Пьесы

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

Здесь собраны мои пьесы. Далеко не все. Пожалуй, не более одной четвертой части написанных за пятьдесят лет. До 1927 года я пьес не писал. А весной 1927 года, когда мне было уже 19 лет, написал комедию «Комсомол как таковой», которая была поставлена знаменитым в то время режиссером Н. М. Фореггером в Московском театре современной буффонады в саду «Эрмитаж». Вот с тех пор все пишу пьесы, пишу и не могу остановиться. За эти годы написано огромное количество реплик и ремарок. К удивлению автора, большинство пьес поставлено в различных театрах Советского Союза и за границей, некоторые идут до сих пор, и на деньги, заработанные за их исполнение, я пишу новые пьесы. Написал также две прозаические книги: «Рассказы о драматургах» (1967) и «Премьера» — рассказы драматурга (1975). Желающие что-либо узнать обо мне могут прочитать эти книги и удивиться, как я до сих пор жив. Как это ни странно, я не собираюсь бросать свое занятие — драматургию. Почему? Не знаю. Наверно, потому, что ничего другого не умею и ничего на свете не люблю так, как драматургию. Я люблю иметь успех и проваливаться, делать замечания актерам, выходить на премьере кланяться и отвечать на письма читателей. За долгую мою жизнь мне удалось встретиться с очень хорошими людьми, среди которых были знаменитые и незнаменитые режиссеры, актеры, писатели, редакторы, критики. О них я тоже должен еще рассказать, поблагодарить их за внимание, за дружбу, за совместную работу, за беседы, за ласку и за ругань. Но больше всего мне хочется поблагодарить зрителей моих пьес, фильмов, читателей моих рассказов, людей, которым посвящена моя жизнь. Спасибо! До новых встреч!

Исидор Шток.

ТУМАН НАД ЗАЛИВОМ

Пьеса в трех действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ПЕТР СЕРГЕЕВИЧ ЕГОРУШКИН — морской летчик в чине капитана.

АНАСТАСИЯ ПЛАТОНОВНА — его жена.

САШЕНЬКА — ее дочь.

ПАВЕЛ ВЕДЕРКИН — лейтенант.

АГАТА МАВРИКИЕВНА — его жена.

ПОЛКОВНИК ХОМЯК БОРИС БОРИСОВИЧ.

ВАЛЯ СЕРГЕЕВ.

ПИЛОТ — немец.

Действие происходит в Мурманске в первую зиму войны.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

В три часа дня здесь уже темнеет. Синие сумерки. Падает снег и осыпает разбомбленные дома. Они стоят без крыш, у них не хватает стен и полов. В доме, что напротив, видны комнаты без потолков, но с обоями и картинами на стенах. Как сакля в горном ауле, висит маленькая комнатка с бачком, унитазом и ручкой на цепи. Застрял между этажами и как бы застыл в полете черный рояль, у подножия дома высокая куча хлама, кусков стен, кирпичей, досок, бочек, дверных колод. Все это видно из окна комнаты, в которой и произошли события, описанные в пьесе.

Комната в разбомбленном доме. Две двери. Одна маленькая дверь направо, закрытая лопатой, ведет в разрушенную часть дома. Другая, большая дверь слева выходит в сени и на улицу. Железная печка с трубой, уходящей прямо в стену. Стена без штукатурки с оголенной дранкой, с креплением, как в шахте. Треснувший, готовый рухнуть потолок и угол комнаты, сжатый деревянными брусьями. На стене, над широкой двуспальной кроватью, французский ковер с танцующими поселянами, освещенными заходящим солнцем. На ковре пропеллер, расщепленный и пробитый в нескольких местах пулями. Диван. Пузатый комод. Гитара на стене. Ширма с павлинами. Железный рукомойник. Мягкое кресло у печки. Стол, накрытый шалью, медвежья шкура на полу. Шелковые занавеси на окне. Стекла разбиты, рама перекосилась. Потрескивают дрова в печке. Ветер раздувает занавеси на окне. На подоконнике в полушубке стоит  С а ш е н ь к а. Ей восемнадцать лет. Она красива, высока, немного юношески нелепа. В руках у нее топор, во рту гвозди. Она забивает досками окно. Забивает плохо, неумело. Ей подает доски  В а л я  С е р г е е в, двадцатишестилетний мужчина в сапогах, очень высокого роста, с большими руками и застенчивой улыбкой.

С е р г е е в. Сейчас ты загремишь вниз.

С а ш е н ь к а (боясь разжать губы и уронить или проглотить гвозди, мычит и машет головой. Затем изо всех сил ударяет себе по пальцам обратной стороной топора, тихо вскрикивает, роняет изо рта гвозди, топор падает ей на ногу, она громко вскрикивает и, причитая и прыгая на одной ноге, напускается на Валю). Ты что же, злодей, смотришь! Равнодушный!.. Убийство, караул!.. (Плачет.) Не смей смеяться.

С е р г е е в. Смеются от неожиданной радости. А тут никакой неожиданности и никакой радости. Знал, что этим кончится.

С а ш е н ь к а. Пророк!

С е р г е е в. Да. Я пророк. (Залезает на подоконник, становится рядом с Сашенькой, берет топор, доски и гвозди.) Давай-ка! (Прибивает.)

С а ш е н ь к а. Сейчас потолок рухнет.

Сергеев прибивает.

Или отвалится стена.

Сергеев прибивает.

И мы будем жить под открытым небом.

Сергеев напевает.

Я не понимаю таких людей. Мы живем в единственной, чудом уцелевшей во всем доме комнате, кругом неизвестно что… А он поет и ломает квартиру. От таких ударов, а вернее всего, от такого пения сейчас все рухнет.

Сергеев поет и прибивает доски.

С твоей бы силой на фронт, танки из грязи вытаскивать…

Сергеев мотает головой.

Что, не пойдешь на фронт? Ты герой тыла?

С е р г е е в (прибивая последнюю доску и вынимая изо рта последний гвоздь). Да, я герой тыла. (Заключительный удар, от которого трясется комната.) Эх!

В комнате стало сразу темно.

Теперь до конца войны здесь не будет дневного света. Двадцатое ноября тысяча девятьсот сорок один. Мурманск. До востребования. (Зажигает карманный фонарик, соскакивает на пол.) Где у вас тут световая точка?

С а ш е н ь к а. На столе.

Сергеев включает настольную лампу.

Теперь здесь будет всегда вечер.

С е р г е е в. А сверх досок мы прибьем фанеру. (Берет в углу лист фанеры.)

С а ш е н ь к а. Теперь утром мы не увидим больше неба, облаков, флага на межрейсовой гостинице.

С е р г е е в. Я нарисую все на фанере, хочешь? (Прибивает фанеру.) Улица, прекрасная улица, и стройные дома, и палисадники перед ними, и каштаны, и клумба… Высокая арка, за которой лепной фонтан, широкие подъезды, дети играют и голубое с белыми облачками небо…. И всегда в этой комнате будет лето и весело. Хочешь?

С а ш е н ь к а. Ты художник?

С е р г е е в. Да, я художник. Я прекрасный художник. Надо написать книгу о том, каким мог бы стать художником человек, у которого не было времени. Великая книга!

С а ш е н ь к а. Ты писатель?

С е р г е е в. Да, я писатель. У меня недюжинный талант. Между прочим, у вас дымит печка. Неправильно выведена труба.

С а ш е н ь к а. Ты печник?

С е р г е е в (смеется). Да, я печник.

С а ш е н ь к а. А что ты делаешь на заводе?

С е р г е е в. Я инженер.

С а ш е н ь к а. Если я через пять минут услышу, что ты югославский король Петр Второй, я ни капли не удивлюсь. Как называется твой завод?

С е р г е е в. Энский.

С а ш е н ь к а. А как тебе туда звонить?

С е р г е е в. Там нет телефонов. Я сам приду к тебе.

С а ш е н ь к а. И опять пропадешь на месяц?

С е р г е е в. Нет, приду раньше. И тогда разрисую фанеру.

С а ш е н ь к а. Сними меня с окна.

С е р г е е в (берет ее на руки, она прижимается к чему). А куда поставить?

С а ш е н ь к а. На комод.

С е р г е е в (опускает ее на пол). Я приду дней через пятнадцать. Или двадцать. Но если я не приду через двадцать пять дней, я приду через тридцать. Так и знай. Не ходи, не разыскивай меня, ни у кого не спрашивай, дожидайся, и все.

С а ш е н ь к а. Я не верю, чтоб у человека была такая работа. И что он мог бы так редко приходить. Я забыла на окне топор.

С е р г е е в (подает ей). Вот!

С а ш е н ь к а. Я думала, ты опять возьмешь меня на руки и отнесешь к топору… Ты не должен уходить. Подожди папу.

С е р г е е в. Я очень хочу с ним познакомиться. Но уже поздно. У тебя есть его карточка?

С а ш е н ь к а. Нет, он не любит фотографироваться. Ты заметил, что сегодня в газете нет его фотографии? Из редакции двадцать раз приходили, но у нас нет.

С е р г е е в. Какой он, Егорушкин? Прославленный летчик-истребитель…

С а ш е н ь к а. Высокий. Как ты. Может быть, еще выше. Блондин. Широкий, плечистый.

С е р г е е в. Как я?

С а ш е н ь к а. Куда тебе! Когда он смеется или рассказывает что-нибудь смешное, все умирают от смеха. Он знает миллион разных историй.

С е р г е е в. Одной истории он все-таки не знает.

С а ш е н ь к а. Он убьет тебя, если узнает. Он очень смелый…

С е р г е е в. Я тоже смелый.

С а ш е н ь к а. Ты читал сегодня газету?

С е р г е е в. Да.

С а ш е н ь к а. И смеешь себя с ним сравнивать! Он самый храбрый человек в Советском Союзе. Тебе понравилась статья? Еще бы! Как я хочу, чтоб и о тебе когда-нибудь так написали! Сокол! Наша гордость! Даже не верится, что такую красивую статью написал Ведеркин. Думала, что это ни на что не способный человек.

С е р г е е в. Ведеркин — прекрасный летчик.

С а ш е н ь к а. Ну да, ведь это он познакомил меня с тобой. Про тебя он тоже сказал, что ты восходящее светило.

С е р г е е в. Я действительно восходящее светило.

С а ш е н ь к а. И ты и Паша Ведеркин — вы карлики перед отцом.

С е р г е е в. Он ведь не родной тебе?

С а ш е н ь к а. Нет, он женился на маме, когда мне было уже восемь лет. Он гораздо моложе мамы. Но я гораздо больше его люблю, чем маму. Только три месяца он здесь, это был его первый боевой вылет, и вот…

С е р г е е в. Передай, пожалуйста, это письмо Паше Ведеркину. А сама не читай.

С а ш е н ь к а. Не смей читать его писем, не смей о нем ни с кем разговаривать, не смей ему звонить. Окружен тайной с головы до ног. Может быть, ты действительно югославский король?

С е р г е е в. Да, я таинственный незнакомец. (Открывает чемодан.)

С а ш е н ь к а. Что у тебя там?

С е р г е е в. Консервы.

С а ш е н ь к а. Неправда, это радиопередатчик. Очевидно, немецкий, трофейный.

С е р г е е в. Да, трофейный. Дали на заводе. Просили дома починить.

С а ш е н ь к а. У тебя ведь нет дома, ты живешь на заводе.

С е р г е е в. Да, на заводе. Забыл. (Быстро.) Никому не говори, что у меня видела.

С а ш е н ь к а. Зачем ты раскрыл его?

С е р г е е в. Хотел подарить тебе кое-что. На память. (Вынимает из чемодана бумагу, свернутую в трубку, дает Сашеньке. Чемодан тщательно закрывает.) Возьми мой портрет. Вернее, автопортрет. Только никому не показывай.

С а ш е н ь к а. Похоже. Кто рисовал?

С е р г е е в (смеется). Автопортрет! Я сам и рисовал. С зеркала.

С а ш е н ь к а. Спасибо. (Прячет письмо и портрет под подушку.)

С е р г е е в. Сейчас выкурю папиросу и пойду.

Сашенька вынимает из кармана зажигалку, дает ему прикурить.

Откуда у тебя такая штука?

С а ш е н ь к а. Один человек подарил.

С е р г е е в. Какой человек?

С а ш е н ь к а. Знакомый. Он очень любит меня. Он готов сотни километров пройти пешком, чтоб только увидеть меня. Он каждый день звонит мне по телефону. Говорит, что ни к кому и никогда не чувствовал то, что чувствует ко мне. У него столько нежных слов, он бы хотел никогда в жизни не расставаться со мной. Как он бледнеет при виде меня! Даже неудобно. Солидный, умный человек и говорит, что во мне счастье его жизни.

С е р г е е в. Ну, я пойду.

С а ш е н ь к а. Ты еще не докурил. Ну, хочешь, возьми себе на память эту зажигалку?

С е р г е е в. Нет, не нужно. Еще потеряю.

С а ш е н ь к а. Беги скорее по своим темным делам!

С е р г е е в (берет ее за плечи). Слушай, каланча. Я завтра не приду к тебе. Я долго не приду.

С а ш е н ь к а. А потом?

С е р г е е в. Потом приду. Будем гулять по разрушенным улицам, мимо обгоревших домов. Может быть, мне придут в голову какие-нибудь слова и я скажу тебе, что никогда не хотел бы с тобой расставаться или еще что-нибудь похожее. А сейчас нету у меня таких слов. Ну, прощай, длинная.

Сашенька целует его долго-долго. Он идет к двери, потом возвращается, словно хочет сказать что-то, потом снова идет и у двери говорит, но, видно, совсем не то, что хотел сказать.

Письмо передай Ведеркину. Портрет мой спрячь. Обо мне ни с кем не говори. Зажигалку отдай обратно. (Взяв чемодан, быстро уходит.)

Хлопает дверь. Сашенька опасливо смотрит на потолок. Затем бежит к окну еще раз взглянуть на Сергеева, но в окне фанера. Сашенька вынимает зажигалку, чиркает, затем гасит, кладет на окно. Подбрасывает дрова в печку. И низким грудным голосом напевает: «Мой голос для тебя и ласковый и томной…» Входит  А н а с т а с и я  П л а т о н о в н а, мать Сашеньки. Это широкобедрая, красивая, шумная женщина в сапогах, в шерстяном белом платке. Ей тридцать восемь лет. Похожа больше на сестру, чем на мать Сашеньки. В руках портфель, в нем бутылки, свертки.

А н а с т а с и я. Вот я! Полковник не приехал? Мы опоздаем в госпиталь! Кончится тем, что мы опоздаем. Помоги мне раздеться, Сашенька. (Выкладывает содержимое портфеля на стол.) В три его выписывают, уже половина третьего. Где полковник? Кто здесь был?

С а ш е н ь к а. Рабочий. Заколотил окно.

А н а с т а с и я. Страшный холод! Надо перелить вино в графин. Где графин? Никогда нет ничего на месте! Ох, как я замерзла! Полковник нас подводит. Надо нарезать хлеб! Где нож? Лучше бы я в сануправлении взяла машину. Забыла все деньги и все карточки дома. Представляешь? Хорошо, встретила жену Иванчука, летчика, знаешь? Она мне одолжила. Где скатерть? К нашему приезду из госпиталя все должно быть готово… (Вместе с Сашенькой накрывает на стол.) В первый раз за всю войну будем обедать вместе. Егорушкин, ты, я, полковник!

С а ш е н ь к а. Ведеркин еще появится, как же без него!

А н а с т а с и я. Какая ты умница, что позвала рабочего и заколотила окно. Ты была у себя на работе? Отпросилась?

С а ш е н ь к а. Да, сказала, что еду за отцом в госпиталь.

А н а с т а с и я. Они читали газету?

С а ш е н ь к а. Да, прочитали. А потом я у них отняла газету.

А н а с т а с и я. Они всё прочитали?

С а ш е н ь к а. Всё.

А н а с т а с и я. Нет, Ведеркин, какой талант! Прямо Лермонтов. Как он все описал! Я уж плакала два раза сегодня, когда читала. Меня в сануправлении поздравляли. Думаю, что полковник задержался недаром. (Доверительно.) Очевидно, приедет сюда не с пустыми руками. Так часто бывает. Иванчуку принесли орден в госпиталь. Ты понимаешь, почему так долго нет полковника? Он такой пунктуальный. Ффу, здесь страшная жара!.. (Бросается в кресло.) Не успела сходить в парикмахерскую. Он любит, когда я причесана и обязательно чтобы был маникюр. Хорошо, что не пришлось сегодня ехать в командировку в Кировск, насилу отбоярилась. Ты подумай, какое счастье! Одна комната уцелела во всем доме. Чья комната? Конечно, Егорушкина! Летчики в Арктике всегда говорили, что Егорушкин родился не в сорочке, а в целом комбинезоне. Такой счастливый парень! Когда надо было лететь на самую трудную разведку, в пургу и туман, посылали его. Все возвращались ни с чем, а он рапортовал: «Задание выполнено». И все-таки ему не везло. Все его друзья выдвинулись, а он… Я очень рада, что полковник перетянул его сюда. Ты понимаешь, что будет, когда летчики на Новой Земле, на Югорском шаре узнают, что Егорушкин за первый боевой вылет получил Героя Советского Союза? Я ни капли не удивлюсь, если это все так и будет.

С а ш е н ь к а. Как ты тщеславна!

А н а с т а с и я. Да, я тщеславна! Не для себя, мне всегда было все равно, что обо мне говорят. Но я жена летчика. Я хочу, чтобы мой муж был в славе, в почете. Какого черта ему не быть в славе, если я знаю, что он достоин этого! Я вышла за него замуж, когда никто не знал его. Все удивлялись: «Что вы нашли в этом человеке, вы, такая красивая, умная женщина? На вас любой командир женится». А я говорила: «Вы еще не знаете Егорушкина. Он будет великим человеком». Он был очень застенчивый, но очень самолюбивый. Никто не верил мне. Помнишь, как ты была против него, когда я вышла замуж?

С а ш е н ь к а. Мне было всего восемь лет.

А н а с т а с и я. Ты ни за что не хотела называть его папой.

С а ш е н ь к а. Он пришел к нам в первый раз, у нас была собака, он страшно испугался ее.

А н а с т а с и я. Ты назвала его трусом, а он обиделся. Он очень гордый. Вы два дня не разговаривали друг с другом.

С а ш е н ь к а. А как-то вечером, когда я плакала и думала, что не нужно мне такого отца, он присел ко мне на кровать и стал рассказывать всякие истории. Одну за другой.

А н а с т а с и я. Да, он говорил тебе, что был золотоискателем в Клондайке, нашел кусок золота величиной с чайник, купил яхту и поплыл по всем океанам, убивая китов, охотился на носорога… И ты поверила. Он так рассказывал, что невозможно было не верить. Я сама слушала его, открыв рот. А ты все просила: «Ну еще, папа, ну еще расскажи…»

С а ш е н ь к а. И каждый раз, когда вы приезжали ко мне в Вологду, он рассказывал о песцах, об оленях, о путешествиях в открытые им страны… Я потом в школе пересказывала это девочкам, а они смеялись надо мной…

А н а с т а с и я. Мы познакомились, когда я была уже второй раз замужем, а его, совсем юношу, привез из школы летчиков полковник… Воображаю, как он сегодня горд. Почему полковник не едет? Здесь жарко, как в кочегарке… Как я плакала, когда его привезли с отмороженными ногами. Все думали, что он пролежит не меньше двух месяцев. А не прошло и двух недель, как его уже выписывают из госпиталя. Доктор сказал, что веселые люди быстрее выздоравливают. Его обожают в госпитале. Он за две недели рассказал больным столько историй, что палата превратилась в комнату смеха. Главврач все время забегал к ним и кричал: «Прекратите этот мюзик-холл!» А они хохотали еще громче, и из соседних палат приползали раненые и все няньки и не хотели оттуда уходить. Даже не верится, что главный заводила и насмешник мог сказать доктору: «Если я не смогу теперь летать, я застрелюсь». И он бы застрелился… я знаю Егорушкина!

С а ш е н ь к а. А что теперь говорит доктор? Он сможет летать?

А н а с т а с и я. Доктор еще сам не знает. Когда ему делали операцию, он не вскрикнул, не пожаловался. А пока врачи готовились, все рассказывал сестре, как гипнотизировал змей в Африке…

Автомобильный гудок. Стук в дверь. Входит  п о л к о в н и к  Х о м я к. Он маленького роста, с бритой головой, немного сумрачный. Ему за сорок.

Полковник, как мы вас долго ждем! (Смотрит на его руки, но в них нет ни свертка, ни портфеля.)

П о л к о в н и к. Прошу прощения. Задержали. Машина в вашем распоряжении.

А н а с т а с и я. Вы, конечно, с нами?

П о л к о в н и к. Прошу прощения, нет. Я здесь подожду. Сюда должен ко мне прийти один человек.

А н а с т а с и я (многозначительно). Ага, понимаю.

П о л к о в н и к (смотрит на Сашеньку). Вы тоже едете?

С а ш е н ь к а. Еду!

П о л к о в н и к. Я вас здесь подожду.

А н а с т а с и я. Только не пейте здесь без нас, обещаете?

П о л к о в н и к (улыбнулся). Обещаю.

А н а с т а с и я. Поехали, Сашенька, поехали! Вам дать газету?

П о л к о в н и к. Благодарю, я уже читал.

А н а с т а с и я (тихо, Сашеньке). Делает вид, что ему это неинтересно. Вот хитрец!

С а ш е н ь к а. А Лермонтов придет?

П о л к о в н и к. Кто?

С а ш е н ь к а. Ведеркин Павел. Автор.

П о л к о в н и к. Он сейчас в полете. Позднее придет.

А н а с т а с и я. Побежали! Скорее! Адью! Не скучайте без нас, полковник!..

Ж е н щ и н ы  с шумом уходят. Хлопает дверь. Отлетает кусок штукатурки с потолка. Полковник смотрит на потолок, затем снимает шинель, берет папиросу, хочет прикурить, хлопает себя по карманам, вспоминает что-то, прикуривает от печки. Достает из кармана большую карту, расстилает ее на столе и углубляется в изучение. Распахнув дверь костылем, входит  Е г о р у ш к и н. Ему тридцать два года. Он совсем не так высок и плечист, как говорила Сашенька. Он среднего роста. У него маленькие белые руки и застенчивое, немного девичье лицо. Егорушкин вытирает ноги в валенках и останавливается при виде полковника. Полковник подходит к нему и молча его целует. Затем помогает ему раздеться и ведет к креслу у печки. Они оба взволнованы встречей и, как подобает мужчинам, стараются об этом не говорить.

Е г о р у ш к и н. Инвалид Отечественной войны пришел!

П о л к о в н и к. А ты разве не встретил жену и Сашеньку? Они за тобой в госпиталь поехали.

Е г о р у ш к и н. Какого черта! Я оделся еще в восемь утра, все в окно смотрю, жду их. Мне в этой тюрьме каждая лишняя минута хуже болезни… Ждал-ждал, а потом пошел к главврачу, сказал, что машина приехала, выписывайте. Да и пошел потихоньку пешочком. Хорошо, снег падает… Виды богатые кругом. Домов как-то больше стало. Из одного дома по два, по три наделали. Через дома другие улицы видны, через стены квартиры открыты. Свой дом еле разыскал. Интересные картинки. Постарался, сволочь, пока я в госпитале лежал.

П о л к о в н и к. Теперь тебе, верно, другую квартиру дадут.

Е г о р у ш к и н. А зачем? Я здесь теперь вроде воронки. В одно место два раза не попадет… А я-то каков, полковник! Из самого госпиталя домой пешком пришел. Ничего, почти не отдыхал. Еще два раза собаки нападали, я их костылем… Очень удобно.

П о л к о в н и к. Да, ты герой!

Е г о р у ш к и н (внимательно посмотрел на полковника). К чему это вы?

П о л к о в н и к. Вот пешком пришел… От собак отбился…

Е г о р у ш к и н (отвернулся от полковника). Чудно!

П о л к о в н и к. Тут тебя ждали, обед приготовили. (Показывает на стол.) Гляди.

Е г о р у ш к и н. Ну что ж, полковник, до их прихода давайте?.. По маленькой.

П о л к о в н и к. Я обещал им…

Е г о р у ш к и н. Потом еще…

П о л к о в н и к. Устал с дороги?

Е г о р у ш к и н. Нет, ничего. (Смеется.) Полтора километра два часа двадцать минут шел. А раньше за это время из Вологды в Москву шпарил. (Опираясь на костыли, подходит к столу. Наливает две стопки.) За время и движение!

П о л к о в н и к. Будь здоров.

Е г о р у ш к и н. Буду. Скоро. (Выпивает.) Хорошо?

П о л к о в н и к. Хорошо!

Е г о р у ш к и н. Еще?

П о л к о в н и к. Еще!

Наливают, чокаются, пьют.

Е г о р у ш к и н. Хорошо?

П о л к о в н и к. Хорошо!

Е г о р у ш к и н. Еще?

П о л к о в н и к. Еще!

Наливают, чокаются, пьют.

Е г о р у ш к и н. Хорошо?

П о л к о в н и к. Хорошо!

Е г о р у ш к и н. Еще?

П о л к о в н и к. Хватит!

Е г о р у ш к и н. Что в полку?

П о л к о в н и к. Ведеркин второе Красное Знамя получил.

Е г о р у ш к и н. Жена его доплыла до Англии?

П о л к о в н и к. Боюсь, не доплывет.

Е г о р у ш к и н. Топят?

П о л к о в н и к. Бывает.

Е г о р у ш к и н. Доплывет! Давайте выпьем! Еще!

Наливают, чокаются, пьют.

П о л к о в н и к. Хорошо!

Е г о р у ш к и н. Хорошо!

П о л к о в н и к. Синоптики туман предсказывают…

Е г о р у ш к и н (вдруг запел).

