвергали различным лечебным процедурам: его массажировали, он принимал горячие ванны, ему заваривали настойки, ему делали припарки. Он прилежно упражнялся и, когда ночь подошла к концу, объявил, что выздоровел. Над головой звезда Коралайн – намного ярче всех остальных звезд – дрожала ядовитыми оттенками красного, зеленого и белого. Карколо отказывался взглянуть на эту звезду, но не мог не замечать ее сияние краем глаза каждый раз, когда выходил под открытое небо.

Приближался рассвет. Карколо собирался выступить, как только драконы станут управляемыми. Перемигивание зарниц на востоке предвещало утреннюю грозу, все еще притаившуюся за горизонтом. Принимая всевозможные меры предосторожности, драконов вывели из загонов и построили в маршевую колонну. Термагантов было почти три сотни, Длинноногих Убийц – восемьдесят пять, столько же Длиннорогих убийц, Синюшных Ужасов – сотня, приземистых, невероятно мощных Дьяволов с шиповатыми стальными шаровыми наконечниками хвостов – пятьдесят два, Джаггеров – восемнадцать. Драконы ворчали и рычали друг на друга, ожидая любой возможности пнуть соседа или откусить ногу зазевавшегося грума. Темнота подогревала их подспудную ненависть к людям, хотя им ничего не рассказывали ни об их происхождении, ни об обстоятельствах их порабощения.

Рассветные молнии сверкали и гремели, озаряя контуры высоко торчащих скал и головокружительных пиков хребта Малёр. Гроза пронеслась над головой в сторону долины Банбеков, завывая порывами ветра и поливая бойцов шквалами дождя. Восточный небосклон осветился бледным серо-зеленым заревом, и Карколо подал знак к выступлению. Все еще малоподвижный из-за ушибов и кровоподтеков, он подошел, прихрамывая, к своему Пауку, взобрался в седло и приказал твари исполнить особый, впечатляющий курбет. Карколо просчитался: ночная злоба все еще не выветрилась из сознания дракона. Он закончил курбет хлестким движением шеи, снова повалившим Карколо на землю, где он теперь лежал, почти обезумев от боли и отчаяния.

Карколо попытался встать и упал; попытался снова и потерял сознание. Пять минут он лежал в беспамятстве, но затем сумел подняться – казалось, заставив себя это сделать одной силой воли, вопреки своему телу. «Поднимите меня в седло, – сдавленно прошептал он. – Привяжите меня к седлу. Мы должны выступить». Так как он очевидно не мог командовать походом, никто не двинулся с места. Карколо, вне себя от бешенства, хрипло позвал Баста Гиввена: «Выступайте! Теперь уже нельзя останавливаться. Тебе придется командовать войсками».

Гиввен мрачно кивнул. Такая честь не доставляла ему никакого удовольствия.

«Тебе известен план атаки, – хрипел Карколо. – Обогните Клык с севера, как можно скорее перейдите через Сканс, поверните на север вокруг Голубой Расщелины, потом на юг вдоль Предела Банбеков. Возможно, там Джоаз Банбек уже заметит ваше приближение. Нужно развернуть колонну так, чтобы, когда он напустит на вас Джаггеров, вы могли отбросить его Дьяволами. Не рискуйте Джаггерами, беспокойте его Термагантами, а Убийц припасите для решающего удара в том месте, где он достигнет гребня. Ты меня понял?»

«Если все будет так, как ты говоришь, победа нам обеспечена», – пробормотал Баст Гиввен.

«Так оно и будет – если ты не допустишь непростительную ошибку. А, моя спина! Не могу пошевелиться! Пока бушует великая битва, я должен сидеть в питомнике и смотреть на то, как вылупляются мальки! Ступайте же! Нанесите разрушительный удар во имя Счастливой долины!»

Гиввен отдал приказ; армия двинулась вперед. Термаганты бросились в авангард, за ними шли гибкие Длинноногие Убийцы и более массивные Длиннорогие Убийцы, сверкая стальными наконечниками фантастических нагрудных шипов. За ними грузно топтались Джаггеры – хрюкая, булькая, лязгая зубами в такт сотрясающим почву шагам. С обеих сторон Джаггеров маршировали Дьяволы с тяжелыми саблями в брахах, вызывающе поднимая над головами стальные шары наконечников хвостов подобно тому, как скорпион поднимает жало. В арьергарде шествовали Синюшные Ужасы, одновременно тяжелые и проворные – они хорошо умели карабкаться по скалам и были не глупее Термагантов. По бокам ехала сотня бойцов – повелители драконов, рыцари, вожатые и сигнальщики, вооруженные мечами, пистолетами и крупнокалиберными мушкетонами.

Лежа на носилках, Карколо наблюдал за тем, как последние отряды его армии скрылись за поворотом, после чего приказал отнести себя обратно к порталу, ведущему к пещерам Счастливой долины. Никогда раньше пещеры не казались ему такими сырыми, грязными и тесными. Он угрюмо взглянул на кучку ютившихся под утесом хижин, построенных из камней, пластин пропитанного смолой лишайника и склеенного дегтем тростника. Когда завоевание долины Банбеков закончится, он приступит к вырубке в утесе новых помещений и залов. Роскошь убранства Вотчины Банбеков была общеизвестна; теперь Счастливая долина должна была выглядеть еще величественнее. Залы будут мерцать опалом и перламутром, серебром и золотом… и, тем не менее, зачем все это? Если все пойдет по плану, он сможет надеяться на осуществление своей великой мечты. А тогда какое значение будут иметь несколько жалких украшений в туннелях Счастливой долины?

Постанывая, он позволил уложить себя на койку и стал развлекаться тем, что воображал продвижение своей армии. Теперь она должна была уже спускаться с Висячего хребта, огибая Клык – скалу полуторакилометровой высоты. Карколо попробовал расправить руки, согнуть и растянуть ноги. Мышцы протестовали, стреляющая боль пронзила все тело – но травмы казались ему уже не такими серьезными. Теперь войска должны были взбираться на осыпи, окаймлявшие обширную пустошь, именуемую Скансом. Врач принес Эрвису микстуру; он выпил ее и заснул. Проснувшись, он тут же встрепенулся: сколько времени прошло? Армия уже, наверное, вступила в бой!

Он приказал отнести себя к внешнему порталу, а затем, все еще не удовлетворенный, заставил слуг переместить себя на другую сторону долины, к новому питомнику драконов, с эстакады которого открывался широкий вид на всю долину. Вопреки протестам его жен, Карколо отнесли туда и устроили настолько удобно, насколько позволяли его ушибы и растяжения.

Эрвис приготовился терпеливо ждать – но ожидание оказалось непродолжительным.

По Северной тропе спускался сигнальщик на загнанном, брызжущем пеной Пауке. Карколо послал грума, чтобы тот встретил посыльного и направил к питомнику. Сам Эрвис, не обращая внимания на боль, поднялся с кушетки. Сигнальщик соскочил с дракона, поднялся, пошатываясь, по эстакаде и, полностью выбившись из сил, облокотился на поручень ограды.

«Засада! – запыхавшись, выпалил он. – Дьявольская катастрофа!»

«Засада? – глухо простонал Карколо. – Где?»

«Как только мы взобрались на Осыпи Сканса. Они ждали, пока не прошли наши Термаганты и Убийцы, а потом напустили на нас Ужасов, Дьяволов и Джаггеров, разделили нас, заставили пятиться и стали сбрасывать валуны на наших Джаггеров! Армия разбита!»

Карколо опустился на кушетку и лежал, глядя в небо: «Какие у нас потери?»

«Не знаю. Гиввен приказал отступать. Мы стали возвращаться, по возможности соблюдая боевой порядок».

Карколо неподвижно лежал, словно потеряв сознание; сигнальщик бросился на скамью.

С севера приближалась поднимающая клубы пыли колонна; через некоторое время можно было уже различить отдельных драконов Счастливой долины. Все они были ранены и плелись в полном беспорядке, подпрыгивая и хромая, иные едва тащились брюхом по земле, выпучив глаза, с хрипом и пронзительными воплями. Первыми приблизились Термаганты, вертевшие по сторонам уродливыми головами; за ними брела пара Синюшных Ужасов, сжимавших и ломавших брахи почти человеческими жестами; за Ужасами плелся, едва держась на широко расставленных ногах, массивный, похожий на огромную жабу Джаггер. Еще не добравшись до загонов, Джаггер с шумом повалился набок, перевернулся на спину и застыл, вытянув к небу ноги с выпущенными когтями.

По Северной тропе спустился Баст Гиввен, изможденный и запыленный. Он спрыгнул с опустившего голову Паука и взошел на эстакаду. Поморщившись от боли, Карколо снова заставил себя подняться с кушетки.

Гиввен отчитался размеренным – даже, казалось, беззаботным – тоном, но даже бесчувственного Эрвиса Карколо это не обмануло. Он недоуменно спросил: «Где именно они устроили засаду?»

«Мы взошли на Осыпи из оврага Хлориса. Там, где Сканс спускается в овраг, выступает и нависает обнажение порфира. Там они нас ждали».

«Потрясающе!» – прошипел сквозь зубы Карколо.

Баст Гиввен едва заметно кивнул.

Карколо сказал: «Допустим даже, что Джоаз Банбек выступил во время рассветной грозы, на час раньше, чем, на мой взгляд, это было возможно. Допустим также, что он погонял драконов, чтобы они бежали со всех ног. Даже если это так, как он смог добраться до Осыпей Сканса раньше нас?»

«Насколько я понимаю, – отозвался Гиввен, – засада нам не угрожала, пока мы не пересекли Сканс. Я намеревался производить разведку, патрулируя Барханный Нанос, вниз по всему Голубому Склону и поперек Голубой Расщелины».

Карколо мрачно согласился с этим планом: «Каким образом, в таком случае, Джоаз Банбек смог так быстро привести отряды к Осыпям?»

Гиввен повернулся, взглянул на долину, где раненые драконы и люди все еще брели вниз по Северной тропе: «Не имею представления».

«Наркотик? – недоумевал Карколо. – Зелье, умиротворившее драконов? Может быть, он устроил бивуак на Скансе и провел там всю ночь?»

«Последнее возможно, – ворчливо признал Гиввен. – Под Барханным Пиком есть пустые пещеры. Если он разместил там войска на ночь, ему оставалось только пересечь Сканс, чтобы устроить засаду».

Карколо крякнул: «Пожалуй, мы недооценили Джоаза Банбека». Он со стоном опустился на кушетку: «Что ж, каковы наши потери?»

Отчет об ущербе был ужасен. От и так уже немногочисленного отряда Джаггеров остались только шестеро. Из пятидесяти двух Дьяволов выжили сорок, но пятеро выживших были тяжело травмированы. Ряды Термагантов, Синюшных Ужасов и Убийц существенно поредели. Многие были разорваны на части в ходе первой лобовой атаки, многие скатились с Осыпей позже под градом валунов – их бронированные туши были беспорядочно разбросаны по каменным завалам. Сотня бойцов тоже пострадала: двенадцать человек были убиты пулями, а четырнадцать погибли во время атаки драконов; еще десятка два получили травмы различной степени тяжести.

Карколо лежал с закрытыми глазами, губы его слабо шевелились.

«Нас спасла только пересеченная местность, – говорил Гиввен. – Джоаз Банбек не хотел рисковать и не пустил драконов в овраг. Если кто-нибудь в этом бою и допустил тактическую ошибку, ошибся Джоаз. Он привел недостаточное число Термагантов и Синюшных Ужасов».

«Небольшое утешение! – прорычал Карколо. – Где остальная армия?»

«Мы заняли выгодную позицию на Висячем хребте. Лазутчиков Банбека мы не видели – ни людей, ни Термагантов. Возможно, он считает, что мы все отступили в долину. Так или иначе, его основные силы все еще сосредоточены на Скансе».

Карколо сделал огромное усилие и поднялся на ноги. Пройдя мелкими шаркающими шажками поперек эстакады, он заглянул вниз, в диспансер. Пятеро Дьяволов скорчились в чанах с бальзамом, ворча и вздыхая. Синюшный Ужас висел в ременной петле и скулил; врачи отделяли секачами обломки его брони от серой плоти. Пока Карколо наблюдал за этой сценой, один из Дьяволов высоко поднялся на ноги – пена обильно текла у него из жабр. Дракон испустил странный мучительный вопль и замертво плюхнулся в бальзам.

Карколо снова повернулся к Гиввену: «Вот что ты должен сделать. Джоаз Банбек, несомненно, выслал вперед патрули. Отступите вдоль Висячего хребта, по возможности скрываясь от патрулей, а затем поверните наверх, на один из перевалов Деспуара – Турмалиновый перевал подойдет. Думаю, что это необходимо по следующим причинам. Банбек допустит, что вы отступаете в Счастливую долину и поспешит на юг, огибая Клык, чтобы напасть на вас, когда вы будете спускаться с Висячего хребта. Как только он задержится под Турмалиновым перевалом, у вас будет преимущество и вы сможете уничтожить Джоаза Банбека со всеми его драконами и бойцами».

Баст Гиввен решительно покачал головой: «Что, если патрули нас обнаружат, несмотря на все предосторожности? Ему останется только последовать за нами и запереть нас в тупике Турмалинового перевала, откуда можно спуститься только по другую сторону горы Деспуар или по Звездопадному Склону. А если мы отважимся выйти на Звездопадный Склон, его Джаггеры разорвут нас за несколько минут».

Эрвис Карколо медленно опустился на кушетку: «Приведи войска обратно в Счастливую долину. Подождем другого подходящего случая».

VI

В скале к югу от утеса, где находились апартаменты Джоаза, был вырублен большой зал, известный под наименованием Чертога Кергана. Пропорции этого помещения, его простота, отсутствие в нем украшений и массивная старинная мебель создавали ощущение продолжающегося присутствия личности; кроме того, в зале чувствовался характерный запах. Запах этот исходил от голых каменных стен, от паркета из окаменевшего мха, от старого дерева – настойчивый прелый аромат, который никогда не нравился Джоазу, так же как любой другой аспект этого помещения. Чрезмерные пропорции зала казались надменными, отсутствие украшений выглядело грубым, если не жестоким. Однажды Джоазу пришло в голову, что он недолюбливал не зал как таковой, а самого Кергана Банбека вместе со всей системой преувеличенных легенд, связанных с его именем.

Тем не менее помещение отличалось рядом приятных аспектов. Из трех высоких сводчатых окон открывался вид на долину. Оконные переплеты состояли из небольших квадратных панелей зеленовато-синего стекла в горбыльках из черного железного дерева. Потолок тоже был обшит деревянными панелями, и здесь допустили, в некоторой степени, типичную для Банбеков склонность к изощренному декору. Под потолком устроили ложные гипсовые капители с головами горгулий и резной фриз, изображавший стилизованные длинные листья папоротника. Меблировку зала составляли всего три предмета: два высоких резных кресла и массивный стол, изготовленные из полированного темного дерева и находившиеся здесь с незапамятных времен.

Джоаз нашел применение этому помещению. На столе теперь лежала детальная рельефная карта района в масштабе чуть больше двухсот метров на сантиметр. В центре карты изображалась долина Банбеков, а справа – Счастливая долина, отделенная от первой хаосом утесов и пропастей, скал, пиков, эскарпов и пятью титаническими вершинами: горой Гефрон на юге, горой Деспуар в центре, Барханным Пиком, Клыком и Безмятежной горой.

Под Гефроном топорщилась Поднебесная Толчея, а дальше Звездопадный Склон достигал подножий горы Деспуар и Барханного Пика. Под Деспуаром, между Осыпями Сканса и Барханным Наносом, пустоши Сканса простирались вплоть до лабиринта базальтовых расщелин и скал в основании Безмятежной горы.

Пока Джоаз стоял и разглядывал карту, в зал проскользнула притворно ступавшая на цыпочках Фейда. Джоаз сразу ощутил ее приближение благодаря аромату благовонного курения, дымом которого она надушилась перед тем, как искать Джоаза. На ней был традиционный праздничный костюм банбекских девушек: облегающая оболочка из драконовых кишок с опушкой коричневого меха на шее, локтях и коленях. Высокая цилиндрическая шляпа с выемкой по верхнему краю увенчивала ее роскошные каштановые кудри, а на шляпе красовался развевающийся красный плюмаж.

Джоаз сделал вид, что не заметил ее присутствия; менестрельша приблизилась сзади почти вплотную и пощекотала ему шею меховой горжеткой. Джоаз притворялся упрямо безразличным. Ничуть не обманутая этим, Фейда изобразила горестное беспокойство: «Нас всех прикончат? Как идут дела на войне?»

«Для долины Банбеков дела идут неплохо. Бедняге Эрвису Карколо и Счастливой долине здорово не повезло».

«Ты хочешь его уничтожить, – нараспев произнесла Фейда приглушенно-укоризненным тоном. – Ты его убьешь! Несчастного Эрвиса Карколо!»

«Он ничего другого не заслуживает».

«Но что теперь будет со Счастливой долиной?»

Джоаз Банбек лениво пожал плечами: «Она изменится к лучшему».

«Ты намерен править этой долиной?»

«Только не я».

«Но подумай только! – прошептала Фейда. – Джоаз Банбек, тиран долины Банбеков, Счастливой долины, Фосфорной Ложбины, Глора, Тарна, Заворотного Тупика и Большой Северной Расселины!»

«Только не я, – повторил Джоаз. – Может быть, ты не прочь править вместо меня?»

«О! С удовольствием! Какие новшества я придумаю! Одену святош в красные и желтые ленты. Прикажу им петь и танцевать, пить майское вино. Драконов сошлю на юг, в Аркадию – за исключением нескольких заботливых Термагантов, ухаживающих за детьми. Сожгу броню, сломаю мечи…»

«Дорогая маленькая балаболка, – Джоаз рассмеялся. – Твое правление было бы исключительно скоротечным!»

«Почему же? Почему не вечным? Если у мужчин не будет чем драться…»

«А когда приземлятся протопласты, ты повесишь им на шеи цветочные гирлянды?»

«Вот еще! Они тут больше носа не покажут. Почему бы им приспичило опустошать поселки в нескольких труднодоступных долинах?»

«Кто знает, чтó они тем самым приобретают? Мы – свободные люди, может быть – последние свободные люди во Вселенной. Кто знает? Вернутся ли они? Коралайн разгорелся в ночном небе!»

Фейда неожиданно заинтересовалась рельефной картой: «А твоя нынешняя война? Как все это ужасно! Ты будешь нападать или обороняться?»

«Это зависит от Карколо, – сказал Джоаз. – Мне нужно только подождать – он сам обнаружит свои намерения». Опустив голову и глядя на карту, он задумчиво прибавил: «Он достаточно проницателен, чтобы нанести мне ущерб, если я не буду соблюдать осторожность».

«Что, если протопласты прилетят, пока вы с Карколо скандалите?»

Джоаз улыбнулся: «Может быть, всем придется бежать в Толчею. Может быть, всем придется вместе драться с протопластами».

«Я буду драться вместе с вами! – заявила Фейда, изображая решительность и отвагу. – Мы нападем на огромный звездолет протопластов, уклоняясь от тепловых лучей, отражая разряды энергии! Мы возьмем штурмом их входной шлюз и натянем нос первому же инопланетному мародеру!»

«Продумывая свою мудрую стратегию, ты допустила одно упущение, – сказал Джоаз. – Как найти нос у протопласта?»

«В таком случае, – не сдавалась Фейда, – мы схватим их за…» Она обернулась – из прихожей послышался какой-то звук. Джоаз прошел к двери, открыл ее. В зал бочком протиснулся старый привратник Райф: «Ты просил позвать тебя, когда бутылка опрокинется или разобьется. Так вот, она опрокинулась и разбилась вдребезги, пять минут тому назад».

Джоаз проскочил мимо Райфа и побежал по коридору.

«Что это значит? – удивилась Фейда. – Райф, что ты ему сказал? Почему он так беспокоится?»

Райф тревожно тряс головой: «Я тоже ничего не понимаю. Он показал мне бутылку. „Следи, – говорит, – за этой бутылкой днем и ночью!“. И еще он говорит: „Если бутылка разобьется или опрокинется, тут же меня позови“. Я подумал: „Подумаешь, делов-то! Глазеть на бутылку!“ Джоаз решил, что я настолько состарился, что для меня нужно придумать какую-нибудь бессмысленную халтуру – например, следить за бутылкой? Да, я стар, мои челюсти дрожат, но голова еще работает. Представь себе, как я удивился, когда эта бутылка разбилась! Ничего таинственного в этом нет, конечно: она разбилась потому, что упала на пол. Тем не менее, так как я не понимаю, чтó все это значит, я выполнил указание и сообщил об этом Джоазу Банбеку».

Фейда нетерпеливо поморщилась: «Где эта бутылка?»

«В кабинете Джоаза Банбека».

Фейда тоже выбежала из зала – так быстро, как могла бежать в туго облегающей бедра оболочке: по переходному туннелю, поперек Теснины Кергана по крытому мосту и наверх по диагонали, к апартаментам Джоаза.

Фейда поспешила вдоль длинного коридора в прихожую, где на полу валялись осколки разбитой бутылки, а оттуда – в кабинет. Там она ошеломленно остановилась: в кабинете никого не было. Но она тут же заметила приоткрытую секцию стеллажа. Фейда тихо, боязливо прокралась по комнате и заглянула вниз, в мастерскую.

Ее взору открылась странная сцена. Джоаз стоял с холодной усмешкой, подбоченившись, напротив голого святоши, серьезно пытавшегося сдвинуть барьер, опустившийся вдоль участка стены. Но упавшая перегородка хитроумно защелкнулась, что сводило на нет все усилия святоши. Святоша повернулся, бросил мимолетный взгляд на Джоаза и направился к выходу на лестницу, ведущую в кабинет.

У Фейды перехватило дыхание – она отшатнулась.

Святоша поднялся в кабинет и намеревался уже выйти через дверь.

«Одну минуту! – позвал его поднявшийся вслед за ним Джоаз. – Я хотел бы поговорить с тобой».

Святоша задержался и обернулся со спокойно-вопросительным выражением. Это был молодой человек с безмятежным, почти неподвижным, почти красивым лицом. Его глаза – широко раскрытые, голубые, невинные – казалось, ни на чем не сосредоточивались. Хрупкого телосложения, тощий, он опустил длинные руки; его пальцы дрожали, как от нервного тика. Вдоль его спины почти до пояса свисала сплошная грива светло-коричневых волос.

Джоаз уселся с демонстративной неторопливостью, не отрывая глаз от святоши. Через некоторое время он произнес многозначительно-угрожающим тоном: «Я нахожу твое поведение весьма непочтительным». Это было утверждение, не требовавшее ответа, и святоша ничего не ответил.

«Будь так любезен, присаживайся, – сказал Джоаз, указывая на скамью. – Тебе придется многое объяснить».

Показалось ли Фейде? Или в глазах святоши на мгновение сверкнула искорка дикого веселья, тут же потухшая? Снова, однако, святоша ничего не ответил. Приспосабливаясь к странным правилам общения со святошами, Джоаз спросил: «Не желаешь ли присесть?»

«Это несущественно, – сказал святоша. – Так как я уже стою, я буду стоять».

Джоаз поднялся на ноги и совершил беспрецедентный поступок. Он пододвинул скамью под святошу, постучал ребром ладони сзади по сгибам шишковатых коленей молодого человека и плотно усадил его на скамью. «Так как ты уже сидишь, – заметил Джоаз, – теперь можешь и посидеть».

Святоша со спокойным достоинством снова поднялся на ноги: «Я буду стоять».

Джоаз пожал плечами: «Как тебе угодно. Я намерен задать тебе несколько вопросов. Надеюсь, что ты не откажешься точно и понятно на них ответить».

Святоша туповато моргнул.

«Ты это сделаешь?»

«Конечно. Хотя я предпочел бы вернуться тем путем, которым пришел».

Джоаз проигнорировал это замечание. «Прежде всего: зачем ты приходишь ко мне в кабинет?» – спросил он.

Святоша доходчиво пояснил – будто разговаривая с ребенком: «Вопрос сформулирован расплывчато. Мне он непонятен, в связи с чем я не должен отвечать, так как поклялся говорить только правду тем, кто в ней нуждается».

Джоаз устроился в кресле: «Спешить некуда. Я готов к длительному обсуждению. Позволь тогда спросить тебя таким образом: испытывал ли ты какие-либо объяснимые побуждения, заставившие тебя явиться ко мне в кабинет?»

«Да».

«Сколько таких побуждений ты можешь распознать?»

«Не знаю».

«Больше одного?»

«Возможно».

«Меньше десяти?»

«Не знаю».

«Гм… Почему ты не уверен?»

«Я уверен».

«Почему же тогда ты не можешь назвать требуемое число побуждений?»

«Такого числа нет».

«Понятно… Может быть, ты имеешь в виду, что ты руководствовался одним побуждением, сочетавшим в себе несколько элементов – побуждением, заставившим твои ноги привести тебя сюда?»

«Возможно».

Тонкие губы Джоаза покривились бледной торжествующей улыбкой: «Можешь ли ты описать элемент такого побуждения?»

«Да».

«Опиши его».

Повелительная фраза не могла оказать на святошу никакого влияния. Любые формы принуждения, известные Джоазу – огонь, меч, жажда, нанесение травмы – воспринимались бы святошей всего лишь как неудобства; он игнорировал бы их так, словно они не существовали. Единственным реальным миром для него был его личный внутренний мир; вмешиваться каким-либо образом в дела «недолюдей» или как-либо реагировать на них было для него унизительно. Осознавая в какой-то степени этот факт, Джоаз перефразировал указание: «Можешь ли ты подумать об элементе побуждения, заставившего тебя сюда придти?»

«Да».

«В чем заключается этот элемент?»

«В желании бродить».

«Можешь ли ты подумать о другом элементе?»

«Да».

«В чем заключается этот другой элемент?»

«В желании упражняться посредством ходьбы».

«Понятно… Кстати, пытаешься ли ты уклониться от ответа на мои вопросы?»

«Я отвечаю на заданные вопросы. Пока я это делаю, пока я раскрываю свои мысли всем, кто стремится к познанию – а этого требует наше вероучение – об уклонении не может быть речи».

«Если верить тебе на слово. Тем не менее, ты не смог удовлетворительно ответить на мой вопрос».

Единственным ответом святоши на это заключением стало почти незаметное расширение зрачков.

«Ну хорошо, – сказал Джоаз Банбек. – Можешь ли ты подумать о еще одном элементе сложного побуждения, которое мы обсуждали?»

«Да».

«В чем он заключается?»

«Меня интересуют древности. Я пришел к тебе в кабинет, чтобы полюбоваться реликвиями древних миров».

«В самом деле? – Джоаз поднял брови. – Мне повезло, что у меня есть сокровища, вызывающие столь пристальный интерес. Какие из моих древностей особенно тебя заинтересовали?»

«Твои книги. Твои карты. Твой большой глобус Архимира».

«Архимира? Эдема?»

«Таково одно из его названий».

Джоаз поджал губы: «Таким образом, ты пришел сюда, чтобы изучить мои древности. Хорошо. Существуют ли еще какие-либо элементы побуждения, которым ты руководствовался?»

На какую-то долю секунды святоша замешкался: «Мне порекомендовали сюда придти».

«Кто?»

«Демие».

«Почему он тебе это порекомендовал?»

«В этом я не уверен».

«Можешь ли ты предположить причину?»

«Да».

«В чем заключаются такие предположения?»

Святоша невыразительно пошевелил пальцами одной руки: «Возможно, Демие желает стать „недочеловеком“ и поэтому стремится понять принципы вашего существования. Или Демие желает чем-то обменяться. Демие может интересовать описание древностей, хранящихся в твоем кабинете. Или у Демие может вызывать любопытство фокусировка твоих визионных панелей. Или…»

«Довольно! Какое из этих предположений или других предположений, о которых ты еще не упомянул, представляется тебе наиболее вероятным?»

«Ни одно».

Брови Джоаза снова взметнулись: «Каким образом ты обосновываешь такое мнение?»

«Может быть сформулировано любое желаемое число предположений, в связи с чем показатель любого соотношения вероятностей в данном случае носит переменный характер, и вся концепция становится арифметически бессмысленной».

Джоаз устало усмехнулся: «Какое из предположений, пришедших тебе в голову до настоящего времени, ты считаешь наиболее вероятным?»

«Подозреваю, что Демие мог считать желательным, чтобы я здесь стоял».

«Чего ты можешь добиться, стоя здесь?»

«Ничего».

«В таком случае Демие не прислал тебя сюда для того, чтобы ты стоял».

На это утверждение святоша, разумеется, ничего не ответил.

Джоаз тщательно сформулировал вопрос: «Считаешь ли ты, что Демие надеется достичь чего-то, поручив тебе придти сюда и стоять?»

«Я считаю, что он желает понять, как мыслят „недолюди“».

«И тебе удалось узнать, как я мыслю, приходя сюда?»

«Я узнал очень многое».

«Каким образом это тебе поможет?»

«Не знаю».

«Сколько раз ты посещал мой кабинет?»

«Семь раз».

«Почему именно тебя выбрали в качестве посетителя?»

«Синод одобрил мой танд. Я вполне могу стать следующим Демие».

Джоаз обронил через плечо, обращаясь к Фейде: «Завари чай». Повернувшись снова к святоше, он спросил: «Что такое танд?»

Святоша глубоко вздохнул: «Мой танд – образ моей души».

«Гм! Как он выглядит?»

Выражение лица святоши невозможно было истолковать: «Это неописуемо».

«А у меня есть танд?»

«Нет».

Джоаз пожал плечами: «Значит, ты можешь читать мои мысли».

Молчание.

«Можешь ли ты читать мои мысли?»

«Не очень хорошо».

«Почему бы ты хотел читать мои мысли?»

«Мы оба живем в одной Вселенной. Нам запрещено действовать. Поэтому мы обязаны знать».

Джоаз скептически улыбнулся: «Как знания могут тебе помочь, если ты не можешь действовать, пользуясь этими знаниями?»

«События следуют по Стезе Разума так же, как вода стекает в углубление и образует лужу».

«Чепуха! – воскликнул внезапно раздраженный Джоаз. – Твое вероучение запрещает тебе вмешиваться в наши дела – но, тем не менее, ты позволяешь некой „Стезе Разума“ определять условия, воздействующие на последовательность событий. Правильно ли я тебя понимаю?»

«Не уверен. Мы – пассивные люди».

«И все-таки у Демие сложился в голове какой-то план, когда он послал тебя сюда. Не так ли?»

«Не могу сказать».

Джоаз перешел к другому этапу допроса: «Куда ведет туннель за моей мастерской?»

«В пещеру».

Фейда поставила перед Джоазом серебряный чайник. Он налил себе чаю и стал задумчиво его прихлебывать. Существовали всевозможные состязания; он и святоша вступили в идеологическое состязание, в словесную игру в прятки. Святоша был обучен терпению и неочевидному уклонению. Джоаз мог противопоставить этому гордость и неуступчивость. Святошу связывала врожденная необходимость говорить правду. Джоаз, с другой стороны, мог действовать на ощупь, как человек с завязанными глазами, незнакомый с тем, чтó ищет, не имеющий представления о том, чтó он выиграет, если найдет искомое. «Что ж! – подумал Джоаз. – Продолжим! Посмотрим, у кого раньше сдадут нервы». Он предложил святоше чаю; тот отказался движением головы – быстрым и почти заметным, будто вздрогнув.

Джоаз показал жестом, что ему было все равно. «Если тебе потребуется утолить голод или жажду, – сказал он, – пожалуйста, дай мне знать об этом. Мне настолько нравится наша беседа, что, боюсь, ее продолжительность может испытать твое терпение. Ты уверен, что не желаешь присесть?»

«Не желаю».

«Как тебе угодно. Хорошо, вернемся к нашему разговору. Пещера, о которой ты упомянул, населена святошами?»

«Твой вопрос мне непонятен».

«Святоши пользуются этой пещерой?»

«Да».

В конечном счете, мало-помалу, Джоаз извлек следующую информацию: пещера соединялась с рядом помещений, где святоши плавили металл, варили стекло, ели, спали, совершали обряды. Когда-то в пещере существовало отверстие, выходившее в долину Банбеков, но его давно замуровали. Почему? По всему звездному скоплению бушевали войны; банды потерпевших поражение людей искали убежище на Аэрлите, селились в расщелинах и долинах. Святоши предпочитали изолированное существование и закрыли свои пещеры так, чтобы их не было видно снаружи. Где было прежнее отверстие? Святоша дал расплывчатый, неопределенный ответ: где-то на северном конце долины. За Толчеей Банбеков? «Возможно». Но торговлю со святошами люди вели у входа в пещеру под горой Гефрон. Почему? «Это удобно, – заявил святоша. – Кроме того, это место легкодоступно также для обитателей Счастливой долины и Фосфорной Ложбины». Сколько святош проживает в пещерах? «Неопределенное число. Некоторые могли уже умереть, другие могли родиться». Примерно, сколько их было сегодня утром? «Около пятисот».

К тому времени, когда был задан последний вопрос, святоша уже едва держался на ногах и пошатывался, а Джоаз охрип.

«Вернемся к твоему побуждению – или к элементам побуждений, заставивших тебя придти ко мне в кабинет. Связаны ли эти побуждения каким-то образом со звездой Коралайн и к возможности возвращения протопластов – или грефов, как их раньше называли?»

И снова святоша, казалось колебался. «Да», – ответил он.

«Помогут ли нам святоши справиться с протопластами, если они вернутся?»

«Нет», – этот ответ был сухим и определенным.

«Но я допускаю, что святоши хотели бы, чтобы протопластов выгнали?»

Молчание.

Джоаз перефразировал вопрос: «Желают ли святоши, чтобы протопластов выгнали с Аэрлита?»

«Стезя Разума – в том, чтобы не вмешиваться в дела людей и нелюдей, в равной степени».

Джоаз поджал губы: «Предположим, протопласты ворвутся в ваши пещеры, вытащат вас оттуда и отвезут на планету Коралайна. Что тогда?»

Святоша, казалось, почти рассмеялся: «На этот вопрос невозможно ответить».

«Будете ли вы сопротивляться, если протопласты попытаются вас захватить?»

«Не могу ответить на этот вопрос».

Джоаз рассмеялся: «Но ты не можешь ответить отрицательно?»

Святоша согласился.

«Значит, у вас есть оружие?»

Безмятежные голубые глаза святоши словно слегка закатились. Он не хотел выдать секрет? Он устал? Джоаз повторил вопрос.

«Да», – сказал святоша. Его колени подкосились, но он заставил ноги выпрямиться.

«Какого рода оружие?»

«Бесчисленное множество различных видов. Мы можем бросаться палками. Можем тыкать сломанными палками. У нас есть режущее и рубящее оружие, такое, как кухонная утварь, – голос святоши замирал, словно удаляясь. – Яды: мышьяк, сера, тривентид, кислота, черные споры. Жгущее оружие, такое, как факелы и линзы, фокусирующие солнечный свет. Душащее оружие: веревки, петли, стропы, тросы. Цистерны, в которых можно утопить врага…»

«Сядь, отдохни, – настаивал Джоаз. – Перечисление видов вашего оружия меня интересует, но в конечном счете представляется недостаточным. Есть ли у вас другое оружие, позволяющее решительно отразить нападение протопластов?»

Намеренно или случайно, святоша не смог ответить на этот вопрос. Он опустился на колени – медленно, словно приготовившись к молитве. Затем он упал, растянувшись на боку. Его полуоткрытые глаза полностью закатились и стали отвратительно-белыми.

«Говори! – прохрипел Джоаз. – Отвечай на мой вопрос! Есть у вас оружие, позволяющее отразить нападение протопластов?»

Бледные губы пошевелились: «Не знаю».

Джоаз нахмурился, заглянул в бледно-восковое лицо и недоуменно отшатнулся: «Он умер!»

VII

Фейда, сонно отдыхавшая на кушетке с порозовевшим лицом и растрепанными волосами, подняла глаза: «Ты его убил!»

«Нет. Он сам умер – заставил себя умереть».

Часто моргая, Фейда перебралась ближе к Джоазу, села рядышком и прижалась к нему – он рассеянно отстранился. Фейда нахмурилась, пожала плечами и, так как Джоаз не обращал на нее внимания, прошествовала прочь из кабинета.

Джоаз откинулся на спинку кресла, продолжая смотреть на распростертое тело. «Он не уставал, – пробормотал он, – пока я не начал выведывать тайны».

Через некоторое время Джоаз вскочил, зашел в прихожую и послал Райфа позвать цирюльника. Часом позже остриженный труп уложили на деревянный поддон, а у Джоаза в руках остался примитивный парик, сделанный из длинных волос святоши.

Цирюльник ушел; служители унесли труп. Джоаз стоял один в кабинете; он напрягся, у него слегка кружилась голова. Джоаз разделся, чтобы походить на голого святошу. Брезгливо натянув парик на голову, он рассмотрел себя в зеркале. На первый взгляд, чем он отличался от святоши? Чего-то не хватало: ошейника. Джоаз приладил ошейник и снова изучил свое отражение, теперь более или менее удовлетворительное.

Спустившись в мастерскую, после некоторого колебания он отсоединил панель ловушки и осторожно отодвинул каменный блок. Опустившись на четвереньки, он заглянул в туннель и, так как там было темно, посветил стеклянным флаконом, наполненным люминесцентными водорослями. В тусклом зареве туннель казался пустым. Решительно подавив опасения, Джоаз протиснулся в отверстие и стал осторожно спускаться по туннелю, узкому и низкому; он нервничал, у него по коже бежали мурашки. Остановившись, Джоаз прислушался, но не услышал ничего, кроме тихо пульсирующего шума крови в ушах.

Примерно через сто метров туннель выходил в естественную пещеру. Джоаз нерешительно остановился, напрягая слух в полумраке. Светящиеся стеклянные трубки, закрепленные на стенах через неравные промежутки, создавали какое-то освещение, достаточное, чтобы разглядеть, куда углублялась пещера – по всей видимости в северном направлении, параллельно долине. Джоаз снова двинулся вперед, задерживаясь через каждые несколько метров, чтобы прислушаться. Насколько ему было известно, святоши отличались мирным, спокойным нравом, но при этом были исключительно скрытны. Как они отреагируют на присутствие чужака? Джоаз ни в чем не мог быть уверен и продолжал идти, сохраняя предельную бдительность.

Пещера поднималась, спускалась, расширялась и сужалась. Через некоторое время Джоаз заметил признаки ее использования: небольшие каморки, вырубленные в стенах и освещенные канделябрами с высокими флаконами, заполненными светящимся материалом. В двух каморках Джоаз заметил святош – один спал на тростниковой циновке, другой сидел, поджав ноги, и неподвижно смотрел на устройство из скрученных металлических стержней. Он не обратил внимания на проходящего – Джоаз продолжил путь, несколько ободренный этим обстоятельством.

Пещера еще раз спустилась, расширяясь раструбом, и Джоаз внезапно оказался в следующей пещере, настолько огромной, что на какое-то мгновение он испугался – ему показалось, что он вышел под открытое ночное небо. Свод пещеры терялся над мерцанием бесчисленных светильников, костров и тлеющих флаконов. Впереди и слева работали плавильни и кузницы; дальнейшее пространство частично скрывалось за выступом стены. Джоаз заметил многоярусную трубчатую конструкцию – здесь, по всей видимости, была мастерская, так как сооружением сложной конструкции занималось множество святош. Справа громоздились штабелем тюки, тянулись вереницы больших корзин, заполненных неизвестными товарами.

Теперь Джоаз впервые увидел женщин-святош: нет, они не были нимфами или получеловеческими ведьмами народных легенд. Так же, как мужчины, они выглядели бледными и хрупкими, с заостренными, резкими чертами лиц; так же, как мужчин, их прикрывали только спускавшиеся до пояса волосы. Почти никто не разговаривал, никто не смеялся; преобладала скорее атмосфера печальной безмятежности и сосредоточенности. В пещере возникало ощущение древности, постоянного обитания и автоматического соблюдения обычаев. Ее каменный пол отполировали обнаженные ступни бесчисленных ног, стены потемнели от испарений, выделенных множеством поколений.

Никто не обращал внимания на Джоаза. Он медленно прошел вперед, держась в тени, и задержался у штабеля тюков. Справа пещера удалялась в сумрак пространства как неравномерная, непропорционально огромная горизонтальная воронка, телескопически выдвигавшаяся и повторявшаяся за поворотами, постепенно становясь совершенно нереальной в тусклом зареве светильников.

Джоаз обыскивал взглядом непомерную полость пещеры. Где мог находиться арсенал – хранилище оружия, существование которого умирающий святоша подтвердил последним вздохом? Джоаз снова повернулся налево, напрягая зрение, чтобы лучше рассмотреть причудливую многоярусную конструкцию в мастерской, возвышавшуюся метров на пятнадцать над каменным полом. «Странное сооружение!» – думал Джоаз, вытягивая шею. Он не мог распознать характер или назначение этой конструкции. Но все в этой пещере – находившейся так близко к долине Банбеков и в то же время такой далекой – было странным и непривычным. Оружие? Оно могло оказаться где угодно; так или иначе, он не смел продолжать поиски.

Здесь он больше ничего не мог найти, не рискуя быть обнаруженным. Джоаз стал возвращаться тем путем, которым пришел: вверх по тускло освещенному широкому проходу мимо редких боковых каморок, где два святоши оставались в тех позициях, в каких пребывали раньше – один спал, другой сосредоточенно взирал на устройство из скрученного металла. Джоаз шел и шел. Неужели он очутился так далеко? Где была расщелина туннеля, ведущего к его апартаментам? Может быть, он ее уже миновал и ее придется искать? У него панически перехватило дыхание, но он продолжал идти, бдительно вглядываясь в полумрак. Вот она, он не заблудился! Справа открывалась знакомая, успокаивающая страхи расщелина. Джоаз бросился туда и стал подниматься по туннелю длинными размашистыми шагами, как человек, идущий под водой, удерживая над головой светящийся трубчатый флакон.

Перед ним возникло видение: высокая бледная фигура. Джоаз оцепенел. Худощавая фигура надвигалась. Джоаз прижался к стене. Фигура сделала еще несколько шагов и внезапно превратилась в знакомого человека. Это был тот самый молодой святоша, которого Джоаз поручил обрить и похоронить. Святоша встал перед Джоазом, его голубые глаза горели укоризной и презрением: «Отдай мой ошейник».

Джоаз снял золотой ошейник онемевшими пальцами. Святоша взял его, но не поспешил закрепить его на шее. Он взглянул на массу длинных волос, обременявшую голову Джоаза. Скорчив глупую гримасу, Джоаз содрал с себя парик и протянул его святоше. Тот отскочил, словно Джоаз превратился в пещерного гоблина. Протиснувшись мимо – так, чтобы между ним и Джоазом оставался максимальный зазор, возможный в тесном туннеле, святоша быстро удалился вниз по туннелю. Джоаз бросил парик на пол – неряшливую кучку спутанных волос. Повернувшись, он взглянул вослед святоше – бледная фигура уже растворялась в сумраке. Джоаз снова, на этот раз медленно, стал подниматься по туннелю. Вот он – продолговатый прямоугольник света, проход в его мастерскую! Джоаз пролез в отверстие и вернулся в реальный мир. Яростно, изо всех сил, он задвинул отверстие каменным блоком и резко опустил панель, первоначально позволившую ему поймать святошу.

Одежда Джоаза лежала там, где он ее оставил. Завернувшись в плащ, он подошел к выходной двери и выглянул в прихожую, где дремал в кресле Райф. Прищелкнув пальцами, Джоаз приказал старику: «Приведи каменщиков, пусть принесут строительный раствор, стальную арматуру и камни».

Джоаз тщательно вымылся, раз за разом натирая тело эмульсией, смывая ее и снова прополаскивая кожу. Выйдя из ванной, он провел ожидавших его каменщиков в мастерскую и поручил им заблокировать отверстие в стене.

Затем он прилег на кушетку в спальне. Попивая вино из пиалы, он позволил разыграться воображению. Воспоминания становились мечтами, мечты превращались в сон. Джоаз снова спускался по туннелю, опираясь на гладкий камень ступнями, легкими, как пух – в длинную пещеру, где святоши в каморках на этот раз подняли головы, чтобы взглянуть на него, когда он проходил мимо. Наконец он остановился у входа в огромное подземное пространство и снова с почтительным трепетом посмотрел по сторонам. Теперь он скользил по полу пещеры мимо святош, серьезно работавших вокруг очагов и наковален. Искры сыпались из колб, голубой газ полыхал над плавящимся металлом.

Джоаз прошел дальше и повернул в небольшую комнату, вырубленную в камне. Здесь сидел старик, тощий, как шест, прикрытый ниспадающей до пояса снежно-белой гривой. Рассматривая Джоаза бездонными голубыми глазами, старик что-то произнес, но его голос невозможно было расслышать. Он заговорил снова, и теперь его слова громко прозвучали в голове Джоаза.

«Я привел тебя сюда, чтобы предупредить: не причиняй нам ущерб, не извлекая из этого никакой выгоды для себя. Оружие, которое ты ищешь, не существует и недоступно твоему воображению. Забудь о нем, не стремись его заполучить».

Приложив огромное усилие, Джоаз сумел пробормотать: «Молодой святоша не отрицал, что это оружие должно существовать!»

«Только в узком смысле особого истолкования. Юноша может сообщать только буквальную истину, проявляя при этом всю возможную благосклонность. Неужели ты не понимаешь, почему мы отстранились от вас? Для вас, недолюдей, чистота непостижима. Ты хотел приобрести преимущество, но ничего не достиг, прибегая к недостойным уловкам и хитростям. Если ты снова будешь настаивать на своем, мне придется унизиться и внести поправки. Уверяю тебя, так называемое оружие тебе совершенно недоступно».

Сначала Джоаза охватил стыд, но затем он возмутился и воскликнул: «Ты не понимаешь, насколько это необходимо! Почему бы я повел себе по-другому? Коралайн приближается, протопласты скоро вернутся. Разве вы не люди? Почему бы вам не помочь нам защищать эту планету?»

Демие покачал головой – его седые волосы волновались с гипнотической медлительностью: «Позволь указать тебе на Стезю Разума, ведущую к пассивности, полной и абсолютной. Нам предписаны одиночество, святость, безмятежность, мир. Можешь ли ты представить мучения, угрожающие мне только потому, что я с тобой говорю? Я вмешиваюсь, я препятствую – от этого невыносимо болит душа. И этому нет конца. Да, мы посещали твой кабинет, но не причиняли никакого ущерба, никак не унижали твое достоинство. Ты же посетил наш чертог – и для этого унизил благородного юношу. Теперь мы в расчете, между нами не осталось никаких обязательств. Ты согласен?»

Джоаз слышал, как сам собой ответил его голос – при этом он не сделал никакого сознательного усилия; голос, казалось, звучал гнусавее и резче, чем ему хотелось бы: «Ты предлагаешь это соглашение теперь, когда вы уже выведали все мои секреты, но мне ничего не удалось узнать у вас».

Лицо Демие, казалось, дрожало, то удаляясь, то приближаясь. Джоаз истолковал выражение этого лица как презрительное; лежа на кушетке, он ворочался и подергивался во сне. Он постарался говорить спокойно и убедительно: «Послушай! И ты, и я – люди. Почему между нами должны быть расхождения? Обменяемся секретами, поможем друг другу. Изучайте мои архивы, мои экспонаты и реликвии, сколько угодно. Но позвольте мне изучить ваше существующее, но будто бы несуществующее оружие. Клянусь, что буду использовать его только против протопластов, защищая и себя, и вас».

В глазах Демие сверкнула искра: «Нет».

«Почему нет? – возразил Джоаз. – Ты же не хочешь, чтобы нам нанесли ущерб?»

«Мы отстранились, мы бесстрастны. Мы ждем вашего вымирания. Вы – недолюди, все, что осталось от человечества. Когда вас больше не будет, больше не будет ваших темных мыслей и мрачных интриг, больше не будет убийств, боли и злобы».

«Не могу в это поверить, – сказал Джоаз. – Может быть, в нашем звездном скоплении больше не осталось людей, но можешь ли ты сказать то же самое обо всей Вселенной? Древняя Власть распространялась повсюду! Рано или поздно люди вернутся на Аэрлит».

Голос Демие зазвенел: «Ты думаешь, нашими устами глаголет только вера? Ты сомневаешься в наших знаниях?»

«Вселенная велика. Древняя Власть простиралась далеко».

«Последние недолюди живут на Аэрлите, – настаивал Демие. – Последние недолюди – и святоши. Вы исчезнете, а мы понесем в будущее славное знамя Стези Разума по мирам всех звезд, сияющих в небесах».

«И как вы это сделаете? – хитро поинтересовался Джоаз. – Полетите к звездам, такие же голые, как в пещерах Аэрлита?»

«Средства найдутся. Время бесконечно».

«Для того, чтобы твои мечты осуществились, потребуется много времени. Даже на планетах Коралайна остались люди. Порабощенные, с деформированными телами и умами, но тем не менее люди. Как насчет этих людей? Возникает впечатление, что ты заблуждаешься, что твоими устами на самом деле глаголет только вера».

Демие промолчал. Его лицо, казалось, напряглось.

«Разве это не правда? – спросил Джоаз. – Как эти факты согласуются с твоей верой?»

Демие мягко ответил: «Факты никогда не согласуются с верой. Мы верим, что и эти люди, если они существуют, вымрут. Время бесконечно. О, нас ожидают сияющие миры!»

«Очевидно, – заметил Джоаз, – что вы решили стать союзниками протопластов и надеетесь, что протопласты нас уничтожат. Это может привести к радикальному изменению наших взаимоотношений со святошами. Боюсь, Эрвис Карколо был прав, а я ошибался».

«Мы сохраним пассивность, – сказал Демие; его лицо расплылось и будто покрылось волнующимися цветными пятнами. – Мы станем бесстрастными свидетелями вымирания недолюдей, не помогая и не препятствуя им».

Джоаз разгневался: «Ваша вера, ваша Стезя Разума – как бы вы ее ни называли – вводит вас в заблуждение! Мне придется предупредить тебя в свою очередь: если вы нам не поможете, вы пострадаете не меньше нашего».

«Мы пассивны, мы безразличны».

«Как насчет ваших детей? Для протопластов мы все на одно лицо. Они загонят вас в трюмы так же, как нас. Почему мы обязаны драться в одиночку? Почему мы обязаны вас защищать?»

Лицо Демие поблекло, превращаясь в пятнистый туман, в полупрозрачную завесу; его глаза покраснели, приобрели оттенок гнилого мяса.

«Мы не нуждаемся в защите, – провыл он. – Мы в безопасности».

Демие внезапно схлопнулся, превратившись в сухую чешуйку размером в дохлого комара. Джоаз с невероятной скоростью пролетел сквозь пещеры, вверх по тоннелю в мастерскую, через кабинет в спальню. Он выпрямился в постели, широко открыв глаза; у него перехватило дыхание, в рту пересохло.

Открылась дверь, появилась голова Райфа: «Ты меня звал?»

Джоаз приподнялся на локтях, посмотрел вокруг: «Нет, я никого не звал».

Райф удалился. Джоаз снова лег на кушетку, глядя в потолок. Ему приснился странный сон. Сон? Плод воображения? Или настоящий конфликт, настоящий спор двух умов? Окончательный вывод сделать было невозможно – и в конце концов не так уж важно. Происшедшее в любом случае было достаточно убедительно.

Джоаз спустил ноги с кушетки и, моргая, стал смотреть на пол. Сон или спор – какая разница? Джоаз встал, надел сандалии и желтый меховой халат, после чего угрюмо побрел в совещательную палату и вышел на озаренный солнцем балкон.

Прошло уже две трети дня. Западные утесы отбрасывали яркие тени. Справа и слева простиралась долина Банбеков. Никогда еще она не казалась более благополучной, более плодородной – и никогда еще не казалась такой нереальной: словно он прилетел с другой планеты и видел ее впервые. Джоаз взглянул на север, на огромный каменный бастион, круто поднимавшийся к Пределу Банбеков. Он тоже казался нереальным – фасад таинственного мира, где жили святоши. Джоаз измерил взором скальный эскарп, накладывая на него воображаемую проекцию огромной пещеры. Утес на северном конце долины, скорее всего, был не более чем тонкой оболочкой!

Джоаз сосредоточил внимание на тренировочном поле, где проворно топтались Джаггеры, выполнявшие оборонительные упражнения. Какие странные капризы природы породили протопластов и Джаггеров, святош и его самого! Он вспомнил об Эрвисе Карколо, и ему пришлось подавить внезапный приступ раздражения. Сейчас Карколо был самым нежелательным фактором, отвлекавшим от решения первоочередных вопросов. Когда Карколо придется окончательно ответить за свои поступки, ему не будет никакого снисхождения!

За спиной послышались легкие шаги, к нему прикоснулся мех, его обняли за плечи шаловливые руки, он почуял аромат фимиама. Напряжение Джоаза разрядилось. Если бы на свете не было девушек-менестрельш, их следовало бы срочно изобрести!

Глубоко под Эскарпом Банбеков, в каморке, освещенной канделябром из дюжины люминесцентных флаконов, молча сидел обнаженный седой старик. На пьедестале, на уровне его глаз, покоился его танд – хитроумное сооружение из золотых стержней и серебряной проволоки, сплетенных и согнутых, казалось, в случайном беспорядке. Случайность этой конструкции, однако, была не более чем видимостью. Каждая кривая символизировала аспект Полного Осознания; тень, отбрасываемая конструкцией на стене, служила олицетворением Стези Разума, вечно меняющейся, вечно неизменной. Этот объект, священный для святош, служил источником откровений.

Изучению танда не было конца; новые прозрения постоянно выявлялись благодаря незамеченному раньше сочетанию углов и кривых. Использовалась изощренная номенклатура анализа танда: каждому его элементу, каждому соединению, каждому изгибу и повороту присваивалось свое наименование; каждый аспект соотношения различных его элементов классифицировался таким же образом. Таков был культ танда: невразумительный, взыскательный, бескомпромиссный. Совершая обряды инициации, молодой святоша мог изучать оригинал танда так долго, как считал необходимым; затем он должен был изготовить дубликат танда, полагаясь исключительно на свою память. После этого наступал важнейший момент его жизни: рассмотрение его танда синодом старейшин. В ужасной тишине, на протяжении многих часов они неподвижно разглядывали его творение, взвешивая мельчайшие вариации пропорций, радиусов, изгибов и углов. Таким образом они оценивали качества новопосвященного, судили об атрибутах его личности, определяли степень понимания им концепций Полного Осознания, Стези Разума и Основы.

Иногда свидетельство танда обнаруживало характер настолько запятнанный, что он считался недопустимым; отвратительный танд бросали в печь, из его расплавленного металла делали нужник, а неудачника, не прошедшего экзамен, изгоняли на поверхность планеты, чтобы он попытался выжить самостоятельно.

Созерцая свой собственный прекрасный танд, обнаженный седой Демие вздохнул и беспокойно пошевелился. Его посетило влияние настолько пламенное, страстное, одновременно жестокое и нежное, что ум его был подавлен. Непрошеной темной струйкой в его мозг просочилось сомнение. «Может ли быть, – спрашивал он себя, – что мы нечаянно отклонились от истинной Стези Разума? Может ли быть, что мы рассматриваем танды глазами слепых? Как это узнать? О, как это узнать! В ортодоксальном мировоззрении все относительно легко и просто, но как можно отрицать, что добро само по себе невозможно отрицать? Абсолютные определения – самые неопределенные из всех возможных, в то время как нет ничего реальнее неопределенностей…»

В тридцати километрах за горами, в бледном продолжительном зареве аэрлитского вечера Эрвис Карколо составлял свои планы. «Дерзким, жестоким, глубоко проникающим ударом я нанесу ему поражение! Я превосхожу его решительностью, мужеством, стойкостью. Ему не удастся снова меня обмануть, губить моих драконов, убивать моих бойцов! О, Джоаз Банбек, как я тебе отплачу за твое коварство! – Карколо гневно возвел руки к небу. – О, Джоаз Банбек, бледнолицый трус! – Карколо ударил воздух кулаком. – Я раздавлю тебя, как комок сухого мха!» Он нахмурился и погладил округлый багровый подбородок: «Но как? Где? У него в руках все преимущества!»

Карколо оценивал различные возможные стратагемы: «Он ожидает моей атаки, это несомненно. Несомненно, он снова будет ждать в засаде. Поэтому я стану патрулировать каждую пядь, но этого он тоже будет ожидать, опасаясь, что я обрушусь на него сверху. Где он спрячется? За Деспуаром? Или на Северном Пределе, чтобы застигнуть меня врасплох, пока мои войска переходят Сканс? Если так, нужно выбрать другой маршрут – через Слезоточивый перевал и под Гефроном. Тогда, если он растеряется и опоздает, я смогу столкнуться с ним на Пределе Банбеков. А если он отреагирует преждевременно, я стану охотиться на него среди пиков и пропастей…»

VIII

Хлестал холодный рассветный ливень, тропа освещалась только часто сверкающими молниями – Эрвис Карколо, его драконы и бойцы выступили в поход. Когда первые лучи восходящего солнца озарили вершину горы Деспуар, они уже преодолели Слезоточивый перевал.

«Пока что все идет хорошо!» – торжествовал Карколо. Он высоко поднялся в стременах и обозревал Звездопадный Склон. Не было никаких признаков отрядов Банбека. Карколо ждал, всматриваясь ищущими глазами в чернеющий на фоне неба хребет Северного Предела. Прошла минута. Две минуты. Бойцы хлопали в ладоши, стараясь согреться, драконы беспокойно ворчали и роптали.

Нетерпение вызывало у Карколо покалывание где-то в районе солнечного сплетения, он вертелся в седле и ругался. Неужели простейший план не мог осуществиться без сучка без задоринки? Наконец блеснула искра гелиографа на Барханном Пике, другая – к юго-востоку от склонов горы Гефрон. Карколо подал знак, его армия двинулась вперед: спуск по Звездопадному Склону был свободен. Войска Счастливой долины скатывались волной со Слезоточивого перевала: впереди Длиннорогие Убийцы, вооруженные стальными шипами и зубчатыми стальными гребнями, за ними – бурлящая ржаво-красная толпа Термагантов, качавших головами взад и вперед в такт прыжкам; дальше следовали остальные отряды.

Перед ними открылся Звездопадный Склон – волнистое ниспадающее пространство, усеянное кремнистыми осколками метеоритов, блестевшими подобно цветам на ковре серо-зеленого мха. Со всех сторон высились величественные пики, увенчанные снегами, слепящими в ясных утренних лучах: Гефрон, Деспуар, Барханный Пик и, далеко на юге, Заворотный Гребень.

Слева и справа сходились лазутчики. Все они говорили одно и то же: нигде не было никаких признаков отрядов Джоаза Банбека. Карколо начинал подумывать о новой возможности. Может быть, Джоаз Банбек вообще не побеспокоился выйти навстречу? Эта мысль одновременно приводила Эрвиса в ярость и доставляла ему огромное наслаждение. Если так, Джоаз дорого заплатит за свою беспечность!

