Шато д'Иф и другие повести

Джек Вэнс

Переводчик Александр Фет

Дизайнер обложки Yvonne Less

© Джек Вэнс, 2019

© Александр Фет, перевод, 2019

© Yvonne Less, дизайн обложки, 2019

ISBN 978-5-4493-3581-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

СУДЬБА ФАЛИДА

I

Райан Рэч провел два месяца без сознания; наконец он открыл глаза. Точнее говоря, сморщились двести миниатюрных складчатых пленок-затворов из грязноватой лилово-коричневой кожицы, что позволило Рэчу взглянуть на мир по-новому.

Примерно двадцать секунд Рэч напряженно смотрел на внезапно ворвавшийся в сознание лихорадочный кошмар, на абсолютно невыразимое безумие. Он слышал пронзительные прерывистые звуки – каким-то образом ему казалось, что он мог их распознать. Его мозг перенапрягся и отказался от дальнейших усилий, напряжение исчезло. Рэч снова потерял сознание.

* * *

Доктор Плогетц, коренастый седой коротышка с гладкой розовой физиономией, опустил бинокулярный платоскоп и выпрямился, продолжая смотреть на то, что лежало на процедурном столе, после чего повернулся к человеку в серо-зеленой униформе с тремя многолучевыми золотистыми звездами командора сектора на предплечье. Лицо командора, тощее, смуглое и жесткое, сохраняло суровое выражение, лишенное всякого чувства юмора.

«В физиологическом отношении все в полном порядке, – заключил врач. – Нервные соединения зажили, адаптеры кровеносной системы функционируют безотказно…»

Он прервался. Черная нечеловеческая фигура, растянувшаяся на столе с мягкой обивкой – с большой головой гигантского насекомого, в облегающем грудь и спину плаще длинного черного панциря, с причудливо сочлененными ногами – пошевелила правой передней конечностью: эластичным щупальцем с крапчатой серой тыльной поверхностью и беспорядочным набором сероватых крыльчатых пальцев.

Доктор Плогетц снова взял платоскоп и внимательно рассмотрел органы внутри заключенного в хитиновый панцирь торса.

«Рефлекс! – пробормотал он. – Как я упомянул, нет никакого сомнения, что перед нами – физиологически здоровое существо. В психологическом плане… – врач поджал губы. – Конечно, еще рано делать какие-либо выводы с уверенностью».

Командор Сандион кивнул: «Когда к нему вернется сознание?»

Доктор Плогетц нажал на штырек наручных часов. Из миниатюрного громкоговорителя послышался голос: «Слушаю вас, доктор?»

«Принесите головной чехол из сонфрана… скажем, примерно двадцать шестого размера». Обращаясь к Сандиону, он пояснил: «Введу ему стимулирующий препарат – он сразу оживится. Но прежде всего…»

Вошла медсестра – темноволосая, голубоглазая, исключительно привлекательная – с чехлом в руке.

«А теперь, мисс Элдер, – сказал врач, – наденьте чехол так, чтобы он полностью окружал оптическую щель. Но проследите за тем, чтобы не заблокировать похожие на жабры маленькие клапаны по обеим сторонам головы».

Прежде, чем продолжать разъяснения, Плогетц глубоко вздохнул: «Я хотел бы свести к минимуму шок, которому подвергнется его мозг. Несомненно, визуальные впечатления приведут его в замешательство – мягко говоря. Следует учитывать, что спектр цветового восприятия фалида в два раза обширнее типичного человеческого, поле его зрения – в три или четыре раза шире. У фалида двести глаз, его мозг должен координировать и объединять сигналы, поступающие от двухсот отдельных оптических органов. Человеческий мозг интегрирует два изображения; неизвестно, способен ли он делать то же самое, обрабатывая двести изображений. Именно поэтому мы не тронули небольшую часть первоначального мозга фалида, а именно нервный узел, координирующий визуальные сигналы». Доктор Плогетц прервался, чтобы бросить оценивающий взгляд на сложно устроенную черную голову существа.

«Даже при содействии центра обработки визуальной информации перед глазами Рэча предстанет новый, фантастический мир, – задумчиво продолжал врач. – Сочетание всех изображений, регистрируемых глазами фалида и объединенных сохранившимся нервным узлом – нечто, чего никогда не испытывал ни один человек».

«Не сомневаюсь, что нагрузка на его нервную систему будет огромной», – заметил Сандион.

Врач кивнул и проверил правильность расположения чехла, закрывшего черную голову.

«Два миллилитра трехпроцентного раствора артродина», – сказал он медсестре, после чего снова повернулся к Сандиону: «Мы оставили без изменений еще один нервный узел первоначального мозга – центр обработки и распознавания речи, так как информация такого рода, скорее всего, играет существенную роль в процессе организации визуальных данных. Остальной мозг фалида пришлось удалить – что достойно сожаления во многих отношениях. Воспоминания и ассоциативные связи оказались бы бесценным подспорьем для вашего молодого человека, причем у фалидов, разумеется, есть особые органы чувств, отчет о функциях которых мне хотелось бы получить, так сказать, из первых рук».

«А, да-да! – спохватился врач, когда медсестра передала ему шприц для подкожных инъекций. «Странное дело! – продолжал он, используя шприц по назначению. – Я могу вживить человеческий мозг в это… в это существо, тогда как, если бы я пересадил этот мозг в тело другого человека, пересаженный мозг не прижился бы». Плогетц вернул порожний шприц медсестре и вытер руки салфеткой: «Мы живем в странном мире – не правда ли, командор?»

Командор Сандион бросил на врача быстрый язвительный взгляд и кивнул: «Вы правы, доктор – мы живем в очень странном мире».

* * *

Личность – ощущение безошибочного отождествления со своим «я» – всплывала, как пузырь из сумрачных глубин. Снова сморщились две сотни маленьких «жалюзи» оптической щели, опоясывавшей более чем половину окружности новой головы Райана Рэча. Он не видел ничего, кроме темноты – что-то препятствовало зрению.

Он неподвижно лежал, припоминая сумасшедшую суматоху света, форм и неизвестных цветов, привидевшуюся раньше – в данный момент его вполне устраивала темнота.

Постепенно он начинал осознавать новые ощущения своего организма. Он больше не дышал. Вместо этого постоянный приток воздуха поступал по пульсирующим каналам и выходил через клапаны-жабры у него на голове. Какой именно момент можно было назвать «вдохом», Рэч не мог определить.

Он осознал также необычную осязательную чувствительность, позволявшую распознавать текстуру поверхностей. Осязательные участки находились с тыльной стороны и на концах его передних конечностей, тогда как остальное тело не отличалось такой восприимчивостью. Почти не двигаясь, он мог с точностью распознавать качество ткани на столе, структуру и взаимное расположение нитей этой ткани, а также сущность отдельных волокон, то есть свойственный только им индивидуальный характер.

Он слышал пронзительные, резкие звуки. И тут же понял, с шокирующей внезапностью, что это были человеческие голоса. Кто-то звал его по имени.

«Рэч! Вы меня понимаете? Пошевелите правой рукой, если понимаете».

Рэч заставил пошевелиться правое щупальце.

«Я прекрасно вас понимаю, – сказал он. – Но почему я ничего не вижу?» Он говорил инстинктивно, бессознательно, не прислушиваясь к своему голосу. Нечто странное заставило его замолчать и задуматься.

Слова беспрепятственно передавались его мозгом к мышцам звуковоспроизводящей диафрагмы в груди. Когда он говорил, голос воспринимался как естественный чувствительными слуховыми волосками под панцирем на спине. Но уже через несколько мгновений недоумевающий мозг Рэча осознал, что этот голос не был человеческим. Он слышал последовательность каких-то гудков и жужжаний, ничем не напоминавших речь человека, задававшего ему вопросы.

Теперь он попробовал имитировать человеческий язык – это оказалось невозможным. Его речевой аппарат был плохо приспособлен к воспроизведению шипящих, гортанных, межзубных, фрикативных и раскатистых звуков, хотя гласным звукам ему удавалось более или менее подражать, изменяя высоту тона. Уже через несколько секунд он понял, что не сможет говорить разборчиво.

«Вы пытаетесь говорить по-английски? – последовал вопрос. – Пошевелите правой рукой, если да, или левой рукой, если нет».

Рэч пошевелил правым щупальцем. Затем, ощущая желание видеть и для того, чтобы понять, чтó мешало ему видеть, он нащупал край чехла, закрывавшего оптическую щель. Но кто-то помешал ему приподнять чехол: «Пока что лучше оставить на месте повязку, закрывающую вам глаза – пока вы не познакомитесь получше с функциями фалидского организма».

Вспомнив сумятицу форм и цветов, поразившую его с самого начала, Рэч опустил щупальце.

«Каким образом он так быстро научился пользоваться конечностями?» – спросил Сандион.

«Нервная система фалида, по существу, сходна с человеческой, – отозвался доктор Плогетц. – Головной мозг Рэча передает команду через адаптеры, соединенные со спинным мозгом, и движения осуществляются рефлексивно. Поэтому, когда он попытается ходить, если он будет сознательно контролировать перемещение каждой ноги, движения будут неуклюжими, неловкими. Но если он просто прикажет своему телу идти, оно двинется вперед естественно, автоматически».

Плогетц снова сосредоточил внимание на существе, распростертом на процедурном столе: «Вам удобно? Вы отчетливо осознаете происходящее?»

Правое щупальце Рэча подернулось.

«Ощущаете ли вы какое-нибудь влияние волевых побуждений фалида? Другими словами, возникает ли какой-нибудь конфликт между вашим мозгом и вашим телом?»

Рэч задумался. Судя по всему, конфликта не было. Он ощущал себя Райаном Рэчем так же, как всегда – хотя в то же время чувствовал, что его словно заперли в неестественных условиях заключения.

Он снова попытался говорить. «Странно!» – подумал он. Язык фалидов – язык, которого он никогда не знал и не слышал – давался ему легко. Но, как прежде, он не смог воспроизвести человеческую речь даже приблизительно.

«Вот карандаш и блокнот на твердой подкладке, – произнес голос. – Писать с закрытыми глазами может быть трудно, но попробуйте».

Рэч схватил карандаш и, сопротивляясь желанию нарисовать какие-то зазубренные кривые, написал: «Вы можете это прочесть?»

«Да», – ответил голос.

«Кто вы? Доктор Плогетц?»

«Да».

«Операция прошла успешно?»

«Да».

«Мне кажется, что я знаю язык фалидов. Я могу говорить на нем автоматически. То есть, когда я хочу что-то сказать, слова тут же произносятся по-фалидски».

«В этом нет ничего удивительного». Каким пронзительным и резким казался голос врача! Рэч помнил, как звучал голос доктора Плогетца до пересадки мозга – нормальный, приятный, довольно-таки глубокий баритон. «Мы оставили в черепной коробке сегмент фалидского мозга, – продолжал врач, – нервный узел, ответственный за воспроизведение и понимание речи. Незнание фалидского языка создало бы для вас значительные трудности. Кроме того, мы оставили нервный узел, координирующий изображения, регистрируемые двумя сотнями глаз – иначе вы не смогли бы ничего видеть, кроме расплывчатых пятен. Тем не менее, даже при использовании этого нервного узла, скорее всего, будут иметь место существенные искажения».

«Существенные искажения! – подумал Рэч. – Ха! Если бы только доктор Плогетц взглянул на цветную фотографию того, что мне привиделось!»

К Рэчу обратился другой голос, еще более пронзительный, сопровождавшийся тупым скрежетом, раздражавшим новые нервы Рэча: «Привет, Рэч! Это Сандион – командор Сандион».

Рэч хорошо помнил командора – худощавого, смуглого, постоянно напряженного и язвительного; На Сандиона возложили основную ответственность за проведение кампании против таинственных фалидов. Именно Сандион допрашивал Рэча после странной мимолетной стычки в системе Кордекера-343 неподалеку от сектора Стрелка – стычки, в которой погибли два брата Рэча, а он сам остался при смерти.

«Привет, командор! – написал Рэч. – Как долго я был без сознания?»

«Почти два месяца».

Диафрагма Рэча удивленно зажужжала.

«Что произошло за это время?»

«Они атаковали еще пятнадцать наших кораблей – как минимум пятнадцать – в различных секторах. Звездолеты горят, команды и пассажиры погибают или пропадают без вести. Фалиды устроили засады трем боевым крейсерам – не одновременно, конечно – одну в секторе Геркулеса, другую – в секторе Андромеды, и еще одну в трех световых годах за Проционом».

«Обнаглели!» – написал Рэч.

«Они могут себе это позволить, – мрачно отозвался Сандион. – Фалидам уже удалось сократить наш боевой флот на треть. Их корабли проявляют дьявольскую подвижность. Мы деремся, как слепой, отгоняющий кнутом двадцать карликов, вооруженных длинными ножами. Пока мы не узнáем, где находится их родная планета, мы беспомощны».

«Я разыщу их планету, таков мой долг, – написал Рэч. – Не забывайте, что они тоже у меня в долгу. Фалиды отправили на тот свет двух моих братьев».

Сандион хмыкнул и ворчливо сказал: «Таков твой долг – совершить самоубийство».

Рэч внутренне кивнул, но голова, посаженная на ороговевшем воротнике-навершии черного панциря, не могла кивать.

Сандион снова хмыкнул: «Что ж, мне пора идти. Не торопись, отдыхай». Командор язвительно улыбнулся медсестре: «Счастливчик! За тобой будет ухаживать красавица».

«Мне-то от этого уже ни тепло ни холодно», – подумал Рэч.

Командор сектора Сандион подошел к иллюминатору, слегка затемненное хрустальное стекло которого передавало изображение дюжины блестящих небоскребов посреди парков и озер, грациозных переплетений подвесных пешеходных конвейеров и плотно роящегося воздушного транспорта. За стеной кабинета доктора Плогетца, закрепленный электромагнитами на парковочном рельсе, ждал аэромобиль Сандиона. Командор забрался в машину, и она понеслась к башне Космического управления, где Сандиона ожидали его кабинет и подлежавшие бесконечному изучению астронавигационные карты.

Доктор Плогетц снова повернулся к Рэчу: «Теперь я намерен снять чехол с вашей головы. Не беспокойтесь по поводу замешательства. Просто расслабьтесь и посмотрите вокруг».

II

Через две недели Рэч уже передвигался по нескольким отведенным ему комнатам, не спотыкаясь и не опрокидывая мебель. Это не означало, что он видел вещи такими, какими они представлялись ему прежде. По сути дела, ему приходилось заново учиться видеть, причем в мире, устроенном в четыре раза сложнее. Тем не менее, если бы Рэч надеялся на что-либо, кроме отчаянной схватки с врагами и скорой ужасной смерти, он, может быть, даже получал бы какое-то удовольствие от процесса обучения.

Теперь, вопреки всему, его постоянно изумляли и очаровывали цвета, тона и оттенки – обжигающие, прохладные, угрюмые, пламенные, мистические. Окраска всего, что он видел, придавала миру новый, чудесный вид.

Человеческий глаз различает красные, оранжевые, желтые, зеленые, синие и фиолетовые тона. Рэч различал шесть дополнительных цветов – три инфракрасных и три ультрафиолетовых. Кроме того, существовала особая полоса частот, к которой были чувствительны его двести глаз – она соответствовала величественному туманному цвету, далеко выходившему за рамки человеческого восприятия. Рэч определял частоты видимых им цветов с помощью полученного от доктора Плогетца спектроскопа.

Он подробно разъяснил врачу, весьма интересовавшемуся всеми наблюдениями Рэча, свое восприятие особого высокочастотного цвета. Плогетц предложил называть этот цвет «калихромом» – словом греческого происхождения. Рэч не возражал, так как фалидское наименование этого цвета фонетически выражалось последовательностью звуков, воспринимавшейся приблизительно как «зз-за-ммм», в связи с чем записывать этот термин на классной доске, установленной врачом, было бы неудобно. Другие дополнительные цвета они обозначали как «ИК-1», «ИК-2», «ИК-3», «УФ-1», «УФ-2» и «УФ-3».

Даже вид на город из окна казался Рэчу поразительным; достаточно было наблюдать за изменением оттенков неба – оно больше не было голубым, оно воспринималось как синее с ультрафиолетовыми оттенками 1 и 2. Многоэтажные башни больше не были башнями. Искаженные фалидским зрительным восприятием, они представлялись Рэчу уродливыми веретенообразными сооружениями, а небольшие обтекаемые аэромобили, раньше казавшиеся Рэчу изящными и элегантными, теперь превратились в приплюснутые, бесформенные силуэты. По сути дела, ничто не выглядело, как раньше. Фалидские глаза и фалидский нервный узел придавали всему другую внешность.

Мужчины и женщины потеряли человеческий облик и сатирически преобразились в маленьких снующих, покрытых оспинами тварей с плоскими, влажными, неприятными лицами.

Потерю нормального человеческого восприятия, однако, компенсировали новые возможности, развившиеся вследствие пересадки мозга или на основе унаследованных скрытых талантов.

Будучи неспособен воспринимать людей по-прежнему, истолковывать выражения их лиц, интонации их голосов и сотни заметных только с человеческой точки зрения характеристик поведения и жестикуляции, мало-помалу Рэч обнаружил, что он, тем не менее, ощущал внутреннее эмоциональное состояние окружающих. Может быть, это была способность, присущая всем живым существам – а может быть, она была свойственна только фалидам, и Рэч пользовался ею благодаря оставшимся у него в голове фалидским нервным узлам.

Он так и не сумел найти ответ на этот вопрос; так или иначе, Рэч безошибочно сознавал, что красавицу мисс Элдер охватывали приступы отвращения и страха, когда обязанности заставляли ее приближаться к нему, и что доктор Плогетц – олицетворение беспристрастного, скрупулезного исследователя – не испытывал к нему практически никаких чувств, кроме острого любопытства.

Дополнительное замешательство у Рэча вызывало то обстоятельство, что теперь мисс Элдер вовсе не казалась ему красавицей. Он помнил, какой она была прежде – великолепной женщиной с блестящими темными волосами, большими нежными глазами и фигурой, стройной и гибкой, как плакучая ива. Отныне в его двухстах глазах мисс Элдер выглядела как бледное двуногое существо с лицом, напоминавшим глубоководную шар-рыбу, а ее формы представлялись не более приятными, чем кусок сырой печени.

Когда же Рэч смотрел на себя в зеркало – о чудо из чудес! – он созерцал, как утверждали его глаза, бесконечно более возвышенное, прекрасное существо: высокое, статное, изящное! Как изумительно блестел его панцирь, как грациозно двигались щупальца! А его благородный лик – с проницательно обозревающими горизонты сотнями глаз, с острым, готовым нанести смертельный удар клювом, с великолепными симметричными губчатыми выростами, покрытыми жесткой щетиной! Его наружность можно было назвать почти царственной.

Райана Рэча начинало беспокоить то, в какой преобладающей степени он был вынужден подчиняться фалидской версии мироощущения, и он постоянно, сознательно заставлял себя сопротивляться подсознательному навязчивому влиянию неземных органов чувств.

Однажды командор Сандион вернулся и серьезно пожал правое щупальце Рэча: «Насколько мне известно, ты неплохо адаптируешься».

Рэч все еще не мог говорить на человеческом языке. Он подошел к доске: «Когда начнем?»

В глазах Рэча командор выглядел как грязно-серая искривленная, покрытая вмятинами тварь, двигавшаяся с нервным проворством ящерицы.

«Если ты готов, мы могли бы начать уже завтра», – ответил Сандион.

Рэч написал на доске:»!!! – Инструкции?»

«На прошлой неделе неподалеку от системы Канопуса уничтожены два патрульных корвета и два пассажирских звездолета, – сказал Сандион. – Команды и пассажиры – все, кто остался в живых – захвачены в плен. По всей видимости, где-то в этом районе фалиды содержат значительную армаду. Их разведочные быстроходные катера рассредоточены по всему сектору. Мы заметили и уничтожили три или четыре двухместных катера – не больше аэромобиля каждый. Что ж, завтра ты отправишься к Канопусу на еще одном корвете. Вы будете неспешно патрулировать сектор, пока на вас не нападут, после чего команда корвета эвакуируется на спасательных шлюпах. Можно надеяться, что им удастся добраться до планеты Лоджук в системе звезды Фитцсиммона, где у нас есть астроскопическая станция. А затем тебе надлежит выполнить последовательность операций, которую мы неоднократно обсуждали».

«Я готов», – написал на доске Райан Рэч.

* * *

«Черт бы их побрал! – выругался капитан Дик Хамбер, бросив шлем на сиденье. – Что еще мы можем сделать? Разослать приглашения на надушенных открытках? Девять проклятых дней – а фалидов нет как нет».

«Может быть, мы так ничего и не увидим, – предположил Каброн, навигатор-пессимист. – То есть увидим вспышку, и от нас больше ничего не останется».

Хамбер покосился на высокую черную фигуру, стоявшую перед иллюминатором. «Тебе, в отличие от Рэча, есть на что надеяться, – тихо сказал капитан. – Рэч начнет там, где мы закончим».

Щупальце черной фигуры подернулось.

«Пока что Рэч успел неплохо нажиться, – ворчал Каброн. – Не знаю, умудряется ли он подсматривать чужие карты всеми своими проклятыми глазами, но он обчистил нас в покер на восемьсот валюнтов».

Рэч внутренне ухмыльнулся. Регистрировать радость, сомнения и уныние в умах других игроков было проще простого – но у него не было ни малейшего намерения взимать выигрыши, тем более с обидчивого, несдержанного Каброна; для Рэча покер был всего лишь безобидным времяпровождением.

Взвыла хриплая сирена. На мгновение все замерли.

«В шлюпки! – заорал капитан Хамбер. – Пора смываться!»

Последовало поспешное выполнение хорошо отрепетированного плана: открывались и захлопывались люки, завинчивались задвижки.

«Прощай, Рэч! Удачи!» – капитан Хамбер пожал черное щупальце и взобрался в шлюпку через последний открытый люк; может быть, он и его команда еще успели бы укрыться на Лоджуке, недоступном для проворных скрытных фалидов. Рэч сдержал мимолетное побуждение последовать за капитаном – люк захлопнулся, и в тот же момент открылся шлюз наружной оболочки корабля.

Зашипели патроны со сжатым воздухом, звездолет четырежды вздрогнул – четыре спасательные шлюпки, вытолкнутые с лотковых опор, устремились в космос. Наступила тишина.

«Вот и все!» – подумал Рэч. До сих пор ему приходилось ограничиваться предположениями и ожиданиями командования. Нападут ли фалиды? Успеет ли команда спастись?

Следуя разработанному плану, Рэч продел щупальца в тесные наручники и пристегнулся ими к вертикальной стойке. Теперь ему предстояло ждать освобождения «соплеменниками». Или быстрой смерти в пламени взрыва – если бегство спасательных шлюпок недостаточно убедило фалидов.

Но проходили минуты, а испепеляющая беззвучная вспышка смертоносного поля фалидов, нейтрализующего молекулярные связи и распыляющего материю в плазму из отдельных атомов – все еще не поглощала звездолет.

В иллюминаторах появился огромный силуэт – чудовищная масса не меньше крупнейших пассажирских космических лайнеров с Земли.

Через некоторое время что-то ударило по корпусу, послышался скрежет – к земному корвету причалил челнок с фалидского корабля.

Распахнулся люк. Рэч увидел, как в салон хлынул поток темных тел… Так же это было тогда, в секторе Стрельца, в системе звезды Кордекер-343, когда фалиды убили двух его братьев, после чего, спасаясь от земного крейсера, оставили позади одного из своих – того, в чьем теле теперь жил Райан Рэч.

Приблизились три фалида, сжимавших в щупальцах причудливые лучеметы: чужеродные, таинственные существа, которых до сиз пор видел только один человек – Райан Рэч, успевший о них рассказать.

Враги заметили его, их шаги неуверенно замедлились. Какими благородными выглядели их фигуры в новых глазах Рэча, с каким достоинством они двигались! Рэч пытался уловить эмоции фалидов – так, как ему это удавалось в окружении людей – но тщетно. Неужели эмоции, как таковые, были чисто человеческим атрибутом? Или телепатические способности Рэча распознавали только человеческие эмоции?

Неуверенный в способности фалидов регистрировать его эмоциональное состояние, Рэч пытался внушить себе радостные, приветственные ощущения.

Но фалиды, судя по всему, скоро потеряли к нему всякий интерес. Они обыскали звездолет и, не обнаружив больше никого, вернулись в салон – но, к вящему удивлению Рэча, снова игнорировали его и собрались покинуть корабль.

«Подождите! – прожужжал он на языке фалидов. – Освободите собрата от проклятых металлических пут!»

Враги остановились, пристально посмотрели на него – Рэчу показалось, что они слегка отшатнулись.

«Невозможно! – ответил один из них. – Тебе хорошо известны Бза… – термин, который употребил фалид, не поддавался точному переводу, но означал примерно „традиции, приказы, постановления, повседневный распорядок жизни“. – Прежде всего необходимо представить отчет Зау-Амузу». По меньшей мере, так произнесенное имя – или название должности – прозвучало в спинном слуховом органе Рэча.

«Я слабею, теряю сознание!» – пожаловался Рэч.

«Терпение! – резко прожужжал фалид; заметно было, что у него возникли какие-то сомнения. – Где твоя выдержка, где фалидский стоицизм?»

Рэч понял, что его поведение не соответствовало общепринятым стандартам, и поспешил притвориться замученным пленником, погрузившимся в пассивное отупение.

Через десять минут три фалида вернулись, взяли корабельный навигационный журнал и пару приборов, вызвавших у них интерес. Почти невзначай, как если бы это было пустячной лишней обязанностью, они подошли к Рэчу.

«Ключ на полке у меня над головой», – прожужжал Рэч.

Его освободили – Рэч не преминул заставить себя ощутить нечто вроде волны облегчения и благодарности. Он последовал за тремя врагами в их коробчатый челнок, не переставая дивиться тому, что к его присутствию относились как к чему-то само собой разумеющемуся.

Рэч молча стоял в углу небольшого челнока, пока они летели к огромному боевому кораблю, дрейфовавшему километрах в пятнадцати; фалиды тоже молчали. Неужели они были полностью лишены любопытства?

Каким прекрасным казался в фалидских глазах Рэча огромный вражеский звездолет, тускло блестевший в усыпанном звездами черном пространстве, насколько изящнее и мощнее он выглядел по сравнению с приплюснутыми, угловатыми формами кораблей маленьких снующих земных тварей!

Таково было впечатление фалидского нервного узла в голове Рэча. Но его собственный мозг бдительно напрягся. Кроме того, он боялся – но страх давно уже не имел для него существенного значения, он привык подавлять инстинктивный страх. Рэч полностью смирился с неизбежностью смерти. Пытка была бы неприятна. Рэч сдержал человеческое желание пожать плечами. Его настоящее тело превратилось в изуродованный обрубок, и он знал, что никогда больше не увидит родную планету. Но если бы по какой-то фантастической случайности ему удалось выполнить задание, были бы спасены тысячи – возможно, миллионы или даже миллиарды жизней.

Рэч внимательно наблюдал за тем, как фалиды управляли челноком – кто знает? Может быть ему еще могла пригодиться способность разбираться в функциях их приборов. Насколько он мог понять, приборы эти были достаточно просты, а их более или менее знакомое взаимное расположение, скорее всего, объяснялось сходством условий проектирования и эксплуатации космических кораблей, общих для любой цивилизации звездоплавателей. По существу, определяющий курс рычаг управления монтировался на универсальном шарнире, а скорость регулировалась консольной поворотной рукояткой с промежуточными упорами.

Челнок подлетел к кораблю фалидов – темному цилиндру с уплощенными торцами и продольными двигательными раструбами из металла инфракрасного оттенка.

Маленький коробчатый челнок замедлился, приближаясь к огромному звездолету, на мгновение задержался и «вставился» в боковое углубление корпуса гигантского корабля; выходные люки челнока сразу открылись.

Рэч последовал за фалидами в коридор, где, опять же к его изумлению, спутники покинули его и разошлись в разных направлениях. Ошеломленный Рэч остался один в коридоре – его никто не встретил, никто ни о чем не спрашивал. По всей видимости, ожидалось, что он мог действовать самостоятельно.

Как это отличалось от дисциплины на земных кораблях! Спасенного астронавта встретили бы с радостными восклицаниями и препроводили бы в управление коммодора. Там ему стали бы задавать частые и пытливые вопросы, выуживая из памяти любые замеченные им мельчайшие подробности вражеских планов и методов.

Итак, Рэч стоял в замешательстве посреди коридора, а фалиды из команды корабля, занятые своими обязанностями, протискивались мимо. Рэч пытался рационализировать возникшую ситуацию. Может быть, в нем уже распознали шпиона, и теперь ему предоставили временную свободу действий, чтобы узнать его намерения? Почему-то Рэч не мог поверить в такое положение вещей. Фалиды, доставившие его с земного корабля, вели себя слишком беспечно, слишком обыденно, без задних мыслей. Если бы фалиды хотели надуть Рэча, его несомненно подвергли бы хотя бы краткому формальному допросу, после чего, притворившись удовлетворенными результатами, приступили бы к внимательному наблюдению за его дальнейшими действиями.

Вполне вероятно, что никакого надувательства здесь не было. Рэч не забывал о том, что о поведении неземной расы никак нельзя было судить, исходя из человеческих представлений.

Ни на одном из фалидов он не замечал никаких удостоверений или знаков отличия. У каждого из них, однако, очевидно были какие-то особые обязанности. «Фалиды ведут себя, как исключительно высокоразвитые муравьи», – подумал Рэч.

Если звездолет фалидов представлял собой нечто вроде муравейника, никто не стал бы его допрашивать. При этом фалиды допускали бы, что он будет руководствоваться собственными инстинктами и приобретенными навыками, немедленно приступив к машинальному выполнению порученных ему функций. Такая гипотеза позволяла объяснить задержку его освобождения от наручников на борту корвета. Индивидуально мыслящие существа, такие, как земляне, руководствовались бы эмоциями – удивлением, любопытством, сочувствием – и в первую очередь освободили бы узника-соплеменника, а затем уже занялись бы другими делами.

Рэч прошелся по коридору, заглядывая в открытые боковые помещения. Он наблюдал и удивлялся тому, что видел, все еще не вполне доверяя обманчивому фалидскому зрению.

В дальнем конце коридора он обнаружил механизмы, в которых немедленно распознал своего рода двигатели. Повернув в поперечный проход, он снова двинулся вперед.

III

По всей видимости, звездолет фалидов был спланирован следующим образом: два параллельных продольных коридора с двух сторон корабля вели – так же, как на земных кораблях – к приборам управления на переднем конце и к двигателям на корме. «Принципы инженерно-технического проектирования и механики универсальны, – думал Рэч. – Оптимальное решение поставленной задачи практически одинаково, кто бы ни занимался ее решением, земляне или фалиды». В данном случае цель заключалась в максимально эффективном пересечении космического пространства. Конструкция разработанного с этой целью звездолета фалидов не слишком отличалась от конструкции земных кораблей.

Несмотря на кажущуюся свободу передвижения, Рэч постоянно ощущал тревогу и замешательство. Он ожидал подозрительного, настороженного внимания и, возможно, быстрого разоблачения. Тот факт, что его полностью игнорировали, казался в высшей степени неестественным.

Наконец его опасения оправдались. По всему звездолету разнеслось звонкое жужжание, заставлявшее вибрировать все поверхности: «Где тот, кого привезли с корабля бледных ящериц? Он еще не явился к Зау-Амузу». В голосе говорившего фалида ощущалось скорее недоумение. нежели подозрение или угроза.

«Где этот Зау-Амуз, и кто он?» – спрашивал себя Рэч. Куда нужно было пойти, чтобы его найти? Если расположение помещений сколько-нибудь соответствовало планировке земных кораблей, командующий, скорее всего, пребывал в рубке управления, а рубка управления находилась сверху в носовой части корабля. Рэч поспешил в этом направлении, заглядывая в каждый боковой проход в поисках какой-нибудь полезной информации.

Проходя мимо перегороженного засовом и закрытого прозрачной панелью дверного проема, он заметил два или три десятка людей – мужчин или женщин? Фалидское зрение не позволяло сразу определить их пол. Поколебавшись, Рэч задержался на несколько секунд, чтобы разглядеть пленников получше. Но они могли подождать. Теперь ему не терпелось найти Зау-Амуза прежде, чем начнутся поиски и расспросы – прежде, чем его успеют разоблачить.

В помещении под носовой рубкой управления Рэч нашел того, кто несомненно был капитаном корабля. Убранство этого помещения радовало глаза фалида – мягкий ковер двух ультрафиолетовых оттенков, синие стены, покрытые фантастически изощренной ажурной резьбой, приземистая мебель из розового и белого пластика, инкрустированного медальонами того самого высокочастотного спектрального оттенка, который доктор Плогетц называл «калихромом».

Зау-Амуз был огромным фалидом, в два раза выше и шире Рэча, с чудовищной черепной коробкой и раздутым, выступающим из-под панциря брюхом. Панцирь его был покрыт ультрафиолетовой эмалью. Ноги Зау-Амуза, вопреки другим частям тела, казались недоразвитыми, слишком слабыми для того, чтобы долго выдерживать его вес. Капитан возлежал в продолговатом лотке; фалидские глаза Рэча внушали ему, что перед ним – воплощение славы и величия.

Не представляя, как следовало себя вести, Рэч надеялся, что строгий этикет или жесткие церемониальные правила фалидами не практиковались. Он медленно приблизился к капитану.

«Достопочтенный, я – тот, кого привезли с корабля бледных ящериц», – прожужжал Рэч.

«Ты опоздал! – произнес огромный фалид. – Кроме того, где твоя приверженность Бза?» Снова нашло применение непереводимое слово, означавшее «традиции, постановления, древние обычаи».

«Прошу прощения, о вышестоящий интеллект! Будучи узником бледных ящериц, я видел столько неприятнейших вещей и так обрадовался возможности присоединиться к соплеменникам, что на какое-то время перестал соображать с надлежащей ясностью».

«А, да! – признал фалид-аристократ. – Такое случается время от времени. Но как ты попался в щупальца бледных ящериц?»

Рэч поведал о событиях, которые привели к захвату фалида, в чьем теле он теперь оказался.

«Понятная ситуация», – сказал Зау-Амуз. В его голосе не чувствовались ни ворчливость, ни резкость, каких можно было бы ожидать в условиях земной дисциплины. Судя по всему, капитан-фалид допускал, как нечто не подлежащее сомнению, что его подчиненный будет проявлять безукоризненную преданность ему и своему делу: «Ты можешь сообщить о каких-нибудь существенных наблюдениях?»

«На этот счет не могу ничего сказать, ваше великолепие, кроме того, что бледные ящерицы были настолько испуганы приближением вашего корабля, что сразу спаслись бегством в паническом ужасе».

«Это нам уже известно, – отозвался Зау-Амуз; судя по оттенку его жужжания, капитан соскучился. – Уходи! Выполняй обязанности. А если ты не сможешь мыслить достаточно ясно, тебе следует выброситься в космос».

«Ухожу, ваше великолепие».

Рэч удалился, вполне удовлетворенный тем, как закончился допрос в каюте капитана. Рэч стал аккредитованным членом команды звездолета. Обмануть капитана оказалось проще, чем он надеялся. Теперь, если звездолет взял курс на родную планету фалидов – и если бы ему позволили спуститься на поверхность этой планеты хотя бы на несколько минут – все еще могло кончиться хорошо.

Блуждая по кораблю, в конце концов Рэч заметил полутемное помещение, явно предназначенное для поглощения пищи. Здесь находились два или три десятка фалидов, заполнявших надбрюшные желудочные мешки чем-то вроде коричневой каши, измельчавших жвалами какие-то растительные стебли, напоминавшие сельдерей, срывавших разветвленные пучки с ягодами, похожие на гроздья винограда; разжеванные стебли и ягоды запихивались в те же желудочные мешки. Гроздья с ягодами показались Рэчу самыми аппетитными из всех разновидностей провизии. По сути дела, организм Рэча ощущал отчаянную потребность в этих похожих на виноград ягодах – потребность, немногим отличавшуюся от жажды человека, который давно ничего не пил.

Рэч зашел в полутемную «трапезную»; стараясь держаться как можно незаметнее, он взял одну гроздь из глубокого лотка и позволил фалидскому телу себя накормить. К своему удивлению, он обнаружил, что маленькие «ягоды» оказались живыми существами, пытавшимися ускользнуть и вырваться из его крыльчатых пальцев, а затем лихорадочно пульсировавшими у него в желудочном мешке. Но на вкус они были просто чудесны; они наполнили его жизнерадостным ощущением бодрости. Он очень хотел взять еще одну гроздь, но не осмеливался, так как это могло не соответствовать фалидскому этикету. Только заметив, что другие фалиды не ограничивались одной гроздью, он последовал их примеру.

После еды он направился к каземату, где содержали захваченных людей. Проход в эту большую камеру был закрыт толстой, тяжелой прозрачной пластиной, перегороженной снаружи простой перекладиной. Внутри он увидел двух фалидов, переходивших от одного узника к другому, ощупывавших людей, проверявших состояние их кожи и глаз – примерно так, как это делают ветеринары, инспектирующие скот.

Рэча посетила неожиданная идея. Возможно, ничем особенным не рискуя, он мог бы осуществить такой проект!

Он прошелся обратно по коридору от каземата до входного люка челнока и насчитал примерно тридцать шагов. На взгляд Рэча, сгрудившись потеснее, в челноке могли бы поместиться двадцать или тридцать человек. Находясь внутри челнока, он заметил запасные канистры с водой; скорее всего там были также какие-нибудь запасы провизии. Так или иначе, попытка побега была лучше перспективы рабского труда на родной планете фалидов.

Коридор временно опустел. Рэч быстро убедился в том, что люк челнока можно было открыть, и сразу вернулся к каземату.

Фалиды, находившиеся внутри, уже уходили – при этом они тащили за собой одного из узников; тот вырывался и кричал от ужаса. Но его вывели в коридор. Рэч наблюдал за фалидами-надзирателями, переступавшими на черных членистых ногах; когда они скрылись, он поднял засов-перекладину и зашел в камеру.

Узники апатично следили за ним; заставляя себя подмечать длинноволосых заключенных, Рэч пришел к выводу, что примерно половину из них составляли женщины – очевидно с того пассажирского звездолета, который недавно уничтожили фалиды.

Из нагрудного кармана одного из мужчин торчала авторучка. Рэч подошел к нему, взял ручку, подобрал валявшийся на палубе лист бумаги, отошел в угол и написал:

«Я – не настоящий фалид. Я помогу вам сбежать. Скажите другим. Вы можете говорить со мной по-английски, я вас пойму».

Он передал записку ближайшему узнику.

Тот прочел ее и уставился на Рэча в полном изумлении.

«Эй, Райт, Чапмэн, посмотрите-ка на это!» – воскликнул узник и передал записку двум другим. Записку быстро прочли все заключенные.

Они были слишком взволнованы. Рэч опасался того, что какой-нибудь проходящий мимо каземата фалид мог заинтересоваться необычным поведением людей. Он написал еще одно сообщение:

«Ведите себя тихо, как обычно. Я буду стоять снаружи. Когда я подам знак, быстро выходите, поверните направо и откройте второй люк слева, примерно в тридцати шагах по коридору. Внутри – своего рода спасательная шлюпка с простыми приборами управления. Все это нужно сделать быстро, – он подчеркнул слово „быстро“. – В спасательной шлюпке вам придется полагаться на себя. Регулятор двигателей – консольная поворотная рукоятка. Шлюпка закреплена двумя зажимами на стене с внутренней стороны люка».

Заключенные прочли вторую записку.

«Кто знает? Может быть, нас заманивают в ловушку?» – предположил один из них.

«Ловушка это или нет, другого шанса у нас не будет, – ответил другой. «Давай, выходи! – сказал он Рэчу. – Мы будем ждать твоего знака».

Рэч махнул щупальцем, надеясь, что этот жест подбодрит заключенных, и вышел из каземата, не закрывая выход на засов. В коридоре было пусто. Прислушиваясь изо всех сил, Рэч не различал звук приближающихся шагов – характерный для фалидов ритмично щелкающий перестук ступней по полированному композитному материалу палубы: губчатую сердцевину их подошв окружала ороговевшая кайма.

Он распахнул прозрачную дверь и подозвал жестом напрягшихся людей, а сам быстро пошел по коридору, чтобы оказаться как можно дальше от беглецов.

Повернув за первый же угол, однако, он повстречался с двумя фалидами, недавно вышедших из каземата и теперь возвращавшихся с узницей, которую они оттуда вытащили – теперь Рэч понял, что это была женщина. Необходимо было задержать надзирателей. На крайний случай Рэч носил с собой небольшой «аварийный» футляр, закрепленный высоко под панцирем. Это средство, однако, следовало применять только в поистине безвыходной ситуации. Рэч встал поперек коридора и преградил путь фалидам.

«Каковы ваши заключения по поводу интеллектуального уровня этой расы?» – спросил он.

Фалиды остановились, строго и внимательно разглядывая его.

«У них извращенная, непоследовательная система ценностей, – ответил один из надзирателей. – Они руководствуются скорее не Бза, а индивидуальными побуждениями».

«В каком странном, безумном мире они живут, представьте себе!» – воскликнул Рэч.

«Несомненно», – отозвался второй фалид. Надзиратели проявляли признаки нетерпения. Но Рэч, в дополнение к желанию их задержать, на самом деле хотел выудить полезные сведения. Он хотел знать, зачем узников взяли в плен и перевозили на планету фалидов. Он понимал, однако, что прямолинейные вопросы могли возбудить подозрения. Приходилось затронуть желательную тему косвенно.

«Вы уверены в том, что эти ящерицы достаточно соответствуют своему назначению?»

«Вероятно, – ответил фалид. – Свойственное им непредсказуемое притворство делает из них самых успешных похитителей».

Похитителей? Землян захватили в плен и перевозили на расстояние в десятки или сотни световых лет только для того, чтобы их услугами пользовался какой-то преступный космический синдикат? Но два фалида больше не желали заниматься разговорами и протиснулись мимо Рэча. Он беспокойно поспешил вслед, с ужасом думая о том, что земляне все еще могли пробираться по коридору. Если они достаточно поторопились, однако, они должны были уже сгрудиться в челноке и вылететь в космос. Еще через десять или пятнадцать минут их трудно было бы найти.

Фалиды дошли до входа в каземат, открыли прозрачную дверь, затолкнули узницу внутрь – и тут же замерли, с удивлением глядя на опустевшую камеру.

Вернувшись в коридор с пронзительным жужжанием, они стали серьезно обсуждать происходящее. Удовлетворенный, Рэч отошел от них и завернул за угол.

Через некоторое время звездолет фалидов вздрогнул, замедляясь в пространстве; фалиды занялись поиском похищенного беглецами челнока. Но если земляне были достаточно проницательны, они выключили двигатели после первоначального ускорения и теперь дрейфовали по инерции; их можно было бы обнаружить только случайно.

Через несколько секунд корабль фалидов снова стал ускоряться и больше не тормозил; Рэч решил, что пленные успели скрыться бесследно.

Так как ему все равно больше нечего было делать, Рэч бродил по звездолету, наблюдал и прислушивался, чувствуя себя, как праздный турист на корабле сумасшедших – но ему не удалось услышать ничего существенного. Фалиды редко разговаривали – по-видимому потому, что руководствовались одними и теми же инстинктами и в точности знали, чтó от них требовалось. Индивидуальность личности, судя по всему, оставалась концепцией, недоступной рядовому фалидскому уму.

Во всем звездолете Рэч нашел только один прозрачный иллюминатор – в верхней носовой рубке управления, непосредственно над каютой Зау-Амуза. Рэч зашел в рубку, наполовину ожидая, что его подвергнут допросу или выгонят, но ни один из двух фалидов, сидевших за пультом управления, не обратил на него ни малейшего внимания.

Рэч искал в небе знакомые созвездия – и впервые пожалел о том, что теперь он видел семь дополнительных цветов спектра. В глазах фалида звезды выглядели совсем по-другому – одни были ультрафиолетовыми, другие – инфракрасными.

Рэч чувствовал себя потерянным в пространстве.

Он украдкой смотрел вокруг в поиске астронавигационных карт, но поблизости не было ничего похожего на звездные карты, а спрашивать о них Рэч не решился.

В конце концов он бессознательно стал возвращаться по коридору в направлении каземата – так же, как преступник, согласно древнему поверью, неизбежно возвращается к месту преступления. По правде говоря, Рэча беспокоила судьба несчастной единственной узницы, оставшейся на борту корабля фалидов. Надо полагать, одиночество только усугубляло ее безысходное отчаяние!

Он заглянул внутрь камеры через прозрачную дверь. Там она сидела, подпирая подбородок ладонями. Рэч знал, что перед ним женщина – об этом свидетельствовала длина волос; в других отношениях фалидское зрение не позволяло как-либо судить о ее внешности.

IV

Отбросив опасения, Рэч открыл засов и зашел в камеру – хотя впоследствии проклинал себя за то, что подверг такому риску весь проект. Что, если бы его интерес к узнице вызвал подозрения? Что, если бы его привели к Зау-Амузу и, на сей раз, допросили с пристрастием?

Когда он приблизился, женщина подняла голову – Рэч почувствовал, что ее апатия сменилась притупленными безнадежностью ужасом и ненавистью. Но под покровом этих эмоций все еще скрывалась упрямая готовность к сопротивлению, что не могло не вызывать у него восхищение – несмотря на то, что в его глазах она выглядела как неприятное, бледное, влажное существо с головой, покрытой спутанной волокнистой массой.

Он передал ей записку: «Другие совершили побег. Думаю, что они в безопасности. Очень жаль, что в это время тебя не было в камере. Все не так уж плохо. Теперь у тебя есть союзник на борту».

Эмоциональная аура женщины изменилась – теперь ее наполняло изумление, проникнутое робкими проблесками надежды.

«Я – своего рода человек, – написал Рэч. – В этот уродливый череп вживлен человеческий мозг».

Она взглянула на него, и Рэч почувствовал волну теплоты – он тоже вызвал у нее восхищение.

«Ты – очень храбрый человек», – заметила она.

«Ты тоже храбрая, – написал он. – Не слишком отчаивайся. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы тебе помочь».

«Теперь мне уже не так тяжело, – сказала она. – Хорошо, что рядом есть кто-то еще. Я боялась одиночества».

«Мне нужно спешить, – написал Рэч. – Нельзя допустить, чтобы меня здесь поймали. Я вернусь, как только это можно будет сделать безопасно».

Выходя из каземата, он чувствовал, что она излучала удивленную благодарность с примесью приятного, теплого дружелюбия.

Разговор с женщиной подбодрил Рыча. Отчужденный от человечества, вынужденный руководствоваться восприятием, несовместимым с человеческим, его мозг постепенно превращался в некое холодное, механическое мыслительное устройство. Ощутив приступ горечи, Рэч подумал: «По сути дела, так оно и есть. Я – не более чем механизм, выполняющий программу и обреченный на уничтожение».

Повернув переключатель, завершавший выполнение задания – в том случае, если его удалось бы выполнить – Рэчу суждено было превратиться в не более чем облачко межзвездной пыли.

Каким-то образом свидание с женщиной-заключенной, оказавшейся, в некоторых отношениях, в гораздо худшем положении, чем он сам, но при этом лишенной утешительного сознания выполнения долга, снова вызвало у Рэча желание жить человеческой жизнью. Что, разумеется, было невозможно. Его тело погибло – и, по словам доктора Плогетца, его мозг не мог бы выжить в теле другого человека.

Шло время. Дни? Недели? Рэч не мог сказать с уверенностью. Два или три раза он украдкой навещал узницу в каземате. На основании таких примет, как ровный контур овала лица и упругость походки, он решил, что это, скорее всего, была молодая женщина.

Эти свидания каждый раз поднимали его настроение, хотя, вопреки всему, вызывали безнадежное чувство неудовлетворенности судьбой. С другой стороны, за свою короткую жизнь Райан Рэч успел испытать многое из того, что было недоступно более осторожным людям, никогда не покидавшим Землю: торжественное ощущение одинокого полета в бесконечной черной пустоте, волнующее приземление на незнакомой планете, непритязательные радости общения с братьями на передовых космических постах, ни с чем не сравнимый интерес, вызванный открытием нового мира на границе известного и неизвестного – возможно, таившего невиданные чудеса и красоты, высокоразвитую цивилизацию, редчайшие драгоценные металлы или самоцветы, руины неизмеримой древности.

Да, исследования космоса и межпланетная торговля позволяли узнать много нового и увидеть множество замечательных вещей – Рэч знал, что, если бы ему каким-то чудом удалось начать новую жизнь, он никогда не смирился бы с мирным существованием на Земле.

И все же, Рэч не забывал о том, в чем жизнь ему отказала. Колоритное, блестящее великолепие космополитических земных городов, выросших в эпоху самого поразительного расцвета и благополучия в истории человечества, музыка, телевидение, спектакли и зрелища, курорты, где туристы почти лихорадочно предавались всевозможным развлечениям и удовольствиям, общество цивилизованных женщин – молодых, красивых, смеющихся…

Райан Рэч гневно отметал такие мысли. Он был – согласно его собственному определению – механизмом, обязанным выполнить определенную функцию перед тем, как он позволит себя уничтожить.

Так проходило время, и световые годы оставались за кормой фалидского звездолета. При этом Рэч не имел ни малейшего представления о том, в каком направлении они летели – ближе к Солнцу или все дальше от него? Рэч бродил по коридорам, отдыхал в полутемном помещении с мягким покрытием палубы, отведенном с этой целью фалидам, закончившим смену, подкреплялся в фалидской трапезной. Похожие на гроздья винограда «живые ягоды» он больше не ел, так как они не вызывали у него никакого аппетита, но наполнял желудочный мешок кашей и темно-красными стеблями, напоминавшими сельдерей.

Ни один из других фалидов не беспокоил его, никто не задавал вопросов, никто, по-видимому, даже не замечал, что Рэч, в сущности, ничего не делал. У каждого фалида были свои обязанности, и он выполнял их с максимальной эффективностью. Рэч не мог не заметить, что в чрезвычайных ситуациях фалиды могли и умели действовать инициативно и проворно. Тем не менее, их доминирующее врожденное побуждение заключалось в поддержании установленного порядка вещей – «Бза»; вся ответственность за принятие решений возлагалась на черные хитиновые плечи таких руководителей, как Зау-Амуз.

Однажды Рэч, бесцельно прохаживаясь по двигательному отсеку, обратил внимание на необычную бдительность и торопливость окружающих фалидов. Он поспешил в рубку управления, чтобы выглянуть в иллюминатор, и увидел висящую в пространстве под звездолетом громадную серую планету; поодаль сияла тусклая зеленоватая звезда.

Таков был родной мир фалидов, координаты которого хранились в тайне и были все еще неизвестны Теллурийскому военно-космическому флоту. Миссия Рэча заключалась в том, чтобы сообщить людям эти координаты.

Рэч внимательно изучал окружающее звездолет пространство, но никак не мог заметить какие-нибудь знакомые созвездия или космические ориентиры, позволявшие потерпевшим аварию астронавтам прокладывать приблизительный курс «на глаз». Многолетняя зубрежка позволяла любому выпускнику астронавигационной школы сразу распознавать, под любым углом, очертания Плеяд, созвездий Ориона и Короны, Угольного Мешка и двух десятков других характерных галактических объектов.

Поверхность серой планеты приближалась – затянутые туманной дымкой континенты, подернутые чем-то вроде ржавчины моря.

Два пилота слегка повернулись в почти вертикальных лотках, обратив к Рэчу края оптических прорезей – он понял, что его присутствие их удивляло.

«Мы приземляемся, – сказал один из пилотов. – Почему ты не выполняешь обязанности?»

«Моя обязанность – находиться здесь, – без запинки отозвался Рэч, надеясь, что такой ответ был в порядке вещей. – Я наблюдаю за распределением облачного покрова».

«Такова воля Зау-Амуза? – продолжал сомневаться пилот. – Странно, это не предусмотрено Бза. Возникла ошибка. Я спрошу Поименованного». Он взял акустический стержень-передатчик и прижал его к нагрудной диафрагме.

«Поручено ли кому-либо наблюдать за распределением облачного покрова?» – прожужжал пилот.

Вибрирующий язычок над пультом управления прожужжал в ответ: «Таких поручений не было. Это ошибка. Отправьте наблюдателя ко мне».

«По этому проходу, – безразлично указал щупальцем пилот-фалид; теперь, когда вопрос был решен капитаном, он не испытывал ни малейшего интереса или беспокойства. – Зау-Амуз откорректирует полученные тобой указания».

Рэчу оставалось только подчиниться. Уклониться он не мог. Проход вел только в одном направлении – в каюту Зау-Амуза.

Рэч протянул щупальце к «аварийному» футляру, закрепленному на груди под панцирем, и вынул небольшой металлический предмет. «Жаль, что меня разоблачили! – думал он. – Цель была так близко!»

Он зашел в каюту капитана; Зау-Амуз разглядывал его с напряженным любопытством.

«Странные вещи происходят на борту, – прожужжал огромный Поименованный фалид. – Пленники. захваченные на земном звездолете, совершили побег, причем никто не знает, как это им удалось. А один из фалидов ничего не делает и теряет время зря – бродит по коридорам, заглядывает в рубку управления, изучает расположение звезд – тогда как Бза требуют, чтобы он выполнял корабельные обязанности. Другой фалид – впрочем, может быть, тот же самый – заявляет, что ему поручено наблюдать за облачным покровом по мере того, как мы приближаемся к Отчизне, хотя никто не давал ему таких указаний. И все это происходит после того, как наша команда освободила пленника-фалида, найденного на корабле бледных ящериц – на этот раз, вопреки обыкновению, не оказавших яростного сопротивления, но проявивших в высшей степени неожиданную трусость. Все эти обстоятельства, – жужжание Зау-Амуза стало резким, пронзительным, – позволяют сделать только один, неизбежный вывод!»

«Верно, – согласился Рэч, не сознавая театральность своей реплики. – И этот вывод – смерть!»

Он направил оружие на гигантского фалида. С громким треском вырвалась струя пламени – чудовищная голова Поименованного съежилась, превратившись в маленький обугленный сгусток. Помещение наполнилось дымом и смрадом.

Зау-Амуз откинулся на спину, содрогнулся и умер.

По проходу прибежал один из пилотов. При виде распростертого тела капитана этот высокий черный фалид тут же скорчился, испустив настолько отчаянный скрежещущий вопль, что он отозвался в мозгу Рэча многократным звенящим эхом. Никакие из бесчисленных ужасов и надругательств, известных фалидам – убийств, пыток, извращений, даже предательств мирового масштаба – не могли сравниться с потрясающим преступлением Рэча.

Рэч не замедлил прикончить пилота, побежал обратно к рубке управления – и остановился на пороге.

«Смелее, смелее! – говорил он себе. – Отступать некуда!»

Рэч медленно зашел в помещение с бдительностью загнанного в угол хищника наблюдая за пилотом-фалидом, пытаясь прочесть мысли, таившиеся в неподвижной черной голове врага. Рэч придумал фантастическую уловку.

Насколько ему было известно, все фалиды выглядели одинаково. По меньшей мере, человеческий мозг не мог распознать в них никаких внешних отличительных признаков.

Он опустился на опорный лоток, освобожденный погибшим пилотом-фалидом.

Второй пилот, полностью сосредоточенный на приборах управления, успел, однако, обратить внимание на Рэча краем оптической прорези: «Что произошло?»

«Зау-Амуз дал новые указания, – ответил Рэч. – Надлежит приземлиться далеко от космического порта, в дикой местности».

Пилот отозвался резким жужжанием: «Странно! Это противоречит последним указаниям. Он сообщил точные координаты места приземления?»

«Он разрешил нам руководствоваться собственным суждением, – пояснил Рэч, чувствуя, что, с точки зрения фалида, говорил нечто беспрецедентное. – Всего лишь следует выбрать подходящий удаленный от населенных мест участок и приземлиться».

«Странно, странно! – жужжал пилот. – Как много странных вещей произошло за последние несколько периодов! Возможно, следует подтвердить эти указания, обратившись к Зау-Амузу».

«Нет! – повелительно проскрежетал Рэч. – Сейчас он занят и не хочет, чтобы его отвлекали».

Пилот отрегулировал несколько приборов на панели управления. Рэч, не имевший никакого представления о том, в чем заключались его функции, продолжал сидеть, тревожно глядя в иллюминатор.

Пилот внезапно заметил его бездействие. «Внимание! Выполняй обязанности! – гневно прожужжал он. – Компенсируй радиальный момент вращения!»

«Я болен, – пожаловался Рэч, – я плохо вижу. Компенсируй момент вращения сам».

«Что ты придумал? – яростно возмутился пилот. – С каких пор глаза отказываются служить фалиду? Ты забыл о Бза?»

«Тем не менее, таково положение вещей, – возразил Рэч. – Тебе придется посадить корабль в одиночку».

Так как ему не оставалось ничего другого, пилот, приглушенно жужжавший от нервного возбуждения, испуга и замешательства, сосредоточился на решении свой задачи.

Планета увеличивалась, ее поверхность распространилась за пределы иллюминатора. Рэч продолжал неподвижно сидеть – к своему удивлению, он заметил, что его даже забавляли лихорадочные попытки пилота делать работу за двоих.

V

Внизу показался город, прекрасный в фалидских глазах Рэча – многочисленные приземистые купола из темного блестящего материала, несколько пятиугольных площадей, темно-коричневых, украшенных огромными строгими мозаичными орнаментами двух инфракрасных оттенков, одна высокая башня-опора, увенчанная сферой, из которой выступали два противоположных конуса, узких и усеченных – вся эта башня, вместе со сферой и конусами, медленно вращалась на фоне угрюмого оливково-зеленого неба.

Приплюснутые городские купола прижимались к унылой, слегка холмистой равнине. Неподалеку поблескивала сонливая река, за ней начинались болотистые топи – даже теперь, уже привыкнув к оттенкам тринадцати фалидских цветов, Рэч не мог не подивиться причудливому сумрачному ландшафту, озаренному тусклым зеленым солнцем.

Они пролетели над городом, а затем, судя по всему, над промышленным районом. Рэч увидел огромные, пышущие пламенем провалы, высокие и узкие решетчатые фермы и стрелы на фоне неба, отвалы шлака, передвижные подъемные краны, удивительно похожие на земные.

Город скрылся за горизонтом. Внизу простиралась необжитая местность.

«Приземлись у того высокого холма, – указал щупальцем Рэч. – Поближе к краю леса».

«Ты же сказал, что плохо видишь!» – без каких-либо признаков раздражения или подозрительности удивился пилот-фалид; по всей видимости, раздражение и подозрительность просто не относились к числу эмоций, свойственных рядовым фалидам.

«Я хорошо вижу только то, что далеко», – объяснил Рэч.

«Странный, странный рейс!» – прожужжал фалид.

Устойчивое приземление огромного звездолета на неровной поверхности представляло собой сложнейшую задачу, и Рэч вынужден был почувствовать почтительное уважение к навыкам и сообразительности пилота-фалида. «Фалиды умеют прекрасно приспосабливаться к неожиданным условиям, если перед ними поставлена определенная цель. Но в тех случаях, когда порядок действий предусмотрен правилами Бза, они становятся бесхитростными, даже наивными», – подумал Рэч.

Огромный, тяжелый звездолет завис над темной поверхностью мягкого торфа, покачнулся, опустился на торф, слегка осел и замер.

«Зау-Амуз приказал, чтобы ты ожидал его вызова здесь, а я должен идти в другое место», – сообщил пилоту Рэч.

Он поднялся и выпрямился – высокое черное существо, покрытое ороговевшим хитиновым панцирем, с причудливо сочлененными ногами, крапчатыми руками-щупальцами и сложно устроенной головой гигантского насекомого. Но в этой голове пульсировал человеческий мозг, и этот мозг кричал: «Пора! Настало время!»

Подгоняемый возбуждением, он быстро вышел в коридор, пробежал к каземату, открыл засов и подозвал женщину настойчивыми жестами щупалец.

Женщина колебалась – она не узнала его, он чувствовал ее страх. Тем не менее, она повернулась к нему. Он стал подзывать ее еще настойчивее. На общение с помощью записок не было времени. Он указал щупальцем на себя, потом на нее. Она вдруг поняла его и подбежала к двери. Рэч приподнял конец щупальца, призывая к осторожности, и вывел ее в коридор.

Послышались отчаянные вопли: фалиды нашли тело Зау-Амуза. Приходилось торопиться, не скрываясь. Рэч подвел женщину к выходному люку. Весть об ужасном убийстве распространялась быстро – и весть эта, казалось, парализовала фалидов, лишала их разума и воли.

Открыть выходной люк оказалось непросто – он был оснащен неизвестными Рэчу устройствами.

Рэч подошел к двум стоявшим неподалеку фалидам: «Откройте люк! Таков был последний приказ Зау-Амуза!»

Потрясенные фалиды автоматически подчинились.

Рэч и молодая пленница спрыгнули на странный дерн планеты фалидов. Как только они это сделали, по всему звездолету разнеслось громкое жужжание громкоговорителей: «Невероятное предательство! Немыслимое преступление! Схватите двух, покинувших корабль!»

Рэч побежал, спотыкаясь и застревая в торфе; в то же время он нащупывал под панцирем «аварийный» футляр – наступал критический момент всей его эпопеи. В футляре содержалось устройство из трех компонентов – миниатюрный атомный аккумулятор, модулятор особой, защищенной от повреждений конструкции и раскладная решетчатая антенна передатчика. Рэч успел вынуть эти компоненты на бегу, но времени на то, чтобы задержаться и собрать устройство, не оставалось. Фалиды уже высыпали из корабля и с громким жужжанием бежали неуклюжими скачками по темному топкому торфу.

Женщина не задерживала Рэча. Для нее не составляло труда не отставать от быстро перебиравшего членистыми ногами фалида. Рэчу пришло в голову, что его спутница, по всей видимости, была молодой и сильной девушкой – она бежала быстро и уверенно.

Невзирая на обстоятельства, заставлявшие думать о других вещах, он захотел увидеть ее такой, какой она выглядела бы в человеческих глазах. В фалидских глазах она казалась бледной, влажной рептилией.

Слева возвышался обнаженный каменистый холм, а впереди и справа начинался лес, хорошо знакомый, невероятно знакомый его фалидскому центру обработки зрительной информации – хотя с точки зрения человека это была самая странная растительность, какую он когда-либо видел в своей жизни.

Деревья походили на огромные грибы с толстыми, расширявшимися снизу стволами и пушистыми кронами из щупалец, формой и текстурой напоминавшими гигантские морские анемоны. Кроны-анемоны сверкали всевозможными оттенками и сочетаниями цветов, известных на Земле, а также шести «запредельных» фалидских цветов, различных степеней насыщенности. Сердцевидное углубление на вершине каждого ствола отливало чудесным калихромом.

Краски не уступали калейдоскопической яркостью и отчетливостью подсвеченному солнцем витражному стеклу – лес был настолько живописен, насколько позволяли бледные лучи зеленой звезды. Его великолепие особенно контрастировало с темными пологими холмами и сырым зеленым торфом болот, покрытых чем-то вроде низкорослого камыша. Несмотря на привлекательно яркую расцветку древесных крон, пухлые мясистые стволы и ветви деревьев – если это были деревья – вызывали тревожное, неприятное ощущение.

На то, чтобы собрать передатчик, Рэчу требовалось не больше трех минут – и лес казался единственным возможным укрытием, позволявшим какое-то время не попадаться на глаза преследователей.

На мгновение Рэч удивился тому, что лес казался ему таким знакомым. Предупреждала ли его о чем-то память, оставшаяся в фалидском организме? Бежавший длинными неуверенными шагами Рэч задержался на секунду. Впереди был лес, сзади догоняли фалиды – так или иначе, лес казался меньшей из двух угроз.

Лихорадочно оглядываясь, Рэч не заметил никакого подходящего укрытия и заставил свое плохо подчиняющееся тело поспешить в лиловую сень между грибообразными стволами. Он неожиданно осознал, что именно его фалидское тело, а не мозг, боялось зайти в этот лес. Всеми фибрами этого большого черного тела он ощущал глубоко затаившийся инстинктивный страх. Пушистые кроны, состоявшие из ярко раскрашенных щупалец, казались карикатурными чудовищами, темные глубины леса отпугивали, излучали смертельную угрозу.

У него над головой просвистел снаряд, выпущенный из фалидского оружия. Рэч больше не колебался. Несмотря на то, что каждый его нерв протестовал, он бросился под защиту леса.

Он бежал и бежал, часто бросаясь то в одну, то в другую сторону, чтобы сбить с толку преследователей. Девушка начинала уставать, она очевидно волочила ноги. Рэч обернулся – и ничего не заметил сзади, кроме пузатых стволов и крон-анемонов, переливавшихся сотнями фантастических оттенков.

Они очутились в лесу смерти. Рэч миновал несколько потускневших панцирей давно погибших фалидов – черных, сухих, похожих на надкрылья, сброшенные гигантскими жуками. Вздрогнув от ужаса, он заметил также человеческий скелет – белый, одинокий, выглядевший невыразимо заброшенным и чуждым в этой неземной чаще.

Вскоре он остановился и прислушался, напрягая каждый чувствительный волосок слухового органа под панцирем.

Тишина. Частое хлюпанье шагов его преследователей прекратилось. Они отказались от погони?

Ужас, испытываемый телом Рэча, начинал проникать в его мозг. Он посмотрел наверх, посмотрел под ноги, но не увидел ничего, кроме толстых стволов и медленно шевелящихся переливающихся крон – красных, зеленых, желтых, оранжевых, синих и семи фалидских цветов, в бесконечных сочетаниях. Тем не менее, Рэч чувствовал, что где-то поблизости скрывался какой-то интеллект – он как будто слышал зловещие голоса, говорящие в голове, угрожающе злорадные, готовые напасть.

Из ствола ближайшего дерева росла гроздь аппетитных «живых ягод», которыми он лакомился на борту звездолета. Рэч устал, ему нужно было подкрепиться. Он почти дотянулся щупальцем до этой грозди, чтобы сорвать ее, но тут же вспомнил, что у него не было времени. Или, может быть, его предостерег какой-то инстинкт? Он отдернул щупальце и отвернулся. Прежде всего нужно было собрать передатчик.

Разложив на сырой земле три компонента, он взялся за работу. Сверху в зеленовато-коричневом небе просвистели три фалидских воздушных катера. Фалиды искали двух беженцев из звездолета. Взглянув наверх, он заметил губчатую шевелящуюся крону. Показалось ли ему, что она опускалась, становилась ближе, чем раньше? Весь его организм словно кричал, подтверждая справедливость такого опасения.

Решительно подавляя инстинктивный страх, Рэч соединял компоненты устройства, от успешного функционирования которого могла зависеть судьба человечества.

Сборка была почти закончена. Оставалось затянуть соединение и повернуть переключатель – и мощный импульс гиперпространственного излучения, испускаемого решетчатой антенной передатчика, в течение пяти минут зарегистрировали бы сотни реле, установленных на сотнях кораблей земного космического флота.

Но Рэчу пришлось прерваться. Раздался пронзительный вопль – он увидел, что бежавшая вместе с ним девушка отбивалась от трех или четырех блестящих ростков, вытянувшихся из-под земли. Хрупкие ростки эти отличались фантастической подвижностью – они стремились обвиться вокруг его спутницы.

Рэч почувствовал, как что-то прохладное и гладкое ощупало его спину. Как только он ощутил это прикосновение, его блестящее черное тело обмякло, охваченное расслабляющей волной убаюкивающей безмятежности. Он сливался с вечностью, погружался в блаженство прощания с жизнью.

Земной мозг Рэча возмущался и яростно сопротивлялся происходящему, приказывая подчиняться обезволенным нервам. Он пнул хрупкий росток – тот сразу сломался. К телу Рэча вернулась какая-то часть энергии. Рэч подбежал к девушке и стал отрывать туго обвившиеся вокруг нее корни-ростки. Один из ростков схватил ее за колено. Девушка снова закричала – ее боль, ее отчаяние отозвались многократным эком в его мозгу.

Он топтал вылезающие из-под земли корни, он давил и крошил их – в то же время оттаскивая девушку в сторону. У нее шла кровь из колена. Содрогаясь, она прижалась к Рэчу, и он почувствовал щемящую волну облегчения, исходившую из ее мозга – она рада была освобождению, возможности быть рядом с ним. Странным образом, Рэч вспомнил при этом, какие отвращение и тошнотворный страх он вызывал у медсестры Элдер – способность спутницы испытывать к нему благодарность и привязанность удивила и даже немного смутила его.

За три секунды Рэч превратил в дымящийся пепел всю растительность, находившуюся в радиусе действия его лучевого оружия. Теперь он понимал, почему фалиды прекратили погоню на краю леса и почему его фалидские инстинкты настойчиво предупреждали об опасности при виде стволов, увенчанных разноцветными шевелящимися кронами. По всей видимости, этот лес был местом, которого фалиды старательно избегали. По всей видимости, фалиды считали, что лес казнит беглецов.

Корни-ростки стали появляться снова, но на этот раз проявляли странную неуверенность, как если бы ими управлял гигантский интеллект, травмированный испепелившим растения лучом. Из разноцветных крон-анемонов послышался жужжащий голос, заставивший Рэча вздрогнуть и взять на изготовку лучемет.

«Собрат наш меньший, ты сошел с ума? – удивленно и нежно спрашивал по-фалидски голос сверху. – Ты обжигаешь объятия вечности? Разве не Бза привели тебя к Отцу?»

Оглядываясь по сторонам, Рэч искал говорившего фалида, но никого не заметил.

«Нет, – ответил Рэч. – Я пришел по другой причине. Покажись, кто бы ты ни был – или я сожгу каждое дерево вокруг!»

Наступила пауза. Рэч почувствовал, что находящийся где-то рядом разум, чудовищный нечеловеческий разум, прикоснулся к его мозгу. И отпрянул!

«А! Неудивительно, что ты обжигаешь объятия Отца! У тебя тело, как у детей, но твой мозг ужасен – полон притворства и капризов, Бза для тебя ничего не значат».

«Верно, – согласился Рэч, продолжая держать лучемет наготове. – Я – человек с Земли, с планеты людей, на которых вы нападаете. Кто ты? И где ты?»

«Я везде вокруг тебя, – ответил голос. – Я – лес. Я – Отец фалидов».

Несколько мгновений мозг Рэча затруднялся справиться с этой идеей. Но умственное равновесие быстро восстановилось. «Все это очень любопытно, – думал он, – но время не ждет». Медленно отступая назад, Рэч вернулся туда, где он оставил передатчик.

Передатчик исчез.

VI

Похолодев от тревоги, Рэч взглянул по сторонам и вверх. Высоко над головой он заметил передатчик, крепко схваченный успевшим вырасти у него за спиной белым корнем-ростком.

«Отпусти это устройство! – настойчиво прожужжал Рэч. – Отпусти его, говорю!»

«Тишина и покой, собрат наш меньший! В лесу Отца всегда тишина и покой. Таковы Бза».

Рэч пнул основание ростка. Он сломался и свалился. В ту же секунду Рэч вырвал из растительной хватки свой передатчик. Другой росток цепко обвился вокруг него сзади и крепко сжал его щупальца – передатчик упал на землю. Из-под земли появился еще один росток; Рэч не мог пошевелить щупальцами. Девушка подбежала и попыталась оторвать схватившее Рэча растение, но оно было покрыто эластичной кожистой корой и оказалось гораздо крепче первого ростка, укравшего передатчик.

Рэч лихорадочно жужжал – девушка не понимала его. Если бы только он мог говорить так, чтобы она его понимала!

Он пнул передатчик, чтобы он оказался на очищенном от растительности участке, после чего пнул девушку – в направлении передатчика.

«Зз – зз – зз-зз!» – повелительно, настойчиво жужжал Рэч. Ну почему, почему она не понимала?

Девушка медленно выпрямилась во весь рост, с сомнением поглядывая на Рэча, обратила внимание на передатчик и подняла его.

«Тебе это нужно?»

«Зз – зз – зз-зз!» – жужжал Рэч.

«Один раз – „нет“, два раза – „да“, – сказала девушка, отскакивая от тянувшегося к ней ползучего белого корня. – Ты хочешь, чтобы я что-то сделала с этим устройством?»

«Зз! Зз!» – Рэч безуспешно пытался кивнуть головой без шеи.

Девушка взялась пальцами за переключатель: «Повернуть вот это?»

«Зз! Зз!»

Девушка включила передатчик. Он загудел, запел, задрожал. Решетка антенны побелела, переливаясь сотнями радужных цветов, и стала испускать мощный гиперпространственный импульс, превратившись в маяк, призывавший боевые корабли людей в лес «Отца фалидов», на родную планету фалидов. Через пять минут каждая сигнальная панель каждого корабля космического флота Земли должна была бешено зазвенеть. Навигаторы должны были тотчас же определить векторы сигнала и, в точке пересечения этих векторов – координаты планеты фалидов, куда тут же должны были устремиться сотни тяжело вооруженных крейсеров.

Райан Рэч успокоился. Теперь фалиды могли его убить – пусть. Задание выполнено. Он не предал память погибших братьев. И лес, «Отец фалидов», намеревался убить его. Рэч это знал, он ощущал неизбежность смерти и почти благожелательное, почти милосердное отношение леса к этой неизбежности. Белые ростки сжимали объятия и начали ветвиться, нащупывая трещины и щели в панцире Рэча.

Рэч взглянул на девушку. Он чувствовал ее страх. Она боялась не за себя! Она боялась за него, она жалела его!

Райан Рэч захотел жить.

«Отпусти меня, – закричал он лесу. – Мне нужно с тобой поговорить!»

«Почему бы ты стремился уклониться от Бза? – нежно спросил голос леса. – У тебя чужеродный мозг. Если я тебя послушаюсь, ты сожжешь еще несколько маленьких белых ростков вечности».

«Не сожгу, если они не схватят меня снова. Отпусти меня! Если ты меня не отпустишь, я прикажу моей спутнице сжечь огромный участок леса».

Корни-ростки внезапно ослабли.

Рэч освободился. Девушка подбежала к нему, но тут же остановилась, не понимая, чтó ей делать. Рэч погладил ее по плечу щупальцем.

Внимательно посмотрев вокруг, он больше не замечал никаких подкрадывающихся корней. Он ощущал бдительную осторожность леса, но немедленная угроза очевидно миновала.

Когда он снова взглянул на девушку, его охватило странное чувство – как будто он обязан был защищать ее во что бы то ни стало.

Он нацарапал ногой на лесном грунте: «Спасибо! Мы победили!»

«Но разве фалиды не убьют нас? Они за нами гнались!»

«Фалиды боятся леса. Может быть, дождемся земных кораблей», – написал Рэч на темной лесной земле. И почувствовал новый исходивший от девушки прилив надежды и теплоты.

«Мы когда-нибудь вернемся на Землю?»

Что-то оцепенело у него внутри. Быстро сменявшиеся мысли словно окатили его холодной водой, погрузив его мозг в уныние и сумрак. Земля? Что его ждало на Земле? Его тело давно умерло. Его мозг, пересаженный в другое тело, был обречен на смерть. Никто не ожидал, что он переживет выполнение задания – это не было предусмотрено планами командования.

«Не знаю», – начертил он ногой на земле и снова взглянул на передатчик, продолжавший генерировать гиперпространственный импульс; удовлетворение выполнением почти невозможной задачи облегчило охватившую его подавленность.

И снова он посмотрел вокруг. Не было заметно никакого движения – оставалось только ощущение мрачно наблюдавшего за ними леса, раздраженного и готового к любой жестокости.

И тут Рэча осенила догадка – догадка невероятной важности. Внезапно охваченный любопытством, он прожужжал фалидский сигнал, привлекавший внимание собеседника.

«Чего ты хочешь?» – спросил голос, исходивший из разноцветных крон-анемонов.

«Объясни, как ты можешь быть Отцом фалидов».

«В лесу растут Плоды жизни, – ответил голос. – Тот, кто поедает Плод жизни, становится носителем второй жизни, и затем на свет зеленого солнца появляется следующий из моих детей».

Рэч чуть не упал в обморок. Его тошнило. Он содрогнулся. Он вспомнил, что на корабле фалидов он съел такой фрукт.

* * *

Блестящее черное тело Рэча неуклюже растянулось в салоне «Канадского могущества», адмиральского звездолета земного флота. Земная мебель не подходила к его жесткому длинному телу. Даже специальное кресло, изготовленное дня него в мастерской звездолета, казалось ему неудобным.

Рядом сидела девушка – бывшая узница с фалидского корабля. Рэч узнал, что ее звали Констанция Эйверилл. Коммодор Сандион только что ушел в кабинет на мостиковой палубе, и в салоне больше никого не осталось, кроме Констанции, молча сидевшей в мягком кресле.

Интерьер адмиральского салона поражал великолепием. Стены были обшиты кожей с резными и выдавленными черными, красными и дымчатыми узорами. Из широких иллюминаторов, скорее напоминавших окна роскошного отеля, открывался вид на звезды, мерцавшие вверху и внизу на черном фоне пространства.

На других стенах висели броские акварели первого помощника капитана, отличавшегося артистическими наклонностями – вид на Олимпийские горы в пустыне Сонгингк на Коралангане, сцена, изображавшая аборигенов Бао, приготовлявших пульпу из пиявок в давильном чане, марсианский пейзаж, руины Амт-Могота.

Янтарные лампы освещали мебель с мягко-зеленой и кирпично-красной обивкой. Вдоль стен тянулись стеллажи с книгами, а между стеллажами висел большой телеэкран с проигрывателем для просмотра фильмов.

Рэч внутренне – умственно – вздохнул. Его тело на самом деле не могло вздыхать. Воздух поступал в него его по тысяче каналов под панцирем – автоматически, так же, как бьется человеческое сердце.

Благодаря оптической прорези с двумястами глазами Рэч мог обозревать все помещение, не поворачивая головы. Он понимал, что находится в приятной обстановке, понимал, что люди спроектировали этот салон так, чтобы в нем было тепло и уютно – здесь, посреди холодной черной пустоты. Но в глазах Рэча салон выглядел пустынным, безжизненным, непривычным.

До Земли оставалось лететь еще неделю. В двух неделях пути за кормой остались непримечательное зеленоватое светило из созвездия Лиры и сумрачная планета фалидов, теперь уже оккупированные земным гарнизоном и охраняемые двумя неприступными земными орбитальными фортами в полутора тысячах километров над экватором «Отчизны».

Открылась дверь салона. Зашел корабельный антрополог – безобидный щуплый человек с высоким облысевшим лбом, рыжеватыми усами и бегающими карими глазами. Антрополог присел, подтянул брюки и стал говорить – беспокойно, нервно.

Уже две недели он приставал к Рэчу с расспросами, днем и ночью. Рэч, погруженный в собственные мрачные мысли, не хотел ни с кем разговаривать, за исключением Констанции Эйверилл, а она тоже предпочитала молчать.

«На основе всего, что вы мне рассказали, – сказал антрополог, – и тех наблюдений, которые мне удалось сделать самому, я могу предложить гипотезу. Она предусматривает необычные, с человеческой точки зрения, условия – но, скорее всего, с точки зрения фалидов другие аналогичные условия показались бы не менее странными.

Фалиды – раса, подразделенная на специализированные фенотипы. В отличие от людей, у них нет ни мужского, ни женского пола, но они существуют, грубо говоря, как симбиотическое сообщество растений и животных. Растительный фрукт оплодотворяет животное. Животное, побуждаемое подобным голоду стремлением съесть фрукт – или, возможно, инстинктивными правилами «Бза» – приходит в лес, чтобы найти и сорвать фрукт. Растение, таким образом, заманивает животное в ловушку, потребляет животное и таким образом производит дальнейшие фрукты. Животное, поглотившее фрукт, но избежавшее западни, производит потомство».

Антрополог поглядывал на Рэча с торжеством мудреца, разгадавшего великую тайну.

«И фалиды планировали обучать людей искусству воровать фрукты?» – спросила Констанция.

«По всей видимости, плоть человеческого организма стимулирует растения так же, как плоть фалидов, – ответил антрополог. – Правящий клан фалидов, «Поименованные», беспокоился по поводу уменьшения численности фалидов. Правителям удалось создать высокотехнологическую цивилизацию. Они решили исследовать космос, чтобы найти существо, способное служить заменой фалидам в том, что касается опасного занятия сбора фруктов в «отеческом лесу».

В конце концов они встретились в космосе с землянами и захватили, в качестве эксперимента, некоторое количество людей, а те, после надлежащей психологической обработки, оказались почти идеальными «сборщиками фруктов». Фалиды разрабатывали планы массового импорта людей. Ожидалось, что люди будут воровать фрукты из «отеческого леса», а если какая-то их часть должна было при этом погибать – что ж, как говорится, «лес рубят – щепки летят». Зато фалиды получали бы гораздо больше фруктов, оставаясь в безопасности».

Зашел один из помощников антрополога и доверительно сообщил руководителю: «По гиперфону передали подробности заключенного договора».

«Неужели? – антрополог выпрямился в кресле, моргнул. – И каковы условия?»

«Фалиды выплатят контрибуцию – сто миллионов валюнтов в виде ценных руд и товаров. Мы устроим лабораторию, где группа исследователей займется идентификацией вещества, стимулирующего рост фруктов на фалидских деревьях. Мы подрядились ежегодно поставлять предусмотренное договором количество фруктов. Другими словами, люди будут снимать урожай в фалидском лесу».

Антрополог явно заинтересовался – новости обрадовали его: «Хотел бы я знать, какое влияние этот договор окажет на социум фалидов? Что станет с их правилами „Бза“, с однородностью их каст, с их культурными закономерностями? Прошу прощения! – сказал он, обращаясь к Рэчу и Констанции Эйверилл. – Мне нужно срочно оценить ситуацию, применяя теоремы Мак-Дугала».

Ученый поспешил уйти. Рэч и Констанция снова остались одни.

Рэч устало посмотрел вокруг двумястами глазами. Салон казался ему непропорциональным помещением с низким потолком, а Констанция и антропологи – уродливыми, чуждыми существами. Их голоса раздражали его слуховые волоски, их движения оскорбляли его фалидские представления об эстетике.

Он ощутил ход мыслей Констанции Эйверилл. Решительность и упрямое жизнелюбие, подмеченные им поначалу и вызвавшие у него восхищение, теперь почти не поддавались восприятию на общем фоне ее умственной деятельности – в целом и в общем их заменили теплота, нетерпение, хорошее настроение. И странная, задумчивая тоска.

В данный момент ее беспокоили тоскливые, пугливые мысли – чего она боялась?

«Вы несчастны, не так ли?» – спросила она его.

Он написал: «Я сумел выполнить задание. Это меня радует. А во всех других отношениях я – музейный экспонат. Шутка природы».

«Не надо так говорить! – Рэч почувствовал исходящую от нее волну жалости. – Вы – самый храбрый человек на свете!»

«Я не человек. Мое тело погибло. И я не могу поселиться в другом человеческом теле. Я застрял в теле фалида. Оно мне не особенно нравится. В этих фалидских глазах все выглядит неправильно, не по-человечески».

«Как для вас выгляжу я?» – с любопытством спросила Констанция.

«Ужасно. Как помесь ящерицы с ведьмой».

Рэч уловил мимолетную тревогу, характерную для женщин.

«На самом деле я неплохо выгляжу!» – заверила его Констанция.

Они помолчали.

«Вам нужен кто-нибудь, кто будет о вас заботится, – продолжала Констанция. – Я этим займусь».

Рэч искренне удивился. Его крыльчатые пальцы дрожали, пока он записывал ответ: «Нет! Мне предоставят патрульный космический катер, и я проведу в космосе остаток своих дней. Мне никто не нужен».

«Я полечу с вами».

«Как вы сможете это сделать? Вас нисколько не беспокоит ваша репутация?»

«Ха! Думаю, что в вашем обществе я буду в безопасности, – она рассмеялась. – Так или иначе, мне дела нет до репутации».

«С юридической точки зрения я – женщина, – Рэч попытался придать ироническое выражение письменному ответу. – Я съел „фрукт жизни“. Через некоторое время это фалидское тело станет матерью. Надеюсь, у меня не разовьются материнские инстинкты».

Констанция поднялась на ноги. Она плакала: «Не надо! Не говорите мне такие вещи! Это ужасно – то, что с вами сделали!» Она яростно вытерла слезы тыльной стороной руки. «Ладно! – кричала она. – Я сошла с ума, я последняя дура! В любом случае, нынче високосный год. Вы – самый замечательный человек из всех, кого я знаю. Я вас люблю. Мне все равно, как вы выглядите. Я люблю то, что вы есть на самом деле, внутри. Так что вы от меня не избавитесь – я сделаю все, что смогу, чтобы…»

Рэч опустился на спинку кресла.

В салон зашел второй помощник капитана: «Сообщение для вас, господин Рэч. Только что прибыло по гиперфону».

Рэч открыл конверт и прочел письмо доктора Плогетца:

«Уважаемый г-н Рэч!

У меня есть для Вас хорошая новость – и Вы ее заслуживаете. Нам удалось восстановить Ваше тело, оно Вас ждет. Это было очень сложно. Пришлось вживить новую печень, шесть метров тонкой кишки и новую левую ногу ниже колена.

Я не сообщал Вам об этом раньше, потому что не хотел подавать Вам необоснованные надежды – у нас не было уверенности в том, что все получится. Но с той минуты, как Ваш мозг был удален, над задачей восстановления Вашего тела круглосуточно работали лучшие физиологи и хирурги.

Я знаю, что эта новость Вас обрадует – увидимся уже на этой неделе!»

Рэч передал гиперграмму Констанции Эйверилл.

Она прочла ее и снова заплакала. Ни один из двухсот фалидских глаз Рэча не мог плакать.

* * *

В зале ожидания Атлантического госпиталя Космического флота не меньше полусотни человек готовились встретить выписанных друзей и родственников – пациентов, находившихся в палатах небоскребов медицинского комплекса. Пациенты этой крупнейшей больницы в мире спускались по эскалатору группами по пять, а то и по десять человек.

Среди ожидавших была девушка с блестящими темно-рыжими волосами, с изящным, приветливым лицом, свежим, как цветок, но с прямолинейным взглядом ясных глаз, свидетельствующим о внутренней силе. Она сидела и наблюдала за эскалатором, напряженно всматриваясь в лица мужчин – особенно молодых загорелых мужчин – по мере того, как они приближались, в свою очередь пытаясь найти в зале ожидания знакомые лица. Пару раз она приподнималась, но разочарованно опускалась на сиденье.

Проходили минуты. Двери над эскалатором раздвинулись, появилась новая группа пациентов.

В их числе был худощавый, подтянутый молодой человек с большим улыбчивым ртом и продолговатым подбородком; вдоль его щеки тянулся шрам, а кожа его потемнела настолько, что почти не отличалась оттенком от волос – космический загар не проходил много лет.

Девушка присмотрелась – присмотрелась еще раз, медленно поднялась на ноги и сделала несколько неуверенных шагов вперед. Молодой человек задержался, переводя взгляд с одного лица на другое. Девушка остановилась. Найдет ли он кого-нибудь другого? Неужели она ошиблась? Нет, не может быть! Она подошла ближе. Он заметил ее, тоже присмотрелся – или к чему-то прислушался? Внезапно он улыбнулся, быстро подошел и взял ее за руки: «Констанция!»

Это было утверждение, а не вопрос. Почти целую минуту они стояли и смотрели друг на друга, вспоминая все былое.

Покидая госпиталь, они крепко держались за руки.

ШАТО Д'ИФ

I

Рекламное объявление сначала передавали по телевидению, а через несколько дней оно появилось на врезке в факсимильном выпуске новостей: зеленый текст на черном фоне – скромный прямоугольник среди других объявлений, оранжевых, красных и желтых. Крупным шрифтом выделялись три строки:

«Все надоело? Соскучились?

Хотите ПРИКЛЮЧЕНИЙ?

Испробуйте „Шато д'Иф“!»

Оксфордская терраса – приятный тихий уголок в центре города, прямоугольная в плане пешеходная зона, привлекавшая множество праздных отдыхающих, выпивавших за столиками под красочными зонтами. Вереница тенистых магнолий отгораживала проезжую часть, приглушая уличный шум – здесь он становился тихим и неразборчивым, как отдаленный шелест прибоя, и разговорам мешал только неравномерный перестук мячей, доносившийся с кортов за террасой.

Роланд Марио находился в состоянии полного расслабления: развалившись на стуле и откинув голову назад, он водрузил ноги на стол из стекловолокна – в той же позе, что и четверо его приятелей. Наблюдая за другими из-под полуопущенных век, Марио размышлял о древней тайне человеческой личности. Каким образом люди могли быть такими одинаковыми и в то же время совершенно неповторимыми в каждом отдельном случае?

Слева сидел Брео, специалист по ремонту калькуляторов. У него были круглые глаза, длинный нос с горбинкой и мохнатые черные брови; методичный и терпеливый, он умел ловко работать пальцами. Обладатель уэльской фамилии, Брео выглядел как типичный валлиец, потомок низкорослого темноволосого племени, населявшего берега Британии еще до высадки Цезаря – еще до пришествия кельтов.

Рядом с Брео сидел Джаннивер. Его мозг и тело сформировались под влиянием разнородных наследственных характеристик обитателей Северной Европы, Африки и Ближнего Востока. Осторожный и вдумчивый бухгалтер с коротко подстриженными желтоватыми волосами, высокий и худощавый, Джаннивер умел быть опасным противником на корте для игры в мяч. Черты его продолговатого лица, казалось, сначала выточили резцом, а затем вмяли и притупили.

Самым подвижным и молодым из всех был Заэр, розовощекий юноша с белоснежной кожей, черными кудрявыми волосами и веселыми шальными глазами. Он говорил больше всех, смеялся больше всех, но иногда вел себя несдержанно.

Рядом с Заэром развалился Дитмар – язвительный субъект с пронзительно прищуренным взглядом, высоким лбом и темно-бронзовой кожей уроженца Полинезии, Судана, Индии или Южной Америки. Дитмар не играл в мяч и не испытывал такого пристрастия к прохладным коктейлям, как другие – у него была больная печень. Он занимал исполнительную должность с солидным окладом в одной из телевизионных компаний.

А сам Марио – каким он выглядел в глазах друзей? Трудно сказать. Скорее всего, он производил различное впечатление на каждого: его внешность не отличалась выдающимися признаками и не свидетельствовала о далеко идущих претензиях. У него было приятное, но не слишком запоминающееся лицо с непримечательными глазами и прической. Среднего роста, с кожей распространенного золотисто-коричневого оттенка, он говорил тихо и носил скромную одежду приглушенных тонов. Марио знал, что другим – по меньшей мере четырем нынешним приятелям – нравилось проводить время в его компании, хотя их свели вместе скорее игра в мяч и холостяцкая жизнь, нежели какое-нибудь «духовное сродство».

Марио заметил, что все молчали. Покончив с коктейлем, он спросил: «Еще по стаканчику?»

Брео медленно кивнул.

«С меня хватит», – отказался Джаннивер.

Заэр опрокинул бокал и со стуком опустил его на стол: «Еще когда мне было четыре года, я обещал отцу никогда не отказываться от выпивки!»

Дитмар поколебался, но уступил: «Лучше тратиться на спиртное, чем на что-нибудь другое».

«А зачем еще нужны деньги? – заметил Брео. – Нужно же хоть чему-то радоваться в жизни!»

«Чем больше денег, тем больше радости, – с прохладцей отозвался Дитмар. – Но деньги не валяются под ногами».

Заэр обвел широким жестом весь мир: «Надо быть художником, изобретателем – что-то создавать, строить. В том, чтобы жить на зарплату, нет будущего».

«Нет, вы только посмотрите на это новоиспеченное произведение системы образования! – усмехнулся Брео. – Откуда, во имя всего нечестивого, все они берутся? Самозарождаются из грязи под воздействием солнечного света? Вдруг, откуда ни возьмись, кругом одни непризнанные гении! Физики-атомщики – Де-Затц, Коули. Администраторы – Хонн, Версович, Лекки, Брюль, Ричардс. Финансисты – Гэндлип, Нью, Кардоса. Десятки гениев, и каждому нет еще двадцати четырех лет! Вспыхивают и гаснут, как метеоры в ночном небе».

«Не забудь про Пита Заэра! – напомнил Заэр. – Еще один метеор, но он еще не просиял. Дай ему годик-другой».

«Что ж, – пробормотал Дитмар, – может быть, это к лучшему. Кто-то же должен шевелить мозгами за всех остальных. Нас кормят, одевают, обучают, устраивают на непыльную работу, да и выпивка обходится недорого. А это все, что нужно от жизни девяносто девяти процентам обывателей».

«Если бы только кто-нибудь придумал средство от похмелья», – вздохнул Заэр.

«Выпивка позволяет отдохнуть от скуки, – угрюмо отозвался Джаннивер. – Кроме пьянства, не осталось никаких приключений. Пьянство и смерть!»

«Верно! – кивнул Брео. – Ты всегда можешь убедительно продемонстрировать презрение к жизни, покончив с собой».

Заэр рассмеялся: «Виски или цианистый калий! Выбираю виски».

Принесли свежие коктейли. Приятели бросили кости, чтобы выяснить, кому придется платить на этот раз. Марио проиграл и подписал чек.

Помолчав, Брео сказал: «Чистая правда. Пьянство – и смерть. Непредсказуемые вещи. Тебя ожидают только две судьбы – если тебе не по карману билет на космический корабль за двадцать миллионов. И даже тогда: что ты увидишь, когда прилетишь на другую планету? Безжизненные груды камней».

«Есть и третий вариант», – заметил Дитмар.

«Какой?»

«Шато д'Иф».

Все притихли, причем каждый изменил позу: откинулся на спинку стула или, наоборот, выпрямился.

«Что это такое – Шато д'Иф?» – поинтересовался Марио.

«И где его найти? – спросил Заэр. – В объявлении сказано: испробуйте „Шато д'Иф“. Но не сказано ни чтó это такое, ни где оно находится».

Джаннивер хмыкнул: «Наверное, какой-нибудь ночной клуб».

Марио с сомнением покачал головой: «Возникает другое впечатление».

«Это не ночной клуб, – заявил Дитмар; все глаза обратились к нему. – Нет, я не знаю, чтó это такое. Но могу узнать, где находится это заведение – последние два месяца ходили всякие слухи».

«Какие слухи?»

«О! Ничего определенного. Одни намеки. В том роде, что, если вы хотите приключений, если у вас есть деньги, чтобы за них заплатить, если вы согласны рискнуть и если у вас нет обязанностей, от которых вы не можете отказаться…»

«Если, если, если! – усмехнулся Брео. – Шато д'Иф!»[1]

Дитмар кивнул: «Вот именно».

«Это опасно? – спросил Заэр. – Если там протягивают канат над ямой, кишащей змеями, а потом выпускают голодного тигра, и остается либо пройти по канату, либо драться с тигром, я лучше останусь здесь, буду пить коктейли и размышлять над тем, как обыграть Джаннивера на турнире».

Дитмар пожал плечами: «Ничего не знаю».

Брео нахмурился: «Может быть, это притон наркоманов – или какой-то извращенный бордель».

«Ничего подобного! – возразил Заэр. – Это зáмок с привидениями – с настоящими привидениями».

«Если уж фантазировать, то они изобрели машину времени», – возразил Дитмар.

«Шато д'Иф! Загадочный зáмок!«1 – повторил Брео.

Все задумчиво помолчали.

«Странно все-таки, – встрепенулся Марио. – Дитмар говорит, что слухи ходят уже два месяца. А объявление напечатали только на прошлой неделе».

«Что тут странного? – удивился Джаннивер. – Так и делают хозяева любого нового предприятия – сначала распускают слухи, потом публикуют объявления».

«В том-то и дело, что это предприятие, – сразу откликнулся Брео. – Шато д'Иф – не стихийное явление, а созданный человеком объект или процесс – что бы то ни было. И за этим процессом или объектом скрывается вполне человеческое побуждение – скорее всего, стремление делать деньги».

«Какие еще бывают побуждения?» – пренебрежительно пожал плечами Заэр.

Черные брови Брео высоко взметнулись: «Ну, никогда не знаешь, чтó люди придумают. Может быть, „Шато д'Иф“ – преступная организация. Иначе почему бы вокруг нее кишмя кишели агенты АПП?»

Дитмар откинулся на спинку стула и почти насмешливо покосился на Брео: «Агентство по предотвращению преступности не может ничего предпринять, пока кто-нибудь не подаст собственноручно подписанную жалобу. Пока нет никаких откровенных нарушений и никаких жалоб, блюстители закона пальцем не пошевелят».

Брео отозвался нетерпеливым взмахом руки: «Совершенно верно. Но это не имеет непосредственного отношения к той гипотезе, которую я развиваю».

Дитмар ухмыльнулся: «Прошу прощения. Продолжай».

«Какими побуждениями руководствуются люди, когда формируют новые предприятия? Прежде всего, конечно, желанием делать деньги – но к этой категории, в общем и в целом, можно отнести любые побуждения. Для ясности будем считать, что жажда наживы сама собой подразумевается в любом случае. Во-вторых, людьми движет жажда власти. Жажду власти можно подразделить на несколько категорий – например, инстинктивного стремления примкнуть к очередному крестовому походу или получить доступ к неограниченным возможностям удовлетворения похоти. Желание подчинять себе женщин – мощный стимул. В-третьих, нельзя сбрасывать со счетов любопытство, влечение к познанию неизвестного. В-четвертых, предприятие может быть создано просто для развлечения, лишь бы чем-то заняться. В-пятых, основатель может руководствоваться благотворительными целями. Я что-нибудь пропустил?»

«Да нет, примерно так оно и есть», – отозвался Заэр.

«Возможно, следует прибавить еще желание обеспечить свою безопасность – избежать смерти. Зачем, по-вашему, фараоны строили пирамиды?» – предположил Джаннивер.

«Думаю, в конечном счете основное побуждение предпринимателя – жажда наживы – объясняется именно стремлением к обеспечению безопасности».

«А творческий дух, самовыражение?»

«Притянуто за уши, я бы сказал».

«Эксгибиционизм!» – обронил Дитмар.

«Тоже маловероятно».

«Не могу согласиться. С точки зрения актера, театральные представления устраиваются исключительно с целью удовлетворения его, актера, безудержного эксгибиционизма».

Брео пожал плечами: «Возможно, ты прав».

«Религиозные движения, миссии?»

«Все религиозные организации можно свалить в одну кучу – власть и деньги, их больше ничего не интересует».

«Из кучи будут торчать углы и края».

«Ну, разве что самую малость… И это все? Хорошо! Что мы имеем в данном случае? Кто-нибудь может что-нибудь предложить?»

«Шато д'Иф! – размышлял вслух Джаннивер. – Звучит, как напыщенная фантазия любителя поживиться за чужой счет».

«О благотворительности тут не может быть речи – по меньшей мере на первый взгляд, – сказал Марио. – Но можно придумать ситуации, подпадающие под любое другое из твоих определений».

Дитмар нетерпеливо махнул рукой: «Рассуждения бесполезны. На что тут рассчитывать? Никто из нас не знает наверняка. Чтó, если „Шато д'Иф“ – заговор террористов, намеренных взорвать город?»

«Назначаю тебя, Дитмар, единственным членом комиссии, обязанной провести расследование и представить отчет», – с прохладцей отозвался Брео.

Дитмар язвительно рассмеялся: «С радостью занялся бы таким расследованием. Но у меня есть идея получше. Давайте бросим кости. Проигравший обратится в „Шато д'Иф“ за счет остальных».

Брео кивнул: «Мне это подходит. Бросим жребий».

Дитмар обвел взглядом других.

«Во сколько это обойдется?» – спросил Заэр.

Дитмар покачал головой: «Нужно заранее ограничить вклады – скажем, не больше двух тысяч долларов с носа».

«Ладно, я не против. Джаннивер?»

Высокий игрок в мяч с ежиком желтоватых волос колебался пару секунд: «Ладно, бросай кости. Мне нечего терять».

«Марио?»

«Я готов рискнуть».

Дитмар взял коробочку для костей, накрыл ее ладонью, встряхнул кости: «Правила такие же, как в покере на костях. Один бросок, высший номинал – единица – считается тузом. Другими словами, пара единиц бьет пару шестерок. „Стрит“[2] старше „сета“,[3] но младше „полного дома“.[4] Никто не возражает? Кто бросит первый?»

«Давай, ты и бросай первый», – спокойно отозвался Марио.

Дитмар долго встряхивал кости и наконец выкатил их на стол. Пятеро приятелей – все, как один – пригнулись над столом, следя за кувыркающимися кубиками. Постукивая по стекловолокну и со звоном ударяясь о высокие бокалы с коктейлями, кости остановились.

«Похоже, у меня три пятерки, – сказал Дитмар. – Что ж, бывает и хуже».

Марио, сидевший слева от Дитмара, взял коробочку, собрал в нее кости, встряхнул их, выбросил на стол – и недовольно хмыкнул: двойка, тройка, четверка, пятерка и снова четверка.

«Пара четверок. Сегодня мне не везет».

Брео молча бросил кости: «Три туза».

Наступила очередь Джаннивера: «Две пары – двойки и тройки».

Слегка побледневший Заэр собрал кости и покосился на Марио: «Значит, нужно побить две четверки». Он долго и энергично встряхивал кости, после чего красивым жестом выбросил их на стол. Кубики катались и прыгали среди бокалов, производя нестройный звон. За ними напряженно следили пять пар глаз: выпали туз, двойка, тройка, шестерка, двойка.

«Пара двоек».

Заэр откинулся на спинку стула с натянутой усмешкой: «Что ж, назвался груздем – полезай в кузов. Я туда пойду. Утверждается, что меня ждет приключение. Ничего не сказано о том, завершится ли оно моей безвременной кончиной».

«Тебе следовало бы радоваться, – заметил Брео, набивая трубку. – В конце концов, мы платим за твой таинственный аттракцион».

Заэр беспомощно развел руками: «А куда мне идти? И что мне там делать?» Он повернулся к Дитмару: «Где находится это заведение?»

«Понятия не имею, – признался Дитмар. – Спрошу в студии. Кто-нибудь должен знать кого-нибудь, кто там уже побывал. Завтра примерно в это же время сообщу подробности – все, что смогу разнюхать, так или иначе».

Наступила тишина. Каждый из приятелей замолчал, но в каком случае это объяснялось тревогой, в каком – страхом, а в каком – злорадным удовлетворением, трудно было сказать.

Брео опустил бокал на стол: «Ну, Заэр, как ты думаешь? Пройдешься по канату или задушишь тигра?»

«Лучше захвати пару кастетов или хотя бы кольцо с шипом», – ухмыльнулся Дитмар.

Заэр обвел глазами кружок приятелей и горько рассмеялся: «Мне льстит ваш интерес к моей судьбе».

«Мы хотим получить подробный отчет. Значит, мы хотим, чтобы ты вернулся живым».

«Я тоже хотел бы вернуться живым, – заверил их Заэр. – Кто меня поддержит инъекциями адреналина и нюхательными солями, если приключение окажется поистине захватывающим?»

«Такому здоровяку, как ты, обморок не грозит, – Брео махнул рукой и поднялся на ноги. – Мне пора кормить кошек. В моей жизни тоже есть приключение – семь кошек. До чего бесцельное прозябание! Но кошкам нравится, – Брео язвительно фыркнул. – Мы живем так, как люди мечтали жить с тех пор, как начали мечтать. У нас все есть – еда, развлечения, свобода. Но мы не понимаем, как нам повезло».

II

Заэр был испуган. Он плотно прижимал руки к телу, а его ухмылка – широкая и, как всегда, готовая появиться в любой момент – теперь напоминала нервную гримасу и слегка кривилась. Он не скрывал опасений и напряженно сидел за столом, как готовый выйти на ринг боксер, ожидающий удара в гонг.

Джаннивер серьезно наблюдал за ним, прихлебывая пиво: «Может быть, идея „Шато д'Иф“ – достаточное приключение само по себе».

«„Что называется приключением?“ – спросил себя Заэр и ушел, не дождавшись ответа», – пошутил Брео, поблескивая глазами и набивая трубку.

«Приключением называется способ напугать человека до смерти – но так, чтобы он мог рассказать об этом другим», – мрачно отозвался Заэр.

Марио рассмеялся: «Если ты не вернешься, мы будем знать, что с тобой случилось не то, что называется приключением».

Брео вертел головой: «Где Дитмар? Он у нас всегда все знает».

«Вот он идет! – Заэр напрягся пуще прежнего. – Я чувствую себя, как висельник перед казнью».

«А, черт побери! – воскликнул Брео. – Ты не обязан пускаться во все тяжкие, если тебе это не по душе. В конце концов, это глупая шутка, а не вопрос жизни и смерти».

Заэр покачал головой: «Нет уж – взялся за гуж…»

Дитмар пододвинул стул, нажал кнопку вызова официанта, заказал пива – и перешел к делу без лишних слов: «Это обойдется в восемь тысяч. То есть, с Заэра сдерут восемь тысяч. Предлагаются два уровня обслуживания. За услуги высшего уровня, типа А, берут десять миллионов. Услуги типа Б стóят десять тысяч, но они согласны взять восемь. Само собой, никто из нас не может отстегнуть два с половиной миллиона, так что придется ограничиться услугами типа Б».

Заэр поморщился: «Мне все это не нравится. Походит на карнавальные развлечения. Кому-то приходится прыгать и кувыркаться, уворачиваясь от ударов, а остальные стоят вокруг, гогочут и ждут того момента, когда у идиота-добровольца штаны разойдутся по швам. А поодаль нажимает кнопки и поворачивает рычаги мерзавец-оператор. Он-то и забавляется больше всех».

«Я уже заплатил восемь тысяч, – невозмутимо продолжал Дитмар. – Так что потрудитесь выписать чеки. Лучше с этим покончить сразу, пока мы все тут собрались».

Дитмар засунул в кошелек чеки, подписанные Марио, Джаннивером и Брео: «Хорошо». Повернувшись к Заэру, он сказал: «Сегодня в шесть часов вечера тебе нужно явиться по этому адресу». Он продвинул по столу визитную карточку: «Предъяви эту карточку тому, кто откроет дверь».

Брео и Марио, сидевшие справа и слева от Заэра, нагнулись вместе с ним, чтобы рассмотреть карточку. На ней были напечатаны три строки:

«ШАТО Д'ИФ

5600 Эксмур-авеню

Прибрежные Луга»

В углу кто-то приписал от руки: «Заэр – от Сатлоу».

«Пришлось здорово попотеть, чтобы достать приглашение, – сказал Дитмар. – Судя по всему, в это заведение пускают только избранных. Заэр, я за тебя поручился как за самого себя, во всех отношениях. Надеюсь, ты не работаешь на АПП – иначе Сатлоу выгонит меня в шею, он мой начальник».

«АПП? – Заэр поднял брови. – Мы имеем дело с незаконным бизнесом?»

«Не знаю, – развел руками Дитмар. – Я заплатил две тысячи долларов, чтобы это узнать».

«Надеюсь, Заэр, у тебя крепкая память, – с прохладной усмешкой заметил Брео. – Потому что – в том случае, если ты выживешь – я хотел бы выслушать рассказ о потрясающих приключениях, за который стоило выложить две тысячи».

«Если я не выживу, – отозвался Заэр, – заведи себе планшет для спиритических сеансов. Даже находясь на том свете, я смогу окупить твое драгоценное капиталовложение».

«Теперь, – сказал Дитмар, – мы будем встречаться здесь по вторникам и пятницам, в три часа дня – правильно? – он обвел взглядом лица приятелей. – Пока ты не появишься».

Заэр поднялся на ноги: «Ладно. По вторникам и пятницам в три. До скорого». Он попрощался взмахом руки и удалился неуверенными, чуть спотыкающимися шагами.

«Бедняга! – посочувствовал Брео. – Он от страха едва ноги переставляет».

* * *

Наступил вторник. Наступила пятница. Прошла вторая неделя – Заэр не появлялся. Вторник наступил в третий раз. Марио, Дитмар, Брео и Джаннивер встретились в три часа дня, угрюмо поздоровались и заняли места за столом.

Прошло пять, десять минут. Разговор не вязался. Джаннивер выпрямился на стуле, вытянув руки на столе справа и слева от кружки с пивом, и время от времени поглаживал то короткие желтоватые волосы на затылке, то короткий тупой нос. Брео сгорбился и смотрел невидящими глазами на толпы прохожих. Дитмар апатично курил, а Марио пытался установить на столе в вертикальном положении бумажку, свернутую в трубочку.

В три часа пятнадцать минут Джаннивер прокашлялся: «Надо полагать, он спятил».

Брео хмыкнул. Дитмар едва заметно усмехнулся. Марио закурил сигарету и нахмурился.

«Сегодня я его видел», – сказал Джаннивер.

Остальные тут же повернулись к нему: «Где?»

«Не хотел об этом упоминать, – продолжал Джаннивер, – в том случае, если бы он сегодня пришел. Но он не пришел. Заэр остановился в отеле „Атлантик-Эмпайр“, в апартаментах на двадцатом этаже. Я сунул взятку швейцару – тот говорит, что Заэр живет там уже больше недели».

Брео наморщил лоб и с подозрением прищурил черные глаза: «Как ты его там заметил?»

«Проверял их учетные книги. По расписанию – это входит в мои обязанности. Выходя из отеля, я увидел Заэра в вестибюле – обознаться было невозможно».

«А он тебя заметил?»

Джаннивер неловко пожал плечами: «Может быть. А может быть и нет. По-моему, он был слишком занят разговором с какой-то женщиной – с роскошно одетой женщиной».

«Хмф! – выдохнул Дитмар. – Похоже на то, что Заэр не зря потратил наши денежки».

Брео поднялся на ноги: «Пойдем, навестим его. И узнаем, почему Заэр не соблаговолил отчитаться». Повернувшись к Джанниверу, он спросил: «Он зарегистрировался в отеле под своим именем?»

Джаннивер кивнул большой продолговатой головой: «Не иначе».

Брео повернулся, чтобы уйти, и обернулся, переводя взгляд с одного на другого: «Вы идете?»

«Идем!» – отозвался Марио, поднимаясь из-за стола. Дитмар и Джаннивер последовали его примеру.

* * *

В огромном элегантном отеле «Атлантик-Эмпайр» предлагались все известные средства и услуги, позволявшие способным платить за них мужчинам и женщинам утолять голод, принимать ванны, чувствовать себя удобно, развлекаться, льстить своему самолюбию, расслабляться, стимулироваться и успокаиваться.

У входа ждал швейцар в белой ливрее, помогавший снимать плащи и пальто даже случайным посетителям, обмахивая мягкой щеткой их костюмы и предлагая женщинам бутоньерки из застекленного холодильного шкафа. Окруженный зеркалами десятиметровой высоты зал, ведущий к вестибюлю, полнился приглушенным эхом голосов, как неф торжественного собора. Движущийся ковер перемещал посетителя в вестибюль – еще один величественный зал с интерьером в стиле «глориана» полувековой давности. Вдоль одной из стен тянулась сводчатая галерея небольших лавок. Здесь, если покупателей мало беспокоили цены, они могли выбирать чеканные изделия из меди, золота и тантала, вечерние платья из ярких тканей – алые, пурпурные, иссиня-черные, изделия ремесленников древнего Тибета и кооператива «Новакрафт», неограненные зеленые юпитерианские опалы (продаются на вес в миллиграммах), голубые балтиконы с Марса, пламенные алмазы, добытые под землей на тридцатикилометровой глубине, вишни-цукаты «Маратести» в ликере «Органди», духи, выжатые из арктических мхов, беломраморные цветы, изящные, как призраки красавиц.

За противоположной стеной – цельной стеклянной панелью – находился главный плавательный бассейн отеля. Там, в подсвеченной сине-зеленой толще воды, плескались влажные золотистые тела пловцов. Мебель в вестибюле отличалась теми же сине-зелеными и золотистыми оттенками, а конфиденциальность встреч обеспечивалась живыми ширмами из лоз, усеянных красными, черными и белыми цветами. Воздух, насыщенный ненавязчивым золотистым светом, подчеркивал иллюзию пребывания в зачарованном мире, где люди вращались в элитарной среде роскошных нарядов, сказочных драгоценностей, элегантного остроумия и осторожного разврата.

Глядя по сторонам, Брео скорчил презрительную гримасу: «Чертовы паразиты! Выпендриваются друг перед другом, треплются и дебоширят, пока весь остальной мир вкалывает!»

«Успокойся! Зачем выходить из себя по этому поводу? – упрекнул его Дитмар. – Кто, кроме них, может развлекаться от души в постылом мире бесконечных забот?»

«Не думаю, что они это делают от души, – парировал Брео. – Они проводят жизнь так же безнадежно и бесцельно, как любой другой. Им так же некуда податься, как нам с тобой».

«Ты слышал об Эмпирейской Башне?»

«Слышал – хотя никогда там не был. Это какое-то чудовищных размеров здание далеко отсюда, на Прибрежных Лугах».

«Верно. Небоскреб почти пять километров высотой. Кто-то от души развлекается. Проектирует этаж за этажом и надстраивает их все выше и выше».

«Мир населяют миллиарды людей, – пожал плечами Брео. – А Эмпирейская Башня одна».

«Но какой бы это был мир, если бы в нем не было крайностей и преувеличений? – упорствовал Дитмар. – Пыльное, затхлое убежище вроде внутренности картотечного шкафа. Вдохни здешний воздух! Он пахнет богатством, цивилизацией, традициями!»

Марио удивленно покосился на Дитмара – язвительного мрачноватого Дитмара; казалось бы, тот больше других должен был презирать нелепые причуды элиты.

Джаннивер спокойно сказал: «Мне нравится сюда заходить. Это само по себе нечто вроде приключения, возможность мельком взглянуть на другой мир».

Брео фыркнул: «Здесь только миллионер может позволить себе больше мимолетного взгляда».

«Уровень жизни населения, в целом и в общем, постоянно повышается, – задумчиво произнес Марио. – И в то же время число миллионеров уменьшается. Нравится это нам или нет, крайности и преувеличения, свойственные разным слоям общества, сближаются. По сути дела, они уже почти срослись».

«И с каждым днем жизнь все больше напоминает миску питательной, но безвкусной и недосоленной баланды, – возразил Дитмар. – Давайте, валяйте! Пусть больше не будет бедности, но сохраните богачей как любопытный пережиток прошлого… Кстати, мы сюда пришли, чтобы навестить Заэра, а не спорить о социальных проблемах. Предлагаю завалиться к нему вместе, одновременно».

Они подошли к конторке вестибюля. Регистратор – статный седовласый субъект с суровой физиономией – вежливо поклонился.

«Господин Заэр у себя?» – поинтересовался Дитмар.

«Я позвоню ему в номер, сударь». Через несколько секунд регистратор сказал: «Нет, сударь, он не отвечает. Следует ли мне вызвать его, пользуясь системой оповещения?»

«Нет, – сказал Дитмар. – Мы немного подождем, прогуляемся».

«Насколько я помню, примерно час тому назад господин Заэр прошел через вестибюль, направляясь к залу „Мауна-Хива“. Может быть, он все еще там».

«Благодарю вас».

В центре круглого зала «Мауна-Хива» возвышалась груда выветренной скальной породы, сплошь поросшая пальмами, папоротниками и сплетениями экзотических лиан. Три кокосовые пальмы клонились наружу по краям этого зеленого островка; просторное помещение озарял мягкий водянисто-белый свет. Под «скалой» находился бар, сооруженный из навощенных панелей тропических пород дерева, а дальше, по не столь навязчиво освещенному периметру зала, кольцом выстроились столы.

Приятели сразу заметили Заэра. Он сидел в компании темноволосой женщины, закутанной в изумрудно-зеленый шелк. На столе перед ними перемещались разноцветные светящиеся фигурки – они искрились и вспыхивали, как калейдоскопические узоры, вырезанные из крыльев бабочек – трехмерный миниатюрный балет в голографической проекции. Маленькие балерины прыгали, танцевали и застывали в грациозных позах под чарующую музыку на великолепной сцене с итальянскими кипарисами и обломками мраморных колонн.

Несколько секунд четыре приятеля стояли в стороне, с презрительным осуждением наблюдая за происходящим.

Брео подтолкнул локтем Марио: «Черт побери, он ведет себя так, будто провел здесь всю жизнь!»

Дитмар подошел к столу; молодая женщина подняла к нему непроницаемые миндалевидные глаза. Заэр тоже обратил на Дитмара непонимающий взгляд.

«Привет, Заэр! – сказал Дитмар; его губы кривились язвительной усмешкой. – Забыл старых друзей с Оксфордской террасы?»

Заэр продолжал недоуменно смотреть на него: «Прошу прощения?»

«Надо полагать, ты нас не знаешь?» – спросил Брео, задирая длинный нос и глядя на Заэра свысока.

Заэр пригладил ладонью черные кудри: «Боюсь, вы приняли меня за кого-то другого, господа».

«Хмф! – Брео пожал плечами. – Объяснимся откровенно. Ты – Пит Заэр, не так ли?»

«Да, так меня зовут».

Джаннивер вмешался: «Возможно, ты предпочитаешь поговорить с нами наедине?»

Заэр моргнул: «Зачем же? Говорите все, что хотите сказать».

«Слышал когда-нибудь о заведении под названием „Шато д'Иф“»? – ядовито поинтересовался Брео.

«И о восьми тысячах долларов? – прибавил Дитмар. – О „совместном капиталовложении“, если это можно так назвать?»

Заэр нахмурился – Марио мог поклясться, что выражение полного замешательства на его лице было вполне искренним.

«Вы считаете, что я задолжал вам восемь тысяч?»

«Вот именно – если не сможешь предоставить информацию, оправдывающую наши затраты».

Заэр пожал плечами: «Восемь тысяч?» Он вынул из-за пазухи пачку банкнот, подсчитал: «Одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Вот ваши деньги, господа. Понятия не имею, когда и за что я вам оказался должен. Может быть, я был пьян». Заэр вложил деньги в застывшую руку Дитмара: «Так или иначе, теперь ваши интересы удовлетворены, и я надеюсь, что вы будете так любезны и оставите нас в покое, – он указал на маленькие фигурки, исполнявшие сложные па и пируэты под восхитительную музыку. – Мы уже пропустили „Молитвенный танец“, хотя включили проектор именно для того, чтобы на него полюбоваться».

«Заэр!» – хрипловатым от волнения голосом позвал его Марио. Знакомые шаловливые глаза обратились к нему.

«Да?» – вежливо отозвался Заэр.

«И это весь отчет? В конце концов, мы действовали добросовестно, по взаимному согласию».

Заэр смерил Марио ледяным взглядом: «Вы получили восемь тысяч. Не имею представления, кто вы такие – вы свалились мне на голову без предупреждения. Вы заявили, что я вам задолжал – я выплатил долг. На мой взгляд, этого более чем достаточно».

Брео потянул Марио за локоть: «Пойдем отсюда».

III

Они сидели за столом в простонародной таверне и угрюмо глотали пиво. Некоторое время ни один из них ничего не говорил. Четыре молчаливые фигуры: высокий, сильный Джаннивер с грубоватым лицом, волосами прибалта, африканским характером и восточной сдержанностью; длинноносый Брео с проворными глазами и черными бровями; Дитмар, ироничный, с кожей оттенка осенних листьев и больной печенью; Марио – во всех отношениях нормальный, скромный и приятный.

Марио нарушил тишину раньше других: «Если такое можно купить в „Шато д'Иф“ за восемь тысяч, я не прочь попробовать».

«Если!» – лаконично отозвался Брео.

«Все это не поддается пониманию!» – прорычал Джаннивер. В эмоциональном отношении Джаннивер воспринимал происходящее спокойнее других, но нарушение соответствия и порядка вещей, пожалуй, возмущало его больше всех.

Брео ударил кулаком по столу – не слишком сильно, но яростно: «Да это просто чепуха какая-то! Это противоречит всякой логике!»

«Твоей логике», – поправил его Дитмар.

Брео наклонил голову набок: «А у тебя какая-то другая логика?»

«У меня нет никакой логики».

«Я продолжаю утверждать, что „Шато д'Иф“ – деловое предприятие, – сказал Брео. – Учитывая стоимость их услуг, я ожидал, что это жулики, намеренные быстро сорвать куш и смыться. По всей видимости, я ошибся. Всего лишь месяц тому назад у Заэра не было никаких денег. Или почти никаких. Мы вручили ему восемь тысяч долларов. Он явился в „Шато д'Иф“, вернулся оттуда, снял апартаменты в отеле „Атлантик-Эмпайр“, купил роскошную подругу и раскидывается деньгами так, будто у него их куры не клюют! Не вижу, каким образом такое предприятие извлекает прибыль».

«Кое-кто платит им по десять миллионов долларов с носа, – тихо возразил Марио. – Надо полагать, это позволяет снимать какие-то сливки».

Дитмар выпил полкружки пива: «И что теперь? Хотите снова бросить жребий?»

Никто не ответил сразу. В конце концов Брео сказал: «Честно говоря, я боюсь».

Марио поднял брови: «Даже так? Ты своими глазами видел, как чудесно разбогател Заэр!»

«Странно! – размышлял вслух Брео. – Перед тем, как отправиться в это заведение, он называл себя одним из тех выпускников системы образования, кому суждено просиять в небе подобно метеору, но еще не дождавшихся своего часа. Теперь, наверное, окажется, что Заэр – как раз такой непризнанный гений, получивший признание».

«Если „Шато д'Иф“ превращает непризнанных гениев в толстосумов, меня вполне устроил бы такой результат».

«Если!» – усмехнулся Брео.

«Если», – спокойно согласился Марио.

Дитмар отозвался сухим смешком: «У меня в кармане восемь тысяч долларов. Наш совместный капитал. На мой взгляд, эти деньги принадлежат любому, кто решится последовать примеру Заэра».

Брео и Джаннивер пожали плечами – они не возражали, но и не проявляли энтузиазма.

Марио размышлял о такой возможности. Он вел бесцельную, бесполезную жизнь. Притворялся, что готовится стать архитектором, играл в мяч, ел и спал. Приятное, но бессмысленное существование. Марио поднялся на ноги: «Я туда пойду, сию минуту. Давай сюда восемь тысяч, пока я не передумал».

«Возьми! – Дитмар протянул ему деньги. – Тем не менее… Вопреки тому, что сделал Заэр, мы хотели бы выслушать отчет. Будем ждать по вторникам и пятницам, в три часа дня, на Оксфордской террасе».

Начинало вечереть. Марио весело махнул рукой на прощание: «По вторникам и пятницам в три. Скоро увидимся!»

Дитмар покачал головой: «Сомневаюсь».

Брео поджал губы: «Я тоже сомневаюсь».

Джаннивер только покачал головой.

* * *

Эксмур-авеню начиналась на четвертом уровне в Ланчестере, напротив «Пауэр-банка», поворачивала на север, быстро поднималась на пятый уровень, затем пересекала Континентальное шоссе, поворачивала снова на запад, полого ныряла под бульвар Гримшо и, продолжая спускаться, выходила на поверхность в районе Прибрежных Лугов.

Марио нашел дом №5600 по Эксмур-авеню – серую бетонную «коробку», не то что бы обветшалую, но очевидно не служившую объектом чьей-то привязанности. Тонкая полоска местами облысевшего газона с живой изгородью отделяла здание от дороги; асфальтированная дорожка вела к небольшому выступу крыльца.

Почти горизонтальные лучи вечернего солнца светили Марио в спину; он взошел на крыльцо и нажал кнопку звонка.

Прошло несколько секунд – дверь сдвинулась в сторону, открылся короткий коридор. «Пожалуйста, заходите!» – тихо произнес механический голос автоответчика.

Марио вступил в коридор, прекрасно понимая, что в этот момент его просвечивали сканирующим излучением в поиске оружия и прочих металлических предметов. Коридор вел в приемную с зеленым и коричневым интерьером. Там стояли кожаный диван и стол; на стене висела картина, изображавшая трех стройных обнаженных красавиц с широко открытыми глазами, на фоне темного леса. Распахнулась внутренняя дверь – вошла молодая женщина.

Марио плотно сжал губы. Уже один взгляд на эту девушку стал своего рода приключением. Она была потрясающе красива, и красота ее тем больше впечатляла, чем дольше он ее разглядывал. Хрупкая, изящная, с холодными ясными глазами и решительными, но не слишком выступающими скулами и подбородком, она была красива сама по себе, без украшений, без косметики, без притворства, красива словно вопреки самой себе – как если бы она сожалела о своей чудесной привлекательности. Марио почувствовал прохладное безразличие ее взгляда, отчужденное недружелюбие. Свойственное любому человеку неприятие неприязни возбудило в нем желание разбить ледяную стену равнодушия, воспламенить какую-нибудь страсть – пусть даже ненависть… Марио подавил в себе этот позыв. Он пришел сюда по делу, только и всего.

«Как вас зовут?» – у нее был тихий, чуть хрипловатый голос, напоминавший о драгоценном дереве тонкой текстуры, причем интонации ее произношения казались странными, в чем-то несогласованными.

«Роланд Марио».

Секретарша заполняла бланк: «Возраст?»

«Двадцать девять лет».

«Профессия?»

«Архитектор».

«По какому вопросу вы к нам обратились?»

«Это „Шато д'Иф“, я не ошибся?»

«Вы не ошиблись», – она ждала дальнейших разъяснений.

«Я – ваш клиент».

«Кто вас рекомендовал?»

«Никто. Я – приятель Пита Заэра. Он обращался к вам недели две тому назад».

Регистраторша кивнула, заполнила графу.

«Возникает впечатление, что Заэр не сожалеет о своем визите», – шутливо заметил Марио.

Секретарша ничего не ответила – она заполняла бланк. Закончив, она сказала: «Это коммерческое предприятие, а не бесприбыльная организация. Мы заинтересованы в оплате. Сколько вы можете себе позволить?»

«Хотел бы знать, чтó именно вы предлагаете в продажу».

«Приключение», – она произнесла это слово без всякого выражения, обыденным тоном.

«А! – кивнул Марио. – Понятно… Любопытства ради, не могли бы вы поделиться своими впечатлениями от работы в этом заведении? Ваша жизнь полна приключений? Или вы скучаете, как любая другая секретарша?»

Регистраторша бросила на него быстрый колючий взгляд: «Мы предлагаем услуги двух категорий. Стоимость услуг первой категории – десять миллионов долларов. Что очень дешево, учитывая характер услуг, но в каком-то смысле это не столь поразительное и не столь волнующее приключение по сравнению с услугами второй категории, хотя клиент высшего уровня может в какой-то мере контролировать ситуацию. Услуги второго уровня предлагаются за десять тысяч долларов. Именно эти услуги приводят к самым волнующим переживаниям, хотя в этом случае клиент практически не может контролировать происходящее – по меньшей мере непосредственно».

Марио задумался над словом «непосредственно». Он спросил: «Надо полагать, вы уже пользовались услугами вашего заведения?»

И снова она бросила на него быстрый холодный взгляд: «Не хотели бы вы указать, какую сумму вы готовы потратить?»

«Я задал вопрос – вы не ответили», – напомнил Марио.

«Дальнейшие сведения вам сообщат впоследствии».

«Вы, случайно, не автомат? – полюбопытствовал Марио. – Вы дышите?»

«Не хотели бы вы указать, какую сумму вы готовы потратить?»

Марио пожал плечами: «У меня с собой восемь тысяч долларов». Он поджал губы: «И я заплачý еще тысячу, если вы покажете язык».

Регистраторша опустила заполненный бланк в прорезь стола и поднялась на ноги: «Будьте добры, следуйте за мной».

* * *

Она провела его через внутреннюю дверь в коридор, а затем в небольшую комнату, почти пустую и лишенную украшений, освещенную единственным торшером с коническим колпаком, обращенным к потолку; стены были выкрашены в белый, серый и зеленый цвета. За столом сидел человек, стучавший по клавиатуре компьютера. У него за спиной стоял картотечный шкаф. В воздухе чувствовался слабый, но отчетливый запашок, напоминавший о мяте и жасмине, но с медицинским антисептическим привкусом.

Человек поднял глаза, встал и вежливо кивнул. Молодой блондин с волосами светло-песчаного оттенка, он был так же поразительно красив, как девушка-регистраторша. В голове Марио сформировалось расплывчатое подозрение. В каждом отдельном случае красота работников предприятия «Шато д'Иф» производила более или менее естественное впечатление. Вместе взятые, однако, они скорее не привлекали, а отталкивали – так, словно красота была имуществом, дорогостоящим приобретением. Она казалась напускной и вульгарной. Марио внезапно ощутил затаенную гордость – он гордился обыкновенностью.

Молодой человек был на полголовы выше Марио. В его широкой ровной груди угадывались крепкие жилы и сильные мышцы. Несмотря на почти чрезмерную, показную вежливость, он производил впечатление исключительно уверенной в себе, подавляющей своей волей личности.

«Господин Роланд Марио», – представила клиента девушка. И сухо прибавила: «У него с собой восемь тысяч долларов».

Молодой человек снова серьезно кивнул и протянул руку: «Меня зовут Мервин Аллен». Взглянув на девушку, он спросил: «Это все, Тэйна?»

«На сегодня все». Секретарша ушла.

«Восемь тысяч погоды не делают, – проворчал Мервин Аллен. – Садитесь, господин Марио».

Марио сел. «Надо полагать, продажа приключений связана с большими издержками», – заметил он, натянуто улыбнувшись.

«О нет! – искренние глаза Аллена широко открылись. – Это прибыльный бизнес. Но жадность операторов просто невероятна. Они считают, что мы должны делать, в среднем, двадцать миллионов в день. Иногда нам не удается собрать такую сумму».

«Прошу прощения за то, что причинил вам беспокойство из-за каких-то жалких грошей, – сказал Марио. – Если вам не нужны мои восемь тысяч, я их потрачу на что-нибудь другое».

Аллен великодушно развел руками: «Как вам угодно».

Марио продолжал: «Секретарша поведала мне, что за десять миллионов я мог бы приобрести наименее интересные услуги, а за десять тысяч – нечто действительно потрясающее. То есть, если я вообще ничего не заплачý, меня подвергнут вивисекции без анестезии?»

Аллен улыбнулся: «Нет. У нас вы в полной безопасности. То есть, никакой физической боли вы не испытаете, и вашей жизни ничто не угрожает».

«Но вы не можете сообщить никаких подробностей? В конце концов, я человек брезгливый. То, что вы считаете забавной шуткой, может вызвать у меня существенное раздражение».

Марвин Аллен безразлично пожал плечами: «Вы еще ничего не потратили и можете уйти, если вас не устраивает наше обслуживание».

Марио провел ладонями по ручкам кресла: «Это не совсем справедливо. Меня интересуют ваши услуги, но я хотел бы знать, хотя бы в общих чертах, в чем они заключаются».

Аллен кивнул: «Понятное желание. Вы не прочь рискнуть, но вы не последний дурак. Не так ли?»

«Совершенно верно».

Аллен привел в вертикальное положение лежавший на столе карандаш: «Прежде всего я хотел бы подвергнуть вас непродолжительному психиатрическому и медицинскому обследованию. Само собой, – он бросил на Марио откровенный взгляд ясных глаз, – мы не желаем, чтобы в „Шато д'Иф“ имели место несчастные случаи».

«Продолжайте», – сказал Марио.

Аллен выдвинул верхний ящик стола и передал Марио шапочку из морщинистого гибкого пластика, на которой блестели тонкие электроды: «Это шлем для регистрации энцефалограммы. Пожалуйста, плотно наденьте его на голову».

Марио усмехнулся: «Другими словами, детектор лжи».

Аллен мимолетно улыбнулся: «Пусть так – детектор лжи».

«Хотел бы я надеть эту штуку на вашу голову», – пробормотал Марио.

Аллен проигнорировал его замечание, вынул пачку распечатанных форм и отрегулировал верньер на панели под экраном компьютера: «Имя, фамилия?»

«Роланд Марио».

«Возраст?»

«Двадцать восемь лет».

Аллен уставился на индикатор, нахмурился, вопросительно поднял глаза.

«Хотел проверить, работает ли ваш детектор, – пояснил Марио. – Мне двадцать девять лет».

«Детектор работает, – обронил Аллен. – Профессия?»

«Архитектор. По меньшей мере, я пытаюсь заниматься архитектурой – сколачиваю собачьи конуры и клетки для кроликов по просьбе друзей и знакомых. Кроме того, в прошлом году я спроектировал завод корпорации „Гераф Флитер“ в Ганновере. Это был существенный заказ».

«Гм. Где вы родились?»

«В Буэнос-Айресе».

«Вы когда-нибудь работали государственным служащим? В полиции? В административной должности? В АПП?»

«Нет».

«Почему нет?»

«Бюрократические препоны. Не выношу бюрократию».

«Ближайшие родственники?»

«У меня есть брат, Артур Марио. Он поставляет кофе из Кальяо».

«Вы не женаты?»

«Не женат».

«Какова примерная стоимость ваших активов? Финансов, движимого и недвижимого имущества?»

«О, что-то вроде шестидесяти или семидесяти тысяч. На жизнь хватает, если не позволять себе ничего лишнего. Другими словами, я могу бездельничать, пока не сдохну от скуки».

«Почему вы решили обратиться в „Шато д'Иф“?»

«По той же причине, по которой к вам приходит любой другой. От скуки. От избытка нерастраченной энергии. От невозможности посвятить себя какому-нибудь делу, бороться с чем-нибудь».

Аллен рассмеялся: «Так что, по-вашему, мы поможем вам избавиться в какой-то мере от нерастраченной энергии?»

Марио бледно улыбнулся: «Хотелось бы надеяться».

«Мы предлагаем доброкачественные, полезные услуги, – доверительно сообщил Мервин Аллен. – Удивительно, что раньше никто этим не занимался».

«Возможно, вы правы».

«Но как вы решили обратиться в „Шато д'Иф“?»

«Нас было пять приятелей. Мы бросили кости. Человек по имени Пит Заэр проиграл. Он к вам приходил. Мы его нашли, но он больше не хочет с нами разговаривать».

Аллен понимающе кивнул: «Нам приходится просить клиентов не раскрывать наш секрет. Если бы не было секрета, у нас не было бы клиентов».

«Надеюсь, ваша тайна оправдает, по меньшей мере, затраты времени на все эти приготовления», – сказал Марио. Произнося эти слова, он заметил в глазах Мервина Аллена искорку юмора.

«То, что наши клиенты приобретают за десять миллионов, на самом деле невозможно купить ни за какие деньги».

«Но при этом десять тысяч – слишком высокая цена?» – спросил Марио.

Аллен откинулся на спинку кресла – его красивое лицо стало холодным, как мраморная маска. Марио невольно вспомнил о девушке в приемной. На ее лице было точно такое же выражение недостижимого отчуждения и высокомерия. Марио предположил: «Скорее всего, вам задает такой вопрос каждый, кто сюда приходит».

«Конечно».

«Что ж, какие еще формальности могут потребоваться?»

«Вы здоровы? У вас есть какие-нибудь врожденные дефекты?»

«Нет у меня никаких дефектов».

«Очень хорошо. Думаю, мы можем пренебречь медицинским обследованием».

Марио снял с головы шлем для регистрации энцефалограммы: «Теперь я снова могу врать».

Аллен постучал пальцами по столу, наклонился, взял у Марио шапочку с электродами и засунул ее обратно в ящик стола, после чего подписал какой-то лист бумаги и небрежно протянул его Марио: «Контракт, освобождающий нас от ответственности».

Марио прочел текст контракта. Соглашаясь пользоваться услугами, Роланд Марио соглашался с тем, что предприятие «Шато д'Иф» и его владельцы не несли ответственности за какие-либо травмы, физические и психические, которые могли быть нанесены ему в ходе его пребывания в помещениях предприятия или в результате такого пребывания. Кроме того, он отказывался от любых и всех прав на преследование предприятия по суду. Любые и все процедуры, операции, эксперименты и действия, которым он мог подвергнуться, осуществлялись с его разрешения и в соответствии с его недвусмысленными указаниями.

Марио положил документ на стол и прикусил губу – он сомневался: «Вы ставите жесткие условия. Получается, что вы можете делать со мной все, что угодно, и при этом обещаете только не убивать меня за мои же деньги».

«Совершенно верно», – отозвался Аллен.

«Зловещий контракт».

«Возможно, само обсуждение возможности пользоваться нашими услугами стало для вас достаточным приключением», – слегка презрительно предположил Аллен.

Марио поджал губы: «Мне нравятся приятные приключения. Кошмар – тоже приключение, но мне не нравятся кошмары».

«Кому они нравятся?»

«Другими словами, вы мне ничего не расскажете?»

«Ничего».

«Если бы я обладал хоть толикой здравого смысла, – сказал Марио, – я сейчас же поднялся бы на ноги и ушел отсюда».

«Вам ничто не мешает это сделать».

«Каким образом вы используете выручку?»

Мервин Аллен расслабился в кресле и заложил руки за голову: «Мы строим Эмпирейскую Башню. Это ни для кого не секрет».

Но Марио удивился. Эмпирейская Башня была самым гигантским, самым массивным, самым высоким и самым великолепным сооружением, созданным или даже спроектированным человеком – она пронзала небо, она тянулась к звездам шпилем высотой в пять километров.

«Могу ли я поинтересоваться, зачем вы строите Эмпирейскую Башню?»

Аллен вздохнул: «По той же причине, по которой вы обратились в „Шато д'Иф“. От скуки. И не советуйте мне пользоваться моими собственными услугами».

«Но вы ими пользовались?»

Аллен внимательно прищурился: «Да. Пользовался. Вы задаете много вопросов. Слишком много. Перед вами контракт. Подпишите его или порвите его. Я больше не могу тратить время зря».

«Прежде всего, – терпеливо отозвался Марио, – вам придется объяснить хотя бы в общих чертах, какого рода „приключение“ мне предстоит пережить».

«Это не преступление, – ответил Аллен. – Скажем так: мы предоставим вам возможность взглянуть на мир с новой точки зрения».

«Искусственная амнезия?» – спросил Марио, вспомнив поведение Заэра.

«Нет. Ваша память останется неповрежденной. Вот контракт, – Аллен снова подвинул документ к Марио. – Подпишите его или порвите его».

Марио подписал контракт: «Прекрасно понимаю, что свалял дурака. Вам действительно нужны мои восемь тысяч долларов?»

«Мы не работаем бесплатно, – сухо ответил Аллен. – Если вы можете расстаться с этими деньгами, они нам пригодятся».

Марио отсчитал ему восемь банкнот достоинством в тысячу долларов каждая: «Вот, возьмите».

Мервин Аллен взял тонкую пачку денег, постучал ею по столу и задумчиво взглянул собеседнику в лицо: «Как правило, наших клиентов можно подразделить на три группы: безрассудных молодых людей, только что вышедших из подросткового возраста, уставших от жизни стариков, ищущих новых порочных наслаждений, и полицейских шпионов. Вы не подходите ни к одному из этих определений».

Марио пожал плечами: «Я – нечто среднее между двумя первыми категориями: достаточно безрассудный человек, уставший от жизни в двадцать девять лет».

Аллен мимолетно улыбнулся – вежливо – и поднялся на ноги: «Будьте добры, следуйте за мной».

За ним в стене раздвинулась панель; новый проход вел в помещение, озаренное прохладным светом соломенного оттенка. Здесь бросалась в глаза буйная растительность, доходившая примерно до пояса – широколистные тропические вьюнки, хрупкие папоротники, фантастические игольчатые грибы, чуть дрожащие пучки острой травы оттенка ацтекского нефрита. Марио заметил, что Аллен сделал глубокий вдох перед тем, как заходить в оранжерею, но не обратил на это особого внимания. Он прошел вслед за ним, глядя по сторонам и восхищаясь миниатюрными искусственными джунглями. Воздух был насыщен отчетливым «антисептическим» запахом с примесью ароматов мяты и жасмина – жгучим, опьяняющим. Марио моргнул. Глаза его начали слезиться, зрение помутнело. Он остановился, пошатнулся. Аллен обернулся, наблюдая за ним с холодной полуулыбкой – как если бы перед ним был привычный, но все еще забавлявший его спектакль. Марио больше ничего не видел, в ушах у него звенело – звон стал прерываться хлопками и затих, все поплыло и закружилось, исчезло ощущение времени…

IV

Марио очнулся.

Пробуждение было четким и внезапным – не таким, как постепенное высвобождение из тумана, навязанного наркотиком или снотворным средством.

Он сидел на скамье в Танагра-сквере под раскидистой мимозой и бросал хлебные крошки павлинам с отливающими медью перьями.

Марио взглянул на свою руку. У него была жирная, пухлая ладонь. Предплечье было обтянуто жестким серым рукавом. Марио никогда не носил серых костюмов. Кроме того, рука была короткая. У него были короткие ноги и большой, выпяченный живот. Марио облизал губы – губы оказались мясистыми, толстыми.

В уме оставался Роланд Марио, но ум этот жил в теле другого человека. Марио сидел, не шевелясь.

Павлины клевали хлебные крошки. Марио отшвырнул кусок хлеба. При этом он почувствовал, что рука словно одеревенела, стала неожиданно тяжелой. Дряблые мышцы не хотели слушаться. Крякнув, Марио с трудом поднялся на ноги. Вялое тело сопротивлялось движению. Марио провел ладонью по лицу и нащупал короткий бугристый нос, длинные уши, пухлые щеки, напоминавшие обвисшие мешочки, наполненные холодным клеем. Кроме того, он был лыс, как рыбье брюхо.

Кому принадлежало это тело? Марио моргнул – у него закружилась голова, мозг не справлялся с замешательством. Марио пошатывался то в одну, то в другую сторону, как человек, пытающийся придать устойчивость каноэ, готовому перевернуться и сбросить его в темную воду. Он прислонился к стволу мимозы. Осторожно, спокойно! Нужно сосредоточиться! То, что с ним сделали, несомненно, не было безвозвратно – он мог вернуться в свое тело тем же способом. Или это состояние могло постепенно пройти, выветриться. Может быть, он спал и переживал необычно правдоподобный эпизод наркотической фантазии? Приключение? Ха! Мягко говоря!

Марио пошарил по карманам и нашел сложенный вчетверо листок бумаги. Он раскрыл его и снова присел на скамью, чтобы прочесть напечатанный текст. Первая фраза – предупреждение – была выделена заглавными буквами:

«ЭТА ЗАПИСКА ПРЕВРАТИТСЯ В ПЫЛЬ ПРИМЕРНО ЧЕРЕЗ ПЯТЬ МИНУТ; ХОРОШО ЗАПОМНИТЕ СЛЕДУЮЩЕЕ.

Вы начинаете ту жизнь, за которую заплатили. Вас зовут Ралстон Эбери. Вам 56 лет. Вы женаты на Флоренс Эбери, ей 50 лет. Вы живете в доме №19 комплекса «Морская Пена». У Вас трое детей: Лютер (25 лет), Ралстон-младший (23 года) и Клайдия (19 лет).