«Эх, туманы мои, растуманы,

Эх, родные поля и луга…».

П о л к о в н и к (вдруг начинает подпевать).

«Уходили в поход партизаны…

Уходили в поход на врага…».

Е г о р у ш к и н. Товарищ полковник, хочешь, я патефон заведу?

П о л к о в н и к (подумав). Можно.

Егорушкин заводит патефон, ставит пластинку с этой песней.

Про туманы… Вот такой же был туман, когда ты в последний раз летал, а?

Е г о р у ш к и н (нехотя). Да, вроде…

П о л к о в н и к. Что там врачи тебе говорили? Летать сможешь?

Е г о р у ш к и н. А я их не спрашиваю. Сам знаю, что смогу. Ног не будет — ушами управлять буду, а полечу.

П о л к о в н и к. Ушами-то не очень управишься.

Е г о р у ш к и н. Думаете, не быть больше Егорушкину?

П о л к о в н и к. Быть!

Полковник ударяет кулаком по столу, на пол падает карта. Егорушкин нагибается, хочет поднять, но, не соразмерив движения, падает на колени. Полковник хочет приподнять Егорушкина, но тот уставился на карту. Полковник опускается рядом с Егорушкиным на колени, рассматривая на полу карту, показывает.

Узнаешь?

Е г о р у ш к и н (недовольно). Зачем это вы с собой носите?

П о л к о в н и к. Район твоей операции.

Е г о р у ш к и н. А что за отметки, вопросительные знаки?

П о л к о в н и к. А это я поставил, для выяснения…

Е г о р у ш к и н. Загадка войны? (Встает, опираясь на костыль, ковыляет к креслу.) Ну, задавайте вопросы!

П о л к о в н и к. Что ты! Отдохни, приди в себя!

Е г о р у ш к и н. Я в себе.

П о л к о в н и к. Я думал, что ты сам мне рассказать что-нибудь захочешь.

Е г о р у ш к и н. Я уже рассказал. Не хотел, да рассказал. Вот еще в газете сегодня растрезвонили. Ну к чему это?.. Наврали там…

П о л к о в н и к (насторожился). Наврали?

Е г о р у ш к и н. Ну, преувеличили, разукрасили.

П о л к о в н и к. А в общем?

Е г о р у ш к и н. А в общем-то верно. Вот этот Ведеркин! Пушкин, а не Ведеркин! Ему бы поэмы писать. А он талант свой в воздух зарывает. (Смеется.) Такую статью загнул.

П о л к о в н и к. Чего ж тут скромничать. Скромность летчику ни к чему.

Е г о р у ш к и н. Знаю, учили вы меня. Летчик нахалом должен быть, зверем. Так в воздухе я, может, и зверь. А на земле — не хватает. Только уж если доведут меня… Тогда уж… Вот в госпитале — гляжу, два майора папиросы курят, а я капитан, мне табак выдали. А у меня пальцы болят скручивать. Я сейчас: «Начальника! Давай мне папирос!»

П о л к о в н и к. Так нагличать тоже не годится.

Е г о р у ш к и н. Зачем нагличать? То, что мне положено, давай! Эти майоры войну только по газете знают, а я… Одним словом — выдали. Без звука. Раз положено — требую.

П о л к о в н и к. Дай-ка мне папироску. У меня кончились.

Е г о р у ш к и н. И у меня кончились! Нет, вы не думайте, полковник, что меня слава испортить может. Это дураков слава портит. А я от нее лучше делаюсь. Добрее, разумнее. Честное слово. Когда знаешь, что люди от тебя хорошего ждут, еще больше делаешь, чем ждут. Нате вот, не жалко. А когда не ждут, не верят — тогда плохо! Давайте выпьем, полковник, за тех, кому верят, и за тех, кто нам верит.

П о л к о в н и к (подумав). Можно.

Они подходят к столу, наливают. Но в это время раскрывается дверь и с шумом появляются  А н а с т а с и я  и  С а ш е н ь к а.

А н а с т а с и я. Поймали вас!

Егорушкин и полковник с виноватым видом отворачиваются от стола.

Что же это такое делается?! Мы за ним, а он тут! Патефон крутит, водочку пьет. А полковник тоже хорош! Позор! Обещал ведь. (Егорушкину.) Ложись сейчас в постель. Раздевай его, Сашенька. Отними у полковника водку. Давайте подвинем кровать к столу. Он будет лежать, а мы сядем вокруг. Сашенька, подвинь изголовье!..

Е г о р у ш к и н (кричит, стараясь перекричать ее). Погоди, Настасья, погоди ты! Не шуми так! (Спокойно.) Я не хочу лежать. Належался в госпитале. Мне учиться ходить пора. Сними пальто. Раздень ее, Сашка. Садитесь рядом все, стройно. Саша, ты чего бледная? Опять с матерью нелады? Настасья, зачем мою дочку обижаешь? Садитесь, братцы. Вот так.

Все садятся к столу, Анастасия вдруг вскакивает.

Куда?

А н а с т а с и я. Сейчас я картошку на печь поставлю.

Е г о р у ш к и н. Не надо. Садись, Настасья, хватит еды.

А н а с т а с и я. Налей всем, Сашенька. Полковнику побольше. Он заждался. Говори тост, Егорушка.

Е г о р у ш к и н. Разрешите, товарищ полковник?

П о л к о в н и к (подумав). Можно.

Е г о р у ш к и н. Выпьем знаете за что? Я когда домой полз, помните, три дня, раненый, с отмороженными ногами карабкался и не знал, доползу или нет, а кругом холодно, бело и ни живой души… Снег… Туман… Я думал: сидят ведь сейчас люди где-нибудь в Мурманске, в теплой комнате, сухие, веселые… Закусывают. А какой-нибудь чудак тост поднимает, речь говорит. И все его слушают. И сразу мне так хорошо сделалось. Отдохнул маленько, дальше пополз. Так вот, выпьем за тех, кто в туман идет по узкой тропе, по звериному следу, с динамитным поясом и гранатами. За Ведеркина, который сейчас машиной пробивает туман, ищет свой аэродром. За жену Пашки Ведеркина, за Агату. Она на английском корабле по чужим морям плавает… Качает ее чужое море, смотрят дозорные — нет ли мин вокруг, слушают акустики — нет ли немецкой лодки… Ну, словом, за тех, кто сейчас в пути.

П о л к о в н и к. За тех, кто в пути!

А н а с т а с и я. Как ты славно сказал, Егорушка…

Пьют. Громкий стук в дверь.

П о л к о в н и к (радостно). Ведеркин! Прибыл наконец!

Входит странная фигура в резиновых высоких сапогах, в матросской робе, в английской кожаной куртке с меховым капюшоном, поверх которого — толстый клетчатый плед. Явление это вызывает сенсацию среди сидящих за столом.

Е г о р у ш к и н. Чур-чур-чур! Видение!

А н а с т а с и я. Агата!

С а ш е н ь к а. Агафон Матрасович!

П о л к о в н и к. Гражданка Ведеркина!..

А г а т а (хриплым, простуженным голосом). Салют! (Чихает.) Кошмар! Не целуйте, у меня грипп. (Раздевается.)

Анастасия и Сашенька — возле нее. Когда вошедшая снимает плед, капюшон и куртку, под всем этим оказывается маленькая, курносая женщина. Она очень элегантна в нелепых резиновых сапогах и в робе.

Пришла гражданка Ведеркина!

Взрыв смеха. Агату ведут к столу.

Дайте скорее стакан водки. Желательно с перцем.

С а ш е н ь к а. Перцу нет.

Е г о р у ш к и н. А я речь говорил, как вы подплываете к Англии и британский король Георг встречает вас на пирсе.

А г а т а. Черта с два! (Чихает.) Кошмар! Отодвиньтесь, всех заражу.

П о л к о в н и к. Сейчас придет Ведеркин.

А г а т а. Боже мой, как у вас уютно! Словом, меня торпедировали.

А н а с т а с и я (в ужасе). Вас, Агата?

А г а т а. Главное, чтоб Паша не испугался. Когда он придет, я спрячусь за ширму, а вы его подготовьте. (Весело.) А то он сойдет с ума. (Егорушкину.) Правда?

Е г о р у ш к и н. Обязательно сойдет с ума.

А г а т а. Вас надо поздравить, Петр Сергеич. Мы все читали статью. Я англичанам переводила ее… Они ахали и кричали: «Бьютифул! Бьютифул!» Я так рада за вас.

Е г о р у ш к и н. Погодите! Рассказывайте по порядку. Что у вас там вышло…

А г а т а (прихлебывая водку из стакана). Это было очень величественно. Из незамерзающего порта Мурманск возвращался на родину выгрузивший канадские танки корабль «Квин Анна Болейн». На нем плыла в Англию группа советских летчиков и их очаровательная переводчица Агата Маврикиевна Ведеркина, звонкий смех которой то и дело раздавался на корабле там и сям…

С а ш е н ь к а (в восторге). Прекрасно, Агата, прекрасно!

А н а с т а с и я. Лавры мужа-писателя не дают покоя его супруге.

А г а т а. Дайте мне чаю и кальцекса. Одним словом, только мы прошли Нордкап, этот проклятый Нордкап… Нет, было прекрасно, мы заводили патефон, ели шоколад, учили английских матросов петь «Вот мы идем, веселые подруги…». Только мы прошли Нордкап, этот проклятый Нордкап… Я пробыла в воде не больше двадцати минут. Это было довольно противно. Никогда не думала, что в горячем течении Гольфстрим течет такая холодная вода. Обман! Мы цеплялись руками за какие-то обломки, бочки, все, как полагается, потом меня подобрал катер. Караван ушел. Он шел полным ходом, ни на минуту не останавливаясь, все время вперед. Что бы ни происходило с другими кораблями, только вперед — таков закон… Катер доставил нас на встречный миноносец «Рояль-Стар», на котором мы благополучно и прибыли в незамерзающий порт Мурманск. Здравствуйте! Англичане меня одели, а сегодня, прочтя очерк Гомера — Ведеркина, передали для вас, Петр Сергеич, эту бутылку ямайского рома, в знак восхищения вашим подвигом. (Достает из куртки пузатую бутылку и передает Егорушкину.)

Е г о р у ш к и н (берет бутылку). Ну, держись!

А н а с т а с и я. Нет. Мы ее выпьем, когда ты, Егорушка, будешь очень счастлив.

П о л к о в н и к. Верно. Не стоит мешать с водкой.

Е г о р у ш к и н. Ладно. (Пишет карандашом ка этикетке бутылки.) «Выпить, когда буду очень счастлив».

А н а с т а с и я. Но, Агафон, дорогой, вам надо переодеться.

А г а т а. Я бедна, как корабельная крыса. Все, что мое, на мне.

А н а с т а с и я (открывает комод, вынимает оттуда платье, туфли, чулки). Берите, берите!

С а ш е н ь к а (тоже достает из комода платье, бросает на кресло Агате). И у меня возьмите.

Е г о р у ш к и н. Настасья, дай ей мое габардиновое пальто!

А г а т а (под грудой вещей на кресле). Зачем, зачем так много? Только одну шерстяную юбку. Больше ничего не надо. Ведь сегодня я отплываю в Англию.

А н а с т а с и я. Опять?!

Е г о р у ш к и н. Молодец Агата!

А г а т а. Это будет величественное зрелище. Из незамерзающего порта Мурманск отходит на родину английский корабль «Лорд Глостер»… У меня уже есть там каюта. Я забежала только на полчаса, повидаться. Мне сказали, что у вас Ведеркин. И кроме того, мне очень хотелось, Петр Сергеич, пожать вам руку и сказать, что я жива.

Е г о р у ш к и н. Жмите крепче, русалка. Только не наступайте на валенки: ноги мне еще жать нельзя.

А г а т а (берет за руку Егорушкина и долго ее не выпускает). Эх, насморк у меня. А то бы я…

А н а с т а с и я (ревниво). Что ж, можете поцеловаться… Мы не расскажем Ведеркину.

А г а т а. Нет, не буду, а то еще расскажете. Дайте мне папиросу.

П о л к о в н и к. У меня нет.

Е г о р у ш к и н. И у меня нет.

А н а с т а с и я. А у меня есть! Сотня «Казбека». Курите, пожалуйста. Я привезла тебе в госпиталь, Егорушка. Оказывается, ты сидел там без папирос. Сестра говорила, что тебе по ошибке выдали махорку, а все остальные курили папиросы. А ты даже не пошел к начальнику, ничего не сказал. Почему? Начальник госпиталя был очень огорчен, когда я ему рассказала. «Что же он ко мне не обратился?»

П о л к о в н и к (закашлялся, Агате). Кажется, вы меня заразили гриппом.

Е г о р у ш к и н (смущенно). Да ну их… Стану я еще объясняться… терпеть не могу… Это Иванчук ходил жаловаться. А я хотел, потом раздумал. Я и не курил совсем в госпитале. Думал поскорее выздороветь.

Агата и полковник закуривают.

А г а т а. Расскажите же, как все это у вас произошло, Петр Сергеич.

Е г о р у ш к и н. Вы же читали…

А г а т а. Нет, вы сами расскажите.

Е г о р у ш к и н. Знаете что? Не будем сегодня говорить о войне. Бог с ней! Расскажите, Агата, что вы нам привезете из Англии.

С а ш е н ь к а. Мне чулки.

А н а с т а с и я. Мне трубку. Для Егорушки. Ему пойдет.

П о л к о в н и к. А мне эту… как ее… зажигалку.

Молчание.

А я вчера в театре был. «Коварство и любовь».

С а ш е н ь к а. Ну как?

П о л к о в н и к (подумав). Неважно.

Молчание.

А г а т а. А на улице заряды снежные, холодно… В такую погоду тонуть… брр…

А н а с т а с и я. Тсс… Не нужно о войне… Выпейте чаю.

А г а т а. Больше не хочу.

Молчание.

Е г о р у ш к и н. Вот и говорить сразу вроде не о чем стало. Брось ты, Настасья. Что за глупое предложение — не говорить о войне. Вечно ты выдумаешь.

А н а с т а с и я. Ты ведь сам это…

Е г о р у ш к и н. Ну и глупо! А о чем тогда говорить? Я ни о чем другом не могу. Разучился.

П о л к о в н и к. Это правильно. И я разучился.

А г а т а. Ну, расскажите же, Петр Сергеич, про ваш подвиг…

А н а с т а с и я. Расскажи, расскажи, Егорушка, я от тебя еще не слышала.

Е г о р у ш к и н. Брось ты, Настасья…

С а ш е н ь к а. Расскажи, папа!

Е г о р у ш к и н. Да что вы пристали? Не буду.

П о л к о в н и к. Поздно скрывать. И так все знают.

Е г о р у ш к и н (поглядев на полковника). Знают? Не все знают.

А г а т а. Вот и расскажите нам.

Е г о р у ш к и н. Ничего такого не было. Ведеркин приукрасил. Ну, вылетели мы конвоировать караван… Туман поднялся, погода не летная. Напарник мой в тумане пропал. Я севернее взял, а тут как раз навстречу три «юнкерса». Я в лоб пошел, дал очередь… задымился передний, в залив падает. Я сперва не поверил сам себе, счастью своему не поверил. Вижу, второй «юнкерс» отворачивает, нет его, в тумане растаял. А третий тут, на меня летит, бой принимает. Только я высоту взял, а тут и третий пропал. Ну, скотина, я тебя найду, я тебя найду. (Встает, берет костыль.) Злоба меня раздирает, азарт душит, вверх кидаюсь — нету, вниз ныряю… есть! Вот он, рядышком, на меня внимания не обращает, к каравану летит. Я сверху на него… А он вывернулся, маневренный, сволочь! Виноват. Из пушки бьет… Ну, воздушный бой, одним словом. Я уж все патроны расстрелял. Горит мой «томагавк», горит, прыгать надо… Качаюсь на парашюте, стропы подбираю, задрал голову, а сверху на меня «юнкерс» валится, плавно так, аккуратненько. Сбил он меня, сбил и я его. Сейчас, думаю, он мне на голову опрокинется. Вот смеху будет. Нет… Ничего. По пояс я в снег зарылся, зонтик свой отстегиваю… Отчего снег вокруг красный? Рука левая не слушается. Это, значит, когда я на парашюте болтался, они расстреливали меня… Ну, фашист, одним словом… Дайте карту, полковник. Интересный вопрос?

А г а т а. Да, да!

С а ш е н ь к а. А не хотел рассказывать.

А н а с т а с и я. Молчи, Сашенька. Слушай, слушай…

Е г о р у ш к и н (показывает на карте). Вот здесь… Между сопок «юнкерс» сел. Подальше мой «томагавк» догорает. Из «юнкерса» двое вылезают… Где третий, думаю? Выносят третьего… Убит, верно, при посадке или в воздухе я его шпокнул… Вижу, бегут двое ко мне, заметили, бегут, из пистолетов стреляют. Я прилег и чесанул из пистолета. Упал один. Готов, испекся, хорошо. И у меня пистолет упал, в снег зарылся. Не найду я его. А тут третий бежит на меня, стреляет… да я лежу, в лежачего — трудно… Убитым притворяюсь. Все пояс ищу, нож у меня там. Добежал он ко мне, я вскочил, финский ножик по самую рукоятку вогнал. В воздухе я тебя упустил, на земле свое доработаю. Катались мы с ним по снегу, как дети. Кончил я его. Теперь отдохну, слабый стал…

А н а с т а с и я. А собака-то?

Е г о р у ш к и н. Ну, вижу, из кабины «юнкерса» собака на меня бежит… Здоровая, шерсть дыбом… хрипит… Ну, немецкая овчарка. Откуда собака, думаю? Видения начались. Нет, это они с собой на самолете пса возили, на счастье. Талисман вроде. Суеверие… И дух от нее горячий, кровь почуяла, плечо мне рвет, до горла добирается. А меня в сон клонит. Лицо разодрано, кровь на глаза льет… Задушил я ее. Вот этими руками задушил. Очень жить хотелось. Задушил, с себя скинул и домой пополз. Долго полз. На компас смотрел. Есть охота… Спать.. Через трое суток дополз. Хорошо, туман… Через линию фронта в тумане прошел… Из Финляндии этой… Вот и все… Подобрали меня… Вот история. Нет, у Ведеркина лучше написано. Убедительнее. Выпьем, полковник.

Все молча выпивают.

А г а т а (после паузы). Красиво, очень красиво вы рассказали. Лучше Ведеркина. Русский летчик сражался с фашистами на самолете, в воздухе, на земле… Можно я вас поцелую? Я уже выздоровела…

Е г о р у ш к и н. Можно, полковник?

П о л к о в н и к. Валяйте!

А н а с т а с и я ревниво смотрит, как Агата целует Егорушкина. Дверь отворяется, и входит  В е д е р к и н  П а в е л, лейтенант, муж Агаты.

В е д е р к и н. Ой, я не могу!..

Все оборачиваются в его сторону.

А н а с т а с и я. Лермонтов!

Е г о р у ш к и н. Пушкин!

С а ш е н ь к а. Гомер!

П о л к о в н и к. Мельников-Печерский!

А г а т а. Пашенька!.. (Бросается к нему, обнимает.)

В е д е р к и н (трагически). Что это такое?

А г а т а (жалобно). Меня торпедировали.

Е г о р у ш к и н. Сейчас он сойдет с ума. Обратите все внимание.

В е д е р к и н. Да я уж знаю про это! Почему ты целуешь чужого мужа?

А г а т а. Но тебя ведь не было.

П о л к о в н и к. Логично.

А г а т а. Я его целовала за то, что он дал тебе материал для твоего прекрасного очерка и весь мир узнал, что у меня муж писатель.

В е д е р к и н (берет за руку Агату и ведет к двери). До свидания.

Е г о р у ш к и н. Так и есть. Рехнулся. Вместо «здравствуйте» говорит «до свидания».

В е д е р к и н. Мы уходим.

А г а т а. Нет-нет, у меня всего несколько минут. Мы посидим здесь, а потом вы меня проводите все на пирс…

В е д е р к и н. Ну вот, а я думал…

А г а т а. Сегодня я отплываю. Опять в Англию. На «Лорде Глостере».

В е д е р к и н. Здравствуйте!

Е г о р у ш к и н. А теперь почему-то здоровается.

А н а с т а с и я. Садитесь за стол, Паша.

Е г о р у ш к и н. Где летал?

В е д е р к и н (видит на столе карту, показывает на нее). Здесь.

Е г о р у ш к и н. Знакомые места.

А н а с т а с и я. Ну вот, как эти мужики соберутся вместе, сейчас у них деловые разговоры начинаются. (Ведеркину и Агате.) Горько! Горько!

Ведеркин тянется к Агате.

А г а т а. Если я еще одну минуту здесь просижу, из незамерзающего порта уйдет на родину корабль, без очаровательной переводчицы.

С а ш е н ь к а. Это будет величественное зрелище.

А г а т а. Юбку я у вас беру, Анастасия Платоновна. И взамен привезу вам платье королевы-матери. Вы сможете пойти в нем на «Коварство и любовь». С мужем… До свидания, Петр Сергеич, дорогой вы мой победитель! Паша, собирайся!

В е д е р к и н. Нет, Агата! Нет! Я должен остаться здесь. С полковником и с Петром. Мы здесь с тобой попрощаемся. Сейчас. Дело не терпит отсрочки.

А г а т а. Ну, не убивайся так, Пашенька. Война ведь! Она отнимает мужей от жен и жен от мужей. Я тебе привезу из Англии дюжину трубок и десять зажигалок. Фонарик. Бочку рома. Пусть война лопнет от злобы.

С а ш е н ь к а. Мы с вами, Агата. Мы вам верны…

А г а т а. Вам тоже по бочке.

А н а с т а с и я (подходит к полковнику). Только…

П о л к о в н и к. Что?

А н а с т а с и я. Вы не будете утомлять Егорушкина? Он еще болен…

Е г о р у ш к и н. Иди, Настасья!

А н а с т а с и я. Да-да, поехали!

Рукопожатие. Прощание. А г а т а  надевает свой экзотический костюм, берет юбку Анастасии, уходит. С а ш е н ь к а  и  А н а с т а с и я — за ней. Хлопает дверь. С потолка отлетает кусок штукатурки. В комнате полковник, Егорушкин, Ведеркин.

В е д е р к и н. Мне очень неприятно, что в такой день я… Но через час я должен докладывать в штабе. До этого я хотел доложить лично вам, полковник, и так, чтоб ты, Егорушкин, слышал. Сегодня, только рассвело, я вылетел по кругу. Пересек Западную Лицу, пограничную линию, бросил нашим разведчикам посылки… На обратном пути пролетал над местом твоей катастрофы. (Раскрывает на столе карту.) Здесь?

Е г о р у ш к и н. Да.

В е д е р к и н. Низко летел. Бреющим. Брюхом чуть не копал снег. Едва в сопку не врезал. Трижды пролетел. Вот где крестик.

П о л к о в н и к. Что увидел?

В е д е р к и н. Белое поле. Никаких следов. Ни самолетов, ни трупов, ни собаки. Ничего нет.

Е г о р у ш к и н. Интересно.

П о л к о в н и к. Может быть, немцы увезли самолеты?

В е д е р к и н. Да ведь не я первый там пролетал. Две недели назад Иванчук на задании был. Чтоб убедиться, специально еще два лишних круга сделал. Заметил бы, как думаешь? Не так просто увезти самолеты. До ближайшего населенного пункта шестьдесят километров. Дороги нет.

П о л к о в н и к. Значит, место не то. По ошибке ты его указал.

Е г о р у ш к и н (после молчания). Нет, место это самое. (Горячо.) Место это самое. Я точно знаю. Место это я с завязанными глазами найду…

П о л к о в н и к. Уверен?

Е г о р у ш к и н. Ну, может, небольшое отклонение. Карты в этих местах не точные. На полкилометра я, может, ошибаюсь… Нет-нет, место это самое, неужели же я не знаю, что вы, товарищ полковник, это ж элементарно…

П о л к о в н и к. Я и не знаю, что подумать… (Егорушкину.) Какой номер был на немецком самолете?

Егорушкин молчит.

Я спрашиваю.

Е г о р у ш к и н. Не знаю… Не видел… «Юнкерс-88».

П о л к о в н и к. Да у них сотни «Ю-88»! Порядковый номер?

Егорушкин молчит.

Ну, может, отличительные знаки какие…

Егорушкин молчит.

Но не может быть, чтоб на этом месте никаких следов не осталось. Ведь там бой был. Ну, обломки, парашют…

В е д е р к и н. Ничего нет. Словно там никогда нога человека не ступала.

П о л к о в н и к (Егорушкину). Трупы хоть ты обыскал? Документы хоть взял какие у них? Ну хоть карты? Ордена ихние, оружие?

Егорушкин молчит.

Я спрашиваю?

Е г о р у ш к и н. Нет, нет.

П о л к о в н и к. Странная история. Ты извини, что я тебя после болезни беспокою. (Ведеркину.) На основании чего вы писали статью о подвиге?

В е д е р к и н. На основании рассказа Егорушкина. Собственно говоря, эту статью писал не я. То есть, не я один. Мне еще один человек помогал.

Е г о р у ш к и н. Уже отказываешься? Быстро.

В е д е р к и н. При чем здесь «отказываешься»? Я не один писал, и все…

П о л к о в н и к. Газету вся страна прочтет. Весь народ. Ни одной армии в мире не верит так свой народ, как нашей армии. Поэтому каждое слово наше дороже золота стоит. Вон английские газеты пишут, что мы преуменьшаем наши успехи. Не преуменьшаем. Иногда меньше даем, пока не убедимся до конца, что это так. Народ от нас подвигов ждет, настоящих подвигов. Так-то! И обижаться тут не приходится.

В е д е р к и н. Я больше не нужен, товарищ полковник. Могу идти?