На полпути вниз по Звездопадному Склону им повстречался загон, где толпились две сотни мальков Дьяволов Джоаза Банбека. Загон обслуживали два старика и мальчик; они с явным ужасом наблюдали за приближением орды из Счастливой долины.

Но Карколо проехал мимо и не тронул загон, рассуждая следующим образом: если он победит, это имущество станет частью его добычи, а если понесет поражение, мальки драконов не нанесут ему никакого дополнительного ущерба.

Старики и мальчик стояли на крыше торфяной хижины и смотрели вслед Карколо и его отрядам: бойцам в черных униформах и черных кепках с козырьками и диагональными наушниками; драконам – скачущим, ползущим, прыгающим, бредущим каждый на свой лад, блестя чешуей; матовым багрово-каштановым Термагантам, ядовито-ярким Синюшным Ужасам, черно-зеленым Дьяволам, серым с коричневыми разводами Джаггерам и Убийцам. Эрвис Карколо ехал на правом фланге, Баст Гиввен – в арьергарде. Теперь Карколо торопился, подгоняемый беспокойством в связи с тем, что Джоаз Банбек мог привести своих Дьяволов и Джаггеров вверх на Эскарп Банбеков перед прибытием армии Счастливой долины и отбросить ее назад – допуская, что Джоаз не проспал нападение.

Но Карколо достиг Предела Банбеков, не встретив никакого сопротивления. Он завопил от радости, высоко размахивая кепкой: «Ленивец Банбек! Пусть теперь сам карабкается на Эскарп!» Эрвис Карколо уже разглядывал долину Банбеков глазами победителя.

Баст Гиввен, судя по всему, не разделял торжество Карколо, тревожно посматривая то на север, то на юг, то назад.

Карколо раздраженно заметил краем глаза поведение главного повелителя драконов и через некоторое время позвал его: «Хо-хо, Гиввен! Что тебя беспокоит?»

«Многое – а может быть ничего», – ответил Баст Гиввен, продолжая оглядываться.

Карколо раздул щеки, вспушив усы. Гиввен продолжал прохладным тоном, приводившим Карколо в бешенство: «По всей видимости, Джоаз Банбек следит за нами – так же, как раньше».

«Почему ты так считаешь?»

«Суди сам. Позволил бы он нам приобрести такое преимущество, не заставив нас заплатить за него дорогой ценой?»

«Чепуха! – пробормотал Карколо. – Он просто успокоился, насытившись предыдущей победой». Но Карколо погладил подбородок и тревожно пригляделся к простиравшейся внизу долине Банбеков. Отсюда она казалась странно безлюдной и тихой. На полях и в загонах почему-то никто не работал. В сердце Карколо закрался холодок – потом он воскликнул: «Смотри! В загоне – драконы Банбека!»

Гиввен прищурился, пригляделся, покосился на Карколо: «Всего три Термаганта». Выпрямившись, он потерял всякий интерес к долине, изучая вершины и хребты на севере и на востоке. «Допуская, что Джоаз Банбек выступил до рассвета, поднялся на Предел по Скользким Оползням и прошел по Голубому Склону со всей своей армией…»

«Как насчет Голубой Расщелины?»

«Он обогнул бы Голубую Расщелину с севера, достигнув Барханного Наноса, потихоньку пересек бы Сканс, обогнув Барханный Пик…»

Потрясенный подозрением, теперь Карколо изучал хребет Северного Предела с новым вниманием. Показалось ли ему, что он заметил там какое-то движение, блеск чешуи?

«Отступайте! – взревел Карколо. – К Барханному Пику! Они сзади!»

Ряды испуганной армии расстроились – отряды пустились наутек вверх по Пределу Банбеков, к неприступным скалам Барханного Пика. Как только его стратегия была обнаружена, Джоаз Банбек приказал бригадам Убийц спускаться на перехват, чтобы вступить в схватку с армией Счастливой долины, задержать ее и, по возможности, не позволить ей добраться до скалистых склонов Барханного Пика.

Карколо поспешно прикидывал в уме. Его собственных Убийц он считал своими лучшими драконами и чрезвычайно гордился ими. Поэтому теперь он намеренно медлил, надеясь столкнуться с передовыми отрядами Банбека, быстро уничтожить их и тем самым найти убежище в Барханных расщелинах.

Убийцы Банбека, однако, отказались приближаться и взобрались высоко по склонам Барханного Пика. Карколо выслал вперед Термагантов и Синюшных Ужасов; два строя столкнулись с ужасным рявканьем и клацаньем клыков. Термаганты Банбека бросились навстречу Длинноногим Убийцам Карколо, но те заставили их обратиться в бегство тяжеловесными скачками.

Основную массу отрядов Карколо, возбужденных зрелищем отступающего врага, невозможно было удержать. Они повернули в сторону от Барханного Пика и устремились вниз по Звездопадному Склону. Длинноногие Убийцы догнали Термагантов Банбека, вскочили им на спины, повалили их, визжащих и брыкающихся, вспарывая их беззащитные розовые брюхи.

Тем временем Длиннорогие Убийцы Банбека обошли кругом Длинноногих Убийц Карколо и напали на них с фланга, пронзая их рогами со стальными наконечниками, насаживая их на копья. Каким-то образом они не заметили Синюшных Ужасов Карколо, набросившихся сверху. Ужасы повалили Убийц топорами и булавами, приступив к кровавому развлечению: Синюшный Ужас взбирался на лежащего Убийцу и хватал его за рога, сдирая с него и рога, и шкуру с чешуей от головы до хвоста. Так Джоаз Банбек потерял тридцать Термагантов и около двух дюжин Убийц. Тем не менее атака послужила своему назначению и позволила рыцарям, Дьяволам и Джаггерам Банбека спуститься с Северного предела прежде, чем Карколо успел скрыться на высотах Барханного Пика.

Карколо отступал, диагонально поднимаясь по покрытым провалами и осыпями склонам; тем временем он послал шесть человек к загону, где суетились испуганные битвой мальки Дьяволов. Бойцы проломили ворота, повалили замертво двух стариков и погнали стадо молодых Дьяволов поперек склона к отрядам Банбека. Подчиняясь инстинктам, метавшиеся в истерике мальки цеплялись за шею любого встретившегося дракона, серьезно затрудняя дальнейшие маневры последнего, так как те же инстинкты запрещали им избавляться от мальков, применяя силу.

Блестящая импровизация Карколо привела отряды Банбека в чудовищный беспорядок. Теперь Эрвис Карколо бросился со своими основными силами непосредственно в средоточие армии Банбека. Две бригады Термагантов разошлись в стороны, чтобы беспокоить бойцов на флангах, а Убийцам – единственной породе драконов Счастливой долины, численностью превосходившей таких же драконов Банбека – приказано было схватиться с Дьяволами, тогда как Дьяволы самого Карколо – откормленные, мощные, маслянисто блестящие, подобрались к Джаггерам Банбека. Ныряя под огромные бурые туши, они хлестали двадцатикилограммовыми стальными шарами, закрепленными на кончиках хвостов, по тыльным сторонам ног Джаггеров.

Образовалась ревущая, визжащая сутолока. Боевой строй нарушился с обеих сторон; люди и драконы давили друг друга, разрывали на части, рубили на куски. Воздух полнился жужжанием пуль и перезвоном стали, дрожал от переклички труб и свистков, криков, воплей, рычания и рева.

Безрассудная, отчаянная тактика Карколо приносила плоды, непропорциональные численности его армии. Его Дьяволы вгрызались все глубже в ряды ошеломленных, почти беспомощных Джаггеров Банбека, тогда как Убийцам и Синюшным Ужасам Карколо удавалось удерживать Дьяволов Банбека. Сам Джоаз Банбек спасся под натиском Термагантов только благодаря тому, что поспешно объехал вокруг поля битвы на другую сторону склона, где сумел воспользоваться поддержкой бригады Синюшных Ужасов. Он в ярости протрубил сигнал к отступлению, и его армия стала спускаться по склону, оставляя за собой разбросанные ползущие и брыкающиеся туши и тела.

Отбросив всякую сдержанность, Карколо поднялся в стременах и подал знак своим Джаггерам – до сих пор он берег их, как своих детей.

Разразившись прерывистым визгом, Джаггеры бросились вниз, в самую гущу врага, отрывая справа и слева огромные куски плоти клыками, разрывая брахами на части меньших драконов, топча Термагантов, хватая и подкидывая вопящих Синюшных Ужасов и Убийц, полосуя их когтями в воздухе. Шесть рыцарей Банбека пытались остановить эту атаку, разрядив в упор мушкеты в демонические морды, но Джаггеры повалили их, и этих рыцарей больше никто не видел.

Битва продолжалась, спускаясь по Звездопадному Склону. Ядро схватки становилось не таким сосредоточенным, армия Счастливой долины теряла преимущество. Карколо колебался – тянулись долгие напряженные секунды. Он и его войска были словно охвачены пламенем, опьянение неожиданного успеха не позволяло им думать – но здесь, на Звездопадном Склоне, могли ли они справиться с преобладающими силами противника? Осторожность требовала, чтобы Карколо отступил к Барханному Пику и воспользовался преимуществами частичной победы в максимальной возможной степени. Уже перегруппировался мощный взвод Дьяволов, маневрировавший, чтобы атаковать его ничтожную кучку Джаггеров. Баст Гиввен приблизился, очевидно ожидая приказа к отступлению. Но Карколо все еще медлил, наслаждаясь хаосом, посеянным его несколькими любимцами-Джаггерами.

Мрачный Баст Гиввен сурово воскликнул: «Отступай, отступай! Если нас окружат по флангам, нас истребят!»

Карколо схватил его за локоть: «Смотри! Видишь? Там, где собрались эти Дьяволы, едет Джоаз Банбек! Как только они нападут, напусти на них по шесть Длинноногих Убийц с обеих сторон. Пусть они возьмут его в тиски и прикончат его!»

Гиввен открыл было рот, чтобы возразить, взглянул туда, куда указывал Карколо, и поскакал выполнять приказ.

Дьяволы Банбека, двигаясь осторожно, но уверенно, приближались к Джаггерам из Счастливой долины. Джоаз, стоя в стременах, наблюдал за их перемещением. Внезапно с обеих сторон к нему бросились Длинноногие Убийцы. Четверо рыцарей и шесть молодых сигнальщиков, предупреждая его возгласами, устремились на защиту; послышался звон ударов сталью по стали и сталью по чешуе. Убийцы дрались мечами и булавами; рыцари, не полагаясь на бесполезные мушкеты, встретили их саблями и погибали один за другим. Вздыбившись на задние лапы, капрал-Убийца поднял меч и опустил его на Джоаза – тот отчаянно отразил удар. Убийца размахнулся одновременно мечом и булавой – но пуля, выпущенная с расстояния пятнадцати метров, попала ему в ухо. Обезумев от боли, дракон выронил меч и булаву и свалился вперед на Джоаза, извиваясь и брыкаясь. Подоспели Синюшные Ужасы Банбека; Убийцы засуетились, перепрыгивая взад и вперед через бьющегося в судорогах капрала, пытаясь пронзить Джоаза мечами и пиная его, но в конце концов убежали, гонимые Синюшными Ужасами.

Эрвис Карколо застонал от разочарования; от победы его отделяли всего полсекунды, но Джоаз Банбек – помятый, покрытый кровоподтеками и, скорее всего, раненый, умудрился выжить.

Из-за холма появился всадник – безоружный подросток, погонявший хлыстом спотыкающегося Паука. Баст Гиввен указал на него Эрвису Карколо: «Посыльный из долины, срочные новости».

Парень скакал вниз по склону к Карколо и что-то кричал, но его голос терялся в шуме битвы. Наконец он подъехал достаточно близко: «Протопласты! Протопласты!»

Карколо осунулся, как проткнутый пузырь: «Где?»

«Огромный черный звездолет, больше половины долины. Я поднимался по горному лугу и смог убежать». Паренек всхлипнул, указывая куда-то пальцем.

«Говори! – хрипло потребовал Карколо. – Что они делают?»

«Я не видел. Я поскакал сюда».

Карколо взглянул на поле битвы; Дьяволы Банбека почти добрались до его Джаггеров, медленно отступавших с опущенными головами и выпущенными когтями.

Карколо в отчаянии всплеснул руками и приказал Гиввену: «Труби сигнал к отступлению, оторвитесь от них, разойдитесь!»

Размахивая белым платком, он стал объезжать схватку, направляясь туда, где Джоаз Банбек все еще лежал на земле – трепещущую тушу Убийцы только что оттащили от него за ноги. Джоаз поднял голову; его лицо побледнело белее платка Карколо. При виде Карколо он широко открыл глаза, его зрачки расширились и потемнели, рот плотно захлопнулся.

Карколо выпалил: «Протопласты вернулись! Они спустились в Счастливую долину и уничтожают мой народ!»

С помощью рыцарей Джоаз Банбек смог подняться на ноги. Теперь он молча стоял, покачиваясь, беспомощно опустив руки, и смотрел Эрвису Карколо в лицо.

Карколо заговорил снова: «Мы должны объявить перемирие! В той битве проиграем мы оба! Со всеми оставшимися силами нужно спешить в Счастливую долину и напасть на чудовищ, нока они всех нас не истребили! А! Если б только у нас было оружие святош!»

Джоаз молча стоял. Прошло еще десять секунд. Карколо раздраженно воскликнул: «Так что же? Что скажешь?»

Джоаз хрипло ответил: «Никакого перемирия. Ты не прислушался к моему предупреждению и решил разграбить долину Банбеков. Тебе не будет пощады».

У Карколо отвисла челюсть – рот его превратился в большое красное отверстие под мохнатым навесом усов: «Но протопласты…»

«Вернись к своим войскам. Ты – мой враг, протопласты – мои враги. Почему бы я стал выбирать между вами? Готовься сражаться до последней капли крови! Никакого перемирия не будет».

Карколо отшатнулся и побледнел не меньше Джоаза: «Я тебе никогда не дам покоя! Пусть даже ты победил здесь, на Звездопадном Склоне, ты никогда не насладишься плодами победы. Буду тебя преследовать, пока ты сам не взмолишься о пощаде!»

Банбек подал знак рыцарям: «Прогоните этого пса кнутами!»

Карколо заставил Паука попятиться от угрожающе взметнувшихся кнутов, развернулся и ускакал.

В исходе битвы не было сомнений. Дьяволы Банбека прорвались мимо Синюшных Ужасов. Один из Джаггеров Карколо погиб, другой, повернувшись мордой к трем подкравшимся к нему Дьяволам, лязгал огромными челюстями, размахивал чудовищным мечом. Дьяволы уклонялись, хлеща стальными шарами на хвостах, подбирались все ближе. Джаггер рубил мечом – и разбил его о твердую, как камень, броню Дьяволов; те бросились под Джаггера, подкашивая его гигантские ноги ударами стальных шаров. Джаггер попытался отскочить, но величественно обрушился. Дьяволы распороли ему брюхо, и теперь у Карколо осталось только пять Джаггеров.

«Назад! – кричал он. – Отступайте!»

Его отряды стали карабкаться вверх к Барханному Пику, с ревом отбиваясь от преследователей в суматохе чешуи, брони, сверкающего металла. К счастью для Карколо, он отступал наверх, и по прошествии десяти ужасных минут ему удалось упорядочить войско. Погибли еще два Джаггера; троим удалось вскарабкаться по скалам и спастись. Хватая валуны, они швыряли их вниз на нападающих – те, сделав несколько залпов и вылазок, решили держаться подальше. Так или иначе, Джоаз, услышав от Карколо вести о прибытии протопластов, не был расположен подвергать опасности оставшиеся войска.

Карколо, размахивая мечом с отвагой отчаяния, повел свои отряды обратно вокруг Барханного Пика, а затем вниз, поперек безжизненного Сканса. Джоаз повернул назад, в долину Банбеков. Вести о набеге протопластов уже распространились повсюду. Бойцы ехали молчаливо и угрюмо, оглядываясь и посматривая на небо. Даже драконы, казалось, заразились этим настроением и все время бормотали – что-то говорили друг другу.

Когда они пересекли Голубой Склон, почти непрерывный ветер затих. Тишина обострила ощущение подавленности. Термаганты, так же, как люди, стали посматривать на небо. Джоаза это удивило: как они могли знать? Неужели они чувствовали присутствие протопластов? Он сам часто обозревал небо и, когда его армия спускалась с эскарпа, ему показалось, что он заметил, как высоко над горой Гефрон мелькнул маленький черный прямоугольник, скоро исчезнувший за утесом.

IX

Эрвис Карколо и остатки его армии в суетливом беспорядке пересекли Сканс и, пробравшись по хаотическому лабиринту оврагов и ложбин в основании горы Деспуар, выехали на пустоши к западу от Счастливой долины. Никто уже не пытался соблюдать боевую дисциплину. Карколо ехал впереди на Пауке, всхрапывающем от усталости. За хозяином грузно топали, обгоняя друг друга, Убийцы и Синюшные Ужасы, за ними поспешали Термаганты, затем пригнувшиеся к земле Дьяволы, волоча по камням выбивавшие искры стальные шары на хвостах. Позади всех плелись Джаггеры и их поводыри.

Перевалив через последний хребет, чтобы спуститься по склону в Счастливую долину, армия испуганно остановилась; драконы топтались и скулили. Карколо соскочил с Паука, подбежал к краю обрыва и встал, глядя сверху на долину.

Он ожидал увидеть звездолет, но фактическое зрелище космического корабля глубоко потрясло его. Это был сужающийся к носу цилиндр, блестящий и черный; он покоился на овощном поле недалеко от ветхого Счастливого поселка. Полированные металлические диски на торцах цилиндра мерцали, переливаясь радужными пленками. В корабле зияли три люка: носовой, средний и кормовой; из среднего люка на землю была спущена рампа.

Протопласты работали с лихорадочной эффективностью. Из поселка тянулась вереница людей – их погоняли бронированные пехотинцы. Приближаясь к кораблю, пленники проходили через инспекционные портал, контролируемый парой протопластов. Каждого человека – мужчину, женщину или ребенка – протопласты тщательно обследовали как несколькими приборами, так и визуально, классифицировали их, руководствуясь какой-то непонятной с первого взгляда системой, после чего пленных либо загоняли вверх по рампе в корабль, либо заталкивали толчками и тычками в близлежащую будку. Странным образом, сколько бы людей ни запихнули в эту будку, она, по-видимому, никогда не заполнялась.

Карколо протер лоб дрожащими пальцами и опустил глаза. Когда он снова поднял их, рядом стоял Баст Гиввен; теперь они оба наблюдали за происходящим в долине.

Сзади послышался предупреждающий окрик. Испуганно обернувшись, Карколо увидел черный прямоугольник дрона, бесшумно скользивший с высот из-за горы Гефрон. Размахивая руками, Карколо побежал к скалам, приказывая другим искать укрытия и прятаться. Драконы и люди рассеялись по ложбине. Дрон бесшумно летел у них над головами. В нем открылся люк, оттуда высыпался град взрывчатых гранул. Гранулы пронеслись по ложбине оглушительным шквалом: высоко в воздух взлетали щебень, осколки скал, обломки костей, чешуя, обрывки кожи и плоти. Каждого, кто не успел укрыться, разорвало в клочья. Термагантам относительно повезло. Дьяволы, исцарапанные и побитые, тоже выжили. Два Джаггера ослепли и не могли больше драться, пока у них не выросли новые глаза.

Прямоугольный аппарат развернулся и снова полетел над ложбиной. Несколько человек разрядили в него мушкеты – исключительно из отчаяния, не надеясь на какой-либо результат; но пули повредили дрон. Аппарат дрогнул, накренился, с воем взмыл в небо по крутой дуге, перевернулся, нырнул к горному склону и рухнул, взорвавшись ослепительным столбом оранжевого пламени. Обезумев от радости, Карколо стал вопить и прыгать, подбежал к краю обрыва и потряс кулаком, угрожая звездолету. Он быстро опомнился, однако, и теперь мрачно стоял, дрожа всем телом. Повернувшись к оборванной, изможденной группе людей и драконов, снова выбравшихся из ложбины, Карколо хрипло закричал: «Что скажете? Будем драться? Спустимся и нападем на них?»

Все молчали; только Баст Гиввен отозвался бесцветным тоном: «Мы беспомощны. Это ничему не поможет. Зачем совершать самоубийство?»

Карколо отвернулся – он не мог найти слов. Гиввен сказал очевидную правду. Их всех убили бы или затащили на борт корабля, а затем, на невообразимой чужой планете, использовали бы в целях, ради которых не стоило родиться на свет. Карколо сжал кулаки и взглянул на запад, объятый горькой ненавистью: «Джоаз Банбек, ты меня до этого довел! Когда я мог бы еще защищать свою долину, ты меня задержал!»

«К тому времени протопласты уже прилетели, – заметил Гиввен, руководствуясь нелицеприятной логикой вещей. – Мы не могли ничего с этим сделать, это никак от нас не зависело».

«Мы могли бы драться! – взревел Карколо. – Мы могли бы лавиной спуститься с Развилки и напасть на них всей армией! Сотня бойцов и четыреста драконов – с нами пришлось бы считаться даже протопластам, не так ли?»

Баст Гиввен решил, что спорить было бесполезно. Он указал на долину: «Протопласты изучают наши питомники».

Карколо повернулся, взглянул туда и дико расхохотался: «Они потрясены! Не верят своим глазам! Конечно – ничего подобного они не ожидали».

Гиввен согласился: «Могу себе представить, что зрелище Дьявола или Синюшного Ужаса – не говоря уже о Джаггере – заставило их призадуматься».

Внизу, в долине, мрачный процесс классификации пленников закончился. Пехотинцы промаршировали обратно в корабль. Оттуда вышла пара огромных людей четырехметрового роста – они подняли будку и отнесли ее вверх пор рампе в звездолет. Карколо и его бойцы выпучили глаза: «Гиганты!»

Баст Гиввен сухо усмехнулся: «Протопласты дивятся нашим Джаггерам; нас изумляют их гиганты».

Через некоторое время протопласты тоже вернулись в корабль. Рампу втянули, люки закрыли. Из башенки на носу звездолета вырвался луч энергии, коснувшийся поочередно каждого из трех питомников: каждый взорвался, рассыпавшись кучами черных кирпичей.

Карколо тихо застонал, но ничего не сказал.

Корабль задрожал, воспарил над землей. Карколо отдал приказ – все люди и драконы бросились в укрытия. Лежа плашмя за валунами, они видели, как черный цилиндр поднялся над долиной и поплыл на запад.

«Они летят к долине Банбеков», – заметил Гиввен.

Карколо отозвался злорадным угрюмым смешком. Баст Гиввен покосился на него: неужели Эрвис Карколо спятил? Гиввен отвернулся. Это уже не имело значения.

Карколо принял внезапное решение. Он подошел к одному из Пауков, вскочил в седло и повернулся лицом к бойцам: «Я еду в долину Банбеков. Джоаз Банбек сделал все возможное, чтобы мне навредить. Я сделаю все возможное, чтобы навредить ему. Ничего никому не приказываю: поезжайте со мной или оставайтесь. Но помните! Джоаз Банбек не позволил нам сопротивляться протопластам!»

Он уехал. Бойцы, смотревшие на опустошенную долину, повернулись, глядя вслед Эрвису Карколо. Черный звездолет скользил над горой Деспуар. В долине нечего было делать. Ворча и бормоча, бойцы позвали изможденных драконов и стали взбираться по пустынному горному склону.

Эрвис Карколо заставил Паука пуститься галопом поперек Сканса. С обеих сторон громоздились чудовищные утесы, слепящее солнце уже наполовину взошло по темному небосклону. За спиной остались Осыпи Сканса; впереди возвышались Барханный Нанос, Барханный Пик и хребет Северного Предела. Не обращая внимания на усталость Паука, Карколо продолжал погонять его кнутом; серо-зеленый мох взметался из-под дико мельтешащих ног Паука, он опустил узкую голову, пена струилась из его жабр. Карколо ничего не замечал, в его уме не осталось ничего, кроме ненависти – к протопластам, к Джоазу Банбеку, к Аэрлиту, к человечеству, к человеческой истории.

Приближаясь к Северному Пределу, Паук пошатнулся и упал. Он лежал и стонал, вытянув шею и ноги. Карколо с отвращением выбрался из седла и взглянул назад, на волнистые наклонные просторы Сканса, чтобы проверить, сколько бойцов последовали за ним. Человек, неторопливо скакавший на Пауке, оказался Бастом Гиввеном; он вскоре подъехал и рассмотрел упавшего дракона: «Ослабь подпругу – он быстрее придет в себя».

Карколо гневно уставился на повелителя драконов, заметив в его голосе новую дерзкую нотку. Но Эрвис нагнулся над загнанным драконом и расстегнул широкую бронзовую пряжку. Гиввен соскочил на землю, потянулся, растер затекшие ноги, показал пальцем вперед: «Корабль протопластов спускается в долину Банбеков».

Карколо мрачно кивнул: «Я полюбуюсь на приземление». Он пнул Паука: «Давай, вставай! Ты еще не отдохнул? Хочешь, чтобы я шел пешком?»

Паук скулил, жалуясь на усталость; тем не менее он вскарабкался на ноги. Карколо хотел было вскочить в седло, но Баст Гиввен удержал его, положив ладонь на плечо. Карколо в ярости обернулся – недопустимая фамильярность! Гиввен спокойно сказал: «Затяни подпругу – иначе ты упадешь на камни и снова переломаешь кости».

Мстительно выругавшись себе под нос, Карколо застегнул пряжку подпруги – Паук отчаянно завопил. Игнорируя его жалобы, Карколо взобрался в седло и Паук двинулся вперед на дрожащих ногах.

Барханный Пик торчал впереди, как нос белого парусного корабля, разделявший хребет Северного Предела и Барханные Наносы. Карколо задержался, рассматривая ландшафт и подергивая усы.

Гиввен тактично молчал. Карколо обернулся – туда, где по Скансу брела его поредевшая армия – и повернул налево.

Проехав под самой горой Гефрон и обогнув Поднебесную Толчею, они спустились по древнему руслу к Пределу Банбеков. Несмотря на то, что они ехали не очень быстро, звездолет протопластов летел еще медленнее и только начинал спускаться в долину; на его торцевых дисках яростно кружились яркие радужные пленки.

Карколо огорченно хмыкнул: «Джоаз Банбек не забыл позаботиться о себе. Никого не видно! Они спрятались в туннелях – и драконы, и люди». Поджав губы, он жеманно спародировал голос Джоаза: «Эрвис Карколо, друг мой, на нападение можно ответить только одним способом: рой туннели!» А я ему ответил: «Я что, святоша, чтобы жить под землей? Зарывайся в нору, прячься, Джоаз Банбек, если тебе так приспичило, а я – человек славных традиций, я прячусь под утесами только тогда, когда больше ничего не остается».

Гиввен едва заметно пожал плечами.

Карколо продолжал: «Туннели им не помогут, протопласты их выкурят. Если потребуется, они взорвут всю чертову долину. Они свое дело знают».

Гиввен язвительно усмехнулся: «Джоаз Банбек тоже знает свое дело – нам пришлось в этом убедиться».

«Пусть Банбек захватит в плен два дюжины протопластов, – отрезал Карколо. – Тогда я поверю, что он хитер». Карколо подошел к самому краю обрыва – здесь его хорошо было видно из звездолета. Гиввен наблюдал за ним без всякого выражения.

Карколо протянул руку: «Ага! Смотри-ка!»

«Я туда не подойду, – сказал Гиввен. – Не позволяет уважение к оружию протопластов».

«Вот еще!» – Карколо сплюнул. Тем не менее он немного отступил от обрыва: «В Теснине Кергана – драконы. Несмотря на то, что Джоаз столько болтал про туннели». Посмотрев на долину еще несколько секунд, Карколо раздраженно всплеснул руками: «Джоаз Банбек не поднимется ко мне, здесь я ничего не могу сделать. Если я не спущусь в поселок, не найду его и не прикончу его там, он от меня уйдет».

«Смотри, как бы протопласты не поймали вас обоих и не заключили в один и тот же загон», – отозвался Гиввен.

«А!» – пробормотал Карколо, махнув рукой, и отошел в сторону.

X

Визионные панели, позволявшие Джоазу Банбеку наблюдать за происходящим во всей долине, впервые нашли практическое применение. В свое время он подумывал о создании системы наблюдения с помощью набора древних линз, но быстро отказался от этого намерения. Затем, однажды, обмениваясь товарами со святошами у входа в пещеру под горой Гефрон, он предложил им спроектировать и предоставить ему оптические компоненты такой системы.

Старый слепой святоша, занимавшийся обменом, дал неопределенный ответ: сказал, что осуществление такого проекта в определенных обстоятельствах могло заслуживать рассмотрения. Прошло три месяца; Джоаз успел уже забыть о своем предложении. А затем святоша, вышедший из «обменной пещеры», спросил, намеревался ли Джоаз все еще установить систему наблюдения – если так, святоши могли безотлагательно доставить оптические компоненты. Джоаз согласился с условиями предложенной сделки и вернулся в долину Банбеков с четырьмя тяжелыми ящиками. Поручив высверлить требуемые туннели, он установил линзы и обнаружил, что, затемнив кабинет, он мог теперь обозревать оттуда все участки долины Банбеков.

Теперь, когда звездолет протопластов заслонил небо, Джоаз Банбек стоял в кабинете, наблюдая за приземлением огромного черного цилиндра.

В глубине кабинета раздвинулись темно-бордовые портьеры. Там, напряженно схватившись пальцами за ткань, стояла менестрельша Фейда. Лицо ее побледнело, глаза ярко блестели, как опалы. Она хрипловато воскликнула: «Корабль смерти – он прилетел, чтобы забрать наши души!»

Джоаз бросил на нее каменный взгляд и вернулся к рассмотрению лощеного стеклянного экрана: «Его хорошо видно».

Фейда подбежала, схватила Джоаза за предплечье, повернула к себе, чтобы взглянуть ему в лицо: «Давай попробуем сбежать! В горы, в Поднебесную Толчею. Не позволяй им схватить нас так скоро!»

«Тебя никто не держит, – безразлично ответил Джоаз. – Беги куда хочешь».

Фейда непонимающе уставилась на него, потом повернула голову, глядя на экран. Огромный черный звездолет опускался со зловещей медлительностью, диски на носу и на корме переливались жемчужным блеском. Фейда снова повернулась к Джоазу, облизала губы: «Разве ты не боишься?»

Джоаз бледно усмехнулся: «Какой смысл бежать? Их лазутчики проворнее Убийц, безжалостнее Термагантов. Они тебя учуют за полтора километра и вытащат из самой глубины Толчеи».

Фейда дрожала от суеверного ужаса. Она пролепетала: «Тогда пусть возьмут меня мертвой – я не сдамся живьем».

Джоаз внезапно выругался: «Смотри, где они решили приземлиться! На нашем лучшем поле бельгарда!»

«Какая разница?»

«Какая разница? Разве мы перестанем есть только потому, что они решили нас навестить?»

Фейда ошеломленно смотрела на него, ничего не понимая. Она медленно опустилась на колени и начала совершать обряд жестикуляции, предписанный теургическим культом: опустив ладони на пол с обеих сторон, она медленно поднимала их, пока тыльные стороны рук не касались ушей – при этом одновременно высовывался язык. Она повторяла эту последовательность движений снова и снова, с гипнотическим напряжением уставившись глазами в пустоту.

Джоаз игнорировал ее жестикуляцию, пока Фейда, скорчив фантастическую гримасу, не начала вздыхать и всхлипывать. Теперь он шлепнул ее по лицу полой куртки: «Прекрати эти глупости!»

Фейда со стоном повалилась на пол; губы Джоаза раздраженно подернулись. Он нетерпеливо поставил ее на ноги: «Послушай! Протопласты – не призраки и не ангелы смерти. Они – всего лишь немощные, бледные Термаганты, из которых мы вывели драконов. Так что выбрось из головы весь этот идиотизм – или я прикажу Райфу тебя увести».

«Почему же ты не готовишься? Ты только смотришь и ничего не делаешь».

«Я ничего не могу сделать».

Фейда глубоко вздохнула, дрожа всем телом, тупо взглянула на экран: «Ты будешь с ними драться?»

«Разумеется».

«Но как ты надеешься справиться с их чудесными чарами?»

«Мы сделаем все возможное. Они еще не встречались с нашими драконами».

Звездолет опустился посреди поля, поросшего пурпурными и зелеными лозами, рядом с устьем ущелья Клайбурна. Раздвинулся люк, выкатилась рампа.

«Смотри! – сказал Джоаз. – Теперь ты их увидишь».

Фейда уставилась на причудливые бледные фигуры, осторожно спускавшиеся по рампе: «Они какие-то странные, скрученные, как детские серебряные головоломки».

«Это протопласты. Из их яиц вылупляются драконы. Они делают то же самое с людьми – вот, смотри! Выходит их пехота».

Вниз по рампе, по четыре бойца в ряд, в ногу маршировали бронированные пехотинцы; они остановились в пятидесяти метрах перед кораблем. Их было три отряда по двадцать человек в каждом: приземистых, с широкими мускулистыми плечами, толстыми шеями, суровыми продолговатыми лицами. Их броня состояла из перекрывающихся пластинок черного и синего металла, на широких поясах висели пистолеты и мечи. На черных эполетах, выступавших с плеч, у них за спиной висели короткие церемониальные накидки из черной ткани, на шлемах блестели гребни острых шипов, а их высокие сапоги были вооружены торчавшими из носков лезвиями.

По рампе выехали несколько протопластов – на существах, лишь отдаленно напоминавших людей, бежавших на четвереньках, высоко выгнув спины. У них были длинные лысые головы с дрожащими обвисшими губами. Протопласты управляли этими существами, небрежно прикасаясь к ним арапниками; как только четвероногие люди оказались на земле, наездники заставили их резво припустить через заросли бельгарда. Тем временем несколько пехотинцев выкатили вниз по рампе трехколесный механизм и повернули к поселку его сложно устроенное дуло.

«Никогда еще они не готовились так тщательно, – пробормотал Джоаз. – А вот и лазутчики!» Он подсчитал: «Только две дюжины? Наверное, их трудно выращивать. Человеческие поколения медленно сменяют друг друга – а драконы откладывают яйца ежегодно…»

Лазутчики отошли в сторону и стояли беспорядочной, беспокойно шевелящейся группой: костлявые существа более чем двухметрового роста, с выпуклыми черными глазами, горбатыми носами-клювами, маленькими впалыми ртами, сложенными трубочками, словно для поцелуя. Пока они ждали, лазутчики постоянно находились в движении, сгибая и разгибая колени, рыская бегающими глазами по всей долине. За ними последовала группа артиллеристов – не модифицированных людей в свободных холщовых комбинезонах и холщовых шапках, зеленых с желтыми околышами. Они прикатили еще два трехколесных устройства и тут же принялись их регулировать и проверять.

Вся группа налетчиков напряженно застыла. Пехотинцы с топотом двинулись вперед грузным строевым шагом, положив руки на рукояти пистолетов и мечей. «Пошли в наступление», – заметил Джоаз. Фейда тихо, отчаянно всхлипнула, опустилась на колени и снова принялась исполнять ритуал теургической жестикуляции. Джоаз раздраженно приказал ей покинуть кабинет и подошел к пульту, оснащенному шестью телефонами линий проволочной связи – он лично проследил за прокладкой этих линий. Проговорив несколько слов в три микрофона, он убедился в том, что защитники не теряли бдительности, и вернулся к панелям из лощеного стекла.

По полю бельгарда шагали бронированные пехотинцы – с суровыми неподвижными лицами, изборожденными направленными вниз морщинами. С обеих сторон их колонны артиллеристы катили свои трехколесные механизмы, но лазутчики все еще ждали у корабля. Вслед за пехотинцами ехала дюжина протопластов с выпуклыми, напоминавшими луковицы орудиями за спиной.

В сотне метров от портала, ведущего в Теснину Кергана, на расстоянии еще не доступном для мушкетов бойцов Банбека, налетчики остановились. Пехотинец подбежал к одной из тележек артиллеристов, наклонился, надел на плечи ремни и выпрямился. Теперь он нес серый аппарат, из которого выступала пара черных шаров. Пехотинец быстро побежал к поселку зигзагами, как огромная крыса, а из черных шаров вырывались струи газа, предназначенного парализовать нервные окончания и узлы защитников Вотчины Банбеков.

Послышались выстрелы, в расщелинах и укрытиях между утесами появились облачка дыма. Пули взметали землю вокруг пехотинца, несколько пуль отскочили от его брони. Тут же тепловые лучи звездолета вонзились в стены утесов. В кабинете Джоаз Банбек улыбнулся. Облачка дыма служили ложной приманкой; на самом деле стреляли из других мест. Уклоняясь от шквала пуль рывками из стороны в сторону, пехотинец подбежал под арку портала; над порталом его ждали два человека. Парализующий газ подействовал на них – они пошатывались, их мышцы напряглись; тем не менее они успели сбросить огромный камень, ударивший пехотинца там, где шея соединялась с плечами. Пехотинец повалился на землю, беспорядочно размахивая руками и ногами, несколько раз перекатился с боку на бок, вскочил на ноги и помчался обратно в долину длинными высокими прыжками. Наконец он споткнулся, упал, уткнувшись головой в землю, и лежал, дрожа всем телом и брыкаясь.

Армия протопластов наблюдала за происходящим, не проявляя никаких явных признаков беспокойства или интереса.

Наступил кратковременный период бездеятельности. Затем звездолет испустил невидимое вибрационное поле, перемещавшееся по фасаду утеса. Там, где поле фокусировалось, поднимались облачка пыли и отваливались куски скалы. Стрелок, лежавший на уступе, вскочил на ноги, пританцовывая и корчась, сорвался и упал с шестидесятиметровой высоты. Фокус поля пересек одну из наблюдательных линз Джоаза Банбека – вибрация передалась кабинету, раздался дребезжащий вой, заставивший стучать зубы. Вибрационное поле переместилось дальше по фасаду утеса; Джоаз растирал лоб, у него заболела голова.

Тем временем артиллеристы разрядили один из своих механизмов: послышался приглушенный резкий хлопок, по воздуху дугой пронесся колеблющийся серый пузырь. Артиллеристы не попали в цель: пузырь ударился в утес и расплескался потоками желтовато-белого газа. Механизм выстрелил снова; на этот раз навесная газовая бомба упала точно в Теснине Кергана – но там уже давно никого не было. Обстрел не произвел никакого эффекта.

Джоаз мрачно стоял в кабинете. До сих пор протопласты всего лишь пробовали экспериментальные средства, будто забавляясь. Несомненно, следовало ожидать более серьезных усилий.

Ветер рассеял газ; ситуация не изменилась. До сих пор погибли только один пехотинец протопластов и один стрелок Банбека.

Из корабля вырвался поток красного пламени – мощный, уверенно нацеленный. Свалившийся камень, загородивший портал, взорвался, разлетевшись свистящими, крутящимися в воздухе осколками. Тяжеловооруженная пехота трусцой двинулась вперед. Джоаз сказал несколько слов по телефону, советуя командирам соблюдать осторожность – поторопившись совершить вылазку против ложной атаки, они могли подвергнуться воздействию еще одной газовой бомбы.

Но пехотинцы ворвались в Теснину Кергана – тем самым, по мнению Джоаза, демонстрируя высокомерную опрометчивость. Он отдал краткий приказ; из боковых переулков и дворов выскочили драконы – Синюшные Ужасы, Дьяволы, Термаганты.

Приземистые пехотинцы уставились на драконов с отвисшими челюстями. Они не ожидали встретиться с таким неприятелем! Теснина Кергана наполнилась перекличкой их команд. Сначала они отступили, затем, с отчаянной решимостью, стали яростно обороняться. По всей Теснине Кергана разгорелась битва. Исход некоторых схваток сразу стал очевидным. В узком ущелье ни пистолеты пехотинцев, ни утяжеленные сталью хвосты Дьяволов не производили достаточный эффект. Мечи тщетно ударялись о чешую драконов, но клещи Синюшных Ужасов, кинжалы Термагантов, топоры, сабли, клыки и когти Дьяволов превращали пехотинцев в кровавое месиво. В большинстве случаев один бронированный пехотинец мог справиться с одним Термагантом: схватив дракона мощными руками, пехотинец отрывал брахи Термаганта и ломал ему шею. Но если на одного пехотинца нападали два или три Термаганта, ему ничто не могло помочь. Как только он схватывался с одним драконом, другой подсекал ему ноги, выцарапывал ему глаза или разрубал ему глотку.

Пехотинцам пришлось отступить в долину, оставив в Теснине Кергана не меньше двадцати погибших товарищей. Бойцы Банбека снова открыли огонь из мушкетов, но с незначительными результатами.

Джоаз наблюдал за схваткой из кабинета, пытаясь угадать, какой будет дальнейшая тактика протопластов. Они не заставили долго ждать ответа на этот вопрос. Их пехотинцы перегруппировались и стояли, тяжело дыша, в то время как протопласты разъезжали взад и вперед, получая информацию, укоряя, советуя, выговаривая.

Из черного звездолета снова вырвался луч энергии, ударивший утес над Тесниной Кергана; кабинет покачнулся от сотрясения.

Джоаз отступил от визионных панелей. Что, если луч попадет в одну из фокусирующих линз? Не могла ли энергия проникнуть в кабинет и поразить его? Он покинул кабинет, содрогнувшийся от нового взрыва.

Пробежав по коридору, Джоаз спустился по лестнице и оказался в одной из центральных галерей – там началась суматоха. Побледневшие от страха женщины и дети отступали вглубь горы, протискиваясь мимо драконов и людей в боевых доспехах, заходивших в один из новых туннелей. Пару секунд Джоаз наблюдал за толпой, убедился в том, что замешательство не приводило к панике и присоединился к бойцам в туннеле, ведущем на север.

Когда-то, давным-давно, огромный кусок утеса в начале долины обвалился, в связи с чем образовалась неразбериха накренившихся друг на друга валунов и скал – Толчея Банбеков. Здесь через расщелину открывался новый туннель, и сюда направился Джоаз со своими бойцами. У них за спиной, в долине, раздавался грохот взрывов – черный звездолет приступил к разрушению Вотчины Банбеков.

Выглядывая из-за валуна, Джоаз в ярости наблюдал за тем, как скалы отслаивались и сползали с фасада утеса. Затем он с изумлением увидел, как на подмогу отрядам пехотинцев прибыло невероятное подкрепление: восемь гигантов, в два раза больше обычного человека – чудовища с грудью колесом, шишковатыми руками и ногами, торчащими копнами рыжеватых волос. На них была бурая и красная броня с черными эполетами, они были вооружены мечами, булавами и переносными пушками, висевшими на ремнях за спиной.

Джоаз задумался. Присутствие гигантов не служило поводом для изменения его основной стратегии, в любом случае интуитивной и отличавшейся некоторой неопределенностью. Он должен был приготовиться к потерям и мог надеяться только на то, что протопласты понесут еще бóльшие потери. Но беспокоила ли протопластов гибель тех, кто выполнял их приказы? Меньше, чем людей беспокоила гибель драконов. И, если им удастся разрушить Вотчину Банбеков и опустошить долину, как он мог нанести им не меньший ущерб?

Джоаз посмотрел через плечо на высокие белые утесы, пытаясь представить себе, насколько точно он рассчитал местонахождение пещеры святош. Наступило время действовать: пора! Он подал знак маленькому мальчику, одному из своих сыновей – тот глубоко вздохнул, выскочил из-за скалы и сломя голову помчался по долине. Уже через несколько секунд его мать тоже выбежала, подхватила его на руки и бросилась обратно в Толчею.

«Молодцы! – похвалил их Джоаз. – Все правильно!» Он снова осторожно выглянул в проем между скалами. Протопласты пристально смотрели в его сторону.

Некоторое время, пока Джоаз ждал, изнывая от напряжения, казалось, что протопласты проигнорируют его замысел. Они посовещались, приняли решение, хлестнули арапниками кожистые ягодицы существ, на которых ехали. Твари прянули в сторону и тут же поскакали вверх по долине. За ними бросились лазутчики, а за лазутчиками, пригнувшись, последовали грузной трусцой пехотинцы. Вслед за пехотой катили свои трехколесные механизмы артиллеристы, а в арьергарде пристроились восемь гигантов. По пути налетчики топтали насаждения бельгарда и вики, прорывались сквозь заросли лозы и зеленые изгороди, наступали на грядки ягод и масляных стручков – возникало впечатление, что разрушение доставляло им какое-то мрачное удовольствие.

Протопласты предусмотрительно остановились перед Толчеей Банбеков, а их лазутчики побежали вперед, как псы-ищейки, взбираясь на первые валуны, высоко поднимаясь на задние конечности, чтобы понюхать воздух, вглядываясь, прислушиваясь, указывая то на одно, то на другое, с сомнением перекликаясь чирикающими голосами. Тяжелая пехота уже вступала в Толчею; ее присутствие подстрекнуло лазутчиков – забыв об осторожности, они поскакали в самую глубь Толчеи и завизжали от страха, когда на них набросилась дюжина Синюшных Ужасов. Лазутчики выхватили тепловые излучатели и, не оправившись от возбуждения, принялись жечь кого попало, своих и чужих. Синюшные Ужасы молчаливо, яростно рвали их на куски. С воплями взывая о помощи, подскакивая, размахивая руками и брыкаясь, уцелевшие лазутчики бросились назад в долину так же поспешно, как прибыли. Выжили только двенадцать из двух дюжин лазутчиков. Но как только они вырвались из лабиринта скал и выразили облегчение громкими возгласами, на них напала бригада Длиннорогих Убийц – они повалили выживших было лазутчиков и рассекли их саблями и когтями.

Пехотинцы бросились в атаку с яростными хриплыми криками, прицеливаясь из пистолетов и размахивая мечами; но Убийцы отступили под прикрытие валунов.

В Толчее бойцы Банбека экспроприировали тепловые излучатели лазутчиков, опасливо продвинулись вперед и попытались сжечь протопластов. Не будучи знакомы с этим оружием, однако, люди не умели достаточно конденсировать или фокусировать пламя, и не более чем слегка обожженные протопласты поспешно отступили за радиус действия тепловых излучателей, погоняя четвероногих человекообразных. Пехотинцы, остановившиеся ближе чем в тридцати метрах от Толчеи, выпустили залп взрывчатых гранул, убивший двух рыцарей Банбека и заставивший других отбежать.

Задержавшись на безопасном расстоянии, протопласты оценивали ситуацию. К ним подошли артиллеристы; ожидая указаний, они тихо переговаривались с четвероногими существами, на которых сидели протопласты. Вскоре одного из артиллеристов позвали; он получил распоряжения. Освободившись от всего оружия и подняв руки вверх, он прошествовал к краю Толчеи. Выбрав просвет между парой трехметровых валунов, он решительно углубился в скальный лабиринт.

Рыцарь проводил его к Джоазу. Здесь же случайно присутствовала дюжина Термагантов. Артиллерист нерешительно задержался, что-то прикинул в уме и приблизился к Термагантам. С уважением поклонившись, он заговорил с ними. Термаганты безразлично выслушали его; в конце концов рыцарь направил артиллериста к Джоазу.

«Драконы не правят на Аэрлите, – сухо заметил Джоаз. – Что тебе поручили сказать?»

Артиллерист с сомнением покосился на Термагантов и угрюмо обратился к Джоазу: «Ты уполномочен выступать от имени всего заказника?» Он говорил медленно, невыразительно, тщательно выбирая слова.

Джоаз повторил вопрос: «Что тебе поручили сказать?»

«Хозяева поручили мне передать интеграцию».

«Интеграцию? Я тебя не понимаю».

«Интеграцию мгновенных векторов неизбежности. Истолкование будущего. Они желают, чтобы ты осознал это в следующих терминах: „Не затрачивай жизни впустую, наши и свои. Вы имеете для нас ценность, с вами будут обращаться согласно вашей ценности. Сдайтесь Власти. Прекратите расточительное разрушение предприятия“».

Джоаз нахмурился: «Разрушение предприятия?»

«Ссылка на содержимое ваших генов. Сообщение закончено. Рекомендую уступить. Зачем растрачивать свою кровь впустую, зачем разрушать себя? Выходите сейчас, за мной. Все будет к лучшему».

Джоаз холодно рассмеялся: «Ты – раб. Как ты можешь знать, чтó к лучшему для нас?»

Артиллерист моргнул: «Какой у вас выбор? Все остаточные популяции неорганизованной жизни подлежат стерилизации. Наилучший выход – самый целесообразный выход». Он почтительно наклонил голову в сторону Термагантов: «Если ты сомневаешься в моей правоте, проконсультируйся со своими Почтенными. Они предоставят тебе рекомендации».

«У нас нет никаких Почтенных, – ответил Джоаз. – Драконы дерутся на нашей стороне и защищают нас; они – наши боевые товарищи. Но я могу выдвинуть другое предложение. Почему бы тебе и твоим приятелям не присоединиться к нам? Сбросьте рабское иго, освободитесь! Мы захватим звездолет и отправимся на поиски древних миров, населенных людьми».

Артиллерист проявил лишь вежливое любопытство: «Миры, населенные людьми? Их больше нет. В отдаленных областях остались отдельные остаточные популяции – такие, как ваша. Все они подлежат стерилизации. Разве ты не предпочитаешь служение Власти?»

«Разве ты не предпочитаешь стать свободным человеком?»

На лице артиллериста отразилось некоторое замешательство: «Ты не понял. Если ты выбираешь…»

«Слушай внимательно! – прервал его Джоаз. – Ты и твои приятели можете быть сами себе хозяевами, жить среди других людей».

Артиллерист нахмурился: «Почему бы мы хотели стать дикарями? Кто разъяснял бы нам законы, кто контролировал бы нас, давал распоряжения, приказы?»

Джоаз с отвращением всплеснул руками, но сделал еще одну, последнюю попытку: «Я могу разъяснять законы и приказывать, могу взять на себя такую ответственность. Возвращайся, убей всех протопластов – Почтенных, как ты их называешь. Таковы мои первые приказы».

«Убить их?» – артиллерист понизил голос от ужаса.

«Убей их, – повторил Джоаз так, словно говорил с ребенком. – Потом мы, люди, захватим звездолет. И улетим, чтобы найти миры, где власть – в руках людей…»

«Таких миров нет».

«Они должны быть! Когда-то люди населяли миры каждой из звезд на небе».

«Их больше нет».

«Как насчет Эдема?»

«Ничего об этом не знаю».

Джоаз снова всплеснул руками: «Так ты присоединишься к нам или нет?»

«Какой это имело бы смысл? – мягко спросил артиллерист. – Так что сложите оружие, подчинитесь Власти». Он снова с сомнением покосился на Термагантов: «О ваших Почтенных хорошо позаботятся, на этот счет не беспокойся».

«Дурак! Эти „Почтенные“ – рабы, так же как ты – раб протопластов! Мы выводим их, чтобы они нам служили – так же, как выводят таких, как ты! По меньшей мере постарайся быть человеком хотя бы настолько, чтобы осознать свое унижение!»

Артиллерист моргнул: «Ты изъясняешься на непонятном языке. Значит, вы не намерены сдаться?»

«Нет. Мы всех вас убьем – если у нас хватит сил».

Артиллерист поклонился, повернулся и ушел, петляя между скалами. Джоаз последовал за ним и выглянул в долину.

Артиллерист отчитывался перед протопластами – те слушали с характерной для них отстраненностью. Они отдали приказ, и бронированные пехотинцы, растянувшись стрелковой цепью, стали постепенно продвигаться к скалам. За ними переваливались гиганты, державшие наготове переносные пушки, а также человек двадцать лазутчиков, уцелевших после предыдущей вылазки. Пехотинцы дошли до нагромождения скал, заглянули вглубь Толчеи. Лазутчики взобрались на первые скалы, выискивая засады. Не обнаружив никаких засад, они подали знак другим. Пехотинцы с величайшей осторожностью зашли в каменный лабиринт – что заставило их нарушить боевой порядок. Не подвергаясь нападениям, они прошли метров семь, пятнадцать, тридцать метров. Ободренные безопасностью лазутчики бросились вперед, прыгая по скалам – и на те же скалы взобрались Термаганты.

С визгом и ругательствами лазутчики поспешили назад, преследуемые драконами. Пехотинцы сначала отшатнулись, потом направили пистолеты вверх и открыли огонь. Два Термаганта были ранены под мышками, в их самом уязвимом месте. Не удержавшись, они свалились между скалами. Другие, разъярившись, стали прыгать на пехотинцев сверху. Раздавались рев и визг, вопли испуга и боли. Гиганты стали забираться вверх и, оскалившись огромными зубами, принялись срывать Термагантов, откручивая им головы, отшвыривая их высоко над скалами. Уцелевшие Термаганты смогли разбежаться, оставив в каменном лабиринте дюжину искалеченных пехотинцев и двоих – с разорванными глотками.

Снова тяжеловооруженная пехота пошла в наступление, а лазутчики выведывали обстановку сверху, на этот раз еще осторожнее. Лазутчики застыли, прокричали предупреждения. Пехотинцы тоже резко остановились, перекликаясь и нервно направляя пистолеты то в одну, то в другую сторону. У них над головой лазутчики прыжками бросились назад, а между скалами и на скалах появились десятки Дьяволов и Синюшных Ужасов. Скорчив мрачные гримасы, пехотинцы открыли огонь из пистолетов – воздух наполнился вонью горелой чешуи и вывалившихся кишок. Драконы набросились на пехотинцев, и началась ужасная схватка между скалами – в тесноте не помогали уже ни пистолеты, ни булавы, никто не успевал даже взмахнуть мечом. Гиганты вперевалку поспешили вперед – их тоже атаковали Дьяволы. С физиономий изумленных гигантов сползли идиотские ухмылки: они неуклюже отпрыгивали, уклоняясь от увенчанных стальными шарами хвостов; но теснота между скалами мешала и Дьяволам – их стальные шары чаще ударялись со звоном о камни, нежели поражали вражескую плоть.

Приободрившись, гиганты разрядили в гущу схватки переносные пушки, разбрасывая на части без разбора и Дьяволов, и Синюшных Ужасов, и бронированных пехотинцев.

По скалам приближалась новая волна драконов: снова Синюшные Ужасы. Они соскальзывали на головы гигантов, вспарывая их тела когтями, пронзая их клыками и шипами, расчленяя на куски. Гиганты лихорадочно хватали драконов, сбрасывали их на землю и прижимали, после чего пехотинцы разряжали в драконов свои пистолеты.

Необъяснимо, без какой-либо причины, возникла передышка. Прошло десять, пятнадцать секунд тишины, нарушаемой только жалобными возгласами и стонами раненых драконов и людей. В воздухе повисло напряжение неизбежности – и тут, загораживая проходы между скалами, появились Джаггеры. Какое-то мгновение гиганты и Джаггеры стояли, глядя друг на друга в упор. Затем гиганты взялись за свои заплечные пушки – но Синюшные Ужасы снова набросились на них, хватая гигантов за руки. Джаггеры быстро протопали вперед. Брахи драконов заламывали руки гигантов, обрушивались дубины и булавы, броня драконов и людей с грохотом сталкивалась и со скрежетом разрывалась. Люди и драконы кувыркались друг на друге, не обращая внимания на боль, страх и увечья.

Схватка затихла; рев сменился всхлипывающими стонами и свистящим хрипом – восемь Джаггеров, превосходивших противника массой и естественной броней, устало отступили от восьми уничтоженных гигантов.

Тем временем пехотинцы собрались группами и стояли спиной к спине. Обжигая тепловыми лучами визжащих, но продолжавших преследовать их Ужасов, Термагантов и Дьяволов, пехотинцы отступали шаг за шагом к долине и в конце концов выбрались из суматохи скал. Догнавшие их Дьяволы, с нетерпением ожидавшие возможности драться на открытом пространстве, бросились в самую гущу пехотинцев, а с флангов подоспели Длиннорогие и Длинноногие Убийцы. Поддавшись неудержимому торжествующему порыву, дюжина бойцов на Пауках, вооружившись переносными пушками павших гигантов, присоединилась к атаке и напала на протопластов и артиллеристов, ожидавших окончания битвы около трехколесных орудий, расставленных в довольно-таки случайной конфигурации. Протопласты, не испытывая ни малейшего стыда, тут же развернули четвероногих людей и погнали их к черному звездолету. Артиллеристы развернули трехколесные механизмы, прицелились и разрядили вспышки энергии. Один боец упал, второй, третий – но остальные уже доскакали до артиллеристов; их изрубили в куски – в том числе того, который служил толмачом.

Несколько бойцов, улюлюкая и ухая, погнались за протопластами, но четвероногие люди скакали частыми прыжками, как чудовищные кролики, и не уступали Паукам в проворстве. Из Толчеи прозвучал сигнал горна – всадники остановились и повернули назад; все показавшиеся в долине войска Банбека развернулись и со всей возможной быстротой скрылись в Толчее.

Пехотинцы сделали несколько неуверенных шагов, пытаясь преследовать бойцов и драконов, но не смогли продолжать погоню, будучи полностью измождены. От первоначальных трех отрядов выжили меньше двадцати пехотинцев – меньше одного отряда. Все восемь гигантов погибли, погибли все артиллеристы и почти все лазутчики.

Войска Банбека едва успели укрыться между скалами. Черный звездолет обрушил на Толчею залп взрывчатых гранул, разнесший в щебень валуны, между которыми только что исчезли бойцы.

XI

На обнаженной ветрами каменной площадке, высоко над долиной Банбеков, Эрвис Карколо и Баст Гиввен наблюдали за битвой. По большей части скалы скрывали подробности схватки, а шум битвы и крики сражавшихся на таком расстоянии доносились, как жужжание и стрекот насекомых из закрытой жестянки. Кое-что можно было заметить – блеск драконовой чешуи, пробегавших в проходах людей, мелькающие тени лихорадочного движения – но только после того, как потрепанные остатки войска протопластов отошли в долину, исход сражения стал ясен. Карколо недоуменно покачал головой: «Хитрый черт, этот Джоаз Банбек! Он заставил их отступить, истребил их лучших бойцов!»

«Судя по всему, – заметил Баст Гиввен, – драконы, вооруженные клыками, мечами и стальными шарами, эффективнее людей с пистолетами и тепловыми излучателями – по меньшей мере в рукопашном бою».

Карколо хмыкнул: «Я мог бы воевать не хуже в таких же условиях». Он бросил подозрительный взгляд на Гиввена: «Ты так не думаешь?»

«Разумеется. Без всякого сомнения».

«Конечно, – продолжал Карколо, – у меня не было времени приготовиться. Протопласты застали меня врасплох, а Джоаз Банбек воспользовался преимуществом задержки, пока протопласты опустошали мои владения». Он смотрел вниз, на долину Банбеков, где корабль протопластов бомбардировал Толчею, разбивая скалы в щебень. «Они что, собрались сравнять Толчею с землей? В таком случае, разумеется, у Джоаза не останется убежища. Стратегия протопластов очевидна. Я так и думал: лучше всего не тратить силы зря!»