Вы – богатый предприниматель, владелец компании «Аэромобили Эбери». У Вас открыт счет в Африканском Федеральном банке; чековая книжка у Вас в кармане. Подписываясь, старайтесь делать это бессознательно; привычные сокращения мышц позволят Вам успешно имитировать подпись Ралстона Эбери.

Если Вам не нравится форма, которую Вы приобрели, Вы можете вернуться в «Шато д'Иф». За десять тысяч долларов Вы можете приобрести другое тело по своему выбору; за десять миллионов долларов Вы можете приобрести молодое здоровое тело, соответствующее указанным Вами характеристикам.

Пожалуйста, не обращайтесь в полицию. Прежде всего, Вам не поверят, Вас примут за сумасшедшего. Во-вторых, если полиция успешно воспрепятствует деятельности «Шато д'Иф», Вы навсегда останетесь в теле Ралстона Эбери – независимо от того, привлекает ли Вас такая перспектива. В-третьих, владелец тела Роланда Марио будет настаивать на юридическом подтверждении его личности в качестве Роланда Марио.

Учитывая открывающиеся перед Вами коммерческие перспективы, Вы вполне можете накопить десять миллионов долларов за оставшиеся годы жизни. Когда у Вас будет эта сумма, вернитесь в «Шато д'Иф», и Вы получите молодое, здоровое тело.

Мы выполнили свои обязательства. Вы переживаете настоящее приключение. Изобретательность и навыки позволят Вам присоединиться к избранной группе бессмертных, вечно молодых людей».

Марио прочел этот текст еще раз. Как только он закончил, записка распалась у него в пальцах и развеялась пылью. Откинувшись на спинку скамьи, Марио чувствовал тошноту, подступавшую к горлу подобно лифту, поднимающемуся в шахте. Пребывание в теле другого человека – особенно такого жирного и неопрятного человека – представлялась ему самой отвратительной разновидностью близости из всех доступных воображению. При всем при том ему хотелось есть – но Марио злорадно решил, назло ненавистному новому вместилищу своего ума, что телу Ралстона Эбери придется поголодать.

Ралстон Эбери! Имя казалось знакомым. Приобрел ли Ралстон Эбери прежнее тело Роланда Марио? Вполне возможно. Но не обязательно. Марио не имел никакого представления о принципе фантастического «переселения душ». Судя по всему, оно не осуществлялось хирургическим путем – Марио не обнаружил на новом теле никаких шрамов или швов.

Что теперь делать?

Марио мог подать жалобу в АПП. Но даже если бы ему удалось убедить полицию в достоверности своих показаний, какие-либо юридические средства установления его личности отсутствовали. Насколько ему было известно, никто из работников «Шато д'Иф» не совершил по отношению к нему никаких преступлений. У него не было даже достаточных оснований обвинять кого-либо в оскорблении действием, так как он подписал обязательство не преследовать владельцев «Шато д'Иф» по суду.

Обратиться за помощью в редакции газет, в телевизионные компании? Допустим, опубликование скандальных сведений заставило бы Мервина Аллена закрыть «Шато д'Иф» – и что потóм? Аллен мог открыть такое же предприятие под другим наименованием в любом другом месте – и Марио никогда не позволили бы вернуться за своим собственным телом.

Он мог последовать рекомендациям автора превратившейся в прах записки. Несомненно, у Эбери были связи с влиятельными финансистами и политиками, а также большое состояние. Или у него не осталось состояния? Скорее всего, Эбери ликвидировал большинство активов – не только для того, чтобы заплатить десять миллионов владельцам «Шато д'Иф», но и для того, чтобы обеспечить новое тело достаточным запасом денег!

Марио оценил возможность принуждения. Могли существовать какие-то способы заставить тех, кто над ним надругался, вернуть ему прежнее тело. Полезно было бы заручиться чьей-то помощью. Обратиться к Дитмару, Джанниверу, Брео? Так или иначе, он обещал представить им отчет.

Марио снова поднялся на ноги. Трудно было предположить, что Мервин Аллен не позаботился обезопасить себя заранее. Несомненно, он понимал, что насилие и месть сразу придут в голову молодому и здоровому человеку, которого заключили в пожилое больное тело. Несомненно, он принял меры предосторожности, предохранявшие его от очевидных попыток принуждения.

Мысли кипели, пульсировали и вертелись вихрем, как разноцветные краски, смешанные в ведре. У Марио снова закружилась голова, в ушах зазвенело. Если это сон – когда он кончится? Марио опустился на скамью, задыхаясь и пыхтя, беспомощно шевеля непослушными руками. Рядом остановился патрульный полицейский – его вызвал сигнал видеокамеры, автоматически предупреждавшей о необычных инцидентах: «Что случилось, сударь? Вам плохо?»

«Нет, нет! – откликнулся Марио. – Я в полном порядке. Просто задремал, что-то приснилось».

Марио встал, вышел на Полосу Хореопса, миновал центральный фонтан, выложенный прозрачным кварцем с вкраплениями золотистой слюды, повернул за Малабарский павильон и поплелся под развесистыми старыми лаврами вдоль Кесселин-авеню. Он медленно, тяжело прошлепал между лавками оптовых торговцев цветами, уже на берегу Тихого океана поднялся на лифте к третьему уровню и выступил на скоростную движущуюся ленту, соединявшую Большой Пешеходный проспект с Променадом.

Он двигался бессознательно, автоматически, как если бы его тело самостоятельно выбирало путь, поворачивая то направо, то налево. Теперь он сошел с ползущей ленты у основания Эфирийского Комплекса. Ралстон Эбери содержал свое дряблое пухлое тело в непригодном к нагрузкам состоянии. И Марио снова ощутил злорадное торжество при мысли о том, как потная, пыхтящая, задыхающаяся, голодающая туша Ралстона Эбери будет сбрасывать вес под его, Марио, безжалостным руководством.

Внезапно ему преградила путь – почти вплотную – искаженная злобой, оскалившая зубы физиономия с острыми черными зрачками, напоминавшими наконечники ядовитых дротиков обитателей джунглей Мазумбве. Физиономия эта принадлежала моложавому старику – не морщинистому, но седому, и отличалась невинно-мудрым выражением, искаженным извержением давно ожидавшей выхода ненависти. Челюстные мышцы моложавого старика напряглись, как веревки – он рявкнул сквозь сжатые зубы: «Грязный ублюдок, мешок ворованного дерьма! Ты все еще жив? Ты пропитан ядом, ты воняешь! Противно тебя убивать – но придется испачкать руки!»

Марио отступил на пару шагов: он не знал этого человека. «Прошу прощения. Вы приняли меня за кого-то другого», – проговорил он прежде, чем ему пришло в голову, что теперь ему предстояло нести ответственность за проступки Ралстона Эбери.

На плечо моложавого старика легла чья-то ладонь. Прозвучал строгий голос: «Пошел вон, Арнольд! Прочь, уноси ноги, пока не поздно!» Ненавистник отступил.

Избавитель повернулся к Марио – молодой щеголь с подвижным лукавым лицом. Щеголь с уважением кивнул: «Доброе утро, господин Эбери. Сожалею, что этот психопат причинил вам беспокойство».

«Доброе утро, – ответил Марио. – А… кто он такой?»

Молодой человек удивленно поднял брови: «Как же, это Арнольд. Он раньше у нас работал. Но вы его выгнали».

Марио ничего не понимал: «За что?»

Щеголь моргнул: «Откуда мне знать? За недостаточно высокую производительность, надо полагать».

«Ладно, неважно, – поспешил отмахнуться Марио. – Забудем об этом».

«Конечно. Разумеется. Вы идете к себе в управление?»

«Да, я… да, пожалуй». Кто был этот молодой человек? Марио подумал, что ему пора было приготовиться к частым столкновениям с незнакомцами, знакомыми с Ралстоном Эбери.

* * *

Они подходили к лифту. «После вас», – пригласил щеголя Марио. Бесконечное число подробностей, тысячи личных предпочтений и взаимоотношений, сложную структуру бизнеса Ралстона Эбери – все это нужно было узнать и запомнить. Осталось ли что-нибудь от бизнеса Эбери? Несомненно, Эбери постарался обчистить свое предприятие до последнего гроша, чтобы обеспечить деньгами новое тело. «Аэромобили Эбери» – крупный промышленный концерн; тем не менее, даже такой компании изъятие десяти миллионов долларов должно было нанести ощутимый урон. А этот молодой человек с хитрой физиономией – кто он такой? Марио решил получить ответ на этот вопрос косвенным путем.

«Посмотрим, посмотрим… Как давно вы получили последнее повышение?»

Молодой человек покосился на босса и тут же отвел глаза – он явно подозревал, что сегодня Эбери был не в себе: «Вы же знаете – я работаю помощником директора управления уже два года».

Марио кивнул. Они зашли в кабину лифта; молодой человек поспешил нажать кнопку. «Подхалим!» – подумал Марио. Двери закрылись; кабина стала стремительно ускоряться – но желудки всех людей давно привыкли к таким ощущениям. Лифт остановился, двери распахнулись; они вышли и оказались в шумной конторе, заполненной аппаратурой, хлопотливыми служащими и рядами телеэкранов. Суматоха и разговоры внезапно прекратились: в наступившей тишине все глаза сосредоточились на теле Ралстона Эбери. Все исподтишка следили за ним, притворяясь поглощенными работой, изображая преувеличенную старательность.

Марио остановился, оглядываясь по сторонам. Здесь он распоряжался, его окружали подчиненные. Это было очевидно. Никто на свете не посмел бы подвергнуть сомнению полномочия владельца компании – если только Ралстон Эбери не слишком поспешил, если алчность не заставила его оступиться, выжимая из предприятия десять миллионов с лишним. Что, если Эбери совершил подлог или какое-нибудь другое крупное мошенничество? В таком случае наказанию подвергли бы Роланда Марио в теле Эбери. Марио стал узником прошлого Ралстона Эбери. В недостатках Эбери будут упрекать его, Марио; ненависть, которую Эбери вызывал в людях, обрушится на голову Марио. Кроме того, он унаследовал супругу Эбери, его семью – и даже любовницу, если у него была таковая.

К нему приблизился приземистый человек среднего возраста, с выпуклыми разочарованными глазами и скорбно поджатыми губами, свидетельствовавшими о множестве несбывшихся или забытых надежд.

«Доброе утро, господин Эбери. Хорошо, что вы пришли. Несколько вопросов ожидают вашего решения, причем решить их могли бы только вы сами».

Марио внимательно присмотрелся к лицу этого субъекта. Послышалась ли ему саркастическая нотка в голосе коротышки? «Поговорим у меня в кабинете», – сказал Марио. Коротышка повернулся и направился в коридор. Марио последовал за ним, но по пути подозвал молодого помощника директора управления: «Пойдемте со мной».

На двери кабинета красовались чеканные серебряные буквы: «Ралстон Эбери». Марио приложил к пластинке замка большой палец правой руки – замок открылся, дверь отодвинулась. Марио медленно зашел в кабинет и нахмурился: вычурный интерьер вызвал у него отвращение. Эбери обожал украшения в стиле рококо. Усевшись за стол из полированного черного металла, владелец компании сказал помощнику директора: «Принесите мне личные дела персонала управления – записи, фотографии».

«Сию минуту».

Приземистый субъект пододвинул стул к черному столу: «К сожалению, должен заметить, господин Эбери, что, насколько я могу судить, вы поставили свой бизнес в сомнительное положение».

«Что вы имеете в виду?» – холодно спросил Марио – так, как сделал бы на его месте сам Эбери.

Коротышка фыркнул: «Что я имею в виду? Я имею в виду, что контракты, которые вы продали „Атласским воздушным судам“, были самыми выгодными сделками, когда-либо заключенными „Аэромобилями Эбери“. И вам это хорошо известно. В результате этой продажи мы понесли огромный ущерб». Коротышка вскочил на ноги и принялся расхаживать взад и вперед: «Откровенно говоря, господин Эбери, я не понимаю, почему вы приняли такое решение».

«Одну минуту, – прервал его Марио. – Дайте мне просмотреть почту». Просматривая письма, он таким образом тянул время, пока помощник директора не вернулся с картотечным ящиком.

«Благодарю вас, – кивнул ему Марио. – Пока что мне больше ничего не нужно».

Он стал просматривать карточки с фотографиями. Коротышка явно занимал в структуре компании влиятельное положение, одну из высших должностей. Его карточка скоро нашлась: Луис Корреанос, исполнительный консультант. Записи содержали большое количество информации – размер оклада, перечень членов семьи, возраст, краткую биографию – больше, чем можно было запомнить с первого взгляда. Марио отодвинул ящик. Кипящий возмущением Корреанос продолжал расхаживать по кабинету.

Задержавшись, консультант повернулся к Марио и бросил на него ядовитый взгляд: «Ваши действия невозможно объяснить недостатком информации. Вы просто сошли с ума! – Корреанос пожал плечами. – Я вам это говорю потому, что моя работа уже ничего для меня не значит. Компания не выдержит того удара, который вы ей нанесли. По меньшей мере, если она будет функционировать так, как вы хотите. Сначала вы настаивали на рекламе украшенных разноцветными гирляндами летающих тележек для развозки закусок, а потом продали наши единственные прибыльные контракты – и теперь нам больше ничего не поможет держаться на плаву».

Марио поразмышлял минуту-другую, после чего сказал: «На то были особые причины».

Корреанос снова приостановил непрерывное движение и раздраженно уставился на владельца предприятия.

«Как, по-вашему, мог бы я извлекать прибыль в нынешних обстоятельствах?» – спросил Марио.

Выпуклые глаза Корреаноса неподвижно округлились, губы плотно свернулись трубочкой: консультант думал. Через несколько минут он сказал: «Вы продали наш сталепрокатный завод фирме Джонса и Кахилла, а наш патент на стабилизатор полета – компании „Синяя птица“». Прищурившись, Корреанос вопросительно взглянул Марио в глаза: «Возникает впечатление, что вы делаете именно то, что поклялись никогда не делать. Вы хотите выпускать аэромобиль нового типа».

«Как вам нравится такая идея?» – спросил Марио с таким выражением, словно он знал нечто такое, о чем консультант не догадывался.

Луис Корреанос взволновался настолько, что стал слегка заикаться: «Что вы, господин Эбери, это же… это же просто невероятно! Вы спрашиваете меня, что я об этом думаю? Я – ваш холуй, лизоблюд! Вы мне платите за то, чтобы я во всем с вами соглашался. Я это знаю, вы это знаете, это всем известно!»

«Нельзя сказать, что сегодня вы хорошо исполняете роль соглашателя – заметил Марио. – Вы заявили, что я сошел с ума».

«Как вам сказать… – Корреанос замялся. – Я не угадал ваши намерения. А это именно то, что я хотел сделать давным-давно. Установить в машине новый мощный трансформатор, выбросить к чертовой матери все золоченые завитушки и финтифлюшки, использовать металлопласт вместо стали и, прежде всего и превыше всего – упростить, радикально упростить конструкцию…»

«Луис! – прервал его Марио. – Объявите, что начинается выпуск новой модели. Назначаю вас руководителем проекта. И поддержу вас во всем, что вы намерены сделать».

Лицо Луиса Корреанос осунулось, превратившись в подобие посмертной маски.

«Назначьте себе любой оклад, по вашему усмотрению, – продолжал Марио. – Я буду занят несколькими новыми проектами. Руководить компанией придется вам. С этой минуты вы – босс. Справитесь, как вы думаете?»

«Кончено, справлюсь».

«Делайте все по-своему. Предложите новую модель с такими высокими характеристиками, что с ней не смогут сравниться никакие летательные аппараты конкурентов. Я проверю происходящее на заключительном этапе, но до тех пор вы – босс. А теперь разберитесь с корреспонденцией, – Марио указал на почту, загромождавшую стол. – Отнесите все это в свой кабинет».

Охваченный внезапным порывом, Корреанос подскочил к Марио и пожал ему руку: «Сделаю все, что могу!» Он собрал бумаги со стола и удалился.

Марио наклонился к микрофону: «Свяжите меня с Африканским Федеральным банком… Алло? – на телеэкране появилось лицо банковской служащей. – С вами говорит Ралстон Эбери. Пожалуйста, проверьте баланс на моем личном счету».

Через несколько секунд служащая сообщила: «У вас на счету тысяча двести долларов, господин Эбери. На протяжении нескольких последних дней вы изъяли практически все свои финансовые средства».

«Благодарю вас!» – Марио выключил экран и откинул тяжеловесное тело Ралстона Эбери на спинку кресла; при этом раздалось громкое бурчание – пустота в желудке голодного Эбери давала о себе знать.

Марио ухмыльнулся – мрачно, неприязненно – и вызвал кафе, находившееся в том же здании: «Принесите мне сэндвич с рублеными маслинами, салат из сельдерея и стакан обезжиренного молока».

V

Во второй половине дня Марио осознал, что больше не может игнорировать неизбежную неприятность: ему предстояло познакомиться с семьей Ралстона Эбери. Домашняя жизнь Эбери не могла быть счастливой. Счастливый супруг и отец не бросил бы жену и детей, оставив их в распоряжении незнакомца. Так мог поступить человек ненавидящий, но не любящий.

На столе Эбери стояла фотография в рамке, но Ралстон отодвинул ее в дальний угол – так, чтобы она как можно реже попадалась на глаза, как если бы он ее терпеть не мог. Таким образом, Марио мог заранее оценить внешность жены и детей прежнего владельца своего тела. Флоренс Эбери – хрупкая женщина с узкой талией и тонкими руками и ногами, пышно и безвкусно одетая, выглядывала из-под полей исключительно нелепой шляпки; у нее на лице застыло недоуменное выражение, как у собачки, наряженной в кукольный костюм – она производила довольно-таки жалкое впечатление.

Лютер и Ралстон-младший оказались коренастыми молодыми людьми с туповато-упрямыми лицами, а Клайдия – пухлощеким созданием с капризным, раздражительно кривящимся ртом.

В три часа дня Марио собрался, наконец, с духом, позвонил по домашнему номеру Эбери и попросил консьержа соединить его с Флоренс Эбери. Та ответила слабым, отстраненным голоском: «Да, Ралстон».

«Сегодня вечером я вернусь домой, дорогая», – Марио пришлось сделать немалое усилие, чтобы прибавить последнее слово.

Флоренс наморщила нос и поджала губы; глаза ее заблестели так, словно она собиралась расплакаться: «И даже не скажешь, где ты пропадал».

Марио спросил: «Флоренс, признайся откровенно: был я для тебя хорошим мужем?»

Флоренс вызывающе приподняла подбородок и моргнула: «Я не жалуюсь. Никогда не жаловалась». Судя по тону, которым она произнесла эти слова, скорее всего, их не следовало принимать за чистую монету. И, скорее всего, для того были основательные причины.

«Нет, я хочу услышать правду, Флоренс».

«Ты давал мне столько денег, сколько я просила. Ты унизил меня тысячу раз – полностью пренебрегал мной, сделал меня посмешищем в глазах детей».

«Что ж, я очень сожалею об этом», – сказал Марио. Заявлять о какой-либо привязанности он не мог. Он действительно жалел эту женщину – но она была женой Ралстона Эбери, а не Роланда Марио. Точнее, она была одной из жертв Ралстона Эбери. «Увидимся вечером», – нерешительно промямлил Марио и выключил экран.

Откинувшись на спинку кресла, он заставил себя думать. Думать, думать! Должен был существовать какой-то выход. Или ему суждено прожить таким образом до конца своих дней – в жирном, нездоровом теле? Марио неожиданно рассмеялся. Если Ралстон Эбери мог купить новое тело – надо полагать, тело Роланда Марио – за десять миллионов, значит, еще десять миллионов долларов того же Ралстона Эбери могли бы выкупить это тело. Ибо Мервин Аллен чутко прислушивался к аргументам, выраженным цифрами с семью нулями. Унизительная, тошнотворная перспектива – подчиниться, смириться, поцеловать пнувший тебя сапог! Но что еще оставалось делать? Носить на себе телеса Ралстона Эбери?

Марио встал, подошел к окну, вышел на балкон-стоянку и вызвал аэротакси.

Через десять минут он стоял перед входом в дом №5600 по Эксмур-авеню в районе Прибрежных Лугов – перед входом в «Шато д'Иф». Садовник, подстригавший кусты неподалеку, поглядывал на него с явным неодобрением. Марио решительно подошел ко входу и нажал кнопку звонка.

Как прежде, пришлось немного подождать – его изучали невидимые детекторы. Солнце грело спину, до ушей доносились ритмичные щелчки садовых ножниц.

«Пожалуйста, заходите!» – тихо произнес автоответчик.

Марио прошел по коридору в приемную с зеленым и коричневым интерьером, с картиной, изображавшей трех голых девиц на фоне дремучего леса.

Появилась сказочной красоты секретарша; Марио снова заглянул в ее широко открытые, ясные глаза, ведущие в глубины странного, незнакомого мозга. Чей мозг скрывался за этими глазами? Мужской или женский?

Марио больше не испытывал ни малейшего желания заслужить ее благосклонность или возбудить в ней вообще какие-либо эмоции. Перед ним было неестественное существо, вещь.

«Чем я могла бы вам помочь?»

«Я хотел бы видеть господина Аллена».

«По какому делу?»

«Разве вы меня не узнаёте?»

«По какому делу?»

«Вы делаете деньги – в этом назначение вашего предприятия, не так ли?»

«Так».

«Я пришел по делу, которое позволит вам сделать деньги».

«Пожалуйста, присаживайтесь». Секретарша повернулась – Марио провожал глазами ее стройное тело. Она носила открытые туфли из эластичного материала, у нее была легкая, изящная походка. Марио ощутил побуждения тела Эбери. Железы старого козла функционировали достаточно активно. Марио поморщился и заставил себя подавить отвращение.

Секретарша вернулась: «Будьте добры, следуйте за мной».

Мервин Аллен принял его дружелюбно, но до рукопожатия не снизошел: «Привет, господин Марио. Должен признаться, я ожидал вас увидеть. Вам доставляет удовольствие новая жизнь?»

«Не сказал бы. Не могу не признать, что вы сдержали обещание, и я переживаю захватывающее приключение. Причем, принимая во внимание все обстоятельства, вы действительно не предоставили мне никаких ложных заверений или обещаний».

Аллен холодно, мимолетно улыбнулся. И Марио спросил себя: чей мозг содержало красивое молодое тело Мервина Аллена?

«Вы применяете необычно философский подход, – сказал Аллен. – В большинстве случаев наши клиенты не желают признавать, что получили именно то, за что заплатили. В приключении самое важное – неожиданность, опасность. А результат уже зависит от вас самих».

«Несомненно, – отозвался Марио, – это именно то, что вы предлагали. Но не заблуждайтесь на мой счет. С моей стороны было бы неискренне притворяться, что я не возмущен. Несмотря на все рациональные соображения, я испытываю к вам сильнейшее отвращение и убил бы вас без малейших сожалений – даже несмотря на то, что, как вы справедливо заметили, я сам сунулся в воду, не зная броду».

«Совершенно верно».

«Вопреки нашей эмоциональной несовместимости, у нас есть кое-какие общие интересы, и я намерен использовать этот факт. Вы хотите денег, а я хочу, чтобы мне вернули мое тело. Я пришел сюда, чтобы узнать, на каких условиях и ваши, и мои пожелания могут быть удовлетворены».

Аллен радостно рассмеялся – он откровенно веселился: «Марио, вы меня приятно удивляете. Я выслушивал всевозможные предложения, но никто еще не выражался так сдержанно и элегантно. Да, я хочу денег. Вы хотите, чтобы вам вернули привычное тело. К сожалению, ваше бывшее тело уже принадлежит другому человеку, и я сомневаюсь, что он согласился бы расстаться с ним на каких бы то ни было условиях. Но я могу продать вам другое тело – здоровое, красивое, молодое – если вы заплатите установленную цену. Десять миллионов долларов. За тридцать миллионов я согласен удовлетворить самые далеко идущие пожелания – например, предоставить вам такое тело, как мое. Строительство Эмпирейской Башни – исключительно дорогостоящий проект».

«Просто из любопытства, могу ли я поинтересоваться, каким образом осуществляется замена личности? – спросил Марио. – Я не заметил никаких шрамов, никаких признаков хирургической пересадки мозга – которая, вероятно, невозможна в любом случае».

Мервин Аллен кивнул: «Было бы очень трудно соединить и приживить миллионы нервных окончаний. Вы разбираетесь в физиологии мозга?»

«Нет, – признался Марио. – Мозг сложно устроен – это примерно все, что я об этом знаю – и, признаться, не испытываю особенного желания подробно изучать этот вопрос».

Аллен откинулся на спинку кресла, расслабился и стал быстро говорить – так, словно повторял текст, заученный наизусть: «Грубо говоря, мозг состоит из трех разделов. Первые два раздела – продолговатый мозг и мозжечок – управляют бессознательными движениями и рефлексами. Третий раздел, собственно головной мозг, содержит память и мыслительные процессы – другими словами, личность человека. Органический мозг мыслит так же, как мыслит мозг механический, посредством выбора маршрутов или цепей, соединяющих реле или нейроны.

В ничего не помнящем, ни о чем не мыслящем мозгу относительное сопротивление любой цепи одинаково, и электрический потенциал любых и всех клеток находится на одном и том же уровне.

Применяемый нами процесс подразделяется на ряд последовательных этапов – выявленных, должен заметить, совершенно случайно в ходе программы исследований, никак не связанной с анализом церебральных функций. Прежде всего кожный покров черепа пациента окружается оболочкой, состоящей из материала, который первоначальные исследователи называли «голазмой» – это органический кристалл с большим количеством периферийных волокон. Между оболочкой из голазмы и мозгом находятся слои различных тканей – волосяной покров, кожный покров, кость, три отдельных мембраны, а также очень сложно устроенная сеть кровеносных сосудов. Нервные клетки, однако, уникальны в том, что они обладают большим электрическим потенциалом, в связи с чем, во всех практических отношениях, промежуточные ткани не препятствуют нашему процессу.

Далее, посредством прецизионного трехмерного сканирования, мы формируем дубликат системы синапсов пациента в голазме и соотносим эту копию со структурой сенсорной стимуляции, общей для всех людей.

На третьем этапе производится перекрестный обмен заряженными оболочками из голазмы, и процесс повторяется, но в обратном направлении: мозг пациента А снабжается синаптическими связями пациента Б, а мозг пациента Б – синаптическими соединениями пациента А. В целом, отрегулированный процесс занимает всего лишь несколько минут. Никакого хирургического вмешательств, никаких болевых ощущений, никакого ущерба. Пациенту А передаются личность и память пациента Б, а пациенту Б – личность и память пациента А».

Марио медленно поглаживал подбородок: «Вы имеете в виду, что в конечном счете я – как таковой – на самом деле не являюсь Роландом Марио? И тот факт, что у меня в голове появляются мысли, свойственные Роланду Марио – не более чем иллюзия? И ни одна клетка этого тела не принадлежит Роланду Марио?»

«Не принадлежит – ни в коем случае и ни в малейшей степени. Вы, целиком и полностью… кому мы вас внушили? Я запамятовал… Ах да. Вас зовут Ралстон Эбери. Все клетки вашего тела, с первой до последней, принадлежат Ралстону Эбери. Вы – на самом деле Ралстон Эбери, всего лишь снабженный памятью Роланда Марио».

«Но как насчет моих желез и связанных с ними инстинктов? Разве они не влияют на личность Роланда Марио? В конце концов, поступки человека объясняются не только мыслительной деятельностью мозга, но сочетанием этой деятельности с инстинктами и прочими физиологическими процессами».

«Вы совершенно правы, – кивнул Аллен. – Такое влияние постепенно распространяется. Вы будете мало-помалу изменяться, становясь тем Ралстоном Эбери, каким он был до обмена личностями. То же самое будет происходить с телом Роланда Марио. Степень окончательного изменения определяется соотношением условий окружающей среды и наследственных характеристик».

Марио улыбнулся: «Я хотел бы избавиться от этого тела как можно скорее. Характеристики организма господина Эбери мне не нравятся».

«Принесите мне десять миллионов долларов, – сказал Мервин Аллен. – „Шато д'Иф“ существует с одной единственной целью: делать деньги».

Марио внимательно изучал внешность Аллена: упругую здоровую плоть, идеальные черты лица, форму черепа, манеры: «Зачем вам такие деньги? Зачем строить Эмпирейскую Башню, в конце концов?»

«Для развлечения. Меня это забавляет. Я скучаю. Я побывал во многих телах, накопил опыт многих жизней. Это мое четырнадцатое тело. Я испытал ощущение власти над другими людьми. Мне не понравилось это ощущение. Меня раздражает принуждение. При этом я вовсе не психопат. Я даже не безжалостен. В моих руках то, что теряет один человек, другой приобретает. Равновесие сохраняется».

«Но это грабеж! – горько возразил Марио. – Вы крадете годы жизни одного человека, чтобы наградить ими другого».

Аллен пожал плечами: «Суммарный жизненный потенциал организмов двух пациентов остается неизменным. В конечном счете достигается нейтральный результат. Ничто не меняется – два человека обмениваются памятью, вот и все. Как бы то ни было – может быть, выражаясь в метафизических терминах, я – солипсист. Настолько, насколько мне известно, с точки зрения моих глаз и в представлении моего мозга, я – единственный индивидуум, единственный обладающий сознанием интеллект». Мервин Аллен прикрыл глаза: «Какой еще можно сделать вывод из того, что мне – именно мне, и никому другому из бесчисленного множества людей – выпало жить такой чудесной жизнью?»

«Ха!» – Марио презрительно фыркнул.

«Каждый забавляется, как умеет. В настоящее время меня интересует возведение Эмпирейской Башни, – голос Аллена приобретал торжественно-звенящее звучание. – Она вознесется на пять километров в небо! В ней банкетный зал шириной четыреста метров и высотой полтора километра, в зале пол выложен перемежающимися полосами серебра и меди, его окружают восемь стеклянных балконов. Там будут висячие сады, подобных которым нет нигде на Земле, с фонтанами, водопадами, журчащими ручьями. На одном из этажей будет сказочная страна древних легенд, населенная прекрасными нимфами.

На других уровнях будут отображены эпохи истории человечества. Там будут музеи, консерватории для музыкантов с самыми различными представлениями о музыке, студии художников, мастерские и лаборатории, ведущие исследования во всех известных направлениях науки и технологии, магазины, торгующие всеми известными видами продукции. Там будут прекрасные хоромы и террасы, спроектированные исключительно для того, чтобы по ним бродили, любуясь красотами; там будут храмы всевозможных религий – вплоть до поклонения, скажем, Астарте. Там будут залы, полные игрушек, сотни ресторанов, обслуживаемых специалистами-гурманами, тысячи таверн, подающих любые напитки, доступные воображению; там будут помещения, созданные для того, чтобы видеть и слышать все, что можно видеть и слышать, а также помещения для наслаждения покоем».

Марио прервал этот монолог: «А после того, как вы устанете от Эмпирейской Башни, что потóм?»

Марвин Аллен, встрепенувшийся было, чтобы произнести вдохновенную речь, снова опустился на спинку кресла: «А, Марио! Вы наступаете на любимую мозоль! Не сомневаюсь, что меня заинтересует какая-нибудь новая идея. Если бы только мы могли на самом деле оторваться от Земли, от окружающих Солнце безжизненных каменных глыб и газовых пузырей – чтобы лететь к звездам, навстречу другой жизни! Тогда „Шато д'Иф“ никому больше не понадобится».

Потирая обвисшую жирную щеку Ралстона Эбери, Марио разглядывал Аллена с пристальным любопытством: «Вы сами изобрели процесс обмена личностями?»

«Я и четверо других – наша исследовательская группа. Все остальные умерли. Процесс известен только мне».

«А ваша секретарша? В нее тоже переселилась личность какого-нибудь престарелого миллионера?»

«Нет, – ответил Мервин Аллен. – Она такова, какова она есть. Ее заставляет жить ненависть. Вы думаете, я – ее любовник? О нет! Ничего подобного! – Аллен блаженно улыбнулся, как старинная статуя святого. – Она хочет только разрушения и смерти. На первый взгляд Тэйна – приятное и сообразительное, хотя и безразличное существо. Внутри – демон насилия, темный и пламенный, как озеро горящей нефти».

Марио впитал слишком много информации, слишком много фактов. Осмыслить все это за несколько минут он был не в состоянии: «Ладно, не буду больше отнимать у вас время. Я всего лишь хотел узнать, каковы мои возможности».

«Теперь вы знаете. Мне нужны деньги. И пересадка личностей – простейший известный мне способ приобретать деньги в требуемых количествах. Помимо обычной пересадки личности, однако, я предлагаю особую премию – призовой выигрыш, высшую награду – называйте это, как хотите».

«И в чем заключается этот приз?»

«Мне нужны клиенты. Чем больше клиентов, тем больше денег. Разумеется, я не могу публиковать подробные сведения о своем предприятии. Поэтому я предлагаю бесплатный обмен личности – бесплатное молодое, здоровое тело – тому, кто направит ко мне шестерых новых клиентов».

Марио прищурился: «Таким образом, Сатлоу получит кредит за Заэра и за меня?»

Аллен ответил непонимающим взглядом: «Кто такой Сатлоу?»

«Вы не знаете, кто такой Сатлоу?»

«Никогда о нем не слышал».

«Как насчет Дитмара?»

«А! Он добьется успеха, этот Дитмар. За десять тысяч он приобрел тело, страдающее циррозом печени в неизлечимой стадии. Но еще пара клиентов – и Дитмар вырвется из западни. Пожалуй, однако, я слишком много болтаю. Не могу уделить вам больше времени. Спокойной ночи».

На пути к выходу Марио остановился в приемной и, наклонившись, заглянул в лицо секретарши по имени Тэйна. Она выдержала его взгляд с каменной неподвижностью; ее глаза блестели, как сапфиры. Роланда Марио вдруг охватило ощущение восторженного мистического полета – как если бы он шел по натянутому канату живой мысли, уверенно сохраняя равновесие, как будто он познал секрет проникновения в потемки чужой души.

«Вы прекрасны, но холодны, как дно океанской впадины».

«Выходная дверь – дальше, сударь».

«Ваша красота – нежная, эфемерная оболочка не толще миллиметра. Два удара ножом могут изуродовать вас так, что прохожие станут отводить глаза, чтобы не смотреть на вас дважды».

Она открыла рот, закрыла его, поднялась на ноги и протянула руку: «Выходная дверь находится там, сударь».

Марио тоже протянул руку – к ней – но тут же опустил ее, заметив толстые дряблые пальцы Ралстона Эбери: «Не могу к вам прикоснуться этими руками».

«И не сможете никакими другими», – спокойно произнес холодный, далекий, отстраненный голос.

Марио повернулся, чтобы уйти, но снова задержался: «Я вижу самое обворожительное существо из всех возможных, но у нее каменная душа из горного хрусталя – она бросает мне вызов, я хочу воспламенить ее и овладеть ею, но связан по рукам и ногам, затерянный в жирном уродливом теле, словно набитом холодной овсяной кашей…»

Выражение ее лица слегка изменилось – что это означало, Марио не мог сказать. «Действительность заключается в том, что здесь – „Шато д'Иф“, – произнесла она, – а также в том, что вы на самом деле – жирный урод, набитый холодной овсяной кашей».

Марио удалился, больше не говоря ни слова. Дверь у него за спиной плотно задвинулась, послышался щелчок закрывшегося замка. Марио внутренне пожал плечами, но лицо Ралстона Эбери пылало жаром унижения. Любви во всем этом не было, никакого намека на любовь. Но Марио испытывал непреодолимый зов к преодолению – примерно такой, какой ощущает альпинист, глядя на неприступный горный пик – он жаждет изведать тайны обрывистых склонов и выпрямиться на вершине, чувствуя себя хозяином поднебесного мира. Тэйна, холодная, как обратная сторона Луны!

«Уходи! – резко приказал мозг Марио. – Избавься от навязчивой мысли! Забудь о нежной женской плоти! Разве ты недостаточно запутался в паутине кошмарных проблем?»

VI

Аэротакси перенесло Роланда Марио от входа в «Шато д'Иф» к дому №19 элитного комплекса «Морская Пена» – безобразному сооружению из розового мрамора, покрытому сверкающими завитушками и вычурными узорами в соответствии с представлениями Ралстона Эбери о роскоши и вкусе. Марио приложил большой палец к пластинке замка. Отсканированный отпечаток пальца совпал с идентификационным шаблоном – дверь распахнулась. Марио зашел внутрь.

Фотография подготовила его к первому свиданию с семьей. Флоренс Эбери встретила его с опасливым подозрением; сыновья вели себя безучастно, с пассивной враждебностью. Дочь, по-видимому, вообще не испытывала никаких эмоций по поводу его появления, постоянно находясь в состоянии удивленного замешательства.

За ужином Марио вызвал возмущение тела Эбери, позволив себе попробовать только салат из капусты и моркови с уксусом. У его «близких» это вызвало недоумение.

«Тебе нехорошо, Ралстон?» – поинтересовалась его супруга.

«Чувствую себя прекрасно».

«Но ты ничего не ешь».

«Я решил сесть на диету. Полезно избавить это кошмарное тело от лишнего жира».

Восемь глаз выпучились, четыре ножа и четыре вилки застыли в воздухе.

Марио безмятежно продолжал: «В ближайшее время потребуются кое-какие изменения. Слишком легкая жизнь вредит здоровью и психике». Он обратился к двум молодым людям – у обоих были бледные лица, пухлые щеки и толстые губы: «Вас, уважаемые отпрыски, я не хотел бы подвергать слишком суровым испытаниям. В конце концов, вы не виноваты в том, что родились сыновьями Ралстона Эбери. Но известно ли вам, что означает зарабатывать себе на жизнь своими руками?»

Лютер, старший из сыновей, с достоинством ответил: «Мы работаем мозгами, а не руками».

«Расскажи-ка мне, как ты это делаешь», – предложил Марио.

Глаза Лютера загорелись гневом: «За неделю я делаю больше, чем ты за весь год!»

«Где?»

«Как то есть где? На стекольном заводе, где еще?»

Марио не ожидал столкнуться со столь яростным сопротивлением.

Ралстон-младший ворчливо прибавил: «Мы тебе платим за кров и пищу. И не должны тебе ни гроша. Если тебе не нравится такое положение вещей, мы переедем».

Марио поморщился. Он составил неправильное представление о сыновьях Эбери. Бледные лица и пухлые щеки не обязательно означали, что их обладатели отличались блеклым и вялым характером. Лучше было держать свои мнения при себе и делать выводы на основании подтвержденных фактов. Марио мягко произнес: «Прошу прощения, я не хотел вас обидеть. Забудьте про оплату крова и пищи. Можете тратить эти деньги на что-нибудь полезное».

Марио бросил скептический взгляд на дочь Эбери, Клайдию. Та уже кипела, готовая взорваться в любой момент. Предусмотрительнее всего было держать язык за зубами. Кто знает? Может быть, Клайдия работала двенадцать часов в сутки в какой-нибудь больнице.

Тем не менее, в доме Эбери Марио чувствовал себя подавленно. Он способен был волей-неволей уживаться в теле Эбери и носить его одежду, но личные вещи Эбери вызывали у него острую неприязнь. Он не мог заставить себя пользоваться бритвой или зубной щеткой Эбери. Отправление естественных гигиенических функций при посредстве тела Эбери казалось ему изощренной, омерзительной пыткой. К своему огромному облегчению он обнаружил, что он и Флоренс Эбери пользовались раздельными ванными и туалетами.

На следующее утро он поднялся очень рано, как только начало светать, поспешно покинул дом и позавтракал в небольшом ресторане ломтиком жареного хлеба с апельсиновым соком. Желудок Эбери громко протестовал против скупого рациона. Ноги Эбери тоже возмутились, когда Марио решил прогуляться по пешеходной ленте вместо того, чтобы вызвать аэротакси.

Поднявшись в еще пустующее управление компании «Аэромобили Эбери», он стал рассеянно бродить по помещениям и коридорам, размышляя на ходу. Все еще погруженный в мрачные думы, он зашел в свой персональный кабинет. Никчемные безделушки и хлам в стиле рококо раздражали его. Он вызвал уборщика и обвел помещение широким взмахом руки: «Унесите отсюда всю эту расфуфыренную дрянь! Оставьте мне стол и пару кресел. Все остальное – к чертовой матери!»

Опустившись в кресло, он продолжал думать. Думать о способах и средствах.

Каким оружием он мог бы воспользоваться?

Марио делал заметки на листе бумаги.

Как можно было бы напасть на противника?

Возможно, ему могли оказать содействие блюстители закона – тем или иным образом. Может быть, агенты АПП. Но какие законы нарушал Мервин Аллен? Подходящих прецедентов не было. В «Шато д'Иф» предлагали в продажу приключение. Если клиент получал, в этом смысле, гораздо больше того, на что надеялся, когда платил, он мог винить в этом только самого себя.

Деньги, деньги, деньги! Марио не мог выкупить свое настоящее тело. Необходимо было заручиться каким-то средством давления, принуждения, запугивания.

Он позвонил в общественную справочную службу и попросил предоставить ему имеющиеся сведения о «голазме». Никто никогда не слышал о таком материале или веществе.

Марио сделал еще несколько заметок и стал рисовать бессмысленные закорючки и рожицы. Где Мервину Аллену можно было нанести удар? В конторе «Шато д'Иф» и в Эмпирейской Башне. Снова обратившись в справочную службу, Марио запросил сводку информации об Эмпирейской Башне. По телеэкрану поползли строчки:

«Ожидается, что Эмпирейская Башня станет многофункциональным сооружением в районе Прибрежных Лугов. Верхний уровень этого комплекса должен находиться на высоте пяти километров над поверхностью земли. Архитекторы проекта: корпорация „Кубал и партнеры“, зарегистрированная в Ланчестере. Подрядные договоры о закладке фундаментов заключены с фирмой „Лури и Лайбл“…»

Марио нажал клавишу, чтобы перейти к следующей странице. На экране появился цветной архитектурный эскиз стройной башни, пронзающей слои облаков и возносящейся над ними на фоне ясного голубого неба. Марио снова нажал на клавишу.

Теперь на экране появилась более подробная информация, относившаяся к массе и объему сооружения в сравнении с теми же характеристиками египетских пирамид, гигантской плотины в ущелье Чилунг, комплекса Скаттергольм под Ронном, Мачты Хоука и Всемирного универмага в Дар-эс-Саламе.

Марио нажал кнопку внутренней связи. Никто не ответил. Рабочий день еще не начался. Мучимый нетерпением, Марио заказал кофе и выпил две чашки, нервно расхаживая по кабинету.

Наконец кто-то ответил на его вызов.

«Когда придет господин Корреанос, я хотел бы с ним поговорить».

Через пять минут Луис Корреанос постучался в дверь.

«Доброе утро, Луис!» – приветствовал его Марио.

«Доброе утро, господин Эбери!» – осторожно отозвался Корреанос – так, будто опасался самого худшего.

«Луис, посоветуйте мне кое-что… – сказал Марио. – Вы когда-нибудь слышали об архитектурной фирме „Кубал и партнеры“?»

«Нет, не слышал».

«Я не хотел бы отрывать вас от работы, – продолжал Марио, – но думаю, что мне следует приобрести контрольный пакет акций этой корпорации. Не поднимая никакого шума. Даже втайне. Был бы очень признателен, если бы вы могли навести справки по этому поводу – опять же, настолько скрытно, насколько возможно. Никому не сообщайте мое имя. Скупите столько голосующих акций, сколько предлагают в продажу. По любой цене – главное, покупайте акции. И при этом не ссылайтесь на меня».

Физиономия Корреаноса стала напоминать сатирическую маску, его рот скорбно покривился: «Откуда я возьму деньги?»

Марио погладил дряблые жировые складки вокруг подбородка: «Гм! У нас не осталось никакого резервного фонда? Никакого баланса на счетах?»

Корреанос покосился на босса с подозрением: «Вам лучше знать».

Марио прищурился, глядя в сторону. Да, ему было лучше знать. С точки зрения Луиса Корреаноса, за черным столом в кабинете сидел Ралстон Эбери – не терпевший никаких пререканий и принимавший решения исключительно по своему усмотрению Ралстон Эбери.

«Будьте добры, Луис, проверьте, сколько мы могли бы собрать», – сказал Марио.

«Одну минуту», – Корреанос вышел и скоро вернулся с листком бумаги в руке: «Я прикидывал, во сколько нам обойдется переоборудование цехов. Придется занимать капитал. Резервный фонд испарился – не стану спрашивать, чтó вы с ним сделали, это не мое дело».

Марио мрачно усмехнулся: «Вам этого не понять, Луис, поверьте мне. А если бы я вам рассказал, вы мне не поверили бы в любом случае. Забудьте о резервном фонде. Его нет и не будет».

«Южноафриканское агентство вчера прислало чек на миллион. Но этого не хватит даже на то, чтобы начать переоборудование».

Марио нетерпеливо махнул рукой: «Мы получим заем. В данный момент у нас есть миллион. Узнайте, сколько акций корпорации „Кубал и партнеры“ вы можете приобрести на эту сумму».

Корреанос молча удалился. Марио пробормотал себе под нос: «Он думает, что я свихнулся. Но при этом считает, что со мной лучше не спорить…»

Все утро Марио просматривал архивные файлы на экране компьютера, пытаясь разобраться в структуре предприятия Эбери. Он обнаружил немало свидетельств поспешного разграбления компании – Эбери обналичивал облигации, ликвидировал активы, которые можно было сбыть без рассрочки, переводил средства из амортизационных фондов на личный счет. Несмотря на опустошение резервов, однако, финансовое положение компании «Аэромобили Эбери» оставалось достаточно надежным. Ей принадлежали ипотеки, франшизы и контракты, стоимость которых во много раз превышала сумму изъятой Ралстоном Эбери наличности.

Марио устал просматривать файлы; он заказал еще кофе и снова принялся расхаживать по кабинету. Его мысли вернулись к дому №19 комплекса «Морская Пена». Он вспомнил обвиняющий взгляд Флоренс Эбери, враждебность Лютера и Ралстона-младшего. И пожелал Ралстону Эбери гореть в аду. Эбери плевать хотел на свою семью. Марио связался по телефону с Флоренс Эбери.

«Флоренс, на какое-то время мне придется отлучиться, я не смогу возвращаться домой», – Марио старался говорить мягко, успокоительным тоном.

«Я так и думала», – отозвалась Флоренс.

Марио поспешно прибавил: «Принимая во внимание все обстоятельства, лучше всего было бы, если бы ты подала на развод. Я не буду возражать. Можешь оставить себе столько денег, сколько захочешь».

Она ответила долгим, молчаливым, не поддающимся истолкованию взглядом. «Я так и думала», – повторила она. Экран потемнел.

Корреанос вернулся вскоре после обеденного перерыва. На улице было жарко, Корреанос пришел по пешеходной ленте – лицо его блестело от пота.

Он бросил на стол папку с обложкой из рельефного черного пластика и расплылся в торжествующей улыбке: «Вот, пожалуйста! Не знаю, зачем это вам нужно, но я выполнил поручение – приобрел пятьдесят два процента их акций. Купил их у племянника старика Кубала и у двух его партнеров. Причем как раз вовремя – они рады были с ними расстаться. Кубал с головой погрузился в проектирование Эмпирейской Башни, причем не берет никакой платы за работу. Говорит, что сама возможность проектировать этот монумент служит для него достаточным почетным вознаграждением. Племянник не хочет ссориться с Кубалом по этому поводу, но поспешил избавиться от акций. Примерно так же обстоит дело с двумя партнерами Кубала, Коном и Чивером. Проектирование Эмпирейской Башни не покрывает даже их накладные расходы».

«Гм. Сколько лет Кубалу?»

«Восемьдесят или около того. Живчик, в нем еще не разрядились все аккумуляторы».

«Почетное вознаграждение! Конечно! – подумал Марио. – Старик Кубал работает, чтобы получить молодое тело». Вслух Марио сказал: «Луис, вы видели Кубала?»

«Нет, он не высовывает нос из управления. Распределяет задания, все проектирование осуществляется под его присмотром».

«Луис! – продолжал Марио. – Будьте добры, сделайте вот что. Зарегистрируйте акции под своим именем и оформите документ, передающий мне право собственности на эти акции, но не датируйте его. Не заносите этот документ в учетные книги компании. Таким образом, пока что вы будете законным владельцем контрольного пакета акций Кубала. Позвоните в их управление и свяжитесь с генеральным директором. Сообщите ему, что вы посылаете меня к ним. Скажите, что я ваш приятель, и что вы мне чем-то обязаны и поэтому оказываете мне услугу. Скажите ему, что мне следует предоставить неограниченный и безоговорочный контроль над разработкой любых проектов, какие мне заблагорассудится им поручить. Вас это не затруднит?»

Корреанос смотрел на Марио так, будто ожидал, что сидящее перед ним жирное тело вот-вот взорвется, объятое пламенем: «Как вам будет угодно. Надо полагать, вы знаете, чтó вы делаете».

Марио печально усмехнулся: «Не смог придумать ничего лучшего. Тем временем, продолжайте работать над выпуском новой модели. Целиком и полностью оставляю это на ваше усмотрение».

Марио облачил тело Ралстона Эбери в скромный синий костюм и явился в управление фирмы «Кубал и партнеры», занимавшее целый этаж небоскреба Ротенбурга. Марио сообщил секретарю в приемной, что хотел бы видеть директора, и его провели в кабинет, где сидел высокий человек лет сорока с болезненно пожелтевшим лицом, веснушчатым лбом и редкими волосами песчаного оттенка. Он отвечал на вопросы Марио резко и враждебно.

«Меня зовут Тауссиг… Нет, я всего лишь администратор. Чертежниками руководит Кон, а проектировщиками – Чивер. Сегодня их обоих нет. Управление в полном беспорядке. Я здесь работаю уже двенадцать лет».

Марио заверил администратора в том, что никоим образом не намеревался ограничивать его полномочия: «Нет, господин Тауссиг, здесь распоряжаетесь вы. Я говорю от имени владельца контрольного пакета акций. Вы руководите управлением – повседневными функциями, трудоустройством нового персонала – как обычно. Вы – главный администратор. Я намерен заниматься исключительно Эмпирейской Башней – без какого-либо вмешательства. Я не буду вам мешать, а вы не будете мешать мне. Договорились? Когда я закончу рассмотрение проекта Эмпирейской Башни, я покину управление и оставлю его под вашу ответственность».

Омраченное подозрениями лицо Тауссига заметно прояснилось: «Здесь практически больше ничем не занимаются, кроме Эмпирейской Башни. Само собой, это гигантский проект. Никому не под силу справиться с ним в одиночку».

Марио заметил, что и не собирался взвалить на себя детальное проектирование всей башни; лицо Тауссига снова нахмурилось – сарказм такого рода представлялся администратору легкомысленным. Марио успокоил его, говоря, что намерен всего лишь выполнять функции координатора проекта – с учетом рекомендаций головного строительного подрядчика, разумеется.

«Хотел бы напомнить о еще одном обстоятельстве, – прибавил Марио, заговорщически подмигнув Тауссигу. – Сами понимаете, наш разговор должен оставаться в тайне. Представьте меня другим, как нового служащего, и больше ничего не объясняйте. Не говорите ни слова о новом владельце контрольного пакета акций. Не говорите ни слова о том, что этот владелец – мой друг. Забудьте об этом. Вы меня понимаете?»

Тауссиг с достоинством кивнул, хотя все это ему явно не нравилось.

«Я хочу, чтобы здесь было тихо, – задумчиво продолжал Марио. – Чтобы никто не связывался с кем-либо из спонсоров строительства. Если репортеры будут задавать вопросы – занимайтесь ими сами. Участвуйте в совещаниях с подрядчиками, обсуждайте с ними изменения, поправки. Я предпочитаю оставаться на заднем плане».

«Как вам будет угодно», – отозвался Тауссиг.

VII

Эмпирейская Башня вошла в плоть и кровь Роланда Марио, мысли о ней сопровождали каждый его вдох и выдох. Двенадцать, тринадцать, четырнадцать часов в сутки жирное тело Эбери сидело, развалившись, за длинным столом; глаза Эбери горели и слезились, просматривая сметы, детали чертежей, планы этажей. На большом экране, установленном чуть поодаль, его глаза прослеживали работу двух тысяч четырехсот чертежников, восьмисот проектировщиков и бесчисленных художников, декораторов и мастеров-отделочников – и все это нуждалось в его утверждении. Но он оказывал ограниченное, чисто номинальное, незаметное влияние. Марио вмешивался лишь в отношении некоторых деталей – и даже в таких случаях настолько осторожно, настолько неуловимо, что об изменениях никто не подозревал.

Самые современные методы строительства, контроля качества материалов, прецизионной отливки металлопласта и сплавов, заводского изготовления сборных компонентов и беспрепятственного перемещения массивных цельных элементов конструкции делали возведение Эмпирейской башни чудесно простым и быстрым процессом. Уровень за уровнем она поднималась в небо, росла подобно гипертрофированному побегу фасоли. Подвозили сталь, бетон, металлопластовые полы и стены, магниевые фермы, консоли и опоры, окна из новейшего органического стекла – грузовые вертолеты поднимали и устанавливали в предусмотренных местах тщательно собранные на поверхности земли готовые блоки.

Весь день и всю ночь голубые вспышки автоматических сварочных аппаратов мигали в небе, искры разлетались на фоне звезд, и каждый день вдохновляющий гигантский силуэт устремлялся все ближе к низким облакам. Затем, проникнув через тучи, он рос еще выше, уровень за уровнем. Верхние этажи уже озаряло солнце, тогда как на нижних уровнях шел дождь. Километр за километром башня проникала в те воздушные слои, где ее непрерывно обтекал плотным потоком прохладный ветер – безмятежный, неоскверненный теплыми миазмами города.

Марио потерялся в просторах и лабиринтах Эмпирейской Башни. Ему были известны диапазоны изменения характеристик материалов, отражательная способность сотни блестящих металлических сплавов и шелковисто-глянцевого металлопласта, оттенки полудрагоценных минералов – нефрита, киновари, малахита, агата, черного янтаря, редких разновидностей порфира, добытого в горах Антарктики. Марио забывал о себе, забывал о «Шато д'Иф», о Мервине Аллене, о красавице Тэйне, о Луисе Корреаносе и о компании «Аэромобили Эбери» – память о постигшей его катастрофе просыпáлась лишь отдельными судорожными спазмами, когда он покидал на несколько часов небоскреб Ротенбурга.

Время от времени, однако, даже будучи полностью погружен в изучение чертежей и цифр, он с ужасом осознавал, что его голос, его самочувствие, его привычные жесты были чужими, не имели никакого отношения к нему, Роланду Марио. Врожденные и приобретенные рефлексы и привычки Ралстона Эбери давали о себе знать. И это только подстегивало Марио: строить, строить и строить!

Ни над чем Марио не работал с таким напряженным вниманием, как над проектом 900-го, верхнего этажа башни, отмеченного в указателе как уровень административных и жилых помещений, предназначенных лично для Мервина Аллена. В данном случае Марио планировал мельчайшие детали строительства, предписывая использование изготовленных по особому заказу ферм, перекладин и вентиляционного оборудования в соответствии с его собственными техническими условиями.

Так многие месяцы жизни Марио перетекли из будущего в прошлое – месяцы, на протяжении которых он почти привык к телу Ралстона Эбери.

* * *

Во вторник вечером личность Марио была перенесена в тело Ралстона Эбери. В среду утром он пришел в себя. Пятницу он провел в сосредоточенных размышлениях в управлении компании «Аэромобили Эбери» в Эфирийском Комплексе и в три часа дня даже не подумал об Оксфордской террасе. Но вечером того же дня он вспомнил о назначенной встрече с Джаннивером, Брео и безымянным духом, населявшим больное тело Дитмара. И на следующей неделе, во вторник, в три часа дня, Марио сидел за столом на Оксфордской террасе.

Метрах в шести от него ждали Джаннивер, Брео и Дитмар. В памяти Марио хорошо сохранился тот солнечный день, наступивший несколько недель тому назад, когда они впятером сидели, лениво развалившись вокруг того же стола. Четыре ни в чем не повинных человека и один мерзавец, смотревший на других голодными глазами, оценивая пригодность их тел к продаже.

Дитмару удалось сбыть тела двоих приятелей. А теперь Марио смотрел на оставшихся трех: они тихо сидели все в тех же теплых солнечных лучах и лишь время от времени обменивались фразами. Двое, по меньшей мере, чувствовали себя в безопасности и не особенно беспокоились. Брео говорил с обычной для него самоуверенностью, слегка наклонив набок темноволосую голову. Джаннивер – странное сплетение противоречивых расовых энергий – высказывался неторопливо и серьезно. На них сардонически поглядывал Дитмар: предательская душа в худощавом теле с темно-бронзовой кожей. Дитмар приобрел больное тело за десять тысяч долларов – не слишком удачная авантюра, полная боли и страха. На какое-то мгновение очерствевшее сердце Марио смягчилось достаточно, чтобы признать бесспорный факт: человек, жаждущий вернуться в свое собственное тело, мог легко забыть о порядочности, о справедливости. Тонущий нередко душит того, кто пытается его спасти.

Марио нерешительно прихлебывал пиво. Следовало ли присоединиться к трем знакомым? Никакого вреда это не нанесло бы. Но его сдерживало странное внутреннее сопротивление – настойчивое, почти напоминавшее стыд. Говорить с этими людьми, рассказывать о том, чтó он получил за их деньги… Марио почувствовал легкую тошноту, у него перехватило дыхание что-то ползучее и теплое, вызванное сильнейшим смущением. Ему пришла в голову неожиданная мысль: Марио стал оглядываться по сторонам, изучая других посетителей террасы. Заэр! Он почти забыл о Пите Заэре. В теле Заэра жил ум какого-то миллионера. Не приходил ли сюда Заэр в теле этого миллионера?

Марио заметил старика с пустыми глазами, одиноко сидевшего за соседним столом. Марио замер, наблюдая за каждым движением этого человека. Старик закурил сигарету, выпустил струю дыма и отбросил щелчком догоревшую спичку – характерным для Заэра жестом. Удерживая сигарету двумя пальцами, он поднял высокий бокал, выпил два глотка и снова затянулся дымом прежде, чем поставил бокал на стол. Опять же, именно так обычно поступал Пит Заэр.

Марио поднялся, прошел к соседнему столу, сел за него. Старик взглянул на него сухими покрасневшими глазами – сначала тревожно, затем раздраженно. У него были серые бескровные губы и кожа, пожелтевшая подобно обожженной глине. Заэр получил за деньги приятелей даже меньше, чем Марио.

«Тебя зовут Пит Заэр, – произнес Марио. – Ты – Пит Заэр под маской другого человека».

«Как вы… почему вы так думаете?»

«Взгляни на троих за тем столом. Кого не хватает?»

«Роланда Марио, – слабым, хриплым голосом ответил старик; он пристально всмотрелся в лицо собеседника. – Ты?»

«Вот именно, – мрачно усмехнулся Марио. – Через пару недель нас будет трое, может быть, четверо. Смотри! – он протянул руку. – Они бросают кости. Зачем, как ты думаешь?»

«Их нужно остановить, – прохрипел Заэр. – Они не знают». Но он даже не пошевелился. Не пошевелился и Марио. Вмешаться значило бы для него примерно то же, что раздеться догола и прогуляться по многолюдному бульвару.

Что-то жесткое, неумолимое схватило и не отпускало мозг Роланда Марио. Он встал и пробормотал: «Подожди здесь. Попробую их остановить».

Он прошелся вперевалку по залитой солнечным светом террасе туда, где Джаннивер уже вытряхивал кости из коробочки. Опустив обе ладони на стол, Марио схватил судьбоносные кубики.

Джаннивер удивленно поднял глаза. Брео сдвинул мохнатые кельтские брови – в нем назревала вспышка гнева. Дитмар нахмурился и откинулся на спинку стула.

«Прошу прощения! – сказал Марио. – Могу ли я поинтересоваться, зачем вы бросаете кости?»

«Это наше дело. Вас это не касается», – резко произнес Брео.

«Касается ли это предприятия под названием „Шато д'Иф“?»

Три пары глаз неподвижно уставились на незнакомца.

Поколебавшись секунду-другую, Брео ответил: «Да».

«Я – знакомый известного вам Роланда Марио. Он просил передать вам сообщение».

«Какое?»

«Он советует держаться подальше от „Шато д'Иф“ и не выбрасывать деньги на ветер. Советует не доверять никому, кто предложит вам обратиться в „Шато д'Иф“».

Брео хрюкнул: «Никто никому ничего не предлагал».

«Кроме того, он сказал, что скоро с вами свяжется».

Марио ушел, не попрощавшись, и вернулся туда, где оставил Заэра. Но старик с сухими покрасневшими глазами уже ушел.

* * *

Марио пришлось обнаружить, что у Ралстона Эбери было много врагов. Знакомых у него накопилась целая толпа, но друзей не было. Кроме того, возникало впечатление, что один бледнолицый субъект продолжал существовать лишь для того, чтобы преграждать Эбери путь и, брызжа слюной от ненависти, выкрикивать оскорбления и угрозы – Арнольд, бывший работник одной из исследовательских лабораторий компании «Аэромобили Эбери».

Пару раз Марио игнорировал Арнольда. В третий раз он предупредил, чтобы тот больше к нему не приставал: «Смотрите, я позову полицию!»

«Мешок дерьма! – наслаждался ситуацией Арнольд. – Не посмеешь! Гласность тебя погубит – и ты это знаешь!»

Марио с любопытством присмотрелся к этому субъекту. Он явно был болен. От его дыхания разило внутренним разложением. Под мешковатой серо-коричневой курткой можно было заметить впалую тощую грудь, кости его плеч торчали вперед, как дверные ручки. У него были странные, блестящие черные глаза – настолько темные, что зрачки почти сливались с радужной оболочкой, и глаза выглядели, как большие черные маслины, вдавленные в блюдечки со скисшим молоком.

«Вот идет патрульный, – протянул руку Арнольд. – Зови его, ничтожный подлец, зови!»

Марио быстро отвернулся и ушел; Арнольд расхохотался ему в спину.

Марио решил расспросить об Арнольде Луиса Корреаноса: «Почему бы я не посмел жаловаться на него в полицию?»

Корреанос бросил на него один из уже привычных долгих вопросительных взглядов: «Разве вы не знаете?»

Марио напомнил себе: Корреанос был уверен, что перед ним – Ралстон Эбери. Устало растирая лоб ладонью, он объяснил: «Я становлюсь забывчив, Луис. Расскажите мне об Арнольде».

«Он работал в радиологической лаборатории и разработал какой-то процесс, позволяющий экономить горючее и энергию аккумуляторов. Разумеется, патентное право принадлежало нам, – Корреанос иронически усмехнулся. – И, конечно же, мы не стали применять этот процесс, потому что вам принадлежали акции корпорации „Воздушный гегемон“, владеющей всемирной сетью заправочных станций, а также существенная часть акционерного капитала компании „Ламарр атомикс“. Арнольд решился применять свой процесс без нашего разрешения. Мы подали на него в суд, выиграли тяжбу и заставили его возместить ущерб. В связи с чем Арнольд залез в долги и с тех пор так и сидит в долгах по уши».

Марио ощутил внезапный прилив энергии: «Дайте-ка мне взглянуть на этот патент, Луис!»

Корреанос произнес несколько слов в микрофон, и уже через минуту из прорези системы корпоративной почты выпал запечатанный конверт.

Корреанос безразлично заметил: «На мой взгляд, Арнольд – либо сумасшедший, либо мошенник. Его идея практически неприменима. Нечто в роде вечного двигателя».

Арнольд снабдил свою документацию – пачку схем, испещренных непонятными для Марио символами – кратким предисловием.

В предисловии говорилось, в частности:

«Эффективность реактивного двигателя обеспечивается выбросом минимальной возможной массы с максимальной возможной скоростью. Теоретически, минимальной возможной массой обладает электрон. Если электрон испускается со скоростью, приближающейся к скорости света, его масса возрастает благодаря общеизвестному релятивистскому эффекту. Это обстоятельство позволяет применить идеальный вариант реактивной тяги, позволяющий освободить летательный аппарат от обременительной бесполезной нагрузки горючего, выбрасываемого с относительно низкой скоростью. Один электрон, ускоренный электромагнитами до субсветовой скорости, создает такую же реактивную тягу, как десятки килограммов традиционного топлива…»

Марио знал, где найти Арнольда. День за днем тот сидел, угрюмо ссутулившись, на скамье в Танагра-сквере, неподалеку от Павильона Столетия. Марио спустился в сквер и остановился прямо перед ним – моложавым стариком с истерически искаженным лицом.

Арнольд поднял глаза и вскочил, как на пружинах – так, словно готов был наброситься на Марио с кулаками.

Марио спокойно произнес: «Арнольд, слушайте меня внимательно. Вы были правы, я поступил с вами несправедливо».

Лицо Арнольда обвисло, как лопнувший пузырь. Атакующий нуждается в сопротивлении, сопротивление придает ему заряд энергии. Но мало-помалу Арнольд снова налился яростью и разразился обычной тирадой, полной угроз и ругательств.

Марио слушал его – не меньше минуты: «Арнольд, вы когда-нибудь проверяли на практике изобретенный вами процесс?»

«Конечно, грязная свинья! Разумеется! Как еще? За кого ты меня принимаешь? За одного из своих лизоблюдов?»

«Вы утверждаете, что процесс работает. Теперь послушайте, чтó я вам скажу: в компании „Аэромобили Эбери“ разрабатывают новую модель, основанную на новых принципах. Мы планируем начать массовое производство этой модели и предлагать ее по низким ценам. Я хотел бы применить ваш процесс в этой новой модели. Если он действительно работает так, как вы утверждаете. И я хотел бы пригласить вас снова поступить на работу в мою компанию».

Летья Арнольд громко фыркнул, все его лицо растянулось в одной огромной ухмылке: «Установить мой двигатель на аэромобиле? Ха! Это все равно, что давить блох штамповочным падающим молотом! Где твоя голова? Чтó у тебя в голове? Я изобрел космический двигатель! Я открыл человечеству путь к звездам!»

Марио так удивился, что слегка отшатнулся. «В космос? Ваш двигатель будет работать в космосе?» – запинаясь, спросил он.

«Будет ли он работать? Только там он и будет работать! Но ты отнял у меня все деньги – ты! – Арнольд бросался словами, как раскаленными вертелами, брызжущими жгучим ядом. – Если бы у меня были деньги – черт с ним, с патентом! – я уже странствовал бы в космосе. Я давно уже оставил бы за кормой Альфу Центавра, Сириус, Вегу, Капеллу!»

«Этот человек действительно помешался», – подумал Марио. Вслух он сказал: «Невозможно двигаться быстрее света».

Голос Арнольда стал спокойным и хитрым: «Невозможно? Это ты так думаешь! Продажная свинья, ты не знаешь того, что знаю я!»

Марио согласился: «Нет, не знаю. Несмотря на это, однако, я стал другим человеком, Арнольд. Я хотел бы, чтобы вы забыли о несправедливости, которую потерпели по моей вине. Хотел бы, чтобы вы снова работали в моей компании. Хотел бы, чтобы вы приспособили свой двигатель так, чтобы им мог пользоваться любой владелец летательного аппарата».

И снова Арнольд презрительно усмехнулся: «Выхлоп моего двигателя убьет каждого, кто будет находиться за кормой! Каждый электрон, ускоренный реактором, станет метеором, воспламеняющим воздух, сокрушающим все на своем пути, как пушечное ядро! Нет, нет! Космос! Только в космосе может работать мой двигатель…»

«Если вы хотите у нас работать, считайте, что вас наняли, – спокойно прервал его Марио. – Вас ожидает лаборатория. Я хотел бы, чтобы вы попробовали приспособить свой двигатель к аэромобилю. Уверен, что вы сможете придумать какой-то экран…» Заметив, как напряглись мышцы вокруг рта Арнольда, Марио поспешно прибавил: «Если вы думаете, что сможете летать быстрее света – тем лучше! Постройте космический корабль, и я сам на нем полечу, чтобы его испытать. Но приложите все возможные усилия к тому, чтобы приспособить ваш двигатель таким образом, чтобы им мог пользоваться каждый – это все, о чем я прошу».

Арнольд мало-помалу остывал; теперь он проявлял к собеседнику такое же саркастическое недоверие, какое Марио часто замечал, разговаривая с Корреаносом: «Провалиться мне на этом месте, но вы действительно радикально изменились, Эбери. Раньше вас интересовали только деньги. Деньги, деньги, больше ничего! Что с вами случилось?»

«Что со мной случилось? „Шато д'Иф“, – ответил Марио. – Если вы хотите не сойти с ума окончательно, не обращайтесь в „Шато д'Иф“. Хотя, кто знает? – взглянув на истощенное тело Арнольда, Марио пожал плечами. – Принимая во внимание ваше состояние, скорее всего, вам уже ничто не повредит».

«Если в „Шато д'Иф“ меня преобразят так, как преобразили вас, я постараюсь держаться от них подальше. Черт побери, можно подумать, что из вас почти сделали человека!»

«Я изменился, – кивнул Марио. – А теперь зайдите к Корреаносу, получите аванс и обратитесь к врачу».

Возвращаясь в управление фирмы «Кубал и партнеры» в небоскребе Ротенбурга, Марио решил выяснить, как Эбери пользовался своим новым здоровым телом. Усевшись за стол в кабинете, он просмотрел объявления частных детективов, выбрал «Сыскное агентство Бреннана» и поручил им расследование.

VIII

Детектив Меррис Слэйд, коренастый субъект с продолговатой физиономией, постучался в дверь рабочего кабинета Марио в фирме «Кубал и партнеры» через два дня после того, как Марио позвонил в агентство Бреннана.

Взглянув в глазок закрытой на замок двери, Марио впустил детектива. Тот сразу сообщил, без лишних слов: «Я нашел того, кого вы искали».

«Хорошо! – Марио вернулся к креслу и сел. – Как он поживает?»

Слэйд продолжал, тихо и монотонно: «Нет никакой тайны – все, как на ладони. Судя по всему, несколько месяцев тому назад он изменил образ жизни. Насколько я понимаю, раньше он был неплохим парнем, никто против него ничего не имел, ничем особенным он не выделялся. Бездельник, прожигатель жизни. Теперь он – буян и скандалист, гоняется за каждой юбкой. Его выкидывали на улицу из каждого бара в округе».

«Бедное мое тело!» – подумал Марио и спросил: «Где он живет?»

«У него апартаменты в отеле „Атлантик-Эмпайр“, роскошное гнездышко. Непонятно, откуда он взял такие деньги».

По всей видимости, отель «Атлантик-Эмпайр» стал излюбленным местопребыванием богатых клиентов «Шато д'Иф». «Я хотел бы получать еженедельный отчет об этом человеке, – сказал Марио. – Не слишком подробный – достаточно краткого сообщения о том, как он проводит время. Кроме того, у меня есть для вас еще одно поручение…»

О результатах второго расследования детектив доложил через неделю.

«Мервин Аллен – псевдоним. Его настоящее имя – Ллойд Парéн, он родился в Вене. Сначала он работал манекенщиком в фотоателье и слыл порядочным бабником – но несколько лет тому назад для него все изменилось. Откуда-то он получил кучу денег. Теперь, как вам, наверное, известно, он руководит заведением под названием „Шато д'Иф“. По поводу этого заведения мне не удалось узнать ничего существенного. Ходят слухи, но никто из тех, кто действительно что-то знает, не желает открывать рот. Слухи, однако, никак не соответствуют прежнему образу жизни Парéна, о котором известно практически все. У Парéна нет ни медицинского, ни психосоматического образования. Работающая у него женщина раньше училась в консерватории и специализировалась в области анализа музыки примитивных народов. Когда Парéн покинул Вену, она уехала вместе с ним. Парéн живет в доме №5600 по Эксмур-авеню – то есть там, где находится контора „Шато д'Иф“. Тэйна Парéн живет в небольшой квартире в одном квартале от него, вместе с не приходящимся ей родственником стариком. Ни у Парéна, ни у его супруги, судя по всему, нет никаких близких друзей, они ничем не развлекаются и не устраивают приемы или вечеринки. О них трудно узнать что-либо еще».

Марио поразмышлял несколько секунд, угрюмо глядя в окно; Меррис Слэйд безразлично ждал дальнейших инструкций. Наконец Марио сказал: «Продолжайте расследование. Разыщите какие-нибудь сведения о старике, с которым живет Тэйна Парéн».

Однажды Корреанос вызвал Марио по телефону. «Мы подготовили новую модель», – произнес он наполовину просительным, наполовину вызывающим тоном, словно ожидая, что Марио тут же начнет критиковать его работу. «По-моему, мы неплохо справились, – продолжал Корреанос. – Вы хотели сами провести окончательные испытания».

«Сейчас приду», – откликнулся Марио.

Новую модель собрали вручную на заводе в городке Донник-Ривер и привезли в Ланчестер по воздуху под маскировочным чехлом. Луис Корреанос вел себя так, будто Марио был возможным покупателем, и демонстрировал аппарат с преувеличенным энтузиазмом.

«В основе прототипа – мы пока что называем его „Воздушным странником“ – лежит применение общедоступных дешевых материалов и пренебрежение лишними украшениями, которые, на мой взгляд, уродовали аэромобили Эбери и повышали их себестоимость. Сэкономленные средства мы использовали в целях совершенствования конструкции, увеличения объема свободного пространства в кабине и повышения уровня безопасности. Извольте заметить подъемные лопастные роторы, почти полностью погруженные в углубления корпуса. Никакой пьяница не наткнется случайно на эти пропеллеры. Реактивные двигатели – пульсоры – расположены высоко, и направляемые заслонками выхлопные струи также безопасны для окружающих. Рама и фюзеляж – цельная литая конструкция из металлопласта, в нашей отрасли никто раньше такие не делал».

Марио слушал и время от времени понимающе кивал. По-видимому, Корреанос хорошо справлялся с обязанностями. Марио спросил: «Как насчет… как его? Арнольда. Он придумал что-нибудь полезное?»

Корреанос ухмыльнулся, обнажив зубы, прищелкнул языком: «У него шарики зашли за ролики. Причем он – бродячий труп. Думает только о своих треклятых электронах и говорит только о том, что называет „воздействием взрывной волны“. Я наблюдал за демонстрацией его процесса и думаю, что он прав. Мы не можем использовать его двигатель в семейном аэромобиле».

«Как выглядит его реактивный двигатель?»

Корреанос пожал плечами: «Невзрачно. Генератор работает на кентаврии – миниатюрный синхротрон. Очень простой конструкции. Одинарный электрон подается в спиральный ускоритель и разгоняется до субсветовой скорости, после чего с ревом вырывается плазменная струя толщиной с руку».

Марио нахмурился: «Попробуйте сосредоточить его мысли на полезном применении этого изобретения. Мозги у него есть. Он прошел медицинское обследование?»

«Только у Стаппа, врача из страховой компании. Стапп говорит, что Арнольд, в принципе, должен был давно отдать концы. У него быстро прогрессирующий нефрит или некроз – что-то в этом роде», – Корреанос очевидно не испытывал никакого интереса к состоянию изобретателя. Его глаза были прикованы к новому «Воздушному страннику». Он продолжал гораздо более оживленным тоном: «Взгляните на интерьер – обратите внимание на исключительно широкий обзор; кроме того, ветровое стекло служит одновременно антибликовым фильтром. Можно смотреть прямо на солнце, сколько угодно. Альтиметр снабжен индикатором безопасной высоты полета, ее можно задавать для координат любого района. А вот и компенсатор давления – видите? – он установлен под задним сиденьем. На двадцать долларов дешевле прежней системы. Вместо мягкой внутренней обшивки я решил наносить на гладкую поверхность фюзеляжа пружинистое пластиковое покрытие».

«Замечательно, Луис! – похвалил Марио. – Продолжайте в том же духе».

Корреанос глубоко вздохнул, выдохнул, покачал головой: «Чтоб меня черти съели!»

«Что такое? Что случилось?»

«Никак не могу вас понять, – сказал Корреанос, глядя на Марио так, будто увидел его впервые. – Если бы я вас не знал от пяток до макушки, я сказал бы, что вы – другой человек. Три месяца тому назад, если бы я попытался показать вам такую высокоэффективную, экономично спроектированную машину, вы взорвались бы, как один из взбудораженных электронов Арнольда! Вы назвали бы эту модель летучим мусорным ящиком. Вы заставили бы меня нацепить на нее со всех сторон ангельские крылышки, превратить приборную панель в подобие рождественской елки и установить в салоне пару шкафчиков в стиле табакерок эпохи Людовика Пятнадцатого. Представить себе не могу, что еще вы придумали бы. Если бы вы не выглядели значительно здоровее прежнего, я подумал бы, что вы больны».

Марио напустил на себя мудрый вид человека, принявшего трудное, но бесповоротное решение: «Компания „Аэромобили Эбери“ долго надувала покупателей. Мне удавалось держать ее на плаву, но производство наших машин было непозволительно дорогостоящим, причем они выглядели, как крылатые пагоды. Теперь мы предложим заказчикам настоящее качество. Не уверен, будут ли они довольны».

Корреанос восторженно расхохотался: «Если мы не сможем продать десять миллионов машин, я взлечу на одной из них в стратосферу и выпрыгну!»

«Значит, начинайте продавать».

«Надеюсь, к вам не вернется прежнее настроение, – заметил Корреанос, – и вы не начнете настаивать на завитушках и финтифлюшках?»

«Нет, – мягко отозвался Марио. – Предлагайте модель такой, какова она есть – мне больше ничего не остается сказать по этому поводу».

Корреанос одобрительно хлопнул ладонью по корпусу «Воздушного странника» и с недоумением взглянул Марио в лицо: «Ваша жена пыталась с вами связаться. Я сказал ей, что не знаю, где вас найти. Наверное, вам следовало бы ей позвонить – если вы не хотите развода. Она упомянула о разводе».

Марио смотрел куда-то вдаль – пристальное внимание Корреаноса ставило его в неловкое положение: «Я посоветовал ей подать на развод. Так будет лучше для всех заинтересованных сторон. С ее точки зрения, по меньшей мере».

Корреанос покачал головой: «Странный вы человек, Эбери. Год тому назад вы уже уволили бы меня десять раз подряд».

«Может быть, я откармливаю вас на убой», – предположил Марио.

«Вполне возможно, – согласился Корреанос. – В таком случае Арнольд и я заведем собственное предприятие и будем продавать электронные базуки для охоты на слонов».

* * *

Эмпирейскую Башню облепили, как масса муравьев, двести тысяч ремесленников; они красили, штукатурили, наносили покрытия, соединяли трубы и проводку, заливали терраццо, бетон и металлопласт, устанавливали шкафы, стеллажи и тысячи разновидностей оборудования. Стены обшивали панелями из навощенного и полированного дерева, бесконечное множество плавательных бассейнов выкладывали плиткой. Специалисты по озеленению высотных зданий устраивали висячие сады – гигантские увитые растениями беседки в облаках.

Еженедельно Мервин Аллен совещался с Тауссигом и стариком Кубалом, утверждая одно, изменяя другое, отменяя третье, дополняя четвертое. Марио просматривал видеозаписи этих совещаний и вносил поправки в соответствии с пожеланиями Аллена, тщательно сочетая их со своими собственными нововведениями.

Прошло несколько месяцев. Теперь Мервин Аллен мог бы не узнать в Марио бывшего Ралстона Эбери. В управлении компании «Аэромобили Эбери» изумленные служащие относились к владельцу предприятия с небывалым почтением. Это был новый Эбери – хотя, конечно, его привычные жесты и выражения, его походка, манера одеваться и машинальные реакции мало изменились. Новый Эбери сбросил килограммов двадцать пять жира и дряблой плоти. Благодаря привычке ходить пешком под открытым небом кожа его приобрела младенческий розовый оттенок. Глаза, раньше полузакрытые складками, сияли над плотными мясистыми щеками, мышцы ног стали крепкими и упругими, грудь дышала легче и глубже – ежедневное получасовое плавание в бассейне после обеда укрепило его легкие.

Наконец двести тысяч ремесленников сложили инструменты и получили чеки. Эмпирейскую Башню заполнили техники, готовившие оборудование к запуску, а также разнорабочие, очищавшие, полировавшие и промывавшие полы и стены. Завершилось строительство Эмпирейской Башни – кристаллизованной мечты, нового дерзновенного чуда архитектуры. Здание возвышалось подобно невероятных размеров древесному стволу, стройному и массивному, несравнимому по масштабу с микроскопическими улицами и площадями у его основания. Архитекторы не стремились к изяществу, но монументальному сооружению придавали изящество надежность фундамента, бесчисленные плавные вогнутости и выпуклости фасада, тысяча террас, тысяча площадок для аэротакси, миллион окон.

Эмпирейская Башня была готова. Мервин Аллен незаметно вселился в нее посреди ночи, а на следующий день помещения «Шато д'Иф» в доме №5600 по Эксмур-авеню опустели – их предлагали в продажу или в аренду.

Теперь контора «Шато д'Иф» находилась на уровне 900 Эмпирейской Башни. И Роланд Марио горел нетерпением, радостно предвкушая ближайшее будущее, как изнемогающий от страсти юнец перед свиданием. Когда Тауссиг заглянул к нему в кабинет, Марио постепенно убирал все, что накопилось у него на столе.

«Что вы собираетесь делать дальше?»

Марио внимательно взглянул на любопытствующую физиономию администратора: «У вас есть еще какие-нибудь крупные проекты?»

«Нет. И, скорее всего, никаких больше не будет. По меньшей мере, старик Кубал больше ничем не желает заниматься».

«Как же так? Он решил отойти от дел?»

«Если бы! Гораздо хуже. У него поехала крыша. Он спятил».

Марио постучал пальцами по столу: «Когда это случилось?»

«Вчера. Похоже на то, что старик надорвался, проектируя Эмпирейскую Башню. Полицейский нашел его в Танагра-сквере – он бродил и разговаривал сам с собой. Его отвезли домой. Он не узнаёт племянника, не узнаёт домохозяйку. Продолжает утверждать, что его зовут Брэй – или что-то в этом роде».

«Брэй?» – Марио поднялся на ноги, наморщил лоб. Брео! «Да, старость – не радость, – рассеянно заметил он. – Кубал потерял рассудок».

«Так-то оно так, – отозвался Тауссиг, вся еще разглядывая Марио горящими от любопытства глазами. – Так чтó же вы собираетесь теперь делать?»

«С меня хватит, – сказал Марио и обвел кабинет усталым взмахом руки. – Я надорвался – так же, как старик Кубал. Эмпирейская Башня меня доконала. Я тоже старею и впадаю в детство. Запомните меня, Тауссиг – потому что вы больше никогда меня не увидите». Марио закрыл дверь перед лицом оторопевшего администратора, зашел в лифт, опустился на второй уровень, вскочил на скоростную движущуюся ленту и прибыл к себе, в небольшую квартиру жилого комплекса «Мельбурн». Приложив к сканирующей пластинке замкá большой палец, он отодвинул дверь в сторону, зашел внутрь и закрыл дверь. Марио разделся, обнажив грузное тело Эбери, завернулся в халат и с тяжелым вздохом опустился в кресло у большого низкого стола.

На столе красовалась сложная модель из дерева, металла, пластмассы и разноцветной проволоки – модель уровня 900 Эмпирейской Башни, где теперь находилось управление фирмы «Шато д'Иф».

Марио помнил наизусть планировку этого уровня площадью более четырехсот тысяч квадратных метров; он мог бы там найти вслепую любую деталь обстановки.

Через некоторое время Марио снова оделся – в рабочий комбинезон из плотной серой саржи, рассовал по карманам различные инструменты и приборы, упаковал чемоданчик и взглянул на себя в зеркало: в лицо Ралстона Эбери, уже заметно изменившееся по сравнению с прежним. Тупой взор заплывших глаз прояснился. Губы стали не такими пухлыми, щеки подтянулись – его физиономия напоминала скорее кусок мяса, нежели мешок жира. Марио задумчиво натянул на голову кепку и проверил, какой эффект она производила. В нем невозможно было узнать прежнего Эбери. На всякий случай Марио наклеил аккуратные усики. Ралстон Эбери перестал существовать.

Марио вышел из квартиры, вызвал такси и полетел в направлении Прибрежных Лугов. Эмпирейская Башня торчала над городом, как столб над капустным полем. На ее вершине вертелся красный проблесковый маяк, предупреждавший летательные аппараты – чтобы его увидеть, приходилось задирать голову. На девятистах уровнях горели миллионы огней, издали казавшиеся сплошным, ярко мерцающим молочно-белым покровом. Монументальное порождение скуки одного человека, уставшего от жизни, было «городом в себе» – где, если бы они того захотели, могли бы жить до конца своих дней два или три миллиона людей, пользуясь всем необходимым и никогда не покидая башню. Самое величественное здание из всех когда-либо построенных, оно было создано из побуждений, которые вряд ли заставили бы кого-нибудь поставить один камень на другой. Эмпирейская Башня, конгломерат ресурсов, приобретенных на деньги богатейших людей планеты, была гигантской игрушкой, мимолетной причудой.

Но кто бы мог такое подумать? Уровень 221 занимала лучшая больница в мире. Перечень ее персонала практически повторял список специалистов, получивших награды Всемирной медицинской ассоциации. На уровне 460 находились болота и леса мелового периода. Динозавры в натуральную величину жевали листву доисторических древовидных папоротников, птеродактили скользили по воздуху на невидимых направляющих, воздух был насыщен дикими, раздражающими запахами гниющих болот, черного слизистого ила, моллюсков, падали.

На уровне 461 археологи воссоздали первый человеческий город, Эриду шумеров, с десятиметровыми кирпичными стенами, с храмом-зиккуратом бога плодородия Энлиля, с царским дворцом и мазанками крестьян. На уровне 462 красовался остров эпохи владычества Микен, омываемый синими волнами морской воды. На вершине холма высился минойский храм, окруженный оливковой рощей, у берегов дрейфовала галера с крутым высоким носом, бронзовые щиты блестели в солнечных лучах под пурпурным парусом.

На уровне 463 демонстрировался фантастический мир, порожденный воображением художника-мистика, Дайера Лотера. А уровень 509 был частной сказочной страной, закрытой для публики – волшебным садом, населенным пугливыми нимфами.

Проектировщики предусмотрели уровни для коммерческих представительств, жилых апартаментов и лабораторий. На четвертом уровне помещался самый большой в мире стадион. Уровни от 320 до 323 включительно занимал Всемирный университет, предварительно зарегистрировавший сорок две тысячи студентов; на 255-ом уровне размещалась крупнейшая в мире библиотека, а на 328-ом – огромная выставка произведений искусства.

Там были выставочные залы, магазины, рестораны, укромные таверны, театры, телевизионные студии – коллекция всего, что могло предложить мировое сообщество, вознесенное в небо по капризу Мервина Аллена. И за все это заплатила свойственная человеку жажда вечной молодости. Мервин Аллен продавал товар, по сравнению с которым все крупицы добытого золота, все драгоценности и сокровища, любые амбиции и устремления ничего не значили. Бессмертие, вечная юность! Ни любовь, ни верность, ни добропорядочность, ни честь – ничто не могло конкурировать с неотразимой, чарующей призывной песнью этой сирены.

IX

Марио деловито вышел из кабины аэротакси на площадку для общественного транспорта на уровне 52 координационного центра башни и мгновенно потерялся в толпе посетителей, жильцов и служащих. Вступив на пешеходную ленту, ползущую к центральной шахте, он сошел с нее у дверей скоростных лифтов, поднимавшихся до шестисотого уровня, и воспользовался одной из небольших кабинок. Дверь захлопнулась. Марио почувствовал ускорение, за которым последовало ощущение почти полной невесомости. Дверь быстро открылась – Марио вышел на поверхность уровня 600, более чем в трех километрах над поверхностью земли.

Он оказался в вестибюле «Райского приюта», по сравнению с которым вестибюль отеля «Атлантик-Эмпайр» казался тесным и невзрачным. Вокруг величаво прохаживались изысканно одетые мужчины и женщины – те, кому принадлежали богатство, слава и власть. Никто не замечал Марио в его спецовке с оттопыренными карманами, с чемоданчиком в руках. Его принимали если не за уборщика, то за электрика из числа обслуживающего персонала. Марио неспешно прошел по коридору, остановился у двери с табличкой «Посторонним вход воспрещен», приложил большой палец к пластинке замка – открылась дверь в подсобное помещение. Все уборщики, работавшие на уровне 600, пользовались другими помещениями. Замок этой двери не мог бы открыть никто другой. Даже в том случае, однако, если бы особо придирчивый заведующий потребовал открыть эту дверь, он не увидел бы внутри ничего, кроме еще одной каморки с принадлежностями для уборщиков, забытой в суматохе открытия колоссального сооружения.

Но это была необычная каморка. Марио одновременно нажал на пару выступов, устроенных на противоположной входу стене на существенном расстоянии один от другого. Стена отодвинулась в сторону. Марио протиснулся в темный проход и задвинул за собой стену каморки. Теперь он остался в полном одиночестве – найти его здесь было труднее, чем если бы он стоял среди песчаных дюн Сахары. Никто не мог его заметить в небольшом замкнутом пространстве между главными опорами башни и шахтами грузовых подъемников. Если бы он здесь умер, никто не нашел бы его. Когда-нибудь, в далеком, невообразимо далеком будущем, после падения или сноса Эмпирейской Башни, кто-нибудь мог бы найти обломки его скелета. Но до тех пор он исчез из мира живущих.

Марио посветил фонариком вперед, повернул в другой тесный проход и приблизился к центральному «позвоночному столбу» трубчатых грузовых шахт, напоминавших волокна некоего гигантского овоща. Здесь он нашел свой особый лифт, затерянный среди других так же, как он потерялся в толпе служащих. Установившие этот лифт механики не могли догадываться о его тайном предназначении. Лифт был указан на чертеже, его соорудили на протяжении одного рабочего дня, после чего о нем сразу забыли. Но для Марио этот лифт был связующим звеном, ведущим к уровню 900, к «Шато д'Иф».

Он вступил на маленькую площадку. Дверь кабинки захлопнулась. Лифт вознес его еще на полтора километра. Кабинка остановилась – он вышел. Теперь Марио – призрак-невидимка – прибыл в святая святых «Шато д'Иф». Передвигаясь незаметно и бесшумно, он обладал огромной властью. Он мог напасть ниоткуда – неожиданно, непредсказуемо – владыка хозяина «Шато д'Иф»!

Марио глубоко вздохнул, радостно взволнованный своей властью. Наступала кульминация всей его жизни. Он не выключал фонарь, хотя на самом деле теперь в нем не было необходимости, потому что Марио знал наизусть проходы высшего уровня башни – так, как если бы блуждал по ним с раннего детства. Но свет символизировал его абсолютную власть. Ему не нужно было прятаться. Он был в своем собственном убежище – безопасном, изолированном, недоступном.

Марио остановился и взглянул на стену. В лучах фонаря ярко светились круги, нанесенные флуоресцентной краской и разделенные трехметровыми промежутками. Эти круги он разметил сам, чтобы обозначить местонахождение смотровых глазков – маленьких тусклых пятнышек, не больше булавочной головки каждое, незаметных на расстоянии двух шагов. Переодевшись электриком, Марио самостоятельно приготовил такие бинокулярные глазки на каждом отмеченном участке.

Из поясной сумки он вынул пару дисплейных очков, подсоединил зажимами их провода к контактам смотровых глазков и надел очки. Теперь он видел внутренность вестибюля 900-го уровня так же ясно, как если бы стоял в проеме открытой двери.

Вечерний прием был в самом разгаре – праздновалось открытие нового управления «Шато д'Иф». Мимо проходили мужчины – пожилые, молодые, выдающейся наружности, красавцы и другие, кому успех придавал неповторимую ауру; женщины – одновременно безмятежные и высокомерные, образцы мод и предметы зависти всей планеты. Марио видел драгоценности, золото, глянец и волнообразное движение тканей всевозможных оттенков, а на уровне глаз – странную смесь белых, бронзовых, коричневых и черных лиц и причесок, калейдоскоп толпы.

Марио узнавал некоторых – их лица, их имена были известны во всем мире. Художники и артисты, инженеры и администраторы, бонвиваны и куртизанки, ученые и философы – все они толпились в вестибюле «Шато д'Иф», привлеченные невыразимым стремлением к неизвестному, волнующему, знаменитому.

Среди них прохаживался Мервин Аллен в строгом черном костюме – прекрасный, как солнцеликий герой древних сказаний, высокий, самоуверенный, с непринужденными манерами, но скромный, внимательно-изящный, сочетающий в себе качества властного, но гостеприимного хозяина.

Тэйна Парéн не показывалась.

Марио перешел к следующему помещению. Так же, как в доме №5600 по Эксмур-авеню, здесь была устроена оранжерея, залитая янтарно-белым светом – золотистым, словно хрустящим в воздухе благодаря своей четкости. Помещение полнилось буйной широколистной тропической растительностью, явно чувствовавшей себя не хуже, чем в родной почве. В данный момент оранжерея пустовала – только сами растения вдыхали свой опьяняющий, усыпляющий аромат.

Марио двинулся дальше. Теперь он заглянул в лабораторию с голыми, ничем не украшенными стенами – здесь Аллен «перерабатывал людей». Вдоль одной из стен под белыми покрывалами выстроились несколько медицинских кушеток на резиновых колесах. На балконе в противоположном конце помещения громоздилось переплетение сложной аппаратуры – черные изогнутые манипуляторы, блестящие металлические компоненты, стеклянные трубки. Под балконом висели два бледных полупрозрачных шара с голубыми прожилками, как в сыре рокфор. Марио присмотрелся: так выглядели оболочки из голазмы.

В лаборатории не было ни души – если не считать неподвижной фигуры, лежавшей на одной из кушеток. Можно было разглядеть часть лица этого человека. Марио внезапно насторожился и прошел к другому смотровому пункту, позволившему увидеть большую голову блондина с грубоватыми чертами лица. Следующая пара глазков, ближайшая к кушетке, подтвердила его подозрения: перед ним был Джаннивер, приготовленный к пересадке личности.

Марио глубоко, судорожно вздохнул – живот тела Эбери всколыхнулся. Дитмар добился своего. Он заманил в «Шато д'Иф» Заэра, Марио, Брео – а теперь и Джаннивера – подобно тому, как козел-вожак приводит овец на бойню. Марио обнажил зубы гримасой, ничем не напоминавшей улыбку. Его захлестнула волна темной ярости.

Он заставил себя успокоиться. Гримаса сползла со все еще достаточно мягкой и пухлой физиономии Эбери. В конце концов, кого нельзя было ни в чем обвинить? Тэйну Парéн? Нет. Она верой и правдой служила Мервину Аллену – скорее всего, личности Аллена в теле ее брата. Его самого, Роланда Марио? Еще до завершения строительства Эмпирейской Башни он мог убить Мервина Аллена, мог остановить пересадки личностей в «Шато д'Иф», выступив с громкими обвинениями, чтобы привлечь внимание властей. Но он этого не сделал, опасаясь безвозвратно потерять свое прежнее тело. Пита Заэра? Он тоже мог бы играть по правилам и предупредить приятелей на Оксфордской террасе – но не решился это сделать.

А все остальные жертвы Аллена, таким же образом обуздавшие гнев и не выполнившие нравственный долг? Дитмар? Дитмар был человеком, таким же слабым и эгоистичным, как любой другой – хотя он играл активную роль в преступном сговоре, тогда как другие стали пассивными сообщниками.

Марио продолжал бродить по тайному проходу, заглядывая то в жилые апартаменты, то в лабораторию, то в вестибюль. Обнаженная светловолосая девушка, свежая и очаровательная, как цветок горного левкоя, плавала в длинном бассейне из зеленого стекла; спустя несколько минут она присела на боковом подводном выступе, окруженная облаком серебристых пузырьков. Проклиная похотливые позывы тела Эбери, Марио прошел дальше. Нигде он не замечал Тэйну Парéн.

Марио вернулся к вестибюлю «Шато д'Иф». Прием заканчивался – Мервин Аллен провожал гостей к выходу: мужчин и женщин, разгоряченных закусками и выпивкой. Все они вели себя исключительно дружелюбно, обещая возобновить знакомство с владельцем башни в не столь официальной обстановке.

Марио ждал, пока не разошлись все приглашенные – все, кроме одного, удивительно высокого тощего старика, одетого в щегольской жемчужно-серый костюм с белой узорчатой вышивкой. Кисти рук старика напоминали кукурузные стебли, голова мало отличалась от голого черепа. Он навис над плечом Мервина Аллена – приторно-лживый дряхлый ловелас, надушенный, нарумяненный, напомаженный.

Аллен задал старику какой-то вежливый вопрос; тот кивнул, расплылся в улыбке. Аллен провел его в небольшое боковое помещение – в контору со стенами, выкрашенными темно-серой и зеленой краской.

Старик присел и выписал чек. Аллен опустил чек в прорезь под телеэкраном; оба подождали, перекидываясь ничего не короткими фразами. Судя по всему, старик пытался выудить какие-то сведения, в то время как Аллен ограничивался уклончивыми замечаниями. Телеэкран мигнул: поступило подтверждение из банка. Аллен поднялся на ноги. Старик тоже встал. Аллен глубоко вдохнул, и оба прошли в оранжерею. Старик прошел три шага, пошатнулся. Аллен ловко подхватил его, уложил на кушетку с резиновыми колесами, спрятанную за барьером буйной растительности, и повез в лабораторию, где лежал приготовленный к процедуре Джаннивер.

Теперь Марио наблюдал за происходящим с удвоенным вниманием, вставив в гнездо дисплейных очков разъем еще одного провода, соединенного с видеокамерой у него в поясной сумке. С этого момента все, что он видел, регистрировалось в памяти камеры.

Происходящее выглядело достаточно обыденно. Аллен подкатил кушетку с Джаннивером под одну из покрытых прожилками оболочек из голазмы, а кушетку со стариком – под другую. Настроив круговую шкалу, Аллен нажал на педаль, повернул переключатель и отступил на пару шагов. Опустился весь помост с аппаратурой. Голазма облекла две головы – шары пульсировали, их форма изменялась. На помосте началось какое-то движение: поворачивались шарниры, светились стеклянные трубки. По всей видимости, процедура выполнялась автоматически и не требовала никакого вмешательства.

Аллен присел, закурил сигарету, зевнул. Через пять минут помост поднялся, оболочки из голазмы, подвешенные на перекладине, поменялись местами, помост снова опустился. Прошло еще пять минут. Помост поднялся. Аллен подошел к панели управления и выключил механизм, взял шприц, сделал инъекцию каждому из «клиентов», выкатил их на колесных кушетках в соседнее помещение и ушел, даже не обернувшись.

«Его ждет девушка в бассейне, – подумал Марио. – Пусть идет!»

В девять часов утра аэротакси доставило к Танагра-скверу тщедушного бледного старика, высокого и тощего, как палка – тот сразу отыскал скамью и опустился на нее.

Марио подождал, пока старик не начал проявлять признаки сознательной деятельности – тревожно оглядываться, рассматривать свои костлявые руки, осознавать, что у него украли пятьдесят лет жизни. Марио подошел к нему, отвел к такси и привез к себе в квартиру. Предстояло ужасное утро.

Джаннивер спал, истощенный ужасом, скорбью, ненавистью к своему похрустывающему суставами дряхлому телу. Марио позвонил в агентство Бреннана и попросил вызвать Мерриса Слэйда. На светящемся экране из матового стекла появился коренастый человек с продолговатой физиономией.

«Привет, Слэйд! – сказал Марио. – Я хотел бы, чтобы сегодня вечером вы кое-то для меня сделали».

Слэйд смотрел на него настороженно и неподвижно: «У меня из-за этого будут неприятности?»

«Нет».

«Что вы хотите мне поручить?»

«Человек, за которым я просил вас следить – Роланд Марио – где его можно найти?»

«В данный момент он завтракает на Персидской террасе в обществе девицы, с которой он провел ночь. Ее зовут Лора Лингдза, она – танцовщица из эпического театра „Веданта“».

«Ладно, это неважно. Возьмите лист бумаги, запишите сообщение».

«Продолжайте, я готов».

«Нам нужно встретиться в одиннадцать часов вечера у Камбоджийского Столпа, в вестибюле „Райского приюта“ на шестисотом уровне Эмпирейской Башни. Важно, чтобы вы пришли один и точно в указанное время. У меня будет только несколько свободных минут. Мервин Аллен, „Шато д'Иф“».

Марио подождал несколько секунд; Слэйд снова поднял глаза и смотрел на него с экрана.

«Напечатайте это и передайте записку Роланду Марио сегодня вечером, примерно в девять тридцать».

X

Марио беспокойно расхаживал взад и вперед, заложив за спину пухлые руки. Сегодня вечером должна была наступить развязка, к которой он готовился целый год, ежедневно напрягая умственные способности и воображение. Если ему повезет, он избавится наконец от ненавистной внешности Ралстона Эбери. Марио вспомнил о Корреаносе. Бедняга Луис! Марио покачал головой. Что будет с «Воздушным странником»? Что будет с Арнольдом? Придется ли ему снова бродяжничать в Танагра-сквере и кипеть от безвыходной ярости каждый раз, когда мимо будет проходить надувшийся важностью Ралстон Эбери?

Марио вызвал по телефону управление в Эфирийском Комплексе и связался с Луисом Корреаносом: «Как идут дела, Луис?»

«Просто замечательно! Оборудование установлено, производство начнется на следующей неделе».

«Как поживает Арнольд?»

Корреанос поморщился: «Эбери, вы подумаете, что я спятил – так же, как Арнольд. Но он может летать быстрее света».

«Как вы сказали?»

«Вечером в четверг, на прошлой неделе, Арнольд вышел из управления. Он вел себя странно, попросил меня следовать за ним. Я согласился. Он провел меня в обсерваторию – это всего лишь помещение с обращенным к небу просветом, где он установил протонный магнископ. Он сфокусировал прибор и пригласил меня взглянуть в окуляр. Я нагнулся к окуляру и увидел диск – тусклый темный диск диаметром примерно с полную Луну. „Плутон! – объявил Арнольд. – Примерно через десять минут с левой стороны вы увидите маленькую белую вспышку“. „Откуда вы знаете?“ – спросил я. „Шесть часов тому назад я взорвал там осветительную бомбу. Расстояние до Плутона – примерно шесть световых часов“. Я покосился на него с недоверием, но приложил глаза к окуляру – и действительно, с левой стороны Плутона мелькнула белая вспышка. „А теперь смотрите! – говорит Арнольд. – Там будет красная вспышка“. И точно – я увидел красную вспышку». Корреанос покачал большой головой, покрытой редкими светлыми волосами: «Эбери, он меня убедил. Результаты эксперимента неопровержимы».

Сдерживая волнение, Марио сказал: «Я хотел бы с ним поговорить, Луис – если его можно найти».

Через пару минут на телеэкране появилось раздраженное лицо Арнольда. Марио напряженно спросил: «Это правда, Арнольд? Вы сумели запустить летательный аппарат быстрее света?»

«Конечно, правда! – обиженно отозвался Арнольд. – Почему бы это не было правдой?»

«Как вам это удалось?»

«Я установил пару ускорителей электронов на одном из ваших стратосферных аэромобилей. Больше ничего. Включил синхротроны. Драндулет вырвался в космос, как длинный язык пламени. Никакого разгона, никакой инерции, ничего такого. Только скорость – невероятная скорость! На такой штуковине можно долететь до звезд за несколько дней. Я же вам говорил! А вы думали, что я свихнулся, – лицо Арнольда исказилось невыразимой горечью. – Я никогда не долечу до звезд, Эбери, и в этом виноваты вы. Я умираю. Я видел Плутон, нацарапал свое имя на льду. И это все, что от меня останется».

Арнольд исчез с экрана – на нем снова появился Корреанос: «Да, он долго не протянет. Вчера вечером у него снова было кровоизлияние. Следующее будет последним».

Марио отстраненно произнес: «Позаботьтесь о нем, Луис. Потому что завтра, боюсь, все будет снова по-другому».

«По-другому? Что вы имеете в виду?»

«В компанию может вернуться прежний Ралстон Эбери».

«Боже упаси!»

Марио выключил экран и снова стал расхаживать из угла в угол, но на этот раз медленнее, глядя в пространство, как будто он ослеп…

Марио подозвал подростка-коридорного: «Видишь молодого человека в бежевом пиджаке, у Камбоджийского Столпа?»

«Вижу».

«Передай ему эту записку».

«Будет сделано».

Подчиняясь побуждениям Ралстона Эбери, тело Роланда Марио отяжелело. Под глазами темнели мешки, влажный рот слабовольно обмяк. Марио даже вспотел, охваченный жаркой волной гнева. Свинья, до чего Эбери довел здоровое крепкое тело, неприспособленное к изобретательному разврату, порожденному грязным воображением!

Эбери прочел записку и стал оглядываться по сторонам. К тому времени Марио уже вышел из вестибюля. Следуя полученным инструкциям, Эбери медленно, нерешительно прошел в коридор, ведущий к воздушным ваннам, приблизился к открытой настежь двери с табличкой «Посторонним вход воспрещен», постучался: «Аллен, вы здесь? Что происходит, что вам нужно?»

«Заходите», – сказал Марио.

Эбери осторожно просунул голову в подсобное помещение. Схватив его за шиворот, Марио втащил свое прежнее тело внутрь и прижал к шее Эбери инъекционную ампулу. Эбери вырывался и пинался, но скоро задрожал и расслабился. Марио закрыл дверь.

«Вставай!» – рявкнул Марио. Эбери послушно поднялся на ноги – его глаза остекленели. Марио провел его через проход в противоположной стене и поднялся вместе с ним на девятисотый уровень, в «Шато д'Иф».

«Садись и не двигайся!» – приказал Марио. Эбери сел на пол и застыл, как морской желудь на дне аквариума. Марио произвел осторожную разведку. К этому времени Мервин Аллен должен был уже закончить дневные занятия.

Аллен как раз завершил очередную пересадку личностей. Марио наблюдал за тем, как он выкатил два неподвижных тела на кушетках из лаборатории в соседнее помещение, проследил за перемещением Аллена в жилые апартаменты, видел, как Аллен переоделся в короткий шелковый халат, приготовляясь к отдыху или к забавам с очаровательной, как цветок, блондинкой.

Можно было приступать к делу. Марио вернулся туда, где сидел Эбери: «Вставай, следуй за мной!»

По тайным коридорам, устроенным вдоль вентиляционных воздухопроводов, они прошли к опустевшей лаборатории. Потянув за крючок, Марио сдвинул в сторону панель из древесностружечной плиты.

«Заходи, – приказал он своему бывшему телу, – и ложись на кушетку». Эбери подчинился.

Марио подкатил кушетку с лежащим на ней Эбери туда, где висели бледные шарообразные оболочки с голубыми прожилками, и приготовил другую кушетку для себя. Заставляя себя сосредоточиться только на одной задаче, он не думал ни о чем, кроме пересадки личности.

Марио отрегулировал круговую шкалу так, как это сделал Аллен, нажал на педаль. Теперь осталось только взобраться на кушетку и повернуть переключатель. Марио стоял, глядя на растянувшееся перед ним тело. Время настало. Время действовать. Это было так просто: залезть на кушетку, протянуть руку, повернуть переключатель. Но Марио продолжал стоять, чуть покачиваясь вперед и назад.

Едва слышный звук за спиной. Марио вихрем развернулся. Тэйна Парéн наблюдала за ним – с отстраненной усмешкой. Она не пыталась ни подойти, ни убежать, ни звать на помощь. Она только смотрела – с насмешливым, нечеловеческим выражением. Марио снова подивился: как могла настолько утонченная, идеальная, головокружительная красота быть настолько холодной и безучастной? Если бы она была ранена, истекала бы она кровью? Побежит ли она поднимать тревогу? Если так, придется ее убить.

«Продолжайте, – сказала Тэйна. – Что вас задерживает? Я не намерена вмешиваться».

Каким-то образом Марио уже понял, что она ему не помешает. Он повернулся, взглянул на безвольное тело – и нахмурился.

«Вам не нравится, как выглядит это тело? – спросила Тэйна. – Вы помните себя не таким? Все вы одинаковы – напыщенные, хвастливые животные!»

«Нет, – задумчиво сказал Марио. – Я считал, что живу только для того, чтобы вернуться в свое тело. А теперь я не уверен. Мне не кажется, что я хочу в него вернуться. Я превратился в промышленника Эбери. А это – прожигатель жизни Марио».

«А! – Тэйна подняла изящные светлые брови. – Вам нравятся деньги и власть».

Марио рассмеялся – тихо, оскорбленно: «У вас в голове слишком долго бродили такие мысли. Вы не можете от них избавиться. Но есть и другие вещи. Есть свободный полет к звездам. Есть галактика – величественная россыпь мерцающих драгоценностей… Будучи Ралстоном Эбери, я могу улететь к звездам на следующей неделе. Будучи Роландом Марио, я вернусь на Оксфордскую террасу, играть в мяч».

Она сделала шаг вперед: «О чем вы…»

Марио прервал ее: «На прошлой неделе гениальный физик прорвался через препону, сдерживающую все существующее в материальном мире. Он долетел до Плутона за пятнадцать минут. Эбери оставался глух к этому изобретателю. Изобретатель дышит на ладан, по существу он – ходячий мертвец. Эбери отправит его в богадельню для умалишенных и закроет проект. Потому что свидетелями фактического успеха этого проекта были только два человека».

«И что же? – спросила Тэйна. – Что вы собираетесь делать?»

«Я хочу вернуться в свое тело, – медленно ответил Марио. – Ненавижу тушу этой свиньи больше, чем ненавижу смерть. Но еще больше я хочу полететь к звездам».

Она приблизилась еще на шаг. Ее глаза сияли, как Вега и Спика теплой летней ночью. Как он мог подозревать хотя бы на мгновение, что она холодна и бесчувственна? Порывистая живость, страсть, яркое воображение переливали в ней через край!

«Я хочу вас сопровождать», – сказала она.

«Куда это вы все собрались?» – спросил мягкий баритон – почти непринужденно, но с оттенком сдержанной ярости. Мервин Аллен приближался быстрыми шагами, размахивая мускулистыми руками атлета, сжимая и разжимая кулаки. «Куда ты собрался? – переспросил он, подходя вплотную к Марио. – В ад? Хорошо, я тебя отправлю в ад!» Он ударил Марио кулаком.

Марио отшатнулся, но тут же бросился на противника. Тело Эбери – дряблое, грушевидное – не умело драться. Несмотря на то, что Марио заставлял это тело вести аскетическую жизнь, оно продавилось под ударом и все еще колыхалось, как влажная губка. Но Марио дрался – с бешеной яростью, не уступавшей Аллену силой и проворством – примерно тридцать секунд. Затем его ноги одеревенели, руки отказались слушаться. Он видел, как Аллен размахнулся, чтобы нанести удар, способный сломать челюсть, свернуть ее на сторону, выбить зубы.

Что-то громко хлопнуло. Аллен вскрикнул дрожащим фальцетом, обмяк и упал – сначала на колени, потом на четвереньки и, наконец, набок.

Тэйна стояла над трупом Мервина Аллена с пистолетом в руке.

«Это ваш брат!» – прохрипел Марио; выражение лица Тэйны испугало его больше, чем перспектива драться с Алленом не на жизнь, а на смерть.

«Это тело моего брата. Мой брат умер сегодня утром. Рано утром, когда всходило солнце. Аллен обещал, что не даст ему умереть, что подарит ему новое тело… Но сегодня мой брат умер».

Она смотрела вниз, на труп: «В молодости он был неплохим человеком. Теперь его мозг мертв – и его тело тоже умерло».

Она положила пистолет на стол: «Я знала, что этим дело кончится. Меня от всего тошнит. С меня довольно. Мы полетим к звездам? Вы возьмете меня с собой? Какое мне дело до того, что у вас старое жирное тело? Вы – это ваш мозг, остальное не имеет значения».

«Аллен мертв, – Марио бормотал, как во сне. – Больше никто не помешает. „Шато д'Иф“ принадлежит нам».

Она с сомнением взглянула на него – ее губы слегка покривились: «И что же?»

«Где тут телеэкран?»

* * *

Лаборатория неожиданно заполнилась людьми. Марио не заметил, как это случилось – он был слишком занят.

Четыре старика, анестезированных инъекциями, уставились в пространство пустыми глазами – глазами, в которых скоро должен был появиться отчаянный испуг, вызванный потерей молодости и многих лет жизни, только что казавшихся приобретенными навсегда.

Напротив стояли бледные, нервные, молчаливые Заэр, Брео и Джаннивер. Там же стояло тело Ралстона Эбери – оно торопливо говорило, выражая бессвязные обрывки пробуждавшихся мыслей Арнольда.

А в полумертвом, бессознательном теле Арнольда обитала личность Ралстона Эбери.

Марио прохаживался в своем собственном теле, проверяя упругость ног, размахивая руками, ощупывая лицо. Тэйна Парéн напряженно наблюдала за ним так, словно впервые увидела свет, формы и цвета – как если бы Роланд Марио был единственной надеждой, оставшейся в ее жизни.

Больше в помещении никого не было. Меррис Слэйд, заманивший правдами и неправдами, посылами и угрозами тех, кто явился в лабораторию «Шато д'Иф», остался в вестибюле.

Марио обратился к Джанниверу, Заэру и Брео: «Значит, вы возьмете на себя такую ответственность?»

Они смотрели на него широко открытыми, изумленными глазами, все еще не оправившись от облегчения и радости возвращения в собственные тела: «Да…» «Да, придется». «Да».

«Некоторые пересадки необратимы. Кто-то уже умер, кто-то сошел с ума. Им уже не поможешь. Но те, кому вы можете вернуть прежние тела – этим вы обязаны помочь».

«Мы разобьем эту дьявольскую машину на кусочки! – заявил Брео. – И „Шато д'Иф“ останется смутным воспоминанием нескольких стариков, бормочущих во сне».

Марио усмехнулся: «Помните объявление? Все надоело? Соскучились? Испробуйте „Шато д'Иф“?»

«Я больше не скучаю и не нуждаюсь в острых ощущениях», – вздохнул Заэр.

«Мы получили сполна то, за что заплатили», – язвительно заметил Джаннивер.

Марио нахмурился: «А где Дитмар?»

Тэйна ответила: «Ему назначен прием завтра, в десять часов утра. Он явится, чтобы получить заслуженное новое тело».

«Мы устроим ему прием», – тихо и злорадно заметил Брео.

«Он удивится», – сказал Джаннивер.

«Почему нет? – отозвался Заэр. – В конце концов, здесь „Шато д'Иф“!»

ПОХОД НА МАКСУС

I

Пограничный форт завис в пятнадцати километрах над Максусом – массивное белое кольцо диаметром полтора километра, окаймленное иллюминаторами. В разреженном воздухе каждая деталь выглядела резкой, ясной, четкой.

Пока что кораблю Травека ничто не угрожало. Он ждал, пригнувшись над панелью управления и поглядывая на форт, на репродуктор, снова на форт. Прошла минута – две минуты…

Травек беззвучно выругался, повернул переключатель связи и опять проговорил в микрофон: «Посетитель, разрешение 11-A-506… Хотел бы приземлиться… Ожидаю инструкций – подтвердите прием».

Отозвался дребезжащий голос: «Разрешение проверяют. Ждите дальнейших указаний».

Травек снова опустился на сиденье, но тут же встал и посмотрел вниз, на город Аламбар. Столица простиралась до горизонта и дальше – узорчатый ковер угрюмых тускло-зеленых и черных, темных рыжевато-коричневых и охряных тонов – бетон и кирпич под серой пеленой дыма.

Прямо под иллюминатором три свинцовые реки впадали в отливающее ртутным глянцем озеро, сплошь окруженное и частично затененное огромными административными зданиями, дворцами и городскими усадьбами владетелей. Эстакадные дороги расчертили город, как обнаженные вены; всюду мелькало непрерывное движение.

Травек поднял глаза к парящему в отдалении инспекционному форту. Хорошо было бы протаранить и обрушить его звездолетом, раздавить город, как прокисший ломоть хлеба! Поставить к стене лордов Максуса, исполосовать плетью их лица, выпустить им кишки…

«11-A-506! – прохрипел репродуктор. – Пристыкуйтесь к причалу №6 и приготовьтесь принять инспекторов».

Травек бросился к сиденью и направил корабль вперед. По внутреннему периметру кольцевой станции выступали площадки причалов. Травек опустил звездолет на грязный бетон причала, обозначенного цифрой «6». Появились три человека в защитных костюмах; они постучались, требуя открыть наружный люк. Травек впустил пограничников – черноволосых, худощавых, бледных, с суровыми лицами, в черных униформах и кожаных кепках с остроконечными козырьками.

Капрал поднялся в кабину – субъект с продолговатой физиономией, впалыми щеками и горбатым носом: «Позвольте взглянуть на ваше разрешение».

Травек передал ему бумагу. Капрал прочел, поджимая губы: «Планета происхождения: Эксар. Внесенный залог: десять тысяч силей. Ожидаемая продолжительность визита: одна неделя. Причина визита…» – капрал поднял брови. «Что ж, – снисходительно заключил он, – желаю удачи, желаю удачи».

Травек промолчал.

«Вы ищете последнюю партию Армана».

«Да».

«Вам следовало прилететь раньше, – заметил капрал, бросив разрешение на навигационный стол. – Все в порядке». Он обернулся к двум подчиненным, поднимавшимся из кормового отсека: «Никаких нарушений?»

«Никаких».

Капрал кивнул. Два пограничника покинули корабль.

Капрал наклонился, опираясь на стол: «У таких, как вы, водятся деньги. И вы, конечно, спешите. Хотел бы вам помочь, но комендант космопорта – упрямый осел – любит поспать и очень не любит, когда его будят. Если его не утешить чем-нибудь, он не откроет космопорт – а тогда, конечно, вы не сможете приземлиться».

Травек плотно сжал зубы: «Сколько?»

«О! Двухсот силей достаточно».

Повернувшись к капралу спиной, Травек извлек из кошелька несколько сертификатов: «Вот двести силей».

«Через пять минут вы сможете приземлиться, – пообещал капрал. – Выберите площадку сразу за парком. Кого вы ищете, жену?»

«Мать, двух сестер и брата».

Капрал присвистнул: «Надо полагать, вы – миллионер!» Он неуверенно опустил глаза к карману Травека.

«Я не богат! – отрезал Травек. – И тороплюсь».

«Боюсь, партию Армана вы не застанете. Теперь смотрите на этот шар. Когда он загорится, опуститесь через центральный просвет и продолжайте вертикальный спуск до высоты девять тысяч метров, после чего маневрируйте сами. Не поднимайтесь выше – иначе силовое поле вас испепелит».

* * *

Корабль со скрежетом приземлился. Распахнув люк, Травек спрыгнул на землю; в воздухе пахло дымом и плесневеющим камнем. Травек подбежал к воротам в черной кирпичной стене, ведущим на узкую улицу, прошел через них – но тут же замер и отпрыгнул назад, чтобы не попасть под колеса промчавшейся машины. Несколько секунд он стоял в проеме ворот, глядя направо и налево.

Прохожие – высокие горбоносые люди, темнокожие и мрачные – поглядывали на него с пристальным любопытством. Травек слышал, как мальчишка в каштановой куртке пропищал: «Смотри! Немеченый орт!»

Родительница зажала отпрыску рот: «Шш! Его еще никто не купил».

Травек подошел к старику, носившему черный комбинезон в обтяжку: «Скажите, пожалуйста, где тут Биржа Рабов? Как туда пройти?»

Старик оценил его долгим взглядом и невыразительно произнес: «Поезжайте на ленте, выберите красно-зеленую полосу. После второго туннеля справа будет коричневое бетонное здание».

«Спасибо!» Травек повернулся, пересек проезжую часть и вступил на ползущую ленту. Ее поверхность состояла из разноцветных светящихся полос. Травек перешел на красно-зеленую полосу и поспешил вперед, лавируя среди многочисленных пешеходов.

Красно-зеленая полоса отползала в сторону. Травек не сходил с нее. Движущаяся лента раздвоилась – красно-зеленая полоса нырнула в узкий туннель, где разило аммиаком и метаном. Наступила гулкая темнота, заполненная отражениями шумов, но вскоре он снова оказался под пасмурным небом.

Вдоль полосы громоздились высокие жилые дома с крутыми коньками крыш – сооружения сложной конструкции с портиками-колоннадами из полированного камня: сердолика, яшмы, оникса. Травек проехал два, три километра – полоса повернула, удаляясь от городских усадеб, обогнула холм крошащегося сланца и стала подниматься по склону между продуктовыми рынками. В воздухе появились резкие запахи рыбы, уксуса и фруктов.

Травек ускорил размашистые шаги, побежал трусцой. Ползущая полоса приблизилась к обрывистому валу, нырнула в следующий туннель. Время, казалось, тянулось бесконечно. Травек бежал уже не трусцой, а со всех ног. Натолкнувшись в темноте на высокую фигуру, он проигнорировал яростную ругань и побежал дальше.

Впереди показалось бледное пятно света. Над головой опять нависло туманное небо Максуса. Справа возвышался огромный коричневый бетонный блок – глухой, без окон. Пока Травек приближался к нему, с крыши блока на радужном диске гравинигиляции воспарило воздушное судно. Иллюминаторы судна были закрыты ставнями.

Травек наблюдал за взлетом этого аппарата с раздраженным отчаянием… Заметив перед собой дверь на уровне мостовой, он подбежал к ней, задыхаясь и отдуваясь. Ему преградил путь охранник в черной кожаной униформе.

«Пропуск!»

«У меня нет пропуска. Я только что приземлился на вашей планете».

«Тогда вам вход воспрещен. Никому не разрешается входить без пропуска, подписанного верховным комиссаром».

Травек наклонился вперед, чуть опустив голову. Охранник прислонился к стене и беззвучно рассмеялся, хлопнув ладонью по кобуре, висевшей на ремне черных кожаных брюк: «Ворота закрыты. Попробуйте открыть их голыми руками – ногти обломаете».

«Где я найду верховного комиссара?» – хрипло спросил Травек.

«Его главное управление – под Аркой Гухмана».

Охранник протянул руку, указывая на ползущую ленту: «Вернитесь тем же путем, каким пришли, у Босфорского Стролла перейдите на коричнево-оранжевую полосу. Если поторопитесь, может быть, вам успеют назначить время приема, – охранник ухмыльнулся, обнажив гнилые зубы. – На вашем месте я отдал бы себя в руки такого человека, как я. Верховный комиссар – большой хитрец. Непременно найдет повод причинить вам неприятности. А я пристроил бы вас у первоклассного лорда кухонным рабом. Поверьте на слово!»

У Травека кровь стучала в висках. Он взглянул охраннику в лицо, отвернулся и направился обратно к ползущей ленте.

* * *

Верховный комиссар сидел, небрежно откинувшись на спинку кресла, обитого пунцовым мехом, и крутил в пальцах молочно-голубой бокал – тощий, как палка, черноволосый человек с заостренным кривым локоном, прилепленным ко лбу. Веки его были высокомерно полуопущены, нос выпячивался, как серп, кожа напоминала оттенком и текстурой яичную скорлупу. Он закутался в светло-зеленую шелковую мантию, под одним его ухом на золотой цепочке болтался огромный рубин.

Внимательно изучив внешность Травека, он указал на стул. Травек сел.

«По какому делу вы пришли?» – любезно спросил верховный комиссар.

«Мне нужен пропуск на Биржу Рабов. Я спешу. Должен сразу туда вернуться – иначе опоздаю».

Верховный комиссар кивнул: «Разумеется. Родственники? Жена?»

«Мать, две сестры и брат», – ответил Травек.

«Тяжелая потеря, нечего сказать! – посочувствовал комиссар, поднимая к губам бокал. – Понимаю, почему вы так спешите. Особенно в том случае, если они входят в партию – как его…»

«Армана».

«Армана, совершенно верно. Новичок, но уже весьма успешный торговец, – комиссар устроился в кресле поглубже. – Боюсь, вы опоздали».

«Я непременно опоздаю, если не вернусь тотчас же», – пробормотал Травек.

Верховный Комиссар бледно улыбнулся, нацарапал несколько слов на карточке и протянул ее Травеку: «Вот ваш пропуск. После посещения Биржи, будьте добры, загляните ко мне снова – я хотел бы с вами побеседовать еще раз».

* * *

Ночь просачивалась на улицы Аламбара, как темная мутная жидкость; уже зажглись расплывчатые белые и желтые огни. Пронизывающий холодный ветер обдувал лицо Травека, когда он снова приближался к Бирже Рабов.

Взглянув на пропуск, охранник поднял черные брови и принялся вертеть карточку в пальцах.

«Поспешите!» – взмолился Травек.

Охранник пожал плечами, повернулся к переговорному устройству за спиной и произнес пару слов.

Дверь открылась. Травек зашел в кабинку, откуда, на первый взгляд, не было никакого выхода. Он чувствовал, что его проверяют – излучение просвечивало его в поиске оружия, взрывчатки, наркотиков. Противоположная входу стена резко отодвинулась в сторону. Травек вступил в ярко освещенный коридор и спросил женщину, сидевшую за столом: «Где находится зал для покупателей?»

«В конце коридора. Смотровые камеры – справа».

Травек побежал по коридору. Проникнув через завесу ледяного воздуха, он оказался в просторном помещении и приблизился к еще одному столу. Его смерил взглядом с головы до ног старик в блестящем камзоле абрикосового оттенка: «Пропуск, будьте добры!»

Травек предъявил пропуск: «Партию, привезенную Арманом с Эксара, уже распродали?»

Старик пожал плечами и просипел: «Одних привозят, других увозят… Кажется, список Армана уже обработали сегодня утром».

Травек наклонился над столом, его жилистое лицо напряглось: «Я должен знать!» Он протянул было руку, чтобы встряхнуть старика за плечо, но вспомнил о том, что у него могли отобрать пропуск, и отступил на шаг: «Где я могу получить точные сведения?»

Старик в абрикосовом камзоле, уже начинавший возмущенно пыжиться, махнул рукой куда-то в сторону: «Там список с примечаниями. Непроданный материал содержат в смотровых камерах».

Травек прошел дальше. Слева выстроился ряд обитых мягкой кожей скамей. На них лениво расселись несколько лордов – просматривали списки, прихлебывали напитки из толстостенных бокалов, беседовали, обменивались шутками. Небольшая арена перед ними пустовала.

Травек нашел объявления, просмотрел сегодняшние списки. В нижней части одного списка он нашел строки, отмеченные жирными разноцветными галочками – то, что он искал:

«НОВАЯ ПАРТИЯ С ЭКСАРА

Высококачественный материал – здоровые, красивые рабы с известного благотворным климатом Принципианского полуострова!

№1 Имя: Виталия Галвейн

Пол: Ж Возраст: 4 Примечания: Веселая, послушная!

Минимальная заявка: 600 силей

№2 Имя: Донал Карриус

Пол: М Возраст: 4 Примечания: Умный!

Минимальная заявка: 400 силей

№3 Имя: Рабальд Реттс

Пол: М Возраст: 5 Примечания: Быстро учится!

Минимальная заявка: 200 силей

№4 Имя: Гли Керло

Пол: Ж Возраст: 8 Примечания: Вырастет красавицей!

Минимальная заявка: 1000 силей

№5 Имя: Темми Хельва

Пол: М Возраст: 9 Примечания: Приятный паренек, привлекательный!

Минимальная заявка: 2800 силей

№6 Имя: Джонализма Станисиус

Пол: Ж Возраст: 9 Примечания: Послушная, приветливая!

Минимальная заявка: 1000 силей

В начале большинства строк были проставлены синие галочки; Травек допустил, что этих рабов уже продали. Перемещая палец от строки к строке, он прочел:

№29 Имя: Ленни Травек

Пол: Ж Возраст: 14 Примечания: Свежая, как цветок!

Минимальная заявка: 5000 силей

Перед именем Ленни значилась жирная синяя галочка. Травек хрипло, судорожно вздохнул. Побледнев, он продолжал просматривать список немигающими глазами:

№64 Имя: Талла Травек

Пол: Ж Возраст: 18 Примечания: Восхитительна!

Минимальная заявка: 5000 силей

Перед этой строчкой галочки не было. Палец Травека перемещался вниз:

№115 Имя: Грэй Травек

Пол: М Возраст: 21 Примечания: Инженер-металлург!

Минимальная заявка: 3000 силей

Синяя галочка. Травек облизал высохшие губы. В самом конце списка значилась его мать:

№427 Имя: Иардета Травек

Пол: Ж Возраст: 58 Примечания: Приятная, очаровательная!

Минимальная заявка: 300 силей

Это имя было небрежно зачеркнуто – Травек едва не пропустил его. В конце строки кто-то приписал от руки: «Умерла».

Травек смотрел на бумагу невидящими глазами, у него кружилась голова. За спиной послышались голоса, шум, шаркающие шаги, смешки…

«Шесть тысяч пятьсот! – объявил аукционер. – Кто предложит шесть шестьсот? Шесть шестьсот – шесть семьсот… Лорды, взгляните! Какое изящное, нежное тело! Повышайте ставки, господа! Шесть восемьсот – девятьсот – шесть девятьсот… А! Лорд Эрулит дает семь тысяч. Семь тысяч – семь тысяч – и это всё, господа? Вы, лорд Спангл? Нет? Продано лорду Эрулиту, за семь тысяч силей. Продано!»

Обернувшись, Травек увидел на площадке свою сестру, обнаженную. Купивший ее высокий коренастый человек, лет тридцати с лишним, плешивый, с мясистым носом и нездоровым лиловато-розовым румянцем, прохаживался вокруг девушки, очевидно довольный приобретением.

Травек закричал: «Талла!»

Лорд Эрулит поднял глаза; аукционер тревожно взглянул на Травека, подбежавшего к сестре.

«Дайл! Тебя тоже схватили?»

Травек протиснулся мимо разгневанного Эрулита и обнял сестру. Та судорожно дышала, дрожа всем телом.

Травек сказал: «Я прилетел как можно скорее, чтобы всех вас вызволить…»

«Мама умерла сегодня утром», – прошептала Талла и заплакала у него на плече.

Травек обернулся к лорду Эрулиту – нахмурившись, тот продолжал стоять рядом.

«Сударь, это моя сестра. Могу ли я заплатить семь тысяч и забрать ее домой?»

Лицо лорда побагровело. Наконец он сказал: «Теперь она – моя собственность. Я не хочу расставаться со своей собственностью. Я приобрел ее законно».

Травек настаивал: «Сударь, умоляю вас! Не разлучайте со мной бедную девушку. Я пролетел восемнадцать световых лет, чтобы ее найти – ее и других моих близких».

Голос за спиной Травека громко посоветовал: «Не поддавайтесь на уговоры орта, Эрулит! Вы ее купили, вы за нее заплатили».

Лорд Эрулит расправил плечи: «Отойди, чужеземец! Будь осмотрителен!»

Тот же голос – одного из собравшихся лордов – напомнил: «Орт, тебе временно разрешили здесь находиться. Но если ты нарушишь хотя бы правила дорожного движения, тебя схватят и продадут».

Талла произнесла – тихо, сдавленно, упавшим голосом: «Дайл, это бесполезно».

«Лорд Эрулит! – сказал Травек. – Я заплачý вам десять тысяч за мою сестру».

Эрулит отошел на пару шагов, чтобы получше оценить покупку.

«Ни в коем случае! – самодовольно отозвался лорд. – Не отдам ее и за пятнадцать тысяч. Сомневаюсь, что уступлю даже за двадцать».

«Я отсчитаю вам четырнадцать тысяч наличными и предоставлю долговое обязательство еще на семь тысяч», – пообещал Травек.

Эрулит нахмурился и внезапно взорвался: «Мне надоели твои приставания! Пошел вон!»

Талла прижалась к Травеку – холодная, напряженная, трепещущая. Он почувствовал ее слезы на своем плече. «Я очень сожалею, Талла!» – беспомощно пробормотал он.

Талла встрепенулась, судорожно вздохнула, всхлипнула: «Сейчас ты мне не поможешь, Дайл. Будь осторожен!»

Травек безрадостно рассмеялся.

«Не надо, Дайл! – прошептала Талла. – У тебя впереди вся жизнь, и может быть… может быть, ты еще поможешь кому-нибудь, – она сглотнула, сдерживая рыдания. – Там еще одна девушка. Они приберегали ее напоследок. Она заботилась о маме. И отдала мне свою еду. Если бы ты мог ее выкупить, Дайл…»

«Попробую, Талла. Куда они дели тело матери?»

Талла плотно зажмурилась: «Унесли. В место, которое здесь называют „бойней“. Там складывают трупы – и убивают непокорных, наверное…»

Глаза Травека горели, как пламенные угли. Он не мог говорить.

II

Эрулит взял Таллу за плечо, оттащил ее в сторону: «Хватит, хватит! Вы устроили исключительно трогательную сцену. Но она не может продолжаться бесконечно».

Талла содрогнулась от его прикосновения, отшатнулась. Лорд бросил на нее пронзительный взгляд: «Так не пойдет, дорогуша! Теперь ты – моя собственность. Я добрый хозяин – вот увидишь – но тебе придется слушаться. Теперь иди в зал ожидания и подожди, пока я не закончу свои дела».

Он отвернулся. Травек стоял неподвижно. Кто-то из группы лордов сказал Эрулиту пару резких слов. Тот громко заявил: «Хорошо, я сам ее отведу!» Повернувшись к акционеру, он проревел: «Так когда же ты выведешь красотку, которую оценил так высоко?»

«Скоро, уважаемый лорд – минут через двадцать».

Эрулит приказал Талле: «Пойдем к регистратору!» Он направился к двери. С отчаянием обернувшись к Травеку, Талла последовала за лордом. Травек сделал шаг вслед за ней, остановился, но в конце концов решил не отставать.

Коридор тянулся мимо смотровых камер; Талла задержалась у одного окна: «Вот она, Дайл – девушка в углу. Ее зовут Мардина».

Травек увидел прислонившуюся к стене девушку в голубом халате. Он смотрела на ладони, то складывая их вместе, то разводя в стороны – у нее на лице было просветленное, почти безмятежное выражение. Почувствовав взгляд Травека, она повернула голову, и локон бледных волос опустился ей на щеку.

«Пошли! – позвал Эрулит, уходивший по коридору. – У меня мало времени».

Травек и его сестра медленно побрели дальше.

Талла снова задержалась – у чугунной двери в стене: «Здесь у них „бойня“ – туда унесли маму».

Рука Травека поднялась сама собой – он надавил на тяжелую дверь. Дверь подалась. Изнутри вырвался обдувающий колени поток ледяного воздуха. Талла глубоко вздохнула, покачнулась вперед и забрела, как во сне, в холодный полумрак. Травек быстро последовал за ней.

Сводчатый потолок «бойни» поддерживали стены и столбы из темно-коричневого кирпича. Справа темнел огороженный поребриком котлован. Его недавно промыли, но на кирпичных поверхностях остались пятна. С другой стороны виднелась груда небрежно наваленных трупов.

Талла бессильно опустилась на пол и спрятала голову между коленями. Травек продолжал стоять – он оцепенел. Где-то в беспорядочной куче тел лежала его заботливая мать. Лучше было оставить все, как есть; лучше было отвернуться и сосредоточиться на работорговце, похитившем его семью – на Армане!

Грубый, нетерпеливый голос требовал: «Пошли, пошли! Живее, пошевеливайтесь!»

Травек рявкнул, как волк, и бросился на заглянувшего в «бойню» лорда, чтобы нанести сокрушительный удар в лиловато-розовое лицо. Эрулит отшатнулся, подняв брови – его дряблый мясистый рот удивленно приоткрылся, как большая буква «О». Кулак попал лорду в плечо и проскользнул по шее.

Эрулит раздраженно крякнул: «Проклятый орт, тебя придется пристрелить!» Он схватился за пистолет, висевший на ремне у него за спиной. Травек подскочил ближе и ударил Эрулита с размаха в бок как раз в тот момент, когда тот выстрелил. Палящий луч энергии промелькнул по стенам «бойни». Обожженные тела мертвецов вздрагивали, сползали одно с другого.

Схватив Эрулита за кисть, Травек другой рукой крепко сжал горло противника. Шипящий лазерный луч беспорядочно блуждал по полу, по кирпичным стенам, по потолку.

Пистолет выпал из онемевших пальцев Эрулита – его падающее тело судорожно подергивалось, лицо неподвижно напряглось – и расслабилось. Травек отпустил шею посиневшего лорда и, тяжело дыша, поднялся на ноги: «Талла…»

Талла погибла. Ее лицо пересекла коричневая полоса глубокого ожога, случайно нанесенного во время схватки.

Травек напряженно стоял, опустив руки по бокам и глядя по сторонам – на потолок, на стены. Медленно, как старик, с трудом заставляющий себя двигаться, Травек нагнулся, подобрал пистолет Эрулита и положил его в карман… Из коридора слышались торопливые шаги, громкие голоса. Травек пригнулся, выставив голову вперед и дико оскалившись, как загнанный хищник…

Шаги и голоса теперь доносились издали – преследователи прошли мимо захлопнувшейся во время драки чугунной двери. Наступила тишина.

«Почему нет? – спрашивал себя Травек, оставшись наедине с трупами в холодной сырой „бойне“. – Убивать врагов почти так же хорошо, как спасать друзей…»

Повернувшись, он поднял тело младшей сестры и осторожно положил его рядом с другими.

Теперь – Эрулит! Лорд носил расшитый узорами пламенно-красный, хорошо заметный жилет. Травек сорвал жилет с мясистых плеч мертвого рабовладельца. Нащупав что-то жесткое в кармане, он вынул бумажник Эрулита, содержавший аккуратную пачку банкнот достоинством в тысячу силей каждая. Травек взял деньги, а бумажник вышвырнул в бункер для отходов. Туда же полетела одежда лорда, а его тело Травек сбросил на кучу трупов.

Прокравшись обратно в коридор, Травек вернулся в аукционный зал. Никто не заметил его возвращения. Глаза присутствующих были устремлены на девушку, ожидавшую своей продажи.

«Господа, вы слишком осторожны! – упрекал покупателей аукционер. – Вы делаете смехотворно низкие ставки – не оскорбляйте в лучших чувствах столь восхитительное создание! Семь тысяч, лорд Спангл? А теперь… да-да, лорд Джонас, семь тысяч пятьсот… Кто-нибудь еще? Лорд Хеннекс – семь тысяч шестьсот. Ну что же вы, господа? Кто предложит восемь тысяч?»

«Семь тысяч семьсот!» – прозвучал хриплый голос, принадлежавший, насколько мог понять Травек, лорду Спанглу – тощему сутулому субъекту с редеющими черными волосами, обвисшими кожными складками щек и громадным горбатым носом.

Травек медленно подошел ближе к арене. Девушка – Мардина – взглянула на него. «Она действительно красива! – подумал Травек. – И умна!»

Мардина не проявляла никаких признаков испуга или гнева – лицо ее серьезно сосредоточилось. Она выглядела скорее, как посторонняя наблюдательница, нежели как рабыня, выставленная на продажу.

«Семь тысяч восемьсот», – сказал лорд Джонас.

«Восемь тысяч!» – парировал лорд Спангл.

Аукционер успокоился, расслабился. Понятное дело! Началось с осторожных низких ставок – покупатели притворялись незаинтересованными. Но шанс приобрести красавицу по дешевке уже исчезал.

«Восемь тысяч сто!» – пронзительно прокричал кто-то из стоявших поодаль.

«Восемь тысяч двести!» – отозвался лорд Джонас.

«Господа, господа! – укоряющим тоном произнес аукционер. – Не задерживайте торги, прошу вас! Девять тысяч? Кто предложит девять тысяч?»

«Девять тысяч!» – отозвался пронзительный голос.

«Девять тысяч сто», – просипел лорд Спангл.

«Кто даст девять тысяч пятьсот? Девять тысяч пятьсот? Девять тысяч пятьсот?»

«Десять тысяч», – глухо произнес Травек.

«А! Прекрасно, сударь. Десять тысяч, десять тысяч – десять тысяч?»

Услышав голос Травека, девушка взглянула на него. Он встретился с ней глазами и ощутил ее характер – так, словно почуял аромат фруктов, вина, духов, дождя. Она отвернулась.

Послышался хриплый голос Спангла: «Это орт! Черт знает что! Пускают сюда, кого попало!»

«Его самого надо бы выставить на продажу, – пробормотал лорд Джонас. – Я бы выложил за этого дикаря все до последнего ана. Он у меня добывал бы серу в кратере, пока не пожелтел бы, как мундир Олифанса!»

«Десять тысяч – десять тысяч – десять тысяч!» – быстро выкрикивал аукционер.

«Десять тысяч пятьсот», – буркнул лорд Спангл.

«Благодарю вас! – воскликнул аукционер. – Теперь – десять с половиной тысяч. Кто заплатит больше за это цветущее воплощение радости и наслаждения? Кто даст одиннадцать тысяч?»

«Одиннадцать тысяч», – сказал Травек.

«Одиннадцать тысяч пятьсот! – рявкнул Спангл. – Проклятие! Я мог бы заполучить ее за восемь!»

«Одиннадцать тысяч шестьсот», – поднял ставку Травек.

Джонас подтолкнул Спангла локтем: «Он боится, у него не осталось денег. Одиннадцать тысяч семьсот – и она ваша!»

«Одиннадцать тысяч семьсот», – согласился Спангл.

«Двенадцать тысяч», – отозвался Травек.

«Двенадцать тысяч! – обрадовался аукционер. – Я слышу: двенадцать тысяч!»

«Тринадцать тысяч!» – пропищал пронзительный голос с другой стороны зала.

Травек лихорадочно соображал. Он продал все семейное имущество на Эксаре, забил весь скот, сбыл все принадлежавшие ему драгоценности и редкости, получив в общей сложности сорок одну тысячу силей. За одиннадцать тысяч он нанял подержанный маленький звездолет и, помимо других расходов, ему пришлось внести залог в размере десяти тысяч. У него осталось примерно пятнадцать тысяч наличными.

«Тринадцать тысяч сто», – объявил Травек.

Спангл прорычал: «Орт вздувает цены! Вот так – нам всем приходится платить за то, что мы разрешаем им выкупáть родню! Даю тринадцать тысяч двести – даже если мне придется заложить семейный герб!»

«Четырнадцать тысяч!» – выкрикнул пронзительный голос.

«Четырнадцать тысяч сто!» – отчаянно взревел Спангл, вскакивая с места.

«Пятнадцать тысяч», – сказал Травек.

«Пятнадцать тысяч – пятнадцать тысяч – пятнадцать тысяч? – вертел головой аукционер. – Кто предложит шестнадцать?»

Спангл тяжело уселся. «Пятнадцать тысяч сто», – пробормотал он.

Травек пытался сосредоточиться. Сорок одна тысяча. Тысяча – за пропуск, пятьсот силей – взятка комиссару, две тысячи за топливо, тысяча за навигационные карты и припасы, еще двести он сунул капралу пограничного форта. У него оставалось еще четырнадцать тысяч.