П о л к о в н и к. Погоди! (Егорушкину.) Что у тебя сегодня в госпитале вышло с Иванчуком? Мне начальник госпиталя звонил.

Е г о р у ш к и н (нехотя). Ничего не вышло. Просто я ему чуть морду не побил.

П о л к о в н и к. Офицер офицеру? В госпитале? Это еще что такое?

Е г о р у ш к и н. Я был не прав.

П о л к о в н и к. Почему это?

Е г о р у ш к и н. Не стоит говорить. Ну, читал он газету, очерк этот, подмигивал, смеялся, на меня показывал…

В е д е р к и н. За это следует. И я бы стукнул! Меня тоже сегодня один дурак спросил — не нашел ли я в сопках пятку Егорушкина… А это достойно офицера? Он у меня со своим вопросом отлетел быстро. Больше острить не будет.

П о л к о в н и к. Ну, на дураков внимание обращать… Не в них дело. (Егорушкину, мягко.) Слушай, Петя! А не может быть, чтоб это… Ну, как тебе сказать… Ну, немного не так было?.. Ведь в прошлый раз ты мне по-другому рассказывал, ну, собаки там не было… Не упомянул ты про нее.

Е г о р у ш к и н, Я ведь вообще не хотел рассказывать. Ну, сбили и сбили. А собак я с детства боюсь. Вы это знаете. Думал, не поверите.

П о л к о в н и к. Ну, чего ж мне не верить? Я тебя давно знаю… У тебя голова горячая… Замысловатая… Ты охотно так всегда о своих делах рассказывал. А эту историю из тебя клещами тянули.

В е д е р к и н. Да никто не сомневается… Ведь тебя не знают здесь еще, Петя.

П о л к о в н и к. Но ведь чудес-то не бывает. Где эти самолеты? Где трупы? Не черт же их унес. Давайте думать.

Е г о р у ш к и н. Яснее не будет.

П о л к о в н и к. Что же делать?

Егорушкин молчит.

Я не сомневаюсь, товарищ Егорушкин, что при случае ты точно так же поступил бы, как рассказал. Но, может, сбили тебя, твоя машина в залив упала, а немцы, может, отремонтировались и улетели?

В е д е р к и н. Мертвые? На горящем самолете? Нереально.

Е г о р у ш к и н (тихо). Приперли вы меня… С трех сторон к стенке приперли.

П о л к о в н и к. Ну ладно. Не будем больше об этом говорить пока, время покажет.

Е г о р у ш к и н. Что оно покажет? Дайте мне самолет, я полечу…

П о л к о в н и к. Зачем? Чтобы мы знали, что ты хороший летчик? Мы и так знаем.

Е г о р у ш к и н. Дайте мне машину! Пустите меня в воздух! (Садится, берет костыль.) Да не могу я… калека. (Разбивает костыль об пол.)

П о л к о в н и к. Ты не психуй, пожалуйста. Поправляйся, лечись…

Входят  А н а с т а с и я  и  С а ш е н ь к а.

А н а с т а с и я. Проводили.

В е д е р к и н (сокрушенно). Уже?

А н а с т а с и я (видит обломки костыля на полу, смотрит на Егорушкина, закрывшего лицо руками, на полковника). Что с тобой, Егорушка? Ты выпил много?

Е г о р у ш к и н. Нет, я уже трезвый. Хочешь, по одной половице пройдусь? (Встает, опускается на стул.) Не могу. Без костыля… Слушайте, полковник, а если бы я сказал вам, что не было этого?

П о л к о в н и к. Чего не было?

Е г о р у ш к и н. Ну, «юнкерса» сбитого не было. Немцев не было. Собаки не было. Сбили меня, и все. Я и пополз домой. А чтоб с пустыми руками не приходить, и придумал все. Неудобно ведь — первый вылет… Кругом такой героизм, а я… Что тогда?

А н а с т а с и я. Да что ты такое говоришь, Егорушка?

П о л к о в н и к. Капитан Егорушкин! Потрудитесь отвечать за свои слова.

Е г о р у ш к и н. Я ведь только спрашиваю…

П о л к о в н и к. Не смей паясничать! Иванчук тебе не понравился? А ты знаешь, почему Иванчук в госпитале лежит? Он тебе не говорил? Когда на обратном пути с разведки над местом твоей встречи пролетал, специально задержался. Ранили его. Вот почему он в госпитале. Вот почему улыбался. А тебе не сказал.

Е г о р у ш к и н. Я не знал этого…

П о л к о в н и к. А то, что Ведеркин жизнью и машиной рисковал, это ты знал? О чем же ты здесь болтаешь? О том, что неудобно с пустыми руками возвращаться? О том, что слава только дураков портит, а тебя лучше делает…

А н а с т а с и я. Ответь ему, Егорушка.

Е г о р у ш к и н. Сейчас отвечу. Прекратите думать об этом, полковник. Не было ничего. Трое суток ведь домой полз. За это время не то что… «Войну и мир» можно сочинить…

В е д е р к и н. А шрамы?

Е г о р у ш к и н. Сам сделал. Чтоб больше доверия было. А то, что уточнять место будут, не учел. Документы убитых спросят — не подумал. Так что можете прекратить розыски.

А н а с т а с и я. Не верьте ему!

Е г о р у ш к и н. Нет, сейчас уже можно верить.

В е д е р к и н. Как же так, Петя… Ведь ты учитель мой, друг…

Е г о р у ш к и н. Придется опровержение в газете дать… по ошибке… А за статью я тебе отслужу, Паша. Я сам про тебя очерк напишу. У меня ведь теперь много времени свободного будет.

П о л к о в н и к (вне себя от ярости). Капитан Егорушкин!

Е г о р у ш к и н. Бывший капитан. Я тоже не хотел вас расстраивать, полковник. Знаете, что сказал мне врач в госпитале? «Дорога на воздух для вас, дружок, закрыта. Вряд ли вы сможете владеть ногами. А летчик без ног, знаете…» Так что война для меня кончилась. Через несколько дней демобилизуют. Значит, бывший капитан Егорушкин.

П о л к о в н и к. Вот почему…

С а ш е н ь к а. Полковник! Я вас прошу уйти. Слышите?

П о л к о в н и к (не двигаясь, глухо). Слышу.

С а ш е н ь к а (берет с окна зажигалку, подает полковнику). Вы здесь оставили ее в прошлый раз, когда были у меня.

П о л к о в н и к (берет зажигалку). Ухожу… Ведеркин!

В е д е р к и н. Я сейчас, товарищ полковник…

А н а с т а с и я (подходит к Егорушкину). Я не оставлю тебя… Мы будем вместе… Я буду зарабатывать на всех, нам хватит. Нам не будет с тобой хуже оттого, что они будут говорить. Я буду счастлива, ты будешь теперь со мной, только со мной, дома. Пусть тебя называют как угодно, пусть ты не будешь в славе… Главное — ты не будешь летать, мне не придется каждый день умирать вместе с тобой… Ты будешь только со мной.

Е г о р у ш к и н (грубо, тоскливо, закрывая лицо руками). Вон, уходи. Зачем ты мне…

А н а с т а с и я (отбегает к дочери). Что же это, Сашенька?

Е г о р у ш к и н (отвернулся от стоящих у двери Анастасии, Сашеньки, Ведеркина, полковника. Сидя в кресле, бросает в печку куски сломанного костыля. Тихонько поет).

«Ой, туманы мои, растуманы…

Ой, родные поля и луга…».

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Прошло двадцать дней. Та же комната. Горит настольная лампа. Потрескивают дрова в печке. Накрытая шубой и пледом, на кровати лежит  С а ш е н ь к а. Она больна. Спит. У кресла сидит  Е г о р у ш к и н  и ввинчивает в пол возле печки рычаг, прилаживает пружину, работает молотком и буром… Будит Сашеньку. Она заметалась на кровати, застонала.

С а ш е н ь к а. Папа… Что сейчас? Ночь?

Е г о р у ш к и н. Поздний вечер. Я тебя разбудил, спи. Я больше стучать не буду. Слышишь, поезд пришел из Кандалакши. Может, на нем приехала мама из Кировска… Что же ты так заболела? Супу хочешь?

С а ш е н ь к а. Что ты строишь?

Е г о р у ш к и н. Чепуха. Капкан… Да-да, капкан для ловли хорей. Понимаешь, завелись хори. Сперва я думал — крысы. Потом подстерег. Настоящие хори. Пришли откуда-то. Роются в развалинах, завели гнезда в домах… Вот я их и изловлю всех. Хорошая идея?

С а ш е н ь к а. Вечно какие-то истории! Откуда в домах хори?

Егорушкин молчит.

Где ты взял этот капкан?

Е г о р у ш к и н. Сделал. Изобрел. У вокзала сбитый «фокке-вульф» валяется. Я там отвинтил кое-что.

С а ш е н ь к а. Наловишь мне хорей на шапочку?

Е г о р у ш к и н. На шубу! Вот ты увидишь. На большую шубу и на муфту. Главное, чтоб никто пока не видел эту штуку. А то начнутся расспросы, разговоры. Еще украдут конструкцию.

С а ш е н ь к а. Ты не стучи больше, у меня голова болит.

Е г о р у ш к и н. Может, у тебя скарлатина? Или корь?

С а ш е н ь к а. Просто лихорадка. Наелась хины, скоро все пройдет.

Е г о р у ш к и н. А у меня прекрасные новости. Ты будешь очень довольна. Я поступил ночным сторожем на склад. С будущей недели выйду на работу. Там целая куча железного лома, пружины, рычаги… Смогу наладить массовый выпуск капканов. Между прочим, всем сторожам выдают яичный порошок — лабаз разбило. Буду тебе жарить омлеты.

С а ш е н ь к а. Ты что, нарочно? Демонстрацию устраиваешь? Летчик Егорушкин будет ночным сторожем. Я не позволю… (Плачет.) Вечно какие-то небывалые выдумки… Как я устала от вас.

Е г о р у ш к и н. Напрасно ты так говоришь, Сашенька. Увидишь, это очень выгодно. Все будут завидовать.

С а ш е н ь к а. Ну, хочешь я поговорю с полковником? Они возьмут тебя секретарем, писарем… Это все-таки лучше…

Егорушкин молчит.

Они простят тебя.

Е г о р у ш к и н. Нет. Они не простят… А кроме того, это помешает. Я должен закончить капкан. Это сложное устройство. Видишь педаль? Положу здесь кусок сырого мяса. А сам притаюсь в кресле, все равно не сплю. Придет хорь, я нажму рычаг, отпущу пружину. Его и прижмет. Жмак! Совершенный механизм.

С а ш е н ь к а. Я беременна.

Е г о р у ш к и н. Так.

С а ш е н ь к а. А он пропал. Сказал, что работает на судостроительном заводе. Я ходила туда. Нет такого человека. Я пошла на другие заводы. И там нету. Я поехала в рабочие поселки, справлялась всюду. Личность эта никому не известна. Или он обманул меня — назвался другой фамилией, или это он, но фигура темная, возможно, даже уголовная. Нас познакомил Ведеркин.

Е г о р у ш к и н. Без Ведеркина ничего на свете не происходит.

С а ш е н ь к а. Я была у Ведеркина. Передала ему письмо от этого типа. Он был очень удивлен и спросил, читала ли я письмо. Я, конечно, не читала. Ведеркин смутился, ничего мне не сказал… Потом рассмеялся. «Я не желаю о нем говорить», — так сказал Ведеркин… Не могла же я признаться, что он, этот тип…

Е г о р у ш к и н. Кто он?

С а ш е н ь к а (достает из-под подушки и подает Егорушкину автопортрет Сергеева). Вот. Знаешь?

Е г о р у ш к и н (рассматривает портрет). Нет, не знаю.

С а ш е н ь к а. Его зовут Валентин Сергеев.

Е г о р у ш к и н. Как же ты могла? (Сдержал себя.) Ну, ничего, ничего. Не надо только Настасье говорить. Слышишь?

С а ш е н ь к а. Я не боюсь ее! А спросит — правда ли, скажу — да, правда! Я самостоятельный человек. Он такой… Он высокий, гораздо выше тебя… Показался мне очень добрым, ласковым… Разве нельзя верить людям, разве нельзя верить самой себе, своему сердцу?.. Значит, нельзя. Как я казню себя. Ты знаешь, я хотела избавиться, но это унизительно. Еще немного поживу здесь, потом уеду. Никому не будет дела, чей он. Убили отца на фронте, вот и все. Вырастет смелым, правдивым… Далеко отсюда…

Е г о р у ш к и н. А на дворе туман поднимается. Холодно. Ходил к вокзалу, на поезда глядел. В немецком самолете рылся… Продрог… Думал Настасью встретить…

С а ш е н ь к а. А она не придет сюда, никогда больше не вернется. Она мне сказала перед отъездом. Ты ее оскорбил при людях, выгнал, как собаку… Она знаешь какая… Она тебе никогда не простит. Она плакала, сказала, что три раза была замужем и ни один муж с ней так не обращался. Она сказала, что еще не старая, еще найдет…

Е г о р у ш к и н. Так…

С а ш е н ь к а. Пойди к полковнику. Выбрось этот дурацкий капкан.

Е г о р у ш к и н (с силой). Нет! Это не дурацкий капкан. Это прекрасное изобретение. Вы в этом ничего не понимаете. Вот только еще одну ручку прилажу…

С а ш е н ь к а (мечется, скинула с себя шубу). Как мне тоскливо, папа.

Е г о р у ш к и н. Чепуха… Хочешь, я расскажу тебе сказку? Как раньше. И ты заснешь.

С а ш е н ь к а. Расскажи про свата Наума.

Е г о р у ш к и н. Можно и про свата Наума. Только он появится не сразу. У него испортился ковер-самолет, отказал мотор… Слушай… Один человек страшно боялся собак…

С а ш е н ь к а. Я не хочу слушать эту сказку. Другую.

Е г о р у ш к и н. В детстве его искусала собака, огромная, страшная. Он был беспризорник, и его травили собаками, думали, он украл булку, в Вологде, на базаре.

С а ш е н ь к а. Это некрасивая сказка. (Отворачивается к стене.)

Е г о р у ш к и н. Да-да, это некрасивая сказка… Очень некрасивая. А потом он вырос и стал довольно храбрым. Но собак все-таки боялся. Однажды он задушил в поле здоровенную собаку и еще кое-кого… Он пришел, рассказывал, настаивал. Писал заявления, жалобы… Ходил по учреждениям, стучал костылем и требовал медали «За отвагу». Страшно всем надоел. Кругом шла война. Каждый из его друзей успел сделать в двадцать раз больше, чем он. А он носился со своей историей по редакциям, писал письма… Ходил в пивную и рассказывал дружкам, что он, именно он задушил собаку. Над ним стали смеяться. Он был посмешищем у людей. Дружки говорили ему: «Брось, парень, война уже кончилась, кому интересна твоя собака». Но он ни о чем другом не говорил. Это был жалкий человек. И о нем не стоило бы рассказывать сказку, если бы… Ты спишь? Вот видишь…

Сашенька спит, тихонько стонет во сне. Стук в дверь.

Кто?

За дверью — В е д е р к и н.

(Закрывает шинелью капкан.) Иди!

Врывается Ведеркин. Веселый, румяный, в реглане, надетом на рваный, обгорелый комбинезон. Стук в дверь разбудил Сашеньку.

С а ш е н ь к а. Грибоедов пришел!

В е д е р к и н. К кому первому с аэродрома? К тебе, честное слово. Агаты нет, с кем поделиться? Не прогонишь?

Е г о р у ш к и н. Супу хочешь?

В е д е р к и н. Какого к черту супу! Таран, клянусь честью, таран на горящем самолете, давай, я с тобой поцелуюсь…

Е г о р у ш к и н. Пьян?

В е д е р к и н. Нет! С Иванчуком парой пролетели, я с ним теперь, он ведущий, я прикрываю. На ишаках — и смех и грех. Навстречу девять «юнкерсов» и семь «мессеров»… Иванчук клюнул одного, тут и его клюнули, он на посадку, я к нему на помощь, меня зажгли. Я на горящем ишаке — прощай, люди! — врезался. Сзади полковник с четверкой идет и по радио мне кричит и по матери меня. «Прыгай! Прыгай!» А я на горящем самолете отрубил хвост винтом «юнкерсу», этот вниз, те назад, а я за зонтик… Только прилетел — иди к телефону, тебя командующий. «Поздравляю вас с третьим орденом Красного Знамени, сукин сын». Так и сказал, а голос дрожит. Я к тебе, Петя, прибежал…

Егорушкин молча жмет руку Ведеркину.

Я сейчас на минуту домой заскочу, переоденусь. Может, от Агаты телеграмма есть… И обратно в полк. Сегодня-то уж вряд ли работа будет — туман сел… Ну, да ведь немец теперь и в туман летает…

Е г о р у ш к и н. А Иванчук? Как он?

В е д е р к и н. Иванчук-то? Нет, Иванчук готов. В залив упал, водой покрылся.

Е г о р у ш к и н. Погиб?! Иванчук погиб.

В е д е р к и н. Да, Петя… А вы чего делаете тут?

Е г о р у ш к и н. В прятки играем. То я на комод прыгну, то она.

В е д е р к и н. Это что, игра такая?

Е г о р у ш к и н. Игра… Ты сам по себе пришел или тебя прислал кто?

В е д е р к и н. Кто прислал?

Е г о р у ш к и н. Полковник.

В е д е р к и н (неуверенно). Нет-нет… Полковник о тебе слышать не может. «Аферист, пользуется своей инвалидностью». Ты бы поговорил с ним, повинился, он отойдет… Скажешь — осознал до конца.

Егорушкин молчит. Отошел к печке, сел в кресло, смотрит на огонь.

(Обиделся.) Как знаешь!

С а ш е н ь к а (тихонько манит). Ведеркин!

В е д е р к и н (подходит к кровати). Ну?

С а ш е н ь к а (тихо, чтоб не слышал Егорушкин). Как там она?

В е д е р к и н. Ждет…

С а ш е н ь к а (тихо). Скажите, чтоб возвращалась домой. Пора уже…

Е г о р у ш к и н (напевает). «Ой, туманы мои, растуманы…».

В е д е р к и н (тихо, Сашеньке). Между прочим, полковник вам просил передать, что сегодня вечером он свободен. Придет к гостинице «Арктика» в десять часов, принесет вам зажигалку. Хочет поговорить с… (Показывает глазами на Егорушкина.)

С а ш е н ь к а. Ладно. А этот ваш Валя Сергеев не появлялся? Где он работает, что вы о нем знаете, скажите мне все, Ведеркин.

В е д е р к и н. Ничего я о нем не знаю, вот и все.

С а ш е н ь к а. Он темная личность?

В е д е р к и н. Нет, не думаю. (Повернулся к Егорушкину.) Ну, в последний раз, Петр Сергеич… Говорить о тебе с полковником?

Егорушкин молчит.

Как знаешь! (Идет к двери, останавливается.) А я думал, ты порадуешься за меня, дружок все-таки, ученик… А ты… Ну ладно, пока! (Уходит.)

Егорушкин смотрит ему вслед.

С а ш е н ь к а. Зачем ты укрыл капкан?

Егорушкин не слышит.

Ведеркин обиделся, не надо было… так…

Егорушкин не слышит.

Папа!

Е г о р у ш к и н (как от сна). Что, что ты сказала мне?

С а ш е н ь к а. Супу хочешь? Расскажи сказку, а то я заснула… и не слышала про свата Наума.

Е г о р у ш к и н. Нет… Я тебе на гитаре сыграю… Когда был женихом, все Анастасии песню эту пел… (Снимает со стены гитару, настраивает. Поет.)

Сашенька отвернулась к стене. Плачет она или спит?!

«Мой голос для тебя и ласковый и томной

Тревожит позднее молчанье ночи темной…».

С а ш е н ь к а. Слышишь, как собака воет на улице?

Е г о р у ш к и н. Это не собака, это морская сирена… Путь кораблям в тумане указывает, как в порт пройти. (Поет.)

«У ложа моего печальная свеча

Горит…».

Е г о р у ш к и н  допел. Сашенька спит. Он тихонько отходит от нее, вешает гитару, ставит в угол костыль и, осторожно ступая, делает несколько шагов без костыля — учится ходить. Смотрит на Сашеньку — спит ли, не притворяется, не видит ли… Вот он уже миновал стол, приближается к креслу. Сашенька застонала во сне. Егорушкин потерял равновесие, ухватился за спинку кресла, чуть не упал, но не упал, пошел дальше. Добрался до капкана, снял с него шинель, написал какую-то записку и, повесив ее на капкан, стал одеваться. Погасил свет. Снова взял костыль. Уходит.

Сашенька ворочается на постели.

С а ш е н ь к а (бормочет сквозь сон). Какие сны… Сват Наум, мама. Ведеркин почему-то… Какие-то собаки… (Опять засыпает.)

Дрова в печке догорели, в комнате абсолютно темно. В дверь стучат. Сашенька спит, не слышит!. Скрипнула дверь, загорелся карманный фонарик. Кто его держит — не видно. Фонарик движется от двери к кровати. Луч фонаря падает на спящую.

Ж е н с к и й  г о л о с. Сашенька!

С а ш е н ь к а. А сейчас Агата снится…

Луч фонарика шарит по стене, находит выключатель. Фонарик приближается к нему, зажигается свет. У выключателя стоит  А г а т а  В е д е р к и н а. На ней длинная, с чужого плеча шуба, узенькие, дудочкой, брюки английского офицера, огромные — сорок второй номер — желтые ботинки с толстыми подошвами, шоферские с раструбами рукавицы и меховая шапка с гербом торгового флота. От яркого света Сашенька проснулась, приподнялась на кровати, смотрит на Агату и не узнает ее. Потом громко вскрикивает.

С а ш е н ь к а. А-га-а-фон!

А г а т а (жалобно). Меня торпедировали…

Сашенька начинает смеяться. Агата тоже. Сашенька громко, не в силах сдержать себя, хохочет. Агата ей вторит. Они смеются с самозабвением, хохочут до слез, обнимаются, целуются и снова смеются, глядя друг на друга; вытирая слезы, обессиленные смехом, они садятся на кровать.

С а ш е н ь к а. Опять?!

А г а т а. Опять…

С а ш е н ь к а. Когда?

А г а т а. Позапозапозавчера…

С а ш е н ь к а. Кошмар?

А г а т а. Типичный.

Новый взрыв смеха.

С а ш е н ь к а (сразу серьезно). Вы не простужены?

А г а т а. Нет. На этот раз я не была в воде. Только весь костюм припал. И мамина юбка тоже. К чертям! Все облито нефтью, вымазано маслом. Я снова бедна, как корабельная крыса.

С а ш е н ь к а. Супу хотите? (Встает с постели.)

А г а т а. Хочу.

С а ш е н ь к а. Нету. Есть, но холодный. (Ставит суп на печку.)

А г а т а. Давайте холодный. Все было очень величественно… Из незамерзающего порта Мурманск…

С а ш е н ь к а. …возвращался на родину «Лорд Глостер»…

А г а т а (строго). Не перебивайте. Это была старая калоша, и не очень жалко, что он затонул. Тем более что это был его последний рейс и он был предназначен на слом. Пятнадцать суток мы не могли выйти из залива, у «Лорда» заело рули, и мы стояли в губе и ремонтировались, а я все думала, что мы уже далеко. Потом наконец вышли. Нас стукнули у самого выхода из залива, недалеко от острова Кильдин. Это было величественное зрелище. Он горел, как Мурманский городской театр. Торпеда вмазала в котельное отделение. К счастью, это было близко от острова и почти все спаслись. Зато, когда мы плыли на шлюпках, я видела, как по воде расползлось огромное нефтяное пятно — корабли эскорта потопили подводную лодку. На корабле я узнала про Петра Сергеевича. Скажите, Сашенька, где он?

С а ш е н ь к а. Да, где папа? Я заснула. Куда он ушел?

А г а т а. Это правда?

С а ш е н ь к а. Я сама не знаю… Я запуталась, перестала понимать. Иногда мне кажется, что все это было, а иногда… Ему надо помочь. Я уже придумала кое-что, увижусь сегодня с полковником и…

Агата ходит по комнате.

Осторожнее, не попадите в капкан.

А г а т а (смотрит на капкан). Какая странная штука.

С а ш е н ь к а. Папа построил. Делать ему нечего, вот он и построил капкан для хорей. Ерунда какая-то.

А г а т а. Конечно, ерунда! Я долго думала, я все время думала о нем… И я пришла ему сказать, Сашенька, что я не верю, слышите, не верю тому, что он сам наговорил на себя… Тогда, двадцать дней назад. После моего отъезда. А я узнала только сегодня. Пусть весь мир думает о нем что угодно. Для меня он — Егорушкин, летчик Егорушкин, мой друг, моя гордость. Его, наверно, очень обидели, если он мог на себя такое выдумать.

С а ш е н ь к а. Нет, Агата, его никто не обижал.

А г а т а. Как я плакала…

С а ш е н ь к а. Вы, Агата?

А г а т а (посмотрела на Сашеньку). Да. (Сухо.) Я ведь плакса.

С а ш е н ь к а (пораженная тоном Агаты). Агата… В последний момент, перед смертью, всегда ведь думаешь о самом дорогом, о самом любимом. О ком вы думали, когда тонули?

А г а т а (после паузы). У вас курить нету?

С а ш е н ь к а. Вот немного махорки. Бумаги только нет.

А г а т а. Свернем газету. (Сворачивает козью ножку.) Блеск и нищета куртизанок! Утром я курила американские сигареты «Верблюд» и мечтала снова увидеть овеянного славой Егорушкина, а вечером… Слушайте, я была у Ведеркина. Его нет дома. Но соседи мне сказали, что там живет… Анастасия Платоновна. Почему?