Еще тридцать бронированных пехотинцев промаршировали вниз по рампе звездолета и неподвижно выстроились на истоптанном поле.

Карколо ударил кулаком по ладони: «Слушай меня, Баст Гиввен, слушай внимательно! У нас есть возможность сделать великое дело и обмануть судьбу! Видишь ущелье Клайбурна? Оно выходит в долину сразу за кораблем протопластов».

«Мы заплатим жизнью за твои амбиции».

Карколо расхохотался: «Ну что же ты, Гиввен! Сколько раз может умереть человек? И что может быть лучше, чем умереть в погоне за славой?»

Баст Гиввен повернулся, чтобы оценить остатки армии Счастливой долины: «Мы можем прославиться, покончив с дюжиной святош. Набрасываться на звездолет протопластов вряд ли целесообразно».

«Тем не менее, – заявил Эрвис Карколо, – мы так и сделаем! Я поеду вперед, а ты собери отряды и следуй за мной. Встретимся в устье ущелья Клайбурна, на западном краю долины!»

XII

Топая ногами и нервно бормоча ругательства, Эрвис Карколо ждал у входа в ущелье Клайбурна. Он представлял себе одну возможную неудачу за другой. Протопласты могли решить, что покорение долины Банбеков слишком затруднительно, и улететь восвояси. Джоаз Банбек мог атаковать их в полях, чтобы спасти Вотчину Банбеков от разрушения и погибнуть в бою. Баст Гиввен мог не справиться с упавшими духом бойцами и мятежными драконами Счастливой долины. Все это могло произойти, и любой подобный поворот событий лишил бы Карколо всяких надежд на славу и окончательно сломил бы его. Он расхаживал взад и вперед по изборожденному эрозией граниту, каждые несколько секунд вглядываясь вниз, в долину Банбеков, и тут же поворачиваясь, чтобы посмотреть, не появились ли на фоне неба темные фигуры его драконов, высокие силуэты бойцов-наездников…

Около звездолета протопластов собрались два поредевших отряда бронированной пехоты – те, кто выжили после первоначальной схватки, а также резервисты. Они сидели молчаливыми группами на корточках и наблюдали за методичным разрушением Вотчины Банбеков. Одна за другой пристройки, остроконечные башни и выдолбленные скалы, служившие жилищами обитателей поселка, покрывались трещинами и обваливались в растущую груду обломков. Еще более интенсивная бомбардировка постигла Толчею. Валуны раскалывались, как яичная скорлупа, в долину летели каменные брызги.

Прошло полчаса. Элвис Карколо мрачно уселся на камень.

Послышались позвякивание, отдаленный топот. Карколо вскочил. На фоне небосклона появилась извилистая змейка – жалкие остатки его армии: отчаявшиеся бойцы, угрюмые и капризные Термаганты, ничтожные горстки Дьяволов, Синюшных Ужасов и Убийц.

Плечи Карколо опустились. Что можно было сделать с такими ошметками войск? Карколо глубоко вздохнул. Он должен показать пример храбрости! Никогда не сдаваться! Изобразив на лице маску отваги и решительности, он шагнул навстречу спускавшимся по ущелью и выкрикнул: «Люди, драконы! Сегодня мы потерпели поражение, но день еще не кончился! Появилась возможность искупления, мы можем отомстить за себя и протопластам, и Джоазу Банбеку!»

Он переводил ищущий взгляд с лица на лицо, надеясь заметить признаки энтузиазма. Бойцы посматривали на него без всякого интереса. Драконы, плохо понимавшие происходящее, тихо фыркали, шипели, шептали. «Люди и драконы! – продолжал кричать Карколо. – Вы спросите: как можно теперь прославиться? Я отвечу: следуйте за мной! Я дерусь там, где можно драться! Чтó для нас смерть, когда от нашей долины ничего не осталось?»

И снова он изучил выражения лиц бойцов, и снова встретился с вялым безразличием. Карколо подавил раздраженный рев, готовый вырваться из груди, и отвернулся. «Вперед!» – ворчливо приказал он, обернувшись через плечо. Вскочив в седло понурого Паука, он направился вниз по ущелью Клайбурна.

Звездолет протопластов бомбил Толчею и Вотчину Банбеков с одинаковой мстительностью. Стоя на краю расщелины с западной стороны долины, Джоаз Банбек смотрел на то, как залпы разрушали один знакомый коридор за другим. Жилища и залы, прилежно вырубленные в скале, покрытые резьбой, декорированные, меблированные, отполированные руками поколений – все это вскрывалось, обрушивалось, превращалось в каменную пыль. Теперь мишенью протопластов стал утес, где находились частные апартаменты самого Джоаза, его кабинет, его мастерская, реликварий Банбеков.

Джоаз сжимал и разжимал кулаки, взбешенный своей беспомощностью. Цель протопластов была очевидна. Они намеревались полностью разрушить все в долине Банбеков, истребить людей Аэрлита поелику возможно – и что могло им помешать? Джоаз рассматривал Толчею. Древний завал валунов и скал был расчищен бомбами почти до основания утеса. Где был вход в Большой Зал святош? Далеко идущие планы Джоаза теперь казались тщетными. Еще через час от Вотчины Банбеков уже ничего не осталось бы.

Джоаз старался подавить в себе тошнотворное ощущение провала. Как прекратить разрушение? Он заставил себя трезво размышлять. Конечно, атака по долине была равнозначна самоубийству. Но за черным кораблем протопластов открывалась расщелина, подобная той, в которой он укрывался сейчас – ущелье Клайбурна. Люк звездолета был открыт настежь, пехотинцы в черной броне бездеятельно сидели рядом. Джоаз покачал головой, скорчив нервную гримасу. Трудно было представить себе, что протопласты пренебрегли столь очевидной угрозой.

Тем не менее – не могли ли они, движимые непоколебимым высокомерием, даже не подумать о возможности такого дерзкого нападения?

Нерешительность заставляла Джоаза то делать шаг вперед, то отступать. Тем временем залп взрывчатых гранул расколол фасад утеса, защищавший его апартаменты. Реликварий – древнюю сокровищницу Банбеков – вот-вот должны были уничтожить. Джоаз безумно махнул рукой, развернулся и подозвал ближайшего повелителя драконов: «Соберите Убийц, три бригады Термагантов, две дюжины Синюшных Ужасов, десяток Дьяволов и всех наездников. Поднимемся на Предел Банбеков, спустимся по ущелью Клайбурна и нападем на звездолет!»

Повелитель драконов удалился, а Джоаз предался мрачным размышлениям. Если протопласты думали заманить его в ловушку, можно было считать, что они в этом преуспели.

Повелитель драконов вернулся: «Войска собрались».

«Поехали!»

Вверх по расщелине, к хребту Предела Банбеков двинулась колонна людей и драконов. Повернув по Пределу на юг, они приблизились к началу ущелья Клайбурна.

Рыцарь, ехавший впереди, внезапно подал предупреждающий знак; колонна остановилась. Когда Джоаз подъехал к нему, рыцарь указал на следы, оставшиеся в расщелине: «Здесь недавно прошли драконы и люди».

Джоаз рассмотрел следы: «Они спускались по ущелью».

«Да».

Джоаз отправил вниз группу разведчиков – те скоро вернулись галопом: «Эрвис Карколо, со своими бойцами и драконами, атакует звездолет!»

Джоаз развернул Паука и поскакал сломя голову вниз по узкому, темному ущелью. Его войска последовали за ним.

Как только они приблизились к устью ущелья, до ушей Джоаза донеслись возгласы и вопли дерущихся. Паук вырвался из ущелья в долину; перед глазами Джоаза открылась картина отчаянной кровавой схватки: драконы и бронированные пехотинцы рубили, кололи, жгли, взрывали друг друга. Где был Эрвис Карколо? Джоаз опрометчиво подъехал к кораблю, чтобы заглянуть в широко раскрытый входной люк. Карколо удалось пробиться в корабль! Западня? Или Карколо осуществил замысел Джоаза и захватил звездолет? Как насчет пехотинцев? Пожертвуют ли протопласты четырьмя десятками бойцов, чтобы захватить кучку людей? Вряд ли. Но теперь грузные пехотинцы успешно оборонялись. Они выстроились в фалангу и сосредоточили энергетические разряды оружия на наступавших драконах. Западня? Если так, ловушка сработала – если Эрвис Карколо не захватил уже космический корабль. Джоаз поднялся в стременах, подал знак своей армии: «В атаку!»

Пехотинцы протопластов были обречены. Длинноногие Убийцы рубили их сверху, Длиннорогие Убийцы поддевали их снизу, Синюшные Ужасы отщипывали, откусывали, расчленяли. Битва закончилась, но Джоаз, вместе с бойцами и Термагантами, уже бросился вверх по рампе. Изнутри корабля доносился пульсирующий гул энергии, а на его фоне – звуки, испускаемые людьми, вопли боли и ярости.

Черная громада звездолета потрясла Джоаза; он резко остановился, нерешительно заглядывая внутрь корабля. За ним ждали бойцы, бормотавшие себе под нос. Джоаз спрашивал себя: «Неужели Эрвис Карколо храбрее меня? Что такое храбрость, в таком случае? Я дрожу от страха с головы до ног, не смею заехать в корабль, не смею оставаться снаружи!» Отбросив всякую осторожность, он пришпорил Паука и поскакал вперед; за ним последовали всадники и суетливая орда Термагантов.

Заезжая в звездолет, Джоаз понял, что Карколо не добился успеха; над головой все еще грохотали и шипели разряды орудий, выпускавших взрывчатые гранулы. Апартаменты Джоаза раскололись. Еще один чудовищный залп поразил Толчею, обнажив подножие утеса и то, что до сих пор за ним скрывалось: темный разлом, край высокой пещеры.

Поднявшись по рампе, Джоаз оказался в просторном шлюзе. Внутренняя перегородка шлюза была закрыта. Джоаз приблизился к прозрачной прямоугольной панели этой перегородки; за ней находилось нечто вроде вестибюля или разгрузочной площадки. Эрвис Карколо и его рыцари сидели, сгорбившись, у противоположной стены. Их безразлично охраняли примерно двадцать артиллеристов. В боковом алькове отдыхала группа протопластов – расслабленных, молчаливых, в задумчивых позах.

Карколо и его бойцы еще не вполне подчинились судьбе: Джоаз видел, как Карколо бросился вперед. Но лиловый разряд энергии наказал его, отбросив обратно к стене.

Один из протопластов, сидевших в алькове и обозревавших вестибюль, заметил в шлюзе Джоаза Банбека. Быстрым движением браха он прикоснулся к какому-то стержню. Раздался резкий свист сигнала тревоги, наружный люк захлопнулся. Ловушка? Или аварийная процедура? Так или иначе, их заперли. Джоаз подал знак четырем бойцам, тащившим тяжелую ношу. Они прошли вперед, опустились на колени и установили на палубе переносную пушку, конфискованную у гигантов, погибших в Толчее.

Джоаз махнул рукой. Пушка изрыгнула огонь; метал затрещал, расплавился; шлюз наполнился едким дымом. Образовалось отверстие, но слишком узкое. «Еще раз!» – приказал Джоаз. Из пушки вырвалась струя пламени – внутренняя перегородка шлюза исчезла. В проход ворвались артиллеристы, стрелявшие из энергетических орудий. Лиловый огонь подкосил нескольких бойцов Банбека. Люди сгибались пополам, корчились и падали с искаженными от боли лицами, царапая палубу скрюченными пальцами. Перед тем, как переносные пушки успели ответить на вражеский залп, вперед бросилось темно-красное чешуйчатое полчище: Термаганты. С воем и шипением они подмяли под себя артиллеристов и забежали в вестибюль корабля. Перед альковом, где сидели протопласты, Термаганты остановились, как если бы изумившись тому, что увидели. Люди, толпившиеся за ними, молчали; даже Карколо молчал, с удивлением глядя на происходящее. Родоначальники оказались лицом к лицу с потомками: и тем, и другим казалось, что они видят карикатуры на самих себя. Термаганты подкрадывались к протопластам со зловещей целеустремленностью; протопласты размахивали брахами, свистели, методично завывали. Термаганты подобрались еще ближе и кинулись в альков. Раздались глухие удары тел, хрипение, кряхтение. Охваченный инстинктивным отвращением, Джоаз отвернулся. Свалка скоро закончилась; в алькове наступила тишина. Джоаз повернулся к Эрвису Карколо; тот вызывающе смотрел на него, потеряв дар речи от гнева, унижения, боли и страха.

Наконец Карколо собрался с духом и поднял руку неуклюжим, угрожающим, яростным жестом. «Убирайся! – прохрипел он. – Это мой корабль! Если не хочешь растянуться в луже крови, оставь мне то, что я завоевал!»

Джоаз презрительно фыркнул и повернулся спиной к Карколо – тот резко вздохнул и, прошептав ругательство, рванулся вперед. Баст Гиввен схватил его и оттащил назад. Карколо вырывался; Гиввен серьезно сказал ему что-то на ухо, и Карколо наконец уступил, чуть не разрыдавшись.

Тем временем Джоаз изучал вестибюль звездолета. Здесь были голые серые стены, палубу покрывал упругий черный пеноматериал. Очевидных источников освещения не было, свет разливался повсюду, исходя из стен. Воздух остужал кожу, в нем было что-то неприятно едкое – раньше Джоаз не замечал этого запаха. Он кашлянул – у него зашумело в ушах. Пугающее подозрение превратилось в уверенность. С трудом передвигая ноги, он бросился к выходному люку, одновременно подзывая бойцов: «Наружу! Выходите! Нас травят!» Спотыкаясь, он спустился по рампе и жадно глотнул свежий воздух. За ним последовали бойцы и Термаганты, а заем, пошатываясь, и Эрвис Карколо со своими людьми. Все остановились, тяжело дыша и едва держась на ногах, под громадой звездолета – у всех помутнело в глазах, кружилась голова.

Наверху, не заметив или просто игнорируя их, орудия корабля продолжали обстрел. Утес, содержавший апартаменты Джоаза, содрогнулся и обрушился; Толчея стала не более чем грудой щебня, начинавшей осыпáться в высокий арочный пролом. В глубине пролома Джоаз заметил темный силуэт – там блеснула какая-то конструкция; но его внимание отвлек зловещий звук за спиной. Из люка на конце звездолета выступило новое подразделение бронированной пехоты – еще три отряда по двадцать человек в каждом, в сопровождении дюжины артиллеристов, кативших четыре трехколесных проектора.

Джоаз отшатнулся. Взглянув на своих бойцов и драконов, он убедился в том, что они уже не могли ни нападать, ни успешно обороняться. Оставалось только одно: бежать. «В ущелье Клайбурна, быстрее!» – приказал он срывающимся голосом.

Спотыкаясь, передвигаясь отчаянными рывками, остатки двух армий пустились наутек под носом огромного черного корабля. Пехотинцы протопластов маршировали вслед – в ногу, неторопливо.

Обогнув звездолет, Джоаз резко остановился. В устье ущелья Клайбурна их ожидал четвертый отряд бронированной пехоты, а с ними – еще один артиллерист со своим орудием.

Джоаз оглядывался по сторонам – их окружала опустошенная долина. Куда повернуть, куда бежать? В Толчею? Толчеи больше не было. Он обратил внимание на движение, медленное и тяжеловесное, в проломе, открывшемся в основании утеса и раньше почти загороженном грудой щебня. Из пролома выдвигался какой-то темный механизм; отодвинулся затвор, ярко блеснул диск. Почти в тот же момент узкий поток молочно-голубого излучения вонзился в торцевой диск звездолета протопластов.

Внутри корабля взвыло оборудование – звук одновременно понижался и повышался, достигнув неслышимости в обоих направлениях частотного спектра. Торцевые диски корабля перестали переливаться радужными пленками, потускнели, посерели; шепот и дрожь энергии и жизни, раньше пронизывавшие звездолет, сменились мертвым молчанием. Корабль умер; его чудовищная масса, ничем не поддерживаемая, стала со стоном и скрежетом оседать на землю.

Бронированные пехотинцы испуганно смотрели на оплывшую громаду, которая привезла их на Аэрлит. Джоаз воспользовался их замешательством и громко приказал: «Отступайте! На север – вверх по долине!»

Пехотинцы упрямо последовали за беглецами; тем не менее, артиллеристы закричали, приказывая им остановиться. Они развернули орудия, нацелив их на пещеру за бывшей Толчеей. В проломе лихорадочно суетились обнаженные фигуры; они медленно поворачивали массивную конструкцию. Блеснули огни, мелькнули тени – из устройства снова вырвался молочно-голубой поток излучения. Поток резко опустился: артиллеристы, их орудия и две трети бронированных пехотинцев исчезли, как мотыльки в пламени плавильной печи. Выжившие пехотинцы замерли и начали нерешительно отступать к кораблю.

В устье ущелья Клайбурна ждал оставшийся отряд пехоты. Единственный выживший артиллерист пригнулся за трехколесным механизмом. С хладнокровием обреченного на казнь он регулировал прицел. В темном проломе голые святоши яростно толпились, толкая тяжелую конструкцию, подбивая под нее клинья – напряжение их жил, частое биение их сердец, тревожное возбуждение их умов передались каждому человеку в долине. Поток молочно-голубого света вырвался в третий раз, но слишком рано: он оплавил скалу в ста метрах к югу от устья ущелья Клайбурна, и теперь орудие артиллериста выпустило струю оранжевого пламени с зелеными отсветами. Через несколько мгновений вход в пещеру святош взорвался. Камни, тела, осколки металла, стекла и резины разлетелись по воздуху высокими дугами.

Грохот взрыва прокатился многократным эхо по всей долине. Темная конструкция в пещере была уничтожена – от нее остались только обрывки скрученного металла.

Джоаз три раза глубоко вздохнул, усилием воли заставляя себя избавиться от отупляющих последствий отравления газом. Он подал знак Убийцам: «В атаку! Прикончите их!»

Убийцы поскакали вперед; бронированные пехотинцы бросились плашмя на землю и прицелились в драконов, но скоро погибли. Из ущелья Клайбурна беспорядочно выбежали последние выжившие пехотинцы – на них тут же напали Термаганты и Синюшные Ужасы, успевшие подобраться к выходу из ущелья вдоль скального фасада. Убийцы вспороли глотки пехотинцам – в долине больше никто не сопротивлялся, оставался только беззащитный, выведенный из строя звездолет.

Джоаз повел бойцов вверх по рампе и через люк в сумрачный вестибюль – система освещения не работала. Переносная пушка, конфискованная у гигантов, валялась там, где ее бросили бойцы Банбека.

Из вестибюля вели три закрытых перегородками прохода; перегородки быстро расплавили выстрелами пушки. За первым проходом находилась спиральная рампа, за вторым – длинный пустой зал, уставленный многоярусными рядами нар, за третьим – примерно такой же зал, но здесь на нарах лежали люди. Бледные лица выглядывали с полок-коек, мелькали бледные руки. Взад и вперед по центральному коридору между нарами вышагивали приземистые матроны в серых халатах. Эрвис Карколо бросился вперед, опрокидывая матрон на палубу ударами кулаков, вглядываясь между нарами. «Выходите! – ревел он. – Вас спасли, вы свободны! Выходите скорее, пока есть такая возможность!»

Но сопротивления уже практически не было: осталось только добить шестерых артиллеристов и лазутчиков, а двадцать механиков – скуластые темноволосые коротышки – и оставшиеся шестнадцать протопластов сразу сдались. Их взяли в плен и вывели из корабля.

XIII

В долине наступила тишина – тишина истощения. Люди и драконы разлеглись на вытоптанных полях, пленники сгрудились безнадежной группой у корабля. Иногда раздавались отдельные звуки, только подчеркивавшие молчание: потрескивание охлаждающегося металла в корабле, стук камня, упавшего с расколотых утесов, прерывистое бормотание освобожденных жителей Счастливой долины, сидевших отдельно от уцелевших бойцов.

Эрвис Карколо, казалось, не мог найти себе покоя. Некоторое время он стоял спиной к Джоазу, похлопывая по бедру кисточкой ножен. Он взглянул на небо, где Скина – слепящее пятнышко – уже склонялась к западному горизонту, потом повернулся и рассмотрел зияющий провал в северном конце долины, усыпанный перекрученными остатками конструкции святош. Еще раз хлопнув по бедру кисточкой, он покосился на Джоаза Банбека и направился к сгрудившимся жителям Счастливой долины, решительно жестикулируя без особого смысла, задерживаясь то здесь, то там, чтобы сделать выговор или пошутить – по всей видимости, он пытался поднять дух своих потерпевших поражение людей, внушить им какое-то чувство назначения и цели.

В этом начинании он не добился успеха. Вскоре он развернулся на месте и прошествовал туда, где в поле, раскинув руки и ноги, лежал Джоаз Банбек. Карколо уставился на него сверху вниз. «Так что же? – спросил он грубовато-добродушным тоном. – Битва кончилась, мы завоевали звездолет».

Джоаз приподнялся на локте: «Верно».

«Следует подчеркнуть одно обстоятельство, чтобы между нами не было никаких недоразумений, сказал Карколо. – Корабль и все его содержимое – мои. Согласно древнему правилу, определяющему полномочия того, кто первый напал на врага. Я обосновываю свою претензию этим правилом».

Джоаз удивленно поднял глаза – казалось, разговор почти забавлял его: «Согласно еще более древнему правилу, звездолет уже находится в моей собственности».

«Я не согласен с этим утверждением! – горячо возразил Карколо. – Кто…»

Джоаз устало поднял руку: «Молчи, Карколо! Ты еще жив только потому, что меня тошнит от крови и насилия. Не испытывай мое терпение!»

Карколо отвернулся, сжимая и крутя кисточку ножен, чтобы подавить ярость. Взглянув на долину, он снова обратился к Джоазу: «Вот идут святоши – а ведь это они фактически вывели из строя звездолет. Позволь напомнить тебе о моем предложении – если бы ты послушался моего совета, это помогло бы предотвратить все эти разрушения, всю эту бойню!»

Джоаз улыбнулся: «Ты выдвинул свое предложение всего лишь два дня тому назад. Кроме того, у святош нет оружия».

Карколо уставился на Джоаза так, словно тот окончательно сошел с ума: «Каким же образом они сокрушили звездолет?»

«Могу только строить предположения.

Карколо язвительно спросил: «И в каком направлении ты строишь эти предположения?»

«Скорее всего, они построили двигатель собственного звездолета. И направили на корабль протопластов поток энергии, предназначенный перемещать их корабль в космосе».

Карколо с сомнением поджал губы: «Почему бы святоши стали строить звездолет?»

«Подходит Демие. Почему бы тебе не спросить об этом его самого?»

«Я так и сделаю!» – с достоинством заявил Карколо.

Но Демие, в сопровождении четырех святош помоложе, молча прошел мимо с выражением лунатика, блуждающего во сне.

Приподнявшись на колени, Джоаз смотрел ему вслед. По всей видимости, Демие собирался подняться по рампе и зайти в корабль. Джоаз вскочил на ноги, подбежал к нему, преградил ему путь и вежливо спросил: «Что ты хочешь сделать, Демие?»

«Я хочу взойти на борт корабля».

«С какой целью? Я спрашиваю, конечно, исключительно из любопытства».

Несколько секунд Демие не отвечал, разглядывая Джоаза. Лицо старого святоши осунулось и застыло, глаза сверкали, как ледяные звезды. Наконец он сказал хриплым от напряжения голосом: «Я желаю узнать, можно ли отремонтировать этот корабль».

Джоаз задумался, после чего вкрадчиво произнес тоном, взывающим к разуму: «Такая информация никак не может оказаться тебе полезной. Согласны ли святоши полностью подчиниться моему командованию?»

«Мы никому не подчиняемся».

«В таком случае я не смогу взять вас с собой, когда мы улетим».

Демие развернулся – на какое-то мгновение казалось, что он уйдет. Глаза старика обратились к разбитому провалу в конце долины. Он снова повернулся к Джоазу и заговорил – но не размеренным тоном святоши; он гневно, с горечью выпалил: «Все из-за тебя! Ты бахвалишься и прихорашиваешься, ты считаешь себя изобретательным хитрецом, ты заставил нас действовать и тем самым осквернить себя и наше призвание!»

Джоаз кивнул, бледно и мрачно усмехнувшись: «Я знал, что вход в вашу пещеру был за Толчеей. Я догадывался, что вы строите космический корабль и надеялся, что вы сможете защититься от протопластов, тем самым послужив моим целям. Твои обвинения справедливы. Я использовал вас и ваше устройство, чтобы спасти себя и своих людей. Разве я неправильно поступил?»

«Правильно или неправильно – кто может взвесить эти понятия? Ты свел на нет усилия, продолжавшиеся на Аэрлите восемьсот лет! Ты уничтожил больше, чем когда-либо сможешь возместить».

«Я ничего не уничтожил, Демие. Протопласты уничтожили твой двигатель. Если бы ты согласился сотрудничать с нами и защищать долину Банбеков, катастрофа могла миновать и тебя, и нас. Но ты выбрал нейтралитет, ты надеялся, что святоши останутся в безопасности, невзирая на наши страдания и скорбь. Как видишь, ты ошибся».

«Тем временем результаты труда, продолжавшегося восемьсот двенадцать лет, пошли прахом!»

Джоаз спросил с притворной невинностью: «А зачем вам звездолет? Куда вы собирались лететь?»

В глазах Демие загорелось пламя, ожесточенной интенсивностью напоминавшее сияние Скины: «Мы улетим, когда вымрет человеческое племя. Мы полетим по всей Галактике, населяя заново кошмарные древние миры, и с этого дня начнется новая история Вселенной – прошлое будет стерто, как если бы оно никогда не существовало. Пусть грефы вас истребят – нам-то что? Нам остается только ждать смерти последнего недочеловека во Вселенной».

«Вы не считаете себя людьми?»

«Ты знаешь, ктó мы. Мы – сверхлюди».

За плечом Джоаза кто-то хрипло расхохотался. Джоаз обернулся и увидел Эрвиса Карколо. «Сверхлюди? – издевательски переспросил Карколо. – Нищие, голые пещерные призраки? Чем вы можете доказать свое превосходство?»

Уголки рта Демие опустились, морщины на его лице стали глубже: «У нас есть танды. У нас есть знания. У нас есть сила».

Карколо отвернулся, снова хрипло рассмеявшись. Джоаз глуховато произнес: «Я испытываю к вам больше сочувствия, чем вы когда-либо испытывали к нам».

Карколо вернулся: «А у кого вы научились тому, как построить звездолет? Сами придумали? Или вам помогли знания тех людей, которым вы желаете смерти, древних людей?»

«Мы – наследники человечества! – заявил Демие. – Мы знаем все, что когда-либо изобретали, говорили и думали люди. Мы – последние и первые. Когда вымрут недолюди, мы возродим космос, он станет невинным и свежим, как рассветный дождь».

«Но люди не вымерли и никогда не вымрут, – возразил Джоаз. – Вас это огорчает? Разве Вселенная не бесконечна? Где-то есть еще миры, населенные людьми. С помощью протопластов и их механиков я отремонтирую звездолет и полечу искать эти миры».

«Твои поиски будут тщетны», – отозвался Демие.

«Таких миров нет?»

«Человеческая Империя распалась, остались только ничтожные, беспомощные популяции людей».

«Как насчет Эдема, древнего Эдема?»

«Это миф, не более того».

«Мой мраморный глобус – миф?»

«Игрушка, плод воображения».

«Почему ты так уверен?» – вопреки самому себе Джоаз встревожился.

«Разве я не сказал, что нам известна вся история? Мы можем посмотреть на танды и заглянуть в глубокое прошлое – туда, где любые воспоминания становятся бледными и туманными. Никогда, никто из нас не вспоминал планету под названием Эдем».

Джоаз упрямо качал головой: «Должен существовать исходный мир, из которого произошли все люди. Как бы он ни назывался – Земля, Темпе, Эдем – где-то он есть».

Демие начал было говорить, но придержал язык – редчайшее проявление нерешительности с его стороны! Джоаз сказал: «Может быть, ты прав. Может быть, мы – последние люди. Но я полечу в космос и проверю».

«Я полечу с тобой!» – заявил Эрвис Карколо.

«Тебе повезет, если ты доживешь до утра!» – обронил Джоаз.

Карколо выпрямился во весь рост: «Ты не можешь отрицать без всяких на то оснований, что звездолет завоевал я!»

Джоаз пытался найти подходящие слова, но не смог. Что делать с необузданным болваном? Джоаз не мог найти в себе жестокость, достаточную, чтобы совершить неизбежное. Он тянул время, повернувшись спиной к Карколо. «Теперь тебе известны мои планы, – сказал он, обращаясь к Демие. – Если ты не будешь мне мешать, я не буду мешать тебе».

Демие медленно отступил на шаг: «Иди же! Мы – пассивная раса. Мы презираем себя за то, что нам пришлось сделать сегодня. Возможно, это была непростительная ошибка… Но иди же, ищи свой затерянный мир. Ты только погибнешь где-нибудь среди звезд и ничего не добьешься. А мы будем ждать – так же, как ждали всегда». Демие повернулся и ушел, сопровождаемый четырьмя молодыми святошами, на протяжении всего разговора серьезно и молча стоявшими в стороне.

Джоаз позвал уходящего старика: «Что, если протопласты снова вернутся? За кого вы будете драться? За нас или против нас?»

Демие не ответил – он шагал на север, длинные седые волосы болтались на его костлявых лопатках.

Несколько секунд Джоаз продолжал смотреть ему вслед, затем взглянул по сторонам, на опустошенную долину. Ошеломленно покачав головой, он вернулся к изучению огромного черного звездолета.

Скина прикоснулась к краю западных утесов; свет тут же потускнел, сразу стало прохладнее. Карколо подошел к Джоазу: «Эту ночь я проведу вместе со своими людьми в долине Банбеков, а завтра отошлю их домой. Тем временем предлагаю тебе взойти на борт корабля вместе со мной и произвести предварительный осмотр».

Джоаз глубоко вздохнул. Почему было так тяжело на это решиться? Карколо дважды пытался его убить и теперь, если бы они поменялись местами, не проявил бы никакого сострадания. Джоаз заставил себя действовать. Его долг перед самим собой и перед его людьми – его долг как человека, поставившего перед собой далеко идущую цель – был очевиден.

Он подозвал рыцарей, носивших за спиной конфискованные у врага тепловые излучатели. Они подошли.

Джоаз сказал: «Отведите Карколо в ущелье Клайбурна и казните его. Немедленно».

Карколо – протестующего, ревущего – потащили прочь. Джоаз отвернулся с тяжелым сердцем и отыскал Баста Гиввена: «Насколько я понимаю, ты – разумный человек».

«По меньшей мере таково мое мнение о себе».

«Я назначаю тебя управляющим Счастливой долиной. Отведи своих людей домой перед наступлением темноты».

Баст Гиввен молча направился к толпе жителей Счастливой долины. Они встрепенулись и через некоторое время покинули долину Банбеков.

Джоаз прошел по долине к груде обломков, завалившей Теснину Кергана. Задыхаясь от ярости, он рассматривал картину полного разрушения и на какое-то мгновение даже утратил решимость. Не лучше ли полететь на черном звездолете к планете Коралайна и отомстить протопластам? Обходя обломки, он пробрался к подножию утеса, в котором раньше находились его апартаменты, и по какой-то случайности нашел под ногами закругленный осколок желтого мрамора.

Взвесив обломок на ладони, он поднял глаза к небу, где уже мерцал красноватый Коралайн, и попытался привести мысли в порядок.

Жители Вотчины Банбека выходили из глубоких туннелей. Подошла искавшая его менестрельша Фейда. «Какой ужасный день! – промурлыкала она. – Какие ужасные события! Какая славная победа!»

Джоаз отбросил кусочек желтого мрамора в кучу щебня: «Я разделяю твои чувства. Чем все это кончится? Никто не знает, и меньше всех – я».

ПОСЛЕДНЯЯ ЦИТАДЕЛЬ

I

1

К концу грозового летнего вечера, когда солнце проглянуло наконец из-за обрывков черных туч, цитадель Джанейль была захвачена, а ее обитатели – истреблены. Почти до последней минуты фракции ее кланов спорили о том, как им надлежало встретить Судьбу. Самые уважаемые и состоятельные джентльмены предпочитали игнорировать несовместимые с достоинством обстоятельства и занимались повседневными делами так же пунктуально, как обычно – не более и не менее. Несколько кадетов, отчаявшись до истерики, вооружились и приготовились сопротивляться последнему натиску. Другие – пожалуй, примерно четверть населения – бездеятельно ждали смерти, готовые почти радостно искупить грехи человеческой расы. В конце концов смерть настигла всех без исключения, и все они извлекли из смерти столько удовлетворения, сколько этот непривлекательный по существу процесс мог доставить. Гордецы сидели, перелистывая свои прекрасные книги, обсуждая качества столетних эссенций или лаская любимую фану. Горячие головы взбирались по оползневому склону, нависшему вопреки логике вещей над парапетами Джанейли. Большинству из них суждено было погребение под завалом, однако некоторым удалось достигнуть самого верха, где они стреляли, рубили и кололи, пока сами не были застрелены, раздавлены полуодушевленными самоходными фургонами, изрублены или зарезаны. Покорные ждали в классической позе искупления – на коленях, склонив головы; они погибли согласно их вероучению в процессе олицетворения реальности меками, а грехов существования – людьми. В конечном счете все они умерли – джентльмены, леди, фаны в павильонах и смерды в стойлах. Из всех, кто когда-либо населял Джанейль, выжили только серафимы – нелепые, бестактные и назойливые существа, не имевшие представления о гордости или вере и больше обеспокоенные сохранностью своей оперенной шкуры, нежели достоинством цитадели. Как только меки заполонили парапеты, серафимы покинули вольеры; хлопая крыльями и пронзительно выкрикивая ругательства, они улетели на восток к Хейгдорну, теперь уже последней цитадели на Земле.

2

За четыре месяца до этого меки появились в парке перед Джанейлью, покончив с кровавой расправой на Морском острове. Взобравшись на бастионы и парапеты, прогуливаясь по Закатной Променаде, выглядывая из башенок и с балконов, джентльмены и леди Джанейли – в общей сложности примерно две тысячи человек – наблюдали за копошившимися внизу золотисто-коричневыми бойцами. Осада вызывала у них сложные ощущения: насмешливое безразличие, легкомысленное презрение, а также подспудные сомнения и опасливые предчувствия. Все это объяснялось тремя основными обстоятельствами – изощренной изысканностью их цивилизации, безопасностью, гарантированной стенами Джанейли, а также тем фактом, что они ни к кому не могли обратиться за помощью и не располагали никакими средствами, позволявшими изменить положение вещей.

Меки Джанейли давно покинули цитадель, чтобы присоединиться к восстанию; оставались только фаны, смерды и серафимы, из каковых можно было сформировать только пародию на карательную армию. Пока что возникало впечатление, что в такой армии не было необходимости. Стены шестидесятиметровой высоты из плавленого черного камня были обтянуты сеткой из серебристо-голубого стального сплава. Солнечные батареи удовлетворяли все потребности цитадели в энергии, а в чрезвычайной ситуации пищевые продукты и сироп для фан, смердов и серафимов можно было синтезировать из углекислого газа и пара. Такая потребность, однако, не предусматривалась. Джанейль была самодостаточна и безопасна – хотя в случае поломки оборудования в отсутствие способных починить его меков могли возникнуть неудобства. Ситуация вызывала беспокойство, но ее вряд ли можно было назвать отчаянной. На протяжении дня джентльмены, склонные к такого рода развлечениям, доставали лучеметы и спортивные ружья и убивали столько меков, сколько допускал радиус действия их оружия.

После наступления темноты меки подвозили самоходные фургоны и землеройные машины: они приступили к сооружению насыпи вокруг Джанейли. Обитатели цитадели не понимали происходящее, пока насыпь не достигла пятнадцатиметровой высоты и грунт не начал осыпаться на стены. Ужасные намерения меков стали очевидными; беззаботность уступила место мрачным предчувствиям. Любой джентльмен Джанейли был эрудитом по меньшей мере в одной области знаний; одни специализировались в высоких сферах теоретической математики, другие занимались глубокими естественнонаучными исследованиями. Эти последние, с помощью бригады смердов, выполнявших работы, требовавшие физических усилий, попытались восстановить функционирование энергетической пушки. К сожалению, пушка давно не содержалась в пригодном к использованию состоянии. Многие ее компоненты явно коррозировали или деформировались. В принципе эти компоненты можно было бы заменить теми, что хранились в мастерских меков на втором подземном уровне, но никто из ученых не разбирался в применявшейся меками системе обозначений и складирования. Уоррик Мэденси Арбан[1] предлагал поручить поиски на складе бригаде смердов, но в связи с ограниченностью умственных способностей смердов ничего не было сделано, и весь замысел восстановления лучевой пушки пошел прахом.

Благородные обитатели Джанейли с изумлением наблюдали за тем, как вокруг них вырастала все выше грунтовая насыпь – кольцевой вал, напоминавший край вулканического кратера. Лето подходило к концу; в один ненастный день грунт и щебень выступили над парапетами и стали осыпáться на окаймленные колоннадами и аркадами внутренние дворы и площади цитадели: Джанейли угрожало скорое погребение, способное удушить всех находившихся внутри. Именно тогда группа опрометчивых молодых кадетов, окрыленных скорее наступательным порывом, нежели чувством собственного достоинства, вооружилась и бросилась вверх по оползню. Меки заваливали их землей и камнями, но несколько человек добрались до гребня насыпи, где они дрались с ликованием обреченных.

Яростный бой длился пятнадцать минут, земля пропиталась дождем и кровью. На какое-то славное мгновение кадеты очистили от меков гребень насыпи и, если бы большинство их товарищей не погибло под завалом, могло случиться все, что угодно. Но меки перегруппировались и двинулись в атаку. Остались в живых сначала десять кадетов, затем шестеро, четверо, один – и не осталось никого. Меки прошествовали вниз по склону, заполонили зубчатые стены цитадели и с мрачной сосредоточенностью истребили всех внутри. Джанейль, где семьсот лет жили грациозные леди и галантные джентльмены, превратилась в безжизненные руины.

3

Мек – если рассматривать его как экспонат в музейной витрине – был человекообразным существом, в исходном варианте – уроженцем Девятой планеты Этамина. Его жесткая ржаво-бронзовая шкура отливала металлическим глянцем, словно намасленная или навощенная. Торчавшие у него на затылке и на шее шипы блестели, как золоченые, и на самом деле были покрыты электропроводящей пленкой из медно-хромового сплава. Органы чувств сосредоточились гроздьями там, где у человека расположены уши; физиономия мека – нередко шокировавшая людей, неожиданно встречавшихся с меками в подземных коридорах – представляла собой гофрированную мышцу, рельефом напоминавшую обнаженный человеческий мозг. Его пасть, неровная вертикальная щель в основании «физиономии», стала рудиментарным органом, так как под кожу мека, между лопатками, был вживлен мешок для сиропа; его пищеварительные органы, первоначально извлекавшие питательные вещества из гниющей болотной растительности и кишечнополостных, атрофировались. Как правило, мек не носил никакой одежды, если не считать одеждой рабочий передник или пояс для инструментов, и под яркими солнечными лучами его ржаво-бронзовый покров являл собой поистине роскошное зрелище. Таков был одинокий мек – существо, врожденными способностями не уступавшее человеку и даже, возможно, превосходившее человека, ибо его высокоэффективный мозг функционировал также в качестве радиоприемника. Работающие совместно, кишащие тысячами, меки выглядели не столь достойными восхищения и не такими компетентными – скорее они напоминали гибридов каких-то недолюдей и тараканов.

Некоторые мудрецы – в частности, Д. Р. Джардин из Утросвета и Салонсон из Туанга, считали меков невыразительными флегматичными созданиями, но проницательный Клагхорн из цитадели Хейгдорн утверждал обратное. Эмоции меков, по мнению Клагхорна, отличались от человеческих, и сравнивать их с человеческими можно было лишь в некотором приближении. Длительные прилежные исследования позволили Клагхорну изолировать более дюжины свойственных мекам эмоций.

Несмотря на такое изучение их характеристик, восстание меков явилось полной неожиданностью для всех и поразило Клагхорна, Д. Р. Джардина и Салонсона не в меньшей степени, нежели других. «Почему?» – спрашивал себя каждый. Как могла популяция, покорная на протяжении веков, замыслить массовое убийство, геноцид?

Самая разумная гипотеза была в то же время простейшей: меки ненавидели рабство и людей, лишивших меков их естественной среды обитания. Возражавшие против этой теории заявляли, что ее приверженцы приписывали нечеловеческим организмам человеческие эмоции и соображения, что у меков были все основания испытывать благодарность к джентльменам, освободившим их от условий, преобладавших на Девятой планете Этамина. На что первая группа отвечала вопросом: «Кто из нас теперь приписывает мекам человеческие соображения?» Их противники нередко парировали: «Так как никто ни в чем не может быть уверен, одна экстраполяция ничем не хуже другой».

II

1

Цитадель Хейгдорн оседлала вершину черного диоритового утеса, откуда открывался обширный вид на простиравшуюся к югу долину. Хейгдорн был крупнее и величественнее Джанейли – его окружали стены стометровой высоты, длина которых по окружности составляла более полутора километров. Парапеты Хейгдорна нависали в двухстах семидесяти пяти метрах над долиной, а его башни, башенки и дозорные «орлиные гнезда» воспаряли еще ближе к небу. С двух сторон, с востока и запада, утес отвесно обрывался в долину. Северный и южный склоны, не столь крутые, были изборождены ступенчатыми террасами, засаженными виноградными лозами, артишоками, грушевыми и гранатовыми деревьями. Дорога, поднимавшаяся из долины, спирально обвивала утес и выходила из-под арочного портала на центральную площадь. Напротив портала громоздилась огромная Ротонда, а по обеим сторонам Ротонды высились многоэтажные чертоги двадцати восьми родов.

Первоначально цитадель, построенная сразу после возвращения людей на Землю, занимала участок, где теперь находилась площадь. Десятый Хейгдорн, собрав бесчисленное множество смердов и меков, возвел новые стены, после чего снес старую цитадель. С тех пор – вот уже пятьсот лет – здесь обосновались в чертогах двадцать восемь родов.

Под площадью скрывались три служебных яруса – в самом низу стойла и гаражи, выше – мастерские и жилища меков, еще выше – различные хранилища, склады и специализированные помещения: пекарня, пивоварня, лапидарий, арсенал, архив и тому подобное.

Нынешним Хейгдорном, двадцать шестым, был Клагхорн из клана Овервелей. Его избрание явилось сюрпризом для многих, так как джентльмен О. К. Шарль, как его называли раньше, не производил впечатления выдающегося человека. Его элегантность, способности и эрудиция не выходили из ряда вон, он никогда не отличался особой оригинальностью мышления. У этого пропорционально сложенного джентльмена было широкое скуластое лицо с коротким прямым носом, благосклонным высоким лбом и узкими серыми глазами. Как правило, на лице его сохранялось слегка рассеянное выражение – недоброжелатели называли его «бессмысленным»; ему достаточно было, однако, чуть опустить веки и немного нахмурить жесткие светлые брови, чтобы тут же выглядеть упрямым и угрюмым, о чем сам О. К. Шарль, отныне Хейгдорн, даже не догадывался.

Несмотря на то, что звание Хейгдорна не наделяло его носителя никакими или почти никакими официальными полномочиями, оно оказывало всепроникающее влияние – образ жизни джентльмена, избранного Хейгдорном, имел существенное значение для каждого. Поэтому избрание Хейгдорна становилось немаловажным решением, зависящим от сотен различных соображений, и редко находился кандидат, чьи давние нарушения приличий или бестактности не становились предметом унизительно откровенного обсуждения. Даже если кандидата не оскорбляли открыто, дружеские отношения неизбежно портились, взаимная вражда обострялась, подрывались репутации. Возвышение О. К. Шарля представляло собой компромисс между двумя фракциями Овервелей – клана, которому предоставили привилегию выбора.

Оба джентльмена, сторонники каковых согласились на компромисс в лице О. К. Шарля, пользовались большим уважением, но отличались фундаментально различными подходами к существованию. Первым был талантливый Гарр из рода Зумбельдов. Гарр служил образцом традиционных добродетелей цитадели Хейгдорн: выдающийся знаток эссенций, он одевался в строгом соответствии с общепринятыми предпочтениями – каждая складка, каждая характерная для Овервелей розетка находилась именно там, где ей надлежало быть. Он умел сочетать беззаботность и чутье прирожденного поклонника мод с достоинством; его остроумие искрилось блестящими намеками и находчивыми оборотами речи; будучи спровоцирован, он умел выражаться с убийственной язвительностью. Гарр мог процитировать отрывок из любого сколько-нибудь существенного литературного произведения, он искусно исполнял пьесы на девятиструнной лютне и поэтому неизменно пользовался популярностью на Экспозиции Древних Камзолов. Никто не смел соперничать с его эрудицией антиквара: ему было известно местонахождение каждого крупного города Древней Земли, он мог часами рассуждать об античной истории человечества. В том, что касалось военного дела, в Хейгдорне тоже не нашлось бы равных ему специалистов – в этом отношении конкурировать с ним могли разве что Д. К. Магдах из цитадели Делора и, пожалуй, Брушем из Туанга. Недостатки? Изъяны? Можно было бы перечислить лишь немногие: чрезмерную пунктуальность, иногда граничившую с желчностью, а также бестрепетную неуступчивость, которую иные называли безжалостностью. О. З. Гарра никак нельзя было обвинить в апатии или нерешительности, а его личное мужество не вызывало сомнений. За два года до выборов в долину Люцерны забрела бродячая банда кочевников; они убивали смердов, похищали скот и дошли в своей дерзости до того, что пустили стрелу в грудь кадета из клана Иссет. О. З. Гарр немедленно собрал карательный отряд меков, усадил их на дюжину самоходных фургонов, отправился в погоню за кочевниками и настиг их, наконец, на берегу реки Дрены, поблизости от развалин Уорстерского собора. Кочевники оказали неожиданно упорное сопротивление, проявляя поразительную изобретательность, не будучи удовлетворены возможностью удрать, сверкая пятками. В битве О. З. Гарр продемонстрировал образцовое поведение, координируя атаку с сиденья самоходного фургона, защищенного парой меков, стоявших со щитами и отражавших стрелы. Столкновение закончилось полным поражением кочевников: они оставили разбросанными на поле боя двадцать семь тощих тел в черных плащах, в то время как только двадцать меков расстались с жизнью.

Оппонентом О. З. Гарра на выборах был Клагхорн, старейшина рода Клагхорнов. Так же, как О. З. Гарр, Клагхорн чувствовал себя, как рыба в воде, в изощренно разборчивой социальной среде Хейгдорна. Эрудицией он не уступал О. З. Гарру, хотя в случае Клагхорна она была не столь разнообразной – главным образом он специализировался в области изучения меков, их физиологии, способов общения и социальных закономерностей. Беседы Клагхорна отличались большей глубиной, нежели разговоры О. З. Гарра, но им не свойственны были особая развлекательность или язвительная проницательность; он редко прибегал к экстравагантным инсинуациям и преувеличениям, характерным для О. З. Гарра, предпочитая выражаться без прикрас. Клагхорн не содержал фан, тогда как отборный комплект из четырех Лакомых Призраков О. З. Гарра настолько радовал глаз, что на Экспозиции Древних Камзолов с ними мало что могло сравниться. Важнейшее различие между двумя джентльменами заключалось в конфликте их философских взглядов. Традиционалист О. З. Гарр, образец всеобщего страстного подражания, целиком и полностью придерживался догматов своего общества. Он не испытывал при этом ни сомнений, ни какого-либо чувства вины, ни какого-либо желания изменить условия, позволявшие более чем двум тысячам джентльменов и леди наслаждаться разнообразными преимуществами роскошного образа жизни. Клагхорн, ни в коем случае не будучи искупленцем, известен был, тем не менее, неудовлетворенностью общим стилем существования в цитадели Хейгдорн и обосновывал свое мнение настолько разумно, что многие отказывались к нему прислушиваться, заявляя, что он заставляет их чувствовать себя неудобно. Но не поддающееся определению ощущение болезненности бытия охватило всю цитадель, и у Клагхорна появилось множество влиятельных сторонников.

Когда настало время подавать голоса, ни О. З. Гарр, ни Клагхорн не смогли заручиться достаточной поддержкой. В конце концов верховные полномочия возложили на джентльмена, которому самый оптимистический полет воображения не позволял ожидать ничего подобного – на человека в высшей степени приличного и достойного, но не отличавшегося особой глубиной мироощущения, не легкомысленного, но не проявлявшего привлекательной живости характера, дружелюбного, но не склонного настаивать на непопулярном решении того или иного вопроса: на О. К. Шарля, нового Хейгдорна.

Шесть месяцев спустя, в темный предрассветный час, меки Хейгдорна эвакуировались из жилищ и покинули цитадель, захватив с собой самоходные фургоны, инструменты, оружие и электрическое оборудование. Очевидно, они давно уже планировали такой исход, так как меки тогда же покинули каждую из восьми остальных цитаделей.

Первоначальной реакцией в цитадели Хейгдорн, так же, как в других местах, было недоверчивое изумление, за которым последовали ошеломленный гнев, а затем – когда обитатели цитадели успели осознать последствия исхода меков – предчувствие надвигающейся катастрофы.

Новый Хейгдорн, главы кланов и некоторые другие видные джентльмены, назначенные Хейгдорном, собрались на официальный совет, чтобы рассмотреть возникшую проблему. Они расселись вокруг огромного стола, покрытого красным бархатом: Хейгдорн во главе, Ксантен и Иссет слева от него, Овервель, Ауре и Бодри – слева; за ними сидели другие, в том числе О. З. Гарр, И. К. Линус, А. Г. Берналь – выдающийся математик-теоретик – и Б. Ф. Вайас, не менее знаменитый антиквар, определивший местонахождение многих древних городов, в том числе Пальмиры, Любека, Эриду, Зейнсвиля, Бертона-на-Тренте и Массилии. Остальные места в совете заняли старейшины некоторых родов: Марюн и Бодюн из клана Ауре, Кэй, Розеф и Айдельси из клана Ксантен, Югус из клана Иссет и Клагхорн из клана Овервель.

Все они сидели и молчали десять минут, приводя в порядок мысли и тем самым совершая обряд психологического приспособления, известный под наименованием «интрессии».

Наконец заговорил Хейгдорн: «Цитадель внезапно осталась без меков. Само собой, это неудобство необходимо как можно скорее устранить. Уверен, что с этим согласны все присутствующие».

Он окинул взором сидящих за столом. Все выдвинули вперед резные таблички из слоновой кости, тем самым выражая согласие – все, кроме Клагхорна, хотя тот и не поставил табличку ребром, чтобы выразить возражение.

Иссет – суровый седой джентльмен все еще впечатляющей внешности, несмотря на семидесятилетний возраст, мрачно произнес: «Не вижу смысла в длительных размышлениях или задержках. В том, что мы обязаны сделать, нет сомнений. Невозможно не признать, что из смердов трудно сформировать эффективные вооруженные силы. Тем не менее мы должны их собрать, экипировать их сандалиями, рубахами и оружием, чтобы они не дискредитировали нас, и назначить им достойного руководителя – О. З. Гарра или Ксантена. Серафимы могут обнаружить беглецов, после чего мы их выследим, прикажем смердам задать им хорошую трепку и заставим их безотлагательно вернуться в цитадель».

Тридцатипятилетний Ксантен – необычно молодой человек на посту главы клана, известный своей горячностью, покачал головой: «Привлекательный, но непрактичный план. Смерды просто-напросто не справятся с меками, какую бы подготовку они ни прошли».

Справедливость возражения была неоспорима. Смерды – небольшие антропоморфы, вывезенные с Десятой планеты Спики – были не столько робки, сколько неспособны к жестокости.

Вокруг стола наступило угрюмое молчание. Наконец О. З. Гарр сказал: «Сукины дети украли наши самоходные фургоны! Если бы не это, я выехал бы и пригнал бы мерзавцев домой, собственноручно отхлестав их плетью!»[2]

«Недоумение вызывает вопрос о сиропе, – заметил Хейгдорн. – Само собой, меки увезли столько, сколько смогли. Но когда этот запас истощится – что тогда? Меки подохнут с голоду? Ведь вернуться к первоначальной диете они уже не могут. Что они ели на своей планете? Болотный ил? Хм. Клагхорн, вы – специалист в этой области. Способны ли меки вернуться к поглощению ила?»

«Нет, – ответил Клагхорн. – Органы взрослых особей у них атрофировались. Но если первоначальной диеты начнет придерживаться детеныш, возможно, он выживет».

«Так я и думал», – Хейгдорн скрестил пальцы и многозначительно сосредоточился на своих руках, чтобы скрыть полное отсутствие каких-либо конструктивных предложений со своей стороны.

В дверном проеме появился джентльмен в темно-синем костюме клана Бодри; задержавшись, он высоко поднял правую руку и поклонился так, чтобы провести пальцами по полу.

Хейгдорн поднялся на ноги: «Подойдите, Б. Ф. Робарт! Какие новости вы принесли?» Жестикуляция новоприбывшего свидетельствовала о желании поделиться важным известием.

«Получено сообщение из Гальциона. Меки атаковали их цитадель. Подожгли сооружения, истребляют всех жителей. Их радио только что перестало работать».

Советники повернулись к посланнику; некоторые вскочили на ноги.

«Истребляют?» – прохрипел Клагхорн.

«Нет сомнений в том, что Гальцион больше не существует».

Клагхорн сидел, уставившись в пространство. Другие обсуждали мрачные новости, понизив голоса от ужаса.

Хейгдорн снова призвал совет к порядку: «Ясно, что возникло чрезвычайное положение – возможно, наихудшее в истории человечества. Должен признаться, что не могу предложить решительных способов противодействия».

Овервель спросил: «Как насчет других цитаделей? Они в безопасности?»

Хейгдорн повернулся к Б. Ф. Робарту: «Не будете ли вы так добры и не свяжетесь ли по радио с другими цитаделями, чтобы узнать, как там обстоят дела?»

Ксантен сказал: «Другие так же уязвимы, как Гальцион, в особенности Морской Остров и Делора, да и Мараваль тоже».

Клагхорн прервал свои размышления: «Думаю, что джентльменам и леди этих цитаделей следует искать убежища в Джанейли или у нас, пока мятеж не будет подавлен».

Другие сидевшие за столом взглянули на него с недоумением. О. З. Гарр спросил самым шелковым тоном: «Вы представляете себе, что джентльмены из этих цитаделей устроят походный бивуак среди самодовольно прохаживающихся смердов?»

«Если они хотят выжить – несомненно», – вежливо отозвался Клагхорн. Крепко сложенный джентльмен средних лет, уже почти пожилой, темноволосый, но с пробивающейся сединой, Клагхорн мог похвалиться чудесными ярко-зелеными глазами и сдержанными манерами, свидетельствовавшими о нешуточной силе характера, подчинявшегося суровому самоконтролю. «Побег, по определению, влечет за собой некоторую потерю достоинства, – продолжал он. – Если О. З. Гарр может предложить элегантный способ поспешно спасти свою шкуру, я буду рад его выслушать – и прислушаться к нему следовало бы каждому из нас, так как в ближайшее время такой способ может пригодиться всем».

Хейгдорн вмешался прежде, чем О. З. Гарр успел ответить: «Давайте не будем отвлекаться. Откровенно говоря, не вижу, чем все это может кончиться. Меки продемонстрировали способность к массовому убийству. Как мы можем снова принять их на службу? А если мы этого не сделаем – что ж, по меньшей мере можно сказать, что нам придется смириться с аскетическим существованием, пока мы не найдем и не обучим новых техников. Нужно думать в этом направлении».

«Звездолеты! – воскликнул Ксантен. – Нужно немедленно ими заняться!»

«Что вы имеете в виду? – полюбопытствовал Бодри, джентльмен с неподвижным, словно каменным лицом. – Что значит „заняться звездолетами“?»

«Их нужно предохранить от повреждения! Что еще? Они связывают нас с Исходными Мирами. Надо полагать, обслуживающие их меки еще не покинули ангары, так как, если они хотят нас истребить, то постараются не допустить нас к звездолетам».

«Может быть, вы желаете выступить с отрядом смердов и захватить контроль над ангарами?» – слегка неискренним тоном предположил О. З. Гарр. Он и Ксантен издавна соперничали и терпеть друг друга не могли.

«Вполне может быть, что нам больше не на что надеяться, – откликнулся Ксантен. – Тем не менее, как атаковать врага, командуя отрядом смердов? Лучше будет, если я полечу к ангарам и произведу разведку. Тем временем, может быть, вы и другие джентльмены, накопившие опыт боевой стратегии, возьмете на себя вербовку и обучение ополченцев-смердов».

«В этом отношении, – возразил О. З. Гарр, – я хотел бы дождаться вынесения окончательных решений советом. Если окажется, что предложенный вами образ действий оптимален, разумеется, я приложу все свои навыки и познания в максимальной возможной степени. Если ваши способности могут найти лучшее применение в том, чтобы следить за деятельностью меков, надеюсь, у вас хватит великодушия сделать то же самое».

Два джентльмена обожгли друг друга ненавидящими взглядами. Год тому назад их взаимная неприязнь чуть было не привела к дуэли. Ксантен, высокий джентльмен с красивыми руками и ногами, отличался прирожденным изяществом манер, но обычно пребывал в состоянии нервной подвижности и отличался склонностью к порывистой непринужденности, не вязавшейся с истинной элегантностью. Традиционалисты считали его «недолепым», то есть проявлявшим почти неуловимые на первый взгляд небрежность и недостаток пунктуальности, а это делало, по их мнению, сомнительным его избрание главой клана.

Ксантен отреагировал на замечание О. З. Гарра безразлично-вежливым тоном: «Буду рад взять на себя эту задачу. Так как время не ждет, я покину совет сейчас же, рискуя быть обвиненным в опрометчивости. Надеюсь, завтра я смогу вернуться и представить отчет». Он поднялся, отвесил церемонный поклон Хейгдорну, попрощался с другими советниками широким взмахом руки и удалился.