Он снова потерпел поражение – Травек отвернулся, чтобы не встречаться глазами с вопросительным взглядом аукционера. Чужеземца, неспособного заплатить названную им сумму, несомненно обвинили бы в нарушении закона – его могли схватить и продать. А названная цена уже превышала его возможности.

Он мог бы продать звездолет – но это вряд ли помогло бы ему теперь. Травек видел, что на него уже поглядывали. Погладывали с торжеством, с отвращением, злорадно. Травек вспомнил о бумажнике Эрулита, нащупал в кармане пачку денег.

«Пятнадцать тысяч пятьсот!» – объявил он.

Наступило молчание. Аукционер сказал: «Наш гость предложил пятнадцать тысяч пятьсот силей…»

Спангл выругался – тихо и смачно.

«Пятнадцать тысяч пятьсот – кто даст шестнадцать тысяч? Вы, сударь? Вы, лорд Джонас? Лорд Хеннекс? Лорд Спангл? Шестнадцать тысяч? Нет?… Значит – продано! Она ваша, сударь – светловолосая драгоценность!»

Травек увел девушку, не говоря ни слова. Он уплатил требуемую сумму Олифансу – старику в абрикосовом камзоле – и получил розовый сертификат права собственности.

Олифанс перелистал несколько страниц какой-то ведомости: «Ее исправительная частота – двадцать шесть и семьсот тридцать три тысячных мегацикла. Я отмечу эту цифру на сертификате».

«Исправительная частота? Что это такое?»

Олифанс усмехнулся: «Я забыл. Вы – орт. Ничего не понимаете. Под нежную кожу ее спины ввели инжектором схему – сеть, если хотите – из электропроводящей пыли, резонирующую на указанной частоте. Если рабыня потеряется и вы пожелаете ее найти, достаточно передать сигнал на этой частоте – вы сможете уловить отраженный сигнал и определить ее местонахождение. Если она непослушна, ленива и не будет покорно терпеть побои, следует увеличить мощность сигнала, сеть проводников раскалится – и она сразу поймет, ктó ее хозяин и каковы его полномочия».

Олифанс продел пальцы в петли, украшавшие золотисто-абрикосовый мундир, откинулся на спинку стула и многозначительно кивнул. Травек открыл было рот, снова закрыл его, подумал – и спросил: «Скажите, кто купил этих двух?» Он указал в списке рабов №29 и №115 – своих брата и сестру.

Олифанс наморщил лоб, поджал губы: «Это конфиденциальная информация».

«Сколько?» – спросил Травек, оскалившись в ухмылке, как резная деревянная маска.

Олифанс колебался. Травек положил на стол банкноту достоинством в пятьсот силей.

«Тысячу!» – потребовал старик.

Траве выложил еще пятьсот силей.

За спиной Травека прохрипел голос: «Что тут происходит?» Рядом стоял лорд Спангл – он быстро переводил глаза с банкнот на Травека и Олифанса: «Что я вижу? Вы подкупаете служащего Биржи? Если так…»

«Нет-нет, ничего подобного, лорд Спангл! – возразил Олифанс, проворно засовывая деньги в поясную сумку. – Чаевые, всего лишь чаевые. Как вам известно, я совершенно неподкупен».

Лорд Спангл повернулся к Травеку: «Тогда убирайся отсюда, орт! Раскидывайся деньгами где-нибудь в другом месте!»

Травек медленно повернулся и направился к двери.

«Придется подождать, Джонас! – раздраженно проворчал Спангл. – Когда вернется этот бездельник Эрулит, мы сможем вместе отправиться восвояси».

Травек и Мардина выходили из коридора. Девушка спросила: «Он назвал тебя ортом. Значит, ты – чужестранец?»

«Разве я похож на лорда?» – отозвался Травек.

«Нет. Не похож».

«Я прилетел с острова Большой Фарис на Эксаре, – объяснил Травек. – Чтобы выкупить мать, двух сестер и брата. Мне это не удалось. Моя мать и одна из моих сестер умерли. Моего брата и другую сестру уже продали – им хуже, чем мертвым. Погибшая сестра, Талла…»

Мардина испуганно взглянула на него: «Талла умерла?»

«Да, – кивнул Травек. – Она просила меня выкупить тебя и отвезти домой. Сделаю все, что смогу».

Мардина отвернулась: «О!»

Травек покосился на нее с подозрением. Тон ее голоса не свидетельствовал о радости или облегчении. Что ее разочаровало – смерть Таллы, что-то другое?

Девушка медленно произнесла: «Я думала, ты купил меня потому, что… тебе нужна была рабыня».

«Нет, – покачал головой Травек. – Мне не нужны рабы. Как только мы покинем эту планету, а мы улетим уже сегодня вечером… – он обернулся: никто еще не всполошился – тело Эрулита оставалось в кирпичном склепе. – Тогда я разорву этот сертификат. До тех пор мне может понадобиться доказательство права собственности».

Они подошли к женщине, сидевшей за столом. Та взглянула на сертификат, нажала кнопку. Перегородка сдвинулась в сторону, и они вышли в холодную сырую ночь Максуса. Травек глубоко вздохнул. Здесь, по меньшей мере, он мог убежать.

Три из пяти лун уже высоко взошли – в их белых лучах суровые здания Аламбара казались седыми, покрытыми изморосью.

Мардина дрожала. Ее легкий халат не защищал от холода. Травек расстегнул плащ и набросил его ей на плечи.

«Я не хочу покидать Максус», – безразлично заметила Мардина.

«Как так?»

«Сначала мне нужно выполнить поручение».

Травек почувствовал вспышку гнева: «Какое еще поручение?»

Девушка ответила тем же отстраненным тоном: «Это личное дело».

Травек отвернулся: «Личное оно или нет, мы улетим так или иначе».

Она смерила его долгим холодным взглядом, очевидно говорившим: «Тебе не удалось помочь своей семье – и поэтому я волей-неволей должна позволить тебе затащить меня в звездолет и увезти к тебе домой только для того, чтобы утешить твое уязвленное самолюбие».

Травек резко спросил: «Где ты родилась и выросла?»

«Не на Эксаре».

«Где же?»

Сдержанность девушки почти улетучилась. На какое-то мгновение ее лицо отобразило пламенный внутренний мир, полный разнообразных глубоких переживаний. Но она тут же отвернулась: «Не скажу».

III

«Вот тебе и на! – думал Травек. – Недаром кто-то когда-то сказал: „Вероломство – имя тебе Женщина!“ Пусть! Может идти ко всем чертям! Сброшу ее на первой попавшейся населенной планете, и дело с концом!»

Значит, такой станет его дальнейшая жизнь. Какой простой и вольной она теперь казалась! Никаких двусмысленностей, никаких колебаний – будущее полностью прояснилось. Прежде всего – Травек широко улыбнулся, оскалив зубы – прежде всего: Арман. Арман!

Он нахмурился. Кто был этот Арман? Может быть, Мардина знала ответ на этот вопрос? Пока ползущая лента несла их через туннель, ночью тускло освещенный голубоватыми огнями, он спросил: «Надо полагать, ты видела Армана?»

Девушка замерла: «Видела».

«Как он выглядит?»

Она осторожно ответила: «Великолепный человек. Молодой, как ты, но выше, а лицо у него – просто чудесное! Мечта нимфы Пенте! У него звучный, красивый голос. Он стоит на палубе звездолета, как могущественное божество».

Рот Травека покривился: «Ты говоришь о нем так, словно он тебя восхищает».

Мардина немного помолчала: «Значит, ты его не знаешь?»

«Я собираюсь с ним познакомиться, – сказал Травек. – Как можно ближе. И он со мной хорошо познакомится. Мое лицо будет последним, чтó он увидит».

Девушка презрительно вскинула голову и замкнулась в себе. Травек почти не заметил ее жест. Как найти Армана? Как отыскать пирата-работорговца в северном секторе Галактики, содержащем пятьсот миллионов звезд?

Одному человеку на Максусе должно было быть известно местонахождение Армана – верховному комиссару. Причем верховный комиссар намекнул, что хотел бы встретиться с Травеком еще раз.

Травек напряженно думал. Они выехали из туннеля и спускались по склону между продуктовыми рынками, где лавки уже закрылись на ночь. Перед ними поспешными прыжками пересек ползущую ленту огромный черный кот. Слева сквозь листву металлическими отблесками проглядывали отражения трех лун в одной из рек Аламбара.

Травек пытался найти закономерность в разрозненных элементах возникшей ситуации, предсказать ее дальнейшее развитие. Тело Эрулита, конечно же, скоро найдут. Начнется охота. Если его поймают, владетели его не казнят – зачем выбрасывать добротный материал? Его заставят работать на свинцовых рудниках под полярной ледовой шапкой Срабана. Он больше никогда не увидит небо. Значит, следовало покинуть Максус, пока не поздно.

И все же – нужно было найти Армана. Верховный комиссар мог знать, где его следовало искать, но захочет ли он поделиться этими сведениями? Владетели Максуса ценили успешных работорговцев.

Наконец, оставалась Мардина. Травек покосился на нее – девушка тут же отвела глаза. Она наблюдала за ним. Травек чувствовал ее трепетную близость – внушающую тревогу, отвлекающую. Ее красота была не просто сочетанием костей и плоти. В ней ощущалось очарование ума. Она напоминала нимфу – шелковое порождение мечты, бледный ночной лотос.

Мог ли он взять ее с собой, не испытывая огромное напряжение в тесноте звездолета? Что, если он забудет о своей цели, о том, что обещал сестре, захочет воспользоваться сладостной нежностью спутницы и – если она станет сопротивляться – попробует добиться принуждением того, что не предлагалось добровольно? Чего после этого будут стоить его порядочность, чистота души, позволявшая ему убить Армана без зазрения совести?

И если он подвергнет Мардину насилию, не потеряет ли он тем самым лучшее, что в ней было? Так размышлял Травек, не обязательно формулируя мысли в подобных выражениях. Черт бы побрал эту женщину! Что ей понадобилось на Максусе? Ее привез Арман. Ее не случайно выбрали исполнительницей какого-то задания – очевидно, красота сыграла при этом важную роль.

Но какое значение могли иметь шпионы на Максусе, где раб, проданный на Бирже, считался безвозвратно потерянным в глазах всей Вселенной? Разве не сложилась уже в старину поговорка: «Посылать шпионов на Максус – все равно, что вскармливать рыбу молоком»? Черт бы побрал эту женщину! Почему у нее столько секретов?

Травек расправил плечи, потянулся. Существовали другие проблемы. Скорее всего, он мог провести на Максусе одну ночь прежде, чем поднимут тревогу. В самом деле: если ликвидацией трупов занимались рабы, они могли никому не сообщить о том, что нашли тело Эрулита.

Принимая во внимание все обстоятельства, предусмотрительно было бы снова посетить верховного комиссара. Но Мардина – с ней что делать? Взять ее с собой было бы неудобно. Но при этом – учитывая ее желание остаться на Максусе – с нее не следовало спускать глаз. Она могла запросто ускользнуть от него. Травек внезапно окончательно решил, что не хотел расставаться с девушкой.

«Пойдем! – грубовато сказал он. – Вот Босфорский Стролл. Здесь нужно перейти на другую полосу. Мы навестим верховного комиссара».

* * *

Его превосходительство верховный комиссар облачился в глянцевую светло-коричневую мантию с довольно-таки франтоватым воротником из водянисто-зеленого шелка. Он стоял на ярко-зеленом ковре в дальнем конце библиотеки; стены библиотеки, в промежутках между приземистыми черными кирпичными столбами, были выложены беломраморными панелями. В руке комиссар держал большой гибкий либрам в бледно-коричневом кожаном переплете. Он отложил книгу, как только Травек вошел вместе со следовавшей за ним Мардиной.

Травек пригласил свою новоприобретенную рабыню присесть на стул.

Верховный комиссар приветствовал посетителя элегантным взмахом руки: «Так что же, господин Травек – вам сопутствовала удача?»

«Не сказал бы», – ответил Травек.

Комиссар присел на металлическую скамью и жестом пригласил Травека сделать то же самое: «Конечно же, обычаи Максуса вызывают у вас негодование?» Он впился в лицо Травека черными глазами.

Травек сказал: «Это невозможно отрицать».

Верховный комиссар невесело рассмеялся: «Нам постоянно приходится иметь дело с прискорбным непониманием. Известно ли вам, господин Травек, сколько владетелей живет на Максусе?»

Травек пожал плечами: «Никогда не видел цифр, которым можно было бы доверять».

«Нас чуть больше сорока миллионов. Только подумайте, Травек! Всего лишь сорок миллионов! Мы проектируем и производим продукцию для всей Галактики. Наши предприятия изготовляют сложнейшие механизмы, позволяющие жителем удаленных планет покорять стихию. Сорок миллионов человек, владеющих и управляющих крупнейшим промышленным комплексом в истории человечества!»

Травек не испытывал особого желания заниматься социологическими спорами и промолчал.

«Сорок миллионов владетелей – мозг человечества, – продолжал верховный комиссар. – Мы организуем, управляем, контролируем. Так что, как видите, наш гений эксплуатируется Галактикой с пользой для нее. Мы торгуем повсюду. Ваша одежда – продукция ткацких станков Максуса. Ваш звездолет построили на верфях Пардисской Развязки.

Тем не менее… – комиссар наклонился вперед, – все сорок миллионов умов нужны на высшем организационном уровне. Мы не можем разбрасываться владетелями. Поэтому мы используем любые полезные трудовые ресурсы – и, как я уже упомянул, это выгодно всей Галактике».

Травек сдержанно произнес: «Вы рассматриваете жизнь на Максусе с незнакомой мне точки зрения».

Верховный комиссар поднялся на ноги и стал расхаживать по ярко-зеленому ковру. Плотно облегающая бронзовая мантия подчеркивала его похожую на угря фигуру. «Смехотворный пижон, – думал Травек, – со своим аккуратно прилепленным ко лбу черным локоном, со своими брыжами!» И все же, встречаясь с блестящими глазами комиссара, он понимал, что тот обладал проницательным и живым умом.

«Таким образом, – говорил верховный комиссар, – сорок миллионов человек руководят… ну, скажем так, весьма многочисленными работниками. Именно поэтому ситуация чревата осложнениями». Комиссар рассмеялся, заметив выражение на лице Травека: «Вы подумываете о мятеже, о восстании? О рабах с окровавленными руками, поющих на улицах? Чепуха, такой возможности нет. Мы внедрили централизованную систему контроля, положительно и окончательно, делающую такое развитие событий невероятным в принципе, – комиссар облизал губы и вопросительно поднял брови, глядя на Травека. – Я говорю, разумеется, о методах промышленного производства. В них заключается наше основное достояние. Например, дайте мне несколько граммов железа, слюдяную пластинку и щепотку плутония в качестве катализатора, и я изготовлю аккумуляторную батарею, под воздействием воздуха непрерывно генерирующую ток силой в несколько тысяч ампер на протяжении многих лет.

Смотрите! – он приложил палец к углу стола. – Силиконовый пеноматериал. Легкий, как воздух и прочный, как твердое дерево. Наш кирпич – тот самый черный кирпич, из которого мы строим дома – долговечный, дешевый, превосходный теплоизолятор. Это просто-напросто шлак, переработанный в автоклавах на рудниках – мы можем производить двадцать миллионов штук в сутки.

Гравинигиляторы – мы продаем миллионы таких устройств, автоматические кондиционеры воздуха, охлаждающие помещения, излучая проникающие через стены нейтрино, и нагревающие их, поглощая нейтрино снаружи и преобразуя их энергию в тепло. Таковы тайны нашей жизни.

У нас нет сельского хозяйства, наши моря ядовиты, наша почва – влажный пепел. Так что, как видите, как только работника распределяют на завод и обучают промышленным методам Максуса, мы не можем позволить ему уйти».

Комиссар снова сел, глядя на Травека так, словно ожидал аплодисментов. Травек сказал: «Ваша осторожность вполне понятна».

Верховный комиссар отмахнулся беззаботным жестом: «Конечно, если на Максус прибывает такой человек, как вы, способный выкупить друга или родственника прежде, чем его распределят, мы всегда готовы оказать такое одолжение. Прежде всего, – комиссар откровенно рассмеялся, – чужеземец платит самую высокую цену на Бирже. Больше того, что обычно платят за полезного работника. И, в конце концов, нам не чужда человечность».

«Рад слышать, – сухо отозвался Травек. – Мой брат и моя младшая сестра были проданы прежде, чем я успел приехать. А регистратор на Бирже отказался от взятки – точнее, взял мои деньги, но отказался предоставить мне какие-либо сведения, когда заметил, что за ним наблюдают лорды».

«Очень сожалею!» – сказал верховный комиссар. Он указал кивком на Мардину: «А это, надо полагать, ваша другая сестра».

Травек промолчал.

«А ваша мать?»

«Умерла».

Комиссар поиграл пальцами в воздухе: «Примите мои соболезнования».

Травек встрепенулся: «Не могли бы вы узнать, где находятся мои брат и сестра? Я готов заплатить…»

Верховный комиссар покачал головой: «Прошу прощения, но это невозможно. Таким образом я создал бы опасный прецедент. Наш патриарх, при всей широте его взглядов… – поджав губы, комиссар хитро и язвительно подмигнул Травеку, – проявляет абсолютную неуступчивость в этом отношении. Он потребует отчета, и я понесу значительный ущерб».

«Почему же, в таком случае, вы хотели снова со мной встретиться?» – поинтересовался Травек.

«По поводу субъекта по имени Арман, – сказал верховный комиссар, полируя ногти рукавом. – Мои тайные агенты рассказывают о нем странные вещи».

«Неужели?» – Травек внимательно наклонился вперед.

«Он – необычный работорговец».

«Насколько мне известно, так оно и есть».

«Он – сын лорда с Максуса и рабыни с планеты Фелл. Как правило, такие дети становятся работниками, но в данном случае его отец привязался к ребенку, дал ему образование и содействовал его поступлению в вооруженные силы, – верховный комиссар неодобрительно покачал головой. – Результат такой щедрости оказался катастрофическим. Арман стал акробатом – гимнастом, выступавшим на потеху публике. Когда он устал от такого образа жизни, Арман основал религиозный культ, привлекавший пожилых женщин. Новая религия процветала – пока Армана не обвинили в том, что он душил кое-кого из поклонниц, чтобы заполучить их драгоценности».

При этих словах со стороны Мардины послышался короткий тихий звук. Верховный комиссар с любопытством покосился на нее и продолжал: «Как видите, у Армана разнообразные интересы. Из юного прожигателя жизни он превратился в бродягу-акробата в лиловых трико и, наконец, в убийцу старух.

Оставаться на Максусе для него стало слишком опасно. Ему приходилось бежать – иначе его приговорили бы к рабству. Арман сделал невозможное – он сбежал. Как вам это нравится?»

«Вы меня заинтересовали».

«Он воспользовался частной космической яхтой патриарха, – верховный комиссар бледно улыбнулся, будто вспоминая старую шутку. – Ее приказала предоставить Арману старшая супруга патриарха. Это была великолепная яхта – с ванными, вырезанными из цельной слоновой кости, с коврами из ангельсинского волокна, с каютами, украшенными складчатыми завесами из фиолетового шелка.

Естественно, патриарх был возмущен. И он возмутится еще больше, если узнáет, что Арман, защищенный пропуском посетителя, только что продал большую партию рабов. Патриарх пожелает выяснить, почему я не уготовил Арману надлежащее наказание за его преступления. Патриарх не забывает обид – у него память, как у мифического сухопутного левиафана».

Травек горько усмехнулся: «Почему бы не приказать одному из отважных лордов найти его и убить его? Лорду Спанглу, например – он ведет себя, как воплощение доблести».

Верховный комиссар снова покачал головой: «Владетели никогда не покидают Максус в одиночку – только на борту военного корабля. Одинокого человека могут схватить и подвергнуть пыткам, вымогая все наши секреты и не заплатив за них ни гроша. В лучшем случае такого владетеля просто прикончат, так как чужеземцы не испытывают к нам никакой симпатии. Все наши агенты – орты – или, точнее выражаясь, инопланетяне».

«И что же?»

«Таким образом, – сказал верховный комиссар, – сообщение о смерти Армана в высшей степени удовлетворило бы меня и патриарха. Возможность заполучить его живьем послужила бы поводом для праздничного банкета. Вы, конечно, понимаете, что я говорю вам об этом потому, что, надо полагать, вы сами намерены причинить Арману неудобства».

Травек встрепенулся: «Что вы предлагаете?»

«Вы упомянули о брате и о сестре?»

Травек нерешительно опустил глаза. Он страстно желал убить Армана. Но он не хотел становиться наемным убийцей, головорезом. Тем не менее – он мог освободить Ленни и Грэя! Травек сжал зубы – неужели он еще колебался? «Да. Я упомянул о брате и сестре», – ответил он.

«Когда будет подтверждена смерть Армана от вашей руки, их выдадут вам на поруки».

«Целыми и невредимыми? Моя сестра…»

«В целости и сохранности. Вашу сестру отдадут в услужение вдове».

«Я согласен на ваши условия».

Верховный комиссар кивнул: «А теперь поговорим о деньгах. Потребуются ли вам дополнительные средства – или содержимого кошелька лорда Эрулита будет достаточно?»

Травек прищурился, напрягся и уставился на комиссара, не в силах вымолвить ни слова.

«Вечный неудачник и бездельник был этот Эрулит, – заметил верховный комиссар. – Но вы не ответили на мой вопрос».

«Деньги мне всегда пригодятся», – сдерживая отвращение, отозвался Травек.

«Превосходно! Ваш ответ внушает уверенность. Возьмите! – верховный комиссар перебросил в руки Травека пакет. – Здесь тридцать тысяч силей. Ваш звездолет уже обслужили и заправили. Вы можете вылететь немедленно».

«Вылететь – куда?»

Верховный комиссар налил в бокал немного вязкой жидкости и предложил ее Травеку – тот отказался. Комиссар сам попробовал напиток, выпятил губы, причмокнул, щелкнул языком: «А! Не могу точно сказать. Но у нас есть способ выяснять такие вещи, и я вам открою этот секрет. Мы тщательно регистрируем все покупки, сделанные на Максусе командой космического корабля. Например, нам известно, что стюард Армана приобрел двухнедельный запас свежих фруктов. В высшей степени многозначительная информация – такого запаса не хватит для продолжительного полета.

Тем не менее, Арман заправил звездолет максимальным возможным количеством топлива. Опять же, стюард погрузил на борт большое количество глида – гораздо больше, чем потребовалось бы в течение месяца или двух. Как вам известно, глид – ферментированная пульпа, потребляемая почти исключительно расами хиарниммического происхождения, такими, как владетели Максуса, клаасы с Джены, лухистейны».

Комиссар откинулся на спинку кресла, провел ладонью по лицу: «Все это очень знаменательно. Опять же, корабельный медик Армана заполнил холодильный шкаф парабамином-67, применяемым на планетах с высоким содержанием кислорода в атмосфере, а также несколькими миллионами инъекционных единиц сыворотки, предохраняющей от розовогубой лихорадки, помимо стандартных наборов деаллергенов и клеточных тонеров.

Следует учитывать и характер груза, приобретенного Арманом – он позволяет сделать определенные умозаключения. Он не покупал миниатюрную ротоматику. В трюмах его корабля – ящики с микрометрами, спектрометрами и нашими новейшими универсальными энергометрами. Никаких силовых блоков – только трехмерные дубликаторы и слитки кристаллизованного свинца». Комиссар вежливо полюбопытствовал: «Что вы обо всем этом думаете?»

«Надо полагать, вы составили список всех населенных планет в радиусе двухнедельного полета вокруг Максуса», – предположил Травек.

«Совершенно верно. Таких планет сорок шесть».

«Высокое содержание кислорода в атмосфере позволяет предположить мир с плотным растительным покровом. Планету с обширными болотами и джунглями».

«Продолжайте».

«На этой планете есть свежие фрукты, но нет глида. Следовательно, она населена людьми не хиарниммического происхождения, то есть саварами, галликретинами, конгоинами или пардусами. Людьми, не располагающими крупными исследовательскими центрами – не проектирующими устройства и не изготовляющими их на экспорт, а производящими на небольших предприятиях продукцию, предназначенную для местного потребления».

Верховный комиссар позволил себе небрежный жест: «Только одна из сорока шести планет отличается такими характеристиками. Фелл, третья планета системы Рамуса».

«Фелл», – задумчиво повторил Травек.

Верховный комиссар прибавил: «На Фелле обитает любопытный народ – оро – изолированный от остального местного населения. Мать Армана была из племени оро. Говорят, оро – все, как один – помешанные».

IV

Ползущая лента неспешно несла их в темноте. Полночь наступила уже давно, улицы опустели. В спину дул пронзительно холодный ветер, приносивший запахи промышленных отходов и сточных вод. С обеих сторон громоздились беспросветные, мрачные здания. В окнах не было огней – только изморось блестела на черных кирпичах там, где их освещали редкие фонари. Трудно было представить, что за массивными стенами этих прихотливых сооружений скрывались человеческие существа.

Кроме них, на ленте никого не было. Впереди – настолько, насколько видел глаз – тянулись безлюдные улицы. Грязные сырые переулки, открывавшиеся взору через равные промежутки, выглядели так же безжизненно. Начался моросящий дождь, вокруг фонарей колыхались возбужденные ветром призрачные саваны брызг.

Наконец за завесой дождя показался высокий силуэт портика центрального посадочного поля. По обеим сторонам арки шипели под дождем два бушующих пламенем факела, установленных в честь какого-то незапамятного события. Травек и Мардина сошли с ленты и направились под арку, на посадочное поле. Дождь внезапно кончился. Лучи трех лун пробились сквозь обрывки серебристых туч, но отражались от причудливых силуэтов крутых крыш, отказываясь проникать в тень, к хрустящему под ногами темному, невидимому обожженному грунту.

Травек нашел свой звездолет среди дюжины других стоявших на поле кораблей. Он взобрался внутрь, Мардина последовала за ним. Оказавшись в кабине, Травек оглядывался по сторонам – здесь он провел столько дней и ночей в лихорадочной спешке! Травек угрюмо, подавленно вздохнул.

Энергия, время, эмоции, растраченные зря! Как он мог надеяться преодолеть инерцию и силу Максуса? Травек снова вздохнул, подошел к панели управления, включил генератор и приготовил корабль к взлету.

Обернувшись, он взглянул на Мардину, стоявшую посреди кабины – в его глазах она была чем-то странным, не подобающим обстановке, как если бы в корабле выросло цветущее деревце. Ее бледные желтоватые волосы намокли и висели слипшимися прядями. Травек произнес – настолько дружелюбно, насколько мог: «Я отвезу тебя в любой порт того квадранта, куда я направляюсь – по твоему выбору».

Мардина не ответила сразу. Посмотрев по сторонам и вверх, она спросила: «Где моя каюта?»

Травек устало рассмеялся: «Каюта? Хорошо, если ты найдешь какой-нибудь шкафчик, чтобы повесить одежду. Я отгорожу этот угол занавеской – там и будет твоя каюта».

Он наблюдал за тем, как она отнесла свои ничтожные пожитки в угол кабины. Трудно было оторвать глаза от ее изящной спины и стройных ног. Его охватила печаль – сладостная, но отчужденная, безличная. Он не мог позволить себе отвлекаться. Не мог позволить себе ничего приятного, никакой привязанности, никакого имущества, от которого нельзя было бы избавиться. Он должен был приготовиться ко всему и сохранять полную свободу действий.

Мардина тихо спросила: «Почему ты на меня так смотришь?»

Травек моргнул: «Как я на тебя смотрю?»

«Как будто я что-то сделала не так».

«Не знаю. Так или иначе, ты сама теперь решаешь, чтó с тобой будет дальше».

«Ты меня купил. По законам Максуса, я – твое имущество».

Начал мигать сигнальный огонь. Травек опустил кольцо зажима, герметизировавшего внутренний выходной люк: «Через десять минут мы задержимся у пограничного форта, после чего вылетим в свободное пространство. Тогда ты услышишь мой единственный и последний приказ».

Он соскользнул в сиденье пилота и взялся за приборы управления. Корабль поднялся с земли и устремился навстречу лучам трех лун. Аламбар провалился далеко вниз и превратился в панораму из тысяч оттенков черного и серого.

Проверка на спутнике закончилась быстро. Они вылетели в космос.

«Так чего же ты хочешь, Травек?» – спросила Мардина.

«Порви сертификат, подтверждающий твою продажу».

Она послушалась и отвернулась: «Спасибо».

«Не благодари меня, – сказал Травек. – Поблагодари память о моей сестре. Поблагодари свою доброту, за которую она тебя полюбила. Ты уже решила, где хочешь высадиться?»

«Да, – ответила Мардина. В Уамальпаи на планете Фелл».

* * *

Два человеческих существа, заключенных в оболочку из стекла и металла, мчались в пространстве, как сновидения в забывшемся уме – две сопротивляющиеся близости личности, вынужденные находиться в безвыходной тесноте.

Возникла единственная в своем роде ситуация. Напряженное сосредоточение позволяло Травеку сдерживать и скрывать откровенные проявления мужских инстинктов. Он прекрасно понимал открывшиеся перед ним возможности – взор задерживался на округлых бедрах девушки – но не ощущал никакого влечения.

Через некоторое время Мардина, приготовившаяся было к насилию как к неизбежному следствию рабства, стала испытывать недоумение по поводу отсутствия интереса со стороны Травека. Его холодность даже слегка беспокоила ее. Неужели она была ему неприятна? Может быть, Травек предпочитал извращенные однополые отношения? Правильные черты его лица, коротко подстриженные темные волосы и суровые, сосредоточенные жесты не наводили на такую мысль.

Может быть, он поклялся в верности другой женщине?

«Травек?»

Он обернулся: «Да?»

«У тебя не осталось никакой родни на Эксаре?»

«Нет».

Она устроилась поближе к нему: «Чем ты занимался перед тем, как улетел с Эксара?»

«Архитектурой – проектированием промышленных сооружений, – он взглянул на нее с чем-то, напоминавшим любопытство. – А ты?»

«О! Я обучала маленьких детей навыкам общения».

«И где ты жила?»

Она поколебалась, но ответила: «На Фелле – в Аламских Высотах над Уамальпаи. Ты везешь меня домой».

Травек замер от неожиданности, взглянул на полку, где лежал «Каталог населенных миров»: «Но там живут оро. Ты из племени оро?»

«Да».

Несколько секунд Травек изучал ее лицо: «Не замечаю в тебе никаких признаков ненормальности. В каталоге, однако, утверждается, что оро – раса сумасшедших и… О чем тут говорить, прочитай сама». Он встал, нашел справочник и передал его девушке. Она прочла описание без особого интереса – Травек наблюдал за ней. Мардина отложила справочник.

«Так что же? Это правда?»

Девушка пожала плечами: «По-твоему, я выгляжу как нечто сверхъестественное или сверхчеловеческое?»

Травек мимолетно улыбнулся: «Нет. В тебе есть что-нибудь сверхъестественное?»

Мардина покачала головой: «Конечно, нет. Мы – нормальные люди. Наши дети ничем не отличаются от детей, родившихся на Эксаре. Но нас научили некоторым вещам, дающим кое-какие преимущества».

«Какого рода преимущества?»

Мардина помолчала: «Мы не любим об этом говорить».

«Хорошо. Держи свои тайны при себе».

Она тревожно взглянула на Травека: «Я не хочу, чтобы ты считал меня таинственной. Но наш народ… Как бы это выразиться… Таков наш обычай». Она снова поколебалась, но тут же выпалила: «Ты был очень добр ко мне, и – если хочешь – я могу сделать тебя одним из нас. Тогда ты узнáешь больше, чем я могла бы тебе рассказать».

Травек ухмыльнулся: «И стану помешанным?»

«Если ты поверишь в то, во что верим мы, скорее всего, ты станешь таким же, как мы»

«Нет, – сказал Травек. – Религии, культы, ритуалы – такого рода разновидности сумасшествия не для меня».

«Как тебе угодно, – холодно отозвалась она. – Но я хотела бы указать на тот факт, что человек, отказывающийся видеть вещи с новой точки зрения, никогда не научится ничему новому».

Травек рассмеялся: «Скорее всего, мне осталось жить не так уж долго. Сомневаюсь, что новые знания мне успеют пригодиться».

«Может быть, ты прав – а может быть и нет».

Травек сказал: «Если ваши познания или верования – как бы вы их ни называли – полезны, почему вы не поделились ими со всей Вселенной?»

«Тому есть свои причины. Прежде всего, мы опасаемся жителей Низин и других… людей-хищников».

Травек заметил – слега обиженным тоном: «Но Армана ты не боишься?»

Она быстро взглянула на него и отвела глаза: «Арман – герой, он – Евангел!»

Травек фыркнул: «Ты слышала, чтó сказал верховный комиссар. Сначала Арман выступал акробатом в цирке, потом основал религиозный культ и убивал старух, а затем сбежал и стал работорговцем. А теперь ты называешь его героем?»

«Иногда, – медленно ответила Мардина, – побуждения человека неправильно понимают, иногда его поступки выставляют в ошибочном свете».

«Я видел еще теплые тела в нашем поселке на Фарисе, – неприязненно обронил Травек. – Я видел, как корабль Армана поднялся с острова и увез шестьсот моих соотечественников. Никоим образом его поступок нельзя выставить в каком-либо свете так, чтобы он казался хуже, чем есть на самом деле».

«Иногда, – запинаясь, сказала Мардина, – немногим приходится страдать, чтобы многие от этого выиграли…»

«Неужели? – поднял брови Травек. – А иногда многим приходится страдать для того, чтобы от этого выиграл один».

Мардина страстно возразила: «Ты когда-нибудь его видел, Травек? Ты когда-нибудь говорил с ним? Ты когда-нибудь заглядывал ему в глаза?»

«Нет, – угрюмо ответил Травек. – Судя по всему, ты его видела, говорила с ним и заглядывала ему в глаза. Судя по всему, ты его очень хорошо знаешь».

«Да, – холодно отозвалась она. – Я ему поклоняюсь».

«Тогда ты не лучше него, – заключил Травек. – Или помешанная, как все оро».

Их отношения стали натянутыми. В кабине установилась прохладная атмосфера взаимного отчуждения замкнутых в себе умов. Шло время. Наконец наступил день, когда ультразвук генераторов опустился на тысячу неуловимых слухом октав, и звездолет проник сквозь пульсирующую границу перехода из гиперпространства в обычный космос.

Впереди пылала гигантская красная звезда, Рамус, а рядом с ней тлела, как уголек, планета Фелл.

Шар планеты увеличивался у них на глазах. Травек мог уже различить очертания континентов и геологических структур, отмеченных в каталоге – коричневатую полосу с персиковым оттенком – Северную Полярную пустыню, обширные малиновые, зеленые и коричневые пятна джунглей, окаймлявшие континент Калуа. На западном побережье раскинулся крупнейший город, Уамальпаи, а сразу за ним выпячивалось плато Аламских Высот.

Травек приземлился, не задерживаясь. Посадочное поле находилось на засушливой, мерцающей в розовых лучах Рамуса равнине в окрестностях Уамальпаи, со стороны, обращенной к болотам. Городские кварталы начинались километрах в пятнадцати, среди пологих холмов, обеспечивавших какую-то защиту от набегов работорговцев.

Держа в руках немногочисленные пожитки, Мардина каждые десять секунд поглядывала в иллюминатор на огромный скальный уступ, отмечавший границу ее родных высот. Травек неожиданно увидел ее в новом свете – полную энтузиазма, идеалистически настроенную девушку, только что вышедшую из подросткового возраста. Он отвернулся, чуть покраснев от стыда, и занялся приготовлением инъекции парабамина-67, позволявшего организму приспособиться к перенасыщенной кислородом атмосфере.

Кто-то постучал в наружный люк корабля. Травек предъявил удостоверение личности представителям короля Дауробанана – приземистым плосколицым людям с прямыми черными волосами, заплетенными в пары косичек. На них были свободно сидящие униформы – переливчатые синие комбинезоны со странными, не выполнявшими очевидной функции нашивками на плечах, напоминавшими огромные стрекозиные крылья. Пограничники делали свое дело молча и быстро, уклоняясь от какого-либо общения. Травек уплатил небольшой портовый сбор, и чиновники удалились.

Набросив на плечи плащ, Травек прицепил поясную сумку к нагрудному ремню и приготовился уйти. Мардина спрыгнула на землю и ждала, пока Травек закрывал люки корабля.

Ветер, поднимавший небольшие пылевые смерчи по всему полю, всколыхнул желтоватые волосы девушки. У нее за спиной, на другом конце поля, Травек увидел черный звездолет с тупым закругленным носом и большим бочкообразным трюмом. Тот же самый черный корабль взлетел с Большого Фариса, нагруженный рабами – корабль Армана.

Мардина заметила, как задрожали и напряглись мышцы Травека, заметила выражение на его лице и взглянула туда, куда смотрел он.

Медленно отвернувшись, она сказала: «Прощай, Травек. Ты был очень добр ко мне».

«Благодари Таллу», – сухо ответил Травек.

Мардина медленно направилась по посадочному полю к обветшалому космическому вокзалу. Травек видел, как она забралась в аэромобиль, ожидавший у входа. Машина поднялась в воздух и понесла ее под бледно-розовым небом в направлении Уамальпаи.

V

Травек стоял на поле, глядя в горизонт с ощущением радостного облегчения. Далекие пространства со всех сторон, над головой – огромный купол неба. Несколько недель он провел в тесной кабине, и теперь чувствовал себя свободным, полным неистраченной энергии.

Он прошел мимо аэромобилей, через павильон под открытым небом, служивший залом ожидания, и вышел на дорогу.

Дорога уходила вдаль по пустынной равнине, усеянной, как камешками, жесткими серо-зелеными кнопочными грибами. Маленькие пыльные вихри – бледно-розовые, темно-розовые, красные – блуждали по равнине, то приближаясь, то растворяясь в дымке расстояния. Впереди можно было заметить темную полосу словно подкрадывающегося болота.

Когда Травек поравнялся с болотом, почва стала топкой, в воздухе повеяло тухлыми яйцами. По обочинам торчали кочки рыжеватого тростника. Мимо проплывали по воздуху струящиеся растрепанные гирлянды паутины, принесенные ветром из глубины джунглей. Болото мало-помалу отступило. Дорога повернула вдоль края плантации мучнистой травы.

Травек шел, посвистывая сквозь зубы; над ним пролетали, покачиваясь и подпрыгивая, какие-то перистые пучки. Арман и оро – почему оро? Его весьма интересовала эта проблема. Конечно же, мать Армана была из племени оро.

Травек припомнил кое-какие скудные сведения, содержавшиеся в каталоге: «При всей эксцентричности их индивидуального поведения, оро успешно сотрудничали в кризисных ситуациях – например, когда они изгнали армию короля Ваухау из Северного Аламского леса. Обитатели Низин приписывают горцам-оро сверхъестественные качества – бессмертие, способность к ясновидению и тому подобное – и рассказывают об этом необычном народе множество странных историй».

В каком-то смысле это описание соответствовало тому, что Травек знал об Армане – мистике, убежденном в своем судьбоносном назначении. Судя по всему, Арман стремился укрепить и распространить догмы основанного им культа с помощью устоявшихся традиций племени оро. Бессмертие? Ясновидение? Основой всех религий был свойственный человеку страх смерти – и, чем громче проповедники трубили о жизни после смерти, тем популярнее становилось их вероучение. Травек бледно улыбнулся, не замедляя шаги. Значит, такова была мечта Армана – соткать сеть правоверных умов, охватывающую Галактику.

Улыбка сползла с лица Травека. Существовали практические трудности, которые не мог игнорировать даже такой безответственный мерзавец, как Арман. Прежде всего, владетели Максуса никогда не потерпели бы такую организацию. У них были возможности ее обнаружения – сеть шпионов и тайная полиция. У них были возможности ее подавления – эмбарго, массовые убийства и, в качестве последнего средства, открытое применение боевых космических кораблей.

Травек остановился. Несомненно, Арман понимал существование замкнутого круга противоречий. Для того, чтобы организовать всесильный культ, нужно было преодолеть богатство, власть и промышленную мощь Максуса. А для того, чтобы нанести поражение Максусу, требовался не менее могущественный промышленный комплекс, требовалась организация межпланетных масштабов.

Травек смотрел невидящими глазами вдоль пыльной дороги. Где-то скрывался какой-то силлогизм, какая-то последовательность идей, позволявшая прояснить ситуацию. Он покачал головой. Оставались неизвестными слишком многие факторы. И даже известные были переменными.

Он поднял глаза к Аламским Высотам. Мардина уже, наверное, вернулась домой, к своей семье, к подругам. Будет ли она искать Армана? Травек сделал несколько шагов, волоча ноги в пыли. Помыслы о девушке нарушали его спокойствие, противоречили стремлению к достижению окончательной цели.

Прежде всего следовало убить Армана или привезти его на Максус. Затем – найти и уничтожить остальных работорговцев. Травек намеревался охотиться на работорговцев так, как другие охотились на опасных хищников. Он устроит выставку голов работорговцев, надетых на шесты!

За спиной послышались лязг и скрежет. Травек отскочил на обочину, обернулся. Проезжал грузовик с тучными серыми животными в кузове. Травек поднял руку. Грузовик заскрипел, остановился. Животные хрюкали и визжали.

Водитель выглянул из высокой кабины: «Куда идешь?»

«В Уамальпаи!» – ответил Травек.

«Залезай!»

Травек поднялся по лестнице и уселся на скамью с тонкой обивкой. Грузовик, работавший на угольном топливе местного производства, запыхтел, выпуская облака дыма и пара. Большие ведущие колеса со стоном пришли в движение.

Водитель был человеком примерно того же возраста, что и Травек, но довольно-таки хрупкого телосложения, с заплетенными в косички черными волосами и плоской физиономией. Он любил поболтать, и Травек терпеливо выслушивал его словоизлияния.

«К следующему солнцестоянию под заливные луга отведут еще пятнадцать гектаров. Так распорядились в Уамальпаи – на заливных пастбищах салозады растут, как на дрожжах. Кроме того, говорят, что вонючее масло, покрывающее листья, отпугивает пауков – хотя я еще никогда не видел паука, которого отвадил бы какой-нибудь запах».

«Пауков?» – спросил Травек.

Водитель энергично кивнул: «Они вылезают из болот и нападают на салозадов. Чудовищные твари – в отдельных случаях. Другие, конечно, не больше домашнего мишкина. Есть еще тварь с желто-зеленым брюхом и восемью черными ногами – она может схватить салозада двумя передними лапами и унести его в джунгли как ни в чем не бывало…»

По мере того, как они приближались к городу, местность становилась цивилизованной – засушливые равнины остались позади. Вдоль дороги тянулись бахчи и орошаемые каналами поля. Маленькие деревянные хижины ютились под крышами из блестящего голубого тростника. Вдали виднелись несколько холмов – по их лесистым склонам раскинулся, как подтекающая розовая глазурь на темном кексе, город Уамальпаи. За городом на фоне розового неба темнел Палисад Аламских Высот – эскарп темной скальной породы трехкилометровой высоты.

Заметив направление взгляда Травека, водитель сказал: «Это Аламские Высоты». И замолчал в ожидании, глядя на Травека пытливыми глазами.

Травек сказал: «Там живут оро?»

«Там».

«Я слышал, что они – странные люди».

Водитель пожал плечами: «Чокнутые, как мешкомошки. Один носит красный плащ, разукрашенный голубыми полумесяцами. Другой подходит в точно таком же плаще. И что вы думаете, как они себя ведут? Оба сбрасывают плащи, сжигают их, возвращаются домой и шьют себе новые плащи новой расцветки и с новыми узорами. Или один из них, скажем, поет, о чем-то болтает. Другому это не нравится. Другой подходит и говорит: „Заткнись!“ И что вы думаете?»

«Они дерутся?»

«Если бы! Они пожимают друг другу руки. Все смеются, всем страшно весело».

«А по каким поводам они дерутся?»

Водитель снова пожал плечами: «Прежде всего, они не выносят и не выполняют никаких приказов. Кроме того, с их точки зрения заходить в дом другого человека – оскорбление».

«Почему бы это?»

«О! Да они просто помешанные».

«Как они относятся к незнакомцам?»

«Не обращают на них внимания – день или два. Потом выгоняют. Они хотят, чтобы к ним никто не совал нос, – водитель покачал головой. – Мы, из Низин, на Высоты, как правило, не забираемся. Нам не может нравиться то, чего мы не понимаем. А теперь там у них еще хуже стало».

«Почему?»

Плоский лоб водителя нахмурился: «Трудно сказать». Он явно не хотел сболтнуть что-нибудь лишнее.

Травек заметил: «До меня дошли кое-какие слухи».

Водитель фыркнул: «Когда речь заходит об оро, любые слухи могут оказаться правдой. Чудные они. Не хотел бы иметь с ними никакого дела – даже если бы они не спятили. Говорят, у них нет души».

Травек отозвался ожидавшимися от него жестами и звуками, выражавшими удивление.

«Говорят, нынче к ним явился из космоса какой-то великий Евангел, – продолжал водитель. – Он проповедует им о чудесах, и они собираются со всех Высот послушать его и вздыхают, и плачут, как болотные призраки. Конечно, – скромно прибавил водитель, – это не более чем слухи, но я часто бываю в городе, меня трудно провести на мякине».

«Как обычный человек мог бы увидеть своими глазами то, что там происходит?» – спросил Травек.

Водитель задумался: «Есть разные способы. Можно подняться по Тропе Стойкости, она начинается сразу за городом – или проехать километров шестьдесят пять под Палисадом до Нуатиольской Расщелины. Там есть дорога, по ней можно подняться на машине, только наверху, на плоскогорье, она вся в ухабах и рытвинах – так рассказывают, сам я там не был…»

Травек прищурился, глядя на скальный обрыв: «Разве туда нельзя летать?»

«Это третий способ, – отозвался водитель, – я как раз собирался о нем упомянуть. В Уамальпаи есть ангар, там сдают в аренду пассажирские вертолеты – построенные рабами на Максусе, должен заметить. Если можете заплатить за аренду, вы воспарите на Высоты, как птица».

Когда грузовик прибыл, наконец, в Уамальпаи, красный Рамус уже опускался к горизонту, а небо стало почти малиновым. Травек спрыгнул из кабины и попрощался с водителем.

Некоторое время он не двигался с места, потирая подбородок и не сводя глаз с верхнего края Аламского Палисада.

Арман был так близко! Зачем ждать? Травек посмотрел по сторонам.

Травек прищурился, глядя на скальный обрыв: «Разве туда нельзя летать?»

«Это третий способ, – отозвался водитель, – я как раз собирался о нем упомянуть. В Уамальпаи есть ангар, там сдают в аренду пассажирские вертолеты – построенные рабами на Максусе, должен заметить. Если можете заплатить за аренду, вы воспарите на Высоты, как птица».

Когда грузовик прибыл, наконец, в Уамальпаи, красный Рамус уже опускался к горизонту, а небо стало почти малиновым. Травек спрыгнул из кабины и попрощался с водителем.

Выше, в начале улицы, высился дворец короля Дауробанана – невероятная сумятица куполов, оборонных башен, пилястров, балконов и лепных завитков в стиле рококо. Ближе находились лавки и различные коммерческие предприятия – у всех были прямоугольные фасады из резного бледно-коричневого дерева. Травек остановил прохожего и узнал, как пройти к ангару, сдававшему в аренду летательные аппараты.

Повернув на набережную кроваво-красной реки, он прошел мимо безалаберной вереницы причалов и верфей, как попало сооруженных на сваях над грязевой отмелью. К тому времени, когда он нашел ангар и взял напрокат вертолет, уже наступала ночь. В небе еще рдели лиловые отсветы заката, отражавшиеся тусклым блеском на речной глади.

* * *

В вертолете были установлены приборы управления, общепринятые на Максусе. Травек поднял машину вертикально в теплый воздух – выше, выше, еще выше… Город остался далеко внизу – хаотичное скопление домов, рассыпавшихся по склонам холмов.

Выше, выше – к Аламским Высотам! Травек пролетел над краем Палисада, с любопытством вглядываясь в сумеречный ландшафт. Детали уже трудно было различить, но можно было понять, что перед ним простиралось до самого горизонта огромное плоскогорье.

Местами виднелись разбросанные скопления огней – разноцветных, мерцающих красных, зеленых, синих, желтых, лиловых – как если бы в каждом поселке устроили праздничный карнавал.

Где-то там, внизу, был Арман. Где? Травек нахмурился при виде цветных огней. Арман, разумеется, обделывал свои делишки как можно незаметнее, прекрасно понимая, как далеко могут дотянуться мстительные руки владетелей Максуса. Расспросы со стороны чужеземца, даже самые замаскированные, немедленно вызвали бы у оро подозрения.

Мардина должна была знать, где скрывался Арман. Она могла бы уже сейчас находиться рядом с ним. Как найти Мардину? Спуститься и спрашивать? Нет.

Травек придумал способ. Он наклонился над панелью управления – вертолет развернулся в воздухе и, постепенно спускаясь, полетел обратно в Уамальпаи.

VI

И снова вертолет Травека повис над Аламскими Высотами. На сиденье рядом с ним подрагивало тяжелое неуклюжее устройство – приемопередатчик, изготовленный на Фелле.

Найти Мардину – найти Армана! Травек включил прибор и отрегулировал круговую шкалу так, чтобы сигнал минимальной мощности передавался на частоте 26,733 мегацикла. Ответный сигнал, вызванный резонансом подкожной «исправительной сети», мог привести его к Мардине. Он хотел всего лишь ее найти – но не наказывать и даже не беспокоить ее. Травек поворачивал антенну, обшаривая темный горизонт, прислушиваясь.

Молчание.

Травек увеличил угол атаки лопастей ротора; вертолет поднялся в воздух выше, гораздо выше. Травек снова настроил передатчик, прислушался – и уловил тихий прерывистый писк. Травек увеличил мощность передатчика, писк стал громче. Травек определил направленность антенны по компасу – она была обращена на северо-запад – и повернул вертолет туда, откуда поступал отраженный сигнал.

Постепенно сигнал становился все отчетливее – Травек снова уменьшил мощность передатчика, чтобы не встревожить Мардину даже покалыванием в спине. Он внимательно следил за поверхностью плоскогорья, в этих местах шириной не больше восьмидесяти километров.

Вертолет пролетел еще пятнадцать километров, и для того, чтобы уловить сигнал, антенну пришлось повернуть прямо вниз. Вертолет повис в воздухе – Травек пытался что-нибудь разглядеть на земле, пользуясь выпуклостью прозрачного купола кабины. Внизу было темно – мрак не оживлялся никакими разноцветными огнями, подобными тем, что мерцали в других районах плоскогорья. Здесь не было ничего, кроме непроглядной ночной тьмы, обычной в необжитой местности. Травек скептически покосился на приемопередатчик. Шкала была отрегулирована правильно, но можно ли было доверять калибровке устройства?

Существовал только один способ это проверить – нужно было приземлиться. Травек всматривался в расплывчатый мрак без всякого энтузиазма. Он вспомнил, что у владетелей Максуса были приборы ночного видения, но ими не разрешали пользоваться на других планетах.

Прищурившись, Травек взглянул на альтиметр. Вертолет находился на высоте шестисот метров над поверхностью. Стрелка тактиграфа колебалась между показаниями «6» и «7», характерными для плотности и текстуры лесной листвы.

Травек стал спускаться по крутой диагонали. До поверхности оставалось триста метров, двести метров, сто – Травек остановил машину в воздухе. Прямо под вертолетом темнела трепещущая, словно кипящая аморфная масса: крона раскидистого дерева.

Травек тревожно ерзал на сиденье. Двигатель вертолета почти не шумел – слышалось только журчание ротора – но лопасти производили свист, который листва и ветви могли не приглушать в достаточной степени.

Он осторожно опустил машину еще немного. Со всех сторон его окружала тьма – но справа мрак казался не таким плотным. Слева лопасти ротора уже срубили несколько шелестящих листьев. Травек наклонил машину вправо. Здесь лопасти не встретили никакого сопротивления, и вертолет беспрепятственно опустился на поверхность.

Травек спрыгнул на землю и замер, не отходя от вертолета – молча, всматриваясь в темноту. Неподвижный сырой воздух попахивал незнакомым бальзамом – одно это уже напоминало Травеку о том, что он находился на чужой планете.

Его глаза привыкли к темноте, причем он обнаружил, что мрак нельзя было назвать сплошным: гниющие бревна фосфоресцировали, озаряя лесную подстилку бледно-голубым сиянием.

Травек колебался. Оставив машину здесь, он мог никогда не нейти ее снова. Потеряв вертолет из виду – уже в тридцати метрах в почти непроглядной темноте – он мог блуждать часами по незнакомому лесу.

Он забрался обратно в кабину, передал сигнал минимальной мощности на частоте 26,733 мегацикла и услышал отчетливый, резкий писк. Повернув антенну точно в том направлении, откуда поступал отраженный сигнал, он задумался. Взглянув на компас вертолета – дешевое магнитное устройство, вполне подходившее для ориентации в местных условиях – он с трудом вывинтил его из панели управления и определил направленность антенны приемопередатчика. Северо-северо-запад…

Снова выпрыгнув из машины, он поспешил размашистыми шагами по губчатой лесной подстилке. Его следы внезапно вспыхивали голубым светом за спиной.

Травек не мог сказать с уверенностью, как далеко он ушел от машины. От оснований черных стволов со всех сторон распространялся тусклый голубой свет; путь был свободен, низко расположенных ветвей у местных деревьев не было. На ощупь стволы казались твердыми и холодными, как металл. Под ногами хрустели грибки, подошвы слегка погружались в перегной. Иногда он наступал на толстые вьющиеся побеги, подававшиеся под ногой, как человеческие руки.

Впереди мало-помалу разгоралось какое-то розовато-желтое зарево, исходившее из земли. Травек медленно приближался: свет исходил снизу, отражаясь блеском в нижних слоях листвы метрах в пятнадцати-двадцати над головой.

Лес кончился: в нескольких шагах начинался провал. Травек подошел к краю каменной осыпи, заглянул вниз и увидел покрытый песком естественный амфитеатр. Приглушенный свет исходил из-под темно-красного шатра. Помост из нестроганых черных досок, огороженный резными перилами, окружали дугообразные ряды скамей. Скамьи были на три четверти заполнены мужчинами и женщинами.

Травек изучал этих людей – высоких, хорошо сложенных, с правильными, пропорциональными чертами лиц. Оро с Аламских Высот – следовало ли их считать сумасшедшими? На основании того, что он видел, Травеку трудно было бы сделать какие-либо допущения. Каждый мужчина, каждая женщина здесь одевались по-своему, в различные по стилю и расцветке наряды.

Открывшаяся перед ним картина напоминала бал-маскарад или те карнавальные сборища, на мысль о которых наводили разноцветные огни поселков оро. На одном из мужчин были отливающие бронзой атласные штаны и бледно-зеленая кожаная куртка, на другом – белые панталоны и свободная лиловая рубаха. Одна из женщин была окутана золотистыми лентами, другая носила плиссированное длинное платье из голубого шелка, третья – серый комбинезон с черными эполетами и желтыми вытачками на ногах.

Головные уборы отличались не менее индивидуальным характером: сооружения из бронзовых щетинок, красных пушистых шариков и перьев, металлические шлемы и прозрачные оболочки… Травек в замешательстве переводил взгляд с лица на лицо. Может быть, праздновалось какое-то событие? Нет, на всех лицах сохранялось одинаково серьезное, сосредоточенное выражение.

Травек продолжал разглядывать аудиторию, не замечая никаких признаков безумия или сверхъестественных способностей. Несмотря на фантастические костюмы, общее настроение было скорее безмятежным – спокойствие, отсутствие напряжения придавали присутствующим моложавый вид.

Находилась ли Мардина среди собравшихся? Травек обвел глазами амфитеатр. Здесь не было никаких служителей, охранников или привратников. Новоприбывшие, присоединявшиеся к уже сидевшим на скамьях, не привлекали внимания. «Необычный костюм здесь никого не удивит», – подумал Травек. Его серый комбинезон мог выделяться только скромностью расцветки. Травек потихоньку спустился в озаренный розовато-желтым светом амфитеатр, направился по проходу между скамьями и сел на свободное место. Никто даже не взглянул на него. Перед ним сидели шесть женщин среднего возраста. Он с любопытством прислушался к их разговору.

«По словам Тереши, он милостив и добр… Он в самом деле взял ее за руку, представляете? Она говорит, что задрожала от прикосновения».

«Тереша всегда преувеличивает, вы же знаете».

«Я не прочь пригласить его на нашу всенощную…»

Подруги захихикали. «Вряд ли он придет. Он так занят и все время что-то изучает. Он умеет читать на восьми древних языках…»

Скамьи быстро заполнялись. Скоро в амфитеатре не осталось свободных мест. Справа от Травека уселась старуха в чем-то вроде лимонно-желтой сбруи, с гирляндой роз на голове. Слева разместился подросток лет пятнадцати, в зеленом пиджаке. Никто из них не интересовался Травеком.

Помост ярко осветили розовато-белые лучи прожектора. Появился Арман. Из толпы послышался приглушенный шорох вздохов и движений.

Напряженно сосредоточившись, Травек почти затаил дыхание. Перед ним был красавец великолепного телосложения, излучавший самоуверенность и ум. Лицо его казалось сочетанием внешности тысяч благородных героев и чемпионов, изображенных на бесчисленных медальонах.

У Армана был мрачный, звучный, мелодичный голос, придававший настойчивую многозначительность даже самой обыденной фразе. Он усиливал этот эффект, опустив голову так, чтобы встречаться глазами со слушателями. Наблюдая за Арманом, Травек мог понять нежелание Мардины составить неблагоприятное мнение об этом человеке. Арман излучал необыкновенную энергию, казался боговдохновенным существом.

«Мужчины и женщины будущего! – обратился к аудитории Арман. – Завтра начнется наш великий подвиг. Завтра мы покинем Высоты». Он помолчал, окинул взором амфитеатр; Травек почувствовал мимолетное воздействие его взгляда. Арман медленно продолжал: «Не могу сказать вам всё. Даже здесь, в лесу, среди тех, кого я пригласил поименно, я опасаюсь глаз и ушей Максуса и вынужден скрывать многое из того, что замыслил бог».

Травек поежился на скамье: бог? Какой еще бог?

Арман говорил продолжительными, волнообразно интонированными фразами, как вдохновенный художник, покрывающий холст красочными мазками. Содержание его речи было скорее духовным, нежели политическим, и Травек, слушая его, чувствовал некоторое внутреннее неудобство. Пламенный энтузиазм Армана казался неподдельным. Если он действительно верил в то, что проповедовал…

«Человек утратил надежду, – говорил Арман, – потерял веру в свою судьбу, которая некогда побудила его заселить пространства Галактики. Возникла необходимость в новой цели, в новом огне, воспламеняющем сердца людей, в новом крестовом походе.

В крестовый поход идут крестоносцы, – негромко продолжал Арман, – и завтра вам, вместе со мной, суждено стать такими крестоносцами. Средоточие, фокус этого начинания живет во мне. Называйте это богом, судьбой, целью, предназначением – все это живет во мне. Моими устами глаголет бог. Он делает меня тем, что я есть – тем, что вы видите. Этот бог, эта судьба смотрят на вас моими глазами. Я говорю мыслями бога. Сорвите ветошь прежней жизни и облачитесь в золотые одежды новой Вселенной!

Человечество утопает в грязи. Максус утопает в пьянстве и оргиях, пожирая плоть своих жертв. Максус – гигантская пиявка, сосущая кровь человечества.

Пограничные миры уходят в небытие. Одну планету настигла чума. На других люди стареют, слабеют, истощаются и вымирают – жалкие руины их цивилизаций теряются в межзвездной пустоте».

Арман повысил голос – и у Травека по спине пробежали мурашки. Фигура на помосте, казалось, стала шире и выше.

«Мы исполнены решимости. Мы очистим Вселенную от скверны. Те, кто поработил нас, сами станут рабами: им придется умирать, поливая землю слезами, пóтом и кровью – так, как умирали их рабы! Мы будем строить именем бога, именем Армана! Мы будем строить из камней человеческих умов, скрепленных цементом традиций оро, и нашим сооружением станет новая Вселенная!»

Тяжело дыша, Арман отступил на шаг. Толпа вздохнула – так, словно свистящий порыв ветра вырвался из одного огромного отверстия. Травек беспокойно повел плечами, раздраженный противоречием между мыслями и эмоциями. Сначала Мардина, а теперь Арман – они будто сговорились затуманить ясность его намерений!

Арман произнес, понизив голос: «Завтра начнется наш великий подвиг. Все вы, пришедшие сюда, увидите чуждый вам мир. Вы увидите гниющее, темное сосредоточение зла – основу культуры чуждого мира.

Вместе мы добьемся огромных свершений! Сегодня вечером, на Аламских Высотах, мы переживаем величайший момент истории. Наша встреча здесь, в лесу – пульсирующая искра, из которой возгорится пламя будущего».

VII

Травек онемел – его состояние напоминало гипнотический транс. Он видел, как погас прожектор, освещавший фигуру Армана, слышал, как поднимались и уходили слушатели. Намечалось что-то непонятное. Крестовый поход на Максус, против великого государства рабовладельцев? И кто выступит в этот поход? Заполнявшая амфитеатр публика в карнавальных костюмах? Смехотворно! Арман спятил – так же, как и вся его родня.

Но можно ли назвать его сумасшедшим? Может быть, Мардина сказала правду. Может быть, побуждения Армана понимали неправильно. Может быть, Арман задумал нечто в таком масштабе, что шестьсот жизней практически ничего не значили? Может быть, Арман был богом, судьбой – как бы он себя ни называл.

Нерешительность хуже пытки! В глубине сознания Травека назревало, пыталось определиться какое-то сообщение. Травек встрепенулся – туман в голове рассеялся. В чем заключалось сообщение? Оно было ключом к решению проблемы. Травек нагнулся и несколько секунд растирал виски, затем встал, неподвижно глядя на помост. Толпа разошлась. Арман ушел. Травек почувствовал, что на него кто-то смотрит – с любопытством, с подозрением – и повернулся к сидевшему рядом подростку. В темнеющем амфитеатре они практически остались одни.

Юноша сказал: «Ты – не оро». Это был не вопрос, а констатация очевидного факта.

Травек заставил себя спокойно спросить: «Откуда ты знаешь?»

«Это видно по твоему лицу, – ответил подросток. – На нем – тревожная печать мыслей о смерти. Я чувствую, чтó у тебя на уме – хотя на поверхности ты подобен Гранитной Пустыне. Нет, ты – не оро».

«И что же?»

«Если ты – шпион с Максуса, тебя убьют».

«Если бы я был шпионом с Максуса, как я смог бы найти это место?»

Подросток покачал головой и отодвинулся подальше. Он очевидно собирался позвать на помощь. Амфитеатр опустел, но где-то поблизости, конечно же, были другие люди.

Травек сказал: «Что ж – увидим, шпион я или нет. Пойдем, навестим Армана».

Юноша колебался: «Ты хочешь видеть Армана? Ты полетишь с ним завтра?»

«Может быть, – ответил Травек. – Я еще не решил».

Подросток встал, наблюдая за Травеком краем глаза.

«Так пойдем же к Арману! – настаивал Травек. – Ты живешь в этом лесу, тебе лучше знать, где его найти. Проводи меня туда».

Подросток не сводил глаза с чужеземца – тот никак не соответствовал его представлению о шпионе. Шпионы, по его мнению, должны были быть маленькими, лживо улыбающимися людьми с бегающими глазками. А Травек был высоким, плечистым и жилистым, как песчаная рысь…

«Я скажу тебе, где найти Армана, – неуверенно отозвался юноша. – Но я не отведу тебя к нему».

Такое положение дел вполне устраивало Травека: «Как хочешь».

Но подросток уже передумал: «Нет, я проведу тебя. Тогда я на самом деле все узнáю». Помолчав, он прибавил: «Я – младший инженер».

«Превосходно! – похвалил его Травек. – И какова твоя роль в великом свершении?»

«О! – юноша тщательно выбирал слова. – Я буду преобразовывать слова в точные чертежи. Это моя специальность».

Травек кивнул: «Понятно, понятно. А теперь отведи меня к Арману».

Подросток колебался: «Может быть, будет лучше, если я отведу тебя к отцу, а он уже решит, чтó делать дальше».

Травек молчал, притворяясь, что размышляет. «Нет! – произнес он наконец. – У меня нет времени. Лучше сразу пойти к Арману».

Юноша все еще сомневался. Он никогда не встречался с Арманом лицом к лицу, никогда не обменивался словами с великим человеком. Но почему бы не воспользоваться такой редкой возможностью? «Следуй за мной!» – сказал подросток.

Они покинули арену по тропе, пересекавшей мощеную дорогу и углублявшейся в лес. Через пять минут прогулки по лесу между деревьями стали появляться просветы. Они вышли под открытое небо. На востоке ярко блестела, как гигантская розовая жемчужина, соседняя планета. Теперь их окружала холмистая пустошь. В лицо дул ветер, приносивший отчетливый запах болот. Впереди горели огни небольшого коттеджа.

Юноша внезапно остановился, охваченный нерешительностью. Поблагодарят ли его за то, что он позволит чужеземцу причинить беспокойство герою? Что, если этот мрачный черноволосый субъект – враг, шпион, подосланный с Максуса? У подростка задрожали ноги.

«Мы не туда пришли, – глухо, напряженно произнес „младший инженер“. – Лучше вернуться в лес. Я отведу тебя к отцу».

Травек протянул руку – как бы невзначай – схватил шею подростка, нащупал промежуток между мышцами и нажал на него пальцами. Юноша замер – руки его болтались, как деревянные, ноги едва держали его. Покопавшись другой рукой в поясной сумке, Травек вынул инъекционную ампулу – небольшой, наполненный наркотиком мешочек с иглой. Его пальцы, державшие шею подростка, слегка ослабли. Рука юноши инстинктивно взметнулась вверх – он хрипло закричал.

Травек сжал зубы, его хватка стала крепче. Он заставил подростка лечь на землю и воткнул иглу инжектора ему в шею. Юноша оцепенел. Травек отпустил его – подросток лежал без движения.

Травек стоял, вглядываясь в темноту. Судя по всему, на крик подростка никто не обратил внимания. Травек стал подкрадываться к коттеджу – сельскому домику с чудесным, высоким и крутым коньком крыши, овальными окнами и дверью в форме трех дисков, соединенных внахлест.

Через щели ставней проникали лучи золотистого света, но в окно невозможно было подсмотреть за происходящим внутри. Травек обогнул коттедж, проходя мимо птичьих клеток, сараев и пристроек, нашел задний вход.

Он потянул за ручку двери, но дверь была закрыта на засов. Травек вынул из поясной сумки лазерный пистолет и, поперхнувшись в облачке тут же развеявшегося дыма, выжег отверстие над засовом. Просунув руку между еще тлеющими краями отверстия, он отодвинул засов и, навалившись на дверь плечом, чуть приоткрыл ее.

Внутри было темно, пахло гнилыми фруктами. Светящийся прямоугольник выдавал контуры еще одной двери напротив. Травек посветил вокруг фонарем и быстро, крадучись, пересек чулан.

Изнутри не доносилось ни звука – никаких голосов, никакого шороха движений. Травек отрегулировал лазер, увеличив радиус его действия. С оружием наготове, он распахнул дверь.

Арман сидел на скамье у камина, угрюмо глядя в огонь. Он был один. Травек бесшумно подошел к нему на пару шагов. Арман почувствовал его присутствие, поднял глаза.

«Молчать!» – приказал Травек, демонстрируя пистолет. Арман поднялся на ноги и смотрел на незваного гостя, не говоря ни слова – красивый мужчина с правильными чертами лица. Его присутствие оказывало сильнейшее влияние, вызывало беспокойство и замешательство. Травек колебался – следовало ли убить Армана здесь и сейчас? Это было бы проще простого. Но Арман, доставленный на Максус живьем, представлял собой гораздо бóльшую ценность, нежели мертвый Арман на Фелле. Травек мог бы обменять на Армана не только своих брата и сестру, но и многих других.

«Повернись спиной!» – приказал Травек. Арман подчинился, глядя через плечо большими лучистыми глазами. Он продолжал молчать.

Травек осторожно приблизился к нему. Человек мощного телосложения, Арман выглядел, как опасный противник. Травек протянул руку и вонзил Арману в шею иглу инжектора.

За спиной послышался тихий испуганный возглас. Отступив от начинавшего цепенеть Армана, Травек увидел молодую женщину, стоявшую в дверном проеме в черных свободных брюках и открытой на груди белой блузе с зеленой вышивкой. Перед ним была Мардина, светловолосая и прекрасная, как солнечный свет на Эксаре.

Арман тяжело опустился на пол. Травек обратился к Мардине: «Заходи, быстро! Или мне придется тебя пристрелить».

Девушка сделала шаг вперед, глаза ее подернулись странной пеленой: «Пристрелить? Меня? – спросила она скорее удивленным, нежели испуганным тоном. – Зачем?»

Травек уставился на нее, неожиданно не находя слов. Ответ на ее вопрос был бы неизбежно связан со жгучим внутренним уколом, который он почувствовал, когда увидел ее здесь, в коттедже Армана. Мардина смотрела на растянувшуюся фигуру «героя».

Она поднесла руку к горлу и спросила: «Ты убил его? Так скоро?»

«Нет, он еще не умер».

«Тогда чтó ты собираешься делать?»

«Отвезти его на Максус и обменять его на моих брата и сестру – а также, по возможности, на многих моих друзей».

«Но его будут пытать!» – она пристально смотрела на Травека уже прояснившимися глазами.

Травек пожал плечами, глядя на неподвижное, молчаливое тело на полу: «Ему следовало подумать об этом раньше, прежде чем он стал работорговцем».

Мардина подошла ближе: «Травек – Дайл! Ты не понимаешь! Это невозможно. Пожалуйста!»

Травек мрачно хмыкнул – наполовину усмехнулся, наполовину хрюкнул: «Может быть, ты ослепла. Может быть, тебя оболванили».

Побледнев добела и широко раскрыв глаза, девушка возразила: «Тебя заставляют говорить такие слова только эмоции, больше ничего».

Травек снова язвительно хмыкнул: «То же самое можно сказать и о тебе».

«Но я знаю! Я знаю!» – твердила она сквозь сжатые зубы.

Травек пожал плечами: «Он говорил, что завтра начнется поход. Почему? И куда?»

Она гневно выпалила: «На Максус, вместе с шестьюстами оро! Да, мы настолько доверяем Арману! Шестьсот человек согласились отправиться туда добровольно».

«Добровольно? На что они согласились?»

«Они согласились продаться в рабство».

Травек замер – он искал правду в ее глазах: «Зачем?»

Она отвернулась: «Я уже и так слишком много болтаю».

Травек медленно произнес: «Должен ли я понимать тебя таким образом, что шестьсот оро позволили – добровольно – продать себя в рабство? И Арман прикарманит деньги, которые за них дадут?»

«Да!»

«Теперь я убедился в том, что ты спятила – все вы спятили!»

«Глупец! – выкрикнула Мардина. – На эти деньги можно купить оборудование, инструменты, приборы – для фабрик, для энергетических установок».

«Кто будет работать на этих фабриках?»

«Мы, оро».

«И кто защитит вашу промышленность от владетелей Максуса?»

«Мы создадим оборонный экран – такой же, каким защищен Максус».

«Оборонный экран, – сказал Травек, – самая сокровенная тайна владетелей. Никто, кроме них, не знает, как защитить силовой оболочкой целую планету».

Мардина улыбнулась: «После того, как оро станут рабами на Максусе, никаких тайн больше не останется. Те, кто туда прилетят, прошли техническую подготовку».

Травек нахмурился: «Не понимаю».

«Конечно, не понимаешь! Ты – не оро».

«Нет, я не оро, – признал Травек. – Но как вы увезете секреты с Максуса?»

«А это уже один из наших секретов. Мы выудим у них каждую формулу, каждую конструкцию, каждую электронную схему, все аспекты знаний, накопленных на Максусе. А затем – здесь, на Аламских Высотах – мы сможем все это воссоздать.

Мы будем защищать Фелл силовым экраном от боевых кораблей Максуса, пока сами не построим боевой флот. А потом передадим знания обитателям других планет. Максус падет под десницей оро!»

«У тебя богатое воображение, – сухо заметил Травек, прислонившись спиной к стене. – Но зачем же заменять хищническую, но по меньшей мере непостоянную эксплуатацию со стороны Максуса на тиранию работорговца и убийцы?» Травек ткнул Армана носком ботинка.

«Под управлением Армана не будет никакой тирании!»

Травек медленно покачал головой: «Ты наивна и доверчива! Когда он говорит: „хозяева станут рабами“ – неужели ты ему веришь?»

«Работорговцы станут рабами, – повторила девушка. – Ты был на собрании».

«Был».

«И почему ты не доверяешь тому, что слышал?»

«Потому что, даже если представить себе, что вы могли бы создать индустриальную систему, вам потребовались бы миллионы людей для того, чтобы ее контролировать – миллионы, которых нет на Фелле. Понимаешь ли ты, насколько сложная вещь – боевой космический корабль? Сколько человеко-лет труда уходит на то, чтобы построить хотя бы один крейсер?»

«Нет», – слабым голосом отозвалась Мардина.

«И сколько человеко-лет придется затратить только для того, чтобы изготовить механизмы и оборудование, необходимые для запуска космической верфи?»

«Мы начнем делать вещи понемногу, в небольших масштабах».

«В условиях развитой промышленности не может быть никаких «небольших масштабов». Она либо существует в глобальном масштабе, либо не существует! Сорока миллионов владетелей едва хватает, чтобы контролировать промышленные предприятия Максуса. А вас – сколько вас? Два, три миллиона? Где вы найдете дополнительные трудовые ресурсы? Выступая с речью, Арман ответил на этот вопрос. Это первое, что пришло ему в голову, потому что он – работорговец по профессии. Вам нужны рабы!

Но это еще не все – пока ваша индустриальная система развивается и расширяется, владетели Максуса, по-вашему, будут сидеть сложа руки? Они – прагматики. Они будут расширяться и развиваться быстрее вас. Они построят больше заводов, поработят больше планет – при том, что они начали этим заниматься на две тысячи лет раньше вас.

Даже если вам будет сопутствовать успех на первом этапе заговора, в конечном счете никто не выиграет. Бремя поражения понесут все. Охотиться на обитателей других планет будут не только владетели Максуса – работорговцы Армана налетят с Фелла. Две конкурирующие индустриальные системы, стремящиеся захватить рынки Галактики и скупать пищевые продукты для своих рабов…»

«Нет, нет, нет! – закричала Мардина. – Мы ничего такого не планируем!»

«Конечно, нет, – мягко отозвался Травек. – Ты – идеалистка. Идеалисты всегда становятся революционерами, они на переднем краю переворота. А потом прагматики консолидируют власть в своих руках, идут на компромиссы и ликвидируют оппозицию».

Они стояли и смотрели друг на друга – на полу между ними растянулся идол Мардины. Она произнесла упавшим голосом: «Что же ты предлагаешь? Ты хочешь убить во мне веру, но ничего не предлагаешь взамен».

Травек тихо ответил: «Мне очень жаль. Я не могу предложить ничего приятного. Могу сказать только, что работорговлю нужно сделать настолько опасной, что твари, подобные вот этому, – он снова ткнул Армана носком ботинка, – предпочтут зарабатывать на жизнь акробатическими трюками. Я намерен посвятить свою жизнь уничтожению работорговли. И начну с работорговца, отнявшего у меня семью – с Армана. После того, как я выдам его верховному комиссару в Аламбаре, работорговцам негде будет прятаться. Я буду их вынюхивать и убивать».

На бледном лице Мардины появилось странное выражение. Травек проследил направление ее взгляда – она смотрела на пол, как завороженная.

Травек отступил – слишком поздно. Арман вскочил и набросился на Травека, ударив его с разбега плечом в грудь. Травек упал, лазерный пистолет выпал из его руки и покатился по дощатому полу. Мардина ахнула и подбежала, чтобы подобрать оружие.

Травек лягнул Армана в живот. Арман пошатнулся и согнулся пополам. В то же мгновение Траве заметил Мардину, державшую пистолет – ее лицо исказилось, широко открытые глаза словно остекленели.

Травек перевернулся – игла красного света обуглила пол в том месте, где он только что лежал.

Вскочив на ноги, Травек обогнул все еще державшегося за живот Армана, схватил табурет и швырнул его в Мардину. Табурет ударил ее по голове и по плечу, она упала. Побагровевший Арман с ревом набросился на него снова.

VIII

Фанатическая ярость тяжеловеса столкнулась с бдительностью и опытом тренированного борца. Травеку, эксарскому горцу, не раз приходилось драться врукопашную. Но выносливость Армана казалась неистощимой, она словно поступала из какого-то сверхчеловеческого резервуара. Они бешено боролись, то отпрыгивая друг от друга, то снова сходясь вплотную. Мало-помалу глаза Травека заволакивала туманная пелена, тогда как Арман выглядел бодрым и готовым ко всему.

Арман бросился на противника в очередной раз – Травек, пошатываясь, увернулся. Арман махнул рукой, как дубиной, но промахнулся. Травек подскочил, схватил движущуюся по инерции руку, рывком заломил ее – Арман свалился носом вниз. В тот же момент Травек размахнулся ногой и пнул Армана в голову. Арман взвыл и откатился в сторону, ударился об стену, застонал, царапая пол от боли, размяк и перестал шевелиться.

Мардина ползла к упавшему лазеру. Травек прыгнул к оружию, схватил его и отскочил назад.

Он стоял, отдуваясь – у него все плыло в глазах, сердце билось тяжело и часто, колени дрожали, как разболтанные шарниры; в нескольких местах Арман нанес ему кровоточащие ушибы, кровь капала со щеки, изо рта, с подбородка. Мардина сидела на полу, глядя на Травека, как загнанное в угол дикое животное. Она вызвала у него это впечатление лишь на какое-то мгновение, но Травек успел подумать о том, под каким чудесным маскарадом красоты и цивилизованности люди скрывали свою сущность.

«Ты ничем не лучше него! – пыхтя, выпалил Травек. – Ты – его любовница».

«А ты ревнуешь! И поэтому его ненавидишь! – прошипела она. – И поэтому ты ненавидишь меня». Отвернувшись, она сказала в сторону: «Даже если бы я была… даже если я – его любовница, мне нечего стыдиться».

Травек не ответил. Наступила тишина: Арман лежал, раскинув длинные мускулистые руки, Мардина сидела на полу – злая, обиженная. Травек прислонился к стене, все еще стараясь отдышаться. Он заметил валявшийся рядом инжектор: почему наркотик не усыпил Армана надолго?

Он подобрал инъекционную ампулу, рассмотрел ее. Игла сломалась, мешочек опустел. Некоторое время Травек размышлял, не двигаясь. События происходили слишком быстро, одно следовало за другим, не подчиняясь его контролю. Где был подросток? Успел ли он позвать на помощь?

Арман очнулся – потряс головой, застонал от боли, с трудом приподнялся на локтях.

«Лежи, не двигайся! – приказал Травек; Арман поднял глаза. – Заложи руки за спину!»

Арман безучастно подчинился. Травек вынул моток липкой ленты и нагнулся. Что-то костлявое прыгнуло ему на спину и схватило за руки. Подросток!

Арман вскочил на ноги и вырвал лазерный пистолет из пальцев Травека. Подросток отступил на пару шагов и принялся сбивчиво объяснять: «Мне сразу показалось, что он какой-то подозрительный… Я думал, что за ним лучше было проследить – хотел помочь тебе, лорд Арман, в меру своих способностей…»

Арман стоял, задумчиво поглядывая на Травека. Травек ждал смерти, скрестив руки на груди. Мардина растирала ушибы в тех местах, где ее ударил табурет, наблюдая за происходящим без всякого выражения.

* * *

Арман внезапно повернулся к юноше: «Снаружи, на заднем дворе, стоит вертолет. В багажнике – длинная веревка».

«Что нужно сделать?»

«Принеси ее».

Подросток убежал и вскоре вернулся.

«Свяжи ему руки, – сказал Арман, – за спиной».

Арман взял конец веревки. «Выходи!» – приказал он Травеку. Мардине он поручил захватить фонарь Травека и посветить ему.

Арман провел Травека к вертолету и привязал конец веревки к перекладине подрамника. Травек напрягся: в воздухе он оказался бы подвешенным за кисти связанных за спиной рук. Вес тела вывихнул бы руки из плечевых суставов – ему предстояло бессильно болтаться на веревке.

Арман повернулся к юноше: «Ты умеешь водить вертолет?»

«Да, лорд Арман…»

«Отвези его к болотам и обрежь веревку».

Подросток отозвался истерическим смехом: «Да, лорд Арман! Пауки полакомятся – так ему и надо!»

Мардина – бледная, как привидение – прижалась к локтю Армана: «Не надо его мучить, Арман».

«Не мешай! – грубо отозвался Арман. – Это шпион с Максуса».

«На самом деле он не шпион. Даже если бы это было так – нам не подобает заниматься пытками».

Арман угрожающе повернулся к девушке: «Молчи! Вернись домой, если тебе это не нравится!»

Мардина замерла, глядя в лицо Арману, повернулась и быстро ушла.

«Займись этим, – сказал Арман подростку. – И убедись в том, что с ним покончено».

«Не беспокойся, лорд Арман! Я живу только для того, чтобы тебе служить».

«Хорошо! Я тебя запомню».

Юноша вскочил в кабину. Травек разглядывал веревку. Арман не позаботился укоротить ее конец. Лопасти ротора завертелись, на Травека обрушился сверху поток воздуха, кабина начала подниматься. Травек упал на спину и обмотал веревкой лодыжки. Вертолет взлетел в ночное небо – под машиной, вниз головой, раскачивался Травек. «Неудобно! – думал Травек. – Но не так неудобно, как висеть в последние минуты жизни на руках, заломленных за спину».

Арман что-то гневно прокричал, но подросток не расслышал. Вертолет летел над темным плоскогорьем; Травек болтался под машиной, как обезумевший маятник. Свет из открывшейся входной двери коттеджа превратился в три маленьких золотистых диска – в черточку – в ничто…

Кровь стучала у Травека в голове – он не знал, как долго они летели. Нужно было сосредоточиться: если бы он потерял сознание, мышцы ног расслабились бы, и веревка соскользнула бы с лодыжек – а тогда он повис бы в беспомощном положении, уготовленном для него Арманом. Шло время. Ветер дул Травеку в лицо, раскачивая его назад и вперед. Он смутно сознавал, что над ним навис темный силуэт машины, что вокруг и внизу была непроглядная ночная тьма – если не считать маячившей над горизонтом розовой жемчужины планеты, на Фелле заменявшей луну. Таковы были бесперспективные условия его существования. Жизнь казалась оставшейся в далеком прошлом – чем-то вроде воспоминания о необычно ярком сновидении.

Так летел Травек, вниз головой в темноте – беспомощная пародия на демона ночи. Ему трудно было дышать, глаза выпучились. Травек изо всех сил старался не терять сознание, но оно ускользало.

Вертолет неподвижно повис в воздухе. Под машиной, в трехстах метрах, раскинулось болото – сплошное черное пространство с редкими, тусклыми отблесками воды. Травек скорее почувствовал, нежели увидел, что подросток высунул голову из кабины, глядя вниз – свист лопастей ротора почти заглушал его слова: «Видишь? Это нож. Если я разрежу веревку, ты упадешь. Но я опущу тебя потихоньку, чтобы ты немного прогулялся – пауки покажут тебе дорогу».

Вертолет стал быстро спускаться – горизонты поднимались, как черная жидкость в необъятном сосуде из темно-лилового стекла. Поверхность болота была уже метрах в пяти, Травек почти задевал головой за листву какого-то дерева.

«Надеюсь, тебе понравится прогулка! – прокричал юноша. – До города всего лишь полтораста километров, а времени у тебя хоть отбавляй».

Травек почувствовал, как задрожала веревка. Жилы разрывались – одна, вторая, третья. Травек с треском свалился в сплетение ветвей, поросших огромными шарообразными стручками. Некоторые стручки лопнули от удара, другие оторвались, поднялись в воздух и полетели в темноте, испуская бледное сияние подобно пузырям, наполненным светящимся дымом.

Травек безвольно растянулся без движения в полуобморочном состоянии – его покинули какие-либо побуждения, какие-либо воспоминания.

* * *

Короткая ночь Фелла кончалась, отступая перед рассветом сливового оттенка. Травек встрепенулся, разбуженный зрелищем длинных тропических листьев, плещущих на ветру, шелестящих и скрипящих, издающих тысячи звуков со всех сторон.

Вытянув ноги с болезненным стоном, он рывком занял более удобное положение и занялся развязыванием веревки. Он мог нащупать узел кончиками пальцев. Выщипывая одну жилу за другой, он заставлял веревку распускаться. Наконец узел ослаб и распался.

Протянув руку, Травек схватился за соседнюю ветку и уселся в вертикальном положении. Он осторожно проверил состояние своих костей, кряхтя каждый раз, когда находил ушиб. Судя по всему, переломов не было. Вытянув шею и наклонив голову, он пытался разглядеть поверхность под деревом. Но рассветные лучи еще не проникли туда, он видел только расплывчатый сумрак.

Рассматривая ствол низкого раскидистого дерева, на котором он сидел, Травек вспомнил о пауках и встревожился. Вглядываясь в промежутки между ветвями, он заметил паутину. Травек бросил веточку в эту паутину – что-то черное, размером с кошку, выскочило из теней и набросилось на веточку, после чего медленно, с сожалением уронило несъедобную «добычу» и вернулось в незаметное логово.

Расправляя затекшие конечности, Травек устроился на ветке поудобнее. Он остался в живых, хотя ожидал гораздо худшего. Отсюда, из кроны дерева, поросшего шарами-стручками, он мог обозревать окрестности метров на пятнадцать – дальше взор терялся в серовато-серой чаще, погруженной в сливовые сумерки. В воздухе пахло жидкой грязью с примесью мускуса животного происхождения и сладковатой растительной гнили.

Красное солнце – Рамус – поднималось по небосклону. Травек приподнялся и залез по ветвям чуть выше. По джунглям разнесся гортанный скрежещущий вопль; за ним последовал громкий треск какой-то схватки. Травек замер – он впервые почувствовал страх с тех пор, как пришел в сознание.

Через несколько секунд он поднялся еще метра на два-три; при этом несколько больших шаров, разносивших по воздуху семена, оторвались от ветвей и воспарили навстречу красным солнечным лучам.

Травек заглянул в поясную сумку. В ней лежали длинный нож со складным лезвием, запасной аккумулятор для лазера, бесполезный теперь мешочек инъекционной ампулы, бритва, деньги, эластичная праща для стрельбы ядовитыми дротиками, дюжина дротиков и коробочка с витаминами в таблетках. Всего этого было явно недостаточно для того, чтобы преодолеть сто пятьдесят километров, пробираясь в чаще по болотам, где, скорее всего, нечего было есть. Неизбежно приходила в голову мысль о пауках. Но у Травека не было никакой возможности развести огонь. Ему пришлось бы есть пауков сырыми.

Он взглянул туда, где должно было находиться плоскогорье. Сегодня Арман вылетал к Максусу с шестьюстами оро на борту. Сегодня – когда? Утром, в полдень, вечером? Травек смотрел вокруг – на джунгли, на розовое небо, на блестевшую внизу грязь.

Арман, Мардина, оро, Максус – все это потеряло значение, как события, наблюдаемые в перевернутый бинокль. Даже если Арман сегодня улетит, что с того? Сегодня, завтра, вчера – какое дело было до всего этого человеку, которого скоро сожрут пауки? Травек подвинулся на ветке. Его движение встревожило еще несколько шаров – они взлетели, их подхватил и унес ветерок.

Травек напряженно смотрел на шарообразные стручки, на паутину – ему пришла в голову неожиданная мысль. Открылись новые возможности, время снова приобрело смысл. Когда Арман собирался вылететь в космос? «Спеши! – приказывал себе Травек. – Спеши!» Он хотел жить.

Через несколько часов он в последний раз взглянул на небольшую расчищенную им прогалину. С одной стороны валялась куча срезанных ветвей. С другой – груда мертвых пауков: десятки тварей всевозможных размеров и расцветки, от хищников песочного оттенка длиной с руку – проворных существ на пружинистых ногах – до тяжеловесных чудищ величиной с человека.

С одним из них он дрался двадцать утомительных минут ножом и копьем с наконечником-разрядником, сооруженным из длинного шеста и аккумулятора. Расстояние между двумя большими глазами паука в точности соответствовало расстоянию между обнаженными контактами аккумулятора. Травек ослепил эту тварь почти сразу же, но существо, полное безжалостной жизненной энергии, умело находить Травека, ориентируясь по вибрации почвы почти так же хорошо, как с помощью зрения.

С упрямой ненавистью, приводящей в бешенство, паук гонялся за Травеком по дымящейся испарениями грязи прогалине. Отступая и уворачиваясь, Травек рубил ножом ноги чудовища. Наконец громадное паукообразное опустилось на брюхо, превратившись в волосатую массу, шевелящую обрубками конечностей, а Травек, задыхаясь, прислонился к стволу шаростручкового дерева.

Теперь он повернулся спиной к прогалине. Над головой покачивалась высокая гроздь шаровых стручков – сотни и сотни дымчатых шаров, прикрепленных паутиной к центральной веревке.

Ничто больше не удерживало Травека в болотах. Он устроился в сиденье, вырезанном из гнилого пня, протянул руку вниз и полоснул ножом по веревке, привязанной к стволу дерева. Туго натянутая веревка разорвалась со звоном – самодельный воздушный шар взмыл вместе с Травеком над трясиной, над прогалиной с кучей дохлых пауков, навстречу красному свету Рамуса.

Ветер подхватил гроздь летучих стручков и понес ее вдаль.

IX

Весь день Травек дрейфовал по воздуху. Непрерывный ветер нес его «воздушный шар» к жарким континентальным равнинам. Травек определил на глаз, что двигался со скоростью примерно двадцать или двадцать пять километров в час. Когда он преодолеет сто пятьдесят километров? Через восемь или десять часов, ночью. Слишком поздно. Держась за веревочную обвязку, Травек вглядывался в туманную розовую дымку: ничего, кроме бескрайней трясины, листьев и ветвей.

Рамус поднялся к зениту и опустился к горизонту; только теперь Травек заметил впереди фиолетовую полосу гор, поблескивающую, как фольга. К нему вернулась цель существования, вернулась настойчивая необходимость спешить. Но ветер дул так же спокойно, как раньше – по сути дела, с наступлением вечера ветер слабел, а Травек все еще парил в шелковистом теплом воздухе.

Ночь спустилась на Фелл прежде, чем Травек увидел внизу правильные прямоугольники возделанных участков. Он тут же отрезал дюжину шаровых стручков и приземлился.

Избитый, голодный, торжествующий и нетерпеливый, он стоял на прочной почве одного из открытых всем ветрам полей, усеянных окатышами сухих грибков. Гроздь оставшихся шаров исчезла в ночном небе. Травек пробежался трусцой по полю, перепрыгнул через канаву, обогнул участок, поросший высокой мучнистой травой, вышел на дорогу. Вдалеке мерцали огни.

Едва волоча стертые ступни, истощенный, изнывающий от голода и жажды, Травек добрался до деревни. У таверны с бугорчатыми глинобитными стенами он остановился. Над дорогой, на вывеске с флуоресцирующей зеленой и желтой рыбой, красовалась надпись: «Веселье Каунбала»,.

Травек распахнул дощатую дверь, зашел в таверну – здесь пахло едой и выпивкой – и уселся на стул за длинным столом. Молчаливая толстуха взяла у него заказ и принесла рагу, хлеб и кружку пенистого желтого пива. Набивая рот и глотая пиво, Травек смотрел по сторонам.

«Где тут телефон?» – спросил он хозяйку.

Ухмылка покрыла морщинами ее простоватое лицо: «У тебя на макушке».

Травек встал, пролистал справочник, набрал номер. Сквозь хрип и свист помех отозвался голос: «Космопорт, Джеотса вас слушает».

«Корабль Армана уже вылетел?»

Помолчав, Джеотса ответил: «Да, вылетел. Сегодня после полудня».

Плечи Травека опустились. Он не мог ни говорить, ни двигаться. Голос в телефонной трубке продолжал: «Говорят, что он не в космосе. Говорят, он взлетел и сразу опустился где-то в Аламе. Может быть, его корабль еще там. Насколько мне известно, там нет посадочных площадок – не знаю, где он мог бы приземлиться. Оро не любят, когда их землю выжигают».

«А где у них крупнейшая вертолетная площадка?»

«Нет у них никаких площадок. Иногда вертолеты доставляют пассажиров в Сольвег».

Травек повесил трубку и спросил толстуху, успевшую вернуться за стойку: «Где у вас можно нанять вертолет?»

Хозяйка заинтересовалась: «Мой сын может тебя отвезти, куда хочешь. А ты можешь заплатить, у тебя есть деньги?»

«Заплачý, не беспокойтесь! – прорычал Травек. – Позовите его – и скажите, чтобы поторопился!»

Он продолжал поглощать рагу, запивая пивом, пока не услышал за окном гудение двигателя и свист лопастей вертолета.

Бросив на стол серебряную монету, Травек выбежал из таверны и вскочил в кабину: «Наверх, к Аламским Высотам! В Сольвег – если вы знаете, где этот Сольвег».

* * *

Темные пологие холмы и долины плоскогорья мерцали разноцветными огнями, как огромная, фантастическая игрушечная страна.

Водитель сказал: «Вот Сольвег, там площадка. Хотите приземлиться?»

«Нет, не сейчас – спуститесь как можно ниже».

Перед ними в розовом влажном зареве планеты-луны открылась пустая площадка. «Отвезите меня на север, – решил Травек, – к дальнему краю Высот».

Они летели минут двадцать; под вертолетом медленно проплывали огни поселков. Затем начался темный лес и, наконец, показался луг, где стоял коттедж Армана с крутой высокой крышей. В ста метрах от коттеджа темнела громада черного звездолета. Тусклый свет просачивался из открытого входного люка, а также из пары округлых иллюминаторов. Вокруг корабля никого не было.

«Приземлитесь здесь, – сказал водителю Травек. – Только тихонько!»

Он вспомнил, что у него не было оружия, и спросил пилота: «У вас есть пистолет – лазерный, со взрывными пулями, ионно-лучевой, какой-нибудь? Я хорошо заплачý».

Пилот покосился на него с подозрением: «Нет. Зачем вам понадобился пистолет?» Он тут же пожалел о дерзости вопроса и отвернулся – Травек, в грязной одежде, с изможденным, покрытым синяками лицом и горящими глазами, очевидно не был расположен к болтовне.

Травек не ответил. Вертолет опустился на луг. Травек вынул банкноту: «Этого хватит?»

Пилот что-то утвердительно пробормотал, и машина быстро улетела.

Травек стоял, чуть пошатываясь и глядя на черный корабль. Нужно было сохранять бдительность и бодрость, но на глаза то и дело наплывала туманная пелена, а ноги казались тяжелыми, затекшими. Усталость погружала мозг в безразличную апатию.

У него не было никакого оружия – наглый Арман был в полной безопасности на борту черного звездолета. Травек услышал решительные шаги, громко хрустевшие по гравию. Отступив в тень, он увидел двух мужчин, приближавшихся к кораблю. Они поднялись по трапу и зашли внутрь. Из звездолета послышался лязг металла.

Травек провел ладонью по лицу. Время! Он нуждался в отсрочке, чтобы отдохнуть, собраться с мыслями. Но времени не было.

Он заставил себя сосредоточиться и успокоиться – ненависть придавала ему сил. Ножа было достаточно – нож убивал не хуже лазера. А когда Арман будет мертв, Травек все еще мог вернуться к арендованному вертолету, спрятанному в лесу, вернуться к своему кораблю, ожидавшему в космопорте Уамальпаи – и улететь в космос.

Глубоко вздохнув, Травек расправил затекшие плечи. Сначала нужно было посмотреть, что делается в коттедже…

По мере приближения к дому осторожность покидала Травека, уступая место безрассудному гневу. Разведка? К черту разведку! Распахнуть дверь и зайти! Арман не ожидал такого посетителя.

Он подошел по тропе к коттеджу: над ним нависла сумасшедшая остроконечная крыша, путь преградила прихотливая дверь из трех дисков. Травек надавил на дверь – два диска повернулись направо, один – налево. Ему в лицо ударил свет.

Два размашистых шага – Травек остановился посреди комнаты, посмотрел по углам, заглянул за длинные диваны с волнообразными контурами, открыл каждую из дверей, прислушался. В одном помещении капала вода, из другого доносился шорох ветра, в третьем царила тишина.

Травек вышел наружу и взглянул на стоявший поодаль звездолет. Значит, Арман уже на борту. Где же Мардина? Вместе с сотнями рабов-добровольцев? Или одна? От звездолета исходила аура неизбежности, он словно готов был оторваться от земли. Травек приблизился к нему, остановился в багровой полутьме. Он мог подняться по трапу или ждать здесь, у входа.

Бесшумно, как призрак, он взбежал по трапу и заглянул внутрь корабля. Перед ним был коридор, с обеих сторон тянулись встроенные в стены металлические шкафы. Человек в светло-зеленом переднике поднимал и проталкивал в трюм по желобу мешки с фруктами. Травек снял ботинок, шагнул вперед и огрел этого человека каблуком по голове. Тот упал. Травек снял с него передник, надел его поверх своей грязной одежды, завязал грузчику рот платком, связал ему руки ремнем, а ноги – шнурками его обуви, и затащил его в шкаф.

Травек оглядывался по сторонам, пытаясь сориентироваться. Над головой был вогнутый потолок, служивший основанием тянувшегося вдоль всего корабля центрального туннеля для оборудования. По бокам открывались рампы, спускавшиеся в пассажирские трюмы. В конце коридора поднималась сдвоенная лестница, ведущая в рубку управления и в каюты команды.

Травек приоткрыл дверь одного из трюмов. До ушей донесся звук одновременного дыхания множества спящих людей. Он закрыл дверь. Шестьсот оро, одурманенных наркотиком и приготовленных к полету. Шестьсот сумасшедших оро.

Он пробежал по коридору с ножом в руке, взобрался по лестнице. Рубка управления пустовала.

На панели ярко горел синий индикатор. Под ним светилась белая надпись: «Готовность». Набычившись, как вынюхивающий добычу хищник, Травек вертелся на месте, оглядывался по сторонам: где Арман? Где команда?

Он отодвинул панель прохода, ведущего на мостки, спускавшиеся к центральному туннелю. Теперь он слышал голоса, заметил шестерых человек, стоявших вокруг турбины – один из них затягивал болт разводным ключом. Ремонт. Но где был Арман? Затерялся среди темных фигур техников? Травек ни в чем не был уверен. Может быть, он был там – тот высокий плечистый субъект…

Арман поднялся по лестнице у него за спиной. Травек услышал шаги, развернулся, сверкнув лезвием ножа, сжатого в руке.

Арман уже направил на него лазерный пистолет. Он улыбнулся – преувеличенной улыбкой, напоминавшей гримасу. Его зубы блеснули, как зазубренные полоски льда. «Стой, не двигайся! – Арман наклонил голову, пригляделся. – Ты?! Опять?» Лицо Армана слегка осунулось: «Я думал, ты уже давно на том свете».

Травек покачнулся, глядя то на пистолет, то в глаза Арману. Смерть! Надо полагать, он сам хотел смерти, безрассудно забравшись в звездолет. Смерть положила бы конец всем его заботам и мучениям. Уступить, сдаться? Травек сделал шаг вперед.

«Не двигайся! – повторил Арман. – Скажи, разве парень меня не послушался?»

«Он тебя послушался», – ответил Травек.

«Но ты не захотел падать и прилетел обратно, как сказочный антрокор?»

«Да, я прилетел обратно».

«Положил нож на пол!» – приказал Арман. Травек медленно опустил голову, присел на корточки. «Быстро! – рявкнул Арман. – Или я сожгу тебя на месте!»

Травек уронил нож на пол.

«Я про тебя все знаю, – сказал Арман. – Ты надеялся отвезти меня на Максус – живьем».

Травек молчал.

«Такого, как ты, можно продать в Аламбаре за две тысячи силей». Арман повернулся к микрофону и громко позвал: «Кроск!»

Послышались поднимающиеся по мосткам, чуть шаркающие шаги. В рубку просунул голову приземистый обезьяноподобный субъект в белом халате. У него было морщинистое коричневое лицо, глаза напоминали пару слив: «Что такое?»

«Сделай инъекцию этому наглецу».

Сохраняя деловитое спокойствие, приземистый субъект приложил к шее Травека безыгольный инжектор. Послышалось резкое шипение.

«Ты очнешься в Аламбаре, – сказал Арман. – Нам пригодятся деньги, которые за тебя дадут. Пригодится каждый силь».

Травек чувствовал постепенно усиливающееся головокружение. Его колени подогнулись, руки бессильно повисли. Он успел заметить, что усмехающийся Арман подал знак обезьяноподобному помощнику, чтобы тот подхватил Травека. Травек больше ничего не видел.

X

Он почувствовал чьи-то пальцы на лице, жужжание в ушах, какую-то дрожь на черепе.

Травек открыл глаза. Старик брил ему голову. Травек рывком приподнялся и сел. Он находился в большом помещении со стенами, выложенными белой плиткой, на холодной плите серого сланца. С него сняли всю одежду.

Влажность кожи и шланг, валявшийся на полу, подсказали ему, что его недавно мыли. На других плитах лежали полсотни голых мужчин и женщин – все они еще не успели подсохнуть. Два других служителя обрабатывали неподвижные тела бритвами.

Травек не мог развести руки. Опустив глаза, он увидел наручники. Приблизился служитель с ключом, снял с него наручники. «Случается, что новички нервничают, – сказал он почти извиняющимся тоном. – Буянят, знаешь ли, когда очухиваются».

Травек снова прилег на плиту: «Надо полагать, я в Аламбаре?»

«В Аламбаре», – подтвердил служитель.

«На Бирже?»

«На Бирже».

Травек обвел помещение притворно-безразличным взглядом: «Остальных привезли вместе со мной?»

Служитель кивнул: «Шестьсот человек в одной партии Армана».

«Как давно я здесь?»

«Тебя выгрузили сегодня утром».

Травек поднялся на ноги, слегка пошатнулся. Его руки и ноги заметно побледнели, кожа слегка обвисла.

«За пару дней ты отъешься, станешь как новенький».

Травек раздраженно пробормотал: «Где моя одежда?»

Служитель шмыгнул носом: «Потише, потише! Ругань ничему не поможет. Тебе уже ввели под кожу исправительную сеть – и поначалу, несколько недель, будут обжигать тебя под любым предлогом, в воспитательных целях. Им только понравится, если ты будешь сопротивляться и реветь. Других развлечений у них нет».

«Я хотел бы поговорить с верховным комиссаром», – пробормотал Травек.

«Обращайся к владетелям. Я – такой же раб, как ты».

Травек снова присел на пластину. Шло время. Другие рабы стали шевелиться, приподниматься. Травек переводил взгляд с лица на лицо. Оро – все, как один – сохраняли торжественное спокойствие.

Это были уже не молодые люди. Мужчин нельзя было назвать мускулистыми или тяжеловесными; ни одна из женщин не отличалась особой красотой или изяществом. Скорее всего, их готовили в качестве технических специалистов.

Прозвенел колокольчик, дверь открылась – зашел охранник в черной униформе, молодецки помахивая небольшим гибким хлыстом. Встретившись с ним глазами, Травек почувствовал волну гнева.

Охранник сказал: «Титус, эта партия ведет себя хорошо. Никто не орал. А теперь – все, кто не сдох! На ноги, живо! Постройтесь в затылок, следуйте за мной. Проходя мимо каптерки, берите каждый по одному комплекту белья, по одному комбинезону и по одной паре сандалий – не больше и не меньше. Пошли, живо! Чтобы у меня всё было без сучка, без задоринки!» Он со свистом рассек воздух хлыстом.

Их провели мимо прилавка, где выдавали одежду, а потом мимо стола, где служащий навешивал им на шею таблички. Мужчин направили в одну дверь, женщин – в другую.

Травек оказался в длинном, хорошо освещенном зале, лицом к толстой стеклянной перегородке. Это место напомнило ему арену, где он впервые увидел Мардину. В том же помещении находились другие – человек пятьдесят; все они стояли с поникшими головами или уставившись в стекло невидящими глазами. Неподалеку горестно всхлипывал мальчуган.

В конце зала стоял грузный рыжий раб в черной и зеленой сбруе – надсмотрщик, явно наслаждавшийся своей властью. Травек подошел к нему и заглянул ему в глаза, холодные и бессмысленные, как у лягушки: «Как отсюда позвонить по телефону?»

«Никак. Для тебя все это кончено».

«Я хотел бы позвонить верховному комиссару – он хорошо меня знает».

Надсмотрщику такое заявление понравилось: «А я – дядюшка патриарха!».

Травек сдержанно отозвался: «Ответственность за любую задержку понесешь ты».

Надсмотрщик моргнул – случались и не такие странные вещи: «Подожди-ка».

Он провел Травека в центральное управление. Травек обратился с той же просьбой к лейтенанту в плотно облегающей черной униформе с золотистыми нашивками. Лейтенант колебался, но через несколько секунд указал на телеэкран: «Вот, звони».

На экране появилась семиконечная звезда, голос произнес: «Связь установлена».

«Вызовите верховного комиссара», – сказал Травек.

Появилось хмурое лицо с мохнатыми черными бровями, ежиком жестких волос, горбатым носом: «Кто это?»

«Я хотел бы поговорить с верховным комиссаром», – повторил Травек.

Собеседник внимательно оценил физиономию и одежду Травека: «Ты – раб».

«Если вам дорога жизнь, сообщите ему, что его ждет Дайл Травек».

Человек с мохнатыми бровями отвернулся и некоторое время с кем-то тихо говорил. Его лицо исчезло. Теперь Травек смотрел на продолговатую физиономию верховного комиссара.

«А, Травек!» – приветствовал его комиссар, рассмеявшись – весело, но вежливо. Травек мрачно молчал. Наконец верховный комиссар сказал: «Смехотворно, достойно сожаления. Я послал вас привезти Армана. Вместо этого он продает вас на Бирже. Разве это не смешно?»

«С вашей точки зрения, – согласился Травек. – Тем не менее, я буду рад, если вы вызволите меня отсюда».

Верховный комиссар покачал головой: «Дорогой мой, боюсь, что не в состоянии вам помочь. Ситуация вышла из-под моего контроля. Патриарх будет возмущен, если я воспрепятствую поставкам трудовых ресурсов. Я мог договариваться с вами, когда у вас был пропуск. Тогда вы были неприкосновенны.

Я надеялся, что вы привезете Армана. Вместо этого он привез вас. Я желаю вам всего наилучшего, но теперь вы представляете собой на Максусе бóльшую ценность в качестве заводского работника, нежели в качестве похитителя преступников. Служите нам хорошо, ведите себя хорошо – и больше никогда ко мне не обращайтесь».

Экран погас.

Травек не мог поверить своим ушам – он все еще хотел многое сказать. У него за спиной раздался деловитый голос лейтенанта: «Проведите его обратно в аукционный зал».

Понемногу Травек начинал привыкать к постоянному вниманию людей, собравшихся за стеклянной перегородкой. Прищуриваясь, бригадиры оценивали выносливость, силу, подвижность. Лордов, выбиравших лакеев, больше интересовала способность держаться с почтительным достоинством. Дамы – хозяйки городских усадеб с колонными фронтонами – подыскивали швейцаров и слуг, изучая телосложение и лица рабов.

Внимание Травека привлекло костлявое лицо с горбатым носом и бледными тонкими губами – этот человек недоуменно нахмурился, повернулся к спутнику, указал на Травека пальцем. Травек вспомнил его: лорд Спангл!

Аукцион начался вечером того же дня. Находившимся в зале приказывали выходить на арену по одному. Травека вызвали в первую очередь. Он встал посреди площадки, обратив на толпу каменный взгляд.

Аукционер прошептал: «Сделай приятное лицо, парень, на тебя смотрят дамы! Если тебя не сделают лакеем, тебе придется работать в рудниках, добывать тяжелые металлы – там ты долго не протянешь. Приятно улыбайся – и, если повезет, будешь ночевать в мягкой постели!»

Повысив голос, аукционер обратился к публике: «Человек с Эксара, красивый, подтянутый! Смотрите, какая у него широкая грудь, какая прямая шея, сильные ноги! Ценный экземпляр в любом качестве – так что, дамы и господа, предлагайте свою цену!»

«Восемьсот силей».

«Восемьсот пятьдесят…» «Девятьсот пятьдесят…» – слышались невыразительные голоса представителей промышленных предприятий.

«Тысяча силей!» – произнес не без злорадства хриплый голос. Травек помнил этот голос – голос лорда Спангла. Травек заставил себя взглянуть туда, откуда он доносился. Прикрывая рот рукой, Спангл что-то шептал на ухо человеку в великолепном желтом камзоле с зелеными отворотами: лорду Джонасу.

Женщина с сомнением сказала: «Я дам за него тысячу сто силей».

«Тысяча сто пятьдесят!» – объявил один из бригадиров. Другие молчали, устроившись на сиденьях поудобнее.

«Тысяча двести», – беззаботно парировал Спангл.

Аукционер не успокаивался: «Дамы и господа, оживитесь! Делайте ставки! Это ценный экземпляр. Умный человек, получивший образование на Эксаре, квалифицированный инженер, проницательный, надежный. Кто предложит полторы тысячи?»

Один из бригадиров хотел было называть цену, но высокая костлявая женщина уже подняла палец: «Тысяча триста!»

Спангл ласково отозвался: «Тысяча четыреста».

«Тысяча четыреста пятьдесят!» – решительно заявила женщина.

Джонас рассмеялся в ответ на какую-то шутку Спангла и объявил: «Полторы тысячи!»

«Тысяча шестьсот!» – Спангл с укоризной взглянул на Джонаса.

Костлявая женщина фыркнула и отвернулась.

«Тысяча шестьсот? Тысяча шестьсот? – выкрикивал аукционер. – Кто даст тысячу семьсот?»

«Тысяча семьсот!» – резко прозвучал голос со стороны.

«Тысяча восемьсот», – сказала женщина, сидевшая в заднем ряду.

«Тысяча девятьсот», – угрюмо прохрипел Спангл.

«Две тысячи», – спокойно повысила цену женщина.

Спангл пожал плечами: «Две тысячи сто!»

«Две тысячи двести», – не уступала женщина.

«Названа цена в две тысячи двести силей! – воскликнул аукционер. – Замечательный, полезнейший экземпляр! Две тысячи триста? Кто предложит две тысячи триста?»

Молчание. Спангл открыл было рот, но тут же закрыл его, глядя на Травека со мстительностью голодной рептилии.

«Значит, продано! – заключил аукционер. – Продано уважаемой даме за две тысячи двести силей». Он повернулся к Травеку: «Спускайся и пройди к регистратору».

Травек молча пересек помещение, взглянул на купившую его женщину: «Мардина?»

Девушка улыбнулась; на ее глаза навернулись слезы: «Что еще я могла сделать?»

XI

Мардина и Травек вышли под вечернее пасмурное небо, миновали темные, покрытые холодной испариной склады из черного кирпича, проехали на ленте по туннелю; туман конденсировался каплями у них на щеках. Оставив позади элегантные усадьбы, они углубились в многолюдный центр Аламбара.

Травек сдавленно произнес: «Надо полагать, я должен тебя поблагодарить». Он замолчал, не зная, что еще сказать.

Она обернулась к нему: «И что же?»

Травек рассмеялся: «Спасибо! Хотя я не понимаю, почему ты решила меня вызволить. Две недели тому назад ты готова была прожечь во мне дыру».

«Это было две – нет, три недели тому назад. И за эти три недели, как мне кажется, я многое оставила позади».

«Вот таверна, – сказал Травек. – Давай где-нибудь присядем».

Таверна размещалась в здании с плоским фасадом из глазурованного кирпича и квадратной деревянной дверью, выкрашенной в рыжевато-красный цвет. Внутри было тепло и тихо. Свет проникал через витражные окна, озаряя столы приятными разноцветными бликами.

Им подали соленую рыбу, сухари и, немного погодя, большую пузатую бутыль теплого вина. Травек налил вино в стеклянные кружки – оно оказалось водянисто-зеленым, с розоватым отсветом. Глядя на Мардину, сидевшую напротив, Травек позволил себе полностью расслабиться. Девушка взяла его руку обеими ладонями: «Дайл! Я не знаю, что мне делать».

«Надо полагать, ты приняла какое-то решение, – отозвался Травек. – Иначе ты не стала бы мне помогать».

Она с сомнением прикусила губу: «Не знаю. Приходится думать о многих вещах одновременно».

«Но ты уже приняла решение и сама начинаешь это понимать».

«Откуда ты знаешь?» – с тоскливой полуулыбкой спросила Мардина.

«Ты здесь, со мной, а не с Арманом».

Она отпустила его руку – с явным сожалением, с горечью: «Дайл, как-то раз я обвинила тебя в ревности, но на самом деле не верила, что ты ревнуешь. Ты действительно ревнуешь?»

Он не ответил.

«Дайл, мне трудно в этом признаться. Я никогда не хотела быть никем, кроме одной из последователей Армана, арманитов. Если ты принял самый обычный энтузиазм, поклонение герою, за… – она отвернулась и чуть покраснела. – Он мог бы даже заслужить мою любовь, если бы не был таким лжецом. Но теперь я все знаю. Арман – подлец».

Травек пригубил вино, ощущая необычное удовлетворение: «Его нужно убить».

Мардина рассеянно отозвалась, не соглашаясь с утверждением Травека и не возражая против него: «Он умеет внушать уважение и ловко пользуется этим. У него хорошо подвешен язык, но он ни к кому не испытывает никакого сочувствия».

«Где он сейчас?»

Девушка трезво посмотрела ему в глаза: «Дайл, я помогла тебе, не предъявляя никаких требований. Но теперь я хотела бы поставить одно условие».

«Какое?»

«Ты не будешь ничего делать, не посоветовавшись со мной предварительно».

Он тихо сказал: «Я не успокоюсь, пока существуют рабы и работорговцы – никогда».

Мардина откинулась на спинку стула: «Я думала, что Арман обещал положить конец этим вещам. Но он заблуждается».

Травек фыркнул: «Заблуждается! Как ты снисходительна к убийце, работорговцу, шарлатану!»

Она содрогнулась: «Я знаю, Дайл. Мне страшно подумать о том, что шестьсот моих соплеменников выманили из родных селений и продали в рабство».

«Но почему они согласились? – воскликнул Травек. – Не вижу в этом никакой логики. Неужели вы, оро, действительно спятили?»

«Не в том смысле, в каком ты понимаешь это слово. Наша одежда, наши дома, наши манеры – все это лишь отображает внутреннюю сущность, и в этом секрет нашего народа».

Травек молча пил вино.

«Мы победили смерть».

Травек разглядывал ее, не говоря ни слова.

Мардина сказала: «Дайл, я тебя люблю. Я готова связать свою жизнь с твоей. Когда-то я предложила сделать тебя одним из нас. Я любила тебя уже тогда, но не могла в этом признаться».

«Я не могу стать одним из оро без посторонней помощи?»

«О нет! В начале был только один – Сэйджел Дóмино. У него был особенный, в высшей степени телепатический мозг. Он мог с легкостью читать мысли других людей.

Он установил телепатическую связь со своим другом. Обнаружилось, что этот контакт стимулировал мозг его друга. Он не приобрел такие же выдающиеся способности, но научился устанавливать подобный контакт с другими. Стал обращать в свою веру – если это можно так назвать – своих друзей и знакомых. Тем же занимался Сэйджел Дóмино.

Теперь нас несколько миллионов. Мы не настоящие телепаты, но никто из нас не боится смерти. Когда нам угрожает опасность – или когда мы умираем – мы устанавливаем контакт с кем-нибудь из близких людей. Это примерно то же, что выйти на берег из тонущей лодки».

Травек поморщился: «Значит, никто из вас не может держать свои мысли при себе».

Мардина стала отрицательно трясти головой с такой энергией, что ее шелковистые светлые волосы разлетелись веером: «Ты неправ! Между нами нет никаких волевых конфликтов. Старому сознанию придается непрерывность, без отчуждения от прошлого. Воспоминания блекнут, остается только ощущение непрерывности. Для умирающего это все равно, что отложить одну интересную книгу и открыть другую. А для живущих… Не забывай о том, что мы вступаем в контакт только с теми, кого любим».

Травек взглянул на нее с любопытством: «И скольких людей ты в себе вмещаешь?»

Девушка скорчила гримасу: «Дайл! Ты не понимаешь! Я – это я! И никто другой! Даже если порог смерти переступят вместе со мной сорок человек, я все равно останусь собой. По сути дела, мы чрезмерно компенсируем нашу общность индивидуализмом. Мы ищем поддержки в индивидуализме, доводим его до крайности.

Другие народы испытывают меланхолическое удовлетворение, добиваясь максимального возможного внешнего сходства. Наше самоотождествление носит внутренний характер. Во внешних символах поминовения нет необходимости. На Аламских Высотах нет гробниц, и накопление богатств не имеет смысла.

Моя мать любила свой сад. У нее было много цветов. Она умерла и теперь живет во мне. У меня нет никакой склонности выращивать цветы или другие растения. Я беспокоюсь о людях, о будущем, об искоренении общественного зла. Так что, как видишь, наша связь не выходит за рамки сознания».

«Что ты почувствовала, когда в тебе поселилась душа матери?»

«Только великую радость, – серьезно сказала Мардина. – Я словно спасла ее, когда она тонула. Несколько недель я чувствовала ее присутствие – так, как если бы она была вместе со мной в комнате. А потом… потом она постепенно слилась со мной – полностью».

«Как насчет Армана? – спросил Травек. – Ведь он тоже – оро? Будет ли он жить после смерти?»

Мардина смущенно кивнула: «Его мать была одной из немногих оро, кого удалось поработить владетелям Максуса. Как правило, нам удается избежать пленения благодаря смерти».

«Но с кем вступил в контакт Арман? С тобой?»

Девушка порозовела ярче, чем раньше: «Между нами больше нет контакта. Я заблокировала мысли Армана – на борту звездолета».

«Тогда объясни мне, – потребовал Травек, – почему шестьсот оро прибыли на Максус, согласившись стать рабами?»

Помолчав немного, Мардина сказала: «Несмотря ни на что, Арман пробудил в нас чувство ответственности. Много веков мы влачили самовлюбленное, изолированное существование, ревностно охраняя наш секрет, – она встретилась глазами с Травеком. – В числе шестисот оро, привезенных на Максус – наши самые высокоразвитые телепаты. Они – наши шпионы. Они внедрятся на предприятия важнейших отраслей и передадут засекреченные технологии на Фелл».

«И что потóм?»

Мардина кивнула, печально улыбнувшись: «Потóм… станут конкурировать два государства работорговцев. Теперь я это понимаю. Возникнут и другие подобные государства. Но разве мы можем теперь остановить этот процесс? Поход начался. Шестьсот оро прибыли на Максус».

Травек заметил без всякого выражения: «Ты неправильно расставляешь акценты».

«Что ты имеешь в виду?» – девушка удивилась.

«Тебя беспокоят шестьсот оро. Подумай о сотнях миллионов рабов, эксплуатируемых на Максусе».

Она отвела глаза и опустила их: «Я не оказываю никакого влияния. Арман – вождь. Как только трюмы его корабля загрузят, он вернется на Фелл за следующей партией шпионов».

Травек наклонился вперед: «Неужели среди оро нет централизованной власти, руководства?»

«Конечно, есть – старейшины, городские советы. Но никакой особенной власти у них нет. Арман организовал свой собственный крестовый поход. Арманиты – его боевые когорты».

Травек постучал пальцами по столу: «Что-то тут не так, чего-то не хватает. Неужели ваши „арманиты“ не понимают, как долго им придется оставаться на Максусе, как эффективно владетели защищают свои секреты и сколько шпионов расстанутся с жизнью?»

«Для нас это не имеет большого значения», – тихо напомнила девушка.

«Если бы все рабы были из племени оро, – сказал наконец Травек, – и если бы ни один из рабов не боялся смерти, тогда перестало бы существовать рабовладельческое государство». Он взглянул на Мардину: «Если бы шестьсот оро смогли внушить свои понятия другим рабам, больше не было бы никакой дисциплины. Наступил бы крах системы».

Мардина откликнулась с возрастающим волнением: «Если хотя бы двадцать процентов новых оро станут телепатами… Нам нужно вернуться на Фелл – и обратиться к телепатам, способным вступить в контакт с теми, кого привезли на Максус».

«Два соображения, – поднял палец Травек. – Прежде всего – Арман. Он – препятствие, которое необходимо удалить. И, во-вторых, нужно вызволить моих брата и сестру».

XII

Огромная черная масса звездолета молчаливо возвышалась над посадочным полем, окруженная бурной деятельностью. Из длинного черного склада на краю поля по установленному на козлах конвейеру к грузовому люку в корпусе корабля медленно перемещались ящики. Подводы, нагруженные контейнерами потяжелее, въезжали по рампе на летучую платформу под другим грузовым люком, и контейнеры перемещали лебедкой в трюм.

Над Аламбаром нависли рваные тучи, по всему полю гулял холодный ветер. Плащ Армана, подходившего к кораблю, развевался по ветру и хлопал его по ногам. Внутри было тепло и тихо. Он прошел по коридору, поднялся по лестнице в рубку управления и остановился у иллюминатора, глядя на оливково-зеленую крышу дворца патриарха, видневшуюся вдали.

Приподняв руки, Арман почувствовал, как напряглись мышцы у него на груди, глубоко вздохнул. Покой, отдых! Никаких забот, не нужно принимать никаких решений. Рабов он продал, трюмы загружали. На протяжении ближайших трех недель не предвиделось никаких существенных событий.

Арман вспомнил о Мардине. Не занимаясь серьезными делами, можно было подумать об удовольствиях и развлечениях. Ведь он – Арман! Она должна была гордиться тем, что он оказывал ей внимание. Если же она ему откажет – что ж, ей придется расстаться с ним надолго.

Арман взглянул на дверь ее каюты. Оттуда слышались какие-то звуки, там кто-то двигался. Кровь застучала в ушах Армана, он подошел к двери размашистыми шагами, ударил в нее кулаком.

«Да?» – отозвался голос изнутри. Нервный, тревожный голос Мардины. А! Она догадывалась о его намерениях. Арман попытался открыть дверь. Каюта была заперта на замок.

«Мардина! – напряженно, глухо позвал Арман. – Открой!»

«Я не пущу тебя, Арман».

«Открывай! Твой бог желает тебя, Мардина! – он слышал, как она поднялась на ноги, и принялся трясти ручку двери. – Пусти меня, или я разрежу замок лазером!»

«Ну хорошо», – каким-то странным тоном отозвалась Мардина.

Дверь открылась. Арман зашел в каюту. Перед ним стоял, спиной к иллюминатору, какой-то мужчина.

Арман в ярости повернулся к Мардине: «Что это значит?» Он присмотрелся к мужчине – тот сделал шаг вперед. Арман моргнул, его плечи опустились – он опустил руку в поясную сумку. Травек выстрелил первым.

* * *

«Убийство», – заключил присевший на корточки полицейский, переводя взгляд с трупа на Травека.

«Самооборона, – возразила Мардина. – Я все видела».

Травек сказал: «Убитый – Арман».

«Это понятно, – отозвался патрульный офицер. – А у вас какой статус?»

«Я – раб», – сухо ответил Травек.

Полицейский вскочил, выпрямился во весь рост: «Это тяжкое преступление!»

«Давайте навестим верховного комиссара, – предложил Травек, – и узнáем, что он об этом думает».

Когда их, наконец, впустили в его кабинет, верховный комиссар расхаживал из угла в угол. На нем был длинный плащ из бледного черного шелка, ритмично шелестевший на каждом шагу. Лицо его возбужденно раскраснелось. Казалось, он был поглощен размышлениями о какой-то волновавшей его проблеме и почти не заметил посетителей.

Мардина и Травек стояли бок о бок, а патрульный офицер – на некотором расстоянии от них; поза его ненавязчиво намекала на осуждение возникшей ситуации.

Верховный комиссар резко остановился, повернулся к трем прибывшим. При виде Травека его брови высоко поднялись. Он пробормотал: «Травек? Поразительно!»

«Он совершил убийство, ваше превосходительство!» – сообщил полицейский.

«Убийство? Серьезное обвинение! Кого он убил? И где?»

«Работорговца Армана, ваше превосходительство. Примерно час тому назад».

«Ха! – верховный комиссар прищелкнул пальцами. – Любопытно! Убийство, говорите?»

«Так точно, ваше превосходительство. На борту собственного звездолета Армана».

«Ужасно, ужасно!» – комиссар покачал головой и отпустил полицейского небрежным взмахом руки: «Можете идти. Позаботьтесь о ликвидации тела».

Патрульный офицер удалился. Верховный комиссар стремительно опустился в кресло: «Дражайший Травек! Боюсь, вы навлекли на себя беду чрезмерным усердием».

«Не понимаю вас».

Верховный комиссар выразительно приподнял руки ладонями вверх: «Но это же очевидно! Убийство на Максусе – тяжкое преступление. Тем более убийство владетеля рабом. Ведь вы же раб, не так ли?»

«Независимо от моего статуса, Арман не был владетелем».

«Он посетил Максус, получив специальный пропуск. Таким образом, ему были временно предоставлены привилегии владетеля. Иначе не могло быть. Мы не делаем никаких исключений».

«Имеет место очевидный случай самообороны, ваше превосходительство», – возразила Мардина.

«Это не оправдание! – заявил верховный комиссар. – Никаких оправданий не может быть. Раб не может ценить свою жизнь выше жизни свободного человека. Вы могли бы подумать, что я занимаюсь крючкотворством, но на таких определениях зиждется наша цивилизация».

«Тем не менее, – с возмущением прервал его Травек, – вы сами поручили мне убить Армана!»

«В других обстоятельствах. Такой исход дела на планете Фелл я мог бы приветствовать или осуждать, в зависимости от личных предпочтений. В случае убийства на Максусе требуется соблюдение законов».

Мардина начинала отчаиваться: «Вам неизвестны обстоятельства, ваше превосходительство! Я приобрела Травека на Бирже. Он находился в моей каюте. Арман потребовал, чтобы я его впустила, и угрожал выжечь замок лазером. Он… он намеревался меня изнасиловать. Я открыла дверь. Как только Арман увидел Дайла, он пришел в ярость и попытался застрелить нас обоих. Дайл защитил меня и себя. Он находился там в качестве моего охранника и выполнил свой долг».

Верховный комиссар с сомнением поглаживал подбородок: «Вы готовы подвергнуться гипнотическому допросу, чтобы подтвердить эти показания?»

«Разумеется!»

Комиссар вздохнул: «Ну хорошо. В настолько сомнительных обстоятельствах мы не сможем предъявить обвинения. Других свидетелей не было, насколько я понимаю?»

«Нет».

«Ладно, так и быть, – комиссар подвинулся ближе к столу. – Но патриарх настаивает на жестком соблюдении законов. Если он что-нибудь услышит об этом убийстве, вам не поздоровится. На вашем месте я покинул бы планету как можно скорее».

Прищурившись, Травек внимательно наблюдал за комиссаром. Все эти обвинения и ссылки на необходимость строго соблюдения законов – не пытался ли комиссар отвлечь внимание от своих прежних обязательств? Травек подумал, что в данный момент было опасно слишком энергично настаивать на своем. Верховный комиссар очевидно предпочитал, чтобы его больше не беспокоили. Тем не менее…

«Ваше превосходительство! – мягко произнес Травек. – Так или иначе, независимо от метода, мотивов, времени и места ликвидации Армана, я достиг той цели, которую вы передо мной поставили. Не соблаговолите ли вы вернуть мне брата и сестру, как обещали?»

Верховный комиссар медленно поднял глаза: «Дражайший Травек! Не могу поверить своим ушам! Только что, на основании неподтвержденных показаний этой девушки, я взял на себя ответственность за ваше освобождение – и вы продолжаете предъявлять мне требования? Неслыханная дерзость!»

Мардина потянула Травека за локоть: «Пойдем, Дайл».

«Следует ли мне понимать вас таким образом, что вы отказываетесь вернуть мне брата и сестру?» – спросил Травек.

Брови верховного комиссара опустились, образуя прямую линию: «Совершенно верно. Эти работники успешно интегрированы нашим обществом. Ваш брат – оператор механизированного инструмента. Ваша сестра занимает… скажем так, интересную должность в другом месте. Вы слишком много себе позволяете. Если я вам уступлю, патриарх с меня шкуру снимет. А теперь уходите – прежде чем я пожалею о своем великодушии!»

«Пойдем, Дайл!» – прошептала Мардина.

Травек неохотно отвернулся. Верховный комиссар тихо произнес у него за спиной: «Надеюсь, вы понимаете, что на корабль Армана, вместе со всем грузом, будет наложен арест. Можно допустить, что в отсутствие наследников, а также с учетом долга Армана перед патриархом, личную яхту которого Арман похитил, государство, конечно же, вступит во владение звездолетом. С вашей стороны будет предусмотрительно немедленно забрать из каюты свои личные вещи».

* * *

Мардина и Травек стояли на улице, неподалеку от Арки Гухмана.

«И снова я потерпел поражение! – говорил Травек, сжимая и разжимая кулаки. – Снова меня оставили в дураках и выгнали в шею!» Мардина взяла его за руку и потянула за собой, надеясь, что на ходу Травек не сделает ничего безрассудного.

«Поражение! Моя бедная маленькая сестра – такая доверчивая, невинная…»

«Дайл, не поддавайся унынию. Это ничему не поможет. Нам обоим повезло – мы остались в живых».

Травек упрямо остановился, повернулся и посмотрел назад, в сторону управления верховного комиссара: «Вот кого я должен был убить! Если бы не было таких, как он, не было бы никаких Арманов».

«Чепуха! – возразила Мардина. – Мерзавцы и подлецы всегда были и всегда будут. А теперь пойдем, Дайл, пожалуйста – прежде, чем они придумают для нас какие-нибудь еще неприятности. Мы можем заплатить за полет до Фелла на одном из грузовых кораблей».

Травек пробормотал: «Они у меня еще попляшут!»

XIII

Его преподобие патриарх Максуса и верховный комиссар отличались несомненным расовым сходством: поджарые, как насекомые, оба были обладателями бледных лбов и серповидных носов, словно рассекавших лица между глубокими впадинами глазниц. Седой патриарх был на голову выше комиссара. Черные блестящие волосы верховного комиссара были завиты волнистыми локонами, лощеными согласно последней аламбарской моде.

С подвижного лица патриарха не сходило подозрительное выражение, но глаза его были широко открыты. Верховный комиссар, напротив, предпочитал смотреть из-под полуприкрытых век. Несговорчивый патриарх принимал жесткие, бесповоротные решения; верховный комиссар проявлял бóльшую гибкость. По какому-то совпадению, сегодня оба надели тяжелые пунцовые мантии.

Патриарх мерил шагами вишневый ковер. Верховный комиссар молча сидел в мягком кресле, обитом полосами крашеной желтой и черной человеческой кожи.

Патриарх потирал бледные руки, помахивая пальцами в воздухе: «Безвредна ли она – действительно ли это религиозный культ или что-то другое – это организация. А организация рабов недопустима».

Верховный комиссар небрежно поморщился: «Культ утоляет жажду, утешает, как наркотик. Удовлетворяет нужду».

«Нужду?»

«Несомненно. Обратите внимание на быстроту распространения этого движения среди рабов. Новое поветрие – здесь, там, повсюду. Если бы оно не удовлетворяло насущную потребность, оно не было бы воспринято с такой готовностью».

«Но это организация!» – упрямо повторил патриарх.

«Не могу с вами согласиться. Это аморфная, не централизованная масса. Всего лишь своего рода мода, популярное поветрие. Я предоставил бы им возможность погрузиться в ритуалы и затрачивать на них нервную энергию. Будет меньше дисциплинарных проблем и, следовательно, повысится производительность. Я уже замечаю, что рабы – особенно наименее прилежные – становятся послушнее и спокойнее».

«Ба! Рабы послушны постольку, поскольку хорошо понимают, что исправительная сеть может раскалиться в любой момент, – патриарх опустился в кресло и поднес к губам чашку горячего чая. – Откуда вы знаете, какими кодами и тайными символами они обмениваются, совершая свои обряды?»

Верховный комиссар повертел пальцами рубин, болтавшийся под ухом: «У меня есть шпионы и осведомители…»

«Вот именно! – торжествующе прервал его патриарх. – Вы сами беспокоитесь по этому поводу, но не хотите в этом признаться! Смотри, послушник, не пытайся со мной лукавить!»

«Ни в коем случае, магнификат. Я всего лишь демонстрирую непреклонное намерение не упустить из вида ни один источник возмущения, никакое, малейшее средоточие зарождающегося мятежа».

«Так сохраняй же бдительность и впредь, – патриарх встал и снова принялся расхаживать по ковру. – Остается также вопрос о…»

В кабинет зашел слуга в красной тунике с белыми и серыми полосками, смущенно прокашлялся. Верховный комиссар гневно обернулся к нему: «Ты что, не видишь, что мы заняты?»

Слуга наклонил голову: «Прошу прощения, ваше превосходительство. Явился человек, требующий немедленной аудиенции».

«Немедленной аудиенции? В такую рань? Кто он?»

«Его зовут Дайл Травек. Он только что прибыл с планеты Фелл и уверяет, что у него к вам самое неотложное дело. Я предупредил его о том, что вы проводите совещание, но он настаивает на срочном характере его дела. По всей видимости, он уверен в том, что вы согласитесь его принять».

Патриарх капризно спросил: «Кто этот Травек?»

Верховный комиссар не ответил сразу – он продолжал смотреть на дверь.

«Кто он? Отвечайте!»

«Вы помните работорговца Армана?» – нарочито рассеянно отозвался верховный комиссар.

«Не упоминайте при мне его имя!»

«Травек убил его. Довольно-таки неприятная история на борту звездолета Армана. Травека освободили на основе свидетельских показаний, подтвердивших, что он действовал с целью самозащиты».

«И что ему нужно теперь?»

«Не имею ни малейшего представления. Но он прилетел с Фелла, а именно оро, насколько вам известно, распространили беспокоящий вас новый культ».

Патриарх кивнул слуге: «Обыщи его на предмет оружия и приведи сюда. Не забудь удвоить охрану у дверей!»

Травек зашел в кабинет, кивнул верховному комиссару, приветствовал патриарха таким же кивком. На нем был красивый темно-синий плащ, расшитый узорами из лоз и листьев.

Травек держал себя самоуверенно, что вызвало немедленное раздражение комиссара: «В чем дело, Травек? Я надеялся, что мы больше не увидимся».

«Вам пришел конец».

Лица двух человек в алых мантиях вытянулись: «О чем вы говорите?»

«На Максусе четыреста миллионов рабов. Вас, владетелей, сорок миллионов. Рабы окружают вас, как вода окружает рыб».

Патриарх открыл рот, но закрыл его без слов. Верховный комиссар медленно приблизился к Травеку и заглянул ему в глаза: «Вы не сказали ничего, чего мы не знаем сами».

«Что ему нужно? – прохрипел патриарх. – Это наемный убийца?»

Травек взглянул на патриарха и бледно улыбнулся: «Вы живете в бесконечном страхе. Разве вам не хотелось бы жить в радостном мире, где нет ни хозяев, ни рабов, где нет исправительных сетей и хлыстов, нет унижений и пыток? Разве вы не предпочли бы жить в мире людей, сотрудничающих на равных во имя всеобщего благоденствия?»

Верховный комиссар сказал: «Предпочтения не имеют значения. Таково общество, в котором мы живем. Изменить его могла бы только катастрофа».

«Значит, грядет катастрофа».

Верховный комиссар прищурился: «Вы нам угрожаете?»

«Да, – ответил Травек, – угрожаю».

Наступило молчание.

«И когда, по-вашему, произойдет эта катастрофа?»

«Она происходит – сию минуту».

Патриарх, потихоньку отходивший в глубину кабинета, к настенному занавесу горчичного цвета, протянул руку за спину.

«Не спешите! – позвал его Травек. – В ваших интересах не поднимать тревогу».

Вошел охранник, вызванный сигналом патриарха.

«Уведите его! – гортанно приказал патриарх. – И убейте».

Верховный комиссар поднял руку: «Будьте добры, подождите, магнификат! Возможно, этот человек может сообщить нечто существенное».

Травек, казалось, прислушивался к воздуху. Неожиданно повернув голову, он сказал: «В самом деле, могу вам нечто сообщить. На протяжении последних тридцати секунд рабы убили примерно миллион владетелей».

«Как вы сказали?»

«Здесь есть окно, выходящее на улицу?»

Верховный комиссар повернулся, бросил расчетливый взгляд на патриарха, замершего в полной неподвижности – темные, большие глаза правителя Максуса блестели в глубоких глазницах. Комиссар принял решение: «Сюда!»

Он быстро прошел через дверь в сумрачный зал с выпуклым полуцилиндрическим потолком, резким движением раздвинул портьеры высокого окна, выглянул вниз, на улицу, увидел мечущихся в замешательстве людей, разбитые машины, разбросанные тела.

Плечи комиссара выдвинулись вперед, он схватился за портьеры.

Патриарх хрипло спросил: «Что там?» Протиснувшись к окну, он опустил голову и ахнул.

Травек сказал: «Мы предпочли бы не столь кровавую демонстрацию – но на владетелей не подействовали бы другие доводы. В Аламбаре, в Кревекоаре, в Белоате, в Мурабасе – в каждом городе на Максусе уничтожена каждая машина, пассажиром который был владетель, охраняемый рабом. Улицы забиты обломками».

Верховный комиссар обернулся – глаза его горели: «За вашими злодеяниями последует ужасное возмездие! Кровь прольется рекой, земля Максуса будет усыпана белыми костями ортов!»

Травек покачал головой: «Вы не понимаете масштаба нашей власти. Мы сжали вас в кулаке, как гроздь винограда. И этот кулак строго соблюдает дисциплину. Как только поступит приказ сжать покрепче, умрет еще один миллион владетелей».

Верховный комиссар поднял было руку к голове, но удержался, чтобы не растрепать лощеные локоны, и опустил руку.

Травек продолжал: «Мы должны достигнуть взаимопонимания – сейчас. Иначе на всей планете не останется ни одного владетеля. Катастрофа наступила. Что скажете?»

Комиссар взглянул на патриарха. Тот хрипло прошептал: «Безумец!»

Травек рассмеялся: «Тогда слушайте… А, вы не можете услышать». Он наклонил голову набок – так, будто внимал едва различимому голосу, сообщавшему важные известия – и поднял глаза: «Плотину Глауриса прорвало. В Низинах Глауриса давно наступила ночь. Владетели спят в дачных коттеджах, в роскошных гостиницах, в каютах прогулочных баркасов на озере Желтых Лепестков. Настала ночь летнего солнцестояния, ночь Конвокации лордов».

Помолчав, Травек продолжил: «Отныне Низины Глауриса находятся на дне Ферезанского моря, на глубине тридцати метров. Еще миллион владетелей, в том числе двадцать тысяч лордов, утонули».

Верховный комиссар подошел к стене и проговорил в микрофон телеэкрана: «Свяжите меня с отелем „Ролайт Наутон“… Как? Тогда вызовите станцию техобслуживания плотины Глауриса – скорее! Да-да! Слушайте! Взгляните на Низины. Что вы видите? Не кричите! – но комиссар сам уже кричал. – Воду?»

Комиссар повернулся к патриарху: «Нас обескровили, магнификат».

«Всех вас ожидает смерть».

Комиссар и патриарх уставились на Травека. Теперь он казался им высоким и суровым, выражение на его лице – властным. А они словно съежились, иссохли и поникли, как мумии в красных робах.

«Что еще вы можете сделать?»

«Мы можем разрушить этот дворец и весь Аламбар в радиусе многих километров, не оставив камня на камне. Здесь никто не выживет. Вы умрете, комиссар. И вы умрете, патриарх».

«И вы умрете тоже», – напомнил верховный комиссар. В его голосе больше не было никакого высокомерия, никакого раздражения. Он снова вступил в переговоры, выискивая преимущества: «И как насчет вашего брата, вашей сестры?»

Травек улыбнулся: «Мои брат и сестра в полной безопасности, а я не боюсь смерти. Тысячи и тысячи рабов только что умерли, убивая владетелей. Смерть ничего не значит для оро, она несущественна».

«Вот видите, вот видите! – взревел патриарх. – Этот культ нужно было истребить в корне!»

«Чего вы от нас хотите?» – спросил верховный комиссар.

«Патриарх прикажет всем охранникам, ополченцам и патрульным офицерам вернуться в бараки и сложить оружие снаружи, у входа. Весь персонал должен немедленно покинуть Центр исправительных наказаний. Затем патриарх провозгласит, по всемирной системе связи, декларацию, отменяющую на Максусе статус рабов и статус владетелей – освобождающую всех людей – и объявит о формировании представительного правительства».

Наступило молчание – Травек ждал.

Верховный комиссар спросил: «Каким образом вы могли бы уничтожить дворец?»

«Мы взорвем силовые установки, удерживающие на орбите пограничный форт. Гравинигиляторы откажут. Форт упадет с высоты в пятнадцать километров – четверть миллиона тонн металла и бетона. Аламбар раздавит в лепешку. От дворца останется щебень».

Патриарх застонал: его колени дрожали, ему пришлось схватиться за портьеру. Верховный комиссар повернулся к нему, в его голосе снова прозвучала властность: «Они победили. Нам конец. Подчинитесь».

Лицо патриарха подергивалось, по нему пробегали тени привычных эмоций. Пальцы его сжали портьеру покрепче, он выпрямился, расправил плечи.

«Выполняйте приказ!» – рявкнул комиссар.

«Нет! – закричал патриарх. – Я не могу – не смогу! Это немыслимо!»

Верховный комиссар вынул небольшой пистолет и выстрелил. Тело патриарха медленно опустилось на пол.

«Я выступлю с объявлением», – сказал комиссар. Он подошел к настенному телеэкрану: «На Максусе больше нет рабов…»

ОТБОР КАНДИДАТОВ

Джарвис спустился по прибрежной дороге Речной долины после того, как провел не слишком приятную ночь на конечной станции. Задержавшись на углу улицы Сиона Новака, он опустил предпоследнюю медную монету в прорезь торгового автомата газеты «Вестник фермеров и горняков Пегасус-Сквера», извлек из автомата конверт из розовой папиросной бумаги и пробрался по затопленной грязью улице к кафе «Первый синий человек». Там он тщательно выбрал удобный столик, за которым он мог сидеть спиной к углу, обозревая улицу.