С а ш е н ь к а. Да. Папа думает, что она уехала в Кировск. Она уже давно оттуда вернулась. Он ее оскорбил. Сказал, что она ему не нужна, прогнал при людях из дому. А она бешеная. Все ждет, когда он одумается, когда затоскует, позовет ее, прощения запросит. Ну, а он… Ему никто не нужен. Строит свой капкан. Молчит. Ведеркин ее пустил к себе, папа не знает.

А г а т а. Я сейчас пойду туда. Я их помирю. Я их обязательно помирю. Он так любит Анастасию Платоновну. Он всегда рассказывает, какие у нее руки, какие волосы. Наверно, он очень скучает. Я их помирю!

С а ш е н ь к а. Ах, не вмешивайтесь вы в чужие дела, Агата. Она ревнива, сатана, еще прибьет вас.

А г а т а (смеется). Не успеет. Сегодня на рассвете я снова отплываю в Англию.

С а ш е н ь к а. Вы шутите, Агата!

А г а т а. Нет. На рассвете уходит «Новая Зеландия», и я верхом на ней.

С а ш е н ь к а. Вы безумны, Агата.

А г а т а. В третий раз я доплыву обязательно, вы увидите! Сейчас они выгружают танки, а на рассвете мы уходим. У меня уже есть каюта.

С а ш е н ь к а. Вы молодец, Агата.

А г а т а. Не правда ли? Должна же я наконец доказать, что женщина на корабле приносит счастье. Меня и так уже не хотели брать, еле упросила.

С а ш е н ь к а. А вы не можете остаться дома, Агата?

А г а т а. Не хочу. И не останусь. Это моя война с Гитлером, в конце концов, черт возьми! Дайте наконец супу!

С а ш е н ь к а. Что же теперь будет?

А г а т а (берет с печи кастрюлю, обжигается). Ой… Надо бумагой. Можно этой? (Берет с кровати портрет Сергеева.)

С а ш е н ь к а. Нет, нет… Это рисунок.

А г а т а. Кто это?

С а ш е н ь к а. Один человек.

А г а т а. Какой человек?

С а ш е н ь к а. Энский…

А г а т а (смотрит на портрет). Постойте… Но ведь это же… Ну да, это тот самый парень, который двадцать дней назад ходил по пирсу в полувоенном костюме. Спросил у меня, что за корабль, куда идет. Я его хотела задержать, но он скрылся.

С а ш е н ь к а. Агата, я умоляю вас, если вы его увидите, встретите где-нибудь… вы скажите ему, что его ждут здесь, вы задержите его, вы силой приведите его сюда.

А г а т а. Зачем он вам?

С а ш е н ь к а. Вы не ошиблись?

А г а т а. Нет. У меня зрительная память. Ну что с вами, Сашенька? Вы просто нездоровы, вам надо лежать.

С а ш е н ь к а (показывает на дверь). Там кто-то…

Агата идет к двери, открывает ее, в дверях  Е г о р у ш к и н.

А г а т а. Петр Сергеич…

Е г о р у ш к и н. Здравствуйте… Я костыль тут уронил. Стал шарить в темноте.

С а ш е н ь к а. Как я беспокоюсь за тебя!..

Е г о р у ш к и н. Который час?

А г а т а. Без пяти десять. Мне скоро на корабль.

С а ш е н ь к а. Вы посидите еще, Агата… Я пойду. Ненадолго. К доктору. Он велел мне прийти ровно к десяти часам.

Е г о р у ш к и н. Оденься получше.

А г а т а. Возьмите мой фонарик.

С а ш е н ь к а. У меня есть. Не уходите, Агата. Я скоро вернусь. (Уходит.)

А г а т а. Туман не рассеялся?

Е г о р у ш к и н. Нет. Гуще стал… А вы знаете, Агата, я вас подслушивал.

А г а т а. Петр Сергеич!

Е г о р у ш к и н. Да-да, подслушивал. Сперва костыль уронил, стал искать, слышу — обо мне. Я и стал слушать. Интересно, что обо мне люди говорят. Ведь не подслушаешь, так ничего и не услышишь. Да я и побоялся вас спугнуть. Вы уж не сердитесь.

А г а т а. И вы все слышали?

Е г о р у ш к и н. Все.

А г а т а (отвернулась, смущенная). У вас еще махорки нет?

Е г о р у ш к и н. Нет. Сейчас бродил по городу, искал пружину. И так что-то интересно мне было. Я ведь Мурманск хорошо знаю, сколько раз пролетал над ним… Сверху так все аккуратно, квадратики, улицы ровные… а когда по земле ходишь, совсем не то. Пушки на фронт везут. Немцы близко, к городу рвутся. Какие-то женщины с винтовками ходят. А в городе тихо, темно… Притаились. Окна досками забиты. Странный город, нет ни одного ребенка. Совсем детей нет — всех увезли… Парни какие-то шли… Кто такие? Партизаны, говорят. Из немецкого тыла пришли… Завтра обратно уходят. Рваные, черные совсем. Сапоги свои в походе съели… В порту танки выгружают. Рабочих нет, студенты помогают, моряки… А я все в чужие окна, в щели заглядывал… Вы запомните этот город, Агата. Это очень странный город, но в нем все правда. Я ведь слышал, Агата, как вы сказали Сашеньке, что верите мне. Почему вы так сказали?

А г а т а. Очевидно, потому что верю.

Е г о р у ш к и н. Как хорошо, что вы так… Мне необходимо было услышать. Все, что я рассказал тогда, двадцать дней назад, слово в слово все правда. Я задушил эту собаку. Мне хотелось жить. Что тут невероятного? Я не взял документов у убитых, потому что сам был еле жив, не пришло в голову. Подумал об этом только на следующий день. Но вернуться я не мог — истекал кровью. Мог двигаться только вперед, к своим. А когда стали летать, черт их знает, куда они делись.

А г а т а. Почему же вы сказали?..

Е г о р у ш к и н. Привык, чтоб мне верили. Требую этого. Слышите? Но война есть война, Агата. Если б сегодня я был полковником, я тоже требовал бы фактов, подтверждений. А как же? Обязательно!

А г а т а. Значит, полковник прав.

Е г о р у ш к и н. Нет!

А г а т а. Почему же?

Е г о р у ш к и н. Потому что он — полковник, а я — Егорушкин. Впрочем, для войны это не имеет уже значения.

А г а т а. Вы должны все сказать полковнику, Петр Сергеич, милый. Сегодня же… Ну, хотите, я ему позвоню, он придет к вам?..

Е г о р у ш к и н. Не надо. Я сам пойду к нему. Я хотел это сделать сразу, на следующий день… Но тогда он бы не поверил. А сегодня скажу. Сегодня я имею право об этом сказать.

А г а т а. У вас сегодня есть доказательства?

Е г о р у ш к и н. Нет. Никаких доказательств. (С силой.) Но сегодня я найду такие слова, что мне камни поверят. (Еще сильней.) Слышите?

А г а т а (съежилась). Да.

Е г о р у ш к и н. Почему вы так странно смотрите на меня?

А г а т а. Потому что я в вас узнаю опять Егорушкина… Того самого… И мне очень приятно.

Е г о р у ш к и н (смеется). Смотрите, не влюбитесь в меня.

А г а т а (приняла это серьезно. Поспешно). Нет-нет.

Е г о р у ш к и н. Ничего хорошего из этого не получится. (Посмотрел на ширму, поверх которой лежит белый платок.) А у вас очень красивые волосы, Агата.

А г а т а. У Анастасии Платоновны лучше.

Е г о р у ш к и н. Да… лучше… Вы говорите, она живет у Ведеркина?

А г а т а. Пойдемте к ней, вам трудно без нее, вернем ее домой…

Е г о р у ш к и н. Да-да. И разопьем все вместе нашу бутылку рома. Я ее припрятал, помните, двадцать дней назад…

А г а т а (смотрит на часы). Мне надо идти на пирс, и у меня опять начинается насморк. И на улице туман…

Е г о р у ш к и н. Туман пройдет. Не может же он так долго стоять. Куда вы? К Ведеркину?

А г а т а. А потом на пирс.

Е г о р у ш к и н (снимает лопату с маленькой двери направо, ведущей в разрушенную часть дома). Сюда, здесь ближе, здесь самый короткий путь в Англию.

А г а т а  и  Е г о р у ш к и н  уходят. Комната пуста. Из большой двери слева входят  п о л к о в н и к  и  С а ш е н ь к а.

П о л к о в н и к (оглядывает комнату). А его нет.

С а ш е н ь к а. Осторожней, не попадите в капкан.

П о л к о в н и к. Что?

С а ш е н ь к а. Папа построил. Хорей ловить. Он день и ночь сидит над этим капканом… Ходил наниматься ночным сторожем.

П о л к о в н и к. Вот как.

С а ш е н ь к а. Вы будете чай пить?

П о л к о в н и к. Пожалуй… (Подумав.) Значит, вы говорите, он раскаивается? Странно. Почему же он сам не говорит со мной, зачем вас подсылает?

С а ш е н ь к а. Ему стыдно.

П о л к о в н и к (смотрит на капкан, на Сашеньку). Что-то тут не так.

С а ш е н ь к а. Так, уверяю вас, так. Он знает, что доставил вам много хлопот, он искупит свою вину. Он уполномочил меня все это сказать вам. Но вы знаете, полковник, как он самолюбив. Вы никогда ни одним словом не должны возвращаться опять к этой истории. И не дай бог, не скажите ему, что я с вами говорила сегодня. Просто вы гуляли и случайно зашли сюда. Обещаете?

П о л к о в н и к. Он так просил?

С а ш е н ь к а. Да, он так просил. Возьмите его обратно в полк — инструктором, писарем, все равно кем… ему тяжело здесь. Он летчик, он ничего другого не знает, он пропадет без вас… Я лягу, полковник.

П о л к о в н и к. Вам плохо?

С а ш е н ь к а. Я нездорова. Лихорадка. Почему вы молчите, почему не обещаете мне?

П о л к о в н и к (смотрит на капкан). Я подумаю.

С а ш е н ь к а (плачет). Какие вы жестокие люди…

П о л к о в н и к. Пусть сам мне это скажет. Без посредников… Он гордый, и я гордый. Пусть он мне расскажет все… Тогда посмотрим.

С а ш е н ь к а. Слушайте, полковник. Вы помните, что говорили мне, когда подарили зажигалку?

П о л к о в н и к. Вот что, девочка… Я вдвое старше вас. Я был женат. Давно. Я был уже совсем старик. А началась война, я как-то… Летал, гитлеровцев жег. Ну, помолодел, что ли… И когда подарил вам зажигалку, я подумал… Ну, почему же… Я удивлялся на себя… Я очень огорчался, что сказал… Вы, наверно, со своим этим… мужем… смеялись надо мной.

С а ш е н ь к а. Нет. Не смеялись. Я думала, что недостойна ваших слов.

П о л к о в н и к. Вам небось тяжело жить здесь?

С а ш е н ь к а. Да, тяжеленько.

П о л к о в н и к. Кто он, ваш муж?

С а ш е н ь к а. Неизвестный вам человек.

П о л к о в н и к. Где он? На фронте?

С а ш е н ь к а. Кажется.

П о л к о в н и к. Убит?

С а ш е н ь к а. Пропал. (Прячет под подушку портрет Сергеева.) Здесь Агата.

П о л к о в н и к. Ведеркин будет очень рад… Вот не думал, что из него такой муж получится. Он только о ней и говорит. Разумеется, в свободное время.

С а ш е н ь к а. Да, это прекрасный муж.

П о л к о в н и к. Слушай, девочка… У меня есть в Мурманске квартира, я не живу в ней, все в полку… Возьми ключ, живи там… Я не приду… Только если позовешь, ну, чаю там выпить приду, а так нет…

С а ш е н ь к а (недоверчиво). Зачем вы даете мне ключ?

П о л к о в н и к. Нет-нет, ты не думай… Ну и что ж, что ребенок… Это ничего. Это можно… Ты не убивайся тут… Я буду рад. Понимаешь?.. Сухой паек вам свой подкину… А найдется отец, после войны, вот и хорошо будет… Пусть растет. Внуком будет… Вот и все. А мне другую квартиру дадут. Запросто дадут.

С а ш е н ь к а (улыбается). Ой, какой вы смешной, полковник…

П о л к о в н и к. Ну вот, что ж тут смешного…

С а ш е н ь к а. Нет-нет, я вас очень уважаю, полковник… (Плачет.) У меня просто очень развито чувство юмора. (Прячет ключ.) Спасибо за ключ. Я, пожалуй, возьму.

П о л к о в н и к. Позднее я зайду…

С а ш е н ь к а. К папе? Вы обещаете мне? (Берет его за руку.) Спасибо вам…

П о л к о в н и к (внимательно смотрит на капкан). Возможно… (Вдруг усмехнулся.)

С а ш е н ь к а. Почему вы смеетесь?

П о л к о в н и к (подумал, помрачнел). У меня тоже очень развито чувство юмора. (Уходит.)

За ним — С а ш е н ь к а. Едва только захлопнулась большая дверь слева, с потолка упал кусок штукатурки. Из маленькой двери входит  В е д е р к и н. В руках у него чемодан.

В е д е р к и н. Нет здесь никого. Идите.

Следом за ним входит  А н а с т а с и я. Ведеркин ставит ее чемодан на пол, она садится на чемодан и робко озирает комнату, как будто никогда здесь не была. Зато Ведеркин чувствует себя как дома. Он расхаживает по комнате, заглядывает за ширму.

Куда же они делись? Вы понимаете, Агата здесь… Она только что была у меня… И ушла… И ничего не сказала… А я ее не видел… Что за вечер, в двух шагах ничего не видно, никого встретить нельзя, все запутались в этом тумане. Вы извините меня, Анастасия Платоновна, но больше вам жить у меня нельзя, сами понимаете… Агата приехала. Нет, это неудобно.

А н а с т а с и я. Ничего-ничего… Загостилась я у вас… Вы говорите, Сашенька просила меня вернуться? А он? Он ничего не спрашивал обо мне?

В е д е р к и н. Ему никто не нужен.

А н а с т а с и я. А как он выглядит?

В е д е р к и н. Плохо. Равнодушный. Эгоист.

А н а с т а с и я. Глупец ты, Ведеркин. Худо понимаешь людей… Он был рассеян? Значит, думал обо мне. От меня у него никогда нет тайн. Самые его потаенные мысли я знаю… Ну, он тогда погорячился, горько ему было… Он и напал на меня… Это ведь первый раз в жизни он мне грубое слово сказал. Время мне вернуться. Какая уж обида. (Осматривает комнату.) Плохо как тут у них. Грязно… (Ходит по комнате.) Вы увидите, как он обрадуется мне… Вот шпилька лежит… Вы не знаете, чья это шпилька?

В е д е р к и н. Ваша, наверно. Не ходите по комнате, как тигр, на вас страшно смотреть. Здесь была Агата. Соседи сказали, что она пошла к Егорушкину…

А н а с т а с и я. Всю жизнь я была ему нянькой… Думала, буду нужна ему и в несчастье… Что она тут делала?

В е д е р к и н. Меня искала. Да какое мне дело до всех вас, живите как угодно! Я хочу видеть Агату, я ей все объясню. Когда я волнуюсь, у меня появляется прекрасный литературный слог. (Срывается с места.)

А н а с т а с и я. Куда вы?

В е д е р к и н. На корабль… Может быть, она еще и не уехала. (Попадает ногами в капкан.) Ай, что это?

А н а с т а с и я (читает надпись). «Осторожно, капкан для хорей!» Это значит, он строил капканы здесь, пока меня не было… (Оглядывает комнату.) Совсем без меня захирели…

В е д е р к и н. Капкан? (Осматривает, трогает рычаги, ручку.) Для хорей? Что вы мне голову морочите… Знаете, что это? Управление самолетом. Ножные педали… Ручка… Это он тут тренируется, потихоньку от всех, ночью… Когда никто не видит… Ремни привязал, чтобы легче ногам было… Приспособил для себя… Смотрите… (Садится в кресло.) Правую педаль на себя — и машина вправо… Чуть от себя — машина летит прямо, а теперь на пике…

А н а с т а с и я. Ой, Егорушка… Вот почему он меня из дому гнал. Не хотел, чтобы я знала. Всех обманет, да не меня.

В е д е р к и н (ехидно). У него же нет от вас никаких тайн.

Входят  Е г о р у ш к и н  и  А г а т а. Ведеркин вскакивает с кресла, но спотыкается, забыв отстегнуть ножные ремни.

Ага-фон!

Егорушкин стоит у двери, Анастасия, не смея подойти к нему, — у стола.

(У него перехватывает дыхание. Он не находит слов.) Пропал весь литературный слог.

А н а с т а с и я (робко). Вот я и вернулась, Егорушка… Ты ведь не скучал без меня здесь? Потихоньку от всех тренировался, прибор приспособил…

В е д е р к и н (подмигивает Егорушкину, нарочито весело). Знаем, Петя, догадались. Что было — прошло. Ты не сердись, Петя, сломи свое самолюбие… Ну, мало ли что было… Ну, погорячился тогда… Обстоятельства такие были… Ты гордый человек — это возможно, но гордиться-то нечем.

Егорушкин молчит.

Пойдем домой, Агата.

А г а т а. Подожди, Паша. Анастасия Платоновна, мы долго говорили сегодня с Петром Сергеичем о вас…

А н а с т а с и я (враждебно). И что же вы говорили?

А г а т а. Он мне все рассказал…

А н а с т а с и я. Вот как? Нашел себе секретаря.

А г а т а (смеется). Я ему даже чуть в любви не объяснилась.

А н а с т а с и я. Я уж давно замечаю… Да я ведь не совсем сюда вернулась. Только за вещами. Очень рада, что он не скучал здесь. (Вдруг ее прорвало.) Оставайся, строй свои капканы, всему миру рассказывай, как ты меня из дому прогнал, как надоела я тебе! Всех чужих в свои дела посвящай. Эх, ты… (Сквозь слезы.) Трепач!

Егорушкин вздрогнул, отошел к двери, молчит.

В е д е р к и н. Ну не надо так, Анастасия Платоновна.

А н а с т а с и я. Сегодня, сегодня я уезжаю отсюда тоже! В Кировск, к черту, заберу Сашеньку и уеду.

А г а т а. Сашенька не поедет с вами. Она останется с отцом.

А н а с т а с и я. Какой он ей отец!

А г а т а. Петр Сергеич рассказал мне… Сашенька сошлась с каким-то типом, темной личностью… Сейчас она бегает по городу и ищет его в тумане. Не уследили вы за дочерью.

А н а с т а с и я. Это неправда!

А г а т а (вдруг вспомнила слова Егорушкина). Это странный город, но в нем все правда.

В е д е р к и н. Тише!

Все замолчали. Ведеркин открыл дверь.

Слышите… Летит… Немецкий мотор… Он теперь новую тактику взял. В туман летает…

Все слушают.

Низко идет… А тревоги не дают. Одиночный прорвался… Мне надо на аэродром.

Входит  С а ш е н ь к а.

С а ш е н ь к а. Все здесь… вот и хорошо.

А н а с т а с и я. Это правда, Сашенька?

С а ш е н ь к а. Что? (Смотрит на Егорушкина.) Рассказал уже. Поторопился?

Егорушкин молчит.

(Анастасии.) Да, правда.

А н а с т а с и я (бросается к ней). Сашенька…

С а ш е н ь к а (отстраняя ее). Сегодня я ухожу от вас. К одному военному. С вами больше не буду.

А н а с т а с и я. К какому военному?

С а ш е н ь к а. Буду у него жить. Вот ключ от его квартиры…

А г а т а. Вы нашли его?

С а ш е н ь к а. Нет. Его найдут…

А н а с т а с и я. Кого?

С а ш е н ь к а. Моего мужа.

А н а с т а с и я. Мужа?

С а ш е н ь к а. Да. Но я ухожу к другому человеку.

А н а с т а с и я. К кому?

С а ш е н ь к а. Это мое дело.

А н а с т а с и я (яростно). Ну что ж… иди! Иди куда хочешь! Иди на все четыре ветра!

Входит  п о л к о в н и к.

П о л к о в н и к. Здравствуйте. Наконец-то вас всех разыскал. Ведеркин! Я за вами… Машина ждет. Объявлена готовность номер один.

Слышны выстрелы зениток.

(Ведеркину.) Быстрее прощайтесь. Скажите шоферу, чтоб заводил. Ждите меня в машине. Я сейчас.

В е д е р к и н (смотрит на Агату). Она сегодня уезжает. Я, товарищ полковник…

П о л к о в н и к (резко). Что?

В е д е р к и н (вытянулся). Есть!

В е д е р к и н  выбегает из комнаты, и сразу оглушительный удар бомбы, от которого трясется комната и падает с потолка большой кусок штукатурки.

П о л к о в н и к. Близко дал. В такой туман летает! Никто его не ждал сегодня. А ну-ка все в убежище! (Егорушкину.) Вас я прошу задержаться.

С а ш е н ь к а (тихо). Спасибо, полковник.

А г а т а (Егорушкину). Скажите же ему то, что хотели. Сейчас.

Егорушкин молчит.

П о л к о в н и к. Мне ваша дочь доложила, что вы раскаиваетесь и хотите признаться.

С а ш е н ь к а (в отчаянии). Но вы же обещали, полковник…

П о л к о в н и к (Егорушкину). Я обещал с вами не говорить на эту тему… Но сейчас… я вижу, вы потихоньку от всех тренируетесь, готовитесь к полетам… А раз так — это меняет положение. Мы не можем больше относиться к вам как к инвалиду. (Показывает на «капкан».) Я не сразу понял. Только потом додумал. Я жду, товарищ Егорушкин.

Егорушкин молчит.

А г а т а. Но… (Вдруг неожиданно для себя.) Вы несправедливый, вы очень несправедливый человек! Все, что рассказывал тогда Егорушкин, — правда! Слышите, правда! Он признался мне. И хотел вам сегодня сказать.

П о л к о в н и к (Егорушкину). Для этого вы меня позвали сюда?

Тот молчит.

Сперва вы рассказали мне все, как было. Потом отказались. Потом подослали дочь, чтоб сказать, что раскаиваетесь. А сейчас выясняются новые подробности. Так вот. Мы получили сведения от нашей разведки с аэродрома Суоми-Ярве, они оттуда летают на Мурманск… В тот день на базу вернулись все «юнкерсы». Кстати, ни на одном бомбардировщике там нет экипажа, который летает с собакой. Мне бы не хотелось опять об этом говорить. Я вас прошу больше не искать сочувствия и не возвращаться к этой истории. Ясно? А то что же получается? Одним вы говорите одно, другим — другое… В какое вы меня положение ставите?

Егорушкин молчит.

С а ш е н ь к а (швыряет ключ полковнику). Возьмите!

П о л к о в н и к (медленно поднимает ключ). Спасибо.

Неловкая пауза. Вбегает  В е д е р к и н.

В е д е р к и н. Машина лежит на боку, всмятку. Обвалился угол дома…

П о л к о в н и к. Шофер?

В е д е р к и н. Жив. Ушел в убежище.

П о л к о в н и к (козыряет). До свидания, Ведеркин!

Е г о р у ш к и н (загораживает дверь). Погодите, полковник.

П о л к о в н и к. Что?

Е г о р у ш к и н (медленно). Возьмите меня с собой.

Пронзительный голос сирены, запоздалое объявление тревоги, голос диктора по радио, выстрелы зениток.

(Кричит, желая перекричать шум.) Возьмите меня с собой. Они говорят, что я гордый… Нет, я не гордый. Слышите вы, полковник! Я ведь ничего не требую, я хочу только умереть, но в воздухе, в бою, на самолете. Возьмите меня с собой. Слышите, полковник? Вы не можете меня оставить здесь. Кто мне смеет отказать в смерти? Мне, летчику, кто смеет в этом отказать?

П о л к о в н и к. Я вам отказываю в смерти.

В е д е р к и н. Я думаю, товарищ полковник…

П о л к о в н и к (вне себя). Молчать! Мальчишка. Когда мужчины разговаривают — молчать! (Уходит. Ведеркин — за ним.)

Егорушкин оперся на костыль.

А г а т а (бросается к Егорушкину). Я с ними. Мне пора на корабль… Прощайте, Петр Сергеич…

Егорушкин ей кивнул. Поклонившись Анастасии и Сашеньке, А г а т а  уходит.

А н а с т а с и я (подходит к нему, тихо). Пойдем в убежище, Егорушка…

Е г о р у ш к и н (медленно). Идите, я сейчас…

А н а с т а с и я (не выдержав взгляда Егорушкина, заторопилась). Да-да, скорее, Сашенька…

А н а с т а с и я  и  С а ш е н ь к а  поспешно уходят. Егорушкин один. Он отходит в угол комнаты, бережно ставит костыль, берет палочку и бродит по комнате. Останавливается. Смотрит на часы, на дверь. Садится в кресло к своему прибору. Двигает ручку. Встает. Снова смотрит на дверь, словно ждет кого-то. Подходит к вешалке, надевает шинель, застегивается на все пуговицы, берет палку и снова глядит на дверь. Дверь распахивается. На фоне зарева от горящего дома — п о л к о в н и к. Он смотрит на Егорушкина. Егорушкин вытянулся.

П о л к о в н и к. Пойдем. (Уходит.)

Егорушкин медленно идет за ним.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Прошло несколько часов. Темно. Стук в дверь.

Г о л о с  А г а т ы. Это я! Опять вернулась!

М у ж с к о й  г о л о с. Там нет никого. Толкайте дверь сильнее!

Открывается дверь. Два луча двух фонариков.

Г о л о с  А г а т ы. Идите вперед. Не вздумайте бежать.

Ее фонарик освещает лицо  В а л и  С е р г е е в а.

Что вы делали у этого дома? Зачем светили фонарем во время тревоги?

С е р г е е в. Зажгите сперва свет. Я не люблю объясняться с женщинами в темноте.

А г а т а. Не двигайтесь!