Он направился к чертогу Ислдюнов, где у него были апартаменты на тринадцатом этаже: четыре комнаты, меблированные в стиле Пятой Династии – так называли историческую эпоху в Исходных Мирах системы Альтаира, откуда человеческая раса вернулась на Землю. Его нынешняя сожительница, Араминта из рода Онвейн, отсутствовала, будучи занята своими делами, что вполне устраивало Ксантена. Засыпав его вопросами, она не поверила бы простому объяснению, предпочитая подозревать, что ему назначено свидание где-то в сельской местности. Честно говоря, Араминта ему порядком наскучила, причем у него были основания считать, что она тоже к нему охладела – или, возможно, его высокое общественное положение не предоставляло ей всех тех возможностей председательствовать на роскошных мероприятиях, на которые она надеялась. У них не было детей. Дочь Араминты от прежнего любовника была зачтена за ней. Поэтому ее второй ребенок должен был быть зачтен за Ксантеном, что не позволило бы ему зачать другого ребенка.[3]

Ксантен сбросил желтые одежды, предназначенные для совета, и с помощью молодого самца-смерда надел темно-желтые охотничьи бриджи с черным кантом, черную куртку и черные сапоги. На голову он натянул шапку из мягкой черной кожи, а через плечо перекинул сумку, сложив в нее заряженное оружие: подпружиненное лезвие и лучемет.

Покинув апартаменты, он вызвал лифт и спустился к арсеналу на первом подземном ярусе, где его обычно должен был обслуживать клерк-мек. Теперь Ксантен, преодолевая сильнейшее отвращение, вынужден был самостоятельно зайти за прилавок и рыться на полках и в шкафах. Меки взяли с собой большинство спортивных ружей, дробовиков и тяжелых лучеметов: зловещее обстоятельство, встревожившее Ксантена. Наконец он нашел стальную плеть, запасные патроны-аккумуляторы для лучемета, связку зажигательных гранат и мощный монокль.

Вернувшись к лифту, он поднялся на верхний этаж, мрачно подумывая о том, какой утомительный подъем по лестнице ожидал джентльменов и леди после неизбежной поломки механизма лифта в отсутствие способных отремонтировать его меков. Он представил себе бессильную ярость строгих традиционалистов, таких, как Бодри, и усмехнулся: наступали времена, полные неприятностей!

Остановившись на верхнем этаже, он прошел к парапетам и завернул в радиорубку. Как правило, там сидели меки, закрепившие на шипах провода, соединенные с аппаратурой, и распечатывавшие сообщения по мере их поступления. Теперь перед механизмом стоял Б. Ф. Робарт, неуверенно вращавший ручки настройки – рот его кривился от унижения, вызванного необходимостью заниматься такими низменными вещами.

«Какие-нибудь еще новости?» – спросил Ксантен.

Б. Ф. Робарт мрачно усмехнулся: «Люди на другом конце этой путаницы проводов разбираются в ней лучше меня. Иногда я слышу голоса. Насколько я понимаю, меки атакуют Делору».

Вслед за Ксантеном в рубку зашел Клагхорн: «Я не ослышался? Делора потеряна?»

«Еще не потеряна, Клагхорн. Но дело к тому идет. Стены Делоры – не более чем колоритные развалины».

«Тошнотворная ситуация! – пробормотал Ксантен. – Как могут разумные существа причинять такое зло? Спустя столько столетий, как плохо мы их понимали!» Произнося эти слова, он тут же осознал, что позволил себе бестактность: Клагхорн посвятил изучению меков большое количество времени.

«Сам по себе мятеж меня не шокирует, – сухо отозвался Клагхорн. – Человеческая история знает тысячи подобных революций».

Слегка удивленный тем, что Клагхорн сослался на человеческую историю, говоря о восстании нелюдей, Ксантен спросил: «Вы никогда не подозревали, что меки способны на такую жестокость?»

«Нет. Никогда. Увы, не подозревал».

Ксантен подумал: «Клагхорн необычно чувствителен. В конце концов, его можно понять». Принципы, сформулированные Клагхорном перед выборами Хейгдорна, никак нельзя было назвать простыми, причем Ксантен не претендовал на окончательное их понимание и не вполне поддерживал цели Клагхорна в той мере, в какой он их понимал, но было совершенно очевидно, что мятеж меков подорвал основы мировоззрения Клагхорна – вероятно, к некоторому злорадному удовлетворению О. З. Гарра, теперь убедившегося в справедливости традиционалистских представлений.

Клагхорн резко произнес: «Жизнь, которую мы вели, не могла продолжаться вечно. Удивительно, что она вообще продолжалась так долго».

«Возможно, – примирительно отозвался Ксантен. – В конце концов это неважно. Все в этом мире меняется. Кто знает? Может быть, смерды сговорились отравить нашу еду… Мне пора идти». Он поклонился Клагхорну – тот ответил коротким кивком – таким же образом попрощался с Б. Ф. Робартом и вышел из рубки.

По почти вертикальной винтовой лестнице Ксантен поднялся к вольерам, где в неукротимой неразберихе обитали серафимы, развлекавшиеся азартными играми, склоками и особыми шахматами, правила каковых оставались непостижимыми для любого джентльмена, пытавшегося в них разобраться.

В цитадели Хейгдорн бригада многострадальных смердов содержала сотню серафимов, относившихся к смердам с бесконечным презрением. Серафимы, шумливые и раздражительные существа, отличались кричащей красной, желтой или синей расцветкой, длинными шеями с любопытными, вечно дергающимися головами и врожденной непочтительностью, каковую не могли преодолеть никакие дисциплинарные или воспитательные меры. Заметив Ксантена, серафимы разразились оскорбительными насмешками: «Кто-то хочет полетать! Кто-то увесистый!» «Почему бы двуногим, вообразившим себя властелинами мира, самим не отрастить крылья?» «Друг мой, никогда не доверяйся серафиму! Мы вознесем тебя в небо, а потом сбросим на землю, и ты ушибешь задницу!»

«Тихо! – приказал Ксантен. – Мне нужны шесть быстрых молчаливых серафимов для выполнения важного задания. Кто-нибудь из вас на это способен?»

«Он спрашивает, способны ли мы на это!» «А-рос-рос-рос! После того, как мы не летали целую неделю?» «Молчание? Мы покажем тебе молчание, черно-желтый!»

«Тогда поехали! Ты. И ты. И ты – чтó хитро подмигиваешь? И ты, вон там! Ты, пожавший плечом. И ты, с зеленым помпоном. К корзине!»

Хихикая и ворча, означенные серафимы позволили смердам (не забывая при этом поносить прислугу) наполнить сиропом их мешки и, хлопая крыльями, подскочили к плетеному сиденью, в котором их ждал Ксантен. «К космическому депо в Венсене, – сказал он серафимам. – Летите высоко и тихо. Кругом враги. Мы должны узнать, нанесен ли ущерб звездолетам».

«Значит, к депо!» Каждый из серафимов схватил строп, привязанный к раме над креслом. Шестеро серафимов подняли сиденье рывком – так, чтобы у Ксантена щелкнули зубы, – и полетели, смеясь, ругаясь и обвиняя друг друга в нежелании взять на себя бóльшую нагрузку; в конце концов, однако, они приспособились, и взмахи тридцати шести крыльев синхронизировались. К облегчению Ксантена, серафимы даже притихли и перестали болтать – они молча летели на юг со скоростью от восьмидесяти до ста километров в час.

Вечернее небо начинало бледнеть. Древняя сельская местность, пережившая бесчисленные нашествия и погромы, торжества и катастрофы, покрылась сетью длинных черных теней. Глядя вниз, Ксантен думал: люди когда-то были уроженцами этой земли, а его предки удерживали свои цитадели уже не меньше семисот лет, но Земля все еще казалась чуждым миром. В этом, конечно, не было ничего загадочного, никакого парадокса. После Войны Шести Звезд Земля практически обезлюдела на три тысячи лет – катаклизм как-то умудрились пережить только жалкие кучки страдальцев, от которых произошли полудикие кочевники. Затем, семьсот лет тому назад, кое-кто из состоятельных владетелей с планет системы Альтаира, побуждаемые в какой-то мере политическим недовольством, но в не меньшей степени просто капризом, решили вернуться на Землю. Так были основаны девять огромных обителей благородных господ и их служителей, специализированных андроморфов… Ксантен пролетел над участком, где антиквар приказал вести раскопки, обнажившие площадь, выложенную белокаменными плитами, расколотый обелиск, свалившуюся статую… Благодаря какой-то ассоциации в воображении Ксантена нарисовалась потрясающая картина, настолько простая и в то же время настолько величественная, что он невольно посмотрел вокруг новыми глазами. Ему привиделась Земля, заново населенная людьми, возделанные поля, кочевники, вытесненные в пустыни…

В данный момент мечта казалась недостижимой. И Ксантен, глядя на проплывающие внизу пологие холмы Древней Земли, задумался над тем, как внезапно изменилась его жизнь из-за восстания меков.

Клагхорн давно настаивал на том, что никакой человеческий образ жизни не мог продолжаться бесконечно, прибавляя, что, чем сложнее устроен такой образ жизни, тем больше он подвержен изменениям. В каковом случае непрерывное семисотлетнее существование людей в цитадели Хейгдорн – настолько искусственное, экстравагантное и сложное, насколько можно было себе представить – само по себе становилось поразительным обстоятельством. Клагхорн развивал свои аргументы. Он заявлял, что в связи с неизбежностью перемен благородная элита обязана смягчать их последствия, упреждая и контролируя их – этот постулат подвергался самым яростным нападкам. Традиционалисты объявляли идеи Клагхорна очевидными заблуждениями, ссылаясь на стабильность существования людей в цитаделях как на доказательство его жизнеспособности. Ксантен склонялся в этом споре то в одну, то в другую сторону, но в любом случае не испытывал по этому поводу сильных чувств. В какой-то мере, однако, традиционализм О. З. Гарра побуждал его симпатизировать взглядам Клагхорна – а теперь возникало впечатление, что действительность подтвердила правоту Клагхорна. Перемена произошла – с самыми безжалостными, катастрофическими последствиями.

Все еще оставались открытыми, конечно, некоторые важнейшие вопросы. Почему меки решили восстать именно теперь? Условия, по существу, не менялись на протяжении пятисот лет, а раньше меки никогда не выражали недовольства. Фактически меки вообще не обнаруживали никаких чувств, и никто – кроме Клагхорна – даже не пытался выяснить их отношение к положению вещей.

Серафимы повернули на восток, чтобы обогнуть горный хребет Балларат; к западу от хребта находились руины огромного города, наименование которого так и не удалось установить с достаточной уверенностью. Внизу простиралась долина Люцерны – некогда плодородные земли. Внимательно приглянувшись, иногда здесь еще можно было различить контуры отдельных фермерских хозяйств или усадеб. Впереди уже появились силуэты ангаров, где техники-меки обслуживали четыре звездолета, совместно принадлежавших цитаделям Хейгдорн, Джанейль, Туанг, Утросвет и Мараваль – хотя по нескольким причинам космические корабли никогда не использовались.

Солнце заходило. Оранжевый свет мерцал, отражаясь от металлических стен ангаров. Ксантен дал указания серафимам: «Снижайтесь кругами. Приземлитесь за этой рощей, но подлетайте низко, чтобы вас никто не заметил».

Серафимы повернули, скользя по воздуху на жестко расправленных крыльях и неуклюже вытянув шеи вниз. Ксантен приготовился к удару: мягкое приземление ни за что не удавалось серафимам, когда они везли джентльмена. Если же груз был чем-то, о чем серафимы на самом деле беспокоились, их приземление не шелохнуло бы пушинку одуванчика.

Опытный Ксантен сумел сохранить равновесие и не вывалиться, кувыркаясь по земле – так, как предпочитали серафимы.

«У всех вас есть сироп, – напомнил им Ксантен. – Отдохните. Не шумите, не спорьте. Если я не вернусь до завтрашнего заката, возвращайтесь в Хейгдорн и сообщите, что Ксантена убили».

«Не беспокойся! – воскликнули серафимы. – Мы будем ждать всегда!» «До завтрашнего заката, в любом случае!» «Если тебе кто-то будет угрожать, если ты окажешься в опасности – а-рос-рос-рос! Позови серафимов!» «А-рос! Когда нас разозлят, мы умеем драться, как драконы!»

«Хотел бы я, чтобы это было так, – заметил Ксантен. – Общеизвестно, однако, что серафимы – отъявленные трусы. Тем не менее благодарен за поддержку. Помните мои указания! Главное – ведите себя тихо! Не хочу, чтобы меня подстерегли и зарезали только потому, что вы подняли гвалт».

Серафимы отозвались оскорбленными возгласами: «Несправедливо, несправедливо! Мы безмолвны, как утренняя роса!»

«Хорошо!» Ксантен поспешно удалился, пока серафимы не решили снабдить его дальнейшими напутствиями и рекомендациями.

Пробравшись через заросли, он вышел на обширный луг; на дальнем краю луга – примерно в ста метрах оттуда, где он стоял – виднелся торец первого ангара. Ксантен задержался и задумался. Следовало учесть несколько соображений. Прежде всего: техники-меки, отгороженные металлическими стенами и потому лишенные радиосвязи, могли все еще не знать о мятеже. Ксантен заключил, что, учитывая тщательное планирование восстания в других отношениях, на это вряд ли следовало надеяться. Во-вторых, постоянно поддерживая связь с собратьями, меки действовали как коллективный организм. В совокупности они функционировали более компетентно, чем по отдельности, а индивидуальный мек не склонен был проявлять инициативу. Следовательно меки, скорее всего, постоянно сохраняли бдительность. В-третьих, если меки ожидали тайной разведки, они, конечно, внимательнее всего следили бы именно за тем маршрутом, которым он намеревался воспользоваться.

Ксантен решил подождать в тени минут десять, пока солнце, заходившее у него за плечами, не начало светить прямо в глаза тем, кто мог наблюдать за лугом.

Прошло десять минут. Длинные громоздкие ангары, озаренные гаснущим солнечным светом, выглядели совершенно безжизненными. На лугу перед ангарами высокая золотистая трава волновалась, потревоженная прохладным ветерком… Ксантен глубоко вздохнул, поправил заплечную сумку, проверил оружие и выступил на луг. Ему и в голову не пришло передвигаться ползком под прикрытием травы.

Ничто не помешало ему дойти до торца ближайшего ангара. Прижав ухо к металлу, он ничего не услышал. Ксантен повернул за угол: вдоль длинной боковой стены ангара никого не было. Ксантен пожал плечами: оставалось только пройти к входной двери.

Он шел вдоль ангара; заходящее солнце отбрасывало перед ним длинную черную тень. Ксантен приблизился ко входу в контору ангара. Так как опасения в данном случае уже ничего не значили, он распахнул дверь и зашел внутрь.

Контора пустовала. На столах, за которыми много столетий тому назад сидели служащие, заполнявшие счета и накладные, ничего не было, даже пыли – полированные поверхности были тщательно вытерты. Стеллажи компьютеров и запоминающих устройств с белыми и красными переключателями блестели черной эмалью и стеклом – так, словно их установили только вчера.

Ксантен подошел к стеклянной панели, позволявшей обозревать внутренность ангара, затененную огромным корпусом корабля.

Он не увидел меков. На полу ангара, однако, аккуратными рядами и стопками были расставлены элементы и узлы системы управления. Панели корпуса, предназначенные для обслуживания корабля, остались открытыми; в тех местах, откуда были удалены лежавшие на полу устройства, зияли провалы.

Ксантен вышел из конторы в ангар. Звездолет был бесполезен – намеренно выведен из строя. Ксантен взглянул на ровные ряды компонентов. В числе мудрецов, населявших цитадели, были специалисты, изучавшие принципы перемещения в пространстве-времени. С. К. Розенбоксу из Мараваля удалось даже вывести группу уравнений, практическое применение которых позволило бы устранить весьма нежелательный эффект Хамуса. Но ни один из джентльменов, даже если бы его не беспокоила унизительная необходимость взять в руки инструмент, не знал, как установить, подсоединить и отрегулировать механизмы, расставленные на полу ангара.

Ущерб был нанесен – когда? Кто знает?

Ксантен вернулся в контору, вышел под сумеречное небо и прогулялся к следующему ангару. Меков там тоже не было; механизмы системы управления звездолетом и здесь аккуратно выпотрошили. Ксантен зашел в третий ангар – в нем наблюдалась та же картина.

Подходя к четвертому ангару, он уловил едва слышные звуки каких-то перемещений. Вступив в контору и глядя внутрь ангара через стеклянную панель, Ксантен обнаружил меков, работавших с обычной для них экономией движений – молча, в зловещей тишине.

Ксантена, уже раздраженного скрытным блужданием по лесу, привело в ярость хладнокровное разрушение имущества. Он решительно зашел в ангар. Хлопнув себя по бедру, чтобы привлечь внимание, он резко приказал: «Верните компоненты туда, где они были установлены! Как вы смеете тайком заниматься такими вещами?»

Меки повернули к нему ничего не выражающие бугристые физиономии, изучая Ксантена гроздьями линз, напоминающих черные четки на висках.

«Как так? – рявкнул Ксантен. – Вы еще сомневаетесь?» Он выхватил стальную плеть – как правило скорее символический, нежели карательный инструмент – и хлестнул ею по полу: «Подчиняйтесь! Вашему смехотворному мятежу пришел конец!»

Меки все еще колебались – дальнейшие события трудно было предсказать. Никто из них не издал ни звука, хотя меки, конечно, обменивались сообщениями, оценивая ситуацию и приходя к какому-то решению. Ксантен не мог позволить им передышку. Он прошествовал вперед, размахивая плетью и ударяя по бугристым «физиономиям» меков – только в этих местах они чувствовали боль. «Возвращайтесь к своим обязанностям! – ревел он. – Разве это бригада техобслуживания? Вас скорее можно назвать бригадой вредителей!»

Меки испускали тихие посвистывающие звуки – это могло означать что угодно. Они отступили, и теперь Ксантен заметил мека, стоявшего на верхней площадке трапа, ведущего в звездолет. Этот мек был крупнее всех, каких Ксантен видел до сих пор, и чем-то отличался от других. Большой мек направил на голову Ксантена дуло пистолета. Неспешным взмахом плети Ксантен отогнал мека, бросившегося к нему с ножом и, не позаботившись даже прицелиться, выстрелил и повалил замертво мека, стоявшего на площадке трапа, когда пистолетная пуля уже прожужжала мимо.

Другие меки, однако, молча сговорились напасть на него. Все они ринулись вперед. Презрительно прислонившись к стене ангара, Ксантен подстреливал их поочередно по мере приближения, лишь однажды наклонив голову, чтобы увернуться от брошенного куска металла; кроме того, он поймал левой рукой летевший в него нож и швырнул его обратно в «лицо» бросившего нож мека.

Мекам пришлось отступить. Ксантен догадался, что они согласовали новую тактику: собирались найти более эффективное оружие или, возможно, запереть его в ангаре. Так или иначе, здесь он больше ничего не мог сделать. Поигрывая плетью, он проложил себе дорогу к конторе. Инструменты, металлические прутья и кованые детали ударялись в небьющуюся стеклянную панель у него за спиной, когда он выходил из конторы под ночное небо.

Всходила полная луна: огромный желтый шар, позолотивший все вокруг дымчатым шафрановым заревом наподобие древней лампады. Меки плохо видели в темноте; Ксантен ждал их у выхода. Через некоторое время меки стали выходить; Ксантен рубил их лезвием по шее, одного за другим.

Меки отступили в ангар. Обтирая лезвие, Ксантен стал возвращаться тем путем, которым пришел, не глядя по сторонам. И внезапно остановился. Ночь только начиналась. Что-то не давало ему покоя: воспоминание о меке, выстрелившем в него из пистолета. Этот мек был крупнее других, его бронзовая шкура, пожалуй, была темнее чем у других – но важнее всего была особая, почти властная осанка большого мека – хотя говорить о властности, когда речь шла о меках, было более чем странно. С другой стороны, кто-то же должен был замыслить мятеж или, по меньшей мере, подать другим мекам идею восстания! Несмотря на то, что Ксантен уже добыл важнейшую информацию, могла оказаться полезной дополнительная разведка.

Ксантен повернул обратно и пересек посадочное поле, направляясь к баракам и гаражам. Недовольно нахмурившись, он снова ощутил необходимость скрываться. Что за времена настали! Джентльмен вынужден был пробираться тайком, чтобы его не заметили какие-то меки! Он прокрался за гаражи, где лежали и дремали шесть самоходных фургонов.[4]

Ксантен рассмотрел фургоны. Все они были одного и того же типа – с металлической рамой на четырех колесах и с механической лопатой спереди. Где-то поблизости должен был находиться запас их сиропа. Ксантен вскоре нашел контейнер, содержавший множество канистр. Он погрузил дюжину канистр на ближайший фургон и вскрыл другие канистры ударами ножа, чтобы сироп пролился на землю. Меки потребляли сироп несколько иного состава; их запас должен был храниться в другом месте – скорее всего в бараках.

Ксантен взобрался на самоходный фургон, повернул ключ будильника, похлопал по кнопке акселератора, после чего сразу потянул на себя рычаг заднего хода. Самоходный фургон рывком подался назад. Ксантен остановил его и повернул носом к баракам. Он сделал то же самое с тремя другими фургонами, после чего направил их на бараки, один за другим, включая передний ход. Фургоны вперевалку двинулись вперед; их механические лопаты вспороли металлические стены бараков, крыши бараков осели. Самоходные фургоны продолжали давить лопатами по всей длине внутренних помещений бараков, сокрушая все на своем пути.

Ксантен удовлетворенно кивнул и вернулся к самоходному фургону, который приготовил для себя. Взобравшись на сиденье, он ждал. Меки не показывались из бараков. Судя по всему, внутри никого не было – вся бригада была занята в ангаре. Тем не менее Ксантен надеялся, что запас сиропа меков был таким образом уничтожен, и что многим из них предстояло погибнуть от истощения.

Со стороны ангаров приближался одинокий мек, по-видимому привлеченный шумом разрушения. Ксантен пригнулся на сиденье и, когда мек проходил мимо, захлестнул плетью короткую толстую шею существа и потянул плеть на себя. Мек повалился на землю.

Ксантен набросился на него, схватил пистолет мека. Его жертвой опять оказался один из «больших» меков, и теперь Ксантен заметил, что у того не было мешка с сиропом – это был мек в первоначальном, диком состоянии. Поразительно! Каким образом выжило это существо? Внезапно возникло множество новых вопросов, на которые Ксантен не мог ответить, хотя надеялся найти ответы. Наступив существу на голову, Ксантен отрубил длинные шипы-антенны, выступавшие из затылка. Теперь мек был изолирован, одинок – ему оставалось полагаться только на собственные ресурсы: ситуация, в которой самый упрямый мек становился вялым и безвольным.

«Вставай! – приказал Ксантен. – Залезай в кузов!» Он щелкнул плетью, подчеркивая свои слова.

Поначалу мек, пожалуй, был расположен сопротивляться, но после пары ударов плетью подчинился. Ксантен снова взобрался на сиденье и включил самоходный фургон, направив его на север. Серафимы не могли бы унести его вместе с меком – и в любом случае стали бы кричать и жаловаться, поднимая такой шум, что лучше было сразу поверить им на слово. Они могли подождать до завтрашнего заката, а могли и не подождать; скорее всего, серафимы переночевали бы в кроне дерева, проснулись в отвратительном настроении и сразу вернулись в Хейгдорн.

Всю ночь самоходный фургон катился, переваливаясь с боку на бок; Ксантен оставался на сиденье, а его пленник сгорбился, сидя в кузове.

III

1

При всей их самоуверенности джентльмены и леди из цитаделей не любили блуждать в диких местах по ночам. Некоторые насмехались над тем, что называли «суеверными страхами», но другие ссылались на рассказы путешественников, устроившихся на ночлег около замшелых руин, и об их дальнейших впечатлениях: о жуткой, таинственной музыке, которую они слышали, о бормотании лунных фантомов, о далеких позывных охотничьих рожков призрачных кавалькад. Другие видели бледные сиреневые и зеленые огни, а также призраков, мчавшихся по лесу длинными прыжками, а в аббатстве Ход, ныне превратившемся в темную груду развалин, обитала печально известная Белая Ведьма – ее подозревали в пропаже многих странников.

Известны были сотни подобных случаев и, хотя упрямцы презрительно фыркали, никто не осмеливался без особой нужды оставаться ночью за стенами цитадели. В самом деле, если привидения предпочитали посещать места трагедий и ужасных событий, на просторах Древней Земли должны были обитать бесчисленные толпы призраков – особенно в том районе, где теперь катился самоходный фургон Ксантена: здесь каждый камень, каждая лужайка, каждая ложбина и долина облеклись густыми наслоениями горестного человеческого опыта.

Луна высоко поднялась по небосклону; фургон пробирался на север по древней дороге – растрескавшиеся бетонные плиты бледно светились в лунном зареве. Дважды Ксантен замечал где-то в стороне мерцающие оранжевые огни; однажды ему показалось, что он видел в глубокой тени кипариса высокую неподвижную фигуру, молча наблюдавшую за ним, пока он проезжал мимо. Ксантен хорошо понимал, что сидевший в кузове мек замышлял какой-нибудь подвох. Лишенный шипов мек был дезориентирован и растерян, но Ксантен напоминал себе о необходимости сохранять бдительность – дремать было противопоказано.

Дорога пролегала через бывший городок; кое-какие строения здесь все еще сохранились. Даже кочевники не решались искать убежища в древних городах, опасаясь либо ядовитых миазмов, либо, возможно, исходивших из развалин эманаций скорби.

Луна достигла зенита. Кругом простирался пейзаж, состоявший из сотен серебристых, черных и серых оттенков. Глядя по сторонам, Ксантен думал, что при всех несомненных удобствах и удовольствиях цивилизованной жизни в привольности и простоте кочевнического существования все-таки что-то было… Мек украдкой пошевелился. Ксантен резко щелкнул плетью. Мек замер.

Всю ночь самоходный фургон катился по древней дороге – луна уже склонялась к западному горизонту, а восточный небосклон озарился зелеными и лимонно-желтыми сполохами; вскоре побледневшая луна исчезла, и солнце взошло над далекой горной грядой. В этот момент Ксантен заметил дымок справа от дороги.

Остановив фургон, он встал на сиденье и, вытянув шею, сумел разглядеть табор кочевников – не далее, чем в полукилометре. С дороги видно было три или четыре дюжины палаток различных размеров, а также дюжину ветхих самоходных фургонов. На высоком шатре гетмана красовалась черная идеограмма – Ксантен ее узнал. Если он не ошибался, перед ним было то самое племя, которое некогда вторглось во владения Хейгдорна и которое изгнал О. З. Гарр.

Опустившись на сиденье, Ксантен поправил и отряхнул одежду, привел в движение фургон и направил его к табору.

За его приближением наблюдала сотня закутанных в черные плащи людей, долговязых и гибких, как хорьки. Дюжина кочевников выскочила вперед – выхватив стрелы и натянув тетиву луков, они прицелились чужаку в сердце. Окинув их вопросительно-надменным взглядом, Ксантен подъехал к шатру, остановился и поднялся на ноги. «Гетман! – позвал он. – Ты проснулся?»

Гетман раздвинул холщовые завесы, закрывавшие вход, выглянул и, задержавшись на пару секунд, выступил наружу. Так же, как на его соплеменниках, на нем был бесформенный черный плащ из цельного куска материи, облегавший все тело и голову. Лицо вождя кочевников смотрело на незваного гостя через прямоугольное отверстие капюшона: прищуренные голубые глаза, слишком длинный нос, узкий, кривой и острый подбородок.

Ксантен приветствовал гетмана коротким кивком: «Смотри сюда!» Он ткнул большим пальцем в сторону мека, сидевшего в кузове. Глаза гетмана мелькнули в сторону: на какую-то долю секунды он остановил взгляд на меке, после чего вернулся к изучению Ксантена. «Такие, как он, восстали против джентльменов, – сказал Ксантен. – По сути дела, убивают всех людей на Земле. Поэтому мы, обитатели цитадели Хейгдорн, предлагаем кочевникам следующее. Приходите к нам в Хейгдорн. Мы накормим вас, оденем, вооружим. Обучим вас дисциплине, упорядоченному ведению войны. Предоставим указания лучших специалистов. После этого мы истребим меков – сотрем их с лица Земли. Завершив боевую кампанию, мы обучим вас техническим навыкам, и вы сможете выполнять интересную и прибыльную работу, обслуживая цитадели».

Некоторое время гетман ничего не отвечал. Затем его морщинистое лицо оскалилось хищной усмешкой. Он заговорил – причем Ксантен удивился тому, насколько разборчиво и складно выражался предводитель кочевников: «Так что ваши твари наконец решили покончить с вами! Жаль, что они ждали так долго! Нам-то все равно. Для нас все вы – инопланетные пришельцы. Рано или поздно вашим костям суждено одинаково белеть на нашей земле».

Ксантен притворился, что не понял: «Ты имеешь в виду, что перед лицом нападения инопланетян все люди должны защищаться вместе, а затем, после победы, приступить к взаимовыгодному сотрудничеству. Не так ли?»

Гетман продолжал скалиться: «Вы – не люди. Только мы, вскормленные почвой Земли, вспоенные водой Земли – настоящие люди. Вы и все ваши противоестественные рабы – чужаки, пришельцы. Мы желаем вам успеха в вашем стремлении истребить друг друга».

«Что ж, – пожал плечами Ксантен. – Значит, я правильно расслышал твои слова с первого раза. Очевидно, что взывать к твоему чувству долга перед человеческой расой бесполезно. Как насчет ваших собственных интересов, в таком случае? Как насчет самосохранения? Не сумев уничтожить обитателей цитаделей, меки обратятся против кочевников и раздавят вас, как муравьев».

«Если меки на нас нападут, нам придется драться, – отозвался гетман. – А если нет – пусть делают, что хотят».

Ксантен задумчиво поднял глаза к небу: «Даже теперь мы могли бы принять отряд кочевников на службу в цитадель Хейгдорн, чтобы сформировать отряд, с помощью которого затем можно было бы создать более многочисленную, более боеспособную армию».

Со стороны послышался оскорбительно-насмешливый голос другого кочевника: «И вы пришьете нам на спины мешки с сиропом, а?»

Ксантен сдержанно ответил: «Сироп питателен и удовлетворяет все потребности организма».

«Почему же вы сами не питаетесь сиропом?»

Ксантен не счел нужным отвечать на этот вопрос.

Заговорил гетман: «Если вы хотите снабдить нас оружием, мы возьмем оружие и употребим его против всех, кто будет нам угрожать. Но не ожидайте, что мы будем вас защищать. Если вы боитесь за свою жизнь, бегите из цитаделей и становитесь кочевниками».

«Мы – боимся за свою жизнь? – воскликнул Ксантен. – Какая чепуха! Никогда! Цитадель Хейгдорн неприступна – так же как Джанейль и большинство других».

Гетман покачал головой: «Мы можем захватить Хейгдорн, когда захотим, и перебить всех вас во сне, расфуфыренных фанфаронов».

«О чем ты говоришь? – возмутился Ксантен. – Ты шутишь?»

«Шутки в сторону. Темной ночью мы отправили бы человека в полет на большом воздушном змее. Опустившись на парапет, он протянул бы вниз веревку, поднял несколько веревочных лестниц – и через пятнадцать минут цитадель была бы в наших руках».

Ксантен дернул себя за подбородок: «Изобретательно, но непрактично. Серафимы сразу заметили бы такого змея. Или ветер подвел бы вашего лазутчика в решающий момент… Все это несущественно, однако. Меки не летают на воздушных змеях. Они намерены поднять переполох, пытаясь взять Джанейль и Хейгдорн, а затем, потерпев поражение и будучи раздражены этим, обратятся против кочевников и станут охотиться за вами».

Гетман отступил на шаг: «И что тогда? За нами охотились люди из Хейгдорна, и мы выжили. Все вы трусы. Один на одного, одинаково вооруженные, мы заставим таких псов, как вы, поджать хвосты и корчиться в пыли».

Ксантен поднял брови, выражая элегантное презрение: «Боюсь, что ты забываешься. Ты обращаешься к главе клана Ксантен из цитадели Хейгдорн! Только усталость и скука удерживают меня от того, чтобы отхлестать тебя плетью».

«Еще чего!» – отозвался гетман. Он подозвал скрюченным пальцем одного из лучников: «Сделай-ка шашлык из этого благородного наглеца».

Лучник собрался было выпустить стрелу, но Ксантен ожидал чего-то в этом роде и одним выстрелом лучемета испепелил стрелу, лук и руки лучника. Затем он сказал: «Вижу, что придется научить тебя уважению к благородному сословию – то есть выпороть как следует». Схватив гетмана за голову, он трижды обрушил плеть на костлявую спину кочевника: «Этого достаточно. Не могу заставить вас драться, но по меньшей мере могу добиться какого-то уважения». Спрыгнув на землю, Ксантен схватил гетмана и зашвырнул его в кузов – туда, где сидел мек. Развернув фургон, он уехал из лагеря кочевников, даже не оглянувшись; высокая спинка сиденья защищала его сзади от стрел.

Гетман вскарабкался на ноги и выхватил кинжал. Ксантен слегка обернулся: «Будь осторожен! Или я привяжу тебя к фургону, и тебе придется бежать всю дорогу в пыли».

Гетман поколебался, сплюнул сквозь зубы и отступил. Взглянув на лезвие кинжала, он повернул его и, крякнув, вложил в ножны: «Куда ты меня везешь?»

Ксантен остановил фургон: «Никуда. Я просто-напросто хотел покинуть вашу стоянку, не теряя достоинство и не увертываясь от шквала стрел. Можешь сойти на землю. Насколько я понимаю, ты все еще отказываешься привести своих людей на службу в цитадель Хейгдорн?»

Гетман снова сплюнул сквозь зубы: «Когда меки уничтожат цитадели, мы уничтожим меков – и Земля будет очищена от инопланетян».

«Банда неисправимых дикарей! Что ж, ладно – возвращайся в табор. В следующий раз подумай, прежде чем проявлять неуважение к главе клана из цитадели Хейгдорн»

«А, болтовня!» – пробормотал гетман. Спрыгнув с фургона, он направился обратно по дороге.

2

Примерно в полдень Ксантен прибыл в Дальнюю долину, на окраину владений Хейгдорна. Рядом находилась деревня искупленцев, по мнению благородных обитателей цитаделей – вечно недовольных неврастеников, но при этом необычных людей с любой точки зрения. Некоторые из искупленцев в свое время занимали высокое положение; другие слыли общепризнанными эрудитами в той или иной области. Но многим из них чуждо было всякое чувство собственного достоинства, их нисколько не беспокоила репутация – они придерживались самых причудливых, экстремальных понятий. Теперь все они трудились, возделывая землю, в этом отношении ничуть не отличаясь от смердов, причем все они усматривали извращенный источник удовлетворения в том, что обитатели цитаделей могли назвать только грязью, нищетой и разложением.

Само собой, убеждения искупленцев ни в коем случае не составляли какое-то однородное или согласованное вероучение. Некоторых точнее было бы определить как «нонконформистов» или «изоляционистов», другую группу – как «пассивных искупленцев», тогда как третьи – меньшинство – призывали к осуществлению активной программы.

Цитадель мало и редко взаимодействовала с этой деревней. Время от времени искупленцы обменивали фрукты или полированное дерево на инструменты, гвозди и медикаменты, или же джентльмены могли организовать вечеринку, чтобы полюбоваться на песни и танцы. Ксантен нередко посещал деревню в таких случаях – его привлекали непринужденное очарование и бесцеремонность веселящихся селян. Теперь, проезжая мимо деревни, Ксантен повернул на извилистую дорогу между высокими живыми изгородями ежевики, выходившую на небольшой выгон, где паслись козы и скот. Остановив фургон в тени, Ксантен позаботился заправить сиропом его мешок. Взглянув на пленника, он спросил: «Как насчет тебя? Если тебе нужен сироп, наполни свой мешок. Ах да, у тебя нет мешка! Что ты ешь, в таком случае? Болотный ил? Неаппетитная диета. Боюсь, у меня нет ничего достаточно гнилого и вонючего. Пей сироп или жуй траву, как тебе угодно – но только не отходи от фургона, я буду внимательно следить за тобой».

Мек, сгорбившийся в углу кузова, не подавал признаков понимания и не сделал ничего, чтобы воспользоваться предложением Ксантена.

Ксантен подошел к источнику и, подставив ладони под струйку, сочившуюся из свинцовой трубы, сполоснул лицо, после чего выпил пару пригоршней воды.

Обернувшись, он обнаружил, что его окружили больше десятка местных жителей. Одного из них он хорошо знал: человека, который мог стать старейшиной Годальмингов или даже главой клана Ауре. если бы не заразился искупленчеством.

Ксантен приветствовал его вежливым жестом: «А. Г. Филидор! Это я, Ксантен».

«Ксантен, конечно. Но здесь я больше не А. Г. Филидор, просто Филидор».

Ксантен поклонился: «Прошу прощения! Я пренебрег церемонностью бесцеремонности».

«Не слишком уместная шутка, – отозвался Филидор. – Зачем ты привез нам мека с обрубленными шипами? Надеешься, что мы его усыновим?» Последний вопрос намекал на обычай джентльменов и леди привозить в деревню лишних детей.

«Кто из нас неуместно шутит? Разве вы не слышали последние новости?»

«Новости доходят до нас в последнюю очередь. Даже кочевники лучше осведомлены о событиях».

«Тогда приготовьтесь к неожиданности. Меки восстали против цитаделей. Гальцион и Делора разрушены, все их обитатели истреблены. Возможно, уже захвачены и другие цитадели».

Филидор покачал головой: «Это меня не удивляет».

«Разве это вас не беспокоит?»

Филидор задумался: «В некоторой степени. Наши собственные планы никогда не были особенно реалистичными, а теперь стали еще менее целесообразными».

«На мой взгляд, – возразил Ксантен, – вам угрожает самая непосредственная, серьезная опасность. Меки, скорее всего, намерены уничтожить все остатки человечества. Вам не избежать той же участи».

Филидор пожал плечами: «Возможно, такая угроза существует… Мы посовещаемся и решим, чтó следует делать».

«Могу выдвинуть предложение – оно может оказаться для вас привлекательным, – сказал Ксантен. – Первым делом, конечно, мы должны подавить мятеж. Существует как минимум дюжина общин искупленцев, в общей сложности их население достигает двух или трех тысяч человек – может быть, их даже больше. Предлагаю завербовать и подготовить хорошо обученные, дисциплинированные отряды, вооруженные арсеналом Хейгдорна и действующие под руководством лучших военных специалистов-теоретиков Хейгдорна».

Филидор недоуменно уставился на него: «Ты ожидаешь, что мы, искупленцы, станем вашими солдатами?»

«Почему нет? – с притворной наивностью спросил Ксантен. – Ваша жизнь в опасности – так же, как наша».

«Никто не умирает дважды».

Настала очередь Ксантена выразить шокированное недоумение: «Как же так? Неужели я слышу бывшего джентльмена из Хейгдорна? Разве так гордый и мужественный человек встречается лицом к лицом с опасностью? Таковы ли уроки истории? Конечно, нет! Мне не нужно вам объяснять – вы это знаете лучше меня».

Филидор кивнул: «Мне известно, что история человечества не сводится к техническим достижениям, убийствам и победам. Это сложносоставная мозаика из триллионов элементов, итог соглашений, заключенных всеми когда-либо жившими людьми со своей совестью. Такова истинная история нашей расы».

Ксантен отозвался беззаботным взмахом руки: «А. Г. Филидор, вы невероятно упрощаете ситуацию. Не принимайте меня за тупицу! История не одна, их много, они взаимодействуют. Вы уделяете особое внимание нравственности. Но в конечном счете основой нравственности становится выживание. То, что способствует выживанию – хорошо. То, что приводит к смерти – плохо».

«Хорошо сказано! – похвалил его Филидор. – Но позволь мне предложить твоему вниманию гипотетический вопрос. Может ли народ, состоящий из миллиона живых существ, убить одно существо, способное заразить всех остальных смертельной болезнью? Да, скажешь ты. Еще вопрос: десять голодных тварей охотятся на тебя, потому что хотят есть. Убьешь ли ты их, чтобы спасти свою жизнь. Да, снова скажешь ты, хотя в этом случае ты уничтожишь больше, чем сохранишь. Третий вопрос: человек живет в хижине – в долине, где, кроме него, никто не живет. Сотня космических кораблей спускается с неба, чтобы убить этого человека. Может ли он уничтожить звездолеты с целью самообороны, хотя он один, а его противников – сто тысяч? Вероятно, ты ответишь „да“. А что, если целый мир, целая раса существ ополчится на одного человека? Может ли он убить их всех? Что, если его противники – такие же люди, как он? Что, если он – то самое существо, которое может заразить весь мир смертельной болезнью? Как видишь, нет простого выхода из этого лабиринта, нет спасительного талисмана, решающего все проблемы. Мы искали такое решение и не нашли его. Поэтому, рискуя согрешить против идола выживания, мы – по меньшей мере я, потому что я могу говорить только за себя – выбрали нравственность, как минимум дарующую нам покой. Я никого не убиваю. Я ничего не разрушаю».

«Вот еще! – презрительно воскликнул Ксантен. – Если отряд меков ворвется в эту долину и начнет убивать ваших детей, неужели вы не станете защищать детей?»

Филидор поджал губы и отвернулся. Заговорил другой искупленец: «Филидор определил нравственность. Но кто из нас – абсолютно нравственный человек? Филидор – или я – или ты – все мы можем поступиться нравственностью в таком случае».

«Посмотри вокруг. Ты кого-нибудь узнаёшь?» – спросил Филидор.

Ксантен обвел взглядом собравшихся. Неподалеку стояла девушка необычайной красоты. На ней было длинное белое платье; ее темные кудри спускались на плечи, она украсила их красным цветком. Ксантен кивнул: «Вижу девушку, которую О. З. Гарр хотел включить в состав своей свиты в цитадели».

«Совершенно верно, – сказал Филидор. – Ты помнишь обстоятельства этого дела?»

«Хорошо помню, – ответил Ксантен. – Совет старейшин настойчиво возражал против этого – хотя бы потому, что такой поступок угрожал бы незыблемости наших законов о контроле численности населения. О. З. Гарр пытался обойти закон следующим образом. „Я содержу фан, – заявил он. – Кое-кто содержит шесть или даже восемь фан одновременно, и никто против этого не возражает. Я назову эту девушку „фаной“ и буду содержать ее вместе с остальными“. Я и другие главы кланов протестовали. По этому поводу едва не состоялась дуэль. О. З. Гарра заставили отказаться от девушки. Ее передали под мою опеку, и я отвез ее в Дальнюю долину».

Филидор кивнул: «Все это так. Что ж – мы пытались переубедить Гарра. Он отказался нас выслушать и угрожал напустить на нас охотничий отряд из тридцати меков. Нам пришлось отступить. Нравственно ли мы поступили? Какими ты нас считаешь? Сильными или слабыми?»

«Иногда полезно игнорировать нравственные принципы, – сказал Ксантен. – Даже несмотря на то, что О. З. Гарр – джентльмен, а вы – искупленцы… Такова же и ситуация с меками. Они уничтожают цитадели, истребляют всех людей на Земле. Если нравственность означает покорное примирение со смертью, о нравственности следует забыть!»

Филидор грустно усмехнулся: «Достопримечательная ситуация! Меки – так же как смерды, серафимы и фаны – модифицированы, перевезены и порабощены в угоду человеку. Именно этот факт, по сути дела, вызывает у нас чувство вины и стремление к искуплению. И теперь ты хочешь, чтобы мы усугубили свою вину!»

«Тот, кто слишком много задумывается о прошлом, заблуждается, – заметил Ксантен. – Так или иначе, если вы желаете, чтобы у вас осталась какая-то возможность выжить и размножаться, предлагаю вам безотлагательно приготовиться к обороне от меков – или, по меньшей мере, укрыться в цитадели».

«Я этого не сделаю, – сказал Филидор. – Может быть, другие примут такое решение».

«Вы будете ждать, чтобы вас убили?»

«Нет. Я – несомненно, не один, а вместе со многими другими смогу найти убежище в труднодоступных горах».

Ксантен взобрался на сиденье самоходного фургона: «Если передумаете, приходите в Хейгдорн».

Он уехал.

Дорога продолжалась вдоль долины, стала подниматься зигзагами по склону и достигла гребня холма. Далеко впереди на фоне неба высилась цитадель Хейгдорн.

IV

1

Ксантен отчитался перед советом.

«Звездолеты непригодны к использованию. Меки вывели их из строя. Таким образом, мы не можем обратиться за помощью к Исходным Мирам».

«Печальная новость! – поморщившись, отозвался Хейгдорн. – Что ж, ничего не поделаешь».

Ксантен продолжал: «Возвращаясь на самоходном фургоне, я повстречался с племенем кочевников. Я вызвал гетмана и объяснил ему преимущества службы в цитадели Хейгдорн. Боюсь, что кочевники лишены всякого благородства и неспособны к повиновению. Гетман ответил настолько дерзко, что мне пришлось с отвращением покинуть их табор.

В Дальней долине я посетил деревню искупленцев и сделал им сходное предложение, опять же без особого успеха. Они настолько же проникнуты идеализмом, насколько кочевники неподатливы и враждебны. И те, и другие предпочитают побег столкновению. Искупленцы поговаривают о том, чтобы найти убежище в горах. Кочевники, надо полагать, отступят в степи».

Бодри фыркнул: «Как им поможет бегство? Может быть, отсрочит их гибель на несколько лет – но в конце концов меки найдут каждого из них. Меки безжалостно методичны».

«Тем временем, – капризно заявил О. З. Гарр, – мы могли бы сформировать из них эффективные боевые отряды, а это было бы полезно для всех. Что ж, пусть гибнут, если хотят! Мы в безопасности».

«В безопасности, конечно, – мрачно пробормотал Хейгдорн. – Но что, если прекратится подача энергии? Что, если лифты перестанут работать? Что, если отключится вентиляция, и мы задохнемся или замерзнем? Что тогда?»

О. З. Гарр скорбно покачал головой: «Нужно взять себя в руки и приготовиться терпеть унизительные неудобства, сохраняя при этом все возможное достоинство. Но механическое оборудование цитадели надежно – я не ожидаю существенных неисправностей или отказов в течение ближайших пяти или даже десяти лет. А к тому времени может случиться что угодно».

Клагхорн, лениво развалившийся в кресле, наконец нарушил молчание: «По существу, это пассивная программа. Так же, как бегство искупленцев и кочевников, она не предусматривает ничего даже на ближайшее время».

О. З. Гарр вежливо отозвался самым сдержанным тоном: «Клагхорну хорошо известно, что я никому не уступлю в любезной искренности, а также в оптимизме и прямоте. Другими словами, я – противник бездеятельности. Но я отказываюсь придавать слишком большое значение нелепому преходящему затруднению. Как можно назвать такое отношение к происходящему „пассивностью“? Может ли глубокоуважаемый и достопочтенный глава клана Клагхорнов предложить более эффективный способ поддержания нашего статуса, наших стандартов, нашего самоуважения?»

Клагхорн медленно кивнул, позволив себе бледную улыбку – О. З. Гарр находил ее отвратительно самодовольной: «Существует простой и эффективный способ нанести поражение мекам».

«Так что же? – воскликнул Хейгдорн. – Что вам мешает объяснить, в чем состоит этот способ?»

Клагхорн обвел взглядом обтянутый красным бархатом стол, оценивая лица присутствующих: бесстрастного Ксантена; тяжеловесно-неподвижного Бодри с постоянно напряженной физиономией, придававшей ему неприятное выражение, похожее на презрительную усмешку; статного старого Иссета, энергичной выправкой не уступавшего удалому кадету; тревожного, угрюмого Хейгдорна, неспособного скрыть внутреннее замешательство; элегантного Гарра; Овервеля, яростно размышлявшего о предстоящих заботах; Ауре, поигрывающего табличкой из слоновой кости – соскучившегося, замкнувшегося в себе или уже смирившегося с поражением; других советников, выражавших в различной степени сомнения, зловещие предчувствия, высокомерие, злобное отвращение или нетерпение, а в случае Флоя, позволившего себе безмятежную улыбку, впоследствии названную Иссетом «ухмылкой имбецила» – судя по всему, стремление полностью отстраниться от всей вызывающей раздражение проблемы.

Изучив эти лица, Клагхорн покачал головой: «В данный момент я не намерен излагать свой план – боюсь, что он еще неосуществим. Но должен указать на тот факт, что цитадель Хейгдорн ни в каких обстоятельствах не сможет остаться прежней, даже если нам удастся пережить нападение меков».

«Вот еще! – воскликнул Бодри. – Даже уделяя какое-то внимание этим тварям, мы смехотворно унижаемся!»

Ксантен встрепенулся: «Неприятная тема для обсуждения – но не забывайте! Гальцион разрушен. Делора погибла. Кто знает, что происходит в других местах? Не будем засовывать голову в песок и притворяться, что нам ничто не угрожает! Меки не испарятся только потому, что мы их игнорируем».

«Так или иначе, – сказал О. З. Гарр, – Джанейль в безопасности, и мы в безопасности. Другие, если их еще не убили, могут погостить у нас, пока неприятности не закончатся – если смогут как-то совместить побег с сохранением достоинства. Лично я считаю, что меки скоро смирятся, с нетерпением ожидая возможности вернуться к своим обязанностям».

Хейгдорн продолжал мрачно покачивать головой: «Трудно в это поверить. Что ж, ладно – будем считать, что совет распущен».

2

Цитадель обслуживалась огромным множеством электрических и механических устройств; в первую очередь вышла из строя система радиосвязи. Отказ произошел так скоро и бесповоротно, что некоторые теоретики – в частности, И. К. Хард и Югус – подозревали саботаж со стороны покинувших цитадель меков. Другие отмечали тот факт, что система никогда не была абсолютно надежной, что самим мекам приходилось постоянно регулировать и заменять схемы, и что неисправность объяснялась просто-напросто несовершенством проектирования. И. К. Хард и Югус проинспектировали громоздкую сложную аппаратуру, но не смогли установить очевидную причину отказа. Посовещавшись полчаса, они пришли к выводу, что любая попытка восстановить радиосвязь потребовала бы перепроектирования всей системы с последующим изготовлением испытательной и калибровочной аппаратуры и полного комплекта новых компонентов. «Это невозможно в принципе! – заявил Югус, отчитываясь перед советом. – Даже для создания простейшей пригодной к эксплуатации системы понадобилась бы целая бригада техников. А у нас под рукой нет ни одного техника. Следовательно, приходится только ожидать возможности доступа к квалифицированным и готовым выполнять свои обязанности трудовым ресурсам».

«Задним числом, – заметил Иссет, старейший из собравшихся глав кланов, – становится ясно, что во многих отношениях мы проявили непредусмотрительность. Не так уж важно, в конце концов, что обитатели Исходных Миров – невоспитанные хамы! Более проницательные люди на нашем месте поддерживали бы межпланетную связь».

«Отсутствие предусмотрительности или проницательности само по себе не препятствовало бы поддержанию такой связи, – отозвался Клагхорн. – Межпланетное общение прекратилось просто потому, что ранние владетели цитаделей не хотели, чтобы Землю наводнили выскочки из Исходных Миров. Одной этой причины было достаточно».

Иссет хмыкнул и начал было возражать, но Хейгдорн поспешно вмешался: «К сожалению, как сообщил Ксантен, звездолеты тоже выведены из строя – и, несмотря на то, что среди нас есть специалисты, обладающие глубокими теоретическими познаниями – кто, опять же, способен выполнять практические функции? Даже если бы мы смогли контролировать ангары».

О. З. Гарр заявил: «Дайте мне шесть бригад смердов и шесть самоходных фургонов, оборудованных лучевыми пушками, и я захвачу ангары – с этим не будет никаких проблем!»

Бодри сказал: «По меньшей мере с этого можно начать. Я помогу обучить смердов и, хотя не разбираюсь в конструкции лучевых пушек, предоставлю любые рекомендации в меру своих способностей».

Хейгдорн обвел взглядом сидевших вокруг стола, нахмурился, погладил подбородок: «Предлагаемая программа связана с определенными трудностями. Прежде всего, у нас под рукой только один самоходный фургон – тот, на котором Ксантен вернулся из разведки. Затем – как насчет лучевых пушек? Кто-нибудь проверял, в каком они состоянии? Обслуживание пушек было поручено мекам – вполне возможно, что и в этом случае они устроили какой-нибудь подвох. О. З. Гарр, вы пользуетесь репутацией военного теоретика. Что вы могли бы сказать по этому поводу?»

«До сих пор я не производил такую проверку, – ответил О. З. Гарр. – Сегодня, вплоть до наступления Часа Закатных Смотрин, мы будем заняты на Экспозиции Древних Камзолов, – он взглянул на часы. – Может быть, уже сейчас следовало бы распустить совет до тех пор, когда я смогу предоставить подробную информацию о пушках».[5]

Хейгдорн кивнул большой головой: «Действительно, мы задержались. Мы увидим сегодня ваших фан?»

«Только двух, – отозвался О. З. Гарр. – Лазуль и Одиннадцатую Тайну. Не могу найти ничего подходящего ни для Лакомых Призраков, ни для моей маленькой Голубой Феи, а Глориане все еще требуется наставление. Сегодня самое пристальное внимание привлекут Варифлоры Б. З. Максельвейна».

«В самом деле! – согласился Хейгдорн. – Мне уже приходилось о них слышать. Ну что же – тогда до завтра? Э… Клагхорн, вы хотели что-то сказать?»

«Да, хотел, – мягко кивнул Клагхорн. – У нас слишком мало времени. Нужно использовать оставшееся время наилучшим образом. Я сильно сомневаюсь в эффективности вооруженных смердов. Выставить смердов против меков – все равно, что послать кроликов воевать с волками. Нам нужны не кролики, а ягуары».

«Да-да, – рассеянно откликнулся Хейгдорн. – Вы совершенно правы».

«И где, в таком случае, мы найдем ягуаров? – Клагхорн окинул собравшихся вопросительным взглядом. – Кто-нибудь может предложить подходящий источник таковых? Нет? Жаль. Значит, в отсутствие ягуаров придется обойтись кроликами. Поэтому давайте займемся превращением кроликов в ягуаров, и безотлагательно. Предлагаю отложить фестивали и представления до тех пор, пока наше будущее не станет более определенным».

Хейгдорн поднял брови и открыл было рот, чтобы что-то сказать, но снова закрыл его, устремив напряженный взор на Клагхорна – не пошутил ли он, случаем? Затем председатель с сомнением посмотрел на остальных советников

Бодри отозвался довольно-таки резким смешком: «Возникает впечатление, что эрудит Клагхорн паникует».

О. З. Гарр заявил: «Было бы несовместимо с нашим достоинством, конечно, если бы дерзость прислуги заставила нас торопиться и хлопотать. Меня смущает даже необходимость отметить это обстоятельство».

«Меня она нисколько не смущает, – парировал Клагхорн исключительно самодовольным тоном, выводившим из себя О. З. Гарра. – Не вижу причины, по которой она должна была бы смущать и вас. Нашей жизни угрожает опасность, в связи с чем некоторое смущение или какие-либо иные соображения становятся второстепенными».

О. З. Гарр поднялся на ноги и отрывисто поклонился в сторону Клагхорна так, чтобы его жест можно было рассматривать как расчетливое оскорбление. Клагхорн тоже поднялся и ответил сходным поклоном, настолько тяжеловесным и церемонным, что он выглядел, как намеренная пародия на жест Гарра. Ксантен, который терпеть не мог О. З. Гарра, громко рассмеялся.

О. З. Гарр поколебался, но решил, что в сложившихся обстоятельствах дальнейшее развитие конфликта могло рассматриваться, как нарушение этикета, и решительно удалился из зала.

3

Экспозиция Древних Камзолов – ежегодное шествие фан в роскошных нарядах – проводилась в Большой Ротонде к северу от главной площади. Фан содержала примерно половина джентльменов, но меньше четверти женской половины благородного сословия. Существа эти, родом из пещер на луне Седьмой планеты Альбирео, послушные, понятливые, одновременно игривые и привязчивые, после нескольких тысяч лет селекции превратились в сильфид пикантной красоты. Облаченные в тонкую полупрозрачную ткань, выделявшуюся из пор за ушами и ниспадавшую по предплечьям и спине, это были самые простодушные создания, искренне стремившиеся угодить, невинно тщеславные. В большинстве своем джентльмены нежно заботились о своих фанах, но время от времени ходили слухи о том, что леди вымачивали особенно ненавистную фану в нашатырной настойке, что делало ее кожу матовой и навсегда уничтожало ее полупрозрачную ткань.

Джентльмен, одержимый привязанностью к фане, считался персоной, достойной насмешек. Несмотря на то, что в результате тщательного скрещивания фана могла напоминать грациозную девушку, сексуальное использование делало ее изможденной и сморщенной, ее поникший полупрозрачный покров обесцвечивался – и каждому становилось ясно, что хозяин-джентльмен неприлично обошелся со своей фаной. В этом отношении, по меньшей мере, женщины цитадели могли демонстрировать превосходство и вели себя с такой провокационной экстравагантностью, что фаны по сравнению с ними казались всего лишь изобретательными и хрупкими призрачными шутками природы. Фана могла прожить примерно тридцать лет, причем на протяжении последнего десятилетия, потеряв былую красоту, фаны облекались в мантии из тонкой серой ткани и выполняли различные функции обслуживания в будуарах, на кухнях, в кладовых для провизии, в яслях и гардеробах.

На Экспозиции Древних Камзолов посетители любовались в основном фанами, а не камзолами, хотя сплетенные из полупрозрачных покровов фан камзолы сами по себе отличались достойной восхищения красотой.

Хозяева фан сидели в нижнем ряду, полные трепетных надежд и гордости – торжествуя, когда та или иная фана изумляла публику блестящим выступлением, но погружаясь в черные глубины отчаяния, когда ритуальные па исполнялись фаной с недостаточной грацией и элегантностью. Каждая демонстрация сопровождалась строго регламентированной церемониальной музыкой, исполняемой на лютне джентльменом, происходившим не из того клана, из которого происходил хозяин фаны – хозяин ни в коем случае не имел права аккомпанировать на лютне выступлению своей собственной фаны. Демонстрация фан никогда не толковалась открыто как соревнование, и никакие официальные призы или места не объявлялись, но зрители сами решали, какую из фан следовало считать самой изящной и обворожительной, и репутация ее владельца тем самым возвышалась.

Нынешнюю Экспозицию задержали на полчаса, так как в связи с отсутствием меков устроителям пришлось поспешно импровизировать. Но джентльмены и леди цитадели Хейгдорн не были расположены критически и согласны были смотреть сквозь пальцы на некоторые упущения по мере того, как дюжина молодых самцов-смердов выполняла непривычные функции. Фаны выглядели восхитительно, как всегда – изгибались, раскачивались и вращались на помосте в такт заунывным аккордам лютни, перебирая пальцами в воздухе так, будто ловили дождевые капли, внезапно припадали к земле и скользили, затем вскакивали, вытягиваясь в струнку, после чего, наконец, каждая фана раскланивалась и вприпрыжку убегала с возвышения.

Программа еще далеко не закончилась, когда смерд неуклюже протиснулся в Ротонду и что-то настойчиво пробормотал кадету, вышедшему навстречу спросить, чтó тому понадобилось. Кадет тут же поспешил к полированной черной ложе Хейгдорна. Хейгдорн выслушал его, кивнул, сухо произнес несколько слов и спокойно откинулся на спинку кресла – так, как если бы полученное сообщение ни к чему его не обязывало, чтобы благородные зрители ни о чем не беспокоились.