Появился официант, смерил Джарвиса глазами с головы до ног. Джарвис ответил каменным взглядом: «Горячую анисовку и дисплей».

Официант ушел. Джарвис расслабился на стуле, потирая ноющее бедро и провожая глазами спешившие во мгле темные фигуры редких прохожих. Еще не совсем рассвело: взошло только одно из солнц Прокруста – ему не под силу было справиться с туманами Ленивой реки.

Официант принес тусклый металлический горшок и дисплей. Джарвис расстался с последней монетой, согрел ладони, обхватив ими горшок, вставил пленку в прорезь дисплея и, прихлебывая горячий отвар, стал просматривать газетные заголовки. Он перелистывал страницу за страницей: пустячные новости с Земли, новости с планет скопления, местные новости, статьи, посвященные обсуждению спорных вопросов, и практические советы для механиков. Он нашел раздел платных объявлений и обратил внимание на предложения работы. Их было немного: требовались бурильщик, формовщики стекломассы, сборщики ягод, корчеватели ползучих сорняков. Джарвис чуть наклонился вперед: одно из объявлений заинтересовало его больше других:

«Комплектуется бригада: четыре опытных вояжера. Большие прибыли для способных людей; определяются конкретные цели. Приглашаются только находчивые, добросовестные кандидаты. Обращаться к Белизариусу в гостинице „Древнее Солнце“, в 10 часов после первого полудня».

Джарвис снова прочитал этот параграф, переводя в уме расплывчатые выражения так, чтобы они приобретали определенные значения. Он взглянул на часы: еще оставалось три часа. Взглянув на улицу, на официанта и прихлебнув анисовки, он погрузился в чтение «Вестника фермеров и горняков».

Через два часа второе светило – голубовато-белый шар – взошло в верховьях Речной долины, воспламеняя туманы. Теперь на улицах начали появляться местные жители. Джарвис потихоньку покинул кафе и направился вниз по озаренной солнцами долине.

Жара и ходьба вызывали у него пульсирующую боль в бедренном суставе – достигнув прогулочной набережной, однако, Джарвис перестал прихрамывать. Повернув направо, он прошел мимо Мемориального фонтана, и теперь перед ним была гостиница «Древнее Солнце», выходившая окнами на реку напротив сероватых мраморных утесов на другом берегу.

Джарвис внимательно изучил это заведение. Гостиница выглядела не слишком роскошной, она производила впечатление скорее достоинства, нежели элегантности. Отношение Джарвиса к газетному объявлению стало не столь скептическим: время от времени работодатели обещали гораздо больше, чем предлагали на самом деле – осторожность никогда не мешала.

Он подошел к гостинице. Массивную деревянную входную дверь украшало вставное витражное стекло, изображавшее смеющееся Древнее Солнце, испускавшее золотой луч в направлении голубой и зеленой Земли. Распахнув дверь, Джарвис направился к конторке.

«Слушаю вас?» – приветствовал его регистратор.

«Где тут господин Белизариус?» – спросил Джарвис.

Регистратор смерил Джарвиса глазами примерно так же, как это сделал официант в кафе. Едва заметно пожав плечами, он ответил: «В номерах B – дальше по нижнему коридору».

Джарвис пересек вестибюль. Заходя в коридор, он услышал, как открылась входная дверь – в гостиницу завалился огромный блондин в зеленом замшевом костюме; так же, как Джарвис, он задержался у конторки. Джарвис двинулся дальше по коридору. Дверь в номера B была приоткрыта; Джарвис открыл ее настежь и зашел внутрь.

Он оказался в просторной приемной со стенами, обшитыми панелями из темно-зеленого морского дерева. В целом обстановка здесь была непритязательной: рыжеватый ковер, кресла и небольшие диваны вдоль стен, сверкающая блестками люстра замысловатой конструкции – настолько замысловатой, что она сразу вызвала у Джарвиса подозрения. Скорее всего, в ней были установлены прослушивающие устройства. Само по себе это ничего не значило; по сути дела, это могло свидетельствовать о похвальной предусмотрительности.

В приемной ожидали еще пять человек: мужчины разных возрастов, размеров и оттенков кожи. Все они отличались только одним общим свойством – настороженностью. Каждый, казалось, одновременно смотрел во все стороны. Джарвис нашел свободное место и сел, откинувшись на спинку дивана; уже через несколько секунд вошел верзила-блондин в зеленом замшевом костюме. Посмотрев по сторонам, он пригляделся к люстре и уселся. Жилистый седой старик с морщинистой коричневой кожей и бесшабашной лукавой улыбкой воскликнул: «Омар Гильдиг! Что ты тут делаешь?»

На мгновение глаза светловолосого великана уставились в пространство. Он отозвался: «Надо полагать, примерно то же, что и ты, Тиксон».

Старик недовольно вскинул голову, моргнул: «Ты обознался. Меня зовут Парди, капитан Парди».

«Как хочешь, капитан».

В приемной наступило молчание. Затем Тиксон – или Парди – нервно вскочил, пересел на свободное место рядом с Гильдигом и стал что-то ему тихо втолковывать. Гильдиг кивнул, как сытый лев.

Заходили другие кандидаты – каждый смотрел по сторонам, приглядывался к люстре и садился. Через некоторое время собрались не меньше двадцати человек.

Завязывались разговоры. По соседству с Джарвисом пристроился низкорослый коренастый субъект с безмятежной круглой физиономией, выпяченным брюшком и темными совиными глазищами. По всей видимости, он был расположен поболтать; Джарвис отзывался краткими уклончивыми замечаниями.

«Холодная выдалась ночь – для тех из нас, кто видит, как заходит красное солнце».

Джарвис согласился с этим наблюдением.

«Неплохо было бы унести ноги с этой планеты, – продолжал круглолицый субъект. – Я уже третью неделю просматриваю „Вестник“. Если Белизариус меня не возьмет – клянусь кишками кита, проглотившего Иону! – наймусь разнорабочим на пассажирский лайнер».

Джарвис спросил: «Кто он такой, этот Белизариус?»

Круглолицый коротышка широко открыл глаза: «Белизариус? Его все знают – это же Белсон!»

«Белсон? – Джарвис не сумел скрыть удивление; его ушибленное бедро стало подергиваться – разгорелась пульсирующая боль. – Белсон?»

Круглолицый субъект отвернулся, но продолжал искоса следить за соседом поверх маленького горбатого носа: «Белсон – успешный вояжер, его уважают».

«Говорят, что так», – откликнулся Джарвис.

«Ходят слухи, что он потерпел какие-то крупные убытки – особенно в одном случае, два месяца тому назад, на болотах Фенна».

«А что там случилось?» – полюбопытствовал Джарвис.

«Всякое рассказывают, хотя надежных сведений мало, – круглолицый человек не захотел распространяться по этому поводу. – Вы когда-нибудь видели такое сосредоточение талантов в одной комнате? Не считая вас самих и не учитывая моих собственных скромных способностей, налицо Омар Гильдиг – здоровенный, как бык с Бешауэра, но хитрец, каких мало. Там, подальше – молодой Хэнкок Макманус, весьма результативный вояжер. В углу – тип по прозвищу Недотепа, он сам себя так прозвал, в шутку. Бьюсь об заклад, что в карманах всех кандидатов не наберется и двадцати джуллардских крон!»

«Не в моем, это уж точно», – признался Джарвис.

«Такова жизнь! – вздохнул круглолицый философ. – Все мы берем от жизни все, что можем, выжимаем до последней капли каждую минуту бытия. На деньги – кроны, кредиты – можно купить всевозможные удовольствия, но деньгам скоро приходит конец. А потóм Белизариус намекает на цели, заманчивые для храбрецов, и мы тут как тут – слетелись, как мотыльки на огонь!»

«Хотел бы я знать…» – пробормотал Джарвис.

«Что именно?»

«У Белизариуса, несомненно, есть надежные помощники… Если он дает объявление для вояжеров в „Вестнике“, скорее всего, тут дело не обошлось без Администрации».

«Может быть, им неизвестны коды, конвенция».

«Не думаю».

Круглолицый коротышка покачал головой и вздохнул: «Вряд ли агент отважится заглянуть в гостиницу „Древнее Солнце“ в такой день!»

«Всякое бывает».

«Во время набора бригад они не суют свой нос куда не следует – и знаете, почему?»

«Почему?»

«Допустим, им удастся задержать шестерых, пусть даже дюжину».

«Чем меньше конкурентов, тем лучше».

«Но тогда в следующий раз, когда объявят о наборе бригады, вояжеры станут подтверждать свою квалификацию, применяя высшую меру испытания».

«В чем она заключается?» – наивно спросил Джарвис, хотя он прекрасно знал ответ.

Круглолицый субъект назидательно объяснил: «Каждая бригада убивает в присутствии арбитра. Администрация не хочет рисковать возобновлением таких испытаний и поэтому не вмешивается, позволяя вояжерам встречаться и предварительно собираться, – собеседник присмотрелся к лицу Джарвиса. – Неужели вам это неизвестно?»

«Слышал что-то в этом роде», – отозвался Джарвис.

Круглолицый тип заметил: «Осторожность – похвальная черта, но во всем следует соблюдать меру».

Джарвис рассмеялся, обнажив длинные острые зубы: «Почему бы не проявлять чрезмерную осторожность, если это ничему не повредит?»

«Действительно, почему нет?» – согласился его собеседник и перестал разговаривать.

Вскоре открылась внутренняя дверь приемной: выглянул чудаковатый худощавый старик в черных брюках в обтяжку и в черном жилете, с продолговатым, печальным, словно восковым лицом и безмятежно-сочувственными глазами. Старик произнес соответствующим торжественным басом: «Прошу внимания, господа!»

«Клянусь Крокусом! – пробормотал круглолицый коротышка. – Белсон нанял гробовщиков, чтобы проводить интервью?»

Старик в черном продолжал: «Я буду вызывать вас по одному, в порядке прибытия. Вас попросят подвергнуться кое-каким проверкам и ответить на кое-какие вопросы… Любой, кому такая процедура может показаться нежелательным вторжением в личную жизнь, может удалиться, не ожидая вызова».

Старик ждал. Никто не ушел, хотя иные кандидаты нахмурились, а Омар Гильдиг сказал: «Никто не возражает против разумных вопросов. Но если меня начнут допрашивать, выясняя всю подноготную, я буду возражать».

Старик кивнул: «Очень хорошо, как вам угодно. Итак, прежде всего мы хотели бы поговорить с вами, Пол Пуллиэм».

Изящный человек в бордовом пиджаке и облегающих брюках поднялся и зашел во внутреннее помещение.

«Так вот он какой, Пол Пуллиэм! – выдохнул круглолицый субъект. – Хотел с ним познакомиться уже шесть лет, с тех пор, как случилась заварушка на Микнозисе».

«А кто этот старик-гробовщик?» – поинтересовался Джарвис.

«Понятия не имею».

«По сути дела, – продолжал Джарвис, – кто такой Белсон? Как он выглядит?»

«Честно говоря, ничего не могу сказать по этому поводу», – признался коротышка.

Вызвали второго кандидата, за ним – третьего и четвертого; наконец настала его очередь: «Гилберт Джарвис!»

Джарвис поднялся на ноги, внутренне недоумевая: фамилию узнать не так уж трудно, но каким дьявольским способом они выкопали его имя? Он прошел в промежуточную комнату, где не было ничего, кроме медицинских весов. Старик в черном сказал: «Если вы не против, я хотел бы измерить ваш вес».

Джарвис встал на весы; на индикаторе засветилось число «73,9», каковое старик записал в ведомости. «Хорошо, теперь сделаем укол в мочку уха…»

Джарвис схватил маленький инструмент; старик закудахтал: «Подождите-ка, что вы делаете?»

Джарвис рассмотрел пустой шприц из стекла и металла, отдал его старику и по-волчьи оскалился: «Я – осторожный человек. Того и гляди, накачаете меня наркотиком».

«Нет-нет! – запротестовал старик. – Мне всего лишь нужно взять каплю крови, чтобы определить ее характеристики».

«Почему это имеет какое-то значение? – цинично поинтересовался Джарвис. – Насколько мне известно, если человек истекает кровью, раз уж так случилось, достаточно подождать, пока кровотечение не остановится – или пока он не сдохнет».

«Белизариус – заботливый хозяин».

«Мне не нужны хозяева», – заявил Джарвис.

«Ну хорошо, наставник – заботливый наставник».

«Я сам себе наставник».

«Чтоб меня черти побрали! – воскликнул старик. – Вам не угодишь!» Он ввел каплю крови из уха Джарвиса в анализатор, взглянул на показания: «Группа – О… Показатель – 96… Гранулоциты – типа B… Очень хорошо, Гилберт Джарвис, просто превосходно!»

«Хмф! И это все, что Белизариус желает знать о человеке – вес и анализ крови?»

«О нет! – серьезно ответил старик. – Это всего лишь предварительные данные. Но позвольте вас поздравить: пока что ваши характеристики вполне соответствуют требованиям. А теперь проследуйте за мной и подождите – через час мы пообедаем, а затем обсудим остающиеся вопросы».

После предварительного обследования остались только восемь кандидатов. Джарвис заметил, что все они были людьми примерно того же веса, что и он – за исключением Омара Гильдига, весившего не меньше ста двадцати килограммов.

Старик в черном предложил присутствующим пообедать; восемь кандидатов собрались в круглой столовой с зелеными стенами и заняли места за круглым зеленым столом. Старик подал сигнал: из углублений в столе поднялись закуски и вино. Излучая благодушие, старик сказал: «Давайте забудем на некоторое время о причине нашего совещания – подкрепитесь хорошенько в настолько дружеской атмосфере, насколько это возможно в сложившихся обстоятельствах».

Омар Гильдиг хрюкнул и скорчил гримасу, заставившую его большой нос опуститься до его большого рта и даже чуть ниже: «Кому нужна дружеская атмосфера? Мы хотим знать то, что касается лично каждого из нас. Какое дело задумал Белсон?»

Старик с улыбкой покачал головой: «Вас все еще восемь человек, а Белизариусу нужны четверо».

«Тогда давайте поскорее покончим с проверками – у нас есть дела поважнее, чем соревноваться в беге с препятствиями».

«Особых препятствий пока что не было, – мягко возразил старик. – Потерпите еще примерно час; никто из вас не уйдет, не получив то или иное возмещение».

Джарвис переводил взгляд с одного лица на другое: за столом сидели Гильдиг, хитрый, притворно-бесшабашный Тиксон (или «капитан Парди», как он себя называл), коротышка с круглой физиономией и совиными глазами, улыбчивый юноша-блондин, похожий на девушку в мужской одежде, два молчаливых неприметных субъекта и высокий, тощий, как палка, чернокожий человек – судя по его поведению, возможно, глухонемой.

Каждому подали по кусочку жареной местной оленины и блюдечко с обжаренными стручками под соусом из трав и рубленых мидий. По сути дела, порции были настолько скудными, что у Джарвиса, когда он все съел, только разгорелся аппетит.

Затем каждый получил по бокалу красного пунша со льдом, а затем – тушеные «рогалики» белой плоти с ярко-красными пупырышками на концах, плавающие в остром соусе.

Джарвис усмехнулся про себя и обвел глазами собравшихся. Гильдиг жадно набросился на это блюдо; его примеру последовал чернокожий человек. Два других кандидата осторожно попробовали это кулинарное новшество. «Нет уж! – подумал Джарвис. – Меня так просто не проведешь!» Он всего лишь поиграл вилкой над бледными «рогаликами» – и заметил краем глаза, что Тиксон, светловолосый юноша и круглолицый коротышка тоже не прикоснулись к ним.

Похожий на гробовщика старик наблюдал за происходящим с таким выражением, будто поведение кандидатов причиняло ему боль: «Не могу не заметить, что это блюдо не пользуется популярностью».

Круглолицый субъект пожаловался: «Не совсем понимаю, почему вы считаете, что правила гостеприимства предусматривают отравление приглашенных креветками из болот Фенна».

Гильдиг выплюнул все, чем набил рот: «Яд?»

«Не беспокойтесь, Конрад, не беспокойтесь! – ухмыльнулся старик. – Это не то, о чем вы думаете». Он взял вилку, зацепил одну из креветок, лежавших на тарелке круглолицего коротышки – Конрада – и съел ее: «Вот видите, вы ошибаетесь. Возможно, они напоминают креветок из болот Фенна, но это совсем не те креветки».

Гильдиг с подозрением уставился на свою тарелку и спросил Конрада: «А чтó это, по-вашему?»

Конрад подобрал вилкой одно из бледных существ и внимательно разглядел его: «На Фенне, если один человек желает подчинить себе другого на сутки или на неделю, он ловит в болотах этих тварей – или очень похожих на них. Яд содержится, главным образом, в красных мешочках на концах. – Конрад отодвинул тарелку. – Болотные это креветки или что-то другое, у меня они не вызывают аппетита».

«Мы их уберем, – решил старик. – Теперь подадут, насколько я помню, каплунов, зажаренных в духовке – угощайтесь на здоровье!»

Обед продолжался; старик, однако, никому не предлагал больше вина: «Потому что, – объяснил он, – нам предстоит проверка навыков. Совершенно необходимо, чтобы вы не потеряли бдительность и оставались в наилучшей форме».

«Какая-то слишком сложная система набора персонала», – пробормотал Гильдиг.

Старик пожал плечами: «Я действую согласно указаниям Белизариуса».

«То есть Белсона».

«Называйте его, как хотите».

Круглолицый Конрад задумчиво произнес: «На Белсона не так уж просто работать».

Старик, казалось, удивился: «Разве Белсон, как вы его называете, не предлагает прибыльное трудоустройство?»

«Белсон не терпит никакого вмешательства – и никогда не забывает обид».

Старик скорбно усмехнулся: «Значит, ему просто угодить. Слушайтесь его, не обижайте его – и вам не придется опасаться его гнева».

Конрад пожал плечами, Гильдиг улыбнулся. Джарвис сидел и следил за происходящим. За всем этим скрывалось что-то еще – дело очевидно не ограничивалось заполнением ведомостей или даже извлечением прибыли.

«А теперь, – объявил старик, – если не возражаете, я буду приглашать вас пройти вот в эту дверь, по одному. Омар Гильдиг, вы первый».

Семеро остались за столом, тревожно поглядывая друг на друга краем глаза. Конрад и Тиксон – то есть «капитан Парди» – перебрасывались ничего не значащими фразами; к их разговору присоединился юный блондин. Громкий глухой стук заставил из прерваться и поднять глаза. После непродолжительной паузы беседа возобновилась, но уже не так беззаботно.

Выглянул старик в черном: «Теперь вы, капитан Парди».

Капитан Парди – он же Тиксон – вышел из столовой. Шестеро оставшихся прислушивались – никаких звуков на этот раз не последовало.

Настала очередь молодого блондина, затем – Конрада, одного из неприметных субъектов, высокого негра и другого неприметного субъекта. Наконец старик вышел в столовую, где Джарвис сидел в полном одиночестве.

«Прошу меня извинить, Гилберт Джарвис – отбор затянулся. Тем не менее, насколько я понимаю, его результаты вполне удовлетворительны. Будьте добры, пройдите за мной…»

Джарвис зашел в длинное полутемное помещение.

Старик сказал: «Теперь, как я уже упомянул, мы проверим ваши навыки, сноровку, находчивость. Надо полагать, вы взяли с собой то оружие, которым предпочитаете пользоваться?»

Джарвис усмехнулся: «Само собой».

«Взгляните на экран в противоположном конце этого помещения, – предложил старик. – Представьте себе, что за экраном скрываются два вооруженных, бдительных врага, но они еще не догадались о вашем присутствии», – старик помолчал, наблюдая за Джарвисом; тот продолжал мрачно усмехаться.

«Вы уже представили себе такую ситуацию?»

Джарвис прислушивался – уловил ли он чье-то дыхание? Ощущалось тайное присутствие, возрастало напряжение, ожидание чего-то неминуемого…

«Представили? – снова спросил старик. – Если вас обнаружат, вас убьют… вас убьют…»

Звук, бросок – но не с другого конца комнаты, а сбоку – стремительно приближалась темная фигура. Старик пригнулся. Джарвис отскочил, выхватил оружие – парнасский игломет… Темная фигура свалилась, пораженная тремя внутренними взрывами.

«Превосходно! – похвалил старик. – У вас хорошая реакция, Гилберт Джарвис – причем не каждый умеет так обращаться с иглометом. Разве игломет не считается неудобным в обращении оружием?»

«Тот, кто умеет с ним обращаться, так не считает – для него это самое эффективное средство».

«Любопытное расхождение мнений, – заметил старик. – Гильдиг, например, пользуется телескопической дубинкой. Где он ухитрился ее прятать, понятия не имею, но орудует он этой дубинкой с поразительной быстротой. Конрад продемонстрировал почти такое же мастерское владение ножом-самострелом, как вы – иглометом, а Ноэль – светловолосый молодой человек – предпочитает лазер».

«Тяжеловесная штуковина, – буркнул Джарвис. – Причем она часто ломается, да и заряд быстро кончается».

«Согласен, – кивнул старик. – Но каждому – свое, как говорится».

«Я чего-то не понимаю, – удивился Джарвис. – Где Ноэль умудряется носить оружие? Я не заметил у него под одеждой никаких крупных предметов».

«Он сумел решить эту проблему, – уклончиво отозвался старик. – Пройдите за мной, пожалуйста».

Они вернулись в приемную. Вместо первоначальных двадцати кандидатов там сидели теперь четверо: Гильдиг, пожилой Тиксон, юноша-блондин Ноэль и Конрад, субъект с круглой совиной физиономией. Джарвис окинул Ноэля критическим взором, пытаясь определить, где тот спрятал оружие, но никаких признаков лазерного излучателя не заметил – несмотря на то, что юноша носил плотно облегающий костюм – трико и блузу – из розовой, желтой и черной ткани.

Старик, по всей видимости, находился в превосходном расположении духа, его скорбно обвисшие щеки возбужденно дрожали и подергивались: «Теперь, господа, мы подходим к концу процедуры отбора. Остались пять человек, а нам нужны только четверо. Одного кандидата придется исключить – желает ли кто-нибудь предложить способ, позволяющий это сделать?»

Все пятеро напряглись, тревожно поглядывая по сторонам – так, как если бы каждому пришла в голову одна и та же мысль.

«Что ж, – вздохнул старик, – перестрелка, конечно же, привела бы к решению проблемы, но она могла бы привести также к исключению более чем одного кандидата, что причинило бы Белизариусу существенные неудобства».

Никто ничего не сказал.

Старик продолжал, словно размышляя вслух: «Я что-то придумал. Допустим, что Белизариус наймет вас всех».

«Я ничего не допускаю, – прорычал Гильдиг. – Либо меня нанимают, либо я ухожу! Если меня наняли, я хотел бы получить аванс».

«Очень хорошо, – уступил старик. – Таким образом, все вы наняты Белизариусом».

«Белсоном».

«Пусть так – Белсоном. Здесь, – он раздал пять конвертов, – ваш аванс. Тысяча крон каждому. С этой минуты все вы – работники Белсона. Надеюсь, вы понимаете, что это значит?»

«Преданность интересам нанимателя!» – иронически, нараспев произнес Тиксон, с удовлетворением заглядывая в конверт.

«Полная, неукоснительная, безоговорочная преданность интересам нанимателя, – серьезно отозвался старик в черном. – Что вы сказали?» Последний вопрос относился к Гильдигу, что-то бормотавшему себе под нос.

«Он не позволяет человеку думать за себя?» – спросил Гильдиг.

«Если человек служит Белсону, он думает только о том, как служить Белсону. До тех пор и после этого он свободен, как птица небесная. Устроившись на работу к Белсону, однако, он обязан быть правой рукой Белсона, а его ум – продолжением ума Белсона. Вознаграждение велико – а наказание за неподчинение неизбежно».

Гильдиг хмыкнул и уступил: «Так что же дальше?»

«Дальше – нам все-таки следует исключить пятого лишнего. Кажется, я знаю, как это сделать, – старик обвел взглядом присутствующих. – Гильдиг – Тиксон – …»

«Капитан Парди, будьте любезны!»

« – Конрад – Ноэль – и Гилберт Джарвис…»

«Так что же? – сухо спросил Конрад. – Продолжайте».

«В принципе, ситуация заключается в том, – назидательно сказал старик, – что все вы теперь – преданные последователи Белсона. Предположим, среди вас обнаружится предатель, враг. Что мы должны будем сделать?»

«Убить его!» – отозвался Тиксон.

«Совершенно верно».

Гильдиг наклонился вперед, по его зеленому замшевому пиджаку пробежали едва заметные волны, вызванные напряжением бугристых мышц: «Каким образом среди тех, кого вы только что наняли, могут оказаться предатели?»

Старик скорбно рассматривал свои бледные пальцы: «По сути дела, господа, ситуация несколько сложнее, чем можно было бы предположить. Нежелательный пятый работник – тот, кого нужно исключить – человек, нарушивший доверие Белсона. Ликвидация этого человека, – голос старика внезапно стал суровым, – послужит полезным уроком всем остальным».

«Так что же, приступим? – беззаботно спросил Ноэль. – Кто из нас – предатель?»

«А! – встрепенулся старик. – Сегодня мы собрались именно для того, чтобы безошибочно установить этот факт».

«Вы хотите сказать, – резко вмешался Конрад, – что устроили весь этот спектакль не в наших интересах, а для того, чтобы решить вашу собственную проблему?»

«Нет-нет! – запротестовал старик. – Четверо будут трудоустроены – и, к слову сказать, незамедлительно трудоустроены. Но позвольте объяснить. Предпосылки таковы. В удаленном, изолированном лагере, в болотах Фенна, Белсон хранил сокровище – редкостное сокровище! Он поручил трем людям охранять его. Двое были известны Белсону, а третий был новичком, рекрутом, неизвестным человеком неизвестного происхождения, с неизвестной планеты.

На рассвете новичок поднялся, убил двух других охранников, взял сокровище, принес его по болотам в портовый город Момарт и там продал его. В то же время на планете находился верный помощник Белсона – я сам. Я поспешил провести расследование, нашел следы на болотах. Удостоверился в том, что сокровище было продано. Узнал, что предатель приобрел билет на звездолет – и последовал за ним, – старик сел и откинулся на спинку кресла. – Мы с вами – знающие, опытные люди, господа. Мы живем, чтобы получать удовольствие от жизни. Зарабатываем деньги и тратим деньги – с довольно-таки предсказуемой быстротой. Будучи осведомлен о стоимости сокровища Белсона, я мог рассчитать, когда, примерно, опустеет кошелек предателя. К тому времени я приготовил ловушку – опубликовал объявление. Ловушка захлопнулась. Разве не ловко придумано? Где аплодисменты?»

Старик переводил взгляд с одного лица на другое.

Джарвис чуть подвинулся на диване – так, чтобы освободить пространство для быстрого маневра, а также для того, чтобы ослабить давление на бедренный сустав, мучивший его пульсирующей болью.

«Продолжайте!» – сказал Гильдиг, также переводивший пристальный взгляд с лица на лицо.

«Я применил научные методы. Извлек из болот участки торфа, содержавшие следы предателя, примятые им тростники, продавленный им мох. В лаборатории я определил, что такие следы мог оставить человек, весивший примерно семьдесят два с половиной килограмма. Таким образом, вес, – старик доверительно наклонился вперед, – послужил первым критерием отбора. Все присутствующие, за исключением Омара Гильдига, соответствуют этому критерию».

Ноэль беспечно спросил: «Почему же здесь оказался Гильдиг?»

«Разве это не очевидно? – удивился старик. – Он не может быть предателем, но хорошо справится с обязанностями… скажем так, частного судебного пристава».

«Другими словами, – сухо заметил Конрад, – предатель – Тиксон – то есть капитан Парди – Ноэль, Джарвис или я».

«Совершенно верно, – горестно кивнул старик. – Наша задача заключается в том, чтобы исключить трех из четверых подозреваемых, а затем исключить четвертого из числа живущих. Именно с этой целью мы пригласили нашего прилежного пристава, Омара Гильдига».

«Буду рад оказать вам такое одолжение», – сказал Гильдиг. Он уже расслабился и, казалось, готов был вздремнуть.

Старик отодвинул настенную панель и принялся чертить мелом на доске: «Приготовим таблицу – вот такую».

По мере того, как он говорил, старик вносил в таблицу значения напротив каждого имени: «Капитан Парди – 73,5, Ноэль – 70,3, Конрад – 75,3, Джарвис – 73,9. Далее – все четверо знакомы с внешним видом креветок из болот Фенна, так что придется проставить галочку в строке каждого». Старик помолчал, обвел взглядом сидящих вокруг: «Вы не спите, Гильдиг?»

«Внимательно вас слушаю».

«Кроме того, – продолжал старик, – на участках болотного торфа остались следы крови – кто-то был ранен. Это не была кровь кого-либо из двух убитых охранников, и она не имела отношения к сокровищу. Следовательно, следы крови оставил предатель. Сегодня я взял образцы крови у каждого из вас. Этот столбец мы пока что заполнять не будем. Далее – выбор оружия. Охранники были убиты внезапно и мгновенно – парнасским иглометом. Тиксон пользуется виброштыком, Ноэль – лазером, Конрад – ножом-самострелом, а Джарвис – иглометом. Таким образом, Джарвиса в этом столбце следует обозначить крестиком».

Джарвис начал приподниматься с дивана.

«Спокойно! – сказал ему Гильдиг. – Я на свожу с тебя глаз, Джарвис».

Джарвис расслабился и оскалился в усмешке.

Наблюдавший за ним краем глаза старик сказал: «Это обстоятельство, конечно, никак нельзя считать окончательным доказательством вины. Поэтому перейдем к анализу крови. Кровь содержит различные клетки. В этих клетках содержатся ядра, а в них – гены. Генетический код каждого человека неповторим. Таким образом…»

Все еще усмехаясь, Джарвис спросил: «Вы обнаружили, что в болотах была моя кровь?»

«Вот именно».

«Старик, ты лжешь! На моем теле нет никаких ран».

«Раны быстро заживают, Джарвис».

«Старик, ты не выполнил своих обязательств перед Белсоном».

«Неужели? Почему же?»

«Потому что ты глуп. Скорее всего, хуже, чем глуп».

«Что, в точности, вы имеете в виду?»

«Следы… В лаборатории ты сжимал образцы торфяных участков болота. Ты определил, что следы, подобные следам, найденным на Фенне, могли образоваться под давлением веса, составлявшего примерно семьдесят два с половиной килограмма».

«Да, именно так».

«Сила тяжести на Фенне равна шести десятым земного притяжения. Сжатие, подобное давлению подошв человека, весящего семьдесят два с половиной килограмма на Земле, достигается на Фенне человеком, весящим около ста десяти килограммов – таким, как Гильдиг».

Гильдиг приподнялся в кресле: «Ты смеешь меня обвинять?»

«А ты виновен?»

«Нет».

«Ты не можешь это доказать».

«Я не обязан это доказывать! Такие следы мог оставить человек гораздо легче меня, несущий сокровище. Сколько весило сокровище?»

«Сокровище весило немного, – ответил старик. – Не больше сорока пяти килограммов».

Тиксон вжался в угол дивана: «Джарвис – предатель!»

Ноэль распахнул разноцветную блузу, обнажив потрясающее устройство: дуло, торчащее из груди – дуло лазерного излучателя, каким-то образом вживленного в тело. Теперь Джарвис понял, где Ноэль прятал оружие.

Ноэль смеялся: «Джарвис – предатель!»

«Ошибаетесь! – сказал Джарвис. – Я – единственный, кто сохранил верность Белсону. Если бы Белсон мог меня слышать, я объяснил бы ему, почему».

Старик торопливо вмешался: «Довольно болтовни! Гильдиг, прикончи его!»

Гильдиг протянул руку – из его рукава, из-под кисти, выскочила металлическая трубка метровой длины, и Гильдиг уже размахнулся ею. Джарвис отскочил назад – трубка ударила его по больному суставу бедра – и выстрелил из игломета. Рука Гильдига исчезла – взорвалась.

«Убейте его, убейте!» – нараспев кричал старик, отступая к двери.

Дверь открылась – вошел спокойный человек приятной внешности: «Я – Белсон».

«Белсон, перед тобой предатель! – кричал старик. – Предатель – Джарвис!»

«Неправда! – сказал Джарвис. – Я могу назвать предателя».

«Говори, Джарвис – твой последний шанс!»

«Да, я был на Фенне! Да, я – тот самый рекрут-новичок! Да, на болотах остались следы моей крови! Но я не предатель! Предатель ушел, оставив меня умирать».

«И кто он, в таком случае?»

«Кто, кроме охранников, был на Фенне? Кто сразу поднял крик, чтобы обвинить Джарвиса? Кто знал о сокровище?»

Белсон спокойно перевел взгляд на старика. «Чепуха!» – махнул рукой тот.

«Кто здесь упомянул о том, что убийство было совершено на рассвете?» – напомнил Джарвис.

«Ошибка!»

«Ошибка? Неужели?»

«Действительно, Финч, – обратился к старику Белсон. – Каким образом вы узнали, когда именно имело место хищение?»

«Догадка, предположение – разумный вывод».

Белсон повернулся к Гильдигу, тупо стоявшему и разглядывавшему обрубок своей руки: «Ступайте в клинику, Гильдиг, вам сделают новую руку. Скажите им, что заплатит Белизариус».

«Слушаюсь», – пошатываясь, Гильдиг поспешил удалиться.

«Ты, Ноэль, – продолжал Бенсон. – Отправляйся в систему Ахернара, в Пасатьемпо, и жди дальнейших указаний в кабаке „Вакханалия“».

«Будет сделано!»

«Тиксон…»

«Меня зовут капитан Парди, господин Белсон».

«В данный момент мне не требуются ваши услуги, но я буду иметь в виду ваши выдающиеся способности».

«Благодарю вас, сударь, всего хорошего», – Тиксон удалился.

«Конрад, нужно отвезти посылку в город Суданаполис на Земле – подождите меня в номере RS на втором этаже».

«Хорошо, подожду вас там», – Конрад повернулся и вышел в коридор.

«Джарвис!»

«Да, Белсон».

«Я еще поговорю с вами сегодня. Встретимся в вестибюле гостиницы».

«Как вам будет угодно», – Джарвис тоже повернулся и направился к выходу из приемной. Он успел услышать, как Белсон тихо сказал старику: «А теперь, Финч, мы займемся тобой…»

Джарвис плотно закрыл за собой дверь – дальнейшие слова и звуки не донеслись до его ушей.

ФОРСИРОВАННЫЙ АГЕНТ

Семь месяцев Джеймса Кийта подвергали ряду искусных и сложных хирургических операций – его достаточно работоспособное тело было во многих отношениях модифицировано: «форсировано», как выражались в особом отделе ЦРУ.

Глядя в зеркало, он видел лицо, знакомое только по выданным фотографиям: темное, хищное и грубое – в прямом смысле слова варварское. Волосы, которым он позволил отрасти, смазали растительным маслом, украсили нитями золотой фольги и заплели в уложенные короной косы. Зубы заменили протезами из нержавеющей стали. В мочки ушей вставили пару амулетов из слоновой кости, выполнявших гораздо более существенные функции, нежели мистические или декоративные. Нити из фольги в прическе служили многослойными аккумуляторами, заряд которых поддерживался термоэлектрическим эффектом. Зубные протезы шифровали, сжимали, передавали, принимали, расширяли и расшифровывали почти неуловимые датчиками радиочастотные сообщения. Амулеты из поддельной слоновой кости были стереофоническими радарами, не только позволявшими Кийту видеть в темноте, но и предупреждавшими за долю секунды о приближении пули, стрелы или дубинки. Ногти, покрытые сплавом меди и серебра, внутренне соединили с аккумуляторами в прическе. Еще одна электрическая цепь служила заземлением, защищавшим Кийта от удара электрическим током, что позволяло ему применять электрический разряд в качестве одного из самых эффективных средств нападения и защиты. Были предусмотрены и более очевидные усовершенствования; другие, потайные, внедрили в его плоть.

Пока он смотрел в зеркало, два молчаливых техника намотали ему на голову тюрбан из узкой ленты – «даршбу» – и облачили его в длинный белый халат. Кийт больше не мог узнать свое отражение. Он повернулся к стоявшему поодаль и наблюдавшему за процедурой Карлу Себастьяни – низкорослому худощавому человеку, бледному, как пергамент, с суровым скуластым лицом и казавшимся хрупким черепом. Себастьяни занимал должность, официальное наименование каковой, «помощник заместителя директора», мало соответствовала фактическому объему его полномочий – так же, как мнимая хрупкость телосложения мало соответствовала его фактической выносливости.

«Через некоторое время роль Тамбы Нгаси станет вашей второй натурой, – сказал Себастьяни. – Возможно, даже первой натурой. В последнем случае вы станете бесполезны, и вас вернут на базу».

Кийт не высказывал никаких замечаний. Он приподнял руки, ощущая напряжение новых соединений и контактных схем. Сжимая правый кулак, он пронаблюдал за тем, как три металлических шипа выступили из костяшек его пальцев. Повернув вверх левую ладонь, он почувствовал инфракрасное излучение лица Себастьяни.

«Меня зовут Джеймс Кийт. Я буду играть роль Тамбы Нгаси, но никогда не стану Тамбой Нгаси».

Себастьяни холодно усмехнулся: «Лицо – почти непреодолимый символ, накладывающий отпечаток на личность человека. Так или иначе, у вас не будет времени на самоанализ… Поднимитесь со мной в управление».

Помощники сняли с Кийта белый халат; он последовал за Себастьяни в управление помощника директора, состоявшее из трех помещений – спокойных, прохладных и элегантных, как сам Себастьяни. Кийт устроился в глубоком мягком кресле; Себастьяни скользнул в кресло за столом и пробежался пальцами по клавишам. На экране появилась крупномасштабная карта Африки: «По всей видимости, начинается новый этап, и мы хотели бы использовать это обстоятельство». Он прикоснулся к еще одной клавише – засветился зеленым цветом небольшой прямоугольный участок горного массива Мавритании: «Это Лахади. Феджо – яркая точка на побережье залива Табакунди». Себастьяни покосился на Кийта: «Вы помните о плавучих пусковых установках для межконтинентальных баллистических ракет?»

«Смутно припоминаю новости примерно двадцатилетней давности. Помню запуски».

Себастьяни кивнул: «В 1963 году. Пустая затея. Эти ракеты – „Титаны“ – к тому времени уже устарели, пусковые установки обходились слишком дорого, техобслуживание – сплошная головная боль. Месяц тому назад их списали и продали японской фирме, занимающейся переработкой утиля – боеголовки, разумеется, никому не продавали. На прошлой неделе Адуи Шгаве, премьер-министр Лахади, купил эти установки – по всей видимости, не консультируясь ни с Россией, ни с Китаем и не заручившись их одобрением этой сделки».

Себастьяни ввел с клавиатуры какие-то коды – экран мигнул и затуманился. «Все еще не вполне освоенный процесс, – критически заметил Себастьяни. – Изображение регистрируется посредством осаждения атомов на светочувствительном кристалле. Камера эффективно, хотя и причудливо, замаскирована в виде комнатной мухи». На экране вспыхивали красные и золотистые блестки: «Примеси – инженеры называют их инородными молекулами». Камера сфокусировалась – на экране появился конференц-зал под высоким куполом, ярко озаренный рассеянным солнечным светом.

«Новая архитектура, – ехидно обронил Себастьяни. – Помесь зимбабвийской хижины, декораций из „Доктора Калигари“ и московского Большого театра».

«В ней есть некое дикое очарование», – отозвался Кийт.

«В наши дни Феджо – своего рода выставка африканских достижений, причем, вне всякого сомнения, весьма впечатляющая выставка, – Себастьяни прикоснулся к клавише, чтобы остановить кадр видеозаписи. – Шгаве – во главе стола, в зеленых с золотом одеждах. Вы его, конечно же, узнали».

Кийт кивнул. Крупное тело Шгаве и его мускулистое круглое лицо он помнил почти так же хорошо, как свое собственное.

«Справа от него – Леонид Пашенко, русский посол. Напротив – китайский посол, Цзя Лю-Минь. Остальные – секретари и помощники». Себастьяни возобновил воспроизведение записи: «Мы не смогли записывать звук, но специалисты, читающие по губам, предоставили приблизительный перевод… Шгаве объявляет о приобретении установок. Он ведет себя вежливо и дружелюбно, но при этом наблюдает за Пашенко и Цзя с бдительностью голодного ястреба. Русский и китайский послы удивлены и раздражены сделкой – возможно, впервые за многие годы соглашаясь друг с другом… Пашенко интересуется: зачем государству Лахади понадобилась такая мощная система вооружений? Шгаве отвечает, что установки можно было приобрести за бесценок, и что они будут способствовать как обороне, так и престижу его страны. Пашенко возражает на том основании, что СССР гарантировал независимость Лахади, в связи с чем проявлять беспокойство по поводу обороны Лахади излишне. Цзя сидит и думает. Пашенко, однако, разговорчив. Он указывает на тот факт, что «Титаны» не только устарели и лишены боеголовок, но и требуют применения сложного крупномасштабного комплекса технического обслуживания и поддержки.

Шгаве смеется. «Мне это известно, – говорит он. – Именно поэтому я прошу помощи у СССР. Если мне откажут, я направлю такой же запрос правительству КНР. Если и эта просьба не будет удовлетворена, я обращусь к другому партнеру».

Пашенко и Цзя замыкаются, как улитки в раковинах. Они ненавидят друг друга и не доверяют друг другу. Пашенко решился заявить, что он проконсультируется по этому вопросу с Кремлем, и на этом совещание закончилось».

* * *

Экран опустел. Себастьяни откинулся на спинку кресла: «Через два дня Тамба Нгаси покинет своих избирателей – жителей поселка Котоба на берегу реки Даса – чтобы принять участие в собрании Верховного Парламента в Феджо, – Себастьяни вызвал на экран подробную карту и указал светящимися точками взаимное расположение Котобы и Феджо. – Нгаси спустится по реке на моторном баркасе в Дасаи, откуда отправится поездом в Феджо. Предлагаю вам перехватить его в Дасаи. Тамба Нгаси – один из „людей-леопардов“, он принимал участие в истреблении белого населения Родезии. Для того, чтобы занять место в Верховном Парламенте, он убил дядю, брата и четырех двоюродных братьев. Так что не испытывайте никаких сожалений, принимая чрезвычайные меры».

Себастьяни выключил экран брезгливым жестом: «Мы неоднократно обсуждали программу дальнейших действий, – он протянул руку, открыл шкафчик и вынул потертый чемоданчик из стекловолокна. – Вот ваш комплект. Вы знакомы с его содержимым – за исключением, пожалуй, вот этого…» Себастьяни показал Кийту три флакона с белыми, желтыми и коричневыми таблетками, соответственно: «Судя по надписям на ярлыках – витамины, – он пристально взглянул Кийту в глаза. – Мы их называем „пилюлями непопулярности“. Не принимайте их, если не хотите приобрести непопулярность».

«Любопытно! – заметил Кийт. – Как они действуют?»

«Они придают телу исключительно неприятный запах. Не все люди одинаково реагируют на один и тот же запах, это во многом зависит от происхождения и привычек, внушенных культурными традициями. Поэтому предусмотрены таблетки трех цветов, – Себастьяни усмехнулся, заметив скептический взгляд Кийта. – Не следует недооценивать эти пилюли. Запахи создают подсознательный фон для впечатлений: оскорбляющий обоняние запах вызывает раздражение, неприязнь, недоверие. Обратите внимание на расцветку таблеток: она соответствует наиболее чувствительным расовым группам. Белые таблетки – для представителей кавказской расы, желтые – для китайцев, коричневые – для негров».

«Я всегда думал, что вонь – это вонь, и ничего больше», – сказал Кийт.

Себастьяни назидательно поджал губы: «Само собой, безошибочное действие труднодостижимо. Уроженцы Северного Китая реагируют не так, как жители Южного Китая. Лапландцы, французы, русские и марокканцы также реагируют на запахи по-разному. В культурном отношении американские негры подобны кавказцам. Думаю, что в дальнейших пояснениях нет необходимости – функция этих таблеток, конечно же, вам понятна. Действие одной пилюли продолжается два-три дня, причем тот, кто принял пилюлю, сам не испытывает никаких неудобств, – Себастьяни положил флаконы в чемоданчик и, словно вспомнив об этом в последний момент, вынул помятый карманный фонарик. – А эта штука, разумеется, строго засекречена. Для меня оказался полной неожиданностью тот факт, что директор разрешил ее вам предоставить. Эта кнопка включает фонарик. Но если вы отодвинете предохранительный ползунок и нажмете ту же кнопку снова, – он уронил фонарик обратно в чемоданчик, – испускается луч смерти. Точнее говоря, высокоинтенсивное лазерное излучение в инфракрасном и красном диапазонах спектра. Если вы попытаетесь вскрыть фонарик, вам оторвет руку. Его можно перезаряжать, вставляя штепсель в обычную розетку сети переменного тока. Эпоха огнестрельного оружия подходит к концу». Себастьяни захлопнул чемоданчик, поднялся на ноги и грубовато попрощался взмахом руки: «Подождите Парриша в приемной, он отведет вас к самолету. Задание вам известно. Это отчаянное, в высшей степени рискованное предприятие. Но вам такие вещи нравятся, надо полагать – иначе вы работали бы на почте».

* * *

На рассвете, в пункте с координатами 6° 34» северной широты и 13° 30» западной долготы, самолет ждала, покачиваясь на волнах, черная подводная лодка. Кийт плавно спустился к ней на аппарате, состоявшем из сиденья, небольшого двигателя и ротора с четырьмя лопастями. Как только Кийт оказался на борту, подводная лодка погрузилась и вынырнула только через двадцать три часа, выгрузив Кийта в байдарке под парусом, после чего снова скрылась в морских глубинах.

Кийт остался в одиночестве посреди Южного Атлантического океана. Горизонт окаймляла утренняя заря, на востоке темнела полоска африканского берега. Кийт поднял и повернул парус – бриз наполнил его, за кормой вспенилась кильватерная струя.

Восходящее солнце осветило пустынный песчаный берег, где можно было различить несколько рыбацких хижин. Севернее, под черновато-зелеными древесными кронами, белели постройки Дасаи. Вытащив байдарку на берег, Кийт прошел по дюнам, увязая в песке, к прибрежному шоссе.

Там уже кипела жизнь: женщины гнали по дороге ослов, молодые люди проезжали на велосипедах, иногда появлялся небольшой автомобиль старинной модели; однажды мимо пролетела с мягким шипением роскошная «Амфитрита» на воздушной подушке.

В девять часов утра Кийт перешел по мосту ленивую коричневую реку Даса и оказался в Дасаи – небольшом, выжженном солнцем портовом городке, еще не затронутом изменениями, преобразившими Феджо, столицу Лахади. Вдоль широкой главной улицы выстроились двух- и трехэтажные белые оштукатуренные здания со сводчатыми галереями вдоль нижних этажей, а посреди бульвара зеленела вереница окруженных газоном пальм, рододендронов и олеандров. Здесь находились две гостиницы, банк, гараж, различные лавки и административные учреждения. Дорожное движение регулировал унылый полицейский в белом шлеме; в данный момент, однако, ему некого было регулировать, кроме двух верблюдов, которых вел под уздцы оборванец-бедуин. На приземистом пьедестале красовались четыре больших фотографических портрета Адуи Шгаве, «возлюбленного народом премьер-министра, великого лидера, указывающего путь всей Африке». Ниже расположились фотографии заметно меньших размеров – Маркса, Ленина и Мао Цзэдуна.

Кийт повернул на боковую улицу и вышел на берег реки. Там он увидел ветхие причалы и полдюжины ресторанов, пивных под открытым небом и кабаре, устроенных над водой на свайных площадках и затененных крышами из сухих пальмовых листьев. Кийт подозвал проходившего мимо мальчишку – тот осторожно приблизился.

«Где причаливает баркас из Котобы?»

Мальчишка показал тонким кривым пальцем: «У той пристани, господин, сразу за кафе „Голливуд“».

«И когда приплывет этот баркас?»

«Не знаю, господин».

Кийт бросил мальчишке монету и прошел на пристань. Там он узнал, что речной баркас из Котобы должен был причалить примерно в два часа дня, во всяком случае не позже трех часов и, что уже не подлежало никаким сомнениям, не позже четырех.

Кийт задумался. Если Тамба Нгаси прибудет в два или даже в три часа дня, скорее всего, он тут же отправится в Феджо – до столицы оставалось еще почти 100 километров по прибрежной железной дороге. Но если баркас существенно задержится, Нгаси мог остановиться на ночь в Дасаи – скорее всего, в отеле «Гран плезир», в нескольких шагах от пристани.

Вопрос: где перехватить Тамбу Нгаси? Здесь, в Дасаи? В отеле «Гран плезир»? По пути в Феджо?

Ни одна из этих возможностей не привлекала Кийта. Он вернулся на главную улицу. Торговец табачными изделиями заверил его в том, что в Дасаи ни один владелец автомобиля никогда не остановится, чтобы подобрать «голосующего» пассажира – за исключением водителей трех древних городских такси. Лавочник указал на старый черный «Ситроен», стоявший поодаль в тени раскидистой саподиллы. Таксист – тощий старик в белых шортах, выцветшей голубой рубашке и парусиновых туфлях, бездельничал у киоска, торговавшего газировкой с сиропами и дробленым льдом. Хозяйка киоска, пышнотелая женщина в блестящем черном платье с золотистыми и оранжевыми узорами, ткнула таксиста мухобойкой, обратив его внимание на Кийта. Водитель неохотно пересек тротуар: «Господин желает куда-то ехать?»

Исполняя роль варвара из глубинки, Кийт с сомнением погладил длинный подбородок: «Я попробовал бы с тобой поехать, если ты не попытаешься меня надуть».

«У меня твердые расценки! – без особого энтузиазма заявил таксист. – Три рупии за первый километр, а потом по одной рупии за каждый следующий. Куда вы хотите ехать?»

Кийт сел в машину: «Поедем вдоль берега реки, вверх по течению».

Дребезжащий «Ситроен» выехал из городка по грунтовой дороге, тянувшейся главным образом вдоль берега. Дорогу окружали засушливые пустоши, поросшие терновником; время от времени попадался массивный баобаб. Проехав несколько километров, водитель стал нервничать: «Так куда, все-таки, вы желаете приехать?»

«Останови здесь», – сказал Кийт. Таксист неуверенно притормозил. Кийт вынул деньги из кожаной поясной сумки: «Я хочу проехаться на твоей машине. Один. Можешь подождать под этим деревом».

Таксист стал энергично протестовать. Кийт всучил ему купюру достоинством в сто рупий: «Не спорь! У тебя нет выбора. Я могу отсутствовать несколько часов, но ты получишь свою машину в целости и сохранности – и еще сотню рупий в придачу – если подождешь меня здесь».

Водитель вышел из «Ситроена» и, прихрамывая в пыли, удалился в тень высокого желтого эвкалипта, а Кийт поехал дальше.

Местность становилась более приятной. Вдоль берега росли пальмы; иногда попадались огороды; Кийт миновал три деревни, состоявшие из круглых глинобитных хижин с коническими крышами из сушеных листьев. По сонливой коричневой реке то и дело проплывали челноки, а один раз – баржа, груженая дровами и ведомая на буксире смехотворно маленькой весельной лодкой с подвесным мотором. Кийт проехал еще километров пятнадцать, и ландшафт снова стал негостеприимным. Река, словно позолоченная жарким солнцем, петляла между грязевыми отмелями, где загорали небольшие крокодилы; берега сплошь заросли папирусом и густым хвойным кустарником. Кийт остановил машину и сверился с картой. Первым сколько-нибудь многонаселенным городком на его пути, где мог бы причалить баркас, чтобы выгрузить пассажиров, был Мбакуэссе, в сорока километрах – слишком далеко.

Кийт засунул карту в чемоданчик и вынул оттуда банку бриллиантина – по меньшей мере, на ярлыке значилось, что это был бриллиантин. Поразмышляв немного, Кийт составил план действий.

Теперь он ехал медленно и через некоторое время нашел место, где крутой берег излучины возвышался над судоходным руслом реки. Кийт оставил машину за порослью высокого бамбука с красными сочленениями стеблей и занялся приготовлениями. Он облепил небольшим количеством «бриллиантина» необычно тяжелую ромбовидную лепешечку из коробочки с пастилками от кашля и прикрепил получившийся комок липкой лентой к толстой сухой палке. Вынув из чемоданчика моток тонкой веревки, он привязал к одному концу камень, отмотал веревку метров на шесть и привязал к ней палку. Затем, остерегаясь гадюк, крокодилов и огромных, шелестящих крыльями ос, устроивших норы в обрывистых речных берегах, он пробрался через хвойный кустарник к самому краю воды. Отмотав еще метров тридцать веревки, он размахнулся и забросил палку и камень в реку, как можно дальше. Камень опустился на дно, тем самым заякорив палку, плававшую с другой стороны речного русла – именно там, где, по расчетам Кийта, она должна была находиться.

Прошел час, еще один. Кийт сидел в тени кустов, дыша смолистым воздухом, исходившим от хвои, и болотистыми испарениями реки. Наконец послышался рокот тяжелого дизельного двигателя. Появился типичный для африканских рек баркас – метров двадцать в длину, с каютами первого класса на верхней палубе и каморками второго класса на главной палубе; остальные пассажиры сидели на тюках и на корточках, стояли и ютились в тесноте во всевозможных позах везде, где оставалось место.

Баркас приближался, с пыхтением продвигаясь вдоль речного русла. Кийт потянул на себя веревку, чтобы палка подплыла поближе. На верхней палубе прогуливался высокий худощавый субъект с хищным, проницательным темным лицом под тюрбаном-даршбой: Тамба Нгаси? Кийт не мог безошибочно опознать его на таком расстоянии. Человек этот ходил, наклонив голову вперед и слегка выставив локти в стороны и назад. Кийт изучал фотографии Нгаси, но живой человек – не фотография… Времени на размышления не было. Разрезая носом прозрачно-желтую головную волну, баркас почти поравнялся с тем местом, где притаился Кийт. Натянув веревку, Кийт переместил палку под нос баркаса и поднял передатчик с направленной антенной, вживленный в ладонь его правой руки. Он развел пальцы в стороны, генерируя радиочастотный импульс, и детонатор в маленькой ромбовидной лепешке, облепленной вязкой черной взрывчаткой, тут же сработал. Послышался глухой взрыв – взметнулись пенистые брызги и пелена желтоватой воды, раздались резкие удивленные, испуганные крики. Баркас зарылся носом в реку, бесконтрольно рыская из стороны в сторону.

Кийт тут же вытащил и смотал оставшуюся веревку.

И так уже перегруженный, баркас начинал тонуть. Судно повернуло к берегу и наткнулось на береговую отмель метрах в пятидесяти ниже по течению.

Кийт отъехал задним ходом на «Ситроене», спрятанном за порослью бамбука, развернулся и направился по дороге вверх по течению. Метрах в семистах от места речной аварии он остановился и стал разглядывать дорогу в бинокль.

Через заросли хвойных кустов стали выбираться на дорогу мужчины в белых халатах и женщины. Немного погодя появился явно раздраженный высокий человек в тюрбане-даршбе. Кийт сфокусировал бинокль: черты лица этого человека были идентичны нынешней внешности Кийта. Поза и походка Нгаси казались более угловатыми и нервными, чем его собственные – это следовало учитывать, подражая манерам Нгаси… А теперь за работу! Кийт покрыл голову капюшоном плаща, чтобы скрыть лицо, переключил передачу. Такси подъехало к толпе, сгрудившейся на обочине. Энергично жестикулируя, машину попытался остановить толстый коротышка с оливковой кожей, в белом костюме европейского покроя. Кийт выглянул из окна, притворяясь удивленным, и пожал плечами: «Меня ждет клиент, я должен его подобрать».

* * *

Тамба Нгаси подошел быстрыми размашистыми шагами и распахнул дверь «Ситроена»: «Твой клиент подождет! Я – правительственное должностное лицо. Отвези меня в Дасаи».

Толстый коротышка-индус тоже попытался залезть в такси. Кийт остановил его: «Двое у меня не поместятся». Тамба Нгаси швырнул чемоданчик на сиденье и запрыгнул внутрь. Такси уехало, оставив на обочине безутешно смотревших вслед пассажиров баркаса.

«Невероятная авария! – капризно пожаловался Тамба Нгаси. – Мы плыли себе потихоньку. И тут, понимаешь ли, судно наткнулось на камень, что-то где-то взорвалось, и мы стали тонуть! Представляешь? Судно, на котором ехал я, влиятельное должностное лицо, член парламента! Зачем ты тормозишь?»

«Нужно подобрать другого клиента», – Кийт свернул с дороги по едва заметной колее, ведущей в заросли кустарника.

«Забудь о другом клиенте! Мне нельзя задерживаться! Поезжай в Дасаи!»

«В любом случае мне нужно взять канистру с бензином – иначе мы не доедем до Дасаи».

«Бензин? Здесь, в зарослях?»

«У нас, таксистов, свои тайники». Кийт остановился, вышел из машины, открыл заднюю дверь: «Выходи, Тамба Нгаси!».

Нгаси уставился в свое собственное лицо, выглянувшее из-под капюшона Кийта. Страстно выкрикнув ругательство, Нгаси схватился за рукоять кинжала, заткнутого за пояс. Кийт бросился на него и прикоснулся ко лбу Нгаси ногтями, покрытыми медно-серебряным сплавом. Убийственный электрический разряд поразил мозг Тамбы Нгаси – тот выпал из машины на дорогу.

Кийт оттащил тело в кусты, подальше от колеи. У Нгаси были тяжелые толстые ноги, никак не вязавшиеся с жилистым торсом. Об этой особенности своей жертвы Кийт не был осведомлен. Неважно! Кому придет в голову проверять, как выглядят длинные худощавые мослы Кийта?

Шакалы и стервятники должны были быстро ликвидировать труп.

Кийт переместил содержимое поясной сумки Нгаси в собственную сумку и прощупал одежду Нгаси, но не нашел пояса для хранения денег. Вернувшись к машине, он доехал вдоль берега реки до высокого эвкалипта. Таксист спал в тени – Кийт разбудил его гудком клаксона: «Быстрее! Отвези меня обратно в Дасаи, мне нужно быть в Феджо до наступления ночи!»

* * *

Во всей Африке – древней, средневековой или современной – никогда не было такого города, как Феджо. Он вырос на пустынном мысу к северу от залива Табакунди там, где еще двадцать лет тому назад не согласился бы жить даже нищий рыбак. Феджо – дерзкий город, поражающий своими формами, текстурами и цветами. Африканцы твердо решили выразить неповторимое наследие «черного континента» и, планируя эту столицу, полностью отвергли архитектурные традиции Европы и Америки, как классические, так и современные. Строительство финансировалось огромным займом, полученным от СССР, причем советские инженеры толковали эскизы лахадийских студентов-энтузиастов в терминах, позволявших определить объемы помещений и прочность материалов.

Таким образом Феджо стал эпохальной достопримечательностью. Иные европейские критики отвергали его, называя местную архитектуру «сценическими декорациями»; другие восхищались, третьи испытывали отвращение. Никто не отрицал, однако, того, что Феджо производил потрясающее впечатление. «По сравнению с Феджо Бразилиа выглядит стерильной, эклектичной, искусственно принаряженной», – писал английский критик. «Безумные фантазии, которые могли бы привести в отчаяние самого Гауди», – резко отозвался испанец. «Феджо – дерзкий вызов, брошенный африканским гением, но излишества этого вызова скорее объясняются эмоциональной несдержанностью, нежели продиктованы стилем», – заявил итальянец. «Феджо, – писал француз, – отвратительный, пугающий, уродливый, претенциозный, непродуманный, гнетущий проект, достопримечательный лишь извращенными формами, которые можно создать, затрачивая добротные строительные материалы».

В центре Феджо торчала пятидесятиэтажная остроконечная башня Африканского института. Рядом громоздился Верховный Парламент, вознесенный на медных арках, с овальными окнами и покрытой лазурной эмалью крышей, напоминавшей широкополую шляпу-котелок. Площадь перед парламентом окружали шесть высоких статуй воинов из полированного базальта, символизировавших шесть важнейших лахадийских племен, а за площадью находился «Тропический отель», самый великолепный в Африке и не уступавший ни одной гостинице мира. «Тропический отель», пожалуй, можно было назвать самым традиционным зданием центрального комплекса, но и в этом случае зодчие настояли на соблюдении подлинно африканского стиля. Из висячего сада на крыше вдоль белых и голубых стен свисали гирлянды вьющихся растений, вестибюль меблировали скамьями типа «падаук» из тика и черного дерева, колонны из конструкционного стекла поднимались над серебристо-голубыми и багрово-красными коврами, поддерживая потолок из нержавеющей стали, покрытый черной эмалью.

В дальнем конце площади возвышался правительственный дворец, а за ним – первые три из запланированных двенадцати многоэтажных зданий, предназначенных для высших должностных лиц. Из всех архитектурных новшеств Феджо эти три сооружения произвели самое благоприятное впечатление на критиков – возможно, в связи с относительной простотой их замысла. Каждый этаж представлял собой отдельный диск четырехметровой высоты и поддерживался, независимо от других этажей, смещенных в разные стороны по горизонтали, четырьмя опорами, пронзавшими все диски. Каждый ярус был окаймлен широкой, просторной прогулочной террасой, а верхний служил вертолетной площадкой.

По другую сторону «Тропического отеля» простиралась еще одна площадь, удовлетворявшая потребность африканцев в базаре. Здесь, помимо акробатов и фокусников, расположились всевозможные лавочники, лоточники и шарлатаны, предлагавшие автохронные наручные часы с питанием и синхронизацией от гринвичского импульса частотой 60 Герц, а также амулеты, талисманы, эликсиры и снадобья.

По площади разгуливала веселая и переменчивая толпа: чернокожие женщины в великолепных платьях из набивных узорчатых тканей, хлопчатобумажных, шелковых и сетчатых; магометане в белых джеллабах; туареги – «синий народ» мавританских пустынь; китайцы в старомодных черных костюмах; неизбежные торговцы-индусы, а время от времени и мрачноватые русские, державшиеся поодаль от остальных. За площадью начинался район ослепительно-белых кубических трехэтажных многоквартирных домов. Люди, выглядывавшие из окон, казались нерешительными, неуверенными в себе – как если бы одной человеческой жизни было недостаточно, чтобы свыкнуться с переселением из глинобитных хижин, крытых связками сушеных листьев, в жилища из стекла и керамической плитки с кондиционированным воздухом.

В пять часов пополудни Джеймс Кийт прибыл в Феджо поездом из Дасаи, в купе первого класса. От вокзала он промаршировал через базарную площадь в «Тропический отель», решительно приблизился к конторке в вестибюле, нагло протиснувшись в начало очереди ожидавших регистрации постояльцев, и постучал кулаком по конторке, чтобы привлечь внимание служащего – бледного уроженца Евразии, раздраженно поднявшего голову в поисках источника шума.

«Пошевеливайся! – рявкнул Кийт. – Члену парламента не подобает ждать в присутствии таких, как ты! Прикажи провести меня в номера».

Манеры регистратора заметно изменились: «Как вас зовут, сударь?»

«Тамба Нгаси!»

«Для вас никто не резервировал номера, товарищ Нгаси. Разве вы…»

Кийт уставился на служащего яростным, возмущенным взором: «Члену Верховного Парламента не нужно ничего резервировать».

«Но все номера заняты!»

«Значит, выгони кого-нибудь, и поскорее».

«Да, товарищ Нгаси. Сию минуту».

Кийта провели в роскошные апартаменты с мебелью из резного дерева, вазами зеленого стекла, толстыми коврами. Он с утра ничего не ел и, прикоснувшись к кнопке, вызвал на телеэкран ресторанное меню. «Почему бы племенному вождю не нравилась европейская кухня?» – подумал Кийт и заказал соответствующие блюда. Ожидая обеда, он осматривал стены, пол, портьеры, потолок и мебель. В кишащем интригами Феджо подслушивающие и подсматривающие устройства вполне могли рассматриваться как стандартное гостиничное оборудование. Не было никаких признаков их наличия, однако – причем Кийт и не ожидал их обнаружить. Лучшее современное оборудование практически никогда нельзя заметить невооруженным глазом.

Он вышел на веранду, прижал язык к зубам и несколько минут передавал шепотом речевое сообщение, а затем выключил передатчик. Кодированное сообщение – импульс протяженностью несколько сотых долей секунды – было неотличимо от помех. На высоте полутора тысяч километров этот импульс зарегистрировал геостационарный спутник, усиливший его и передавший его в Вашингтон.

Кийт ждал. Прошло несколько минут – для того, чтобы прослушать отчет и закодировать ответ, требовалось некоторое время. Затем послышался почти неуловимый щелчок, свидетельствовавший о получении импульса. Слуховой нерв, вживленный в челюстную кость Кийта, позволил ему прослушать расшифрованное сообщение, беззвучное для окружающих, но записанное самим Себастьяни – интонации его голоса распознавались безошибочно.

«Пока что все в порядке, – говорил Себастьяни. – Но поступили неприятные известия. Не пытайтесь установить контакт с Корти. По всей видимости, его задержали китайцы – ему промыли мозги. Так что полагайтесь только на себя».

Кийт мрачно хмыкнул и вернулся в гостиную. Ему уже подали обед; подкрепившись, он открыл чемоданчик, экспроприированный у Тамбы Нгаси. Чемоданчик этот походил на его собственный. Сходным, на первый взгляд, было и его содержимое: чистое белье, гигиенические принадлежности, личные вещи, папка с документами. Документы, распечатанные витиеватым «новоафриканским» шрифтом, не слишком заинтересовали Кийта: перечень кандидатов с указанием результатов выборов, различные официальные уведомления. Кийт нашел инструкцию: «Когда вы прибудете в Феджо, остановитесь в квартире №453 по улице Арсабатт – там вы сможете удобно устроиться. Пожалуйста, как можно скорее дайте знать о своем прибытии начальнику секретариата парламента».

Кийт усмехнулся. Ему достаточно было заявить, что он предпочитает «Тропический отель». Кто стал бы противоречить знаменитому свой раздражительностью провинциальному вождю?

Возвращая вещи Нгаси в чемоданчик парламентария, Кийт почувствовал что-то необычное. Вещи эти были какими-то… странными. Коробочка-фетиш, например, была чуть тяжелее, чем должна была быть, судя по ее размерам. В голове Кийта быстро сменяли одна другую всевозможные гипотезы. Вот эта старая, исцарапанная шариковая ручка… Кийт внимательно рассмотрел ее, направил пишущим концом от себя и нажал на выдвигающий стержень колпачок. За щелчком послышалось шипение – ручка испустила туманную струйку газа. Кийт отшатнулся и быстро отошел подальше. Ручка оказалась миниатюрным газовым инжектором, предназначенным вводить наркотик через кожные поры. Подозрения Кийта подтвердились – и к каким неожиданным выводам они могли привести!

Кийт вернул ручку на прежнее место и закрыл чемоданчик. Некоторое время он размышлял, расхаживая по комнате, после чего закрыл на замок свой собственный чемоданчик и вышел в коридор.

Спустившись в вестибюль на эскалаторе, блестевшем розовым и зеленым хрусталем, он остановился на несколько секунд, рассматривая открывшуюся перед ним сцену. Он не ожидал, что отель окажется настолько роскошным. Интересно, как Тамба Нгаси отнесся бы к этому пышному помещению и к изощренно одетым постояльцам с нарочито элегантными манерами? Надо полагать, он не одобрил бы такую утонченность. Кийт направился выходу, изобразив на лице презрительную гримасу отвращения. Даже в его собственных глазах «Тропический отель» выглядел вычурным, даже в какой-то степени нелепым.

Он перешел на другую сторону площади и направился вдоль проспекта Шести Черных Воинов к причудливому, но, тем не менее, по-своему внушительному зданию Верховного Парламента Лахади. Пара охранников с глянцевыми черными лицами в плиссированных юбочках из белой кожи, металлических сандалиях и наголенниках скрестили копья, преграждая ему путь.

Кийт высокомерно смерил их глазами: «Я – Тамба Нгаси, представитель провинции Котоба в Верховном Парламенте!»

Охранники не моргнули глазом – застыли, как статуи, вырезанные из черного дерева. Из бокового помещения вышел низенький, пузатый, бледнолицый субъект в рубашке и свободных коричневых брюках. «Тамба Нгаси!» – сказал он и рявкнул: «Охрана, впустить!»

Охранники одновременно отскочили в стороны и поставили копья вертикально. Толстый коротышка вежливо поклонился, но глаза его почему-то неотрывно следили за лицом Кийта: «Вы явились, чтобы зарегистрироваться, уважаемый член парламента?»

«Совершенно верно. У начальника секретариата».

Толстяк снова вежливо наклонил голову: «Я – Василь Дутовский, начальник секретариата. Будьте добры, пройдите ко мне в кабинет».

* * *

В кабинете Дутовского было жарко и душно; пахло слащавым благовонием, подражавшим аромату роз. Дутовский предложил Кийту чашку чая. Кийт отказался характерным для Нгаси жестом – резко отвернувшись. Дутовский, казалось, слегка удивился и спросил по-русски: «Почему вы не явились в квартиру на улице Арсабатт? Я вас ждал и вернулся сюда только десять минут назад».

Кийт лихорадочно соображал. «На то есть причины, – ворчливо ответил он, тоже по-русски, но с сильным акцентом. – Когда я спускался по реке, случилась авария – возможно, взрыв. Пришлось остановить такси, чтобы доехать до Дасаи».

«Ага! – тихо отозвался Дутовский. – Вы подозреваете вмешательство?»

«Если кто-то пытался меня остановить, – сказал Кийт, – вы сами знаете, кого следует подозревать».

«Ага! – еще тише повторил Дутовский. – Вы имеете в виду…»

«Китайцев, конечно».

Дутовский задумчиво разглядывал Кийта: «Вас хорошо загримировали. Оттенки кожи и морщины переданы убедительно. Но выговор у вас довольно странный».

«У вас тоже был бы странный выговор, если бы вам только что набили голову кучей всевозможных сведений».

Дутовский поджал губы, словно внутренне улыбаясь какой-то одному ему известной шутке: «Так вы переедете на улицу Арсабатт?»

Кийт колебался, пытаясь определить предполагаемый характер его взаимоотношений с Дутовским: следовало ли считать секретаря подчиненным или руководителем? Скорее всего подчиненным, уполномоченным выполнять роль связного, передающего агенту указания Кремля, оценивающего ситуацию и представляющего в Москву отчеты. Неприятная мысль: Дутовский и еще не появившийся порученный ему агент, загримированный под Тамбу Нгаси, могли быть русскими перебежчиками, работавшими на китайцев – в холодной войне, самой фантастической из войн, все было возможно. В таком случае жизни Кийта угрожала новая опасность, о которой он не подозревал еще полчаса тому назад… Но «китайский вариант» представлялся маловероятным. Кийт спросил авторитетным тоном: «В мое распоряжение предоставили автомобиль?»

Дутовский моргнул: «Насколько мне известно, нет».

«Мне потребуется автомобиль, – сказал Кийт. – Где ваша машина?»

«Но это же не будет соответствовать характеру изображаемого вами человека?»

«Предоставьте мне судить о таких вещах».

Дутовский глубоко вздохнул: «Я вызову один из парламентских лимузинов».

«Не сомневаюсь, что за передвижением парламентских машин внимательно следят».

«Разумеется».

«Я предпочел бы автомобиль, позволяющий делать все необходимое без свидетелей».

Дутовский решительно кивнул: «Хорошо!» Он бросил на стол ключ от машины: «Это мой собственный «Аэроплот»». Пользуйтесь им осмотрительно».

«За ним не следят?»

«Ни в коем случае».

«Тем не менее, придется произвести тщательную проверку, – с оттенком угрозы произнес Кийт. – Надеюсь, что все именно так, как вы говорите».

Дутовский снова моргнул – и послушно объяснил, где найти машину. «Парламент собирается завтра в полдень. Надеюсь, вы об этом не забыли», – прибавил он.

«Почему бы я забыл? Есть какие-нибудь дополнительные инструкции?»

Дутовский неприязненно покосился на Кийта: «Мне показалось странным, что вы до сих пор не спрашивали о них – ведь мы встречаемся именно для того, чтобы я передавал вам новые указания. А не для того, чтобы вы распоряжались и требовали автомобили для собственного развлечения».

«Не зазнавайтесь, Василь Дутовский! Я должен работать без помех. У меня уже возникали сомнения по поводу ваших способностей – постарайтесь не подтверждать обоснованность этих сомнений».

«Ага!» – тихо сказал Дутовский. Он открыл ящик и бросил на стол маленький железный гвоздь: «Вот ваши инструкции. У вас есть ключ от моей машины, и вы отказались пользоваться предназначенным для вас жильем. Потребуется ли вам что-нибудь еще?»

«Да! – кивнул Кийт, по-волчьи оскалившись. – Деньги».

Дутовский выложил на стол пачку рупий: «Этого должно хватить до нашей следующей встречи».

Кийт медленно поднялся на ноги. Не встречаясь с Дутовским в условленное время в условленном месте, он мог столкнуться с трудностями: «В связи с некоторыми обстоятельствами может потребоваться изменение расписания».

«Неужели? А именно?»

«Мне стало известно – из источника, раскрывать который я не уполномочен – что китайцы задержали западного агента и промыли ему мозги. Его засветили благодаря периодичности его действий. Лучше не придерживаться жесткого расписания».

Дутовский серьезно кивнул: «В том, что вы говорите, что-то есть».

* * *

В лунном свете прибрежная дорога из Феджо в Дасаи была неописуемо красива. Слева простирался бесконечный океан, с полосой прибоя и бледным пустынным песчаным пляжем; справа росли терновники, баобабы и кактусы, похожие на торчащие из земли куски колючей проволоки – угловатые силуэты всевозможных серебристых, серых и черных оттенков.

Кийт был уверен – более или менее – в том, что за ним не наблюдали. Он тщательно облучил машину «фонариком», чтобы вывести из строя деликатные схемы потайных передатчиков индуцированными токами. На полпути к Дасаи он остановил машину, выключил фары и обыскал небо, пользуясь вставленными в мочки ушей «амулетами». Он не смог зарегистрировать никаких сигналов – в воздухе было чисто и пусто; датчики не сообщали о каких-либо машинах, следовавших позади. Кийт воспользовался случаем передать сообщение, усиленное спутниковым ретранслятором.

Через пять минут щелкнуло реле приемника – в голове Кийта отчетливо прозвучал голос Себастьяни: «Если подумать, такое совпадение вовсе не удивительно. Русские выбрали Тамбу Нгаси по той же причине, что и мы: он заслужил репутацию агрессивного, независимо действующего политика, судя по имеющимся сведениям, достаточно популярного среди военных – тогда как к премьер-министру Шгаве лахадийские военные относятся с подозрением. В том, что касается квартиры на улице Арсабатт, я считаю, что вы приняли правильное решение. В отеле вы не будете под колпаком у русских – по меньшей мере, не в такой степени. У нас нет определенных сведений о Дутовском. Утверждается, что он – польский эмигрант, получивший лахадийское гражданство. Возможно, вы позволили себе лишнее, стараясь подавить его авторитетом. Если он снова вас найдет, притворитесь, что вам приказали охотнее сотрудничать с ним».

Кийт снова обыскал небо, но обнаружил только сигнал, отраженный низко летящим филином. Решительно продолжив путь по фантастической дороге, через некоторое время он прибыл в Дасаи.

В городке было тихо – улицы тускло озарялись редкими фонарями, а из кабаре все еще доносились отдаленные звуки музыки и взрывы смеха. Кийт повернул на дорогу, ведущую от моря вдоль берега реки.

Местность стала дикой и заброшенной. В тридцати километрах от Дасаи Кийт поехал медленнее и вскоре заметил желтый эвкалипт – здесь он вчера высадил таксиста. Увидев место, где потерпел крушение речной баркас, Кийт развернул машину и нашел поворот на боковую колею – здесь он отвез в кусты человека, притворявшегося Тамбой Нгаси. Кийт проехал по колее, остановил машину и вышел из нее. Обладатели дюжины желтых глаз, отражавших фары в кустах, поспешно отступили в ночь.

Шакалы не оставили без внимания тело русского шпиона. Рядом валялись три дохлых шакала – их пасти были забиты каким-то протухшим материалом. Кийт не сразу понял, чтó произошло с этими животными. Посветив фонариком, он рассмотрел плоть, разорванную шакалами. Нагнувшись ближе, он недоуменно нахмурился. С наружной стороны бедра шпиона покрывал подкожный слой биоэлектронной ткани, толщиной сантиметра два. Слой этот состоял из упорядоченных полосок и содержал множество кровеносных сосудов, соединенных с крупными артериями; местами проглядывал блестящий металл. Кийт внезапно угадал назначение этой ткани и понял, почему сдохли шакалы. Он выпрямился, посмотрел вокруг, вглядываясь в озаренные лунным светом заросли кактусов и терновника, и содрогнулся. Близость мертвеца сама по себе внушала невольный страх – тем более, что мертвец этот был «модифицированным и форсированным» шпионом, выполнявшим задание в чужой, незнакомой стране. Скорее всего, подкожный слой серой плоти был электроорганической тканью, подобной тканям электрического угря, каким-то образом вживленной русскими биологами. Кийта это обстоятельство огорчило. «Насколько они нас опередили! – думал он. – Я пользуюсь химическим, неорганическим источником энергии, а русский шпион контролировал функциями организма, и даже в его трупе оставался потенциал, достаточный, чтобы убить ударом тока трех шакалов, решивших полакомиться синтетической плотью».

Сжимая зубы, Кийт наклонился над телом и приступил к тщательному расследованию.

Через полчаса он закончил и выпрямился, сжимая в руке две металлопластовые пленки, изъятые с внутренней стороны щек трупа: коммуникационные микросхемы, несомненно устроенные по меньшей мере так же сложно, как его собственные приемопередатчики.

Очистив руки песком, он вернулся к машине и поехал назад, навстречу заходящей луне. По прибытии в спящий Дасаи, он повернул на юг по прибрежной дороге и через час вернулся в Феджо.

Вестибюль «Тропического отеля» теперь освещался только огромными бледными шарами, зелеными и синими. Его все еще наполняли неразборчивые приглушенные разговоры нескольких постояльцев, сидевших и потягивавших коктейли. Кийт поднялся на эскалаторе к себе в номер.

Он осторожно зашел в гостиную. По-видимому, здесь все было в порядке. Никто не пытался вскрыть ни один из двух чемоданчиков; в спальне постель аккуратно прибрали, разложив на ней лиловую шелковую пижаму.

Перед тем, как отойти ко сну, Кийт прикоснулся языком к еще одному переключателю, встроенному в зубной протез – теперь его охранял радиолокационный датчик, и любое движение в комнате разбудило бы его. На какое-то время он был в безопасности. Кийт заснул.

* * *

За час до начала первого заседания Верховного парламента Кийт нашел Василя Дутовского в его кабинете – тот сложил губы плотной розовой трубочкой: «Что вы делаете? Мы не должны показывать, что близко знакомы».

Кийт усмехнулся – с характерным для его персонажа волчьим оскалом: «Не беспокойтесь по этому поводу». Он продемонстрировал Дутовскому устройства, извлеченные из тела русского шпиона, изображавшего Тамбу Нгаси. Дутовский с любопытством рассмотрел их.

«Это коммуникационные микросхемы, – Кийт бросил их на стол. – Они отказали, я больше не могу представлять отчеты. Вам придется это делать за меня – и сообщать мне новые инструкции».

Дутовский покачал головой: «Мне не поручали такую функцию. Не могу себя компрометировать: китайцы уже подозревают, что я связываюсь с Москвой».

«Ха! – подумал Кийт. – Дутовский – двойной агент». Судя по всему, русские доверяли ему – что, с точки зрения Кийта, было довольно-таки наивно с их стороны. Немного поразмышляв, Кийт вынул из поясной сумки плоскую оловянную фляжку, открыл ее и вытряхнул из нее маленький твердый предмет, напоминавший дольку чеснока: «Проглотите это».

Дутовский медленно поднял глаза, жалобно и возмущенно наморщив лоб: «Вы ведете себя очень странно. Конечно же, я не стану это глотать. Что это такое?»

«Это устройство позволит поставить вашу жизнь в зависимость от моей, – объяснил Кийт. – Если меня убьют, один из органов моего тела передаст сигнал, детонирующий взрывчатку в вашем желудке».

«Вы сошли с ума! – пробормотал Дутовский. – Мне придется сообщить об этом».

Кийт подошел поближе к Дутовскому, положил руку ему на плечо и прикоснулся к шее: «Известно ли вам, что я могу остановить ваше сердце?» Покрытые медно-серебряным сплавом ногти Кийта испустили слабый электрический разряд.

Дутовский казался скорее растерянным, нежели испуганным. Кийт испустил разряд посильнее – достаточный, чтобы двойной агент поморщился. Дутовский схватил Кийта за кисть – так, как сделал бы любой другой человек, чтобы отвести руку, державшую его за плечо. Холодные пальцы Дутовского сжались, как стальные щипцы. При этом руку Кийта поразил болезненный электрический разряд.

«Идиот! – с отвращением сказал Дутовский. – Я располагаю оружием, о котором вы не имеете представления. Немедленно оставьте меня в покое – или вы пожалеете о своей дерзости».

Кийт вышел из кабинета с тошнотворным ощущением провала. Дутовского «форсировали». В его пухлом теле несомненно скрывались толстые электроорганические ткани. «Я ошибся, свалял дурака!» – обвинял себя Кийт.

Прозвучал гонг – мимо спешили другие члены парламента. Кийт глубоко вздохнул, придал походке чванливую самоуверенность и направился в гулкий конференц-зал со стенами, выложенными красными, золотистыми и черными панелями. Привратник спросил: «Как вас зовут, сударь?»

«Тамба Нгаси, я представляю провинцию Котоба».

«Вам отвели место №27, ваше превосходительство».

Кийт уселся и без малейшего интереса прослушал вступительное обращение председателя. Его интересовало другое: что делать с Дутовским?

Размышления прервало появление на подиуме тяжеловесного круглолицего человека в простой белой мантии. Кийт сразу узнал его по почти иссиня-черной коже, лениво полуприкрытым выпуклым глазам и широкому мясистому рту. Перед ним был Адуи Шгаве, премьер-министр Лахади, «Благодетель Африки».

Шгаве звучно провозглашал лозунги и общие места, часто упоминая о «социалистической солидарности». «Будущее Лахади – будущее Черной Африки! – говорил он. – Взгляните на этот великолепный зал, на благородную цветовую гамму его убранства – неужели вас не впечатляет злободневность нашей символики? Красный – цвет крови, одинаковый для всех людей, а также – цвет международного социалистического движения. Черный – цвет нашей кожи, и наш высокий долг заключается в том, чтобы внушать всему миру уважение к созидательной энергии и гению нашей расы. Золото – символ успеха, славы и прогресса; Лахади ожидает золотое будущее!»

Слушатели разразились бурными аплодисментами.

Шгаве перешел к обсуждению более актуальных вопросов: «Мы духовно богаты, но в некоторых отношениях обнищали. Товарищ Намбей Фаранах, – премьер-министр кивком указал на приземистого скуластого субъекта в черном костюме, – предложил интересную концепцию. По его мнению, тщательно подготовленная программа иммиграции могла бы предоставить в наше распоряжение новое ценное национальное достояние. С другой стороны…»

Товарищ Намбей Фаранах вскочил на ноги и повернулся лицом к ассамблее. Шгаве поднял руку, чтобы удержать его, но Фаранах игнорировал премьера: «Я совещался с Цзя Лю-Минем, послом братской Китайской Народной Республики. Он выступил с самыми обнадеживающими заверениями и обещал нам помочь, используя все свое влияние. Он согласен с тем, что прибытие некоторого количества опытных сельскохозяйственных специалистов принесет неизмеримую пользу нашему народу и может ускорить процесс политической ориентации не проявляющего достаточной сознательности населения отсталых провинций. Вперед, к прогрессу! – ревел товарищ Фаранах. – Да здравствует всепобеждающее наступление африканцев и китайцев, марширующих в ногу под красным знаменем международного социалистического движения!» Фаранах обвел взглядом аудиторию, ожидая аплодисментов, каковые оказались довольно-таки жидкими. Фаранах резко опустился в кресло. Кийт изучал его с мрачным подозрением: Фаранах – форсированный китайский агент?

Адуи Шгаве безмятежно продолжил выступление: «Некоторые сомневаются в практической целесообразности этого предложения. Друзья и товарищи! Заверяю вас, что, несмотря на искреннее, товарищеское стремление братских государств оказывать нам помощь, они не могут повысить наш престиж! Чем больше мы полагаемся на их руководство, тем меньше нас уважают другие страны Африки».

Намбей Фаранах поднял дрожащий указательный палец: «Не совсем так, товарищ Шгаве!»

Шгаве игнорировал его: «Именно поэтому я приобрел восемнадцать американских пусковых установок. Нельзя не признать, что они устарели и нуждаются в дорогостоящем обслуживании. Тем не менее, это все еще эффективные средства устрашения, внушающие уважение. Восемнадцать межконтинентальных баллистических ракет, способных защитить нас от любого нападения, укрепят нашу позицию лидеров Черной Африки».

Снова раздались аплодисменты. Адуи Шгаве наклонился вперед, обозревая слушателей ничего не выражающими выпуклыми глазами: «Разрешите мне закончить на этом мое выступление. Я готов ответить на вопросы… Да, товарищ Буасседе?»

Буасседе, тщедушный старик с роскошной пушистой седой бородой, поднялся на ноги: «Все это прекрасно и замечательно – устрашающее оружие и все такое – но против кого мы собираемся его использовать? Какая нам от него польза? Мы же ничего не понимаем в таких вещах».

Шгаве кивнул – великодушно и снисходительно: «Немаловажный вопрос, товарищ Буасседе. Могу ответить на него только следующим образом: никогда не знаешь, откуда и когда нападут безумные милитаристы».

Фаранах снова вскочил: «Могу ли я ответить на этот вопрос, товарищ Шгаве?»

«Собрание с уважением выслушает ваше мнение», – вежливо согласился премьер-министр.

Фаранах повернулся к старику Буасседе: «Мы загнали империалистов в угол, они прячутся и дрожат от страха в своих гнилых закоулках, но все еще могут собраться с силами и нанести последний истерический удар, если подумают, что это позволит им извлечь прибыль».

«Товарищ Фаранах выразился со свойственной ему непоколебимой приверженностью нашим идеалам», – заметил Шгаве.

«Разве у нас есть хоть какая-нибудь возможность обслуживать эти установки своими силами?» – поинтересовался Буасседе.

Шгаве кивнул: «Мы живем в быстро изменяющемся мире. В данный момент у нас нет таких возможностей. Но до тех пор, пока мы не сможем действовать самостоятельно, наши союзники из России будут предоставлять предложенные ими полезнейшие услуги. Они привезут мощные землесосные снаряды и установят пусковые шахты в песках у нашего побережья. Они обязались также предоставить нам судно особой конструкции, подающее жидкий кислород и горючее».

«Все это чепуха! – прорычал Буасседе. – Нам придется платить за это судно – это не подарок. Деньги лучше было бы расходовать на постройку дорог и закупку скота».

«Товарищ Буасседе не учитывает нематериальные выгоды такой сделки, – спокойно отозвался Шгаве. – А, товарищ Магуэми! Ваш вопрос?»

Товарищ Магуэми – облаченный в черный костюм серьезный молодой человек в очках, спросил: «Сколько китайских иммигрантов, в точности, планируется пустить в нашу страну?»

Шгаве покосился на Фаранаха: «Пока что это предложение носит чисто теоретический характер и, возможно…»

Фаранах тут же вскочил на ноги: «Программа диктуется настоятельной необходимостью! Сколько бы ни потребовалось китайских специалистов, мы их примем с распростертыми объятиями».

«Вы не ответили на мой вопрос, – холодно настаивал Магуэми. – Действительно, сотня специалистов нам пригодилась бы. Но сто тысяч крестьян – колония чужеземцев в нашей среде – может только повредить».

Шгаве торжественно кивнул: «Товарищ Магуэми подчеркнул существование важной проблемы».

«Ни в коем случае! – воскликнул Фаранах. – Товарищ Магуэми исходит из ошибочных предпосылок. Сто человек, сто тысяч, миллион, десять миллионов – какая разница? Мы все – коммунисты, мы все стремимся к общей цели!»

«Не могу с вами согласился, – повысил голос Магуэми. – Мы должны избегать доктринерского решения проблем. Нас поглотит волна азиатов, и никто больше не услышит наш голос».

Еще один молодой человек, тощий, как голодная цапля, с узкой физиономией и выступающим, как лезвие, носом, тоже вскочил на ноги: «У товарища Магуэми нет чувства исторической перспективы. Он игнорирует учения Маркса, Ленина и Мао! Настоящий коммунист не обращает внимания на расовое или географическое происхождение».

«Я не настоящий коммунист, – ледяным тоном отозвался Магуэми. – Никогда не делал столь унизительных заявлений. И рассматриваю учения Маркса, Ленина и Мао как гораздо более устаревшие, чем американское оружие, бремя которого товарищ Шгаве непредусмотрительно возложил на наш народ».

Адуи Шгаве расплылся в широкой ухмылке: «Мы можем оставить в стороне вопрос о китайской иммиграции, так как, скорее всего, она никогда не возникнет. Как отметил товарищ Магуэми, мы могли бы приветствовать, конечно же, сотню-другую специалистов. Но более широкомасштабная программа несомненно привела бы к возникновению проблем».

Намбей Фаранах гневно уставился в пол.

Шгаве продолжал говорить успокоительным тоном, и через некоторое время распустил парламент на два дня.

Кийт вернулся к себе в номер «Тропического отеля», устроился на диване и рассмотрел ситуацию. До сих пор его не удовлетворяло достигнутое. Он допустил серьезную ошибку в том, что касалось Дутовского – возможно, он уже вызвал у него подозрения. Оснований для оптимизма не было.

* * *

Через два дня Адуи Шгаве снова выступил в зале Верховного парламента – на этот раз с речью, посвященной злободневному вопросу о принадлежавшем государству консервном заводе. Намбей Фаранах не удержался от язвительного замечания: «Наконец появилась какая-то возможность полезного использования списанных американских пусковых шахт – в них можно устроить рыбозаводы, а отходы запускать в космос».

Шгаве поднял руки, призывая к порядку рассмеявшихся было делегатов: «Довольно глупостей! Я уже объяснил, почему эти вооружения имеют большое значение. Тем, кто не разбирается в таких вещах, посоветовал бы их не критиковать».

Фаранаха не так просто было обуздать: «Конечно! Куда нам разбираться в таких вещах! Мы ничего не знаем об этой американской рухляди, плавающей где-то посреди океана. Существуют ли вообще эти так называемые пусковые установки?»

Шгаве покачал головой, выражая снисходительное отвращение: «Вы готовы на любые крайности? Пусковые шахты поблизости, их может осмотреть каждый желающий. Завтра я прикажу снарядить эсминец „Лумумба“ – и попрошу весь парламент, в полном составе, проинспектировать установки. У вас больше не будет оснований для скептицизма – даже если сегодня вы считаете, что они существуют».

Фаранах молчал. Он капризно пожал плечами и поглубже устроился в кресле.

Почти две трети членов парламента приняли приглашение Шгаве, и утром следующего дня взошли на борт единственного корабля военно-морского флота Лахади, старинного французского эсминца. Прозвенели колокола, прозвучали свистки и гудки, вода вспенилась за кормой, и «Лумумба» отчалил, направившись поперек залива Табакунди, а затем на юг, навстречу длинным синим волнам океана.

Эсминец проплыл километров тридцать параллельно обветренному пустынному берегу, после чего на горизонте появились семнадцать бледных узких куполов – плавучие пусковые шахты. Но «Лумумба» повернул к берегу – туда, где на огромных поплавках покоилась восемнадцатая установка, причаленная к берегу и врытая в прибрежное песчаное дно. Рядом пришвартовался русский землесосный снаряд, закачивавший струи воды под шахту, удаляя песок и тем самым опуская установку все глубже.

Парламентарии стояли на носовой палубе «Лумумбы», разглядывая цилиндр впечатляющих размеров. Всем пришлось признать, что пусковые установки существовали. Премьер-министр поднялся на капитанский мостик в сопровождении главнокомандующего лахадийской армии, маршала Ахилла Хашембе – свирепого человека лет шестидесяти, с коротко подстриженными седыми волосами. Пока Шгаве обращался к членам парламента, Хашембе сверлил глазами собравшихся – сначала одного, затем другого.

«Вертолет, который мог бы сесть на площадку этой установки, в настоящее время ремонтируется, – говорил Шгаве, – в связи с чем осмотр ракеты как таковой придется отложить. Неважно, однако! Вы вполне можете вообразить размеры такой ракеты. Представьте себе восемнадцать таких ракет, установленных через равные промежутки вдоль берега – какое впечатление это произведет на наших соседей и на наших врагов!»

Кийт, стоявший рядом с Фаранахом, слышал, как тот что-то бормотал на ухо соседу с другой стороны. Кийт с величайшим вниманием наблюдал за происходящим. Прошло два часа с тех пор, как стюарды подали делегатам небольшие чашки черного кофе. В этот момент между Кийтом и Фаранахом стояли три других парламентария; забирая свою чашку у стюарда, Кийт сумел уронить «пилюлю непопулярности» в четвертую по счету чашку на подносе. Стюард прошел дальше, каждый следующий делегат взял по чашке, и Фаранаху досталась чашка с пилюлей. Теперь окружающие поглядывали на Фаранаха с брезгливым отвращением и отодвигались от него подальше. Кийт и сам чувствовал исходивший от Фаранаха запашок. «Американские биохимики неплохо поработали», – подумал он; от Фаранаха действительно исходила отвратительная вонь. Фаранах заметил всеобщее отношение к нему и недоуменно озирался.

Эсминец «Лумумба» медленно обогнул пусковую шахту, уже прочно укрепившуюся в постоянной песчаной основе. Русские механики на борту земснаряда отсоединяли насосы, подготавливаясь к выполнению таких же работ в отношении второй установки.

К Кийту приблизился стюард: «Адуи Шгаве хотел бы поговорить с вами».

Кийт последовал за стюардом в столовую командного состава, едва не столкнувшись с выходившим оттуда делегатом.

Адуи Шгаве поднялся на ноги и торжественно поклонился: «Тамба Нгаси! Будьте добры, присаживайтесь. Не желаете ли немного коньяку?»

Кийт отказался, резко покачав головой – таков был характерный для Нгаси жест.

«Вы уже встречались с маршалом Хашембе?» – вежливо спросил Шгаве.

Кийта подробно инструктировали, но на этот счет он не получил никаких указаний. Пришлось ответить уклончиво: «Я высоко ценю опыт и способности маршала Хашембе».

Хашембе сухо кивнул, но ничего не сказал.

«Хотел бы воспользоваться этой возможностью, – продолжал Шгаве, – чтобы узнать, сочувствуете ли вы моей программе теперь, когда вы смогли лично познакомиться с пусковыми установками».

Кийт задумался. Слова Шгаве означали, что раньше между ними существовало расхождение по этому вопросу. Погрузившись в роль Тамбы Нгаси, Кийт ответил так, как ожидалось бы, по-видимому, от настоящего Нгаси: «Слишком много бесполезных затрат, слишком много иностранного влияния. Нам нужна вода для орошения полей, ножны лекарства для больного скота. Их нет – тем временем мы расходуем сокровища на дурацкие архитектурные выкрутасы в Феджо». Краем глаза Кийт заметил, что Хашембе слегка прищурился. Значило ли это, что маршал одобрял его позицию?

Шгаве отозвался с чопорной любезностью: «Хорошо понимаю ваши возражения, но следует учитывать также тот факт, что русские предоставили нам заем, тем самым позволив сделать столицу символом прогресса. Они не разрешили использовать эти деньги в других, не столь поучительных целях. Мы согласились на их условия – и я считаю, что это пошло нам на пользу. В наши дни престиж имеет огромное значение».

«Для кого? – проворчал Кийт. – И зачем? Почему мы должны красоваться в лучах славы, за которую не смогли заплатить сами?»

«Вы признаёте поражение прежде, чем началась битва! – напористо возразил Шгаве. – К сожалению, бедность – наше общее африканское наследие, и нам надлежит преодолеть это препятствие».

Кийт, в роли Нгаси, сказал: «Моя родина – Котоба, в верховьях Дасы, мой народ живет в глинобитных хижинах. Подобные представления о славе и престиже смехотворны в глазах бедняков Котобы. Дайте нам воду! Дайте нам скот и лекарства для скота!»

Голос Шгаве понизился: «Я тоже хотел бы предоставить жителям Котобы воду, скот и лекарства. Но я хочу большего – хотя говорить о „лучах славы“ нам, пожалуй, не подобает».

Хашембе поднялся на ноги, коротко кивнул премьер-министру и Кийту и вышел из столовой. Шгаве покачал большой круглой головой: «Хашембе не понимает мою мечту. Он хочет изгнать иностранцев: русских, французов, индусов и китайцев – в особенности китайцев».

Кийт тоже поднялся на ноги: «Не считайте меня убежденным противником ваших взглядов. Возможно, вы подготовили документ, который я мог бы прочесть?» Как бы невзначай, он сделал шаг вперед и приблизился к премьер-министру. Шгаве пожал плечами и стал перелистывать лежавшие на столе бумаги. Кийт притворился, что споткнулся – костяшки его пальцев прикоснулись к толстой шее премьер-министра. «Прошу прощения, ваше превосходительство! – пробормотал Кийт. – Я чуть не упал».

«Пустяки! – откликнулся Шгаве. – Вот документы, в которых разъясняются мои планы развития Лахади и Новой Африки». Премьер-министр моргнул. Кийт взял бумаги и начал их просматривать. Тем временем Шгаве зажмурился – наркотик, впрыснутый Кийтом через кожу, распространялся по телу. Уже через минуту Шгаве опустился в кресло и заснул.

Кийт действовал со всей возможной быстротой. Прическа Шгаве представляла собой множество коротких, смазанных маслом пучков волос. К основанию одного из этих пучков Кийт прилепил черную гранулу – не больше зернышка риса – после чего отступил и продолжил просмотр документов.

Хашембе вернулся в столовую. Маршал остановился, переводя взгляд с Шгаве на Кийта и обратно. «Премьер-министр, кажется, задремал», – заметил Кийт, продолжая перелистывать страницы.

«Адуи Шгаве! – позвал Хашембе. – Вы заснули?»

Веки премьер-министра задрожали; он глубоко вздохнул, поднял глаза: «Хашембе… Я, наверное, устал от этой поездки. А, Тамба Нгаси! Можете взять эти бумаги. Надеюсь, вы положительно отнесетесь к моим предложениям в парламенте. Вы – влиятельный человек, мне нужна ваша поддержка».

«Принимаю ваши слова близко к сердцу, ваше превосходительство». Покинув столовую, Кийт быстро поднялся на капитанский мостик. Эсминец направлялся вдоль берега обратно в Феджо. Кийт прикоснулся к одному из внутренних переключателей и услышал звучавший у него в голове голос Шгаве: «… изменился и в целом стал более разумным человеком. Не могу привести никаких доказательств, но я это в нем почувствовал».

Голос Хашембе звучал тише: «Он ведет себя так, будто меня не помнит – но много лет тому назад, когда он состоял в организации „леопардов“, мне удалось задержать его и дюжину его сообщников в Энгассе. Он убил двух моих людей и сбежал – хотя теперь, конечно, не имеет смысла об этом вспоминать».

«Тамбе Нгаси следует уделять пристальное внимание, – сказал Шгаве. – Он хитрее, чем кажется на первый взгляд – не думаю, что следует доверять тому впечатлению вождя из глубинки, какое он старается производить».

«Может быть», – отозвался Хашембе.

Кийт отключил слуховой канал и зашифровал сообщение: «Я на борту эсминца „Лумумба“, мы только что осматривали пусковые шахты. Передатчик №1 закреплен на голове Адуи Шгаве; теперь вы можете слышать разговоры премьер-министра. Я опасаюсь их прослушивать – меня могут обнаружить, регистрируя отраженный сигнал. Если произойдет что-нибудь существенное, известите меня».

Он прикоснулся к переключателю; импульс, содержавший информацию и усиленный спутником, приняли в Вашингтоне.

* * *

Эсминец «Лумумба» зашел в залив Табакунди и причалил. Кийт вернулся в «Тропический отель», поднялся на сверкающем эскалаторе на второй этаж и прошел по украшенному шелком и мрамором коридору к двери своего номера. Два обстоятельства спасли ему жизнь: привитая подготовкой привычка никогда не заходить в помещение, не принимая меры предосторожности, а также наличие радиолокационных датчиков в его ушных амулетах. Привычка призвала его к бдительности; предупреждающий сигнал заставил его отпрыгнуть в сторону и назад. Там, где только что находилось его лицо, пролетел целый шквал маленьких стеклянных игл. Они с тихим звоном ударились о противоположную стену коридора и рассыпались мелкими осколками.

Приземлившийся на четвереньки Кийт вскочил и заглянул в гостиную. Там никого не было. Он зашел внутрь и закрыл за собой дверь. Иглы вылетели из катапульты – сравнительно простого механизма. Если кто-то из служащих отеля собирался пронаблюдать за тем, что случилось, и удалить катапульту, это должно было быть сделано в ближайшее время.

Кийт подбежал к двери, приоткрыл ее, выглянул в коридор. Коридор был пуст – но приближались звуки шагов. Оставив дверь открытой, Кийт прижался к стене.

Шаги остановились. Кийт слышал чье-то дыхание. В дверном проеме появился нос: нос поворачивался то в одну, то в другую сторону – соглядатай оценивал обстановку. За носом последовало лицо, повернувшееся и посмотревшее Кийту почти в глаза. Рот на этом лице приоткрылся от неожиданности; Кийт протянул руку и схватил незнакомца за шею – лицо исказилось гримасой боли. Рот открылся шире, но не издал ни звука.

Кийт втащил этого человека в гостиную и захлопнул дверь. Перед ним был мулат лет сорока. У него были пухлые, словно раздутые щеки и бугорчатый нос с горбинкой. Кийт узнал Корти – первоначально предполагалось, что он будет его связным в Феджо. Кийт наклонился ближе и заглянул в глаза Корти – они отливали розовым блеском, зрачки сузились в точки, взгляд сохранял отсутствующее выражение.

Кийт пропустил через обмякшее тело Корти электрический разряд. Корти напрягся от боли и снова раскрыл рот, но не закричал. Кийт начал было говорить, но Корти отчаянно приложил палец к кубам. Выхватив карандаш из нагрудного кармана Кийта, он поспешно написал на стене по-английски: «Китайцы вживили мне в голову схему, я схожу с ума».

Кийт неподвижно смотрел на него. Корти внезапно выпучил глаза. Беззвучно крича, он бросился на Кийта, пытаясь схватить его за шею и разорвать ее ногтями. Кийт убил его электрическим разрядом и отошел на шаг, глядя на безжизненное тело.

«Нет спасения американскому агенту, попавшему в руки китайцев!» – подумал Кийт. Они вводили проводники непосредственно в мозг, в болевые центры, а затем передавали инструкции и следили за происходящим с помощью передатчиков; при этом, по своему усмотрению, они могли напоминать о себе, наказывая человека-марионетку болевыми стимулами и приводя его в лихорадочное бешенство. Лучше умереть, чем жить в таком состоянии.

Итак, китайцы опознали Кийта. Проследил ли кто-нибудь за тем, как он закрепил подслушивающее устройство на голове Шгаве? За тем, как он подложил пилюлю Фаранаху? Или Дутовский слишком прозрачно намекнул на то, что русского агента подменил американский? Или же – такую возможность не следовало сбрасывать со счетов – китайцы просто-напросто хотели избавиться от Нгаси, африканского изоляциониста?

Кийт выглянул в коридор – ни души. Он выволок тело Корти в коридор, а затем, движимый мрачным капризом, подтащил его к эскалатору и протолкнул на ступени – покойник стал спускаться в вестибюль.

Раздраженный и подавленный, Кийт вернулся в номер. Север против Востока против Юга против Запада: четырехсторонняя война. Все эти битвы, кампании, трагедии: неизмеримая скорбь! И зачем? Ради окончательного умиротворения всей Земли? «Исключительно маловероятно, – думал Кийт, – учитывая предстоящие миллионы лет». Зачем же он, Джеймс Кийт, американский гражданин, замаскированный под Тамбу Нгаси, рисковал жизнью и вживлением проводников в болевые центры мозга? Кийт размышлял. По-видимому, ответ заключался в следующем: вся история человечества сосредоточена в жизни каждого индивидуального человека. Каждый человек может наслаждаться триумфами всего человечества или страдать от поражений всего человечества. Карл Великий умер великим героем, хотя сразу после этого его империя развалилась. Каждый человек обязан одержать свою личную победу, достигнуть своей неповторимой и себялюбивой цели.

В противном случае нет никакой надежды.

Небо над фантастическим силуэтом Феджо становилось дымчато-лиловым. На площади мерцали разноцветные огни. Кийт подошел к окну, взглянул на сонное рассветное небо. Он больше не хотел быть шпионом; если бы ему удалось теперь как-нибудь вернуться домой, он мог бы остаться в живых. Иначе… – он подумал о судьбе Корти. В его голове щелкнуло реле. Беззвучно, но резко и настойчиво прозвучал голос Себастьяни: «Адуи Шгаве мертв – его убили две минуты тому назад. Новости получены с помощью передатчика №1. Отправляйтесь во дворец, действуйте решительно. Наступил переломный момент».

Кийт вооружился, проверил заряд аккумуляторов. Отодвинув дверь, он выглянул в коридор. Рядом с эскалатором стояли двое в белых блузах столичной милиции. Кийт вышел из номера и направился к ним. Милиционеры молча наблюдали за его приближением. Кийт сурово, но вежливо кивнул им и собрался было спуститься в вестибюль, но его остановили: «Сударь, у вас был какой-нибудь посетитель вечером или ночью? Мулат лет тридцати с небольшим?»

«Нет. А в чем дело?»

«Мы пытаемся установить личность этого человека. Он умер в необычных обстоятельствах».

«Ничего об этом не знаю. Позвольте мне пройти. Я – член парламента, Тамба Нгаси».

Милиционеры вежливо поклонились; Кийт спустился на эскалаторе в вестибюль.

Пробежав по площади мимо шести базальтовых статуй воинов, он приблизился к фасаду дворца, решительно поднялся по пологим ступеням портика и зашел в фойе. К нему шагнул привратник в красной униформе с серебристыми погонами, в украшенном плюмажем головном уборе и с серебряной полоской на носу: «Добрый вечер, сударь!»

«Я – Тамба Нгаси, член парламента. Мне нужно срочно увидеться с его превосходительством».

«Очень сожалею, сударь. Премьер-министр Шгаве приказал, чтобы сегодня его не беспокоили».

Кийт указал на фойе: «Кто, в таком случае, этот человек?»

Привратник оглянулся; Кийт прикоснулся к его горлу костяшками пальцев и надавил на нервные узлы под ушами – когда привратник перестал сопротивляться, Кийт оттащил его в подсобную боковую комнату. Выглянув в фойе, Кийт заметил привлекательную молодую женщину в полинезийском платье «лава-лава», сидевшую за столом регистратуры в помещении напротив. У нее была золотисто-коричневая кожа, она перевязала копну мягких черных волос так, чтобы она напоминала пирамиду.

Кийт подошел к ее столу – девушка вежливо улыбнулась.

«Премьер-министр Шгаве ожидает меня, – сказал Кийт. – Где он в настоящее время?»

«Прошу прощения, сударь, но он только что приказал, чтобы его не беспокоили».

«Только что?»

«Да, сударь».

Кийт многозначительно кивнул. Указав на телефон, он сказал: «Будьте добры, позвоните маршалу Ахиллу Хашембе. Скажите, что его вызывают по срочному делу».

«Как вас зовут, сударь?»

«Я – член парламента, Тамба Нгаси. Поспешите!»

Девушка наклонилась над телефоном.

«Попросите его немедленно встретиться со мной и с премьер-министром!» – резко приказал Кийт.

«Но, сударь…»

«Премьер-министр меня ждет, – повторил Кийт. – Сейчас же вызовите маршала Хашембе!»

«Да, сударь, – она нажала кнопку. – Маршала Хашембе вызывают из правительственного дворца».

«Где находится премьер-министр?» – переспросил Кийт, отходя от стола.

«Он в гостиной на втором этаже, со своими друзьями. Служитель вас проводит».

Кийт подождал: лучше потерпеть несколько секунд, чем вызывать истерику у регистраторши.

Появился служитель – паренек лет шестнадцати в длинном сюртуке из черного бархата. Кийт последовал за ним вверх по лестнице; они подошли к двухстворчатой резной деревянной двери. Служитель хотел было распахнуть ее, но Кийт остановил его: «Возвращайся, подожди маршала Хашембе и приведи его сюда, как только он появится».

Служитель неуверенно направился к лестнице, оглядываясь через плечо. Кийт больше не обращал на него внимания. Взявшись за ручку, он осторожно попробовал открыть деверь. Дверь была заперта. Кийт прилепил комок пластичной взрывчатки к дверному косяку, вставил в него детонатор, отступил и прижался к стене.

Раздался громкий треск. Кийт распахнул пинком расколотую дверь и зашел внутрь. На него испуганно взглянули три человека. Один из них был Адуи Шгаве, другие двое – китайский посол Цзя Лю-Минь и Василь Дутовский, начальник секретариата парламента Лахади.

Дутовский сжал кулак правой руки и стал медленно приближаться. На его среднем пальце поблескивал драгоценный камень, вставленный в толстое кольцо.

Из коридора послышались торопливые шаги: подошли привратник и воин в черной кожаной униформе элитной охраны – так называемых «воронов».

Привратник яростно закричал: «Этот человек на меня напал! Он задумал что-то недоброе!»

«Неправда! – в замешательстве воскликнул Кийт. – Я боялся, что его превосходительство в опасности! Теперь я вижу, что меня ввели в заблуждение».

«Вас обманули, – сказал Шгаве и небрежно махнул рукой. – Уходите».

Дутовский наклонился к премьер-министру и что-то прошептал ему на ухо. Кийт взглянул на руку Шгаве – он тоже носил массивное кольцо. «Тамба Нгаси! – позвал его Шгаве. – Будьте добры, останьтесь, я хотел бы с вами поговорить». Привратника и охранника премьер-министр отпустил: «Этому человеку можно доверять. Можете идти».

Те поклонились и ушли. Замешательство рассеялось – Кийт понял, чтó происходило. Шгаве начал подниматься на ноги, Дутовский потихоньку продвигался навстречу Кийту. Кийт бросился плашмя на ковер; лазерный луч его «фонарика» проскользнул по лицу Дутовского и разрéзал лоб Шгаве. Дутовский крякнул и схватился за выжженные глаза; при этом луч из его собственного кольца выжег борозду у него на лице. Шгаве упал на спину. Его жирное тело колыхалось, дергалось, дрожало. Кийт еще раз прошелся по ним лазерным лучом, и оба умерли. Цзя Лю-Минь неподвижно стоял, прижавшись спиной к стене; его глаза выпучились от ужаса. Кийт вскочил на ноги, подбежал к нему, впрыснул наркотик ему в шею – китайский посол не сопротивлялся.

Тяжело дыша, Кийт отступил на пару шагов – и снова встроенный радиолокатор спас ему жизнь. Импульс, еще даже не воспринятый сознательно мозгом, заставил его мышцы сократиться и позволил ему вовремя броситься в сторону. Пуля пронзила его халат и скользнула по коже. Еще одна пуля прожужжала у самого уха. Кийт увидел Хашембе, стоявшего в дверном проеме; у маршала за спиной прятался широко открывший глаза подросток-служитель.

Не торопясь, Хашембе снова прицелился.

«Подождите! – закричал Кийт. – Это не моих рук дело!»

Хашембе бледно усмехнулся, его палец готов был нажать на курок. Кийт опять бросился на пол и обжег маршалу кисть лазерным лучом. Пистолет упал. Хашембе, шокированный болью, напряженно выпрямился, его суровое лицо помрачнело. Кийт вскочил, набросился на маршала, швырнул его на пол, схватил паренька-служителя, впрыснул ему в шею наркотический газ, втащил его в комнату и захлопнул дверь.

Хашембе пытался подползти к пистолету и схватить его левой рукой.

«Постойте! – хрипло воскликнул Кийт. – Я же сказал: всё это не моих рук дело!»

«Ты убил Шгаве!»

«Это не Шгаве! – Кийт подобрал пистолет. – Это китайский агент, его лицо изменили, загримировали – чтобы он выглядел, как Шгаве».

Поднявшись на ноги, Хашембе сомневался: «В это трудно поверить». Взглянув на тело поддельного премьер-министра, он заметил, однако: «Адуи Шгаве не был такой жирной свиньей». Наклонившись, маршал приподнял толстые пальцы убитого, выпрямился: «Это не Шгаве!» Хашембе посмотрел на Дутовского: «Начальник секретариата – поляк-перебежчик!»

«Я думал, что Дутовский работает на русских, – отозвался Кийт. – Ошибка, за которую я едва не поплатился жизнью».

«Где же Шгаве?»

Кийт оглядывался по сторонам: «Должен быть где-то поблизости».

Они нашли труп премьер-министра в ванной. Ванну выстлали толстой пленкой фторсиликонового пластика, после чего заполнили плавиковой кислотой из двух больших бутылей. Тело Шгаве лежало в ванне на спине – уже частично растворившееся, почти нераспознаваемое.

Задыхаясь и кашляя от выделявшихся испарений, Хашембе и Кийт поспешили выйти из ванной и плотно закрыли дверь.

Хладнокровие покинуло маршала. Едва добравшись до кресла, он бросился в него, потирая обожженную руку, и пробормотал: «Ничего не понимаю – к чему эти преступления?»

Кийт смотрел на распростертое тело китайского посла: «С их точки зрения, Шгаве оказался слишком упрям. Или, может быть, он каким-то образом узнал об их сговоре».

Хашембе недоуменно мотал головой.

«Китайцы хотят заполонить Африку, – объяснил Кийт. – Это проще пареной репы. Африку можно заселить миллиардом китайцев. А через пятьдесят лет они расплодятся, их будет два миллиарда».

«Если вы говорите правду, – сказал Хашембе, – это чудовищный план! И Шгаве ничего подобного не допустил бы. Поэтому он мертв».

«Таким образом, – продолжал Кийт, – необходимо заменить Шгаве лидером, цели которого совпадают с целями покойного премьер-министра».

«Где мы найдем такого лидера?»

«Здесь. Я – подходящий лидер. Вы контролируете армию – никто не станет нам противиться».

Хашембе сидел минуты две, молча глядя в пространство. Наконец, поднявшись на ноги, он согласился: «Очень хорошо. Вы – новый премьер-министр. Если потребуется, мы можем распустить парламент. В любом случае весь этот парламент – курятник, набитый клохчущими птенцами».

* * *

Убийство Шгаве шокировало всю страну – и всю Африку. Маршал Ахилл Хашембе выступил перед парламентом и объявил, что делегатам надлежало выбрать Тамбу Нгаси премьер-министром Лахади – в противном случае, предупредил маршал, парламент будет распущен, и в стране будет введено военное положение. Никто не осмелился голосовать против.

Кийт – в черной с золотом униформе элитного батальона «львов» – обратился к палате представителей: «В целом моя политика будет продолжать политику Адуи Шгаве. Он надеялся сплотить единую, процветающую Африку; я стремлюсь к тому же результату. Шгаве пытался избежать зависимости от иностранного влияния, но в то же время пользовался той помощью, которая предлагалась искренне. Я намерен придерживаться тех же принципов. Адуи Шгаве любил родную землю и хотел, чтобы Лахади стала маяком, внушающим надежду всей Африке. Я тоже этого хочу. Пусковые установки для ракет будут размещены так, как планировал Адуи Шгаве, и лахадийские техники научатся обслуживать эти огромные и сложные системы».

Прошли недели. Кийт назначил новый персонал правительственного дворца и выжег лазером видеодатчики слежения и прослушивающие устройства на каждой пяди полов, стен, потолков, мебели и осветительных приборов. Себастьяни прислал трех новых агентов, выполнявших функции посредников и предоставлявших технические рекомендации. Кийт больше не связывался с Себастьяни напрямую; в отсутствие непосредственного руководства Вашингтона разница между Джеймсом Кийтом и Тамбой Нгаси иногда казалась несущественной.

Кийт сознавал опасность такого «погружения в роль» и заставлял себя не поддаваться замешательству: «Я позаимствовал имя, внешность и характер человека. Я обязан мыслить так, как мыслил бы он, действовать так, как действовал бы он. Но я не могу быть этим человеком!» Иногда, однако, когда Кийт чувствовал сильную усталость, неопределенность тревожила его. Кто он, в самом деле? Тамба Нгаси? Или Джеймс Кийт?

* * *

Два месяца миновали без потрясений, наступил третий спокойный месяц. По мнению Кийта, затишье предвещало бурю. Время от времени протокол требовал, чтобы он встречался и совещался с китайским послом Цзя Лю-Минем. На таких совещаниях неукоснительно соблюдался формальный этикет – так, как если бы убийство Адуи Шгаве было не более чем воспоминанием о неприятном сне. «Сон! – Кийт часто повторял себе это слово. – Я живу во сне». Охваченный внезапным приступом страха, он вызвал Себастьяни: «Я начинаю слишком привыкать к этой роли, терять самого себя».

Себастьяни отвечал рассудительно, с прохладцей: «Судя по всему, вы прекрасно справляетесь с обязанностями».

«В один прекрасный день, – мрачно предсказал Кийт, вы начнете говорить со мной по-английски, а я отвечу на суахили. И тогда…»

«Что тогда?» – поинтересовался Себастьяни.

«Ничего – это несущественно», – ответил Кийт, но про себя подумал: «Тогда вы узнаете, что Джеймс Кийт и Тамба Нгаси встретились в кустах неподалеку от реки Даса, но из этой переделки вышел живым Тамба Нгаси, а тело Джеймса Кийта сожрали шакалы».

Себастьяни выдвинул не слишком приличное предложение: «Найдите себе одну из привлекательных девушек – в Феджо их предостаточно – и разряжайте таким образом избыток нервной энергии».

Кийт мрачно отверг эту идею: «Она услышит, как у меня в голове щелкают реле и датчики – и подумает, что ее домогается робот».

* * *

Наступил день, когда ракетные пусковые установки наконец разместили согласно первоначальному плану. Восемнадцать гигантских бетонных цилиндров, омываемых атлантическим прибоем, протянулись вереницей вдоль лахадийского берега. Кийт приказал устроить по всей стране выходной день, чтобы отпраздновать завершение этого проекта, и председательствовал на банкете под открытым небом – на площади перед зданием парламента. Речи продолжались часами, ораторы восхваляли неслыханное величие Лахади: «Народ, некогда стонавший под ярмом империи, стал светочем цивилизации, равного которому нет к западу от Китая!» Так заявил Цзя Лю-Минь, презрительно покосившись на Леонида Пашенко, русского посла.

Пашенко выступил с не менее язвительной речью: «Заручившись помощью Советского Союза, Лахади надежно обеспечила свою безопасность, невзирая на агрессивные маневры Запада. Теперь все наши технические специалисты – за исключением тех, которые участвуют в программах обучения местного персонала – могут вернуться на родину. Будущее Африки – в руках африканцев!»

Джеймс Кийт сидел, почти не прислушиваясь к речам; ему пришла в голову, практически бессознательно, настолько блестящая идея, что он сам подивился своей изобретательности. Возникал вопрос о регламенте: следовало ли действовать, не советуясь с Себастьяни? Но Джеймс Кийт был Тамбой Нгаси не меньше, чем Джеймсом Кийтом. Когда он поднялся на трибуну, чтобы обратиться к собранию, говорил Тамба Нгаси:

«Я с большим интересом выслушал выступления товарищей Пашенко и Цзя. Особенно своевременными мне показались соображения, высказанные товарищем Пашенко. Граждане Лахади должны самостоятельно добиваться выдающихся результатов во всех областях, не ожидая дальнейшего руководства из-за рубежа. Исключение составляет одна важнейшая сфера деятельности. Мы все еще не можем изготовить боеголовки для нашей новой системы обороны. В связи с чем я воспользуюсь этим удачным моментом, чтобы представить официальный запрос о поставке необходимых ядерных взрывчатых веществ из Советского Союза».

Последовали громкие аплодисменты; Цзя Лю-Минь старательно хлопал в ладоши, тогда как Леонид Пашенко не проявил особого энтузиазма. После банкета он подошел к Кийту и заявил без обиняков:

«Очень сожалею, но неизменная политика Советского Союза заключается в том, что мы обязаны сохранять контроль над любыми ядерными устройствами. Мы не можем удовлетворить ваш запрос».

«Жаль!» – отозвался Кийт.

Судя по всему, этот ответ привел Пашенко в замешательство; он ожидал протестов и возражений.

«Жаль – потому что теперь мне придется просить о том же китайцев».

Леонид Пашенко упомянул об опасностях, связанных с таким решением: «Китайцы потребуют от вас невозможных уступок!»

Вежливо поклонившись, Кийт попрощался с русским послом. Сразу же после этого он отправил сообщение в посольство Китая, и через полчаса прибыл Цзя Лю-Минь.

«Предложения, сделанные сегодня вечером товарищем Пашенко, показались мне очень полезными, – сказал Кийт. – Вы не согласны?»

«Согласен, целиком и полностью! – заявил Цзя Лю-Минь. – Конечно же, программа сельскохозяйственных реформ, которую мы давно обсуждаем, не подлежала бы подобным ограничениям».

«Без всякого сомнения, жесткие ограничения потребуются, – возразил Кийт. – Тем не менее, мы могли бы рассмотреть возможность опытного проекта гораздо меньшего масштаба, с тем условием, что Китайская Народная Республика предоставит нам, предварительно и безотлагательно, боеголовки для восемнадцати ракет».

«Мне придется обсудить этот вопрос с нашим правительством», – заметил Цзя Лю-Минь.

«Поспешите с таким обсуждением, – посоветовал ему Кийт. – Буду с нетерпением ждать вашего ответа».

* * *

Цзя Лю-Минь вернулся на следующий день: «Наше правительство согласно вооружить ваши ракеты боеголовками, если опытный проект, о котором вы упомянули, будет предусматривать приглашение как минимум двухсот тысяч сельскохозяйственных специалистов».

«Это невозможно! Лахади неспособна выдержать подобное вторжение!»

В конечном счете они согласились на том, что из Китая прибудут сто тысяч человек, а ядерными боеголовками снабдят только шесть из восемнадцати баллистических ракет.

«Это соглашение эпохального значения!» – объявил Цзя Лю-Минь.

«Начинается революционный процесс», – согласился Кийт.

Они продолжали торговаться по поводу расписаний поэтапной доставки боеголовок и соответствующего поэтапного прибытия «специалистов», и переговоры едва не закончились провалом. По всей видимости, китайского посла огорчала настойчивость Кийта, требовавшего фактической и немедленной доставки боеголовок, а не символических заверений в намерении их доставить. Кийта, в свою очередь, удивляли возражения китайского посла на ограничение пребывания «специалистов» в Лахади шестимесячным сроком, с предоставлением им лишь временных виз, решение о продлении которых зависело бы исключительно от лахадийского правительства. «Каким образом, в таком случае, эти специалисты смогут принимать близко к сердцу проблемы, возникшие в Лахади? – вопрошал Цзя Лю-Минь. – Как они смогут полюбить ту землю, которую им предстоит обрабатывать?»

Трудности были в конце концов преодолены, и Цзя Лю-Минь удалился. Почти тотчас же после этого с Кийтом связался Себастьяни, только что узнавший о предлагаемом китайско-лахадийском договоре. Себастьяни высказывался с осторожностью, нащупывая и уточняя намерения Кийта: «Не совсем понимаю, какова на самом деле логика этого проекта».

Когда Кийт уставал, в нем начинала преобладать личность Тамбы Нгаси. Его ответ помощнику директора ЦРУ показался нетерпеливым, резким и грубоватым самому Кийту: «В своей политике я руководствуюсь не логикой, а интуицией».

Тон голоса Себастьяни стал еще осторожнее: «Не вижу преимуществ в подобной сделке».

Кийт – или Тамба Нгаси – в зависимости от того, чья личность оказывала большее влияние, рассмеялся: «Русские покидают Лахади».

«Но китайцы будут контролировать ситуацию. А по сравнению с китайцами русские – благородные консерваторы».

«Вы заблуждаетесь. Ситуацию контролирую я!»

«Очень хорошо, Кийт, – задумчиво произнес Себастьяни. – Похоже на то, что нам придется доверять вашим суждениям».

Кийт – или Тамба Нгаси – отрывисто попрощался и отправился спать. В постели его напряжение разрядилось: Джеймс Кийт лежал с открытыми глазами, глядя в темноту.

* * *

Прошел месяц; китайцы доставили самолетами две боеголовки с обогатительных заводов в Улан-Баторе. Грузовые вертолеты установили их на ракетах, и Кийт обратился к населению Лахади, Африки и всей планеты с торжествующей речью: «Отныне Лахади, „африканский шлем“, займет достойное место среди тех, кто решает судьбы этого мира! Мы хотели власти – но не ради власти как таковой, а для того, чтобы обеспечить настоящее, весомое представительство африканцев в организациях и на переговорах, где до сих пор они были представлены лишь номинально. Юг больше не должен подчиняться Западу, Северу или Востоку!»

Первый контингент так называемых «китайских специалистов» прибыл уже через три дня: тысяча юношей и девушек в одинаковых голубых комбинезонах и белых холщовых тапочках. Они промаршировали дисциплинированными отрядами к автобусам и были доставлены в палаточные городки на тех земельных участках, где им предстояло поселиться.

В тот же день Леонид Пашенко прибыл во дворец правительства, чтобы вручить конфиденциальный меморандум президента СССР. Он ждал, пока Кийт просматривал это сообщение.

«Необходимо указать на тот факт, – говорилось в меморандуме, – что правительство СССР рассматривает укрепление китайского влияния в Лахади как нежелательное явление и оставляет за собой право принимать любые меры, необходимые для защиты интересов СССР».

Кийт медленно кивнул и поднял глаза, взглянув на Пашенко, наблюдавшего за ним с подрагивающей на поджатых губах улыбочкой. Кийт нажал кнопку и проговорил в микрофон: «Пришлите телевизионную бригаду, я намерен выступить с важным заявлением».

Телеоператоры поспешно привезли на тележках камеры и прочее оборудование. Улыбочка Пашенко застыла, кожа советского посла приобрела сероватый оттенок.

Режиссер подал знак: «Вы в эфире, господин премьер-министр!»

Кийт повернулся к объективу: «Граждане Лахади, африканцы всех стран! Рядом со мной – Леонид Пашенко, советский посол. Он только что вручил мне официальное уведомление, свидетельствующее о попытке его правительства вмешаться во внутренние дела Лахади. Пользуюсь этим случаем, чтобы во всеуслышание упрекнуть Советский Союз и заявить о недопустимости таких попыток. На правительство Лахади можно влиять только мерами, приносящими пользу лахадийским гражданам. Любое дальнейшее вмешательство со стороны СССР может привести к разрыву дипломатических отношений».

Кийт вежливо поклонился Пашенко, сидевшему на виду у всех телезрителей с застывшей нервной гримасой на лице: «Пожалуйста, рассматривайте это заявление как официальный ответ на меморандум, который вы вручили мне сегодня утром».

Не говоря ни слова, Пашенко поднялся и вышел из кабинета.

Через несколько минут Кийт получил сообщение от Себастьяни. Беззвучный голос начальника шпионов был резче, чем когда-либо: «Какого дьявола вы взбеленились? Вам нужна известность? Вы унизили русских – возможно, им вообще придется убраться из Африки – но понимаете ли вы, с каким риском это связано? Причем риск угрожает не вам и не Лахади, даже не Африке – но всему миру!»

«Нет, я не рассматривал такую угрозу. Она не имеет отношения к Лахади».

Голос Себастьяни срывался от ярости: «Лахади не стала пупом Вселенной только потому, что вам дали задание захватить власть в этой стране! Начиная с сегодняшнего дня – причем это приказ, имейте в виду! – ничего не делайте, не посоветовавшись со мной предварительно!»

«Не хочу больше ничего слышать, – ответил Тамба Нгаси. – Начиная с сегодняшнего дня, больше не обращайтесь ко мне и не пытайтесь вмешиваться в мои дела». Кийт отключил приемник, вздохнул и расслабился в кресле. Только после этого он моргнул и выпрямился – содержание разговора проникло в его сознание.

Несколько секунд он подумывал о том, чтобы снова связаться с ЦРУ и объяснить свои побуждения, но эту идею пришлось отвергнуть. Себастьяни решил бы, что его агент на самом деле спятил – тогда как Кийт просто-напросто устал, перенапрягся. Так заверял себя Джеймс Кийт.

На следующий день он получил отчет швейцарского технологического консорциума, заставивший его яростно фыркнуть – результаты не превзошли его ожидания.

К несчастью, китайский посол выбрал именно этот момент для того, чтобы нанести визит – его провели в кабинет премьер-министра. Круглолицый и жеманный, Цзя Лю-Минь излучал дружелюбие.

«Он принимает меня за провинциального вождя дикарей, – подумал человек, теперь уже полностью превратившийся в Тамбу Нгаси: в существо неотступное, как крокодил, лукавое, как шакал, непроницаемое, как темные джунгли.

Цзя Лю-Минь рассыпался любезными комплиментами: «Теперь вы очевидно наметили правильный путь в будущее! У африканцев и азиатов – общая судьба, и это не пустые слова!»

«Неужели?»

«Это действительно так! Причем китайское правительство уполномочило меня организовать перевозку в Лахади следующей группы высококвалифицированных, опытных специалистов!»

«Как насчет боеголовок для остальных ракет?»

«Не сомневаюсь в том, что они будут доставлены и установлены по расписанию».

«Я принял другое решение, – заявил Тамба Нгаси. – Больше не будет никаких китайских иммигрантов. Я говорю от имени всей Африки. Китайцам, уже прибывшим в нашу страну, придется уехать – то же самое придется сделать персоналу китайских дипломатических миссий в Мали, Гане, Судане, Анголе и Конголезской Федерации – по существу, во всех африканских странах. Китайцам надлежит покинуть Африку, полностью и безоговорочно. Рассматривайте мои слова как ультиматум. Даю вам неделю на выполнение. В противном случае Лахади объявит войну Китайской Народной Республике».

Цзя Лю-Минь с изумлением выслушал это заявление – посол был шокирован, губы его свернулись трубочкой. «Вы шутите?» – дрожащим голосом выдавил он.

«Вы думаете, я шучу? Так слушайте же!» Тамба Нгаси снова вызвал телевизионную бригаду и выступил с официальным заявлением:

«Вчера я очистил нашу страну от русских; сегодня я выгоняю китайцев. Они помогли нам в хаотичные постколониальные годы – но зачем? Только для того, чтобы приобрести преимущества. Но они напрасно принимают нас за дураков, – Тамба Нгаси указал большим пальцем на стоявшего рядом китайского посла. – Выступая от лица своего правительства, товарищ Цзя Лю-Минь согласился с моими условиями. Китайцы покидают Африку – причем незамедлительно. Цзя Лю-Минь любезно подтвердил, что никаких задержек не предвидится. Теперь Лахади располагает надежными средствами обороны и больше не нуждается в защите из-за рубежа. Если кто-нибудь попробует противиться избавлению нашей страны от иностранного влияния, наше ядерное оружие сразу найдет применение – самое безжалостное применение. Надеюсь, что я выражаюсь достаточно ясно, – он повернулся к опустившему плечи китайскому послу. – Товарищ Цзя, от имени всей Африки благодарю вас за гарантии всестороннего сотрудничества и прослежу за тем, чтобы ваши обещания были выполнены!»

Спотыкаясь, Цзя Лю-Минь выбежал из кабинета, вернулся в китайское посольство и пустил себе пулю в лоб.

Через восемь часов в Феджо приземлился китайский самолет, набитый министрами, генералами и их помощниками. Тамба Нгаси немедленно их принял. Тинь Сью-Ма, главный теоретик китайской коммунистической партии, гневно выпалил: «Вы поставили нас в невыносимое положение. Вам придется взять свои слова обратно!»

Тамба Нгаси расхохотался: «Вам остается только одно. Вам придется подчиниться. Неужели в Китае думают, что война с Лахади принесет вам какие-то выгоды? Против вас восстанет вся Африка, вас ожидает катастрофа! И не забывайте о нашем новом оружии. Уже сию минуту наши баллистические ракеты нацелены на самые многонаселенные города Китая».

Тинь Сью-Ма издевательски усмехнулся: «Нас нисколько не беспокоят ваши ракеты. Неужели вы думаете, что мы доверили бы вам действующие боеголовки? Ваши смехотворные ракеты безвредны, как шутихи».

Тамба Нгаси продемонстрировал швейцарский отчет: «Мне это хорошо известно. Ваши так называемые взрывные заряды состоят из свинца на девяносто шесть процентов, остальное – радиоактивные отходы. Вместо гидрида лития вы использовали обычный водород. Вы меня обманули, и за это я изгоняю вас из Африки. А в том, что касается боеголовок, мне пришлось заключить сделку с несколькими европейскими партнерами – уже сейчас они устанавливают действующие ядерные заряды на тех ракетах, которые вы так презираете. У вас нет выбора. Убирайтесь из Африки за неделю – или готовьтесь к ядерной катастрофе!»

«Так или иначе, миру угрожает катастрофа, – сказал Тинь Сью-Ма. – Но задумайтесь: вы – один человек, а мы представляем весь Восток. Неужели вы надеетесь победить?»

Тамба Нгаси по-волчьи оскалил зубы из нержавеющей стали: «Надеюсь».

* * *

Кийт откинулся на спинку кресла. Делегация уехала; он остался один в конференц-зале. Он чувствовал себя истощенным, одновременно расслабленным и не находящим себе места. Тамба Нгаси – по меньшей мере на какое-то время – уступил прежнему владельцу тела.

Размышляя о последних нескольких днях, Кийт почувствовал укол ужаса – настолько безрассудным было его поведение. Точнее говоря, поведение Тамбы Нгаси, унизившего две мировые державы и вызвавшего замешательство в Москве и в Пекине. Ему этого не простят. Адуи Шгаве, относительно умеренного противника иностранной инфильтрации, растворили в плавиковой кислоте. Тамба Нгаси, проводивший совершенно неприемлемую политику, вряд ли мог рассчитывать на лучшее.

Поглаживая длинный шершавый подбородок, Кийт пытался сформулировать план, позволявший ему выжить. Может быть, еще примерно неделю он мог находиться в безопасности, пока его враги раздумывали над тем, как лучше организовать убийство…

Кийт вскочил на ноги. Почему бы они решили отложить нападение? И для русских, и для китайцев каждая минута теперь была драгоценна – скорее всего, они уже предусмотрели все возможные варианты и случайности.

Прозвенел сигнал вызова: на телеэкране появилось хмурое лицо маршала Ахилла Хашембе. Он сухо произнес: «Не понимаю, в чем смысл ваших распоряжений. Зачем все эти задержки и поблажки? Пора избавиться от паразитов, немедленно выслать их восвояси…»

«О каких распоряжениях вы говорите?» – поинтересовался Кийт.

«О тех, с которыми вы только что выступили перед дворцом, по поводу китайских иммигрантов».

«Понятно, – сказал Кийт. – Вы совершенно правы. Возникло недоразумение. Игнорируйте эти распоряжения и продолжайте действовать по-прежнему».

Хашембе кивнул, на его грубом лице отразилось нечто вроде удовлетворения; экран потемнел. «На отсрочку нет надежды», – подумал Кийт. Китайцы уже нанесли первый удар. Кийт нажал кнопку под экраном – на него взглянула регистраторша, сидевшая в фойе. Она явно удивилась.

«Кто-нибудь заходил во дворец за последние пять минут?»

«Только вы, премьер-министр… Как вы поднялись по лестнице так быстро?»

Кийт выключил экран, подошел к двери, прислушался – донеслось гудение поднимающегося лифта. Кийт забежал в свои частные апартаменты, быстро открыл ящик стола. Его оружие исчезло. Кто-то из служителей предал его.

Кийт подошел к двери, ведущей наружу, на террасу висячего сада. Если потребуется, из сада он мог бы как-нибудь спуститься на площадь и сбежать. До его ушей донесся мягкий, ритмично шелестящий звук. Кийт отступил назад, в тень, и обвел глазами небо. Наступила пасмурная ночь – он не видел ничего, кроме смутного мрака. Но радиолокационный датчик предупредил его о том, что спускался некий объект, а инфракрасный датчик в его ладони зарегистрировал исходящее от этого объекта тепло.

За спиной, у него в спальне, раздался еще один тихий звук. Кийт повернулся и увидел самого себя, устало входящего в комнату и оглядывающегося по сторонам. «Неплохо сделано, – подумал Кийт, – принимая во внимание поспешность подготовки двойника!» Этот вариант Тамбы Нгаси был, пожалуй, сантиметра на полтора ниже, его кожа была не так хорошо тонирована пигментом. Он двигался не столь размашисто, как это подобало африканцу, его ноги были толще и короче, чем у Кийта. Кийту почему-то пришла в голову неуместная в сложившихся обстоятельствах мысль: для того, чтобы имитировать негра, лучше всего было бы использовать негра в первую очередь… В этом отношении у Соединенных Штатов было явное преимущество.

Новый Тамба покинул спальню. Кийт проскользнул к двери, намереваясь проследить за двойником и напасть на него, пользуясь голыми руками – но теперь с неба спустился тот объект, о котором предупреждал радиолокатор: миниатюрный планер-автожир – не более чем сиденье, подвешенное под четырьмя вращающимися аэродинамическими лопастями. Кийт прижался спиной к стене и пригнулся за пузатой керамической вазой.

Человек, спустившийся с неба, подошел к двери, соединявшей террасу со спальней, тихонько сдвинул ее в сторону и шагнул в спальню. Кийт не сводил с него глаз: еще один Тамба Нгаси! На этот раз, в отличие от первого двойника, худощавый и угловатый. «Небесный Тамба» быстро посмотрел по сторонам, приоткрыл дверь, ведущую в коридор, выглянул наружу и решительно вышел из спальни.

Кийт осторожно последовал за ним. «Небесный Тамба» поспешно пробежался по коридору и вступил под арку входа в рабочий кабинет с двумя внутренними балконами. Кийт не смог сдержать усмешку при мысли о предстоящей «комедии ошибок».

«Небесный Тамба» запрыгнул в кабинет – бесшумно, как кошка. Послышались возбужденное восклицание, шипение лазерной перестрелки. Наступило молчание.

Кийт подбежал к двери и, стараясь держаться в тени, заглянул в кабинет. «Небесный Тамба» стоял с каким-то пистолетом или проектором в одной руке и с полированным диском в другой. Он передвигался бочком вдоль стены. «Коротконогий Тамба» спрятался за стеллажом с книгами – Кийт слышал, как он что-то бормотал себе под нос. «Небесный Тамба» внезапно прыгнул вперед; из-за стеллажа протянулся искрящийся луч ионизированного света. «Небесный Тамба» отразил луч полированным щитом и швырнул гранату – она ударилась о стеллаж и отскочила назад. «Небесный Тамба» тоже отскочил, чтобы оказаться дальше от гранаты, но споткнулся и неуклюже растянулся на полу. «Коротконогий Тамба» тут же бросился на него, орудуя тесаком, искрившимся и дымившимся там, где он соприкасался с телом.

«Небесный Тамба» провалил задание – он больше не шевелился. «Коротконогий Тамба» торжествующе поднялся на ноги – и заметил Кийта. Из груди двойника вырвался гортанный возглас удивления. Он подскочил, как резиновый мяч, и приземлился на балконе кабинета, очевидно намереваясь напасть сверху. Кийт подбежал к телу «небесного Тамбы» и попытался схватить его оружие, но тяжелый труп упал на пистолет – Кийт не смог достать его сразу. Перед глазами мелькнул луч ионизированного света – Кийт бросился на пол ничком. «Коротконогий Тамба» уже семенил вниз по ступеням лестницы – Кийт яростно дернул к себе рукоять пистолета, но времени не было: ему пришел конец.

«Коротконогий Тамба» остановился, как вкопанный. В проеме противоположной двери стоял худощавый человек с суровой темной физиономией, в длинном белом халате – еще один Тамба! Этот походил на Кийта оттенком кожи, внешностью и позой – отличаясь разве что не поддающимся определению выражением лица. Три Тамбы замерли, ошарашено глядя друг на друга. Первым отреагировал «коротконогий Тамба» – он приготовился бросить в противника электрический тесак. «Новый Тамба», однако, скользнул в сторону, как тень, одновременно рассекая воздух лазерным лучом. «Коротконогий Тамба» упал, мгновенно перевернулся и пополз вперед, чуть приподнявшись на четвереньках. «Новый Тамба» бросился ему навстречу – они схватились. Искры сыпались у них из-под ног – каждый пытался поразить другого ударом электрического тока, но каждый был оснащен заземлениями, и разряды рассеивались, не нанося никакого ущерба. «Коротконогий Тамба» отпрыгнул от противника и размахнулся тесаком. «Новый Тамба» бросился в сторону и прицелился из лазерного пистолета. «Коротконогий Тамба» швырнул тесак и выбил пистолет из руки противника. Двое снова схватились врукопашную. Кийт подобрал упавшие электрический тесак и лазерный пистолет и приготовился расправиться с тем из двух двойников, который выживет. «Странное дело! – размышлял между тем Кийт. – Умирают все, кроме жертвы заговора».

«Коротконогий Тамба» и «новый Тамба» извивались в обнимку на полу. Послышался громкий щелчок, за ним последовал резкий вздох. Один из противников встал и повернулся лицом к Кийту: «новый Тамба».

Кийт прицелился из лазерного пистолета. «Новый Тамба» поднял руки, отступил на пару шагов и воскликнул: «Не стреляйте, Джеймс Кийт! Меня прислали вам на замену».

МИЛТОН ХЭК ИЗ «ЗОДИАКА»

I

Когда скончался Рудольф Зариус, его племянник Эдгар Зариус и его внучка Лузиана Ладлоу унаследовали по сорок шесть процентов акционерного капитала корпорации «Зодиак контрол».

Разъездному агенту покойного, Милтону Хэку, достались остающиеся восемь процентов.

Через неделю после похорон Эдгар и Лузиана встретились в управлении «Зодиака» на принадлежащих городу Сан-Франциско островах Фараллон, в 24 километрах от тихоокеанского побережья. Эдгар и Лузиана недолюбливали друг друга. Лузиана, молодая особа впечатляющей внешности, своенравная, избалованная и тщеславная, отличалась экстравагантными вкусами. Эдгар, высокий и бледный человек с длинным носом и близко посаженными глазами, брезгливый и замкнутый, не позволял себе никакой особенной роскоши. Эдгар считал Лузиану легкомысленной и распущенной; Лузиана считала его занудой.