С е р г е е в. Не буду двигаться. Поднять руки вверх?

А г а т а. Стойте смирно.

Яркий свет заливает комнату. Агата щурится. В руках у нее маленький браунинг. Рядом с ней — Валя Сергеев. Он очень похудел, осунулся. За плечами рюкзак. Ватник грязный, оборванный. На ногах новые сапоги. Он широко улыбается, глядя на взволнованное, растерянное лицо Агаты.

Ой, что это? (Смотрит на окно.)

За изящным оконным переплетом расстилается вид на улицу, на высокий серый залитый солнцем дом. Зеленый палисадник перед домом, цветут каштановые деревья. Через широкую арку ворот видно синее с белыми неподвижными облаками небо. Во дворе большой фонтан, у подножия которого клумба с цветами.

С е р г е е в (отошел в сторону, любуется на окно). Ну как?

А г а т а. Ой как хорошо! Кто это придумал?

С е р г е е в. Я это придумал.

А г а т а. Вы художник?

С е р г е е в. Да, я художник.

А г а т а (жалобно). Я ничего не понимаю.

С е р г е е в. Я пришел сюда ночью, во время тревоги. Здесь никого не было, дверь открыта. Стал ждать. Так никто и не идет. Тогда я съел суп, который стоял на печке.

А г а т а (с сожалением). Съели все-таки!

С е р г е е в. Очень хотелось горячего супу. Но он был холодный. Там еще немного осталось… А потом я взял краски — у меня были с собой — и стал раскрашивать эту доску. Но все равно никто не пришел. Тогда я вышел отсюда. А на улице кричали, что сейчас сбили самолет. Он упал у Пяти углов, а летчик спрыгнул на парашюте. Начали бегать, искать летчика. Может быть, это немец. Оцепили весь район. Я тоже начал искать… В это время на меня двигалась какая-то фигура. Я думал, что это парашютист осветил фонарем, но это…

А г а т а. Оказалась я?

С е р г е е в. Да. Вы тоже осветили меня и заставили следовать за вами. И даже вынули браунинг. Не драться же мне было с вами. Вы храбрая женщина. Но у вас очень дрожал голос.

А г а т а. Что вы делали двадцать дней назад на пирсе, перед отходом английского корабля? И зачем вы спрашивали меня, куда идет корабль?

С е р г е е в. Я хотел попросить вас привезти мне из Англии технические журналы. Но вы подняли шум, побежали за диспетчером. Мне бы пришлось показывать свои документы.

А г а т а. Они у вас не в порядке?

С е р г е е в. Нет. Они в порядке. Я просто не хотел их показывать.

А г а т а. Почему? Зачем вам нужны технические журналы? Вы инженер?

С е р г е е в. Да, я инженер. Приехал в Мурманск двадцать первого июня работать главным инженером на апатитовых рудниках. Но двадцать второго рудники закрыли, и мне пришлось заняться другим делом. Разрешите сесть, я очень устал.

А г а т а. Почему вы скрываетесь от Сашеньки? Почему она не знает, где вы работаете?

С е р г е е в. Я был в командировке. Там еще не совсем налажена почтовая связь.

А г а т а. Зачем вы не парашютист? Жалко! А то бы я задержала вас и отвела в комендатуру. Это был бы подвиг. Я смогла бы о нем рассказать всем.

С е р г е е в. Вам не повезло, гражданка Ведеркина Агата Маврикиевна.

А г а т а. Вы меня знаете?

С е р г е е в. Знаю очень многое. Даже знаю, что вы, именно вы, а никто другой, сообщаете немцам о выходе английских кораблей.

Пауза.

А г а т а. Вы… вы… негодяй!

С е р г е е в. Вот видите, как неприятно, когда человека подозревают черт знает в чем. Так же и мне было неприятно.

А г а т а. Глупая шутка! Кто вы такой?

С е р г е е в. С этого и надо было начинать наш разговор… А не махать браунингом. Я Сергеев Валентин, друг вашего мужа, П. М. Ведеркина. Я помогал ему писать статью о подвиге Егорушкина.

А г а т а. Значит, не он писал?

С е р г е е в. Мы вдвоем писали. Я ему помогал.

А г а т а. Вы писатель?

С е р г е е в. Да, я писатель. Иногда.

А г а т а. Но ведь вы художник?

С е р г е е в. В детстве я учился в художественном техникуме. Но потом из меня ничего не вышло.

А г а т а. Ничего не понимаю! Буду кушать суп. Очень проголодалась. Корабль уйдет только утром, когда рассеется туман. Я вернулась сюда, чтоб попрощаться. А их никого нет. Наверно, ушли в убежище.

С е р г е е в (достает из сапога ложку). Вот. Чистая.

Агата ест суп и вздыхает.

Скоро тревога кончится, и они сюда придут. Заведем патефон. Хотите? Будет вроде звукового маяка. Пойдут люди по темному городу, мимо разрушенного дома, забитого досками. Услышат патефон, будут знать, что живут здесь другие люди. А я давно не слышал патефона… Очень люблю музыку…

А г а т а (ест суп). Вы музыкант?

С е р г е е в. Да-да, я музыкант. Слушайте… (Заводит патефон. Песня «Ой, туманы мои, растуманы».) Что здесь было без меня за двадцать один день? Какой-то прибор стоит у печки… Костыль в углу… На полу много штукатурки… Комната треснула совсем. Угол вот-вот отвалится. Бутылка ямайского рома. И надпись: «Выпить, когда буду очень счастлив». Бутылка не открыта… Как здесь жили люди? Где Егорушкин, прославленный летчик? Где Сашенька?

А г а т а. Она хотела пойти жить к полковнику, но потом бросила в него ключом.

С е р г е е в. Вот как?.. (Открывает дверь на улицу.) Туман прошел… Надо и мне исчезать, как свату Науму…

А г а т а. Кто это сват Наум? Я все время слышу о нем.

С е р г е е в. Есть такая поморская сказка. Старина.

А г а т а. Расскажите мне.

С е р г е е в. Ладно. Расскажу. Слушайте…

Пластинка кончилась. Сергеев начинает рассказывать сказку.

Сказка про свата Наума

Бывают такие дни в году, когда Водяной — морской царь — устает от штормов и бурь, от сражений на море и от тонущих кораблей… Он встает над водой и трясет бородой. Хочет тишины и покоя у себя на море и под водой. Встает над водой и трясет бородой. Борода его расплывается над морями и заливами, раскрывается густым туманом. Прекращаются сражения на море, становятся на якорь корабли, не выходят в море рыбаки, сидят в избах люди на берегу… Бредут без пути затерянные в тумане путники, теряют друг дружку влюбленные… Торжествует морской царь, радуется. И вот тут-то и появляется сват Наум, старинный враг морского царя, друг поморов. Он выводит из тумана корабли верных людей, наводит на подводные камни и топит корабли разбойников, и Водяной все равно не имеет покоя. Сват Наум указывает в тумане путь заблудившимся, соединяет влюбленных, его никто не видит, но он появляется во многих местах. Тогда разгневанный Водяной всплывает со дна, встает над водой и трясет бородой. Пролетает ветер и разгоняет туман. Зорко смотрит во все стороны Водяной. Ищет своего врага свата Наума. Но тот исчез. Туман прошел, и сват Наум пропал. Он не нужен больше людям, ведь он появляется только с туманом.

А г а т а. Лихо! (Смотрит на часы.) Семь часов. Пора на корабль! Вот ваша ложка. Так вы мне и не скажете, кто вы?

С е р г е е в. Я же вам сказал…

А г а т а. Остаетесь здесь?

С е р г е е в. Подожду их.

А г а т а (одевается). Жалко покидать этот бестолковый дом. Кажется, что в этой комнате я оставляю кусочек самой себя. Ну, до свидания, сват Наум. Скажите Ведеркину, чтобы написал мне. Он знает куда. И я ему тоже напишу.

С е р г е е в (берет ее за руку). Счастливого пути. На этот раз вы доедете.

А г а т а. Я тоже так думаю. Прощай, Мурманск, странный город… Гуд бай! (Уходит.)

Сергеев один. Подходит к столу и пишет письмо. Агата не затворила дверь, и с улицы слышен голос репродуктора: «Отбой! Отбой воздушной тревоги! Отбой!» И сразу — музыка. Вальс несется из репродуктора, разносится по улицам, вливается в комнату. Сергеев дописал письмо, всунул в конверт какой-то длинный, завернутый в газету предмет, заклеил конверт, положил письмо на кровать, на подушку. Входит  А н а с т а с и я. Она растрепана и плохо выглядит после бессонной ночи.

А н а с т а с и я. Вы к кому? К Егорушкину?

С е р г е е в. Да.

А н а с т а с и я (с гордостью). Он в полку. Снова летает. Сашенька пошла ему звонить по телефону. Это моя дочь. У вас дела к нему? Так рано?

С е р г е е в. Не спешно. Потом зайду.

А н а с т а с и я (посмотрела на окно). Что это?

С е р г е е в. Я расписал. Баловался, пока ждал вас. Думал, может, это доставит вам удовольствие? Все-таки веселее.

А н а с т а с и я (рассеянно). Да. Впрочем, мне все равно. Я уезжаю отсюда.

С е р г е е в. Далеко?

А н а с т а с и я. В Кировск. Или попрошусь на передовую. Я ведь медсестра. А вы кто?

С е р г е е в. Валентин Сергеев. Знакомый Ведеркина.

А н а с т а с и я. Ведеркин тоже в полку.

С е р г е е в. Ну, передавайте привет. (Идет к двери, останавливается.) Слушайте… У вас тут суп на печке был… Он выкипел. (Уходит.)

А н а с т а с и я. Хорошо. Вы еще зайдете? (Смотрит Сергееву вслед.) Какой странный молодой человек. (Глядится в зеркало.) Ой, безобразие. Старая баба… Хотела в парикмахерскую зайти, еще заперто. (Открывает комод.) Сейчас вещички свои уложу… (Достает из-под кровати пустой чемодан, кладет в него вещи.) Отвоевалась старая калоша… (Садится на чемодан.) Дожила… Никому не нужна… (Всхлипнула.) Ой, ноженьки подкашиваются. (Видит бутылку рома, читает надпись на этикетке.) «Выпить, когда…». (Хлопает по донышку.) Самое время! (Откупоривает, наливает рюмку, обращается к комнате.) Прощай! (Выпивает.) Не нужна я вам больше… (Осматривает комнату.) Э-эх, несмышленыши, дети… Совсем без меня захирели… Паутиной заросли. Штукатуркой покрылись. Пол им вымою напоследок. (Берет в углу ведро, наливает воду, сбрасывает шубу.) Сейчас я вам надраю палубу… (Мокрой шваброй моет пол, плачет, вытирает слезы тыльной стороной ладони, поправляет волосы, вздыхает и приговаривает.) Э-эх, дура, старая дура, отыграла свое… (Заводит патефон. Марш.) Все уберу, блестеть будет. И уеду… Брат у меня на Южном фронте, я к нему поеду, товарищ Егорушкин. И платьев не возьму, только два платья, остальные можешь Агате отдать. Синее возьму, горошком. И бархатное с цветами… Новый год в нем встречали. (Бросает швабру, моет руки, снова подходит к зеркалу.) Причешусь только… (Смотрится.) Что он нашел красивого в моих волосах? Чудак! (Разбирает платья, накидывает на плечи одно, потом другое.) Зеленое тоже возьму… И эту блузочку, из Ленинграда он мне привез… А это фиолетовое он не любит. Ну и черт с ним. Пусть Агата носит. (Идет за ширму, что-то напевает там.) Почему он говорит, что у меня самые красивые плечи на свете? Вот комик! Плечи как плечи. Немного даже полные. (Выходит из-за ширмы, на ней вечернее синее платье.) Надену серьги. (Надевает серьги, красит губы.) Почему он не любит, когда я крашу губы? Он в этом ничего не понимает. Маникюр любит, а губы не велит красить. А Агата твоя красит губы. И ресницы мажет! А у меня и так красные губы. Так не уеду отсюда замухрышкой. Соберу всех друзей летчиков, даже Ведеркина позову, полковника… За ваше здоровье, товарищ Егорушкин! (Поднимает рюмку.) За вашу новую жизнь! И за мой благополучный отъезд. (Выпивает, глаза у нее блестят, она преобразилась, даже походка стала другой. Смеется.) «Я вам привезу платье королевы-матери. Вы сможете в нем пойти с мужем на «Коварство и любовь». Малявка! Что ты в этом понимаешь?! (Достает из чемодана и вешает на стену свой портрет.) И если вы его снимете, пока меня здесь не будет, я вам головы оторву! (Поправляет прическу, ставит зеркало рядом со своим портретом и тихонько смеется, довольная сопоставлением.) Ну, теперь приходи прощаться со мной, Петр Сергеич Егорушкин.

За дверью шаги. Анастасия замерла, стала против двери. Вбегает  С а ш е н ь к а.

С а ш е н ь к а. Папа…

А н а с т а с и я. Что?!

С а ш е н ь к а. Я звонила в полк… там сказали, что папа сбил самолет и…

А н а с т а с и я. Что? Говори, что?

С а ш е н ь к а. Подожди… подожди…

А н а с т а с и я. Говори! Я жена летчика. Я всегда готова ко всему… Что, Саша?

С а ш е н ь к а. Его сбили. Нет-нет, еще ничего не известно… Они сами не знают… Может быть…

А н а с т а с и я (хватает пальто). Скорей! Скорей к полковнику!

Темнота. Перед комнатой Егорушкина возникает командный пункт. Кабинет командира авиаполка полковника Хомяка. Карта Кольского залива, Мурманска. Стол. Телефон. За столом на единственном стуле в комнате — п о л к о в н и к. Говорит по телефону.

П о л к о в н и к. Нет, товарищ командующий. С Егорушкиным пока ничего не известно… Фриц у меня… Доставили… Полагаю, что Егорушкин… Через двадцать минут снова позвоню. (Кладет трубку, стук в дверь.) Да!

Входит  Е г о р у ш к и н. Он в мокрых валенках, опирается на палку.

Е г о р у ш к и н. Капитан Егорушкин…

П о л к о в н и к (хватает трубку). Товарищ командующий! Егорушкин прибыл… У меня… Есть! (Кладет трубку.) Наконец-то!

Е г о р у ш к и н. Сел за Северной сопкой. Не хватило горючего. Машина в порядке. Поставлена охрана. Прибыл с проходившим мимо грузовиком.

П о л к о в н и к. Ну, поздравляю! А я уж тут… (Официально.) Сбитый вами «мессершмитт-109-Ф» упал в районе города. Летчик взят. Очень рад за вас. (Смеется.) Удачно, а? Докладывай, как сбил.

Е г о р у ш к и н. Сейчас доложу. (Вытирает лицо платком.)

П о л к о в н и к. Ну, ну? (Очень доволен, садится за стол.)

Егорушкин стоит.

Е г о р у ш к и н. «Мессершмитт-109-Ф» сбил не я. Поздравлений не принимаю.

П о л к о в н и к (посмотрел на него, поморщился). Чем это пахнет? (Нюхает.) Очень плохо.

Е г о р у ш к и н. «Мессершмитт-109-Ф» сбил не я. Слышите?

П о л к о в н и к. Слышу. К сожалению, слышу.

Е г о р у ш к и н. Поздравлений не принимаю.

П о л к о в н и к (рассердился). Ну и черт с тобой! Кто его сбил?

Е г о р у ш к и н. Полагаю, что Ведеркин.

П о л к о в н и к. А он докладывает… (Снимает трубку.) Ведеркина ко мне.

Е г о р у ш к и н. Только я его нашел в тумане, пошел на него, вдруг из-за облаков второй ишак летит, под носом у меня. Кто его просил?!

П о л к о в н и к. Я его послал.

Е г о р у ш к и н. Боялись за меня? Думали, не справлюсь?

П о л к о в н и к. Думал, не найдешь его в тумане. Я как вылетел с Жевержеевым, сразу и потерял его. Пустил очередь — рано, он в облако залез. Я назад свернул. А тут ты радируешь: «Держу за хвост». Я приказал Ведеркину следом лететь.

Е г о р у ш к и н. Теперь, значит, с нянькой воевать буду?

П о л к о в н и к. Не сбили бы Иванчука, сидел бы ты у меня в лазарете, простоквашей питался.

Входит  В е д е р к и н.

В е д е р к и н. Лейтенант Ведеркин явился по вашему приказанию. Разрешите обратиться к капитану Егорушкину?

П о л к о в н и к. Обращайтесь!

В е д е р к и н. Поздравляю, Петя! Теперь-то ничего не скажешь. Чисто. Явная победа!

Е г о р у ш к и н. Разрешите обратиться к лейтенанту Ведеркину?

П о л к о в н и к. Можно.

Е г о р у ш к и н (Ведеркину, злобно). Иди ты к черту!

П о л к о в н и к. Переговорили? (Поморщился, нюхает воздух.) Чем это пахнет?

В е д е р к и н (удивленно). Что это меня круглые сутки все ругают?

П о л к о в н и к. Значит, вы сбили самолет, а теперь отказываетесь?

В е д е р к и н. Я ни от чего не отказываюсь, но «мессера» сегодня сбил Егорушкин.

Е г о р у ш к и н. Лжешь!

П о л к о в н и к. Тише!

Е г о р у ш к и н. На бедность жертвуешь? Пожалел инвалида, свой самолет решил подарить? Конечно, самолет сбит, общего счета это не изменит. У Ведеркина и так пять сбитых самолетов, у Егорушкина ни одного. Ему пригодится. И перед начальством чисто. Вот, мол, пустили его недаром. Искупил свою вину. Так вы думали, товарищ Ведеркин, друг-приятель? А полковнику доложите, мне подмигнете, я пойму сразу, начну поздравления собирать. Или, может, товарищ полковник уже в курсе дела? Не принимаю вашего подарка! Как-нибудь без него проживу. (Грозно.) И прошу меня не поздравлять с победой, которую я не одержал.

П о л к о в н и к (подумав). Глупо. Глупо это вы придумали, товарищ Ведеркин. Трогательно, но глупо. Это не пойдет, заранее вам говорю, глупо.

В е д е р к и н. Прошу принять у меня рапорт. (Медленно.) Я никому не могу разрешить порочить мою честь, называть дураком, мальчишкой, кричать «молчать» и посылать к черту.

П о л к о в н и к (подумав). Не надо.

В е д е р к и н. Что не надо?

П о л к о в н и к. Не надо быть дураком. Рапорта тоже не надо. Я любя.

В е д е р к и н (в бешенстве). Я вылетел из облака. Так? Очутился между «мессером» и ишаком. Так? Судя по всему, это был Егорушкин. Так? Я только хотел нажать гашетку, а «мессер» — без меня камнем вниз. Пилот вывалился, самолет на мусор.

П о л к о в н и к. Вы не успели дать очередь?

В е д е р к и н (кричит). Ни одной пули не выпустил! Можете проверить. Самолет на поле. Так? Все боеприпасы не тронуты.

П о л к о в н и к (Егорушкину). Что же это вы ваньку валяете? Опять штучки! Опять фантазии! Обжегшись на молоке, дуете на воду? Трудный вы человек! Не дай бог быть вашим командиром.

Е г о р у ш к и н. Больше всего в жизни я хотел бы сейчас сказать вам, что сбил немецкий самолет. Но я не сбил его.

В е д е р к и н. Он!

Е г о р у ш к и н. Нет!

В е д е р к и н. И я не понимаю, почему он отказывается.

П о л к о в н и к (снимает трубку). Давайте сюда рыцаря. Ко мне. (Кладет трубку.) Вы оба трудные люди, помилуй бог… на редкость трудные… Вот уж не думал, что на легких истребителях могут летать люди с такими тяжелыми характерами. (Нюхает воздух.) Чем это пахнет?

Входит пленный  п и л о т. Без фуражки. На лице ожоги. Волосы тоже слегка обгорели. Немолодой. На воротнике рыцарский крест, под сердцем железный крест с золотым венком.

Сейчас вас повезут на допрос в штаб флота. Ордена на стол.

П и л о т (снимает рыцарский крест, железный крест, целует их, кладет на стол перед полковником). Прошу вернуть мне только мой талисман.

П о л к о в н и к. Сколько на вашем счету сбитых самолетов?

П и л о т. Девяносто три. Двадцать восемь польских, сорок два французских, четыре бельгийских, три греческих, пять норвежских, одиннадцать русских. (Подсчитывая в уме.) Да, это так.

П о л к о в н и к. Сколько машин сегодня вылетело из Суоми-Ярве?

П и л о т. Не знаю.

П о л к о в н и к. Военная гордость? Ну что ж…

П и л о т. Крем…

П о л к о в н и к. Что?

П и л о т. Лицо смазать.

П о л к о в н и к. Нету крема.

П и л о т. Лицо горит.

П о л к о в н и к. А у нас госпиталь горит. Двести раненых. Вы зажгли. В штабе вам дадут крем. Кто вас сбил? Слушайте меня внимательно. (Берет со стола спичечную коробку.) Это ваш «мессершмитт-109-Ф»…

П и л о т. О, да, да.

П о л к о в н и к. Навстречу вам (берет со стола ручку) И-16.

П и л о т. Да, да.

П о л к о в н и к. Сверху ему наперерез другой И-16. (Берет со стола карандаш.) Так?

П и л о т. Так.

П о л к о в н и к. Кто из них вас сбил?

П и л о т (смотрит на карандаш и на ручку, думает). И-зексцейн… шлехт машин.

П о л к о в н и к. Я вас не об этом спрашиваю. Я сам знаю, что «мессершмитт» лучше ишака. Кто вас сбил?

В е д е р к и н. Сам не знает. Во всяком случае, не я!

Е г о р у ш к и н. И не я!

П о л к о в н и к. Помолчите. (Пилоту.) Ну?

П и л о т. Нет. Меня не сбили. (Отворачивается. Вздыхает.) Да, это так. У меня были пробиты бензиновые баки. Не осталось ни одной капли горючего. Я покинул самолет.

П о л к о в н и к. Кто же вам пробил баки? (Показывает на ручку и перо.) Этот или этот?

П и л о т. Не этот. Не этот. Другой. Не этот самолет. Называется ЯК.

В е д е р к и н (полковнику). ЯК-1! Вы, товарищ полковник!

П и л о т. Я был в облаке. Он туда стрелял. Я увидел дырки. В баках… А потом налетели два. Я уже готовил прыжок. Летать нельзя.

В е д е р к и н (смеется). Поздравляю вас, полковник.

П о л к о в н и к (извиняющимся тоном, Егорушкину). Бывает. Зря я на вас… А ты тоже хорош! Решил, что ему самолет хотят подарить. (Нюхает воздух.) Ужасно пахнет. (Смотрит на ковер; раздраженно, Егорушкину.) Что это вы натоптали здесь? Не видите, ковер лежит? Трудно было ноги вытереть? В мокрых валенках, как в конюшню.

Егорушкин покачнулся. Ведеркин подошел к нему, посмотрел на ковер, под ноги Егорушкину.

В е д е р к и н. Это… это кровь. Ты ранен?

Е г о р у ш к и н. Нет. Кажется, открылись раны на ступнях.

П о л к о в н и к (кричит). Почему же ты стоял все время, почему не сел?!

Е г о р у ш к и н (усмехнувшись). Вы не предложили мне.

П о л к о в н и к. Почему ты сразу не сказал, что у тебя открылись раны? Почему ты не пошел в лазарет? Почему ты притащился сюда?!

Е г о р у ш к и н (спокойно). Я торопился доложить вам, что не я сбил «мессершмитт-109-Ф».

П о л к о в н и к. Врача! Немедленно! Перевязать, усадить в мою машину и в госпиталь. Ведеркин!

В е д е р к и н (обнимая за плечи Егорушкина). Пойдем, Петя.

Егорушкин отстраняет Ведеркина. Уходит.

Невыносимый человек! (Уходит за ним.)

Полковник ходит по кабинету. Пилот смеется.

П о л к о в н и к. Чего вы? (Ударяет кулаком по столу.) Сколько машин вылетело из Суоми-Ярве?

П и л о т. Не знаю. И прошу мне отдать мой сувенир. Голова собаки. Это есть талисман нашей группы. И прошу мне отдать.

П о л к о в н и к (кричит). Сколько машин вылетело из Суоми-Ярве сегодня?

П и л о т (тоже кричит). Не знаю! Мы не летаем из Суоми-Ярве.

П о л к о в н и к (насторожился). Что-что?

П и л о т. Мы есть отдельная группа. Мы летаем из Киркенес. На Суоми-Ярве есть предательство. Ваши летчики знают за пять минут до того, как вылетают оттуда машины. Мы летаем из Киркенес уже третья неделя. Это есть секрет от летчиков на Суоми-Ярве. Это есть приказ генерал фон Дитль.

П о л к о в н и к (брезгливо). А я думал, вы из гордости не говорите… Постойте. Вы просите отдать вам сувенир? Голову собаки? Ваш талисман?

П и л о т (высокомерно). Да, это так.

Затемнение. Снова комната Егорушкина. Е г о р у ш к и н  лежит на кровати. А н а с т а с и я  бинтует ему ногу.

А н а с т а с и я. Смирно лежи! Не дергайся!

Е г о р у ш к и н. Когда ты наконец уедешь?

А н а с т а с и я. Сегодня! Сегодня уезжаю. Можешь развратничать здесь, сколько тебе угодно. Сашенька едет со мной.

Е г о р у ш к и н. Это хорошо. Отдохну наконец от вас. Где Ведеркин?

А н а с т а с и я. На пристань побежал.

Е г о р у ш к и н. Туда ему и дорога. Что это вы так окно измазали?

А н а с т а с и я. Тебе не угодишь. Не дергайся.

Е г о р у ш к и н. Уходи. Сию минуту уходи.

А н а с т а с и я. Болят ноги?

Е г о р у ш к и н. Нет, не болят.