Развлекательное представление продолжалось. Прелестная пара фан О. З. Гарра выступила превосходно, но в целом публика склонялась к тому, что Лирлин, молодая фана, принадлежавшая Иссету Флою Гейзунету и впервые выступавшая официально, произвела наилучшее впечатление.

Фаны появились на помосте в последний раз, двигаясь вместе и словно исполняя почти импровизированный менуэт, затем опустились в глубоком реверансе и с шаловливым сожалением покинули ротонду. Некоторое время джентльмены и леди оставались в ложах, пробуя эссенции и обсуждая спектакль, договариваясь о встречах и назначая свидания. Хейгдорн сидел, нахмурившись и ломая руки. Неожиданно он поднялся на ноги. В ротонде сразу наступила тишина.

«Очень неприятно вносить диссонанс в столь приятную для всех минуту, – сказал Хейгдорн, – но мне сообщили известия, о которых следует знать всем и каждому. Меки атакуют Джанейль. Их очень много, они располагают сотнями самоходных фургонов. Они окружили цитадель насыпью, препятствующей эффективному использованию лучевых пушек.

Джанейли не угрожает непосредственная опасность – трудно понять, на что надеются меки, так как высота стен Джанейли больше шестидесяти метров.

Тем не менее это тревожная новость, означающая, что рано или поздно нам следует ожидать такого же нападения – хотя еще меньше поддается представлению, каким образом меки могли бы надеяться нанести нам ущерб. Вода подается в цитадель из четырех глубоких колодцев. У нас большие запасы провизии. Энергию нам дает солнце. Если потребуется, мы можем конденсировать воду и синтезировать пищу из воздуха – по меньшей мере в этом меня заверил наш выдающийся специалист-биохимик, К. Б. Ладиснейм. И все же – таковы новости. Делайте выводы сами. Завтра соберется Благородный Совет».

V

1

«Что ж, – сказал Хейгдорн, обращаясь к совету. – На этот раз обойдемся без формальностей. О. З. Гарр, вы проверили пушки?»

О. З. Гарр, в роскошной зеленой с серой оторочкой униформе Драгунов Овервеля, аккуратно положил на стол гребенчатый шлем – так, чтобы плюмаж стоял вертикально: «Из двенадцати пушек четыре, судя по всему, функционируют надлежащим образом. У четырех пушек саботажники оторвали подающие энергию провода. Еще четыре пушки выведены из строя каким-то способом, который не удалось определить в ходе тщательной проверки. Я выбрал шестерых смердов, демонстрирующих некоторые технические способности, и дал им исчерпывающие инструкции. В настоящее время они соединяют разорванные контакты. Такова, на данный момент, вся имеющаяся информация, относящаяся к пушкам».

«В какой-то мере это удовлетворительные новости, – заключил Хейгдорн. – Как насчет предложенного вами отряда вооруженных смердов?»

«Проект осуществляется. А. Ф. Малл и И. А. Берцелиус уже проводят инспекцию смердов с целью их вербовки и обучения. Не могу представить оптимистический прогноз боевой результативности таких вооруженных сил, даже если ими будут руководить такие джентльмены, как А. Ф. Малл, И. А. Берцелиус и я собственной персоной. Смерды – покорная, безынициативная раса, прекрасно выполняющая такие задания, как выпалывание сорняков, но не испытывающая ни малейшего стремления драться».

Хейгдорн обвел взглядом советников: «Кто-нибудь может предложить что-нибудь еще?»

Бодри произнес, резко и раздраженно: «Если бы мерзавцы оставили нам самоходные фургоны, мы могли бы смонтировать на них лучевые пушки – по меньшей мере на это смерды способны. А тогда мы подъехали бы к Джанейли и спалили бы всю эту сволочь с тыла!»

«Меки, однако, оказались способными на невообразимые подлости! – заявил Ауре. – В чем может состоять их конечная цель? И почему, после стольких столетий, они вдруг обезумели?»

«Мы все задаем себе эти вопросы. – заметил Хейгдорн. – Ксантен, вы вернулись из разведки с пленником. Его уже допрашивали?»

«Нет, – сказал Ксантен. – По правде говоря, с тех пор я о нем даже не вспоминал».

«Почему бы его не допросить? Возможно, это поможет нам о чем-нибудь догадаться».

Ксантен кивнул: «Попробую. Не ожидаю, однако, что мне удастся что-нибудь выведать».

«Клагхорн, вы – специалист по мекам, – напомнил Бодри. – Вы могли себе представить, что эти существа способны замыслить организованный мятеж? Чтó они тем самым надеются приобрести? Наши цитадели?»

«Они несомненно способны к точному, тщательному планированию, – ответил Клагхорн. – Их безжалостность удивляет меня – пожалуй, больше, чем следовало бы. Никогда не замечал, чтобы меки завидовали нашему материальному благополучию, причем они не проявляют никакого стремления к тому, что мы рассматриваем как преимущества цивилизации – их не интересуют чувственные удовольствия и вообще тонкости такого рода. Я нередко предполагал – теперь мои заблуждения уже не заслуживают наименования «теории» – что логическая структура мозга имеет большее значение, чем ей обычно придается. Человеческий мозг в этом смысле достопримечателен – в нем полностью отсутствует рациональная основа. Учитывая хаотический характер формирования наших мыслей, их регистрации, сортировки и ассоциативного извлечения из памяти, любое рациональное действие человека следует рассматривать как чудо. Возможно, мы вообще не способны к рациональному поведению. Возможно, все, что мы называем «мышлением» – не более чем последовательность импульсов, генерируемая одной эмоцией, контролируемая другой и ратифицируемая третьей. Напротив, мозг мека кажется чудом тщательного проектирования. Он имеет приблизительно кубическую форму и состоит из микроскопических ячеек, соединенных органическими волокнами, каждое из которых представляет собой элементарную нить с пренебрежимо малым электрическим сопротивлением. Внутри каждой ячейки находятся кремнеземная пленка, жидкость переменной электропроводности, обладающая диэлектрическими свойствами, и острый контакт из сложной смеси окисей металлов. Мозг мека способен хранить огромное количество упорядоченной информации. При этом ни один факт не теряется, если не забывается намеренно – меки способны стирать данные из памяти. Кроме того, мозг мека функционирует как приемопередатчик, а также, возможно, как радиолокационный передатчик и детектор – хотя это, опять же, не более чем предположение.

Недостаток мозга меков заключается в отсутствии эмоциональной окраски информации. Один мек в точности подобен другому и не отличается заметными на наш взгляд индивидуальными особенностями. Таково, очевидно, приспособление, выработанное их системой связи – в режиме постоянного обмена информацией с другими особями формирование индивидуальности немыслимо. Меки эффективно обслуживали нас и – как нам казалось – были довольны судьбой, потому что такое положение вещей не вызывало у них никаких эмоций: они не гордились достижениями, не возмущались и не стыдились. Они вообще ничего не чувствовали. Меки не испытывали к нам ни любви, ни ненависти, и не испытывают ничего подобного теперь. Нам трудно представить себе такой эмоциональный вакуум, потому что каждый из нас чувствует хоть что-нибудь по поводу чего угодно. Мы живем в столпотворении эмоций. Меки лишены эмоций, как кубики льда. Их кормили, им предоставляли жилища – с точки зрения меков условия их содержания выглядели удовлетворительными. Почему же они восстали? Я долго думал об этом, но единственная причина, которую я способен постулировать, представляется настолько нелепой и фантастической, что я отказываюсь воспринимать ее всерьез. Если она, в конце концов, действительно служит объяснением происходящему…» Голос Клагхорна замер.

«Так что же? – потребовал продолжения О. З. Гарр. – В чем она заключается?»

«В чем бы она ни заключалась, результат один и тот же. Меки посвятили себя уничтожению человеческой расы. Мои догадки ничего не изменят».

Хейгдорн повернулся к Ксантену: «Все это могло бы помочь вам при допросе».

«Я как раз хотел предложить Клагхорну оказать мне содействие – если он не возражает», – сказал Ксантен.

«Как вам угодно, – отозвался Клагхорн, – хотя, на мой взгляд, любая предоставленная меком информация будет бесполезна. Нас должен интересовать только один вопрос: как отразить нападение меков и спасти свою жизнь?»

«Но помимо „ягуаров“, упомянутых вами на предыдущем совещании, вы не можете предложить более изобретательное средство? – с тоскливой надеждой спросил Хейгдорн. – Какое-нибудь устройство, вызывающее электрический резонанс в мозгах меков, что-нибудь в этом роде?»

«Это было бы практически нецелесообразно, – ответил Клагхорн. – Некоторые органы их мозга функционируют как предохранители, срабатывающие при перегрузке. Хотя, конечно, это могло бы временно лишать их способности к взаимосвязи». Поразмышляв немного, он задумчиво прибавил: «Кто знает? А. Г. Берналь и Югус – теоретики, хорошо понимающие возможности такого рода. Они могли бы соорудить такое устройство или несколько таких устройств – на тот случай, если в них возникнет потребность».

Хейгдорн с сомнением кивнул и взглянул в сторону Югуса: «Это осуществимо?»

Югус нахмурился: «Соорудить? Конечно, я могу спроектировать такой инструмент. Но где я найду необходимые компоненты? Они разбросаны по хранилищам – там, сям, повсюду, причем одни работают, другие – нет. Для того, чтобы добиться осмысленных результатов, мне пришлось бы самому стать техником – таким, как мек». Мысль об этом возмутила Югуса, в его голосе появилась металлическая резкость: «Трудно поверить, что я вынужден указывать на это обстоятельство. Вы настолько презираете мои таланты и знания?»

Хейгдорн поспешил заверить его в обратном: «Ни в коем случае! Лично я и не подумал бы покуситься на ваше достоинство».

«Ни в коем случае! – подтвердил Клагхорн. – Тем не менее, в условиях нынешнего чрезвычайного положения все мы рано или поздно подвергнемся унизительному влиянию неизбежности, если не возложим на себя соответствующее бремя заблаговременно».

«Что ж, – отозвался Югус, невесело усмехнувшись. – Вам придется спуститься со мной в хранилище. Я укажу требуемые компоненты; их нужно будет взять с собой и собрать – эту задачу вам надлежит выполнить самостоятельно. Что вы на это скажете?»

«Охотно соглашусь, если это действительно принесет пользу. Тем не менее, я вряд ли смогу в одиночку выполнять сборку и другие работы под руководством дюжины различных теоретиков. Расположен ли кто-нибудь помочь мне в этом?»

Никто не ответил. Наступила мертвая тишина – казалось, каждый из джентльменов задержал дыхание.

Хейгдорн начал было говорить, но Клагхорн прервал его: «Прошу прощения, Хейгдорн, но теперь мы, наконец, столкнулись с основополагающим вопросом, и его следует решить сейчас же».

Хейгдорн с отчаянием обвел взглядом сидящих за столом: «У кого-нибудь есть относящиеся к делу замечания?»

«Клагхорну остается только подчиняться побуждениям, внушенным его врожденным характером, – самым шелковым тоном произнес О. З. Гарр. – Я не могу указывать, чтó и как ему следует делать. Лично я никогда не поступлюсь статусом джентльмена цитадели Хейгдорн. Для меня это так же естественно и необходимо, как дышать – если я скомпрометирую свою репутацию, чем я стану? Пародией на джентльмена, нелепым манекеном, изображающим самого себя. Мы находимся в цитадели, олицетворяем кульминацию человеческой цивилизации. Любой компромисс приведет к деградации, любое отступление от наших высоких стандартов – независимо от его практической целесообразности – станет бесчестием. В моем присутствии упомянули о „чрезвычайном положении“. Достойный сожаления термин! Называть „чрезвычайными“ жалкую крысиную возню меков, их бессильный зубовный скрежет, на мой взгляд, недостойно джентльмена цитадели Хейгдорн!»

Вокруг стола послышалось одобрительное бормотание советников.

Клагхорн откинулся на спинку кресла, опустив подбородок на грудь – так, будто решил вздремнуть. Но его ясные зеленые глаза перемещались, глядя то на одно лицо, то на другое, и наконец сосредоточились на О. З. Гарре. «Совершенно очевидно, что ваши слова обращены ко мне, – сказал Клагхорн, – и злоба, вдохновившая эти слова, не менее очевидна. Но это несущественно». Клагхорн отвел взгляд от О. З. Гарра и поднял их к массивной люстре, усеянной изумрудами и бриллиантами: «Гораздо большее значение имеет тот факт, что весь совет, несмотря на мою искреннюю попытку воззвать к разуму, судя по всему, поддерживает вашу точку зрения. Я не намерен настаивать, протестовать, убеждать в чем-либо или задабривать кого-либо – я покидаю цитадель Хейгдорн. Я нахожу здешнюю атмосферу удушающей. Надеюсь, что вы переживете нападение меков, хотя очень сомневаюсь в этом. Меки – проницательная и находчивая раса, их не беспокоят угрызения совести или предрассуждения, и мы слишком долго недооценивали их способности».

Клагхорн поднялся на ноги и вставил табличку из слоновой кости в предназначенную для нее прорезь на столе: «Позволю себе попрощаться со всеми присутствующими».

Хейгдорн поспешно вскочил на ноги и умоляюще протянул руки: «Не уходите, не поддавайтесь приступу раздражения, Клагхорн! Подумайте! Нам нужны ваша мудрость, ваш опыт!»

«Разумеется, вы в них нуждаетесь, – отозвался Клагхорн. – Но еще больше вы нуждаетесь в том, чтобы действовать согласно рекомендациям, которые я уже предоставил. Пока вы не приступите к действию, между нами не будет взаимопонимания, и любые дальнейшие прения станут скучной и бесполезной потерей времени». Он коротко поклонился всему совету в целом и удалился из зала.

Хейгдорн медленно опустился в кресло. Другие беспокойно шевелились, покашливали, посматривали вверх на люстру, сосредоточенно разглядывали таблички из слоновой кости. О. З. Гарр что-то пробормотал сидевшему рядом Б. Ф. Вайасу; тот многозначительно кивнул. Хейгдорн подавленно произнес: «Нам будет не хватать Клагхорна, его проницательных, хотя и неортодоксальных наблюдений… Нам почти ничего не удалось сделать. Югус – может быть, вы рассмотрите возможность изготовления упомянутого проектора? Ксантен, вы собирались допросить пленного мека. О. З. Гарр, несомненно, займется починкой лучевых пушек… Помимо решения нескольких второстепенных вопросов, по сути дела мы не смогли подготовить общий план действий, который помог бы нам или Джанейли».

Марюн сказал: «Как обстоят дела в других цитаделях? Существуют ли они еще? У нас нет никаких сведений. Предлагаю разослать серафимов по всем цитаделям и узнать, чтó там происходит».

Хейгдорн кивнул: «Да, это было бы предусмотрительно. Не могли бы вы этим заняться, Марюн?»

«Непременно».

«Хорошо. На этом мы закончим сегодняшнее совещание».

2

Серафимы, разосланные Марюном из клана Ауре, возвращались один за другим с отчетами сходного характера.

«Морской Остров обезлюдел. На пляже валяются разбросанные мраморные колонны. Жемчужный Купол обрушился. В бассейнах Фонтанного Сада плавают трупы».

«Мараваль воняет трупным гниением. Джентльмены, смерды, фаны – все погибли. Увы! Даже серафимы покинули Мараваль!»

«Делора? А-рос-рос-рос! Ужасная картина! Никаких признаков жизни!»

«В Алюме никого не осталось в живых. Торжественные деревянные врата проломлены. Зеленый Огонь погас».

«В Гальционе ни души. Смердов загнали в яму и завалили».

«В Туанге: мертвая тишина».

«В Утросвете: ничего, кроме смерти».

VI

1

Через три дня Ксантен поручил шестерым серафимам поднять его в плетеном кресле, облететь цитадель и ее окрестности, а затем направиться на юг, в Дальнюю долину.

Разразившись обычными жалобами, серафимы разогнались неуклюжими скачками, угрожая немедленно сбросить Ксантена на мостовую, наконец поднялись в воздух и стали подниматься по спирали. Далеко внизу цитадель Хейгдорн превратилась в сложно устроенную миниатюрную модель – каждый чертог выделялся неповторимым сочетанием башенок и «орлиных гнезд», причудливо изогнутым контуром крыши и длинным, плещущим на ветру вымпелом.

Серафимы совершили предписанный облет цитадели, проскользнув над самыми скалами и соснами Северного хребта, после чего, наклонив крылья навстречу восходящему воздушному потоку, стали постепенно спускаться к Дальней долине.

Серафимы несли Ксантена в кресле над радующими глаз землями Хейгдорна – садами, полями, виноградниками, селениями смердов. Они пересекли озеро Мод с его павильонами и причалами, пойменные луга, где паслись стада принадлежавших цитадели коров и овец, и через некоторое время спустились в Дальнюю долину на окраине владений Хейгдорна.

Ксантен указал место, где он хотел бы приземлиться; серафимы, предпочитавшие спуститься ближе к деревне, где они могли бы наблюдать за происходящим, ворчали, издавали громкие раздраженные возгласы и сбросили Ксантена на землю так грубо, что, если бы он не приготовился к удару, ему пришлось бы вылететь из кресла кувырком.

Ксантен вылез из кресла не слишком элегантно, но по меньшей мере сумел удержаться на ногах «Ждите меня здесь! – приказал он. – Никуда не улетайте и не завязывайте подъемные стропы в замысловатые узлы! Когда я вернусь, я хотел бы видеть шестерых послушных серафимов, смирно сидящих вокруг аккуратно расправленных, незапутанных строп. Не скандальте! Никаких шумных склок, вызывающих порицания! Неукоснительно выполняйте мои инструкции!»

Серафимы угрюмо отворачивались, выгибая длинные шеи, топали ногами и позволяли себе оскорбительные замечания – но так, чтобы Ксантен их не расслышал. Бросив на них последний назидательный взгляд, Ксантен направился по дороге к деревне.

На лозах живых изгородей висели гроздья спелой ежевики, и несколько селянок наполняли ими корзины. Среди них была девушка, которую О. З. Гарр некогда пытался приобрести в личное пользование. Проходя мимо, Ксантен задержался и вежливо поклонился: «Насколько я помню, мы уже встречались».

Девушка улыбнулась довольно-таки капризно и тоскливо: «Память вас не подводит. Мы встретились в Хейгдорне, где меня держали взаперти. А потом вы привезли меня сюда – но было темно, и я не могла рассмотреть ваше лицо». Он протянула ему корзину: «Вы голодны? Хотите ягод?»

Ксантен взял несколько ягод. Беседуя с девушкой, он узнал что ее звали Глиссой Тиволгой, что она не помнила родителей, но что, судя по всему, они принадлежали к элите цитадели Хейгдорн и превысили положенную квоту на потомство. Ксантен рассмотрел ее еще внимательнее, но не смог обнаружить в ней сходство с кем-либо из известных ему семей Хейгдорна: «Вполне может быть, что ты происходишь из Делоры. Если в тебе и заметно сходство с кем-то из знакомых мне людей, могу назвать только род Козанца из Делоры – их женщины издавна славились красотой».

«Вы не женаты?» – наивно спросила она.

«Нет», – ответил Ксантен. Действительно, только вчера он расторгнул взаимоотношения с Араминтой. «А ты не замужем?»

Она покачала головой: «Иначе я не пошла бы собирать ежевику – это поручают только девицам… А зачем вы прибыли в Дальнюю долину?»

«По двум причинам. Прежде всего – чтобы увидеться с тобой, – Ксантен сам удивился тому, чтó сказал, но тут же осознал, что неожиданно сказал правду. – У меня никогда не было возможности по-настоящему с тобой познакомиться. Всегда хотел узнать, могут ли твои очарование и веселость сравниться с твоей красотой».

Девушка пожала плечами – Ксантен не мог решить, понравились ли ей его замечания – комплименты джентльменов нередко были чреваты достойными сожаления последствиями.

«Что ж, неважно. Кроме того, я хотел поговорить с Клагхорном».

«Он там, – бесцветным, даже прохладным тоном отозвалась она, протянув руку. – В этой избушке». Девушка вернулась к сбору ежевики. Ксантен поклонился и направился к указанному строению.

Клагхорн, в доходивших до колен бриджах из серого домотканого сукна, рубил топором прутья, чтобы они помещались в печку. Заметив Ксантена, он прервался, опираясь на топор, и вытер вспотевший лоб: «А, Ксантен! Рад вас видеть. Как поживают наши знакомые в Хейгдорне?»

«Как обычно. Даже если бы я прилетел, чтобы сообщить вам новости, мне было бы практически нечего сказать».

«В самом деле?» – опираясь на рукоять топора, Клагхорн изучал Ксантена ярко-зелеными глазами.

«На нашем последнем совещании, – продолжал Ксантен, – я согласился допросить пленного мека. Допрос заставил меня пожалеть о том, что вы не присутствовали и не помогли мне разобраться в некоторой двусмысленности ответов».

«Говорите, – кивнул Клагхорн. – Может быть, я и теперь смогу ответить на ваши вопросы».

«Как только разошелся совет, я спустился в хранилище, куда заключили пленного мека. Он нуждался в питании; я предложил ему сироп и ведро воды. Мек выпил немного воды и выразил желание подкрепиться фаршем из моллюсков. Я велел кухонному персоналу приготовить такой фарш, и мек поглотил несколько литров этой смеси. Как я уже упоминал, это необычный мек, выше меня, и у него нет вживленного мешка для сиропа. Я провел его в другое хранилище – с креслами, обитыми коричневым плюшем – и приказал меку сесть.

Я смотрел на мека, а он смотрел на меня. Удаленные мной шипы начинали отрастать заново – по всей вероятности, он уже мог принимать какие-то сообщения соплеменников. В целом он производил впечатление представителя высшего класса своей породы – не проявлял никаких признаков подобострастия или уважения, отвечал на вопросы без колебаний.

Сперва я заметил: «Джентльмены из цитаделей поражены мятежом меков. Мы допускали, что условия вашего существования были вполне удовлетворительны. Мы ошибались?»

«По всей видимости». Он произнес именно эти слова, хотя раньше я никогда не подозревал, что меки способны к сухим ироническим замечаниям такого рода.

«Хорошо, – сказал я. – В чем именно мы ошибались?»

«Это очевидно, – ответил мек. – Мы больше не хотим на вас работать. Мы хотим жить согласно нашим собственным традиционным стандартам».

Я удивился. Не подозревал, что у меков есть какие-либо стандарты или, если уж на то пошло, традиции».

Клагхорн кивнул: «Меня тоже нередко удивлял диапазон их умственной деятельности».

«Я обратился к меку с укоризной: «Зачем же убивать? Зачем лишать нас жизни только для того, чтобы улучшить условия своего существования?» Как только я задал этот вопрос, я понял, что неудачно его сформулировал. У меня возникло впечатление, что мек тоже так считал – он тут же быстро произнес нечто в этом роде: «Мы знали, что должны действовать решительно. Ваши правила не оставили нам выбора. Мы могли бы вернуться на Девятую планету Этамина, но предпочитаем остаться на Земле. Мы сделаем эту планету своей, с удобными широкими спусками в воду, бассейнами и террасами для солнечных ванн».

Все это было достаточно ясно, но я чувствовал, что за словами мека скрывалась какая-то неясность, недосказанность. Я отозвался: «Понятно. Но зачем убивать, зачем разрушать? Вы могли бы поселиться в другом районе. Там мы вас не тронули бы».

«Невозможно, потому что вы мыслите не так. Мир слишком мал для двух конкурирующих рас. Вы хотели вернуть нас на мрачную Девятую планету Этамина».

«Смехотворно! – заявил я. – Чепуха, фантазии! Ты меня за дурака принимаешь?»

«Нет! – настаивало существо. – Два джентльмена из цитадели Хейгдорн стремились занять одну и ту же высшую должность. Один из них заверил нас, что, если его изберут, такова будет цель его жизни – вернуть нас на родную планету».

«Нелепое недоразумение! – сказал я ему. – Один человек, один безумец не может выступать от имени всех людей!»

«Нет? Один мек говорит от имени всех меков. Мы мыслим одинаково. Разве не все люди мыслят одинаково?»

«Каждый человек мыслит отдельно. Безумец, убедивший вас поверить его намерениям, совершил огромное зло. По меньшей мере теперь все встало на свои места. Мы не намерены выслать вас на Девятую планету Этамина. Отстýпите ли вы теперь от Джанейли? Можете ли вы поселиться в какой-нибудь далекой стране и оставить нас в покое?»

«Нет, – сказал мек. – Дело зашло слишком далеко. Теперь мы уничтожим всех людей. Достоверность утверждения человека неопровержима: один мир слишком тесен для двух рас».

«В таком случае, к сожалению, я вынужден тебя убить, – сказал я ему. – Мне не нравится убивать, но, если у тебя будет такая возможность, ты уничтожишь столько джентльменов, сколько сможешь, не так ли?» Мек тут же набросился на меня, и я его убил – мне легче было это сделать, защищаясь, чем тогда, когда он сидел и смотрел на меня.

Теперь вам известно содержание нашей беседы. По всей видимости, катастрофу вызвали ваши слова или слова О. З. Гарра. Но О. З. Гарр вряд ли сказал бы меку что-нибудь в этом роде. Это невозможно. Значит, виноваты вы, Клагхорн! Тысячи жизней, разрушенные цитадели – на вашей совести!»

Клагхорн нахмурился, глядя на топор: «Я ощущаю бремя ответственности. Но чувства вины у меня нет. Я проявил изобретательность – да. Стремления причинить зло у меня не было».

Ксантен отступил на шаг: «Клагхорн, ваше хладнокровие поразительно! Прежде, когда озлобленные противники вроде О. З. Гарра называли вас сумасшедшим, я…»

«Успокойтесь, Ксантен! – воскликнул Клагхорн. – Ваша экстравагантная привычка бить себя в грудь граничит с бестактностью. В чем я виноват? Только в том, что приложил слишком много усилий. Моя неудача трагична, но перспектива будущего разложения человечества еще хуже. Я собирался стать Хейгдорном – и, если бы я им стал, отослал бы рабов на родные планеты. Я проиграл на выборах, рабы восстали. Не хочу больше ничего слышать. Мне надоела вся эта история. Вы представить себе не можете, как меня раздражают ваши выпученные глаза и ваша остолбеневшая поза!»

«Ему все надоело, видите ли! – закричал Ксантен. – Его раздражают мои глаза и моя поза! А на тысячи погубленных человеческих жизней вам наплевать?»

«Сколько бы они прожили, так или иначе? Жизнь человеческая не стóит выеденного яйца – чем человек лучше любой другой твари? Вместо того, чтобы сотрясать воздух обвинениями, займитесь спасением своей шкуры. Неужели вы не понимаете, что у вас есть такая возможность? Вы глупо уставились на меня, ничего не понимаете. Уверяю вас, это именно так – у вас есть средство спасения, но от меня вы никогда ничего о нем не узнáете».

«Клагхорн! – сказал Ксантен. – Я прилетел сюда, чтобы снести с плеч вашу наглую башку…»

Клагхорн не обращал внимания – он снова рубил прутья.

«Клагхорн! – воскликнул Ксантен. – Вы меня слышите?»

«Ксантен, будьте добры, шумите где-нибудь в другом месте. Сделайте выговор серафимам, если вам не терпится на кого-то покричать».

Ксантен развернулся на каблуках и раздраженно направился обратно по сельской дороге. Девушки, собиравшие ежевику, отступали в сторону и провожали его вопросительными взглядами. Ксантен остановился и посмотрел по сторонам. Глиссы Тиволги нигде не было видно. Ксантен еще больше разозлился, продолжил путь – и снова остановился. Метрах в тридцати от серафимов на упавшем дереве сидела Глисса Тиволга, рассматривая травинку так, будто травинка была изумительным древним экспонатом. Серафимы – удивительное дело! – на самом деле послушались Ксантена и ждали его, не устраивая никакого особенного переполоха или беспорядка.

Ксантен взглянул на небо, пнул траву, глубоко вздохнул и приблизился к Глиссе. Он заметил, что девушка прикрепила цветок к длинным распущенным локонам.

Она подняла глаза и пару секунд изучала его лицо: «Почему вы так разозлились?»

Ксантен хлопнул себя по бедру и уселся на дерево рядом с девушкой: «Разозлился? Нет. Да. Я вне себя от раздражения. Клагхорн неприступен, как скалистый обрыв. Он знает, как спасти цитадель Хейгдорн, но отказывается раскрыть секрет».

Глисса Тиволга рассмеялась – беззаботно и весело; в цитадели Хейгдорн Ксантен никогда не слышал такого смеха: «Секрет? Какой же это секрет, если даже я его знаю?»

«Но он мне ничего не говорит! – возразил Ксантен. – Значит, это секрет».

«Послушай! Если боишься, что серафимы узнáют, о чем мы говорим, я прошепчу», – она пробормотала несколько слов ему на ухо.

Может быть, Ксантен был опьянен прелестным дыханием красавицы. Но сущность ее откровения не проникла в его сознание. Он насмешливо хмыкнул: «В этом, конечно, нет никакого секрета. Только то, что древние скифы называли „бафосом“. Ты предлагаешь джентльменам бесчестие? По-твоему, нам пристало плясать со смердами? Подавать серафимам эссенции, обсуждать с ними наряды наших фан?»

«Бесчестие, даже так! – девушка вскочила на ноги. – Тогда для тебя бесчестие – говорить со мной, сидеть тут со мной, делать мне смехотворные предложения…»

«Я ничего тебе не предлагал! – протестовал Ксантен. – Просто сидел и поддерживал вполне приличную беседу…»

«Слишком много приличий, слишком много чести!» Страстный взрыв негодования, охватившего Глиссу, поразил Ксантена. Она вырвала цветок из волос и швырнула его на землю: «Вот!»

«Нет!» – воскликнул Ксантен, внезапно охваченный смущением. Он нагнулся, поднял цветок, поцеловал его и снова вложил в прическу Глиссы: «Я не слишком забочусь о почестях. Попробую о них забыть». Он обнял ее за плечи, но девушка отстранилась.

«Скажи, – серьезно, самым „взрослым“ тоном спросила Глисса, – у тебя тоже есть эти странные насекомые женщины?»

«У меня? Фаны? Нет, у меня нет фан».

Теперь Глисса Тиволга растаяла и позволила Ксантену обнять себя; тем временем серафимы кудахтали, посмеивались и вульгарно шелестели крыльями.

VII

1

Лето становилось все теплее. 30 июня в Джанейли и в Хейгдорне – несмотря на то, что вокруг Джанейли выросла насыпь – праздновали Фестиваль Цветов. Вскоре после фестиваля Ксантен полетел ночью, с помощью шести отборных серафимов, в цитадель Джанейль и предложил местному совету эвакуировать население по воздуху – всех, кого можно было спасти, всех, кто хотел спастись. Советники выслушали его с каменными лицами и, не высказав никаких замечаний, перешли к рассмотрению других вопросов.

Ксантен вернулся в Хейгдорн. Соблюдая всевозможную осторожность и обращаясь только к доверенным друзьям, Ксантен завербовал три или четыре десятка согласных с ним кадетов и джентльменов, хотя в принципе сущность его проекта невозможно было сохранить в тайне.

Сперва традиционалисты отреагировали издевательствами и обвинениями в малодушии. По настоянию Ксантена его союзники, несмотря на свою горячность, никого не вызывали на дуэль и не принимали подобные вызовы.

Вечером 9 сентября цитадель Джанейль пала. Новость об этом принесли в Хейгдорн возбужденные серафимы, снова и снова рассказывавшие мрачную историю осады почти истерическими голосами.

Изможденный, понурый Хейгдорн автоматически созвал совет, чтобы обсудить безнадежную ситуацию: «Итак, наша цитадель – последняя! Не могу себе представить, каким образом меки могли бы нанести нам ущерб – даже если они будут работать до упада и строить насыпь вокруг Хейгдорна в течение двадцати лет. Мы в безопасности. Но здесь, в Хейгдорне, теперь живут последние джентльмены нашей расы – странная, зловещая мысль!»

Ксантен серьезно, напряженно произнес со страстным убеждением: «Двадцать или пятьдесят лет – не все ли равно? Меки не отступят и, когда они окружат нас и ворвутся в цитадель, все мы погибнем. Неужели вы не понимаете, что теперь у вас есть последняя возможность сбежать из этой западни, из огромной клетки, в которую превратился Хейгдорн?»

«Сбежать, Ксантен? Как вам не стыдно произносить это слово! – закричал О. З. Гарр. – Бегите же, вместе со своей бандой сообщников! Бегите в степи, в болота, в тундру! Бегите, если хотите, с другими малодушными шутами – но, будьте любезны, не надоедайте нам бесконечными угрозами!»

«Гарр, так называемое „малодушие“ позволило мне понять, что настоящая нравственность заключается в выживании. Меня научил этому великий мудрец».

«Вот еще! Кто он такой?»

«А. Г. Филидор, если вам так хочется знать».

О. З. Гарр хлопнул себя по лбу: «Вы имеете в виду искупленца Филидора? Этого экстремиста, искупленца из искупленцев? Ксантен, придите в себя, умоляю вас!»

«Если мы освободимся от цитадели, – безжизненным тоном отозвался Ксантен, – у нас впереди будут многие годы жизни».

«Но цитадель и есть наша жизнь! – заявил Хейгдорн. – По сути дела, Ксантен, во что мы превратимся без цитадели? В диких зверей? В кочевников?»

«Мы можем выжить».

О. З. Гарр с отвращением фыркнул и отвернулся, рассматривая гобелен на стене.

Хейгдорн находился в замешательстве и с сомнением качал головой. Бодри возвел руки к потолку: «Ксантен, вы всех нас заставляете нервничать. Прихóдите сюда и внушаете ужасное предчувствие неотвратимой беды – но зачем? В цитадели Хейгдорн мы в полной безопасности, как в материнской колыбели. Что мы выиграем, лишившись всего, что имеем – чести, достоинства, удобств, удовольствий цивилизации – только для того, чтобы крадучись блуждать по диким пустошам?»

«Джентльмены Джанейли тоже считали, что они в безопасности, – возразил Ксантен. – И где теперь Джанейль? Все умерли, камзолы заплесневели, вино скисло. Что мы выиграем, „крадучись блуждая по пустошам“, как вы выразились? Жизнь! Кроме того, я намерен сделать гораздо больше, не только скрываться».

«Могу представить себе сотни ситуаций, в которых смерть предпочтительнее жизни! – отрезал Иссет. – Почему я должен умирать унизительно и бесчестно? Почему я не могу провести достойно последние годы?»

В зал зашел Б. Ф. Робарт: «Советники! Меки приближаются к цитадели Хейгдорн».

Хейгдорн спросил, дико озираясь: «Мы хоть в чем-нибудь согласны? Чтó нам делать?»

Ксантен всплеснул руками: «Пусть каждый находит тот выход из положения, какой считает лучшим. Мне больше нечего сказать. Хейгдорн, не соизволите ли вы распустить совет, чтобы я мог уйти по своим делам? Крадучись блуждать по пустошам?»

«Совет распущен!» – объявил Хейгдорн, и все вышли на бастионы посмотреть, чтó происходит.

По дороге, ведущей к цитадели, с мешками за плечами брели смерды, жившие в окружающей сельской местности. В противоположном конце долины, на краю Варфоломеева леса, плотную группу самоходных фургонов окружала бесформенная золотисто-коричневая масса: меки.

Ауре указал на запад: «Смотрите! Они идут оттуда, вверх по Длинной Ложбине!» Повернувшись на восток, он воскликнул: «А там, у Понтонного моста – тоже меки!»

Все, как один, советники обернулись к Северному хребту. О. З. Гарр протянул руку, указывая на неподвижную цепь золотисто-коричневых фигур: «И там они ждут, паразиты! Нас окружили! Что ж, пусть ждут!» Он развернулся на каблуках, спустился на лифте к площади и быстро прошел к чертогу Зумбельдов, где провел остаток вечера, занимаясь дрессировкой Глорианы, подававшей большие надежды.

2

На следующий день меки приступили к регулярной осаде. Повсюду вокруг цитадели Хейгдорн появились признаки их деятельности: навесы, склады, бараки. С внутренней стороны кольца, образованного этими постройками, чуть дальше радиуса действия лучевых пушек, самоходные фургоны начали воздвигать грунтовые насыпи.

Ночью эти насыпи продвинулись ближе к цитадели; то же самое произошло следующей ночью. Наконец назначение насыпей стало очевидным: они прикрывали проходы или туннели, ведущие к утесу, служившему опорой цитадели Хейгдорн.

На следующий день некоторые насыпи достигли основания утеса. Вскоре под дальние концы насыпей стали заезжать вереницы самоходных фургонов, груженых землей. Они появлялись у подножия утеса, сваливали груз, разворачивались и снова скрывались в туннелях.

Меки проделали восемь таких надземных туннелей. По ним фургоны непрерывно вывозили груды грунта и камня, причем камень добывался непосредственно из основания утеса. Джентльмены, толпившиеся на парапетах, наконец поняли, в чем заключалась цель этих работ.

«Они не пытаются нас завалить! – догадался Хейгдорн. – Они намерены выработать утес, подрыть его под нами!»

«Если это будет продолжаться, – пробормотал Бодри, – Хейгдорн рухнет скорее, чем Джанейль».

«Тогда пойдемте! – внезапно встрепенулся О. З. Гарр. – Попробуем лучевые пушки. Взорвем их чертовы насыпи, вскроем их туннели – и что тогда смогут сделать эти мерзавцы?» Он подошел к ближайшей орудийной амбразуре и позвал стоявших внизу смердов, чтобы те сняли с пушки чехол.

Ксантен, стоявший поблизости, сказал: «Позвольте мне вам помочь». Он сорвал чехол: «Стреляйте, сколько угодно!»

О. З. Гарр недоуменно уставился на него, затем подскочил к пушке, повернул на шарнире огромный проектор, чтобы тот был направлен на земляную насыпь, и нажал на курок. Воздух зашипел, затрепетал перед обжатым кольцами дулом, заискрился лиловыми разрядами. Служивший мишенью участок нагрелся, выделяя пар, почернел, стал темно-красным и осел, превратившись в пышущую жаром воронку. Тем не менее слой грунта, толщиной не меньше шести-семи метров, надежно защищал находившийся под ним туннель: лужа расплавленной земли раскалилась добела, но больше не растекалась и не углублялась. Лучевая пушка неожиданно громко затрещала – коррозировавшая изоляция вызвала короткое замыкание. Пушка больше не работала. Раздраженный и разочарованный, О. З. Гарр осмотрел механизм и с отвращением отвернулся. Сомнений не было: пушки вряд ли могли чему-то помочь.

Через два часа с восточной стороны утеса сполз гигантский пласт породы, а незадолго до заката обрушился еще один громадный кусок скалы – на этот раз с западной стороны, там, где стена цитадели почти бесшовно продолжала фасад утеса.

В полночь Ксантен и его сторонники, вместе с детьми и сожительницами, покинули цитадель Хейгдорн. Шесть упряжек серафимов совершали полеты туда и обратно между посадочной палубой цитадели и лугом в районе Дальней долины и перевезли таким образом всю группу беженцев задолго до рассвета. Никто не вышел, чтобы с ними попрощаться.

3

На следующей неделе обвалился еще один кусок восточного склона утеса, вместе с контрфорсом из плавленого камня. Тем временем груды выработанного камня у выходов из туннелей меков становились пугающе высокими.

Изборожденный террасами южный фасад утеса пострадал меньше всего – самый впечатляющий ущерб был нанесен с восточной и западной сторон. Внезапно, через месяц после начала осады, сполз и рассыпался огромный участок террас – образовалась неровная расщелина, прерывавшая серпентин дороги; при этом с обрыва свалились статуи выдающихся джентльменов прошлого, установленные вдоль окаймлявшей дорогу балюстрады.

Хейгдорн созвал совет. «Ситуация, – начал он, пытаясь придать голосу шутливый оттенок, – не улучшается. Обстоятельства превзошли самые пессимистические прогнозы: короче говоря, дело плохо. Должен признаться, меня не прельщает перспектива разбиться насмерть, свалившись с обрыва на обломки моего имущества».

Ауре отчаянно взмахнул рукой: «Мне приходят в голову такие же мысли! Смерть? Пусть так – всем суждено умереть! Но когда я думаю о моих драгоценных коллекциях, меня мутит. Книги будут раздавлены, камзолы – разорваны! Мои хрупкие вазы, древние люстры, доставшиеся по наследству – разлетятся вдребезги! Ковры будут погребены, фаны задохнутся под завалами! Кошмар, да и только!»

«Ваши коллекции не уступают ценностью собраниям других джентльменов, – сухо заметил Бодри. – Тем не менее, сами по себе они не одушевлены. Когда нас не станет – кому будет какое дело до того, чтó с ними случилось?»

Марюн поморщился: «Год тому назад я сберег восемнадцать дюжин фляг первоклассных эссенций: двенадцать дюжин „Зеленого дождя“ и по три фляги „Балтазара“ и „Фэйдора“. Если хотите представить себе трагедию, подумайте об их судьбе!»

«Если бы мы только знали! – стонал Ауре. – Я бы… я бы…» Он не смог закончить.

О. З. Гарр нетерпеливо топнул ногой: «Превыше всего, давайте обойдемся без жалоб и сожалений! У нас был выбор – разве вы забыли? Ксантен умолял нас бежать. Теперь он и его пособники бродят по северным горам и добывают скудное пропитание вместе с искупленцами. Мы решили остаться несмотря ни на что – к сожалению, конец наступит раньше, чем мы ожидали. Но мы должны его встретить, как джентльмены».

С этим выводом советники скорбно согласились. Хейгдорн откупорил флягу бесценного «Радаманта» и разлил его по бокалам с щедростью, раньше показавшейся бы немыслимой: «Так как будущего у нас нет – выпьем за славное прошлое!»

Этой ночью на различных участках осадного кольца меков были замечены необычные явления: в нескольких местах вспыхнуло пламя, слышались отдаленные хриплые крики. На следующий день, судя по всему, разрушительная деятельность меков слегка замедлилась.

Ближе к вечеру, однако, отпал гигантский сегмент восточного склона утеса. Через несколько секунд, словно величественно поразмыслив, высокая восточная стена цитадели раскололась и обвалилась, обнажив обращенные к небу тыльные стены шести многоэтажных чертогов.

Через час после захода солнца на посадочную палубу опустилась упряжка серафимов. С сиденья соскочил Ксантен. Спустившись бегом по винтовой лестнице, ведущей с парапетов на площадь, он поспешил к дворцу Хейгдорна.

Хейгдорн, разбуженный родственником, вышел и удивленно уставился на Ксантена: «Что вы здесь делаете? Мы думали, вы скрываетесь в северных горах вместе с искупленцами!»

«Искупленцы не скрываются в северных горах, – сказал Ксантен. – Они присоединились к нам и дерутся вместе с нами».

У Хейгдорна отвисла челюсть: «Дерутся? Джентльмены дерутся с меками?»

«Изо всех сил».

Хейгдорн недоуменно покачал головой: «Искупленцы тоже? Насколько мне известно, они намеревались бежать на север».

«Кое-кто так и сделал – в частности, А. Г. Филидор. Среди искупленцев, так же, как среди джентльменов, есть фракции. Большинство не дальше, чем в пятнадцати километрах отсюда. С кочевниками дело обстоит так же. Кто-то взобрался на фургоны и сбежал. А другие убивают меков с фанатичной яростью. Прошлой ночью вы видели плоды наших усилий. Мы подожгли четыре склада, уничтожили резервуары с сиропом, убили больше сотни меков и вывели из строя дюжину самоходных фургонов. Мы понесли потери, а мы очень чувствительны к потерям, потому что нас мало, а меков – много. Поэтому я прилетел сюда. Чтобы позвать вас драться вместе с нами!»

Хейгдорн повернулся и махнул рукой в сторону большой центральной площади: «Я позову людей из чертогов. Поговорим со всеми».

4

Серафимы горько жаловались на беспрецедентную эксплуатацию, но работали всю ночь, перевозя джентльменов – отрезвленные разрушением цитадели, теперь они готовы были отбросить всякое стеснение и драться за свою жизнь. Упертые традиционалисты все еще отказывались поступиться честью, но Ксантен весело заверил их: «В таком случае оставайтесь здесь и крадучись бродите по цитадели, как боязливые крысы. Утешайтесь тем, что вас защищают другие – больше вам больше ничего не осталось».

Многие из слышавших его слова с отвращением отвернулись и ушли.

Ксантен повернулся к Хейгдорну: «Как насчет вас? Вы идете или остаетесь?»

Хейгдорн глубоко вздохнул – почти застонал: «Цитадели пришел конец – независимо от того, что будет дальше. Я иду с вами».

5

Ситуация внезапно изменилась. Меки, окружившие цитадель прерывистым кольцом, ожидали, что обитатели не смогут успешно защищаться, и при этом никак не рассчитывали столкнуться с сопротивлением извне. Они устроили бараки и резервуары с сиропом там, где это было удобнее всего, даже не помышляя об их обороне – поэтому партизаны, совершавшие набеги, могли беспрепятственно приближаться к этим сооружениям, наносить ущерб и отступать прежде, чем меки успевали нанести им существенный урон. На меков, растянувшихся вдоль Северного хребта, нападали почти непрерывно и в конце концов заставили их спуститься, потерпев большие потери. Кольцо вокруг цитадели Хейгдорн превратилось в полумесяц, а через два дня, после того, как были уничтожены еще пять резервуаров с сиропом, меки отступили дальше. Возведя земляные насыпи перед двумя туннелями, ведущими к южному фасаду утеса, они смогли занять более или менее выгодную оборонительную позицию. Но теперь из осаждающих они превратились в осажденных – несмотря на то, что от утеса все еще отъезжали самоходные фургоны, груженые выработанным камнем.

На защищенном земляным валом участке меки сосредоточили оставшиеся у них запасы сиропа, инструменты, оружие и боеприпасы. После наступления темноты зона вокруг вала освещалась прожекторами и патрулировалась меками, вооруженными пистолетами, что делало нецелесообразной какую-либо лобовую атаку.

На протяжении одного дня партизаны прятались в окружающих садах, оценивая новую ситуацию. Затем они попытались применить новую тактику. Были сооружены шесть импровизированных легких повозок. Их нагрузили пузырями, заполненными воспламеняющимся маслом, с прикрепленными к ним зажигательными гранатами. К каждой из повозок пристегнули по шесть серафимов, в каждую повозку сел человек. В полночь, в полной темноте, серафимы взлетели высоко над зоной, охраняемой меками, чтобы сбросить зажигательные бомбы. Зону тут же охватило пламя. Последние резервуары с сиропом меков горели, самоходные фургоны, разбуженные огнем, лихорадочно катались туда-сюда и давили при этом меков и их запасы, сталкиваясь друг с другом, что причиняло дополнительные разрушения и способствовало распространению пожара. Выжившие меки укрылись в туннелях. Некоторые из прожекторов погасли, и люди, пользуясь замешательством противника, атаковали земляные насыпи. После ожесточенной короткой схватки люди перебили меков-охранников и заняли позиции, позволявшие контролировать входы в туннели, где теперь находились остатки армии меков. Возникало впечатление, что мятеж меков удалось подавить.

VIII

1

Пламя постепенно угасло. Бойцы сопротивления – триста людей из цитадели, двести искупленцев и примерно триста кочевников – собрались у входа в туннель и, на протяжении оставшейся ночи, обсуждали вопрос о том, что следовало делать с загнанными под землю меками. Когда взошло солнце, бывшие обитатели Хейгдорна, чьи дети и сожительницы еще оставались в цитадели, вывезли их оттуда с помощью серафимов. Вместе с беженцами прибыла группа джентльменов, в том числе Бодри, О. З. Гарр, Иссет и Ауре. Они приветствовали старых знакомых, Хейгдорна, Ксантена, Клагхорна и других – кратко и с некоторой суровой отстраненностью, свидетельствовавшей о потере престижа теми, кто дрался с меками, тем самым в каком-то смысле приравнивая себя к противникам.

«Что будет теперь? – спросил Бодри у Хейгдорна. – Меки в западне, но вы не можете заставить их выйти. Скорее всего, у них есть сироп, оставшийся в самоходных фургонах. Они могут прожить в туннелях несколько месяцев».

О. З. Гарр, оценивавший ситуацию с точки зрения стратега-теоретика, предложил план действий: «Спустите вниз пушку – или поручите это подчиненным – и смонтируйте ее на самоходном фургоне. Когда паразиты достаточно ослабнут, подкатите пушку в туннель и спалите всех меков, кроме тех, что понадобятся для обслуживания цитадели: раньше на нас работали четыреста меков, этого достаточно».

«Ха! – воскликнул Ксантен. – Мне доставляет огромное удовольствие сообщить вам, что это невозможно ни в коем случае. Если какие-нибудь меки выживут, они отремонтируют звездолеты и объяснят нам методы их обслуживания, после чего мы перевезем меков и смердов на родные планеты».

«Каким образом, в таком случае, мы будем жить?» – холодно поинтересовался Гарр.

«У вас есть генератор сиропа. Заведите себе мешки и пейте сироп».

Гарр откинул голову назад и взглянул на Ксантена свысока: «Вы, и только вы, способны выражать столь оскорбительные мнения! Послушаем, что скажут другие. Хейгдорн – вы когда-то были джентльменом. Вы тоже считаете, что цивилизация должна погибнуть?»

«Она не погибнет, – ответил Хейгдорн, – если все мы, вы в том числе, будем работать. Рабов больше не должно быть. Я в этом убедился».

О. З. Гарр развернулся на каблуках и поспешил вверх по дороге в цитадель, сопровождаемый самыми упорными традиционалистами. Некоторые джентльмены, однако, отошли в сторону и стали тихо переговариваться, изредка бросая мрачные взгляды на Ксантена и Хейгдорна.

С бастионов цитадели неожиданно послышался возглас: «Меки! Меки в цитадели! Проникают через подземные проходы! Нападайте, спасите нас!»

Стоявшие внизу испуганно смотрели вверх. Тем временем ворота входных порталов цитадели захлопнулись.

«Как это может быть? – недоумевал Хейгдорн. – Могу поклясться, что мы загнали всех меков в туннели!»

«Все очень просто, – с горечью ответил Ксантен. – Пока они вырабатывали утес, они проложили туннель вверх, к подземным уровням цитадели».

Хейгдорн импульсивно сделал шаг вперед – как если бы хотел взобраться по утесу в одиночку – но остановился: «Мы должны их выгнать. Они разграбят и разрушат все в цитадели – это немыслимо!»

«К сожалению, – возразил Клагхорн, – стены препятствуют нам не меньше, чем они препятствовали мекам».

«Надо послать наверх отряды с упряжками серафимов! Собравшись наверху, мы сможем отогнать и уничтожить меков!»

Клагхорн покачал головой: «Они будут ждать на бастионах и на посадочной палубе, станут расстреливать серафимов по мере их приближения. Даже если нам удастся захватить плацдарм, последует недопустимое кровопролитие – один из нас заплатит жизнью за жизнь каждого мека. И после этого их все еще будет в три или четыре раза больше».

Хейгдорн застонал: «Меня тошнит от одной мысли о том, как они будут разбрасывать мое имущество, рвать мои наряды, разбивать фляги с моими эссенциями!»

«Слушайте!» – прервал его Клагхорн. Сверху доносились хриплые человеческие крики, треск лучевых пушек. «Кто-то там, по меньшей мере, удерживает бастионы!»

Ксантен подошел к ближайшей группе серафимов, испуганных и подавленных последними событиями. «Поднимите меня над цитаделью – так высоко, чтобы нас не могли подстрелить. Хочу посмотреть, что там делается!»

«Осторожно, осторожно! – прокаркал один из серафимов. – В цитадели творятся жуткие дела!»

«Не думайте об этом! Поднимите меня над бастионами!»

Серафимы подняли его в повозке, взлетев по широкой дуге вокруг утеса и оказавшись высоко над цитаделью – там, где меки не могли их подстрелить. Рядом с еще функционирующими пушками сгрудились мужчины и женщины, человек тридцать. Между многоэтажными чертогами, Ротондой и дворцом Хейгдорна – всюду, куда нельзя было направить пушку – сновали меки. Площадь была усыпана телами джентльменов, леди и детей – телами тех, кто решил остаться в цитадели.

У одной из пушек стоял О. З. Гарр. Заметив Ксантена в небе, он издал истерический яростный вопль, повернул пушку и выпустил разряд. Серафимы завизжали, пытаясь круто повернуть в сторону, но разряд уничтожил двух шестикрылых существ. Серафимы, повозка и Ксантен стали падать, смешавшись в кучу. Каким-то чудом выжившие серафимы в последний момент сумели восстановить равновесие в сотне метров над подножием утеса, со стонами замедлили падение, прилагая лихорадочные усилия, на несколько мгновений зависли в воздухе и опустились на землю. Ксантен выбрался из запутанных строп. К нему бежали люди. «Вы уцелели?» – спрашивал Клагхорн.

«Да. Здорово перепугался, однако». Ксантен глубоко вздохнул и отошел в сторону, чтобы сесть на каменный уступ.

«Что происходит там, наверху?» – спросил Клагхорн.

«Все погибли, – сообщил Ксантен. – Все, кроме двадцати или тридцати человек. Гарр сошел с ума. Он стрелял в меня из пушки».

«Смотрите! Меки на парапетах!» – воскликнул А. Л. Морган.

«Люди! – закричал кто-то другой. – Они прыгают! Нет, их сбрасывают!»

С головокружительно высокой стены с ужасной медлительностью падали люди – некоторые вместе с меками, которых стащили за собой – падали и разбивались. Падения прекратились. Цитадель была в руках меков.

Ксантен рассматривал сложный силуэт цитадели на фоне неба – такой знакомый и такой странный: «Их положение безнадежно. Достаточно уничтожить солнечные батареи, и они не смогут синтезировать сироп».

«Сделаем это сразу, – сказал Клагхорн, – прежде, чем они об этом догадаются и начнут палить по нам из пушек! Серафимы!»

Он пошел давать указания, и сорок серафимов поднялись в воздух – каждый держал в лапах камень величиной с человеческую голову. Хлопая крыльями, они стали летать кругами над цитаделью и через некоторое время вернулись, сообщив, что солнечные батареи разбиты.

Ксантен сказал: «Остается только заблокировать входы туннелей, чтобы меки не попытались сделать внезапную вылазку и застать нас врасплох. А затем – терпеливо ждать».

«Как насчет смердов в стойлах – и фанов?» – с безнадежным отчаянием спросил Хейгдорн.

Ксантен медленно покачал головой: «Тому, кто не был искупленцем, теперь придется им стать».

Клагхорн пробормотал: «Они могут выжить месяца два, не дольше».

Но прошли не два и не три, а четыре месяца, прежде чем однажды утром огромные ворота портала распахнулись, и наружу, пошатываясь, вышел изможденный мек. Он поднял руку: «Люди! Мы голодаем. Мы сохранили ваши сокровища. Сохраните нам жизнь – или мы уничтожим все, что у нас под рукой, прежде чем умрем».

Клагхорн ответил: «Наши условия таковы. Мы сохраним вам жизнь. Вы должны покинуть цитадель, но предварительно соберите и закопайте трупы. Вы должны отремонтировать космические корабли и научить нас всему, чтó о них знаете. Затем мы перевезем вас на Девятую планету Этамина».

2

Через пять лет Ксантен и Глисса Тиволга, проживавшие вместе с двумя детьми на берегу Песчаной реки, ехали на север по делам и воспользовались возможностью навестить цитадель Хейгдорн, где теперь обосновались только две или три дюжины людей, в том числе Хейгдорн.

Ксантену показалось, что Хейгдорн сильно постарел. Его волосы поседели, некогда упитанная добродушная физиономия стала костлявой и мертвенно-смуглой. На первый взгляд трудно было сказать, в каком настроении находился бывший предводитель джентльменов.

Они стояли в тени орехового дерева; цитадель громоздилась на нависшем над головами утесе.

«Теперь это гигантский музей, – говорил Хейгдорн. – Я – его куратор, и таковы будут обязанности Хейгдорнов, которые последуют за мной, ибо нам надлежит охранять и содержать бесчисленные сокровища. Мы уже чувствуем, как цитадель окутывается пеленой древности. Чертоги полнятся призраками. Я часто их вижу, особенно по вечерам в те дни, когда раньше проводились фестивали… А, старые добрые времена! Разве вы о них не сожалеете, Ксантен?»

«Да, конечно», – сказал Ксантен. Он погладил по голове двух детей: «Тем не менее я не хочу возвращения былого. Теперь мы – настоящие люди, это наш собственный мир – такой, каким он никогда не был раньше».

Хейгдорн вынужден был неохотно согласиться и взглянул наверх, на гигантские сооружения цитадели так, словно впервые их видел: «Люди будущего – что они подумают о цитадели Хейгдорн? О ее драгоценностях, книгах, камзолах?»

«Будут приходить и дивиться чудесам прошлого, – отозвался Ксантен. – Почти так же, как я это делаю сегодня».

«Здесь есть чему подивиться. Не желаете ли зайти внутрь, Ксантен? У нас осталось еще много фляг с благородными эссенциями».

«Нет, благодарю вас, – отказался Ксантен. – Не хочу, чтобы меня слишком тревожили воспоминания. Мы поедем дальше, не задерживаясь».

Хейгдорн печально кивнул: «Хорошо вас понимаю. Мне самому часто не дают покоя воспоминания. Что ж, прощайте! Желаю вам приятного путешествия и спокойного возвращения домой!»

«Так оно и будет, Хейгдорн. Спасибо – и до свидания!»

ЧУДОТВОРЦЫ

I

Боевая колонна оплота Фэйдов двигалась на восток по холмистой равнине: сотня всадников в доспехах, пятьсот пехотинцев, караван фургонов. Во главе колонны ехал лорд Фэйд – высокий, еще не пожилой человек, худощавый, по-кошачьи гибкий, с землистым, нездоровым цветом лица. Он сидел в наследном экипаже Фэйдов, напоминавшем лодку и плывущем по воздуху в полуметре над мхом; помимо меча и кинжала, лорд носил на поясе наследное оружие.

За час до захода солнца два лазутчика поспешно вернулись к колонне на галопирующих по-собачьи тупоголовых лошадях. Лорд Фэйд заставил замедлиться свой экипаж. За ним остановились рыцари клана Фэйдов, рыцари меньшего ранга и пехотинцы в кожаных шлемах; еще дальше со скрежетом затормозили вещевой обоз и оснащенные высокими колесами фургоны.

Лазутчики подскакали сломя голову, в последний момент заставив лошадей развернуться. Длинные мохнатые ноги взбрыкнули, копыта-подушки врылись в мох. Разведчики спрыгнули на землю и подбежали к экипажу: «Путь к оплоту Баллантов закрыт!»