Их совещание носило осторожный и сдержанный характер. Тщательно выбирая слова, Эдгар заявил, что хотел бы приобрести акции Лузианы. Лузиана нисколько не возражала и назвала цену, вызвавшую у Эдгара шок. «Ты сошла с ума! – холодно заметил он. – Корпорация не сделала столько денег за всю историю своего существования».

Лузиана презрительно взглянула на потрепанную мебель корпоративного управления, на устаревшую систему считывания информации, на запыленные пачки памятных записок и свидетельств: «Неудивительно. Это не коммерческое представительство, а конюшня. Необходимы перемены – это очевидно. Прежде всего рекомендую уволить Хэка».

«Ты хочешь, чтобы я его уволил? – поднял брови Эдгар. – Увольняй его сама. Ты владеешь точно таким же пакетом акций».

Лузиана издевательски рассмеялась, обнажив красивые белоснежные зубки. Милтон Хэк, владелец восьми процентов акционерного капитала, контролировал равновесие сил в корпорации – ни Эдгар, ни Лузиана не желали восстанавливать его против себя.

«Конечно же, ты пытался выкупить его акции?» – спросила Лузиана.

Эдгар сухо кивнул и кисло улыбнулся: «Конечно же, ты пыталась сделать то же самое?»

«Пыталась. До чего извращенный тип! – с необычным жаром заявила Лузиана; она подвергла Хэка всевозможным увещеваниям и подстрекательствам, без какого-либо заметного эффекта. – Зачем нам нужен „разъездной агент“? У него слишком неопределенные обязанности. Почему бы не поручить ему сбыт, руководство персоналом или что-нибудь в этом роде?»

Эдгар пожал плечами: «Почему нет?»

Милтона Хэка послали устанавливать новые деловые связи на планетах сектора Андромеды, каковое поручение мало соответствовало его наклонностям. Четыре месяца спустя он вернулся на острова Фараллон с пустыми руками – о его усилиях свидетельствовал только отчет о расходах.

В его отсутствие происходили изменения, далеко выходившие за рамки формального поверхностного обновления корпорации, которого он ожидал. Старые помещения управления расширили, переоборудовали и снабдили импозантной обстановкой. Вестибюль стал круглым, с наклонными черными стенами, образовывавшими купол где-то далеко наверху. По периметру тянулась скамья с черной кожаной обивкой, а вдоль стен красовались многочисленные голограммы, изображавшие различные населенные миры. Полосы нержавеющей стали в черном полу сходились к кольцевой конторке из серого фиброида, а за ней, под сверкающей люстрой, сидела довольно-таки миниатюрная девушка в черной униформе с белыми ромбовидными нашивками. Ее прическа напоминала гладкую черную шапочку; у нее было умное, любознательное лицо, не приукрашенное косметикой – Милтон спрашивал себя: кто ее сюда пристроил, Эдгар или Лузиана?

Ему пришлось признать, что новые владельцы добились заметных улучшений в том, что касалось впечатления, которое производило на посетителей корпоративное управление. Все эти изменения, разумеется, обошлись в кругленькую сумму, причем восемь процентов этой суммы приходились на его долю, что заставило Милтона раздраженно поморщиться. Он подошел к секретарше: «Я отел бы поговорить с господином Зариусом».

Секретарша изучила его лицо – почти квадратное от скул до лба, с узким подбородком, слегка опущенными уголками поджатого рта и тонким горбатым носом. Хэка нельзя было назвать крупным мужчиной; когда его ничто не раздражало, он производил впечатление скромного, слегка педантичного и почти незначительного субъекта. «Да, сударь – как прикажете вас представить?»

«Меня зовут Милтон Хэк».

«Прошу прощения, господин Хэк, я вас не узнала. Не могли бы вы подождать несколько минут? Господин Зариус принимает клиентов».

Милтон прошелся по вестибюлю, разглядывая голограммы – идеальные «окна в космос». Изображенные миры висели в пространстве на расстоянии примерно пятнадцати тысяч километров от наблюдателя; их величавые сферы медленно вращались. Милтону привелось побывать на некоторых из этих планет – в самом деле, он обнаружил голограмму Этельринды-Кордас, откуда он только что вернулся. Милтон Хэк приблизился к этому изображению и проследил маршрут своих странствий: из Виландии в Хейринг, потом в Торре и обратно в Виландию, по восточному побережью в Кольмар, затем на север в Розланд и Сеприссу, вглубь континента до Парнассуса, где находился дворец Благодетеля, Кирила Дибдена, после чего – на остров Джентила-Меркадо, чуть южнее Пиратского полуострова… «Мир парадоксальных контрастов, – думал Милтон, – варварский и покладистый, жестокий и приятный…»

Открылась лепестковая диафрагма входа в кабинет Зариуса; оттуда вышли три человека, все трое – уроженцы Этельринды-Кордас. Милтон с изумлением уставился на них. Фантазия? Игра воображения? К сожалению, он не ошибся: перед ним были грузные люди с грубыми лицами, безразличные как к земной манере одеваться, так и к земным правилам поведения. Черные волосы каждого были заплетены в двадцать четыре украшенные золотыми брелоками косы, ниспадавшие до плеч. Они носили лакированные черные куртки со свободными рукавами, свободные черные брюки с коричневыми полосками, белые сапоги с жемчужными пряжками. Несмотря на причудливые костюмы, самой впечатляющей особенностью их внешности были носы: огромные, инкрустированные распространявшимися на щеки орнаментами из драгоценностей и «печеночных камней». Кордасцы прошли мимо Милтона, даже не взглянув в его сторону, позвякивая брелоками и оставляя за собой характерный резкий запашок, объединявший множество составляющих.

Секретарша поморщила носик: «Деревенщина!»

«Вы еще не видели их жен», – обронил Милтон. Он зашел во внутренний кабинет, подобно вестибюлю скорее рассчитанный производить впечатление на посетителей, нежели выполнять полезные функции. Эдгар Зариус – высокий, угрюмый и бледный – выглядел неуместно за узорчато позолоченным столом из черного мрамора.

«А, Хэк! – безразлично приветствовал посетителя Эдгар. – Вы вернулись. Садитесь».

Милтон устроился в старинном дубовом кресле с кожаной обивкой – по-видимому, испанского происхождения: «В управлении многое изменилось».

«Мисс Ладлоу решила, что интерьер нуждался в обновлении, – осторожно произнес Эдгар, намекая своим тоном на то, что он не намеревался выражать сочувствие ни критике, ни одобрению со стороны Милтона. – Разумеется, все это обошлось в чудовищную сумму. Надеюсь, ваше путешествие было достаточно приятным?»

«Я получил большое удовольствие, благодарю вас».

«Прекрасно. Взглянем на заключенные вами контракты».

«Я не привез никаких контрактов».

Эдгар поднял брови: «Никаких? Вам не удалось установить деловые связи?»

«Очень сожалею».

«Я чрезвычайно разочарован, – Эдгар откинулся на спинку кресла. – В самом деле… Хмм!» Эдгар Зариус сосредоточил взгляд в какой-то точке над головой Милтона: «Пожалуйста, не принимайте слишком близко к сердцу то, что я скажу. По сути дела, все мы обязаны прилагать больше усилий! Таково символическое значение новой обстановки нашего управления: новому „Зодиаку“ требуются новый прилив энергии, новая преданность своему делу!»

Милтон не сделал никаких замечаний.

«Мы слишком успокоились, застоялись, применяя консервативный подход! – продолжал Эдгар. – У нас много конкурентов! Мы теряем заказчиков направо и налево – нас опережают „Этна“, „Фиделити“, даже „Аргус“!» Эдгар бросил на Милтона пронзительный взгляд: «И в некоторых случаях это объясняется исключительно бесцельной деятельностью или даже бездеятельностью!»

«Для правильной оценки условий договора, – вежливо вмешался Милтон, – требуется большой опыт. „Этна“ и „Фиделити“ сосредоточились на заключении безопасных контрактов, не приносящих существенной прибыли. Мы могли бы заключить дюжину таких договоров, если бы располагали достаточным персоналом. „Аргус“ почти обанкротился. Они тонут и готовы хвататься за любую соломинку».

Эдгар возразил ледяным тоном: «„Аргус“ – агрессивный концерн – боюсь, что более агрессивный, чем наша корпорация. Разумеется, я не рекомендую действовать безрассудно, но настаиваю на бдительности и предприимчивости».

Милтон не смог ничего прибавить к этому заявлению.

Немного помолчав, Эдгар продолжил еще более назидательным тоном: «В частности, вы только что вернулись с Этельринды-Кордас».

«Совершенно верно».

«Что вы там делали?»

Милтон наклонился к столу и пробежался пальцами по клавишам информационной системы. На стене появилась карта Этельринды-Кордас в проекции Меркатора: единственный гигантский континент, два больших острова, россыпь мелких островов. Милтон указал на западный большой остров: «Это Агостино-Кордас. Там заключила контракт компания «Мерит системз». Он указал на второй большой остров: «Хуанита-Кордас, где живут несколько фермеров-скотоводов. Нам нечего там делать. Большой континент, Робаль-Кордас – главным образом дикие, необжитые просторы. На западном побережье сформировалась Федерация Корда: пять городов, несколько поселков. Экономика основана на сельском хозяйстве, хотя у них есть небольшие фабрики. Они заключили контракт на пятьдесят лет с фирмой «Мьючуэл бенефит» – непробиваемый, как щит, к нему не подкопаешься. В Виландии я нанял аэромобиль и пролетел над восточными дикими территориями, – Милтон указал на внутреннюю часть континента. – Джунгли, пустыня, лавовые поля, горы… Здесь, на восточном берегу, – Милтон постучал пальцем по извилистой линии побережья, – совсем другая ситуация. Изолированные общины – кое-где примитивные, кое-где хищнические. Кольмар, Розланд, Сеприсса – я побывал в каждом городке. Парнассус, с населением в два миллиона человек – потенциальный клиент, но у Кирила Дибдена свои идеи на этот счет. На востоке его владения граничат с Пиратским полуостровом. Кирил Дибден сидит, как на иголках, ожидая набегов и вылазок: это единственная ложка дегтя, омрачающая бочку меда, в которой он купается. Он позволил мне оставаться во дворце три дня, но о заключении контракта даже слышать не хочет».

«Любопытно! – Эдгар покосился на Милтона и тут же отвел глаза. – Что еще?»

«Ничего особенного. Дибден настоял на том, чтобы я навестил Джентилу-Меркадо, торговый порт к югу от Парнассуса. Там я беседовал с купцами, прибывшими из Пераза, с Пиратского полуострова. Они хотели заключить с нами контракт, но я им отказал».

Эдгар выпрямился в кресле: «Контракт, который впоследствии получила фирмы „Аргус“!»

Милтон подумал: «Вот к чему клонил Эдвард, со всеми своими рассуждениями и бдительности и предприимчивости!»

Эдгар спросил – сухо и неприязненно: «Могу ли я поинтересоваться, почему вы отказались заключить этот контракт?»

«Сделка выглядела слишком рискованной. Бесконечное множество проблем и никакого стремления к сотрудничеству».

«Они предложили хорошие деньги, – заметил Эдгар. – Постольку, поскольку мы выполняем договорные обязательства, какое нам дело до сотрудничества?»

«Это кровожадные головорезы, – парировал Милтон, – и ловкачи, каких мало. Не слишком обнадеживающее сочетание качеств в деловых партнерах».

«Вы упускаете из вида самое главное, – Эдгар тщательно сдерживался, словно разъясняя ребенку сложный парадокс. – Мы беремся предоставлять определенные услуги и взимаем за это соответствующую плату. Мы – не философы и не моралисты. Мы не составляем суждения о клиентах. Мы предоставляем услуги каждому, кто за них платит. Вы считаете, что эти люди из Пераза – насколько я понимаю, они называют себя „саболами“ – не заплатили бы?»

«Трудно сказать. Деньги-то у них есть. И они не производят впечатление скряг».

«Я тоже сделал такой вывод, – сказал Эдгар. – Вы заметили посетителей, выходивших из моего кабинета перед тем, как вы зашли?»

«Заметил, конечно. Секретарша назвала их „клиентами“».

«Это фроны с Этельринды-Кордас. Фронус, насколько я знаю – община, граничащая с Саболом».

«И вы подписали контракт?»

«Подписал, – Эдгар ударил кулаком по столу. – Конкуренция, конкуренция и конкуренция! Нельзя расслабляться ни на минуту! „Аргус“ выхватил контракт с саболами у нас из-под носа. Нас оставили в дураках!». Он передвинул по столу документ: «Вот договор, заключенный с фронами. Хотел бы я, чтобы все наши контракты были такими выгодными. Мы предоставляем услуги специалистов; они оплачивают расходы и гонорары, плюс десять процентов. На таких условиях я заключил бы договор с чертями из нижнего круга ада!»

Милтон Хэк просмотрел контракт. В нем говорилось следующее:

«СОГЛАШЕНИЕ И ДОГОВОР МЕЖДУ ГОСУДАРСТВОМ ФРОНУС И КОРПОРАЦИЕЙ «ЗОДИАК КОНТРОЛ»

§1. Назначение и объем соглашения

Да будет известно всем заинтересованным лицам, что настоящий юридический инструмент представляет собой нерушимый и накладывающий обязательства договор между населением политического образования, известного под наименованием Фронус и находящегося на восточном побережье континента под наименованием Робаль-Кордас на планете под наименованием Этельринда-Кордас, иначе именуемой шестой планетой звезды, обозначенной в «Стандартном астрономическом альманахе» как Андромеда-469 (далее в тексте – «Первая сторона»), и корпорацией «Зодиак контрол» с главным управлением на островах Фараллон у западного побережья Северной Америки на Земле (далее в тексте – «Вторая сторона».

Получая возмещение, определение которого приводится в §3, Вторая сторона обязуется предоставить Первой стороне административную организацию, состоящую из специалистов, вместе с их необходимыми и существенными материалами и оборудованием, но не более того, с целью обеспечения предусмотрительного, эффективного, опытного и экономичного управления общественными функциями Первой стороны, в том числе, без ограничений, тех, которые упомянуты в §2, в той мере и в том объеме, какие предусмотрены Первой стороной.

§2. Конкретные положения договора

1. Обучение детей и совершеннолетних лиц всем полезным и выгодным знаниям, доступным в наше время, более подробный перечень которых приводится в приложении A к настоящему документу.

2. Посредничество в области экспорта и импорта, в том числе приобретение и доставка в город Грангали государства Фронус или в другой пункт назначения, по усмотрению Первой стороны, любых и всех высококачественных товаров, инструментов, материалов, запасов и других видов продукции, необходимых для выполнения настоящего договора, по самым низким ценам, доступным Второй стороне, и, кроме того, продажа товаров, произведенных Первой стороной, по самым выгодным ценам, с безотлагательной доставкой этих товаров покупателям.

3. Обеспечение выполнения таких законов и соблюдения таких обычаев, какие сочтет надлежащими и желательными Первая сторона, в соответствии с кодексом «Традиционные нравы и методы исполнения наказаний фронов», в том числе поддержание порядка в общественных местах и в частных владениях, а также охрана общественного и частного имущества.

4. Охрана территориальной целостности государства Фронус, в том числе материальное и организационное обеспечение агрессивных нападений на врагов государства Фронус и защита от них, каковыми врагами считаются как стороны, открыто объявившие войну государству Фронус, так и стороны, поименованные «врагами» Первой стороной, включая предоставление всех видов оборудования и обученного персонала, необходимых для осуществления таких действий.

5. Санитарно-гигиеническое обслуживание, предотвращение распространения заболеваний, здравоохранение населения и содействие его долгожительству теми методами и в том объеме, которые указаны в приложении B к настоящему документу.

6. Предотвращение и тушение пожаров, в том числе предоставление эффективного противопожарного оборудования и персонала, обученного использованию этого оборудования, теми методами и в том объеме, которые указаны в приложении C к настоящему документу.

7. Установка и эксплуатация надлежащих систем связи, транспортировки, водоснабжения, канализации, контроля загрязнения воздуха и воды, охраны красот природы, разработки природных ресурсов, выработки и передачи энергии, а также предоставление любых относящихся к таким системам удобств и услуг, которые будут сочтены полезными и выгодными Первой стороной.

8. Предоставление любых и всех сходных и относящихся к упомянутым сферам деятельности услуг, запрашиваемых Первой стороной на всем протяжении срока действия договора.

§3. Возмещение и оплата

Первая сторона обязана возмещать Второй стороне стоимость услуг, предусмотренных в §§2 и 3, деньгами либо другими ценностями или средствами обмена, удовлетворительными для обеих сторон, на следующих условиях.

Первая сторона обязана безотлагательно возмещать Второй стороне все денежные средства, потраченные от имени Первой стороны в ходе предоставления всех услуг, востребованных и утвержденных Первой стороной.

Первая сторона предоставит Второй стороне денежные средства, достаточные для оплаты труда ее персонала и для погашения всех задолженностей, возникших в ходе предоставления услуг, предусмотренных в §2.

Вторая сторона предоставит обученный, высококвалифицированный персонал с целью выполнения, осуществления и координации договорных обязательств Второй стороны, предусмотренных в §2, но Первая сторона, по ее усмотрению, может заменять любых указанных ею индивидуальных лиц, входящих в состав такого персонала, своим персоналом, если такой персонал Первой стороны способен выполнять обязанности, обычные в тех должностях, которые он будет занимать.

В дополнение к заработной плате и стоимости всех материалов, запасов, оборудования, интеллектуальной собственности, лекарственных средств, механизмов, электронных схем, инструкций и руководств, информационных дисков и пособий, а также в дополнение к возмещению любых других расходов, понесенных Второй стороной в ходе выполнения ею вышеупомянутых функций, Первая сторона обязуется выплачивать Второй стороне дополнительное вознаграждение в размере десяти процентов (10%) итоговой суммы издержек, потребовавшихся для выполнения программ, предусмотренных в §2, в последний день каждого месяца (по календарю, общепринятому на планете Этельринда-Кордас).

§4. Срок действия договора

Срок действия настоящего договора составляет семь лет (по календарю, общепринятому на планете Этельринда-Кордас), начиная с момента его подписания, с тем условием, что Первая сторона сохраняет за собой право возобновить действие договора на тех же условиях на второй срок, также составляющий семь лет. Стороны соглашаются также с тем, что настоящий договор может быть расторгнут до истечения срока его действия только по взаимному соглашению Первой и Второй сторон.

§5. Залог в обеспечение выполнения договорных обязательств

Вторая сторона гарантирует добросовестное и эффективное выполнение условий настоящего договора и предоставит залог в обеспечение выполнения ее договорных обязательств в размере одного миллиона долларов, депонированный на совместный счет в отделении банка «Барклай» в городе Виландия на планете Этельринда-Кордас, или застрахует такое выполнение ее обязательств на ту же сумму к какой-либо общеизвестной и пользующейся высокой репутацией компании по страхованию поручительных обязательств, выбор которой удовлетворит обе стороны.

Подпись уполномоченного представителя Первой стороны: (напоминающее кляксу сплетение не поддающихся прочтению закорючек).

Подпись Эдгара Зариуса, президента корпорации «Зодиак контрол».

Свидетели: (еще несколько клякс из закорючек).

Милтон перевернул страницу и внимательно изучил приложения, содержавшие перечни из множества пунктов, после чего положил документ на стол: «Кто подготовил текст договора?»

«Кто-то из их представителей. Выглядит, как вполне разумный и недвусмысленный договор, гарантирующий нам превосходную прибыль. Мы определяем размеры заработной платы наших специалистов, и с набором способного персонала не предвидится никаких проблем».

«Вы знакомы с обычаями Этельринды-Кордас – в частности, с обычаями восточного побережья Робаль-Кордаса?» – осторожно спросил Милтон.

«Нет, конечно. В этом отношении мне придется положиться на ваш опыт. В качестве коммерческого представителя – откровенно говоря – вы не оправдали моих ожиданий. Тем не менее, вы только что вернулись с Этельринды-Кордас, познакомившись с местными условиями. Я решил назначить вас руководителем проекта в Фронусе», – Эдгар пытался определить реакцию собеседника по выражению лица, но лицо Милтона оставалось задумчиво-безучастным.

«Вы вернетесь на Этельринду-Кордас, проведете совещание с ответственными должностными лицами Фронуса, подготовите поэтапную программу выполнения договора и предварительный финансовый план. Чрезвычайно важно заранее заручиться достаточными для осуществления операций денежными средствами, чтобы не использовать фонды корпорации. Займитесь этим немедленно».

«Сделаю все возможное, если что-нибудь можно будет сделать», – отозвался Милтон.

Эдгар ответил непонимающим взглядом: «Почему бы это было невозможно?»

«Договор не предусматривает никакой предварительной оплаты. В нем нет положения о создании резервного фонда клиентом».

«Даже если такое затруднение существует, вам придется как-то его преодолеть».

«Опять же – сделаю все, что в моих силах, – сказал Милтон. – Тем временем, мне потребуются средства на текущие расходы – скажем, двадцать тысяч долларов – хотя бы для того, чтобы никто не забыл заплатить мне за работу, и чтобы я не покрывал издержки из своего кармана».

Эдгар нахмурился, разглядывая кончики пальцев: «Названную вами сумму нельзя назвать разумной. Упомянутого резервного фонда, полученного вами от клиентов, должно быть достаточно».

«На это можно надеяться. Тем не менее, в контракте не определяется, чтó именно подразумевается под термином „безотлагательно“ там, где речь идет о возмещении расходов. В тех случаях, когда затронуты мои личные интересы, я предпочитаю более конкретные условия».

Эдгар выражал недовольство, но Милтон не уступал. Они обменялись язвительными замечаниями, и Милтон уже подумывал о том, не следует ли ему действительно продать свою долю акций Лузиане Ладлоу, тем самым увеличив ее долю капитала корпорации до пятидесяти четырех процентов. Эдгар прошипел что-то сквозь зубы, всплеснул руками и выписал Милтону требуемый чек.

На прощание он не преминул снабдить Милтона наставлениями: «Фроны – сердечный, душевный народ, хотя, пожалуй, выражающий чувства с излишней горячностью. Вам придется проявлять такт, обеспечивая общественный порядок и соблюдение наших правил. Нам ни в коем случае не нужны недовольные или разгневанные клиенты – ничто не может быть хуже для репутации „Зодиака“».

«Надеюсь, они будут проявлять такой же такт во взаимоотношениях со мной», – отозвался Милтон.

Эдгар угрюмо хмыкнул.

II

Милтон Хэк улетел с Земли почти тотчас же после возвращения – сначала на космическом пассажирском судне «Черного флота» до Альфератца, оттуда на лайнере компании «Андромеда» до Мю Андромеды, а затем на грузопассажирском корабле фирмы «Элджинобус: межпланетный транспорт» еще дальше от центра Галактики в направлении туманности Андромеды, к системе звезды Андромеда-469 класса F6, названной в честь ее первооткрывателя, Мартина Кордаса, на ее седьмую планту, Лючия-Кордас, где он взошел на борт внутрисистемного челнока, отправлявшегося в Виландию на западном берегу главного континента Этельринды-Кордас.

Милтон провел три дня в Виландии – приятном полутропическом городе на сваях в заливе Сан-Ремо. Ближайшие к берегу районы ютились в тени гигантских деревьев, причем многие постройки, закрепленные на стволах подобно древесным грибам, поднимались над городом волнистыми террасами. Милтон открыл счет компании в местном отделении банка «Барклай» – и еще один счет, от своего имени, на который он перевел сумму аванса, выданного Эдгаром Зариусом.

Из отеля «Марлена Хильденбранд» – эксцентричного сооружения в конце извилистого пирса, со множеством флигелей, балконов и прогулочных мостков – с одной стороны открывался вид на каналы и водные бульвары Виландии, с другой – на залив Сан-Ремо. Кухня и обслуживание, хотя и странноватые, вполне удовлетворяли Милтона – вспоминая то, что его ожидало на восточном побережье Робаль-Кордаса, он ценил возможность отдохнуть в плетеном кресле среди тенистых растений в кадках на прохладной веранде и не торопился уезжать. В самом деле, он провел здесь на целый день больше, чем было совершенно необходимо, под предлогом проверки оборудования, переупаковки багажа и приобретения местных информационных дисков для переносного компьютера.

Наконец, не находя никаких оправданий для дальнейшей задержки, он нанял аэромобиль, погрузил в него багаж и полетел на восток над дикими просторами центральной части континента.

Теперь Милтону пришлось столкнуться с еще одной неприятностью. Поразмышляв некоторое время, пилот отказался доставить его непосредственно в Грангали, столицу Фронуса. Милтон спорил, настаивал, угрожал; пилот только спокойно улыбался в ответ и отклонился от первоначального курса к югу, чтобы приземлиться в Сеприссе, где он выгрузил Милтона вместе с его багажом.

Сеприсса – городок с двадцати- или тридцатитысячным населением – служил торговым центром обширной внутренней области; местные жители извлекали доход главным образом благодаря выращиванию, упаковке и экспорту экзотических фруктов. Милтону сообщили, что городок обслуживался только одним аэротакси, причем эту машину уже арендовал другой землянин, чтобы его отвезли в Сабол: по всей видимости, Милтона опередил представитель компании «Аргус». Так или иначе, уже вечерело, а Милтон не хотел прибыть в Грангали после наступления темноты. Он пересек центральную площадь, представлявшую собой единственную уступку обитателей Сеприссы понятиям о цивилизованном обустройстве города, и зарезервировал номер в гостинице.

Ужин подали в увитой плющом беседке, с трех сторон открывавшейся на площадь. Заметив необычный костюм Милтона, дети окружили его и тихо высказывали замечания на певучем местном жаргоне древнего английского языка. «Сеприсса – пуп их Вселенной, – думал Милтон, – а Земля для них – далекая странная планета».

Ему подали фрукты, рагу из чего-то вроде мидий в темно-красном соусе, с гарниром из орехов и маринованных овощей, печенье из прессованных семян и бледно-желтое пиво; все это Милтон съел и выпил, не расспрашивая и не пытаясь догадаться о происхождении продуктов. На далеких планетах брезгливому человеку нередко приходилось голодать.

На площадь спустились сумерки. Молодежь Сеприссы вышла на прогулку. В небе светили три луны: одна – необычного бледно-голубого оттенка, вторая – большая и желтая, как осеннее яблоко, третья – увесистый золотой цехин. Милтон сидел, прихлебывая чай, и через некоторое время завязал разговор с человеком за соседним столиком, владельцем рыбацкой лодки. От него Милтон узнал, что обитатели всех морей Кордаса были несъедобны, но позволяли получать ценные побочные продукты – прежде всего, красивые так называемые «печеночные камни» рыб-самоцветов.

«Прибыльное, но рискованное дело, – говорил рыбак. – Выходя в море, никогда не знаю, вернусь ли я живым к вечеру». Он указал большим пальцем на север: «Головорезы, бандиты – от них спасу нет».

«Кого вы имеете в виду?» – поинтересовался Милтон.

«Фронов, саболов – кого еще? Когда они не грабят друг друга, они тут же принимаются за ни в чем не повинных жителей других областей. Вот посмотрите! – он указал на приземистое каменное здание под плоской крышей, с противоположной стороны площади. – Наш арсенал. Мы не большие любители воевать, но когда грабители наглеют, им не здоровится». Вскоре добытчик печеночных камней ушел, а Милтон просидел еще час под тремя лунами.

Утром он направился в депо, где можно было нанять аэротакси, но пилот снова отказал ему в перевозке непосредственно в Грангали: «Если я там приземлюсь, мне никогда не дадут улететь. Вчера я отвез пассажира в Пераз – такого же землянина, как вы, он все рассуждал про организацию правительства для саболов. Ха! Правительство им как корове седло… Что вам понадобилось в Грангали? Если вы что-то продаете, они отнимут у вас образцы и вышвырнут вас в море».

«Я намерен организовать правительство у фронов», – заявил Милтон.

«И вы туда же? – воскликнул пилот. – Наступаете на пятки конкуренту? Что ж, вы оба полны несбыточных надежд. Я сделаю для вас то, что сделал для другого – приземлюсь на окраине Парнассуса, а оттуда вам придется проникнуть через разрядное поле Кирила Дибдена – на свой страх и риск».

Милтону пришлось удовлетвориться возможным. Не подлежало сомнению, что, если он хотел добиться каких-то результатов, ему требовался собственный аэромобиль. Он погрузил багаж в такси; машина взлетела в прозрачный текучий воздух Этельринды-Кордас, ничем не напоминавший привычную дымку Земли, и они полетели на север над прибрежными равнинами. К западу возвышался массив Хартцака: гранитные пики, присыпанные льдами, а за ним на двадцать тысяч километров простирались необжитые земли.

Береговая линия круто повернула внутрь континента – океан протянул пальцы-бухты на запад, к подножию Хартцака, но между заливами ему противостоял продолговатый Пиратский полуостров. Дальше начинался Парнассус, частная утопия Кирила Дибдена, где два миллиона космологов, психоделиков, математиков и менторов работали над созданием универсальной метафизической теории.

Им пришлось пролететь над юго-западной оконечностью Фронуса, примыкавшей к отрогам Хартцака и тем самым отрезáвшей Парнассус от моря. Пилот нервничал, наблюдая за происходящим внизу: «У фронов мало оружия – за что следует сказать спасибо пограничному патрулю, пресекающему контрабанду. Тем не менее, пара орудий у них всегда найдется, и ничто не развлекает их больше, чем возможность сбить аэромобиль. Дибден – большой хитрец, до сих пор ему удавалось держать их в узде».

Вскоре они пролетели над широкой просекой, вырубленной в лесу. «Это пограничная полоса, теперь мы над Парнассусом», – объяснил пилот. Включив радиопередатчик, он испросил разрешения на посадку. Ему ответил Дибден собственной персоной – требуемое разрешение было получено.

Через десять минут такси приземлилось перед продолговатым приземистым мраморным зданием, целомудренно красивым, спроектированным в каком-то давно забытом классическом стиле. Милтон Хэк спустился на газон, взял багаж, рассчитался с пилотом и, повернувшись, оказался лицом к лицу с ожидавшим его Кирилом Дибденом.

Дибден находился в некотором недоумении: «Господин Хэк, если не ошибаюсь? Я думал, мы уже окончательно решили все возникшие вопросы».

Милтон объяснил обстоятельства, послужившие причиной его повторного визита: «И, так как я уже в какой-то степени знаком с ситуацией на восточном побережье, мне поручили этот проект».

Дибден дернул себя за рыжеватую бороду, придававшую оттенок степенной мудрости его ничем не примечательной в других отношениях внешности. Крупный мужчина, выше и шире в плечах, чем Хэк, он носил простую белую рубаху, свободные белые брюки и сандалии из мягкой кожи.

Милтон прибавил: «Таксист отказался доставить меня в Грангали. С вашей помощью я мог бы добраться туда из Парнассуса».

Дибден задумчиво кивнул: «Об этом придется подумать. Давайте поднимемся на террасу и выпьем по бокалу вина».

Он провел посетителя вверх по широким ступеням, окаймленным увитыми плющом монументальными алебастровыми урнами, на террасу, выложенную четырехлистниками из матового голубого стекла. Там они уселись в стеклянные кресла, роскошно обитые красным бархатом; три девицы в длинных белых платьях принесли им блюдо с фруктами, бокалы из травертина и чашу, полную мягкого красного вина.

Милтон откинулся на спинку кресла, не без удовольствия поглядывая на грациозные фигуры девушек, едва прикрытые почти прозрачной ажурной тканью. Чем ближе он был к Фронусу, тем меньше его привлекала перспектива там оказаться. Парнассус, с другой стороны…

Милтон сказал: «По-прежнему убежден в том, что вам и Парнассусу в целом было бы полезно заключить контракт с „Зодиаком“. Вы могли бы освободиться от скучных и надоедливых обязанностей, связанных с повседневным административным управлением. Мы взимаем чисто номинальную плату и, как правило, наши услуги позволяют клиенту сэкономить не меньше или даже больше благодаря применению эффективных методов и оптимальной координации импорта и экспорта».

Дибден кивнул и погладил бороду: «Вчера представитель компании „Аргус“, ненадолго остановившийся здесь по пути в Сабол, поделился со мной такими же соображениями. Я отказал ему и вынужден снова отказать вам. Мы живем в мире размышлений, нам не требуются и нас не интересуют „эффективность“, „экономический баланс“ или „рациональная организационная структур“. Подобные концепции – проклятие Вселенной: я предпочитаю роскошную неэффективность и благородную нерациональность!»

«Очень хорошо! – согласился Милтон. – Я мог бы подготовить текст договора, предусматривающего неэффективное и нерациональное обслуживание».

Кирил Дибден упрямо покачал головой: «В ваших услугах нуждаются фроны. К счастью для других моих соседей, усилия этих бандитов сосредоточены главным образом на саболах. Если бы их можно было приручить, научить мирному существованию и медитации, всем остальным это только пошло бы на пользу… Что ж, значит, мне придется помочь вам добраться до Грангали». Дибден сказал пару слов одной из девиц, и через некоторое время на луг перед усадьбой спустился небольшой аэромобиль. Дибден поднялся на ноги; Милтон, понимая, что идиллическая интерлюдия подошла к концу, последовал его примеру.

«Конечно, я желаю вам удачи, – сказал Дибден. – Последнее предостережение: фроны склонны к насилию и своевольны. Для того, чтобы заслужить их доверие, вы можете быть вынуждены поступиться некоторыми нравственными ценностями. Другими словами, чтобы склонить их на свою сторону, их нужно вести за собой».

Пытаясь представить себе, чтó именно имел в виду Дибден, Милтон поблагодарил его и забрался в аэромобиль, куда уже положили его багаж. Пилот – молодой человек с кудрявой темно-рыжей шевелюрой, аккуратно подстриженной бородой, длинным прямым носом и спокойно-безучастным выражением лица, отрегулировал приборы управления; машина заскользила над полями и лесами. Они пролетели над множеством селений, время от времени соседствовавших с продолговатыми пологими холмами, которые пилот назвал «храмами Пансофиса».

Внизу начинался густой лес; пилот поднялся выше в небо: «Граница близко, – сказал он Милтону. – Мы непрерывно за ней следим, и самые современные устройства предупреждают нас о вылазках грабителей».

«Что происходит, когда эти устройства срабатывают?»

«Как правило, мы проецируем вибрационное поле – оно нагревает оружие докрасна». Пилот указал вниз, на просеку в лесу: «Вот граница. Теперь мы в Фронусе».

Они пролетели над низким горным отрогом и стали спускаться к прибрежной равнине; теперь машина почти прикасалась к кронам деревьев. Наконец аэромобиль приземлился на вершине низкого холма.

«Не могу лететь дальше, – сказал пилот. – Фроны непредсказуемы во всем, кроме жестокой мстительности». Молодой человек указал на россыпь приземистых зданий километрах в пятнадцати от холма: «Там – Грангали. Вы можете зажечь сигнальный огонь и таким образом привлечь внимание, хотя секта изгоев – левши – могут заметить сигнал раньше и убить вас прежде, чем подоспеют „нормальные“ фроны. Или вы можете спуститься пешком по тропе, ведущей в Грангали – опять же, на свой страх и риск: здесь постоянно устраивают ловушки и западни».

«Как насчет моего оборудования?»

«Лучше всего закопать его здесь и вернуться, когда вы займете более или менее влиятельное положение. Пожалуйста, выходите – я хотел бы вернуться до начала всенощной».

Милтон указал на тропу, удалявшуюся от Грангали: «Что, если я спущусь туда?»

Молодой человек повернулся, чтобы взглянуть в ту сторону; Милтон наклонился и прикоснулся к шее пилота инжектором дексдекса: «Прошу прощения, но я не хотел бы закапывать оборудование и ходить здесь пешком. Будьте добры, отвезите меня в Грангали».

«Если бы я не был идеалистом, вам не удалось бы меня так просто обмануть, – проворчал пилот. – Вы не уступаете в подлости фронам».

«Надеюсь! – отозвался Милтон. – Думаю, что вы можете не беспокоиться о своей безопасности – фроны будут приветствовать мое прибытие».

«Разумеется. Они тут же экспроприируют аэромобиль».

«Если вам не дают покоя опасения, приземлитесь прямо в центре города, выгрузите мой багаж и улетайте прежде, чем они успеют принять такое решение».

«Это не так просто, как вы думаете… Придется приближаться вдоль улиц на бреющем полете, чтобы им было труднее нас сбить. Приготовьтесь выпрыгнуть из машины вместе с багажом».

Их окружило беспорядочное скопление каменных и бревенчатых построек – Грангали. Пилот указал на площадь с булыжной мостовой: «Лучше всего приземлиться здесь – тут они устраивают публичные пытки. Поторопитесь!»

Машина нырнула и прикоснулась к мостовой. Милтон Хэк выпрыгнул, пилот выбросил вслед за ним багаж. Из трехэтажного каменного здания неподалеку высыпала дюжина фронов, размахивавших оружием и выкрикивавших приказания.

«Прощайте! – сказал пилоту Милтон. – Передайте господину Дибдену, что я чрезвычайно ему благодарен».

Аэромобиль взмыл в небо под бешеным обстрелом, но каким-то чудом избежал повреждений.

Фроны грязно ругались, провожая машину оскорбительными жестами. Покончив с этим занятием, они приблизились к Милтону: «А ты кто такой?»

«Милтон Хэк из компании „Зодиак“. Надо полагать, вы меня ожидали?»

«Мы ожидали группу специалистов, а не одного человека с тремя чемоданами. Где ваши знаменитые машины? Оружие? Силовые установки?»

«Всему свое время, – ответил Милтон. – Торопиться некуда. Мне еще нужно определить, в чем состоят ваши потребности, и подготовить программу поставок».

«Никому это не нужно! Вам известны наши потребности. А программу мы сами объясним».

Милтон протянул фронам копию договора: «Где люди, подписавшие этот документ? Они уже вернулись с Земли?»

«Эй! Есть тут кто-нибудь, кто умеет читать?»

Наконец один из фронов вышел вперед, чтобы проверить подписи: «Лорды Дреке, Фестус, Матаган – где они?»

«Вот идет лорд Дреке!» Коренастые обитатели Фронуса расступились, позволяя пройти соплеменнику. Милтон узнал одного из варваров, выходивших из кабинета Эдгара Зариуса. Как прежде, на каждом шагу он позвякивал дюжиной всевозможных шпаг, сабель, кинжалов и ножей, а его нос, казалось, сиял орнаментами из блестящих камней еще роскошнее, чем прежде. Не все фроны были украшены с таким великолепием; по всей видимости, огромные носы, инкрустированные аметистами, розовым кварцем и печеночными камнями, свидетельствовали об особом статусе или ранге.

Лорд Дреке остановился, смерил Милтона взглядом с головы до ног, рассмотрел его багаж и сплюнул на мостовую: «Это все, чего мы добились, летая на Землю? Зариус обещал все на свете. Кому-то придется дорого за это заплатить!»

«Предлагаю продолжить беседу в сдержанном тоне, – отозвался Милтон. – Если вы хотите, чтобы мы достигли каких-то результатов, вам придется вести себя разумно и соблюдать приличия».

Дреке ухмыльнулся, обнажив частично выбитые зубы: «Мы не привыкли кланяться и расшаркиваться. Терпите нас такими, какие мы есть – вам придется приспосабливаться к нам, а не наоборот. Таково назначение правительства!»

Милтон страстно желал каким-нибудь чудесным образом поменяться местами с Эдгаром Зариусом. «Если вы откажетесь сотрудничать, – сказал он лорду Дреке, – тем самым вы только обманете себя. Мне будут платить – причем за ваш счет – независимо от того, как вы себя ведете. Мне все равно».

Дреке снова оскалился: «Ладно – посмотрим, что с вас можно взять». Он ткнул большим пальцем в сторону сарайчика у канавы, по-видимому служившего общественным нужником для обитателей центральной части города: «Можете устроиться там».

Милтон Хэк взглянул вокруг: площадь была усеяна мусором, трупами дохлых животных, лужами вонючей грязи. Единственным более или менее приличным зданием в окрестностях ему показалось трехэтажное строение за спиной.

«Благодарю вас! – сказал Милтон. – Мне хотелось бы поселиться ближе к правительственным учреждениям, в связи с чем мне потребуется весь третий этаж этого каменного здания».

Дреке возмущенно уставился на наглеца: «Это Гостеприимная Палата для благородного сословия!»

«Меня она вполне устроит. Как насчет моего багажа?»

«Что насчет твоего багажа?» – прорычал Дреке; лицо его помрачнело, как туча.

«Я хотел бы, чтобы кто-нибудь помог мне его принести».

«Таскай его сам. Ты что, хочешь, чтобы я его нес?»

«Вы или кто-нибудь из ваших сограждан».

Дреке сделал угрожающий шаг вперед: «Придется кое-что тебе объяснить. Ты больше не на Земле. Ты среди фронов. Каждый из нас лучше самого лучшего из землян. И мы, по-твоему, должны таскать твой багаж?» Лорд Дреке вспыхнул от ярости, лицо его побагровело, рот напрягся и дергался. В окружающей толпе послышалось зловещее бормотание.

«Давайте будем вести себя рассудительно, – сказал Милтон. – Вы…»

«Ты вздумал, что мы – твои рабы?» – взревел Дреке. Угрожающе пригнувшись, он выхватил тяжелую саблю из ножен, висевших на поясе по соседству с дюжиной других шпаг и кинжалов. Милтон поднял руку – у него в пальцах сверкнула детская игрушка: небольшой быстро вращающийся диск, испускавший разноцветные сполохи, искры, язычки зеленого и фиолетового пламени. Лорд Дреке испуганно отшатнулся.

«Давайте вести себя рассудительно, – повторил Милтон. – Вы наняли компанию «Зодиак контрол», чтобы она организовала ваше правительство. Для того, чтобы правительство могло существовать и функционировать, оно должно пользоваться уважением. Я представляю ваше правительство. Если я сам буду носить свой багаж, никто больше не будет меня уважать. Таким образом, ваше правительство можно будет считать свергнутым прежде, чем оно будет сформировано – вы зря потратите время и деньги.

Кроме того, правительство по существу представляет интересы тех, кому оно служит. Оскорбляя правительство, вы тем самым оскорбляете народ. Я представляю правительство. Оскорбляя меня, вы оскорбляете себя. Если я стану таскать багаж, тем самым я, в лице правительства, буду стыдить и оскорблять вас самих. Если вы сохранили какую-то гордость, вы отнесете мой багаж на третий этаж этого здания. Если вы этого не сделаете, вы выставите себя на посмешище».

Дреке слушал, недоуменно моргая: «Я выставлю себя на посмешище, если не отнесу твой багаж?»

«Совершенно верно. Вы летали на Землю, чтобы договориться об организации правительства. Если вы не будете сотрудничать с прибывшим представителем этого правительства, вы сваляете дурака, и все ваши сограждане будут смеяться над вами до упаду».

Дреке беспокойно покачал головой – золотые брелоки на его косах зазвенели: «Кто посмеет назвать меня дураком?» Он обвел соглядатаев гневным взглядом.

Милтон указал на багаж: «Отнесите это в помещения, отведенные представителю правительства. Я последую за вами».

Лорд Дреке все еще сомневался: «Правительству могут служить люди низкого звания. Эй, ты, Гансен! И ты, Кертц! Отнесите правительственный багаж! И ничего не воруйте!»

Милтона отвели, ворча с откровенной враждебностью, к крупному каменному зданию Гостеприимной Палаты. Лорд Дреке пригласил его зайти в темное сырое подвальное помещение, примыкавшее к подземелью, где томились больше десяти саболов и три несчастных сеприссанца, ожидавших выкупа.

Милтон объяснил, что подобная «квартира» оскорбляла его достоинство – и, тем самым, все государство фронов. С тем же недовольным ворчанием его отвели в более удобные и просторные комнаты на третьем этаже. Чемоданы и ящики оставили на полу; следуя указаниям лорда Дреке, носильщики вынесли бóльшую часть мебели, занимавшей помещения.

Дреке стоял в арочном проходе, расставив ноги и скрестив руки на груди; он молча наблюдал за тем, как Милтон вынимал и раскладывал свое имущество. Наконец Дреке испустил громкий гортанный звук – не то восклицание, не то отрыжку: «Каким-то образом тебе удалось меня надуть. Из-за тебя я потерял лицо. Все еще не могу понять, как это у тебя получилось. Заверяю тебя, однако: со мной шутки плохи!»

«Ни в коем случае не намерен с вами шутить, – отозвался Милтон. – А теперь перейдем к делу. Насколько я понимаю, Фронус все еще контролируется советом местной знати?»

«Верно, – кивнул Дреке. – В состав Конклава входят девять человек. Ни один из них не уступает достоинством другим, в связи с чем мы все время скандалим».

«Этому будет положен конец, – сказал Милтон. – Теперь все решения буду принимать я. Отныне Конклав распущен».

Дреке издал последовательность таких звуков, как будто его рвало – на самом деле он просто смеялся: «Будет лучше всего, если ты сам объявишь об этом Конклаву».

«Разумеется. Не могли бы вы созвать Конклав?»

«Не все лорды в городе. Гаферо Магнус – на борту своего йола, пиратствует где-то на Юге. Шарна Вега схватили саболы – его подвесили за большие пальцы рук в подземельях Пераза. Детвайлер готовит засаду в Опаловых горах, где саболы то и дело проникают на нашу территорию».

Милтон уселся в позе мудреца, принимающего трудное решение: «Соберите тех, кто все еще в городе. Когда Гаферо Магнус вернется из пиратского плавания, когда Шарна Вега опустят с дыбы и он сможет снова занять свое место в совете, когда Детвайлер устроит засаду к своему полному удовлетворению, мы сообщим им о наших распоряжениях».

Лорд Дреке капризно крякнул: «Можно и так». Обернувшись через плечо, он проревел громовым голосом, отразившимся многократным эхом от каменных лестничных площадок: «Созовите Конклав!» Вскоре, однако, у него возникла какая-то лукавая мысль, и он поспешил спуститься по лестнице.

Через полчаса, взглянув на площадь из окна, Милтон увидел, что Дреке совещался с пятью людьми – у всех его собеседников были такие же распухшие разукрашенные носы. Жестикуляция участников совещания свидетельствовала о том, что они на чем-то согласились; повернувшись, они гурьбой зашли в здание Гостеприимной Палаты.

Милтон уселся за стол, представлявший собой цельную сланцевую плиту с ножками из полированного дерева; к тому времени он уже разложил на столе переносной компьютер, каталоги и анализаторы.

Лорды завалились в помещение. Милтон встал и с достоинством приветствовал их. Лорды расселись вокруг стола, с любопытством поглядывая на информационные диски и компьютер.

Пренебрегая формальностями и вступительными замечаниями, Милтон приступил к изложению своей программы: «Заручившись услугами профессиональных руководителей, вы приняли мудрое решение. Точнее говоря, мудрое решение приняли лорды Дреке, Фестус и Матаган: компания «Зодиак контрол» – самая опытная из всех организаций, предлагающих подобные услуги. Наша система управления очень проста. Мы предоставляем клиентам правительство, в котором они нуждаются, об организации которого они заключили договор и за которое они готовы платить. Мы понимаем – и хотим, чтобы понимали вы – что улучшения возможны только посредством изменений. Перемены всегда причиняют кому-нибудь неудобства, в связи с чем следует ожидать, что некоторые ваши сограждане будут возмущены.

А теперь перейдем к конкретным мерам. Я начну с краткосрочного обзора Фронуса, чтобы определить, в каких направлениях требуется срочное вмешательство. Мы не можем сделать все сразу. Автоматическая противопожарная система, например – своего рода роскошь в городе, состоящем из лачуг и сараев. Огороды и сады невозможно устроить, пока не будет налажена действующая система орошения и канализации».

«С другой стороны, – вмешался старший из лордов, старик с хитрой физиономией по имени Уфия, – незачем подслащивать пилюлю. Прятать канализацию под землю незачем – дерьмо всегда всплывает на поверхность, никуда от него не денешься».

«Всему свое время, – уступил Милтон. – А теперь – как я уже упомянул в разговоре с лордом Дреке – для существования Конклава лордов в качестве совета, принимающего правительственные решения, больше нет оснований, его следует считать распущенным. Тем не менее, я с интересом выслушаю ваши предложения и рекомендации. В конце концов, кому как не вам лучше знать, в чем заключаются ваши потребности?»

Лорд Дреке прочистил горло и сплюнул на пол: «Нашим потребностям несть числа – причем, на мой взгляд, они очевидны. Например, аэромобиль, который привез вас на площадь, прилетел незаметно и удрал целехонький. Нам нужна радиолокационная система слежения и автоматической наводки орудий».

«Другая важнейшая проблема – саболы! – заявил Уфия. – Когда мы изгоним саболов, мы сможем беспрепятственно разбойничать в Парнассусе».

«А еще мы срочно нуждаемся в устройстве, позволяющем нейтрализовать разрядное поле!» – указал Фестус.

Милтон терпеливо выслушал каждого из лордов по очереди, после чего сказал: «Начинаю понимать, в чем, примерно, состоят ваши требования… Что ж, перейдем к вопросу об оплате. В данный момент мне нужен первоначальный капитал в размере ста тысяч галактических долларов. Эта сумма будет затрачена на перевозку персонала, организацию школ и клиники, а также на то, чтобы начать выполнение санитарно-гигиенической программы. После этого мы построим склад и мастерскую, где будут содержаться инструменты и ремонтное оборудование, и проложим канализационные трубы».

Лорды недоумевали. «Нужно руководствоваться практическими соображениями! – возразил Матаган. – Как упомянул лорд Уфия, с канализацией можно подождать. И кому нужны школы?»

«Школы нужны для того, чтобы учить детей обращению с элементами тактических вооружений, – пояснил Милтон. – Они научатся рассчитывать дальность действия орудий, считывать показания весов и манометров. Они станут разбираться в стратегии ведения боевых действий и в методах осуществления нападений и вылазок, применявшихся в прошлом – причем побочным результатом такого обучения станет понимание всей галактической истории в целом».

Лорды с сомнением кивали. «Дети бесполезны в засаде или при разграблении деревни, – ворчал Дреке. – Они только путаются под ногами и попадают под огонь вместе с детьми противника».

«Они будут иметь значение в будущем, – настаивал Милтон. – Мы обязаны руководствоваться перечнями, предусмотренными в приложениях к договору. Кстати, кто из вас, господа, подготавливал текст договора?»

Лорд Дреке лукаво подмигнул: «Не будем смущать автора. Что было, то было».

Милтон не мог угадать, к чему клонил Дреке: «Прежде всего мне – то есть вашему правительству – нужны деньги. Лучше всего решить этот вопрос здесь и сейчас. Сто тысяч долларов…»

Лорд Фестус нетерпеливо взмахнул рукой: «Когда прибудут военные специалисты?»

Милтон сохранял спокойствие: «Когда в них возникнет необходимость, если она возникнет». Немного поразмышляв, он продолжил: «Я предупредил Кирила Дибдена о том, что попытка завоевания Фронуса обойдется ему слишком дорого. Он понимает, что Фронус, под руководством компании „Зодиак контрол“, представляет собой единое прогрессивное государство, и не решится на какие-либо проказы».

Лорд Пруст недоуменно хмыкнул: «Дибден? Он нам не угрожает. Мы можем разграбить его усадьбу и поселки его эстетов в любой момент. Но проклятые саболы, исчадия ада! А! Их мы должны истребить, всех до последнего!»

«Первым делом – самое важное, – сказал Милтон. – А самое важное сейчас – деньги. После получения денег мы приступим к организационной работе в соответствии с положениями контракта».

Лорд Дреке ударил кулаком по столу: «Деньги, деньги, деньги! Это все, о чем ты думаешь? Как можно что-нибудь сделать, не проявляя никакой уступчивости?»

«Что вы подразумеваете под уступчивостью?»

«Сперва должна быть подготовлена организационная структура, позволяющая приступить к действию. Короче говоря: сформируйте свою организацию, привезите требуемое оружие и транспортные средства, воздушные и наземные. После этого можете выставить нам счет».

Милтон сухо отверг такие условия: «Компания „Зодиак“ не занимается благотворительностью. Предоставьте достаточные финансовые средства или расторгните договор».

Дреке обвел глазами круг лордов, словно оценивая степень их изумления: «Мы не ожидали подобной скупости, мы откровенные люди… А, черт с вами! Сколько, вы сказали, вам понадобится?»

«Миллион галактических долларов».

Дреке в ужасе отшатнулся: «Вы же упомянули о ста тысячах!»

«По размышлении, я решил что миллион будет способствовать скорейшему выполнению проекта».

Лорды принялись яростно торговаться, но в конце концов Дреке выписал чек на сто двенадцать тысяч галактических долларов, подлежавший оплате банком «Кордас» в Виландии.

Милтон взял чек, включил аппарат связи и вызвал банк «Кордас». Ему сообщили, что полученный им чек был недействителен. Милтон повернулся к лорду Дреке: «Надо полагать, возникла какая-то ошибка».

«Нужны еще две подписи и тайный знак, – проворчал Дреке. – Турсте, Уфия! Подпишите. Мы имеем дело с вампиром, ему не терпится напиться нашей крови».

И снова Милтон продемонстрировал чек работнику банка. На этот раз его действительность была подтверждена.

«Благодарю вас, – сказал Милтон. – Теперь вы можете вернуться к своим делам. Компания „Зодиак“ контролирует ситуацию. Я произведу краткий обзор, после чего наберу персонал. Можете совещаться со мной в любое время. В конце концов, пока ваше правительство не будет официально организовано, ваше правительство – это я».

III

Прошло три дня. Милтон настаивал на том, чтобы ему предоставили транспортное средство, и Дреке выкопал из какого-то тайного хранилища награбленного добра золоченый аэропортшез с парчовыми подушками на сиденьях и крышей, украшенной бахромой с кисточками. В этом летучем паланкине Милтон Хэк, в сопровождении лорда Дреке в качестве гаранта безопасности, проинспектировал территорию Фронуса. Местность отличалась разнообразием: в южных болотах водились прожорливые ящеры и красные насекомые; в западной части страны, вдоль границы с Парнассусом, преобладали темные лесистые холмы; на центральной равнине кое-как возделывались поля. «Надлежащие обустройство и развитие, – думал Милтон, – могли бы обеспечить местным жителям умеренное благосостояние». Фронус мог похвалиться многочисленными рощами экзотических деревьев, древесина которых пользовалась большим спросом на Земле, а метаморфические характеристики местных геологических структур указывали на наличие полезных ископаемых. Между Парнассусом и морем простиралась приятная сельская местность, за ней начинались отроги Хартцака. Милтон упомянул о возможности создания в этом районе туристической базы, но Дреке не проявил особого интереса. Он указал на северо-запад, в направлении Парнассуса: «Зачем завлекать в нашу страну чужеземцев? Гораздо проще грабить соседа, Дибдена. Но самое главное – в первую очередь: саболы должны быть уничтожены!»

Он привлек внимание Милтона к неровной гряде холмов, поднимавшейся по диагонали к огромному утесу: «Это Опаловые горы, оттуда фроны спустились в незапамятные времена. Наглость саболов, однако, не знает предела! Они претендуют на горы наших предков, представляете? Нынче они наняли военных специалистов с Земли и стали импортировать огромное количество оружия!» Дреке ткнул Милтона в грудь указательным пальцем: «Мы должны нанести удар прежде, чем они успеют подготовиться!»

«С саболами заключила контракт компания „Аргус“, – сказал Милтон. – Невозможно вообразить, чтобы у них работали какие-то военные специалисты, их и в „Зодиаке“ нет. Кроме того, импорт оружия невозможен – пограничный патруль строго следит за такими вещами».

«Всегда есть способ, было бы желание!» – подмигнув, Дреке приложил палец к носу величиной с огурец-переросток.

«Для вас единственный способ обзавестись современным оружием заключается в том, чтобы производить его в Фронусе, – возразил Милтон. – А для этого нужны школы, процветающая экономика и усердный труд».

«Пора возвращаться в Грангали, – с отвращением обронил Дреке. – У вас бесперспективный взгляд на вещи».

Вернувшись, Милтон обнаружил, что его ограбили. Исчезли многие ценности, в том числе подписанный чек на сто двенадцать тысяч долларов.

Милтон вызвал лорда Дреке – тот чванливо прошествовал в кабинет Хэка, неприязненно поглядывая по сторонам. Милтон сообщил ему об ограблении и перечислил пропавшие вещи. Дреке удивленно расхохотался: «Мы в Гостеприимной Палате! Вы утверждаете, что среди фронов нашлись воры? У нас опасно предъявлять такие легкомысленные обвинения!»

«Я не легкомысленный человек, – ответил Милтон. – В частности, хищение суммы, выплаченной компании „Зодиак контрол“, совершенно недопустимо».

«Мы получили вашу расписку – если эти деньги пропали, вы несете за это ответственность!» – развернувшись на месте, Дреке решительно направился к лестнице.

«Что, если вора можно найти?» – спросил ему в спину Милтон.

Загородив дверной проем, Дреке повернулся к нему: «Никакого вора нет. В Гостеприимную Палату могут заходить только лорды. Тот, кто обвиняет лорда в воровстве, навлечет на себя ужасную месть!»

«Какое наказание предусмотрено за воровство?»

«Если факт хищения доказан – а в данном случае имеет место либо воображаемое преступление, либо изощренная провокация – нарушитель обязан выплатить потерпевшему двойную стоимость похищенного и подвергнуться двадцати ударам тростью».

«Посмотрим!» – Милтон достал потайную камеру из углубления в углу комнаты. Вставив диск с видеозаписью в проектор камеры, он повернул ее к стене. Дреке неохотно вернулся в кабинет.

Видеозапись, четкая и яркая, продемонстрировала лордов Турсте, Фестуса и Анфага, неспешно и методично занимавшихся разграблением имущества Милтона Хэка. Дреке с отвращением крякал каждый раз, когда лорды с торжествующими жестами присваивали самые ценные находки. Взвалив на себя все, что они могли унести, похитители удалились.

«Неприятная ситуация! – пробормотал Дреке. – Что тут скажешь? Надо полагать, они пошутили». Последнее предположение явно исправило ему настроение: «Конечно, так и есть! Всего лишь добродушная шутка!»

«Значит, лордов Турсте, Фестуса и Анфага не оштрафуют и не подвергнут наказанию?»

Дреке изобразил полное изумление: «Неужели вы настолько бессердечны?»

«Пожалуйста, проследите за тем, чтобы мое имущество было немедленно возвращено!»

Через час Дреке вернулся с носильщиком, притащившим украденные вещи.

«Должен высказаться откровенно, – заявил Дреке. – Лорды Турсте, Фестус и Анфаг возмущены вашими инсинуациями. Они всего лишь хотели развлечься и разгневаны вашим оскорбительным истолкованием их намерений».

«Вы продолжаете утверждать, что всему виной их извращенное чувство юмора?»

«Да, конечно, продолжаю!»

«А если мне удастся доказать, что они – воры, признавшиеся в своем преступлении. Что тогда?»

«Тогда я задушу их своими руками! Тем самым они не только заслужат наказание, но и нанесут нестерпимое оскорбление моей чести!»

«Хорошо! Вернемся к нашей записи. На этот раз мы не только посмотрим, чтó тут происходило, но и послушаем».

Милтон и лорд Дреке снова пронаблюдали за ограблением, но на этот раз Милтон включил звук.

«Ага! Чем тут можно поживиться у бледнолицего мерзавца?» – воскликнул Турсте, заходя в кабинет.

«Вот! – закричал Фестус, схватив переносной компьютер. – Это устройство теперь мое!»

«Не жадничай, – пожурил его Турсте. – Здесь хватит на всех».

«Обычно в том, что касается самых ценных вещей, принято бросать жребий, – заявил Анфаг. – Таким образом обеспечивается справедливое распределение доходов».

«Не забывайте про деньги. Чек нужно найти!»

«Не беспокойся, Дреке обещал задержать его до вечера».

«Значит, Дреке потребует свою долю!»

«Разумеется. Разве мы не договорились?»

Милтон выключил проектор: «Все понятно?»

Лицо Дреке побагровело и словно распухло: «Негодяи! Они надеются указать на меня как на сообщника?»

«Давайте их найдем, – предложил Милтон. – И я пронаблюдаю за тем, как вы будете вершить правосудие».

Подергивая кончик усыпанного драгоценностями носа, Дреке поразмышлял и примирительно вздохнул: «В конце концов все это не так уж важно… Обращать внимание на подобные мелочи – ниже моего достоинства».

Милтон решил, что ничего не добьется, если будет настаивать. «Завтра я полечу на запад, – сообщил он лорду Дреке, – чтобы связаться с управлением корпорации. Но теперь я хотел бы выступить с объявлением – к сведению всех фронов».

«Вот еще! – фыркнул Дреке. – Кто они такие? Едва ли лучше, чем левши! Значение имеет только знатное происхождение. Остальные делают то, что им прикажут».

«Очень хорошо, – согласился Милтон. – Тогда соберите знатных фронов – тех, кого можно найти».

«Если вы желаете выступить с объявлением, – сказал Дреке, – говорите с Конклавом. У нас в Фронусе нет другой власти».

«Вы забыли, – возразил Милтон, – что Конклав распущен».

Огромный жилистый рот Дреке презрительно покривился: «Вы принимаете нас за детей? Конклав есть Конклав, его власть непоколебима».

«В таком случае, – терпеливо отозвался Милтон, – я поговорю с Конклавом».

«Как вам угодно».

Через некоторое время лорды – в том числе Турсте, Фестус и Анфаг – гурьбой ввалились в кабинет и беззаботно заняли места вокруг стола.

«С тех пор, как закончилось наше предыдущее совещание, – начал Милтон, – я проинспектировал территорию страны и теперь могу предоставить конкретные рекомендации.

Прежде всего потребуется персонал с Земли, двенадцать мужчин и три женщины, а под их руководством – еще сорок местных жителей. Во-вторых, я рекомендую пресекать пиратские набеги, разбой, грабежи и, что важнее всего, воровство, – с этими словами Милтон взглянул на лордов Турсте, Фестуса и Анфага – те встретились с ним глазами, сохраняя наглое, даже вызывающее выражение лиц. – В-третьих, я попытаюсь заключить соглашение с саболами. Насколько я понимаю, они наняли специалиста по государственному управлению из компании «Аргус» – не сомневаюсь, что наши с ним переговоры позволят достигнуть компромисса и преодолеть все остающиеся препятствия».

Лорд Дреке вскочил на ноги: «Вампиров-саболов необходимо уничтожить!»

«Не забывайте о договоре! – воскликнул лорд Уфия. – Вы обязаны доставить оружие и военных техников! Нас заверили в том, что это будет сделано!»

«Кто вас в этом заверил?» – поинтересовался Милтон.

«Неважно! Как бы то ни было, мы уже заплатили вам сто двенадцать тысяч долларов!»

«Эти деньги, которые мне удалось конфисковать у похитителей, следует сохранить в качестве резерва, – холодно отозвался Милтон. – Резерв позволит заплатить персоналу за работу и покрыть стоимость инструментов, учебных материалов и, прежде всего, новой канализации».

«Тем не менее, закажите оружие! – настаивал лорд Уфия. – Вам известны наши потребности. Не скупитесь! Когда мы разобьем саболов в пух и прах, вас вознаградят».

«Позвольте мне окончательно разъяснить три вещи, – сказал Милтон. – Во-первых, компания „Зодиак“ не предоставляет никаких услуг на основании рискованных спекуляций».

«О каких спекуляциях может идти речь? Это вложение капитала! – горячился лорд Матаган. – Вы сможете сорвать свой куш – и даже больше! – из суммы военных приобретений».

«Во-вторых, компания «Зодиак» не принимает участия в грабежах, изнасилованиях, убийствах и мародерстве – это не способствовало бы поддержанию нашей репутации.

В-третьих, ввоз оружия рассматривается как контрабанда. В сложившихся обстоятельствах я не могу доставить оружие в Грангали».

Лорд Дреке вскипел от возмущения: «Тогда какая нам польза от вашего „Зодиака“? Судя по всему, вы намерены досаждать нам занудными нравоучениями и вставлять палки в колеса!»

«Как насчет контракта? – напомнил Фестус. – Вы обязаны помогать нам обороняться от врагов!»

«Есть другие, гораздо более насущные проблемы, – покачал головой Милтон. – Город представляет собой одну большую свалку. Вам нужны школы, больницы, склады, банк, космопорт, гостиница».

«А тем временем саболы прикарманивают наши самоцветы, режут нам глотки и безнаказанно разгуливают по нашей земле? У вас нет ни стыда ни совести! Предоставьте нам хотя бы какие-то средства обороны!»

«Они могут не понадобиться, если мы сможем договориться с противниками».

Дреке снова вскочил, но старый лорд Уфия заставил его сесть: «Так что же вы предлагаете?»

«Как вам известно, управление страной саболов поручили компании „Аргус“. Я свяжусь с их суперинтендантом, представляющим „Аргус“, мы поговорим и попытаемся придти к соглашению. У нас нет никаких предубеждений, никаких предвзятых мнений – вы можете рассчитывать на справедливое урегулирование конфликта».

«Мы не хотим никакого справедливого урегулирования! – бушевал лорд Фестус. – Мы хотим возмездия – и возвращения Фронусу всех Опаловых гор, само собой».

Лорд Дреке выдвинул вперед багровую физиономию: «Неужели вы считаете, что нам следует доверить защиту своих интересов такому скупердяю? Смехотворная идея!»

«Не спешите! – одернул его лорд Уфия. – В болтовне нет никакого вреда, если она позволит нам получить преимущество. Но переговоры должен вести Конклав!»

Милтон возразил на том основании, что организация таких переговоров оказалась бы весьма затруднительной и способствовала бы предъявлению неумеренных требований обеими сторонами: «Суперинтендант из компании „Аргус“ и я спокойно обсудим положение вещей и сможем определить условия справедливого компромисса. Это единственный разумный способ положить конец бесконечной междоусобице».

Лорды Дреке и Фестус отреагировали настолько бешено, что Уфия с отвращением вплеснул руками: «Так и быть: проведите переговоры, но в них будут участвовать только три лорда – я, лорд Дреке и лорд Турсте. Даже землянин с молочно-белым носом должен понимать, что ему не под силу одному иметь дело с бандитами-саболами».

Милтону пришлось согласиться с таким условием. Совещание закончилось; лорды шумно покинули кабинет, звеня ножнами и брелоками, причем каждый на прощание бросал на Милтона угрожающий, презрительный или насмешливый взгляд. Милтон пожал плечами. Он добился небольшой уступки: местная знать согласилась, наконец, с тем, что проблемы конфликта с саболами можно было решить путем переговоров. Повернувшись к устройству связи, Милтон передал сигнал вызова на частоте, использовавшейся компанией «Аргус».

Ответ был мгновенным – как если бы агент «Аргуса» ожидал именно такого развития событий: «Вас слушает Бен Дикерман, представляющий в Перазе компанию „Аргус“ по договору с саболами».

«С вами говорит Милтон Хэк, представляющий компанию „Зодиак“ в Грангали. Как вам, наверное, известно, мы заключили контракт с фронами».

«Да-да, Милтон Хэк! – на экране появилось лицо Дикермана: землистое, с морщинами вокруг тревожно поджатого рта; его левое веко подергивалось нервным тиком. – Мы уже встречались. Насколько я помню, вы работали в Избетте-Рок?»

«Да, – ответил Хэк. – Точнее, не работал, а присутствовал».

«Присутствовали? – Дикерман скорбно рассмеялся, словно вспомнив какой-то трагикомический эпизод. – Тем не менее, если мне не изменяет память, договор получила „Эффективная ассоциация“».

«Возникли трудности, связанные с матерью Заминдара. Странная женщина… Что ж, все это в прошлом. Как обстоят дела с вашим контрактом в Перазе?»

Физиономия Дикермана стала еще мрачнее: «Неплохо, неплохо. Подготавливаю структурный анализ, работаю над организацией правительства… Затруднительный проект, честно говоря, – Дикерман оставил всякие попытки приукрашивать положение вещей. – Между нами…» Он помолчал, после чего выпалил целую тираду: «Никогда еще не попадал в такую омерзительную западню. Этот город – если его можно назвать городом! – выходит за рамки всяких представлений. Вонь, грязь, убожество монументальных пропорций – просто невероятно!»

«Грангали производит примерно такое же впечатление, – кивнул Милтон. – Может быть, здесь еще хуже».

«Хуже не может быть! – лицо Дикермана слегка оживилось, он наклонился вперед. – Бьюсь об заклад – скажем, на десять долларов – что в Перазе противнее, чем в Грангали. По рукам?»

«Я не люблю заключать пари, – уклонился Милтон. – Тем не менее, вам пришлось бы продемонстрировать нечто в самом деле впечатляющее, чтобы превзойти в мерзости сточные канавы Грангали».

«Причем здесь никому до этого нет никакого дела, – пожаловался Дикерман. – Никто не хочет, чтобы на улицах было чисто, никто не хочет строить новые дома. Все, чего они хотят – перерезать глотки всем фронам! Требуют от меня поставки лазеров, бронированных роботов, автоматических пушек».

«У меня то же самое, – откликнулся Милтон. – Судя по всему, основной камень преткновения – Опаловые горы. Может быть, мы с вами могли бы совместно оказать влияние, чтобы достигнуть какого-то соглашения?»

Дикерман капризно покачал головой: «У меня нет никакого влияния. И они могут рубить друг друга на куски, если им так приспичило – постольку, поскольку я получаю заработную плату. Хотя, конечно, мне не будут долго платить, если саболы не помирятся с фронами».

«Я убедил фронов по меньшей мере вступить в переговоры, – сказал Милтон. – Почему бы не предложить саболам то же самое, с вашей стороны?»

Дикерман с сомнением хмыкнул: «Саболы не хотят никаких переговоров, они хотят крушить и жечь все подряд. Кто-то внушил им представление о том, что „Аргус“ доставит им полные трюмы оружия и поможет сбросить фронов в море. Они считают, что я тяну резину и отказываются платить. Хотят, чтобы „Аргус“ финансировал войну и получил долю награбленного».

«Мне предлагали то же самое, – кивнул Милтон. – Скажите саболам, что единственный выход из положения – в том, чтобы пойти на компромисс, а для этого им придется вступить в переговоры».

«Не получится, – мрачно заметил Дикерман. – Саболы и фроны – как скорпионы в банке. Мы не сможем контролировать ситуацию».

«Им не обязательно встречаться лицом к лицу, – с некоторой резкостью в голосе напомнил Милтон. – Переговоры можно вести по радио. Приведите делегацию саболов к себе в управление, а я сделаю то же самое здесь».

«Бесполезно, бесполезно!»

«Попробуйте вот что, – предложил Милтон. – Скажите им, что фроны хотят урегулировать конфликт и взывают к их щедрости».

Дикерман разразился почти истерическим, хихикающим смехом, но в конце концов согласился сделать такую попытку.

IV

В назначенное время лорды Уфия, Дреке и Турсте угрюмо завалились в кабинет Милтона Хэка – от них словно исходило злобное излучение застарелой ненависти. Они покрыли косы новым лаком, серебряные щечные пластинки обрамляли и подчеркивали великолепие их инкрустированных драгоценностями носов, напоминавших корнеплоды.

«Так что же? – прохрипел лорд Дреке. – Включайте радио. Послушаем, чтó они могут сказать».

Совещание началось; передавался только звук – по мнению Милтона, передача изображений провоцировала бы дополнительные эмоции. Милтон и Дикерман представили друг другу присутствующих, на что обе стороны отреагировали с язвительной сдержанностью.

Милтон объявил: «Наша задача – в том, чтобы согласовать расхождения, вызывающие противостояние между государствами Саба и Фронус. Думаю, что прежде всего следует признать тот факт, что обе стороны, в принципе – люди доброй воли…»

Его прервало ворчливое замечание Дреке: «Как левшу можно считать человеком?»

Милтон Хэк и Дикерман тут же принялись поспешно увещевать своих клиентов: Милтон укорял лорда Дреке, Дикерман пытался удержать саболов от возмущенных ответных выпадов. Но ситуация не улучшалась. Предъявлялись претензии и встречные претензии, звучали оскорбления и угрозы. Милтон и представитель «Аргуса» тщетно призывали к умеренности.

«Я своими руками вышвырну в море ваши оскопленные трупы!» – ревел Дреке.

«Попробуй встретиться со мной лицом к лицу! – провоцировал его герцог саболов, Гомаз. – Презренный трус, прячешься за горизонтом? Но вонь твоей трусости, правша, разносится по всему Кордасу!»

Милтон незаметно выключил радио. Несколько минут лорды Дреке, Фестус и Турсте яростно обливали словесной грязью приемопередатчик, не сознавая, что им никто не отвечал. Наконец они промаршировали из кабинета на лестницу и спустились на улицу, оглашая воздух проклятиями, громкими отрыжками и взаимными поздравлениями.

Милтон бессильно развалился на стуле. Контракт с фронами? Жестокая шутка! Он вынул чек, выписанный лордом Дреке. Его следовало обменять на наличные сразу по получении; вряд ли он все еще был действителен. Уязвленный этой мыслью, Милтон вскочил на ноги, упаковал в чемодан самые ценные вещи и поднялся на крышу, где стоял его «летучий паланкин». Забросив чемодан в кабину, он взлетел. Несколько лордов, стоявших на площади, подняли головы и погрозили ему кулаками; послышались несколько беспорядочных выстрелов, скорее выражавших презрение, нежели свидетельствовавших о намерении нанести ущерб.

Милтон заставил машину лететь с максимальной возможной быстротой – то есть степенно передвигаться со скоростью восемьдесят километров в час – и через некоторое время долетел до Сеприссы, где он снова нанял аэротакси и отправился в Кольмар, откуда еженедельно отправлялся аэробус, пересекавший глобальный континент. Ему повезло, и он сумел занять место в аэробусе без особых задержек.

На следующий день Милтон шел по улицам-причалам Виландии. Над ним нависли кроны гигантских деревьев, где обитали тысячи трепещущих белых существ, напоминавших тушканчиков с крыльями огромных мотыльков. Вдоль тротуаров выстроились киоски, предлагавшие прохладные напитки, фрукты и шашлыки из маленьких кусочков мяса, испускавшие мучительно дразнящий аромат. На улицах было чисто, местные жители вели себя вежливо, крылатые тушканчики издавали приятные щебечущие звуки… Милтон чувствовал себя так, словно освободился от навязчивой галлюцинации. Он приблизился к банку «Кордас» – длинному приземистому строению с фасадом из плетеного стекловолокна. Чек лорда Дреке оказался действительным, и сто двенадцать тысяч долларов перевели на счет компании «Зодиак». Милтон был одновременно удивлен и разочарован этим обстоятельством. Если бы чек не оплатили, он мог бы на разумных основаниях умыть руки и забыть о злополучном договоре… Он направился в находившийся напротив коммуникационный центр и попросил связать его с почтовым отделением системы Мартин-Кордас в космопорте на Лючии-Кордас.

Там его ожидало сообщение; автоматический принтер распечатал послание, сложил его вчетверо и выдал в заклеенном конверте с указанными на нем именем Милтона Хэка и стоимостью передачи информации.

Милтон уплатил сбор, вскрыл конверт и вынул письмо, отправленное Эдгаром Зариусом, по всей видимости, всего лишь два дня тому назад – если Милтон правильно понимал происходящее.

Сообщение вызвало у него немалое беспокойство:

«Милтону Хэку, представителю компании «Зодиак контрол»

До востребования в Виландии на планете Этельринда-Кордас

До сих пор я не получал от Вас никаких отчетов, относящихся к контракту с Фронусом. Допускаю, что все идет хорошо. Надеюсь, Вы получите это письмо прежде, чем будут окончательно утверждены Ваши дальнейшие планы. С тем, чтобы обеспечить максимальную эффективность операций и в то же время свести к минимуму затраты, я приобрел контракт с саболами у корпорации «Аргус».

Следовательно, Вам предстоит объединить проекты нашей компании в обоих государствах и осуществлять обе программы из одного центрального управления.

Вам надлежит уведомить Бена Дикермана, представителя компании «Аргус» в Перазе, столице Сабола, об изменившихся обстоятельствах и передать ему, что его отзывают на Землю.

В вашем распоряжении будут все суммы, перечисленные властями Сабола на счет компании «Аргус»; переведите эти деньги на счет «Зодиака», чтобы финансировать объединенный проект в Саболе и Фронусе.

Пожалуйста, подготовьте и представьте предварительный отчет в кратчайшие возможные сроки, чтобы мы могли безотлагательно заняться реализацией проекта.

Эдгар Зариус, президент, корпорация «Зодиак контрол», острова Фараллон, Северная Америка, Земля»

Милтон медленно присел на каменную скамью и перечитал сообщение. Сложив письмо, он засунул его в нагрудный карман и сидел, уставившись невидящим взором на разношерстные постройки Старого Города, воздвигнутые на сваях над заливом Сан-Ремо. Сначала его ум работал неповоротливо. Только мало-помалу мысли начинали приобретать определенные очертания. Милтон стал распознавать возможные варианты дальнейших действий.

Прежде всего надлежало вернуться на восточное побережье и выполнить инструкции Эдгара Зариуса… Кроме того, он мог попытаться убедить Эдгара продать – или просто отдать – оба контракта «Аргусу». Или же он мог сложить с себя полномочия представителя «Зодиака», снять номера в отеле «Марлена Хильденбранд» и провести месяц на тенистой веранде… Решение Милтона было предопределено извращенной особенностью его психики. В глубине души, на фундаментальном уровне, он ощущал свою невзрачную посредственность, отсутствие у него выдающегося интеллекта и какого-либо незаменимого опыта. Но ощущение это было настолько неприятным, что Милтон никогда не позволял ему преодолеть порог сознания и вел себя так, как если бы противоположная самооценка соответствовала действительности. Поэтому, несмотря на внутреннее сопротивление и отвращение, Милтон, внешне собранный и непринужденный, сформулировал план, позволявший справиться с неожиданным затруднением.

Он вернулся в коммуникационный центр и отправил следующее сообщение:

«Эдгару Зариусу, президенту корпорации «Зодиак контрол»

на островах Фараллон в Северной Америке на Земле

Ваше письмо получил. В Фронусе сложилась хаотическая ситуация. Налицо слишком много противоречий. Мне еще не удалось создать первоначальное ядро организации. В том, что касается Сабола, буду следовать Вашим указаниям в той мере, в какой это возможно. Как только я смогу представить какие-либо определенные рекомендации, Вы будете об этом извещены.

Милтон Хэк, корпорация «Зодиак контрол», до востребования

в Виландии на планете Этельринда-Кордас».

Совершенно необходим был аэромобиль. В Виландии находилось только одно подходящее агентство, предлагавшее в продажу машины компании «Странфлайт» по завышенным ценам, но это не вызвало у Милтона особого беспокойства. За пятнадцать тысяч долларов он приобрел роскошный голубой четырехместный «Мерлин», оснащенный всевозможным дополнительным оборудованием: макроскопом, автоматической системой управления, позволявшей прокладывать и прослеживать курс на карте телеэкрана, отделяющейся реактивной платформой для одиночных коротких полетов, аккумулятором с трехлетним запасом энергии, туалетом, разливочным автоматом для приготовления напитков, солнцезащитным экраном, пропускавшим свет, но превращавшим солнце в черный диск – короче говоря, в кабине «Мерлина» можно было устроиться гораздо удобнее, чем в отведенной Милтону сырой квартире на третьем этаже Гостеприимной Палаты в Грангали.

Милтон не торопился покинуть Виландию. Он изучал Старый Город, как турист, прогуливаясь по шатким мосткам и время от времени покупая приглянувшийся сувенир. Он поужинал в ресторане, висевшем в ста пятидесяти метрах над землей среди ветвей гигантского дерева, поднявшись к нему в похожей на птичью клетку кабинке, подвешенной на тросе, и с террасы ресторана любовался закатом над городом и бескрайним океаном. Фронус и Сабол казались невероятно далекими.

Спустившись в «птичьей клетке», он прошел по извилистому пирсу к отелю и провел там ночь. Наутро он не мог найти никаких оправданий, разумных или неразумных, для дальнейшей задержки. Забравшись – довольно-таки неохотно – в кабину «Мерлина» компании «Странфлайт», он полетел на восток.

Местность была населена и поля возделывались на расстоянии примерно пятидесяти километров вокруг Виландии, вплоть до подножия Внутреннего Барьера – отвесного эскарпа высотой полтора километра. За ним начинались дикие просторы Робаль-Кордаса. Милтон задал автоматический курс, и «Мерлин» безмятежно помчался вдаль.

Вскоре после полуночи по местному времени он пролетал над дворцом Кирила Дибдена. Во дворце устроили какой-то бал или фестиваль; Милтон успел заметить мягкие белые огни, разноцветные проблески и движение, но они тут же пропали за кормой – впереди громоздилась тень горного хребта, но и она скоро осталась в стороне. На востоке распростерся океан; полумесяцы двух из четырех лун, тонкие, как ятаганы, отбрасывали на волнах бледные дорожки дрожащего света.

Милтон повернул на север и пролетел над Опаловыми горами в Сабол. В Перазе было темно – во всем городе мерцали только два или три оранжевых огонька.

Милтон запрограммировал аэромобиль так, чтобы он медленно описывал широкие круги на высоте полутора километров, потянулся и улегся спать. Проснувшись на рассвете, он собрался с мыслями и посмотрел вокруг.

Луны поблекли; небо превратилось в чашу, наполненную фиолетовым и электрическим голубым сумраком, ландшафт внизу выглядел как черное неразборчивое крошево. Милтон включил радио и настроился на частоту «Аргуса». Через некоторое время загорелся индикатор приема: «Дикерман вас слушает».

«Это Милтон Хэк».

«Где вы пропадали, черт возьми? – капризно возмутился Дикерман. – Я вас вызывал двадцать раз!»

«Какие-нибудь неприятности?»

«Хуже, чем неприятности! Вся эта заварушка вышла нам боком. Проклятые фроны вторглись в Сабол – перевалили через Опаловые горы и продвинулись уже километров на пятнадцать. Местных головорезов невозможно контролировать».

На какое-то мгновение у Милтона возникло почти непреодолимое желание выключить радио и как можно скорее вернуться в Виландию. Наконец к нему вернулся дар речи. «Боюсь, у меня для вас тоже плохие новости», – скорбно произнес он.

Тревожный голос Дикермана превратился почти в фальцет: «Плохие новости? Что может быть хуже?»

«Вас отзывают на Землю. „Зодиак“ перекупил у „Аргуса“ контракт с саболами. Те, от кого это зависит, решили, что объединить два проекта будет дешевле».

Голос Дикермана задрожал: «Вы не шутите?»

«Ни в коем случае. Могу показать вам полученные инструкции – или сами свяжитесь со своим управлением».

«Нет-нет! – воскликнул Дикерман. – Поверю вам на слово. Надо же, наконец-то! Когда я смогу передать вам дела?»

«Я прямо над вами. Где здесь лучше приземлиться?»

«На крыше здания Уставного Собрания, у самой воды. На чем вы прилетели?»

«На голубом „Мерлине“ с белым днищем. Постарайтесь сделать так, чтобы саболы не сбили меня на подлете».

«Сделаю все, что смогу».

Милтон проследил очертания береговой линии, нашел Пераз и вертикально опустил машину на крышу крупнейшего заметного строения – угрожающего вида каменного блока на скале, торчащей над гаванью. Посадка «Мерлина» на плоской крыше не вызвала никакой враждебной реакции: никто не стрелял, никто даже камнями не швырялся.

Дикерман ждал на крыше – лицо его просветлело, он едва сдерживал радостное волнение.

Милтон поинтересовался тем, почему его прибытие не привлекло внимания местных жителей.

«В городе не осталось ни одного взрослого мужчины, – объяснил Дикерман. – Все побежали на юг, драться с фронами». Он провел Милтона вниз по каменной лестнице к себе в кабинет, где он зажег все лампы и заварил чай. Милтон хотел передать ему письмо Эдгара Зариуса, но Дикерман отмахнулся: «Почему бы я не доверял тому, что вы сказали? Мне практически нечего вам передать, кроме контракта», – он бросил бумаги на стол. Милтон стал читать договор – сначала с интересом, затем в замешательстве. Текст, во всех подробностях, повторял положения его контракта с Фронусом.

Дикерман встревожился: «Что-нибудь не так?»

«Нет-нет. Вроде бы все в порядке».

«Смехотворная бумажка! – заметил Дикерман. – У „Аргуса“ не так уж много клиентов – иначе они, наверное, не взялись бы за этот проект. По сути дела…» Дикерман тактично замолчал.

Милтон Хэк, все еще удивленный идентичностью двух договоров, никак не прокомментировал слова представителя «Аргуса». Шаблонная форма, заготовленная где-нибудь в Кольмаре или в Виландии? Текст, подготовленный посредником, работавшим на обе стороны? Или фроны тайком о чем-то договорились с саболами?

Дикерман прервал размышления Милтона: «Прежде всего вам придется иметь дело с войной. Честно говоря, не совсем понимаю, как вам удастся объединить проекты в такой ситуации, – Дикерман тут же примирительно поднял руку. – Не хочу вас заранее разочаровывать, конечно».

Милтон рассмеялся: «Не беспокойтесь! Все поддается контролю, потребуется лишь организационная работа. Я договорюсь о перемирии, выработаем какой-то компромисс. Местные жители еще не совсем сошли с ума».

«Разумеется, разумеется. Вы не отвезете меня в Сеприссу?»

«Почему нет? Но в первую очередь я хотел бы, чтобы вы представили меня правителям Сабола».

Дикерман иронически поморщился: «Надо полагать, без этого не обойтись. Они собрались под Опаловыми горами».

Дикерман собрал пожитки; они поднялись на крышу, залезли в кабину «Мерлина» и взлетели в небо. Мартин-Кордас – большое желтое солнце – уже взошел; его косые лучи озарили причудливо-красивый холмистый пейзаж. Впереди возвышались Опаловые горы.

«По имеющимся сведениям, – говорил Дикерман, – фроны спустились по восточным склонам, разграбили охотничьи домики в Слагнасе и все. что попадалось им по пути в долине Ломаных Костей…» Пользуясь макроскопом, он рассмотрел ландшафт и вскоре указал пальцем: «Вот лагерь саболов. Лучше приземлиться где-нибудь за пределами радиуса действия их орудий…»

Милтон опустил «Мерлин» на поле в двухстах метрах под лагерем, окруженным высокими черно-белыми боевыми машинами, явно местного производства – их примитивные разнокалиберные колеса приводились в движение бронированными автономными приводами.

Милтон Хэк и Дикерман вышли из аэромобиля и подождали уже подходивших воевод Сабола: грузных людей с грубыми лицами, похожими на лица фронов, с такими же огромными носами, инкрустированными драгоценными камнями. Они сняли золотые брелоки с жестких черных кос, теперь уложенных венцами под боевыми шлемами. В ножнах на широком поясе каждый носил больше дюжины кинжалов, сабель и шпаг, а на кожаной сбруе по бокам у них висели кобуры с огнестрельными пистолетами, гранатометы и лазерное оружие древней конструкции – как подозревал Милтон, малоэффективное.

Дикерман осторожно представил друг другу участников встречи: «Герцог Гассман, герцог Холокс…» Наконец он повернулся к Милтону: «Позвольте представить вам моего преемника, господина Милтона Хэка из корпорации „Зодиак контрол“. Он – опытный специалист в том, что касается военной стратегии, не говоря уже о том, что прекрасно разбирается в экономике. В сотрудничестве с вами он сможет решить разнообразные проблемы Сабола».

«В Саболе одна проблема, – крякнув, отозвался герцог Гассман. – Давно пора уничтожить мерзавцев-фронов. Что затруднительно, когда они отказываются драться лицом к лицу».

«Странно! – заметил Милтон. – Насколько мне известно, фроны – отважные бойцы».

«Ничего подобного! Уже сегодня утром мы обратили их в бегство – они улепетывали, прыгая из стороны в сторону, как испуганные зайцы! Теперь из северных районов, где наблюдались отдельные стычки, подтягиваются подкрепления, и вскоре мы нанесем удар, проникнув в самое сердце Фронуса! Мы нуждаемся в оружии – вы должны доставить оружие!»

«Ввоз оружия запрещен, – возразил Милтон. – А контрабандное оружие обходится очень дорого. Сколько вы можете заплатить?»

Герцог Гассман решительно разрубил воздух рукой: «Доставьте оружие! Об оплате можно будет поговорить позже!»

Милтон подумал, что в данный момент трудно было бы убедительно изложить иную точку зрения: «Я займусь осмотром местности. Тем временем прикажите своим людям ни в коем случае не обстреливать мой аэромобиль».

Герцог Гассман издал нечленораздельный гортанный звук и резко отвернулся.

Милтон Хэк отвез Дикермана в Сеприссу; тот живо выпрыгнул из «Мерлина» – так, словно боялся, что Милтон вдруг решит увезти его обратно на север. Милтон тут же поднял машину в воздух, полетел на север, в Грангали, и приземлился на площади перед Гостеприимной Палатой. Так же, как Пераз, столица фронов казалась обезлюдевшей. Милтон расспросил детей и узнал, что все способные носить оружие бойцы ушли на войну с саболами.

Милтон снова взлетел на «Мерлине» – очень высоко – и, повиснув над Опаловыми горами, стал изучать местность.

К востоку от хребта расположился лагерь саболов, где он побывал утром; западнее, на плоскогорье над равниной Сабола, он обнаружил еще одну стоянку – по-видимому, боевых отрядов Фронуса. Милтон приземлился чуть севернее второго лагеря и подождал прибытия военачальников фронов.

Впереди всех маршировал лорд Дреке, на каждом шагу звеня кинжалами и шпагами. В дополнение к обычному костюму, теперь Дреке нацепил на плечи огромные эполеты, изготовленные из панцирей морских жуков, украшенных орнаментами из человеческих костей и зубов. Он остановился лицом к лицу с Милтоном – тому пришлось отступить на шаг, чтобы не вдыхать гнилостную вонь, одинаково исходившую как от фронов, так и от саболов.

Дреке, явно находившийся в отвратительном настроении, нахмурился, глядя на Хэка с высоты своего внушительного роста. «Так что же? Какие вести ты привез? – рявкнул он. – Оружие заказано? Когда, в точности, его доставят?»

«Всему свое время», – отозвался Милтон. Указав на военный лагерь, он спросил: «Почему вы здесь, а не в Грангали? Давно пора было прочистить сточные канавы или сделать еще что-нибудь полезное».

Дреке наполовину вынул шпагу из ножен: «Я не ослышался?»

«Вы слышите голос правительства, в которое вы вложили сто двенадцать тысяч долларов».

«Пустая болтовня! – фыркнул Дреке. – Саболы вообразили, что смогут застать нас врасплох – стали спускаться с Опаловых гор. Мы выступили навстречу, и всем этим хвастливым левшам пришлось с воплями разбежаться врассыпную! Теперь мы ждем возвращения разведчиков, устроивших перестрелку где-то к западу отсюда. А потом – вторжение в Сабол!»

Милтон неодобрительно покачал головой: «Опрометчивый план».

«Ошибаешься! – упорствовал Дреке. – Мы вынуждены действовать с упреждением. Саболы заключили союз с влиятельной земной корпорацией. Звездолеты уже везут им самое современное оружие».

«Ничего подобного! – возразил Милтон. – Земные корпорации ничего не привезут, пока им не заплатят».

«Договор дороже денег! – выкрикнул лорд Анфаг из-за спины Дреке. – Корпорация „Зодиак контрол“ обязалась доставлять товары, провизию, боеприпасы и оружие по требованию!»

«С условием их безотлагательной оплаты, – напомнил Милтон. – Другими словами, все, что мы доставим, должно быть оплачено в течение трех секунд».

«Не похоже на то, что вы намерены защищать наши интересы, – пожаловался Дреке. – Разве мы – не ваши клиенты?»

«Несомненно! И корпорация „Зодиак“ ожидает, что вы будете с ней сотрудничать. В противном случае вы выбрасываете деньги на ветер».

«Как только мы сбросим саболов в море, все будет по-другому! – заявил лорд Дреке. – Вы получите свою долю прибыли – вам будет выгодно предоставить нам необходимое оружие: радиационные пушки, роботов-убийц, ракеты с оптической наводкой, световые гранаты…» Его внимание отвлекли какие-то выкрики: «Разведывательный отряд возвращается». Лорд Дреке промаршировал обратно в лагерь, чтобы приветствовать предводителя отряда; разведчики восседали на тупорылых желтых пони. Они посовещались несколько секунд, после чего Дреке широким взмахом руки призвал к выступлению все ополчение фронов.

Милтон вернулся в аэромобиль и поднялся в воздух прежде, чем Дреке пришла в голову мысль экспроприировать «Мерлин» в качестве средства уничтожения противника.

V

Аэромобиль завис над Опаловыми горами; Милтон Хэк наблюдал за тем, как сходились вооруженные банды. Судя по всему, предстояла решающая битва – и фроны, и саболы решительно вознамерились устроить кровавую резню.

Противники тщательно маневрировали, выискивая преимущества и пытаясь занимать стратегически выгодные высоты, но каждая такая попытка пресекалась молниеносной вылазкой кавалерии врага.

Мало-помалу, отряд за отрядом, обе армии спускались на равнину, словно влекомые силой притяжения. Милтон парил у них над головами в «Мерлине», поражаясь сложности маневров – ложных атак, внезапных бросков, сосредоточений и рассредоточений банд. Но собственно в бой они вступали очень редко, и каждый раз, когда им приходилось сражаться, если та или иная сторона не могла подавить другую преобладающими силами, столкновение быстро прекращалось.

«Фронов и саболов никак нельзя назвать трусами, – думал Милтон. – Тем не менее, они явно не желают умирать».

Битва продолжалась всю вторую половину дня и начала сходить на нет примерно за час до захода солнца – обе армии едва держались на ногах от усталости. Принимая во внимание численность бойцов и частоту стычек, маневров, атак и отступлений, потери с обеих сторон оказались просто ничтожными.

С наступлением сумерек фроны и саболы вернулись в свои лагеря. Подвезли громыхающие фургоны с провизией, не охранявшиеся во время битвы. Развели костры, на треножниках установили котлы – бойцы приступили к ужину. Раскупорили большие бочки вина – напившись, фроны и саболы развеселились и принялись исполнять бешеные воинственные танцы под нестройную музыку бубнов, погремушек и визгливых волынок. Иные вперевалку подходили к краю озаренного кострами круга, вглядываясь туда, где мерцали костры противника, размахивали руками и били себя в грудь, угрожали, устраивали вульгарные проказы, разражались, напрягая голос до бычьего рева, тирадами, полными ругани и бахвальства, завершали выступление каким-нибудь особо неприличным жестом и возвращались к бивуаку под аплодисменты соплеменников.

В темном небе над океаном всходили две полные луны; третья – бледно-голубой полумесяц – уже поднялась к зениту. Костры догорали. Ворча и жалуясь, бойцы завернулись в халаты и, сгрудившись в беспорядочные кучи, заснули.

Милтон опустил аэромобиль неподалеку, на гребне горного отрога. Возникало впечатление, что и фроны, и саболы были слишком самонадеянны, слишком бесчувственны и слишком ленивы для того, чтобы беспокоиться о возможности ночного набега. Двадцать человек, проворных и умелых, могли бы перерезать глотки всем и каждому в обоих лагерях. В кровожадности фронов или в отваге саболов сомневаться не приходилось; тем не менее, ни те, ни другие не желали подвергаться излишнему риску или преодолевать лишние трудности. «Именно поэтому, – думал Милтон, – для них так важно заполучить дальнодействующие средства уничтожения». Что наводило на мысль о том, каким образом можно было бы обвести вокруг пальца и тех, и других.

«Мерлин» снова поднялся в воздух – Милтон вернулся в комнаты, отведенные ему в Грангали, и там тщательно подготовил свой план.

На следующий день бойцы в обоих лагерях проснулись, побранились, подкрепились, нагрузили фургоны, одели сбруи и пояса, вооружились – и часа через два битва возобновилась. Но теперь участникам уже порядком наскучило это занятие; они маневрировали далеко не так проворно и дерзко, как вчера.

Наступила послеполуденная жара; обе армии отступили на прежние позиции, чтобы освежиться вином и перевязать несущественные раны, рассказывая друг другу боевые небылицы и потешаясь над врагами, занимавшимися тем же самым не более чем в двухстах метрах. Только теперь они обнаружили, что кто-то опустошил их фургоны – в них не осталось никакой провизии. Обменявшись напоследок угрозами и ругательствами, фроны и саболы побросали в фургоны оружие и утварь и отправились восвояси.

На следующий день Милтон Хэк потребовал, чтобы собрался Конклав. В свое время к нему в кабинет ввалилась группа чванливых, презрительно усмехающихся лордов.

«Хорошо повоевали?» – поинтересовался Милтон.

«Неплохо, неплохо! – отозвался лорд Дреке. – Паразиты разбежались, как тараканы – у них не хватило духу драться как следует. Почему вы не доставите нам оружие, чтобы они на самом деле получили по заслугам?»

«Мы уже обсуждали этот вопрос, – сказал Милтон. – Контрабандный ввоз оружия запрещен. Компания „Зодиак контрол“ не предоставит вам ничего, за что вы не согласны платить».

«Привезите оружие! – настаивал лорд Уфия. – Мы заплатим!»

«Как вам известно, я не специалист в том, что касается военной стратегии, – продолжал Милтон. – Но я подготовил план, который, на мой взгляд, удовлетворит все заинтересованные стороны. Это хитроумный и довольно-таки долгосрочный план, для его осуществления потребуется большая денежная сумма, но…»

Лорд Дреке грубо прервал его: «В чем заключается план?»

«Как бы вам понравилась возможность нажать на кнопку и тут же взорвать весь Пераз – стереть его с лица Этельринды-Кордас?» – спросил Милтон, пытаясь изобразить на своем невыразительном лице нечто вроде презрительной усмешки.

Лорды Дреке, Уфия, Анфаг, Турсте и другие выпрямились на стульях: «Но вы же утверждаете, что не можете закупить оружие!»

«Я могу закупить горнодобывающее оборудование. Известно ли вам, что туннелепроходческий комбайн может покрыть расстояние до Пераза примерно за тридцать суток? Кроме того, я могу закупить взрывчатку. Никаких проблем».

Дреке сплюнул на пол: «Почему мы не подумали об этом сами? Нам не пришлось бы снова и снова заниматься всем этим древним притворством, всей этой изощренной канителью!»

«О каком притворстве вы говорите? – поинтересовался Милтон. – О какой канители?»

«Неважно, неважно. И сколько все это будет стоить?»

Милтон подошел к компьютеру, пробежался пальцами по клавишам: «Предлагаются восемь или даже десять моделей туннелепроходческих машин. Одна – с механическими клещами, другие с ротационными бурильными головками. А вот это устройство, – Милтон указал на голографию, – плавит породу впереди и формирует из нее стенки цилиндрического тоннеля, покрытые плотным толстым слоем стекла». Он вызвал на экран еще одно изображение: «Эта модель плавит породу, формирует из нее строительные блоки и загружает блоки на конвейер. Она дешевле – и лучше соответствует нашим целям, так как она не производит почти никакого шума».

«Так сколько же она стóит?» – нетерпеливо спросил Анфаг.

«Модель, выплавляющая туннель диаметром два с половиной метра, предлагается за триста тысяч долларов. Я мог бы договориться о пятипроцентной скидке, если вы заплатите наличными. Взрывчатка? Еще двадцать или тридцать тысяч. Вы же хотите, чтобы в Перазе камня на камне не осталось, не так ли? Потребуется, конечно, квалифицированная бригада: маркшейдер, три оператора, три механика, техник по обслуживанию силового блока, инженер-взрывник, специалист по прокладке откаточного пути, три оператора откаточных вагонеток, бухгалтер, кассир, кибернетик. Мы привезем временные сборные дома – вам не придется освобождать еще какие-либо помещения. Неквалифицированных рабочих можно набрать из числа местных жителей».

«И во сколько все это обойдется?» – спросил Анфаг.

«Примерно в полмиллиона долларов, включая десять процентов, причитающиеся „Зодиаку“».

Лорды-фроны закатили глаза. «Кругленькая сумма!» – нараспев произнес Уфия.

Милтон пожал плечами: «Во сколько, по-вашему, обойдется современное оружие – даже если бы вы могли его достать?»

Дреке деловито сказал: «Наш союзник из компании „Зодиак“ предложил целесообразный план! Кто из нас настолько скуп, чтобы не приветствовать возможность разнести Пераз вдребезги, раз и навсегда?»

«И обойдется это, на самом деле, в какие-то гроши…» – размышлял вслух Анфаг.

«Так тому и быть! – заявил Уфия. – Введем специальный налог, и все это не слишком ударит по нашим карманам».

«Выпишите мне чек с вашего счета в банке „Кордас“ в Виландии, – предложил Милтон, – и я приведу в действие проект прокладки туннеля».

Милтон прилетел на «Мерлине» в Пераз и созвал герцогов в Уставное Собрание на важное совещание.

«Я наблюдал за недавней битвой, – начал Милтон. – Тактика саболов произвела на меня глубокое впечатление, но я не вижу, каким образом вы могли бы когда-нибудь нанести поражение фронам».

«Не могу не согласиться, – кивнул герцог Гассман. – И почему? Потому что фроны отказываются драться! Уворачиваются, танцуют, а не наступают, бегают туда-сюда и прячутся в скалах. С ними невозможно схватиться лицом к лицу!»

«Дайте нам оружие! – ворчал герцог Бодо. – Мы настаиваем на буквальном исполнении договора!»

Милтон снова объяснил, что компания не могла поставлять оружие в связи со строгими законами о лицензировании, действующими на Земле: «Тем не менее, никакие законы не запрещают нам импортировать горнодобывающее оборудование».

«К чему нам горнодобывающие машины? – возмутился герцог Вегнес. – Вы принимаете нас за троглодитов?»

«Помолчите! – прервал его герцог Гассман. – Он что-то придумал. Говори, землянин, говори!»

«Что бы вы сказали, если бы у вас была возможность сбросить Грангали в море одним мощным взрывом?» – спросил Милтон.

Герцог Гассман нетерпеливо погрозил ему пальцем: «Не теряйте время на вопросы. Это осуществимый проект или фантазия?»

«Проект осуществим, – сказал Милтон. – Он потребует значительных капиталовложений, но в конечном счете обойдется гораздо дешевле доставки столь же эффективного контрабандного оружия».

«Деньги не имеют значения! – заявил герцог Бодо. – На такое достойное дело мы не пожалеем никакой суммы. В чем заключается ваш план?»

«Потребуется туннелепроходческая машина. Пожалуйста, уделите внимание каталогу…»

VI

Взглянув на запрос Милтона Хэка, Эдгар Зариус сначала недоуменно нахмурился, но затем медленно кивнул. Поразмышляв немного, он позвонил Лузиане Ладлоу, каковую в конечном счете нашли на даче «Яхт-клуба св. Франциска», неподалеку от гавани.

Ее лицо появилось на экране: «Да?»

«Ничего особенного, – отозвался Эдгар. – Просто я подумал, что тебе любопытно было бы узнать новости с Этельринды-Кордас».

Пару секунд Лузиана не могла вспомнить, о чем шла речь: «Ах да, разумеется! Мне почему-то показалось… Впрочем, неважно. Это планета, куда…, – она обернулась, чтобы что-то сказать кому-то, кого Эдгар не мог видеть. – Этельринда-Кордас в системе Кордаса, там мы заключили два дурацких контракта. Надо полагать, они нас разорили и выставили на посмешище, как я и предсказывала?»

«Не так уж они смехотворны, – чопорно возразил Эдгар. – Хэку удалось справиться с ситуацией – я знал, что он что-нибудь придумает. Я получил от него заявку на поставки горнодобывающего оборудования, материалов, запасов, специалистов – довольно-таки многочисленного персонала. Все это в какой-то степени рискованно, разумеется…»

Брови Лузианы превратились в прямую линию над прекрасными голубыми глазами. Она терпеть не могла, когда действительность не оправдывала ее ожидания: «Заявку? Как насчет оплаты?»

«Все это финансируется клиентами. Несмотря на его причуды, Хэк обычно соблюдает правила».

«Не знаю, кого следует благодарить в первую очередь, – резко обронила Лузиана, – тебя или несносного зануду Хэка!» Она прервала связь – на экране Эдгара остались только красные концентрические круги.

Эдгар бледно улыбнулся. В конце концов, он мог себе позволить слегка позлорадствовать. Его проницательность, его деловой нюх получили подтверждение. Милтон Хэк отказался заключать договор с Саболом и неодобрительно отзывался о договоре с Фронусом, Лузиана высмеивала оба контракта – но теперь целесообразность и достаточная надежность обоих соглашений были продемонстрированы.

Туннелепроходческие машины, вместе с принадлежностями, доставили в Виландию в одном огромном контейнере. Милтон приказал разделить оборудование и упаковать его в два сходных контейнера поменьше, после чего организовал их доставку в Пераз и Грангали, соответственно.

Две бригады прибыли через несколько дней, и на протяжении некоторого времени Милтон Хэк был занят сверх головы. Прокладку туннеля, ведущего под Грангали, начали в пункте неподалеку от границы, скрытом от наблюдения со стороны Фронуса плотной рощей дикаллиптических саподилл.

Туннель, ведущий под Пераз, начинался на небольшом расстоянии от первого с территории Фронуса, углубляясь в эродировавший горный отрог, содержавший пласты известняка, сланца и странной синеватой породы, которую Милтон предположительно определил как дюмортьерит.

Скорость проходки туннелей составляла в среднем полтора километра в сутки, на глубине примерно ста метров под поверхностью. Каждая проходческая машина излучала с переднего конца мощный поток тепла; порода, независимо от ее состава, плавилась, превращаясь в магму, из которой затем формовались стекловидные кирпичи, автоматически загружавшиеся в вагонетки, а вагонетки откатывались к устью туннеля, где кирпичи складывали в штабели под сенью деревьев.

Милтон проводил половину времени в Фронусе, а другую половину – в Саболе, совещаясь со знатью обеих столиц. И лордов Фронуса, и герцогов Сабола впечатлила эффективностью организации работ компанией «Зодиак» – репутация Милтона Хэка заметно возросла в их глазах.

Через тридцать пять дней после начала проходки маркшейдер, ответственный за прокладку туннеля под Пераз, объявил, что требования Милтона были удовлетворены. Туннель описывал окружность под городом, с несколькими ответвлениями, ведущими под окраинные районы.

Туннелепроходческую машину извлекли на поверхность; инженер-взрывник нагрузил вагонетки ящиками с взрывчаткой, электронными таймерами и детонаторами, схемами и расписаниями взрывных работ.

Примерно через три дня то же самое стало происходить в Саболе – проходка туннеля, ведущего под Грангали, завершилась.

VII

Занимая привычные места за столом в кабинете Милтона на третьем этаже Гостеприимной Палаты, лорды-фроны торжествовали, едва сдерживая буйные проявления радости. Служители подали им кувшины дымчатого коричневатого вина и продолговатые миски с «кишкодером» – стимулирующим жажду жгучим черным паштетом, популярным как среди фронов, так и у саболов.

Конклав понемногу успокоился, и лорд Дреке повернулся к Милтону: «Каковы перспективы на ближайшее время?» Он подмигнул собравшимся вокруг стола с неподражаемым выражением слоновьего лукавства.

«Как вам известно, – ответил Милтон, – проект готов к осуществлению. Непосредственно под Перазом заложены, в точно рассчитанной конфигурации, заряды, способные стереть с лица планеты этот, с позволения сказать, „город“, скорее напоминающий свинарник».

Дреке моргнул: «Никогда не представлял себе Пераз в виде свинарника. Он во многом похож на Грангали…»

«Не время предаваться сентиментальным сожалениям! – воскликнул лорд Уфия. – Это столица саболов! Она должна быть уничтожена!»

«Я готов собственноручно нажать на кнопку, приводящую в действие детонаторы!» – вызвался лорд Анфаг.

«Лучше предоставьте мне взять на себя такую ответственность, – возразил Милтон. – Взрыв произойдет послезавтра, часа через три после восхода солнца. Если кто-нибудь желает находиться там, откуда удобно будет наблюдать за этим событием, предлагаю собраться на берегу в устье Веселоросистой реки или на хребте Брыкливой Лошади».

В тот же день, через несколько часов, Милтон Хэк обратился к Вельможному Совету саболов в здании Уставного Собрания в Перазе: «Рад сообщить, что проходка туннеля завершена. Взрывные заряды размещены под Грангали. Их детонация будет иметь место послезавтра, через два-три часа после восхода солнца – если это устраивает всех присутствующих». Милтон обвел членов совета вопросительным взглядом: никто не выдвинул никаких возражений.

«Очень хорошо! – сказал Милтон. – Послезавтра, через три часа после рассвета».

VIII

На следующий день Милтон отвез туннелепроходческие бригады и административный персонал в Сеприссу: фроны и саболы могли вести себя непредсказуемо, особенно в возбужденном состоянии.

Прошла ночь – благоуханная, теплая летняя ночь, покой которой нарушали только отзвуки праздничных попоек в Перазе и Грангали. Милтон решил выспаться на борту «Мерлина», приземлившись на западном отроге Опаловых гор.

Взошло солнце – Мартин-Кордас; Милтон проснулся и вышел из аэромобиля, чтобы размять ноги. Теперь ему оставалось только ждать. Он присел на выступ скалы, глядя вниз, на долину. Слева, едва заметный за разлившейся Веселоросистой рекой, виднелись серые и черные кварталы Пераза. Справа, чуть ближе, находился Грангали.

Солнце поднималось по небосклону. Милтон взлетел на «Мерлине», остановил машину в воздухе над Грангали и рассмотрел в макроскоп пустошь к югу от города. Там никого не было – этот район полностью обезлюдел. Милтон взял маленькую черную коробочку с надписью «Грангали», разместил ее на панели управления и нажал указательным пальцем кнопку на коробочке.

Пустошь взорвалась огромным облаком грязной пыли, мусора и камней. Милтон удовлетворенно кивнул: превосходно! Именно так, как это должно было выглядеть.

Примерно через полминуты раздался еще один взрыв, в ста метрах к северу от первого, затем еще один и еще – каждый угрожающе приближался на сто метров к окраине столицы. Из жалких лачуг на краю города высыпали их обитатели, столпившиеся на улицах и с изумлением наблюдавшие за подступающим фронтом уничтожения. Горожане стали отходить на север, опасаясь падающих с неба обломков. Последовали дальнейшие взрывы, сокрушавшие южные трущобы Грангали и гнавшие горожан на север. По всему городу началась суматоха – жители в панике бежали на север.

Милтон развернул аэромобиль и полетел в Сабол; «Мерлин» завис над грязевыми отмелями к востоку от Пераза. С первого взгляда было ясно, что на отмелях никого не было. Снова, таким же аккуратным движением, Милтон прикоснулся указательным пальцем к кнопке установленной на панели управления коробочки с надписью «Пераз». Грязевые отмели взлетели на воздух.

Лорды Фронуса, ожидавшие уничтожения Пераза на берегу Веселоросистой реки, были испуганы почти непрерывным рокотом взрывов, доносившимся со стороны Грангали. Некоторые хотели как можно быстрее вернуться домой верхом на пони, но, пока с ними спорили другие, началось разрушение Пераза. Одно за другим по долине маршировали облака взрывов.

Фроны наблюдали за происходящим со смешанными чувствами. «Саболы удирают толпами! – раздраженно воскликнул Анфаг. – Взрывы неправильно рассредоточены!»

Лорд Дреке с отвращением крякнул: «Неудовлетворительно! Придется поговорить с недотепой-землянином».

«Смотрите! – лорд Уфия протянул руку. – Вот он приземляется в своем экипаже. Пойдем, послушаем, что он скажет. Если он не сможет предъявить никаких убедительных оправданий, предлагаю прикончить его на месте. Мне он не нравился с самого начала».

Они ждали приближения Милтона Хэка – прищурившись, положив руки на эфесы шпаг.

Дреке указал на уничтоженный город саболов: «Проект провалился! Мы затратили столько времени и денег, а саболы успели удрать из Пераза!»

«Похоже на то, – согласился Милтон. – Что ж, по меньшей мере мы ликвидировали трущобы, оскорблявшие взор любого цивилизованного человека».

«Бред, чепуха! – бушевал лорд Уфия. – Нас не проведешь многословными рассуждениями! Сам по себе город ничего для нас не значит – по сути дела, он был ничем не хуже Грангали».

«В связи с чем вынужден сообщить вам неприятные известия, – отозвался Милтон. – Правящие вельможи Сабола, руководствуясь побуждениями, сходными с вашими, потребовали, чтобы контролирующая их правительство организация прорыла туннель под Грангали и взорвала весь город точно так же, как мы только что уничтожили Пераз. Разве вы не слышали взрывы с той стороны?»

«Взрывы? Вы имеете в виду, что Грангали…»

«На месте вашей столицы не осталось ничего, кроме воронки – но она не слишком глубокая».

Лорды-фроны воздели руки к небу, повернулись искаженными яростью лицами к Саболу и принялись соревноваться в умении сотрясать воздух изобретательной руганью.

«Сколько фронов успели избежать смерти? – простонал наконец лорд Дреке. – Осталось ли что-нибудь от нашего народа?»

«Все остались в живых, – успокоил его Милтон. – Взрывные работы были запланированы и выполнены так, чтобы заранее предупредить об опасности городское население, и у каждого было время эвакуироваться из болезнетворных вонючих трущоб, где они прозябали. В этом отношении уничтожение города можно назвать скорее санитарно-гигиеническим мероприятием, нежели катастрофой. Во время проходки туннеля было сформовано огромное количество строительных блоков из стекловидной массы, с помощью которых корпорация „Зодиак“ сможет выстроить образцовые жилища – возможно, поблизости от того места, где мы сейчас находимся».

«Но что случилось с нашими трофеями, фетишами, регалиями? Всё это погибло? Всё?»

«Ничего не осталось, – пожав плечами, подтвердил Милтон. – Тем не менее, если мне будет позволительно высказать точку зрения постороннего наблюдателя – все эти трофеи безнадежно устарели. В новом городе, который вам поможет построить корпорация „Зодиак“, о них будут вспоминать как о варварских сувенирах, о пережитках довольно-таки безобразного периода вашего развития».

Дреке глубоко вздохнул: «Вас это очевидно радует, но взорвался-то не ваш город! И кто заплатит за новый город, о котором вы говорите? „Зодиак контрол“?»

«Почему бы не саболы? – предположил Милтон. – В конце концов, это они уничтожили вашу старую столицу!»

Но лорды не проявили никакого энтузиазма по этому поводу. Лорд Дреке скорбно покачал головой: «Вы пытаетесь поймать одну из лун голыми руками. Ничего не получится».

«На вашем месте я не стал бы предаваться пессимизму, – возразил Милтон. – Если вы помните, мы прорыли туннель под территорией саболов, и там наши специалисты обнаружили высококачественные залежи полезных ископаемых В свое время эти месторождения принесут большой доход».

«Но они же в Саболе!»

Милтон кивнул: «Но само это обстоятельство позволяет надуть саболов и заставить их заплатить за постройку вашей новой столицы».

«Каким образом?» – не понимал лорд Уфия.

«Я свяжусь с властями Сабола, – объяснил Милтон, – и укажу им на тот факт, что теперь, когда уничтожены обе столицы, настало время забыть о застарелой вражде и совместно заняться восстановлением Грангали и Пераза, объединив ресурсы – или, что еще лучше, построить общий коммерческий и административный центр двух народов. После чего мы объявим об открытии месторождений руды на территории Сабола и тем самым сможем финансировать строительство».

На лицах лордов отражались противоречивые эмоции. Дреке проворчал: «Хитроумный план. Должен признать, что он дает кое-какие практические преимущества. Но осуществим ли он?»

«Мы не узнаем, пока не попробуем, – отозвался Милтон. – Все, что потребуется – ваше обещание покончить с былым соперничеством и сформировать упомянутую мной ассоциацию».

Лорды с отвращением морщились: «Они же левши, все как один!»

Милтон настаивал: «По существу, я предлагаю вам новый способ грабить саболов».

Лорд Дреке неохотно уступил: «Учитывая все обстоятельства, скорее всего, у нас просто нет выбора… Придется с вами согласиться – или жить в нищете… Но меня все еще приводит в замешательство один вопрос. Странно, что взрывы произошли почти одновременно».

«Ничего странного! – заверил его Милтон. – Когда компания „Зодиак“ приобрела контракт у „Аргуса“, мне поручили возглавить оба проекта. Естественно, я предоставил обеим сторонам сходные рекомендации». Милтон стал возвращаться к «Мерлину»; лорды молча уставились ему в спину. Милтон Хэк обернулся и сказал: «Предлагаю вам вернуться в окрестности Грангали и подождать там дальнейших известий. Если мне удастся соблазнить саболов той же идеей, строительство начнется очень скоро».

«Мне вполне понятно ваше возмущение, – обратился Милтон к вельможам Сабола, возвращавшимся в Пераз – как раз в тот момент, когда они увидели небольшой залив неправильной формы, оставшийся на месте их столицы. – Несомненно, фроны – развращенные мерзавцы, подстроившие вам неслыханную подлость. Тем не менее, у меня есть план, который позволил бы вам отплатить им той же монетой».

«Какой еще план? – раздраженно спросил герцог Гассман. – Мы уже сравняли с землей Грангали. Что еще мы можем сделать?»

Милтон заставил себя изобразить лукавую усмешку, уже становившуюся привычной, хронической гримасой вроде нервного тика: «Когда мы прокладывали туннель под Фронусом, я заметил несколько ценных залежей руды. Используя это обстоятельство, вы можете обвести фронов вокруг пальца. Потребуйте объединения двух стран, чтобы сформировать одно государство – управление которым, естественно, будет поручено компании „Зодиак“. После этого, когда богатства из рудников Фронуса будут в распоряжении правительства, половина этих денег составит прибыль саболов. По сути дела, фроны построят вам новую, современную, чистую и удобную для жилья столицу вместо разрушенного Пераза!»

«Ха-ха! – прохрипел герцог Бодо. – Это было бы только справедливо! Но разве фроны согласятся?»

Милтон пожал плечами: «Ничто не мешает предложить им такой план. Я это сделаю немедленно».

IX

Через неделю Милтон впихнул Дреке, Уфию, Гассмана и Бодо в «Мерлин» и, разогнавшись до максимальной скорости, повел дрожащую от напряжения машину на запад. Пролетая над Опаловыми горами, знатные вояки указывали пальцами то на одно, то на другое место, вспоминая старые боевые кампании. Через некоторое время машина уже летела над лесом, граничившим с Парнассусом. Постепенно спускаясь по диагонали, Милтон приземлился на лугу у дворца Кирила Дибдена.

Девица в полупрозрачном длинном белом платье вышла, чтобы поинтересоваться целью его прибытия, и Милтон сказал, что хотел бы получить аудиенцию у Дибдена. Разведя руки в стороны, девица присела в изящном реверансе и провела посетителей в приятный тенистый сад, где другие девицы подали им ароматные пирожные и мягкое сладкое вино. Милтон заметил, что лорды Фронуса и вельможи Сабола, с отвращением хмыкавшие и фыркавшие при виде «изнеженных деликатесов» и «сентиментальной чувствительности», с удовольствием устроились в удобных креслах и с не меньшим наслаждением оценили вино, пирожные и внешность привлекательных девиц. Милтон подтолкнул локтем лорда Дреке: «Вот так вы будете жить в своем новом городе!»

Дреке прокашлялся, прочистил нос и сплюнул: «В некоторых отношениях наши старые привычки лучше». Он еще раз сплюнул под стол: «А в некоторых – нет».

Появился Кирил Дибден, неодобрительно улыбнувшийся при виде незваных гостей: «Какова причина вашего неожиданного визита? Чем я заслужил такую честь?»

Милтон представил спутников: «Думаю, вам будет любопытно узнать о союзе фронов и саболов. С тем, чтобы проводить более успешную внешнюю политику, правящие элиты обеих стран решили сформировать единое правительство».

«Вот как! Действительно, весьма любопытно! – воскликнул Кирил Дибден. – Поздравляю вас, и желаю всего наилучшего!» Он приказал подать больше вина.

«Мы приехали, чтобы познакомиться с вашими методами, – продолжал Милтон. – Мы надеемся в чем-то вам подражать, когда будет построена новая столица».

«Надо полагать, мне следует считать себя польщенным таким вниманием», – откликнулся Дибден.

«На протяжении следующего года вам предстоит часто иметь дело с фронами и саболами, – заверил его Милтон. – Мои клиенты издавна враждовали, но теперь желают наладить дружественные связи».

«Гм! В самом деле… Это всё, конечно, очень замечательно. Тем не менее, мы в Парнассусе ведем тихую, мирную жизнь и редко принимаем посетителей…»

Прошел час. Вельможные вояки понемногу развеселились. Несмотря на тревожное предупреждение Дибдена, лорд Дреке попытался поймать одну из девиц. Но девица ускользнула; четыре знатных гостя вернулись на свои места и успокоились. Милтон предложил Дибдену прогуляться по берегу небольшого пруда, украшавшего сад, и побеседовать наедине.

Дибден не замедлил поделиться своим негодованием по поводу того, чтó он рассматривал, как грубое нарушение приличий и неблагодарность со стороны Милтона Хэка: «Я затратил невероятные деньги на систему пограничного контроля, позволяющую мне изолировать Парнассус от этих головорезов! А теперь вы пересекли границу вместе с ними и привели их ко мне во дворец, даже не испросив разрешения!»

«Говорите потише! – предупредил его Милтон. – Пока что они очень хорошо себя ведут, не провоцируйте их. А не то они проделают туннель под вашей границей, пользуясь новым горнодобывающим оборудованием, и ворвутся в спальни всех ваших драгоценных служанок».

Дибден с подозрением покосился на Милтона: «Честно говоря, не понимаю, чем вы занимаетесь, и мне это не нравится. Возникает впечатление, что вы пытаетесь меня запугать».

«В той мере, в какой вы этого заслуживаете, – пожалуй, довольно-таки резким тоном произнес Милтон. – Вы уговорили фронов и саболов – по отдельности, разумеется – заключить контакты об организации правительств. Более того, вы сами подготовили текст этих договоров… – Милтон поднял руку, призывая к молчанию Дибдена, собравшегося разразиться гневными протестами. – Вы убедили их в том, что управляющие корпорации предоставят им оружие массового поражения с тем, чтобы они могли уничтожить друг друга в кратчайшие сроки».

«Смехотворно!» – фыркнул Дибден.

«Каковы были ваши побуждения? Допускаю, что вы желаете расширить территорию Парнассуса, получив доступ к побережью. Допускаю также, что вас раздражает необходимость постоянно охранять вашу границу».

«Допустите также, что я ненавижу сам факт существования этих животных! Бессердечные убийцы, вульгарные, вонючие, тупые скоты!»

«Они – клиенты корпорации „Зодиак“, – парировал Милтон, – и никогда не сделают подкоп под границу Парнассуса, если Парнассус тоже станет клиентом „Зодиака“».

Кирил Дибден резко развернулся на каблуках: «Вы намекаете на возможность заключения мной контракта с вашей компанией об управлении Парнассусом?»

«Вот именно».

«Это вымогательство, чистой воды!»

Милтон пожал плечами: «С волками жить – по-волчьи выть. Вы намеревались принести меня в жертву, подготовив контракт саболов – это трудно назвать благотворительностью. С другой стороны, договор с „Зодиаком“ может принести вам пользу. Мы сведем к минимуму ваши затраты, воспрепятствуем грабежам, не допустим прокладки туннелей и, в целом и в общем, избавим вас от лишней головной боли».

Дибден принялся было сдавленным голосом отказываться даже от рассмотрения предложения Милтона. Но он прервался, дернул себя за бороду, заложил руки за спину: «Очень хорошо. Давайте попробуем. Возможно, это даже послужит моим интересам. Но я настаиваю на жестких договорных условиях и на выборе только того персонала, который будет устраивать меня во всех отношениях…»

«Удачная сделка, Хэк! – сдержанно похвалил Милтона Эдгар Зариус. – Все сложилось именно так, как я себе представлял. У меня самого не получилось бы лучше. Прекрасно, превосходно!»

Милтон начал было говорить, но Лузиана прервала его, быстро помахивая пальцами в воздухе: «Не растекайся в похвалах, Эдгар, ты слишком сентиментален. Хэк всего лишь сделал то, что ему поручили. В противном случае нам пришлось бы его уволить».

«Пожалуй, ты права, – с нервной усмешкой отозвался Эдгар. – В конце концов, Хэк, мне пришлось вас немного пришпорить, не так ли?»

Милтон, казалось, не мог найти слов. Лузиана поднялась на ноги, бросила на Милтона неизъяснимый взгляд свысока и накинула на плечи плащ: «Мне назначена встреча, пора идти. Если вы закончили совещание с Эдгаром, Милтон, я могла бы отвезти вас на берег в своем воздушном экипаже».

Эдгар тут же поднял глаза: «Я собирался обсудить с Хэком новое задание. Возникла весьма необычная ситуация…»

Милтон прервал его: «Если никто не возражает, я хотел бы вернуться в город самостоятельно».

«Как вам будет угодно, – сказал Эдгар. – Будьте добры, позвоните мне в управление завтра».

Лузиана вышла из кабинета, не оглядываясь.

Эдгар серьезно покачал головой: «Боюсь, Хэк, что Лузиана по какой-то причине вас недолюбливает».

«Очень жаль», – отозвался Милтон.

«Посоветовал бы вам держаться от нее подальше. Она – капризная молодая особа и… нет никаких причин лишний раз ее раздражать или… ну, вы сами понимаете».

«Нет-нет, ни в коем случае, – заверил его Милтон. – Вы совершенно правы… Всего хорошего, господин Зариус».

«Всего хорошего, Хэк».

ДАР БОЛТОВНИ

На Мелководье вечерело; наступил полный штиль, поверхность океана стала ровной и блестящей, как шелк. На юге под тучами висели черные хвосты дождя; с других сторон воздух насытился густым розовым сумраком. По Мелководью плавали плотные ковры водорослей; на одном из них соорудили промысловый плот компании «Биоминералы» – металлический прямоугольник величиной шестьдесят на тридцать метров.

В четыре часа пополудни громкоговоритель, закрепленный высоко на мачте плота, объявил об окончании смены. Сэм Флетчер, помощник суперинтенданта, вышел из столовой, прошел по палубе к управлению, отодвинул дверь и заглянул внутрь. Там, где обычно сидел Карл Рэйт, заполняя производственный отчет, никого не было. Флетчер оглянулся и посмотрел в сторону производственного цеха, но на палубе Рэйта тоже не было. Странно. Флетчер зашел в управление и проверил выработку дневной смены:

«Трихлорид родия: 4,01

Сульфид тантала: 0,87

Трипиридила ренихлорид: 0,43»

Таким образом, итоговый объем добычи составил 5,31 тонны – средний результат за смену. Значит, Флетчер все еще опережал Рэйта в тотализаторе. Завтра – последний день месяца. Теперь вряд ли что-нибудь помешало бы Флетчеру выиграть у Рэйта заветную штампованную фляжку старого виски «Хэйг энд Хэйг». Представив себе протесты и жалобы Рэйта, Флетчер усмехнулся и присвистнул сквозь зубы. Он чувствовал себя бодро и уверенно. Еще через месяц кончался его полугодовой контракт, после чего он мог вернуться в Старгольм с шестимесячным кредитом на счету.

Но куда запропастился Рэйт, черт бы его побрал? Флетчер выглянул в окно. Отсюда можно было видеть вертолет (закрепленный на палубе растяжками, чтобы его не сдуло сабрийскими грозовыми шквалами), а также мачту, черный горб генератора, резервуар с опресненной водой и, в дальнем конце, пульверизаторы, выщелачиватели, сепараторы Цветта и контейнеры для хранения готовой продукции.

Дверной проем заслонила темная фигура. Флетчер обернулся – но это был Агостино, оператор дневной смены, его уже сменил «Конопатый» Мерфи, оператор смены Флетчера.

«Где Рэйт?» – спросил Флетчер.

Агостино посмотрел по сторонам: «Я думал, он здесь».

«Может быть, он где-то в цеху?»

«Нет, я только что там был».

Флетчер подошел к внутренней двери управления, заглянул в туалет: «Тут его тоже нет».

Агостино отвернулся: «Пойду, приму душ». Выходя, он обернулся и заметил: «У нас кончаются морские желуди».

«Я отправлю баржу». Флетчер вышел на палубу вслед за Агостино и направился к цеху.

Он миновал причал, где швартовались баржи, и зашел на участок пульверизации. Пульверизатор №1 измельчал морских желудей – из пульпы добывали тантал. Установка №2 пульверизовала голожаберных моллюсков, содержавших рений. Шаровая мельница ожидала загрузки партии кораллов, которым вкрапления солей родия придавали оранжево-розовую окраску.

«Конопатый» Мерфи, с багровой физиономией и редкой порослью рыжих волос вокруг облысевшей макушки, производил регулярную проверку подшипников, валов, цепных приводов, цапф, клапанов и манометров. Флетчер наклонился к нему и спросил, перекрикивая шум дробилок: «Рэйт заходил?»

Мерфи отрицательно помотал головой.

Флетчер направился дальше, на участок выщелачивания, где ценные соли извлекались из пульпы, пробрался через чащу фракционирующих колонн сепараторов Цветта и снова вышел на палубу. Рэйта нигде не было. Надо полагать, он уже вернулся в управление.

Но управление пустовало.

Флетчер снова зашел в столовую. Агостино сидел, нагнувшись над миской перченых бобов. Дэйв Джонс, стюард с тощей скуластой физиономией, стоял у входа в камбуз.

«Рэйт заходил?» – поинтересовался Флетчер.

Джонс, никогда не произносивший двух слов, если можно было обойтись одним, неприязненно покачал головой. Агостино обернулся: «Ты проверил желудевую баржу? Может быть, Рэйт отправился к садкам».

Флетчер недоумевал: «А как же Мальберг?»

«Мальберг устанавливает новые зубья на ковше скребкового экскаватора».

Флетчер пытался вспомнить, стояла ли у причала баржа для сбора морских желудей. Если Мальберг, ответственный за обслуживание барж, был занят ремонтом, Рэйт действительно мог отплыть в одиночку. Флетчер налил себе чашку кофе: «Наверное, так и есть». Усевшись, Флетчер добавил: «Не похоже это на Рэйта – работать сверхурочно».

В столовую зашел Мальберг: «Где Карл? Я хотел заказать больше ковшовых зубьев».

«Уплыл рыбачить», – отозвался Агостино.

Мальберг рассмеялся очевидной шутке: «Того и гляди, поймает проволочного угря. Или декабраха».

Дэйв Джонс крякнул: «Пусть сам его готовит».

«Ниоткуда не следует, что декабрахи несъедобны, – возразил Мальберг. – Они похожи на тюленей».

«Кому понравится тюленина?» – прорычал Джонс.

«На мой взгляд, они больше напоминают русалок, – заметил Агостино, – с десятилучевой морской звездой вместо головы».

Флетчер опустил чашку на стол: «Когда Рэйт отчалил, хотел бы я знать?»

Мальберг пожал плечами; Агостино тоже ничего не мог сказать по этому поводу.

«До садков не больше часа пути. Он должен был уже вернуться».

«Может быть, там что-нибудь сломалось, – предположил Мальберг. – Хотя баржа была в отличном состоянии».

Флетчер поднялся на ноги: «Придется его вызвать». Покинув столовую, он вернулся в управление и вызвал желудевую баржу T3, пользуясь системой внутренней связи.

Экран не светился.

Флетчер ждал. Неоновый индикатор мигал – на борту баржи должен был раздаваться сигнал срочного вызова.

Ответа не было.

Флетчер почувствовал смутную тревогу. Выйдя из управления, он подошел к мачте, вступил на площадку лифта и поднялся к вращающемуся куполу навершия. Отсюда можно было видеть весь плот площадью почти две тысячи квадратных метров, водорослевый ковер в десять раз больше плота и окружающие океанские просторы.

Далеко на северо-востоке, почти на краю Мелководья, новый промысловый плот компании «Пелагические разработки» темнел, как маленькое пятнышко, почти расплываясь в дымке расстояния. На юге, где экваториальное течение струилось бурным потоком над разрывом Мелководья, длинной неравномерной вереницей тянулись желудевые садки. На севере из Глубин вздымался хребет Макферсона, не достигавший поверхности всего лишь метров на десять – там на алюминиевых стойках установили ловушки для голожаберных моллюсков. Местами темнели пятна водорослевых ковров – одни протянули волокнистые корни ко дну, другие дрейфовали на месте благодаря воздействию течений.

Флетчер направил бинокль на юг, прослеживая череду желудевых садков, и сразу заметил баржу. Сдерживая дрожь в руках, он сфокусировал прибор на кабине управления. Там он никого не смог увидеть, хотя при таком увеличении изображение все равно плясало, с уверенностью ничего нельзя было сказать.

Флетчер рассмотрел открытую палубу баржи.

Где еще мог находиться Карл Рэйт? Если не снаружи, то, скорее всего, в кабине.

Флетчер спустился на палубу, прошел к цеху, заглянул внутрь: «Эй, Мерфи!»

«Конопатый» Мерфи появился из-за дробилки, вытирая тряпкой большие красные руки.

«Возьму ялик и поплыву к садкам, – сказал Флетчер. – Баржа там, но Рэйт не отвечает на вызов».

Мерфи недоуменно покачал большой лысой головой и проводил Флетчера к причалу, где покачивался на воде пришвартованный ялик. Флетчер подтянул ялик за носовой фалинь, повернул его кормой к себе и спрыгнул в него с палубы.

Мерфи позвал сверху: «Поехать с тобой? Я могу оставить Ганса присматривать за цехом». Ганс Хайнц был инженером-механиком.

Флетчер колебался: «Не думаю, что это потребуется. Если с Рэйтом что-нибудь случилось… Ладно, я как-нибудь сам справлюсь. Но следи за экраном. Я могу тебя вызвать».

Спустившись в кокпит, Флетчер уселся, закрыл прозрачный купол над головой и запустил насос.

Переваливаясь с боку на бок и подпрыгивая, ялик набрал скорость, зарылся носом под воду и всплыл – так, что над поверхностью моря остался только купол.

Флетчер выключил насос; вода хлынула в носовой заборник, тут же превращаясь в пар, вырывавшийся кипящей струей за кормой.

Плот компании «Биоминералы» превращался в серое пятно на фоне розовой дымки, а очертания баржи становились четкими и постепенно увеличивались. Флетчер убавил мощность; ялик полностью всплыл на поверхность и потихоньку приблизился к темному корпусу баржи, соединившись с ней магнитными шарами на концах тросов, позволявших барже и ялику независимо покачиваться на медленных океанских валах.

Флетчер откинул купол и вскочил на палубу баржи: «Рэйт! Эй, Карл!»

Ему никто не ответил.

Флетчер разглядывал палубу. Рэйт был парень здоровенный, сильный и проворный – но с каждым могло что-нибудь случиться. Флетчер прошел по палубе к кабине управления мимо трюма №1, доверху заполненного зеленовато-черными морскими желудями. Над трюмом №2 нависла поворотная стрела с захватом, закрепленным на садке и готовым вытащить его из воды.

Трюм №3 пустовал. Кабина управления тоже пустовала.

Карла Рэйта не было нигде на борту баржи.

Он не мог улететь куда-нибудь на вертолете или уплыть на ялике, но он мог свалиться за борт. Флетчер стал тщательно разглядывать темную поверхность воды вдоль бортов баржи. Флетчер внезапно наклонился над поручнем – ему показалось, что он что-то заметил сквозь отражения. Но бледный силуэт под водой оказался всего лишь декабрахом – существом размером с человека, гладко-блестящим, как атласная ткань; декабрах спокойно плыл куда-то по своим делам.

Флетчер задумчиво взглянул на северо-восток, где за завесой розового сумрака дрейфовал промысловый плот компании «Пелагические разработки». Владельцем и оператором этого нового предприятия, появившегося только три месяца тому назад, был Тед Кристэл, раньше работавший биохимиком на плоту «Биоминералов». Сабрийский океан был неисчерпаем, рынок сбыта металлов – ненасытен; никак нельзя было сказать, что два плота в самом деле конкурировали. Никакая игра воображения не позволяла представить себе, что Кристэл или его работники могли напасть на Карла Рэйта.

Значит, Рэйт упал за борт.

Флетчер вернулся в кабину управления и взобрался по лесенке на верхний ходовой мостик. Он еще раз проверил воду вокруг баржи, хотя уже понимал, что это бесполезно – течение, перемещавшееся вдоль разрыва Мелководья с постоянной скоростью в два узла, давно уже отнесло бы тело Рэйта к Глубинам. Флетчер осмотрел горизонт в бинокль. Вереница садков удалялась, растворяясь в розовом сумраке. На северо-западе торчала верхушка мачты плота «Биоминералов». Плот «Пелагических разработок» отсюда не было видно. Море казалось безжизненным.

Из кабины послышался сигнал вызова. Флетчер спустился внутрь. На экране появилось лицо «Конопатого» Мерфи: «Что там делается?»

«Ничего – вообще ничего», – сказал Флетчер.

«Что ты имеешь в виду?»

«Рэйта тут нет».

Большое красное лицо поморщилось: «Значит, там вообще никого нет?»

«Никого. Похоже на то, что Рэйт свалился за борт».

Мерфи присвистнул. Что тут можно было сказать? Наконец он спросил: «Как это могло случиться?»

Флетчер покачал головой: «Не могу себе представить».

Мерфи облизал пересохшие губы: «Может быть, нам следует закрыть лавочку».

«Зачем?» – спросил Флетчер.

«Ну… чтобы почтить память погибшего, как говорится».

Флетчер то ли усмехнулся, то ли поморщился: «Какая разница? От того, что мы остановим производство, ничего не изменится».

«Тебе лучше знать. Но морских желудей уже почти не осталось».

«Карл загрузил полтора трюма… – Флетчер помолчал, глубоко вздохнул. – Я могу стряхнуть еще несколько садков, почему нет?»

Мерфи скорчил гримасу: «Мне все это не нравится, Сэм. Ты явно не в себе».

«Как бы то ни было, Карлу теперь все равно, – отозвался Флетчер. – А стряхивать желудей нам придется, так или иначе. Что еще остается? Сидеть и горевать? Это ничему не поможет».

«Надо полагать, ты прав», – с сомнением произнес Мерфи.

«Я вернусь часа через два».

«Смотри, не падай за борт!»

Экран погас. Флетчер не забывал о том, что до прибытия новой бригады – а она должна была прибыть через месяц – он оставался главным на плоту, суперинтендантом. Хотел он этого или нет, ему приходилось нести ответственность за происходящее.

Флетчер медленно вышел на палубу и взобрался к пульту управления лебедкой. В течение часа он вытаскивал из моря секции садков, подвешивая их над трюмом и счищая с них зеленовато-черные гроздья скребками манипуляторов, а потом опуская садки обратно в море. Здесь, на этом месте, Рэйт работал перед тем, как исчез. Каким образом он мог упасть за борт, управляя лебедкой?

Напряженные нервы Флетчера отвлекали мозг тревожными импульсами. Он выключил лебедку, стал спускаться по лесенке – и замер, глядя на канат, лежавший на палубе.

Это был странный канат – блестящий и прозрачный, толщиной больше двух сантиметров. Он свернулся широкой петлей, а один его конец спускался за борт. Флетчер хотел было подойти поближе, но не решился. Канат? В оснастке баржи не было таких канатов.

«Осторожно!» – предупредил себя Флетчер.

Неподалеку, на перекладине стойки, висел ручной скребок – инструмент, похожий на небольшой струг. Им очищали садки, если по той или иной причине автоматические скребки отказывали. Скребок висел в двух шагах, но, чтобы его достать, нужно было переступить через канат. Флетчер спустился на палубу. Канат задрожал, петля встрепенулась и мигом обвилась вокруг лодыжек Флетчера.

Флетчер рванулся к стойке и успел схватить скребок. Канат резко дернулся – Флетчер свалился на палубу лицом вниз, скребок со звоном выпал у него из руки. Флетчер брыкался и вырывался, но канат тащил его к поручню, легко преодолевая любые его усилия. Флетчер конвульсивно протянул руку и едва дотянулся до скребка. Канат уже поднимал его за лодыжки, чтобы перевалить через поручень. Флетчер сел и принялся лихорадочно рубить канат скребком. Канат обмяк, петля распалась, остатки ловушки соскользнули в море.

С трудом поднявшись на ноги, Флетчер тут же облокотился на поручень и заглянул вниз. Канат погружался в глубины моря, исчезая за маслянистыми отражениями неба. Затем, на какую-то долю секунды, поверхность воды выровнялась перпендикулярно направлению взгляда Флетчера. Примерно в метре под водой проплывал декабрах. Флетчер заметил золотисто-розовый пучок щупалец, радиально расходившихся наподобие лучей морской звезды, с черным углублением в центре – возможно, это был глаз.

Флетчер отшатнулся от поручня – в замешательстве, в испуге, подавленный близостью смерти. Он проклинал свою глупость, свою безрассудную неосторожность. Какой разумный человек стал бы оставаться здесь один и загружать баржу? С самого начала было ясно, что Рэйт погиб не в результате несчастного случая. Что-то убило Рэйта, и Флетчер предоставил тому же хищнику возможность нового нападения. Прихрамывая, он вернулся в кабину и включил насосы. Вода начала поступать в носовой заборник и вытесняться из выпускных отверстий за кормой. Баржа отплыла от садков; Флетчер задал курс на северо-запад, к плоту «Биоминералов», и снова вышел на палубу.

День подходил к концу; небо темнело, приобретая каштановый оттенок, дымка сгустилась настолько, что баржу, казалось, окружила масса окрашенной кровью воды. Крупнейшее из двух солнц Сабрии, тускло-красный гигант Гедеон, опустился за горизонт. Несколько минут облака озарялись только сине-зеленым блеском Атрея. Сумерки стали бледно-зелеными, причем благодаря какой-то иллюзии казалось, что они светлее прежних розовых. Но Атрей тоже нырнул за океан, и небо потемнело.

Впереди на верхушке мачты плота «Биоминералов» горел фонарь, поднимавшийся все выше по мере приближения баржи к причалу. Флетчер видел темные фигуры людей на фоне освещенных фонарем сооружений. Его ждала вся бригада: два оператора, Агостино и Мерфи, специалист по ремонту барж Мальберг, биохимик Дамон, стюард Дэйв Джонс, техник узла связи Мэннерс и Ганс Хайнц, инженер-механик.

Флетчер пришвартовал баржу, взобрался по веревочной лестнице из плетеных водорослей и встал перед молчаливой командой, переводя взгляд с лица на лицо. Выражения лиц говорили о том, что здесь, ожидая известий на плоту, люди ощущали странность смерти Рэйта еще острее, чем Флетчер.