А н а с т а с и я. А привезли без чувств. Калека, куда тебе летать!

Е г о р у ш к и н. Как я тебя ненавижу! Как ты мне надоела! Старая баба. Надела шелковое платье, лаковые туфли и думаешь, хорошо? Почему ты себе маникюр не сделала?

А н а с т а с и я (виновато). Я не успела. Тревога была. Все парикмахерские закрыты. Ты теперь не умрешь, Егорушка?

Е г о р у ш к и н. Не знаю. Не могу обещать.

А н а с т а с и я. Ты много крови потерял.

Е г о р у ш к и н. Теперь долго летать не смогу. Пять дней. А потом снова полечу. Снова меня собьют. Что ты понимаешь в этом? Ну, уезжай, я неудобный муж. Найди себе доктора, писателя, ученого. На тебе еще можно жениться. Ты красивая, у тебя волосы черные, блестят. Зачем тебе дожидаться? Что ты видела со мной? Переезды, волнения, командирский паек… За десять лет мы только один раз были с тобой в театре, и то меня вызвали после первого акта. Доживу ли я до конца этой войны? Не знаю. Не могу обещать, хотелось бы, да не знаю… Я буду летать без ног, а если руки отстрелят — без рук. Я всю жизнь буду летать, и смерть моя наверху будет. Уходи от меня. Ну, что ты мне ноги целуешь, глупая… Никто меня на земле не удержит, я летчик, я сокол… Извини меня, но я сокол, это факт. Ничего не поделаешь. Я очень тебя люблю. И мне худо без тебя. Ну, лауреатки там, скажем, балерины — это хорошо… Но я очень тебя люблю… Руки твои люблю, волосы твои люблю, шум твой, суматоху… а ты уходи от меня. Уходи, пока не поздно. Я машину больше люблю, я бой люблю… Не знаешь ты этого, не была в воздухе. Не держала штурвал. Ты знаешь, я ведь пою, да-да, честное слово, пою в небе. Фальшиво, наверно, но громко, сам себя не слышу, а пою. На земле молчу, а в воздухе пою. А в бою ругаюсь — скверно, матерно… кричу: «Смерть фашистским оккупантам!» Никто меня не слышит, а я кричу. Сам себя не слышу, а кричу. О тебе тогда не думаю. Совсем. А когда в госпитале был, всю ночь не спал — боялся… проиграют они без меня войну! Очень беспокоился. Ну что ты приуныла, старуха? Думаешь, угомониться пора? Нет, не выйдет, не смогу… Тебе, я знаю, слава нужна, поклонение… А мне начхать на это с тысячи двести метров. Не нужно это. Мне хорошо, только когда мне плохо. Такое уж дело…

А н а с т а с и я (тихо). Я хотела бы, чтоб ты поскорей уж стариком стал.

Е г о р у ш к и н. Да не буду я стариком. Не успею. В том-то и дело. Я уж много раз помирал… и все молодым… Ну, пойди ко мне. Извелась ты со мной… Нелегкая твоя доля, моя легче. Оставайся уж со мной, доживем как-нибудь. Тебе ведь тоже без меня худо, а? Не по тебе легкая жизнь, а, старуха?

А н а с т а с и я (прижимаясь к нему, тихо). Ой, не по мне, Егорушка…

Пауза. Стук в дверь. Входит  п о л к о в н и к. Егорушкин поднимается на кровати, хочет встать.

П о л к о в н и к (грозно). Лежать! (Подходит к нему.) Ты что же это меня в глупое положение перед немцами ставишь? (Смущенно.) Они, оказывается, из Киркенеса летают и…

Е г о р у ш к и н. Тут письмо на подушке было. Вам адресовано.

П о л к о в н и к (берет письмо). Что это? (Читает.) «Простите, что оставляю это письмо здесь, уверен, вы его получите. Копию отправил вам в полк. Вы просили осмотреть место катастрофы Егорушкина. Мы это выполнили, вследствие чего задержались немного. Должны были прийти раньше. После рейда по тылам немцев мы тщательно обследовали указанный вами район. Никаких следов катастрофы не обнаружили. Разрыв снег, нашли финский нож, а затем трупы немцев и собаки на глубине двух метров под снегом. Самолеты упали горящими на лед озера. И, очевидно, растопив лед, затонули. На карте это озеро не обозначено, — очевидно, недавно образовалось. Передайте привет Егорушкину. С вами увижусь не скоро. Сегодня мы снова уходим. Командир отряда «Партизан Заполярья» Валентин Сергеев».

Е г о р у ш к и н. Давайте закурим, полковник?

П о л к о в н и к. Ты что же, извести меня решил? Почему не сказал?

Е г о р у ш к и н. Разве? А мне помнится, сказал.

П о л к о в н и к. Почему не настаивал?

Е г о р у ш к и н. А мне помнится… Ладно, полковник, я трудный человек, это все знают. Да и было это или нет, не так уж значительно… а, полковник?

А н а с т а с и я. Где же Сашенька?

П о л к о в н и к. У меня на квартире. Комнату вам готовит. Придется съезжать отсюда. Сейчас этот дом валить будут… сегодня ночью совсем треснул — в десяти метрах бомба упала. Машина ждет. Вещи потом.

А н а с т а с и я (смотрит на конверт). Тут еще что-то. (Вынимает из конверта плоский предмет, завернутый в газету.) Что это? (Разворачивает.) Нож! Твой финский нож, Егорушка.

Е г о р у ш к и н Можно его, полковник, вам подарить?

П о л к о в н и к (подумав). Можно!

Егорушкин встает и, поддерживаемый Анастасией и полковником, надевает шинель. Анастасия накидывает на плечи пальто, берет со стола бутылку рома.

Е г о р у ш к и н (смотрит на комнату). Не вернусь я сюда больше… Жалко. (Отстраняя поддерживающих его Анастасию и полковника, идет к двери.) Пустите, я сам.

Е г о р у ш к и н, А н а с т а с и я  и  п о л к о в н и к  уходят. Громко хлопает дверь. От сильного сотрясения с потолка падает большой кусок штукатурки, за ним еще один, еще больше… Обваливается треснувший угол комнаты и увлекает за собой окно вместе с нарисованным на нем видом. За разрушенной стеной видны небо, разбомбленный дом, клочья рассеивающегося тумана. На куче битого щебня стоят  С а ш е н ь к а  и  В а л я  С е р г е е в.

С а ш е н ь к а. Осторожно! Не ушибся?

С е р г е е в. Я далеко стоял.

С а ш е н ь к а. Теперь у нас еще одна дверь прибавилась. Поможешь мне собрать вещи?

С е р г е е в. Да. Туман прошел. Мы еще до ночи пробудем здесь.

С а ш е н ь к а. А потом?

С е р г е е в. А потом пойдем. Мы ведь только ночью или в тумане переходим линию фронта.

С а ш е н ь к а. Почему ты мне не сказал тогда?

С е р г е е в. Не хотел волновать, очевидно. Он уже стучит?

С а ш е н ь к а. Кто это?

С е р г е е в. Кулаками стучит?

С а ш е н ь к а (улыбаясь). Нет еще. Где он будет жить?

С е р г е е в. Он будет жить в другом городе. Над ним будет совсем ясное небо. Развалины уберут. Найдут ли под ними расщепленный пропеллер, фанеру, суповую миску… Будет ли он знать, как мы стояли с тобой на развалинах и говорили о том, что он будет жить в другом городе?

З а н а в е с.

1943

ПОБЕДИТЕЛИ НОЧИ

(РУССКИЙ СВЕТ)

Драма в четырех действиях, шести картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ЯБЛОЧКОВ ПАВЕЛ НИКОЛАЕВИЧ.

ГЛУХОВ НИКОЛАЙ ГАВРИЛОВИЧ — его друг.

ФОМИН — рабочий в мастерской Яблочкова и Глухова.

МАРИЯ — ученица Московской консерватории.

ЕЛЕНА — ее подруга.

ЧИКОЛЕВ ВЛАДИМИР НИКОЛАЕВИЧ.

МЕНДЕЛЕЕВ ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ.

СЕЧЕНОВ ИВАН МИХАЙЛОВИЧ.

ЛАЧИНОВ — профессор-физик.

АРАТОВ — жандармский офицер.

ЛОДЫГИН.

ЛУИ ЖЕНЕЙРУЗ — коммерсант.

ВИЛЬЯМ ГИЛЛАРД — американец.

СКОРНЯКОВ ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ — член правления Южно-Русского общества пароходства и торговли.

ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ КОНСТАНТИН НИКОЛАЕВИЧ.

ВОРОНОВИЧ — разорившийся дворянин.

ЖУРКИН ПРОХОР КУЗЬМИЧ — купец.

ЛАМЕРДЬЕ — хозяин отеля.

ЖАНЕТТА — горничная.

ШАРАПОВ — отставной солдат.

АДЪЮТАНТ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ, СЕКРЕТАРЬ ЯБЛОЧКОВА, ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ, АДВОКАТ, ГОСПОДИН С КНИГОЙ, ЧЕЛОВЕК В ПЕНСНЕ, ТОЛСТЫЙ МУЖЧИНА, БРАНДМАЙОР, МАТРОСЫ, СВИТА ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ, ПОЛИЦЕЙСКИЕ, ГОСТИ И ЛАКЕИ НА ПРИЕМЕ У ЯБЛОЧКОВА, СЛУЖИТЕЛИ, ПУБЛИКА НА ЛЕКЦИИ ЯБЛОЧКОВА.

Время действия — с 1875 по 1879 год.

Место действия — Москва, Париж, Петербург.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Порыв весеннего ветра распахнул дверь в полуподвал приземистого двухэтажного дома. Яркий луч осветил грязную мостовую, низкие здания, пролетку извозчика, мокрую вывеску магазина. И вместе с лучом света на темную улицу хлынули аккорды музыки — резкие, словно прорезающие тьму аккорды — начало Первого фортепианного концерта Чайковского. Играет рояль, и могучие аккорды вливаются в многоголосую песню оркестра. Отступают мрак и сырость улицы, чахлые силуэты голых деревьев и редкие, накренившиеся столбики фонарей с неверным мерцающим и не рассеивающимся в тумане светом.

Низкая длинная комната с прилавком, как в магазине, с колокольчиком на входной двери. У прилавка рядом с роялем стоит часть телеги — передний мост с двумя колесами, покрытыми железными ободьями. На стене барометр, из тех, что висят на фасадах больших присутственных зданий. На прилавке в беспорядке лежат игрушечный пароход и чугунная коробка с цепочкой, голубой аптекарский шар с витрины, торговые весы. У стены стоят прожектор на трех тонких ножках, велосипед, пожарный насос и большие гири, какие употребляются в цирке для «силового акта». А на полу под прилавком навалены в кучу замки, подсвечники, кастрюли, часы, сковородки. Справа от входной двери окно на темную улицу. Против зрителя, в глубине сцены маленькая дверь, закрытая засовом и большим висячим замком. На прилавке и на подоконнике горят свечи и керосиновая лампа-«молния». За роялем девушка, черное пальто ее распахнуто, шапочка на ее темных волосах лихо сбилась набекрень, она в белой кофте, в длинной юбке, в забрызганных грязью высоких шнурованных башмаках. Это  М а р и я. Двое мужчин — тридцатилетний штабс-капитан в отставке  Г л у х о в  и молодой рабочий  Ф о м и н, — вооруженные кистями и баночками с краской, расписывают прислоненную к стене уличную вывеску: «Мастерская физических приборов П. Н. Яблочкова и Н. Г. Глухова». Под надписью рисунок: мужчина с бородкой, с усами, в цилиндре держит в одной руке барометр, а другой указывает на текст вывески. Разрисована вывеска плохо, но весьма ярко: художники не пожалели алой и золотой красок.

Г л у х о в. Что вы играете, Машенька?

М а р и я. Фортепианный концерт… Сочинение преподавателя нашей консерватории Чайковского…

Г л у х о в. Хорошая музыка. Закрой дверь, Фомин.

Ф о м и н  выходит.

М а р и я. Откуда у вас этот рояль?

Г л у х о в. Мое последнее недвижимое имущество. Продается. Купите.

Ф о м и н (возвращается из сеней). Темень.

М а р и я (подходит к окну). Что же он не идет?.. А на улице мелкий-мелкий дождик. Называется осенний, но идет почему-то всегда весной… И ветер… И темно… Я еле добралась к вам. Павел Николаевич сказал, что вашу мастерскую видно издалека: на крыше стоит большой прожектор и освещает гальваническим светом всю улицу. Он мне солгал?

Г л у х о в. Он вам сказал правду. Прожектор перед вами.

М а р и я. Вот этот? Похожий на котел.

Г л у х о в. Да. Он горел на крыше три вечера и три ночи собирал толпы зевак. Он освещал лавку нашего мецената Журкина, и лавка торговала великолепно. За три вечера Журкин сбыл весь запас тухлых селедок. Но вчера явился жандарм в сопровождении околоточного. Они составили протокол и приказали немедленно погасить прожектор.

М а р и я. Они боялись пожара?

Ф о м и н. Нет. Просто им заплатили другие лавочники.

Г л у х о в. Они устроили целое следствие. Нам пришлось стащить с чердака бунзеновскую батарею. А мсье Журкин-старший, купец сырой и болезненный, метался в одной жилетке под дождем, совал городовым трешки, и к ночи его хватил удар. Сейчас он, кажется, помирает, а его сын, Журкин-младший, проклинает нас и грозит выселением.

М а р и я. Первые неприятности от гальванического света! (Глядя на вывеску.) Кто этот господин в цилиндре? Вы или Павел Николаевич?

Г л у х о в. Наш меценат, покровитель и хозяин, мсье Журкин-младший. Когда он увидит себя с тростью, с барометром и в цилиндре, он с ума сойдет от счастья и простит нам долги наши, прошлые и будущие.

Ф о м и н. С ума сойдет — может быть. Но долги… Вряд ли. Вот вы сказали, барышня, что это первые у нас с Павлом Николаевичем неприятности. Это уже восьмые или двенадцатые неприятности. А первые начались, когда мы в мастерских Курской дороги служили. Он — начальником телеграфа, я — истопником. Так вот в то самое время задумал царь на отдых в Крым ехать. Приказали Павлу Николаевичу установку гальванического света на паровозе сделать. Трое суток он на паровозе стоял, руками угли регулировал. Ветер холодный, март… А в Одессе царь узнал, что на паровозе электрический фонарь горел, сильно испугался. «Это они нарочно подстроили, чтоб погубить меня! Чтоб всякий нигилист с бомбой видел, что вот, мол, царский поезд идет». Вернулся Павел Николаевич обратно, а у начальника дороги приказ заготовлен: «Отставного поручика Яблочкова считать уволенным с телеграфа». А вы говорите «первые неприятности». После первых у нас еще и вторые, и третьи, и шестые, и седьмые были. И после каждой неприятности Павел Николаевич одно и то же говорит: «Ничего, Чибис!» Он меня Чибисом за мою страсть к охоте зовет. «Ничего, Чибис, скоро мы с тобой всю Россию светом зальем!»

Г л у х о в. Не любит Россия, чтоб ее освещали.

Ф о м и н. Нет, Николай Гаврилович, у России совесть чистая, она света не боится. Света черная совесть боится.

Г л у х о в. Молчи, ну тебя к черту! Опять свои разговоры заводишь, а под окном околоточный ходит.

Ф о м и н. Вы спросили, я сказал.

М а р и я. Он у вас философ.

Г л у х о в. У нас уже был один такой философ, его друг. На пять лет на каторгу за свою философию угодил. Смотри у меня, Фомин!

Ф о м и н. Смотрю, ваше благородие! Только ничего не вижу. Темень!

М а р и я. Где же Павел Николаевич?

Г л у х о в. Я думал, вы ко мне пришли.

М а р и я. К вам, ваше благородие… и к нему. Вы хоть и в отставке, но все же штабс-капитан. А он? Поручик!

Г л у х о в. Почему вы так нетерпеливо смотрите на дверь?

М а р и я. Потому что жду Елену.

Г л у х о в. Это ваша подруга?

М а р и я. Да. Она ученица Чиколева и горячая поклонница Павла Николаевича. Если бы женщин допускали в университет, она была бы знаменитым физиком. Она должна прийти с Чиколевым.

Г л у х о в. Павлу очень нужен Чиколев. Он говорит, что какие-то богатые люди заинтересовались нашими опытами.

М а р и я. Что это за таинственная дверь?

Г л у х о в. Здесь то, что когда-нибудь заставит вас изменить ваше мнение о нас.

М а р и я. Это кладовая Синей Бороды?

Г л у х о в. Не Синей, а Каштановой. Ни одна смертная душа, включая и нас с Чибисом, не смеет туда входить. Он сам соорудил этот засов, запер его на замок, а ключ прятал под бороду. А нам запретил расспрашивать и подглядывать в щелку.

М а р и я (смотрит в щелку). Ничего не видно! Теперь я не буду спать всю ночь. А там окажется какая-нибудь ерунда.

Г л у х о в. Возможно!

М а р и я. Философский камень, изготовленный из прессованной воды. Светлячки из сокольнического леса для освещения лестниц и вокзалов.

Г л у х о в. Ваша фантазия бедна, Машенька! За всю мою тридцатилетнюю жизнь неудачника мне не приходилось встречать более неожиданного человека. В тот момент, когда явно все кончилось, нас одолевают кредиторы, хозяин выгоняет из помещения, полиция грозит засунуть в долговую яму, и наши опыты летят ко всем чертям, вдруг ему в голову приходит какая-нибудь идея, и мы спасены. Сегодня, девятнадцатого марта тысяча восемьсот семьдесят пятого года, Павел Яблочков обещал открыть эту таинственную дверь. Сегодня день великих свершений.

В сенях стук раскрываемой двери и громкий бас: «Коля! Николушка! Я здесь!»

Великие свершения начались.

В распахнутой бекеше в комнату стремительно входит  Я б л о ч к о в. Ему двадцать восьмой год. Он очень высок. У него близко сидящие светлые глаза, каштановая борода, выбивающиеся из-под фуражки волосы. В руках два пустых мешка.

Я б л о ч к о в. Дай тридцать копеек! Скотина-извозчик не хочет везти в долг. Здравствуйте, Машенька! Хорошо, что вы здесь… Владимир Николаевич Чиколев не приходил? Если придет, задержи… Я скоро… Скорей давай тридцать копеек!

Г л у х о в (в смущении роется в карманах). У меня, кажется, нет… Вот пятак… Вот… Нет, больше нету…

Ф о м и н (вынимает из кошелька тридцать копеек, дает Яблочкову). Пожалуйте.

Я б л о ч к о в. Спасибо, Чибис! Ждите! (Уходит.)

Мария смеется.

Г л у х о в. Что я предсказывал? Он сказал «ждите».

Ф о м и н. Николай Гаврилович, имейте в виду, что это были последние. На ужин вам припас.

Г л у х о в. Черт с ним, с твоим ужином! Он сказал «ждите»! Яблочков вернется и привезет с собой большой мешок с золотом. Ваша подруга Надежда…

М а р и я. Ее зовут Елена.

Г л у х о в. Жалко! Лучше бы ее звали Надежда. Она и Чиколев притащат с собой парочку миллионеров, которые нам вручат чеки на огромную сумму.

М а р и я. Но ведь Павел Николаевич привезет мешок золота.

Г л у х о в. Чеки тоже не помешают. Мы расплатимся с кредиторами и займемся опытами. Вы верите в предчувствия, Маша?

М а р и я. Конечно! Я ведь будущая артистка. А артисты всегда верят во всякую чепуху. Когда мы идем на экзамены к Чайковскому и Рубинштейну, мы всегда берем у Иверской кусок ваты из иконы и кладем за щеку. Помогает!

Г л у х о в. Вот видите! А у меня сегодня была тоже куча счастливых примет. Во-первых, когда я шел сюда, мне встретился гробовщик. Он заходил к Журкину-фису узнать, не перекинулся ли уже Журкин-пер.

М а р и я. Гробовщик — к счастью!

Г л у х о в. Во-вторых, Фомину сегодня снилась вода.

М а р и я. Чистая или мутная?

Ф о м и н. Чистая как слеза.

М а р и я. К счастью.

Г л у х о в. И, в-третьих, за весь день мне не перебежала дорогу ни одна кошка, не встретился ни один поп, не снилось мясо, я не разбил зеркала и на столе не горели три свечки. А самое главное, Машенька, — вы пришли к нам. После недели ожидания, надоедливых кредиторов, неудач с опытами вдруг вы!

М а р и я. Еще немного, и вы мне сделаете предложение, а Чибис побежит за священником. Нет, Николай Гаврилович! Я не затем бросила благословенные кущи отчего дома, чтобы сделаться хозяйкой мастерской физических приборов.

Г л у х о в. И все-таки вы хотите стать хозяйкой мастерской физических приборов.

М а р и я. Глупости! Я ненавижу мужчин. Тем более запутавшихся в долгах.

Появляется  П р о х о р  К у з ь м и ч  Ж у р к и н. На вывеске он выглядит гораздо импозантнее, чем в жизни. Ему под тридцать. Сейчас он очень взволнован. Бородка его дрожит, руки трясутся.

Ж у р к и н. Где господин Яблочков?

Г л у х о в. Павел Николаевич скоро вернется.

Ж у р к и н. Они мне нужны немедленно-с!

Г л у х о в. Что за спешка?

Ж у р к и н (садится на табурет и плачет, вытирая слезы большим платком). Кончились! Кончились мой папаша Кузьма Прохорович!.. Не успели даже завещание составить, не причащали, не соборовали… Без покаяния кончились.

Г л у х о в. Поверьте, Прохор Кузьмич, что я и Павел Николаевич, мы оба очень скорбим о вашем папаше.

Ж у р к и н (перестает плакать, зло смотрит на Глухова). Как это скорбите? Ведь вы и есть убивцы папаши!

Г л у х о в. Не преувеличивайте, пожалуйста.

Ж у р к и н. Из-за кого они разволновались, что больше некуда? Из-за кого они в одной жилетке по дождю бегали, пять раз на крышу взбирались? Из-за кого с панели в лужу упали? Из-за кого полиция нам чуть лавку не запечатала?

Г л у х о в. Но ведь он сам нас просил. Он нажил большие деньги, о вашей лавке даже в газетке напечатали.

Ж у р к и н. Уговорили вы его! А ночью с ним поплексия случилась. Не вынесли папаша волнений… (Снова заплакал.)

Ф о м и н (грубо). Из-за нас ты теперь человеком стал. Купец третьей гильдии! Не окочурился бы папаша, сидел бы ты приказчиком.

Ж у р к и н. А ты молчи.

Ф о м и н. Никогда не замолчу.

Ж у р к и н. Хам.

Ф о м и н. Не я хам, а ты хам. Ты господину Яблочкову и господину Глухову памятник должен поставить. Ежели б не осветили они вашу лавку, неизвестно, был бы ты наследником. Спутался бы старик с арфисткой или на монастырь лавку отписал. А теперь ты хозяин. Не сын, а сам по себе Журкин.

Ж у р к и н (в волнении ходит по комнате, останавливается перед вывеской). Это я?

Ф о м и н. Узнал.

Ж у р к и н. Хорошо! А почему не написано? Внизу надо поярче вывести: «В собственном доме купца Прохора Журкина».

Ф о м и н. Золотом.

Ж у р к и н. Это будет правильно. Золотом. Ах, господин Глухов, образования во мне мало, папаша меня сдерживали… Теперь по другому вся моя торговля пойдет! Папаша, они на пятаках состояние сделали. А я на тысячи счет поведу. Ведь я по делу к вам!

Г л у х о в. Пожалуйста.

В комнату входит и останавливается в дверях невидимый Журкину и Глухову  Я б л о ч к о в. Делает знак Марии и Фомину, чтобы они молчали.

Ж у р к и н. Вы и господин Яблочков год уж, как арендную плату нам за помещение не платили. Но я, может, вам долги извиню…

Г л у х о в. За что же?

Ж у р к и н. А за то, чтобы мы с вами такие похороны папаше устроили, чтоб вся Москва говорила. Вот, мол, у Кузьмы Прохоровича сын, ни за чем не постоит.

Г л у х о в. Мы ведь не погребальная контора.

Ж у р к и н. Зачем контора! Я это все возьму на себя. Белый катафалк будет. Двенадцать лошадей цугом в черных попонах. В цилиндрах которые, их под уздцы вести будут. Два оркестра из Славянского базару на трубах дуть будут. Певчие из собора.

Ф о м и н. Красиво!

Ж у р к и н. Молчи! А сбоку на двух экипажах ваши гальванические лампы и батарейки светить во все лопатки на папашу будут. Вечером в сиянии через всю Москву на Ваганьково поедем. Торговый дом «Прохор Журкин» папашу хоронит! Колониальный магазин. Всегда свежие товары. Милости просим! Кто увидит, никогда такой картины не забудет. Так в райском свете через весь город проедем.

Ф о м и н. Умри, лучше не придумаешь!

Ж у р к и н. И папаше почет и нам выгода.

Я б л о ч к о в (у двери). А нам что?

Ж у р к и н (увидел Яблочкова). А вам заработок.

Я б л о ч к о в. Какой же нам заработок?

Ж у р к и н. Долги ваши прощу. Не все, конечно, а часть.

Я б л о ч к о в. Ты все долги нам прости. А сверх этого еще пятьсот рублей уплати. И навсегда этот дом отдай.

Ж у р к и н. Это уж вы хватили, Павел Николаевич!

Я б л о ч к о в. Да ведь не каждый день у тебя отец помирает. А тут эдакий случай! Электрические похороны! Великий свет, над которым десятки лет бились великие умы человечества: Ломоносов, Рихман, Петров, Фарадей, Якоби! Разгорится солнцем и осветит волшебным светом пакость в гробу и мерзость за гробом.

Ж у р к и н. Не время теперь для подобных шуток, Павел Николаевич.