Лорд Фэйд поднялся с сиденья и бросил долгий взгляд на восток, поверх серо-зеленых мшистых холмов: «Сколько их? Сколько у них рыцарей?»

«Никаких рыцарей, никого вообще, лорд Фэйд. Туземцы посадили деревья между Северным и Южным Дикими лесами».

Некоторое время лорд Фэйд размышлял стоя, потом уселся и нажал кнопку на пульте управления. Экипаж засопел, дернулся и двинулся вперед. Рыцари пришпорили лошадей, пехотинцы возобновили сутулое шествие. За ними, поскрипывая, тронулся вещевой обоз вместе с шестью фургонами чародеев.

Солнце – большое, бледное, чуть розоватое – уже заходило. Слева темнел Северный Дикий лес, отделенный от Южного каменистым участком, покрытым редкими пятнами мха. Когда солнце прикоснулось к западному горизонту, на фоне вечерней зари стали заметны новые насаждения – вереница хрупкой поросли, соединявшая чащи двух лесов, как канал между морями.

Лорд Фэйд остановил экипаж и спустился на мох. Оценив ландшафт, он подал знак, чтобы разбили лагерь. Фургоны образовали кольцо, с них разгрузили утварь. Некоторое время лорд Фэйд наблюдал за приготовлениями проницательным критическим взглядом, после чего повернулся и отправился на прогулку по холмам, окутанным лилово-зеленоватыми сумерками. В двадцати пяти километрах на востоке его ждал последний враг, лорд Баллант из оплота Баллантов. Размышляя о завтрашней битве, лорд Фэйд почти не сомневался в исходе. Его войска закалились в дюжине кампаний, рыцари были беззаветно преданы главе своего клана. Главным чародеем оплота Фэйдов был Хейн Хусс, и с ним сотрудничали три самых влиятельных чародея Пангборна: Исак Командор, Адам Макадам и достопримечательный Энтерлин, вместе с их персональными свитами шаманов, заклинателей и учеников. В общей сложности – впечатляющая группа. Конечно, предстояло преодолеть препятствия: оплот Баллантов был хорошо укреплен, лорд Баллант намерен был оказать упорное сопротивление, а главный чародей Баллантов, Андерсон Граймз, был известен результативностью и пользовался большим уважением. Кроме того, военачальника Фэйдов раздражало вмешательство туземцев – их новые насаждения, перекрывшие промежуток между Северным и Южным Дикими лесами. Туземцы – бледная и немощная раса – не могли справиться с людьми в открытом бою, но охраняли свои леса ловушками и западнями. Лорд Фэйд тихо выругался. Для того, чтобы обогнуть Северный или Южный Дикий лес, потребовались бы три дня, он не мог себе это позволить.

Лорд Фэйд вернулся в лагерь. Горели костры, кипели котелки, во мху вырыли аккуратные ряды спальных ям. Рыцари ухаживали за лошадьми в загоне, образованном фургонами. Шатер самого лорда Фэйда возвели на холмике, рядом с его древним экипажем.

Лорд быстро прошелся по лагерю, подмечая каждую деталь, но не высказывая никаких замечаний. Чародеи устроились неподалеку, отдельно от бойцов. Ученики и младшие заклинатели готовили еду, а сами чародеи и шаманы работали в шатрах, расставляя шкафы и ящики, поправляя их содержимое, сместившееся во время перевозки в переваливающихся фургонах.

Лорд Фэйд направился к шатру главного чародея. Хейн Хусс – огромный, грузный субъект с толстыми, как древесные стволы, конечностями, бочкообразным торсом и безмятежной розовой физиономией, смотрел на мир прозрачными, как вода, глазами. У него на голове торчала жесткая серая щетина – шапочка, которую чародеи обычно носили, чтобы предотвратить выпадение волос, отсутствовала. Хусс презирал подобные меры предосторожности. Он любил ворчливо приговаривать, оскалившись зияющей ухмылкой: «Почему бы кто-нибудь стал напускать порчу на старого Хусса? Я совершенно безобидный человек. Даже если кто-нибудь попробует, он тут же сдохнет от стыда и угрызений совести».

Когда лорд Фэйд зашел в шатер, Хусс занимался расстановкой содержимого своего шкафа. На полках за распахнутыми дверцами стояли сотни миниатюрных кукол; к каждому манекену был привязан локон волос, кусочек одежды или обрезок ногтя, каждый был отмечен мазком жира, слюны, экскрементов или крови. Лорд Фэйд знал, что один из манекенов изображал его самого. Он знал также, что Хейн Хусс отдал бы ему этот манекен без колебаний, по первому требованию. «Мана» Хусса отчасти объяснялась непоколебимой уверенностью в себе и способностью распоряжаться чарами, не прилагая никаких заметных усилий. Взглянув на лорда Фэйда, Хусс сразу угадал, какой вопрос хотел задать военачальник: «Лорд Баллант не знал о новых насаждениях. Теперь Андерсон Граймз сообщил ему о них, и лорд Баллант ожидает, что ваше наступление задержится. Граймз связался с оплотом Гисборнов и с Заоблачным замком. Сегодня ночью к оплоту Баллантов выступит подкрепление, триста человек. Они прибудут через два дня. Лорда Балланта это весьма обнадеживает».

Лорд Фэйд расхаживал взад и вперед по шатру: «Можем ли мы пройти через эти насаждения?»

Хейн Хусс басовито, неодобрительно хмыкнул: «Будущих много. В одних будущих вы пройдете, в других – нет. Не могу обеспечить то или иное будущее».

Лорд Фэйд давно научился сдерживать нетерпение, вызванное педантичными рассуждениями чародея, временами, казалось, намеренно запутывавшего сущность вопроса. Он проворчал: «Сажать деревья таким образом, поперек равнины, исключительно глупо со стороны туземцев – или же исключительно дерзко. Не могу представить себе их намерения».

Поразмышляв, Хейн Хусс неохотно предположил: «Что, если они посадят деревья к западу от Северного Дикого леса, до Печальной рощи? Что, если к западу от Южного Дикого леса они посадят деревья до Старого леса?»

«Тогда оплот Фэйдов будет практически окружен лесами».

«А что, если они соединят насаждениями Печальную рощу со Старым лесом?»

Лорд Фэйд замер и задумчиво прищурился: «Тогда оплот Фэйдов окажется в осаде. Нас запрут, как в тюрьме… Такие насаждения продолжаются?»

«Насколько мне известно, продолжаются».

«Чего надеются добиться туземцы?»

«Не знаю. Возможно, они надеются изолировать оплоты и очистить планету от людей. Возможно, они просто желают устроить защищенные переходы между лесами».

Лорд Фэйд задумался. Последнее предположение прозвучало достаточно разумно. На протяжении первых веков заселения планеты людьми агрессивно настроенные молодые спортсмены, вооруженные дубинами и копьями, охотились на туземцев и в конце концов загнали их в леса.

«По-видимому, они умнее, чем мы считали. Адам Макадам утверждает, что они не мыслят, но возникает впечатление, что он ошибается».

Хейн Хусс пожал плечами: «Адам Макадам называет „мышлением“ процессы, происходящие в человеческом мозгу. Он не может телепатически связываться с туземцами и приходит к тому заключению, что они „не мыслят“. Но я наблюдал за туземцами на Лесном рынке. Они – достаточно смышленые торговцы». Чародей поднял голову, словно прислушиваясь, протянул руку в шкаф и аккуратно затянул петлю на шее одного из манекенов. Снаружи неожиданно послышался кашель и хрип задыхающегося человека. Хусс усмехнулся и ослабил петлю: «Ученик Исака Командора. Надеется завершить создание манекена Хейна Хусса. Прилежно старается, надо сказать. Дошел до того, что по возможности везде наступает на мои следы».

Лорд Фэйд направился к выходу: «Мы выступаем на рассвете. Будь бдителен, мне может понадобиться твоя помощь». Откинув завесу, лорд Фэйд покинул шатер.

Хейн Хусс продолжал приводить в порядок содержимое шкафа. Вскоре он почувствовал приближение соперника, чародея Исака Командора, страстно завидовавшего Хуссу и одержимого желанием занять его должность. Хусс закрыл шкаф и выпрямился.

Командор зашел в шатер – высокий, сутулый, костлявый субъект. Его клиновидную голову покрывали жесткие рыжеватые кудри, горящие красновато-карие глаза поглядывали из-под рыжих бровей.

«Предлагаю все свои права на Кейрила, в том числе на маски, головные уборы и амулеты. Из всех когда-либо изобретенных демонов он пользуется самым широким признанием. Только произнести имя Кейрила достаточно, чтобы наполовину завершить заговор одержимости. Кейрил – ценное имущество. Не могу дать ничего больше».

Хусс покачал головой. Командор хотел заполучить детальный симулякр Тарона Фэйда, старшего сына лорда Фэйда, в комплекте с одеждой, волосами, кожей и ресницами, отмеченный мазками слез, экскрементов, пота и слюны. Существовал только один такой симулякр, причем лорд Фэйд беспокоился о своем сыне не меньше, чем о себе самом.

«Твое предложение убедительно, – ответил Хусс, – но мне хватает своих демонов. Имя Данта внушает не меньший ужас, чем имя Кейрила».

«Я прибавлю пять волосков с головы чародея Кларенса Сирса. Это последние – он теперь совершенно лыс».

«Оставим этот разговор. Я сохраню симулякр у себя».

«Как тебе угодно», – резковато отозвался Командор. Откинув завесу, он выглянул из шатра: «Недоумок, неуч! Он вкладывает ступни манекена в твои следы задом наперед!»

Хусс открыл шкаф и постучал пальцем по манекену. Снаружи послышался удивленный возглас. Хусс ухмыльнулся: «Он молод и трудолюбив. Может быть, даже проницателен – кто знает?» Хусс тоже подошел к выходу и выглянул наружу: «Эй, Салазар, чем ты там занимаешься? Иди сюда!»

Зажмурившись от света, ученик чародея Сэм Салазар вступил в шатер: крепко сложенный парень с румяной круглой физиономией и растрепанной копной волос соломенного оттенка. В одной руке он держал примитивный пузатый манекен, очевидно долженствовавший изображать Хейна Хусса.

«Ты приводишь в замешательство своего учителя и себя, – сказал Хусс. – Возможно, ты руководствуешься некими особыми соображениями, но мы не можем угадать, какими именно. Например, ты только что вкладывал ступни моего симулякра в мои следы задом наперед. Я почувствовал, что мои ноги отяжелели – тебе придется ответить за свою неловкость».

Сэм Салазар не проявлял почти никаких признаков смущения: «Чародей Командор предупреждал меня, что каждому из нас приходится страдать за свои мечты».

«Если твоя мечта – стать чародеем, – раздраженно заявил Командор, – тебе придется исправиться и вести себя как следует!»

«Парень хитрее, чем ты думаешь, – заметил Хейн Хусс. – Смотри!» Он взял у юноши куклу, сплюнул ей в рот, вырвал у себя волосок и засунул его в подходящее углубление манекена: «Теперь у него есть симулякр Хейна Хусса, полученный почти задаром. А теперь, ученик Салазар, каким образом ты намерен навести на меня порчу?»

«Разумеется, я никогда не посмел бы это сделать. Я всего лишь хотел бы заполнить пустоты у меня в шкафу».

Хусс одобрительно кивнул: «Чем не причина? У тебя, конечно, есть симулякр Исака Командора?»

Сэм Салазар опасливо покосился на учителя: «Он не оставляет следов. А если в помещении есть хотя бы открытая бутылка, он дышит, прикрывая рот рукой».

«Смехотворно! – воскликнул Хейн Хусс. – Чего ты боишься, Командор?»

«Предпочитаю соблюдать осторожность, – сухо ответил Командор. – Ты храбришься и пыжишься, но в один прекрасный день твой симулякр попадет в руки врага, и тогда ты пожалеешь о своем бахвальстве».

«Вот еще! Все мои враги сдохли – кроме одного или двух, а они не смеют высовываться». Хусс огрел Сэма огромной ладонью по плечу: «Завтра, ученик Салазар, тебе предстоят великие дела!»

«Какие именно?»

«Тебе уготована честь благородного самопожертвования. Лорд Фэйд вынужден просить у туземцев разрешения пройти через Дикий лес, а это уязвляет его гордость. Но просить придется. Завтра, Сэм Салазар, я назначу тебя проводником, ведущим лорда на переговоры – ты должен будешь находить капканные ямы, подпружиненные стволы, усеянные шипами, и крапивные силки прежде, чем они нанесут ущерб следующей за тобой важной персоне».

Сэм Салазар отступил на шаг, мотая головой: «Есть другие, гораздо более достойные кандидаты на эту должность! Я предпочитаю ехать в конце колонны на фургоне».

Командор жестом приказал ученику выйти из шатра: «Ты сделаешь то, что приказано. Оставь нас – мы довольно уже с тобой болтали».

Сэм Салазар удалился. Командор снова повернулся к Хуссу: «По поводу завтрашней битвы: Андерсон Граймз славится изобретательностью в том, что касается демонов. Насколько я помню, он разработал и успешно разрекламировал Понта, навевающего сон, Эверида, вызывающего гнев, и Дейна, внушающего страх. Нужно приготовиться – так, чтобы, сопротивляясь этим воздействиям, мы не нанесли друг другу нейтрализующий ущерб».

«Верно, – проворчал Хусс. – Я давно уже пытался убедить лорда Фэйда в том, что один чародей – по сути дела главный чародей – эффективнее группы чародеев, преследующих различные цели. Но он слишком честолюбив и не прислушивается к советам».

«Возможно, он хочет быть уверен в том, что, когда его главный чародей состарится, у него под рукой окажутся не менее талантливые специалисты».

«Будущее разветвляется множеством путей, – согласился Хейн Хусс. – Со стороны лорда Фэйда предусмотрительно заранее позаботиться о выборе моего преемника с тем, чтобы я обучил его на протяжении следующих лет. Я намерен оценить способности всех своих помощников и выбрать самого многообещающего. Завтра я поручу твоим заботам демонов Андерсона Граймза».

Исак Командор ответил вежливым кивком: «С твоей стороны мудро распределять ответственность. Когда преклонный возраст начнет сказываться на моих способностях, надеюсь, я сумею проявить такую же предусмотрительность. Спокойной ночи, Хейн Хусс. Пойду приведу в порядок маски демонов. Завтра Кейрил должен стать властелином на поле боя».

«Спокойной ночи, Исак Командор».

Командор выскользнул из шатра, а Хусс уселся на табурет. Из-за входной завесы выглянул Сэм Салазар.

«Что тебе нужно? – прорычал Хусс. – Что ты бродишь вокруг да около?»

Сэм поставил на стол манекена: «Не хочу больше играть с этой куклой».

«Ну и выбрось ее в канаву! – ворчливо отозвался Хейн Хусс. – Перестань раздражать меня глупыми шутками. Тебе удалось привлечь к себе мое внимание, но ты не можешь перейти ко мне из труппы Командора без его недвусмысленного разрешения».

«А если я получу такое разрешение?»

«Ты навлечешь на себя гнев Командора; он откроет свой шкаф, чтобы наказать тебя. В отличие от меня, ты не защищен от порчи. Рекомендую тебе довольствоваться тем, что имеешь. Исак Командор – опытный чародей и многому может тебя научить».

Сэм Салазар не был убежден: «Несмотря на всю свою опытность, чародей Командор относится с нетерпимостью к новым идеям».

Хейн Хусс тяжеловесно повернулся на табурете и смерил Салазара прозрачными, как вода, глазами: «О каких новых идеях ты говоришь? О своих собственных?»

«Об идеях, новых для меня – и, насколько я знаю, для Исака Командора тоже. Но он не говорит ни „да“ ни „нет“».

Хусс вздохнул и устроил поудобнее свою монументальную тушу на табурете: «Говори же! Расскажи, в чем заключаются эти идеи, я смогу оценить их новизну».

«Прежде всего я размышлял по поводу деревьев. Они чувствительны к свету, влаге, ветру, давлению. Чувствительны – то есть чувствуют. Может ли человек связаться с душой дерева и познать его ощущения? Если дерево обладает сознанием, такая способность могла бы оказаться полезной. Человек мог бы выбирать деревья своими часовыми в стратегически важных местах и вселяться в них по своему усмотрению».

Хейн Хусс скептически отнесся к такой гипотезе: «Любопытное наблюдение, но практически нецелесообразное. Для чтения мыслей, внушения одержимости, телепатического зрения и прочих взаимодействий такого рода требуется, в качестве основного исходного условия, психическая совместимость. Умы должны быть способны к отождествлению в некой определенной среде. Если между ними нет такого симпатического подобия, между ними нет связи. Дерево полярно противоположно человеку; представления дерева и человека несоизмеримы. Поэтому что-то большее, нежели едва уловимый намек на взаимопонимание, следует рассматривать, как настоящее чудо волшебства».

Сэм Салазар горестно кивнул: «Я это понимаю. И в свое время надеялся приобрести способность к такому отождествлению».

«Для этого тебе пришлось бы превратиться в растение. Дерево же, несомненно, никогда не станет человеком».

«Я рассуждал таким же образом, – сказал Сэм. – Зашел один в рощу и выбрал высокое хвойное дерево. Погрузил ступни в лесную подстилку и стоял там голый, молча, под солнцем, под дождем – на рассвете, в полдень, в сумерках, в полночь. Изолировал ум от человеческих мыслей, закрыл глаза, чтобы ничего не видеть, заткнул уши, чтобы ничего не слышать. Ничего не ел, впитывая только солнечный свет и дождь. Пустил корни из ног, вырастил ветви из торса. Тридцать часов я простоял, а через два дня – еще тридцать часов и еще через два дня – снова тридцать часов. Превратился в дерево настолько, насколько это возможно для существа из плоти и крови».

В глубине груди Хейна Хусса послышалось громкое басовитое бульканье – рассказ ученика позабавил его: «И тебе удалось отождествиться с деревом?»

«Ничего особенного не получилось, – признался Сэм Салазар. – В какой-то мере я чувствовал то, что чувствовало дерево: воздействие света, покой темноты, прохладу дождя. Но визуальных или слуховых ощущений не было. Никаких. Тем не менее, я не сожалею об этой попытке. По меньшей мере она позволила мне научиться самодисциплине».

«Любопытный эксперимент, даже если он не позволил получить конкретные результаты. Твоя идея, конечно, не отличается поразительной оригинальностью, но твой эмпирический подход – если воспользоваться архаическим термином – отличается смелостью и, конечно же, вызвал недовольство Исака Командора – он терпеть не может суеверия предков. Подозреваю, что он устроил тебе выговор за легкомыслие, метафизические заблуждения и одухотворение неодушевленных объектов».

«Так оно и было, – кивнул Сэм Салазар. – Он говорил очень долго».

«Заруби это себе на носу. Исак Командор иногда не умеет убедительно разъяснить самые очевидные вещи. Тем не менее, позволь мне привести в качестве примера лорда Фэйда, считающего себя просвещенным человеком, свободным от предрассудков. При этом, однако, он ездит в ветхом древнем экипаже, носит с собой лучемет шестнадцативековой давности и полагается на Адское Жерло в том, что касается обороны оплота Фэйдов».

«Возможно – подсознательно, по меньшей мере – он тоскует по временам древней магии», – задумчиво предположил Сэм Салазар.

«Возможно, – согласился Хейн Хусс. – И ты тоже по ним тоскуешь?»

Сэм колебался: «Древность окружена своего рода романтическим ореолом, налетом безумного величия… Но, разумеется, – поспешил прибавить Сэм, – мистицизм не может заменить ортодоксальную логику».

«Конечно, нет, – кивнул Хусс. – А теперь ступай! Мне нужно подумать о завтрашних событиях».

Сэм Салазар удалился, а Хейн Хусс, ворча и постанывая, заставил себя подняться на ноги. Он подошел к завесе входа в шатер и выглянул, обозревая лагерь. Все уже утихло. Вместо костров остались тлеющие угли, бойцы лежали в ямах, выкопанных во мху. На север и на юг простирались леса. Среди стволов и на холмистой равнине можно было заметить мелькающие огоньки – туземцы собирали споровые стручки мха.

Хусс осознал чье-то приближение. Повернув голову, он увидел закутанную фигуру чародея Энтерлина – тот скрывал лицо, говорил только шепотом и переиначивал естественную походку, переставляя ноги так, словно шел на ходулях. Таким образом Энтерлин надеялся повысить свою сопротивляемость враждебным чарам. Неосторожное проявление того или иного недомогания – ухудшения зрения, малоподвижности суставов, забывчивости, меланхолии, тошноты – могло иметь решающее значение и сделать человека уязвимым к порче. Поэтому чародеи старались казаться здоровыми и бодрыми, даже если в одиночестве им приходилось передвигаться на ощупь или судорожно сгибаться пополам от боли.

Хейн Хусс позвал Энтерлина и приподнял завесу входа. Энтерлин проскользнул в шатер; Хусс открыл шкафчик, вынул из него флягу и налил содержавшуюся в ней жидкость в пару каменных стопок: «Всего лишь стимулирующая настойка – не придавай этому напитку особенного значения».

«Хорошо! – прошептал Энтерлин и взял дальнюю, а не ближнюю стопку. – В конце концов даже нам, чародеям, нужно время от времени расслабляться и становиться обычными людьми». Повернувшись спиной к Хусса, он слегка раздвинул стопкой складки капюшона и выпил настойку. «Освежает! – прошептал он. – Да, нам не мешает освежиться – завтра предстоит много работы».

Хусс отозвался булькающим смешком: «Завтра демоны Исака Командора схватятся с демонами Андерсона Граймза. Другим останется выполнять только второстепенные обязанности».

Энтерлин, судя по всему, вопросительно разглядывал Хусса через черную вуаль, скрывавшую глаза: «Командору доставит удовольствие такая возможность. Его неистовство подавляет меня, его влияние приумножается успехом. Он – пламенный человек, а ты – человек ледяной».

«Лед гасит пламя».

«Пламя иногда плавит лед».

Хейн Хусс пожал плечами: «Неважно. Меня одолевает усталость. Время безжалостно ко всем без исключения. Прошло лишь несколько минут с тех пор, как молодой ученик заставил меня почувствовать, насколько я одряхлел».

«Тебе есть чем гордиться. Ты – влиятельный чародей, главный чародей Фэйдов».

Хейн Хусс осушил каменную стопку, отодвинул ее: «Нет. Я достиг вершины ремесла, мне больше не к чему стремиться. Только ученик Сэм Салазар приходит ко мне в поисках чего-то большего, чего-то всеобъемлющего. Приходит советоваться, а я не знаю, чтó ему сказать».

«Странные разговоры, странные! – прошептал Энтерлин, отступая к выходу из шатра и поднимая завесу. – Теперь я пойду. Прогуляюсь по холмам. Может быть, увижу будущее».

«Будущих много».

Шелестящие шаги Энтерлина пропали во мраке. Ворча и постанывая, Хейн Хусс прилег на койку и мгновенно заснул.

II

Ночь прошла. Разбрасывая розовые и зеленые сполохи, солнце показалось над горизонтом. Стали хорошо видны новые насаждения туземцев – редкая щетина тонких саженцев на фоне зеленовато-сиреневого неба. Опытные бойцы быстро снялись с лагеря. Лорд Фэйд бодро подошел к экипажу и запрыгнул в него – машина просела под его весом. Он нажал кнопку; экипаж поплыл вперед – тяжело, как набухшее от воды трухлявое бревно.

В полутора километрах от новых насаждений он остановился и отправил посыльного в тыл, к фургонам чародеев. Хейн Хусс тяжеловесно прошествовал вперед; за ним следовали Исак Командор, Адам Макадам и Энтерлин. Лорд Фэйд обратился к Хуссу: «Пошлите кого-нибудь поговорить с туземцами. Сообщите им, что мы желаем пройти и не намерены наносить им ущерб, но что мы безжалостно отомстим за любые враждебные действия».

«Я сам пойду!» – решил Хейн Хусс. Повернувшись к Командору, он сказал: «Позволь позаимствовать твоего дерзкого ученика. Мне он пригодится».

«Если он обнаружит крапивный силок, запутавшись в нем, это будет его первым полезным поступком», – отозвался Командор. Долговязый чародей подал знак Сэму Салазару; тот неохотно приблизился. «Иди перед главным чародеем Хуссом, чтобы он не наступил в капканную яму и чтобы его не подсекло шиповатым бревном. Возьми какой-нибудь шест, чтобы прощупывать мох».

Сэм без всякого энтузиазма взял копье, протянутое одним из пехотинцев. Они с Хуссом стали подниматься по склону пологого холма, раньше отделявшего Северный Дикий лес от Южного. Местами из-под мха проглядывали каменные обнажения; вокруг росли редкие деревца-восковницы, пучки смоляной травы, имбирного чая и розовой бражки.

Хусс остановился метрах в семистах от насаждений: «Теперь держи ухо востро! Здесь начнутся ловушки. Обходи кочки подальше – в них часто прячут выскакивающие сучья. Избегай тех мест, где мох стал бледно-голубым – под умирающим или больным мхом могут скрываться капканная яма или крапивный силок».

«Почему вы не можете найти ловушки, прибегая к ясновидению? – довольно-таки угрюмо поинтересовался Сэм Салазар. – Казалось бы, самое время воспользоваться такими способностями».

«Естественный вопрос, – сдержанно ответил Хейн Хусс. – Тем не менее тебе следовало бы знать, что чародей, беспокоящийся о своей выгоде или безопасности, подвержен эмоциональным иллюзиям. Я увижу ловушки повсюду и не буду знать, чем я при этом руководствуюсь – ясновидением или страхом. В данном случае копье – гораздо более надежный инструмент, чем моя голова».

Сэм Салазар отдал честь, выражая полное понимание, и двинулся вперед; Хусс топал за ним. Сперва Сэм осторожно прощупывал мох и обнаружил две ловушки. Затем он приободрился и стал шагать веселее – по сути дела настолько резво, что Хусс раздраженно позвал его: «Осторожно! Не спеши навстречу смерти!»

Сэм послушно замедлил шаг: «Ловушки повсюду, но мне, кажется, удалось уловить закономерность их расположения. По меньшей мере возникает такое впечатление».

«Ага! Неужели? Не будешь ли так любезен и не раскроешь ли эту великую тайну презренному, невежественному главному чародею?»

«Смотрите сами. Если мы будем идти там, где недавно собирали споровые стручки, мы не наткнемся на ловушку».

Хейн Хусс хмыкнул: «Иди же! Что ты волочишь ноги? Сегодня нам еще придется осаждать оплот Баллантов».

Прошагав еще метров двести, Сэм Салазар резко остановился.

«Дальше, вперед!» – подгонял его Хусс.

«Нам угрожают дикари. Их видно – сразу за насаждениями. Они держат какие-то трубки и направили их на нас».

Хейн Хусс пригляделся, поднял голову и прокричал фразу на свистящем, шипящем языке туземцев.

Прошло несколько секунд. Затем одно из существ вышло вперед – обнаженное человекообразное с физиономией, уродливой, как бесовская маска. Под мышками у него пучились мешки с пеной; оранжевые губы отверстий мешков были обращены вперед. Пальцы огромных рук заканчивались лезвиями, напоминавшими долота, а голову защищала хитиновая оболочка. Мириады фасетчатых глаз выступали по обеим сторонам головы, поблескивая, как черные опалы, и незаметно сливаясь с хитином. Таков был представитель расы аборигенов планеты, до пришествия людей населявших холмистые равнины – они зарывались в мох, предохраняя себя массой пены, выделенной из подмышечных мешков.

Существо медленно, неуверенно приблизилось и остановилось.

«Я говорю от имени лорда Фэйда из оплота Фэйдов, – сказал Хейн Хусс. – Ваши насаждения преграждают нам путь. Лорд хочет, чтобы вы провели его через насаждения, чтобы его люди не понесли ущерба и не попались в ловушки, которые вы расставили для защиты от врагов».

«Люди – наши враги, – ответил абориген. – Попадайтесь в ловушки, сколько хотите. Для того они и расставлены». Он начал отходить назад.

«Одну минуту! – строго окликнул его Хусс. – Лорд Фэйд должен пройти. Он идет на войну с лордом Баллантом. Он не хочет воевать с туземцами. Поэтому для вас было бы лучше всего беспрепятственно провести его через насаждения».

Существо задумалось на пару секунд.

«Я проведу его», – сказал туземец и стал спускаться по мху к боевому отряду.

Хейн Хусс и Сэм Салазар последовали за ним. Сочленения ног аборигена, гораздо более гибкие, чем у людей, создавали впечатление, что он не шел, а блуждал и петлял, иногда задерживаясь, чтобы рассмотреть землю.

«Странно! – сказал Сэм главному чародею. – Не понимаю, чтó он делает».

«Что тут странного? – проворчал Хейн Хусс. – Он – туземец, а ты – человек. Между вами нет ничего общего».

«Это не так», – серьезно возразил Сэм.

«Э? – Хусс смерил ученика весьма неодобрительным взглядом. – Ты намерен спорить со мной, Хейном Хуссом?»

«Только в том, что касается общности интересов людей и туземцев, – ответил Сэм Салазар. – И тем, и другим свойственно стремление к выживанию».

«Это очевидно! – буркнул Хусс. – И люди, и туземцы хотят жить. Но что вызывает у тебя недоумение?»

«Тот факт, что сначала он отказался, а потом согласился провести нас через насаждения».

Хейн Хусс кивнул: «По-видимому, он изменил свое мнение, когда услышал, что мы идем воевать с оплотом Баллантов».

«Само собой, – кивнул Сэм Салазар. – Но подумайте…»

«Ты считаешь, что я не думаю?» – взревел Хейн Хусс.

«…Один туземец, практически ничем не отличающийся от других, мгновенно принимает важное решение. Следует ли считать его их предводителем? Или каждый из них делает, что хочет?»

«Задавать вопросы легко, – проворчал Хейн Хусс. – Отвечать на них гораздо труднее».

«Короче говоря…»

«Короче говоря, не знаю. Так или иначе, им нравится, когда мы друг друга убиваем».

III

Войско прошло через насаждения без инцидентов. В полутора километрах от гребня холма абориген отошел в сторону и, не попрощавшись, вернулся в лес. Боевой отряд, маршировавший по одному, перегруппировался и выстроился прежней колонной. Лорд Фэйд позвал Хейна Хусса и оказал ему необычную честь, пригласив сесть рядом с собой в экипаж. При этом древняя машина нырнула и осела; приводной механизм застонал и затрещал. Будучи в прекрасном расположении духа, лорд Фэйд игнорировал эти шумы: «Я боялся, что нам придется долго торговаться с туземцами. Как насчет лорда Балланта? Ты можешь прочесть его мысли?»

Хейн Хусс сосредоточился: «Смутно. Он знает, что мы приближаемся. Он встревожен».

Лорд Фэйд язвительно рассмеялся: «У него есть для этого все основания! Теперь послушай: я объясню тебе план предстоящей битвы, чтобы все могли координировать свои действия».

«Хорошо, я слушаю».

«Мы будем наступать широким фронтом. Опаснейшее оружие Балланта, разумеется – Вулкан. Подставное лицо должно надеть мои доспехи и ехать впереди. Этот ученик с соломенным шалашом на голове – пожалуй, самый заменимый участник похода. Таким образом мы узнáем, на что способен Вулкан. Так же, как наше Адское Жерло, он построен, чтобы отражать нападения кораблей из космоса, и не может взять под прицел полосу непосредственно под крепостной стеной. Поэтому мы приблизимся, рассредоточившись, и сплотимся только в двухстах метрах от стены. К этому времени чародеи должны заставить лорда Балланта выйти наружу. Несомненно, у вас уже есть какие-то соображения на этот счет».

Хейн Хусс не слишком охотно признал, что такой план существовал. Так же, как любому другому чародею, ему доставляло удовольствие воображать, что его «маны» было достаточно, чтобы сохранять импровизированный контроль над любой ситуацией.

Лорд Фэйд, однако, не был расположен к тактичной обходительности и настаивал на предоставлении конкретной информации.

Сожалея о каждом высказанном слове, Хейн Хусс вынужден был поведать лорду о своих намерениях: «Я подготовил кое-какие воздействия. Они причинят неудобство защитникам Балланта и заставят их выйти. Чародей Энтерлин будет сидеть у своего шкафа, готовый отразить порчу, если лорд Баллант прикажет напустить ее на вас. Андерсон Граймз, конечно, позаботится о том, чтобы защитники Балланта были одержимы бесом – скорее всего Эверидом. В ответ чародей Командор обеспечит одержимость равного или большего числа бойцов Фэйда бесом Кейрилом, еще более ужасным и отвратительным».

«Хорошо. Что еще?»

«Если ваши бойцы будут отважно драться, ни в чем больше не будет необходимости».

«Ты видишь будущее? Как кончится сегодняшний день?»

«Будущих много. Некоторые чародеи – в частности, Энтерлин – утверждают, что могут различить стезю, ведущую через лабиринт возможностей. В большинстве случаев, однако, они ошибаются».

«Позови сюда Энтерлина».

Хусс ворчливо возразил: «Если вы желаете победы над Баллантом, это непредусмотрительно».

Язвительно приподняв черные брови, лорд Фэйд недоверчиво покосился на грузного чародея: «Почему ты так считаешь?»

«Если Энтерлин предскажет поражение, вы упадете духом, и ваши войска будут плохо сражаться. Если он предскажет победу, вы проникнетесь излишней уверенностью в себе – и опять же ваши войска будут плохо сражаться».

Лорд Фэйд капризно махнул рукой: «Чародеи вечно похваляются – пока их не проверят на деле. А потом всегда находят оправдания и отговорки».

«Ха! – рявкнул Хейн Хусс. – Вы хотите от нас чудес, а не добросовестного чародейства. Например, если я сплюну, – он сплюнул, – с высокой степенью вероятности можно предсказать, что мой плевок упадет на мох. Но мимо может пролететь насекомое. Кто-нибудь из туземцев может высунуть голову из-под мха. Это маловероятно. В следующее мгновение существует только одно будущее. Через минуту, однако, будущих уже четыре. Через пять минут их уже двадцать. Завтра существует миллиард вероятных будущих. В числе этих несчетных будущих одни вероятнее других. Верно, что самые вероятные будущие иногда оказывают некое едва уловимое влияние на мозг чародея. Но если чародей не полностью отчужден, если он сколько-нибудь заинтересован в тех или иных последствиях, его пристрастие преодолеет влияние будущего. Энтерлин – странный человек. Он прячется, у него нет заметных пристрастий. Иногда его предсказания верны. Тем не менее я рекомендую не консультироваться с ним. Лучше полагаться на методы, доказавшие свою надежность на практике».

Лорд Фэйд промолчал. До сих пор колонна маршировала в низину по пологому склону; экипаж легко скользил вниз. Но теперь они начали подниматься, и приводной механизм стал жаловаться так громко, что лорду Фэйду пришлось остановить экипаж. Он задумался. «Когда мы перевалим за холм, нас будет видно из оплота Баллантов. Рассредоточиться нужно уже сейчас. Пошлите вперед наименее ценного из учеников – того, что проверял сегодня мох. Он должен надеть мой шлем и мою кирасу. Пусть сядет в экипаж».

Хейн Хусс выбрался из машины и вернулся к фургонам. Вскоре к экипажу подошел Сэм Салазар. Лорд Фэйд с брезгливым недовольством взглянул на румяную круглую физиономию ученика чародея. «Подойди ближе!» – сухо приказал лорд. Сэм подчинился. «Теперь ты займешь мое место и поедешь вперед, – сказал лорд Фэйд. – Смотри внимательно. Этот рычаг приводит машину в движение, она летит вперед. Этот рычаг позволяет поворачивать направо и налево. Чтобы остановиться, верни ходовой рычаг в исходное положение».

Сэм Салазар указал на некоторые другие рычаги, переключатели и кнопки: «А эти зачем?»

«Они никогда не используются».

«А эти циферблаты и круглые ручки – они зачем?»

Лорд Фэйд поджал губы – его чуть было не охватил один из частых приступов гнева: «Так как они не имеют для меня никакого значения, они тем более не имеют никакого значения для тебя. Итак! Надень на голову эту шапочку, а на нее – шлем. Смотри, не потей!»

Сэм осторожно водрузил на голову величественный, роскошный шлем, украшенный черным и зеленым гербом Фэйдов, подложив под него войлочную шапочку.

«Теперь – кирасу!»

Кираса состояла из зеленых и черных круглых металлических пластинок, с парой алых драконовых головок на груди, справа и слева.

«А теперь – плащ! – Лорд Фэйд накинул Сэму на плечи черный плащ. – Не уезжай далеко от оплота Баллантов. Твоя задача – навлечь на себя огонь Вулкана. Передвигайся вдоль стены вокруг оплота, но за пределами радиуса действия арбалетов. Если тебя убьют дротиком, вся уловка потеряет смысл».

«Вы предпочитаете, чтобы меня убил Вулкан?» – поинтересовался Сэм Салазар.

«Нет. Я хотел бы, чтобы мой экипаж и мой шлем сохранились. Это бесценные реликвии. Избегай уничтожения всеми возможными способами. Скорее всего, тебе никого не удастся обмануть, но если это получится и ты навлечешь на себя огонь Вулкана, придется пожертвовать экипажем Фэйдов. А теперь – садись на мое место!»

Сэм забрался в экипаж и опустился на сиденье.

«Сиди прямо! – рявкнул лорд Фэйд. – Подними голову! Ты изображаешь лорда Фэйда! Не изображай испуганно пригнувшегося простолюдина!»

Сэм Салазар заставил себя выпрямиться на сиденье: «Для того, чтобы правдоподобно изображать лорда Фэйда, мне следовало бы маршировать с бойцами, а ехать в экипаже – кому-то другому».

Лорд Фэйд бросил на ученика чародея испепеляющий взгляд, но тут же мрачно усмехнулся: «Неважно. Выполняй указания!»

IV

Шестнадцать веков тому назад, когда в космосе бушевала война, группа капитанов звездолетов, базы которых уничтожил противник, нашла убежище на Пангборне. Для того, чтобы защититься от мстительных врагов, они построили огромные форты и вооружили крепости орудиями, демонтированными со звездолетов.

Фронт боевых действий отступил, о Пангборне забыли. Новоприбывшие выгнали туземцев в леса и возделывали плодородные речные долины. Каждая крепость – оплот Баллантов так же, как оплот Фэйдов, Заоблачный замок, Боготен и прочие – занимала возвышенность над такой долиной. Четыре приземистые башни из плотного черного материала поддерживали огромную зонтичную крышу и были соединены стенами, достигавшими двух третей высоты башен. В куполе на вершине крыши оплота Баллантов гнездился Вулкан – орудие, подобное Адскому Жерлу Фэйдов.

Перевалив через гребень холма, военный отряд Фэйдов обнаружил, что гигантские ворота крепости уже надежно закрыли, а на парапетах между башнями суетились арбалетчики. Согласно стратегии лорда Фэйда нападающие приближались широким фронтом. В центре ехал Сэм Салазар в роскошных доспехах лорда Фэйда. Он не особенно старался, однако, изображать из себя лорда. Вместо того, чтобы гордо выпрямиться на сиденье, он пригнулся и наклонился набок, отчего шлем тоже накренился. Лорд Фэйд наблюдал за ним с отвращением. Нежелание ученика чародея быть уничтоженным, однако, было вполне понятно; если бы ему не удалось убедить лорда Балланта в том, что экипажем управлял лорд Фэйд, возможно, наследный экипаж удалось бы сберечь. Не возникало сомнений в том, что Вулкан готовили к бою: в куполе можно было заметить канонира Баллантов, а дуло орудия опустилось под угрожающим углом.

Судя по всему, тактика рассредоточения, не позволявшая канониру найти какую-нибудь отдельную, особенно привлекательную цель, оказалась эффективной. Бойцы Фэйдов поспешно приблизились к стене оплота менее, чем на двести метров, избежав таким образом обстрела Вулканом – сначала рыцари, за ними пехотинцы и, наконец, переваливающиеся с боку на бок фургоны чародеев. Медленно плывущий экипаж они давно обогнали – конечно же, теперь уловка лорда потеряла всякое значение.

Ученику чародея не нравилось оставаться в одиночестве – надеясь ускорить движение экипажа, он повернул один из переключателей, потом другой. Из-под палубы донесся высокий скрежещущий звук; экипаж задрожал и начал подниматься. Сэм Салазар выглянул за борт и перекинул ногу через поручень, чтобы спрыгнуть на землю. Лорд Фэйд бежал за экипажем, крича и жестикулируя. Сэм поспешно втянул ногу обратно и повернул переключатели в исходное положение. Машина стала падать камнем вниз, но Сэм успел снова повернуть переключатели, что позволило смягчить приземление.

«Вон из экипажа!» – взревел лорд Фэйд. Он сорвал с шлем с головы Сэма и огрел парня такой оплеухой, что Сэм повалился на землю и перекатился с боку на бок: «Давай сюда доспехи и возвращайся к своим обязанностям!»

Сэм Салазар поспешил вернуться к фургонам чародеев, где помог возвести черный шатер Исака Командора. В шатре расстелили черный ковер с красными и желтыми узорами; внесли и установили шкаф Командора, его кресло и сундук, а также фимиам, тлевший в кадильнице. Непосредственно перед главными воротами оплота Хейн Хусс наблюдал за сборкой передвижной сцены двенадцать метров высотой и восемнадцать метров шириной; поверхность сцены закрыли брезентом, скрывая ее от взоров защитников оплота Баллантов.

Тем временем лорд Фэйд отправил посыльного с сообщением, призывавшим лорда Балланта сдаться. Лорд Баллант не спешил с ответом, надеясь по возможности отсрочить атаку. Если бы ему удалось продержаться полтора дня, подкрепления, прибывшие из оплота Гисборнов и из Заоблачного замка, могли заставить лорда Фэйда отступить.

Лорд Фэйд нетерпеливо подождал, пока чародеи не закончили приготовления, после чего отправил еще одного посыльного, сообщившего лорду Балланту, что у того осталось две минуты на то, чтобы сдаться.

Прошла минута, вторая. Развернувшись на каблуках, посыльные вернулись в лагерь.

Лорд Фэйд спросил у Хейна Хусса: «Ты готов?»

«Готов!» – пробурчал Хусс.

«Выгоняй их!»

Хусс поднял руку; брезент сорвали с огромного постамента – на нем стояла раскрашенная модель оплота Баллантов.

Хусс зашел к себе в шатер и закрыл входные завесы. Жаровни яростно пылали, озаряя лица Адама Макадама, восьми шаманов и шестерых самых способных заклинателей. Каждый работал за верстаком, поддерживавшим несколько дюжин кукол и небольшую тлеющую жаровню. Шаманы и заклинатели трудились над куклами, изображавшими бойцов Баллантов. Хусс и Адам Макадам занялись симулякрами рыцарей Баллантов. Напустить порчу на самого лорда Балланта не представлялось возможным, пока он не приказал напустить порчу на лорда Фэйда – таков был неукоснительный этикет взаимоотношений между лордами.

Хусс позвал: «Себастьян!»

Ждавший у входной завесы Себастьян, один из заклинателей Хусса, отозвался: «Готов!»

«Начинай представление».

Себастьян подбежал к сцене и поджег запал искрой огнива. Защитники оплота Баллантов увидели, как пламя охватило макет их крепости. Языки огня вырывались из окон, крыша обуглилась и обвалилась. В шатре чародеи, шаманы и заклинатели методично брали куклы одну за другой и сосредоточенно опускали их на жаровни, при этом связываясь с сознанием того, чей манекен они жгли. Защитники оплота стали тревожиться. Многим казалось, что их что-то жжет, причем это ощущение становилось все сильнее по мере того, как их сознание становилось все чувствительнее к идее пожара. Лорд Баллант не преминул заметить беспокойство своих людей. Он подал знак чародею Андерсону Граймзу: «Приступай к противозаклятию!»

По стене оплота на канатах спустили гигантский муляж – крупнее макета, приготовленного Хейном Хуссом – изображение кошмарной твари. Она стояла на четырех лапах, подбирала пары кукол людей обеими руками и откусывала им головы. Тем временем шаманы в мастерской Граймза брали манекены, изображавшие бойцов Фэйдов, вставляли их в пасти моделей демонов, подобных висевшему под стеной оплота, и закрывали поворачивающиеся на шарнирах челюсти, проецируя чувства страха и отвращения. И бойцы оплота Фэйдов, уставившись на муляж чудовища, стали ощущать ужас и трепет.

В шатре Хусса дымились жаровни, на них тлели куклы. Глаза пучились, на лбах выступил пот. Время от времени один из чудотворцев издавал резкий вздох – это означало, что ему удалось проникнуть в сознание врага. Бойцы, окруженные в крепости, начинали бормотать, похлопывая по якобы опаленной коже, испуганно оглядывались друг на друга, подмечая такие же симптомы у соратников. Наконец один из них закричал, срывая доспехи: «Я горю! Проклятые колдуны меня жгут!» Очевидно испытываемая им боль обострила симптомы других – по всему оплоту стали раздаваться сходные возгласы.

Старший сын лорда Балланта, будучи мишенью порчи, наведенной самим Хейном Хуссом, ударил по щиту обтянутым кольчугой кулаком: «Меня жгут! Всех нас жгут! Лучше драться, чем гореть!»

«Драться! Драться!» – вторили голоса бойцов, неспособных дольше выдерживать пытку.

Лорд Баллант обвел взглядом окружившие его искаженные лица – на некоторых уже появлялись волдыри и следы ожогов.

«Наша порча их ужасает – подождите еще немного!» – умолял он.

Его брат прохрипел: «Хейн Хусс поджаривает не твои кишки, а мои! Мы не можем победить порчей, мы должны победить оружием!»

Лорд Баллант отчаянно кричал: «Подождите, наша порча тоже действует! Они в ужасе убегут! Подождите!»

Его двоюродный брат сорвал с себя кирасу: «Это Хейн Хусс! Моя нога в огне, проклятый колдун смеется надо мной! „А теперь загорится твоя голова!“ – говорит он. Прикажи наступать – или я брошусь драться один!»

«Хорошо! – обреченно сказал лорд Баллант. – Пойдем в атаку. Но сначала в атаку бросится демон. Мы последуем за ним и подавим их ужасом».

Ворота крепости внезапно распахнулись. Из них выпрыгнуло существо, казавшееся ожившим муляжом чудовища, висевшего под стеной: его лапы двигались, оно размахивало руками, его глаза выкатились и вращались, оно издавало зловещий рев. Бойцы Фэйдов могли бы увидеть это чудище таким, каким оно было на самом деле – моделью, ехавшей на спинах трех лошадей. Но их умы уже подверглись чарам, они были заражены ужасом и отшатнулись, бессильно опустив руки. Из-за чудовища галопом выехали рыцари Балланта, за ними спешили пехотинцы. Атака набирала темп – защитники крепости врубились в центр Фэйдов. Лорд Фэйд хрипло выкрикивал приказы; ему удалось восстановить дисциплину. Рыцари Фэйдов слегка отступили, разделились на три отряда и окружили нападающих Баллантов, тогда как пехотинцы выпускали дротики в передние ряды защитников крепости.

Шумела, звенела битва. Лорд Баллант понял, что вылазка не смогла сокрушить ряды Фэйдов и, надеясь сохранить своих бойцов, приказал отступать. Построившись ощетинившейся копьями колонной, бойцы Баллантов начали двигаться назад к воротам крепости. Рыцари Фэйдов постоянно наскакивали на них, стремясь проникнуть во внутренний двор оплота. За ними защищенные кольчугой лошади везли тяжело нагруженный фургон, чтобы заклинить ворота в открытом положении.

Лорд Фэйд отдал приказ. Резервный отряд из десяти рыцарей набросился на противника сбоку; они врезались в самую гущу всадников Балланта, прорвались через ряды пехотинцев, прорубили себе дорогу в крепость и расправились с защитниками ворот.

Лорд Баллант кричал Андерсону Граймзу: «Они ворвались в оплот! Напусти своего проклятого демона! Если он может нам помочь, пусть поможет сейчас!»

«Одержимость бесом не наступает мгновенно, – бормотал чародей. – Мне нужно время».

«Времени не осталось! Через десять минут все мы погибнем!»

«Сделаю все, что могу. Эверид, Эверид! Скорее, на помощь!»

Граймз поспешил к себе в мастерскую, надел бесовскую маску и стал швырять на жаровню фимиам, горсть за горстью. У стены маячила громадная фигура: черная, с глазами-щелками, без носа. Длинные белые клыки торчали из ее верхней челюсти, она стояла на толстых полусогнутых ногах, ее руки тянулись вперед, словно желая кого-то схватить. Андерсон Граймз опорожнил стопку густой эссенции и стал медленно расхаживать взад и вперед. Прошло несколько секунд.

«Граймз! – кричал снаружи лорд Баллант. – Граймз!»

Голос произнес: «Заходи, не бойся».

Лорд Баллант вошел с наследным лучеметом в руке – и отшатнулся, невольно ахнув. «Граймз?» – прошептал он.

«Граймза нет, – отозвался голос. – Здесь только я. Заходи».

Лорд Баллант заставил себя сделать пару шагов вперед на негнущихся ногах. В помещении было почти темно – лишь жаровня тускло озаряла его мерцающими отблесками. Андерсон Граймз скорчился в углу, склонив голову под бесовской маской. Тени прыгали по стенам, принимая форму каких-то лиц, каких-то существ, пытавшихся облечься плотью. Между тем черная фигура вибрировала жизненной энергией.

«Приведи сюда бойцов, – произнес голос. – Приводи их по пять человек и приказывай им смотреть только в пол, пока не будет позволено поднять глаза».

Лорд Баллант вышел; в мастерской наступила полная тишина.

Прошло несколько секунд – пять хромающих, изможденных бойцов, опустив глаза, один за другим зашли в мастерскую чародея.

«Постепенно поднимите глаза, – сказал им голос. – Взгляните на оранжевое пламя. Дышите глубоко. Потом посмотрите на меня. Я – Эверид, демон ненависти. Смотрите на меня! Кто я?»

«Ты – Эверид, демон ненависти», – нестройно пробормотали бойцы.

«Я окружаю вас десятком обличий, подхожу ближе… Где я?»

«Ты близко».

«Теперь я – это вы. Мы заодно, мы – вместе».

Бойцы неожиданно встрепенулись. Они выпрямились, их лица напряглись, исказились.

«Выходите, – продолжал голос. – Спокойно выходите во двор. Через несколько минут мы устроим резню».

Пятеро бойцов вышли. Вместо них зашли пятеро других.

За стеной крепости рыцарям Балланта пришлось отступить почти до самых ворот. Внутри несколько рыцарей Фэйда еще удерживали натиск противника – прислонившись спинами к стене, они не подпускали бойцов Балланта к механизму, закрывавшему ворота.

В лагере Фэйдов Хусс позвал Командора: «Эверид на воле. Выпусти Кейрила».

«Присылай бойцов, – отозвался голос Командора, тихий и хриплый. – Присылай ко мне бойцов. Я – Кейрил».

На внутренний двор оплота Баллантов выступили двадцать воинов – медленно, осторожно. Их лица утратили всякую индивидуальность – напряженные, искаженные, они странным образом походили одно на другое.

«Одержимые!» – шептали, расступаясь, другие солдаты Балланта. Семеро рыцарей Фэйда, продолжавших драться во внутреннем дворе, тоже испугались и отшатнулись. Но двадцать воинов прошли через ворота, не обращая на них внимания. Бившиеся за стеной крепости рыцари Балланта тоже расступились. На насколько секунд битва почти затихла. Двадцать воинов бросились на врага, как тигры. Их мечи блестели подобно струям воды, описывая в воздухе сверкающие дуги. Они нагибались, уклонялись и прыгали, отрубая руки, ноги и головы Фэйдов. Каждый из двадцати покрылся ранами и ушибами, но, по-видимому, не замечал их и не испытывал боли.

Атака Фэйдов прервалась и захлебнулась. Доспехи не могли защитить рыцарей от бесовских мечей, рыцари отступили. Двадцать одержимых воинов выбежали на равнину длинными прыжками, накинулись на пехотинцев, рубили и кололи. Некоторое время пехотинцы Фэйдов пытались с ними справиться, но тоже отступили и разбежались.

Из-за шатра Командора появились тридцать воинов Фэйда, шагавших медленно и напряженно. Так же, как у двадцати одержимых воинов Балланта, их лица стали одинаковыми – но между бойцами, одержимыми Эверидом, и бойцами, одержимыми Кейрилом, была разница – такая же, как между образами самих Эверида и Кейрила.

Кейрил и Эверид бросились в бой, пользуясь людьми, как оружием, не знающим страха и жалости, неспособным отступать. Одержимые рубили, резали, кололи. Руки, ноги, рассеченные торсы валились на мох. Даже лишенные голов, тела еще дрались несколько секунд, прежде чем рухнуть. Только когда тело было изрублено в куски, превращено в фарш, его покидала бесовская сила. Через некоторое время от воинов, одержимых Эверидом, ничего не осталось; выжили только пятнадцать бойцов, одержимых Кейрилом. Хромая и спотыкаясь, эти израненные безумцы поспешили к крепости, где рыцари Фэйда все еще удерживали открытые ворота. Рыцари Балланта встретили одержимых отчаянным сопротивлением, зная, что настал решающий момент. Прыгая, устрашая противников оскаленными, покрытыми кровавыми шрамами лицами, одержимые продолжали рубить не знающими усталости руками и пробили себе путь через стену доспехов. Рыцари Фэйда с торжествующим ревом бросились вслед на ними. Бой продолжался во внутреннем дворе, но теперь ни у кого не осталось сомнений: оплот Баллантов был взят.

У себя в шатре Иска Командор глубоко вздохнул, содрогнулся и сбросил бесовскую маску. Во внутреннем дворе крепости двенадцать оставшихся в живых одержимых воинов упали, как подкошенные; подергиваясь и задыхаясь, они истекли кровью и умерли.

Лорд Баллант совершил последний галантный поступок в своей галантной жизни. Он решительно вышел из крепости с наследным лучеметом в руке. Взглянув поверх окровавленного поля битвы на лорда Фэйда, он прицелился в него и нажал курок. На какое-то мгновение из лучемета вырвался поток света. По коже лорда Фэйда пробежали мурашки, его волосы встали дыбом. Но лучемет затрещал, раскалился до вишнево-красного оттенка и расплавился. Лорд Баллант швырнул его на землю, выхватил из ножен меч и пошел вперед, чтобы вызвать лорда Фэйда на поединок.

Не желая вступать в лишний бой, лорд Фэйд подал знак солдатам. Лорд Баллант закончил жизнь под шквалом дротиков, что избавило его от неудобной процедуры церемониальной казни.

Сопротивление прекратилось. Защитники оплота Баллантов бросили оружие и мрачно выстроились перед лордом Фэйдом, опустившись на одно колено. В крепости женщины Баллантов предались безысходной скорби.

V

Лорд Фэйд не желал долго оставаться в оплоте Баллантов – его не радовали победы. Конечно же, пришлось принимать тысячи решений. Шестерых ближайших родственников Балланта зарезали без разговоров, а титул лорда Балланта объявили отныне несуществующим. Остальным представителям клана предложили выбор: принести клятву пожизненной верности победителю, выплатив при этом умеренную контрибуцию, или умереть. Только двое, с глазами, пылающими ненавистью, предпочли смерть и были тут же заколоты.

Честолюбивая цель лорда Фэйда была достигнута. Больше тысячи лет лорды оплотов боролись за власть; превосходство приобретал то один, то другой. Но никто из них раньше не распространял свое влияние на весь континент – то есть на всю планету, так как другие земли представляли собой выжженные солнцем скалы или вечные льды. Оплот Баллантов давно препятствовал стремлению лорда Фэйда к нераздельной власти; теперь Фэйд одержал победу – полную, абсолютную. Оставалось еще наказать лордов Заоблачного замка и оплота Гисборнов: оба они, увидев возможность сокрушить лорда Фэйда, встали на сторону Балланта. Но решение этих вопросов можно было поручить Хейну Хуссу.

Впервые в жизни лорд Фэйд ощутил некоторую неуверенность. Что делать теперь? У него не осталось настоящих противников. Туземцев следовало усмирить, но это не выглядело трудной задачей: их было много, но они оставались не более чем дикарями. Он понимал, что рано или поздно среди его родни и союзников возникнут недовольство и конфликты. Бездействие и скука порождают раздражительность; многие начнут размышлять о достоинствах и недостатках того или иного заговора. Даже самые верные ему люди будут с тоской вспоминать о боевых кампаниях, о возбуждении, о высвобождении подавленных инстинктов, о вседозволенности, которую несет с собой война. Каким-то образом он мог бы найти способ растрачивать энергию множества активных, готовых на все бойцов. В чем заключался такой способ? Вот что не давало покоя лорду. В строительстве дорог? В обработке новых земель на равнинах? В объявлении ежегодных рыцарских турниров? Лорд Фэйд хмурился: все эти перспективы казались неудовлетворительными, но его воображение было ограничено отсутствием традиций. Первопоселенцами Пангборна были солдаты; каждый из них руководствовался какими-то практическими правилами, но не более того. В легендах, передававшихся из поколения в поколение, рассказывали о великолепных звездолетах, летевших с чудесной скоростью точно по заданному курсу, о чудесном оружии, о битвах в безвоздушной пустоте – но в легендах ничего не говорилось об истории человечества или о достижениях цивилизации. Поэтому, достигнув успеха и власти, но будучи неспособен определить цель, достойную приложения усилий, лорд Фэйд стал еще более замкнутым, мрачноватым и язвительным, чем обычно.

Он угрюмо осмотрел добычу, захваченную в оплоте Баллантов. Она не слишком интересовала его. Наследный экипаж Баллантов больше не использовался – он превратился всего лишь в экспонат за стеклянной витриной. Лорд Фэйд познакомился также с мощным орудием оплота, Вулканом, но оно его не впечатлило. Так или иначе, оно стало бесполезным, его магическая сила – утрачена навеки. Лорду Фэйду уже сообщили, что лорд Баллант приказал-таки направить луч Вулкана на экипаж Фэйда, но орудие не полыхнуло знаменитым огнем. Презрительно усмехнувшись, лорд Фэйд не мог не заметить, что обслуживанием Вулкана давно пренебрегали. Металл был испещрен пятнами коррозии, наружные штуцеры деформированы бесцеремонной очисткой – несомненно, такие упущения и привели к истощению магической мощи Вулкана. Не так это делалось в оплоте Фэйдов! Канонир Джамбарт заботился об Адском Жерле с одержимостью фанатика. В других оплотах тоже хранились древние устройства, любопытные, но бесполезные – такими редкостями полнились шкафы и ящики Фэйдов. («Странные люди жили в древности! – думал лорд Фэйд. – Образованные и проницательные, но в то же время примитивные и непрактичные. Теперь условия изменились. По сравнению с «темными веками», наступившими тысячу шестьсот лет тому назад, достигнут впечатляющий прогресс. Например, чтобы связываться друг с другом, древние пользовались сложно устроенными фетишами из металла и стекла. Сегодня Хейн Хусс мог проецировать мысли на полтораста километров, видеть глазами других, слышать ушами других, передавать другим слова лорда Фэйда.) Древние сооружали десятки всевозможных устройств, но их магия иссякла – ни одно из этих устройств, по всей видимости, не работало. Лучемет лорда Балланта расплавился, как только успел лишь слегка обжечь лорда Фэйда. К чему привело бы столкновение войска, вооруженного такими древностями, с отрядом одержимых бесом воинов? К кровавой бойне, к полному уничтожению беспомощных!