Отвечая на невысказанный вопрос, Флетчер произнес: «Это не был несчастный случай – я знаю, чтó там произошло».

«Что?» – спросил кто-то из команды.

«Здесь водится какая-то дрянь вроде белесого каната, – сказал Флетчер. – Канат вытягивается из моря. Если к нему подходит человек, канат обхватывает ноги петлей и тащит за борт».

Мерфи приглушенно спросил: «Ты уверен?»

«Эта штука меня чуть не утопила».

Биохимик Дамон скептически заметил: «Живой канат?»

«Что-то в этом роде. Не могу сказать наверняка».

«Что еще это могло быть?»

Флетчер колебался: «Я заглянул за борт и увидел декабрахов. По меньшей мере одного, но там могли быть еще два или три».

Его слова были встречены молчанием. Все смотрели на морскую гладь.

Мерфи удивленно спросил: «Так, значит, декабрахи во всем виноваты?»

«Не знаю, – напряженно, резко отозвался Флетчер. – Белесый канат – трос, веревка, называйте это как хотите – едва не утащил меня в воду. Я разрубил его скребком. Когда посмотрел за борт, увидел декабрахов».

Слышались тихие возгласы – удивленные, испуганные.

Флетчер повернулся и направился в столовую. Бригада задержалась на палубе, глядя на океан и тихо обсуждая происшедшее. За ними горели фонари, окруженные непроглядной тьмой. В море уже ничего нельзя было разглядеть.

Позже, вечером того же дня, Флетчер поднялся по лестнице в лабораторию над управлением и нашел там Юджина Дамона, склонившегося перед компьютерным экраном.

У Дамона, тощего человека с продолговатой костлявой физиономией и длинными светлыми волосами, были горящие глаза фанатика. Трудолюбивому и методичному, ему приходилось, однако, соревноваться с тем впечатлением, которое оставил Тед Кристэл, покинувший компанию «Биоминералы», чтобы привезти на Сабрию свой собственный промысловый плот. Кристэл, исключительно талантливый специалист, приспособил к сабрийским условиям земных голожаберных моллюсков, накапливающих в организме ванадий, а также вывел высокопродуктивную породу морских желудей, позволявшую получать гораздо больше тантала, чем из их редких и неплодовитых диких сородичей. Дамон ежедневно проводил в лаборатории в два раза больше времени, чем Кристэл и, хотя он достаточно эффективно выполнял свои обязанности, ему не хватало дерзкого воображения, позволявшего Кристэлу находить решение проблемы, казалось бы, одним усилием мысли, не приближаясь к нему поэтапно.

Когда Флетчер зашел в лабораторию, Дамон поднял глаза, но тут же опустил их к экрану.

Некоторое время Флетчер молча наблюдал за ним, но в конце концов спросил: «Что ты ищешь?»

Дамон ответил размеренным, слегка назидательным тоном, иногда забавлявшим, а иногда и раздражавшим Флетчера: «Просматриваю каталог, чтобы найти атаковавший тебя белый „канат“».

Флетчер неопределенно хмыкнул и тоже наклонился к экрану. Дамон производил поиск с использованием ключевых слов «длинный» и «тонкий» среди организмов, по размерам относившихся к категориям E, F и G. Руководствуясь этими инструкциями, компьютер выбрал семь видов из перечня всех известных представителей сабрийской фауны.

«Что-нибудь есть?» – спросил Флетчер.

«Пока ничего подходящего», – Дамон вставил в компьютер информационный диск. В заголовке на экране значилось: «Сабрийский аннелид RRS-4924»; появилось схематическое изображение длинного сегментированного червя. Согласно масштабной линейке, длина червя составляла два с половиной метра.

Флетчер покачал головой: «Схватившая меня тварь была в четыре или в пять раз длиннее. И мне не показалось, что она была сегментирована».

«Я еще не нашел ничего такой длины и такой формы», – сказал Дамон. Вопросительно взглянув на Флетчера, он прибавил: «Надо полагать, ты совершенно уверен в том, что видел этот… длинный белесый „морской канат“?»

Флетчер проигнорировал вопрос, взял семь выбранных дисков, опустил их в прорези архивной кассеты, просмотрел перечень категорий и продиктовал новые параметры поиска.

Дамон ввел ключевые слова «придаток», «щупальце», «отросток» и «длинный», ограничив поиск размерами D, E, F и G.

Компьютер нашел коды трех существ.

Первое было чем-то вроде бледного блюдца, плававшего наподобие ската и волочившего за собой четыре длинных усика. «Не то», – сказал Флетчер.

Вторым был черный продолговатый морской жук обтекаемой формы с длинным хвостовым жгутиком.

«Нет, не то».

Третье существо, разновидность моллюска, состояло из органических тканей не основе селена, кремния, фтора и углерода. Его полусферическая раковина из карбида кремния была снабжена вздутием, из которого выдвигалось длинное хватательное щупальце.

Животное это называлось «монитором Стрызкаля» в честь Эстебана Стрызкаля, знаменитого первопроходца-классификатора сабрийской фауны и флоры.

«Вполне может быть, что мы нашли виновника», – заметил Флетчер.

«Но этот моллюск неподвижен, – возразил Дамон. – Стрызкаль сообщает, что монитор закрепляется на выходах пегматита в Северном Мелководье, неизменно поблизости от колоний декабрахов».

Флетчер внимательно прочел описание вида: «Максимальную длину эластичного щупальца определить еще не удалось; по всей видимости, оно используется для сбора пищи и распространения спор, а также в качестве осязательного органа, позволяющего монитору ощупывать окружающие объекты. Как правило, монитор встречается рядом с колониями декабрахов. Нельзя исключить возможность того, что имеет место некий симбиоз между мониторами и декабрахами».

Дамон вопросительно смотрел на Флетчера: «Так что же?»

«Я видел декабрахов неподалеку от садков».

«Но ты не можешь быть уверен в том, что на тебя напал монитор, – продолжал сомневаться Дамон. – В конце концов, эти твари не плавают».

«Да, не плавают, – отозвался Флетчер, – если верить Стрызкалю».

Дамон начал было возмущенно возражать, но, заметив выражение на лице Флетчера, понизил голос: «Конечно, каждый может ошибаться. Даже Стрызкаль не мог сделать больше, чем подготовить обзорную сводку местной фауны».

Флетчер читал текст на экране: «Вот анализ Кристэла – он поднял одного на борт».

Они изучили молекулярный и элементарный состав тканей монитора Стрызкаля.

«Коммерческой ценности он не представляет», – заключил Флетчер.

Дамон был поглощен какими-то своими мыслями: «Кристэл фактически спустился на дно, чтобы поймать монитора?»

«Вот именно. В мини-батискафе. Он проводил много времени под водой».

«У каждого свои методы», – сухо заметил Дамон.

Флетчер вставил диски обратно в прорези кассеты: «Нравится это тебе или нет, он был знающим практическим специалистом. Отдай ему должное».

«На мой взгляд, период полевых изысканий давно завершился, – пробормотал Дамон. – Мы организовали производство, а на увеличение выхода продукции уходит все рабочее время. Конечно, я могу ошибаться».

Флетчер рассмеялся и хлопнул Дамона по костлявому плечу: «Я не выискиваю ошибки, Джин. Просто-напросто одному человеку не под силу изучить все, что есть на целой планете. Морскую живность могли бы изучать четыре человека, не занимаясь ничем другим».

«Четыре? – усмехнулся Дамон. – Сказал бы уж лучше: дюжина! На Сабрии наблюдаются три органические эволюционные фазы, тогда как на Земле – только одна, углеродная. Даже Стрызкаль видел только вершину айсберга!»

Некоторое время Дамон наблюдал за реакцией Флетчера, после чего полюбопытствовал: «Так что же ты собираешься делать?»

Флетчер снова просматривал указатель информации: «По сути дела, я сюда пришел, чтобы проверить кое-что. Насчет декабрахов».

Дамон откинулся на спинку стула: «Декабрахов? Почему?»

«Мы многого не знаем о Сабрии, – спокойно отозвался Флетчер. – Ты когда-нибудь видел колонию декабрахов – там, под водой?»

Дамон поджал губы: «Нет, не видел».

Флетчер вынул диск, посвященный декабрахам, и вставил его в прорезь компьютера.

На экране появилась первоначальная фотографическая схема Стрызкаля, во многих отношениях более содержательная, чем объемные цветные снимки. Изображался экземпляр длиной больше двух метров, с бледным телом, напоминавшим тюленью тушу, с тремя широкими хвостовыми плавниками. От головы радиально расходились десять «рук», благодаря которым декабрах получил свое наименование – гибкие щупальца полуметровой длины, окружавшие черный диск, по мнению Стрызкаля служивший органом зрения.

Флетчер просмотрел довольно-таки скупое описание привычек, диеты, способов воспроизведения потомства и биохимической классификации тканей декабрахов. Не будучи удовлетворен, он нахмурился: «Не слишком содержательная статья – учитывая тот факт, что это один из важнейших видов на планете. Взглянем на анатомические характеристики».

Основой скелета декабраха служил находившийся в передней части тела куполообразный костяк с тремя гибкими хрящевыми позвонками, каждый из которых заканчивался плавником.

Диск больше не содержал никаких сведений. «Насколько я помню, ты говорил, что Кристэл вел наблюдения за декабрахами», – проворчал Дамон.

«Так оно и было».

«Если он такой бесподобный практический специалист, где его данные?»

Флетчер ухмыльнулся: «Я тут ни при чем, я – всего лишь помощник суперинтенданта». Он снова просмотрел сводку информации.

Под заголовком «Общие замечания» Стрызкаль отметил следующее: «Возникает впечатление, что декабрахи относятся к сабрийскому классу A, то есть к кремниево-углеродно-азотистой фазе, хотя во многих отношениях отличаются от большинства представителей этой группы». Стрызкаль добавил несколько строк, высказывая предположения относительно родства декабрахов с другими сабрийскими видами.

Кристэл ввел только одно примечание: «Проверил возможности коммерческого применения – не могу предложить никаких конкретных рекомендаций».

Флетчер молчал.

«Насколько тщательной была его проверка?» – спросил Дамон.

«Как всегда, он действовал по-своему. Спустился в мини-батискафе, загарпунил декабраха и притащил его в лабораторию. Провел три дня, анатомируя его».

«Но при этом решил не делиться никакими сведениями, – ворчал Дамон. – Если бы я работал три дня с образцом нового вида, такого, как декабрах, я мог бы издать монографию о результатах».

Они снова просмотрели имеющийся текст.

Дамон ткнул в экран костлявым пальцем: «Смотри! Здесь что-то удалено. Видишь черные треугольные метки на полях? Кто-то стер несколько параграфов!»

Флетчер погладил подбородок: «Все это выглядит странно, очень странно».

«Странно? Да он просто водит нас за нос! – возмущенно воскликнул Дамон. – Удалил информацию, не заменив ее исправленным текстом, и не привел никаких причин для такой редактуры».

Флетчер медленно кивнул: «Похоже на то, что кому-то придется проконсультироваться с Кристэлом». Поразмышляв, он сказал: «И почему бы не сейчас?» Спустившись в управление, он вызвал промысловый плот «Пелагических разработок».

На экране появился Кристэл собственной персоной: грузный блондин с легко краснеющей розоватой кожей и дружелюбно-невинным выражением на лице, хорошо скрывавшим решительность намерений; кажущаяся пухлость сходным образом скрывала атлетическую мускулатуру. Кристэл приветствовал Флетчера с осторожным благодушием: «Как идут дела на плоту „Биоминералов“? Иногда мне не хватает компании старых добрых сослуживцев – работать на себя не так легко и весело, как казалось поначалу».

«У нас несчастье, – сказал Флетчер. – И я подумал, что лучше было бы тебя предупредить».

«Несчастье? – Кристэл явно встревожился. – Что случилось?»

«Карл Рэйт уплыл на барже – и не вернулся».

Кристэл был шокирован: «Какой ужас! Как… почему?»

«По всей видимости, что-то затащило его под воду. Думаю, это был моллюск, называемый монитором – монитором Стрызкаля».

Розовая физиономия Кристэла недоуменно поморщилась: «Монитор? Баржа оставалась на мелководье? Но даже на мелководье монитор не смог бы дотянуться до палубы. Ничего не понимаю».

«Я тоже не понимаю».

Кристэл вертел в пальцах кубик из белого металла: «Это очень странно. Значит, Рэйт… погиб?»

Флетчер мрачно кивнул: «Приходится сделать такой вывод. Я всех предупредил не выходить на палубу в одиночку – и решил, что не мешало бы предупредить и тебя».

«Это очень хорошо с твоей стороны, Сэм, – Кристэл нахмурился, взглянул на металлический кубик, положил его на стол. – На Сабрии еще не было никаких трагедий».

«Я видел декабрахов под баржей. Может быть, это как-то связано с ними».

Кристэл недоумевал: «Декабрахи? Они совершенно безвредны».

Флетчер кивнул – без особой уверенности: «Кстати, я просматривал сведения, относящиеся к декабрахам. Информации оказалось немного. Существенную часть текста кто-то удалил».

Кристэл поднял бледные брови: «Почему ты мне об этом говоришь?»

«Потому что вполне может быть, что эту информацию удалил ты».

Кристэл, казалось, обиделся: «Почему бы я занимался такими вещами? Я тяжело трудился в компании «Биоминералы», Сэм – ты это знаешь не хуже меня. Теперь я пытаюсь делать деньги, работая на себя. А это не легко, поверь мне! – он прикоснулся к кубику из белого металла и, заметив, что Флетчер проследил за его движением, отодвинул кубик подальше, вплотную к тому «Универсального справочника постоянных и физических взаимодействий» Коси.

Немного помолчав, Флетчер спросил: «Так что же, ты стер часть описания декабрахов или нет?»

Кристэл задумался и снова нахмурился: «Я мог удалить пару предложений, относившихся к ошибочным наблюдениям – ничего существенного. Смутно припоминаю, что нечто в этом роде имело место».

«В чем именно заключались эти наблюдения?» – язвительно поинтересовался Флетчер.

«Сразу не могу сказать. Что-то насчет их диеты или способов поиска пищи, кажется. Сначала я подозревал, что деки переваривают планктон, но, скорее всего, это не так».

«А что они едят?»

«Они пасутся среди порослей подводных грибов на коралловых рифах. По меньшей мере, такова самая правдоподобная гипотеза».

«И это все, что ты удалил из текста?»

«Больше ничего не помню».

Флетчер снова взглянул на металлический кубик. Он заметил, что кубик закрывал название справочника на корешке от буквы «У» в слове «Универсальный» до последней «к» во втором слове.

«Что у тебя на столе, Кристэл? Интересуешься металлургией?»

«Нет-нет, – Кристэл поднял кубик и критически рассмотрел его. – Это просто кусочек сплава. Я проверяю его устойчивость к воздействию реактивов. Что ж, спасибо, что позвонил, Сэм».

«У тебя нет никаких идей по поводу того, каким образом мог погибнуть Рэйт?»

Кристэл выглядел удивленным: «Почему ты об этом спрашиваешь именно меня?»

«Ты больше знаешь о декабрахах, чем любой другой на Сабрии».

«Боюсь, что ничем не могу помочь, Сэм».

Флетчер кивнул: «Спокойной ночи».

«Спокойной ночи, Сэм».

Флетчер сидел, глядя в пустой экран. Моллюски-мониторы… декабрахи… удаленный текст на диске. Все это указывало в каком-то направлении – но в каком? Флетчер не мог догадаться. По всей видимости, декабрахи были как-то замешаны во всю эту историю – а значит, замешан был и Тед Кристэл. Флетчер нисколько не доверял оправданиям Кристэла; он подозревал, что Кристэл врал хотя бы потому, что взял за правило врать практически обо всем. Флетчер снова вспомнил о металлическом кубике. Возникало впечатление, что Кристэл слишком поспешно пытался отвлечь внимание от этого предмета. Флетчер достал свой собственный «Универсальный справочник» и измерил расстояние на корешке от середины первой буквы «У» до середины последней буквы слова «справочник»: 4,9 сантиметра. Кубик мог служить эталоном веса – скорее всего, так оно и было, обычно использовались именно такие образцы, весом 1 килограмм каждый… Флетчер наскоро подсчитал объем куба со стороной 4,9 сантиметра: 119 кубических сантиметров. Допуская, что масса куба равнялась 1000 граммов, его плотность должна была составлять 8,4 грамма на кубический сантиметр.

Флетчер смотрел на полученный результат. Сам по себе он не позволял сделать какие-либо выводы. Такой плотностью мог отличаться любой из сотни сплавов. Не имело смысла заходить слишком далеко, развивая эту гипотезу. Тем не менее! Флетчер заглянул в справочник. Никель: 8,5 г/см^3. Кобальт: 8,7 г/см^3. Ниобий: 8,4 г/см^3.

Откинувшись на спинку стула, Флетчер размышлял. Ниобий? Дорогостоящий металл, получение которого требовало больших затрат времени; естественные запасы ниобия были ограничены, и спрос на него постоянно превышал предложение. Любопытно! Удалось ли Кристэлу обнаружить биологический источник ниобия? Если так, финансовый успех ему был обеспечен.

Флетчер расслабился. Он устал – психически и физически. Его мысли вернулись к Карлу Рэйту. Он представил себе тело, медленно плывущее в ночи по воле океанских течений, погружающееся на километры в черную бездну воды, куда никогда не проникает свет… Почему у Карла Рэйта отняли жизнь?

Флетчера мучили раздражение и подавленность, вызванные бессмысленной, недостойной смертью Рэйта. Карл Рэйт, человек во всех отношениях порядочный, ничем не заслужил быть увлеченным в темные глубины Сабрийского океана каким-то щупальцем.

Флетчер резко поднялся на ноги, решительно вышел из управления и поднялся по лестнице в лабораторию.

Дамон еще не закончил ежедневную работу. Он одновременно выполнял три проекта: два были связаны с накоплением платины разновидностями сабрийских водорослей; третий заключался в попытке увеличить степень поглощения рения плоской губкой с планеты Альфард-Альфа. В каждом случае применялся один и тот же основной метод: каждое следующее поколение подвергалось воздействию все более высокой концентрации соли металла в условиях, способствующих мутации. Некоторые организмы начинали мало-помалу использовать металл в системе обмена веществ – их изолировали и помещали в сабрийскую соленую воду. Какая-то их часть не погибала от шока, а отдельные экземпляры могли адаптироваться к новым условиям и начинали накапливать новый ценный элемент.

Когда Флетчер зашел в лабораторию, Дамон расставлял лотки с водорослями в геометрически точной конфигурации. Он довольно-таки раздраженно оглянулся через плечо.

«Я говорил с Кристэлом», – сообщил Флетчер.

Дамон заинтересовался: «Что он сказал?»

«Что мог стереть с диска несколько ошибочных предположений».

«Чепуха!» – отрезал Дамон.

Флетчер подошел к столу и задумчиво взглянул на ряды лотков с культурами водорослей: «Джин, тебе удавалось находить на Сабрии ниобий?»

«Ниобий? Нет. Во всяком случае, не в полезной концентрации. Разумеется, в океане содержатся его следовые примеси. Кажется, спектральный анализ одного из кораллов демонстрирует линии ниобия, – Дамон наклонил голову набок, как изучающая червячка птица. – Почему ты спрашиваешь?»

«Просто мне пришла в голову одна мысль – дикая и случайная».

«Надо полагать, разговор с Кристэлом тебя не удовлетворил?»

«Ни в малейшей степени».

«Тогда каким будет твой следующий шаг?»

Флетчер присел на край стола: «Не могу ничего сказать с уверенностью. В сущности, тут ничего не поделаешь. Если только…» Он колебался.

«Если только – что?»

«Если только я не займусь подводными изысканиями сам».

Дамон огорчился: «Чего ты надеешься добиться таким образом?»

Флетчер улыбнулся: «Если бы я знал, мне не пришлось бы нырять. Учитывай тот факт, что перед тем, как стереть текст, относящийся к декабрахам, Кристэл побывал в глубинах».

«Это понятно, – отозвался Дамон. – И все же, на мой взгляд, это… довольно-таки рискованно, скажем так, особенно после того, что случилось».

«Возможно. А может быть и нет, – Флетчер соскользнул с края стола и выпрямился. – Все это подождет до завтра, так или иначе».

Он покинул Дамона, занявшегося заполнением суточной ведомости, и спустился на главную палубу.

«Конопатый» Мерфи ждал у основания лестницы. Флетчер спросил: «В чем дело, Мерфи?»

Круглое красное лицо Мерфи недоуменно хмурилось: «Агостино в лаборатории?»

Флетчер сразу остановился: «Нет».

«Он уже полчаса как должен был меня сменить. Его нет в спальном модуле, в столовой тоже нет».

«Бог ты мой! – воскликнул Флетчер. – Еще один?»

Мерфи обернулся, глядя на океан: «Примерно час тому назад его видели в столовой».

«Пойдем! – решил Флетчер. – Обыщем плот».

Они искали везде – в производственном цехе и под навершием мачты, во всех проходах и углах, куда можно было засунуть голову. Все баржи покачивались у причала, ялик и катамаран тоже были пришвартованы; вертолет, с уныло опущенными лопастями ротора, стоял на палубе.

Агостино на плоту не было. Никто не знал, куда он пропал; никто не знал, когда именно он пропал.

Бригада промыслового плота собралась в столовой; все нервно поеживались, поглядывая на океан в иллюминаторы.

Флетчер не мог сказать ничего существенного: «Что бы это ни было – а я не знаю, чтó это – оно может нападать неожиданно и следит за нами. Необходимо соблюдать осторожность – исключительную осторожность!»

Мерфи мягко ударил кулаком по столу: «Но что мы можем сделать? Не можем же мы просто стоять без дела, как тупые коровы?»

«В принципе, Сабрия – безопасная планета, – вмешался Дамон. – Ни Стрызкаль, ни „Галактический каталог“ не называют никаких опасных для человека сабрийских видов».

Мерфи хрюкнул: «Хотел бы я, чтобы старина Стрызкаль заявил это в моем присутствии!»

«Он мог бы предложить какую-нибудь гипотезу по поводу того, что случилось с Рэйтом и Агостино, – Дэйв Джонс взглянул на календарь. – Нам предстоит здесь оставаться еще целый месяц».

«Будем работать только в одну смену, – решил Флетчер, – пока не прибудет пополнение».

«Пока не прибудет подкрепление», – пробормотал Мальберг.

«Завтра, – продолжал Флетчер, – я погружусь в мини-батискафе и посмотрю, что делается на дне, чтобы получить какое-то представление о ситуации. Тем временем каждому из нас лучше носить с собой какой-нибудь топорик или тесак».

За иллюминаторами послышался мягкий шелест.

«Дождь, – сказал Мальберг и взглянул на настенные часы. – Полночь».

Дождь шипел в воздухе и барабанил по стенам; по палубе текли потоки воды, косые струи озарялись мачтовыми огнями.

Флетчер подошел к облитому водой иллюминатору, взглянул в сторону цеха: «Пожалуй, каждому из нас не помешает выспаться. Нет никаких причин…» Он прищурился, глядя на палубу, бросился к двери и выбежал под дождь.

Струи воды хлестали по лицу – Флетчер почти ничего не различал, кроме фонарей, окруженных шквалами мечущихся блестящих капель. Что-то светлое лежало на темно-сером мокром настиле палубы – что-то вроде старого белесого садового шланга.

Шланг схватил его за ноги и резко потянул на себя. Флетчер свалился плашмя на покрытый струями воды металл.

Сзади послышался топот ног; кто-то возбужденно ругался – что-то звякнуло, заскрежетало: петля, обхватившая лодыжки Флетчера, ослабла.

Вскочив на ноги, Флетчер проковылял к мачте, прислонился к ней. «Что-то прячется в цеху!» – прокричал он.

Команда с побежала в цех; Флетчер последовал за другими.

Но на участке переработки не было ничего подозрительного: двери были широко открыты, все помещения ярко освещены. С одной стороны стояли приземистые пульверизаторы, за ними – напорные резервуары, отстойники, трубы с изоляцией шести разных цветов.

Флетчер повернул рубильник; гулкий рокот механического оборудования прекратился: «Закроем двери и вернемся в спальный модуль».

Утром все выглядело не так, как ночью. Сначала небо озарилось зеленой мглой Атрея, постепенно приобретавшей все более теплый оттенок по мере того, как за облаками всходил Гедеон. Налетал шквальный ветер, гнавший со всех сторон темные хвосты дождя.

Флетчер позавтракал, надел облегающий комбинезон, прошитый сеткой нагревательных волокон, а поверх комбинезона – водонепроницаемый костюм с пластиковым куполообразным шлемом.

Мини-батискаф висел на шлюпбалках у восточного борта плота – оболочка из прозрачного пластика с насосами, встроенными в среднюю металлическую секцию. Под водой клапаны заполняли оболочку водой, после чего закрывались; батискаф мог погружаться на глубину до ста двадцати метров; примерно половину давления выдерживала оболочка, а дополнительное сопротивление оказывала заключенная в нее вода.

Флетчер спустился в кабину; Мерфи подсоединил шланги воздушных резервуаров к шлему гидрокостюма и наглухо завинтил зажимы люка. Мальберг и Ганс Хайнц выдвинули шлюпбалки. Мерфи встал у пульта управления лебедкой; пару секунд он колебался, переводя взгляд с темной, покрытой розовой рябью воды на Флетчера и обратно.

Флетчер махнул рукой: «Опускайте!» Его голос раздавался из громкоговорителя, закрепленного на перегородке за спиной Мерфи.

Мерфи повернул рукоятку. Мини-батискаф стал потихоньку опускаться. Вода хлынула через клапаны, поднялась от ног до шлема Флетчера, покрыла его с головой. Из выпускного клапана шлема поднимались пузырьки.

Флетчер проверил насосы и освободил захваты. Батискаф стал наклонно погружаться под воду.

Мерфи вздохнул: «У меня не хватило бы духу…»

«В батискафе никакие щупальца его не достанут, – заметил Дамон. – Вполне может быть, что он в большей безопасности, чем мы здесь, на плоту».

Мерфи хлопнул биохимика по плечу: «Дамон, друг мой! Ты умеешь проворно карабкаться. На макушке мачты ты будешь в полной безопасности – оттуда ничто не утащит тебя в море». Мерфи поднял глаза к куполу навершия мачты, темневшему в тридцати метрах над палубой: «Я бы и сам туда залез, если бы кто-нибудь поднимал туда еду и питье».

Хайнц указал на воду: «Пузыри вдоль борта. Он под плотом и плывет на север».

Начинало штормить. Над плотом летели брызги – выйти на палубу теперь означало промокнуть до нитки. Тучи, однако, рассеялись достаточно, чтобы сквозь них проглядывали диски Гедеона и Атрея – кроваво-оранжевый и лимонно-зеленый.

Ветер внезапно кончился; поверхность океана выровнялась, наступил тревожный штиль. Бригада сидела в столовой: все пили кофе, перебрасываясь отрывистыми беспокойными фразами.

Дамон не находил себе места и поднялся в лабораторию – но тут же бегом спустился обратно в столовую: «Декабрахи – под плотом! Их видно с верхней палубы!»

Мерфи пожал плечами: «Я их не трогаю – они меня не трогают».

«Я хотел бы заполучить одного, – сказал Дамон. – Живьем».

«Тебе не хватает неприятностей?» – прорычал Дэйв Джонс.

Дамон терпеливо объяснил: «Мы ничего о них не знаем. Это высокоразвитый вид. Кристэл уничтожил практически все относящиеся к ним данные, и я хотел бы получить хотя бы один образец».

Мерфи поднялся на ноги: «Наверное, одного можно поймать сетью».

«Хорошо! – кивнул Дамон. – Я приготовлю резервуар побольше, чтобы он там плавал».

Бригада вышла на палубу; к тому времени влажный воздух стал знойным и душным. Ровная поверхность океана блестела, словно покрытая маслянистой пленкой; море и небо сливались в туманной дымке постепенными переходами оттенков – от бледно-розового прямо над головой до грязновато-алого на уровне горизонта.

Выдвинули поворотную стрелу; к ней подцепили рыболовный парашют, беззвучно опустившийся в воду. Хайнц стоял у лебедки, Мерфи перегнулся через поручень, напряженно глядя в воду.

Из-под плота выплыл бледный силуэт. «Поднимай!» – рявкнул Мерфи.

Трос туго натянулся; сеть поднялась в воздух, проливая струи воды. В сети извивался и трепыхался декабрах, с хрипом открывавший и закрывавший лишенные воды жаберные прорези.

Стрелу повернули внутрь; сеть раскрылась – декабрах выскользнул в пластиковый резервуар.

Декабрах метался из стороны в сторону; там, где он ударялся об стенки резервуара, пластик покрывался вмятинами и вспучивался. Но через некоторое время декабрах успокоился и повис посреди резервуара, сложив головные щупальца вдоль торса.

Вся бригада окружила резервуар. Пятно черного глаза декабраха наблюдало за людьми сквозь прозрачные стенки.

Мерфи спросил Дамона: «И что теперь?»

«Я хотел бы, чтобы резервуар поставили на верхнюю палубу рядом с дверью в лабораторию, где я мог бы беспрепятственно изучать это животное».

«Это проще простого».

Резервуар подняли на стропах и установили в указанном Дамоном месте; потирая руки, возбужденный Дамон поднялся в лабораторию и приступил к планированию исследований.

Бригада наблюдала за декабрахом еще десять или пятнадцать минут, после чего мало-помалу все снова собрались в столовой.

Шло время. Порывистый ветер снова взбудоражил океан, покрывшийся частыми крутыми гребешками волн. В два часа пополудни из громкоговорителя послышалось шипение; бригада замерла, все подняли головы.

Из рупора донесся голос Флетчера: «Эй, на борту! Я примерно в трех километрах к северо-западу от вас. Приготовьтесь поднять батискаф».

«Ха! – ухмыльнулся Мерфи. – Он вернулся».

«Я готов был побиться об заклад, четыре к одному, что Флетчер не вернется, – сказал Мальберг. – Хорошо, что никто не соблазнился».

«Пошли! Он уже подплывает».

Бригада высыпала на палубу. Мини-батискаф скользил по поверхности океана, его блестящий горб подпрыгивал, разрезая беспорядочные волны.

Аппарат потихоньку приблизился к плоту, захваты сжали его переднюю и заднюю скобы, лебедка взвыла – батискаф поднялся над морем, сливая воду из оболочки.

Флетчер, сидевший в кабине, выглядел напряженным и уставшим. Он неловко выбрался из батискафа, расстегнул молнию гидрокостюма, стащил с головы шлем: «Ну вот, я вернулся». Глядя на команду, он поднял брови: «Вас это удивляет?»

«Если бы я заключил пари, я потерял бы деньги», – уведомил его Мальберг.

«Чтó ты узнал? – спросил Дамон. – Что-нибудь нашлось?»

Флетчер кивнул: «Много всего. Дайте мне переодеться. Я весь вымок – от пота». Он застыл на месте, глядя наверх, на резервуар, установленный около лаборатории: «А это у нас откуда?»

«Мы поймали его сетью, примерно в полдень, – пояснил Мерфи. – Дамон хотел изучить декабраха».

Остановив взгляд на прозрачном резервуаре, Флетчер нахмурился.

«Что-нибудь не так?» – спросил Дамон.

«Да нет, – пожал плечами Флетчер. – Хуже все равно не может быть». Он повернулся и направился к спальному модулю.

Бригада ждала его в столовой; через двадцать минут он появился, налил себе чашку кофе и сел.

«Что тут скажешь? – начал Флетчер. – Ни в чем не могу быть уверен, но дело выглядит таким образом, что у нас возникла большая проблема».

«Декабрахи?» – спросил Мерфи.

Флетчер кивнул.

«Я так и знал! – торжествующе воскликнул Мерфи. – Достаточно взглянуть на этих подводных чертей – сразу становится ясно, что они не к добру копошатся!»

Дамон нахмурился – он не одобрял суждения, основанные на эмоциях. «Так в чем же дело? – спросил он Флетчера. – По меньшей мере, как это выглядит с твоей точки зрения?»

Флетчер тщательно выбирал слова: «Происходят вещи, о которых мы не подозревали. Прежде всего, у декабрахов – высокоразвитая социальная организация».

«Ты имеешь в виду, что они разумны?»

Флетчер покачал головой: «Трудно сказать. Возможно. Возможно также, что они руководствуются инстинктами, подобно социально организованным насекомым».

«Но каким образом…» – начал было Дамон, но Флетчер прервал его, подняв руку.

«Расскажу все, что случилось, а потом вы сможете задавать любые вопросы, – Флетчер поднял к губам чашку и сделал пару глотков. – Погрузившись под воду, я, разумеется, был начеку и старался подмечать любые мелочи. В батискафе я чувствовал себя в относительной безопасности – но в последнее время происходят странные вещи, я нервничал. Я сразу увидел декабрахов – вокруг их было пять или шесть». Флетчер помолчал, прихлебывая кофе.

«Что они делали?» – спросил Дамон.

«Ничего особенного. Плавали вокруг большого монитора, прикрепившегося к водорослям. Щупальце монитора висело, как веревка, пропадая из виду где-то внизу. Я подтолкнул батискаф вплотную к моллюску – чтобы посмотреть, как на это отреагируют деки. Они стали отплывать подальше. Не хотел тратить слишком много времени под плотом и повернул на север, к Глубинам. На полпути заметил странную вещь: по сути дела, проплыл мимо, а потом повернул назад, чтобы рассмотреть получше.

Там проплывала целая стая деков – не меньше дюжины. И с ними был моллюск-монитор, на этот раз удивительно большой. Гигантский. Он висел под сплетением каких-то надувных шаров или пузырей – поплавков, не позволявших ему тонуть – и деки подталкивали его. В направлении нашего плота».

«Они тащили его сюда?» – задумчиво пробормотал Мерфи.

«И что ты сделал?» – спросил Мэннерс.

«Может быть, у них были самые невинные намерения – хотели позабавиться или что-нибудь в этом роде. Но я решил не рисковать. Щупальце этого монитора было толщиной в буксирный трос. Я протаранил их поплавки – одни лопнули, другие рассеялись. Монитор потонул, как камень. Деки бросились в разные стороны. Надо полагать, в этом раунде я победил. Поплыл дальше на север и скоро оказался там, где дно начинает круто спускаться в Глубины. До тех пор я держался на глубине примерно семи метров; теперь опустился на семьдесят метров. Пришлось включить прожекторы, конечно – красноватый, расплывчатый дневной свет быстро меркнет под водой, – Флетчер еще раз прихлебнул кофе. – На всем пути по Мелководью приходилось лавировать – встречались коралловые рифы и заросли высоких донных водорослей. Там, где шельф начинает спускаться в Глубины, кораллы становятся просто фантастическими; надо полагать, там течение сильнее, приносит больше питательных веществ и кислорода. Я видел кораллы тридцатиметровой высоты, всевозможных форм – спиральные и башенные, зонтичные, многоярусные плоские и арочные – белые, голубые, бледно-зеленые.

Я приблизился к краю обрыва. Это внезапный, пугающий момент – только что прожекторы освещали коралловый лес, все эти белые башни с острыми шпилями, и вдруг: ничего! Я повис над Глубинами. Стал нервничать еще больше, – Флетчер усмехнулся. – Нелогичная реакция, конечно. Проверил показания глубиномера – меня отделяли от дна три с половиной километра. Мне это не понравилось, я развернул батискаф. И тут заметил справа какие-то огни. Выключил прожекторы и поплыл туда, чтобы узнать, откуда исходит свет. Россыпь огней простиралась так далеко, как будто я летел над ночным городом. А это и был, в сущности, город».

«Декабрахи?» – спросил Дамон.

Флетчер кивнул: «Декабрахи».

«То есть… они сами все это построили? Огни, какие-то сооружения?»

Флетчер нахмурился: «Вот в этом я не совсем уверен. Кораллы там растут так, что образуется множество небольших пещер – декабрахи в них заплывают, что-то делают внутри и выплывают наружу. По-видимому, это их жилища. Под водой, конечно, им не нужна защита от дождя, ветра или солнца. Нет, они не строят эти коралловые гроты в том смысле, в каком мы строим дома – но форма кораллов там не выглядит естественной. Похоже на то, что они выращивают кораллы так, как им нравится».

Мерфи с сомнением заметил: «Значит, они разумны».

«Не обязательно. В конце концов, осы строят гнезда сложной конструкции, а они руководствуются почти исключительно инстинктами».

«А ты что думаешь? – поинтересовался Дамон. – Ты сделал какой-нибудь вывод?»

Флетчер покачал головой: «Не знаю, что думать. Не знаю, какие стандарты здесь следует применять. „Разум“ – слово, которое может означать самые разные вещи, хотя, как правило, мы его используем в узком, специализированном смысле».

«Не понимаю, – проворчал Мерфи. – Что же получается – разумны деки или нет?»

Флетчер рассмеялся: «А люди разумны?»

«Конечно. По меньшей мере, мы так о себе думаем».

«Ну, а я пытаюсь объяснить, что мы не можем использовать человеческое представление о „разуме“ применительно к намерениям и мыслям декабрахов. О них придется судить по другим меркам – по меркам самих декабрахов. Люди пользуются инструментами из металла, керамики, волокна – из неорганических материалов или, по меньшей мере, из неживых материалов. Но я могу представить себе цивилизацию, основанную на использовании живых инструментов и средств – специализированных организмов, выращиваемых и применяемых в тех или иных целях. Что, если декабрахи устроили свою жизнь на этой основе? Они заставляют кораллы расти в той форме, в какой это устраивает декабрахов. Они используют моллюсков-мониторов вместо подъемных кранов и лебедок – или в качестве ловушек, позволяющих схватить что-нибудь над поверхностью моря и утащить под воду».

«Таким образом, ты все-таки считаешь, что декабрахи разумны», – сделал вывод Дамон.

Флетчер снова покачал головой: «Разумны? Неподходящее слово, его смысл зависит от его определения. То, что делают деки, может не соответствовать человеческому определению разума».

«Я запутался!» – заявил Мерфи, откинувшись на спинку стула.

Дамон, однако, настаивал: «Я не занимаюсь метафизикой или семантикой. Но мне кажется, что мы могли бы проверить декабрахов на разумность – или хотя бы попытаться их проверить».

«Какая нам разница от того, разумны они или нет?» – пожал плечами Мерфи.

Флетчер заметил: «Огромная – по меньшей мере в том, что касается соблюдения законов».

«А! – встрепенулся Мерфи. – Принцип ответственности!»

Флетчер кивнул: «Если мы будем наносить ущерб разумным автохтонам или убивать их, наше производство могут закрыть. Такие случаи бывали».

«Бывали, – согласился Мерфи. – Я работал на второй планете Алькаида, когда корпорацию „Гравитон“ заставили свернуть проект из-за проблем с автохтонами».

«Так что, если деки разумны, нам придется следить за собой. Поэтому мне сразу не понравилось, что вы посадили декабраха в аквариум».

«Так что же? Разумны они или нет?» – повторил вопрос Мальберг.

«Это можно безошибочно проверить», – снова предложил Дамон.

Все ожидающе повернулись к нему.

«Как это сделать? – спросил Мерфи. – Что ты молчишь?»

«Если они общаются – значит, они разумны».

Мерфи задумчиво кивнул: «Вполне возможно». Он взглянул на Флетчера: «Как ты думаешь?»

Флетчер пожал плечами: «Завтра возьму с собой камеру и микрофон. Тогда узнáем».

«Кстати, почему ты интересовался ниобием?» – спросил Дамон.

Флетчер почти забыл о металлическом кубике: «У Кристэла на столе валялся образец металла. Так мне показалось, я не уверен».

Дамон кивнул: «Вполне может быть, что это совпадение, но деки буквально набиты ниобием».

Флетчер широко открыл глаза.

«Ниобий у них в крови. Кроме того, он содержится в их внутренних органах, в высокой концентрации».

Флетчер, поднявший было чашку, забыл поднести ее ко рту: «В концентрации, достаточной для прибыльной добычи?»

Дамон кивнул: «В каждом декабрахе – не меньше ста граммов».

«Ну и ну! – сказал Флетчер. – Любопытно, очень любопытно!»

Ночью бушевал ливень; поднялся сильный ветер, хлеставший по плоту дождем и морскими брызгами. Почти все ушли спать – кроме стюарда Джонса и радиста Мэннерса, засидевшихся за шахматной доской.

Сквозь шум ветра и дождя донесся необычный звук: стонущий металлический скрежет, становившийся все громче – в конце концов его больше нельзя было игнорировать. Мэннерс вскочил на ноги, подбежал к иллюминатору: «Мачта!»

Мачту едва можно было различить за пеленой дождя – она раскачивалась, как тростниковый стебель, и размах ее колебаний увеличивался с каждым разом.

«Что делать?» – воскликнул Джонс.

Одна из растяжек мачты лопнула.

«Ничего тут не поделаешь».

«Я позову Флетчера!» – Джонс побежал по внутреннему проходу к спальному модулю.

Мачта резко дернулась, задержалась на несколько долгих секунд под невероятным углом и обрушилась на крышу производственного цеха.

Флетчер явился и взглянул в окно. Фонарь, горевший на вершине мачты, разбился – плот выглядел темным, угрожающим. Флетчер пожал плечами и отвернулся: «Ночью мы ничего не сможем сделать. Выходить сейчас на палубу – все равно, что прыгнуть в море и утопиться».

Расследование, проведенное утром, показало, что две растяжки мачты были разрублены или разрезаны чем-то острым. Легкую мачту быстро разобрали, ее деформированные секции сложили в углу палубы. Без мачты плот выглядел плоским и каким-то осиротевшим.

«Кому-то не терпится причинить нам как можно больше неприятностей», – сказал Флетчер. Он взглянул туда, где в свинцово-розовой дымке океана темнело почти невидимое пятнышко плота «Пелагических разработок».

«Надо полагать, ты имеешь в виду Кристэла», – заметил Дамон.

«Подозреваю, что он как-то замешан в происходящем».

Дамон тоже взглянул в сторону другого плота: «Я в этом практически не сомневаюсь».

«Подозрения и доказательства – разные вещи, – возразил Флетчер. – Прежде всего, чего добивается Кристэл, нападая на нашу бригаду?»

«И чего добиваются декабрахи?»

«Не знаю, – признался Флетчер. – Но хотел бы узнать».

Он ушел, чтобы переодеться в гидрокостюм.

Подготовили мини-батискаф. Флетчер установил камеру на наружном кронштейне, подсоединил звукозаписывающее устройство к чувствительной диафрагме оболочки. Усевшись за пультом управления, он закрыл голову прозрачным шлемом.

Батискаф опустили в океан. Он наполнился водой, и его блестящий горб исчез под поверхностью.

Бригада починила крышу производственного цеха и соорудила временную антенну.

День прошел – наступил вечер, сгустились сумерки сливового оттенка.

Громкоговоритель стал шипеть и потрескивать; послышался усталый, напряженный голос Флетчера: «Приготовьтесь. я вернулся».

Бригада собралась у поручня, вглядываясь в сумрачное море.

Одна из тускло поблескивающих волн не опустилась, стала приближаться и превратилась в выпуклость оболочки батискафа.

Опустили захваты, оболочка опорожнилась, аппарат подняли лебедкой на колодки.

Флетчер спрыгнул на палубу и бессильно прислонился к шлюпбалке: «С меня пока что хватит этого ныряния».

«Что тебе удалось узнать?» – нетерпеливо спросил Дамон.

«Все заснято на пленку. Я покажу запись, как только у меня перестанет звенеть в ушах».

Флетчер принял горячий душ, после чего пришел в столовую и съел миску рагу, поставленную перед ним стюардом. Тем временем Мэннерс вставлял бобину заснятой Флетчером пленки в проектор.

«Я сделал окончательные выводы по поводу двух вещей, – начал Флетчер. – Во-первых, деки разумны. Во-вторых, они общаются друг с другом неуловимым для людей способом».

Удивленный и разочарованный, Дамон моргнул: «Тебе не кажется, что ты сам себе противоречишь?»

«Просмотри запись, – отозвался Флетчер. – Убедись собственными глазами».

Мэннерс запустил проектор; экран осветился.

«Сначала не было ничего интересного, – говорил Флетчер. – Я сразу подплыл к окраине шельфа и стал перемещаться вдоль обрыва. Это отвесная пропасть, дальше – только бесконечный мрак Глубин. Я нашел большую колонию деков километрах в пятнадцати к западу от той, которую я обнаружил вчера. Там у них целый город».

«Город – значит, цивилизация», – назидательно заметил Дамон.

Флетчер пожал плечами: «Если приспособление к себе окружающей среды – цивилизация, а я где-то слышал такое определение – значит, у них есть цивилизация».

«Но они не общаются?»

«Смотри сам».

На экране пока что не было ничего, кроме сумрака цвета морской воды. «Я сделал круг над Глубинами, – пояснил Флетчер. – Выключил прожекторы, включил камеру и стал постепенно приближаться».

В центре экрана забрезжило нечто вроде бледного созвездия; созвездие расширялось, превращаясь в россыпь отдельных искорок. Искорки становились все ярче и дальше одна от другой; за ними становились заметными высокие бледные очертания коралловых минаретов, башен, шпилей, зубцов. По мере приближения батискафа эти контуры становились четкими. Послышался записанный голос Флетчера: «Высота коралловых образований здесь варьирует от пятнадцати до шестидесяти метров, а протяженность – не меньше восьмисот метров».

Изображение увеличилось. Вдоль кораллового фасада появились черные отверстия; бледные силуэты декабрахов неторопливо заплывали в эти ниши и выплывали из них. «Обратите внимание, – говорил голос Флетчера, – на террасу перед колонией. Этот уступ служит своего рода складской площадкой. Отсюда трудно что-либо разглядеть, опущусь еще метров на тридцать».

Картина изменилась; экран потемнел: «Я спускаюсь… Глубиномер показывает, что до дна сто десять… сто пятнадцать метров. Плохо вижу – надеюсь, все это регистрируется камерой».

Флетчер прокомментировал запись: «Теперь вы это видите лучше, чем я из батискафа. На такой глубине поверхности коралла не отражают свет так ярко, как на Мелководье».

На экране появились основание кораллового фасада и почти ровный горизонтальный уступ шириной метров пятнадцать. Камера быстро повернулась, «взглянув» в сторону черных глубины за краем обрыва.

«Я заинтересовался, – сказал Флетчер. – Эта терраса не выглядела естественной. Она искусственная. Видите, какой у нее край? Неровности практически незаметны. Это искусственный портик, крыльцо перед входами в жилища».

Камера повернулась обратно к шельфу – теперь возникало впечатление, что терраса была размечена на участки различных оттенков.

Голос Флетчера говорил: «Эти разноцветные участки напоминают клумбы в саду – на каждом выращиваются те или иные растения – водоросли – или животные. Подплыву поближе. Вот моллюски-мониторы». На экране появились два или три десятка массивных полушарий; на соседнем участке извивались животные, похожие на угрей с острыми зазубренными лезвиями по бокам, крепившиеся на уступе присосками. За ними росли пузыри-поплавки, дальше – огромное количество черных конических существ с очень длинными шевелящимися хвостами.

Дамон недоуменно спросил: «Что удерживает этих животных?»

«Об этом придется спросить декабрахов», – отозвался Флетчер.

«Хотел бы я знать, как их спросить».

«Я все еще не видел ничего, что однозначно свидетельствовало бы о разуме», – заметил Мерфи.

«Смотри!» – сказал Флетчер.

В поле зрения появилась пара декабрахов; их черные пятна-глаза смотрели с экрана прямо на людей, собравшихся в столовой.

«Декабрахи», – произнес голос Флетчера за экраном.

«До сих пор они, кажется, меня не замечали, – прокомментировал Флетчер. – Прожекторы были выключены, а заполненная прозрачная оболочка мало контрастирует на фоне толщи воды. Может быть, они почувствовали, как работает насос».

Декабрахи вместе повернулись и круто нырнули к террасе.

«Обратите внимание! – продолжал Флетчер. – Они заметили проблему, и обоим одновременно пришло в голову одно и то же решение проблемы. При этом они не общались каким-либо заметным способом».

Декабрахи отдалились, превращаясь в размытые бледные пятна на фоне одного из темных участков террасы.

«Я не понимал, что происходит, – говорил Флетчер. – Но решил отплыть подальше. Но тут же – камера это не зарегистрировала – почувствовал, что по оболочке батискафа что-то стучит: так, будто в нее бросали камни. Я не мог увидеть, кто этим занимается, пока что-то не ударило по куполу прямо перед глазами. Это была маленькая торпеда, длинная и тонкая, вроде вязальной спицы. Я поспешил удалиться, пока декабрахи не придумали что-нибудь похуже».

Экран потемнел. Голос Флетчера сказал: «Теперь я над Глубинами, перемещаюсь параллельно краю Мелководья». Поперек экрана проплывали какие-то расплывчатые формы, туманные и бледные в толще воды. «Я вернулся вдоль края уступа, – сказал Флетчер, – и нашел ту колонию, которую видел вчера».

Снова на экране появились шпили и высокие башни – бледно-голубые, бледно-зеленые, цвета слоновой кости. «Подплываю ближе, – послышался голос Флетчера. – Хочу заглянуть в эти пещеры». Башни выросли и расширились: впереди темнело отверстие.

«Теперь я включил передний прожектор», – пояснил Флетчер. Темная ниша внезапно превратилась в ярко освещенное цилиндрическое помещение пятиметровой глубины. Стены были выложены мерцающими цветными шарами, похожими на рождественские елочные украшения. В центре помещения повис декабрах. Из стен тянулись прозрачные волокна или усики, кончавшиеся бугорками – возникало впечатление, что эти бугорки постукивали по декабраху, массируя его гладкую, как у тюленя, шкуру.

«Не знаю, чем он там занимался, – сказал Флетчер, – но деку не понравилось, что я на него гляжу».

Декабрах отплыл к внутренней стенке помещения; усики с бугорками на концах втянулись в стены резким пугливым движением.

«Я заглянул в следующую пещеру».

Еще одно черное отверстие превратилось в ярко освещенное прожектором помещение. В нем почти неподвижно висел декабрах, державший перед глазом розовый желеобразный шар. Здесь не было заметно никаких тянувшихся из стен волокон.

«Этот даже не пошевелился, – прокомментировал Флетчер. – Он спал, был загипнотизирован или оцепенел от испуга. Я начал отплывать – и что-то ударило по батискафу так сильно, что я уже решил, что мне пришел конец».

Изображение на экране подпрыгнуло. Мимо пронеслось и скрылось в глубинах что-то темное.

«Я взглянул наверх, – сказал Флетчер. – Не увидел ничего, кроме примерно дюжины деков. По всей видимости, они притащили большой камень и сбросили его на батискаф. Я запустил насос и стал возвращаться к плоту».

Экран опустел.

Дамон было глубоко впечатлен: «Должен согласиться, что они демонстрирую закономерности разумного поведения. Ты зарегистрировал какие-нибудь звуки?»

«Никаких. Звук записывался все время. Ничего не было слышно, кроме глухого стука во время ударов по корпусу».

Лицо Дамона разочарованно поморщилось: «Но они должны каким-то образом общаться – иначе как бы они смогли договариваться и действовать сообща?»

«Возможно, они – телепаты, – предположил Флетчер. – Я внимательно наблюдал за ними. Они не издают никаких звуков, не делают никаких сигнальных жестов – ничего подобного».

«Тот, что сидит у меня в резервуаре, тоже ничего такого не делает», – угрюмо пробормотал Дамон.

«Но послушайте! – воскликнул Мерфи. – Разве нет разумных существ, которые не общаются?»

«Нет, – уверенно ответил Дамон. – Все они пользуются тем или иным способом общения – звуками, жестикуляцией, излучением. Так или иначе, все они общаются».

«Как насчет телепатии?» – поинтересовался Хайнц.

«Телепатия еще никогда не встречалась. И я не думаю, что мы нашли что-нибудь подобное в данном случае», – заявил Дамон.

«Лично я считаю, что они думают одинаково, – сказал Флетчер. – Поэтому им не нужно общаться».

Дамон с сомнением покачал головой.

«Допустим, они руководствуются полным коллективным взаимопониманием, – продолжал Флетчер. – Допустим, они эволюционировали на этой основе. Люди – индивидуалисты, им требуется речь. Деки идентичны, они понимают происходящее без слов». Флетчер помолчал и поразмыслил немного: «В каком-то смысле, надо полагать, они все-таки общаются. Например, если дек хочет расширить участок на террасе перед своей коралловой башней, наверное, он ждет, пока мимо не проплывет другой дек, после чего кладет камень на краю участка или делает что-нибудь в этом роде, демонстрируя свое намерение».

«Общение посредством примера и подражания?» – откликнулся Дамон.

«Вот именно – если это можно назвать общением. Таким образом обеспечивается какая-то возможность сотрудничества. Но они, конечно, не болтают для развлечения, не планируют на будущее и не обсуждают традиции прошлого».

«Может быть, они вообще не представляют себе прошлое или будущее, не осознают течение времени!» – взволновался Дамон.

«Уровень их интеллекта трудно оценить. Возможно, он исключительно высок; возможно, он незначителен. Отсутствие общения должно быть огромным препятствием, так или иначе».

«Общаются они или нет, – заметил Мальберг, – они нанесли нам невосполнимый урон и поставили под угрозу все предприятие».

«Но почему? – Мерфи ударил по столу большим красным кулаком. – Вот в чем вопрос! Мы никогда им не досаждали. И вдруг – Рэйт пропал, потом Агостино. Они повалили нашу мачту. Кто знает, чтó они придумают сегодня ночью? Почему? Вот что я хотел бы знать».

«Этот вопрос, – сказал Флетчер, – завтра придется задать Теду Кристэлу».

Флетчер надел чистый синий саржевый костюм, молча позавтракал и вышел на вертолетную площадку. Мерфи и Мальберг отсоединили растяжки вертолета и протерли начисто смотровой купол машины, успевший покрыться налетом соли.

Флетчер забрался в кабину, включил проверочный модуль. Зажегся зеленый индикатор – все было в порядке.

Мерфи не слишком уверенно предложил: «Может быть, мне стоит тебя сопровождать, Сэм – на тот случай, если возникнут неприятности».

«Неприятности? Почему ты думаешь, что они возникнут?»

«От Кристэла можно ожидать любого подвоха».

«Так-то оно так, – сказал Флетчер. – Но никаких неприятностей не будет».

Флетчер запустил ротор. Выдвижные лопасти подхватили воздух, вертолет приподнялся над палубой и полетел, постепенно набирая высоту, на северо-восток. Плот «Биоминералов» превратился в блестящий прямоугольник на бесформенном пятне водорослевого ковра.

Безветренная пасмурная погода внушала тревогу – судя по всему, назревала одна из чудовищных грозовых бурь, будораживших Сабрийский океан каждые несколько недель. Флетчер полетел быстрее – ему хотелось покончить с переговорами и вернуться как можно скорее.

Внизу проплывали километры океанской ряби; впереди блеснуло пятнышко плота «Пелагических разработок».

Километрах в тридцати к юго-западу от плота Флетчер пролетел над небольшой баржей, нагруженной сырьем для измельчителей и выщелачивателей Кристэла; на борту были два человека – оба прятались под пластиковым пологом. «Вполне вероятно, что декабрахи нападают и на персонал Кристэла», – подумал Флетчер.

Плот «Пелагических разработок» мало отличался от плота «Биоминералов» – но мачта все еще торчала на центральной палубе плота Кристэла, и его бригада явно не бездельничала. Даже если у Кристэла тоже возникли проблемы, это не заставило его остановить производство.

Флетчер приземлился на вертолетной площадке. Как только ротор остановился, из управления вышел Кристэл – крупный блондин с круглой смешливой физиономией.

Флетчер спрыгнул на палубу. «Привет, Тед!» – осторожно приветствовал он владельца плота.

Кристэл приблизился, радостно улыбаясь: «Привет, Сэм! Давно мы тебя не видели!» Он деловито пожал Флетчеру руку: «Какие новости на плоту „Биоминералов“? Меня очень огорчила пропажа Карла».

«Об этом я и хотел с тобой поговорить, – Флетчер посмотрел по сторонам; за ним наблюдали два работника. – Не могли бы мы зайти в управление?»

«Конечно, конечно! – Кристэл провел его внутрь, отодвинул внутреннюю дверь, ведущую в кабинет. – Вот мы и здесь!»

Флетчер зашел в кабинет. Кристэл обогнул стол и уселся: «Присаживайся! А теперь расскажи, зачем прилетел. Но сперва – не следует ли нам выпить? Насколько я помню, тебе нравится шотландский виски».

«Не сегодня, спасибо, – Флетчер присел, но чувствовал себя неудобно. – Тед, мы столкнулись с серьезной проблемой – я имею в виду всех, кто работает на Сабрии. И об этом придется говорить откровенно».

«Разумеется, – отозвался Кристэл. – Продолжай».

«Карл Рэйт погиб. Агостино тоже пропал».

Брови Кристэла изумленно взметнулись: «Агостино – тоже? Как это может быть?»

«Не знаю. Просто исчез».

Некоторое время Кристэл переваривал эту информацию, после чего в замешательстве покачал головой: «Не понимаю. У нас никогда раньше ничего подобного не было».

«У тебя на плоту до сих пор ничего не случилось?»

Кристэл нахмурился: «Нет… ничего особенного. Твой звонок стал для меня полной неожиданностью».

«По всей видимости, всему виной декабрахи».

Кристэл моргнул и поджал губы, но ничего не сказал.

«Ты охотишься на декабрахов, Тед?»

«Ну, знаешь ли, Сэм, – Кристэл колебался, постукивая пальцами по столу. – Несправедливо задавать такие вопросы. Даже если бы мы перерабатывали декабрахов – или полипов, или плаунов, или проволочных угрей – я не хотел бы об этом говорить, так или иначе».

«Меня не интересуют твои коммерческие тайны, – сказал Флетчер. – Проблема вот в чем: судя по всему, декабрахи – разумные существа. У меня есть основания считать, что ты их перерабатываешь, чтобы добывать ниобий. Судя по всему, они делают все возможное, чтобы отомстить, причем им все равно, кому из людей они мстят. Они убили двух моих работников. Я имею право знать, чтó происходит».

Кристэл кивнул: «Твоя точка зрения понятна – но я не совсем понимаю логику твоих умозаключений. Например, ты сам сказал, что Рэйта утащил в море моллюск-монитор. А теперь во всем обвиняешь декабрахов. Кроме того, откуда ты взял, что я добываю ниобий?»

«Давай не будем пускать друг другу пыль в глаза, Тед».

Кристэл притворился шокированным, но тут же раздраженно нахмурился.

«Когда ты еще работал на „Биоминералы“, – продолжал Флетчер, – ты обнаружил, что деки набиты ниобием. Ты стер всю указывающую на это информацию из файлов, заручился финансированием, построил свой промысловый плот. С тех пор ты ловишь и перерабатываешь декабрахов».

Кристэл откинулся на спинку стула и смерил Флетчера холодным взглядом: «Тебе не кажется, что ты торопишься с выводами?»

«Если я ошибаюсь, тебе остается только это доказать».

«Твой подход никак нельзя назвать дружеским, Сэм».

«А я прилетел сюда не для того, чтобы пить с тобой на брудершафт. Мы потеряли двух человек, и мачту вдобавок. Нам пришлось остановить производство».

«Очень жаль, примите мои…» – начал Кристэл.

Флетчер прервал его: «До сих пор, Кристэл, я давал тебе шанс отвертеться».

Кристэл удивился: «Что ты имеешь в виду?»

«Я допускал, что ты ничего не знаешь о разумности декабрахов – о том, что они защищены законом об ответственности перед автохтонами».

«И что же?»

«Теперь ты знаешь. И неведение не послужит тебе оправданием».

Несколько секунд Кристэл молчал: «Знаешь ли, Сэм… ты выступаешь с довольно-таки поразительными заявлениями».

«Значит, ты отрицаешь свою вину?»

«Конечно, отрицаю!» – с неожиданной горячностью воскликнул Кристэл.

«И ты не перерабатываешь декабрахов?»

«Не спеши, не спеши, Сэм. В конце концов, это мой собственный плот. Ты не можешь просто так заявиться сюда и приставать ко мне с голословными обвинениями. Пора бы тебе это понять».

Флетчер слегка отодвинулся – так, словно находиться рядом с Кристэлом ему было неприятно: «Ты все еще не ответил на мой вопрос».

Кристэл растянулся на стуле, сложил вместе кончики пальцев, раздул щеки: «И не намерен отвечать».

Баржа, которую Флетчер обогнал на вертолете, подплывала к плоту. Флетчер наблюдал в окно за тем, как она причалила, как сомкнулись удерживающие ее захваты. «Что привезла эта баржа?» – спросил он.

«Честно говоря, это не твое дело».

Флетчер поднялся на ноги и подошел ближе к окну. Кристэл издавал какие-то тревожные негодующие звуки. Флетчер игнорировал его. Два работника не появлялись из кабины баржи. Возникало впечатление, что они ждали, пока опускался трап, подвешенный на стропах грузовой поворотной стрелы.

Флетчер смотрел в окно со все возрастающим любопытством и недоумением. Трап, с высокими стенками из толстой фанеры, напоминал широкий желоб.

Повернувшись к Кристэлу, Флетчер спросил: «Что здесь происходит?»

Кристэл жевал нижнюю губу; лицо его густо покраснело: «Сэм, ты ворвался ко мне на плот, осыпáешь меня бессвязными обвинениями и грязными оскорблениями – ну, по меньшей мере, намекаешь на то, что я – последний мерзавец. При том, что я не сказал ни слова. Я проявляю терпение, потому что понимаю, в каком напряжении ты находишься, и высоко ценю товарищеские отношения между нашими предприятиями. Покажу тебе кое-какие документы, которые докажут, раз и навсегда…» Кристэл принялся копаться в пачке цветастых брошюр.

Флетчер продолжал стоять у окна, искоса следя за Кристэлом, но не упуская из виду того, что происходило на палубе.

Трап-желоб опустили; работники, остававшиеся на барже, собирались взойти на палубу.

Флетчер решил, что ему следовало проследить за происходящим вблизи, и направился к выходу.

Лицо Кристэла стало каменным и холодным: «Сэм, предупреждаю тебя, никуда не выходи!»

«Почему же?»

«Потому, что я так сказал».

Флетчер отодвинул дверь; Кристэл вскочил было со стула, но медленно опустился обратно.

Покинув управление, Флетчер направился по палубе к барже.

Человек, стоявший за окном производственного цеха, заметил его и стал поспешно делать какие-то знаки руками.

Флетчер замедлил шаги, обернулся, снова взглянул на баржу. Еще несколько шагов, и он мог бы заглянуть в трюм. Он подошел к поручню, вытянул шею. Краем глаза он заметил, что жестикуляция работника за окном цеха стала лихорадочной. Человек за окном тут же исчез.

Трюм баржи был наполнен безжизненными бледными телами декабрахов.

«Назад, идиот!» – прокричал кто-то из производственного цеха.

Возможно, какой-то другой, тихий звук предупредил Флетчера; вместо того, чтобы отступить назад, он бросился плашмя на палубу. У него над головой со стороны океана пронесся со странным трепетным жужжанием какой-то небольшой предмет. Предмет ударился о перегородку и упал – похожая на торпеду рыба с длинным игольчатым носом. Рыба продолжала извиваться, шлепая по палубе и приближаясь к Флетчеру; он поднялся на ноги и, пригнувшись, зигзагами побежал к управлению.

Еще две рыбы-торпеды пролетели мимо, промахнувшись на несколько сантиметров; Флетчер бросился в управление через открытую дверь.

Кристэл продолжал сидеть за столом. Запыхавшийся Флетчер наклонился над ним: «Тебе жаль, что я вернулся живым?»

«Я предупреждал тебя не выходить».

Флетчер повернулся, чтобы взглянуть на палубу. Два работника, пригнувшись, бежали с баржи по трапу, чтобы скрыться в производственном помещении. Из воды выскочила целая стая блестящих рыб-торпед, ударявшихся одна за другой в фанерные стенки трапа.

Флетчер снова повернулся к Кристэлу: «Я видел декабрахов в трюме. Сотни декабрахов».

Кристэл успел в какой-то мере взять себя в руки и спросил с притворным спокойствием: «Что из того? Даже если это так?»

«Ты знаешь, что они разумны – знаешь лучше меня!»

Кристэл улыбнулся и покачал головой.

Терпение Флетчера истощалось: «Из-за тебя нас всех выгонят с Сабрии!»

Кристэл поднял ладонь: «Полегче, Сэм. Рыба есть рыба».

«Эти рыбы разумны, они убивают людей, чтобы отомстить!»

Кристэл мотал головой: «Разумны? В самом деле?»

Флетчер подождал, чтобы слегка успокоиться и не кричать: «Да. Они разумны».

Кристэл решил возражать: «Откуда ты знаешь? Ты с ними разговаривал?»

«Конечно, я с ними не разговаривал».

«Они демонстрируют кое-какие социальные инстинкты. То же самое наблюдается у тюленей».

Флетчер подошел еще ближе, пристально глядя на Кристэла: «Я не собираюсь спорить с тобой об определениях. Я хочу, чтобы ты прекратил охотиться на декабрахов, потому что тем самым ты подвергаешь опасности всех людей, на обоих промысловых плотах».

Кристэл чуть-чуть отодвинулся: «Ты же понимаешь, Сэм, что тебе не удастся меня запугать».

«Ты убил двух человек. Я едва избежал смерти – трижды – несколько минут тому назад. Я не намерен терпеть такой риск ради того, чтобы ты набивал кошелек».

«Ты торопишься с выводами. – упрямо протестовал Кристэл. – Прежде всего, у тебя нет никаких доказательств…»

«Доказательств более чем достаточно! Ты прекратишь охоту на декабрахов, вот и всё!»

Кристэл медленно покачал головой: «Не вижу, каким образом ты можешь меня остановить, Сэм». Он вынул из-под стола небольшой пистолет: «Никто не смеет мне приказывать – на моем плоту!»

Флетчер отреагировал мгновенно и тем самым застал Кристэла врасплох. Он схватил Кристэла за руку и ударил ее кистью по углу стола. Из пистолета вырвался луч, прожегший канавку на поверхности стола – оружие выпало из онемевших пальцев Кристэла и свалилось на пол. Кристэл зашипел и выругался, наклонился, чтобы подобрать пистолет. Но Флетчер, перегнувшись над столом, оттолкнул его – Кристэл ударился спиной о спинку стула и тут же лягнул Флетчера в лицо. Удар проскользнул по щеке, но заставил Флетчера пошатнуться и опуститься на колено.

Оба бросились к пистолету; Флетчер схватил его первый, поднялся и прислонился спиной к стене: «Теперь всё ясно!»

«Опусти пистолет!»

Флетчер покачал головой: «Ты арестован. Я имею право поместить тебя под гражданский арест. Ты вернешься со мной на плот „Биоминералов“ и останешься там, пока не прибудет инспектор».

Кристэл, казалось, был полностью ошеломлен: «Как ты сказал?»

«Я отвезу тебя на плот „Биоминералов“. Инспектор прибудет через три недели, и я передам тебя властям».

«Флетчер, ты спятил!»

«Возможно. Но рисковать я больше не намерен, – он указал дорогу дулом пистолета. – Пошли! К вертолету».

Кристэл холодно скрестил руки на груди: «Не сделаю ни шагу. Можешь размахивать пистолетом, сколько хочешь – я не боюсь».

Флетчер поднял руку, прицелился и выстрелил. Струя огня обожгла Кристэлу зад. Кристэл подпрыгнул, схватившись за ожог.

«В следующий раз я не стану целиться», – пообещал Флетчер.

Кристэл набычился, как дикий кабан, загнанный в кусты: «Ты понимаешь, что я предъявлю тебе обвинение в насильственном похищении?»

«Я тебя не похищаю. Я тебя арестовываю».

«Я высужу из „Биоминералов“ все до последнего гроша!»

«Если „Биоминералы“ не высудят у тебя все до последнего гроша. Пошли!»

Вертолет встречала вся бригада: Дамон, «Конопатый» Мерфи, Мэннерс, Ганс Хайнц, Мальберг и Дэйв Джонс.

Кристэл спрыгнул на палубу, высокомерно обозревая людей, с которыми когда-то сотрудничал: «Хотел бы вам кое-что сказать».

Бригада молча наблюдала за ним.

Кристэл ткнул большим пальцем в сторону Флетчера: «Сэм нажил себе крупные неприятности. Я предупредил его: он предстанет перед судом, и это не пустые слова, – Кристэл переводил взгляд с лица на лицо. – Если вы ему поможете, вы станете его сообщниками. Советую вам отобрать у Флетчера пистолет и отвезти меня обратно на мой плот».

Он вертел головой, глядя то на одного, то на другого, но встречал только холодную враждебность. Кристэл гневно пожал плечами: «Хорошо, вас накажут так же, как накажут Флетчера. Похищение – серьезное преступление, не забывайте!»

Мерфи спросил Флетчера: «Что мы сделаем с этой крысой?»

«Запрем его в каюте Карла – там ему самое место. Пошли, Кристэл!»

Вернувшись в столовую после того, как Кристэл остался под замком, Флетчер обратился к команде: «Нет необходимости говорить вам лишний раз – не шутите с Кристэлом. Он большой ловкач. Не говорите с ним. Не выполняйте его поручения и просьбы. Если он чего-нибудь захочет, позовите меня. Все это понимают?»

Дамон с сомнением спросил: «Мы не залезли с головой в какую-нибудь юридическую трясину?»

«Ты можешь предложить что-нибудь получше? – отозвался Флетчер. – Я с интересом выслушаю такое предложение».

Дамон задумался: «Он не согласится прекратить охоту на декабрахов?»

«Нет. Отказался наотрез».

«Что ж, – неохотно уступил Дамон. – Надо полагать, нам больше ничего не остается. Но придется предъявить ему обвинение в преступлении и обосновать его доказательствами. Инспектору плевать на то, какими методами Кристэл надувает „Биоминералы“».

«Если это неблагоприятно отразится на нашем бизнесе, я возьму на себя всю ответственность», – сказал Флетчер.

«Чепуха! – заявил Мерфи. – Мы все заодно. Ты все правильно сделал. По всей справедливости, следовало бы выдать мерзавца декам. Хотел бы я посмотреть, что они с ним сделают!»

Через несколько минут Флетчер и Дамон поднялись в лабораторию, чтобы взглянуть на узника-декабраха. Тот спокойно плавал посередине резервуара, распустив десять рук-щупалец под прямым углом к продольной оси тела и внимательно наблюдая за людьми через прозрачный пластик черным пятном глаза.

«Это разумное существо, – сказал Флетчер. – Он должен интересоваться нами не меньше, чем мы интересуемся им».

«Я все еще не уверен в его разумности, – настаивал Дамон. – Почему он не пытается общаться?»

«Надеюсь, что инспектора не будут одолевать те же сомнения, – усмехнулся Флетчер. – В конце концов, наши претензии к Кристэлу нельзя назвать юридически безупречными».

Дамон беспокоился: «Бевингтон не отличается ярким воображением. По сути дела, он предпочитает соблюдать все формальности».

Флетчер и декабрах разглядывали друг друга. «Я знаю, что это разумное существо, – повторил Флетчер, – но как это доказать?»

«Если это разумное существо, – повторил в свою очередь Дамон, – оно должно быть способно к общению»

«Если оно не умеет общаться, с этим придется что-то сделать».

«Что ты имеешь в виду?»

«Придется его научить».

Лицо Дамона покривилось гримасой замешательства и беспокойства – настолько жалкой, что Флетчер рассмеялся.

«Не вижу ничего забавного, – пожаловался Дамон. – В конце концов то, что ты предлагаешь… как бы это выразиться… – беспрецедентно».

«Может быть и так, – кивнул Флетчер. – Тем не менее, этим придется заняться. У тебя есть какой-нибудь лингвистический опыт?»

«Очень ограниченный».

«Я тоже никогда не занимался языками».

Они стояли и смотрели на декабраха.

«Не забывай, что он ни в коем случае не должен умереть в плену, – сказал Дамон. – Значит, мы должны его кормить». Бросив на Флетчера язвительный взгляд, биохимик прибавил: «Надо полагать, тебе известно, чем они питаются?»

«Декабрахи не используют фотосинтез, это уж как пить дать, – отозвался Флетчер. – Там, где они живут, света для этого было бы просто недостаточно. Насколько я помню, в тексте, оставшемся на диске, Кристэл упомянул о том, что деки едят грибы, растущие на кораллах. Одну минуту!» – он направился к двери.

«Куда ты?»

«Проверю, как поживает Кристэл. Он не мог не заметить содержимое их желудков».

«Он тебе ничего не скажет», – пробормотал Дамон в спину уходящему Флетчеру.

Флетчер вернулся через десять минут.

«И что же?» – скептически поинтересовался Дамон.

Очевидно довольный собой, Флетчер ответил: «Они едят коралловые грибы, главным образом. Иногда – нежные молодые побеги длинных водорослей, червей-стилаксов, морские апельсины».

«И Кристэл все это тебе рассказал?» – Дамон не верил своим ушам.

«Вот именно. Я объяснил ему, что он и декабрах – наши гости, и что мы намерены обращаться с Кристэлом так же, как мы будем обращаться с декабрахом. Если декабраха будут хорошо кормить, Кристэла тоже будут хорошо кормить. Дальнейшие пояснения не потребовались».

Позже Флетчер и Дамон стояли на верхней палубе лаборатории, наблюдая за тем, как декабрах поглощал зеленовато-черные шарообразные грибы.

«Прошло два дня, – уныло заметил Дамон, – и чего мы добились? Ничего!»

Флетчер еще не упал духом: «Мы добились некоторого прогресса методом исключения. У декабраха очевидно нет слухового органа, он не реагирует на звук – и, скорее всего, не может производить звуки. Следовательно, придется применять визуальные средства общения».

«Завидую твоему оптимизму! – пожал плечами Дамон. – Эта тварь не дает никаких оснований подозревать в ней какую-либо способность к общению или какое-либо желание общаться».

«Терпение! – сказал Флетчер. – Наверное, он все еще не понимает, чтó мы пытаемся сделать, и боится самого худшего».

«Нам не только нужно научить его языку, – ворчал Дамон, – нам прежде всего нужно как-то объяснить ему, что общение возможно в принципе. И только после этого изобрести язык».

Флетчер усмехнулся: «Засучим рукава».

«Хорошо! – отозвался Дамон. – С чего начнем?»

Они продолжали разглядывать декабраха, а черный глаз продолжал внимательно смотреть на них сквозь оболочку резервуара. «Необходимо подготовить набор визуальных символов, – сказал Флетчер. – Десять рук-щупалец – самые чувствительные органы декабраха и, предположительно, контролируются самым высокоорганизованным разделом мозга. Поэтому наши символы должны быть основаны на движениях щупалец дека».

«Позволит ли это создать достаточное число символов?»

«Почему нет? Его щупальца – гибкие трубчатые мышцы. Каждое щупальце может занимать как минимум пять безошибочно распознаваемых положений: вытянутое прямо вперед, вытянутое диагонально вперед, перпендикулярное продольной оси, вытянутое диагонально назад и вытянутое прямо назад. Так как у него десять щупалец, число возможных сочетаний более чем достаточно: десять в пятой степени, то есть сто тысяч».

«Да, этого хватит за глаза».

«Наша задача – в том, чтобы выработать синтаксис и лексикон. Что не так уж просто для инженера и биохимика, но придется попробовать».

Дамон начинал интересоваться проектом: «Для решения такой задачи требуется всего лишь последовательное применение логичной исходной структуры. Если дек вообще способен воспринимать символы, мы сможем с ним объясниться».

«А если не сможем, – отозвался Флетчер, – нам крышка. Кристэл получит плот „Биоминералов“ в качестве возмещения штрафных убытков».

Они уселись за лабораторный стол.

«Для начала допустим, что у деков нет своего языка», – предложил Флетчер.

Дамон что-то неуверенно пробормотал и пригладил волосы пальцами – его раздражали и приводили в замешательство безапелляционные допущения Флетчера: «Это ниоткуда не следует. Честно говоря, я не думаю, что это вообще возможно. Мы можем бесконечно спорить о том, способны ли деки руководствоваться телепатией или какими-то другими методами незаметного взаимопонимания, но это не позволит нам приблизиться даже на два световых года к ответу на вопрос: способны ли они вообще как-то понимать друг друга?

Как ты уже упомянул, они могут быть телепатами. Они могут также генерировать модулированное гамма-излучение, могут передавать короткие или продолжительные информационные сигналы, пользуясь неизвестной людям средой – подпространством, гиперпространством, межпространством – чем-нибудь, о чем мы слыхом не слыхивали, причем число таких возможностей практически бесконечно.

На мой взгляд, у нас есть только один шанс – мы можем надеяться только на то, что они уже пользуются какой-то системой кодирования информации, понятной каждому декабраху. В таком случае, конечно же, в их организме должна быть какая-то внутренняя система кодирования и взаимопонимания – такой системой может служить сочетание нервных и мышечных тканей с обратной связью. Важнейший принцип классификационного определения инопланетных организмов, способных пользоваться языком, заключается в том, чтобы отличать настоящие сообщества индивидуальных мыслящих существ от сообществ типа колоний насекомых, инстинктивно демонстрирующих нечто вроде разумной деятельности.

Если то, что ты наблюдал на шельфе перед Глубинами – подобие муравейника или пчелиного улья, мы проиграли, и Кристэл выйдет сухим из воды с нашими деньгами в кармане. Муравья невозможно научить говорить; муравейник в целом может вести себя, как разумное существо, но индивидуальное насекомое не может.

Таким образом, придется допустить, что у декабрахов есть язык – или, в более обобщенных терминах, своя формализованная система кодирования, обеспечивающая возможность взаимопонимания.

Придется допустить также, что используемый декабрахами способ кодирования не поддается человеческому восприятию. Все это звучит достаточно логично?»

Флетчер кивнул: «Так или иначе, назовем это рабочей гипотезой. До сих пор декабрах не подавал никаких признаков того, что он пытается что-либо нам сообщить».

«Что указывает на отсутствие у него индивидуального интеллекта».

Флетчер проигнорировал это замечание: «Если бы мы больше знали об их привычках, эмоциях и предпочтениях, мы могли бы лучше понять, как следует организовать новую структуру общения».

«Возникает впечатление, что декабраха не слишком волнует тот факт, что его держат в заключении».

Декабрах лениво шевелил руками-щупальцами, продолжая постоянно наблюдать за людьми темным органом зрения.

«Что ж, – вздохнул Флетчер, – прежде всего: система символов». Он взял модель головы декабраха, изготовленную Мэннерсом. Руки-щупальца были сделаны из обмотанной проволоки, их можно было сгибать, оставляя в различных положениях. «Пронумеруем щупальца от 0 до 9, по часовой стрелке, начиная вот с этого, на макушке. Пять положений щупалец – прямо вперед, вперед и вбок, прямо вбок, назад и вбок, прямо назад – обозначим буквами A, B, K, X и Y. Положение K будем считать исходным и нормальным, не нуждающимся в дополнительной нотации».

Дамон не возражал: «Выглядит достаточно просто».

«По всей видимости, первый логический этап заключается в обучении числам».

Они подготовили таблицу положений щупалец, соответствовавших последовательности чисел.

Дамон сказал: «Логичная – но, возможно, не слишком удобная система. Например, чтобы выразить число 5766, потребуется последовательность сигналов… посмотрим… 0B, 5Y, затем 0X, 7Y, затем 0Y, 6Y, затем 6Y».

«Учитывай, что применяется жестикуляция, а не вокализация, – напомнил Флетчер. – В любом случае, такая последовательность символов ничем не хуже последовательности слов „пять тысяч семьсот шестьдесят шесть“».

«Может быть, ты прав».

«А теперь перейдем к словарю».

Дамон откинулся на спинку стула: «Мы не можем просто так составить словарь и назвать это „языком“!»

«Хотел бы я знать, как это делается! Но я не лингвист, – развел руками Флетчер. – Само собой, мы не будем заниматься абстрактными понятиями».

«Вполне может быть, что основная структура английского языка нам подойдет, – заметил Дамон. – Воспользуемся английскими частями речи. То есть, вещи обозначим именами существительными, атрибуты вещей – прилагательными, изменения, претерпеваемые вещами, или отсутствие таких изменений – глаголами».

Флетчер задумался: «Мы могли бы упростить систему, применяя только существительные, глаголы и отглагольные модифицирующие артикли».

«Разве это целесообразно? Каким образом, например, ты скажешь „большой плот“ на таком языке?»

«С помощью глагола „расти, становиться больше“. „Плот, который вырос“. Что-нибудь в этом роде».

«Хмф! – Дамон был недоволен. – Не слишком выразительный язык у тебя получится».

«Не вижу, почему бы он не был выразительным. Скорее всего, деки смогут модифицировать любые наши символы так, чтобы они соответствовали их собственным понятиям и потребностям. Если мы познакомим их всего лишь с исходным набором понятий, они уже сами разовьют эти идеи. Или к тому времени сюда уже приедет кто-нибудь, кто на самом деле знает, как это делается».

«Ладно! – уступил Дамон. – Составим простейший разговорник декабрахского языка».

«Сначала давай перечислим понятия, которые покажутся декам полезными и знакомыми».

«Я займусь существительными, а ты – глаголами, – предложил Дамон. – И придумай также свои модифицирующие артикли». Он сделал первую запись в блокноте: «№1: вода».

После длительного обсуждения и внесения множества изменений была согласована краткая сводка важнейших существительных и глаголов, после чего им приписали соответствующие коды, обозначающие сочетания положений щупалец.

Модель головы декабраха установили перед резервуаром; кроме того, на доске за моделью поставили панель с лампочками, которые должны были загораться, обозначая числа.

«Если бы у нас был кодирующий механизм, мы могли бы просто вводить сообщения с клавиатуры, – сказал Дамон. – А механизм передавал бы команды, перемещающие щупальца модели».

Флетчер согласился: «Это было бы просто замечательно – если бы у нас было требуемое оборудование и если бы мы могли позволить себе экспериментировать с ним несколько недель. Увы, у нас нет ни оборудования, ни времени. А теперь начнем! Сначала – числа. Включай лампочки. Я буду перемещать щупальца модели. Сначала числа от единицы до девяти».

Прошло несколько часов. Декабрах безмятежно плавал в резервуаре, его черный глаз наблюдал за происходящим.

Настало время кормить узника. Дамон показал декабраху зеленовато-черные шаровидные грибы; Флетчер изогнул щупальца модели так, чтобы они соответствовали коду слова «еда». В резервуар опустили несколько кусочков грибов.

Декабрах потихоньку всосал их ротовым хоботком.

Дамон повторил пантомиму, сопровождавшую кормление, предлагая пищу модели головы декабраха. Флетчер переместил щупальца модели в положение, символизирующее «еду». Дамон демонстративно приложил сферический гриб к ротовому хоботку макета головы, после чего повернулся лицом к резервуару и предложил пищу декабраху.

Декабрах безучастно наблюдал.

Прошло две недели. Флетчер направился к бывшей каюте Рэйта, чтобы потолковать с Кристэлом – тот лежал и читал какую-то книгу, записанную на библиотечный диск.

Кристэл погасил экран, опустил ноги на пол, сел на койке.

Флетчер сказал: «Инспектор приедет через несколько дней».

«И что же?»

«Мне пришло в голову, что ты мог искренне ошибаться. По меньшей мере, мне кажется, что такая возможность существует».

«Спасибо, – отозвался Кристэл, – хотя мне тебя не за что благодарить».

«Я не хочу сделать тебя жертвой того, что могло оказаться не более чем заблуждением».

«Премного благодарен – но чего ты от меня хочешь?»

«Если ты поможешь мне доказать, что декабрахи – разумные существа, я не предъявлю тебе никаких обвинений».

Кристэл поднял брови: «Как это щедро и благородно с твоей стороны! И от меня ожидается, что я тоже не буду ни на что жаловаться?»

«Если деки разумны, у тебя не будет никаких оснований жаловаться».

Кристэл пристально взглянул на Флетчера: «Тебя что-то огорчает. Дек не хочет разговаривать?» – Кристэл расхохотался.

Флетчер сдерживал раздражение: «Мы над этим работаем».

«Но вы начинаете подозревать, что декабрахи не так уж разумны, как вам показалось».

Флетчер повернулся, чтобы уйти: «Тот, что плавает у нас в лаборатории, пока что выучил четырнадцать сигналов. Но его словарный запас пополняется – по два или три сигнала в день».

«Эй! – позвал Кристэл. – Подожди-ка!»

Флетчер остановился у двери: «Ты что-то хотел сказать?»

«Я тебе не верю».

«Верь или не верь – дело твое».

«Покажи мне декабраха, знающего сигналы».

Флетчер покачал головой: «Тебе лучше оставаться здесь».

Кристэл набычился: «Такой подход тебе ничем не поможет».

«Думаю, что это вполне разумный подход, – Флетчер посмотрел вокруг. – Тебе всего хватает?»

«Мне ничего не нужно», – Кристэл прилег на койку и прикоснулся к переключателю – на потолке снова зажегся экран.

Флетчер вышел из каюты, закрыл за собой дверь и задвинул засовы. Кристэл тут же выпрямился, вскочил на ноги с необычной для него бесшумной ловкостью, подошел к двери и прислушался.

Шаги Флетчера удалялись по коридору. Кристэл вернулся к койке двумя размашистыми шагами, засунул руку под подушку и вынул отрезок электрического провода, отсоединенного от настольной лампы. Он приспособил два карандаша в качестве электродов, обнажив графитовые стержни и обмотав их жилами проводника. В качестве сопротивления он приспособил лампочку, вывинтив ее из гнезда.

Кристэл подошел к окну. Отсюда он мог видеть всю палубу до восточного края плота, а также пространство за управлением – вплоть до контейнеров для хранения продукции у задней стены производственного цеха.

На палубе никого не было. Шевелилась только струйка белого дыма над вытяжной трубой – не считая багряных облаков, летящих в розовом небе.

Кристэл принялся за работу, бесшумно посвистывая напряженно поджатыми губами. Он вставил штепсель провода в розетку и приложил два карандаша к окну – возникла разрядная дуга, с помощью которой он выжег канавку, окружившую почти половину окна. Только таким способом он мог разрéзать закаленное стекло из кварца с присадкой бериллия.

Это была медленная и тонкая операция. Слабая электрическая дуга часто прерывалась; дым, исходивший от горящего стекла, мешал Кристэлу дышать. Но он терпел, моргая слезящимися глазами и поворачивая голову то в одну, то в другую сторону – до половины шестого, после чего он выдернул штепсель из розетки и спрятал свое устройство. Кристэл не осмеливался готовить побег после наступления темноты – проблески разрядов могли вызвать подозрения.

Прошло несколько дней. Каждое утро Гедеон и Атрей озаряли затянутое дымкой небо багровыми и бледно-зелеными сполохами; каждый вечер наступал сумрачный печальный закат – оба светила опускались за океанский горизонт.

Временную самодельную антенну протянули от крыши лаборатории до столба над спальным модулем. Однажды после обеда Мэннерс несколько раз включил и выключил сигнал общей тревоги, изобразив таким образом торжествующую последовательность громких коротких звуков – он принял наконец позывные звездолета LG-19, регулярно посещавшего Сабрию каждые полгода. Утром следующего дня челноки должны были спуститься с орбиты и привезти регионального инспектора, запасы материалов, провизию и новые бригады промысловых плотов «Биоминералов» и «Пелагических разработок».

В столовой откупорили несколько бутылок; все громко разговаривали, строили далеко идущие планы, смеялись.

Точно по расписанию четыре космических челнока спустились из облаков. Два челнока приводнились рядом с плотом «Биоминералов», два других – у плота «Пелагических разработок».

С помощью ялика протянули тросы, и челноки пришвартовались к причалу.

Первым к палубе плота подступил инспектор Бевингтон – деловитый маленький человек в безукоризненной, темно-синей с белыми отворотами униформе. Бевингтон представлял правительство и толковал бесконечное множество правил, законов и распоряжений; инспектор был уполномочен выносить решения, относившиеся к случаям незначительного несоблюдения правил, задерживать преступников, расследовать нарушения галактического законодательства, проверять условия проживания и обеспечения безопасности персонала, взимать пошлины, закладные и сборы и, в целом, олицетворять собой правительство во всех его ипостасях и аспектах.

Перед региональным инспектором открывались бы многочисленные возможности взяточничества и мелочной тирании, если бы сам инспектор не подлежал тщательной периодической проверке.

Бевингтона считали добросовестным и полностью лишенным чувства юмора чиновником. Его не особенно любили, но, по меньшей мере, уважали.

Флетчер встретил его на краю плота. Бевингтон бросил на него пронзительный взгляд, не понимая, по какой причине Флетчер широко ухмылялся. А Флетчер ухмылялся потому, что представил себе драматическую сцену: щупальце моллюска-монитора, высовывающееся из-под причала, чтобы схватить за лодыжку инспектора Бевингтона. Но никаких возмущений спокойствия не последовало: Бевингтон беспрепятственно перепрыгнул на палубу.

Пожав руку Флетчеру, инспектор посмотрел по сторонам: «Где же господин Рэйт?»

Флетчер настолько привык к отсутствию Рэйта, что вопрос застал его врасплох: «Да, вы же не знаете… Рэйт погиб».

Инспектор был неприятно поражен: «Погиб?»

«Зайдите в управление, – сказал Флетчер, – и я все расскажу. Нам пришлось пережить месяц, полный неприятных неожиданностей». Флетчер взглянул наверх, на окно бывшей каюты Рэйта, где он ожидал увидеть Кристэла, смотрящего вниз. Но Кристэла там не было. Флетчер замер. В окне не было не только Кристэла, в окне не было стекла! Флетчер побежал ко входу в столовую.

«Постойте! – воскликнул Бевингтон. – Куда вы?»

Флетчер оглянулся: «Лучше идите сюда!» Удивленный и раздраженный, инспектор хмуро последовал за Флетчером.

Флетчер заглянул в столовую, задумался на секунду, отступил на шаг, снова взглянул на окно без стекла. Куда делся Кристэл? Так как он не проходил по передней палубе плота, скорее всего, он направился в производственный цех…

«Сюда!» – позвал инспектора Флетчер.

«Одну минуту! – протестовал Бевингтон. – Я хотел бы знать, каким образом и где…»

Но Флетчер уже повернул вдоль восточного борта плота к производственному цеху, рядом с которым команда космического челнока готовилась к погрузке отправляемых на орбиту контейнеров с драгоценными металлами. Увидев бегущих Флетчера и Бевингтона, астронавты удивленно подняли головы,.

«Кто-нибудь здесь только что проходил? – спросил Флетчер. – Высокий детина со светлыми волосами?»

«Он зашел туда», – один из астронавтов указал на вход производственного цеха.

Флетчер вихрем развернулся и забежал внутрь. Рядом с колонками выщелачивателя стоял взъерошенный и злой Ганс Хайнц.

«Здесь проходил Кристэл?» – спросил запыхавшийся Флетчер.

«Проходил? Пронесся, как ураган, и на ходу огрел меня локтем по лицу!»

«Куда он убежал?»

Хайнц указал пальцем: «На переднюю палубу».

Флетчер и Бевингтон поспешили дальше. При этом инспектор продолжал раздраженно требовать: «Что здесь происходит? Объясните!»

«Объясню – подождите минутку!» – выкрикнул Флетчер. Выбежав на палубу, он взглянул на баржи и ялик.

Теда Кристэла там не было.

Значит, он мог убежать только в обратном направлении, к спальному модулю, заставив Флетчера и Бевингтона проделать полный круг.

Флетчера поразила внезапная мысль: «Вертолет!»

Но вертолет оставался на прежнем месте, закрепленный туго натянутыми растяжками. Приближался Мерфи – он то и дело недоуменно оглядывался.

«Кристэла видел?» – спросил Флетчер.

Мерфи махнул рукой: «Он только что поднялся по лестнице».

«В лабораторию!» – хлопнув себя по лбу, отчаянно произнес Флетчер. Тяжело топая и задыхаясь, он стал поспешно подниматься по ступеням; Мерфи и Бевингтон следовали за ним. Если бы только Дамон оставался в лаборатории! Если бы только он не спустился на палубу и не сидел в столовой!

Но лаборатория пустовала – снаружи, на верхней палубе, стоял резервуар с декабрахом.

Вода в резервуаре помутнела, приобрела голубоватый оттенок. Декабрах трепыхался и метался от одной стенки к другой, все его щупальца судорожно извивались, почти завязываясь в узлы.

Флетчер вскочил на подставку резервуара и сразу нырнул в резервуар. Обхватив руками бьющееся тело, Флетчер попытался поднять декабраха. Но гладкий мокрый торс выскользнул. Флетчер схватил его снова, напрягся изо всех сил и поднял над водой.

«Возьми его! – прохрипел он сквозь сжатые зубы, протягивая декабраха Мерфи. – Положи на стол».

Прибежал Дамон: «Что случилось?»

«Яд! – сказал Флетчер. – Помоги Мерфи».

Дамон и Мерфи сумели уложить декабраха на столе. Флетчер рявкнул: «Осторожно, водопад!» Он ослабил зажимы боковой стенки резервуара; стенка из гибкого пластика откинулась, на верхнюю палубу хлынули тысячи литров воды.

Кожа Флетчера горела. «Кислота! Дамон, возьми ведро, промывай декабраха. Поливай его все время!»

Насосы системы обмена воды продолжали закачивать в резервуар морскую воду. Флетчер сорвал с себя рубашку и брюки, обжигавшие кожу кислотой, быстро сполоснул тело под струей свежей соленой воды, повернул подающую воду трубу к палубе, смывая кислоту.

Декабрах лежал без движения – только его хвостовые плавники слегка подергивались. Флетчера тошнило, он едва соображал. «Попробуй раствор пищевой соды, – сказал он Дамону. – Может быть, удастся в какой-то степени нейтрализовать кислоту». Только теперь он вспомнил о беглеце и повернулся к Мерфи: «Найди и задержи Кристэла! Не позволяй ему сбежать!»

Именно в этот момент Кристэл решил неторопливо зайти в лабораторию. Посмотрев вокруг с некоторым удивлением, он вскочил на стул, чтобы не промочить ноги: «Что у вас тут делается?»

«Скоро узнаешь!» – мрачно отозвался Флетчер. Снова повернувшись к Мерфи, он повторил: «Не позволяй ему сбежать!»

«Убийца!» – закричал Дамон голосом, дрожащим от напряжения и огорчения.

Кристэл изумленно поднял брови: «Убийца?»

Инспектор Бевингтон переводил взгляд с Флетчера на Кристэла и на Дамона: «Убийца? О каком убийстве идет речь?»

«Об убийстве, наказуемом по галактическим законам, – сказал Флетчер. – О преднамеренном и сознательном уничтожении представителей разумного автохтонного вида. Это убийство».

Резервуар промыли; Флетчер поднял боковую стенку и закрепил ее зажимами. Резервуар стал постепенно заполняться свежей морской водой.

«Теперь поднимите дека и поместите его обратно в воду», – сказал Флетчер.

Дамон безнадежно покачал головой: «Ему конец. Он больше не шевелится».

«Все равно – поместите его обратно!» – настаивал Флетчер.

«Лучше утопить Кристэла!» – со страстной убежденностью произнес Дамон.

«Успокойтесь! – упрекнул его Бевингтон. – Не следует говорить такие вещи. Не знаю, что у вас тут происходит, но мне не нравится то, что я слышу».

Кристэл беззаботно забавлялся ситуацией: «Я тоже не знаю, что у них тут происходит».

Дамон и Мерфи подняли декабраха и опустили его в резервуар.

К тому времени вода поднялась в емкости всего лишь сантиметров на пятнадцать, что не устраивало Флетчера.

«Кислород!» – приказал он. Дамон побежал к лабораторному шкафу. Флетчер взглянул на Кристэла: «Значит, ты понятия не имеешь, чтó тут происходит?»

«Твоя ручная рыба сдохла – и даже не пытайся меня в этом обвинять».

Дамон передал Флетчеру трубку, соединенную с кислородным баллоном. Флетчер погрузил конец трубки в воду рядом с жабрами декабраха. Из трубки стали подниматься пузырьки кислорода; Флетчер перемешивал воду рукой, направляя ее к жаберным щелям. Вода поднялась больше чем на двадцать сантиметров. «Принесите соду! – оглянувшись через плечо, приказал Флетчер. – Побольше, чтобы нейтрализовать остатки кислоты».

Бевингтон неуверенно спросил: «Он выживет?»

«Не знаю».

Инспектор прищурился, покосившись на Кристэла; тот помотал головой: «Я тут ни при чем».

Вода поднималась. Щупальца-руки декабраха не шевелились, распустившись во все стороны, как волосы-змеи легендарной Медузы.

Флетчер смахнул пот со лба: «Если бы только я знал, чтó делать! Не могу же я влить ему в хобот стаканчик коньяку! Спиртное, скорее всего, его отравит».

Щупальца начали двигаться, растягиваться. «А! – выдохнул Флетчер. – Это уже лучше». Он подозвал Дамона: «Джин, замени меня – следи за тем, чтобы кислород поступал к жабрам». Он соскочил с подставки резервуара на палубу, которую Мерфи промывал ведрами воды.

Кристэл говорил с инспектором Бевингтоном, самым серьезным и прочувствованным тоном: «На протяжении последних трех недель я постоянно боялся за свою жизнь! Флетчер обезумел, он опасен для окружающих – лучше всего было бы вызвать врача-психиатра». Встретившись с Флетчером глазами, он замолчал. Флетчер медленно подходил к нему. Кристэл снова повернулся к инспектору – тот выглядел смущенным и растерянным.

«Я подаю официальную жалобу, – сказал Кристэл, – на компанию „Биоминералы“ в целом и на Сэма Флетчера в частности. Я настаиваю на том, чтобы вы, как представитель закона, поместили Флетчера под арест по обвинению в совершенных против меня преступлениях».

«Что ж, – сказал Бевингтон, осторожно поглядывая на Флетчера. – Я, конечно же, проведу расследование».

«Он меня похитил под дулом пистолета! – воскликнул Кристэл. – И держал меня под замком три недели!»

«Чтобы не позволить тебе убивать декабрахов», – отозвался Флетчер.

«Ты уже второй раз упоминаешь о каком-то убийстве, – угрожающе заметил Кристэл. – Бевингтон – свидетель! Тебе придется нести ответственность за клевету!»

«Правда – не клевета».

«Да, я ловил декабрахов сетями, что с того? Кроме того, я собирал водоросли и выуживал местных целакантов. Ты занимаешься тем же самым».

«Декабрахи разумны. В этом вся разница». Флетчер повернулся к инспектору: «Он это понимает не хуже меня. Если бы за кальций платили столько же, сколько за ниобий, он убивал бы людей и перерабатывал их кости!»

«Лжец!» – закричал Кристэл.

Бевингтон поднял обе руки: «Давайте-ка наведем порядок! Я не могу разобраться в происходящем, пока кто-нибудь не изложит фактические обстоятельства дела».

«У него нет никаких фактов, – настаивал Кристэл. – Он пытается выгнать меня с Сабрии, потому что не выдерживает конкуренцию!»

Флетчер игнорировал Кристэла. Бевингтону он сказал: «Вы хотите получить фактическую информацию. Именно для того, чтобы вы могли ее получить, в этом резервуаре находился декабрах. Именно поэтому Кристэл налил в резервуар кислоту».

«Давайте установим хотя бы это последнее обстоятельство, – сказал Бевингтон, пристально глядя на Кристэла. – Вы наливали кислоту в этот резервуар?»

Кристэл скрестил руки на груди: «Это смехотворный вопрос!»

«Наливали или нет? Отвечайте без уверток!»

Кристэл поколебался, после чего твердо ответил: «Нет. И ни у кого нет ни малейших доказательств того, что я это сделал».

Бевингтон кивнул: «Понятно». Он повернулся к Флетчеру: «Вы упомянули о фактах. Какие у вас имеются факты?»

Флетчер подошел к резервуару, где Дамон все еще помешивал воду, направляя пузырьки кислорода к жабрам декабраха: «Он очнулся?»

Дамон с сомнением покачал головой: «Он ведет себя странно. Может быть, наглотался кислоты?»

Флетчер долго – секунд тридцать – разглядывал длинное белое тело: «Что ж, придется попробовать. Больше ничего не остается».

Он зашел в лабораторию и вывез на тележке модель головы декабраха. Кристэл рассмеялся и с отвращением отвернулся.

«Что вы намерены продемонстрировать?» – спросил Бевингтон.

«Докажу вам, что декабрах – разумное существо, способное общаться».

«Так-так, – кивнул Бевингтон. – Это что-то новое, не так ли?»

«Совершенно верно», – Флетчер приготовил блокнот.

«Как вы научились говорить на его языке?»

«Это не его язык. Это код, который мы выработали в ходе двухстороннего общения».

Бевингтон рассмотрел макет головы, заглянул в раскрытый блокнот: «Это коды сигналов?»

Флетчер объяснил инспектору используемую систему: «Он знает уже тридцать восемь слов и умеет считать от одного до девяти».

«Понятно, – Бевингтон присел на край стула. – Продолжайте ваше представление».

Кристэл повернулся к выходу: «Я не обязан присутствовать при этой фальсификации».

Бевингтон не согласился: «Вам лучше остаться здесь и защищать свои интересы. Если вы этого не сделаете, больше некому будет за вас вступиться».

Флетчер согнул несколько искусственных щупалец модели: «Должен признать, что это примитивная система – но у нас не было ни денег, ни времени, чтобы подготовиться лучше. Ладно, начнем с чисел».

Кристэл презрительно произнес: «Можно кролика научить считать таким образом».

«Подожди минутку, – отозвался Флетчер, – я попробую кое-что посложнее. Спрошу его, кто его отравил кислотой».

«Что за чепуха? – взревел Кристэл. – Меня на этом не поймаешь!»

Бевингтон протянул руку и взял блокнот: «Как вы его спросите? Какие сигналы будут применяться?»

Флетчер указал последовательность сигналов: «Сначала потребуется передать понятие вопроса. Абстрактная идея вопросительного обращения все еще не совсем понятна декабраху. Мы смогли согласовать, однако, условный символ выбора или альтернативы, означающий примерно „Чего ты хочешь?“ Может быть, он поймет, о чем я спрашиваю».

«Хорошо – будет задан вопрос. Что дальше?»

«Декабрах – получил – горячую – воду („горячей водой“ обозначим жгучую кислоту). Вопрос: человек – дал – горячую – воду?»

Бевингтон кивнул: «Вполне допустимо. Продолжайте».

Флетчер стал манипулировать щупальцами макета. Черный глаз декабраха наблюдал за ним.

Дамон встревожился: «Ему что-то не нравится – он беспокоится».

Флетчер завершил последовательность сигналов. Щупальца декабраха пару раз подернулись, неуверенно замерли.

Флетчер повторил последовательность символов, добавив повтор: «Вопрос – человек?»

Декабрах медленно изогнул щупальца. «Человек», – распознал его символ Флетчер. Бевингтон кивнул: «Человек. Но какой человек?»

Флетчер повернулся к Мерфи: «Встань перед стенкой резервуара». Затем он просигналил: «Человек – дал – горячую – воду – вопрос».

Щупальца декабраха переместились. «Нуль! – истолковал его символ Флетчер. – Нет!»

Флетчер повернулся к инспектору и предложил: «Встаньте перед декабрахом». Флетчер повторил вопросительную последовательность символов.

«Нуль».

Все посмотрели на Кристэла. «Твоя очередь, – сказал Флетчер. – Выходи вперед, Кристэл!»

Кристэл медленно приблизился: «Я не последний дурак, Флетчер. Я вижу твой фокус насквозь».

Декабрах шевелил щупальцами. Флетчер считывал сигналы. Бевингтон проверял их, заглядывая в блокнот.

«Человек – дал – горячую – воду».

Кристэл начал протестовать. Бевингтон приказал ему замолчать: «Встаньте перед резервуаром, Кристэл». Флетчеру инспектор сказал: «Повторите вопрос».

Флетчер просигналил. Декабрах ответил: «Человек – дал – горячую – воду. Желтую. Человек. Острый. Пришел. Дал – горячую – воду. Уходи».

В лаборатории наступила тишина.

«Что ж, – без всякого выражения произнес Бевингтон. – Думаю, что вы обосновали свою версию сложившейся ситуации, Флетчер».

«Вам не удастся провести меня на мякине!» – заявил Кристэл.

«Помолчите! – резко приказал инспектор. – Совершенно ясно, чтó тут произошло…»

«Совершенно ясно, что произойдет теперь!» – прервал его Кристэл гортанным, срывающимся от ярости голосом. У него в руке был пистолет, который Флетчер отобрал у него раньше: «Я вооружился перед тем, как сюда придти – и дело выглядит таким образом, что…» – Кристэл поднял пистолет, направил его на резервуар, прищурился; его пухлый белый палец приготовился нажать на курок. У Флетчера все внутри похолодело.

«Эй!» – закричал Мерфи.

Кристэл инстинктивно обернулся. Мерфи швырнул ведро; Кристэл выстрелил в Мерфи, но не попал. Дамон бросился на Кристэла; тот повернулся и снова выстрелил. Огненно-белый луч пронзил плечо Дамона. Взвизгнув, как ужаленная лошадь, Дамон схватил шею Кристэла костлявыми пальцами. Флетчер и Мерфи бросились на помощь, отняли пистолет у Кристэла и заломили ему руки за спину.

Бевингтон мрачно произнес: «Теперь, Кристэл, вам не отвертеться – хотя и раньше у вас практически не было такого шанса».

Флетчер сказал: «Он убил сотни, тысячи декабрахов. По его вине погибли Карл Рэйт и Джон Агостино. Ему придется за многое ответить!»

Сменная бригада переселилась на плот из челноков звездолета LG-19. Флетчер, Дамон, Мерфи и все остальные, кто отработал полгода, сидели в столовой – их ожидали шесть месяцев отпуска.

Левая рука Дамона висела на повязке; правой рукой он вертел чашку кофе: «Не знаю, чем я теперь займусь. У меня нет никаких планов. Честно говоря, я в тупике».

Флетчер подошел к окну, взглянул на темно-багровый океан: «Я остаюсь».

«Как так? – воскликнул Мерфи. – Я не ослышался?»

Флетчер вернулся к столу: «Сам не понимаю, чтó на меня нашло».

Мерфи покачал головой в полном недоумении: «Ты шутишь!»

«Я – инженер, я привык здесь работать, – сказал Флетчер. – Мне не нужна власть, у меня нет ни малейшего желания исправить Галактику или Вселенную – но дело выглядит таким образом, что мы с Дамоном начали что-то важное, и я хотел бы довести это до конца».

«Ты имеешь в виду обучение деков общению?»

«Вот именно. Кристэл напал на них и заставил их защищаться. Он произвел переворот в их жизни. Дамон и я произвели переворот в жизни одного дека – переворот другого сорта. Но мы только начали. Подумайте о возможностях! Представьте себе общину людей, живущих на плодородной земле – таких же людей, как мы, но никогда не научившихся говорить. А потом кто-то знакомит их с новой Вселенной, что придает им интеллектуальный стимул, подобного которому они никогда не испытывали. Представьте себе их реакцию, их новое представление о жизни! Деки теперь оказались в таком положении – но мы только начали с ними общаться. Никто не знает, чего им удастся добиться – и я хочу как-нибудь участвовать в этом процессе. Даже если мне не дадут в нем участвовать, я не могу уехать, пока не увижу, к чему все это приведет».

Дамон принял внезапное решение: «Думаю, что я тоже останусь».

«Вы двое свихнулись! – заключил стюард Джонс. – Не могу дождаться той минуты, когда унесу отсюда ноги».

Прошло три недели с тех пор, когда LG-19 покинул орбиту Сабрии. На промысловом плоту возобновились привычные работы. Одна смена кончалась, начиналась следующая; контейнеры постепенно заполнялись новыми слитками и брусками драгоценных металлов.

Флетчер и Дамон работали сверхурочно – работали с декабрахом; сегодня им предстоял великий эксперимент.

Резервуар переместили лебедкой к краю причала.

Флетчер снова просигналил свое последнее сообщение: «Человек показывает сигналы. Ты приведи много декабрахов, человек покажет сигналы. Вопрос».

Щупальца выразили согласие. Флетчер отошел на пару шагов; резервуар приподняли, опустили с причала, погрузили в воду.

Декабрах вынырнул, несколько секунд поплавал на поверхности и снова нырнул в темную воду.

«Так плывет Прометей, – почти серьезно сказал Дамон, – чтобы принести невеждам дар богов».

«Сказал бы лучше: дар болтовни», – ухмыльнулся Флетчер.

Бледный силуэт скрылся. «Ставлю пятьдесят против десяти, что он не вернется», – предложил Кальдур, суперинтендант новой смены.

«Не люблю заключать пари, – отозвался Флетчер. – Надеюсь, однако, что вернется».

«А что ты сделаешь, если он не вернется?»

Флетчер пожал плечами: «Может быть, поймаем и научим еще одного. Рано или поздно новые навыки распространятся».

Через три часа начал сгущаться туман; горизонт пропал за завесой дождя.

Дамон, перегнувшийся через поручень и смотревший в воду, поднял голову: «Я вижу дека. Но откуда я знаю – это наш дек или нет?»

На поверхность вынырнул декабрах. Он шевелил щупальцами: «Много – декабрахов. Покажи – сигналы».

«Профессор Дамон, – сказал Флетчер, – ваш первый класс собрался».

НОПАЛГАРТ

I

Даже в лучшие времена Иксакс был безотрадной планетой. Ветры бушевали над зубчатыми хребтами черных гор, полосуя склоны хлещущими струями дождя и мокрого снега, не насыщавшими почву, а скорее смывавшими ее остатки в океан. Скудная растительность не радовала глаз: редкие поросли грязно-коричневых хрупких дендронов, торчавшие из расщелин пучки восковой травы и трубчатого хвоща, пятна лишайника на скалах – мрачноватых оттенков красного, лилового, синего и зеленого. В океане, однако, процветали заросли длинноствольных бурых водорослей и плавучие колонии их сине-зеленых сородичей, а также довольно-таки разнообразная микроскопическая фауна – именно в море осуществлялся главным образом фотосинтез.

Несмотря на суровые условия окружающей среды – а может быть и благодаря этим условиям – первобытная амфибия, своего рода ганоидное земноводное, эволюционировала и превратилось в разумного андроморфа. Стимулируемые интуитивным пониманием математической точности и гармонии, наделенные зрительными органами, формировавшими скорее трехмерное осязаемое представление о мире, нежели сочетание многоцветных двухмерных поверхностей, ксаксаны почти неизбежно должны были создать технологическую цивилизацию. Через четыреста лет после первых попыток проникнуть в космос они обнаружили нопалов – по-видимому, совершенно случайно – и это открытие повергло их в самую ужасную войну из всех наблюдавшихся в их истории.

Война, тянувшаяся дольше столетия, опустошила и так уже почти бесплодную планету. Океаны покрылись коркой грязной накипи; сохранившиеся участки плодородной почвы были отравлены желтовато-белым порошком, сыпавшимся с неба. Иксакс никогда не был многонаселенным миром, но теперь его немногие города лежали в руинах: груды черных камней, россыпи желтовато-коричневой кафельной плитки, белые, как мел, осколки оплавленного талька, клочки гниющих органических тканей – хаос, возмущавший ксаксанов, стремившихся к математической соразмерности и упорядоченности. Выжившие популяции, читумихи и таупту (так можно было бы приблизительно передать звучание их наименований, пренебрегая щелчками и стрекотом, характерными для ксаксанского звуковоспроизведения), жили в подземных крепостях. Таупту сознавали существование нопалов, а читумихи отвергали идею их существования – что заставляло эти племена относиться друг к другу с чувством, напоминавшим человеческую ненависть, но в десятки раз превосходившим ее по интенсивности.

По прошествии первых ста лет войны таупту взяли верх. Читумихов загнали в их цитадель под Северными горами; боевые отряды таупту понемногу продвигались вперед, взрывая один за другим поверхностные оборонные порталы и запуская «атомных кротов», подрывавших укрепления врагов, притаившихся на полуторакилометровой глубине.

Понимая неизбежность своего поражения, читумихи сопротивлялись с лихорадочной энергией, подстегиваемой «более чем ненавистью» к таупту. Рокот приближающихся «кротов» становился все громче, наружные ловушки для кротов обрушились, за ними коллапсировало и внутреннее кольцо диверсионных туннелей. Гигантский крот подобрался снизу в динамокамеру из норы пятнадцатикилометровой глубины и уничтожил энергетический центр сопротивления читумихов. В коридорах наступила непроглядная тьма; читумихи едва передвигались на ощупь, готовые драться камнями и в рукопашную. Механические кроты грызли породу; туннели дрожали от грохота бурильных головок. Появилась брешь, в нее просунулась ревущее металлическое рыло. Стены обваливались со всех сторон, прогремел взрыв, распространивший анестетический газ – война закончилась.

Таупту спустились по каменным завалам с прожекторами на головах. Способных передвигаться читумихов связали и отправили на поверхность; изувеченных и раздавленных приканчивали на месте.

Главнокомандующий Хб-Тачкс возвращался в Мию, древнюю столицу, в аэромобиле, низко летевшем сквозь шумящие ливневые потоки – над грязноватым мрачным морем, над побережьем, усеянным огромными звездообразными бурыми воронками, над черным горным хребтом и, наконец, над обугленными развалинами Мии.

На поверхности осталось единственное неразрушенное строение – недавно сооруженный длинный приземистый параллелепипед из серого плавленого камня.

Хб-Тачкс приземлился и, не обращая внимания на дождь, прошел ко входу в здание. Пятьдесят или шестьдесят узников-читумихов, сгрудившихся в загоне, медленно поворачивали головы, ощущая его присутствие перцепторами, заменявшими им глаза. Хб-Тачкс игнорировал волну их ненависти так же, как он игнорировал дождь. По мере того, как он приближался к серому сооружению, оттуда послышался лихорадочно стрекочущий лепет истязаемого узника – и снова Хб-Тачкс не придал этому никакого значения. На читумихов отголоски пытки произвели большее впечатление: они съежились так, словно сами испытывали нестерпимую боль, и, сжимая челюсти, проклинали Хб-Тачкса глухо вибрирующими звуками, провоцируя его сделать самое худшее из всего, на что он был способен.

Хб-Тачкс решительно зашел в здание, спустился на уровень, находившийся в восьмистах метрах под поверхностью, и направился к отведенному лично для него помещению. Там он снял шлем и кожаный плащ, смахнул с серого лица капли дождя. Избавившись от другой одежды, он почистился жесткой щеткой, удаляя с кожи омертвевшую ткань и мельчайшие поверхностные чешуйки.

Денщик провел кончиками пальцев по ребристой металлической двери: «Вас ждут».

«Уже иду».

Безразличными движениями, не затрачивая лишней энергии, он облачился в свежую одежду, надел передник, сапоги и длинный плащ, гладкий, как надкрылья жука. Так уж случилось, что все эти предметы одежды были черными – хотя для ксаксанов это не имело никакого значения, они различали поверхности по текстуре, а не по окраске. Хб-Тачкс взял шлем – каску из полосчатого металла с медальоном-навершием, символизировавшим слово «таупту», буквально означавшее «очищенный». Шесть шипов торчали из гребня шлема: три соответствовали костным выростам на черепном гребне главнокомандующего, а остальные три обозначали его ранг. Задумавшись на пару секунд, Хб-Тачкс отсоединил медальон, и только после этого покрыл шлемом череп, обтянутый гладкой серой кожей.

Покинув свою комнату, он с прежней решительностью прошел по коридору к двери из плавленого кварца, бесшумно отодвинувшейся в сторону при его приближении. Хб-Тачкс вступил в идеально круглый зал со стенами из стекловидного материала и высоким параболическим куполом. В той мере, в какой ксаксаны могли получать удовольствие, созерцая неживые объекты, им нравилась безмятежная простота таких геометрических пропорций. За круглым столом из полированного базальта сидели четыре руководителя, каждый в шлеме с шестью шипами. Они сразу заметили отсутствие медальона на шлеме Хб-Тачкса и поняли, чтó означало его отсутствие: с падением Великой Северной Цитадели необходимость отличать таупту от читумихов отпадала. Пятеро присутствующих правили племенем таупту в качестве своего рода совета или комитета, где отсутствовало четкое распределение обязанностей; исключение составляли две функции: главнокомандующий Хб-Тачкс определял военную стратегию, а Пттду-Апиптикс командовал несколькими боевыми кораблями, оставшимися от космического флота.

Хб-Тачкс уселся и отчитался о взятии последней твердыни читумихов. Коллеги бесстрастно выслушали его, не выражая ни радости, ни волнения – им были чужды подобные эмоции.

Пттду-Апиптикс угрюмо подвел итог сложившейся ситуации: «Нопалы по-прежнему существуют. Мы одержали победу лишь местного значения».

«Тем не менее, это победа», – заметил Хб-Тачкс.

Третий ксаксан возразил против того, что он рассматривал как чрезмерный пессимизм: «Мы уничтожили читумихов; они не уничтожили нас. Мы начали с нуля, а у них было всё. И, тем не менее, мы победили».

«Несущественно! – откликнулся Пттду-Апиптикс. – Мы не смогли подготовиться к тому, что последует. Наши импровизированные средства защиты недостаточны – нопалы преследуют нас практически беспрепятственно».

«Что было, то прошло! – заявил Хб-Тачкс. – Мы сделали небольшой шаг в правильном направлении; теперь мы доведем дело до конца. Фронт боевых действий надлежит перенести на Нопалгарт».

Пятеро молча размышляли. Эта идея неоднократно приходила в голову каждому из них, и каждый раз их отпугивали возможные последствия.

Четвертый ксаксан нарушил молчание двумя отрывистыми фразами: «Нас обескровили. Мы больше не можем воевать».

«Отныне проливать кровь будут другие, – отозвался Хб-Тачкс. – Мы внедримся на Нопалгарт так же, как нопалы внедрились на Иксакс, и нам останется только руководить дальнейшим конфликтом».

Четвертый руководитель задумался: «Целесообразна ли такая стратегия в практическом отношении? Как только ксаксана замечают на Нопалгарте, он подвергается смертельной опасности».

«Значит, от нашего имени должны действовать посредники. Мы должны использовать тех, кого нопалы не сразу распознáют как врагов – обитателей другой планеты».

«В связи с чем, – заметил Пттду-Апиптикс, – сразу приходит в голову очевидная кандидатура…»

II

Голос в трубке дрожал от страха или от волнения – секретарша-телефонистка приемной УПИП[5] в Вашингтоне не могла понять, от чего именно; звонивший просил, чтобы его соединили с «кем-нибудь из начальства». Секретарша спросила, по какому делу звонил этот человек, объяснив, что в УПИП было множество отделов и подразделений.

«Это не подлежит разглашению, – ответил голос. – Мне нужно поговорить с кем-нибудь из руководителей, с кем-нибудь, кто связан с важнейшими секретными проектами».

«Псих!» – подумала секретарша и решила уже соединить сумасшедшего с отделом связей с общественностью. Как раз в этот момент по вестибюлю проходил Пол Берк, помощник директора отдела исследований. Берк, высокий человек 37 лет, однажды женатый, но давно разведенный, передвигался слегка развинченной походкой и внушал окружающим уверенность своей ничем не примечательной внешностью. Женщины, как правило, считали его привлекательным; секретарша воспользовалась возможностью привлечь его внимание. Она пропела: «Господин Берк, вы не поговорите с этим человеком?»

«С каким человеком?» – поинтересовался Берк.

«Не знаю. Он очень возбужден. Хочет, чтобы его соединили с кем-нибудь из начальства».

Берк взял трубку: «Пол Берк вас слушает».

«Не могли бы вы сказать, какую должность вы занимаете?» – голос говорившего сразу вызывал представление о пожилом человеке, серьезном, придающем себе большое значение и переминающемся с ноги на ногу от нетерпения.

«Я – помощник директора отдела исследований», – сказал Берк.

«Означает ли это, что вы – ученый? – осторожно спросил звонивший. – Здесь такое дело… его нельзя обсуждать с кем попало».

«Да, меня можно назвать ученым. В чем заключается ваша проблема?»

«Господин Берк, вы никогда бы мне не поверили, если бы я рассказал вам об этом по телефону, – голос задрожал сильнее. – Я сам едва могу поверить тому, что узнал».

Берк слегка заинтересовался. В голосе говорившего слышалась искренняя тревога, от которой становились дыбом волосы на загривке. Тем не менее, какой-то инстинкт – подсознательная догадка, интуиция – советовал не связываться с этим настойчивым стариком.

«Мне нужно с вами встретиться, господин Берк – с вами или с кем-нибудь из работающих у вас ученых. С одним из лучших ученых», – голос звонившего почти затих, но сразу вернулся – так, как если бы он на мгновение отвернулся от телефонной трубки.

«Если бы вы могли объяснить, в чем заключается проблема, – осторожно отозвался Берк, – я мог бы вам помочь».

«Нет! – отказался его собеседник. – Вы подумаете, что я сошел с ума. Вы должны придти сюда. Обещаю вам – вы найдете нечто, чего не могли себе представить в самых фантастических снах».

«Это довольно-таки смелое заявление, – сказал Берк. – Не могли бы вы по меньшей мере намекнуть на то, чтó вас так волнует?»

«Вы подумаете, что я спятил. Может быть, так оно и есть, – старик напряженно, истерически рассмеялся. – Хотел бы я, чтобы это было так!»

«Как вас зовут?»

«Вы приедете?»

«Я пришлю кого-нибудь».

«Этого недостаточно. Вы пришлете ко мне полицию, а тогда – тогда – случится беда!» Последние слова старик почти прошептал.

Берк наклонился к телефонистке: «Проследите, откуда он звонит». В трубку он сказал: «С вами может случиться какая-то беда? Вам кто-нибудь угрожает?»

«Нет-нет, господин Берк! Ничего подобного! А теперь скажите мне правду: вы сможете со мной встретиться – безотлагательно? Я должен это знать!»

«Не смогу, если вы не назовете достаточную для этого причину».

Старик глубоко вздохнул: «Хорошо. Слушайте! И не говорите потом, что я вас не предупредил. Я…» Связь оборвалась.

Берк смотрел на телефонную трубку со смешанным ощущением неприязни и облегчения. Повернувшись к секретарше, он спросил: «Что-нибудь получилось?»

«Мне не хватило времени, господин Берк. Он слишком скоро отсоединился».

Берк пожал плечами: «Скорее всего, какой-то помешанный… Тем не менее…» Он отвернулся – у него по спине все еще бегали мурашки. Берк поднялся к себе в кабинет, куда через некоторое время зашел доктор Ральф Тарберт, физик и математик, деливший свое время между Брукхэйвенской лабораторией и УПИП. Тарберт, лет пятидесяти с лишком, отличался красивым худощавым лицом, мускулистым телосложением и копной белоснежных волос, которой он очень гордился. В отличие от Берка, носившего, как правило, слегка помятые твидовые пиджаки и фланелевые брюки, Тарберт одевался в элегантные консервативные костюмы, темно-синие или серые. Он не только признавал свой интеллектуальный снобизм, но и цинично похвалялся им, иногда раздражая Берка своим легкомыслием.

Незаконченный телефонный разговор все еще беспокоил Берка. Он рассказал о нем Тарберту – тот, как можно было ожидать, отмахнулся беззаботным жестом.

«Человек чего-то боялся, – размышлял вслух Берк. – В этом нет никаких сомнений».

«Он заглянул в опустевшую пивную кружку и увидел дьявола».

«Нет, он был трезв, как стеклышко. Знаешь ли, Ральф… мне что-то подсказывает, что он действительно попал в какую-то переделку. Наверное, мне следовало с ним встретиться».

«Прими таблетку успокоительного, – посоветовал Тарберт. – А теперь давай обсудим наш ускоритель электронов…»

Вскоре после полудня посыльный принес в кабинет Берка небольшой пакет. Берк расписался в ведомости и рассмотрел посылку. Его имя и адрес были указаны печатными буквами, шариковой ручкой; под адресом бросалась в глаза надпись:

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО! НЕ ОТКРЫВАТЬ В ПРИСУТСТВИИ ПОСТОРОННИХ ЛИЦ!»

Берк разорвал упаковку. Внутри он нашел картонную коробочку, содержавшую выпавший на ладонь металлический диск размером с долларовую монету. Диск казался одновременно легким и тяжелым – массивным, и в то же время практически невесомым. Берк не сдержал тихое удивленное восклицание и опустил ладонь. Диск продолжал висеть в воздухе, после чего стал медленно, постепенно подниматься.

Берк уставился на диск, поймал его. «Что за черт? – пробормотал он. – Антигравитация?»

Зазвенел телефон. Прежний голос тревожно спросил: «Вы получили посылку?»

«Только что», – ответил Берк.

«Теперь вы приедете? Немедленно?»

Берк глубоко вздохнул: «Как вас зовут?»

«Вы приедете? Один?»

«Приеду», – сказал Берк.

III

Сэм Гиббонс, вдовец, уже два года как отошел от дел и продал свое успешное предприятие по сбыту подержанных автомобилей в городке Бьюэлтон, штат Виргиния, в ста километрах от Вашингтона. Два его сына учились в колледже, и он один занимал большой кирпичный дом на гребне холма, в трех километрах от города.

Он встретил Берка у ворот – чопорный субъект лет шестидесяти, с грушевидной фигурой и дружелюбной физиономией. В данный момент, однако, лицо его дрожало и покрылось розовыми пятнами. Гиббонс проверил, действительно ли Берк приехал один, и убедился в том, что Берк – занимающий влиятельную должность и пользующийся высокой репутацией ученый, специалист «по космическим исследованиям, космическим лучам и всяким таким вопросам».

«Не подумайте, что я зря придираюсь, – нервно извинился Гиббонс. – По-другому просто нельзя. Сами увидите через несколько минут. Слава богу, теперь я смогу от всего этого избавиться». Он надул щеки, глядя в сторону своего дома.

«Что происходит? – спросил Берк. – От кого вы хотите избавиться?»

«Вы скоро всё узнáете», – хрипло ответил Гиббонс. Берк заметил, что собеседник едва держался на ногах от усталости, глаза у него покраснели. «Мне осталось только провести вас к себе домой, – продолжал Гиббонс. – Больше от меня ничего не требуется. После этого все будет зависеть от вас».

Берк взглянул на подъездную дорогу, ведущую к дому: «Что меня ждет?»

Гиббонс нервно похлопал его по плечу: «Ничего, все в порядке. Просто-напросто, вас…»

«Я не сделаю ни шагу, пока не узнаю, кто меня ждет в вашем доме», – сказал Берк.

Гиббонс пугливо обернулся через плечо: «Человек с другой планеты! – выпалил он, испуганно облизывая губы. – Может быть, с Марса – откуда мне знать? Он заставил меня позвонить кому-нибудь, с кем он мог бы поговорить – вот почему я с вами связался».

Берк разглядывал фасад здания. За окном, закрытым полупрозрачными шторами, он заметил высокую широкоплечую фигуру. Ему и в голову не пришло сомневаться в словах Гиббонса. Он неуверенно рассмеялся: «Это большая неожиданность!»

«Вы это мне говорите?» – пожал плечами Гиббонс.

Колени Берка онемели и дрожали; он никак не мог заставить себя двигаться. Берк спросил, тихо и напряженно: «Откуда вы знаете, что он с другой планеты?»

«Он так сказал, – отозвался Гиббонс. – И я ему поверил. Этому невозможно не поверить – вы сами увидите».

Берк глубоко вздохнул: «Хорошо! Пойдемте. Он говорит по-английски?»

Гиббонс бледно усмехнулся: «Из какой-то коробки. У него на животе коробка, она разговаривает».

Они подошли к дому. Гиббонс открыл дверь и поманил Берка за собой. Берк зашел и сразу остановился в прихожей.

Ожидавшее его существо было человекоподобным, но очевидно приобрело эту форму не тем эволюционным путем, которым следовали предки Берка. Инопланетянин с шершавой серой кожей, напоминавшей слоновью шкуру, был сантиметров на десять выше Берка. У него были узкая продолговатая голова и узкая, но выпуклая грудь; глаза, оттенка светлого пива, ничего не выражали и казались слепыми, как окатыши кварца. Над его черепом поднимался костный гребень с тремя торчащими костными выростами. Пересекая лоб, от головного гребня спускался нос, тонкий и кривой, как ятаган. Руки и ноги инопланетянина были оплетены жилами, как веревочной сетью.

Берк, онемевший от шока, вызванного невероятной ситуацией, постепенно приходил в себя. Разглядывая инопланетянина, он угадал в нем жестокий, яростный интеллект и ощутил невольные отвращение и недоверие – хотя и пытался сдерживать эти эмоции. «Конечно же, – думал он, – существо с другой планеты кажется мне странным и неприятным – как могло быть иначе?» Пытаясь компенсировать первоначальную реакцию, Берк произнес с сердечностью, прозвучавшей притворно даже для него самого: «Меня зовут Пол Берк. Насколько мне известно, вы понимаете наш язык?»

«Мы изучали вашу планету много лет», – голос, произносивший слова раздельно и отчетливо, доносился из устройства, висевшего на груди инопланетянина: приглушенный, искусственный голос, сопровождавшийся присвистами, жужжанием, щелчками и стрекотом, исходившими из вибрирующих пластин, расположенных в продольном углублении грудной клетки существа. «Надо полагать, – подумал Берк, – этот же аппарат переводит английские слова на его язык щелчков и чириканья».

«Мы хотели посетить вас раньше, но для нас это небезопасно», – прибавил инопланетянин.

«Небезопасно? – Берк недоумевал. – Не понимаю, почему бы это было опасно, мы не варвары. Где находится ваша родная планета?»

«Очень далеко от вашей солнечной системы. Ваши астрономические термины мне неизвестны. У вас нет названия для нашей планеты. Мы называем ее „Иксакс“. Меня зовут Пттду-Апиптикс». Аппарат-переводчик явно испытывал затруднения, пытаясь воспроизводить человеческие звуки «л» и «р», сопровождая их скрежетом и треском глоттального механизма. «Ты – один из ученых вашего мира?»

«Я – физик и математик, – подтвердил Берк, – хотя в настоящее время занимаю административную должность».

«Хорошо!» – Пттду-Апиптикс поднял руку; его ладонь повернулась в сторону Сэма Гиббонса, тревожно наблюдавшего за происходящим из угла прихожей. Небольшой плоский инструмент в руке инопланетянина произвел громкий треск – подобно молотку, разбившему кусок льда. Воздух задрожал. Гиббонс крякнул и свалился на пол, превратившись в странную округлую груду плоти, из которой, казалось, исчезли все кости.

Берк испуганно ахнул. «Эй! Подождите-ка! – запинаясь, выдавил он. – Что вы делаете?»

«Этот человек не должен говорить с другими, – объяснил Апиптикс. – Мое задание имеет большое значение».

«К чертям собачьим ваше задание! – взревел Берк. – Вы нарушили наши законы! Это не…»

Пттду-Апиптикс прервал его: «Убийство иногда необходимо. Тебе придется изменить образ мышления, потому что я намерен воспользоваться твоей помощью. Если ты откажешься, я тебя убью и найду другого специалиста».

Берк не мог найти слов. Наконец он хрипло произнес: «Что вам от меня нужно?»

«Мы отправимся на Иксакс. Там ты узнаешь».

Берк осторожно возразил – так, как если бы он обращался к маньяку: «Я не могу отправиться на вашу планету. Это было бы чрезвычайно неудобно, меня ждет работа. Предлагаю вам поехать вместе со мной в Вашингтон…» Он прервался, смущенный явно ироническим молчанием инопланетянина.

«Мне нет никакого дела ни до твоего удобства, ни до твоей работы», – сказал Апиптикс.

Берк задрожал и наклонился вперед, едва сдерживая вспышку дикого гнева. Пттду-Апиптикс продемонстрировал оружие: «Не подчиняйся эмоциональным стимулам». Физиономия инопланетянина покривилась, изобразив нечто вроде гримасы отвращения – это было единственное сокращение его лицевых мышц, которое до сих пор удалось заметить Берку. «Если хочешь жить, иди со мной». Апиптикс стал отступать спиной вперед к выходу на заднее крыльцо.

Заставляя двигаться непослушные ноги, Берк последовал за ним. Они вышли на задний двор, где Гиббонс устроил плавательный бассейн и выложенный кафельной плиткой участок для барбекю.

«Мы подождем здесь», – сказал Апиптикс. Он неподвижно стоял, глядя на Берка с бесчувственным вниманием насекомого. Гнев и тревога не давали Берку говорить. Неоднократно он наклонялся было, чтобы наброситься на ксаксана, невзирая на последствия – и каждый раз отказывался от этого намерения, замечая плоский инструмент в шершавой серой руке.

Из неба спустился тупоконечный металлический цилиндр размером с большой автомобиль. Раскрылась секция цилиндра. «Заходи!» – приказал Апиптикс.

Берк в последний раз взвесил свои шансы. Шансов не было. Спотыкаясь, он забрался в цилиндр. Секция закрылась. Сразу возникло ощущение быстрого движения.

Берк спросил, с огромным трудом удерживаясь от крика: «Куда вы меня везете?»

«На Иксакс».

«Зачем?»

«Чтобы ты мог узнать, чтó от тебя ожидается. Мне понятно твое раздражение, я знаю, что ты недоволен. Тем не менее, тебе придется смириться с мыслью о том, что твоя жизнь изменилась, – Апиптикс отложил в сторону оружие. – С твоей стороны бесполезно…»

Берк больше не мог сдерживаться. Он набросился на ксаксана – тот оттолкнул его жесткой рукой. Откуда-то появился расколовший мозг разряд лилового света, и Берк потерял сознание.

IV

Берк очнулся в незнакомом месте – в темной камере, где пахло влажным камнем. Он ничего не видел. Под ним было нечто вроде упругого коврика; ощупывая коврик пальцами, он нашел в нескольких сантиметрах ниже холодный твердый пол.

Берк приподнялся на локте. Царила абсолютная тишина – ни звука.

Берк ощупал лицо. Щетина отросла на полсантиметра; значит, прошла неделя.

Кто-то приближался. Откуда он это знал? Никаких звуков не было – только давящее ощущение присутствия зла, почти осязаемое, как вонь.

Стены внезапно засветились – камера оказалась длинным узким помещением с изящным выпуклым потолком. Берк сел на коврике; руки его дрожали, ступни и колени онемели.

В дверном проеме появился Пттду-Апиптикс или кто-то похожий на него. Едва дыша от нервного напряжения, Берк поднялся на ноги – от голода у него кружилась голова.

«Где я?» – хриплым, гортанным голосом спросил он.

«Мы на Иксаксе», – произнесла коробка на груди Апиптикса.

Берк не знал, чтó сказать; у него перехватило дыхание.

«Пошли!» – сказал ксаксан.

«Не пойду», – колени Берка ослабли, он снова опустился на коврик.

Пттду-Апиптикс исчез в коридоре. Через некоторое время он вернулся с двумя другими ксаксанами, катившими металлический шкафчик на роликах. Схватив Берка, они засунули трубку ему в пищевод и закачали ему в желудок теплую жидкость. Закончив, они бесцеремонно выдернули трубку и удалились.

Апиптикс молча стоял; прошло несколько минут. Берк лежал на спине, наблюдая за ксаксаном из-под опущенных век. Несмотря на демонический характер убийцы-инопланетянина, в его внешности было некое странное величие. На спине у него висела гладкая черная оболочка, напоминавшая надкрылья жука; на голове он носил шлем из полосчатого металла с шестью угрожающего вида шипами, торчащими из гребня. Берк слегка задрожал и закрыл глаза – его охватили неприятная слабость и ощущение беспомощности в присутствии злобного, безжалостного и могущественного существа.

Прошло еще минут пять; тем временем организм Берка постепенно приобретал жизнеспособность. Он пошевелился, открыл глаза и раздраженно произнес: «Надо полагать, теперь вы можете мне объяснить, зачем меня сюда привезли».

«Когда ты будешь готов, – ответил Пттду-Апиптикс, – мы поднимемся на поверхность. И ты узнаешь, чтó от тебя требуется».

«То, что вам от меня нужно, и то, что вы от меня получите – разные вещи», – прорычал Берк. Притворившись расслабленным, он снова опустился на коврик.

Пттду-Апиптикс повернулся и ушел, а Берк проклинал себя за несдержанность. Чего он мог добиться, лежа здесь в темноте? В камере его не ожидало ничего, кроме скуки и неуверенности в будущем.

Пттду-Апиптикс вернулся через час: «Ты готов?»

Берк молча поднялся на ноги и последовал по коридору к подъемнику за облаченной в черную оболочку фигурой. В кабине подъемника ему пришлось стоять почти вплотную к ксаксану, и Берк подивился реакции своей кожи, покрывшейся пупырышками. Ксаксан был существом типичной человекообразной формы: почему Берк испытывал к нему инстинктивное отвращение? Объяснялось ли это безучастной безжалостностью инопланетянина? «Может быть, – думал Берк. – И все же…»

Ксаксан прервал размышления Берка: «Возможно, ты задаешь себе вопрос: почему мы живем глубоко под поверхностью?»

«Я задаю себе множество вопросов».

«Война загнала нас под землю – война, подобной которой никогда не знала ваша планета».

«И эта война продолжается?»

«На Иксаксе война кончилась – мы очистили этот мир от читумихов. Теперь мы снова можем появляться на поверхности».

Прозвучала ли в словах ксаксана какая-то эмоция? Берк не был в этом уверен. Возможен ли вообще разум без эмоций? Как бы то ни было, эмоции ксаксана, конечно же, не обязательно соответствовали человеческим; тем не менее, разумные существа должны разделять какие-то общие точки зрения, их должны объединять хотя бы некоторые аспекты сознательного существования – такие, как стремление выжить, удовлетворение достижением цели, любопытство, удивление…

Подъемник остановился. Ксаксан вышел наружу и направился дальше по коридору. Берк неохотно следовал за ним, перебирая в уме десятки диких, практически неосуществимых замыслов. Каким-то образом, в какой-то момент он должен был оказать сопротивление. Пттду-Апиптикс не уготовил ему ничего хорошего; любое действие было предпочтительно по сравнению с безвольным подчинением. Нужно было найти оружие, драться, бежать, прятаться – что-нибудь, что угодно!

Апиптикс развернулся на месте и резко поторопил Берка искусственным голосом из коробки: «Пошли!» Берк медленно приблизился к нему. Действовать? Берк язвительно усмехнулся и расслабился. Действовать – как? Пока что ксаксаны не били и не пытали его, но это еще ничего не значило… Странный отрывистый звук заставил Берка встрепенуться и остановиться: ужасное стрекочущее стаккато. Для того, чтобы понять этот звук, не нужно было понимать язык ксаксанов – язык боли универсален.

У Берка задрожали колени. Он прислонился к стене ладонью. Стрекот прервался, превратился в вибрирующее жужжание, постепенно затих.

Ксаксан бесстрастно наблюдал за ним. «Пошли!» – повторила коробка автомата-переводчика.

«Что это было?» – прошептал Берк.

«Увидишь».

«Я не пойду дальше».

«Пошли! Или тебя понесут».

Берк колебался. Ксаксан подступил к нему. Берк гневно двинулся вперед.

Откатилась в сторону металлическая дверь – из проема дул холодный ветер с гниловато-кислым привкусом. Перед ними открылся самый унылый, самый мрачный ландшафт из всех, какие Берку привелось видеть. Горы, похожие на крокодиловы зубы, окаймляли горизонт; небо затянули черные и серые тучи, влачащие похоронные вуали дождя. Простирающаяся внизу равнина покрылась крошевом развалин. Заржавевшие, искореженные металлические перекладины торчали в небо, как ноги засохших насекомых; стены обвалились грудами черных кирпичей и грязной желтовато-коричневой плитки; отдельные участки стен, еще сохранявшие вертикальное положение, поросли плесенью угрюмых оттенков. Во всем этом горестном пейзаже не было ничего свежего, ничего живого, никакого ощущения возможности изменений или улучшений – только запустение, только безнадежность. Берк не мог не почувствовать укол сострадания к обитателям Иксакса, каковы бы ни были их прегрешения и жестокости… Он обернулся к единственному невредимому зданию, откуда он вышел с Апиптиксом. Рядом, в загоне, он заметил какое-то движение. Берк пригляделся, бросил на Апиптикса изумленный оценивающий взгляд и снова уставился на темные фигуры в загоне. Люди? Или ксаксаны?

Коробка на груди Пттду-Апиптикса ответила на невысказанный вопрос: «Это все, что осталось от племени читумихов. Других больше нет. Выжили только таупту».

Пригнувшись, чтобы спрятать лицо от порывов пронзительного ветра, Берк медленно приблизился к жалкой кучке пленников. Оказавшись почти вплотную к сетке ограды, он рассмотрел узников. Читумихи разглядывали его столь же внимательно – точнее, словно ощупывали его глазами, а не смотрели. Их группа производила жалкое впечатление голодных оборванцев: кости проступали сквозь обтянувшую их шершавую кожу. Расовыми характеристиками они практически не отличались от таупту, но на этом сходство кончалось. Даже в позорном плену, в грязном загоне, читумихи очевидно не сдались, не упали духом. «История, древняя, как мир! – подумал Берк. – Варварство торжествует над цивилизацией». Он бросил гневный взгляд на Апиптикса – в нем он видел теперь жестокого тирана, лишенного всякого чувства порядочности и справедливости. Берка охватила внезапная ярость, удивившая его самого. У него закружилась голова – сжимая кулаки, он сделал пару шагов к предводителю таупту. Читумихи жужжали и трещали, подзуживая его – но тщетно. Тут же подошли двое дежуривших поблизости таупту. Берка схватили, оттащили от загона, прижали к стене здания и держали, пока он, задыхающийся и тщетно пытающийся вырваться, не перестал сопротивляться.

Коробка на груди Апиптикса проговорила – так, будто он не заметил тщетную попытку Берка напасть на него: «Это читумихи. Их немного, и скоро последние будут ликвидированы».

Сквозь стены из плавленого камня снова донесся ужасный вибрирующий стрекот.

«Пытка? – гортанно воскликнул Берк. – Вы пытаете читумихов – так, чтобы другие слышали?»

«Ничто не делается без причины. Пошли, ты увидишь».

«Я видел достаточно!» Берк дико озирался по сторонам. Он не замечал никакого убежища, бежать было некуда – его окружали только мокрые развалины, черные горы, дождь, ржавый металл, осыпи обломков… Апиптикс подал знак; двое таупту повели Берка обратно в здание. Берк сопротивлялся. Он лягался, повисал на руках тюремщиков, извивался всем телом – но безуспешно. Не прилагая особых усилий, таупту пронесли его по широкому короткому коридору в камеру, заполненную слепящим зеленовато-белым сиянием. Берк стоял, отдуваясь; таупту все еще держали его. Берк снова попытался вырваться, но пальцы таупту были подобны металлическим струбцинам.