Я б л о ч к о в. А я и не шучу. Ну-ка, пошел вон отсюда.

Ж у р к и н. То есть?

Я б л о ч к о в. Поищи себе других факельщиков.

Ж у р к и н. Пожалеете вы за ваши слова, господин Яблочков.

Я б л о ч к о в. Вон.

Ж у р к и н. Я не папаша! Я вас целый год бесплатно держать не стану, и неприятности за вас с полицией терпеть, и гостей ваших чересчур подозрительных…

Я б л о ч к о в. Вон.

Ж у р к и н. И Фомина вашего, хама, по которому решетка плачет!.. Много о себе придумали… Я это помещение под лабаз пущу — и то больше дела будет.

Я б л о ч к о в. Вон.

Ж у р к и н  выскакивает за дверь. Фомин хохочет. Глухов огорченно качает головой. Мария прижалась к стене, она испугана этой сценой.

(Широко улыбается и, протягивая обе руки Марии, идет к ней навстречу.) Простите, Машенька! Иногда мне приходится заниматься педагогикой.

Г л у х о в (мрачно). Причем занятия эти всегда кончаются для педагога плохо.

Я б л о ч к о в. Иначе не умею. Извините.

М а р и я. Какой вы страшный.

Я б л о ч к о в. Страшный? Нет. Я ручной. Я тихий как травка. Меня только не нужно злить.

Г л у х о в. Где мешок золота?

Я б л о ч к о в. Ах, мешок? Я и забыл о нем. На извозчике. Ну-ка, Чибис, принеси его сюда. И, кстати, заплати извозчику.

Ф о м и н. Я ведь вам дал. Тридцать копеек!

Я б л о ч к о в. Я, брат, вложил их в дело. Да! Я купил… Смотрите. (Отворяет дверь в сени и вносит оттуда клетку с птицей.) Нравится?

М а р и я. Очень красивая птичка.

Ф о м и н. Тридцать копеек за такую ерунду!

Я б л о ч к о в. Нет в тебе поэзии, Фомин… А еще Чибис! Иди за мешком.

Ф о м и н  уходит, в сердцах хлопнув дверью. Мария, Глухов и Яблочков рассматривают птицу.

М а р и я. Она поет?

Я б л о ч к о в. Это не она, это он. Господин снегирь. Проживает по всей России. Первый предсказывает оттепель и поет на девять ладов. Я его купил у мальчишки на улице. На пасху выпустим его из клетки, а клетку продадим. Верно, Николай Гаврилович? Еще заработаем десять копеек. (Ставит клетку на рояль.) Сейчас он будет петь. Слушайте.

Снегирь молчит. Глухов мрачно смеется.

Я и забыл, что сейчас вечер. Вечером он не поет. Приходите завтра утром, Машенька, услышите концерт. А ведь нам не хватало здесь снегиря, Коля?

Г л у х о в. Да, только снегиря нам здесь не хватало.

Я б л о ч к о в. Не огорчайся, штабс-капитан! Сейчас ты развеселишься. Я привез нечто! Оно сделает нас или по крайней мере тебя счастливым. Смотрите!

Ф о м и н  вносит большой мешок и ставит его посреди комнаты.

Осторожно!

Г л у х о в (мрачно). Что это такое?

Я б л о ч к о в (торжественно). Соль!

М а р и я (в изумлении). Соль?

Я б л о ч к о в. Да-с! Поваренная соль! Восемь пудов!

Г л у х о в. С нами крестная сила! Зачем нам столько соли?

Я б л о ч к о в. Людей узнавать. Пришел человек. В друзья просится. Пожалуйте к мешку! Фомин, отвесь-ка пудик! Так… Съели. Подошли — подружились. Не подошли — до свидания! Восемь пудов — восемь человек. (Подходит к двери в глубине, отпирает замок, снимает засов, распахивает дверь. Легко подняв мешок на спину, уносит в темную комнату.)

Ф о м и н (с восхищением смотрит ему вслед). Восемь пудов! Богатырь Павел Николаевич! (Уходит в сени.)

Г л у х о в. Неделю тому назад я с большим трудом достал триста рублей. Вы знаете, что сделала Каштановая Борода? Она поехала на стеклянный завод и на все деньги заказала ванну. Да, да, огромную стеклянную ванну! Сегодня утром эту ванну водрузили в той самой комнате, и сейчас борода колдует. Стремясь познать самого себя, он один съест восемь пудов соли. Давайте повесим клетку над окном. Снегирь нам возвестит утро. (Вешает клетку.)

М а р и я. Что принесет оно?

Г л у х о в. Ма-шень-ка! Я ведь знаю, ради кого вы ходите сюда. Я давно догадываюсь.

М а р и я. А он? Он — догадывается?

Г л у х о в. Бегите отсюда! Уходите и никогда не возвращайтесь. Я заложил и перезаложил свое черниговское имение. Павел истратил все, что у него было. Год мы бьемся над эфемерностью. Электричество! Кто знает, что это такое! Вроде летания по воздуху. Когда произносишь слово «электричество», все начинают ухмыляться. На нас смотрят, как на тяжелобольных или как на аферистов. В Петербурге Лодыгин изобрел лампочку накаливания. Ему повезло.. Банкир Козлов дал большие деньги, выпустил акции. Но Лодыгин не имеет никакой возможности усовершенствовать свою лампочку. От него требуют только иллюминаций. Вы слышали, что нам предлагал Журкин? То же самое. Баловство! Чертовщина!

Появляется  Я б л о ч к о в.

Я б л о ч к о в. Николай! Настал момент, и я должен отчитаться перед тобой в истраченных трехстах рублях.

Г л у х о в. Ты купил стеклянную ванну, в которой может поместиться небольшая корова.

Я б л о ч к о в. Совершенно верно. Отныне мы не будем знать нужды. Отныне, Машенька, придя сюда, вы будете видеть только деловых людей, коммерсантов. (Глухову.) Итак, в чем состоит наше деловое предприятие «Яблочков, Глухов и К°»?

Г л у х о в. Я уже неделю ломаю над этим голову.

Я б л о ч к о в. Сложи! Динамическая машина или гальваническая батарея, стеклянная ванна, поваренная соль.

Г л у х о в. Мы будем делать электролизацию поваренной соли. Мы будем добывать из нее хлор и натрий, сиречь щелочь.

Я б л о ч к о в. Ты догадлив, Коля! Сколько стоит фунт поваренной соли? Грош. Сколько в пуде фунтов? Сорок! Пуд соли дает приблизительно полпуда щелочи. И полпуда хлора. Сколько стоит пуд щелочи? Рубль двадцать копеек! И хлор копеек двадцать пять. Следовательно, затратив двадцать копеек на соль и две копейки на перевозку, сколько остается?

Г л у х о в. Пятьдесят и одна вторая копейки.

Я б л о ч к о в. За десять пудов мы заработаем пятьдесят рублей и пять копеек! За сто пудов соли мы получим пятьдесят рублей и пятьдесят копеек…

Г л у х о в. За тысячу пудов пятьсот пять рублей, за десять тысяч пудов пять тысяч пятьдесят рублей, за миллион пудов пятьсот пять тысяч рублей, за сто миллионов пудов…

М а р и я. Довольно, довольно! Так вы оставите всю Москву без соли.

Я б л о ч к о в. Вы напрасно смеетесь, милая барышня. Нам нужны деньги. Мы заключим сделки с мануфактурными фабриками на поставку им хлора для отбелки тканей. А щелочь продадим мыловарням.

М а р и я. Куда вы денете столько денег?!

Я б л о ч к о в. Мы снимем большое помещение, сделаем настоящую лабораторию, мы будем изучать свойства токов. Вместе с нами там будут работать Чиколев и Лодыгин. Не пройдет и пяти лет, как вся Россия будет залита ярким светом электрических солнц. Отступят ночи, осветятся самые отдаленные уголки нашей страны. Николай, проверь машину. Не забудь надеть фартук. (Марии.) Я развел соль в воде и фильтрую рассол, затем мы начнем электролиз.

Г л у х о в. Вы никогда не видели миллионера в фартуке, Машенька? Смотрите! Такой случай может представиться не часто. (Уходит в лабораторию.)

М а р и я. Мне нравятся люди, которые никогда не унывают.

Я б л о ч к о в. Мне он тоже нравится.

М а р и я. Кто?

Я б л о ч к о в. Глухов. Николай.

М а р и я. Я говорю о вас.

Я б л о ч к о в. Тронут! О, вы повесили клетку на окно. Хорошо! Здесь ему будет удобно петь. А как подвигается ваше пение, Маша? Вы ведь у нас тоже певчая птичка.

М а р и я. Пока я пою только гаммы. Целыми днями я пою гаммы… А вечером жду вас… А вы заняты… Отец пишет мне из деревни, умоляет вернуться домой, отказаться от карьеры артистки, но я решила. Я буду певицей, знаменитой певицей и дам вам столько денег, сколько будет нужно для ваших опытов.

Я б л о ч к о в. Деньги, деньги… Кто их изобрел? Не надо о них думать, вы выбрали путь и идите. А тот, кто раньше из нас придет к своей цели, тот поможет другому. Давайте руку! А снегирь будет свидетелем.

Мария протягивает ему руку. Возвращается  Г л у х о в. Смотрит на Яблочкова и Марию.

Г л у х о в. Там все готово…

Я б л о ч к о в. Клади свою руку на наши! Мы поклялись в вечной дружбе, Николай, и твоей руки здесь не хватает.

Глухов кладет свою руку на руки Марии и Яблочкова. Стук в дверь. Входит  Е л е н а. Она ровесница Марии, но выглядит немного старше, серьезна, даже сурова. Одета скромно.

Е л е н а. Добрый вечер!

Я б л о ч к о в. Елена! Скорей кладите вашу руку на наши. Будет дом с четырьмя углами. Вот так! Крепче нашего дома не будет на свете! Что с вами?

Е л е н а. Я с плохими вестями, Павел Николаевич. Вчера объявлено о банкротстве банка Павлова. Все сбережения Чиколева ухнули. Он совершенно разорен вместе с этим аферистом Павловым. Он вынужден покинуть Москву, бросить опыты. Сегодня он уехал в Петербург, где примет место делопроизводителя в Артиллерийском управлении.

Я б л о ч к о в. Чиколев! Светлая голова!.. Великий ученый будет корпеть над перепиской казенных бумаг.

Е л е н а. Вот вам письмо от Чиколева.

Г л у х о в. Ничего! В Петербурге Лодыгин, он поможет Чиколеву.

Е л е н а. Общество Лодыгина распалось. Директор банка Козлов бежал за границу. Лодыгин, чтобы не умереть с голоду, поступил слесарем в петербургский арсенал. Вы сидите тут и ничего не знаете.

Я б л о ч к о в. Да, да, хорошо, что вы пришли.

М а р и я. А что же ты теперь будешь делать, Елена?

Е л е н а. В университет меня, конечно, не примут. Я уезжаю во Францию. Буду учиться в Сорбонне.

Г л у х о в. Кто у вас есть во Франции?

Е л е н а. В Париже живет Герман Александрович Лопатин.

Г л у х о в. Тот самый Лопатин, который хотел освободить из Вилюйской ссылки…

Е л е н а. Вашего тезку, Николая Гавриловича Чернышевского. И сам поплатился тремя годами крепости в Иркутске.

Я б л о ч к о в. Но он бежал оттуда.

Е л е н а. Да, и теперь живет в Париже. Там много русских. Я хотела предупредить вас, Павел Николаевич. Вчера меня пригласили в жандармское управление. Полковник долго расспрашивал меня о людях, которые посещают наш кружок естествознания, о Чиколеве и о вас, Павел Николаевич.

Я б л о ч к о в. Обо мне?

Е л е н а. Да. Им донесли, что у вас собираются студенты, подозрительная молодежь, вы спорите до утра, критикуете правительство. Я сказала, что мы занимаемся только физикой, электричеством… Но я прибежала предупредить вас.

Я б л о ч к о в. Спасибо, Елена.

Е л е н а. А теперь прощайте. Мне нужно собираться в дорогу. Если захотите написать, вот адрес: «Париж, улица Соммерар, отель дю Миди».

Слышен голос Журкина: «Сюда пожалуйте!»

Г л у х о в. К нам гости.

Входят  Ж у р к и н  и жандармский ротмистр  А р а т о в.

Ж у р к и н (выходя на середину комнаты). Вот они, ваше благородие! Вот эти самые господа Яблочков и Глухов, о которых вы спрашивали.

А р а т о в. Хорошо. Ступай.

Ж у р к и н (Яблочкову). Я вам не папаша! (Уходит, встретившись в дверях с Фоминым и сильно хлопнув дверью.)

А р а т о в (выходит на середину комнаты). Прошу прощения за неожиданный визит.

Я б л о ч к о в (смотрит на ротмистра). Аратов? Виктор?

А р а т о в. Здравствуй, Павел! Узнал старого товарища?! Не удивляйтесь, медам. Мы учились с Павлом Яблочковым вместе в Петербурге в Николаевском инженерном училище. Три года вместе! Сколько же мы не виделись, Павел?

Я б л о ч к о в. Лет девять.

А р а т о в. Предложи сесть гостям, хозяин!

Я б л о ч к о в. Да, да, прошу садиться…

Все рассаживаются на табуретках, на прилавке, на подоконнике.

А р а т о в. Не думал меня встретить?

Я б л о ч к о в (показывая на его мундир). Что за маскарад?

А р а т о в. Неисповедимы пути господни и его сынов, Павел. После окончания училища я был вынужден поступить в жандармский корпус. Строить крепости на турецкой границе или разрушать крепости в Бухаре — не мое призвание. (Оглядывает мастерскую.) У тебя тут тоже вроде осажденной крепости…

Г л у х о в. Которую вы хотите разрушить?

А р а т о в. Боже сохрани! Но начальству, а следовательно и мне хотелось, чтобы эта крепость защищала, а не разрушала устои государства. Сведения, которые имеются у нас…

Я б л о ч к о в. Ваши сведения — ложь! Нужно меньше верить всякой сволочи, доносчикам. И больше верить нам, людям, думающим о счастье России.

А р а т о в. Понятие о счастье России бывает разное.

Я б л о ч к о в. Понятие о счастье государства есть только одно — счастье его народа.

А р а т о в. Об этом думают власть предержащие.

Я б л о ч к о в. Об этом должен думать каждый русский человек.

А р а т о в. Но дамам не интересен наш спор! (Обращаясь к Марии.) Я вас много раз видел на концертах и однажды даже слушал, как вы пели. В жандармских войсках, мадемуазель, встречаются ценители музыки. А ведь я ученик самого Цезаря Кюи. Он у нас преподавал фортификацию.

Я б л о ч к о в. Не всегда ученик делает честь своему учителю.

А р а т о в. А ты такой же, Павел! Горячий, задиристый, неистовый! Я попрошу позволения у дам побеседовать с хозяином минут пять наедине. Нет, нет, вы не должны никуда уходить! Мы отойдем в сторонку и немного пошепчемся. Мы ведь старые школьные друзья, кондукто́ры!

Они отходят к окну и здесь, на первом плане сцены, разговаривают вполголоса.

Тебе повезло, Павел, ты, право, родился под счастливой звездой. Полковник поручил произвести дознание мне. Дело твое серьезнее, чем ты думаешь. Если хочешь послушать моего совета, а пока я только советую, простись с этой мастерской. Брось весь этот хлам и уезжай.

Я б л о ч к о в. Куда? В разгар опытов…

А р а т о в. Лучше всего за границу. А через несколько лет, когда утихнут волнения, ты вернешься. Тебя окружают подозрительные, опасные люди.

Я б л о ч к о в. Я никуда не поеду.

А р а т о в. Как знаешь. Пеняй уж на себя. (Всем.) Вот и окончен наш разговор. Я покидаю это милое общество. (Марии и Елене.) Если желаете, я провожу вас. На улице темно, и вас могут обидеть.

М а р и я (нерешительно, Яблочкову). Мне идти? Вам не нужна моя помощь, Павел Николаевич?

Я б л о ч к о в. Ступайте, Машенька! Вам не стоит сейчас здесь оставаться. Прощайте, Елена! Я напишу вам в Париж…

Е л е н а (прикладывая палец к губам). Прощайте, Павел Николаевич! Я надеюсь, что в сопровождении блестящего ротмистра мы благополучно выберемся из темных переулков.

Глухов провожает  г о с т е й. Закрылась дверь. В комнате — Яблочков, Глухов, Фомин.

Г л у х о в. Что он тебе сказал?

Я б л о ч к о в. Он сказал, чтобы мы убирались отсюда вон. Не стоит обращать внимания на его слова.

Ф о м и н. А я думаю, Павел Николаевич, что стоит и очень стоит.

Я б л о ч к о в. Подготовь батареи, Чибис! Приступаем к электролизу.

Ф о м и н  идет в лабораторию.

Г л у х о в. Уезжай отсюда, Павел. Я умоляю тебя. Мы разорены, мы нищие, но это еще не самое плохое. Уезжай один, без меня. Я останусь здесь, мне они ничего не сделают! Я одолжу денег, рассчитаюсь с кредиторами, ликвидирую эту мастерскую… А ты уезжай!

Я б л о ч к о в. Нет, нет, я никуда не поеду. Будем вместе, пока… Пока хватит сил у тебя и у меня.

Г л у х о в. Видишь, Павел, даже Чиколев не верит, что можно изобрести электрическую лампу без регулятора. Ты знаешь, он прав, Павел! Мы ищем квадратуру круга.

Я б л о ч к о в. Нет, он не прав. Не прав и ты.

Г л у х о в. Сотни людей бились над этим…

Я б л о ч к о в. У них не было динамических машин, у них не было таких источников тока, какие есть у нас. Сколько мы сделали опытов? Двадцать шесть? Нужно сделать сто двадцать шесть. Тысячу сто двадцать шесть! Десять тысяч. Только тогда мы сможем убедиться, что электрическая лампа без регулятора невозможна!

Ф о м и н (из лаборатории). Все готово.

Я б л о ч к о в. Включай!

Они в лаборатории.

Лей рассол. Опускай электроды. Смотри, чтобы концы электродов были на достаточном расстоянии друг от друга. Иначе произойдет короткое замыкание, рассол закипит, ванна треснет.

Г л у х о в. За ванну заплачено триста рублей.

Гаснет свет.

Я б л о ч к о в. Что такое?

Г л у х о в. Кончился керосин в лампе.

Они работают в молчании. Вдруг загорается оранжево-красный свет. Он освещает стеклянную ванну, углы комнаты. Причудливые тени ложатся на стены.

Ф о м и н. Ох, красиво.

Я б л о ч к о в. Вольтова дуга! Я ведь предупреждал!

Г л у х о в (кричит). Выключай ток, Фомин!

Я б л о ч к о в (тоже кричит). Стой! Не надо!

Г л у х о в. Вода закипит. Лопнет ванна…

Я б л о ч к о в. Пусть лопается! Не трогать! Пусть лопнут все ванны и а свете! Смотри! Вольтова дуга зажглась между параллельно стоящими рядом электродами! Да… да… Наконец-то!.. Никогда никому в мире не приходило это в голову. Смотри! Никакого регулятора тут не нужно. Ты понял, Николай? Ведь это же электрическая свеча! Электрическая лампа! Электрический свет будет гореть без всяких регуляторов.

Как зачарованные все трое молча смотрят на пламя в стеклянной ванне. Внезапно над окном в клетке запел снегирь.

Что это?

Г л у х о в. Снегирь поет. Он думает, что уже рассвет!

Я б л о ч к о в. И он прав, снегирь — певчая птица!

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ВТОРАЯ

Латинский квартал в Париже. Пансион «Южный» на улице Соммерар, здесь живут русские эмигранты. Общая зала с табльдотом. Лесенка наверх в комнаты пансионеров. Старинная мебель. Клавесины. Камин. Большое окно. Над окном знакомая нам клетка со снегирем. Поздний вечер. Горят газовые рожки. В углу столик, на котором письма и газеты. Горничная  Ж а н е т т а  и суетливый толстяк, хозяин пансиона  Л а м е р д ь е.

Л а м е р д ь е. Божья матерь, пресвятая дева! Почему везде такая тишина?

Ж а н е т т а. Потому что в пансионе нет ни одного пансионера. Сегодня канун русской пасхи, и многие ушли в православную церковь, остальные гуляют по Парижу.

Л а м е р д ь е. А ужин? Я им приготовил праздничный ужин! А теперь цыплята остынут, креветки протухнут. Пресвятая дева! От этих русских в отеле нет никакого порядка. Где номер три?

Ж а н е т т а. К номеру три приезжает сегодня подруга из России. Номер три поехала на вокзал встречать и просила ничего не рассказывать номеру шесть. А номер шесть всю ночь занимался, у него горел газ, а рано утром он, как обычно, ушел в мастерские и еще не возвращался.

Л а м е р д ь е. Святая дева, он мне сожжет отель!

Ж а н е т т а. К номеру три приходил в гости пьяный номер два и объяснялся в любви, а номер три прогнала его, а номер два пошел тогда к номеру восемь. Там были гости, они страшно кричали, пили пиво, спорили, курили. Я думала, они перережут друг друга, но утром они разошлись и даже все перецеловались.

Л а м е р д ь е. Кончится тем, что они мне сожгут отель.

Ж а н е т т а. А потом приходил полицейский комиссар, дал два франка и приказал подробно написать все, что делают номера три, шесть, восемь и одиннадцать. Я написала. Тогда он мне дал еще два франка. Очень противный, похож на таракана.

Л а м е р д ь е. Тише!

Ж а н е т т а. Нас никто не слышит.

Л а м е р д ь е. А откуда ты знаешь, что птичка не служит в полицейском управлении?! Вы мне погубите отель! Где письма? (Подходит к столику с письмами, разбирает конверты.) Яблочкову… Яблочкову… (Отбирает письма и прячет их в карман.)

Входит  Ж е н е й р у з. Это стройный и удивительно располагающий к себе тридцативосьмилетний мужчина.

Ж е н е й р у з. Вы хозяин пансиона Ламердье?

Л а м е р д ь е. Божья матерь! Моя фамилия Ренарде. А Ламердье мое прозвище.

Ж е н е й р у з. Это не имеет значения. Моя фамилия Женейруз.

Л а м е р д ь е. Божья матерь! Знаменитый мсье Женейруз! Изобретатель водолазных приборов! Компаньон мсье Рукейроля! Лауреат премии Монтиона! Друг прославленного мсье Бреге, великого часовщика.

Ж е н е й р у з. Вы не плохо осведомлены обо мне, мсье Ламердье. Простите, мсье Ренарде.

Л а м е р д ь е. Зовите меня Микмак! Так меня называют друзья. Вас интересует…

Ж е н е й р у з. Яблочков. Ваш пансионер из номера шесть.

Л а м е р д ь е. Его нет! Он в мастерских мсье Бреге! (Ломая руки.) О, как я сожалею, что его нет сейчас. Но он придет! Уверяю вас, он придет! Он служит у мсье Бреге, получает там четыреста франков в месяц. Больше я ничего не могу вам сказать о нем, я не болтлив, мсье! О моих жильцах я никогда ни с кем не разговариваю. Видимо, он хороший инженер, и мсье Бреге его очень ценит.

Ж е н е й р у з. Каков этот Яблочков в личной жизни?

Л а м е р д ь е. Божья матерь! Он явился сюда год назад. Почти без вещей. У него была только связка каких-то бумаг и клетка. Да, мсье, клетка с птичкой. У русских она называется снегирь. Очень симпатичная птичка. Не в пример своему хозяину. Она все время поет! А он все время молчит. За год он не сказал мне и пяти слов. Он очень мрачен и нелюдим. А рано утром, на рассвете, когда здесь начинает петь снегирь, он выходит из своей комнаты, подходит к окну и о чем-то по-русски разговаривает с птицей. Он прижимается лицом к стеклу и смотрит в небо. А птица свистит. И он тихонько подпевает птице. Я подслушал, мсье, за дверью. У меня в руках был русско-французский словарь. В его песне были слова: тройка, степь, ямщик, родная матушка, поле, снег… И еще много разных непонятных мне слов… Я думаю, мсье, у него тяжело на душе. Как и все русские, он очень любит тосковать по своей родине.

Раскрывается входная дверь, и в пальто, вымазанном мелом, в шляпе, надетой набекрень, появляется  В о р о н о в и ч, пожилой мужчина, пьяный и веселый.

В о р о н о в и ч. Поль! Поль!

Ж е н е й р у з (брезгливо). Кто это? Тоже русский?

Л а м е р д ь е. Второй номер. Разорившийся русский боярин Воронович. Может быть, он шулер, но я не люблю плохо говорить о моих жильцах.

В о р о н о в и ч (приближается к ним, шатаясь). Микмак! Когда придет Яблочков, пусть постучит ко мне! Есть новости! В Боснии и Герцеговине восстания! На днях мы объявим войну Турции. Я уезжаю в Сербию. Буду сражаться! Урра! (Уходит.)

Л а м е р д ь е. Нет, этот не скучает по своей родине.

Ж е н е й р у з. Передайте Яблочкову, что я приходил и позднее опять зайду. (Уходит.)

Л а м е р д ь е  провожает  Ж е н е й р у з а. Входят  Е л е н а  и  М а р и я. Елена стала элегантнее, спокойнее. Мария похудела, побледнела. Одета в черное траурное платье. С удивлением и любопытством она осматривает залу.

Л а м е р д ь е (возвращаясь). Божья матерь! Наконец-то…

Е л е н а. Добрый вечер, Микмак! Ко мне приехала подруга из России. Вы поставите еще одну постель?

Л а м е р д ь е. Конечно, мадемуазель! Скорее! Жанетта! Приготовь постель! Скорей! (Убегает.)