В сокровищнице Баллантов лорд Фэйд нашел дюжину древних книг и несколько катушек с микрофильмами. Книги не могли пригодиться – страница за страницей их заполняли не поддающиеся пониманию термины; микрофильмы оказались столь же невразумительными. И снова лорд Фэйд скептически подивился обычаям древних. Они много знали, разумеется – но, если взглянуть в лицо действительности и не предаваться иллюзиям, предки мало чем отличались от туземцев: у них не было способностей к телепатии, к ясновидению, к обладанию бесами. А в том, что касается древней магии – вполне может быть, что легенды преувеличивали ее возможности. Взять, например, этот Вулкан. Смехотворно! Лорд Фэйд задумался об эффективности своего Адского Жерла. Нет, конечно – Адское Жерло было гораздо надежнее; Джамбарт ежедневно чистил и полировал орудие, а также ежемесячно протирал уксусом все, что находилось под куполом. Если тщательное обслуживание гарантировало надежность, Адское Жерло всегда было готово к обороне оплота Фэйдов!

Но теперь необходимость в обороне отпала. Фэйды правили планетой. Размышляя о будущем, лорд Фэйд принял решение. На Пангборне больше не должно было быть никаких лордов, он отменит этот титул как таковой! Управление обитателями оплотов будет постепенно передано доверенным бейлифам, назначаемым ежегодно. Бывшим лордам предстояло переселиться в удобные, но беззащитные усадьбы, а содержание частных боевых отрядов следовало запретить. Естественно, владельцы усадеб смогут пользоваться услугами чародеев, но сами чародеи будут отчитываться перед лордом Фэйдом – может быть, потребуется своего рода лицензирование таких услуг. Нужно было обсудить этот вопрос с Хейном Хуссом. Все это могло подождать, однако. В данный момент лорд хотел как можно быстрее закончить дела в крепости Баллантов и вернуться в оплот Фэйдов.

Оставалось не так уж много дел. Лорд Фэйд произвел осмотр родственников клана Баллантов и отправил их по домам, как только Хейн Хусс приготовил манекены, пропитанные физиологическими жидкостями прототипов. Если они попробовали бы не выплатить назначенную контрибуцию, первое же ощущение ожога или колики в желудке заставили бы их живо отказаться от такого намерения. Оплот Баллантов как таковой лорд Фэйд хотел бы сжечь, но предки использовали несгораемый строительный материал. Для того, однако, чтобы пресечь любые дальнейшие попытки претендовать на наследие Баллантов, лорд Фэйд приказал вынести все наследственное имущество и все реликвии на внутренний двор, а затем, вызывая своих людей по одному в порядке старшинства, приказал им выбрать что-нибудь для себя. Таким образом было распределено состояние Баллантов. Выбор имущества предоставили даже чародеям, но они презирали древние безделушки, рассматривая их как изделия варваров, руководствовавшихся бессмысленными суевериями. Заклинатели меньшего ранга и ученики порылись в куче оставшихся реликвий, иногда находя какое-нибудь не замеченное другими украшение или инструмент непонятного назначения.

Исак Командор был раздражен тем обстоятельством, что Сэм Салазар покидал внутренний двор, согнувшись под тяжестью древних книг. «Зачем они тебе понадобились? – рявкнул Командор. – Зачем ты обременяешь себя этим барахлом?»

Сэм опустил голову: «Никакой определенной цели у меня нет. Несомненно, в этих книгах заложена мудрость древних – по меньшей мере их обширные познания. Может быть, символы их познаний помогут мне углубить мое собственное понимание вещей».

Командор с отвращением всплеснул руками и повернулся к стоявшему поблизости Хейну Хуссу: «Сначала он вообразил себя деревом и стоял, зарывшись ногами в грязь. Теперь вздумал овладеть чарами, изучая древние символы!»

Хусс пожал плечами: «Древние были такими же людьми, как мы – и, несмотря на притупленность их восприятия, достаточно проницательными, чтобы изготовлять сложные артефакты. Чтобы их изготовить, нужно было что-то понимать».

«Обезьянья смекалка не служит заменой надежному чародейству! – возразил Исак Командор. – Трудно переоценить справедливость этого наблюдения, я неоднократно вбивал его в голову Сэму Салазару. И что же? Посмотри на него!»

Хусс неуверенно хмыкнул: «Не знаю, чтó он надеется извлечь из этих книг».

Сэм Салазар попытался объяснить, с трудом подыскивая слова, выражавшие не вполне определившуюся мысль: «Надеюсь, что мне, может быть, удастся расшифровать письмена – хотя бы только для того, чтобы понять, о чем думали древние. Может быть, это позволит научиться одному или двум их магическим трюкам».

Командор возвел глаза к небу: «Какой враг напустил на меня сглаз, когда я согласился взять тебя в обучение? За один час я могу обворожить чарами двадцать человек – больше, чем когда-либо умел кто-либо из древних!»

«Тем не менее, – возразил Сэм Салазар, – невозможно не заметить, что лорд Фэйд все еще ездит в древнем экипаже, а лорд Баллант надеялся истребить нас Вулканом».

«Невозможно не заметить, – угрожающе ласковым тоном произнес Командор, – что мой демон Кейрил нанес поражение Вулкану лорда Балланта, и что я могу обогнать экипаж лорда Фэйда на своем фургоне».

Сэм решил, что продолжать спор было опасно: «Верно, чародей Командор, вы совершенно правы. Я сознаю свою ошибку».

«Тогда выбрось это барахло и займись чем-нибудь полезным. Утром мы выступим обратно к оплоту Фэйдов».

«Как вам угодно, чародей Командор!» – Сэм Салазар сбросил с плеч связку книг.

VI

Клан Баллантов рассеялся, оплот Баллантов разграбили дочиста. Лорд Фэйд и его бойцы мрачно пировали в большом зале крепости; им молча подносили блюда и бокалы местные служители.

Величественными масштабами оплот Баллантов не уступал оплоту Фэйдов. Стены большого зала – тридцатиметровой длины, пятнадцать метров в ширину и пятнадцать в высоту – были обшиты панелями бледного туземного твердого дерева, отполированного и навощенного до насыщенного медового оттенка. Потолок поддерживали огромные черные перекладины; с них свисали люстры – сложные конструкции из зеленого, лилового и синего стекла, перевязанного старинными, но все еще яркими «светлячками». На стене в дальнем конце зала висели портреты всех лордов оплота Баллантов – сто пять серьезных лиц в различных костюмах. Ниже генеалогическое древо изображало все подробности происхождения Баллантов и их связи с другими благородными кланами. Теперь в зале ощущалась пустота отчаяния – сто пять мертвых лиц выглядели бессмысленными и бессильными.

Лорд Фэйд ужинал безрадостно, искоса бросая недовольные взгляды на слишком откровенно веселящихся родственников. Он думал, что лорд Баллант повел себя не хуже, чем он сам вел бы себя в сходных обстоятельствах; откровенное торжество по поводу победы казалось ему вульгарным – почти проявлением неуважения к нему самому, лорду Фэйду. Соратники скоро угадали настроение лорда, и пиршество продолжалось в более сдержанном духе.

Чародеи ужинали отдельно, в боковом помещении. Андерсон Граймз, бывший главный чародей Баллантов, сидел рядом с Хейном Хуссом, стараясь изображать присутствие духа несмотря на поражение. В конце концов, все присутствующие доблестно боролись с достойными противниками, и ни у кого из них не было причин беспокоиться об ослаблении своей «маны». Пятеро чародеев обсуждали битву, а их шаманы и заклинатели почтительно прислушивались к разговору. Самое пристальное внимание собеседников привлекало поведение одержимых бесами воинов. Андерсон Граймз с готовностью признавал, что его концепция Эверида внушала безусловно грубую, слепую ярость, ужасавшую неистощимой энергией. Другие чародеи соглашались с тем, что ему несомненно удалось придать бойцам упомянутые качества; тем не менее, Хейн Хусс указал на тот факт, что Кейрил Исака Командора, жестокостью и энергией не уступавший Эвериду, в какой-то степени отличался также коварной злобой, что делало одержимого воина более эффективным оружием.

Андерсон Граймз допустил, что такое наблюдение могло соответствовать действительности, и что он уже рассматривал возможность подобного усовершенствования характеристик Эверида.

«На мой взгляд, – рассуждал Хусс, – самый эффективный демон должен быть достаточно проворным, чтобы избегать ударов, нанесенных по наущению звериных инстинктов, таких, какие внушаются Эверидом и Кейрилом. В качестве примера хотел бы привести своего Данта. Одержимый Дантом воин может легко уничтожить отряд Кейрила или Эверида именно благодаря проворству. В конфликте такого рода бойцы Кейрила и Эверида через некоторое время теряют способность ужасать, и тем самым их производительность снижается наполовину».

Исак Командор пронзил Хусса пламенным взором красновато-карих глаз: «Ты высказываешь допущения так, как если бы они были непреложной истиной. Я вложил в Кейрила хитрость, достаточную для противодействия любому, даже исключительному проворству. Совершенно убежден в том, что Кейрил – самый устрашающий из демонов».

«Вполне может быть», – задумчиво проворчал Хейн Хусс. Он подал знак стюарду и дал ему указания. Стюард слегка уменьшил яркость освещения. «Узрите! Перед вами Дант! – объявил Хусс. – Он присоединится к нашему пиршеству». В темном углу помещения вырос полосатый, как тигр, Дант – существо из упругого металла с четырьмя устрашающими руками и плоской черной головой, состоявшей, казалось, из одной зияющей пасти.

«Узрите! – произнес хрипловатый голос Исака Командора. – Перед вами Кейрил!» Вооруженный саблей Кейрил отличался несколько более человекообразными формами. Дант заметил Кейрила. Разинув пасть еще шире, он бросился в нападение.

Началась кошмарная битва; два демона, издающих беззвучные вопли и брызжущих слюной, катались по полу, извивались, кусались, рвали друг друга. Внезапно Дант отскочил в сторону и стал кружить около Кейрила с ошеломительной скоростью – все быстрее и быстрее; он превратился в смутно мелькающие, беспорядочные радужные сполохи, казалось, испускавшие высокие воющие звуки. Звуки становились все выше и выше. Кейрил безжалостно рубил воздух саблей, но, судя по всему, постепенно ослабевал и бледнел. Пелена света, в которую превратился Дант, наоборот, становилась ослепительно яркой и взорвалась психическим воплем, отразившимся в умах всех наблюдателей. Кейрил исчез; Исак Командор стонал, опустив голову на стол.

Хейн Хусс глубоко вздохнул, вытер вспотевший лоб и посмотрел вокруг с самодовольной улыбкой. Все присутствующие сидели неподвижно, уставившись в пространство, как каменные статуи – за исключением ученика Сэма Салазара, встретившего взгляд Хусса веселой улыбкой.

«Сэм! – прорычал Хусс, все еще тяжело дыша после схватки. – Надо полагать, ты считаешь себя способным превзойти любые иллюзии – сидишь и презрительно насмехаешься над отчаянными усилиями старого Хейна Хусса?»

«Нет-нет! – воскликнул Сэм Салазар. – Я не хотел проявить неуважение! Но я хочу научиться, и поэтому наблюдал главным образом за вами, а не за демонами. Чему меня могут научить демоны? Ничему!»

«А! – Хейн Хусс был заметно умиротворен. – И чему же ты научился?»

«Опять же ничему, – признался Сэм. – По меньшей мере, однако, я не сижу, обмякнув, как дохлая рыба».

Прозвучал тихий, срывающийся от гнева голос Командора: «По-твоему, я похож на дохлую рыбу?»

«Конечно же я не имел в виду вас, чародей Командор», – уточнил Сэм.

«Будь так добр, сходи к моему шкафу, ученик Салазар, и принеси свой манекен. Стюард притащит кадку с водой, и мы займемся полезным упражнением. Учитывая твое близкое знакомство с рыбами, надеюсь, ты сумеешь дышать под водой. Если нет, ты можешь задохнуться».

«Я предпочел бы не рисковать, чародей Командор, – возразил Сэм Салазар. – По сути дела, с вашего разрешения, я сию минуту отказываюсь от ученичества».

Командор подал знак одному из шаманов: «Принеси манекен Салазара. Так как он больше не входит в число моих учеников, более чем вероятно, что он задохнется под водой».

«Послушайте, Командор, не мучайте парня! – ворчливо пожурил коллегу Хейн Хусс. – Он ни в чем не виноват, просто немного помешался. Пусть сегодняшний ужин будет мирным и спокойным».

«Разумеется, Хейн Хусс, – уступил Командор. – Почему нет? Я успею наказать этого выскочку в любое другое время».

«Чародей Хусс! – воскликнул Сэм Салазар. – Так как я теперь освобожден от обязанностей ученика чародея Командора, может быть, вы возьмете меня на службу?»

Хейн Хусс фыркнул с бесконечным отвращением: «Я не несу за тебя никакой ответственности».

«Будущих много, Хейн Хусс, – напомнил Сэм. – Вы сами любите так говорить».

Хейн Хусс взглянул на Сэма прозрачными, как вода, глазами: «Да, будущих много. И я думаю, что сегодня вечером возможности чародейства были продемонстрированы во всей их полноте… Думаю, что больше никогда такая „мана“ и такие навыки не сосредоточатся за одним столом. Мы все умрем один за другим, и некому будет занять наше место… Ладно, Сэм Салазар. Я беру тебя в ученики. Исак Командор, ты слышишь? Этот юнец теперь в моей свите».

«Мне причитается возмещение», – прорычал Командор.

«Ты хотел заполучить манекен Тарона Фэйда – других таких нет. Он твой».

«Ага! – воскликнул Исак Командор, вскакивая на ноги. – Хейн Хусс, отдаю тебе честь! Ты поистине щедр! Благодарю тебя и принимаю твой дар!»

Хейн Хусс подозвал Сэма: «Перенеси свои пожитки в мой фургон. И сегодня больше не показывайся мне на глаза».

Сэм Салазар с достоинством поклонился и покинул пиршественный зал.

Тем временем праздничный ужин продолжался, но в довольно-таки угнетенной атмосфере. Через некоторое время к чародеям явился посыльный лорда Фэйда, чтобы предупредить о необходимости приготовиться к выступлению в обратный путь к оплоту Фэйдов с первыми лучами рассвета.

VII

Торжествующие отряды Фэйдов собрались на лугу перед оплотом Баллантов. В качестве прощального жеста лорд Фэйд приказал сорвать с петель огромные ворота крепости, чтобы теперь он мог всегда беспрепятственно войти в нее. Но даже по прошествии тысячи шестисот лет петли не поддались усилиям всех лошадей, каких удалось собрать с этой целью, и ворота остались в прежнем положении.

Лорд Фэйд смирился с этим фактом без особого раздражения и пожелал всего наилучшего своему кузену Ренфрою, которого назначил бейлифом. Забравшись в экипаж, он уселся и повернул переключатель. Машина застонала и поплыла вперед. За ней потянулись рыцари и пехотинцы, за пехотинцами – вещевой обоз, груженый награбленным добром, а в самом конце – фургоны чародеев.

Три часа колонна маршировала по мшистой равнине. Оплот Баллантов скрылся позади; впереди появились Северный и Южный Дикие леса, затемнявшие просторы западного горизонта. Там, где раньше существовал просвет, новые насаждения туземцев выглядели как смутная полоска, не столь высокая и не столь темная, как старые чащи.

Не доезжая три километра до лесов, лорд Фэйд приказал остановиться и подал знак рыцарям. Хейн Хусс вылез из фургона и прошел вперед.

«Если встретится сопротивление, – говорил рыцарям лорд Фэйд, – не позволяйте туземцам заманить себя в лес. Оставайтесь в колонне и остерегайтесь ловушек».

Хейн Хусс спросил: «Желаете ли вы, чтобы я снова вступил в переговоры с туземцами?»

«Нет, – ответил лорд Фэйд. – Я должен просить разрешения у дикарей, чтобы проехать по своей земле? Смехотворно! Мы вернемся так же, как пришли. Если туземцы нам помешают, тем хуже для них».

«Вы поступаете опрометчиво», – искренне и просто сказал Хусс.

Лорд Фэйд взглянул на чародея сверху вниз; его черные брови взметнулись: «Что они смогут нам сделать, если мы не попадемся в ловушки? Будут дуть на нас пеной?»

«Советовать или предупреждать – не мое дело, – пожал плечами Хейн Хусс. – Тем не менее, вынужден указать на тот факт, что они вели себя с уверенностью, не свидетельствующей о уязвимости. Кроме того, они взяли с собой трубки, очевидно сделанные из полых стеблей древесной травы, то есть нас может ожидать обстрел».

Лорд Фэйд кивнул: «Несомненно. Тем не менее рыцари защищены доспехами, а солдаты – круглыми щитами. Мне, лорду Фэйду из оплота Фэйдов, не пристало выбирать путь согласно капризам туземцев. Им следует недвусмысленно продемонстрировать эту истину, даже если после такой демонстрации на мху останется дюжина трупов аборигенов».

«Так как я – не воин, – заметил Хейн Хусс, – я буду наблюдать за происходящим из-за обоза и проеду только тогда, когда путь будет свободен».

«Как тебе угодно! – лорд Фэйд опустил забрало. – Вперед!»

Колонна двинулась к лесу по своим следам, отчетливо заметным на покрове мха. Лорд Фэйд возглавлял процессию; по бокам экипажа его сопровождали брат Гетвин Фэйд и кузен Мов Дермонт-Фэйд.

Они проехали полкилометра, потом еще столько же. Теперь лес темнел всего лишь в полутора километрах. Наверху огромное солнце поднималось к зениту, яркое и жаркое; в воздухе чувствовался маслянистый запах луговой колючки и смолистого кустарника. Колонна замедлилась, но продолжала марш – позвякивали доспехи, копыта мягко топтали мох, скрипели колеса фургонов.

Лорд Фэйд поднимался по склону в экипаже, выискивая признаки вражеских приготовлений. Метрах в семистах от насаждений стали заметны фигуры ожидавших на краю леса туземцев. Лорд Фэйд игнорировал их, упорно продолжая путь вдоль оставленной раньше колеи.

До насаждений осталось меньше полукилометра. Лорд Фэйд повернулся, чтобы приказать пехотинцам выстроиться по одному – как раз в этот момент во мху внезапно раскрылась яма, и в ней исчез его брат, Гетвин Фэйд. Послышались какой-то стрекот, затем – звук приглушенного удара, ржание пронзенного коня и дикие вопли Гетвина; вздыбившийся, брыкающийся конь сбросил его на острые колья. Мов Дермонт-Фэйд, ехавший рядом с Гетвином, не сумел сдержать свою собственную лошадь, отскочившую от ямы, и наткнулся на другую ловушку. Из-под мха вырвался древесный ствол, ощетинившийся тридцатисантиметровыми шипами. Ствол резко изогнулся, как хвост скорпиона; шипы проткнули доспехи Мова Дермонт-Фэйда, пронзили его грудь и смели его с седла – извиваясь и крича, Мов повис на шипах. Тем временем другой шиповатый ствол ударил по экипажу лорда Фэйда и разбился о корпус. Стонущая машина покачнулась и повернулась в воздухе. Для того, чтобы не упасть, лорду Фэйду пришлось схватиться за раму ветрового стекла.

Колонна остановилась; несколько человек подбежали к яме, но Гетвин Фэйд лежал на глубине шести метров, придавленный погибшим конем. Другие сняли Мова Дермонт-Фэйда с шипов качающегося ствола, но он тоже был мертв.

По коже лорда Фэйда пробежали мурашки ярости и ненависти. Он взглянул в сторону леса. Там неподвижно стояли туземцы. Лорд подал знак Бернарду, сержанту пехотинцев: «Два человека будут прощупывать мох копьями. Всем остальным приготовить арбалеты. По моему сигналу – пристрелите этих дьяволов!»

Два человека вышли вперед и, шагая перед экипажем лорда Фэйда, прощупывали мох. Лорд Фэйд снова уселся: «Вперед!»

Колонна медленно двигалась к лесу. Все напряглись, готовые к любым неожиданностям. Копья двух идущих впереди пехотинцев вскоре провалились сквозь мох, тем самым обнаружив крапивный силок – яму, наполненную усиками спелой крапивы, усеянными пузырьками кислоты. Разведчики осторожно прощупали путь вокруг ямы, и колонна обогнула ее – каждый шел по следам идущего впереди. Лорда Фэйда теперь сопровождали два племянника, Сколфорд и Эдвин. «Имейте в виду! – резким, хриплым голосом произнес лорд Фэйд. – Ловушки расставили с тех пор, как мы тут прошли. Злобные, подлые твари!»

«Почему же они позволили нам пройти раньше?»

Лорд Фэйд невесело усмехнулся: «Они хотели, чтобы мы погибли под оплотом Баллантов. Мы их разочаровали».

«У них какие-то трубки», – заметил Сколфорд.

«Своего рода духовые ружья», – предположил Эдвин.

Сколфорд не согласился: «Не могут же они дуть подмышечными мешками?»

«Будьте уверены, мы скоро узнáем, чтó они собираются сделать», – сказал лорд Фэйд. Приподнявшись над сиденьем, он повернулся назад и приказал: «Приготовьтесь стрелять!»

Солдаты подняли арбалеты. Колонна продолжала медленно продвигаться вперед, теперь уже в сотне метров от насаждений. Белые фигуры туземцев тревожно суетились на краю леса. Некоторые из них подняли трубки, словно прицеливаясь вдоль полых стеблей. Их огромные ладони сжали трубки скручивающим жестом.

Одна из трубок была направлена на лорда Фэйда. Он увидел, как из трубки выскочил и полетел, набирая скорость, небольшой черный предмет. Послышалось жужжание, становившееся громче и превратившееся в щелкающий прерывистый стрекот. Лорд пригнулся за ветровым стеклом; снаряд нырнул, явно преследуя цель, и ударился в стекло, как брошенный камень. На палубу экипажа упало оглушенное тяжелое черное насекомое, напоминающее осу; из его сломанного хоботка сочилась охряная жидкость, хитиновые крылья слабо трепыхались, гантелеобразные глаза сосредоточились на лорде. Лорд Фэйд раздавил насекомое кулаком, обтянутым кольчугой.

У него за спиной другие осы шлепались в рыцарей и пехотинцев. Одна пролетела через щель забрала Корекса Фэйда-Баттаро и поразила его в глаз, но доспехи защитили других рыцарей. У пехотинцев, однако, не было такой надежной защиты, и осы наполовину погружались в их плоть. Солдаты кричали от боли, выцарапывали ос, зажимали раны. Корекс Фэйд-Баттаро упал с лошади, стал биться в судорогах, потом вскочил и побежал, размахивая руками, стал дико кувыркаться то вперед, то назад, извиваясь и дергаясь с пеной у рта.

Стоявшие в лесу туземцы снова подняли трубки. Лорд Фэйд взревел: «Расстреляйте этих чертей! Арбалетчики – огонь!»

Прозвенели тетивы арбалетов, дротики устремились к молчаливым белым фигурам. Некоторые пронзенные дротиками туземцы пошатнулись и принялись бесцельно бродить вокруг. Другие, однако, вырывали дротики или игнорировали их. Они вынули капсулы из небольших мешков и вложили их в концы своих трубок.

«Осторожно! – закричал лорд Фэйд. – Отражайте ос щитами! Убивайте ядовитых тварей на лету!»

Снова послышался треск жестких крыльев; некоторые солдаты нашли в себе мужество, достаточное для выполнения приказа, и сбивали ос щитами на землю. Другие насекомые, однако, нашли свои цели, а за вторым залпом последовал еще один. Колонна превратилась в беспорядочную толпу корчащихся, согнувшихся от боли пополам людей.

«Пехота, отступайте! – яростно приказал лорд Фэйд. – Пехота, назад! Рыцари, ко мне!»

Солдаты побежали обратно по своим следам и стали прятаться за фургонами обоза. Тридцать пехотинцев лежали на мху и умирали – или уже умерли.

Лорд Фэйд воззвал к рыцарям голосом, звенящим, как труба: «Спешивайтесь, медленно следуйте за мной! Закройте забрала, берегите глаза! Шаг за шагом, под прикрытием экипажа! Эдвин, садись в экипаж рядом со мной, прощупывай дорогу копьем. В лесу ловушек не будет. В атаку!»

Рыцари выстроились по одному за экипажем. Лорд Фэйд осторожно двинулся вперед, его племянник Эдвин прощупывал мох перед машиной. Туземцы выпустили еще дюжину насекомых, тщетно ударившихся в броню. Наступило молчание – никто ничего не говорил, никто не стрелял… Туземцы спокойно наблюдали за тем, как рыцари приближались шаг за шагом.

Копье Эдвина обнаружило ловушку – рыцари повернули в сторону. Еще одна ловушка – и рыцарям пришлось повернуть от насаждений к лесу. Шаг за шагом, метр за метром – еще ловушка, снова в обход – и теперь отряд рыцарей был всего лишь метрах в тридцати от леса. Ловушка слева, ловушка справа: безопасный путь вел прямо к огромному дереву с массивными ветвями. До него оставалось двадцать, пятнадцать метров.

Лорд Фэйд вынул меч из ножен: «Приготовьтесь рубить, пока не устанут руки!»

Из леса послышался треск. Ветви огромного дерева задрожали, покачнулись. На мгновение рыцари замерли, не веря своим глазам. Дерево падало прямо на них. Рыцари стали в ужасе разбегаться кто куда – направо, налево, назад. Западни проваливались – рыцари падали в ямы, на острые колья. Дерево рухнуло: ветви раскалывали тела в доспехах, как орехи. Хрипло кричали придавленные, из ям доносились вопли пронзенных, тяжелые ветви с хрустом ломались под собственным весом. Лорда Фэйда смело ударом на палубу экипажа, а днище стонущего экипажа вжалось в мох. В первую очередь лорд инстинктивно протянул руку к переключателю и остановил двигатель, после чего вскарабкался на ноги и стал выбираться из завала ветвей. На него взглянуло бледное нечеловеческое лицо; лорд размахнулся, проломил кулаком фасетчатое скопление глаз туземца и принялся с ревом разбрасывать ворох ветвей. Другие рыцари тоже освобождались из-под древесной массы, хотя не меньше трети из них были раздавлены или проткнуты сучьями.

Туземцы уже спешили к ним, вооруженные шипами, длинными, как мечи. Но теперь лорд Фэйд мог встретиться с ними в привычной рукопашной схватке. Шипя от мстительной радости, он бросился в самую гущу аборигенов, как одержимый бесом, вращая меч обеими руками. Выжившие рыцари присоединились к нему, и скоро земля была усеяна кусками туземных тел. Аборигены стали постепенно отступать, не выказывая никакого волнения. Лорд Фэйд неохотно отозвал рыцарей: «Мы должны помочь тем, кого придавило – всем, кто еще жив».

По возможности прорубившись через путаницу ветвей, они вытащили искалеченных рыцарей. В некоторых случаях мох смягчил удар упавшего дерева. Шестеро рыцарей погибли, четверо получили безнадежные травмы. Им лорд Фэйд собственноручно нанес последний «удар милосердия». Еще десять минут пришлось рубить и оттаскивать ветви, чтобы освободить экипаж лорда Фэйда. Тем временем туземцы без всякого любопытства наблюдали за происходящим из леса. Рыцари хотели снова на них напасть, но лорд Фэйд приказал отступить. Они беспрепятственно вернулись туда, откуда пришли, к вещевому обозу.

Лорд Фэйд приказал всем собраться. От первоначального войска осталось меньше двух третей бойцов. Лорд Фэйд скорбно качал головой. Ему стыдно было в этом признаться, но его заманили в западню как последнего простака! Развернувшись на каблуках, он прошествовал к арьергарду колонны, к фургонам чародеев. Чародеи сидели вокруг небольшого костра и пили чай.

«Кто из вас может напустить порчу на белых лесных паразитов? Я хочу, чтобы все они передохли – от болезней, судорог, слепоты, от самых болезненных недомоганий, какие вы можете изобрести!»

Пожелание лорда было встречено общим молчанием. Чародеи продолжали прихлебывать чай.

«Так что же? – настаивал лорд Фэйд. – Вы не можете ответить? Разве я не ясно выразился?»

Хейн Хусс прокашлялся, сплюнул в пламя костра: «Ваши пожелания понятны. К сожалению, мы не можем напустить порчу на туземцев».

«Почему?»

«По техническим причинам».

Лорд Фэйд знал, что спорить бесполезно: «Значит, нам придется возвращаться в обход леса? Если вы не можете напустить на туземцев порчу, напустите на них демонов! Я сам пойду в лес и прорублю им дорогу!»

«Мне не пристало предлагать вам тактику», – проворчал Хейн Хусс.

«Говори же, говори! Я слушаю».

«Один из нас кое-что предложил, я только передаю его предложение. Ни я, ни другие чародеи не несут за него никакой ответственности, так как предлагаются самые грубые методы воздействия».

«В чем заключается предложение?» – спросил лорд Фэйд.

«Всего лишь вот в чем. Один из моих учеников, если вы помните, баловался с приборами управления вашего экипажа».

«Да – и я прослежу за тем, чтобы его надлежащим образом выпороли».

«Каким-то образом ему удалось поднять экипаж высоко в воздух. Предлагается следующее. Мы нагрузим в экипаж столько топлива, сколько найдется в обозе. Экипаж поднимется в воздух и проплывет над насаждениями. В подходящий момент человек, сидящий в экипаже, обольет деревья топливом и сбросит горящий факел. Лес загорится. По меньшей мере это причинит туземцам большое неудобство – можно надеяться, что многие из них погибнут».

Лорд Фэйд хлопнул в ладоши: «Превосходно! Быстро, за работу!» Он позвал дюжину солдат, отдал распоряжения. Принесли и загрузили в экипаж четыре бочонка кулинарного жира, три ведра смолы и шесть больших бутылей спирта. Двигатель скрежетал и протестовал; днище экипажа просело почти до самого мха.

Лорд Фэйд неодобрительно покачал головой: «Нехорошо так обращаться с древней реликвией – но результат стоит того. А теперь – где этот ученик? Он должен показать, какие переключатели и кнопки он нажимал».

«Рекомендую поручить управление экипажем Сэму Салазару», – сказал Хейн Хусс.

Лорд Фэйд покосился на круглую незлобивую физиономию Сэма Салазара: «Нужен ловкий человек, способный к обоснованному опытом суждению. Можно ли доверять этому увальню?»

«Думаю, что можно, – ответил Хейн Хусс. – Тем более, что эту тактику предложил именно Сэм».

«Хорошо. Залезай в экипаж, ученик! Проявляй уважение к моему экипажу! Ветер дует вперед – подожги ближний край леса, по возможности длинную полосу. Факел! Где факел?»

Принесли факел и закрепили его на борту экипажа.

«Еще одно соображение, – сказал Сэм Салазар. – Я хотел бы позаимствовать доспехи одного из достопочтенных щедрых рыцарей, чтобы защититься от ос. В противном случае…»

«Доспехи! – рявкнул лорд Фэйд. – Принесите ему доспехи!»

Наконец, полностью облачившись в броню и опустив забрало, Сэм забрался в экипаж. Он уселся и стал напряженно разглядывать переключатели и кнопки. На самом деле он плохо помнил, какими именно приборами пользовался раньше. Поразмыслив, он протянул руку, нажал кнопку, повернул круглую ручку. Двигатель взревел и завыл, экипаж дрогнул и лениво поднялся в воздух. Ветер стал подталкивать машину к лесу, где в тени деревьев ждали туземцы. Некоторые подняли трубки и открыли их затворы. Со стороны было видно, как осы прожужжали по воздуху, шлепаясь в доспехи Сэма.

Экипаж плыл над деревьями. Сэм Салазар начал поливать их жиром. Внизу туземцы тревожно зашевелились. Ветер отнес машину слишком далеко. Сэм наклонился к пульту управления и сумел направить экипаж обратно. Он опорожнил один бочонок, за ним другой; выбросив пустые бочонки, через некоторое время он опорожнил два оставшихся и ведра со смолой. Пропитав спиртом ветошь, он поджег ее и бросил за борт, после чего вылил вслед за ней спирт из бутыли.

Пылающая ветошь упала в листву. С треском вспыхнул огонь. Экипаж теперь парил на высоте ста пятидесяти метров. Салазар вылил за борт остающийся спирт, выбросил порожние бутыли, направил экипаж обратно к склону пологого холма и, нервно перебирая кнопки и переключатели, опустил нырнувшую несколько раз машину на мох.

Лорд Фэйд подскочил к Сэму и хлопнул его по плечу: «Молодец! Лес загорелся, как трут!»

Бойцы оплота Фэйдов слегка отступили, с радостью наблюдая за плюющимися в небо, облизывающими ветви языками пламени. Туземцы поспешно рассеялись, размахивая руками; на бегу их подмышечные мешки испускали – случайно или от испуга – небольшие бесполезные облачка пены странного лилового оттенка. Огонь жадно распространялся по лесу и перекинулся на новые осаждения, перепрыгивая от одной кроны к другой.

«Приготовьтесь к выступлению! – закричал лорд Фэйд. – Пройдем прямо под огнем, пока туземцы не вернулись».

В глубине леса туземцы забрались на деревья, испуская пульсирующие, брызжущие фонтаны пены и таким образом формируя изолирующую пелену. Огонь пожрал половину новых насаждений – остались только дымящиеся стебли.

«Вперед! Живо!»

Колонна бойцов бросилась вперед. Кашляя, с покрасневшими от дыма глазами они прошли под еще горящими деревьями и спустились на западную равнину.

Войско продолжало медленно следовать за парой солдат, прощупывавших мох копьями. Первыми ехали лорд Фэйд и рыцари, за ними шли пехотинцы, за пехотинцами переваливался вещевой обоз; процессию замыкали шесть фургонов чародеев.

Глухой удар, хруст, свист! Из-под мха вырвался утыканный шипами ствол; солдаты-разведчики бросились плашмя на землю – ствол проскочил мимо них и чуть не ударил лорда Фэйда по лицу. В то же время сзади послышался жалобный крик: «Они нас преследуют! Туземцы!»

Лорд Фэйд обернулся, чтобы оценить новую угрозу. Толпа туземцев, не меньше двухсот особей, брела по мху – неспешно, безразлично. Некоторые несли с собой трубки, выпускающие жалящих насекомых, другие – шипы-рапиры.

Лорд Фэйд посмотрел вперед. Еще через сто метров армия должна была оказаться в относительной безопасности; затем можно было перегруппироваться и маневрировать: «Вперед!»

Колонна двинулась дальше, вещевой обоз и фургоны чародеев почти догнали пехотинцев. Сзади и по бокам спокойно, словно прогуливаясь, следовали туземцы.

Наконец лорд Фэйд решил, что войско вышло туда, где больше не должно было быть дальнейших ловушек: «Вперед, скорее! Погоняйте упряжки фургонов, не отставайте!»

Бойцов не нужно было погонять: они пустились вприпрыжку вниз по мшистому склону, за ними катились, переваливались с боку на бок фургоны. Лорд Фэйд приказал выстроить фургоны плотной двойной вереницей и расставил пехотинцев между фургонами; лошадей отвели подальше в тыл и защитили от ос. Спешившись, рыцари ожидали неприятеля спереди.

Туземцы надвигались апатичной, бесформенной массой. Белые, ничего не выражающие фигуры пялились фасетчатыми глазами, сжимая трубки и шипы огромными ладонями; остатки лиловой пены все еще сочились из отверстий их подмышечных мешков.

Лорд Фэйд прошелся вдоль строя рыцарей: «Мечи наготове! Подпустите их как можно ближе. Затем быстро нападайте». Он повернулся к пехотинцам: «Арбалетчики! Выбирайте цели!» Дротики шквалом просвистели над головами рыцарей, вонзаясь в белые тела. Туземцы вырывали их из себя пальцами-долотами и отбрасывали, не проявляя никаких признаков раздражения. Один или двое пошатнулись и стали бродить кругами в явном замешательстве. Другие подняли трубки и открыли их затворы. Насекомые вылетели – жесткие крылья стрекотали, хоботки-жала вытянулись. Мелькая над лугом, как черные пятнышки, они ударялись в доспехи рыцарей и падали на мох – их давили ступнями. Солдаты снова натянули тетиву арбалетов; следующий залп вывел из строя еще нескольких туземцев.

Туземцы растянулись широким фронтом и окружили отряды Фэйдов с флангов. Лорд Фэйд переместил рыцарей так, чтобы они защищали фургоны с обеих сторон.

Туземцы приближались. Лорд Фэйд приказал нападать. Рыцари двинулись, как один, вперед, размахивая мечами. Туземцы сделали еще несколько шагов и остановились. Складки кожи у них на спинах разбухли и стали пульсировать; из отверстий подмышечных мешков брызнула струями белая пена, над ними и вокруг них образовалось облако пены. Рыцари нерешительно задержались и пробовали рубить и колоть эту пену, но мечи не встречали никакого сопротивления. Тем временем пена вздымалась все выше и катилась волной вперед, заставляя рыцарей отступать к фургонам. Бойцы вопросительно поглядывали на лорда Фэйда.

Высоко поднимая меч, лорд Фэйд закричал: «Прорубитесь насквозь! Вперед!» Вращая над головой двуручный меч, он бросился в пену. Меч наткнулся на что-то твердое; лорд рубил на ощупь и пробирался вперед. Затем что-то схватило его за ноги; лорда приподняли и швырнули на землю с такой силой, что у него потемнело в глазах. Лорд чувствовал, что его доспехи прощупывают остриями шипов, надеясь найти зазор. Зазор нашелся под кирасой – шип глубоко уколол его. Яростно ругаясь, лорд поднялся на четвереньки и вслепую пополз вперед. Огромные жесткие руки схватили его, тяжелые тела навалились на спину. Лорд задыхался, пена облепила его забрало. Пошатываясь, он поднялся на ноги и наполовину выбежал, наполовину вывалился на свежий воздух, протащив на себе двух туземцев. Лорд потерял меч, но сумел выхватить кинжал. Туземцы отпустили его и отступили в гущу пены. Лорд Фэйд выпрямился. Из пены доносились звуки схватки; иные рыцари выбирались наружу, другие звали на помощь. Лорд Фэйд подал знак рыцарям: «Обратно, внутрь! Чертовы твари убивают нашу родню! Внутрь, к средоточию их толпы!»

Глубоко вздохнув, лорд схватил покрепче кинжал и снова бросился в пену. Перед ним смутно виднелись какие-то силуэты; он молотил их кулаками, резал кинжалом, спотыкаясь о еще живые тела. Ступня его наткнулась на что-то мягкое, опустилась на металл. Нагнувшись, он схватил чью-то ногу, но она безвольно повисла – боец уже погиб. Туземцы снова навалились ему на спину, шип снова проколол его; лорд застонал, бросился вперед и опять вывалился на свежий воздух.

Примерно пятидесяти рыцарям удалось прорваться к фургонам. «За фургоны! Садитесь на лошадей!» – закричал лорд Фэйд. Позабыв об экипаже, он сам взобрался в седло. Пена продолжала вздыматься и подбиралась все ближе. Лорд Фэйд махнул рукой: «Все вперед, галопом! Фургоны – за нами! Прорвемся насквозь!»

Всадники заставили испуганных лошадей нырнуть вглубь пенного облака. В ослепляющем белом тумане они чувствовали, как под ними падают тела, но тут же снова оказались под открытым небом. За ними прогромыхали фургоны, а в промежутке, проделанном фургонами, пробежали пехотинцы. Всем удалось выбраться – кроме тех рыцарей, которые погибли раньше в облаке пены.

В двухстах метрах от огромного белого сгустка пены лорд Фэйд остановился, оглянулся и страстно потряс в воздухе кулаком: «Мои рыцари! Мой экипаж! Моя честь! Я сожгу ваши леса, я сброшу вас в море, на этой планете не будет мира, пока все вы не подохнете!» Развернувшись, он горестно обратился к остаткам своих отрядов: «Вернемся домой. Нам нанесли поражение. Отступим к оплоту Фэйдов».

VIII

Оплот Фэйдов, так же, как оплот Баллантов, строили из черного стекловидного материала – наполовину металла, наполовину камня – непроницаемого для излучения, тепла и давления. Зонтичная крыша, рассчитанная отражать вражеские лучевые разряды, покоилась на пяти приземистых внешних башнях, соединенных стенами, достигавшими в высоту кромки нависавшей над ними крыши.

Пиршество, устроенное по возвращении, было молчаливым и угрюмым. Солдаты и рыцари мало ели и много пили, но вместо того, чтобы веселиться, становились еще злее. Переполненный эмоциями, лорд Фэйд вскочил на ноги: «Все сидят и молчат, все кипят от ярости! Я чувствую себя так же! Мы отомстим! Мы спалим их леса дотла. Проклятые белые дикари задохнутся и сгорят. Но мы должны приготовиться. Нападать на них так, как мы делали раньше, было бы глупо. Сегодня я посоветуюсь с чародеями, и мы приступим к программе истребления туземцев».

Солдаты и рыцари тоже поднялись на ноги, мрачно подняли бокалы, выражая согласие с таким тостом, и осушили их. Лорд Фэйд поклонился и покинул трапезный зал.

Он удалился в личный трофейный кабинет. На стенах висели гербовые щиты, мемориальные доски, посмертные маски и связки мечей, напоминавшие цветы со множеством блестящих острых лепестков; на стеллаже лежали пистолеты, лучеметы, электрические стилеты; здесь же висел портрет первого Фэйда в древней униформе астронавта, а рядом – почти единственная в своем роде фотография огромного звездолета, на котором первый Фэйд приземлился на Пангборне.

Несколько секунд лорд Фэйд изучал лицо предка, после чего вызвал слугу: «Попроси явиться главного чародея».

Через некоторое время послышались тяжелые шаги – Хейн Хусс явился. Отвернувшись от портрета, лорд Фэйд уселся и пригласил Хусса сделать то же самое. «Как насчет владетелей оплотов? – спросил лорд. – Что они думают об уроне, который нам нанесли туземцы?»

«Они реагируют по-разному, – ответил Хейн Хусс. – В Боготене, Кандельвейде и Хавве чувствуются подавленность и гнев».

Лорд Фэйд кивнул: «Это понятно. Они – моя родня».

«В Гисборне, Греймаре, Заоблачном замке и Алдере ощущается удовлетворение, смешанное со скрытной расчетливостью».

«Этого следовало ожидать, – пробормотал лорд Фэйд. – Их следует присмирить. Несмотря на все клятвы и обязательства, они все еще подумывают о мятеже».

«В Звездной Гавани, Джулиан-Дурэе и Дубовом Чертоге удивляются возможностям туземцев, но в целом и в общем мало интересуются нашими заботами».

Лорд Фэйд угрюмо кивнул: «Само по себе это неплохо. Надо полагать, мятеж не ожидается – мы можем сосредоточиться на борьбе с туземцами. Скажу тебе, о чем я помышляю. Ты говорил, что туземцы насаждают деревья между Дикими лесами, Старым лесом, Печальной рощей и другими местами – скорее всего, чтобы таким образом окружить оплот Фэйдов». Лорд вопросительно взглянул на чародея, но тот не высказал никаких замечаний. Лорд Фэйд продолжал: «Возможно, мы недооценивали смекалку дикарей. По-видимому, они способны планировать заранее и осуществлять свои планы с почти человеческой настойчивостью. Или, точнее говоря, с более чем человеческой настойчивостью – так как по прошествии шестнадцати веков они все еще считают нас оккупантами и надеются нас истребить».

«Я прихожу к такому же выводу», – сказал Хейн Хусс.

«Мы должны принять меры, нанести упреждающий удар. И я считаю, что этим должны заняться чародеи. Мы ничего не выиграем, увертываясь от ос, падая в ямы-ловушки и пробираясь на ощупь в облаках пены. Это бесполезная трата человеческих жизней. Поэтому я хочу, чтобы ты собрал чародеев, шаманов и заклинателей. Хочу, чтобы вы изобрели самые зловредные чары…»

«Невозможно».

Лорд Фэйд высоко поднял черные брови: «Невозможно?»

Хейн Хусс, по всей видимости, чувствовал себя неловко: «Я понимаю ваше недоумение. Вы подозреваете, что я не сочувствую вашим целям, проявляю безответственность. Это не так. Если туземцы нанесут вам поражение, пострадают и чародеи».

«Вот именно, – сухо подтвердил лорд Фэйд. – Вы умрете с голоду».

«Тем не менее чародеи неспособны вам помочь», – Хейн Хусс с трудом поднялся на ноги и направился к выходной двери.

«Сядь! – приказал лорд Фэйд. – Необходимо обсудить этот вопрос».

Хейн Хусс обвел кабинет спокойным прозрачным взглядом. Лорд Фэйд встретился с ним глазами. Хусс глубоко вздохнул: «Вижу, что мне придется поступиться принципами моей профессии и нарушить традиции, которых я придерживался всю жизнь. Придется объяснять». Он тяжеловесно протопал к стене, потрогал лучеметы на стеллаже, изучил портрет предка Фэйдов: «Древние чудотворцы! Жаль, что мы не можем пользоваться их магией! Оцените массу этого звездолета! Он был не меньше оплота Фэйдов!» Обратив взор на стол, Хусс телепортировал канделябр, заставив его переместиться на пять-шесть сантиметров: «Затрачивая меньше усилий, чем я при перемещении небольшого предмета, они придавали огромную скорость этому звездолету, применяя идеи и силы, очевидно воображаемые и нерациональные с их собственной точки зрения. С тех пор мы продвинулись, конечно. Мы больше не пользуемся таинственными, загадочными конструкциями, стихийными, нечеловеческими силами. Мы рациональны и практичны – но не можем повторить достижения древних магов».

Лорд Фэйд мрачно следил за Хуссом. Главный чародей разразился булькающим басистым смехом: «Вы думаете, я пытаюсь отвлечь ваше внимание болтовней? Нет, это не так. Я подготавливаю вас к просвещению». Хусс вернулся к креслу и со стоном опустился в него: «Теперь мне придется долго говорить, к чему я не привык. Но вы должны понять, на что способны чародеи – и на что они не способны.

Прежде всего, в отличие от древних магов, мы – практичные люди. Разумеется, чародеи отличаются талантами один от другого. Лучшие чародеи сочетают в себе телепатические таланты, неукротимую волю и глубокое понимание человеческой природы. Мы знаем, как люди действуют, каковы их побуждения, чего они хотят, чего боятся. Чародеям известны символы, наилучшим образом отображающие эти человеческие характеристики. Главным образом, чародейство – тяжелая, скучная работа, опасная и нисколько не романтичная. В ней нет ничего таинственного – мы напускаем таинственность только для того, чтобы приводить в замешательство врагов, – Хейн Хусс поднял глаза и встретился все с тем же мрачным взглядом лорда Фэйда. – Ха! Я еще ничего не объяснил. Мне придется еще многое сказать, чтобы обосновать мою неспособность нанести ущерб туземцам. Имейте терпение».

«Говори!» – отозвался лорд Фэйд.

«Так слушайте же. Что происходит, когда я навожу порчу на человека? Прежде всего, я должен связаться с ним телепатически. Телепатическая связь может существовать на трех уровнях: сознательном, подсознательном и клеточном. Наибольшего эффекта чародей достигает, когда воздействует на всех трех уровнях. Я чувствую то, что чувствует жертва, я стараюсь узнать о жертве как можно больше, обновляя мое прежнее понимание этого человека – а такое понимание и есть основа нашего ремесла. Я беру манекен жертвы, отмеченный следами его жизнедеятельности. Манекен чрезвычайно полезен, но не обязателен. Кукла всего лишь помогает сосредоточить внимание, служит в качестве направляющего шаблона, позволяющего не терять связь с жертвой, а жертва привязана к изображающему ее манекену ее собственными телепатическими способностями.

Таким образом! Внимание! Человек и его манекен отождествляются в моем сознании и, на одном или нескольких уровнях, в сознании жертвы. Человек чувствует то, что происходит с его манекеном, так, как если бы это происходило с ним самим. С точки зрения чародея простое наведение порчи заключается именно в этом и только в этом. Разумеется, жертвами чародея могут становиться самые разные люди. Важнейший фактор при этом – восприимчивость. Некоторые люди восприимчивее других. Страх и убежденность способствуют восприимчивости. Чем чаще чародей добивается успеха, тем больше его боятся и, следовательно, тем успешнее он становится. Это спонтанно нарастающая обратная связь.

Одержимость бесами – сходный процесс. Опять же, существенное значение имеет восприимчивость; опять же, убежденность способствует восприимчивости. Убедить людей проще простого, причем эффект убеждения носит самый драматический характер, когда характеристики демона общеизвестны – как, например, в случае Кейрила чародея Командора. Поэтому чародеи могут обмениваться демонами и даже продавать их друг другу. По существу товар, который при этом обменивается или продается – общеизвестность демона и убежденность знающих о нем людей в могуществе демона».

«Значит, демоны на самом деле не существуют?» – не веря своим ушам, спросил лорд Фэйд.

Хейн Хусс расплылся в широченной ухмылке, обнажив огромные желтые зубы: «Телепатия функционирует в психической среде. Кто знает, чтó формируется, чтó создается в этой среде? Может быть, демоны живут после того, как их изобретают. Может быть, теперь они на самом деле существуют. Но все это гипотезы, а чародеи сторонятся гипотез.

Так обстоит дело с демонами – так обстоит дело с простейшими методами чародейства. Этих объяснений должно быть достаточно, чтобы обосновать мой вывод по поводу сложившейся ситуации».

«Превосходно! – сказал лорд Фэйд. – Продолжай».

«Таким образом, вопрос заключается в следующем: как напустить порчу на существо другой, нечеловеческой расы?» Хусс вопросительно взглянул на лорда Фэйда: «Можете ли вы ответить на этот вопрос?»

«Я? – удивился лорд Фэйд. – Нет».

«В своей основе метод должен быть таким же, как в случае телепатической связи с человеком. подвергающееся порче существо должно чувствовать каждой клеткой своего тела, что оно страдает или умирает, должно быть полностью убеждено в этом. Здесь-то и возникает проблема. Думает ли это существо так же, как человек? То есть, упорядочены ли процессы его жизнедеятельности так же, как у людей? Это важнейший вопрос. Во Вселенной есть существа, контролирующие среду своего обитания совсем не так, как это делает центральная нервная система человека. Мы называем применяемую людьми систему «разумом» – хотя это слово можно надлежащим образом использовать только в отношении человеческой деятельности. Другие существа пользуются другими средствами, другими системами, хотя и достигают в какой-то мере сходных результатов. Короче говоря – не рассуждая выше облака ходячего – я не могу надеяться на отождествление моего сознания с соответствующими способностями или характеристиками туземца. Ключ не подойдет к замочной скважине. Даже если допустить, что умственная деятельность туземцев вообще сопровождается процессами, сходными с человеческими телепатическими импульсами, настоящего отождествления между нашими двумя расами нет и не может быть.

Но это только первое и наименьшее препятствие. Если бы даже я мог вступить в устойчивый телепатический контакт с туземцем – что дальше? Эти существа отличаются от нас. У них нет слов, обозначающих понятия «страха», «ненависти», «ярости», «боли», «храбрости», «трусости». Можно предположить, что им чужды такие эмоции. Несомненно, они ощущают другие эмоции – возможно, не менее осмысленные. Каковы бы ни были эти эмоции, они мне неизвестны, в связи с чем я не могу формировать или проецировать символы таких ощущений».

Лорд Фэйд нетерпеливо пошевелился: «Другими словами, ты говоришь, что не можешь эффективно связаться с сознанием туземца, и что, даже если бы ты мог это сделать, ты не знал бы, какие побуждения ты мог бы внушить туземцу, чтобы нанести ему ущерб».

«В сущности, – согласился Хейн Хусс, – именно так обстоит дело».

Лорд Фэйд поднялся на ноги: «В таком случае тебе придется устранить эти недостатки. Тебе придется научиться устанавливать телепатическую связь с туземцами и определить, какие влияния способны наносить им ущерб. Причем как можно скорее».

Хусс укоризненно взирал на лорда: «Но я сделал все возможное, чтобы объяснить проблемы, препятствующие такому внушению! Напустить порчу на туземца – сложнейшая, монументальная задача! Для того, чтобы ее решить, нужно зайти в глубины Дикого леса, жить вместе с туземцами, стать одним из них – так же, как мой ученик пытался стать деревом. И даже в таком случае эффективное телепатическое воздействие было бы совершенно невероятно! Чтобы оно стало возможным, туземцы должны поддаваться убеждению! Иначе внушение не будет работать! Я не могу гарантировать успех. Напротив, могу предсказать провал такой затеи. Никакой другой чародей не посмел бы вам это сказать, никто не стал бы рисковать своей „маной“. Я смею только потому, что я – Хейн Хусс, и вся моя жизнь уже за плечами».

«Тем не менее мы обязаны испробовать любое оружие, находящееся в нашем распоряжении, – сухо возразил лорд Фэйд. – Я больше не могу рисковать рыцарями, родней, солдатами, напуская их на этих бледных полуживых тварей. Когда человек умирает, ужаленный ядовитым насекомым – какая это бесполезная потеря плоти и крови! Тебе придется отправиться в Дикий лес, придется узнать, как напустить порчу на туземцев».

Хейн Хусс медленно поднялся на ноги. Его огромное круглое лицо окаменело, глаза словно превратились в стеклянные окатыши: «Выполнять бессмысленные поручения – тоже бесполезная потеря плоти и крови. Я не последний дурак и не возьму на себя задачу, заранее обреченную на провал».

«В таком случае, – сказал лорд Фэйд, – я найду кого-нибудь другого». Он подошел к двери и позвал слугу: «Приведи сюда Исака Командора».

Хусс снова опустил свою тушу в кресло: «С вашего разрешения, я хотел бы присутствовать при этом интервью».

«Как тебе угодно».

Исак Командор появился в дверном проеме: высокий, с длинными, словно слегка развинченными конечностями, с опущенной, смотрящей исподлобья головой. Бросив быстрый оценивающий взгляд сначала на лорда Фэйда, потом на Хусса, он зашел в кабинет.

Лорд Фэйд отчетливо и кратко объяснял свои пожелания. «Хейн Хусс отказывается взять на себя такое поручение. Поэтому я вызвал тебя».

Исак Командор прикинул в уме открывающиеся перспективы. Ход его мыслей был очевиден: проект мог обеспечить Командору существенную дополнительную «ману», а риск подрыва репутации был минимален – не зря же сам Хейн Хусс уклонился от такого поручения? Командор кивнул: «Хейн Хусс не скрыл от вас трудности, связанные с этим заданием. Только очень проницательный и удачливый чародей может надеяться на успех. Но я возьму на себя такой риск. Я пойду в лес».

«Хорошо! – сказал Хусс. – Я тоже пойду». Исак Командор бросил на него жгучий ненавидящий взгляд. «Только в качестве наблюдателя, – пояснил Хусс. – Всю ответственность берет на себя Исак Командор – и любой приобретенный им престиж станет исключительно его заслугой».

«Ладно! – поразмыслив, согласился Командор. – Если ты решил составить мне компанию, я могу это только приветствовать. Мы отправимся завтра утром. Пойду прикажу приготовить фургон».

Позже, вечером того же дня, ученик Сэм Салазар явился к Хейну Хуссу, сидевшему и мрачно размышлявшему у себя в мастерской.

«Что тебе нужно?» – рявкнул Хусс.

«Я хотел бы кое о чем вас попросить, главный чародей Хусс».

«Мне недолго осталось быть главным чародеем, – проворчал Хейн Хусс. – Исак Командор скоро займет мое место».

Сэм смущенно рассмеялся. Хусс сосредоточил на ученике холодный взгляд бледных глаз: «Так что тебе нужно?»

«Я слышал, что вы отправляетесь в экспедицию, в Дикий лес, чтобы изучать туземцев».

«Верно, так оно и есть. И что же?»

«Но ведь туземцы теперь будут нападать на всех людей, не так ли?»

Хусс пожал плечами: «На Лесном рынке они торгуют с людьми. Людям, посещающим Лесной рынок, всегда позволяли заходить в лес. Может быть, это правило изменилось – а может быть и нет».

«Я хотел бы поехать с вами, если вы не против», – сказал Сэм Салазар.

«Ученику такой проект не по зубам».

«Ученик должен пользоваться любой возможностью учиться, – возразил Сэм. – Кроме того, вам понадобится помощь, а я могу устанавливать шатер, загружать и разгружать шкафы, готовить еду, приносить воду – ну, и так далее».

«Убедительный аргумент! – сказал Хейн Хусс. – Мы выезжаем на рассвете. Будь наготове».

IX

Как только солнце стало подниматься над холмистой равниной, чародеи покинули оплот Фэйдов. Поскрипывая, фургон с высокими колесами катился по мху на север. Хейн Хусс и Исак Командор устроились на козлах, а Сэм Салазар болтал ногами на заднем краю кузова. Фургон раскачивался и подпрыгивал на ухабах и кочках, вихляя колесами, и через некоторое время скрылся за Холмом Звездочетов.

Через пять дней, за час до захода солнца, фургон появился снова. Как прежде, Хейн Хусс и Исак Командор восседали на козлах, а Сэм Салазар пристроился сзади. Они приблизились к оплоту и, даже не кивнув охране, проехали через ворота на внутренний двор.

Распрямив длинные ноги, Исак Командор соскользнул на землю, как паук; Хейн Хусс, крякнув, тоже спустился на двор. Оба направились в свои комнаты, а Сэм Салазар отвел фургон на чародейский склад.

Чуть позже Исак Командор явился к лорду Фэйду, ожидавшему его в трофейном кабинете и вынужденному притворяться безразличным – как того требовали его высокое положение, достоинство и этикет. Исак Командор остановился в дверном проеме, оскалившись, как лиса. Лорд Фэйд поглядывал на него с угрюмым неодобрением, ожидая, что чародей заговорит первый. В такой ситуации Хейн Хусс мог бы молчать целый день, вперив безмятежный взор в лорда Фэйда, но Исак Командор не отличался подобной невозмутимостью. Он сделал шаг вперед и сказал: «Я вернулся из Дикого леса».

«И каковы результаты?»

«Я считаю, что на туземцев можно навести порчу».

Из-за спины Командора послышался голос Хейна Хусса: «А я считаю, что такое предприятие, даже если оно осуществимо, стало бы бесполезной, безответственной и, возможно, опасной затеей». Главный чародей ввалился в кабинет.