«Если ты сумеешь контролировать агрессивные импульсы, – бесстрастно произнесла коробка Апиптикса, – тебя отпустят».

Берк сдержал готовый было вырваться поток жалоб и угроз. Скандалить с тюремщиками бесполезно и недостойно. Берк выпрямился, сухо кивнул. Таупту отпустили его.

Берк огляделся по сторонам. За штабелем аппаратуры, соединенной, судя по всему, электрическими проводами, почти скрывалась плоская решетка из блестящих металлических прутьев. Вплотную к стене стояли четверо ксаксанов в лохмотьях. Благодаря каким-то особенностям, которых он не мог определить, Берк распознал в них читумихов. Некое внутреннее чувство подсказывало ему, что читумихи были порядочными, добрыми, отважными существами – его естественными союзниками в борьбе против таупту… Апиптикс приблизился к нему; у него в руках было нечто вроде оправы очков без стекол.

«Пока что ты еще многого не понимаешь, – сказал Апиптикс. – Условия отличаются от тех, к которым ты привык на Земле».

Берк подумал: «Хорошо, что на Земле не такие условия!»

Апиптикс продолжал: «Здесь, на Иксаксе, живут два племени, таупту и читумихи. Они отличаются: таупту сознают присутствие нопалов, читумихи – нет».

«Нопалов? Кто такие нопалы?»

«Сейчас узнáешь. Но прежде всего я хотел бы провести эксперимент, чтобы проверить то, что можно назвать твоей „псионной чувствительностью“, – Апиптикс продемонстрировал очки без стекол. – Этот прибор изготовлен из чужеродного, неизвестного тебе материала. Предлагаю тебе взглянуть на мир через эти очки».

Испытывая отвращение ко всему, что исходило от таупту, Берк отшатнулся: «Нет!»

Апиптикс протягивал ему очки. Казалось, его серую физиономию исказила усмешка – хотя ни одна мышца на ней не шевелилась: «Я вынужден настаивать».

С трудом сдерживая ярость, Берк выхватил очки из жилистой руки и надел их на глаза.

Он не заметил никаких видимых изменений, никакого оптического эффекта.

«Взгляни на читумихов, – сказал Апиптикс. – Линзы этих очков – скажем так – дополняют твое восприятие новым измерением».

Берк посмотрел на читумихов – и замер, наклонив голову вперед. На какое-то мгновение он увидел – что? Что это могло быть? Он не мог вспомнить. Берк продолжал смотреть, но линзы затуманивали зрение. Фигуры читумихов колебались, словно по ним пробегали волны. Поперек плеч и на голове каждого из них пролегло расплывчатое темное пятно, нечто вроде огромной гусеницы. Странно! Берк взглянул на Пттду-Апиптикса – и удивленно моргнул. Перед ним снова было расплывчатое пятно – или это было что-то другое? Чтó это было? Нечто невообразимое! Оно висело над головой Апиптикса – нечто сложно устроенное, не поддающееся определению, нечто пугающее, угрожающее. Берк слышал странные звуки, гортанное скрежещущее рычание: «Гхырр! Гхырр!» Откуда доносился этот звук? Берк сорвал с себя очки, дико озираясь по сторонам. Звуки исчезли.

Апиптикс разразился щелчками и жужжанием; коробка-переводчик произнесла: «Чтó ты видел?»

Берк пытался как можно точнее вспомнить то, что он увидел. «Ничего, что я мог бы выразить словами», – сказал он наконец – и при этом перестал думать о чем-либо вообще. Странно… Некоторое время он стоял, полностью ошеломленный, не понимая, чтó с ним происходило. Наконец он вспомнил, что находился не на Земле…

Берк спросил: «Чтó я должен был увидеть?»

Ответ ксаксана заглушил отрывистый, трепещущий стрекот, полный невыносимой боли. Берк схватился за голову – он шатался, как пьяный, едва держась на ногах и чувствуя сильнейшее головокружение. Читумихи тоже поддались влиянию ужасного вопля – они пригнулись, двое опустились на колени.

«Что вы делаете? – хрипло закричал Берк. – Зачем меня сюда привели?» Он не мог заставить себя взглянуть на аппаратуру в другом конце помещения.

«Это совершенно необходимо – причина очевидна. Пойдем, ты увидишь».

«Нет!» – Берк бросился к двери. Его поймали и удерживали. «Я больше не хочу ничего видеть!» – кричал Берк.

«Ты должен увидеть».

Ксаксаны развернули Берка и повели его, сопротивляющегося изо всех сил, в другой конец помещения. Ему пришлось, волей-неволей, взглянуть на механизм. На металлической решетке, лицом вниз, с растянутыми в стороны конечностями, лежал ксаксан. Его голову стягивали два обруча сложной конструкции; тугие металлические хомуты удерживали его руки, ноги и торс. Над его головой и плечами висела – практически парила в воздухе – прозрачная пленка, тонкая, как дуновение тумана. К величайшему изумлению Берка, жертва не была читумихом. На прикованном к решетке существе была одежда таупту; рядом, на столе, лежал шлем, похожий на шлем Апиптикса, с четырьмя шипами на гребне. Фантастический парадокс! Берк ошеломленно наблюдал за процессом наказания, пытки, демонстрации – что бы это ни было.

Двое таупту подошли к решетке. У них на руках были белые перчатки. Они принялись разминать и растягивать ткань, окружавшую голову жертвы. Конечности истязуемого судорожно подергивались. От обручей на его голове внезапно стал исходить беззвучно вибрирующий голубой свет – разряд какой-то энергии. Жертва стрекотала; у Берка снова закружилась голова, он напрягся, пытаясь вырваться из хватки охранников-ксаксанов. Опять промелькнул голубой разряд, опять конечности прикованного стали инстинктивно дергаться, как ноги лягушки, стимулируемой электричеством. Читумихи, стоявшие вдоль стены, жалобно пощелкивали; таупту стояли неподвижно – суровые, безжалостные.

Палачи разминали, терли, растягивали прозрачную ткань. Еще одна вспышка голубого света – еще один приступ отчаянного верещания; таупту неподвижно расслабился на решетке. Палач удалил прозрачный мешок и осторожно унес его. Двое других таупту отстегнули хомуты и бесцеремонно уложили потерявшего сознание узника на пол. После этого они схватили одного из читумихов и бросили его на решетку. Его руки и ноги зажали в хомуты – растянувшись плашмя, читумих пускал пену изо рта и в ужасе пытался вырваться из пут. Принесли невесомо плывущую в воздухе прозрачную ткань и облачили в нее голову и плечи читумиха.

Пытка возобновилась… Через десять минут читумиха, с бессильно повисшей головой, отнесли в сторону и уложили у стены.

Апиптикс протянул дрожащему Берку очки: «Взгляни на очищенного читумиха. Что ты видишь?»

Берк взглянул: «Ничего. На нем ничего нет».

«А теперь посмотри сюда. Скорее!»

Берк повернул голову, чтобы взглянуть в зеркало. Что-то плотное и пышное вздымалось у него над головой. Огромные глаза выпучились рядом с шеей. В очках что-то мелькнуло, и видéние исчезло. Зеркало затуманилось. Берк сорвал очки. В чистом гладком зеркале отражалось только его посеревшее лицо. «Что это было? – прошептал Берк. – Я что-то видел…»

«Это был нопал, – сказал Апиптикс. – Ты застал его врасплох». Апиптикс взял очки. Двое таупту схватили Берка и понесли его, вырывающегося и брыкающегося, к металлической решетке. Обнажив его руки и ноги, таупту пристегнули его к прутьям. Краем глаза Берк успел заметить злобную, бесконечно ненавистную физиономию Пттду-Апиптикса, после чего волна невыносимой боли пронеслась по его позвоночнику.

Закусив губы, Берк пытался повернуть голову. Еще один взрыв голубого света, еще один спазм боли – Берку казалось, что палачи стучали молотками по его обнаженным нервам. Шейные мышцы растянулись, он уже не мог ничего слышать – не слышал даже свои собственные вопли.

Вспышки прекратились; остались только руки в белых перчатках, разминавшие пленку, и сосущее жгучее ощущение – такое, словно затвердевший струп срывали с заживающей раны. Берк пытался биться головой о прутья решетки и стонал, мучимый агонией истязания на чужой, дьявольской, черной планете… Вспыхнул невыносимый голубой разряд; с Берка что-то стягивали, срывали, будто вытаскивая позвоночник из тела. Охваченный глубокой, безумной яростью, Берк потерял сознание.

V

Берк чувствовал легкое головокружение – такое, словно его опьянили эйфорическим наркотиком. Он лежал на низком упругом коврике в камере, похожей на ту, где его содержали раньше.

Он подумал о последних моментах сознательного существования – об истязании на решетке – и приподнялся, испуганный диким воспоминанием. Дверь была открыта, ее никто не охранял. Берк напряженно смотрел в коридор – мысли о возможностях побега обгоняли одна другую. Он начал вставать – и услышал шаги. Возможность была потеряна. Берк снова улегся на коврик.

В дверном проеме стоял и наблюдал за Берком Пттду-Апиптикс – жесткий и массивный, как чугунная статуя. Через несколько секунд Берк медленно поднялся на ноги, готовый почти ко всему.

Пттду-Апиптикс приблизился. Берк следил за ним с тревожной враждебностью. Тем не менее… Был ли это действительно Апиптикс? Он казался прежним; на нем был шлем с шестью шипами, коробка аппарата-переводчика висела у него на груди. Это был Пттду-Апиптикс – и все же это был не он, что-то изменилось в его внешности. Он больше не казался воплощением зла.

Коробка-переводчик произнесла: «Следуй за мной. Тебе дадут поесть, и я тебе кое-что объясню».

Берк не находил слов; судя по всему, личность его похитителя полностью изменилась.

«Ты в замешательстве? – спросил Апиптикс. – Для этого есть основательные причины. Пойдем».

Ошеломленный Берк последовал за ним в большое помещение, служившее трапезной. Апиптикс жестом пригласил его сесть, подошел к раздаточному аппарату и вернулся с мисками бульона и печеньем из темной субстанции, напоминавшей прессованный изюм. «Вчера этот ксаксан меня пытал, – думал Берк. – Сегодня он играет роль гостеприимного хозяина». Берк внимательно рассмотрел бульон. Он не был брезглив в том, что касалось еды, но пища на чужой планете, приготовленная из неизвестных ингредиентов, не возбуждала у него аппетит.

«У нас синтетическая пища, – сказал Апиптикс. – Естественные продукты обходились бы слишком дорого. Ты не отравишься – наши метаболические процессы сходны».

Берк отбросил опасения и попробовал бульон. Он оказался довольно-таки безвкусным – отвращения не вызывал, но и приятным его нельзя было назвать. Берк ел молча, краем глаза наблюдая за Апиптиксом. Никакое внезапное – и, возможно, иллюзорное – улучшение манер ксаксана не оправдывало нелицеприятный характер его действий: напротив Берка за столом сидел убийца, похититель и палач.

Апиптикс покончил с трапезой, поглотив бульон и печенье поспешно и неизящно, после чего выпрямился на скамье, словно погруженный в мрачные размышления, ощупывая Берка глазами. Берк отвечал ему угрюмым взглядом, вспоминая увеличенную фотографию головы осы, которую он когда-то видел. Глаза осы – выпученные, жесткие, фасетчатые, неподвижные, походили на глаза ксаксанов.

«Само собой разумеется, – заметил Апиптикс, – что ты озадачен и возмущен. Ты совершенно не понимаешь, чтó с тобой происходило. Ты спрашиваешь себя: почему я выгляжу сегодня не так, как вчера. Не правда ли?»

Берк признал правоту своего похитителя.

«Разница не во мне – она в тебе. Взгляни! – Апиптикс указал наверх. – Посмотри в воздух».

Берк посмотрел на потолок. У него перед глазами плавали темные пятнышки; он несколько раз моргнул, чтобы от них избавиться. Ничего не заметив, он вопросительно взглянул на Апиптикса.

Тот спросил: «Что ты видел?»

«Ничего».

«Посмотри снова, – Апиптикс указал пальцем. – Вот туда».

Берк посмотрел, вглядываясь сквозь размытые полоски и пятна, плававшие в глазах. Сегодня они особенно ему досаждали. «Я не вижу…» – он запнулся. Ему показалось, что он заметил уставившиеся на него совиные глаза. Когда он попытался снова их найти, они помутнели и рассеялись, превратившись в плавающие пятнышки.

«Продолжай смотреть, – сказал Апиптикс. – Твой ум еще не подготовлен. Через некоторое время ты их будешь четко различать».

«Кого?»

«Нопалов».

«Но вокруг никого нет».

«Разве ты не видишь призраков, неосязаемые формы? Землянину легче – гораздо легче – замечать нопалов, чем ксаксану».

«Я вижу пятнышки перед глазами. Больше ничего».

«Внимательно наблюдай за пятнышками. Вот за этим пятнышком, например».

Не понимая, каким образом Пттду-Апиптикс мог замечать пятнышки, плававшие у него в глазах, Берк изучил воздух над столом. Пятнышко, казалось, сфокусировалось, сконцентрировалось: снова на него уставились угрожающе выпученные глаза; Берк заметил в них мелькающую, трепещущую перемену оттенков. Он воскликнул: «Что это? Гипноз?»

«Это нопал. Несмотря на все наши усилия, нопалы заполонили Иксакс,. Ты больше не голоден? Пойдем, теперь ты снова пронаблюдаешь за тем, как очищают читумихов».

Они вышли наружу, в заполненное ливнем черно-серое пространство – на этой планете дождь, по всей видимости, шел почти непрерывно. Среди развалин блестели лужи, бледные, как ртуть; зазубренные горы скрылись за пеленой низких туч.

Не обращая внимания на дождь, Пттду-Апиптикс решительно направился к загону для читумихов. Там остались только две дюжины узников. Они смотрели сквозь покрытую каплями воды сетку ограждения глазами, полными ненависти – и теперь они ненавидели не только Апиптикса, но и Берка.

«Последние из читумихов, – заметил Апиптикс. – Посмотри на них снова».

Берк пригляделся к фигурам за сеткой. Воздух над головами читумихов помутнел. В нем плавали… Берк испуганно вскрикнул. Теперь он безошибочно различал оседлавших читумихов странных, ужасных наездников, прилепившихся к их шеям и черепам с помощью желеобразных ластов. Над головой каждого читумиха дерзко топорщилась щетинистая грива с темным мохнатым выростом, по форме напоминавшим мяч для игры в регби. Между ушами существа, похожими на человеческие, выпучились два шара, очевидно выполнявшие функции глаз. Если это были глаза, они сосредоточились на Берке с вызывающей ненавистью, характерной для физиономий читумихов.

Берк обрел дар речи. «Кто они? – глухо спросил он. – Нопалы?»

«Да, нопалы. Мерзкие паразиты». Апиптикс обвел небо широким жестом: «Ты увидишь других – их много. Он летают над нами, им не терпится к нам прилепиться. А нам не терпится избавить от них всю планету».

Берк разглядывал небо. Если в нем летали нопалы, их трудно было заметить за завесой дождя. Нет, там кто-то был! Берку показалось, что он заметил одну из тварей, плывущую по воздуху подобно медузе в морской воде. Эта особь, судя по всему, была мелкой и недоразвитой – ее щетина была не такой густой, как у паразитов на головах читумихов, а ее глаза – если это были глаза – выглядели, как пара лимонов. Берк моргнул, растирая лоб ладонью. Нопал исчез – в небе не осталось ничего, кроме холодного сырого ветра и рваных туч. «Это реальность или игра воображения?» – спросил он.

«Нопалы существуют. Следовательно, они реальны. Разве это не так в любом уголке Вселенной? Но если ты спросишь, из чего они сделаны, я не смогу тебе ответить. Война отнимала у нас все время и все силы больше ста лет – у нас не было возможности как следует их изучить».

Пригнувшись, чтобы дождь не летел прямо в лицо, Берк повернулся к узникам-читумихам. Раньше он считал их вызывающую готовность к сопротивлению благородной; теперь они казались ему грубыми, вульгарными существами. Странно! А таупту, вызывавшие такое отвращение у заключенных? Берк думал о том, что Пттду-Апиптикс похитил его, нарушив весь устоявшийся порядок его жизни, и к тому же убил Сэма Гиббонса. Трудно было испытывать к такому существу какие-либо теплые чувства – тем не менее, отвращение Берка поубавилось, и к неприязни прибавилось нечто вроде неохотного восхищения. Таупту были суровы и жестоки – но их бескомпромиссная решимость расправиться с паразитами теперь встречала в Берке понимание.

Ему пришла в голову внезапная мысль – Берк с подозрением покосился на Апиптикса. Не стал ли он, ошеломленный землянин, жертвой умелого, изощренного промывания мозгов, позволившего ксаксанам преобразовать его ненависть в уважение и навязать ему иллюзию существования призрачных паразитов? В сложившихся обстоятельствах это была не слишком правдоподобная гипотеза – но что могло быть причудливее нопалов как таковых?

Он снова повернулся к читумихам – нопал глазел на него, как прежде. Берк чувствовал, что ему было трудно думать; тем не менее, кое-что в окружающем мире стало понятнее. «Нопалы паразитируют не только на ксаксанах?» – спросил он.

«Конечно, не только».

«И один из них сидел на мне?»

«Да».

«И меня пристегнули к решетке, чтобы очистить меня от нопала?»

«Да».

Берк переваривал полученные сведения; струйки холодного дождя текли по его спине. Из коробки на груди Апиптикса донесся бесстрастный голос: «Ты заметишь, что твои нерациональные позывы к ненависти и необъяснимые интуитивные стимулы станут не такими частыми. Перед тем, как обсуждать с тобой наши дальнейшие планы, тебя необходимо было очистить».

Берк решил не спрашивать о том, какого рода планы имел в виду его похититель. Он взглянул наверх, чтобы найти мелкого нопала, плававшего в воздухе поблизости и смотревшего на него блестящими зеленовато-желтыми глазами. На каком расстоянии он находился? Двух метров? Трех? Пятнадцати метров? Определить было трудно – может быть, невозможно; само понятие расстояния в данном случае представлялось субъективным. Берк спросил: «Почему нопал не спускается на меня снова?»

Лицо Апиптикса поморщилось свойственной ему странной гримасой: «Рано или поздно один из них это сделает. После чего тебя придется снова очищать. Но в течение примерно тридцати суток после чистки они держатся поодаль. Возможно, они чего-то боятся; возможно, на протяжении такого срока мозг способен защищаться от их влияния. Мы еще не раскрыли эту тайну. Но рано или поздно нопалы снова принимаются за свое – тогда мы становимся читумихами, и нас снова приходится очищать».

Нопал вызывал у Берка болезненное любопытство – от него трудно было отвести глаза. Одна из этих тварей поселилась у него на голове – подумать только! Берк содрогнулся, чувствуя довольно-таки непоследовательную благодарность к «очистившим» его таупту – несмотря на то, что таупту насильно привезли его на Иксакс.

«Пойдем! – сказал Апиптикс. – Ты узнáешь, чтó от тебя требуется».

Промокший и озябший, хлюпая полными воды ботинками, Берк последовал за Апиптиксом обратно в трапезную. Он чувствовал себя жалким и несчастным. Апиптикс, игнорировавший дождь и сырость, снова пригласил его сесть.

«Мне нужно рассказать тебе кое-что о нашей истории. Сто двадцать лет тому назад Иксакс был другим миром. Наша цивилизация была сравнима с вашей, хотя в некоторых отношениях мы развились быстрее. Мы давно исследуем космос и знали о существовании вашей планеты уже несколько столетий.

Сто лет тому назад группа ученых… – Апиптикс прервался и вопросительно взглянул на Берка. – Тебя беспокоит влага? Тебе холодно?» Не ожидая ответа, он что-то прощелкал и прожужжал денщику. Тот принес кружку из толстого синего стекла, наполненную горячей жидкостью.

Берк выпил содержимое кружки; горькая горячая жидкость очевидно оказывала стимулирующее действие. Через некоторое время Берк взбодрился, даже почувствовал себя слегка навеселе, хотя вода все еще текла с его одежды и собиралась в лужу на полу.

Коробка-переводчик продолжала размеренным монотонным голосом, тщательно сопровождая щелчками и трелями звуки «л» и «р»: «Сто лет тому назад группа наших ученых изучала то, что вы называете «псионной энергией» – и обнаружила нопалов. При этом Мауб Киамкагкс, – так произнес имя ученого аппарат на груди Апиптикса, – отличавшийся высокой телеосязательной чувствительностью, оказался запертым внутри неисправного аппарата, модулировавшего потоки энергии. В течение нескольких часов он был окружен разрядами энергии и поглощал эту энергию. Его спасли, после чего ученые продолжили испытания; им не терпелось узнать, повлиял ли этот инцидент на способности и восприятие их коллеги.

Мауб Киамкагкс стал первым таупту. Когда другие ученые приблизились к нему, он взглянул на них с ужасом; его коллеги, в свою очередь, испытывали к нему необъяснимую враждебность. Недоумевая, они пытались обнаружить причину своей неприязни, но безуспешно. Тем временем Мауб Киамкагкс пытался разобраться в своих ощущениях. Он осознал присутствие нопалов, но сперва приписывал это обстоятельство искажению своего телеосязательного восприятия, даже рассматривал их как своего рода галлюцинацию. По сути дела, однако, он стал «очищенным» – таупту. Он разъяснял свое восприятие другим ученым, но те ему не верили. «Почему ты раньше не замечал этих ужасных тварей?» – спрашивали они.

Мауб Киамкагкс сформировал гипотезу, которая в конечном счете привела к нашей победе над читумихами и их нопалами: «Воздействие разрядов в генераторе энергии убило паразитировавшее на мне существо. Таково мое предположение».

Был проведен эксперимент. Преступника «очистили» сходным образом. Мауб Киамкагкс объявил, что преступник освободился от нопала. Ученые ощущали одинаковую необъяснимую ненависть к обоим «очищенным», но их умение приходить к правомерным заключениям… (здесь Апиптикс сослался на свойственную ксаксанам способность интуитивно ощущать математическую и логическую непреложность, но его ссылка осталась непонятной Берку…) заставило их усомниться в целесообразности этой эмоции в том случае, если заявления Мауба Киамкагкса соответствовали действительности.

«Очистили» двух других ученых. Мауб Киамкагкс объявил, что они – таупту. Затем процедуру «чистки» претерпели остальные ученые, входившие в ту же группу – и таким образовалось первоначальное ядро фракции таупту.

Вскоре началась война, разрушительная и жестокая. Таупту превратились в жалкую шайку беженцев, прозябавших в ледяных пещерах, ежемесячно мучивших себя разрядами энергии, а также «очищавших» тех читумихов, каких им удавалось захватить. Мало-помалу таупту стали преобладать в этой войне, завершившейся всего лишь месяц тому назад. Снаружи ожидают «чистки» последние читумихи.

Такова, вкратце, история, которую я хотел рассказать. На нашей планете мы победили. Мы сломили сопротивление читумихов, но нопалы остались, и каждый месяц каждому из нас приходится подвергаться мучительной процедуре воздействия энергетических шоков на металлической решетке. Ситуация невыносима, и мы не прекратим борьбу с нопалами, пока они не будут уничтожены окончательно. Это означает, что для нас война не кончилась, что всего лишь начался ее следующий этап. На Иксаксе не так уж много нопалов, но это не их планета. Их цитадель – Нопалгарт, гнездо паразитов. Там они живут и процветают в несчитанных количествах. С Нопалгарта они прибывают на Иксакс со скоростью мысли и садятся нам на шею. Ты должен отправиться на Нопалгарт. Ты должен положить начало уничтожению нопалов. Таков следующий этап войны с нопалами – войны, в которой мы обязаны когда-нибудь победить».

Некоторое время Берк молчал. Наконец он спросил: «Почему вы сами не можете отправиться на Нопалгарт?»

«Там ксаксаны слишком заметны. Прежде, чем мы успеем достигнуть цели, нас будут преследовать, убивать, изгонять».

«Но почему вы выбрали меня? Какую пользу я мог бы принести – даже если допустить, что я соглашусь вам помочь?»

«Ты не будешь так заметен. Ты сможешь добиться большего».

Берк с сомнением кивнул: «Обитатели Нопалгарта – как они выглядят?»

«Они выглядят в точности так же, как ты. И это не удивительно, так как Нопалгарт – наше наименование Земли».

Берк недоверчиво усмехнулся: «Вы ошибаетесь. На Земле нет нопалов».

На физиономии ксаксана появилась характерная гримаса: «Земляне еще не осознали заражение своей планеты».

К горлу Берка подступила тошнота: «Не вижу, каким образом это может быть правдой».

«Это правда».

«Вы имеете в виду, что нопал уже сидел на мне до того, как вы привезли меня сюда?»

«Он сидел на тебе всю жизнь».

VI

Берк пытался разобраться в суматохе мыслей; тем временем, коробка на груди Пттду-Апиптикса неумолимо говорила:

«Земля – Нопалгарт. Нопалы наполняют воздух над вашими больницами, поднимаясь с умерших и протискиваясь, отталкивая друг друга, к новорожденным. С момента своего появления на свет до последнего дыхания человек носит на себе нопала».

«Если это так, мы об этом узнали бы, – пробормотал Берк. – Так же, как об этом узнали вы…»

«Наша цивилизация на несколько тысяч лет древнее вашей. И даже мы обнаружили нопалов только случайно… Одно это обстоятельство заставляет задуматься о том, чтó еще может происходить вокруг без нашего ведома».

Берк мрачно молчал, предчувствуя, что наступали трагические события, которые он не в силах был предотвратить. В трапезную один за другим заходили другие ксаксаны – восемь или десять таупту; они расселись на скамье лицом к нему. Берк переводил взгляд с одного лица с саблеобразным носом на другое; казавшиеся слепыми желтовато-коричневые глаза неподвижно уставились на него. Берк смутно чувствовал, что ему выносят приговор.

Он внезапно нарушил молчание: «Почему вы всё это мне говорите? Зачем вы привезли меня сюда?»

Пттду-Апиптикс слегка выпрямился, расправив мощные плечи; его суровое костлявое лицо оставалось неподвижным: «Мы очистили нашу планету ценой огромных потерь. Ни один из нас не заражен нопалом. Мы освободились – но только на один месяц. Нопалы продолжают незаметно прибывать с Нопалгарта, и нам приходится снова и снова подвергаться пыткам, чтобы очищаться».

Берк размышлял: «И вы хотите, чтобы люди очистили Землю от нопалов».

«Вам придется это сделать». Пттду-Апиптикс больше не сказал ни слова. Он и его соплеменники продолжали сидеть, как застывшая судейская коллегия.

«Это будет очень трудно, – тревожно возразил Берк. – Не под силу одному человеку – на это всей жизни не хватит».

Голова Пттду-Апиптикс резко приподнялась: «Как это может быть легко? Мы очистили Иксакс – и в процессе чистки всё на Иксаксе было уничтожено».

Угрюмо глядя в пространство, Берк ничего не ответил.

Несколько секунд Апиптикс наблюдал за ним, после чего сказал: «Ты спрашиваешь себя: что хуже – исцеление или болезнь?»

«Мне пришел в голову такой вопрос».

«Через месяц нопал снова поселится у тебя на голове. Позволишь ли ты ему остаться?»

Берк вспомнил чистку – в высшей степени неприятную процедуру. Что, если он не очистится, когда нопал вернется? Усевшись у него на шее, нопал станет невидимым в его глазах – но Берк будет ощущать его присутствие, будет знать, что у него на голове, подобно павлиньему хвосту, гордо распустилась длинная грива, что у него над плечами выпучились огромные совиные глаза. Нитевидные отростки проникнут к нему в мозг и будут повелевать его эмоциями, всасывая питающую нопала энергию из неизвестного сокровенного источника… Берк судорожно вздохнул: «Нет, я не позволю ему остаться».

«Мы приняли такое же решение».

«Но очистить всю Землю от нопалов…» – Берк колебался, ошеломленный масштабом проблемы. Он подавленно покачал головой: «Не вижу, как это можно было бы сделать… На Земле живут самые разные люди – разных национальностей, вероисповеданий, рас. Миллиарды людей, ничего не знающих о нопалах, не желающих ничего о них знать. Они мне не поверят, если я скажу им правду!»

«Мне хорошо понятны твои сомнения, – отозвался Пттду-Апиптикс. – Такая же ситуация существовала на Иксаксе сто лет тому назад. Выжил только миллион таупту, но, если потребуется, мы готовы воевать снова и снова. Если люди не очистятся от заразы, нам придется это сделать за них».

Наступило тяжкая тишина. Когда Берк снова заговорил, голос его звучал глухо, как колокол под водой: «Вы угрожаете людям войной».

«Я угрожаю войной нопалам».

«Если нопалов изгонят с Земли, они просто-напросто соберутся на другой планете».

«Мы будем преследовать их и там, пока они не исчезнут окончательно».

Берк недоверчиво качал головой. В чем-то, в каком-то смысле, который он не мог определить, подход ксаксана казался ему фанатичным и нерациональным. Но он не знал огромного множества вещей. Сообщили ли ему ксаксаны всё, что им было известно? С некоторым отчаянием в голосе он сказал: «Я не могу взять на себя столь необъятные обязательства, мне нужны дополнительные сведения!»

Пттду-Апиптикс спросил: «Чтó ты хотел бы узнать?»

«Гораздо больше того, что вы мне рассказали. В чем сущность нопалов? Из чего они состоят?»

«Вопросы такого рода не имеют непосредственного отношения к делу. Тем не менее, я попробую удовлетворить твое любопытство. Нопалы – разновидность жизни, каким-то образом связанная с концептуализацией. Больше нам ничего не известно».

«С концептуализацией? – Берк недоумевал. – То есть с мышлением?»

Ксаксан колебался – так, будто затруднялся найти точную словесную формулировку: «То, что ты называешь „мышлением“, означает для нас не совсем то, что ты имеешь в виду. Тем не менее, допустим, что термин „мышление“ имеет тот смысл, который ты ему придаешь. Нопалы перемещаются в пространстве быстрее света – со скоростью мысли. Так как природа мышления нам неизвестна, мы не имеем определенного представления о сущности нопалов».

Другие ксаксаны настойчиво и бесстрастно наблюдали за Берком, сидя в одинаковых позах подобно древним каменным статуям.

«Сами нопалы мыслят? Они разумны?»

«Разумны? – Апиптикс сопроводил это слово сухими щелчками, которые его коробка не смогла перевести. – Ты подразумеваешь тот способ мышления, к которому привыкли ты и другие люди. „Разум“ – чисто земная, человеческая концепция. Нопалы не мыслят так, как мыслишь ты. Если бы вы подвергли нопала одному из своих тестов, определяющих так называемый „коэффициент умственного развития“, он показал бы ничтожный результат, смехотворный с вашей точки зрения. Тем не менее, нопал способен манипулировать твоим мозгом – и это для него гораздо проще, чем манипуляция мозгом ксаксана. Твои мыслительные процессы, в том числе обработка визуальной информации, отличаются быстротой и приспособляемостью, не характерными для ксаксанов, в связи с чем люди больше подвержены внушению со стороны нопалов. Для нопалов человеческий мозг – обильная питательная среда. А интеллект лишь дополняет успешное существование нопалов в этой среде. Нопалы сознают, что людей привела бы в ужас картина паразитов, сидящих у них на шее – поэтому они прячутся. Нопалы понимают, что таупту – их враги, и возбуждают в читумихах ненависть к таупту. Нопал – проницательное и хитрое существо, отчаянно сопротивляющееся попыткам его уничтожить. Нопалы умеют проявлять инициативу и находчивость. В каком-то самом обобщенном смысле они разумны».

Раздраженный тем, что казалось ему снисходительным отношением, Берк сухо сказал: «Ваши представления о „разуме“ могут быть или не быть логичными; ваши представления о нопалах расплывчаты и невразумительны, а ваши методы ликвидации нопалов исключительно примитивны. Неужели пытка совершенно необходима?»

«Мы не знаем другого способа. Все наши ресурсы, вся наша энергия были посвящены войне. У нас не было времени для проведения исследований».

«Что ж… Такой подход не увенчается успехом на Земле».

«Ты обязан добиться успеха!»

Берк горестно рассмеялся: «При первой попытке применить вашу пытку меня бросят в тюрьму».

«Тогда тебе придется сформировать организацию, предотвращающую такой исход – или позволяющую осуществлять чистку втайне».

Берк медленно качал головой: «На словах все это так просто. Но я – всего лишь один человек. Я даже не знаю, с чего начать».

Апиптикс пожал плечами – почти человеческим жестом: «Ты – один человек; тебе нужно завербовать второго. Двое станут четырьмя, четверо – восемью, и так далее, пока не будет очищена вся Земля. Так это было сделано на Иксаксе. И это позволило избавить Иксакс от читумихов. Значит, это успешный подход. Численность нашего населения восстановится, мы заново выстроим города. Война – не более чем мгновение в истории нашей планеты; так же это будет и на Земле».

Берка не убедили эти доводы: «Если Земля заражена нопалами, ее следует дезинфицировать – с этим спорить невозможно. Но я не хочу сеять панику, не хочу никаких возмущений, а уж войну начинать решительно отказываюсь».

«Такими же побуждениями руководствовался Мауб Киамкагкс, – произнесла коробка-переводчик на груди Пттду-Апиптикса. – Война началась только тогда, когда читумихи обнаружили существование таупту. Нопалы возбуждали ненависть в читумихах, и те стремились уничтожить таупту, всех до единого. Таупту сопротивлялись, захватывая и очищая читумихов. Началась война. События могут развиваться таким же образом и на Земле».

«Надеюсь, что нет», – коротко обронил Берк.

«Постольку, поскольку нопалы на Нопалгарте будут уничтожены, и уничтожены в кратчайшие сроки, нас не беспокоит, какими методами ты будешь пользоваться».

Снова наступило молчание. Ксаксаны сидели как замерзшие, а Берк устало опустил голову на руки. «Черт бы побрал нопалов! – думал он. – Черт бы побрал ксаксанов, черт бы побрал весь этот невообразимый бред!» Но он уже влип в эту историю, и, судя по всему, у него не было никакого выхода. Даже если ксаксаны вызывали у него неприязнь, приходилось признать справедливость их требований. Какой у него был выбор? Никакого.

«Сделаю все, что смогу», – сказал он наконец.

Апиптикс не выразил ни удовлетворения, ни удивления. Он поднялся на ноги: «Я научу тебя тому, что мы знаем о нопалах. Пойдем!»

Они вернулись по сырому коридору в помещение, которое Берк прозвал про себя «камерой денопализации». Аппаратура работала. У Берка все похолодело внутри: к металлической решетке пристегивали существо женского пола – вырывавшуюся, судорожно хрипящую ксаксанку. Теперь он хорошо видел нопала – или это было не зрение, а какое-то другое восприятие? Нопал съежился под слепящим зеленоватым светом, щетина его вздыбилась, взъерошилась, глаза пульсировали, как испорченные лампы, волокнистое тело беспомощно содрогалось.

Берк с отвращением повернулся к Апиптиксу: «Разве вы не можете применять обезболивающее средство? Неужели такая жестокость необходима?»

«Ты неправильно понимаешь процесс, – ответил ксаксан, и коробка-переводчик сумела каким-то образом передать оттенок мрачного презрения в искусственном голосе. – Разряды энергии сами по себе не причиняют нопалу никакого беспокойства. Его отпугивает смятение отупленного и шокированного болью мозга, вызванное страхом и болью. Читумихов намеренно поместили в загон, где они могут слышать вопли очищаемых соплеменников. Это неприятно – но это ослабляет нопалов. Возможно, со временем вы разработаете на Земле более эффективные методы».

«Надеюсь, – пробормотал Берк. – Я уже не могу выносить эти пытки».

«Думаю, что тебе придется их выносить», – с обычным безразличием произнес аппарат-переводчик.

Берк старался отворачиваться от денопализационной решетки, но ему трудно было оторвать глаза от происходящего. Грудь ксаксанки стрекотала и трепетала. Нопал отчаянно цеплялся за череп жертвы. Наконец его оторвали и унесли в мешке из почти прозрачной пленки.

«Что с ним сделают теперь?» – спросил Берк.

«Нопал, наконец, принесет нам пользу. Возможно, ты уже спрашивал себя, из чего сделан прозрачный мешок и как он удерживает нематериального, неосязаемого нопала?»

Берк признал, что его интересовало это обстоятельство.

«Мешок сделан из тканей мертвого нопала. Мы больше ничего не знаем об этом материале, так как он не поддается анализу. Ни тепло, ни химикаты, ни электричество – ни одно из известных явлений физического мира не воздействует на него. Этот материал не обладает ни массой, ни инерцией; он не соединяется ни с чем, кроме такого же материала. Тем не менее, живой нопал не может проникнуть сквозь пленку, сделанную из мертвого нопала. Когда мы отделяем нопала от читумиха, мы заключаем его в мешок из этой пленки, после чего превращаем пойманного нопала в такую же пленку. Это очень просто – нопала, находящегося в мешке из псионного материала, можно раздавить легкими прикосновениями снаружи». Апиптикс взглянул в сторону денопализационной машины, и к нему по воздуху прилетела пленка, изготовленная из мертвого нопала.

«Как ты это сделал?» – спросил Берк.

«С помощью телекинеза».

Берк не слишком удивился; в условиях денопализации телекинез казался чем-то естественным, обычным. Берк задумчиво рассмотрел псионную пленку. Она выглядела туманно-волокнистой, подобно ткани из паутины. Характеристики этого материала – такие, как возможность его перемещения посредством телекинеза – позволяли сделать некоторые выводы… Голос Апиптикса прервал его размышления:

«Линзы очков, с помощью которых вчера ты увидел нопалов, сделаны из этой псионной ткани. Мы не знаем, почему читумих иногда может замечать присутствие живых нопалов, если свет просачивается через пленку. сделанную из мертвого нопала. На этот счет есть гипотезы, но законы, которым подчиняется псионный материал, не соответствуют законам нашего пространства. Возможно, на Земле вы сможете сформулировать и систематизировать свойства псионного пространства, что поможет вам организовать денопализацию вашей планеты. У вас есть лаборатории, аппаратура и тысячи обученных специалистов. Здесь, на Иксаксе, остались только уставшие от войны ветераны».

Берк с тоской подумал о прежней жизни, о безопасном маленьком мирке, в котором он обитал и который он навсегда потерял. Он вспомнил о друзьях, о докторе Ральфе Тарберте, о Маргарет – жизнерадостной, энергичной Маргарет Хэйвен! Он вспомнил их лица и представил себе нопалов, оседлавших всех этих людей подобно торжествующим подводным чудищам из древних легенд. Представшая перед его глазами картина была одновременно нелепой и трагической. Теперь он вполне понимал фанатическую безжалостность таупту – на их месте, в тех же условиях он, наверное, действовал бы с такой же неотступной, холодной яростью… На их месте? В тех же условиях? Он и оказался в тех же условиях!

Безразличный голос коробки-переводчика снова прервал его размышления: «Смотри!»

Таупту тащили очередного лихорадочно сопротивляющегося читумиха к денопализационной решетке. Нопал высился над его головой и шеей подобно фантастическому боевому шлему.

«Ты становишься свидетелем знаменательного события, – сказал Апиптикс. – Это последний из читумихов. Других не осталось. Иксакс полностью очищен».

Берк глубоко вздохнул – и с этим вздохом взял на себя ту ответственность, которую возлагали на него ксаксаны: «Со временем Земля тоже очистится… сколько бы времени это ни заняло».

Таупту пристегнули последнего читумиха к решетке. Затрещали разряды голубого пламени, читумих стрекотал, как огромный дребезжащий механизм. Тошнота подступила к горлу Берке, у него сжималось сердце – он отвернулся. «Мы этого не выдержим! – хрипло воскликнул он. – Должен существовать какой-то другой, легкий способ денопализации. Мы не можем пытать людей, не можем развязывать всемирную войну!»

«Легкого способа нет, – заявила коробка-переводчик. – Промедление смерти подобно, мы не отступим!»

Разгневанный и удивленный, Берк вопросительно взглянул на Апиптикса. Всего лишь несколько минут тому назад Апиптикс сам допустил возможность проведения исследований на Земле. А теперь он отвергал возможность любой задержки. Любопытная непоследовательность!

«Пойдем! – отрывисто произнес Апиптикс. – Ты увидишь, во что превращается нопал».

Они прошли в длинный, довольно-таки темный зал, уставленный верстаками. Сотни ксаксанов настойчиво и методично собирали какие-то механизмы, непонятные Берку. Если кто-либо из работников испытывал какое-то любопытство по поводу появления землянина, они никак его не проявили.

Апиптикс подвел Берка к стоявшему у стены верстаку: операторы денопализационного аппарата положили на него пленочный мешок, содержавший нопала. Растрепанный, пришибленный, покрытый остатками ободранной щетины, некогда гордый паразит смотрел на своих мучителей немигающими глазами.

«Возьми его! – сказал Берку Апиптикс. – Схвати мешок».

Берк брезгливо подчинился. На ощупь мешок казался непрочным, готовым рассыпаться в руках; прикосновение к нему сразу раздавило нопала.

«Он хрупкий, – сказал Берк, – как старая яичная скорлупа».

«Любопытно! – заметил Апиптикс. – Но ты не обманываешь себя? Как ты можешь осязать нечто неосязаемое?»

Берк удивленно взглянул на Апиптикса, снова посмотрел на мешок. Как это может быть, в самом деле? Берк больше не ощущал мешок. Он просачивался между пальцами, как облачко дыма.

«Теперь я его не чувствую», – приглушенно сказал изумленный Берк.

«Чувствуешь, конечно же! – возразил Апиптикс. – Он здесь, ты можешь его осязать, ты уже осязал его раньше».

Берк снова пощупал мешок. Поначалу он казался не столь осязаемым, как раньше – но несомненно снова ощущался. Чем больше Берк был в этом уверен, тем более ощутимым становился псионный материал.

«Это воображаемое ощущение? – спросил он. – Или фактическое?»

«Это нечто осязаемое умом, а не руками».

Берк экспериментировал с мешком: «Я перемещаю его. Я давлю на него. Я чувствую, как нопал крошится, распадается под пальцами».

Апиптикс критически наблюдал за Берком: «Разве осязание не является реакцией мозга на сигналы, поступающие по нервным волокнам? Насколько мне известно, мозг человека функционирует таким образом».

«Я способен отличить ощущение прикосновения от его восприятия мозгом», – сухо возразил Берк.

«Способен, в самом деле?»

Берк начал было отвечать, но прервался.

Апиптикс продолжал: «Ты заблуждаешься. Ты чувствуешь этот материал умом, а не руками, даже если твое ощущение сопровождается привычными движениями. Ты протягиваешь руки, у тебя возникает ощущение осязания. Когда ты не протягиваешь руки, ты ничего не чувствуешь – потому что в нормальном пространстве ты не ожидал бы испытывать какие-либо ощущения, не совершая ритуал перемещения рук и прикосновения».

«В таком случае, – сказал Берк, – я должен быть способен ощущать псионную ткань, не пользуясь руками».

«Ты должен быть способен ощущать что угодно, не пользуясь руками».

«Телеосязательное восприятие! – подумал Берк. – Способность прикасаться, не пользуясь нервными окончаниями. Так же, как ясновидение – способность видеть без помощи глаз?» Берк снова разглядел мешок. Все еще живой нопал смотрел на него изнутри безумными глазами. Берк представил себе, что он ощупывает мешок, сжимает его. У него в голове возник какой-то трепет – не более того, всего лишь намек на ощущение прикосновения к чему-то хрупкому, почти невесомому.

«Попробуй переместить мешок с одного места на другое».

Берк умственно приказал мешку двигаться; мешок, вместе с нопалом, легко переместился.

«Потрясающе! – пробормотал Берк. – Я способен к телекинезу?»

«Псионный материал легко поддается телекинезу, – сказал Апиптикс. – Нопал – не что иное, как мысль, и псионная ткань – тоже мысль. Нет ничего удивительного в том, что мысль легко перемещается мыслью».

Рассматривая эту проблему как чисто теоретическую, Берк не стал отвечать. Он наблюдал за тем, как операторы-таупту принесли прозрачный мешок, положили его на верстак и раскатали его в лепешку, как тесто – скалкой. Распавшийся в порошок нопал слился с тканью мешка.

«Здесь ты больше ничего нового не увидишь, – сказал Апиптикс. – Пойдем!»

Они вернулись в трапезную. Берк угрюмо уселся на скамью; его внимательная целеустремленность сменилась усталой подавленностью.

«Возникает впечатление, что ты сомневаешься, – произнес через некоторое время Апиптикс. – У тебя есть какие-нибудь вопросы?»

Поразмыслив немного, Берк спросил: «Когда мы были там, где умерщвляют нопалов, ты сделал замечание по поводу восприятия ощущений человеческим мозгом. Разве мозг ксаксанов функционирует по-другому?»

«Да, по-другому. Человеческий мозг устроен проще, но его разделы взаимозаменяемы и многофункциональны. Структура нашего мозга гораздо сложнее; в каких-то отношениях это дает нам преимущества, в других – ограничивает наши возможности. Человеческий мозг обладает формирующей изображения способностью, которую вы называете „воображением“; у нас нет такой способности. У нас нет вашей способности сочетать несопоставимые элементы, формировать нерациональные количественные представления и делать новые выводы на основе такого гипотетического синтеза. Многое в человеческой математике, в человеческом образе мышления для нас непостижимо – приводит нас в замешательство, отпугивает нас, как опасное безумие. Но мозг ксаксана содержит компенсирующие этот недостаток механизмы: встроенные калькуляторы, мгновенно производящие расчеты, с человеческой точки зрения чрезвычайно сложные и обременительные. Вместо того, чтобы „воображать“ тот или иной объект, мы создаем фактическую модель объекта в особом разделе черепной коробки. Некоторые из нас могут создавать модели исключительной сложности. Такое ментальное моделирование уступает по быстроте и простоте вашему воображению, но не менее полезно. Мы думаем, мы представляем себе и наблюдаем Вселенную именно таким образом, моделируя формы в уме и разбираясь в том, что можно было бы сделать с этими формами, умственно ощупывая их».

Берк снова задумался: «Когда вы называете нопала „мыслью“, какую мысль вы имеете в виду – человеческую или ксаксанскую?»

Пттду-Апиптикс колебался: «В данном случае имеет место обобщенное определение „мысли“. Я использовал этот термин в широком смысле. Что есть мысль? По сути дела, мы не знаем. Нопал невидим и неосязаем; когда он лишен возможности передвигаться самостоятельно, им легко манипулировать телекинетически. Нопалы питаются психической энергией. Сделаны ли они, в самом деле, из того же материала, что и мысль? Нам это неизвестно».

«Почему нельзя просто оторвать нопала от мозга, вытащить его? Почему необходима пытка?»

«Мы пытались это сделать, – ответил Апиптикс. – Нам не нравится боль – так же, как вам. Но безболезненное отделение нопала невозможно. В последнем приступе злобы нопал убивает читумиха. На денопализационной решетке мы причиняем ему такое мучение, что ему приходится втягивать свои питающие корешки, после чего его можно оторвать. Это понятно? Что еще ты хотел бы знать?»

«Я хотел бы знать, как денопализировать Землю, не разворошив осиное гнездо».

«Простого решения этой задачи нет. Я предоставлю тебе планы и схемы денопализационного аппарата. Тебе придется изготовить такую машину или несколько таких машин и начать чистку людей. Почему ты качаешь головой?»

«Это гигантский проект. Я все еще надеюсь, что может существовать не такой сложный способ…»

«Легкого способа нет».

Берк поколебался и сказал: «Нопалы – отвратительные паразиты, спору нет. Но какой фактический ущерб они причиняют?»

Пттду-Апиптикс молча сидел, словно сделанный из чугуна, разглядывая Берка глазами-окатышами – то есть, как теперь было известно Берку, моделируя в черепной коробке лицо и голову собеседника.

«Вполне возможно, что нопалы предотвращают развитие наших псионных способностей, – продолжал рассуждать Берк. – Об этом, конечно, я ничего не знаю, но возникает впечатление…»

«Отбрось сомнения и опасения! – с угрожающей решимостью произнесла коробка-переводчик. – Факт остается фактом, и он превыше всего: мы – таупту, и мы не станем снова читумихами. Мы не хотим ежемесячно подвергаться пытке. Мы хотим, чтобы ты сотрудничал с нами в войне с нопалами, но твое сотрудничество не обязательно. Мы можем уничтожить нопалов на Нопалгарте и уничтожим их сами, если ты этим не займешься».

И снова Берк почувствовал, что дружить с ксаксанами было бы затруднительно.

«У тебя есть еще какие-нибудь вопросы?»

Берк задумался. «Как я смогу разобраться в чертежах денопализационного аппарата?»

«Чертежи подготовлены с использованием земной системы измерений, причем в конструкции аппарата используется множество стандартных компонентов. С этим не предвидится никаких трудностей».

«Мне потребуются деньги».

«В деньгах не будет недостатка. Мы дадим тебе золото – столько, сколько потребуется. Тебе придется самому организовать продажу золота. Что еще ты хотел бы знать?»

«Одно обстоятельство вызывает у меня недоумение… Возможно, это несущественная мелочь…»

«Что вызывает у тебя недоумение?»

«Вот что. Для того, чтобы отделить нопала от мозга, вы используете ткань, изготовленную из мертвого нопала. Откуда взялся первый кусок псионной ткани, когда все нопалы были живы?»

Желтовато-коричневые глаза Апиптикса неподвижно уставились на Берка. Коробка-переводчик пробормотала что-то нечленораздельное. Апиптикс поднялся на ноги: «Пойдем, теперь мы вернемся на Нопалгарт».

«Ты не ответил на мой вопрос».

«Мне неизвестен ответ на твой вопрос».

Берк подивился мрачному, неприязненному тону голоса, исходившего из, казалось бы, не передававшего никаких эмоций переводящего устройства.

VII

Они вернулись на Землю в лишенном каких-либо удобств черном цилиндре, избитом и помятом на протяжении ста пятидесяти лет службы. Пттду-Апиптикс отказался указать принципы устройства двигателей космического корабля ксаксанов, лишь расплывчато намекнув на антигравитацию. Берк вспомнил о диске из антигравитационного металла, который – уже так давно! – заманил его в дом Сэма Гиббонса в Бьюэлтоне, штат Виргиния. Он пытался направить разговор с Апиптиксом в общее русло обсуждения антигравитации, но безуспешно. По сути дела, ксаксан становился настолько немногословен, когда разговор касался этой темы, что у Берка возникло подозрение: может ли быть, что ксаксаны – так же, как люди – не понимали природу антигравитации? Берк затрагивал другие вопросы, пытаясь определить масштабы познаний ксаксанов, но в большинстве случаев Пттду-Апиптикс отказывался удовлетворить его любопытство. «Скрытная, замкнутая раса, лишенная чувства юмора!» – подумал Берк, но тут же напомнил себе о покрытом развалинами Иксаксе, пережившем столетие безжалостной войны; ситуация на планете ксаксанов не располагала к жизнерадостному добродушию. Берк горестно задумался о судьбе Земли.

Дни проходили один за другим, и наконец они приблизились к Солнечной системе. Берк не мог любоваться космическими просторами: во всем корабле ксаксанов единственный иллюминатор находился в рубке управления, недоступной Берку. Однажды, когда Берк сидел, размышляя о возможностях денопализации Земли, Апиптикс приблизился и бесцеремонным жестом дал понять, что наступал момент высадки. Он отвел Берка на корму, к челноку – такому же помятому и ржавому, как большой цилиндрический звездолет. Берк поразился тому, что в трюме челнока, закрепленный зажимами, стоял его автомобиль.

«Мы просматривали ваши телевизионные передачи, – пояснил Апиптикс, – и знаем, что автомобиль, оставленный без присмотра, мог бы привлечь нежелательное внимание к нашим намерениям».

«Как насчет убитого вами Сэма Гиббонса? – язвительно спросил Берк. – По-вашему, убийство не привлечет внимания?»

«Мы удалили тело. Никто не знает, где он – никто не уверен в том, что он умер».

Берк фыркнул: «Он исчез одновременно со мной. Персонал моего управления знает, что он мне звонил по телефону. Придется очень многое объяснять, если кто-нибудь захочет разобраться, что к чему».

«Тебе придется проявить изобретательность. Рекомендую по возможности избегать общения с твоими сотрудниками. Теперь ты – таупту среди читумихов. Они не будут испытывать к тебе никакого сочувствия, никакого сострадания».

Берк сомневался в том, что коробка-переводчик могла передать саркастический оттенок фразы, готовой сорваться с его языка – и промолчал.

Цилиндр опустился на безлюдную грунтовую сельскую дорогу. Берк вышел из челнока и потянулся, разминая руки. Воздух казался чудесным и сладостным – воздух Земли!

Небо еще не совсем потемнело – судя по всему, было около девяти часов вечера. Кузнечики стрекотали в ежевичных кустах, густыми порослями окаймлявших дорогу с обеих сторон; где-то на ближайшей ферме лаяла собака.

Апиптикс дал Берку последние инструкции. Здесь, под открытым небом, его безразличный голос приобрел приглушенный, заговорщический оттенок – в гулких коридорах космического корабля он звучал совсем по-другому: «В твоем автомобиле – сто килограммов золота. Этот металл тебе надлежит преобразовать в законную валюту». Ксаксан постучал пальцем по пергаментному чемоданчику, который Берк держал в руке: «Ты должен как можно скорее изготовить денопализатор. Не забывай, что очень скоро – через неделю или две – нопал снова поселится у тебя в мозгу. Ты должен приготовиться к повторной очистке. Это устройство, – Апиптикс передал Берку небольшой черный футляр, – передает сигналы, позволяющие мне установить твое местонахождение. Если тебе потребуются помощь или больше золота, сломай печать и нажми эту кнопку. Таким образом ты сможешь со мной связаться». Без дальнейших церемоний Апиптикс повернулся и зашел в темный цилиндр. Челнок поднялся в воздух и скрылся в небе.

Берк остался один. Привычная, старая добрая Земля! Никогда раньше он не понимал, как он любил родную планету! Что, если бы он вынужден был провести остаток своих дней на Иксаксе? От одной мысли об этом холодела кровь. Тем не менее – он поморщился – именно он должен был устроить на Земле кровавую баню… Если он не найдет более эффективный способ уничтожения нопалов.

На боковой подъездной дороге, по-видимому ведущей к ближайшему хозяйству, появился подпрыгивающий огонек фонарика. Фермер, встревоженный собакой, решил проверить, что происходит. Берк забрался в автомобиль, но фонарик уже светил ему в лицо.

«Вы что тут делаете?» – спросил ворчливый голос. Берк плохо различал фермера в темноте, но чувствовал, что у того был с собой дробовик. «Что вам тут понадобилось?» – повторил недружелюбный голос. Бледно светящийся нопал, оседлавший голову и плечи фермера, возмущенно вздыбился и взъерошился.

Берк объяснил, что остановился, чтобы справить нужду. В сложившихся обстоятельствах никакой другой ответ не казался подходящим.

Фермер не сделал никаких замечаний по этому поводу, посветил фонариком на дорогу и снова направил его в лицо Берку: «Советую вам убраться подобру-поздорову. Что-то подсказывает мне, что вы задумали недоброе, и чем дольше я на вас смотрю, тем больше мне не терпится разрядить двустволку двенадцатого калибра».

Берк не видел причин для возражений. Он завел двигатель и уехал прежде, чем нопал заставил фермера осуществить угрозу. Зловещий свет фонарика постепенно удалялся и пропал в зеркале заднего вида. «Вот так приветствуют мое возвращение земные читумихи…» – мрачно подумал Берк. Хорошо, что дело обошлось одной угрозой.

Грунтовая дорога соединилась с асфальтированной. В баке оставалось мало бензина, и в первом же поселке, километрах в пяти дальше по дороге, Берк подъехал к заправочной станции. Из-под навеса для замены моторного масла вышел коренастый молодой человек с загорелым лицом и выжженными солнцем светлыми волосами. Щетина его нопала искрилась, как дифракционная решетка придорожных отражателей под лучами автомобильных фар; выпученные совиные глаза паразита уставились на Берка. Берк заметил, как вздыбилась грива нопала; работник бензоколонки сразу остановился, профессиональная улыбка сразу сползла с его лица. «Слушаю вас!» – неприязненно обронил он.

«Будьте добры, заправьте бензобак», – сказал Берк.

Ворча себе под нос, молодой человек направился к насосу. Как только бак наполнился, он взял у Берка деньги, отводя глаза, и даже не подумал проверить уровень моторного масла или помыть ветровое стекло. Он принес сдачу, просунул ее в открытое окно и пробормотал: «Всего хорошего».

Берк спросил, как можно было быстрее всего доехать до Вашингтона. «По шоссе!» – заправщик ткнул в сторону большим пальцем и раздраженно удалился.

Поворачивая на шоссе, Берк печально усмехнулся. «На Нопалгарте таупту чувствует себя, как сосулька в адском пламени», – подумал он.

Мимо с грохотом пронесся большой дизельный грузовик с прицепом. Берка внезапно охватила тревога: водитель грузовика и его нопал оба вглядывались вперед, на залитую светом фар дорогу. Насколько сильное влияние оказывал нопал? Достаточно было немного повернуть руль неожиданным движением рук… Берк ехал, пригнувшись и обливаясь холодным пóтом при виде каждой пары встречных фар.

Ему удалось доехать до окраины Арлингтона, где он жил в скромной квартире, без дальнейших происшествий. Бурчание в желудке напомнило ему о том, что он ничего не ел уже больше восьми часов, а перед этим подкрепился только миской ксаксанской каши. Берк затормозил и остановился перед ярко освещенными окнами придорожного ресторана, торговавшего сэндвичами и газировкой. Он неуверенно заглянул внутрь, не выходя из машины. Группа подростков расселась на скамьях между перегородками из сучковатых сосновых досок; два молодых работника в калифорнийских джинсах сгорбились за стойкой, уплетая гамбургеры. На первый взгляд, каждый из посетителей спокойно занимался своими делами, но все нопалы в заведении нервно заискрились и поглядывали в окна на Берка. Берк колебался. Наконец, охваченный приступом упрямства, он запарковал машину, зашел в кафе и присел на табурет у конца стойки.

Хозяин заведения приблизился, вытирая руки о передник – высокий человек с грязновато-желтоватым лицом, напоминавшим оттенком старый теннисный мяч. Над его белым поварским колпаком возвышался великолепный плюмаж полутораметровой щетины, блестящей и густой. По обеим сторонам головы владельца кафе таращились глаза, каждый размером с грейпфрут; Берк еще не видел такого большого, пышного нопала.

Берк заказал пару гамбургеров как можно более спокойным, умиротворяющим тоном. Хозяин кафе уже собрался было направиться на кухню, но остановился и обернулся, искоса глядя на Берка: «С тобой что-то не так, приятель? Ты пьян? Ты как-то странно себя ведешь».

«Нет-нет, – вежливо отозвался Берк. – Я не прикасался к выпивке уже несколько недель».

«Значит, накурился чем-нибудь?»

«Нет, – Берк нервно усмехнулся. – Я просто проголодался».

Владелец кафе медленно отвернулся: «Мне не нужны тут всякие проходимцы. У меня достаточно забот, мне еще глупых шуток не хватало!»

Берк придержал язык. Хозяин заведения раздраженно шлепнул парой котлет по раскаленной решетке и стоял, глядя на Берка через плечо. Его нопал тоже повернулся, чтобы продолжать напряженное наблюдение за незараженным посетителем.

Берк отвернулся – и встретился взглядом со множеством выпученных глаз нопалов, наблюдавших за ним из кабинок, разделенных сосновыми перегородками. Берк взглянул наверх: три или четыре нопала парили в воздухе у него над головой, невесомые, как одуванчиковый пух. Всюду были нопалы – большие и небольшие, розовые и бледно-зеленые – нопалы сновали, как стайки рыб, один за другим – вереницы нопалов, удалявшиеся в бесконечную перспективу за стенами помещения… Входная дверь распахнулась; в кафе завалились и расселись на табуретах рядом с Берком четыре коренастых парня. Из их разговора Берк понял, что они кружили по городу на машине в надежде подобрать каких-нибудь девиц, но до сих пор не преуспели в этом занятии. Берк сидел молча и неподвижно – нопалы летали тошнотворно близко, перед самым лицом. Один чуть не прикоснулся к нему – Берк слегка отшатнулся. Тут же, как по сигналу, сидевший рядом парень повернулся к нему и холодно взглянул ему в глаза: «Тебе что-то не нравится, приятель?»

«Все в порядке», – вежливо отозвался Берк.

«Забавляешься, любишь поиздеваться?»

Хозяин заведения навис над стойкой: «Что тут у вас?»

«Этот тип над нами насмехается», – пояснил парень, перебивая пытавшегося что-то сказать Берка.

Сантиметрах в тридцати от головы Берка покачивались в воздухе выпученные глаза нопала. Остальные нопалы, находившиеся в помещении, напряженно следили за происходящим. Берк чувствовал себя одиноким, всеми покинутым. «Прошу прощения, – сдержанно сказал он. – Я никого не хотел обидеть».

«Давай-ка выйдем, разберемся. Буду рад тебе помочь, приятель».

«Нет, спасибо».

«Боишься, что не поздоровится?»

«Боюсь».

Парень презрительно фыркнул и отвернулся.

Берк съел гамбургеры, бесцеремонно продвинутые по стойке хозяином заведения, заплатил и направился к выходу. Четыре парня последовали за ним. Тот, что приставал к нему раньше, похлопал его по плечу: «Послушай, приятель! Не в обиду будь сказано, но мне не нравится твоя рожа».

«Мне она тоже не нравится, – ответил Берк, – но другой нет, что поделаешь».

«Ты за словом в карман не лезешь, умник, тебе надо бы выступать по телевидению. Там любят таких нахалов».

Берк промолчал и попытался уйти. Оскорбленный парень выскочил вперед и преградил ему путь: «Так вот, насчет твоей хамской рожи – так как она не нравится ни мне, ни тебе, почему бы ее не поправить самую малость?» Он замахнулся кулаком; Берк пригнулся. Другой парень толкнул его сзади; Берк пошатнулся, и тут же получил кулаком по голове. Берк упал на гравийное покрытие стоянки; четыре парня принялись его пинать. «Вот мы тебе покажем, сукин сын! – цедили они сквозь зубы. – Проучим как следует!»

Выбежал хозяин ресторана: «Ну-ка прекратите! Слышите? Хватит! Делайте, что хотите, но только не у меня на пороге!» Он обратился к Берку: «Вставай и убирайся, чтоб я тебя больше не видел! Заруби это себе на носу – тебе же лучше будет!»

Прихрамывая, Берк добрался до машины и залез в нее. Пять людей, собравшихся перед входом в ресторан, смотрели ему вслед. Он завел двигатель и медленно поехал домой; у него все болело от синяков и ушибов. «Хорошо меня поздравили с прибытием!» – горестно думал он, насмехаясь над своей жалостью к себе.

Оставив машину у обочины, он поднялся, спотыкаясь, по лестнице, отрыл дверь и устало зашел внутрь, прихрамывая от боли.

Задержавшись посреди комнаты, он посмотрел вокруг – на удобную старую мебель, на книги и сувениры, на привычные, часто ненужные вещи. Каким дорогим и знакомым всё это было – и каким далеким и чужим стало теперь. Возникало впечатление, будто он вернулся в детскую комнату после того, как прошли долгие годы… В коридоре послышались шаги. Шаги остановились напротив его двери; кто-то робко постучал. Берк раздраженно поморщился. Скорее всего, это была домохозяйка, госпожа Макриди, всегда исключительно вежливая, но иногда слишком разговорчивая. Усталый, избитый, подавленный и грязный, Берк не был расположен заниматься пустыми разговорами.

Стук повторился – на этот раз настойчивее. Берк не мог его игнорировать – хозяйка знала, что он дома. Проковыляв к двери, он распахнул ее.

В коридоре стояла госпожа Макриди. Она жила в одной из квартир на первом этаже – хрупкая, беспокойная и энергичная особа лет шестидесяти, с аккуратно причесанными седыми волосами и деликатными чертами свежего, цветущего лица – последним обстоятельством, по ее словам, она была обязана исключительно мылу «Кастилия»; других моющих средств и кремов она не признавала. Госпожа Макриди держалась прямо, говорила отчетливо и выражалась недвусмысленно; Берк всегда считал ее очаровательным пережитком эдвардианской эпохи. Нопал, сидевший у нее на плечах, казался непропорционально огромным. Надменный и дерзкий гребень его щетины не уступал высотой самой госпоже Макриди. Грудь нопала была покрыта густым угольно-черным пухом, его ласты-присоски почти полностью окружали голову жертвы. Берк одновременно испугался и поразился: как могла такая маленькая женщина носить на себе такое чудовище?

Госпожу Макриди, в свою очередь, поразила потрепанная внешность Берка: «Господин Берк! Что с вами случилось? Кто-нибудь… – голос домохозяйки прервался, теперь она с трудом выдавливала одно слово за другим. – Какая-нибудь… неприятность?»

Берк попытался успокоить ее улыбкой: «Ничего страшного. Просто на меня напали хулиганы».

Госпожа Макриди уставилась Берку в лицо; огромные выпученные глаза нопала опустились ниже ее ушей и тоже уставились на Берка. На лице госпожи Макриди появилось раздраженно-презрительное выражение: «Вы, случайно, не выпили лишнего, господин Берк?»

Берк смущенно рассмеялся: «Нет, что вы, госпожа Макриди! Я не пьян и веду себя смирно».

Госпожа Макриди фыркнула: «Вам следовало бы оставить какое-нибудь сообщение или записку, господин Берк. Из вашего управления звонили уже несколько раз, и сюда приходили какие-то люди, спрашивали про вас: надо полагать, из полиции».

Берк объяснил, что обстоятельства, от него не зависящие, не позволили ему вернуться вовремя, но госпожа Макриди пропустила его слова мимо ушей. Теперь ее чрезвычайно беспокоили беспечность и безответственность жильца; она никогда не подумала бы, что господин Берк мог вести себя, как… как мужлан, в самом деле! «Мисс Хэйвен тоже звонила – почти каждый день. Ее ужасно беспокоило ваше отсутствие. Я обещала дать ей знать, как только вы вернетесь».

Сжимая зубы, Берк тихо застонал. Маргарет нельзя было вовлекать во всю эту историю – немыслимо! Он схватился за голову, пригладил растрепанные волосы; госпожа Макриди наблюдала за ним с подозрением и неодобрением.

«Вам нехорошо, господин Берк?» – спросила она, движимая на сочувствием, а многолетней автоматической привычкой проявлять сострадание, благодаря которой госпожа Макриди становилась неутомимой и безжалостной преследовательницей каждого, кто позволял себе жестоко обращаться с животным.

«Нет, госпожа Макриди, я в полном порядке. Пожалуйста, не звоните мисс Хэйвен».

Госпожа Макриди отказалась брать на себя такое обязательство: «Спокойной ночи, господин Берк!» Она чопорно промаршировала вниз по ступеням, взволнованная и возмущенная поведением господина Берка. Она всегда считала его таким приятным и порядочным человеком! Спустившись к себе, она тут же подошла к телефону и, выполняя обещание, позвонила Маргарет Хэйвен.

Берк приготовил себе коктейль и выпил его без всякого удовольствия, после чего принял горячий душ, осторожно побрился и, чувствуя себя слишком уставшим и жалким, чтобы беспокоиться о своих проблемах, забрался в постель и заснул.

Вскоре после рассвета он проснулся и лежал, прислушиваясь к утренним звукам – к жужжанию шин редких еще в это время дня автомобилей, к далекому звону будильника, тут же прихлопнутого чьей-то рукой, к чириканью воробьев. Всё вокруг было настолько нормально, что предстоящая война с нопалами казалась абсурдной, фантастической. Тем не менее, нопалы существовали. Он мог видеть в окно, как они проплывали мимо вместе с прохладным утренним ветерком, подобные гигантским комарам с выпученными глазищами. Какими бы фантастическими ни были нопалы, они стали частью действительности. По словам Пттду-Апиптикса, Берк мог рассчитывать не больше чем на две недели свободного существования. По истечении этого срока тот или иной нопал преодолел бы любое остаточное сопротивление, и Берк снова превратился бы в читумиха… Берк содрогнулся, приподнялся и сел на краю кровати. Ему надлежало стать таким же бесчувственным и жестоким, как ксаксаны; он готов был сделать что угодно, лишь бы не заразиться опять; он не пожалеет никого, даже… Прозвучал дверной звонок. Прихрамывая, Берк подбежал к двери и слегка приоткрыл ее – его страшила неизбежность того, что он ожидал увидеть.

Лицом к лицу к нему стояла Маргарет Хэйвен. Берк не мог оторвать глаз от нопала, прилипшего к ее голове. «Пол! – хрипловато спросила она. – Что с тобой? Где ты был?»

Берк взял ее за руку и потянул за собой в квартиру. Он почувствовал, как ее пальцы напряглись, стали жесткими – у него словно чугунная гиря опустилась на сердце. «Завари кофе, – в отчаянии сказал он. – Я пойду оденусь».

Из спальни он услышал, как она громко заметила: «Ты выглядишь так, словно очнулся после запоя».

«Ничего подобного! – отозвался он. – Но мне пришлось пережить… скажем так, достопримечательные приключения».

Он присоединился к ней через несколько минут. Маргарет, высокая и длинноногая, отличалась очаровательной юношеской порывистостью движений. В толпе Маргарет не выделялась, но, глядя на нее теперь, Берк подумал, что никогда не видел никого привлекательнее. У нее были темные непослушные волосы, широкий рот с кельтскими приподнятыми уголками рта, нос ее чуть кривился после дорожной аварии, в которую она попала в детстве – но в целом и в общем у нее было поразительно живое и выразительное лицо: на нем любая эмоция отражалась, как солнечный свет в чистом зеркале. Ей было двадцать четыре года, она работала в каком-то малоизвестном отделе министерства внутренних дел. Берк знал, что она лишена всякого притворства и задних мыслей, как невинный котенок.

Маргарет наблюдала за ним, недоуменно нахмурившись. Берк понял, что она ожидает какого-то объяснения его длительного отсутствия, но никак не мог придумать правдоподобную ложь. При всей ее непосредственности Маргарет мгновенно угадывала притворство в других. Поэтому Берк стоял посреди гостиной, прихлебывая кофе и стараясь не встречаться с Маргарет глазами.

Наконец, набравшись храбрости, он сказал: «Меня не было почти целый месяц, но я не могу тебе сказать, чтó со мной случилось».

«Не можешь или не хочешь?»

«И то, и другое. Есть вещи, которые я вынужден хранить в тайне».

«Правительственные дела?»

«Нет».

«Если нет – у тебя какие-нибудь неприятности?»

«О да, неприятности! Но не те, о которых ты думаешь».

«Я не думала ни о каких конкретных неприятностях».

Берк раздраженно бросился в кресло: «Я не изменял тебе с другой женщиной и не занимался контрабандой наркотиков».

Маргарет пожала плечами и села на диван напротив, изучая его ясным, трезвым взглядом: «Ты изменился. Я не совсем понимаю, как и в чем – или почему – но ты изменился».

«Да. Я изменился».

Они сидели и молча пили кофе. Через некоторое время Маргарет спросила: «Что ты намерен делать?»

«Я не вернусь на работу, – ответил Берк. – Сегодня же подам заявление об увольнении – если меня еще не уволили… В связи с чем мне приходит в голову…» Он внезапно замолчал. Он хотел было уже сказать, что в багажнике его автомобиля лежат сто килограммов золота, стоимостью примерно сто тысяч долларов – Берк надеялся, что золото еще никто не похитил.

«Хотела бы я знать, что с тобой стряслось», – заметила Маргарет. Она говорила спокойно, но ее пальцы дрожали – Берк знал, что она вот-вот расплачется. Ее нопал безмятежно наблюдал за происходящим, не выказывая никаких признаков возбуждения; только его щетина медленно пульсировала. «Почему-то всё сразу изменилось, – продолжала Маргарет, – и я не знаю, почему. Я в замешательстве».

Берк глубоко вздохнул. Схватившись за ручки кресла, он встал и подошел к ней. Их глаза встретились: «Ты хочешь знать, почему я не могу тебе рассказать, где я был?»

«Хочу».

«Потому что ты мне не поверишь, – медленно произнес он. – Ты подумаешь, что я спятил, и вызовешь санитаров из сумасшедшего дома. А я не хочу кончить свои дни в психушке».

Маргарет отреагировала не сразу. Она посмотрела в сторону, и Берк угадал по выражению ее лица, что ее действительно испугала мысль о возможном сумасшествии Берка. Каким-то парадоксальным образом эта мысль обнадежила ее: Пол Берк перестал быть загадочным, скрытным, угрюмым, противным. Она снова взглянула на него с надеждой.

«Как ты себя чувствуешь?» – робко спросила она.

Берк взял ее за руку: «Я прекрасно себя чувствую и в своем уме. Мне поручили новую работу. Это невероятно важное задание – и мы больше не сможем встречаться».

Она вырвала руку у него из пальцев. В ее глазах сверкнуло неприкрытое отвращение, подобное ненависти, горевшей в глазах-полушариях ее нопала. «Хорошо! – глухо сказала она. – Очень рада, что ты так считаешь – потому что я тоже так считаю».

Она встала, повернулась и выбежала из квартиры.

Берк задумчиво допил кофе, подошел к телефону и позвонил Тарберту. Ему сообщили, что доктор Ральф Тарберт уже уехал в вашингтонское управление.

Берк налил себе еще чашку кофе и через полчаса позвонил в рабочий кабинет Тарберта.

Через десять секунд после того, как он назвал себя секретарше, в трубке прозвучал голос Тарберта: «Где тебя черти носили?»

«Это долгая и неприятная история. Ты занят?»

«Не слишком. Почему ты спрашиваешь?»

Изменился ли тон голоса Тарберта? Мог ли его нопал почуять таупту на расстоянии двадцати километров? Берк ни в чем не был уверен, он становился слишком пугливым и уже не доверял собственному суждению. «Мне нужно с тобой поговорить. Гарантирую, что ты заинтересуешься».

«Хорошо, – сказал Тарберт. – Ты приедешь в управление?»

«Я предпочел бы поговорить у себя в квартире – по нескольким весьма основательным причинам». Про себя Берк прибавил: «Главным образом потому, что я не смею выйти из квартиры».

«Хмм! – беззаботно откликнулся Тарберт. – Всё это звучит таинственно, даже зловеще».

«Я должен сообщить тебе зловещую тайну».

На другом конце провода наступило молчание. Наконец Тарберт осторожно заметил: «Следует ли допустить, что ты был болен? Или травмирован?»

«Почему ты делаешь такое допущение?»

«Твой голос звучит как-то странно».

«Даже по телефону? Вот как. Что ж, я действительно стал странным человеком. Единственным в своем роде, по сути дела. Я все объясню, когда мы увидимся».

«Приеду немедленно».

Берк откинулся на спинку кресла, ощущая облегчение и в то же время беспокойство. Подобно любому другому на Нопалгарте, Тарберт мог возненавидеть его с такой силой, что отказался бы ему помогать. Возникала деликатная ситуация, требовавшая исключительной предусмотрительности. В какой степени он мог довериться Тарберту? В какой степени Тарберт сможет поверить тому, что услышит? Берк уже несколько часов размышлял над этим, но все еще не принял никакого определенного решения.

Он молча сидел и смотрел в окно. По тротуарам шагали мужчины и женщины: читумихи, не замечавшие своих довольных и спокойных паразитов. Берку казалось, что нопал каждого прохожего оборачивался к нему, вглядываясь в окно его квартиры – хотя, может быть, это была игра воображения. Берк все еще не знал наверняка, выполняли ли полушария нопалов, каждое величиной с дверную ручку, функции органов зрения. Он обозревал небо: невесомые твари были повсюду, кружились тоскливыми стаями над толпами людей, завидуя своим более удачливым сородичам. Психически сосредоточившись, Берк замечал и многих других – невероятное множество нопалов, причем некоторые кружили непосредственно вокруг него, хищно выпучив голодные глаза. Сколько их было в гостиной? Берк посмотрел по сторонам: два, три… нет, четыре! Берк поднялся на ноги, подошел к лежавшему на столе чемоданчику, открыл его, вынул невесомый прозрачный мешок из псионного материала мертвого нопала. Раскрыв мешок, он подождал удобного момента и набросился на проплывавшего мимо нопала. Нопал ускользнул. Берк попробовал еще раз – и снова нопал успел отскочить в сторону. Они двигались слишком быстро, уклончивые и скользкие, как шарики ртути. И даже если бы ему удалось поймать и раздавить нопала, что тогда? Одним нопалом стало бы меньше среди миллиардов паразитов, заразивших планету. Охотиться за ними таким образом было таким же пустым занятием, как давить одного за другим отдельных муравьев.

Прозвучал дверной звонок; Берк подошел к двери и осторожно открыл ее. В коридоре стоял Ральф Тарберт в элегантном блестящем сером костюме и в белой рубашке с черным в крапинку галстуке. Случайный наблюдатель никогда бы не распознал в нем физика и математика. Его можно было принять за бульварного щеголя, за театрального критика, за архитектора-авангардиста, за успешного гинеколога; но о том, что Тарберт был одним из самых выдающихся ученых своего времени, догадаться было практически невозможно. Нопала на голове Тарберта нельзя было назвать выдающимся – он ни в коей мере не был так великолепен, как паразит госпожи Макриди. По-видимому, внешность и процветание нопала не зависели от умственных способностей его жертвы. Но глаза-полушария этого паразита смотрели на Берка так же злобно, как глаза любого другого нопала.

«Привет, Ральф! – сдержанно, но дружелюбно поздоровался Берк. – Заходи».

Тарберт осторожно вошел в гостиную. Щетина нопала у него на плечах резко вздыбилась и возмущенно заискрилась.

«Кофе?» – предложил Берк.

«Нет, спасибо, – Тарберт с любопытством посмотрел по сторонам. – Хотя, пожалуй, я не прочь выпить кофе. Черного – ты, наверное, помнишь».

Берк налил Тарберту чашку кофе и снова наполнил свою: «Садись. Это долгий разговор». Тарберт уселся в кресло, а Берк занял место на диване.

«Прежде всего, – сказал Берк, – я знаю, что ты уже сделал вывод. Ты заключил, что я пережил какие-то крупные неприятности, травмировавшие и полностью изменившие мою личность».

«Я заметил изменения», – признал Тарберт.

«Изменения к худшему, надо полагать?»

«Если ты настаиваешь… да, к худшему, – вежливо отозвался Тарберт. – Хотя я не могу точно определить характер изменений».

«Тем не менее, теперь я тебе решительно неприятен. Ты спрашиваешь себя: почему? Ведь мы давно были друзьями».

Тарберт задумчиво улыбнулся: «Как ты можешь быть так в этом уверен?»

«Это аспект сложившейся ситуации – один из важнейших аспектов. Я упоминаю о нем, чтобы ты мог с самого начала не обращать особого внимания на это инстинктивное изменение отношения ко мне и, может быть, полностью игнорировать его».

«Понятно, – сказал Тарберт. – Продолжай».

«Через некоторое время я всё объясню к твоему полному удовлетворению. Но прежде всего я вынужден воззвать ко всей твоей профессиональной объективности, чтобы ты забыл о странной новой неприязни, которую ты ко мне испытываешь. Она несомненно существует – этот факт невозможно отрицать – но уверяю тебя: эта неприязнь носит искусственный характер, она внушена посторонним влиянием».

«Очень хорошо, – отозвался Тарберт. – Постараюсь сдерживать свои эмоции. Продолжай. Я слушаю – внимательно слушаю».

Берк поколебался, тщательно выбирая слова: «В самом широком смысле моя история заключается в следующем. Я случайно обнаружил совершенно неизведанную область знаний – и для того, чтобы ее изучить, мне нужна твоя помощь. Мне мешает аура, вызывающая невольную ненависть у всех, кто меня окружает. Вчера вечером на меня напали на улице незнакомцы; я не смею показываться на людях».

«Область знаний, о которой ты упомянул… – осторожно произнес Тарберт. – Она отличается психическими свойствами?»

«В какой-то мере. Хотя я предпочел бы не применять этот термин, он влечет за собой слишком много метафизических ассоциаций. Я не имею ни малейшего представления о том, какого рода терминологию следует применять в данном случае. Но лучше говорить о „псионных“ явлениях». Заметив тщательную собранность и сдержанность Тарберта, Берк сказал: «Я не позвал тебя сюда, чтобы обсуждать абстрактные теории. То, о чем я говорю, носит не более „психический“ характер, чем электричество. Мы не видим псионную материю, но можем наблюдать за ее воздействием, за последствиями ее существования. Неприязнь, которую ты ко мне испытываешь – одно из таких последствий».

«Я больше не испытываю такую неприязнь, – размышлял вслух Тарберт, – с тех пор, как попытался подавить ее в себе… Я замечаю физическое недомогание, нечто вроде легкой головной боли, с примесью тошноты».

«Не игнорируй эти ощущения полностью, потому что внешнее воздействие не исчезло, – сказал Берк. – Тебе нужно сохранять бдительность».

«Хорошо, – согласился Тарберт. – Я начеку».

«Источник явлений, о которых пойдет речь… – Берк искал подходящее слово, – сила, воздействия которой мне удалось временно избежать. В данный момент источник этой силы рассматривает меня как угрозу. Эта сила оказывает влияние на твой ум, надеясь убедить тебя отказать мне в помощи. Я не знаю, какое давление она оказывает и каким образом, потому что не знаю, в какой степени эта сила разумна. Но она достаточно сознательна, чтобы понимать исходящую от меня угрозу ее существованию».

Тарберт кивнул: «Да. Я чувствую это давление. Я ощущаю побуждение – странное дело! – побуждение тебя убить». Физик улыбнулся: «На эмоциональном, но не рациональном уровне, к счастью. Да, я заинтригован, должен признаться… Никогда не подозревал, что такие вещи возможны».

Берк горестно рассмеялся: «Подожди, ты еще не то услышишь! Заинтригован – не то слово. Ты будешь изумлен».

«Источник этого давления – человеческого происхождения?»

«Нет».

Тарберт встал с кресла и устроился поудобнее на диване, рядом с Берком. Его нопал трепыхался, корчился, пучил глаза. Тарберт покосился на Берка и поднял тонкие белые брови: «Ты отодвинулся от меня. Ты ощущаешь такую же неприязнь ко мне, как я – к тебе?»

«Нет, это совсем не так. Взгляни на стол: видишь на нем сложенный пополам кусок пленки?»

«Где?»

«Прямо перед тобой, на столе».

Тарберт прищурился: «Кажется, я что-то вижу. Не уверен. Что-то расплывчатое, едва заметное. У меня почему-то возникает нервная дрожь – так, словно кто-то скрипит ногтями по стеклу».

«Это должно придавать тебе уверенность, – сказал Берк. – Если кусок прозрачной ткани вызывает у тебя эмоцию, сходную с той, которую у тебя вызываю я, ты должен понимать, что эта эмоция не имеет рационального основания».

«Я это понимаю, – отозвался Тарберт. – Теперь, когда я это понимаю, я могу контролировать инстинктивное ощущение». Какая-то часть напускной светской учтивости Тарберта улетучилась – под ней обнажилась серьезная, аналитически мыслящая личность, которую он предпочитал скрывать. «А теперь у меня в ушах какой-то странный звук: „гхрр, гхрр, гхрр“. Словно заело сцепление зубчатых колес – или кто-то прокашливается… Странно. Нет, это больше похоже на „гхырр, гхырр“. Гортанное „гхырр“. Это телепатическое восприятие? И что такое „гхырр“?»

Берк покачал головой: «Не имею представления. Я слышал такие же звуки».

Тарберт уставился в пространство, потом закрыл глаза: «Я замечаю причудливые трепещущие формы – необычные, довольно-таки отвратительные. Не могу их четко различить…» Он открыл глаза, растер лоб ладонью: «Странно… Ты так же воспринимаешь этих… призраков?»

«Нет, – ответил Берк. – Я просто вижу их такими, какие они есть».

«Неужели? – Тарберт удивленно взглянул Берку в глаза. – Потрясающе! Рассказывай дальше».

«Я хочу изготовить довольно-таки большой аппарат. Мне потребуется изолированное помещение, защищенное от незваных посетителей. Месяц тому назад я мог бы выбрать любую из десятка лабораторий; но теперь никто со мной не станет сотрудничать. Прежде всего, я уволен из УПИП. Во-вторых, каждый человек на Земле теперь ненавидит меня от всей души».

«Каждый человек на Земле, – задумчиво повторил Тарберт. – Означает ли это, что кто-то не на Земле не испытывает к тебе такую ненависть?»

«В какой-то мере это так и есть. Примерно через неделю ты будешь знать об этом столько же, сколько знаю я, и тогда у тебя будет выбор – так же, как у меня – продолжать работу в этом направлении или отказаться».

«Хорошо! – согласился Тарберт. – Я могу подыскать тебе мастерскую. По сути дела, сразу приходит в голову компания „Электродайн энджиниринг“. Они закрылись, пустует целое предприятие. Ты, наверное, знаком с Клайдом Джеффри?»

«Конечно, знаком».

«Я с ним поговорю. Уверен, что он позволит тебе пользоваться их помещениями, сколько угодно».

«Прекрасно. Ты можешь ему позвонить сегодня же?»

«Могу позвонить ему сию минуту».

«Вот телефон».

Тарберт позвонил и сразу же заручился неофициальным разрешением на использование Берком помещений и оборудования компании «Электродайн энджиниринг» на протяжении неопределенного срока.

Берк выписал Тарберту чек. «Это еще зачем?» – спросил физик.

«Это все, что осталось на моем банковском счету. Мне нужны будут материалы и другие запасы. За них придется платить».

«На двести двадцать долларов много не купишь».

«Деньги беспокоят меня меньше всего, – возразил Берк. – В багажнике моей машины – сто килограммов золота».

«Ну и ну! – воскликнул Тарберт. – Я впечатлен! Что ты хочешь изготовить в мастерской „Электродайна“? Машину, производящую еще больше золота?»

«Нет. Я намерен построить денопализатор». Произнося эти слова, Берк внимательно наблюдал за нопалом Тарберта. Понимали ли нопалы человеческую речь? Об этом трудно было судить. Щетинистая грива нопала искрилась и колыхалась, но это могло ничего не означать.

«Что такое денопализатор?»

«Скоро узнаешь?»

«Ладно, – сказал Тарберт. – Если это необходимо, я подожду».

VIII

Через два дня госпожа Макриди постучалась в дверь квартиры Берка – деликатно, как настоящая леди, но, тем не менее, решительно. Берк угрюмо поднялся на ноги и открыл дверь.

«Доброе утро, господин Берк! – с ледяной вежливостью произнесла госпожа Макриди; ее абсурдно огромный нопал взъерошился при виде Берка, как распушивший перья индюк. – Боюсь, что у меня для вас неприятные новости. Дело в том, что мне потребуется ваша квартира. Я была бы очень благодарна, если бы вы как можно скорее подыскали себе другое жилье».

Берк печально кивнул. Это требование его нисколько не удивило; по сути дела, он уже установил в углу мастерской компании «Электродайн энджиниринг» раскладушку и печку, работающую на бензине. «Хорошо, госпожа Макриди, я перееду завтра или послезавтра».

Совесть очевидно беспокоила госпожу Макриди. Если бы только Берк устроил сцену или хотя бы выразился невежливо, она могла бы оправдать перед собой свое решение. Домохозяйка раскрыла рот, чтобы что-то сказать, но, поколебавшись, смогла выдавить только три слова: «Спасибо, господин Берк».

Берк медленно вернулся в гостиную. Этот эпизод вполне соответствовал его ожиданиям. Формальным отказом госпожи Макриди предоставлять ему жилье демонстрировался антагонизм не менее интенсивный, чем насилие со стороны четырех хулиганов. Ральф Тарберт, которого профессионализм и темперамент заставляли сохранять объективность, признавал, что ему постоянно приходилось сопротивляться злобным порывам.

Маргарет Хэйвен позвонила Берку в замешательстве и смятении. Что случилось? Она понимала, что ее внезапная ненависть к Берку была неестественной. Неужели Берк чем-то заболел? Или она сама поддалась приступам паранойи? Берку трудно было ответить на ее вопросы; несколько секунд он боролся с собой и молчал. Он не мог причинить ей ничего, кроме горя – в том или ином виде: в этом он не сомневался. Будучи порядочным человеком, он обязан был порвать с ней любые отношения. Запинаясь, он попытался последовать этому принципу, но Маргарет отказывалась слушать. «Нет! – заявила она. – Что-то, от нас не зависящее, несет ответственность за происходящее. Вместе мы могли бы преодолеть это препятствие».

Отягченный ответственностью и почти невыносимым одиночеством, Берк не мог больше спорить. Он пригласил ее навестить его в помещениях компании «Электродайн энджиниринг» – этот телефонный разговор имел место на следующий день после того, как госпожа Макриди попросила Берка выселиться. Берк пообещал Маргарет, что все ей объяснит.

Маргарет, все еще недоуменно, сказала, что немедленно приедет.

Через полчаса она постучалась в дверь приемной. Берк вышел из мастерской и отодвинул засов входной двери. Маргарет вошла медленно и неуверенно – так, словно спускалась в бассейн, заполненный холодной водой. Берк видел, что она боялась. Даже ее нопал выглядел необычно возбужденным; его щетина отливала красными и зелеными искорками. Маргарет остановилась посреди приемной – одна эмоция сменяла другую на ее чудесно выразительном лице.

Берк пробовал улыбнуться; судя по испуганной реакции Маргарет, ему не удалось ее успокоить или развеселить. «Пойдем! – сказал он притворно жизнерадостным тоном. – Покажу тебе, что тут делается».

В мастерской Маргарет сразу заметила раскладушку, стол и походную печку: «Что это? Ты здесь живешь?»

«Да, – кивнул Берк. – Госпожа Макриди теперь испытывает ко мне такую же неприязнь, какую испытываешь ты».

Маргарет ошеломленно взглянула на него и отвернулась. Она напряглась, застыла. «А это что? Какая-то машина?» – глухо, сдавленно спросила она.

«Денопализатор», – ответил Берк.

Она бросила на него испуганный взгляд через плечо; ее нопал искрился и корчился: «Зачем он?»

«Он денопализирует».

«Я боюсь этого аппарата, – сказала Маргарет. – Он выглядит, как дыба, как пыточный механизм».

«Не бойся, – отозвался Берк. – Несмотря на то, что аппарат выглядит угрожающе, он не опасен».

«Тогда в чем его назначение?»

Теперь Берк должен был сказать ей правду – теперь или никогда. Но он не мог заставить себя говорить. Зачем обременять ее лишними тревогами и неприятностями? Даже если допустить, что она ему поверит? По сути дела, как она могла ему поверить? Его история была просто-напросто невероятна. Его похитили и увезли на другую планету. Обитатели этой планеты убедили его в том, что все люди на Земле заражены исключительно отвратительными пиявками, питающимися психической энергией. Он, Берк, и только он мог видеть этих паразитов: даже теперь это ужасное призрачное существо сидело у нее на плечах и глазело на него с бешеной ненавистью! Ему, Берку, поручили уничтожить никому, кроме него, не известных паразитов; если он не справится с поручением, обитатели далекой планеты вторгнутся на Землю и превратят ее в безлюдные руины. Конечно же, он сошел с ума и страдал манией величия! Долг Маргарет состоял бы в том, чтобы вызвать скорую помощь и проследить за тем, чтобы его заперли в палате с мягкими стенами.

«Так ты скажешь мне, в чем дело?» – спросила Маргарет.

Берк стоял, глупо уставившись на денопализатор: «Хотел бы я придумать убедительную ложь – но у меня не получается. Но если я скажу тебе правду, ты мне не поверишь».

«А ты попробуй».

Берк покачал головой: «Ты должна поверить в одно: ненависть, которую ты ко мне испытываешь, внушена извне. В этом не виноваты ни ты, ни я. Это результат гипнотического внушения, вызванного чуждой нам обоим силой – существом, которое хочет, чтобы ты меня ненавидела».

«Как это может быть, Пол? – всплеснула руками Маргарет. – Ты изменился! Я знаю, что ты изменился! Ты совсем не такой, каким был раньше».

«Да, я изменился, – кивнул Берк. – Но не обязательно в худшую сторону – хотя с твоей точки зрения может казаться, что я стал хуже». Он мрачно взглянул на решетку денопализатора: «Если я не приведу в действие этот аппарат, я снова стану таким, как раньше».

Маргарет импульсивно схватила его за руку: «Я хочу, чтобы ты стал таким, как раньше!» Она тут же отдернула руку, отступила на шаг и ошеломленно уставилась на него: «Я не могу понять себя, не могу понять тебя…» Повернувшись, она быстро вышла из мастерской в приемную.

Берк глубоко вздохнул, но даже не попытался следовать за ней. Он сверился с чертежами, подготовленными Пттду-Апиптиксом, с их символами, коряво подражавшими английским, и вернулся к работе. Времени оставалось мало. Над головой постоянно парили два нопала – иногда их было даже трое или четверо; они ждали какого-то таинственного сигнала или признака, позволявшего им сесть Берку на шею.

Через некоторое время Маргарет вернулась и встала в дверном проеме, наблюдая за работой Берка. Еще через несколько секунд она прошла к столу, взяла кофейник Берка, заглянула в него и наморщила нос. Она отнесла кофейник к раковине, вымыла его, наполнила водой и заварила свежий кофе.

Пришел Ральф Тарберт; они вместе выпили кофе. Присутствие Тарберта придало Маргарет некоторую уверенность, и она попыталась выудить из него информацию: «Ральф, что такое денопализатор? Пол мне ничего не говорит».

Тарберт смущенно рассмеялся: «Денопализатор? Машина для денопализации – что бы это ни было».

«Значит, ты тоже не знаешь».

«Нет. Пол не раскрывает свои тайны».

«Тайное скоро станет явным, – пообещал Берк. – Еще два дня, и все будет ясно. Тогда мы вместе здорово повеселимся».

Тарберт рассматривал пыточную решетку, стеллажи с аппаратурой, силовые кабели: «Можно было бы предположить, что это коммуникационное оборудование – но чтó оно передает или принимает, не могу понять».

«Меня этот механизм пугает, – призналась Маргарет. – Каждый раз, когда я на него гляжу, у меня что-то сжимается внутри. Я слышу какие-то звуки, вижу какие-то странные огоньки. Огоньки на чем-то, напоминающем множество шевелящихся червей».

«Я испытываю такие же ощущения, – заверил ее Тарберт. – Странно, что один взгляд на механизм может оказывать на человека такое влияние».

«Не так уж странно», – сказал Берк.

Маргарет покосилась на него и поджала губу. Отвращение почти заставляло ее потерять контроль над собой: «Твои слова прозвучали, как заклинание злых дýхов».

Берк пожал плечами – этот жест показался Маргарет бессердечным, жестоким. «У меня нет никакого намерения творить зло, – Берк поднял глаза к летавшему над ним нопалу, похожему на огромную темную медузу; этот конкретный экземпляр преследовал его днем и ночью, выпучив немигающие глаза и судорожно шевеля щетиной от голода. – Мне нужно вернуться к работе. Времени почти не осталось».

Тарберт поставил на стол опустевшую чашку. Наблюдая за выражением его лица, Маргарет поняла, что Тарберт тоже начинал не выносить присутствие Берка. Что случилось с прежним Полом Берком, с приятным, добродушным человеком, никогда никого не раздражавшим? Маргарет подумала о возможности опухоли мозга – не приводила ли такая опухоль иногда к внезапным изменениям характера? Ее наполнила горячая волна стыда: Пол Берк оставался таким, каким был всегда, он заслуживал сочувствия и понимания.

Тарберт сказал: «Завтра я не приду – буду занят весь день».

Берк кивнул: «Это ничему не помешает. Но во вторник я буду готов, и мне потребуется твоя помощь. Ты появишься?»

Маргарет снова едва сдержала отвращение. Берк казался ей одичавшим безумцем! Да, безумцем! Несомненно нужно было принять меры для того, чтобы его подвергли обследованию, чтобы он прошел курс лечения…

«Да, – ответил Тарберт. – Во вторник я буду здесь. А ты, Маргарет?»

Маргарет хотела что-то сказать, но Берк покачал головой и сухо прервал ее: «Нам лучше заняться этим вдвоем – по меньшей мере в первый раз».

«Почему? – полюбопытствовал Тарберт. – Это опасно?»

«Нет, – сказал Берк, – безопасно для нас двоих. Но присутствие третьего человека может привести к осложнениям».

«Ладно», – сдержанно уступила Маргарет. В других обстоятельствах она могла бы обидеться, но сегодня ей почему-то было все равно. В любом случае, эта машина, скорее всего, была не более чем делом рук сумасшедшего, бессмысленным сочетанием компонентов… Но если это было так, стал бы доктор Тарберт относиться к проекту Берка с такой серьезностью? Конечно же, Тарберт заметил бы бесполезность аппарата с научной точки зрения – но он не проявлял никаких признаков скептицизма. Может быть, механизм не был изобретением безумца. Но, в таком случае, в чем заключалось его назначение? И почему Берк настаивал на том, чтобы она не присутствовала при первом испытании этого механизма?

Маргарет прошла мимо Берка и Тарберта, проскользнула в старый склад. Почти незаметная, в углу была дверь, закрытая пружинным засовом. Маргарет отодвинула засов и закрепила его так, чтобы пружина не возвращала засов в прежнее положение – теперь эту дверь можно было открыть снаружи.

Она вернулась в мастерскую. Тарберт уже уходил, и Маргарет ушла вместе с ним.

Этой ночью она очень плохо спала и на следующий день чувствовала себя вяло, почти не обращая внимания на то, что делала на работе. Утром в понедельник она позвонила Ральфу Тарберту, надеясь, что он ее подбодрит. Но его не было, и Маргарет провела еще одну беспокойную ночь. Что-то говорило ей – какой-то инстинкт? – что завтра наступит исключительно важный день. В конце концов ей удалось заснуть, но проснулась она в состоянии нерешительного отупения. Она сидела с потускневшими глазами и пила кофе; через некоторое время уже поздно было ехать на работу – она позвонила начальнику и сообщила, что больна.

В полдень она снова попыталась связаться с доктором Тарбертом, но никто из его помощников не знал, где его можно было бы найти.

Побуждаемая смутной тревогой, Маргарет выехала из гаража и поехала на юго-восток по дороге в Легхорн; вскоре впереди появились серые корпуса компании «Электродайн энджиниринг». Охваченная все тем же непонятным беспокойством, Маргарет повернула на боковую дорогу, поехала быстрее и бесцельно промчалась несколько километров. Только после этого она притормозила, остановилась на обочине и собралась с мыслями. Она вела себя непоследовательно, нерационально: откуда взялись, ни с того ни с сего, эти дурацкие побуждения? И эти странные звуки у нее в голове, эти нелепые галлюцинации?

Она развернулась и поехала обратно. На перекрестке она задержалась, сомневаясь в своих намерениях, но сжала зубы и повернула направо, к закрытому предприятию компании «Электродайн».

На стоянке перед входом были запаркованы старый черный «Плимут» с откидным верхом – машина Берка – и «Феррари» доктора Тарберта. Маргарет тоже заехала на стоянку и просидела за рулем еще минуты две. Она не слышала никаких звуков, никаких голосов. Осторожно выйдя из машины, она снова ощутила сильнейшее внутреннее противоречие. Следовало ли смело зайти в приемную с парадного входа – или обойти здание и украдкой проникнуть в него через склад?

Она выбрала склад.

Дверь осталась незапертой; она открыла ее и зашла в полутемное помещение. Несмотря на ее попытки передвигаться как можно тише, шаги по бетонному полу склада отдавались гулким эхом.

На полпути к мастерской она ослабела и остановилась подобно пловцу, достигшему середины озера, но не уверенного в том, что теперь он сможет доплыть до берега.

Из мастерской доносилось бормотание голосов; последовало гневное восклицание Тарберта. Маргарет подбежала к двери, ведущей в мастерскую, заглянула внутрь.

Она была права: Берк спятил, полностью обезумел! Он пристегнул доктора Тарберта к стержням дьявольской машины и закрепил на голове Тарберта массивные контактные обручи. Теперь он говорил – с жестокой дьявольской усмешкой. Маргарет не могла расслышать все, что он говорил – у нее в ушах тяжело стучала кровь: «…в гораздо более неприятных условиях, на планете Иксакс… нопал, как ты сам убедишься… теперь расслабься, ты очнешься уже очищенным, таупту…»

«Отпусти меня! – ревел Тарберт. – Что бы это ни было, я не хочу, чтобы меня принуждали!»

Побледневший и уставший, Берк больше не обращал внимания на коллегу. Он повернул рубильник. Ослепительный синевато-фиолетовый разряд озарил мастерскую трепещущими сполохами и тенями. Тарберт испустил нечеловеческий вопль невыносимой боли – он напрягся, пытаясь вырваться из хомутов.

Маргарет в ужасе смотрела, широко открыв глаза. Берк взял кусок какого-то прозрачного материала, похожего на пластиковую пленку, и набросил его на голову и плечи Тарберта. Складки пленки расправились, она вздулась над головой Тарберта, как наполненный воздухом мешок. Треск и вспышки разрядов повторялись, сопровождаемые ужасными криками Тарберта – Берк принялся разминать и расправлять прозрачную пленку.

Маргарет заставила себя собраться с мыслями. «Гхырр, гхырр, гхырр!» – что-то рычало у нее в ушах. Она искала какое-нибудь оружие – монтировку, гаечный ключ, что-нибудь… Ничего подходящего поблизости не было. Она собралась было напасть на Берка и душить его голыми руками, но передумала. Вместо этого она быстро проскочила за спиной у Берка в приемную, где стоял телефон. К счастью, он был подсоединен к линии – она сразу услышала сигнал готовности и набрала номер оператора. «Полицию, полицию! – хрипло проговорила она. – Вызовите полицию!»

Ей ответил ворчливый мужской голос; запинаясь, Маргарет назвала адрес мастерской: «Здесь сумасшедший! Он убивает доктора Тарберта, он мучает его!»

«Скоро прибудет патруль, барышня. „Электродайн энджиниринг“, по дороге на Легхорн – я правильно вас понял?»

«Да, да! Скорее…» У нее перехватило дыхание. Она почувствовала присутствие за спиной и замерла от страха. Медленно, напряженно, словно преодолевая сопротивление позвонков, она обернулась.

В дверном проеме стоял Берк. Он горестно покачал головой и неторопливо вернулся туда, где лежало тело Тарберта, конвульсивно содрогавшееся в такт фантастическим разрядам. Наклонившись к прозрачному мешку, Берк продолжил работу – разминая пленку и словно оттягивая что-то от головы Тарберта.

У Маргарет подкашивались ноги; она прислонилась к дверному косяку. Несмотря на отупение, вызванное ужасом и усталостью, она удивлялась тому, что Берк не причинил ей никакого вреда. Ведь он превратился в маньяка – и должен был слышать, как она вызывала полицию… Издали послышалось завывание сирены, становившееся громче и громче.

Берк выпрямился. Он тяжело дышал; лицо его осунулось и напоминало череп. Маргарет никогда еще не видела ничего настолько дьявольского, злобного, ненавистного. Если бы у нее был пистолет, она уже застрелила бы Берка. Если бы ноги держали ее, она набросилась бы на него, молотя кулаками… Берк держал в руках прозрачный мешок – в мешке что-то было. Маргарет не видела ничего внутри мешка; тем не менее, мешок, казалось, шевелился и дрожал. В мозгу Маргарет что-то дрогнуло; прозрачный мешок облекло темное туманное облако… Она видела, как Берк топтал этот мешок. «Святотатство! – думала Маргарет. – Самое отвратительное из всех возможных преступлений!»

Полиция ворвалась в здание. Берк выключил рубильник аппарата. Онемевшая Маргарет наблюдала за тем, как полицейские осторожно приближались к Берку – изможденному, опустившему руки, потерпевшему поражение.

Полицейские заметили Маргарет: «Вы в порядке, барышня?»

Она кивнула, но не смогла ничего сказать. Опустившись на пол, она разразилась рыданиями. Два полицейских отнесли ее к креслу и попытались утешить. Через некоторое время прибыла скорая помощь. Санитары унесли потерявшего сознание доктора Тарберта; Берка увезли в патрульной полицейской машине, а Маргарет – в еще одной; один из патрульных ехал за ними в машине Маргарет.

IX

Берка приказали отвезти в государственную лечебницу для сумасшедших преступников, где его заключили в небольшую палату с белыми стенами и бледно-голубым потолком. В зарешеченные стальными прутьями окна было вставлено закаленное бронированное стекло. Койку, закрепленную болтами в полу, снабдили коробчатым барьером, не позволявшим влезть под нее; в палате не было никаких предметов или материалов, позволявших повеситься – ни крюков, ни скоб, ни электрических осветительных приборов. Даже дверные петли были закруглены так, чтобы с них соскальзывали шнур или самодельная веревка.

Небольшая группа психиатров подвергла Берка длительному обследованию. С точки зрения Берка, это были вполне разумные, образованные люди, но они либо притворялись неспособными сосредоточиться, либо прибегали к уклончивому многословию – так, словно нащупывали дорогу в тумане помутнения рассудка, что могло быть вызвано как сложностью рассматриваемого случая, так и ошибочностью их исходных предпосылок. С точки зрения психиатров Берк был способен ясно и вежливо выражать свои мысли, хотя они не могли не испытывать отвращение к печально-презрительному выражению его лица, пока его подвергали различным проверкам с помощью таблиц, игр и рисунков, позволявших, по их мнению, точно измерить степень его помешательства.

В конце концов они не преуспели в своем начинании. Безумие Берка не демонстрировалось никакими объективными испытаниями. Тем не менее, психиатры согласовали заключения и выставили интуитивный диагноз: «экстремальная паранойя». Они назвали Берка «обманчиво рациональным пациентом, хитроумно скрывающим одержимость». В самом деле, его одержимость скрывалась настолько хитроумно, что только высококвалифицированные психопатологи – такие, как они – способны были ее распознать. Психиатры сообщили, что Берк апатичен, замкнут и мало интересуется чем-либо, кроме состояния и местонахождения своей жертвы, доктора Ральфа Тарберта, об организации встречи с которым он неоднократно просил; разумеется, его просьбы не были удовлетворены. Психиатрам требовалось дополнительное время для изучения состояния Берка – только после этого они могли бы представить в суд определенные рекомендации.

Дни проходили за днями, и паранойя Берка, по-видимому, усиливалась. Психиатр отметил симптомы мании преследования. Берк дико озирался в палате так, словно сопровождал взглядом какие-то плавающие в воздухе объекты. Он отказывался есть, исхудал. Он боялся темноты настолько, что ему позволили пользоваться ночником. Дважды санитары замечали, что он бил по воздуху руками.

Берк страдал не только психически, но и физически. Он постоянно чувствовал, как что-то словно растягивало и скручивало ему мозг – это ощущение напоминало первоначальную пытку денопализации, но, к счастью, было не столь интенсивным. Ксаксаны не предупреждали его об этих мучительных симптомах. Если «очищенный» вынужден был ежемесячно подвергаться таким поползновениям нопалов в дополнение к невыносимой агонии денопализации, Берк мог только посочувствовать их непреклонному решению избавить от нопалов всю Вселенную.

Попытки проникнуть в его мозг становились все более настойчивыми. Берк начинал опасаться того, что он действительно сходил с ума. Психиатры торжественно задавали вопросы и наблюдали за его реакциями настороженными совиными глазами, в то время как оседлавшие их нопалы, появлявшиеся в палате вместе с психиатрами, следили за ним с почти таким же ничего не выражающим вниманием. В конце концов лечащий врач прописал успокоительное средство, но Берк отказывался его принимать – он боялся спать. Нопалы кружились прямо у него над головой и заглядывали в глаза, распуская трепещущую вздыбленную щетину подобно курице, купающейся в песке. Врач вызвал санитаров: Берка схватили и сделали ему принудительную инъекцию; вопреки яростному стремлению сохранять бдительность, он погрузился в сонное отупение.

Шестнадцать часов спустя он проснулся и неподвижно лежал, глядя в потолок. Головная боль прошла; он чувствовал себя обмякшим и распухшим – так, словно простудился и заболел. К нему постепенно возвращались воспоминания – обрывочные, неохотно появлявшиеся перед внутренним взором. Берк поднял глаза, чтобы проверить воздух над койкой. К своему огромному облегчению, он не заметил никаких нопалов. Берк вздохнул и опустил голову на подушку.

Дверь открылось – вошел санитар, кативший перед собой тележку с едой.

Берк приподнялся на койке и взглянул на санитара. На нем не было нопала. Пространство над головой санитара пустовало; ненавистные глаза-полушария не пучились над облаченными в белый халат плечами.

Берку пришла в голову тревожная мысль; он наклонился, опустив голову, медленно поднял руку, ощупал затылок и шею под затылком. Там не было ничего, кроме его собственной кожи и его собственных волос.

Санитар стоял и смотрел на него. Казалось, Берк сегодня вел себя спокойнее, почти нормально. У лечащего врача-психиатра, делавшего регулярный обход, возникло такое же впечатление. После короткого разговора с Берком он не мог избавиться от убеждения в том, что психическое состояние Берка стало нормальным. В связи с чем он выполнил обещание, которое дал несколько дней тому назад, позвонил Маргарет Хэйвен и сообщил ей, что она могла бы навестить Берка в то время, когда к пациентам обычно пускали посетителей.

После полудня, в тот же день, Берка известили о том, что к нему пришла Маргарет Хэйвен. Берк последовал за санитаром в весело украшенный зал ожидания, почти неотличимый от вестибюля какой-нибудь гостиницы.

Маргарет подбежала к нему и взяла его за руки. Она изучала его лицо ищущими глазами; ее собственное лицо, исхудавшее и бледное, озарилось радостью: «Пол! Ты вылечился! Я знаю! Это сразу видно!»

«Да, – сказал Берк. – Я снова стал самим собой». Они присели.

«Где Ральф Тарберт?» – спросил Берк.

Маргарет отвела глаза: «Не знаю. Он пропал с тех пор, как выписался из больницы». Она снова схватила Берка за руки: «Мне запретили говорить с тобой об этих вещах – врач не хочет, чтобы ты лишний раз возбуждался».

«Это очень заботливо с его стороны. Как долго меня собираются здесь держать?»

«Не знаю. До тех пор, пока не примут какое-нибудь окончательное решение, надо полагать».

«Хммф! Они не могут содержать меня в лечебнице бесконечно, если не получат судебный приказ».

Маргарет снова отвела глаза: «Насколько я понимаю, полиция умыла руки и не желает заниматься твоим делом. Доктор Тарберт отказался предъявлять обвинения; он настаивает на том, что вы с ним совместно проводили эксперимент. Полиция считает, что он тоже…» – она прервалась.

Берк усмехнулся: «Тоже свихнулся – так же, как я? Что ж, Тарберт не сошел с ума. На самом деле он говорит правду».

Маргарет наклонилась вперед, полная сомнений и тревоги: «Что происходит, Пол? Ты занимаешься чем-то странным – и при этом не работаешь на правительство, я в этом уверена! Но меня ужасно беспокоят твои эксперименты!»

Берк вздохнул: «Не знаю… Все изменилось. Наверное, я в самом деле был сумасшедшим. Наверное, я провел целый месяц, погруженный в самые причудливые галлюцинации, доступные воображению. Я ни в чем не уверен».

Маргарет отвернулась и тихо сказала: «Я все время думаю о том, следовало ли мне вызывать полицию. Я думала, что ты убивал доктора Тарберта. Но теперь… – она слегка развела руками. – Теперь я тоже ни в чем не уверена».

Берк промолчал.

«Так ты мне ничего не объяснишь?»

Берк бледно улыбнулся и покачал головой: «Ты снова подумаешь, что я спятил».

«Ты на меня не сердишься?»

«Конечно, нет».

Прозвучал звонок, объявлявший об окончании визита; Маргарет поднялась на ноги. Берк поцеловал ее и заметил, что у нее на глаза навернулись слезы. Он похлопал ее по плечу: «В один прекрасный день я все тебе расскажу – возможно, как только меня отсюда выпустят».

«Ты обещаешь?»

«Обещаю».

На следующее утро доктор Корнберг, главный психиатр лечебницы, заглянул в палату Берка во время еженедельного обхода. «Так-так, господин Берк! – ворчливо приветствовал он пациента. – Как поживаете?»

«Прекрасно! – отозвался Берк. – Я хотел бы знать, когда меня выпишут».

Физиономия психиатра привычно изобразила вопросительное, ни к чему не обязывающее выражение, которым он встречал вопросы такого рода: «Вас выпишут тогда, когда у нас не останется никаких сомнений в вашей нормальности. Честно говоря, господин Берк, ваш случай приводит меня в замешательство».

«Вы не убеждены в том, что я нормален?»

«Ха-ха! Мы не можем делать скоропалительные выводы на основе одних впечатлений! Некоторые из наших пациентов, подверженных приступам очевидного безумия, бóльшую часть времени выглядят обезоруживающе нормальными. Я не имею в виду вас, конечно – хотя у вас все еще наблюдаются некоторые довольно-таки странные симптомы».

«А именно?»

Психиатр рассмеялся: «Я не могу раскрывать профессиональные тайны. Возможно, я не слишком удачно выразился. Может быть, это не следует называть „симптомами“». Врач помолчал, выбирая слова, после чего сказал: «Позволю себе выразиться откровенно. Почему вы часто и подолгу изучаете свое отражение в зеркале?»

Берк болезненно усмехнулся: «Надо полагать, мне нравится любоваться собой».

Психиатр покачал головой: «Сомневаюсь. Почему вы внезапно хватаете воздух у себя над головой? Что вы ожидаете найти в воздухе?»

Берк задумчиво погладил подбородок: «Судя по всему, санитары замечают, что я занимаюсь йогой».

«Вот как! – психиатр поднялся на ноги. – Что ж, посмотрим, посмотрим».

«Одну минуту, доктор, – остановил его Берк. – Вы мне не верите, вы считаете, что я притворяюсь или хитроумно уклоняюсь от вопросов – так или иначе, вы все еще считаете меня параноиком. Позвольте задать вам вопрос. Вы считаете себя материалистом?»

«Я не придаю значения метафизическим вероисповеданиям, в том числе… По существу, никаким вообще. Я сумел ответить на ваш вопрос?»

«Не совсем. Меня интересует вот что: допускаете ли вы возможность существования событий или переживаний, выходящих, скажем так, за рамки повседневного жизненного опыта?»

«Допускаю, – настороженно отозвался доктор Корнберг. – В определенных пределах».

«И человека, пережившего такие события или такой опыт, можно было бы, на первый взгляд, считать сумасшедшим?»

«Да, разумеется, – ответил Корнберг. – Тем не менее, если бы вы сообщили мне, что недавно видели голубого жирафа или самокат, играющий на губной гармошке, я бы вам не поверил».

«Нет, потому что это было бы абсурдным искажением действительности, – Берк неуверенно замолчал и решил больше не обсуждать эту тему. – Давайте больше не будем об этом говорить, хотя бы потому, что я хотел бы, чтобы меня как можно скорее выписали из лечебницы. Но мои поступки, подмеченные санитарами – разглядывание зеркала, ощупывание воздуха – объясняются обстоятельствами, которые я рассматриваю как… весьма достопримечательные».

Корнберг рассмеялся: «Вы очень осторожно выражаетесь».

«Само собой. Я нахожусь в сумасшедшем доме и говорю с психиатром, который и так уже считает меня больным».

Корнберг неожиданно поднялся на ноги: «Мне пора заканчивать обход».

После этого разговора Берк старательно удерживался от изучения своего отражения в зеркале и перестал ощупывать воздух над плечами. Через неделю его выпустили из лечебницы. Никто не предъявлял ему больше никаких обвинений, он снова стал свободным человеком.

Прощаясь, доктор Корнберг пожал ему руку: «Мне было бы интересно узнать, о каких „достопримечательных обстоятельствах“ вы упомянули».

«Мне тоже было бы интересно это узнать, – отозвался Берк, – и теперь я намерен провести расследование этих обстоятельств. Возможно, меня скоро привезут обратно к вам в лечебницу».

Корнберг укоризненно покачал головой. Маргарет взяла Берка за руку и отвела его к своей машине. Там она с энтузиазмом обняла и поцеловала его: «Тебя выпустили! Ты свободен, ты нормален, ты…»

«Остался без работы, – сказал Берк. – А теперь я хотел бы увидеться с Тарбертом. Немедленно».

Лицо Маргарет, безошибочно отражавшее ее эмоции, неодобрительно омрачилось. Она произнесла с очевидно притворным легкомыслием: «А, не беспокойся о Тарберте. Он занят своими делами».

«Мне нужно видеть Ральфа Тарберта».

Маргарет ответила неуверенно, с запинками: «Ты не думаешь, что… Наверное, нам лучше поехать куда-нибудь в другое место».

Берк язвительно усмехнулся. Очевидно, кто-то посоветовал Маргарет – а может быть, она и сама так решила – делать все возможное для того, чтобы Берк держался подальше от Тарберта.

«Маргарет, – тихо сказал Берк. – ты играешь с огнем, не понимая, почему он горит. Мне нужно встретиться с Тарбертом».

Маргарет в отчаянии воскликнула: «Я не хочу, чтобы вы снова занимались экспериментами! Что, если ты… опять перевозбудишься?»

«Если я не смогу встретиться с Тарбертом, это вызовет у меня еще большее возбуждение. Пожалуйста, Маргарет. Сегодня я все объясню».

«Но дело не только в тебе! – Маргарет готова была расплакаться. – Дело в Тарберте. Он изменился! Раньше он был таким… ну, скажем, цивилизованным человеком, а теперь он – какой-то ожесточенный варвар. Правда, Пол, я его боюсь. Мне кажется, у него самые недобрые намерения!»

«Уверен, что это не так. Мне нужно с ним встретиться».

«Ты обещал объяснить мне, каким образом ты запутался во всей этой ужасной истории».

«Обещал, – Берк глубоко вздохнул. – Я хотел бы, однако, чтобы ты как можно дольше оставалась в полном неведении. Но я обещал и… Поедем к Тарберту. Где он?»

«В той же мастерской „Электродайн“. Он там поселился, когда тебя увезли. Он ведет себя очень странно».

«Это не удивительно, – заметил Берк. – Если все это не игра воображения – если я не сошел с ума на самом деле…»

«Ты в этом не уверен?»

«Нет, – признался Берк. – Но Тарберт должен знать. Надеюсь, я не сошел с ума. Чрезвычайно обрадовался бы, если бы узнал, что я спятил – это было бы просто замечательно».

На лице Маргарет отразились шок и замешательство; тем не менее, она больше не спорила.

Они медленно выехали на дорогу, ведущую в Легхорн. Нежелание Маргарет посещать мастерскую становилось все более очевидным. Берк и сам начинал подумывать о причинах, по которым встреча с Тарбертом могла бы оказаться нежелательной. Перед его внутренним взором мелькали трескучие голубые разряды, в ушах звучали какие-то пронзительные присвисты, какой-то глухой стук. Глухой удар, за ним рычание: «Гхырр – гхырр – гхырр»… Он уже все это слышал – на Иксаксе. Или Иксакс тоже был галлюцинацией, и он потерял рассудок? Берк тревожно тряс головой. Вся эта история была сплошным безумием! Побуждаемый какой-то дикой фантазией, он подверг беднягу Тарберта пытке в самодельном аппарате – и, несомненно, почти прикончил физика. Теперь общение с Тарбертом могло стать затруднительным, даже весьма неприятным… У Берка пропало всякое желание говорить с Тарбертом. Чем ближе они подъезжали к корпусам компании «Электродайн», тем сильнее он сопротивлялся намерению навестить Тарберта, тем громче раздавалось рычание у него в ушах: «Гхырр – гхырр – гхырр!» Прерывистое мерцание становилось все ярче, перед глазами проплывали видения: расцветающие темные пятна различных оттенков, что-то отвратительно напоминающее утопленницу, плывущую в зеленовато-черных глубинах океана с распущенными в воде длинными, бледными волосами… Он видел воскообразные водоросли, покрытые разноцветными звездами, как алтей – полуоткрытыми бутонами. Он видел чан, заполненный шевелящейся вермишелью волокон, вытягивающихся из булькающего сине-зеленого стекла… Берк резко вздохнул и протер глаза тыльной стороной ладони.

Маргарет с надеждой наблюдала за каждым из его тревожных движений – но Берк упрямо сжал зубы. Увидевшись с Тарбертом, он узнает правду. Тарберт должен был знать правду.

Маргарет повернула на площадку перед входом. Там уже стоял автомобиль Тарберта. С трудом передвигая ноги, будто налившиеся свинцом, Берк подошел к двери приемной. Призрачная угроза в его уме разрослась до почти осязаемой интенсивности. В этом здании таилось зло – Берк чувствовал себя, как человек из доисторического прошлого, остановившийся у входа в темную пещеру, откуда доносился запах крови и падали…

Он попробовал открыть входную дверь; она была заперта. Берк постучался.

Внутри кто-то производил какие-то звуки. «Беги, пока не поздно! – подстегивал Берка внутренний голос. – Еще не поздно! Еще есть время! Не жди! Не жди! Слишком поздно! Не жди! Еще не поздно!»

Тарберт открыл дверь – огромный, чудовищный Тарберт, отвратительный злобный Тарберт. «Привет, Пол! – угрожающе усмехнулся он. – Тебя наконец выпустили?»

«Да, – ответил Берк, не в силах сдержать дрожь в голосе. – Ральф, я сошел с ума? Или нет? Ты видишь… это?»

Тарберт смотрел на него с хищной хитростью голодной акулы. Он задумал заманить Берка в западню, готовил ему несчастье, трагедию!

«Да, он на тебе».

Из горла Берка вырвался сдавленный хрип. У него за спиной послышался испуганный голос Маргарет: «О чем вы говорите? Скажи мне, Пол! Кто на тебе?»

«Нопал, – прохрипел Берк. – Он сидит у меня на голове и высасывает энергию из моего мозга».

«Нет! – воскликнула Маргарет, схватив его за руку. – Посмотри на меня, Пол! Не верь Тарберту! Он лжет! У тебя на голове ничего нет! Я тебя вижу, на тебе ничего нет!»

«Я не сошел с ума, – сказал Берк. – Ты не можешь его видеть, потому что на тебе тоже сидит нопал. Нопал не позволяет тебе видеть. Он пытается убедить нас в том, что Ральф – жестокий злодей, такой же, каким я казался тебе раньше».

Лицо побледневшей Маргарет ошеломленно вытянулось. «Я не хотел, чтобы ты ввязывалась, – продолжал Берк, – но, раз уж ты здесь, придется и тебе понять, чтó происходит».

«Что такое „нопал“?» – прошептала Маргарет.

«Да! – отозвался Тарберт. – Что такое нопал? Я тоже не знаю».

Берк взял Маргарет за руку и провел ее в приемную: «Садись!» Маргарет опасливо присела. Тарберт наклонился, опираясь локтями на конторку.

«Кем или чем бы они ни были, – начал Берк, – нопалы омерзительны. Злые духи, домовые, психические паразиты – как бы их ни называли; им невозможно дать словесное определение. Но они способны оказывать на нас влияние. Сейчас, в данный момент, Маргарет, они внушают тебе ненависть к Тарберту. Я никогда не понимал, насколько ужасным и мощным может быть их влияние, пока мы не повернули на дорогу к Лонгхорну».

Маргарет схватилась руками за голову: «Он на мне сидит – сейчас?»

Тарберт кивнул: «Я его вижу. Очень неприятное зрелище».

Маргарет обмякла на стуле, положив руки на колени – ее пальцы подергивались. Бледная, как мел, она повернулась к Берку, неуверенно усмехнулась: «Вы шутите, правда? Просто хотите меня напугать».

Берк похлопал ее по руке: «Хотел бы я, чтобы это было так. Но мы не шутим».

Маргарет все еще не верила: «Но почему их не видят другие люди? Почему ученые не знают об их существовании?»

«Я все тебе расскажу».

«Да, – сухо заметил Тарберт. – Я тоже хотел бы услышать всю эту историю, с начала до конца. Потому что я ничего не знаю – кроме того, что каждый человек носит на голове чудовище».

«Очень сожалею, Ральф, – ухмыльнувшись, отозвался Берк. – Надо полагать, прозрение стало для тебя потрясением?»

Тарберт мрачно кивнул: «Ты представить себе не можешь».

«Что ж, слушайте…»

X

Наступил вечер; они сидели втроем в мастерской, в круге света, образованном лампами денопализатора. На столе, в электрической кофеварке, кипела вода.

«Ситуация почти безнадежна, – говорил Берк. – Дело не только в нас, заражены все. Мне нужна была помощь, Ральф. Пришлось тебя заманить».

Тарберт сидел, неподвижно глядя на денопализатор. В мастерской наступила тишина, в ушах Берка нарушенная хором хрипло рычавших нопалов. Тарберт все еще казался воплощением опасности и зла, но Берк запретил себе думать об этом и убеждал себя в том, что Тарберт был его другом и союзником – несмотря на то, что не мог заставить себя взглянуть на угрожающую фигуру физика.

Берк встрепенулся: «У тебя все еще есть выбор. В конце концов, ты не можешь нести ответственность за существование этих тварей – никто из нас в этом не виноват. Теперь, когда ты знаешь, чтó происходит, ты все еще можешь отстраниться, и никто не будет на тебя в обиде».

Тарберт скорбно усмехнулся: «Я не жалуюсь. Рано или поздно мне пришлось бы этим заняться. Лучше присутствовать с самого начала».

«Я тоже так думаю, – с облегчением откликнулся Берк. – Сколько времени я провел в психушке?»

«Примерно две недели».

«Еще через две недели нопал снова сядет тебе на шею. Однажды ты заснешь – и, когда проснешься, все, что ты пережил, покажется тебе невероятным кошмаром. Я знаю, это со мной случилось. Тебе будет легко забыть о кошмаре, потому что нопал поможет тебе забыть».

Глаза Тарберта сфокусировались в точке, находившейся над плечом Берка. Он содрогнулся: «Как я смогу забыть эту тварь? Он сидит и таращит на меня глаза! – физик покачал головой. – Не понимаю, как ты выносишь его присутствие, если понимаешь. что он здесь, с тобой».

Берк поморщился: «Я делаю все, что могу, чтобы преодолевать отвращение… Они подавляют мысли, которые им не нравятся – и тем самым в какой-то степени нас контролируют. Они способны возбуждать склонность к насилию, скрывающуюся в каждом из нас. Опасно быть таупту в мире читумихов».

Маргарет тревожно поежилась: «Не понимаю, на что вы надеетесь».

«Вопрос не в том, на что мы надеемся – вопрос в том, чтó мы обязаны сделать. Ксаксаны предъявили ультиматум: очистите Землю от нопалов – или мы очистим ее без вашей помощи. У них есть необходимые для этого средства, и они достаточно безжалостны».

«Могу посочувствовать их решимости, – задумчиво сказал Тарберт. – Надо полагать, им пришлось пережить много лишений».

«Но они подвергают нас – или пытаются подвернуть – таким же лишениям! – возразил Берк. – Я считаю, что они бессердечны, жестоки, высокомерны…»

«Ты видел их в наихудших обстоятельствах, – напомнил ему Тарберт. – Судя по всему, они обращались с тобой настолько вежливо, насколько это было возможно. Предпочитаю не выносить ксаксанам приговор преждевременно – пока мы не познакомимся с ними поближе».

«Я их достаточно хорошо знаю, – прорычал Берк. – Не забывай, что у меня на глазах…» Берк заставил себя замолчать. По-видимому, нопал побуждал его нападать на ксаксанов. А возражения Тарберта были, скорее всего, вполне разумны… Тем не менее, с другой стороны…

Тарберт прервал его внутренний спор: «Я еще очень многого не понимаю. Например, они называют Землю Нопалгартом; они хотят очиститься от нопалов и, предположительно, ликвидировать их гнездо. Но Вселенная бесконечна – в ней, несомненно, есть много других планет, зараженных нопалами. Ксаксаны не могут надеяться, что им удастся очистить Вселенную! Невозможно ликвидировать комаров, опрыскивая репеллентом одну лужу в обширном болоте».

«Насколько я понимаю ксаксанов, – отозвался Берк, – именно это они и задумали. Они выступили в крестовый поход против нопалов, а мы – их первые новообращенные. В том, что касается обеззараживания Земли, бремя ответственности возложено на нас. Это огромная ответственность, и я не знаю, как мы сможем выполнить свои обязательства».

«Но если эти твари существуют, – неуверенно предположила Маргарет, – и если бы вы рассказали о них всем остальным…»

«Кто нам поверит? Мы не можем проповедовать денопализацию каждому встречному и поперечному; нас прикончат часа через четыре. Если нам удастся устроиться где-нибудь на далеком острове и основать колонию земных таупту, если каким-то образом нам удастся избежать преследований и поголовного истребления, в конечном счете мы могли бы начать войну вроде той, которая не оставила камня на камне на Иксаксе».

«Значит…» – начала было Маргарет, но Берк прервал ее: «Если мы ничего не сделаем, нас уничтожат ксаксаны. Они уничтожили миллионы читумихов на Иксаксе. Почему бы они усомнились в правильности такого подхода на Земле?»

«Нужно успокоиться, не торопиться и поразмыслить, – сказал Тарберт. – Мне в голову приходят десятки вопросов, на которые я хотел бы получить ответ. Есть какой-нибудь способ изгонять чертовых нопалов из головы, не прибегая к пыточному аппарату? Не может ли быть, что нопал – всего лишь часть человеческого организма – такая, как так называемая „душа“, или нечто вроде отражения или выражения умственных процессов? Может быть, нопалы – наше подсознание?»

«Если они – часть нас самих, – размышлял вслух Берк, – почему бы они казались нам такими отвратительными?»

Тарберт рассмеялся: «Если бы я поднес твои кишки к твоим глазам, тебе они показались бы достаточно отвратительными».

«Верно, – согласился Берк и задумался на несколько секунд. – По поводу твоего первого вопроса могу сказать только то, что ксаксанам неизвестен другой способ очистки читумихов. Желаемый результат достигается с помощью денопализатора. Это, конечно, не означает, что других способов нет. А в том, что касается возможности органического сочетания или симбиоза людей и нопалов, они очевидно не функционируют как органы или симбионты. Они хищно летают над людьми, переселяются на другие планеты, действуют независимо от нас. Если даже имеет место какой-то симбиоз людей и нопалов, судя по всему, он выгоден только нопалам. Пока что я не наблюдал никаких преимуществ, которые присутствие нопалов приносило бы их жертвам – хотя нопалы не причиняют существенного ущерба».

«Тогда почему же ксаксаны загорелись яростным желанием избавиться от нопалов и очистить от них всю Вселенную?»

«Может быть, просто потому, что нопалы отвратительны, – предположил Берк. – Для них, по-видимому, такая причина вполне достаточна».

Маргарет содрогнулась: «Со мной, наверное, что-то не в порядке… Если эти твари существуют – а вы оба утверждаете, что они существуют – я тоже должна испытывать к ним отвращение. Но ничего такого не испытываю. Я просто онемела, отупела».

«Твой нопал перекрывает надлежащие нервные волокна в надлежащее время», – сказал Берк.

«Это обстоятельство, – вмешался Тарберт. – указывало бы на то, что нопал отличается достаточным интеллектом, в связи с чем возникает множество дополнительных вопросов. Понимают ли нопалы нашу речь – или руководствуются исключительно необработанной информацией об эмоциях? По-видимому, индивидуальный нопал сосуществует с индивидуальным человеком, пока тот не умирает – что могло бы позволить ему научиться языку, на котором жертва общается с другими людьми. С другой стороны, однако, объем памяти нопала может оказаться недостаточным. Возможно, у них вообще нет памяти».

«Если нопал остается с человеком до самой смерти, – сказала Маргарет, – продление человеческой жизни должно быть выгодно нопалу».

«По-видимому, так оно и есть».

«Этим могут объясняться предчувствия опасности, интуитивные догадки и прочие явления того же порядка».

«Вполне возможно, – согласился Тарберт. – Это одна из идей, которые несомненно нужно будет изучить».

В дверь приемной кто-то постучал – громко и настойчиво. Тарберт поднялся на ноги; Маргарет испуганно повернулась к выходу, приложив ладонь ко рту.

Тарберт стал медленно приближаться к двери, но Берк остановил его: «Вместо тебя лучше открою я. Теперь я снова – читумих, такой же, как все остальные».

Берк прошел по полутемной мастерской в приемную, к выходной двери. На полпути он задержался и обернулся. В небольшом круге желтого света в ожидании неподвижно стояли Маргарет и Тарберт.

Берк неохотно повернулся к двери, преодолевая – уже привычно преодолевая – внушенное нопалом инстинктивное сопротивление.

В дверь снова громко постучали – размеренно и угрожающе.

Берк заставил двигаться непослушные ноги, прошел по темной приемной вдоль длинной конторки и приблизился к двери.

Ночью застекленная прорезь двери не позволяла хорошо разглядеть происходившее снаружи. В небе, над высоким кипарисом, желтел тусклый полумесяц; в тени у входа маячила массивная темная фигура.

Берк медленно приоткрыл дверь. Фигура сделала шаг вперед – в отраженном мигающем свете фар автомобилей, проезжавших по дороге на Лонгхорн, Берк распознал шершавую серую кожу, нос, выступающий, как изогнутый лук, матовые глаза: перед ним стоял ксаксан, Пттду-Апиптикс. За ним, в темноте, скорее угадывались, нежели были заметны, фигуры еще четверых ксаксанов. Все они носили черные блестящие плащи-надкрылья и металлические шлемы с шипами на гребнях.

Апиптикс уставился на Берка, как каменная статуя. Берк снова ощутил пламенную ненависть и страх, которые первоначально испытывал в присутствии таупту. Он сопротивлялся этим эмоциям – подумал о нопале, сидевшем у него на шее и глазевшем на ксаксанов. Ненависть, однако, не исчезала.

Пттду-Апиптикс медленно двинулся вперед – но в этот момент на дороге, не дальше, чем в тридцати метрах, затормозил автомобиль. Начал мигать красный проблесковый огонь, в сторону корпусов компании «Электродайн» направили яркий прожектор.

Берк резко наклонился вперед: «Прячьтесь за деревьями, быстро! Это полицейский патруль!»

Ксаксаны переместились в тень и застыли, как вереница варварских идолов. Из патрульной машины донеслись звуки переговорной рации; открылась дверь, на обочину выступили два человека.

У Берка перехватило дыхание, но он направился им навстречу. Ему в лицо посветили фонариком. «Что-нибудь случилось?» – спросил Берк.

Некоторое время ответа не было – его с подозрением изучали. Затем послышался невозмутимый голос патрульного: «Нет, ничего. Мы просто проверяем, все ли в порядке. Кто внутри, на предприятии?»

«Мои друзья».

«У вас есть разрешение на эксплуатацию?»

«Разумеется».

«Вы не против, если мы пройдемся вокруг здания?» Полицейские приближались, не дожидаясь ответа – им явно не было дела до согласия или отказа Берка. Поворачивая фонарики направо и налево, патрульные не проявляли никакого намерения оставить Берка в покое.

«Что вы ищете?» – поинтересовался Берк.

«Ничего особенного. У вас тут что-то не так, чувствуется, что происходит что-то неладное. Нас уже вызывали сюда раньше».

Берк настороженно наблюдал за перемещениями патрульных; у него душа ушла в пятки. Дважды он хотел было предупредить полицейских – и дважды прикусывал язык. Что он мог сказать? Патрульных явно тревожило присутствие таупту, частые движения их фонариков свидетельствовали о нервозности. Берк видел силуэты ксаксанов под деревьями; патрульные уже намеревались посветить в ту сторону… В проеме входной двери появились Маргарет и Тарберт.

«Кто там?» – спросил Тарберт.

«Дорожный патруль, – откликнулся один из полицейских. – А вы кто такие?»

Тарберт назвал себя и представил Маргарет. Через несколько секунд патрульные стали возвращаться к дороге. Один из них направил луч фонарика в тень под кипарисами, задержался, пригляделся. Полицейские ахнули – оба мгновенно выхватили револьверы: «Выходите, кто бы вы ни были!»

Им ответили две вспышки розового пламени – два тонких, мерцающих розовых луча. Патрульные вспыхнули, отпрыгнули назад и свалились, как пустые мешки.

Берк закричал, бросился вперед, но тут же остановился. Пттду-Апиптикс взглянул на него и сразу повернулся к двери. «Зайдем внутрь», – произнесла коробка-переводчик у него на груди.

«Но это люди! – прохрипел Берк. – Вы их убили!»

«Успокойся. Тела будут удалены, автомобиль – тоже».

Берк обернулся к патрульной машине – из оставшейся в ней рации слышался потрескивающий голос диспетчера.

«Вы не понимаете, что натворили! Нас всех арестуют и приговорят к смерти…» Берк замолчал – он понял, какую чепуху только что сказал. Игнорируя его, Апиптикс зашел в здание; два его соплеменника следовали за ним по пятам. Оставшиеся двое нагнулись над трупами. Берк отшатнулся, у него мурашки бежали по коже; Тарберт и Маргарет отступили в приемную, как только заметили приближение тяжело шагающих серых фигур.

Ксаксаны остановились на краю круга света, образованного лампами в мастерской. Берк подошел к Тарберту и Маргарет, развел руками: «Если у вас оставались еще какие-то сомнения…»

Тарберт сухо кивнул: «Я отбросил всякие сомнения».

Апиптикс приблизился к денопализатору и осмотрел его, не высказывая никаких замечаний. Повернувшись к Берку, он сказал: «Этот человек, – он указал на Тарберта, – единственный таупту на Земле. Мы предоставили тебе время, достаточное для очистки целого боевого отряда».

«Меня содержали под замком», – угрюмо отозвался Берк. Ненависть, которую он испытывал к Пттду-Апиптиксу – объяснялась ли она исключительно влиянием нопала? «Кроме того, я не уверен в том, что массовая денопализация людей – наилучший подход к решению проблемы».

«Что еще ты мог бы предложить?»

Тарберт произнес примирительным тоном: «Мы считаем, что должны лучше разобраться в природе и свойствах нопалов. Возможно, существуют более безболезненные и эффективные методы денопализации, – физик разглядывал ксаксанов с напряженным любопытством. – Разве вы сами не пробовали применять другие способы?»

Желтовато-коричневые глаза Апиптикса бесстрастно «ощупывали» Тарберта: «Мы – бойцы, а не мудрецы. Нопалы с Нопалгарта прибыли на Иксакс; ежемесячно мы выжигаем их из своих умов. Они на нас паразитируют. Мы вынуждены принять безотлагательные меры».

Тарберт кивнул – Берк с негодованием подумал, что физик слишком легко согласился с ксаксаном: «Невозможно не признать, что у вас есть все основания для нетерпения».

«Нам нужно время! – воскликнул Берк. – Неужели вы не можете дать нам пару месяцев или хотя бы месяц?»

«Зачем вам время? Денопализатор готов! Теперь вы обязаны его использовать!»

«Нам нужно еще многое узнать, получить массу информации! – яростно возражал Берк. – Кто такие нопалы? Никто не знает. Они кажутся отвратительными, но кто знает, каковы они на самом деле? Может быть, они даже приносят какую-то пользу!»

«Забавное предположение! – Апиптикс явно не находил в словах Берка ничего забавного. – Уверяю тебя: нопалы причиняют ущерб. На Иксаксе они причинили огромный ущерб, из-за них началась столетняя война».

«Разумны ли нопалы? – продолжал вопрошать Берк. – Могут ли они общаться с людьми? Мы хотели бы знать».

Теперь, казалось, восклицания Берка позабавили Апиптикса: «Кто внушил тебе эти идеи? Нопал?»

«Возможно. Иногда мне кажется, что нопал пытается мне что-то сообщить».

«Что именно?»

«Не могу сказать с уверенностью. Когда я приближаюсь к таупту, у меня в голове возникает странный звук – „гхырр, гхырр, гхырр“!»

Апиптикс медленно отвернулся, словно не доверяя своей способности спокойно смотреть на Берка.

Тарберт сказал: «Мы знаем слишком мало – это правда. Не забывайте, что люди предпочитают понимать вещи прежде, чем переходить к необратимым действиям».

«Из чего состоят ткани нопала? – спрашивал Берк. – Можно ли изготовить такой материал из чего-нибудь, кроме мертвых нопалов? Кроме того, вы так и не ответили на вопрос, продолжающий вызывать у меня недоумение: откуда взялся первый кусок псионного материала? Если случайно был денопализирован один ксаксан, непонятно, каким образом он сам мог изготовить эту ткань».

«Все это не имеет значения», – произнесла коробка-переводчик.

«Может быть – а может быть и нет, – возразил Берк. – Это обстоятельство указывает на заметный пробел в знаниях, заполнение которого может быть полезно и для ксаксанов, и для людей. Известно ли вам, когда именно появился первый кусок псионной ткани, и каким образом?»

Несколько секунд ксаксан неподвижно смотрел на Берка ничего не выражающими глазами оттенка мутного пива. Берк не мог угадать эмоции инопланетянина. Наконец Апиптикс сказал: «Эта информация, если она существует, не поможет уничтожению нопалов. Продолжайте выполнять инструкции».

В исходящем из коробки голосе, монотонном и механическом, каким-то образом угадывалась, однако, угрожающая нотка. Но Берк, набравшись храбрости, настаивал: «Мы не можем действовать вслепую. Мы слишком много не знаем. Аппарат уничтожает нопала, но пытка разрядами энергии не может быть лучшим методом удаления нопалов или даже лучшим подходом к решению этой задачи! Вспомните о своей планете: она усыпана развалинами, ваше племя едва не вымерло! Вы хотите подвергнуть Землю такому же опустошению и разрушению? Дайте нам время на исследования и эксперименты, позвольте нам определить сущность проблемы!»

Ксаксан снова ответил не сразу. Наконец коробка-переводчик произнесла: «Вы, люди, чрезмерно усложняете все, что вы делаете. Для нас уничтожение нопалов – элементарная в своей сущности задача. Не забывайте: нам не нужна ваша помощь. Мы можем уничтожить нопалов на Нопалгарте в любое время – сегодня, завтра. Хотите знать, как мы это сделаем, если возникнет такая необходимость?» Не ожидая ответа, Апиптикс сделал два тяжелых шага к столу и поднял кусок прозрачной псионной ткани: «Ты пользовался этим материалом, тебе известны его необычные свойства. Ты знаешь, что он не обладает ни массой, ни инерцией, но подчиняется телекинезу, что его можно растягивать практически до бесконечности, что он непроницаем для нопалов».

«Это нам известно».