Красновато-карие глаза Исака Командора блеснули огнем; он обратился к лорду Фэйду, нарочито игнорируя коллегу: «Вы приказали мне выполнить поручение. Я пришел, чтобы представить отчет».

«Садитесь оба, я слушаю».

Будучи официально главой экспедиции, Исак Командор продолжал: «Мы проехали вдоль берега реки к Лесному рынку. При этом мы не заметили никаких признаков тревоги или враждебности. Сотня туземцев обменивала бревна, доски, столбы и шесты на лезвия ножей, железную проволоку и медные горшки. Когда они вернулись на свою баржу, мы последовали за ними – вместе с фургоном и лошадьми. Их это нисколько не удивило…»

«Удивление – неизвестная им эмоция», – вмешался Хейн Хусс.

Исак Командор снова бросил негодующий взгляд на коллегу: «Мы обратились к барочникам, объяснив, что хотели бы посетить внутренний район Дикого леса. Мы спросили, попытаются ли туземцы убить нас, чтобы мы не заходили в лес. Барочники заявили, что им совершенно безразлично, убьют нас или нет. Таким образом, наша безопасность ни в коем случае не гарантировалась; тем не менее, мы решили истолковать их слова как такую гарантию и остались на борту баржи». Командор продолжал рассказ, время от времени перебиваемый поправками Хейна Хусса.

Они поднялись вверх по течению и заплыли в лес – туземцы преодолевали медленное течение, упираясь шестами в дно. Через некоторое время туземцы отложили шесты; тем не менее, баржа продолжала плыть, как раньше. Озадаченные чародеи обсуждали возможность телепортации или воздействия некой символогической силы и задавались вопросом: неужели туземцы разработали методы чародейства, неизвестные людям? Сэм Салазар, однако, заметил, что четыре огромных жука-плавунца, метра четыре длиной каждый, с маслянисто-черными щитками и сплющенными головами, всплыли со дна реки и толкали баржу сзади – по-видимому, не нуждаясь в каких-либо указаниях или командах. Туземцы стояли на носу и поворачивали баржу то в одну, то в другую сторону в зависимости от направления излучин реки. Они игнорировали чародеев и Сэма Салазара так, как если бы те не существовали.

Жуки неутомимо работали; баржа перемещалась часа четыре примерно со скоростью быстро идущего человека. Иногда туземцы вглядывались в лесную сень, но никто из них не проявлял никакого любопытства или беспокойства по поводу необычного груза на палубе. Ближе к вечеру река расширилась, разделившись на множество проток, и превратилась в топь. Еще через несколько минут баржа выплыла на открытое пространство небольшого озера. Вдоль берега, за первым рядом деревьев, показалось крупное селение. Чародеи заинтересовались и удивились. Всегда считалось, что туземцы просто бродят туда-сюда по лесу – так же, как они первоначально бродили по мшистым холмистым равнинам.

Баржа причалила; туземцы сошли на берег; люди последовали за ними вместе с лошадьми и фургоном. Их поразила многочисленность толпы туземцев, постоянно, хотя и неспешно чем-то занимавшихся. При этом воздух в селении наполняла почти непереносимая вонь.

Стараясь не замечать эту вонь, люди отвели фургон подальше от берега и задержались, чтобы оценить происходящее. Судя по всему, селение было средоточием множества видов деятельности. На стволах деревьев, нижние ветви которых туземцы удалили, держались блоки затвердевшей пены стометровой длины, двадцатиметровой высоты и шестиметровой толщины – таким образом, чтобы между поверхностью земли и нижней стороной пены оставался примерно двухметровый просвет. Таких блоков, очевидно ячеистой конструкции, была дюжина. Некоторые ячейки вскрылись, и в них кишели маленькие белые существа, похожие на рыбок – молодняк туземцев.

Под блоками пены туземцы занимались самыми разными вещами, в большинстве своем непонятными чародеям. Оставив фургон под присмотром Сэма Салазара, Хейн Хусс и Исак Командор смешались с толпой аборигенов; вонь и прикосновения нечеловеческой плоти отвращали их, но любопытство преобладало. Им никто не препятствовал, их никто не замечал – они бродили по всему селению. Один из участков, разделенный на несколько загонов, по-видимому служил чем-то вроде зверинца. Назначение одного загона – своего рода стрельбища семидесятиметровой длины – становилось ясным с первого взгляда. На одном конце стрельбища три или четыре туземца высвобождали из трубок черных «ос»; на другом был подвешен человеческий труп – тело одного из Фэйдов, погибших в схватке около новых насаждений. Некоторые осы летели прямо к трупу; непосредственно перед соударением с трупом их ловили сачками и удаляли. Другие осы летели вверх и пропадали; третьи поворачивали к туземцам, стоявшим по краям стрельбища. Этих последних тоже ловили сачками и тут же убивали.

Несомненно, здесь туземцы производили отбор ядовитых насекомых, пригодных к выполнению требуемых функций. Рассматривая некоторые другие виды деятельности с этой новой точки зрения, чародеи смогли истолковать многое из того, что раньше приводило их в замешательство.

Они видели жуков величиной с собаку, с массивными зубчатыми клешнями, атаковавших муляжи, напоминавшие лошадей; они видели загоны, содержавшие еще более крупных насекомых – длинных и узких, сегментированных, с десятками толстых ног и кошмарными головами. Все эти твари – осы, жуки и многоножки, но гораздо меньших размеров и не столь опасные – водились в лесах. По всей видимости, туземцы занимались их селекцией уже многие годы, если не столетиями.

Не все занятия аборигенов были связаны с подготовкой к войне. Гигантских мотылей обучали сбору орехов, червей заставляли прогрызать прямые отверстия в бревнах. В еще одном загоне гусеницы разжевывали желтую кашицу и лепили из нее одинаковые колобки. Зловоние исходило главным образом от зверинца; чародеи охотно покинули его и вернулись к фургону. Сэм Салазар установил шатер и развел огонь, пока Хейн Хусс и Исак Командор обсуждали селение аборигенов.

Наступила ночь. Блоки пеноматериала мерцали, словно подсвеченные изнутри; деятельность под ними продолжалась непрерывно. Чародеи удалились в шатер и заснули, а Сэм стоял на часах.

На следующий день Хейну Хуссу удалось завязать разговор с одним из туземцев – впервые кто-то из аборигенов уделил человеку какое-то внимание.

Беседа оказалась продолжительной; Хусс вкратце изложил ее содержание лорду Фэйду. (При этом Исак Командор отвернулся, всем своим видом показывая, что не имеет никакого отношения к этой инициативе.)

Прежде всего Хусс поинтересовался целью зловещих приготовлений: дрессировки ос, жуков, многоножек и прочих тварей.

«Мы намерены уничтожить людей, – откровенно пояснил туземец. – Мы намерены вернуться на мшистые равнины. Такова наша цель с тех пор, как люди появились на этой планете».

Хусс заметил, что такое намерение непредусмотрительно, что на Пангборне достаточно места как для людей, так и для туземцев. «Туземцам, – сказал Хейн Хусс, – следует удалить ловушки и прекратить попытки окружить людей лесами».

«Нет, – ответил абориген. – Люди – незваные пришельцы. Они оскверняют прекрасный мох. Всех людей нужно убить».

Исак Командор нарушил молчание: «Я заметил одно немаловажное обстоятельство. Все туземцы, каких я видел вокруг, прекратили работать и смотрели в нашу сторону – так, будто участвовали в разговоре. Это позволило мне придти к исключительно важному заключению: каждый туземец – не индивидуальность, а компонент сообщества, в той или иной степени объединенного телепатической связью, подобной той, какая устанавливается между людьми».

Хейн Хусс безмятежно продолжал: «Я указал также на то, что, если люди подвергнутся нападению, погибнет множество туземцев. Аборигена это насколько не обеспокоило – по сути дела, он подтвердил наблюдение чародея Командора следующим образом: «Погибшие элементы сообщества всегда могут быть заменены другими. Но если заболеет все сообщество в целом, оно пострадает. Нас заставили уйти в леса, такое существование для нас непривычно. Мы должны вооружиться и изгнать людей, и поэтому приспосабливаем человеческие методы в собственных целях».

Исак Командор вставил: «Само собой, при этом абориген имел в виду методы древних людей, а не наши современные методы».

«Так или иначе, – отозвался лорд Фэйд, – не остается сомнений в их намерениях. С нашей стороны было бы глупо не атаковать их безотлагательно, применяя все виды оружия, какие есть в нашем распоряжении».

Хейн Хусс и бровью не повел: «Абориген рассуждал еще довольно долго. „Мы осознали ценность нерациональности“, – сказал он. Конечно, он не употребил слово „нерациональность“ и даже не имел в виду его буквальный смысл. Насколько я понимаю язык туземцев, он описательно упомянул о „последовательности испытаний, объясняющихся недостаточно определенными побуждениями“. Он сказал: „Мы научились изменять среду обитания. Мы используем насекомых, деревья, другие растения, речных слизней. Нам это стоит огромного труда, мы предпочли бы мирно жить во мху. Но вы, люди, заставили нас жить по-другому, и теперь вам придется пострадать за свою ошибку“. Я снова указал на тот факт, что люди не беспомощны, и что многие туземцы погибнут. Аборигена это обстоятельство, по-видимому, не огорчало. „Сообщество выживет“, – заявил он. Я задал ему рискованный вопрос: „Если ваша цель – уничтожение людей, почему вы позволили нам посетить ваше селение?“ Он ответил: „Должно быть уничтожено все сообщество людей“. По-видимому они считают, что человеческое общество подобно их собственному, в связи с чем убивать трех отдельных путников было бы бесполезно».

Лорд Фэйд мрачно рассмеялся: «Для того, чтобы нас уничтожить, им пришлось бы преодолеть огонь Адского Жерла и ворваться в оплот. А на это они не способны».

Исак Командор возобновил отчет: «К тому времени я уже убедился в том, что наша задача состояла не в наведении порчи на индивидуальных туземцев, а в том, чтобы воздействовать на всю их расу одновременно. В принципе это должно быть не труднее, чем навести порчу на одного аборигена. Обращаться к двадцати людям не труднее, чем к одному человеку. Учитывая это обстоятельство, я поручил ученику собрать вещества, относящиеся к туземцам – частицы шелушащейся кожи, образцы пены, экскременты и прочие доступные выделения. Пока он этим занимался, я попытался установить телепатическую связь с туземцами. Это трудно, потому что их телепатия функционирует не так, как наша, на другом психическом уровне. Тем не менее, в какой-то мере я преуспел».

«Значит, ты можешь навести порчу на туземцев?» – спросил лорд Фэйд.

«Не могу ничего гарантировать, пока не попытаюсь. Необходимы некоторые приготовления».

«Тогда займись своими приготовлениями, сейчас же!»

Командор поднялся на ноги и, насмешливо покосившись на Хейна Хусса, вышел из кабинета. Хусс продолжал сидеть, пощипывая подбородок толстыми пальцами. Лорд Фэйд вперил в него ледяной взор: «Ты хотел бы что-нибудь прибавить?»

Хусс крякнул и поднялся, опираясь на ручки кресла: «Хотел бы я знать, чтó я мог бы прибавить. Но я в замешательстве. Все возможные будущие представляются скорбными и враждебными. Пожалуй, всего, на что мы способны, недостаточно».

Лорд Фэйд удивленно взглянул на грузного главного чародея – никогда раньше Хейн Хусс не выражался в столь пессимистических, безнадежных тонах: «Говори, я слушаю».

Хейн Хусс ворчливо произнес: «Если бы я мог быть в чем-нибудь уверен, я с радостью поделился бы своими соображениями. Но я просто-напросто одержим сомнениями. Боюсь, что мы больше не можем полагаться на логику и на прилежное чародейство. Наши предки были магами, чудотворцами. Они загнали туземцев в леса. Для того, чтобы изгнать людей, туземцы, в свою очередь, применяют методы наших предков: случайные опыты, эмпирический подход без заранее определенной цели. Я сомневаюсь. Возможно, нам следует просто отказаться от здравомыслия и тоже вернуться к мистицизму предков».

Лорд Фэйд пожал плечами: «Если Исак Командор сможет навести порчу на туземцев, отступление на позицию предков может оказаться излишним».

«Мир меняется, – сказал Хейн Хусс. – По меньшей мере в этом я уверен. Старые добрые времена искусного ремесла и тщательного применения известных принципов подходят к концу. Будущее принадлежит изобретательным людям, чье воображение не ограничено доктринами – нетрадиционно мыслящая личность вроде Сэма Салазара может оказаться более эффективной, чем такой опытный чародей. как я. Мир меняется».

Губы лорда Фэйда растянулись характерной угрюмой усмешкой: «Когда наступит день таких перемен, я назначу Сэма Салазара главным чародеем и, кроме того, возведу его в ранг лорда Фэйда, а мы с тобой удалимся на покой и будем прозябать в хижине на мшистой равнине».

Хейн Хусс фаталистически, скорбно махнул рукой и удалился.

X

Два дня спустя лорд Фэйд, встретившись с Исаком Командором, поинтересовался его успехами. Командор уклонялся, ограничиваясь расплывчатыми намеками. Еще через два дня лорд Фэйд снова расспросил Командора и на этот раз потребовал предоставить конкретные сведения. Чародей неохотно провел лорда к себе в мастерскую, где дюжина шаманов, заклинателей и учеников работала вокруг большого стола, изготовляя макет селения туземцев в Диком лесу.

«Вдоль берега озера, – сказал Командор, – я расставлю множество манекенов, помазанных выделениями туземцев. Когда эта работа закончится, я наведу порчу на туземцев».

«Хорошо. Постарайся не сплоховать», – лорд Фэйд покинул мастерскую и поднялся на самый верх оплота в купол, где находилось наследное оружие, Адское Жерло: «Джамбарт! Где ты?»

Появился приземистый, чисто выбритый, красноносый и пузатый канонир Джамбарт: «Здесь!»

«Я пришел проверить Адское Жерло. Оно готово к немедленному использованию?»

«Готово, милорд, всегда готово. Смазано, начищено, отполировано – сверкает без задоринки, гладкое, как вареное яйцо!»

Лорд Фэйд хмуро осмотрел Адское Жерло – тяжелый цилиндр двухметрового диаметра, длиной метра четыре, усеянный буграми-полусферами, соединенными полированными медными трубками. Джамбарт, несомненно, прилежно выполнял обязанности. На блестящем металле не было ни малейших следов грязи, ржавчины или коррозии. Дуло прикрывала массивная металлическая пластина, покрытая брезентовым чехлом. Кольцо шарнира, на котором поворачивалось орудие, было обильно смазано.

Лорд Фэйд обозрел горизонт, поворачиваясь на все четыре стороны света. На юге простиралась плодородная долина Фэйдов, на западе – пологие холмы мшистой равнины, на севере и на юге – угрожающие темные чащи Диких лесов.

Лорд вернулся к рассмотрению Адского Жерла и притворился, что нашел на цилиндре жирный след. Возмущенно жестикулируя, Джамбарт разразился протестами. Лорд Фэйд строго предупредил его о недопустимости небрежности, после чего спустился в мастерскую Хейна Хусса. Он нашел главного чародея на кушетке – тот лежал и смотрел в потолок. За верстаком стоял Сэм Салазар, окруженный бутылями, флягами и мисками.

Лорд Фэйд недовольно уставился на царящий в мастерской беспорядок. «Чем ты занимаешься?» – спросил он ученика.

Сэм виновато поднял глаза: «Ничем особенным, милорд».

«Вместо того, чтобы бездельничать, ступай помоги Исаку Командору!»

«Я не бездельничаю, лорд Фэйд».

«Тогда чем ты занимаешься?»

Сэм Салазар надулся и опустил глаза: «Не знаю».

«Значит, бездельничаешь!»

«Нет, я очень занят. Я поливаю пену различными жидкостями. Это пена, выделяемая туземцами. Хочу посмотреть, чтó из этого получится. В воде и в спирте пена не растворяется. На огне она обугливается и постепенно тлеет, испуская вонючий дым».

Лорд Фэйд с усмешкой отвернулся: «Ребяческие развлечения! Ступай к Исаку Командору, он найдет тебе занятие. Как ты рассчитываешь стать чародеем, копаясь в разноцветных безделушках и бормоча себе под нос?»

Хейн Хусс издал басовитый звук – нечто среднее между вздохом, фырканьем, кряканьем и булькающим кашлем: «Он никому не мешает, а у Командора более чем достаточно помощников. Салазар никогда не станет чародеем, это было очевидно с самого начала».

Лорд Фэйд пожал плечами: «Он твой ученик, ты несешь за него ответственность. Так что же? Какие новости поступают из других оплотов?»

Постанывая и сопя, Хейн Хусс спустил ноги с койки: «Владетели разделяют ваши опасения, в той или иной степени. Ближайшие союзники готовы предоставить в ваше распоряжение вооруженные отряды. Другие сделают то же самое, если оказать на них надлежащее давление».

Лорд Фэйд удовлетворенно кивнул: «В данный момент нет необходимости в срочной мобилизации. Туземцы все еще держатся в глубине лесов. Разумеется, оплот Фэйдов неприступен, хотя они могут опустошить долину…» Лорд задумчиво помолчал: «Пусть Исак Командор напустит на них порчу. Тогда посмотрим».

Со стороны верстака послышалось шипение – там что-то взорвалось, испустив струйку едкого газа. Сэм Салазар виновато взглянул на лорда и чародея; у юноши обгорели брови. Лорд Фэйд с отвращением хмыкнул и решительно удалился из мастерской.

«Что ты там натворил?» – без всякого выражения спросил Хейн Хусс.

«Не знаю».

Настала очередь Хусса презрительно хрюкнуть: «Смехотворно! Если ты хочешь творить чудеса, нужно хотя бы помнить последовательность операций. Чудотворство – не чародейство, общеизвестные правила и методы тебе не помогут. По меньшей мере делай заметки, когда ставишь сложные эксперименты – чтобы чудеса можно было воспроизвести».

Сэм Салазар согласился – он кивнул и снова повернулся к верстаку.

XI

Вечером того же дня в оплот Фэйдов поступило сообщение об очередной дерзости туземцев. На Медовомшистом холме, к западу от Лесного рынка, бивуак пастухов посетила бродячая шайка туземцев, которые принялись колоть овец шипами-рапирами. Когда пастухи стали протестовать, туземцы напали на них и убили нескольких человек. Всех овец аборигены зарезали.

На следующий день разнеслась другая весть: четверых детей, плававших в реке Брасток у Переправы Гилберта, схватили и разорвали на куски гигантские жуки-плавунцы. С другой стороны Дикого леса, в предгорьях под Заоблачным Замком, крестьяне расчистили склоны нескольких холмов и посадили виноградные лозы. Рано утром они обнаружили полчище черных дисковидных глистов, пожиравших лозы – листья, ветви, стебли и корни. Как только крестьяне стали рубить глистов лопатами, на них налетели ядовитые осы – все виноградари погибли.

Адам Макадам сообщил об этих происшествиях лорду Фэйду. Тот в ярости поспешил в мастерскую Исака Командора: «Когда ты наконец приготовишься?»

«Я готов. Но мне нужно отдохнуть и подкрепиться. Завтра утром я наведу порчу».

«Чем скорее, тем лучше! Твари выходят из леса и убивают людей!»

Исак Командор погладил длинный подбородок: «Этого следовало ожидать, они нас предупреждали».

Лорд Фэйд проигнорировал замечание чародея: «Покажи мне свой макет».

Командор провел его в свою мастерскую. Макет был завершен – толпу манекенов туземцев надлежащим образом помазали повышающими телепатическую чувствительность веществами, к каждому привязали кусочек пены. Исак Командор указал на горшок, заполненный темной жидкостью: «Позвольте мне пояснить основы предстоящей порчи. Находясь в селении туземцев, я повсюду искал влиятельные символы. Несомненно, такие символы были где-то поблизости, но я не умел их распознать. Тем не менее, я запомнил одно обстоятельство, сопровождавшее битву около новых насаждений. Когда мы напали на туземцев, угрожая им огнем, когда они готовились погибнуть, из их подмышечных мешков стала выделяться тускло-лиловая пена. По-видимому, в их сознании лиловая пена ассоциируется со смертью. Моя порча будет основана на внушении этого символа».

«Тогда хорошенько отдохни, чтобы порча возымела максимальное действие».

На следующее утро Исак Командор облачился в длинную черную мантию, надел маску демона Нарда, чтобы придать себе дополнительную силу, зашел в мастерскую и закрыл за собой дверь.

Прошел час, за ним другой. Лорд Фэйд завтракал в обществе родни, упрямо сохраняя выражение циничного безразличия. Наконец он больше не смог сдерживаться и вышел на внутренний двор, где собрались беспокойные, смущенные помощники Командора.

«Где Хейн Хусс? – резко спросил их лорд Фэйд. – Позовите его!»

Хусс с топотом спустился из своих апартаментов. Лорд Фэйд указал ему на мастерскую Командора: «Что происходит? У него что-нибудь получается?»

Хейн Хусс взглянул в сторону мастерской: «Он напускает сильную порчу. Я ощущаю замешательство, гнев…»

«Чей гнев? Командора или туземцев?»

«Не могу установить связь. Думаю, ему удалось передать туземцам желаемое сообщение. Как я уже объяснял, это очень трудно. На предварительном этапе Командор добился успеха».

«На предварительном этапе? Что еще остается?»

«Два важнейших элемента: обеспечение восприимчивости жертвы и выбор надлежащего символа».

Лорд Фэйд нахмурился: «Ты не внушаешь оптимизм».

«Я ни в чем не уверен. Вполне возможно, что допущения Исака Командора верны. В таком случае, если туземцы в высшей степени восприимчивы, сегодня мы одержим великую победу, а „мана“ Командора возрастет необычайно!»

Лорд Фэйд продолжал смотреть на дверь мастерской: «Что там происходит теперь?»

Глаза Хейна Хусса опустели – он сосредоточился: «Исак Командор близок к смерти. Сегодня он больше не может наводить порчу».

Лорд Фэйд повернулся и подал знак шаманам: «Зайдите в мастерскую! Помогите своему хозяину!»

Шаманы поспешили к двери и распахнули ее. Через некоторое время они вернулись, поддерживая бессильную фигуру Исака Командора – его черная мантия была забрызгана лиловой пеной.

Лорд Фэйд подошел вплотную к чародею: «Что тебе удалось? Говори!»

Глаза Командора были полузакрыты, его челюсть отвисла, влажные губы едва шевелились: «Я связался с туземцами, со всей расой. Посеял в их сознании символ…» Голова чародея склонилась набок, он потерял сознание.

Лорд Фэйд отступил: «Отнесите Командора в его апартаменты. Уложите его на койку». Отвернувшись, лорд нерешительно стоял, пожевывая выпяченную нижнюю губу: «И все-таки мы не знаем, насколько он преуспел!»

«Это не так! – возразил Хейн Хусс. – Мы знаем!»

Лорд Фэйд обернулся к нему: «Что ты говоришь? Чтó мы знаем?»

«Я заглянул в память Командора. Он употребил символ лиловой пены и с огромным усилием вселил его в сознание туземцев. Но при этом он понял, что лиловая пена – не символ смерти. Лиловая пена означает порыв к спасению сообщества от угрозы, лиловая пена означает отчаянную ярость».

Помолчав, лорд Фэйд произнес: «Так или иначе, мы ничего не потеряли. Туземцев вряд ли можно настроить еще враждебнее».

Через три часа разведчик бешеным галопом прискакал на внутренний двор, соскочил с лошади и подбежал к лорду Фэйду: «Туземцы вышли из леса! Их невероятно много! Тысячи! Они приближаются к оплоту!»

«Пусть наступают! – сказал лорд Фэйд. – И чем их больше, тем лучше! Бернард!»

Сержант пехотинцев выступил вперед: «Слушаю, лорд Фэйд!»

«Туземцы атакуют. Пусть твои люди наденут доспехи, защищающие от ос. Хорошо накорми солдат. Потребуется вся их сила».

Лорд Фэйд повернулся к Хейну Хуссу: «Передай сообщение в другие оплоты и усадьбы, прикажи родне присоединиться к нам, выслать все отряды, всех пехотинцев, всех рыцарей. Передай призыв в Боготен, в Камбер, в Кандельвейд. Поспеши! Отсюда до Дикого леса всего лишь несколько часов пути».

Хусс поднял руку: «Я уже это сделал. Оплоты предупреждены. Владетелям известны ваши потребности».

«А туземцы? Ты можешь прочесть их мысли?»

«Нет».

Лорд Фэйд ушел. Хейн Хусс вперевалку вышел из главных ворот крепости и прогулялся вокруг нее, оценивающе поглядывая на черные стены приземистых башен, глухие и непроницаемые даже для лучевого оружия древних чудотворцев. Высоко в куполе над огромной зонтичной крышей работал канонир Джамбарт – полировал то, что уже давно блестело, смазывал все поверхности.

Хусс вернулся на внутренний двор. Лорд Фэйд снова подошел к нему, плотно поджав губы; его глаза сверкнули: «Что ты видел?»

«Только оплот – стены, башни, крышу, Адское Жерло».

«И что ты думаешь?»

«Я много чего думаю».

«Ты уклоняешься от прямого ответа. И знаешь больше, чем говоришь. Лучше говори – потому что, если оплот Фэйдов падет, дикари убьют тебя вместе со всеми».

Прозрачные, как вода, глаза главного чародея встретились с горящими черными глазами лорда: «Я знаю не больше того, что знаете вы. Туземцы нападают. Они уже продемонстрировали смекалку. Они намерены нас истребить. Они – не чародеи; они не могут воздействовать на нас телепатически и заставить нас выйти из крепости. Они не могут проломить стены оплота. Для того, чтобы подкопаться под стены, им пришлось бы бурить твердую скальную породу. Каковы их планы? Не знаю. Добьются ли они своего? Опять же, не знаю. Но дни чародеев и упорядоченных знаний прошли. Думаю, нам снова придется полагаться на чудеса, полагаться наугад, глупо, вслепую. Так, как это делает Салазар, поливающий пену жидкостями».

Через ворота на двор въехал отряд всадников в доспехах – бойцы из близлежащего Беллгард-Холла. Со временем к оплоту Фэйдов стали подтягиваться подкрепления из других мест – пока внутренний двор не заполнился до отказа бойцами и лошадьми.

За два часа до захода солнца туземцев заметили на холмистой равнине. По всей видимости, их было очень много, они перемещались беспорядочной толпой – кто-то отставал, кто-то забегал вперед, кто-то брел отдельно, в стороне.

Горячие головы из дальних крепостей явились к лорду Фэйду, требуя, чтобы он разрешил им атаковать туземцев на равнине, но ветераны битвы у насаждений не разделяли их порыв. Тем не менее, лорд Фэйд рад был видеть, что туземцы наступали плотной массой: «Пусть приблизятся еще километра на полтора – Адское Жерло превратит их в пепел! Джамбарт!»

«К вашим услугам, лорд Фэйд!»

«Пойдем, настало время Адскому Жерлу сказать свое слово!» Лорд Фэйд стал решительно подниматься к куполу. Джамбарт спешил за ним по пятам.

«Выкати Адское Жерло и направь его на дикарей!»

Джамбарт подскочил к блестящему скоплению штурвалов и рычагов. Задумчиво поколебавшись, он осторожно повернул один из штурвалов. Адское Жерло отреагировало, медленно повернувшись на кольцевом рельсе опоры; давно остававшиеся в неподвижности подшипники стонали и трещали. Брови лорда Фэйда угрожающе сдвинулись: «Что я слышу? Ты пренебрег своими обязанностями!»

«Пренебрег? Никогда, милорд, никогда! Найдите хоть пятнышко ржавчины, хоть малейший след грязи – и тогда прикажите отстегать меня плетью!»

«Но что это за звуки?»

«Это внутреннее, невидимое оборудование. Я не несу за него никакой ответственности».

Лорд Фэйд промолчал. Теперь Адское Жерло было направлено на огромную бледную массу, приближавшуюся к оплоту из Дикого леса. Джамбарт повернул еще один штурвал, и дуло Адского Жерла высунулось из купола. Лорд Фэйд гневно закричал: «Болван! Дуло закрыто пластиной!»

«Я про нее забыл, милорд. Но это поправимо». Джамбарт влез на цилиндр Адского Жерла и пополз по нему к закупоренному концу Жерла, судорожно хватаясь за выступающие полусферические бугры – теперь под канониром была только гладкая наклонная поверхность зонтичной крыши. Ему удалось – с большим трудом – отделить пластину, закрывавшую дуло, после чего, покряхтывая и ругаясь, обнимая цилиндр дрожащими коленями и выпятив вверх ягодицы, канонир отполз обратно под купол.

Тем временем толпа туземцев слегка замедлила движение – ее основная масса находилась уже менее чем в километре от крепости.

«А теперь, – произнес радостно возбужденный лорд Фэйд, – мы их испепелим прежде, чем они успеют разбежаться!» Он прицелился, пользуясь телескопической трубой Жерла – при этом ему пришлось прищуриться, чтобы что-нибудь разглядеть через потемневшие от времени линзы, покрывшиеся несмываемым налетом: «Давай! Огонь!»

Джамбарт потянул на себя пусковой рычаг. Из огромного металлического дула послышались частые щелкающие звуки. Адское Жерло взвыло, взревело. Дуло раскалилось докрасна, стало оранжевым, побелело; из него внезапно вырвался сноп фиолетового излучения – и почти сразу же погас. Раскаленное Адское Жерло дрожало, дымилось, шипело, трещало. Внутри него раздался тихий хлопок. Наступила тишина.

В ста метрах перед толпой туземцев – там, куда попал фиолетовый луч – почернело обугленное пятно мха. Прицел оказался неточным. Адское Жерло уничтожило не больше двадцати туземцев, опередивших всех остальных.

Лорд Фэйд лихорадочно жестикулировал: «Скорее! Приподними дуло! Снова! Огонь!»

Джамбарт еще раз потянул на себя пусковой рычаг – безрезультатно. Третья попытка тоже ни к чему не привела: «Надо полагать, Адское Жерло утомилось».

«Адское Жерло перегорело! – воскликнул лорд Фэйд. – Ты меня подвел! Жерла больше нет!»

«Нет-нет! – страстно возразил Джамбарт. – Адское Жерло отдыхает. Я заботился о нем, как о своем ребенке! Полировал до блеска! Каждый раз, когда какая-нибудь износившаяся деталь отламывалась, я аккуратно шлифовал разлом – удалял все, самые мельчайшие обломки и неровности!»

Лорд Фэйд всплеснул руками, издал нечленораздельный гневный вопль и поспешил по лестнице вниз, крича: «Хусс! Хейн Хусс!»

Хейн Хусс вышел навстречу: «Что от меня требуется?»

«Адское Жерло перестало стрелять. Сделай так, чтобы оно снова стреляло – и побыстрее!»

«Невозможно».

«Невозможно? – взревел лорд Фэйд. – Это все, что я от тебя слышу! Невозможно, бесполезно, нецелесообразно! Чары покинули тебя! Я обращусь к Исаку Командору».

«Так же, как я, Исак Командор не сможет починить Адское Жерло».

«Бессмысленные отговорки! Он вселяет демонов в людей – конечно, он сможет вселить огонь в Адское Жерло!»

«Вы слишком волнуетесь, лорд Фэйд. Опомнитесь! Вы же знаете, что чародеи – не чудотворцы».

Лорд Фэйд подал знак слуге: «Приведи сюда Исака Командора!»

Изможденный, бледный Командор, прихрамывая, вышел на внутренний двор. Лорд Фэйд подозвал его повелительным взмахом руки: «Мне нужны твои навыки. Ты должен сделать так, чтобы Адское Жерло снова дышало огнем».

Командор покосился на Хейна Хусса – тот неподвижно стоял с каменным лицом. Командор решил не рисковать головой ради красного словца и не давать обещаний, выполнить которые было невозможно: «Я не в силах это сделать, милорд».

«Как? Ты тоже мне отказываешь?»

«Видите ли, лорд Фэйд, человек и металлическое устройство – разные вещи. В своем обычном состоянии человек близок к безумию, едва сохраняет равновесие между истерикой и апатией. Чувства говорят ему об окружающем мире гораздо меньше, чем он себе представляет. Обмануть человека, заставить его потерять разум, сделать его одержимым бесами – очень просто. Но металл ничего не чувствует. Металл реагирует только на свою форму, на физические воздействия, которым подвергается – если, конечно, не совершаются чудеса».

«Значит, ты должен совершить чудо!»

«Невозможно».

Лорд Фэйд глубоко вздохнул, взял себя в руки и быстро прошел поперек внутреннего двора: «Мои доспехи, моего коня! Мы атакуем!»

Сформировалась колонна с лордом Фэйдом во главе. Он повел всадников за собой через ворота; защищенные доспехами пехотинцы последовали за рыцарями.

«Берегитесь пены! – кричал лорд Фэйд. – Нападайте! Колите, рубите – и сразу отступайте! Закройте забрала, они стреляют осами! Каждый должен убить сотню туземцев! Вперед!»

Возглавляемое рыцарями войско выступило против орды туземцев. Копыта лошадей мягко топтали плотный мох, на западе большое бледное солнце опускалось к горизонту.

В двухстах метрах от туземцев рыцари пришпорили тупорылых лошадей и понеслись рысью. Подняв мечи и крича, они мчались вперед – каждый хотел быть первым. Плотная масса туземцев расступилась: навстречу рыцарям выскочили черные жуки, за ними – сегментированные гигантские многоножки. Огромные насекомые сновали среди лошадей, щелкая жвалами, рассекая ноги клешнями. Лошади дико ржали, пятились, падали на спину; клешни жуков с треском вскрывали доспехи рыцарей, как собаки, раскусывающие кости. Конь лорда Фэйда сбросил его и убежал; лорд взобрался на ноги и ударил мечом ближайшего жука, отрубив ему переднюю ногу. Жук все равно бросился на него – лорд отрубил ему вторую переднюю ногу; жук уткнулся головой вниз, разбрасывая куски мха. Лорд Фэйд отрубил ему остальные ноги; жук больше не мог двигаться.

«Отступайте! – ревел лорд. – Назад!»

Рыцари начали пятиться, продолжая рубить и колоть жуков и многоножек – убивая или выводя из строя всех нападавших насекомых.

«Выстройтесь двойной цепью, рыцари и пехотинцы! Медленно продвигайтесь вперед, защищайте друг друга!»

Бойцы снова двинулись в наступление. Толпа туземцев рассеялась – аборигены ринулись навстречу, вооруженные шипами-рапирами и поясными мешками. В десяти метрах от людей они вынули из мешков темные шары и стали швырять их в бойцов. Шары лопались, разбрызгиваясь по доспехам.

«В атаку!» – вопил лорд Фэйд. Бойцы набросились на массу туземцев – рубили, резали, убивали. «Смерть мерзавцам! – возбужденно кричал лорд Фэйд. – Никого не оставляйте в живых!»

Что-то больно ужалило его под доспехами, за первым уколом последовали другие. Какие-то маленькие твари ползали под металлом, копошились, кусались, вгрызались. Лорд посмотрел вокруг – лица его соратников испуганно морщились, гримасничали от боли. Мечи падали на землю, как руки хлопали по металлу, тщетно пытаясь схватить и раздавить паразитов. Два бойца внезапно стали срывать с себя доспехи.

«Назад! – прокричал лорд Фэйд. – Отступайте в оплот!»

Войско отступило в полном беспорядке; солдаты сбрасывали на бегу доспехи. За ними прожужжали осы, не меньше дюжины, и шестеро бойцов вскрикнули – ядовитые жала воткнулись им в спины.

Суетливая толпа бойцов ворвалась в крепость, расшвыривая остатки доспехов – люди хлопали себя ладонями, чесались и щипались, чтобы раздавать ползавших по ним яростных красных клещей.

«Закройте ворота!» – ревел лорд Фэйд.

Ворота захлопнулись. Туземцы осадили оплот Фэйдов.

XII

Ночью туземцы окружили крепость кольцом, отстоявшим от стен метров на пятьдесят. Всю ночь вокруг оплота продолжалось движение – призрачные фигуры сновали туда-сюда в смутном зареве звезд.

Лорд Фэйд до полуночи наблюдал за ними с парапета в компании Хейна Хусса. Лорд не раз уже спрашивал у чародея: «Что происходит в других оплотах? Они собираются прислать дальнейшие подкрепления?» На что Хейн Хусс отвечал одно и то же: «Они в замешательстве, их обуревают сомнения. Владетели хотят помочь, но не желают сами покидать крепости и усадьбы. В данный момент они размышляют, оценивают ситуацию».

Лорд Фэйд спустился наконец с парапета и подал знак Хуссу, чтобы тот следовал за ним. Скрывшись в трофейном кабинете, лорд бросился в кресло и пригласил чародея сделать то же самое. Некоторое время лорд Фэйд словно ощупывал чародея холодным расчетливым взглядом. Хейн Хусс не проявлял никаких признаков смущения.

«Ты – главный чародей, – сказал наконец лорд Фэйд. – Двадцать лет ты заклинал демонов, напускал порчу, гадал и прорицал – удачнее любого другого чародея на Пангборне. А теперь ты беспомощен и равнодушен. Почему?»

«Я не беспомощен и не равнодушен. Просто я не могу делать то, на что неспособен. Я не умею творить чудеса. За чудесами вам придется обратиться к моему ученику, Сэму Салазару – он тоже не знает, как творить чудеса, но прилежно пытается сделать все возможное. И невозможное в придачу».

«Ты сам веришь в эту чепуху! У меня на глазах ты превращаешься в мистика!»

Хейн Хусс пожал плечами: «Мои познания ограничены. Чудеса происходят – это известно. Реликвии предков валяются повсюду. Они применяли сверхъестественные методы, чуждые нашим мыслительным процессам, отталкивающие нас – но подумайте! Пользуясь теми же методами, туземцы угрожают нас уничтожить. Вместо металла они используют плоть – но добиваются сходных результатов. Если люди Пангборна соберутся и смирятся с неизбежными потерями, они могут загнать туземцев обратно в леса – но как долго туземцы там останутся? Год? Десять лет? Туземцы будут насаждать новые деревья, выкапывать новые ямы-ловушки – и в конечном счете выйдут из леса снова, вооружившись еще более ужасными средствами уничтожения: летучими жуками величиной с лошадь, осами, пронзающими кирасы, ящерицами с присосками на лапах, способными взбираться по стенам оплота».

Лорд Фэйд погладил подбородок: «И чародеи ничем не могут нам пособить?»

«Вы сами видели, чтó мы можем и чего мы не можем. Исак Командор сумел вселить символ в сознание туземцев – но этим внушил им ярость, больше ничего».

«Так что же? Что нам делать?»

Хейн Хусс развел руками: «Не знаю. Я – Хейн Хусс, чародей. Я с любопытством наблюдаю за Сэмом Салазаром. Он еще ничему не научился. Но он либо слишком глуп, либо слишком умен, чтобы отчаиваться. Если то, что он делает, позволит творить чудеса, он будет творить чудеса».

Лорд Фэйд поднялся на ноги: «Я до смерти устал. Ничего не соображаю, нужно выспаться. Завтра мы выясним, чтó можно сделать».

Хейн Хусс вышел из трофейного кабинета и снова поднялся на парапет. Кольцо туземцев, казалось, приближалось к стенам – почти на расстояние выстрела из арбалета. За этим кольцом и дальше, по всей мшистой равнине, протянулась длинная бледная колонна марширующих туземцев. Неподалеку от оплота начала расти куча белого материала – всю ночь она становилась все выше и выше.

Проходили часы, небо светлело, взошло солнце. Туземцы кишели на равнине, как муравьи; они несли с севера длинные стержни из затвердевшей пены, укладывали их штабелями вокруг крепости и возвращались на север.

Лорд Фэйд, изможденный и небритый, поднялся на парапет: «Что это? Что они делают?»

Сержант Бернард ответил: «Мы все ничего не понимаем, милорд».

«Хейн Хусс! Что делается в других оплотах?»

«Они вооружились, оседлали лошадей, осторожно приближаются».

«Можешь ли ты сообщить им, что нам срочно нужна помощь?»

«Могу и уже сообщил. Это только прибавило им осторожности».

«Вот еще! – с отвращением воскликнул лорд Фэйд. – И они называют себя воинами? Верными союзниками?»

«Они знают о неприятностях, которые вам пришлось пережить. Вполне естественно, что они спрашивают себя: что они могут сделать там, где вам уже не удалось ничего сделать?»

Лорд Фэйд невесело рассмеялся: «Не могу ответить на этот вопрос. Тем временем мы должны защититься от ос. Доспехи бесполезны – клещи сведут нас с ума… Бернард!»

«Слушаю, лорд Фэйд».

«Пусть каждый из солдат соорудит квадратную раму со стороной в полметра, с короткой рукояткой. К этим рамам пришейте прочные сети. Когда рамы будут готовы, мы пойдем в наступление – два солдата будут защищать сетью каждого пешего рыцаря».

«Тем временем, – заметил Хейн Хусс, – туземцы продолжают осуществлять свой замысел».

Лорд Фэйд обернулся. Туземцы подтаскивали стержни из твердой пены под самые стены оплота. «Бернард! Пусть арбалетчики приготовятся! Цельтесь им в головы!»

Арбалетчики выстроились вдоль стен, натянули тетиву. На туземцев стали падать дротики. Некоторые, тяжело раненые, повернулись и, пошатываясь, побрели по равнине. Другие безразлично выдирали из себя дротики. Следующий залп вывел из строя еще нескольких туземцев. Другие устанавливали стержни во мху и выделяли пену обильными струями, энергично накачивая воздух спинными складками-мехами. С равнины подходили другие туземцы с дополнительными стержнями в руках и втыкали их в твердеющую пену. Вокруг всей крепости, прямо под стенами, протянулся вал из пены. Теперь кольцо выделявших пену аборигенов окружило крепость вплотную, груда пены быстро росла. Они продолжали приносить стержни, втыкали их в пену и тем самым укрепляли ее массу, придавали ей жесткость.

«Стреляйте же! – рявкнул лорд Фэйд. – Цельтесь в головы! Бернард – твои люди уже приготовили сети для ос?»

«Еще нет, лорд Фэйд. На этой уйдет некоторое время».

Лорд Фэйд замолчал. Вал пены достиг трехметровой высоты и быстро вырастал. Лорд Фэйд повернулся к Хейну Хуссу: «На что они надеются?»

Хейн Хусс покачал головой: «В данный момент ничего не могу сказать с уверенностью».

Первый слой пены затвердел; на него туземцы стали наносить следующий слой, опять же укрепляя его скрещенными горизонтальными и вертикальными стержнями. Через пятнадцать минут, когда затвердел второй слой, туземцы установили вертикальные лестницы и взобрались по ним, чтобы нанести третий слой. Теперь оплот окружало кольцо пены десятиметровой высоты и двенадцатиметровой толщины в основании.

«Смотрите! – Хейн Хусс указал наверх; промежуток между нависшим над стенами краем зонтичной крыши и пенным валом сократился до всего лишь десяти метров. – Еще несколько слоев, и они заберутся на крышу».

«И что тогда? – спросил лорд Фэйд. – Крыша так же крепка, как стены».

«Нас закупорят внутри».

Лорд Фэйд рассмотрел кольцо пены с новой точки зрения. С трудом карабкаясь по вертикальным лестницам, установленным с наружной стороны пенного вала, туземцы уже готовились нанести четвертый слой. Сначала они укладывали сухие жесткие стержни, затем выделяли струи белой пены. Между краем крыши и пенным валом оставалось уже не больше семи метров.

Лорд Фэйд повернулся к сержанту: «Подготовь людей к вылазке».

«Как насчет сетей для защиты от ос, милорд?»

«Они почти готовы?»

«Будут готовы минут через десять, милорд».

«Через десять минут мы все задохнемся. Нужно прорубить окно в пене».

Прошло десять минут, затем еще пять минут. Туземцы сооружали наклонные рампы за пенным валом: сначала устанавливали десятки стержней, затем наносили на них пену, а сверху, чтобы вес распределялся равномерно, укладывали тростниковые циновки.

Сержант Бернард отчитался перед лордом Фэйдом: «Мы готовы, милорд».

«Хорошо». Лорд Фэйд спустился на внутренний двор и отдал распоряжения выстроившимся там солдатам: «Двигайтесь быстро, но не расходитесь, чтобы не потеряться в пене. Прорубайтесь вперед и по бокам. У туземцев есть преимущество: они могут видеть сквозь пену. Когда мы прорубимся насквозь, пользуйтесь сетями для защиты от ос. Два пехотинца должны охранять каждого рыцаря. Не забудьте! Прорубиться через пену нужно как можно быстрее – иначе мы задохнемся. Открывайте ворота».

Ворота раздвинулись, отряды вышли наружу. Перед ними выросла сплошная глухая стена пены. Врагов не было видно.

Лорд Фэйд взмахнул мечом: «В пену!» Он решительно направился вперед и надавил на белую массу. Сухая и хрупкая, она оказалась тверже, чем он ожидал. Пена сопротивлялась; лорд рубил и резал. Бойцы присоединились к нему, проделывая проход в белой стене. Над ними появились туземцы, осторожно ползущие по циновкам. Их спинные складки вздувались и сжимались – из их подмышечных мешков пена струилась каскадом и падала на бойцов.

Хейн Хусс вздохнул и обратился к ученику, Сэму Салазару: «Теперь им придется отступить, чтобы не задохнуться. А если они не прорубятся через вал, мы все задохнемся».

Пока он произносил эти слова, пенный вал быстро вырастал и кое-где уже достиг края крыши. Ниже лорд Фэйд с ревом и ругательствами отступил из-под валившейся на него пены и вытер лицо, после чего снова отчаянно набросился на пенный вал в другом месте.

Сухая пена легко поддавалась лезвиям мечей, но ее отрубленные куски все еще заваливали проход. И снова на солдат, покрывая их плечи и головы, полился каскад пены.

Лорд Фэйд отступил и взмахом руки позвал бойцов за собой обратно в крепость. В то же время туземцы, подкравшиеся по циновкам на уровень парапетов, проложили стержни, воткнутые в пенный вал – так, чтобы они опирались другими концами на выступающий край крыши. Аборигены обильно выделяли пену; Хейн Хусс и Сэм Салазар наблюдали за тем, как небо постепенно заслонялось слоем пены.

«Еще через час – может быть, через два – мы все умрем, – сказал Хейн Хусс. – Они нас закупорили. В оплоте много людей, все они будут дышать все чаще и все глубже».

Сэм Салазар нервно выпалил: «У нас есть возможность выжить. По меньшей мере не задохнуться».

«Даже так? – с тяжеловесной иронией спросил Хейн Хусс. – Ты намерен сотворить чудо?»

«Если это и чудо, то самого низменного сорта. Я выяснил, что вода не действует на пену; на нее не действует и множество других жидкостей – молоко, спирт, вино и щелочь. Но уксус, однако, мгновенно растворяет пену».

«Ага! – встрепенулся Хейн Хусс. – Об этом нужно сообщить лорду Фэйду».

«Лучше будет, если это сделаете вы, – сказал Сэм Салазар. – На меня он не обратит внимания».

XIII

Прошло еще полчаса. Свет едва просачивался в оплот Фэйдов – в крепости наступили тусклые серые сумерки. Воздух становился душным, влажным, тяжелым. Из открывшихся ворот высыпали солдаты. Каждый нес горшок, кувшин, мех или кастрюлю с крепким уксусом.

«Спешите! – кричал лорд Фэйд. – Но будьте осторожны! Не расплескивайте уксус зря, куда попало. Плотным строем – вперед!»

Солдаты приблизились к пенному валу, погружая ковшики в сосуды и расплескивая перед собой уксус. Пена шипела и плавилась.

«Не расплескивайте уксус зря! – повторял лорд Фэйд. – Теперь быстро вперед, прочищайте путь уксусом!»

Через несколько минут солдаты вырвались на равнину, под открытое небо. Туземцы стояли, неподвижно уставившись на них.

«Нападайте! – хрипло прокричал лорд Фэйд и закашлялся от едких паров, выделенных расплавленной пеной. – Не забывайте про сети! Два солдата защищают каждого рыцаря от ос! Вперед, живо! Убивайте этих тварей!»

Бойцы набросились на туземцев. Те подняли трубки. «Стой! – закричал лорд Фэйд. – Осы!»

Осы полетели, стрекоча крыльями. Поднялись сети, натянутые на рамы; осы наталкивались на сети с глухими ударами. Сети опустились; подошвы крушили упавших насекомых. Появились жуки и многоножки – но их было уже не так много, большинство погибло во время вчерашней вечерней битвы. Они набросились на людей; погибло не меньше двух десятков бойцов, но насекомых разрубили на куски вонючей коричневой плоти. Снова зажужжали осы – некоторые из них нашли свои цели; агонизирующие отравленные люди издавали пугающие вопли. Но через некоторое время ос тоже стало меньше, и скоро их запас кончился.

Люди остались лицом к лицу с туземцами, вооруженными только шипами-рапирами и своей пеной, теперь полиловевшей от ярости.

Лорд Фэйд взмахнул мечом; бойцы надвинулись на врага и стали убивать туземцев – десятки, сотни туземцев.

Хейн Хусс вышел вперед и приблизился к лорду Фэйду: «Объявите передышку».

«Передышку? Зачем? Теперь мы истребим этих варваров!»

«Гораздо лучше этого не делать. Нет необходимости их истреблять. Настало время проявить великую мудрость».

«Они нас осадили, они заманивали нас в ловушки, они жалили нас осами! А ты хочешь объявить передышку?»

«Шестнадцать веков они таили обиду на род человеческий – лучше не усугублять эту проблему».

Лорд Фэйд уставился на Хейна Хусса: «Что ты предлагаешь?»

«Перемирие между двумя расами – мир и сотрудничество».

«Хорошо! Но только чтобы больше не было никаких ловушек, никаких новых насаждений, никакой селекции смертельно опасных насекомых!»

«Отзовите бойцов. Я попробую».

Лорд Фэйд закричал: «Солдаты, назад! Переговоры!»

Бойцы неохотно отступили. Хейн Хусс подошел к скученной массе покрытых лиловой пеной туземцев, подождал немного. Туземцы напряженно наблюдали за ним. Чародей заговорил на их языке.

«Вы напали на оплот Фэйдов, вам нанесли поражение. Вы хорошо запланировали атаку, но мы оказались сильнее. Теперь мы вас убиваем. После этого мы можем зайти в лес, поджечь его изнутри и со всех сторон. С некоторыми пожарами вы справитесь, с другими – нет. Мы можем уничтожить Дикий лес. Может быть, какие-то туземцы выживут, спрятавшись в чаще, и станут вынашивать новые замыслы истребления людей. Мы этого не хотим. Лорд Фэйд согласился объявить перемирие – если вы тоже согласны. Это значит, что больше не будет ловушек. Люди смогут безопасно подходить к лесу и заходить в лес. А вы, в свою очередь, сможете безопасно выходить на мшистые равнины. Ни люди, ни туземцы не будут нападать друг на друга. Каков ваш выбор? Истребление – или мир?»

Лиловая пена перестала капать из отверстий подмышечных мешков туземцев: «Мы выбираем мир».

«Тогда больше не должно быть никаких ос, никаких гигантских жуков. Ловушки должны быть обезоружены, и вы никогда больше не будете их устраивать».

«Мы согласны. В свою очередь, вы должны позволить нам свободно пользоваться мхом».

«Ладно. Унесите своих погибших и раненых, уберите все стержни их сухой пены».

Хейн Хусс вернулся к лорду Фэйду: «Они согласились соблюдать условия мира».

Лорд Фэйд кивнул: «Хорошо. Так будет к лучшему». Он повернулся к рыцарям и солдатам: «Вложите мечи в ножны. Мы одержали великую победу». Он мрачно взглянул на оплот Фэйдов, окутанный пеной настолько, что видно было только его зонтичную крышу: «Тут не хватит и сотни бочек уксуса».

Хейн Хусс поднял глаза к небу: «Наши союзники быстро приближаются. Чародеи оповестили их о вашей победе».

Лорд Фэйд язвительно усмехнулся: «Союзникам придется заняться очисткой оплота от пены».

XIV

Пируя в оплоте Фэйдов по случаю победы, лорд Фэйд весело обратился к Хейну Хуссу: «А теперь, главный чародей, нам надлежит заняться твоим учеником, бездельником и разгильдяем Сэмом Салазаром».

«Он здесь, лорд Фэйд. Поднимись, Сэм Салазар, тебе оказывают большую честь!»

Сэм поднялся на ноги и поклонился.

Лорд Фэйд протянул ему кубок с вином: «Пей, Сэм Салазар, пей в свое удовольствие! Должен искренне признаться: твои дурацкие эксперименты спасли нас всех. Сэм Салазар, мы отдаем тебе честь и благодарим тебя! Надеюсь, теперь ты бросишь заниматься глупостями и начнешь прилежно учиться чародейству. Обещаю, что в свое время ты сможешь найти пожизненную работу в оплоте Фэйдов».

«Благодарю вас, – отозвался Сэм Салазар. – Сомневаюсь, однако, что я когда-нибудь смогу стать чародеем».

«Нет? У тебя другие планы?»

Сэм покраснел и замялся, но затем выпрямился и ответил настолько четко и уверенно, насколько мог: «Я предпочитаю продолжать заниматься тем, что вы называете глупостями. Надеюсь, что мне даже удастся убедить кого-то другого последовать моему примеру».

«Возможность заниматься глупостями, несомненно, привлечет многих, – заметил лорд Фэйд. – Бездельников, разгильдяев, крестьянских парней, бежавших с фермы, чтобы уклониться от тяжелой работы…»

Сэм Салазар упрямо возразил: «Эти глупости вполне могут оказаться серьезным занятием. Наши предки, конечно, были варварами. Они пользовались символами, чтобы управлять силами, которых не понимали. Теперь мы – методичные и разумные люди. Почему бы мы не могли систематизировать и постигнуть древние чудеса?»

«Действительно, почему бы нет? – поднял брови лорд Фэйд. – Кто-нибудь может ответить на этот вопрос?»

Никто ничего не сказал, хотя Исак Командор что-то прошипел сквозь зубы и покачал головой.

«Лично я никогда не смогу творить чудеса. Подозреваю, что это сложнее, чем кажется с первого взгляда, – продолжал Сэм Салазар. – Тем не менее я надеюсь, что вы устроите мастерскую, где я смогу обмениваться мнениями с другими, такими, как я, и это положит начало новому пониманию чудотворства. В этом меня поддерживает главный чародей Хейн Хусс».

Лорд Фэйд поднял бокал: «Хорошо, ученик Сэм Салазар! Сегодня вечером я не могу тебе ни в чем отказать. У тебя будет такая мастерская – и желаю тебе удачи! Может быть, ты успеешь сотворить какое-нибудь чудо, пока я еще жив».

Исак Командор хрипло сказал Хейну Хуссу: «Настают печальные времена! Времена интеллектуальной анархии, деградации чародейства, проституции логики. Молодежь увлекается новизной; я уже вижу, как ученики и заклинатели возбужденно перешептываются. Будущее чародейства под вопросом. Как они станут вызывать одержимость бесами? С помощью зубчатых колес и нажимных кнопок? Как они будут напускать порчу? Им проще будет грохнуть жертву топором по башке!»

«Времена меняются, – отозвался Хейн Хусс. – Теперь всей планетой правит клан Фэйдов, другие оплоты больше не нуждаются в чародеях. Может быть, нам придется помогать Сэму Салазару в его мастерской».

«Ты представляешь себе будущее в самых мрачных тонах!» – Исак Командор с отвращением фыркнул.

«Будущих много – и некоторые из них, несомненно, не внушают оптимизма».

Лорд Фэйд поднял бокал: «Выпьем за множество твоих будущих, Хейн Хусс! Кто знает? Может быть, Сэм Салазар построит звездолет, который отвезет нас в исходный мир!»

«Кто знает? – повторил Хейн Хусс и тоже поднял бокал. – Выпьем за лучшее будущее!»

Примечания

1

Арбан из рода Мэденси клана Уоррик.

2

Приводится лишь приблизительный перевод, не отражающий пикантность выражений. Для некоторых терминов нет современных эквивалентов. Глагол «просуетить» (например, в угрожающей фразе «Я вас просуечу!») подразумевал лихорадочное, беспорядочное бегство во всех направлениях, сопровождавшееся дрожанием, подергиванием или передвижением рывками. Глагол «волевать» означал склонность позабавиться рассмотрением той или иной идеи, выраженную персоной настолько возвышенной, что любые трудности, связанные с осуществлением идеи, рассматриваются как ничтожные мелочи, заслуживающие презрения. «Быдлованами» называли полуразумных аборигенов Четвертой планеты Этамина; их привезли на Землю и пробовали сначала обучить садоводству, затем использовать в качестве строительных рабочих, но в конце концов с негодованием отправили восвояси, потому что они отказывались избавиться от некоторых отвратительных привычек. Таким образом, высказывание О. З. Гарра буквально звучало примерно следующим образом: «Если бы под рукой были фургоны, я волевал бы выехать с плетью, чтобы просуетить быдлованов домой!»

3

Численность населения цитадели Хейгдорн была зафиксирована; каждому джентльмену и каждой леди разрешалось иметь по одному ребенку. Если случайно рождался лишний ребенок, родитель должен был найти опекуна такого ребенка из числа бездетных джентльменов и леди – или избавиться от лишнего ребенка каким-либо иным способом. Как правило, в таких случаях ребенка поручали заботам искупленцев.

4

Самоходные фургоны – огромные прямоугольные мышечные пласты, заключенные в прямоугольную же раму и защищенные синтетической шкурой от солнечного света, насекомых и грызунов – так же, как и меки, первоначально обитали в болотах Девятой планеты Этамина. Мешки с сиропом соединялись с их пищеварительным трактом, а в двигательные узлы их рудиментарного мозга были вживлены провода. Мышцами фургонов приводились в движение рычаги-шатуны, вращавшие роторы и приводные колеса. Экономичные, долгоживущие и смирные, самоходные фургоны использовались в основном для перевозки тяжелых грузов, землеройных работ, пахотной обработки почвы и выполнения других задач, требовавших приложения больших усилий.

5

«Экспозиция Древних Камзолов» и «Час Закатных Смотрин»: буквальный смысл первого термина все еще имел какое-то значение, тогда как смысл второго потерялся в сумраке времен и превратился в чисто формальное выражение, означавшее вечерний час обмена визитами и дегустации вин, ликеров и эссенций – другими словами, время отдыха и бессодержательных разговоров, предшествовавшее более церемонным развлечениям праздничного ужина.

Content

Повелители драконов. Последняя цитадель. Чудотворцы
Джек Вэнс

ПОВЕЛИТЕЛИ ДРАКОНОВ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

ПОСЛЕДНЯЯ ЦИТАДЕЛЬ

I

1

2

3

II

1

III

1

2

IV

1

2

3

V

1

2

VI

1

VII

1

2

3

4

5

VIII

1

2

ЧУДОТВОРЦЫ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Примечания