«Мы готовы, если потребуется, заключить всю Землю в псионную оболочку. Мы можем это сделать. Нопалы окажутся в ловушке и, по мере движения Земли по орбите, паразиты будут вырваны из мозгов их носителей. Это приведет к кровоизлиянию в мозг в каждом отдельном случае, все люди погибнут».

Никто ничего не сказал. Апиптикс продолжал: «Это чрезвычайная мера – но мы не намерены подвергаться дальнейшим пыткам. Я объяснил, чтó вам надлежит сделать. Ликвидируйте своих нопалов – или мы это сделаем за вас». Пттду-Апиптикс отвернулся и, сопровождаемый двумя соплеменниками, направился к выходу.

Горя возмущением, Берк последовал за ними. Стараясь сдерживать раздражение, он прокричал в спину удаляющимся ксаксанам, похожим сзади на огромных блестящих черных жуков: «Мы не можем творить чудеса! Дайте нам время!»

Апиптикс не замедлил шаги. «У вас осталась неделя», – произнес его автомат-переводчик. Апиптикс и его спутники вышли под ночное небо. Берк и Тарберт не отставали от них. Двое таупту, остававшихся снаружи, выступили из теней под кипарисами; тела полицейских и патрульная машина уже исчезли. Берк попытался было что-то сказать, но слова застревали в горле. На глазах у Берка ксаксаны застыли и стали подниматься в небо – ускоряясь, становясь расплывчатыми, исчезая среди звезд.

«Как это у них получается?» – подивился Тарберт.

«Не знаю». Берка охватила тошнотворная усталость; он присел на ступеньку крыльца.

«Чудеса в решете! – восхищался Тарберт. – Динамичные существа! По сравнению с ними мы замкнуты и медлительны, как моллюски».

Берк поглядывал на физика с подозрением. «Динамичные и чудесные! – горько обронил он, – Из-за них всей Земле грозит катастрофа. Кроме того, из-за них все окрестности будут кишеть полицией».

«Не думаю, – отозвался Тарберт. – Тела и машина пропали бесследно. Конечно, это достойно сожаления…»

«Особенно с точки зрения патрульных».

«Твоими устами глаголет нопал», – заметил физик, и Берк заставил себя признать, что он был прав. Поднявшись на ноги, он зашел в приемную вслед за Тарбертом.

Маргарет ждала их в приемной: «Они ушли?»

Берк сухо кивнул: «Улетели».

Маргарет содрогнулась: «Ни разу в жизни никого и ничего так не боялась. Я просто застыла и похолодела – словно ко мне подплывала, разинув зубастую пасть, гигантская акула».

«Нопал искажает восприятие действительности, – глухо отозвался Берк. – Я тоже плохо соображаю». Он взглянул на денопализатор: «Надо полагать, придется вытерпеть пытку». Он внезапно ощутил пульсирующую головную боль: «Нопал так не считает». Берк сел и закрыл глаза. Боль постепенно утихла.

«Не уверен, что это удачная идея, – сказал Тарберт. – Лучше оставь своего нопала в покое – пока что. Кому-то из нас придется вербовать рекрутов, формируя „боевой отряд“, как его назвал ксаксан».

«И что потóм? – приглушенно спросил Берк. – Пулеметы? Бутылки с зажигательной смесью? Бомбы? С кого мы начнем уничтожение?»

«Все это жестоко и бессмысленно!» – яростно возмутилась Маргарет.

«Жестокость стала необходимостью, – согласился Берк. – И мы ничего с этим не можем поделать. Ксаксаны не оставили нам никакого выбора».

«Они провели сто лет, воюя с нопалами, – возразил Тарберт. – Скорее всего, им известно все, что можно узнать об этих призраках-паразитах».

Берк раздраженно выпрямился: «Ни черта они не знают! Они сами в этом признались. На нас, однако, они оказывают давление, сбивают с толку. Зачем? Какое значение имеют несколько дней? Здесь что-то не так, они что-то скрывают!»

«В тебе говорит нопал. Ксаксаны суровы, но, судя по всему, вполне откровенны. Думаю, что они вовсе не так безжалостны, как тебе кажется под влиянием нопала. В противном случае они денопализировали бы Землю сразу, не предоставив нам никакой возможности действовать самостоятельно».

Берк пытался привести мысли в порядок.

«Может быть и так, – сказал он наконец. – А может быть, они по какой-то другой причине хотят, чтобы Земля была денопализирована, но осталась населенной».

«По какой причине?» – спросила Маргарет.

Тарберт скептически покачал головой: «Как сказали бы ксаксаны, мы опять чрезмерно усложняем вопрос».

«Они не дали нам никакого времени на исследования, – напомнил Берк. – Лично я не хотел бы браться за проект такого невероятного масштаба, не изучив предварительно его предпосылки. Было бы только целесообразно, если бы они предоставили нам хотя бы несколько месяцев».

«Нам дали неделю», – отозвался Тарберт.

«Неделю!» – рявкнул Берк. Он встал, подошел к денопализатору, пнул его: «Если бы только они позволили нам разработать другую аппаратуру, позволяющую сделать денопализацию безболезненной и простой процедурой! Это было бы полезно и для нас, и для них». Он налил себе чашку кофе, попробовал его и с отвращением выплюнул: «Вода выкипела, осталась одна гуща».

«Я заварю свежий кофе», – поспешно сказала Маргарет.

«Нам дали неделю, – повторил Тарберт, заложив руки за спину и расхаживая взад и вперед. – Неделю на то, чтобы осмыслить, изучить и развить новую научную дисциплину».

«Проще простого, – съязвил Берк. – Остается только сосредоточиться на правильном подходе, изобрести средства и методы проведения исследований, систематизировать и классифицировать явления. И дело в шляпе. Затем нужно сосредоточиться на одной, конкретной практической цели – на скорейшей денопализации Нопалгарта. Отсортируем и проверим возможности, после чего можно будет отдыхать до конца недели».

«Что ж, засучим рукава, – сухо отозвался Тарберт. – Начнем с того, что нопалы существуют. Я наблюдал за твоим нопалом – совершенно очевидно, что я ему не нравлюсь».

Берк тревожно поежился, ощущая или, по меньшей мере, воображая тварь, сидевшую у него на шее.

«Не напоминай нам об этом, – сказала Маргарет, вернувшись с кофеваркой. – И так уже противно знать, что они тут».

«Прошу прощения, – обронил Тарберт. – Итак, начнем с нопалов – существ, полностью выходящих за рамки традиционных представлений о действительности. Сам по себе факт их существования имеет большое значение. Кто они? Призраки? Дýхи? Демоны?»

«Какая разница? – проворчал Берк. – Терминология ничего не объясняет».

Тарберт пропустил это замечание мимо ушей: «Кто бы они ни были, они состоят из неизвестного чужеродного материала – из новой формы материи, едва видимой, неосязаемой, не имеющей ни массы, ни инерции. Возникает впечатление, что они потребляют энергию ума, энергию процесса мышления, и что их мертвые ткани реагируют на телекинез. Все эти свойства позволяют сделать определенные выводы».

«Можно предположить, что мыслительный процесс гораздо более материален, если можно так выразиться, чем считалось до сих пор, – сказал Берк. – Или, возможно, с мышлением связаны другие, более материальные процессы – о характере такой связи мы еще ничего не знаем».

«Телепатия, ясновидение и другие подобные явления – так называемые „псионные феномены“ – разумеется, говорят о том же, – продолжал размышлять вслух Тарберт. – Возможно, псионный материал, из которого состоят нопалы, служит средой, где имеют место эти процессы. Когда нечто – мысль или яркое впечатление – передается от одного ума другому, эти умы каким-то образом, в какой-то степени физически взаимодействуют. Но допустить мгновенное физическое воздействие на расстоянии невозможно. Для того, чтобы понять нопалов, лучше всего сосредоточиться на процессе мышления».

Берк устало покачал головой: «О мышлении мы знаем не больше, чем о нопалах. Даже меньше. Энцефалограммы регистрируют побочные продукты мышления. Нейрохирурги сообщают, что определенные разделы мозга связаны с определенными видами мышления. Подозревается, что телепатия позволяет передавать мысли мгновенно, если не с упреждением…»

«Как нечто может передаваться быстрее, чем мгновенно?» – поинтересовалась Маргарет.

«Предполагается, что мысли, эмоции и представления могут восприниматься прежде, чем они формируются. Это называют экстрасенсорным предвидением».

«О!»

«Так или иначе, возникает впечатление, что мысль состоит из чего-то, что не имеет отношения к обычной материи, подчиняется другим законам, распространяется в другой среде, в других измерениях – короче, действует в другом пространстве. Что подразумевает существование другой, параллельной вселенной».

Тарберт нахмурился: «Ты немного увлекся, Пол. Ты слишком легко жонглируешь термином „мысль“. В конце концов, что такое мысль? Насколько нам известно, этим словом описывается комплекс электрических и химических процессов, имеющих место в мозгу. Это сложные процессы, но по своей природе они не таинственнее функционирования компьютера. Проявляя самую добрую волю и готовность рассматривать любые гипотезы, я не вижу, каким образом „мысль“ может творить метафизические чудеса».

«В таком случае, что ты предлагаешь?» – с некоторой иронией спросил Берк.

«Для начала полезно было бы вспомнить о некоторых гипотезах, недавно выдвинутых в области ядерной физики. Тебе, конечно же, известно, как удалось открыть нейтрино: реакция потребляла больше энергии, чем генерировала, что позволило предположить существование неизвестной до тех пор частицы.

Затем выявили и другие, еще менее заметные расхождения – паритеты и характеристики «странности» не совсем соответствуют друг другу; возникает впечатление, что существует новое, до сих пор не обнаруженное «слабое» взаимодействие».

«К чему все эти рассуждения? – раздраженно спросил Берк, но тут же заставил себя улыбнуться вместо того, чтобы хмуриться. – Прошу прощения!»

Тарберт ответил беззаботным жестом: «Я наблюдаю за твоим нопалом… К чему все эти рассуждения? Мы знаем о существовании двух сильных взаимодействий, внутриядерного и электромагнитного, а также, если не учитывать бета-распад, одного слабого взаимодействия, гравитационного. Четвертое взаимодействие гораздо слабее гравитационного и еще менее заметно, чем существование нейтрино. Что позволяет допустить – или по меньшей мере предположить – существование своего рода „теневой“, полностью конгруэнтной вселенной, основанной на таком четвертом взаимодействии. Мы все еще говорим об одной Вселенной, разумеется, и не рассматриваем вопрос о других измерениях или еще более парадоксальных возможностях. Мы всего лишь постулируем существование в материальной Вселенной как минимум одного дополнительного аспекта – нового вида материи, поля или структуры – называйте это, как хотите – не воспринимаемого нашими органами чувств и приборами».

«Я читал нечто в этом роде в одном из журналов, – заметил Берк. – Но тогда не обращал особого внимания на подобные гипотезы… Думаю, что ты на правильном пути. Основанная на слабейшем взаимодействии вселенная – или „паракосмос“ – это и есть, скорее всего, среда существования нопалов, а также область псионных феноменов».

Маргарет не удержалась от восклицания: «Но вы же утверждаете, что это четвертое взаимодействие „паракосмоса“ не поддается обнаружению! Если процесс телепатического воздействия невозможно обнаружить, откуда мы знаем, что телепатия существует?»

Тарберт рассмеялся: «Очень многие считают, что телепатия не существует. Но они не видели нопала». Он бросил критический взгляд на пространство над головами Берка и Маргарет: «Фактически, паракосмос вполне поддается обнаружению. Если бы это было не так, расхождения, благодаря которым удалось постулировать существование четвертого взаимодействия, не были бы зарегистрированы».

«Допустим, что все это так, – сказал Берк, – и, конечно же, мы вынуждены сделать какое-то допущение, так как, судя по всему, четвертое взаимодействие в достаточно концентрированной форме способно оказывать влияние на обычную материю. Точнее говоря, четвертое взаимодействие оказывает влияние на материю, но только тогда, когда его интенсивная концентрация достаточна для того, чтобы мы заметили такое влияние».

Маргарет пребывала в недоумении: «Значит, телепатия – проекция или луч этого „четвертого взаимодействия“?»

«Нет, – ответил Тарберт. – Не думаю. Не забывай, что наш мозг не может генерировать „четвертое взаимодействие“. Не следует слишком далеко выходить за пределы традиционной физики, чтобы объяснять псионные явления – если мы допускаем существование аналогичной вселенной, конгруэнтной нашей собственной».

«Я все еще чего-то не понимаю, – сказала Маргарет. – Разве телепатия не заключается в мгновенной передаче мыслей на расстоянии? Если аналогичная вселенная полностью конгруэнтна нашей, процессы в таком „паракосмосе“ должны происходить с той же скоростью, что и в обычном космосе, разве не так?»

«Как тебе сказать… – Тарберт думал не меньше двух минут. – Могу предложить еще несколько гипотез – это можно даже назвать „индукцией“. То, что мы знаем о телепатии и о нопалах, позволяет предположить, что частицы аналогичной вселенной перемещаются гораздо свободнее, чем частицы обычной материи – таким же образом, как воздушные шары перемещаются свободнее кирпичей. Эти частицы состоят из исключительно слабых полей и, что еще важнее – гораздо важнее – не удерживаются или почти не удерживаются сильными полями. Другими словами, аналогичный мир конгруэнтен нашему в топологическом отношении, но не в том, что касается пространственных размерностей. По существу, размерности в паракосмосе не имеют реального смысла».

«Если это так, „скорость“ тоже становится бессмысленным термином, и не только „скорость“, но и „время“, – прибавил Берк. – Это может послужить намеком на теоретические основы движения ксаксанских космических кораблей. Не может ли быть, что им каким-то образом удалось проникнуть в аналогичную вселенную? – Берк поднял руку, чтобы Тарберт дал ему закончить. – Я знаю – они уже существуют в обеих вселенных. Не будем излишне усложнять вещи концепцией четвертого измерения».

«Правильно! – сказал Тарберт. – Но вернемся к связи между вселенными. Мне понравилось сравнение воздушных шаров с кирпичами. Каждый воздушный шар привязан к кирпичу. Кирпичи могут воздействовать на воздушные шары; обратное воздействие, воздушных шаров на кирпичи, возможно, но гораздо более затруднительно. Представим себе, как все это работает в случае телепатии. Слабые токи в моем мозгу генерируют соответствующий поток в паракосмическом аналоге моего мозга – в „теневом мозгу“, так сказать. В этой ситуации кирпичи, перемещаясь, тащат за собой воздушные шары. Каким-то неизвестным способом – может быть, посредством вибраций в „теневом мозгу“, воспринимаемых „теневым мозгом“ другой личности – воздушные шары заставляют кирпичи перемещаться; слабые нейронные токи передаются и ощущаются воспринимающим их мозгом. Если создаются благоприятные условия».

«А такие условия, – мрачно заметил Берк, – вполне могут создаваться нопалами».

«Верно. По всей видимости, нопалы – паракосмические существа, состоящие из слабо взаимодействующего материала „воздушных шаров“ и по какой-то причине жизнеспособные в обеих вселенных».

Кофе заварился, Маргарет налила его в чашки. «Не может ли быть, что нопалы вообще не существуют в нашей вселенной?» – спросила она.

Тарберт поднял брови – тем самым, на взгляд Берка, демонстрируя довольно-таки преувеличенное возмущение таким предположением: «Но я их вижу!»

«Может быть, тебе только кажется, что ты их видишь. Что, если нопалы существуют только в паракосмосе и питаются только энергией „теневых мозгов“? Ясновидение позволяет тебе их замечать – точнее, их видит твой „теневой мозг“, а в твоем материальном мозгу создается настолько четкое и яркое представление, что оно становится неотличимым от зрительного восприятия материальных объектов».

«Но, дорогая моя…»

Берк прервал Тарберта: «Вполне разумное допущение. Я тоже видел нопалов. Я знаю, какими реальными они выглядят. Но сами нопалы не отражают и не излучают свет. Если бы они это делали, их можно было бы запечатлеть на фотографиях. Не думаю, что они в каком-либо смысле „реальны“ в материальном мире».

Тарберт пожал плечами: «Если они умеют предотвращать восприятие нами их естественного состояния, они могут предотвращать и регистрацию этого состояния на фотографиях».

«Фотографии нередко регистрируются механизмами. Неизбежно возникали бы нарушения или искажения, вызванные присутствием нопалов».

Тарберт взглянул в воздух над плечами Берка: «Если это так, почему это не известно ксаксанам?»

«Они утверждают, что ничего не знают о нопалах».

«Вряд ли они стали бы игнорировать нечто настолько фундаментальное, – возразил Тарберт. – Ксаксанов нельзя назвать наивными существами».

«Не стал бы говорить с такой уверенностью. Сегодня вечером Пттду-Апиптикс вел себя не слишком разумно. Если только…»

«Если только – что?» – спросил Тарберт, по мнению Берка с излишней резкостью.

«Если только ксаксаны не руководствуются какими-то тайными побуждениями. Я хотел сказать как раз об этом. Знаю, это звучит смехотворно. Я видел их планету. Я знаю, сколько страданий и лишений они пережили».

«Конечно, их побуждения нам во многом непонятны», – признал Тарберт.

«Я бы чувствовала себя гораздо лучше, если бы нопал не сидел на моей фактической, вполне материальной шее! – заявила Маргарет. – Если все, что ему нужно – это энергия моего „теневого мозга“»…

Тарберт резко наклонился вперед: «Не забывай о том, что твой теневой мозг – часть твоего организма. Ты не видишь свою печень, но она существует и функционирует. Точно так же существует и функционирует твой аналогичный паракосмический мозг».

«Но ты согласен с тем, что Маргарет может быть права? – осторожно спросил Берк. – С тем, что нопалы фактически неспособны выходить за пределы паракосмоса?»

«Что ж, эта гипотеза ничем не хуже любой другой, – ворчливо уступил Тарберт. – Но я могу выдвинуть по меньшей мере два возражения. Во-первых, имеется псионная пленка из мертвого нопала, которую я могу перемещать вот этими, вполне материальными руками. Во-вторых, нельзя забывать о том, что нопалы способны контролировать эмоции и представления людей».

Берк вскочил на ноги и стал расхаживать взад и вперед: «Нопал может оказывать влияние при посредстве теневого мозга – таким образом, что мне только кажется, что я прикасаюсь к псионной пленке, в то время как на самом деле я прикасаюсь к воздуху. Таким образом, работу на самом деле выполняет только мой паракосмический аналог – что, по сути дела, следует из вышеупомянутой теории».

«В таком случае, – сказал Тарберт, – почему я не могу зарубить нопала воображаемым топором?»

Берк почувствовал укол беспокойства: «Не вижу, почему бы это было невозможно».

Тарберт оценивающе смотрел на кусок псионной пленки: «Нет массы. Нет инерции – по меньшей мере, не в обычной вселенной. Если я обладаю достаточными телекинетическими способностями, я должен быть способен манипулировать материалом, изготовленным из нопала».

Пленка вяло приподнялась и повисла в воздухе. Берк наблюдал за происходящим с отвращением. Омерзительно! Ему приходили в голову мысли о трупах, о разложении, о смерти.

Тарберт резко повернулся к нему: «Ты мне сопротивляешься?»

Берк подумал: «Дерзость Тарберта – одно из его самых непривлекательных качеств – становится невыносимой». Он начал было высказываться в этом роде, но, заметив зловредную насмешливую искорку в глазах Тарберта, тут же закрыл рот. Покосившись на Маргарет, он заметил, что она наблюдала за Тарбертом с ненавистью, не уступавшей его собственной. Вдвоем, скорее всего, они могли бы…

Берк поймал себя, ужаснувшись направлению своих мыслей. Нопал заражал его, это было более чем очевидно. С другой стороны – почему человеку нельзя иметь свое собственное мнение? Тарберт стал извращенным, злонамеренным человеком: таково могло быть вполне бесстрастное, независимое суждение. Тарберт стал инструментом в руках инопланетных существ, а не Берка! Тарберт и ксаксаны: враги Земли! Берк обязан был воспрепятствовать им – иначе всем людям грозило уничтожение… Берк бдительно следил за тем, как Тарберт сосредоточивал взгляд и мысли на псионной пленке. Дымчатое облачко перемещалось, изменяло форму – медленно, неохотно…

Тарберт рассмеялся – довольно-таки нервно: «Это трудно. В паракосмосе этот материал, надо полагать, отличается высокой прочностью и жесткостью… Хочешь попробовать?»

«Нет», – гортанно выдавил Берк.

«Тебе досаждает нопал?»

Берк подивился наглой агрессивности усмешки Тарберта.

Тарберт сказал: «Твой нопал возбужден. Его щетина искрится и трепещет…»

«Зачем приставать к нопалу? – услышал Берк свой собственный голос. – Есть вещи поважнее».

Тарберт с подозрением покосился на него: «Ты как-то странно выражаешься».

Берк перестал расхаживать по мастерской, растер лицо ладонью: «Да. Ты правильно подметил».

«Нопал заставил тебя произнести эти слова?»

«Нет… – но Берк уже не был уверен в себе. – Я ощутил интуитивную уверенность, нечто в этом роде. Скорее всего, в этом виноват нопал. На какое-то мгновение он позволил мне получить представление… о чем-то».

«О чем?»

«Не знаю. Даже вспомнить не могу».

«Хммф!» – Тарберт снова сосредоточил внимание на куске псионной ткани; он заставил его подняться, опуститься, свернуться, вертеться в воздухе. Неожиданно псионная пленка промчалась по воздуху над мастерской; при этом Тарберт разразился ужасным хохотом: «Я только что влепил нопалу здоровенную оплеуху!» Задумчиво взглянув на Берка, Тарберт поднял глаза к точке над головой Берка.

Берк обнаружил, что постепенно подкрадывается к Тарберту. У него в голове звучало знакомое гортанное рычание: «Гхырр, гхырр, гхырр»…

Тарберт отступил на пару шагов: «Не позволяй ему повелевать тобой, Пол. Твой нопал в ужасе, в отчаянии!»

Берк остановился.

«Если ты не сумеешь его одолеть, мы проиграли, еще не вступив в борьбу, – Тарберт перевел взгляд с Берка на Маргарет. – Вы сами не испытываете ко мне никакой ненависти. Меня боятся ваши нопалы».

Берк тоже взглянул на Маргарет. Ее лицо напряглось, вытянулось. Она встретилась с ним глазами.

Берк глубоко вздохнул. «Ты прав, – хрипло сказал он. – Ты должен быть прав! Твои игры с псионной пленкой что-то со мной вытворяют, ты представить себе не можешь…»

«Не забывай, я тоже был „читумихом“, – возразил Тарберт, – и мне пришлось иметь дело с тобой».

«Это нельзя назвать тактичным замечанием».

Тарберт ухмыльнулся и снова сфокусировался на куске псионной ткани: «Любопытный процесс! Прилагая достаточное усилие, я могу разминать и расправлять эту пленку… Если я потренируюсь, через некоторое время я мог бы в одиночку истребить большинство нопалов…»

Усевшись, Берк устремил на Тарберта неподвижный взор. Через некоторое время он заставил себя расслабиться. Вместе с расслаблением мышц пришло понимание того, что он ужасно устал.

Тарберт задумчиво произнес: «Попробую кое-что еще. Я разделяю псионную пленку на две многослойные пластины… Размещаю эти пластины по обеим сторонам нопала… Стискиваю его… Чувствую сопротивление. После этого нопал распадается. Как треснувший под давлением грецкий орех».

Берк поморщился. Тарберт с любопытством взглянул на него: «Ты же не мог это почувствовать?»

«Непосредственно? Нет. Но что-то я почувствовал».

Тарберт размышлял: «Мои действия не имели никакого отношения к твоему конкретному нопалу».

«Нет, – мрачно ответил Берк. – Я почувствовал всего лишь мимолетный приступ… наведенного страха…» Он потерял всякий интерес к разговору, его клонило в сон: «Который час?»

«Почти три часа ночи», – сказала Маргарет и с тоской взглянула в сторону выхода. Так же, как Берк, она ощущала вялость и сонливость. Как чудесно было бы растянуться дома в постели, забыть про нопалов и про все эти невероятные проблемы…

Поглощенный игрой с псионным материалом, Тарберт казался бодрым и свежим, как утренняя заря. «Тошнотворное занятие», – думал Берк. Тарберт выглядел, как хулиган-подросток, забавляющийся ловлей мух… Тарберт взглянул на него, нахмурился. Берк выпрямился на стуле, ощутив новое напряжение. Его апатичное неодобрение постепенно сменялось живым интересом к игре Тарберта – он обнаружил, что сопротивляется манипуляциям физика, сосредоточиваясь на псионной ткани максимальным усилием воли. Он посвятил себя этому сопротивлению; взаимная враждебность превратилась в состязание двух игроков. На лбу Берка выступили капли пота, его глаза стали вылезать из орбит. Тарберт неподвижно сидел; лицо его сморщилось и побледнело, как череп. Псионная пленка дрожала, оторвавшиеся от нее нити и фрагменты колебались в воздухе, то приближаясь к первоначальному куску ткани, то отдаляясь от него.

Берку пришла в голову новая идея – он сразу убедился в ее целесообразности: это было не просто состязание ради забавы – это было нечто гораздо большее, это имело огромное значение! Радость, покой, выживание – все на свете зависело от результата этого матча. Удерживать псионный материал в неподвижности было недостаточно; он должен был орудовать им, швырнуть его в Тарберта так, чтобы разрубить какой-нибудь жизненно важный сосуд, разрéзать жилу… Псионная ткань колыхалась и перемещалась по внутреннему приказу Берка, постепенно приближаясь к Тарберту. Происходило что-то новое, что-то неожиданное и пугающее. Тарберт словно насыщался умственной энергией. Он выхватил псионную пленку из телекинетической хватки Берка и отбросил ее далеко за пределы достижимости.

Матч закончился – завершилось состязание воль. Берк и Тарберт смотрели друг на друга, удивленные и ошеломленные.

«Что случилось?» – напряженно спросил Берк.

«Не знаю, – Тарберт растирал пальцами лоб. – На меня что-то нашло… Я почувствовал себя гигантом – всесильным полубогом». Физик устало рассмеялся: «Необычайное ощущение…»

На некоторое время наступила тишина. Затем Берк произнес дрожащим голосом: «Ральф, я не могу себе доверять. Я должен избавиться от нопала, пока он не заставит меня сделать… что-то ужасное».

Тарберт раздумывал над словами Берка не меньше минуты. «Возможно, ты прав, – сказал он наконец. – Постоянно сталкиваясь лбами, мы ничего не достигнем». Он медленно поднялся на ноги: «Что ж, придется тебя денопализировать. Если Маргарет сможет находиться в обществе двух воплощений зла, а не одного». Он бледно усмехнулся.

«Я выдержу. Если это необходимо, – пробормотала она. – Надо полагать, это неизбежно… Надеюсь, что так. По сути дела, я знаю, что это должно быть так».

«Так давайте же сразу покончим с этим!» – Берк встал и заставил себя идти к денопализатору. Его подавляли возмущение и сопротивление нопала, лишавшие энергии его мышцы.

Тарберт мрачно взглянул на Маргарет: «Тебе лучше уйти».

Она покачала головой: «Позвольте мне остаться».

Тарберт пожал плечами; Берк был слишком изможден, чтобы спорить. Он сделал шаг к денопализатору, еще один, третий – ему казалось, что он ступает по топкой грязи, увязая по колено. Усилия нопала становились лихорадочными; в глазах Берка мелькали яркие цветные пятна, скрежещущее рычание становилось все громче: «Гхырр – гхырр – гхырр…»

Берк остановился, чтобы передохнуть. Цветные пятна перед глазами принимали причудливые формы. Если бы только он мог увидеть, заметить…

Наблюдавший за ним Тарберт нахмурился: «Что-нибудь не так?»

«Нопал пытается что-то мне показать – или позволяет мне что-то увидеть… Но я не умею смотреть». Берк закрыл глаза, надеясь упорядочить черные мазки, золотистые вихри, волокнистые синие и зеленые клубки.

Сквозь тьму пробился настойчивый, напряженный голос Тарберта. Казалось, физик был раздражен: «Не задерживайся, Пол! Пора с этим покончить».

«Подожди! – сказал Берк. – Я начинаю в чем-то разбираться. Фокус в том, чтобы пользоваться умственным взором – внутренним зрением – глазами „теневого мозга“. Тогда начинаешь замечать…» Его голос замер, превращаясь в шепчущий вздох по мере того, как мелькающие пятна устоялись и на мгновение приобрели четкие очертания. Перед Берком открылась обширная, дикая и причудливая панорама, состоявшая из наплывающих друг на друга черных и золотистых ландшафтов – подобно изображению в окуляре стереоскопа, панорама была одновременно искаженной и ясной, знакомой и фантастической. Берк видел звезды и пространство, черные горы, языки зеленого и голубого пламени, кометы, влажное морское дно, движущиеся молекулы, переплетения нервов. Если бы он протянул руку «теневого аналога», он мог бы прикоснуться к любой точке этого многопланового региона – но, тем не менее, ландшафты простирались все дальше и дальше в пространстве, устроенном сложнее, чем что-либо в известной вселенной. Берк видел нопалов – гораздо более осязаемых, чем едва заметные туманные призраки, видимые в обычном мире. Здесь, в паракосмосе, однако, нопалы казались незначительными по сравнению с колоссальной тушей, притаившейся на неопределенном расстоянии, где-то в средней части панорамы – черным панцирем, расплывчатый силуэт которого скрывался внутри золотистого желтка подобно луне за облаками. Из этой темной туши тянулись миллиарды жгутиков, белых, как свежие кукурузные рыльца, плавающих и колыхающихся, достигающих каждого уголка в этом сложном пространстве. Берк ощущал формы, болтающиеся на концах некоторых волокон, подобно куклам на ниточках, подобно перезрелым, гниющим фруктам, подобно висельникам, болтающимся в петлях. Жгутики были всюду – поблизости и вдали. Один из них тянулся к корпусам компании «Электродайн», где он соединялся с головой Тарберта чувствительным утолщением, напоминавшим резиновую присоску. Вдоль этого волокна сгрудились нопалы; казалось, они грызли волокно, пытаясь разорвать его. Берк понимал, что, если бы нопалам удалось перегрызть волокно, оно раздраженно втянулось бы, оставив незащищенным обнаженный череп. Прямо у него над головой подрагивало еще одно такое волокно с пустой присоской на конце. Берк мог проследить это волокно внутренним взором по всей его длине, через расстояния, казавшиеся одновременно далекими, как окраины Вселенной, и близкими, как стена у него за спиной; проследив волокно до его начала, он смог сосредоточить внутренний взор на гхырре. Глянцевый желток изучал Берка настолько напряженно и настойчиво, с такой проницательной злобой, что Берк невольно пробормотал нечто нечленораздельное.

Послышался тревожный голос Маргарет: «Что с тобой, Пол?» Берк видел Маргарет в паракосмосе – очевидно узнаваемую Маргарет, хотя ее образ колебался, словно подхваченный вертикальным потоком горячего воздуха. Теперь он замечал множество людей – если бы он захотел, он мог бы заговорить с любым из них; они были далеки, как Дальний Восток, и в то же время не дальше кончика носа. «С тобой все в порядке?» – проговорил призрак Маргарет словами без слов, беззвучными звуками.

Берк открыл глаза. «Да, – сказал он, – я в полном порядке».

Видéние продолжалось секунду – может быть, две секунды. Берк взглянул на Тарберта: они встретились глазами. Гхырр контролировал Тарберта; гхырр контролировал ксаксанов; гхырр контролировал самого Берка до тех пор, пока нопалы не перегрызли его жгутик. Нопалы – суетливые несмышленые паразиты! Пытаясь выжить, они выдали своего конкурента, своего худшего врага!

«Так начнем же!» – сказал Тарберт.

Берк осторожно возразил: «Я хотел бы еще немного поразмышлять».

Тарберт смотрел на него ничего не выражающими, будто ослепшими глазами. Нервные окончания Берка ощутили нечто вроде холодного ветерка. Гхырр инструктировал агента. «Ты слышал, что я сказал?» – спросил Берк.

«Да, – ответил Тарберт притворно-слащавым тоном. – Я тебя слышал». Его глаза – в воображении Берка – зажглись тусклым золотистым блеском.

XI

Берк поднялся на ноги и сделал несколько медленных шагов. В полуметре от Тарберта он остановился, глядя в лицо своего друга и пытаясь объективно оценить ситуацию. Это было невозможно – его обуревали ужас и ненависть. В какой мере они исходили от нопала? «Компенсируй внешнее влияние! – приказывал он себе. – Преодолей его!»

«Ральф! – произнес он настолько сдержанно, насколько мог. – Нам придется приложить большое усилие. Я знаю о существовании гхырра. Он повелевает тобой так же, как нопал повелевает мной».

Тарберт тряс головой, оскалившись, как старый седой пес: «Твоими устами говорит нопал».

«А твоими устами говорит гхырр».

«Не могу в это поверить, – Тарберт тоже пытался объективно смотреть на вещи. – Пол, ты знаешь, как ведут себя нопалы. Не следует недооценивать их изобретательность!»

Берк печально рассмеялся: «Наш разговор напоминает спор христианина с мусульманином: каждый считает другого заблудшим язычником. Мы не можем убедить друг друга. Что же нам остается делать?»

«Думаю, что тебя необходимо денопализировать».

«Чтобы возобладал гхырр? О нет!»

«Так что же ты предлагаешь?»

«Не знаю. Возникли неразрешимые осложнения. В данный момент мы не можем здраво рассуждать – о взаимном доверии не может быть и речи. Нужно каким-то образом упростить ситуацию».

«Полностью с тобой согласен», – казалось, Тарберт расслабился и задумался. При этом он рассеянно поигрывал куском псионного материала, комкая его по своей прихоти без малейшего усилия, складывая его в плотную подушку.

«Осторожно!» – предупредил себя Берк.

«Посмотрим, сможем ли мы определить наименьший общий знаменатель, удовлетворяющий нас обоих, – сказал Тарберт. – На мой взгляд, первоочередная задача заключается в денопализации Земли».

Берк угрюмо покачал головой: «Наш основной долг состоит…»

«В этом!» – Тарберт перешел к нападению. Псионная ткань промчалась по воздуху, бешено кружась, и спикировала к голове Берка. На какое-то мгновение казалось, что щетина нопала выдержит удар и расплющит псионный комок, но она крошилась. Берк чувствовал, что его голову стискивала непреодолимая сила; он задыхался, словно его душили. Он пытался оторвать от себя псионную ткань, схватив ее пальцами, отогнать усилием воли – но Тарберту удалось застать его врасплох. Нопал внезапно задрожал и распался на кусочки, как яичная скорлупа. Берк ощутил шокирующий удар – такой, как если бы его стукнули молотком по обнаженному мозгу. У него в глазах пронесся вихрь ослепительных голубых вспышек, перемежавшихся сполохами желтого блеска.

Давление ослабло, вспышки погасли. Несмотря на ярость, вызванную предательством Тарберта, несмотря на боль и ошеломление, Берк осознал свое новое состояние – состояние благополучия. Он почувствовал нечто вроде внезапного исцеления от простуды или притока свежего воздуха к изголодавшимся по кислороду легким.

Времени не самоанализ не оставалось. Тарберт раздавил нопала – замечательно! Но где был жгутик гхырра? Со всех сторон летали нопалы, трепеща вздыбленной щетиной, как трясущие головами старые ведьмы. Над головой висело волокно гхырра. Почему оно задерживалось, почему его движения были такими неуверенными? Оно приблизилось, осторожно вытягиваясь вниз; Берк уклонился и, мысленно схватив остатки щетины раздавленного нопала, покрыл ими свою голову. Присоска снова опустилась, ощупывая, изучая. Берк снова уклонился, одновременно растягивая защитную псионную пленку, окружившую его череп. Маргарет и Тарберт с удивлением наблюдали за ним. Ближайший нопал подергивался и трепетал от возбуждения. Дальше – гораздо дальше, на полпути через Вселенную? – маячила, как силуэт горы на фоне ночного неба, огромная туша гхырра.

Берк яростно возмутился. Он наконец освободился – почему он должен был подчиниться еще одному паразиту? Схватив кусок оставшегося от нопала материала рукой «теневого аналога», он стал избивать им, как тряпкой, присоску на конце жгутика. Края присоски изогнулись вверх, как губы ощерившейся собаки – конец жгутика покачнулся в воздухе и раздраженно отстранился.

Берк дико расхохотался: «Тебе это не понравилось, а? Подожди, то ли еще будет!»

«Пол! – воскликнула Маргарет. – Пол!»

«Одну минутку», – отозвался Берк. Он принялся рубить волокно там, где оно соединялось с присоской – снова и снова. Ощутив сопротивление, Берк оглянулся. Рядом стоял Ральф Тарберт, схвативший псионную ткань и препятствовавший усилиям Берка. Берк пытался вырвать у него остатки нопала, но безуспешно… Неужели это был действительно Тарберт? Противник выглядел, как Тарберт, но что-то в нем непонятным образом исказилось… Берк моргнул. Он ошибался. Тарберт сидел, развалившись на стуле с полузакрытыми глазами… Два Тарберта? Нет! Один из них – конечно же, теневой аналог, подчинявшийся умственным приказам оригинала. Но как аналог умудрился отделиться от оригинала? Способен ли был аналог действовать самостоятельно? Или разделение было только кажущимся, результатом искажения паракосмоса? Берк вглядывался в изможденное лицо физика: «Ральф, ты меня слышишь?»

Тарберт пошевелился, выпрямился на стуле: «Да, слышу».

«Теперь ты веришь тому, что я сказал тебе о гхырре?»

Поколебавшись, Тарберт глубоко вздохнул: «Да. Верю. Нечто – не знаю, что именно – контролирует меня».

Берк продолжал изучать его лицо: «Я могу оказать гхырру сопротивление – если ты не будешь сопротивляться мне».

Тарберт болезненно усмехнулся: «И что потóм? Снова нопал? Кто хуже?»

«Гхырр хуже».

Тарберт закрыл глаза: «Не могу ничего гарантировать. Попробую».

Берк снова обратил внутренний взор на паракосмос. Очень далеко – или близко? – тревожно, опасливо поблескивал желток гхырра. Берк взял кусок псионной ткани и попытался придать ему форму, но в руках его теневого аналога этот материал казался жестким, неподатливым. Приложив огромное усилие, Берк сумел сдавить и скрутить эту ткань так, чтобы образовалось нечто вроде сучковатой дубинки. После этого он сосредоточился на далекой, мрачно затаившейся туше, чувствуя себя слабым, ничтожным Давидом перед лицом колоссального Голиафа. Для того, чтобы напасть, нужно было орудовать псионной дубинкой на невообразимом расстоянии… Берк моргнул. Существовало ли, на самом деле, это расстояние? И следовало ли доверять гигантским размерам гхырра? Перспективы подрагивали и смещались, как элементы какой-то объемной головоломки – вдруг оказалось, что гхырр не дальше, чем в тридцати метрах – или, может быть, даже ближе, чем в трех метрах… Берк ошеломленно отшатнулся. Размахнувшись псионной дубинкой, он нанес удар сбоку. Дубинка отскочила от черной туши и распалась, словно сделанная из пены. Гхырр – на расстоянии ста километров, тысячи километров – игнорировал Берка; его безразличие было оскорбительнее его враждебности.

Берк возмущенно разглядывал паракосмическое чудовище. Внутри золотистого желтка плавал и вспучивался расплывчатый темный силуэт гхырра, распустивший мириады жгутиков, блестевших, как шелк. Берк отвел глаза псионного аналога от гхырра и посмотрел на волокно, тянувшееся к голове Тарберта. Схватившись за него рукой аналога, он резко потянул его на себя. Он почувствовал сопротивление, но волокно разорвалось, судорожно корчащаяся присоска отпала от него. Значит, гхырр не был совершенно неуязвим – значит, ему можно было причинить ущерб! Нопалы почти мгновенно устремились к незащищенному черепу Тарберта; Берк видел псионные эманации мозга, распустившиеся, как лепестки светящегося цветка. Первым добрался до желанной добычи огромный, роскошный нопал – но Берк преградил ему путь куском псионной ткани, прикрывая ею голову Тарберта. Нопал ткнулся в эту ткань и отпрянул, высокомерно и угрожающе уставившись на добычу глазами-полушариями. Гхырр тоже встревожился: золотистый желток лихорадочно перекатывался и колыхался.

Берк обратил внимание на Маргарет. Осознавая опасность, ее нопал повернулся к нему. Тарберт поднял руку, советуя Берку не слишком торопиться: «Лучше подождать – нам может потребоваться не вызывающий неприязни представитель. Для читумихов она все еще „своя“…»

Маргарет вздохнула; ее нопал успокоился. Берк снова взглянул на гхырра, теперь страшно далекого, затаившегося на краю Вселенной, плавающего в завихрениях холодного черного пространства.

Берк налил себе кофе и с усталым вздохом устроился в кресле. При этом он наблюдал за Тарбертом, уставившимся в воздух с восторженно-сосредоточенным выражением на лице: «Ты его видишь?»

«Да. Так вот он какой, этот гхырр!»

Маргарет испуганно вздрогнула: «Что такое гхырр?»

Берк рассказал ей о паракосмическом чудовище и о причудливой среде его существования. «Нопалы – его враги и конкуренты. Нопалы в какой-то степени сообразительны, а гхырр отличается тем, что я мог бы назвать злонамеренной проницательностью. Для нас с тобой подчинение нопалу и подчинение гхырру одинаково нежелательно. Нопалы активнее гхырра. Возникает впечатление, что, когда они старательно грызут жгутик гхырра, примерно через месяц им удается его разорвать и сбросить присоску с головы жертвы. Я попытался ударить самого гхырра, но он кажется неуязвимым. Это самый жесткий объект в паракосмосе – по-видимому, потому что в нем сосредоточено огромное количество псионной энергии.

Прихлебывая кофе, Маргарет скептически поглядывала на Берка: «Я думала, что тебя невозможно денопализировать без помощи аппарата… А теперь…»

«Теперь, когда я избавился от нопала, ты снова меня ненавидишь».

«Не очень, – возразила Маргарет. – Я научилась сдерживать это чувство. Но каким образом…»

«Ксаксаны выражались однозначно и прямолинейно. Они сообщили, что щупальца нопала нельзя вырвать из мозга, что при этом его жертва умирает. Но они никогда не пытались использовать раздавленного нопала в качестве защитной оболочки, окружающей голову. Гхырр не позволял им это сделать. Нам с Тарбертом удалось опередить гхырра».

«Чистая случайность», – скромно заметил Тарберт.

«Почему ксаксаны ничего не знают о гхырре? – продолжала недоумевать Маргарет. – Почему нопалы не позволяют им его видеть или не показывают им его – так, как они показали его тебе?»

Берк покачал головой: «Не знаю. Возможно, потому, что ксаксаны не руководствуются визуальными стимулами. Они не видят так, как видим мы. Они формируют трехмерные модели в особом разделе мозга и осмысливают эти модели осязательными нервными окончаниями. Не забывай, что нопалы – неосязаемые существа, порождения паракосмоса – воздушные шары по сравнению с кирпичами, из которых сделаны мы. Нопалы способны возбуждать относительно слабые токи в нейронных сетях нашего мозга – достаточные для визуальной стимуляции – но, скорее всего, не могут манипулировать более энергоемкими мыслительными процессами ксаксанов. Гхырр совершил ошибку, когда поручил ксаксанам организовать денопализацию Земли. Он не учел предрасположенность людей к галлюцинациям и видениям. Так что нам повезло – пока что. В первом раунде не победили ни нопалы, ни гхырр. Но их конфликт предупредил нас об опасности».

«Начинается второй раунд, – сказал Тарберт. – Трех человек очень легко убить».

Берк встревожился и поднялся на ноги: «Хотел бы я, чтобы нас было больше…» Нахмурившись, он взглянул на денопализатор: «По меньшей мере, мы можем забыть об этой пыточной машине».

Маргарет беспокойно поглядывала на входную дверь: «Нам лучше уйти поскорее – куда-нибудь, где нас не найдут ксаксаны».

«Я хотел бы спрятаться, – отозвался Берк. – Но где? От гхырра не скроешься».

Тарберт смотрел в пространство. «Уродливая тварь», – пробормотал он.

«Так что же нам делать?» – Маргарет дрожала.

«Он не может напасть из паракосмоса, – сказал Берк. – Он силен, но в нашем мире он все равно не что иное, как мысль».

«Он огромен, – заметил Тарберт. – Какой объем он занимает? Кубический километр? Кубический световой год?»

«Может быть, кубометр, – возразил Берк. – Может быть, кубический сантиметр. Физические размерности не имеют смысла. Важно то, сколько умственной энергии он может затратить, чтобы напасть. Если, например…»

Маргарет испуганно обернулась и подняла руку: «Шш!»

Берк и Тарберт удивленно взглянули на нее, прислушались – ни звука.

«Что ты слышала?» – спросил Берк.

«Ничего. Но меня как будто окатила холодная волна… Думаю, ксаксаны возвращаются».

Ни Берк, ни Тарберт и не подумали сомневаться в достоверности ее ощущений.

«Выйдем с заднего хода, – предложил Берк. – Ксаксаны хотят нас остановить».

«По сути дела, – сказал Тарберт, – они хотят нас убить».

Раздвинув створки двери, ведущей в темный склад, они зашли туда. Берк закрыл за собой створки, оставив небольшую щель.

Тарберт пробормотал: «Пойду, выгляну наружу. Они могут следить за всеми входами и выходами». Он скрылся в темноте. Берк и Маргарет слышали, как он крадучись шел по бетонному полу – в гулком складе любое движение отдавалось шелестящим эхом.

Берк приложил глаз к щели. И тут же отшатнулся, пораженный вспышкой дрожащего лилового света, плотного и едкого, как дым.

Маргарет схватила его за руку и поддержала его: «Пол! Что с тобой?»

Берк растирал глаза и лоб. «Ничего не вижу, – приглушенно ответил он. – Но я в порядке». Он попытался смотреть глазами «теневого аналога» – трудно было сказать, повлияла ли на него вспышка таким же образом. Вглядываясь в темноту внутренним взором, он начал различать окружающее: стены здания, вереницу кипарисов, угрожающие фигуры четырех ксаксанов. Двое стояли в приемной; один сторожил главный вход; другой направлялся к выходу из склада. К голове каждого из них тянулось бледное волокно гхырра. Тарберт уже подходил к выходу из склада. Открыв дверь, он столкнулся бы с подходившим ксаксаном.

«Ральф!» – полушепотом позвал Берк.

«Я его вижу, – донесся в ответ голос Тарберта. – Я закрыл дверь на засов».

Сердце Берка билось часто и тяжело; послышались неизбежные звуки – ксаксан пытался открыть снаружи заднюю дверь, запертую изнутри.

«Может быть, они уйдут?» – прошептала Маргарет.

«Не стал бы на это рассчитывать», – отозвался Берк.

«Но они…»

«Они нас убьют – если мы им позволим это сделать».

У Маргарет перехватило дыхание. Но она тут же спросила: «Как их остановить?»

«Мы можем разорвать волокна, соединяющие их с гхырром. Можем попытаться, по меньшей мере. Это могло бы заставить их отказаться от своих намерений».

Дверь затрещала.

«Они знают, что мы здесь!» – сказал Берк. Он уставился в пространство, заставляя себя видеть глазами псионного аналога.

Два ксаксана зашли в мастерскую Один из них – Пттду-Апиптикс – медленно, шаг за шагом, направился к створкам двери, ведущей в склад. Глядя в паракосмос, Берк проследил жгутик, соединявший Апиптикса с гхырром. Протянув руку аналога, он схватил это волокно и потянул его на себя. На этот раз гхырр яростно сопротивлялся. Каким-то образом ему удалось сделать волокно жестким и вибрирующим – дергая жгутик, Берк чувствовал тупую боль. Апиптикс возмущенно застрекотал, схватившись за голову. Жгутик порвался, присоска соскользнула с черепа ксаксана. На голову Апиптикса тут же спикировал нопал, безмятежно распушив щетинистую гриву – Апиптикс отчаянно застонал.

Задняя дверь склада с дребезгом сотрясалась. Обернувшись, Берк увидел, что Тарберт выкручивает другое волокно. Оно порвалось, и еще один ксаксан потерял связь с гхырром.

Берк снова заглянул в щель между створками двери, ведущей в мастерскую. Апиптикс застыл на месте, как парализованный. Два его соплеменника зашли в помещение и уставились на него. Берк протянул руку псионного аналога и порвал одно из волокон гхырра. Тарберт порвал второе. Эти ксаксаны тоже застыли, словно пораженные электрическим шоком. Нопалы немедленно уселись у них на головах.

Берк стоял, приложив глаз к щели, охваченный смятением и неуверенностью. Если ксаксаны подчинялись приказам гхырра, а теперь освободились от него, все могло кончиться хорошо. С другой стороны, теперь они находились под влиянием нопалов, стали читумихами – и в их глазах он, Берк, был ненавистным таупту, что в не меньшей степени могло побуждать их к убийству.

Маргарет потянула Берка за руку: «Я к ним выйду».

«Нет! – прошептал Берк. – Им нельзя доверять».

«Они снова заражены нопалами, разве не так?»

«Да».

«Я чувствую разницу. Меня они не тронут». Не дожидаясь ответа, она протиснулась между створками двери, слегка раздвинув их, и зашла в мастерскую.

Ксаксаны не двигались. Маргарет приблизилась к Апиптиксу, встала напротив него: «Почему вы хотели нас убить?»

Пластины в углублении на груди Апиптикса щелкнули, застрекотали; его аппарат-переводчик произнес: «Вы не выполнили наши указания».

Маргарет покачала головой: «Неправда! Вы дали нам неделю на то, чтобы организовать сопротивление. А прошло всего лишь несколько часов».

Пттду-Апиптикс, казалось, не мог собраться с мыслями. Он повернулся к двери, ведущей в приемную: «Мы уйдем».

«Вы все еще намерены нас убить?» – спросила Маргарет.

Апиптикс ответил уклончиво: «Я стал читумихом. Мы все стали читумихами. Нас ожидает очистка».

Берк вышел из укрытия и опасливо приблизился к Апиптиксу. Нопал, только что оседлавший голову ксаксана, яростно распушил гриву. Апиптикс встрепенулся – теперь Берк торопился. Он схватил комок псионной ткани и обрушил его на голову ксаксана. Расплющенный нопал будто растекся на сером черепе с шишковатым гребнем, образуя нечто вроде бесформенной шапочки. Пттду-Апиптикс содрогнулся от боли, ошеломленно уставившись на Берка.

«Ты больше не читумих, – сказал Берк. – И ты больше не подчиняешься гхырру».

«Гхырр? – смехотворно безмятежным тоном спросила коробка-переводчик. – Я не знаю, что такое гхырр».

«Взгляни в другой мир, – посоветовал Берк. – В мир мысли. И ты увидишь гхырра».

Пттду-Апиптикс непонимающе смотрел на Берка. Берк подробно разъяснил ему возможность использования теневого аналога. Ксаксан закрыл тусклые глаза-окатыши сдвинувшимися кожистыми серыми заслонками: «Я вижу странные вещи. В них нет никакой твердости. Я чувствую давление…»

На несколько секунд наступило молчание. В мастерскую зашел Тарберт.

Речевые пластины ксаксана внезапно застрекотали, как град, стучащий по жестяной крыше. Из коробки на груди Апиптикса послышалось неразборчивое бульканье – устройство явно затруднялось выразить на человеческом языке концепции, не предусмотренные его программированием. Наконец коробка произнесла: «Я вижу гхырра. Вижу нопалов. Они живут в стране, которую не может смоделировать мой мозг… Что это? Где это?»

Берк устало опустился в кресло, налил себе кофе – все, что осталось в кофеварке. Маргарет привычно, автоматически отправилась мыть кофеварку и заваривать свежий кофе. Берк глубоко вздохнул и рассказал Апиптиксу все то немногое, что знал о паракосмосе, в том числе изложив теорию, сформулированную им и Тарбертом. «Гхырр для таупту – то же, что нопалы для читумихов. Сто двадцать лет тому назад гхырр сумел отделить нопала от ксаксана».

«От первого таупту».

«От первого таупту на Иксаксе. Именно гхырр предоставил ему первый образец псионной ткани, изготовленной из мертвого нопала – откуда еще могла взяться эта ткань? Таупту стали бойцами, ведущими вселенскую войну от имени гхырра, готовыми к самопожертвованию героями, очищающими от нопалов одну планету за другой. Гхырр послал вас к нам, на Землю, чтобы изгнать нопалов, чтобы обнажить человеческие мозги. В конечном счете нопалы должны были быть полностью уничтожены, а гхырр стал бы безраздельно властвовать в паракосмосе. По меньшей мере, он на это надеялся».

«Он все еще на это надеется, – заметил Тарберт. – И вряд ли что-нибудь может предотвратить его победу».

«Я должен вернуться на Иксакс», – сказал Пттду-Апиптикс. Даже механический голос аппарата-переводчика не скрыл оттенок отчаяния, содержавшийся в его словах.

Берк невесело усмехнулся: «Тебя схватят и запрут в загоне, как только ты там покажешься».

Грудные пластины ксаксана гневно зазвенели и затрещали: «На мне – шлем с шестью шипами! Я – военачальник космического флота!»

«Гхырру на это наплевать».

«Значит, придется начать новую войну? Значит, новые таупту и новые читумихи снова будут уничтожать друг друга?»

Берк пожал плечами: «Скорее всего, нопалы или гхырр расправятся с нами прежде, чем мы сможем начать какую-нибудь войну».

«Тогда их надо убить, пока это не случилось».

Берк нервно рассмеялся: «Хотел бы я знать, как это сделать!»

Тарберт начал было говорить, но промолчал. Он сидел с полузакрытыми глазами, сосредоточившись на зрелище другого мира. Берк спросил: «Что ты видишь, Ральф?»

«Гхырра. Он явно возбужден».

Берк тоже сфокусировался внутренним взором на паракосмосе. Гхырр висел в пространстве, аналогичном ночному небу, среди огромных расплывчатых звездных сфер. Он дрожал и подергивался; его центральный «желток» кружился, как тыква, плавающая в темном озере. Берк смотрел, как зачарованный – ему казалось, что он различает вдали, на заднем плане, какой-то невероятный ландшафт.

«В паракосмосе все соответствует аналогам в обычной вселенной, – отстраненно размышлял вслух Тарберт. – Какой объект, какое существо в нашей вселенной может быть аналогом гхырра?»

Берк оторвал внутренний взор от гхырра и пристально взглянул на Тарберта: «Если бы мы могли найти аналог гхырра…»

«Вот именно».

Забыв об усталости, Берк наклонился вперед: «И, если это так в случае гхырра, это должно быть так же справедливо в отношении нопалов».

«Вот именно», – повторил Тарберт.

Апиптикс сделал шаг вперед: «Избавьте моих помощников от нопалов. Я хочу пронаблюдать за тем, как это делается».

«Даже в отсутствие влияния нопалов или гхырра между человеком и ксаксаном не может быть полного взаимопонимания», – подумал Берк. В лучшем случае ксаксаны проявляли не больше теплоты или сочувствия, чем ящерицы. Не высказывая никаких замечаний, он взял комок псионной ткани и быстро раздавил, одного за другим, трех нопалов, покрывая их гребенчатые черепа материалом, оставшимся от убитых паразитов. Затем, без предупреждения, он сделал то же самое с Маргарет. Она ахнула и сгорбилась на стуле, опустив руки.

Апиптикс не обратил на нее внимания: «Мои помощники избавлены от внешнего воздействия?»

«Да, насколько мне известно. Ни нопалы, ни гхырр, судя по всему, не могут проникнуть сквозь псионную ткань».

Пттду-Апиптикс молча стоял – скорее всего, вглядывался в паракосмос. Через несколько секунд его грудные пластины раздраженно застрекотали: «Мои зрительные органы не позволяют точно определить форму гхырра. Ты его хорошо видишь?»

«Да, – сказал Берк. – Когда я сосредоточиваюсь на том, чтобы его разглядеть».

«Значит, ты можешь указать мне направление».

Берк указал – вверх и немного в сторону. Апиптикс повернулся к Тарберту: «Ты согласен?»

Физик кивнул: «Я тоже его вижу в этом направлении».

Ороговевшие пластины в углублении грудной клетки ксаксана снова раздраженно затрещали: «Ваша система зрительного восприятия отличается от моей. Мне он представляется как… – аппарат-переводчик застрекотал – концепция на поддавалась переводу… – во всех направлениях». Помолчав несколько секунд, Апиптикс прибавил: «Гхырр причинил ксаксанам много горя».

«Мягко говоря!» – подумал Берк. Он подошел к окну. На востоке небо тускло озарилось – приближался рассвет.

Апиптикс повернулся к Тарберту: «Ты сделал замечание по поводу гхырра, которое я не понял. Не можешь ли ты его повторить?»

«С удовольствием!» – вежливо отозвался Тарберт, и Берк усмехнулся про себя. «Судя по всему, паракосмос представляет собой своего рода отражение или теневой аналог обычной вселенной. Следовательно, гхырр должен быть аналогом какого-то материального, осязаемого существа. То же самое, разумеется, относится к нопалам».

Апиптикс молчал, мысленно переваривая последствия этого утверждения. Наконец его коробка-переводчик произнесла: «Я понимаю, что это так. Вы раскрыли великую тайну. Мы должны обнаружить эту тварь и уничтожить ее. Затем мы должны уничтожить физических аналогов нопалов. Мы узнáем, в какой физической среде они существуют, и уничтожим эту среду – таким образом будут уничтожены и паракосмические нопалы»

Берк отвернулся от окна: «Не уверен в том, что это приведет только к желательным последствиям. Людям может быть нанесен огромный ущерб».

«Каким образом?»

«Подумайте о последствиях. Что произойдет, если каждый человек на Земле внезапно станет ясновидцем и телепатом?»

«Хаос! – пробормотал Тарберт. – Сотни, тысячи разводов!»

«Неважно, – возразил Апиптикс. – Такие последствия можно игнорировать. Пойдем».

«Пойдем? – удивился Берк. – Куда?»

«К звездолету, – ксаксан повелительно махнул рукой. – Поспешите! Начинается день»

«Мы не хотим заходить в ваш космический корабль, – возразил Тарберт таким тоном, словно уговаривал несмышленого ребенка. – Зачем это потребовалось?»

«Ваш мозг способен видеть другую вселенную. Вы приведете нас к гхырру».

Берк протестовал, Тарберт спорил, Маргарет безразлично молчала. Апиптикс повторил повелительный жест: «Спешите! Или вас убьют».

Невыразительный голос аппарата-переводчика придал последней фразе оттенок непосредственной и неотступной угрозы. Берк, Тарберт и Маргарет торопливо покинули здание.

XII

Звездолет ксаксанов представлял собой продолговатый уплощенный цилиндр с параллельными рядами турелей, устроенных вдоль верхнего края. Внутри отсутствовали какие-либо удобства, все поверхности были жесткими и шершавыми; здесь пахло ксаксанскими техническими материалами и самими ксаксанами – от них исходил кисловатый душок отсыревшей кожи. Наверху решетчатые мостки позволяли перемещаться между турелями. В носовой части находились какие-то приборы управления, индикаторы, регуляторы, инструменты; в кормовой части под выпуклыми оболочками из розоватого металла были установлены двигатели. Трем людям не отвели никаких помещений; команда корабля также, по-видимому, не пользовалась никакими персональными каютами. Если ксаксаны не были заняты, выполняя те или иные функции, они неподвижно сидели на скамьях у стены, время от времени обмениваясь краткими трескучими фразами.

На всем протяжении полета Апиптикс сам обратился к людям только один раз: «В каком направлении находится гхырр?»

Тарберт, Берк и Маргарет согласились в том, что гхырра можно было найти в направлении созвездия Персея.

«Можете ли вы определить, как далеко он находится?»

Никто из трех даже не попытался высказывать какие-либо догадки на этот счет.

«В таком случае мы будем лететь, пока не станет заметным изменение направления к цели», – ксаксан решительно удалился.

Тарберт горестно спросил: «Мы когда-нибудь вернемся на Землю?»

«Хотел бы я знать!» – откликнулся Берк.

Маргарет сказала: «Здесь даже зубной щетки нет! И сменить белье тоже невозможно».

«Ты могла бы надеть что-нибудь из гардероба ксаксанов, – попытался пошутить Берк. – А Тарберт мог бы позаимствовать у Апиптикса электробритву».

Маргарет криво улыбнулась: «Твое чувство юмора не совсем соответствует характеру ситуации».

«Я хотел бы знать, как все это работает, – сказал Тарберт, озираясь по сторонам. – Никогда не видел ничего подобного их двигателям». Физик подозвал Апиптикса; тот приблизился – совершенно безучастно, без всякого интереса.

«Может быть, вы согласились бы разъяснить нам, как функционируют ваши двигатели?» – предложил ему Тарберт.

«Я ничего об этом не знаю, – ответила коробка-переводчик. – Это древний корабль, его построили до начала великой войны».

«Но мы хотели бы узнать, в чем заключается принцип функционирования ваших двигателей, – поддержал Тарберта Берк. – Как вам известно, наши ученые считают, что передвижение быстрее скорости света невозможно».

«Можете рассматривать все, что есть на корабле, – сказал Апиптикс. – Но вы не увидите ничего существенного. Не думаю, что ксаксаны поделятся с вами технологическими достижениями. Люди – непредсказуемая и непокорная раса. Мы не хотели бы предоставить вам возможность заполонить всю Галактику». Пттду-Апиптикс удалился без дальнейших слов.

«Невоспитанные варвары!» – прорычал Тарберт.

«Им не хватает любезности и очарования, – согласился Берк. – С другой стороны, им не свойственны многие из человеческих пороков».

«Благородная раса! – откликнулся физик. – Ты выдал бы свою сестру за ксаксана?»

Говорить стало не о чем. Берк попытался заглянуть в паракосмос. Ему удалось различить тусклый аналог космического корабля – но это могло быть следствием способности мозга формировать изображения знакомых объектов, а не «ясновидения» как такового. Больше вокруг ничего не было – только темная пустота.

Изнеможенные событиями прошедшей ночи, все трое задремали. Когда они проснулись, их накормили, но в остальных отношениях полностью игнорировали. Люди могли беспрепятственно бродить по звездолету, разглядывая странные механизмы непонятного назначения и причудливых форм, изготовленные неизвестными методами.

Полет продолжался, и только движение стрелок на наручных часах позволяло получать представление о течении времени. Дважды ксаксаны выполнили какой-то маневр, возвращавший их корабль в обычное межзвездное пространство – с тем, чтобы люди могли снова указать им направление, в котором находился гхырр – после чего курс корректировался, и звездолет снова устремлялся в путь. Во время этих кратковременных остановок людям казалось, что гхырр успокоился – по меньшей мере, больше не ощущалась исходившая от него раньше злобная концентрация воли. Желтая сфера гхырра плавала на поверхности черного пространства, как желток – в чаше, заполненной чернилами. Расстояние, отделявшее корабль от гхырра, все еще не поддавалось точному определению; в паракосмосе термин «расстояние» в принципе был неприменим в том смысле, в каком он применялся в физической вселенной, и Берк с Тарбертом тревожно подумывали о возможности пребывания физического аналога гхырра в какой-нибудь далекой галактике. Во время третьей остановки, однако, гхырр больше не находился «впереди», но оказался за кормой, точно в направлении тусклой красноватой звезды. Теперь гхырр представлялся в паракосмосе огромным и мрачно-задумчивым; пока они его разглядывали, темное образование, скрывавшееся внутри его «желтка», всплыло на обращенную вверх поверхность; трудно было избавиться от ощущения, что это был какой-то орган восприятия.

Ксаксаны развернули корабль и стали возвращаться. Когда они снова вынырнули из квазипространства, красная звезда горела внизу; вокруг нее вращалась единственная холодная планета. Сосредоточив внутренний взор, Берк увидел гхырра – его аналог мерещился на диске планеты.

Здесь было логово гхырра. Его окружал странный темный ландшафт: подернутые тусклым радужным свечением болота, пустыни, покрытые спекшейся, растрескавшейся грязью. В средоточии этого запустения устроился гхырр, распустивший волокна во всех направлениях; его желтое «яйцо» перекатывалось и пульсировало.

Корабль ксаксанов занял орбиту вокруг этой планеты. Увеличенная телескопом, ее поверхность выглядела ровной, практически лишенной ориентиров – за исключением нескольких маслянистых болот. Разреженная холодная атмосфера была ядовита. На полюсах наблюдались беспорядочные скопления застывшего черного вещества, напоминавшего обугленную бумагу. Ничто не указывало на наличие жизни – здесь не было никаких артефактов или развалин, никаких огней. Единственным привлекавшим внимание объектом на всей планете был гигантский провал в высоких широтах – пропасть, подобная трещине в старом мяче для игры в крикет.

Берк, Тарберт, Пттду-Апиптикс и три других ксаксана облачились в скафандры и зашли в космический челнок. Челнок отделился от звездолета и стал опускаться на поверхность планеты. Разглядывая плоскую панораму, Берк и Тарберт окончательно определили местонахождение гхырра – небольшое озеро или пруд в центре обширной низины, озаренной длинными косыми лучами красноватой звезды.

Челнок стремительно проник через верхние слои атмосферы и приземлился на пологом холме метрах в восьмистах от пруда.

Два человека и четверо ксаксанов вышли на сухую глинистую поверхность, местами усыпанную щебнем и бледно освещенную вечерним красным солнцем. Неподалеку чернела, как увеличенное пятно лишайника, поросль чего-то вроде испепеленных пожаром лопухов, в высоту не достигавших колен – хрупкая, рассыпающаяся при прикосновении растительность. Лиловато-багровое небо над головой приобретало сернисто-коричневый оттенок ближе к горизонту. Солнечный свет придавал мрачной равнине каштановый оттенок. В центральной части низина становилась влажной и черной – там глина превращалась сначала в блестящую грязь, а затем, наконец, становилась жидкой. Из-под поверхности этой жидкой грязи выпячивался кожистый черный горб.

Тарберт указал на него: «Вот он, гхырр!»

«Не так уж он велик, – заметил Берк, – по сравнению с его аналогом».

Глаза Апиптикса затянулись кожистой пленкой, как у ящерицы: он вглядывался в паракосмос: «Гхырр знает, что мы здесь».

«Конечно, знает, – согласился Берк. – И очень возбужден».

Апиптикс, с оружием в руке, стал спускаться по склону. Берк и Тарберт последовали за ним, но остановились, озадаченные происходящим. В паракосмосе гхырр конвульсивно вздымался и опадал, после чего начал испускать пар, постепенно формировавший высокую тень – напоминавшую человеческую фигуру тень, поднимавшуюся – как далеко? На километр? На миллион километров? Гхырр, казалось, растворялся и растекался, в то время как созданная им тень конденсировалась, впитывая сущность гхырра. Тень становилась плотной и жесткой. Берк и Тарберт испуганно позвали ксаксана. Апиптикс обернулся «В чем дело?»

Берк указал на небо: «Гхырр что-то сооружает. Какое-то оружие».

«В паракосмосе? Как это может нам помешать?»

«Не знаю. Если он сосредоточит достаточное количество псионной энергии – миллиарды эргов…»

«Он этим и занимается! – воскликнул Тарберт. – Смотрите!»

Метрах в тридцати перед ними появилось плотное черное двуногое тело, нечто вроде безголовой гориллы трехметрового роста. У тела были длинные руки с клешнями на концах, а ноги были вооружены кривыми когтями. Ковыляя по грязи, существо стало угрожающе приближаться.

Апиптикс и другие ксаксаны подняли оружие и прицелились. Лиловые лучи вонзились в создание гхырра, но не нанесли ему никакого заметного ущерба. Внезапным прыжком оно набросилось на ближайшего ксаксана. Движимый суровой дисциплиной, фанатической отвагой или истерическим инстинктом, ксаксан принял вызов и схватился с черной тварью врукопашную. Схватка была короткой и ужасной. Куски тела и внутренности ксаксана разлетелись по серой высохшей глине. Его оружие упало к ногам Тарберта. Тарберт схватил это устройство и прокричал Берку: «Гхырр!» Спотыкаясь на щебне, он побежал к пруду. У Берка подкашивались колени. Огромным усилием воли он заставил себя последовать за физиком.

Чудовище стояло, покачиваясь на черных ногах; его торс сверкал лиловыми вспышками ксаксанских залпов. Повременив немного, чудовище развернулось и пустилось в погоню за Тарбертом и Берком, бежавшими по топкой грязи – происходящее казалось Берку нереальным, самым страшным из всех возможных кошмаров.

Дымящаяся, волочащая лохмотья своего тела, черная тварь догнала Берка и нанесла ему удар с такой силой, что он несколько раз перекувыркнулся в воздухе, прежде чем растянулся в трясине. Тварь сосредоточила внимание на Тарберте – тот бежал с большим трудом, на каждом шагу увязая в блестящей жидкой грязи. Чудовище было плотнее и тяжелее человека – оно тоже вязло в трясине, но упорно продвигалось частыми рывками. Берк поднялся на ноги и дико озирался по сторонам. Тарберт уже достаточно приблизился к гхырру, чтобы открыть огонь – он направил незнакомое ксаксанское оружие на кожистый горб, выступающий из пруда. Черная тварь настигала его; Тарберт испуганно оглянулся; все еще пытаясь понять, каким образом работал ксаксанский лучемет, он бросился в сторону. Ноги его завязли в трясине, он упал. Чудище прыгнуло вперед, топча Тарберта ногами, после чего нагнулось, чтобы разорвать его клешнями. Берк пробрался к черной твари по грязи и схватил ее за ноги, чуть выше ступней. Чудовище было твердым и тяжелым, как каменная статуя, но Берку удалось вывести его из равновесия отчаянным рывком, и оно тоже рухнуло в жидкую грязь. Берк искал оружие – нашел его и лихорадочно пытался отыскать курок или кнопку. Чудовище вскарабкалось на ноги и бросилось к Берку, растопырив клешни. Рядом с головой Берка воздух вспыхнул пучком лиловых лучей. Лучи вонзились в горб гхырра, и тот взорвался. Безголовая черная горилла мгновенно стала пористой и распалась на лохмотья и струйки дыма. Паракосмос раскололся гигантским всплеском беззвучной энергии – зеленым, голубым и белым сиянием. Когда Берк снова сумел сосредоточиться на псионном ландшафте, гхырр уже исчез.

Берк подобрался к Тарберту, помог ему подняться; вместе они побрели назад, к «берегу» затвердевшей глины. У них за спиной остался плоский, безжизненный пруд.

«В высшей степени любопытное существо, – все еще напряженным, сдавленным голосом заметил Тарберт. – И в высшей степени неприятное».

Они стояли и смотрели на пруд. Холодный ветерок поднимал на его поверхности вялую рябь. Пруд казался пустым, безжизненным, лишенным того значения, какое ему придавало присутствие гхырра.

«Надо полагать, он здесь прозябал миллионы лет», – сказал Берк.

«Миллионы? Думаю, что гораздо дольше». И Берк, и Тарберт взглянули на тусклое красное солнце, думая о прошлом и пытаясь представить себе историю этой планеты. Ксаксаны стояли неподалеку тесной группой – они тоже смотрели на пруд, где раньше обитал гхырр.

Берк снова нарушил молчание: «Скорее всего, он больше не мог питаться веществами физического мира, обратился к паракосмосу и стал в нем паразитировать».

«Странная эволюция! – отозвался Тарберт. – Нопалы, наверное, развивались примерно таким же образом – возможно, в сходных условиях».

«Нопалы… Теперь они кажутся такими ничтожными». И Берк снова обратил внутренний взор на паракосмос, чтобы проверить, можно ли было заметить нопалов на этой планете. Как прежде, он увидел напластования ландшафтов, разветвлявшихся, расщеплявшихся, соединенных сложными структурами, обменивающихся пульсирующими огнями. Где-то далеко были нопалы – кого они оседлали? Людей или ксаксанов? Берк не мог сказать с уверенностью… Нопалы наблюдали за ним с недоверием и злобой. Где-то еще летали другие нопалы, с выпученными глазами и шевелящимися гривами. Но эти небольшие нопалы, судя по всему, были недоразвиты – возникало впечатление, что они проплывали мимо торжественной чередой. Опять же, оценка расстояния в обманчивых перспективах паракосмоса могла быть ошибочной. Пока Берк разглядывал нопалов, размышляя об их природе и происхождении, он услышал голос Тарберта: «У тебя не возникает представление о каком-то гроте или о какой-то пещере?»

Берк пригляделся к паракосмическому ландшафту: «Я вижу утесы – неровные, зубчатые стены. Расщелина? Уж не та ли это пропасть, которую мы видели с орбиты?»

Апиптикс позвал их: «Пойдем, вернемся в корабль!» Его поведение казалось неприязненным: «Гхырр уничтожен. Таупту больше не осталось. Остались только читумихи. Читумихи победили. Но мы еще посмотрим, кто кого!»

Берк поспешно обратился к Тарберту: «Теперь или никогда! Пора действовать!»

«Что ты имеешь в виду?»

Берк указал на ксаксанов кивком головы: «Они готовы истребить нопалов. Мы должны их задержать».

Тарберт колебался: «У нас есть какой-нибудь выбор?»

«Разумеется. Ксаксаны не могли найти гхырра без нашей помощи. Они не смогут сами найти нопалов. Это зависит от нас».

«Если у нас это получится… Возможно, уничтожив гхырра, ксаксаны успокоятся, и с ними можно будет договориться на разумных основаниях…»

«Можно попробовать. Но если их не удастся убедить, придется попробовать что-то другое».

«Например?»

«Хотел бы я знать».

Они стали подниматься по склону вслед за ксаксанами, к космическому челноку. Берк неожиданно остановился: «У меня возникла идея». Он объяснил свой план Тарберту.

Тарберт сомневался: «Что, если сценические эффекты не подействуют?»

«Должны подействовать! Я возьму на себя словесные доводы, а ты займись внушением».

Тарберт невесело рассмеялся: «Не знаю, хватит ли у меня способностей к внушению».

Пттду-Апиптикс, стоявший ближе к челноку, поманил их решительным жестом: «Пойдем, нам предстоит последнее великое свершение: мы должны уничтожить нопалов».

«Это не так уж просто», – осторожно заметил Берк.

Апиптикс широко развел руки в стороны, сжав кулаки – каждая костяшка его пальцев превратилась в белую костяную шишку: таким образом ксаксаны выражали восторг или торжество. Тем не менее, голос, доносившийся из коробки-переводчика, оставался ровным и бесстрастным: «Так же, как у гхырра, у них должны быть аналоги в обычной вселенной. Вы легко обнаружили гхырра – вы сможете найти нопалов».

Берк покачал головой: «Из этого не выйдет ничего хорошего. Нужно придумать что-нибудь другое».

Апиптикс резко опустил руки и присмотрелся к Барку топазовыми глазами-окатышами: «Не понимаю. Мы обязаны победить в этой войне».

«В этой войне замешаны две планеты. Мы обязаны учитывать интересы обеих планет. Для людей внезапное уничтожение нопалов обернется катастрофой. Наше общество основано на взаимодействии индивидуальностей, конфиденциальность мыслей и намерений играет огромную роль. Если каждый человек неожиданно обретет способность к псионному восприятию, наша цивилизация превратится в хаос. Естественно, мы не хотим подвергать нашу планету такой катастрофе».

«Ваши предпочтения несущественны! Нам был нанесен огромный ущерб, и вы обязаны выполнять наши указания».

«Мы не обязаны выполнять неразумные, безответственные приказы».

Ксаксан задумался: «Ты слишком много себе позволяешь. Ты понимаешь, что я могу заставить тебя подчиняться?»

Берк пожал плечами: «Возможно».

«Вы согласны терпеть этих паразитов?»

«Не бесконечно. На протяжении многих лет мы либо истребим их, либо сделаем их социально полезными. Перед тем, как это случится, нам потребуется время, чтобы приспособиться к существованию псионного мира. Еще одно соображение: на Земле мы участвуем в нашей собственной войне – в так называемой „холодной войне“ против особенно отвратительной формы порабощения. Псионное восприятие позволило бы нам легко победить в этой войне, почти не проливая кровь – что было бы выгодно всем заинтересованным сторонам. В данный момент мы ничего не выиграем и все потеряем, если сразу уничтожим всех нопалов».

Бесстрастный голос ксаксанской коробки-переводчика стал почти язвительным: «Как ты заметил, затронуты интересы двух планет».

«Совершенно верно. Уничтожение нопалов нанесет Иксаксу такой же ущерб, как Земле».

Апиптикс удивленно откинул голову назад: «Нелепость! Ты ожидаешь, что после ста двадцати лет борьбы с нопалами мы остановимся, почти достигнув своей цели?»

«Вы одержимы нопалами! – сказал Берк. – Вы забыли о том, что развязали войну под влиянием гхырра?»

Апиптикс отвернулся, глядя на мрачный пруд: «Гхырра больше нет. Нопалы остались».

«Что весьма кстати, так как нопалов можно давить, используя их в качестве защитных оболочек – предохраняющих как от нопалов, так и от других паразитов, обитающих в паракосмосе».

«Гхырр уничтожен. Теперь мы уничтожим нопалов. После чего нам больше не потребуется защита».

Берк отозвался саркастическим смешком: «Мои нелепости не идут ни в какое сравнение с твоими!» Берк указал на небо: «Там миллионы миров – таких, как этот. И ты думаешь, что гхырр и нопалы – единственные существа, населяющие паракосмос?»

Апиптикс втянул голову, как испуганная черепаха: «Там есть другие?»

«Смотри сам».

Апиптикс застыл, стараясь воспринять паракосмос: «Я вижу непонятные формы. Одна из них… Мерзкое, злобное существо!» Ксаксан взглянул на Тарберта, напряженно смотревшего в небо, и повернулся к Берку: «Ты видел эту тварь?»

Берк тоже взглянул на небо: «Я вижу нечто напоминающее гхырра… У этого существа округлое, вздувшееся тело, два больших глаза, горбатый клюв, длинные щупальца…»

«Да. Я его вижу, – Апиптикс помолчал. – Ты прав. Нопалы нужны для защиты. Как минимум, временно. Пойдем, пора возвращаться».

Он промаршировал к челноку вверх по склону холма. Берк и Тарберт стали подниматься за ним.

«Ты здорово изобразил гигантского осьминога, – заметил Берк. – Я даже испугался»

«Сначала я хотел представить себе китайского дракона, – отозвался Тарберт. – Но осьминог, конечно, выглядит правдоподобнее».

Берк задержался, изучая паракосмос: «На самом деле мы его не обманываем. Должны быть другие паразиты, такие, как гхырр и нопалы. Кажется, я вижу нечто в этом роде – очень далеко… Что-то вроде клубка копошащихся червей…»

«На сегодня с меня хватит адских тварей! – с неожиданной горячностью заявил Тарберт. – Вернемся домой и напугаем до смерти коммунистов!»

«Благородная мысль! – согласился Берк. – Кроме того, в багажнике моей машины – сто килограммов золота».

«Кому нужно золото? Мы – ясновидящие! Мы можем запросто обчистить кошельки всех владельцев казино в Лас-Вегасе. Наша система – вне конкуренции!»

Космический челнок воспарил над поверхностью древней планеты, поднимаясь по диагонали над гигантской расщелиной, расколовшей ее поверхность и зиявшей неизмеримыми глубинами. Взглянув в эту пропасть, Берк увидел, как из нее поднимались взъерошенные щетинистые силуэты – один за другим они перемещались в паракосмическом пространстве, устремляясь к искаженному, но знакомому аналогу сферы, сиявшему зеленовато-желтым светом.

«Старый добрый Нопалгарт! – сказал Берк. – Мы скоро вернемся».

УЗКАЯ ЗЕМЛЯ

В верхней части мозга Эрна соединились два нерва; он осознал себя, ощутил темноту и тесноту. Ощущение было неудобным. Напрягая конечности, он уперся ими в скорлупу – скорлупа сопротивлялась давлению во всех направлениях, кроме одного. Он пинался, бодался и в конце концов пробил брешь. Стесняющее давление ослабло. Извиваясь, Эрн стал царапать когтями пленку мембраны, разорвал ее – и тут же почуял неожиданно неприятный запах выделений – чужих, не своих. Чужак рывком повернулся, пытаясь достать Эрна. Эрн отпрянул, отбиваясь от нащупывающих конечностей соседа, казавшихся угрожающе сильными и массивными.

Наступил период бездействия. Каждый из двоих ненавидел другого: они были похожи, но слишком отличались. Через некоторое время схватка возобновилась: маленькие существа дрались, издавая едва слышные писк и чириканье.

В конечном счете Эрну удалось задушить противника. Стараясь отделиться от него, он обнаружил, что ткани срастались – Эрн и его сосед становились одним организмом. Эрн расширился, обернул собой побежденного и слился с ним.

Эрн немного отдохнул, изучая возможности сознания. Стеснение снова становилось нестерпимым. Эрн опять принялся брыкаться и упираться, пробивая новую трещину, и скорлупа распалась.

Эрн выкарабкался в толщу мягкого ила, поднялся к поверхности и взглянул наверх, в заполненную слепящим светом сухую, едкую пустоту. Сверху послышался пронзительный крик. К нему стремительно спускалась огромная тень. Эрн отпрыгнул и уклонился от хватки двух щелкающих черных когтей. Лихорадочно шлепая по илу, он соскользнул в прохладную воду и погрузился в нее.

В воде обитали другие существа; со всех сторон Эрн замечал их расплывчатые формы. Некоторые походили на него: бледные мальки с выпученными глазами, узкими черепами и пленочными полупрозрачными гребешками. Другие были крупнее, с отчетливо развитыми ногами и руками, с жесткими гребнями и прочной, серебристо-серой шкурой. Эрн встрепенулся, проверяя движения конечностей, и поплыл – сначала осторожно, потом уверенно. Он почувствовал голод и стал есть – личинок, узелки-наросты на корнях тростников, всякую мелочь.

Так началось детство Эрна; мало-помалу он научился разбираться в условиях подводного мира. Течение времени не поддавалось измерению – под водой не было вех, позволявших вести отсчет каких-либо циклов, здесь полумрак не прерывался ни светом, ни тьмой, здесь ничто не менялось, кроме самого Эрна, продолжавшего расти. Единственными примечательными событиями на морском мелководье были трагедии. То и дело игривый малек увлекался и опрометчиво заплывал слишком далеко от берега – течение подхватывало его и уносило под пелену грозовых туч, в штормящее море. Птицы-броненосцы время от времени уносили несмышленых мальков, плескавшихся на поверхности. Страшнее всех было чудище, таившееся в придонной трясине: безжалостная тварь с длинными руками, плоской мордой и четырьмя костными гребнями на черепе. Однажды Эрн едва не стал его жертвой. Чудище подкралось под корнями болотных тростников и набросилось на Эрна. Предупрежденный внезапным возмущением воды, Эрл отпрянул в последний момент – коготь чудища успел оцарапать ему ногу. Тварь пустилась вдогонку, испуская идиотские призывные звуки, но тут же бросилась в сторону, поймала одного из сверстников Эрна и опустилась на дно, чтобы прожевать добычу.

Когда Эрн вырос настолько, что хищные птицы перестали ему досаждать, он стал проводить много времени на поверхности, нюхая воздух и поражаясь обширным перспективам, хотя еще ничего не понимал в том, что видел. Небо, затянутое серым туманом, слегка просветлявшимся над открытым морем, почти никогда не менялось – лишь иногда ветер приносил обрывки туч или пелену дождя. Рядом простиралось болото: топкие низины, перемежавшиеся плоскими островками, поросшими бледным тростником, а также чрезвычайно хрупким черным кустарником сложной структуры; изредка попадались веретенообразные дендроны. Дальше начиналась завеса непроглядного мрака. Со стороны моря горизонт скрывался за сверкающей молниями завесой туч и дождя. Стена мрака и стена грозовых туч тянулись параллельно, образуя границы пролегающей между ними полосы.

Те из детей моря, что покрупнее, собирались главным образом на поверхности. Среди них встречались две разновидности. Типичный индивидуум, тонкий и гибкий, с узким ороговевшим черепом, одним гребнем и выпуклыми глазами, отличался непостоянным темпераментом и склонностью к недостойным склокам и внезапным молниеносным дракам, которые заканчивались, как только начинались. Самцы и самки этой породы выглядели по-разному; самок было примерно в два раза меньше, чем самцов.

Другая порода детей моря – с двумя гребнями на головах – составляла значительное меньшинство. У этих тяжелых и крупных особей черепа были шире, а глаза не так выпучивались, причем они вели себя гораздо спокойнее. Половые различия среди них были не столь очевидны; они с неодобрением относились к легкомысленным выходкам меньших собратьев.

Эрн отождествлял себя со второй группой, хотя его гребни еще не вполне сформировались и, помимо всего прочего, он был еще шире и толще других. Его сексуальное развитие тоже задерживалось, но, судя по всему, он был мужского пола.

Старшие дети моря, как с одним, так и с двумя гребнями, в какой-то степени владели речевыми навыками и передавали другим эти знания, полученные неизвестно откуда и когда. В свое время Эрн научился говорить и проводил долгие часы, обсуждая с соплеменниками события морского мелководья. Стена грозовых туч, непрерывно рассекаемая ослепительными молниями, постоянно их интересовала, но основное внимание дети моря уделяли болоту и пологой возвышенности за болотом, где, в конце концов, им суждено было жить среди «двуногих», о чем свидетельствовала устная традиция, унаследованная из поколения в поколение.

Иногда им удавалось замечать прямоходящих двуногих, прощупывавших прибрежные грязевые отмели в поисках плоскорыбицы или бредущих среди тростников по своим таинственным делам. В таких случаях дети моря, движимые каким-то непонятным чувством, сразу погружались под воду – все, кроме самых дерзких «одногребневых» особей; но и те едва высовывали голову над водой, наблюдая, как зачарованные, за деятельностью двуногих.

Дети моря оживленно обсуждали каждое появление двуногих. Те, что с одним гребнем, утверждали, что все дети моря станут двуногими и будут ходить по суше, рассматривая такую перспективу как состояние счастья и блаженства. «Двухгребневые» индивидуумы придерживались более скептического взгляда на вещи, хотя соглашались с тем, что дети моря, вероятно, смогут выйти на берег – в конце концов, такова была традиция – но спрашивали: что будет после этого? Традиция умалчивала о дальнейших возможностях – о них можно было только строить догадки.

В конце концов Эрну удалось увидеть двуногих вблизи. Рыская по дну в поисках ракообразных, он услышал громкие ритмичные всплески, взглянул наверх и заметил три продолговатых силуэта. Великолепные существа! Они плыли изящно, но энергично; даже придонное чудище, наверное, опасалось с ними встретиться! Эрн последовал за ними на почтительном расстоянии, подумывая о том, чтобы приблизиться и познакомиться с ними. «Было бы приятно, – говорил он себе, – поговорить с ними, узнать что-нибудь об их жизни на берегу… Двуногие задержались, чтобы посмотреть на стайку игривых детей моря, указывая то на одного, то на другого, а мальки замерли, с удивлением глядя на двуногих. И тут произошло нечто шокирующее. Крупнейшим из двухгребневых детей моря был Зим Нарицатель; он давал имена сородичам – такова была его прерогатива. Не заметив двуногих, Зим случайно попался им на глаза. Двуногие стали указывать на него, разразились резкими гортанными криками и сразу нырнули. Ошеломленный Зим сначала замер, потом бросился наутек. Двуногие преследовали его, заставляя бросаться то в одну, то в другую сторону – его очевидно хотели поймать. Обезумев от страха, Зим уплыл далеко от берега – туда, где мелководье заканчивалось подводным обрывом в бездну; течение подхватило его и унесло далеко в открытое море, к штормовой завесе.

Обменявшись гневными восклицаниями, преследователи поспешили к берегу, поднимая брызги быстрыми движениями рук и ног.

Завороженный любопытством, Эрн продолжал следовать за ними, поднимаясь вдоль илистой заводи к берегу, покрытом спекшейся грязью. Двуногие вышли на сушу и скрылись в тростниках. Эрн осторожно подплыл к самому краю воды – его охватила дрожь, вызванная противоречивыми побуждениями. Почему бы столь великолепные существа решили погнаться за Зимом и обрекли его на верную гибель? Берег был перед самым носом; на прибрежной грязи остались четкие следы двуногих. Куда они вели? Какие чудесные новые перспективы начинались за порослями тростников? Эрн потихоньку выполз на берег. Поднявшись на ноги, он попробовал ходить. Гибкие ноги не слушались; только сосредоточившись изо всех сил, ему удавалось ставить одну ступню перед другой. Лишенное поддержки воды, тело казалось ему грузным и неповоротливым. Из тростников послышался пронзительный удивленный возглас. Ноги Эрна неожиданно обрели подвижность: пошатываясь, он сделал несколько прыжков к морю, плюхнулся в воду, нырнул и лихорадочно поплыл к морю. Взмучивая воду, двуногие погнались за ним. Скользнув в сторону, Эрн спрятался за пучком гниющих тростников. Двуногие поспешили мимо к мелководью и провели там некоторое время в тщетных поисках, ныряя и плавая взад и вперед.

Эрн оставался в убежище. Двуногие вернулись, проплывая по заводи на расстоянии двух протянутых рук – так близко, что Эрн мог видеть их блестящие глаза и темно-желтые ротовые полости, открывавшиеся, чтобы заглатывать воздух. Поджарые, с остроконечными лбами, переходившими в единственный гребень на черепе, они походили скорее на детей моря меньшей разновидности, нежели на Эрна или Зима. Двуногие не были его собратьями! Он не был двуногим! Возбужденный и неудовлетворенный, Эрн в замешательстве вернулся на мелководье.

Но с этих пор все изменилось. Былая жизнь, невинная и беззаботная, кончилась; привычное приятное времяпровождение омрачалось предчувствием чего-то неизбежного. Теперь мысли Эрна постоянно возвращались к тому, что происходило на берегу, а одногребневые дети моря – сверстники, игравшие с ним, когда все они были мальками – вызывали у него новую тревогу: внезапно они стали казаться странными, совсем не такими, как он; те, в свою очередь, наблюдали за двухгребневыми соседями с недоверием, улепетывая от Эрна и других представителей его разновидности, как испуганные стайки рыбок.

Эрн стал замкнутым и угрюмым. Былые способы получать удовольствие от жизни больше не удовлетворяли его, казались неполноценными. Дважды двуногие снова выплывали на мелководье, но все двухгребневые дети моря, в том числе Эрн, прятались в корнях тростников. Поэтому двуногие, судя по всему, потеряли интерес к поискам, и в течение некоторое времени жизнь более или менее шла своим чередом. Чувствовалось, однако, что скоро наступят перемены. Желание разобраться в происходящем на берегу становилось навязчивой идеей Эрна. Что скрывалось за островками, заросшими тростником, между этими островками и за стеной мрака? Где жили двуногие, в каких сказочных условиях?

Сохраняя исключительную бдительность на случай появления чудища с черными когтями, Эрн проплыл вверх по самой широкой из прибрежных заводей. С обеих сторон были островки, заросшие бледным тростником; иногда попадались одинокие деревья-скелеты и шарообразные кусты сплетенника – настолько хрупкие, что они распадались в прах при прикосновении. Заводь разветвлялась – ее протоки заканчивались небольшими бухточками, где в неподвижной воде отражалось унылое серое небо. Наконец заводь сузилась и превратилась в не более чем канаву, заполненную жидким черным илом.

Эрн не смел двигаться дальше. Если бы кто-то пробрался вслед за ним в эту канаву, он оказался бы в западне… И как раз в этот момент странное желтое существо повисло у него над головой, перебирая в воздухе сотнями позвякивающих чешуек. Эрну показалось, что откуда-то издалека донеслись резкие возгласы двуногих. Он тут же развернулся и поплыл обратно; чешуйчатая птица не отставала. Эрн нырнул и поплыл под водой к морю со всей возможной быстротой. Через некоторое время он повернул и осторожно выглянул из-под поверхности. Желтая птица беспорядочно кружила над тем местом, где он погрузился под воду, ее торжествующие крики превратились в скорбное уханье.

Эрн с облегчением вернулся на мелководье. Теперь стало ясно, что, если он хотел выйти на берег, ему надлежало научиться ходить. Приводя в замешательство собратьев – даже тех, что с двумя гребнями на голове – он стал пробираться по грязной трясине ближайшего островка, упражняя ноги среди тростников. У него это более или менее получалось, и через некоторое время он уже без труда ходил, но все еще не решался взбираться на берег за островками. Вместо этого он поплыл вдоль берега – штормовая стена оставалась справа, а берег – слева. Эрн плыл все дальше – дальше, чем он когда-либо осмеливался заплывать.

Стена грозовых туч не менялась: клубящаяся пелена дождя и плотного тумана, пронзаемая молниями. Стена мрака за побережьем тоже оставалась прежней: непроглядная черная полоса на горизонте, почти незаметно, мало-помалу светлевшая, превращаясь в обычную серую дымку, затянувшую небо над головой. Узкая полоса земли и мелководья тянулась бесконечно. Эрн видел новые болота, новые островки, заросшие тростником, уступчатые грязевые террасы побережья, иногда перемежавшиеся остроконечными скальными обнажениями. Вдали берег плавно поворачивал в сторону от стены мрака, образуя залив в форме воронки; в этот залив впадала холодная – очень холодная, ледяная река. Эрн подплыл к берегу, взобрался на гальку и стоял, покачиваясь на еще неуверенных ногах. На другом берегу широкого залива начинались новые болота и островки, удалявшиеся в перспективе настолько, насколько видел глаз, за горизонт. Здесь, казалось, не было никаких живых существ. Эрн стоял в полном одиночестве на гравийной отмели – маленькая серая фигура, еще едва державшаяся на ногах и внимательно оглядывающаяся по сторонам. Река изгибалась и пропадала в сумраке вечной ночи. Вода в устье была обжигающе холодной, течение – быстрым. Эрн решил не плыть дальше. Он соскользнул в море и вернулся в родные места.

Оказавшись снова на знакомом мелководье, он возобновил прежний распорядок существования: охотился на донных ракообразных, дразнил чудище, всплывал на поверхность, бдительно следя за действиями двуногих, испытывал силу своих ног на тростниковых островках. Во время одного из посещений побережья он заметил нечто из ряда вон выходящее: самку, откладывавшую яйца в грязь. Выглядывая из поросли тростников, Эрн наблюдал за ней с пристальным интересом. Самка – не такая большая, как двуногие самцы – отличалась не столь грубой и жесткой структурой лица, хотя у нее был не менее выдающийся черепной гребень. На ней была шаль из темно-красной ткани – первая одежда, какую когда-либо видел Эрн. Он подивился тому, насколько цивилизованный образ жизни вели двуногие.

Некоторое время самка занималась своим делом. Когда она удалилась, Эрн вышел на берег, чтобы рассмотреть яйца. Они были тщательно защищены от птиц-броненосцев слоем грязи и небольшим аккуратным шалашиком из плетеного тростника.

«Вот откуда появляются дети моря!» – подумал Эрн. Он вспомнил обстоятельства своего рождения – очевидно, он появился на свет из такого яйца. Эрн не стал больше притрагиваться к яйцам; восстановив слой грязи и шалашик в прежнем виде, он вернулся в воду.

Шло время. Двуногие больше не приходили. Эрн задавал себе вопрос: почему они бросили занятие, которому придавали такое значение раньше? Ни его способности, ни его возможности не позволяли найти ответ.

Эрна снова стало мучить необъяснимое беспокойство. По всей видимости, в этом отношении он отличался от всех остальных: никто из его собратьев никогда не покидал мелководье. Эрн снова поплыл вдоль берега, на этот раз так, чтобы штормовая завеса оставалась слева. Он пересек заводь, где обитало чудище – оно возмущенно следило за Эрном, делая угрожающие жесты. Эрн поспешно проплыл мимо, хотя он уже вырос настолько, что чудище предпочитало не нападать на него.

С этой стороны мелководья побережье оказалось интереснее и разнообразнее, чем с другой. Эрну повстречались три высоких острова, увенчанных разномастной растительностью – черными деревьями-скелетами, стеблями с пучками розовой и белой листвы, словно стиснутыми в черных пальцах, блестящими чешуйчатыми стволами, верхние чешуйки которых распускались, превращаясь в серые листья. Дальше таких островов не было, берег возвышался непосредственно над водой. Эрн подплыл ближе к пляжу, чтобы его не унесло сильным течением, и вскоре наткнулся на длинную галечную отмель, выдававшуюся в море. Он выбрался на нее и осмотрел пейзаж. Здесь суша, под сенью зонтичных деревьев, постепенно становилась тем выше, чем дальше она была от моря, после чего внезапно ограничивалась скалистым утесом, верхний край которого был покрыт черной и зеленой растительностью. Эрн никогда еще не видел ничего настолько выдающегося.

Он снова соскользнул в море и поплыл дальше. Ландшафт выровнялся, начались плоские болота. Эрн проплыл мимо черной грязевой отмели, поросшей шевелящимися желто-зелеными волокнами – он обогнул эту отмель, стараясь держаться от нее подальше. Через некоторое время Эрн услышал шипение и громкий плеск; взглянув в сторону моря, он увидел мчащегося по волнам гигантского белого червя. Эрн плыл медленно и бесшумно – червь быстро обогнал его и скрылся вдали. Эрн упорно продолжал плыть до тех пор, пока берег, как раньше, не прервался устьем реки, вытекавшей из-под стены мрака. Выбравшись на берег, Эрн увидел только обширную унылую равнину, где не росло ничего, кроме лохмотьев бурого лишайника. Река, заполнявшая эстуарий, казалась еще полноводнее и стремительнее, чем та, которую он видел раньше; по ней иногда проплывали куски льда. В сторону штормовой стены дул пронзительный холодный ветер, поднимавший бегущие от берега волны с белыми гребешками. Едва заметный противоположный берег эстуария тоже был плоским, лишенным всякого контраста. Судя по всему, узкая полоса земли нигде не кончалась – казалось, она бесконечно тянулась между стенами грозовых туч и непроглядной тьмы.

Эрн вернулся на родное мелководье, не вполне удовлетворенный тем, что ему удалось узнать. Он видел чудеса, неизвестные его собратьям, но чему он таким образом научился? Ничему. Он не нашел ответа на свои вопросы.

Происходили перемены; их невозможно было игнорировать. Все сверстники Эрна теперь жили на поверхности и дышали воздухом. Зараженные любопытством – сходным с любопытством Эрна, но гораздо менее настойчивым – они беспокойно поглядывали на берег. Их половые различия стали очевидными; самцы уже пробовали игриво ухаживать за самками, от каковых попыток двухгребневые дети моря, чьи органы еще не развились, презрительно воздерживались. Становились более отчетливыми и социальные, не только физические, различия; дети моря все чаще обменивались насмешками и презрительными замечаниями, что иногда приводило к непродолжительным стычкам. Эрн предпочитал проводить время в обществе двухгребневых собратьев, хотя, ощупывая свой череп, обнаруживал лишь незначительные выпуклости и углубления, что в какой-то мере его смущало.

Несмотря на общее предчувствие перемен, нашествие двуногих застало детей моря врасплох.

Двуногие – не меньше двухсот – спустились вдоль заводей и выплыли в море, окружив мелководье. Эрн и еще несколько его соплеменников тут же забрались в заросли тростника на островке и спрятались. Другие дети моря возбужденно толклись и плавали кругами. Двуногие кричали, шлепая руками по воде. Ныряя и рыская из стороны в сторону, они погнали детей моря вверх по ложбине, до самого берега, покрытого сухой грязью. Там они стали выбирать одних и отвергать других; самых крупных особей заставляли подниматься на пляж, а подросткам и малькам позволяли вернуться на мелководье. Обнаруживая детей моря с двумя гребнями на голове, двуногие издавали торжествующие восклицания.

Отбор завершился. Плененных детей моря разделили на группы и погнали, карабкающихся и падающих, вверх по тропе; тех, у кого все еще были слишком слабые ноги, несли на руках.

Эрн наблюдал за происходящим, как завороженный, но не высовывался из укрытия. Когда двуногие и пленные дети моря скрылись, он проплыл по заводи и выбрался на берег, глядя вслед похищенным собратьям. Что он должен был сделать теперь? Вернуться на мелководье? Прежняя жизнь казалась ему скучной и унылой. Но он не смел встречаться с двуногими лицом к лицу. У двуногих был один гребень на голове; кроме того, они вели себя грубо и принимали внезапные, необъяснимые решения. Что же ему оставалось? Эрн смотрел то вперед, то назад, на море и на сушу, и в конце концов скорбно попрощался с юностью – отныне ему предстояло жить на берегу.

Он сделал несколько шагов по тропе, остановился и прислушался.

Тишина.

Эрн осторожно двинулся дальше, готовый кинуться в заросли тростника при появлении любых признаков опасности. Почва под ногами становилась не такой топкой; тростники поредели и расступились – вдоль тропы выстроились ароматные черные саговники. Еще выше поднимались тонкие гибкие лозы с наполненными газом листьями; трудно было сказать, что поддерживалось чем – листья стеблями или стебли листьями? Эрн стал двигаться еще осторожнее, все чаще задерживаясь, чтобы прислушаться. Что, если он встретится с двуногими? Убьют ли его? Эрн колебался и даже оглянулся, оценивая расстояние до моря… Но решение было принято. Он продолжил разведку.

Раздался звук – откуда-то спереди, неподалеку. Эрн бросился прочь с тропы и растянулся плашмя за кочкой.

Никто не появился. Эрн стал пробираться вперед между стволами саговников и в конце концов, выглядывая между длинными черными листьями, увидел деревню двуногих: чудо изобретательности и сложности! Рядом стояли большие высокие корзины, полные всевозможной снеди, чуть подальше – вереница навесов, крытых связками сушеных листьев, где хранились шесты, бухты веревок, горшки с пигментами и жиром. Желтые чешуйчатые птицы сидели на коньках навесов, непрерывно галдели и кудахтали. Корзины и навесы окружали открытое пространство, в центре которого находился большой помост. На помосте совершалась какая-то торжественная, очевидно важная церемония. Там стояли четверо самцов, облаченных в широкие ленты, сплетенные из листьев, и четыре самки в темно-красных шалях и высоких шляпах, украшенных чешуйками желтых птиц. Рядом с помостом тесно сгрудилась жалкая серая кучка одногребневых детей моря – отдельных особей позволяли различить только случайный отблеск глаз или встрепенувшийся остроконечный хохолок гребня.

Одного за другим детей моря поднимали на помост к четверым самцам; те внимательно осматривали их. Большинство детей мужского пола отпускали и выталкивали обратно в толпу. Отвергнутых – примерно одного из десяти – убивали ударом каменного молота, а их трупы усаживали на земле в вертикальном положении, лицом к штормовой стене. Детей моря женского пола подводили к другой стороне помоста, где их ждали четыре самки. Каждую из дрожащих кандидаток осматривали по очереди. Примерно половину отпускали с помоста, после чего двуногая самка отводила их в небольшой сарай. Примерно одной из пяти помечали голову белой краской и отправляли в находившийся неподалеку загон, где заперли также двухгребневых детей моря. Остальных убивали ударами молота. Их трупы усаживали лицом к стене мрака…

Над головой Эрна раздался безмозглый резкий крик желтой птицы. Эрн бросился обратно в заросли. Птица порхала над ним, треща чешуей. Двуногие побежали за Эрном, окружив его с двух сторон, стали гоняться за ним взад и вперед и, наконец, поймали. Его притащили в деревню и торжествующе водрузили на помост под аккомпанемент удивленных и возбужденных восклицаний присутствующих. Четыре жреца или инспектора – в чем бы ни заключались их обязанности – обступили Эрна, чтобы провести обследование. Снова послышались удивленные возгласы. Жрецы отступили в замешательстве и, вполголоса обсудив ситуацию, подали знак жрицам женского пола. Принесли молот, но его никто не стал поднимать. Самец из толпы вскочил на помост и стал спорить с жрецами. Все они снова внимательно изучили голову Эрна, тихо обмениваясь замечаниями. Один из жрецов принес нож, а другой крепко сжал голову Эрна. Нож провели вдоль всего его черепа, сначала слева от центрального выроста, а затем справа, проделав таким образом пару почти параллельных разрезов. По лицу Эрна текли струйки оранжевой крови, он напрягся и замер от боли. Самка принесла на помост горсть какого-то вонючего состава и стала втирать его в раны на голове Эрна. После этого все отошли от него, бормоча и высказывая различные предположения. Эрн ошеломленно смотрел на них, почти обезумев от страха и боли.

Его отвели к сарайчику, втолкнули внутрь. Входное отверстие закрыли перекладинами, а перекладины перевязали ремнями.

Эрн наблюдал за продолжением церемонии, глядя в просвет между перекладинами. Трупы детей моря расчленили, сварили и съели. Помеченных белой краской самок заставили присоединиться к группе двухгребневых детей моря, с которыми Эрн отождествлял себя раньше. Его мучили вопросы: почему его не включили в ту же группу? Почему его сначала хотели убить молотом, а потом порезали ножом? Он совершенно не понимал происходящее.

Помеченных самок и двухгребневых детей моря повели куда-то через кусты. Других самок без дальнейших церемоний приняли в число жителей деревни. Оставшимся в живых детям-самцам уделяли больше внимания: им надлежало учиться. Каждый самец взял под опеку одного из детей мужского пола и заставлял подопечного строго соблюдать дисциплину. Детей-самцов учили хорошо себя вести, вязать узлы, обращаться с оружием, правильно говорить, танцевать, издавать различные восклицания.

На Эрна почти не обращали внимания. Его иногда кормили – от случая к случаю, когда кому-то это приходило в голову. Он не знал, как долго его держали взаперти; неизменно серое небо не позволяло следить за течением времени – по сути дела, само представление о времени как о последовательности дискретных промежутков было чуждо мышлению Эрна. Он не поддавался апатии только благодаря внимательному наблюдению за подготовкой одногребневых самцов под ближайшими навесами, где их учили языку и правилам поведения. Эрн усваивал язык гораздо быстрее «отборных» детей моря, потому что он и его двухгребневые сородичи давно – уже так давно, в блаженной, безвозвратной юности! – пользовались зачатками речи двуногих.

Раны на черепе Эрна мало-помалу зажили; от них остались только параллельные зарубцевавшиеся шрамы. Кроме того, его голова обросла черным перистым пухом зрелости, покрывавшим весь череп.

Никто из сверстников не посещал его. Им внушили необходимость строгого соблюдения установленного в деревне распорядка жизни, они почти забыли о прежнем существовании на мелководье. Но они постоянно проходили мимо сарайчика и, глядя на них, Эрн чувствовал, что со временем одногребневые дети моря все больше отличались от него. Они стали стройными, гибкими, ловкими, похожими на высоких ящериц с сосредоточенными остроконечными мордами. Эрн был тяжелее, его лицо осталось уплощенным, голова была значительно шире, темно-серая шкура – жестче и толще. Теперь он почти не уступал ростом двуногим, хотя ни в коем случае не мог сравниться проворством со своими жилистыми, поджарыми тюремщиками: когда возникала необходимость, двуногие двигались так быстро, что за ними трудно было уследить.

Однажды или дважды Эрн, разъяренный заключением и одиночеством, пытался сломать перекладины, закрывавшие выход из сарайчика, но его за это наказали тычками длинного шеста, после чего он сдерживал вспышки темперамента, чреватые болезненными последствиями. Эрн скучал и нервничал. Соседние сараи использовались теперь исключительно с целью совокупления, вызывавшего у Эрна лишь безразличное любопытство.

Загородку, закрывавшую выход из сарая, наконец открыли. Эрн бросился наружу, надеясь ошеломить тюремщиков и сбежать, но один из двуногих схватил его, а другой обвязал его тело веревкой. Эрна бесцеремонно повели куда-то за окраину деревни.

Поведение двуногих не позволяло угадать их намерения. Передвигаясь трусцой, они потащили Эрна через черный кустарник в направлении, параллельном берегу – море оставалось слева. Тропа повернула в сторону стены мрака, поднимаясь по лысым холмикам и спускаясь в темные сырые овраги, сплошь заросшие дендронами с длинными черными листьями.

Впереди показалась большая роща зонтичных деревьев впечатляющей высоты, со стволами, толщиной не уступавшими торсу двуногого – каждым волнующимся на ветру листом этих огромных деревьев можно было бы накрыть пять или шесть сарайчиков вроде того, где содержали Эрна.

Здесь кто-то работал. Несколько деревьев срубили; их стволы очистили от ветвей и аккуратно сложили штабелем, а листья нарéзали на прямоугольные куски, развесив их на веревках. Прочные козлы, служившие опорами для штабелей, соорудили так искусно и тщательно, что Эрн удивился: конечно же, это не было делом рук деревенских двуногих, постройки которых Эрн находил небрежными.

Торопа вела дальше через лес – прямая, как натянутая веревка, одинаковой ширины на всем ее протяжении, окаймленная параллельными рядами белых камней: по мнению Эрна, такое техническое достижение превышало возможности двуногих.

Двуногие стали вести себя опасливо и беспокойно. Уверенный в том, что их замысел не сулил ему ничего доброго, Эрн пытался волочить ноги и упираться, но его тащили, дергая за веревку, и ему волей-неволей приходилось идти вперед.

Тропа резко повернула, поднимаясь по лощине между рощами коричневато-черных саговников, а затем снова повернула – к покрытому мягким белым мхом полю. Посреди поля раскинулся большой, великолепный поселок. Остановившись в тени деревьев, двуногие обменивались презрительными замечаниями и грозили селению оскорбительными жестами – побуждаемые, как подозревал Эрн, завистью, так как поселок на белом лугу превосходил достижения его тюремщиков настолько же, насколько их деревня превосходила условия жизни на мелководье. Поселок состоял из восьми рядов дощатых хижин, разделенных равными промежутками и украшенных сложными декоративными или символическими узорами: синими, красновато-коричневыми и черными. В левом и правом концах параллельной побережью центральной улицы находились сооружения покрупнее, с крутыми высокими крышами, выложенными черепицей из пластинчатого биотита – так же, как и другие крыши поселка. Невозможно было не заметить полное отсутствие беспорядка и мусора; в отличие от деревни одногребневых двуногих, поселок выглядел брезгливо чистым. За поселком возвышался огромный утес, замеченный Эрном раньше во время разведки побережья.

На краю луга торчали шесть выставленных в ряд столбов, и двуногие привязали Эрна к одному из них.

«Здесь живут двухгребневые, – объявил один из двуногих. – Такие, как ты. Не рассказывай им, что мы рассекли тебе кожу на черепе – иначе наживешь себе неприятности».

Двуногие отступили, скрывшись за завесой червячных лоз. Эрн пытался вырваться из пут, убежденный в том, что любые дальнейшие события не пойдут ему на пользу.

Жители поселка заметили Эрна. К нему направилась по лугу группа двуногих. Впереди шли четыре великолепных двухгребневых самца, осторожно ступавших преувеличенно торжественным шагом; за ними следовали шесть молодых одногребневых самок, поразительно хорошо выглядевших в длинных платьях из стеганых зонтичных листьев. Рабыни вели себя дисциплинированно, тщательно имитируя чопорную походку двухгребневых – вопреки обычной наклонности самок к провокационному покачиванию при ходьбе. Эрн смотрел на эту делегацию, как зачарованный. Судя по всему, двухгребневые самцы, выглядевшие сильнее и массивнее узкоголовых одногребневых, относились к той же разновидности, что и сам Эрн.

За молодыми самками следовали два самца, очевидно облеченные одинаковыми полномочиями. Они держались с каноническим достоинством, а их одежда – черные мантии, окаймленные коричневой и лиловой бахромой, сапоги из серой пленки с металлическими застежками и ажурные металлические наколенники – придавала им роскошный официальный вид. На самце в мантии, шествовавшем со стороны грозовой стены, были хохлы из сверкающих металлических колючек; на том, что вышагивал со стороны стены мрака – двойной высокий плюмаж из длинных черных перьев. У них за спиной шли двухгребневые самцы очевидно меньшего ранга. Они носили сложно устроенные складчатые шапочки и несли в руках алебарды в три раза выше их самих. Процессию замыкали одногребневые рабыни, несущие какие-то свертки. Эрн узнал их – это были его сверстницы, которых увели после отбора на помосте. Теперь их кожу выкрасили темно-красным и желтым пигментами, на них были темно-желтые шапочки, желтые шали и желтые сандалии; они деликатно семенили, напряженно выпрямившись – так, как их учили.

Шедшие впереди двухгребневые жрецы окружили Эрна с двух сторон и стали его разглядывать – внимательно, со зловещей серьезностью. Стражники с алебардами повелительно уставились на него. Рабыни остановились в скромных, застенчивых позах. При виде двух продольных шрамов на черепе Эрна двухгребневые самцы прищурились, явно приведенные в замешательство этим явлением. В конечном счете они не слишком уверенно согласились с тем, что Эрн выглядел здоровым и нормальным, хотя казался несколько тяжелее и крупнее обычного, и его гребни выглядели странно.

Один из стражников, прислонив алебарду к столбу, отвязал Эрна – тот стоял, не шелохнувшись, готовый в любой момент дать стрекача. Двухгребневый самец с хохлами из металлических колючек спросил: «Ты можешь говорить?»

«Да».

«Следует отвечать: «Да, наставник обета Ослепительных Молний! Таков этикет».

Эрну этот упрек показался маловразумительным – тем не менее, повадки других двухгребневых жителей поселка выглядели столь же непонятными. Он решил, что в его интересах было проявлять осторожное стремление к сотрудничеству. Судя по всему, двухгребневые жрецы, несмотря на их странное и прихотливое поведение, не намеревались нанести ему ущерб. Рабыни разложили принесенные свертки вокруг столба – надо полагать, таким образом местные жители платили за услугу одногребневым из прибрежной деревни.

«Что ж, пойдем! – приказал жрец с черными плюмажами на голове. – Следи за собой, ходи правильно! Не размахивай руками! Будучи двухгребневым, ты теперь – важная персона и должен вести себя надлежащим образом, согласно Учению».

«Да, наставник обета Ослепительных Молний».

«Ошибка! Обращайся ко мне, как к наставнику обета Холодной Тьмы!»

Полный опасений, Эрн в замешательстве шагал по лугу, поросшему бледным мхом. Тропа, теперь окаймленная рядами черных камней и усыпанная влажно блестящим черным гравием, разделяла ровно на две половины луг, окруженный с обеих сторон высокими черно-коричневыми веерными деревьями. Первыми шли наставники, за ними – Эрн, за спиной Эрна – стражники с алебардами и, наконец, шесть одногребневых рабынь.

Тропа выходила на главную улицу поселка, а эта улица – на центральную квадратную площадь, вымощенную квадратной деревянной плиткой. Со стороны стены мрака на площади стояла высокая черная башня, служившая опорой нескольким причудливым черным объектам; со стороны грозовой стены стояла точно такая же, но белая башня с символами молний. Между ними, в расширяющейся части главной улицы, находилось продолговатое двухэтажное здание – туда отвели Эрна, разместив его в каморке.

Теперь Эрном занялась третья пара двухгребневых должностных лиц – выше рангом, чем стражники, но не столь роскошно одетых по сравнению с наставниками – «педагог обета Ослепительных Молний» и «педагог обета Холодной Тьмы». Эрна вымыли и натерли растительным маслом – при этом рубцы у него на черепе снова подвергли недоуменному осмотру. Эрн начинал подозревать, что одногребневые из прибрежной деревни устроили какой-то подвох – подделали два параллельных гребня у него на голове, чтобы продать его двухгребневым жрецам из поселка – и что, в конце концов, он являлся необычным представителем одногребневой разновидности. В самом деле, его половые органы напоминали скорее органы одногребневых, а не двуполые или, возможно, атрофированные органы двухгребневых. Подозрения такого рода встревожили его пуще прежнего, и он почувствовал облегчение, когда педагоги принесли ему покрывавшую череп шапочку, сделанную наполовину из серебристых чешуек и наполовину из блестящих черных волокон птичьей шерсти, а также свободную длиннополую мантию, перевязанную в поясе ремнем и скрывавшую половые органы.

Так же, как ко всем аспектам и проявлениям деятельности обитателей поселка двухгребневых, к шапочке относились особые правила ее использования: «Учение требует, чтобы в отсутствие торжественных церемоний ты стоял так, чтобы черная половина шапочки была обращена к Ночи, а серебряная – к Хаосу. Если будет совершаться какой-либо обряд, или если возникнут неожиданные обстоятельства, шапочку следует повернуть в противоположное положение».

Таково было простейшее, самое необременительное из правил этикета.

Педагоги подвергли критике многие характеристики поведения Эрна.

«Ты несколько грубее и неповоротливее обычного курсанта, – заметил педагог обета Ослепительных Молний. – Ранение головы повлияло на твое состояние».

«Тебе надлежит многому научиться, – прибавил педагог обета Холодной Тьмы. – Считай, что до сих пор ты еще ничего не узнал и не понял».

Под опекой педагогов обучалась еще дюжина молодых двухгребневых рекрутов, в том числе четверо знакомых Эрну сверстников. Но уроки давали каждому из них индивидуально, в связи с чем Эрн редко встречался с другими курсантами. Эрн прилежно занимался и накапливал знания с быстротой, заслужившей ворчливое одобрение опекунов. Когда педагоги решили, что он достаточно хорошо усвоил практические основы, ему стали внушать космологические и религиозные истины.

«Мы живем на Узкой Земле, – объявил педагог обета Ослепительных Молний. – Она простирается бесконечно! Почему мы можем судить об этом с такой уверенностью? Потому что мы знаем, что противоположные божественные принципы Шторма-Громовержца и Ледяной Тьмы бесконечны. Поэтому и Узкая Земля, область противостояния этих принципов, тоже бесконечна».

Эрн осмелился спросить: «Что существует за штормовой стеной?»

«Бессмысленный вопрос – „за стеной“ ничего не может быть. Грозовой Хаос ослепляет молниями Ледяную Тьму. Шторм олицетворяет мужское начало. Тьма олицетворяет женское начало. Тьма поглощает бушующий огонь Хаоса и успокаивает его. Мы, двухгребневые, причащаемся к каждому из двух начал и обретаем равновесие, обеспечивающее наше превосходство».

Эрн затронул щекотливую тему: «Двухгребневые самки не откладывают яйца?»

«Двухгребневые не бывают ни самками, ни самцами! Нас производит на свет божественное вмешательство двух противоположных принципов, когда в кладке одногребневой самки соприкасаются два яйца. В кладке всегда чередуются яйца мужского и женского пола; поэтому в результате слияния возникает сдвоенный индивидуум, бесполый и бесстрастный, о чем свидетельствует пара его черепных гребней. Одногребневые самцы и самки неполноценны, ими постоянно движет стремление к совокуплению. Только слияние двух яиц производит на свет истинных двухгребневых».

Эрн не мог не заметить, что расспросы такого рода раздражали педагогов, и воздерживался от дальнейших проявлений любопытства, не желая привлекать внимание к его собственным необычным свойствам. За время обучения он существенно увеличился в размерах. На коже его черепа выросли щетинистые хохлы, служившие признаком зрелости; его половые органы также очевидно развились. К счастью, он мог скрывать и то, и другое под шапочкой и под мантией. Он чем-то отличался от других двухгребневых – и, если бы педагоги обнаружили этот факт, это по меньшей мере огорчило бы их и привело бы их в замешательство.

Эрна беспокоили и другие вещи: а именно побуждения, которые он испытывал при виде одной из одногребневых рабынь. Такие наклонности считались низменными! Двухгребневому не подобало так себя вести! Педагоги ужаснулись бы, узнав о подспудных желаниях Эрна. Но если он не был двухгребневым – кем он был?

Эрн пытался охладить разгоряченную кровь неотступным прилежанием. Он начал изучать технологические достижения двухгребневых – так же, как любые другие аспекты цивилизации поселка, технология рационализировалась в терминах официальной догмы. Эрну разъяснили методы сбора болотной железной руды, плавления, отливки, ковки и закалки железа. Иногда Эрн спрашивал себя: каким образом развились эти практические методы, если эмпирические выводы были чужды образу мышления приверженцев Двойственного Учения?

Эрн неосторожно затронул эту тему во время декламации, в присутствии обоих педагогов. Педагог обета Ослепительных Молний пояснил – слегка язвительным тоном – что все знания приобретались благодаря божественному промыслу двух Первичных Принципов.

«Так или иначе, – заявил педагог обета Холодной Тьмы, – это не имеет значения. Существующее существует – и, таким образом, оптимально».

«По сути дела, – заметил педагог обета Ослепительных Молний, – сам по себе тот факт, что у тебя возник такой вопрос, свидетельствует о неорганизованности твоего ума, характерной скорее для уродов, а не для двухгребневых».

«Кто такие „уроды“?» – спросил Эрн.

Педагог обета Холодной Тьмы пригрозил ему строгим жестом: «Опять же, подобными мыслями ты демонстрируешь наклонность к случайным ассоциациям и неуважение к авторитетам!»

«Прошу прощения, педагог обета Холодной Тьмы! Я всего лишь стремлюсь к пониманию „ошибочного“ для того, чтобы научиться отличать „ошибочное“ от „правильного“».

«Для тебя более чем достаточно уяснить себе „правильное“ без ссылок на „ошибочное“!»

Эрну пришлось смириться с этой точкой зрения. Выходя из его каморки, педагоги оборачивались, поглядывая на него. Эрн расслышал обрывки их тихого разговора: «Неожиданная извращенность… Если бы не признаки наличия черепных гребней…»

Эрн беспокойно расхаживал взад и вперед по тесной каморке. Он отличался от других курсантов – в этом больше не могло быть никаких сомнений.

В трапезной, где курсантам подавали еду одногребневые рабыни, Эрн исподтишка изучал своих однокашников. Не такие грузные, как он, главным образом они отличались от него телосложением – почти цилиндрическим, с гораздо менее отчетливыми чертами лиц и выпуклостями тел. Если таковы были типичные двухгребневые, кто такой был он сам? Урод? Кто такие «уроды»? Двухгребневые мужского пола? Эрн склонялся к этой гипотезе, так как она объясняла его интерес к молодым одногребневым самкам – те изящно скользили вокруг с подносами в руках. Несмотря на отсутствие у них второго гребня, невозможно было отрицать их привлекательность…

Погруженный в задумчивость, Эрн вернулся в каморку. Чуть погодя мимо проходила одногребневая рабыня. Эрн подозвал ее и объяснил ей свои пожелания. Она удивилась и встревожилась, хотя и не слишком противилась его намерениям: «Тебе не полагается так себя вести! Что подумают остальные?»

«Ничего не подумают, если ничего об этом не узнают».

«Верно. Но разве это возможно? Я – одногребневая, а ты – двухгребневый…»

«Мы никогда не узнаем, возможно это или нет, если не попробуем – каковы бы ни были божественные принципы!»

«Что ж, если тебе так хочется…»

Заглянув в каморку, надзиратель ошеломленно уставился на совокупляющуюся парочку: «Что тут происходит?» Приглядевшись, он отшатнулся и выбежал на двор с криками: «Урод, урод! Среди нас урод! К оружию, убейте урода!»

Эрн вытолкнул рабыню из каморки: «Смешайся с другими и ни в чем не признавайся! А теперь мне пора уходить». Он выбежал на главную улицу, озираясь по сторонам. Оповещенные о чрезвычайной ситуации, стражники надевали приличествующие случаю доспехи. Воспользовавшись этой задержкой, Эрн поспешно покинул поселок. За ним с угрозами и ритуальными оскорблениями гнались двухгребневые. Путь к морю по тропе, ведущей от столбов через лес, был закрыт для Эрна. Поэтому он побежал в другую сторону, к отвесному утесу. Маневрируя между веерными деревьями и завесами червячной лозы, он спрятался за густой порослью грибов и смог, наконец, передохнуть – преследователи с алебардами в руках промчались мимо.

Выбравшись из укрытия, Эрн стоял, размышляя о том, куда он мог бы пойти. Независимо от того, следовало ли ему на самом деле считать себя уродом, двухгребневые очевидно проявляли по отношению к нему необъяснимую враждебность. Почему на него напали? Он не причинял никакого ущерба и никого преднамеренно не вводил в заблуждение. Всему виной были, конечно, одногребневые обитатели прибрежной деревни. Они надули двухгребневых – нарочно нанесли ему раны, зарубцевавшиеся на голове так, чтобы они напоминали параллельные гребни. Ответственность за это никак нельзя было возложить на Эрна. Ошеломленный и подавленный, Эрн направился к побережью – там, по меньшей мере, он мог бы раздобыть какое-то пропитание. Когда он пересекал торфяное болото, стражники заметили его и тут же завопили: «Урод! Урод! Урод!» И снова Эрну пришлось спасаться со всех ног, бегая зигзагами по смешанному лесу саговников и столбовых деревьев и постепенно приближаясь к громоздившемуся впереди утесу.

Теперь ему преграждала путь высокая каменная стена: судя по всему, древнее сооружение, покрытое черными и коричневыми пятнами лишайника. Эрн побежал вдоль стены, пошатываясь от усталости; стражники с алебардами догоняли его, продолжая вопить: «Урод! Урод! Урод!»

Эрн заметил пролом в стене и, проскочив через него на другую сторону, бросился под прикрытие перистолистного кустарника. Стражники остановились перед брешью и перестали вопить. Теперь, судя по всему, они о чем-то спорили.

Отчаявшись, Эрн ожидал, что его вот-вот найдут и прикончат – кусты, несомненно, обыскали бы в первую очередь. Наконец один из стражников опасливо сделал пару шагов; проникнув через пролом, но тут же испуганно вскрикнул и отскочил назад.

Эрн слышал, как удалялись шаги стражников. Наступила тишина. Он осторожно выбрался из кустарника, подошел к пролому в стене и выглянул наружу. Двухгребневые стражники действительно ушли. «Странно!» – подумал Эрн. Они, конечно же, понимали, что он спрятался поблизости… Эрн повернулся. В десяти шагах стоял самый большой двуногий из всех, кого Эрн когда-либо видел. Опираясь на меч, этот самец, почти в два раза больше самого крупного из двухгребневых, мрачно набычился, разглядывая Эрна. Он носил тускло-коричневый камзол из мягкой кожи; на кистях его рук блестели металлические браслеты. У него была толстая, ороговевшая, складчатая серая шкура; суставы его рук и ног были защищены выпуклыми ребристыми костными наростами, создававшими впечатление неуязвимой мощи. Его широкий массивный череп покрывали извилистые впадины и выступы, зрачки горели, как кристаллы, в глубоких темных глазницах. Вдоль его черепа тянулись три зубчатых гребня. Помимо меча, он носил с собой перекинутое через плечо странное металлическое орудие с длинным дулом. Огромный самец медленно шагнул к Эрну. Эрн отшатнулся – однако, побуждаемый каким-то неизъяснимым инстинктом, не пустился наутек.

Самец заговорил – грубо и хрипло: «Почему за тобой охотятся?»

Эрн слегка приободрился – ему придавал храбрости хотя бы тот факт, что этот самец еще его не убил: «Они называли меня „уродом“ – мне пришлось убежать из поселка».

«Уродом? – трехгребневый самец рассмотрел череп Эрна. – Но ты же двухгребневый!»

«Одногребневые разрéзали мне голову, чтобы шрамы походили на два гребня, а потом продали меня двухгребневым». Эрн ощупал свой череп. Справа, слева и в центре, почти такие же выпуклые, как шрамы, выступали три гребня. Они быстро выросли – даже если бы он не скомпрометировал себя с рабыней, двухгребневые обнаружили бы обман, как только ему пришлось бы снять шапочку. Эрн робко произнес: «Возникает впечатление, что я урод – то есть, что у меня три гребня, как у тебя».

Трехгребневый самец крякнул: «Иди за мной!»

Тропа пересекала рощу, поднимаясь по диагонали к подножию утеса, а затем поворачивала в долину. На берегу пруда возвышался огромный каменный чертог с двумя башнями по бокам, увенчанными крутыми коническими крышами – несмотря на очевидную древность и заброшенность этого сооружения, Эрн был глубоко потрясен.

Они прошли через бревенчатые ворота на внутренний двор, показавшийся Эрну волшебным, чарующим местом. В дальнем конце двора валуны и водруженная на них поперечная каменная плита создавали впечатление грота. В гроте журчала вода, росли пучки перистого черного мха и бледные саговники; там же была скамья, оплетенная тростником с подбивкой из торфяного мха. Под открытым небом на дворе был устроен «болотный сад», испускавший запахи тростников, пропитанной водой растительности, смолистого дерева. «Это не только приятно, – думал Эрн, – это в высшей степени достопримечательно!» Ни одногребневые, ни двухгребневые ничего не изобретали без определенной, непосредственной практической цели.

Трехгребневый самец провел Эрна через двор в каменный зал, наполовину открытый сверху, чтобы в него проникала освежающая морось; здесь пол был покрыт ковром из утрамбованного торфяного мха. Под прикрытием потолка хранились утварь и пожитки хозяина: горшки и корзины, стол, шкаф, садовые и плотницкие инструменты.

Великан указал на скамью: «Садись».

Эрн опасливо подчинился.

«Ты голоден?»

«Нет».

«Как они узнали, что ты – не настоящий двухгребневый?»

Эрн объяснил обстоятельства, которые привели к его обнаружению. Великан не выразил неодобрения, и Эрн снова приободрился: «Я давно подозревал, что не отношусь к разновидности двухгребневых».

«Совершенно очевидно, что ты – трехгребневый, – сказал хозяин чертога. – В отличие от бесполых двухгребневых, у трехгребневых развиваются все признаки мужского пола. Этим объясняется твое стремление овладеть одногребневой рабыней. К сожалению, трехгребневых самок не бывает». Великан взглянул на Эрна: «Они тебе не рассказали, каким образом ты родился?»

«В результате слияния яиц одногребневой самки».

«Верно. Одногребневая самка поочередно кладет яйца мужского и женского пола, по три яйца в каждой кладке. Сначала яйцо самца, затем яйцо самки и, в последнюю очередь, снова яйцо самца – только в такой последовательности, таковы свойства ее организма. Ее яйцеклад выстлан мембраной; когда она выталкивает яйцо, сжимается запирательная мышца, и мембрана окружает яйцо разделительной оболочкой. Если самка неосторожна, оболочка окружает пару соприкасающихся яиц. Малек-самец разрушает скорлупу, пробирается в яйцо женского пола и сливается с мальком-самкой. Таким образом вылупляется двухгребневый малек. В очень редких случаях соприкасаются таким образом все три яйца, окруженных общей оболочкой. Один из мальков-самцов сливается с мальком-самкой, после чего, увеличившись, пробивается в третье яйцо и поглощает второго малька-самца. В результате на свет появляется трехгребневый самец».

Эрн вспомнил первые моменты своего существования: «Я был один. Я пробился через скорлупу яйца, содержавшего слившегося бесполого малька. Мы долго боролись».

Хозяин чертога надолго задумался. Эрн уже начинал опасаться того, что чем-то вызвал его раздражение. Наконец, трехгребневый великан сказал: «Меня зовут Мазар, по прозвищу „Последний“. Теперь, когда появился ты, меня больше не следует называть „Последним“. Я привык к одиночеству. Я состарился и очерствел; мое общество может показаться тебе неприятным. Если так, тебе ничто не мешает жить где-нибудь в другом месте. Если ты решишь остаться, я научу тебя тому, что знаю – что, скорее всего, не имеет смысла, потому что рано или поздно двухгребневые соберут войско и убьют нас обоих».

«Я останусь, – сказал Эрн. – Пока что мне известны только церемониальные правила двухгребневых, а они мне, наверное, никогда не пригодятся. Разве нет других трехгребневых?»

«Двухгребневые всех убили – всех, кроме Мазара Последнего».

«И Эрна».

«Да, теперь и Эрна».

«Но если идти дальше по берегу, направо или налево, переплывая реки, неужели там нельзя найти других трехгребневых?»

«Кто знает? Грозовая стена противостоит стене мрака. Как далеко простирается Узкая Земля? Кто знает? Если она бесконечна, должны осуществляться любые возможности. В таком случае где-то живут другие одногребневые, двухгребневые и трехгребневые. Если же Узкая Земля кончается Хаосом, вполне может быть, что мы одни».

«Я плавал вправо и влево вдоль берега, пока меня не остановили устья широких рек, – сказал Эрн. – Узкая Земля продолжалась, дальше не было никаких признаков ее окончания. Я считаю, что она простирается бесконечно. По сути дела, трудно себе представить, что это не так».

«Возможно, возможно! – ворчливо отозвался Мазар. – Пойдем!» Он провел Эрна по залу чертога, показал ему мастерские и хранилища – в том числе помещения, заваленные сувенирами, трофеями и всевозможными безымянными предметами.

«Кто пользовался этими чудесными вещами? Раньше было много трехгребневых?»

«Когда-то нас было много, – протяжно произнес Мазар, голосом хриплым и мрачным, как завывание ветра. – Но так давно, что я не могу выразить это словами. Я – последний».

«Почему нас было много, а теперь осталось мало?»

«Это печальная история. На берегу жило племя одногребневых, обычаи которых отличались от обычаев болотных одногребневых. Береговые одногребневые вели себя мирно, ими правил случайно родившийся у них трехгребневый. Его звали Мена по прозвищу „Родоначальник“; он следил за тем, чтобы самки специально откладывали яйца по три штуки в одной оболочке, и таким образом появилось на свет множество трехгребневых детей моря. Наступила эпоха великих перемен. Нам не нравился примитивный образ жизни одногребневых; нам еще меньше нравились бессмысленные строгие правила двухгребневых. Мы научились выплавлять железо и сталь, построили этот чертог и сделали многое другое. Одногребневые и двухгребневые учились у нас, и это было выгодно всем».

«Почему же они на вас напали?»

«Наша свобода вызывала у них страх. Мы занялись изучением Узкой Земли. Мы отправляли разведчиков далеко вдоль побережья, направо и налево. Одна из экспедиций проникла через стену мрака в ледяную пустыню – в пустыню непроглядной тьмы, где можно было идти, только освещая путь факелами. Мы построили плот, посадили на него трех одногребневых и отправили их к грозовой стене. Плот был привязан к берегу очень длинным тросом. Когда мы притянули плот к берегу, все одногребневые на плоту были мертвы – их ударили и обожгли молнии. Наши исследования привели в ярость наставников из поселка двухгребневых. Они объявили нас нечестивцами и собрали войско болотных одногребневых. Те истребили береговых одногребневых, а потом развязали войну с трехгребневыми. Засады, отравления, ямы-ловушки! Враги не знали жалости. Мы убивали двухгребневых, но они нарождались снова и снова, а трехгребневые больше не появлялись на свет.

Я мог бы долго рассказывать тебе об этой войне – о том, как погиб каждый из моих соратников. Я – последний из ветеранов. Я никогда не хожу за каменную стену, а двухгребневые опасаются на меня нападать – боятся моего огненного ружья. На сегодня достаточно болтовни, однако. Ходи куда угодно, но не заходи за стену – там на тебя могут напасть. В корзинах много еды, спать можно на ковре из мха. Подумай обо всем, что видел. Когда у тебя возникнут вопросы, я отвечу».

Мазар ушел по своим делам. Эрн освежился водой, струившейся каскадом по камням грота, подкрепился содержимым корзин и пошел прогуляться по серому лугу, чтобы поразмышлять о новых впечатлениях. Вскоре Мазар решил его найти и поинтересовался: «Так что же ты теперь думаешь?»

«Теперь я понимаю многое из того, что раньше приводило меня в замешательство, – сказал Эрн. – Кроме того, я сожалею о том, что оставил в поселке одногребневую рабыню – она проявляла стремление к сотрудничеству».

«Самки отличаются одна от другой темпераментом, – согласился Мазар. – В старые добрые времена мы содержали множество служанок, хотя их умственные способности оставляли желать лучшего».

«Если бы существовали трехгребневые самки, не стали бы они откладывать яйца, тем самым производя на свет новых трехгребневых?»

Мазар резко махнул рукой: «Трехгребневых самок нет и никогда не было! Процесс вылупления не позволяет им появляться на свет».

«Что, если процесс можно было бы контролировать?»

«Вот еще! Процесс кладки яиц не поддается нашему контролю».

«Когда-то, в молодости, я наблюдал за тем, как одногребневая самка откладывала яйца, – сказал Эрн. – Она откладывала три яйца, отдыхала, потом откладывала еще три. Если бы можно было собрать достаточное количество яиц и закопать их так, чтобы каждые три яйца соприкасались в различных сочетаниях, в некоторых случаях могли бы преобладать особи женского пола».

«Твое предложение отличается новизной, – откликнулся Мазар. – Насколько мне известно, никто никогда еще ничего подобного не пробовал. Вряд ли это целесообразно… Такие самки могут оказаться бесплодными. Или настоящими уродами, если уж на то пошло».

«Мы появились на свет в результате определенного процесса, – возражал Эрн. – Мы – самцы, потому что в наших кладках были два яйца мужского пола. Если бы в кладке были два или даже три яйца женского пола – не привело бы это к рождению самки? А по поводу плодовитости такого потомства мы ничего не выясним, пока не проверим результаты на практике».

«Но это немыслимо! – взревел Мазар, выпрямившись во весь рост и взъерошив хохлы на голове. – Не хочу больше об этом слышать!»

Ошарашенный яростной реакцией старого трехгребневого самца, Эрн обмяк. Медленно повернувшись, он побрел направо вдоль побережья, к каменной стене.

«Куда ты пошел?» – позвал его Мазар.

«На болота».

«И что ты там собираешься делать?»

«Найду кладки яиц и попробую произвести на свет трехгребневую самку».

Мазар гневно уставился на него, и Эрн приготовился снова спасать свою шкуру. Но Мазар сказал: «Если это у тебя получится, значит, все мои соратники погибли напрасно. Существование станет сплошным издевательством».

«Вполне может быть, что у меня ничего не получится, – отозвался Эрн. – Если так, ничего не изменится».

«Опасное предприятие! – ворчал Мазар. – Двухгребневые начеку!»

«Я спущусь к берегу и доплыву до болот – двухгребневые меня не заметят. Так или иначе, нужно же чем-то заниматься в этой жизни!»

«Ну что ж, иди! – сдавленно прохрипел Мазар. – Я стар и не предприимчив. Может быть, ты сумеешь возродить нашу расу. Иди же! Будь осторожен и вернись в целости и сохранности. Кроме нас с тобой, трехгребневых не осталось».

Мазар патрулировал каменную стену. Время от времени он заходил в лес столбовых деревьев и прислушивался, внимательно глядя в сторону поселка двухгребневых. Эрн давно не возвращался – по меньшей мере, так казалось Мазару. Наконец, издали донеслись тревожные вопли: «Урод! Урод! Урод!»

Мазар сломя голову бросился туда, откуда доносились крики – все три его хохла встали дыбом. Между стволами появился изможденный, испачканный грязью Эрн, несущий в руках камышовую корзину. За ним лихорадочно гнались два двухгребневых стражника; поодаль, в стороне, собралась шайка раскрашенных пигментами одногребневых дикарей.

«Сюда! – ревел Мазар. – К стене!» Он поднял огненное ружье. Разгоряченные погоней, стражники проигнорировали угрозу. Эрн промчался мимо Мазара; Мазар навел дуло на стражников и нажал на курок – пламя охватило четырех преследователей, они стали кататься по лесной подстилке, размахивая руками и ногами. Остальные остановились. Мазар и Эрн отступили к стене и прошли через пролом. Возбужденные до безрассудства, стражники бросились за ними. Размахнувшись мечом, Мазар отрубил голову самому прыткому. Другие в панике отступили, скуля от ужаса.

Эрн устало опустился на землю, прикрывая телом корзину с яйцами.

«Сколько?» – резко спросил Мазар.

«Я нашел два гнезда. Взял по три кладки из каждого».

«Ты сохранил отдельно яйца из каждого гнезда, из каждой кладки? Яйца из разных гнезд могут оказаться несовместимыми».

«Все хранятся отдельно, по три штуки».

Мазар поднял труп, лежавший в проломе стены, и выкинул его подальше, после чего швырнул голову стражника в сторону прятавшихся за стволами одногребневых дикарей. Никто из них не посмел принять его вызов.

Вернувшись в чертог, Мазар разложил яйца на каменной скамье и удовлетворенно крякнул: «В каждой кладке по два круглых яйца и по одному овальному: два яйца мужского пола и одно – женского. Составить правильные сочетания будет нетрудно». Немного поразмышляв, он прибавил: «Два малька-самца и один малек самки дают трехгребневого двуногого мужского пола. Два малька самок и один малек-самец должны дать противоположный результат… Конечно, возникнет избыток яиц с мальками-самцами. Они позволят получить двух трехгребневых самцов. Или даже больше, если возможно слияние трех мальков-самцов». Мазар задумчиво хмыкнул: «Интересно, что получится, если сольются четыре яйца?»

«В этом отношении я посоветовал бы соблюдать осторожность», – заметил Эрн.

Мазар вскинул голову – удивленно и раздраженно: «Ты настолько набрался мудрости, что осмеливаешься давать мне советы?»

Эрн вежливо опустил голову – он научился такому выражению скромности в школе двухгребневых наставников: «Я родился на мелководье и рос среди других детей моря. Нашим опаснейшим врагом было чудище, жившее на илистом дне заводи. Когда я искал яйца на болотах, я снова его заметил. Чудище крупнее тебя и меня, вместе взятых, у него безобразные длинные конечности и уродливая голова с висящими красными бородавками. На голове у него – четыре гребня».

Мазар долго молчал. Наконец он произнес: «Мы – трехгребневые. Будет лучше всего, если у нас вылупятся трехгребневые мальки. За работу!»

Яйца лежали в прохладной грязи, в трех шагах от пруда.

«Осталось только ждать, – сказал Мазар. – Ждать и надеяться».

«Я помогу им выжить, – вызвался Эрн. – Буду приносить им еду и защищать их от птиц. А потом – если вылупятся самки…»

«Вылупятся две самки! – заявил Мазар. – Я в этом уверен. Я стар – но… посмотрим, посмотрим».

Примечания

1

Игра слов: «иф» (if) по-английски означает «если», в связи с чем французское название «Шато д'Иф» приобретает смысловой оттенок выражения «загадочный зáмок». – Прим. перев.

2

«Стрит»: пять последовательно расположенных по старшинству номиналов. – Прим. перев.

3

«Сет»: три одинаковых номинала. – Прим. перев.

4

«Полный дом»: сочетание трех одинаковых и двух других одинаковых номиналов. – Прим. перев.

5

УПИП – Управление передовых исследовательских проектов.

Content

Шато д'Иф и другие повести
Джек Вэнс

СУДЬБА ФАЛИДА

I

II

III

IV

V

VI

ШАТО Д'ИФ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

ПОХОД НА МАКСУС

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

ОТБОР КАНДИДАТОВ

ФОРСИРОВАННЫЙ АГЕНТ

МИЛТОН ХЭК ИЗ «ЗОДИАКА»

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

ДАР БОЛТОВНИ

НОПАЛГАРТ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

УЗКАЯ ЗЕМЛЯ

Примечания