М а р и я. Мне всегда казалось, что Париж — это дворцы, фонтаны, парки… А здесь так скромно. Я думала, что Павел Николаевич живет по крайней мере в Тюильрийском дворце. Как он выглядит, Елена? Какой он стал за этот год?

Е л е н а. Мы поменялись ролями с Павлом Николаевичем. Ты помнишь, каким он был веселым и задорным? От его удали не осталось и следа. Он мрачен… Задумчив… А я веселая! Ах, Машенька! Если бы ты знала, с какими прекрасными людьми я познакомилась здесь.

М а р и я. А Сорбонна?

Е л е н а. Меня не приняли. Женщине, да еще русской, трудно переступить порог университета. Бог с ней, с Сорбонной! Я скоро вернусь обратно в Россию. Поеду в самый отдаленный угол лечить крестьян. Только там — на родине, вместе с народом — можно бороться за прекрасное будущее. Как там?..

М а р и я. Там плохо, Елена. Каждый день аресты. Тюрьмы переполнены политическими. За одно слово, одно замечание против правительства ссылают, арестовывают… Они натравливают чернь на студентов, полиция провоцирует погромы… Темно в Москве, скучно, страшно…

Е л е н а. Зачем ты приехала в Париж?..

М а р и я. Вас не было со мной. Отец требовал, чтоб я возвратилась к нему, грозил судом, полицией. А месяц назад я получила известие о его смерти. Он умер от разрыва сердца.

Е л е н а. Вот почему ты в трауре…

М а р и я. Теперь у меня никого нет, кроме тебя и…

Е л е н а. И?..

М а р и я. И Павла Николаевича… Смотри! Снегирь!

Е л е н а. Узнала?

М а р и я. Это та же самая клетка и тот самый снегирь, которого он купил год тому назад у мальчишки за тридцать копеек! Он спрашивал обо мне?

Е л е н а. Часто. Он не знает, что ты должна приехать. Ты просила в письме ничего ему не сообщать…

М а р и я. Ты не уйдешь, ты будешь со мной, когда он вернется?

Возвращается  Л а м е р д ь е.

Л а м е р д ь е. Все готово, мадемуазель! Ужин вас ждет. Жанетта! Надо подавать на стол. (Убегает. За дверью его голос.) Мсье Яблочков! Какая счастливая встреча!

М а р и я (приоткрыв дверь). Он… но он не один… Уйдем отсюда, Елена! Я не хочу, чтоб при нашей встрече присутствовали чужие.

Мария и Елена поспешно уходят в комнату. Входят  Я б л о ч к о в, Ж е н е й р у з  и  Л а м е р д ь е. Яблочков изменился, повзрослел. Он теперь говорит медленно, видимо обдумывая и взвешивая каждое слово.

Л а м е р д ь е. Вы можете, мсье, принять вашего гостя здесь. Располагайтесь как вам будет удобно. (Женейрузу.) У мсье в комнате не прибрано, всюду стоят приборы, и он запрещает Жанетте подметать, ха-ха-ха-ха! Мсье не является поборником чистоты. Да! Мсье Поля нужно поздравить. Сегодня канун русской пасхи. Мсье не пойдет сегодня в православную церковь? Нет? Как угодно! Я никогда не вмешиваюсь в дела моих пансионеров. Жанетта! Где эта негодница? Она погубит мой отель! (Уходит.)

Ж е н е й р у з. Мсье Поль! Сегодня не только русский праздник, сегодня праздник для всего мира! Вы получили привилегию на изобретенное вами электрическое освещение! Патент номер сто двенадцать тысяч двадцать четыре! Нам все известно, мсье Поль. Примите поздравления мои, мсье Бреге, профессора Ниодэ и всех ваших почитателей.

Я б л о ч к о в. Спасибо.

Ж е н е й р у з. То, что казалось недостижимым, — вами достигнуто. Начинается новая эра. Русский свет зальет улицы городов Европы.

Я б л о ч к о в. Впереди еще очень много работы, господин Женейруз.

Ж е н е й р у з. Я знаю. И на это нужны деньги, деньги… Где вы думаете их взять?

Я б л о ч к о в. Я написал в Петербург, в военное ведомство, и со дня на день жду ответа. Я думаю, Россия даст мне эти деньги.

Ж е н е й р у з. А если не даст?

Я б л о ч к о в. Этого не может быть.

Ж е н е й р у з. Вы должны быть готовы к худшему. Вы уже однажды предлагали вашему правительству электрическую свечу, и оно отказалось. Дальнейшая проволочка может привести к тому, что ваш патент будет аннулирован и вашу свечу изобретут другие. И тогда спорить будет уже трудно.

Я б л о ч к о в. Что же вам нужно от меня, господин Женейруз?

Ж е н е й р у з. Я бескорыстно помогал вам, Поль! Я ваш горячий поклонник, но… Теперь без меня вам будет, пожалуй, трудно. Я связан с деловыми кругами Парижа. Единственное, что можно придумать, — это создание синдиката электрического освещения по методу Яблочкова. Мне удалось переговорить кое с кем из влиятельных коммерсантов. Они согласны субсидировать ваше предприятие. Для начала у вас будет капитал в семь миллионов франков.

Я б л о ч к о в. Кто же даст такие деньги?

Ж е н е й р у з. Мы выпустим акции. Пятьдесят один процент акций будет у нас, правления синдиката. Сорок девять процентов мы продадим на бирже.

Я б л о ч к о в. Но у меня нет и ста франков.

Ж е н е й р у з. Не нужно! Как главный инженер синдиката вы получите кредит. Не считая того, что вы будете получать ежемесячно две тысячи франков жалованья. Сюда не входят, разумеется, средства, необходимые для продолжения опытов.

Я б л о ч к о в. Какие обязательства потребуются от меня?

Ж е н е й р у з. Бог мой, никаких! Как мы назовем вашу свечу? Светильник Психеи? Факел Прометея? Лампа Алладина? Нет, это чересчур претенциозно. Мы назовем ее «Свеча Яблочкова». Одно условие, Поль. Без меня вы не должны подписывать ни с кем никаких обязательств. Привилегия освещения электричеством принадлежит во всех странах мира только нашему, вернее вашему, синдикату.

Я б л о ч к о в. А Россия?

Ж е н е й р у з. Ну конечно же мы осветим и Россию. В первую голову.

Я б л о ч к о в. Нет, мсье Женейруз. Ваше предложение очень заманчиво, но я не смогу принять его.

Ж е н е й р у з. Вы должны помнить, что мир науки находится не на площади Согласия. Мы скорее путники в пустыне у костра, окруженные волками. Только огонь костра сдерживает волков. Но я не буду уговаривать. Мы еще встретимся. Не провожайте меня. Вы устали. Доброй ночи! (Уходит.)

Яблочков подходит к окну, смотрит на снегиря. Прижимается лицом к стеклу окна. Из комнаты Елены слышен голос Марии. Она поет романс Чайковского «Нет, только тот, кто знал…» Яблочков оборачивается на звук знакомого голоса. В дверях показывается  М а р и я.

М а р и я (подходит к Яблочкову). Христос воскресе, Павел Николаевич!

Я б л о ч к о в. Мария! Машенька… Как вы очутились в Париже, здесь?..

М а р и я. Я… Я приехала…

Я б л о ч к о в. Странная штука… Я сейчас стоял и думал о Глухове, о вас, о моей мастерской в Москве… Почему вы в трауре?

М а р и я. Я похоронила отца.

Я б л о ч к о в. Вы приехали учиться пению?

М а р и я. Да.

Я б л о ч к о в. Вы давно видели Глухова?

М а р и я. Я не видела его. Зашла перед отъездом, но там вместо вашей мастерской склад шорных товаров Журкина. Почему здесь снегирь?

Я б л о ч к о в. Я привез его с собой. В последнюю минуту я подумал: что взять? Неудобно без багажа. А держу я его здесь потому, что в моей комнате стоят аккумуляторы. Пары едкого натра. Это вредно для снегиря.

М а р и я. А для вас?

Я б л о ч к о в. Для меня полезно все, что связано с электричеством. Вы еще не видели, как горит моя свеча? Хотите, я покажу.

М а р и я. Конечно. Сегодня ведь пасхальная ночь. Сегодня горят свечи, люди христосуются и говорят только правду.

Я б л о ч к о в. Ну, давайте христосоваться.

М а р и я. Нет, давайте лучше говорить правду. Вам неприятен мой приезд?

Я б л о ч к о в (смущенно). Не знаю… Неужели прошел год с того вечера?

М а р и я. Вы вспоминали обо мне?

Я б л о ч к о в. Все время… И очень тосковал… Я помнил о вас, когда уезжал из Москвы, а за мной следовали два жандарма. В Одессе они хотели меня арестовать, но я сел на грузовой пароход и обманул их. Я ходил по палубе и думал о вас. Хотел уехать в Филадельфию, на выставку, но не хватило денег. Остался в Париже… И когда ночевал на бульваре, я и тогда помнил о вас. А потом, после больших трудов и многих опытов, зажглась моя свеча… Я тоже думал о вас…

М а р и я. Вы говорите правду?

Я б л о ч к о в. Да, правду.

М а р и я. Тогда слушайте! Из-за вас я приехала сюда. А если бы вы оказались в Филадельфии, я и туда бы приехала. А если бы вы были в Австралии, я и туда поехала бы. Мне все казалось, что вам плохо, что вас обижают, что я обязана быть с вами. Вы помните нашу клятву год тому назад, у вас в мастерской?

Я б л о ч к о в. Да, помню.

М а р и я. И я тоже помню. Слышите, как звонят колокола? Христос воскресе, Павел Николаевич!

Они трижды целуются. Садятся на подоконник и раскрывают окно.

Я б л о ч к о в (тихо). Как я благодарен вам… Теперь мы уедем обратно домой. Ну их к чертям!

М а р и я. Тс… Пасхальная ночь. Нельзя чертыхаться.

Я б л о ч к о в. Ладно! Возьмем Елену, и мою свечу, и все приборы, и снегиря — и уедем домой. Сегодня будем всю ночь ходить по улицам, а утром — прощай, Париж!

М а р и я. Но вам нельзя туда возвращаться.

Я б л о ч к о в. Чепуха. Можно. Я привезу в Россию свет, лампу, которая озарит темноту. Кто меня посмеет тронуть?

Голос Ламердье: «Мсье Поль! Счастливые вести с родины!» Появляется  Л а м е р д ь е. В руках у него два конверта.

Л а м е р д ь е Получите вашу почту, мсье!

Я б л о ч к о в. Благодарю. (Разрывает конверты, читает. Лицо у него темнеет.)

Л а м е р д ь е. Это ваша жена, мсье! О, я всегда говорил, что в России очень красивые женщины! Я никогда не вмешиваюсь в дела моих пансионеров, но вы очень красивая женщина, мадам! Если вы действительно любите мсье Поля, он счастливец. Сегодня такой праздник, а у меня все трезвые, кроме Вороновича. (Убегает.)

М а р и я. От кого письма, Павел Николаевич?

Я б л о ч к о в. Канцелярия военного министра Милютина сообщает, что мое изобретение в данное время не может быть использовано в России.

М а р и я. Не нужно огорчаться, Павел Николаевич. Мы вернемся в Россию. Не сейчас, через год, через два года…

Я б л о ч к о в. Чиколев пишет, что я не должен возвращаться на родину, что я буду немедленно арестован. Дураки! Мерзавцы и дураки! И это они управляют народом, равного которому нет в мире. Будь они прокляты!

М а р и я. Павел Николаевич.

Я б л о ч к о в. Не останавливайте меня, Маша! Если я не буду ругаться, я разломаю в щепки весь этот отель.

М а р и я. Смотрите, уже рассвет. Снегирь просыпается. Слышите, он запел…

Я б л о ч к о в (останавливается у клетки). Знаете что, Машенька? Давайте выпустим на волю снегиря. Завтра ведь первый день пасхи. А мне он больше не нужен… Вы не покинете меня?

М а р и я. Я никогда не покину вас.

Я б л о ч к о в. Пусть он летит. Ему скучно здесь, на чужбине. Пусть он летит туда, за синие моря, за высокие горы, за дремучие леса. Вы думаете, он не долетит до России? Долетит! Он ведь русский снегирь, и ему не нужно паспорта, у него нет багажа, к нему равнодушно относится тайная канцелярия его императорского величества. Сыграйте ему на прощанье что-нибудь. Ну, лети, певчая птица! Передай привет родине.

Мария садится за пианино. Первые аккорды фортепианного концерта Чайковского. Оркестр подхватывает мелодию. Яблочков стоит с клеткой у открытого окна, за которым рассвет, видны крыши парижских домов. Снегирь улетает. Яблочков смотрит в небо, провожая взглядом полет птицы.

З а н а в е с.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Фортепианный концерт продолжается. Стремительное аллегро третьей части. Звучит веселый мотив народной песни, приближается грандиозный финал, где сливаются воедино голоса фортепиано и победных аккордов оркестра… Широкая мраморная лестница, уходящая вверх. Массивные дубовые двери. На лестнице темно-красный ковер, на перилах пурпурный бархат. По бокам мраморные скульптуры, изображающие Психею со светильником в руке, Геракла, борющегося с Антеем, Прометея, держащего высоко над головой факел. Высокие окна раскрыты, и за ними Неаполитанская улица в Париже, яркий осенний день. Внизу  л а к е й  в ливрее.

По лестнице медленно поднимаются  Ж е н е й р у з  и пожилой медлительный  В и л ь я м  Г и л л а р д.

Ж е н е й р у з. Вот мы в доме Яблочкова, мистер Гиллард.

Г и л л а р д. Он богат, этот Яблочков?

Ж е н е й р у з. Смотря, что считать богатством, мсье. Если идеи — он миллионер. Но все, что вы видите здесь, принадлежит не столько ему, сколько нашему синдикату электрического освещения.

Г и л л а р д. Что за музыка звучит там?

Ж е н е й р у з. Мсье Яблочков устроил у себя благотворительный утренний концерт в пользу русской библиотеки.

Г и л л а р д. Что они играют?

Ж е н е й р у з. Это фортепианный концерт русского композитора Чайковского. Дирижирует сам Колонн, соло на фортепиано исполняет известный пианист Николай Рубинштейн.

Г и л л а р д. Я не знал, что у них есть музыка.

Ж е н е й р у з. О, русские умеют время от времени потрясать мир. Никто не думал, что у них есть писатели. А произведениями Тургенева и Толстого зачитывается весь Париж. Никто не предполагал, что у них есть доктора. Но Пастер сказал, что Пирогов и Боткин великие врачеватели. И, наконец, русский свет. Вы имели честь убедиться, какой успех имели свечи Яблочкова на Всемирной Парижской выставке. Его павильон собирал тысячи людей. У нас нет отбоя от заказчиков. Пройдемте в зал. Там вы увидите брата короля Камбоджи, персидского посла, губернатора Сан-Доминго… Русский свет осветил улицы Парижа и Неаполя, берлинские магазины, лондонские доки… Сегодня после концерта, когда разойдутся гости, мы заключим с вами договор на освещение Чикаго. Я заставлю Яблочкова поехать туда. Чем скорее, тем лучше.

Г и л л а р д. Почему вы так торопитесь, Женейруз?

Ж е н е й р у з. Меня беспокоит присутствие в Париже великого князя Константина Николаевича. Со всех сторон он слышит восхищение русским светом Яблочкова и упреки царскому правительству, что оно отказалось от Яблочкова и его изобретения. Я не хочу, чтобы Яблочков встретился с великим князем. Я заставлю его поехать в Чикаго. Пойдемте в зал, мсье, и не обращайте внимания на несколько свирепый характер хозяина этого дома. От него в данном случае ничего не зависит.

Женейруз и Гиллард входят в зал. Внизу появляется человек, который несмело подходит к лестнице, не решаясь подняться вверх. Он одет более чем скромно. Это  Г л у х о в. Следом за ним — с е к р е т а р ь  Яблочкова.

Г л у х о в. Я пришел к Павлу Николаевичу…

С е к р е т а р ь. У вас есть билет, мсье?

Г л у х о в. Нет, билета у меня нет… Но я старый знакомый Яблочкова. Когда-то я даже был его другом…

С е к р е т а р ь. Вы русский, мсье? Пожалуйста. У меня есть приказ пропускать русских в этот дом беспрепятственно.

Г л у х о в. Я только не уверен, узнает ли он меня… Захочет ли видеть меня… Он так знаменит…

С е к р е т а р ь. Вы пришли просить денег, мсье?

Г л у х о в. Нет, нет, что вы! Я приехал на Парижскую выставку и случайно увидел лампы Яблочкова. Он женат? Его жену зовут Мария Николаевна?

С е к р е т а р ь. Да, мсье.

Рукоплескания. Возгласы. Шум отодвигаемых кресел.

Первое отделение окончено. Я доложу метру о вашем визите.

Г л у х о в. Нет, нет, не надо. Я хочу, чтоб он сам узнал меня…

Двери зала раскрываются и выходит  Я б л о ч к о в  под руку с  М а р и е й  Н и к о л а е в н о й. Она в открытом платье, очень хороша собой. Яблочков во фраке. Посеребрилась борода, усталые глаза. Около Яблочковых гости. Среди них  Ж е н е й р у з, который держит себя здесь хозяином, Г и л л а р д, В о р о н о в и ч  и русский коммерсант  С к о р н я к о в, полный и подвижный господин.

Ж е н е й р у з. Какой успех, Поль! Русские музыканты положительно пленили всех. Я хотел вас познакомить, Поль, с мистером Вильямом Гиллардом.

Я б л о ч к о в. Здравствуйте.

Ж е н е й р у з. Он желает увезти ваше изобретение к себе за океан, в Америку.

Г и л л а р д. Да, Америка все еще погружена во мрак. Вашим изобретением у нас очень интересуются. Один мой друг, вы, наверное, слышали, изобретатель фонографа Томас Альва Эдисон просил меня подробнее узнать…

Я б л о ч к о в. Я слышал об Эдисоне.

Г и л л а р д. Он очень талантливый изобретатель.

Я б л о ч к о в. Я тоже так думаю. Передайте ему мой привет.

С к о р н я к о в (отстраняя Гилларда и Женейруза). Разрешите представиться. Моя фамилия Скорняков. Я член правления Южно-Русского общества пароходства и торговли. Мы так мечтаем о вашем возвращении на родину.

Я б л о ч к о в. Кто это «мы»?

С к о р н я к о в. Мы, ваше общество, наши друзья. Мы хотим ввести электричество на пароходах и поездах…

Ж е н е й р у з. Боже мой, неужели нет другого времени и места для деловых разговоров? Я прошу вас явиться завтра ко мне в контору. Мсье Поль не ведет никаких переговоров. Мистер Гиллард!..

С к о р н я к о в (гневно). Погодите, сударь, не мельтешитесь. Позвольте уж нам, соотечественникам, поговорить по душам.

Ж е н е й р у з (смотрит на Яблочкова). Мсье Поль! Подтвердите.

Я б л о ч к о в (медленно). Женейруз прав. Я не веду никаких переговоров. Мое дело — свечи.

С к о р н я к о в. Как это! Изобретатель русского света не властен над своим изобретением, даже когда с ним говорит русский коммерсант?

Я б л о ч к о в. Правительству России не угодно мое изобретение.

С к о р н я к о в. Но вчера я сам был свидетелем, как на выставке к великому князю Константину Николаевичу подошел президент Франции и поздравлял его с блестящим успехом русского изобретателя. При этом присутствовал Николай Григорьевич Рубинштейн и многие наши земляки! Теперь русскому правительству не остается ничего иного, как пригласить вас, Павел Николаевич, обратно на родину. Иначе это будет международный конфуз.

Я б л о ч к о в. Одним конфузом больше. Вот и все. Простите, господин Скорняков, не могу с вами продолжать беседу. У меня гости.

С е к р е т а р ь (входит). Прибыл адъютант великого князя Константина Николаевича.

Входит  а д ъ ю т а н т  великого князя.

А д ъ ю т а н т (подходит к Яблочкову, представляется). Князь Милославский, адъютант его императорского высочества великого князя Константина Николаевича!

М а р и я (протягивает ему руку). Здравствуйте, князь. Прошу вас, пройдите в зал. Сейчас начнется второе отделение нашего концерта. Николай Григорьевич Рубинштейн будет дирижировать только что написанной симфонией Петра Ильича Чайковского. Прошу!

А д ъ ю т а н т. Я лишен возможности, сударыня, воспользоваться этим любезным приглашением. (Торжественно.) Его императорское высочество просит вас, Павел Николаевич, прибыть к нему.

С к о р н я к о в. Какая честь! Павел Николаевич, поздравляю вас.

Я б л о ч к о в (после паузы). Да, честь… Но я тоже лишен возможности воспользоваться этим любезным приглашением. У меня гости.

Ж е н е й р у з (шепчет). Что вы делаете, Поль! О, это чересчур.

А д ъ ю т а н т. Тогда, может быть, вечером?

Я б л о ч к о в. Вечером я занят в лаборатории.

А д ъ ю т а н т. Тогда завтра?

Я б л о ч к о в. И завтра я тоже занят. А также послезавтра и все дни этой недели.

М а р и я (тихо). Нельзя же так, Павел!

Я б л о ч к о в. Подожди, Маша. (Адъютанту.) Если его императорское высочество великий князь Константин Николаевич желает меня видеть, он может пожаловать ко мне.

Смятение среди гостей.

А д ъ ю т а н т (стукнув шпорами). Хорошо, я доложу его императорскому высочеству. (Кланяется Марии Николаевне, Яблочкову, гостям и уходит.)

М а р и я. Что ты наделал, Павел?

Ж е н е й р у з (тихо Гилларду). Слыхали?

Г и л л а р д. Трудный ребенок.

В о р о н о в и ч (пытается обнять Яблочкова). Ты отважный храбрец, Павел! Пусть наши великие князья знают, что такое дворянство! А то зазнались. Это говорю я, Воронович! Русский дворянин!

С к о р н я к о в. Это нескромно, Павел Николаевич, извините меня…

Внизу голос Глухова: «Молодец!»

Я б л о ч к о в (смотрит вниз и видит Глухова). Коля! Николушка!

Г л у х о в. Пашка! Павел!

Они бегут по лестнице навстречу друг другу, обнимаются.

Л а к е й (появляется наверху лестницы у двери). Господа! Начинается второе отделение концерта.

Я б л о ч к о в (не выпуская из объятий Глухова). Маша, скажи им, чтоб они шли в зал.

М а р и я. Дорогие гости, прошу вас послушать симфонию! Не обращайте внимания на хозяина, к нему приехал товарищ, которого он давно не видел.

Я б л о ч к о в. Да, да, настоящий соотечественник, настоящий соотечественник.

Г о с т и  уходят в зал.

Г л у х о в. Здравствуйте, Мария Николаевна!

М а р и я. Здравствуйте, Николай Гаврилович.

Я б л о ч к о в. Да поцелуйтесь вы, я не ревнивый муж.

Г л у х о в. Здравствуйте, Машенька!

М а р и я. Здравствуйте, Николушка!

Целуются.

Я б л о ч к о в. Перестаньте целоваться наконец!

Г л у х о в (хохочет). А ты молодчага! Я сразу узнал моего компаньона по мастеровой физических приборов. Как ты этого князя!

Я б л о ч к о в. Будь они прокляты! Сколько унижений я от них вытерпел. Сколько чертей опрокидывал на их головы, сколько плакал как баба. От беспомощности, от их тупости! Осчастливил! Хочет видеть! На! Выкуси! (Глухову.) Садись, садись прямо тут, на ступеньки, там негде, всюду гости. Садись и ты, Маша.

Все трое садятся на ступеньки.

М а р и я. Надолго ли?

Я б л о ч к о в. Что в Москве?

М а р и я. Почему вы не писали нам? Что вы делили все это время? Где вы остановились? Вы женаты?

Я б л о ч к о в. Почему ты сразу не пришел ко мне?

Г л у х о в. Я думал, ты не узнаешь меня.

Я б л о ч к о в. Колька!..

Г л у х о в. Я на последние франки приехал сюда. На выставку! Решил уму-разуму набраться. И вдруг — русский свет! Павел Яблочков! Я глазам своим не поверил. Выходит, что я в Париж приехал на русское изобретение смотреть..

Я б л о ч к о в. Теперь никуда от нас. Со мной будешь. Здесь. Работать… Изобретать… Помнишь ванну? (Смеется.) Хорошо мы жили тогда!

Г л у х о в (серьезно). Нет, Павел, мы с тобой вместе назад уедем. На родину.

Я б л о ч к о в (сумрачно). Мне туда пути заказаны. В тайной канцелярии против меня огромное дело заведено. Ведь они же знают, что я поддерживаю русских революционеров, на мои деньги открыта столовая для эмигрантов, я давал деньги на газету и на журнал. Герман Лопатин — он в Петербург по чужому паспорту уехал — пишет, что нельзя мне там показываться.

Г л у х о в. Павел! Накануне моего отъезда в Петербурге на улице был арестован Герман Лопатин.

Я б л о ч к о в. Погоди! Но я дал Елене и Лопатину деньги на побег Чернышевского из Вилюйска.

Г л у х о в. Очевидно, Лопатин не успел выехать из Петербурга.

М а р и я. Как же после этого вы предлагаете Павлу ехать в Россию?

Г л у х о в. Я не знал, что Павел дал ему денег.

Я б л о ч к о в. Лопатин не скажет. Он ничего не скажет. Они будут его четвертовать, но он не выдаст меня.

Из зала выходит на цыпочках  Ж е н е й р у з, за ним — Г и л л а р д  и еще  н е с к о л ь к о  г о с т е й.

Ж е н е й р у з. Музыка прекрасна, Поль, слов нет. Но там душно, и так хочется курить. Мы сбежали. (Внимательно разглядывает Глухова.) А потом этот Воронович! Он совершенно пьян и все время икает.

М а р и я (Гилларду). А вам тоже не понравилась музыка?

Г и л л а р д. Музыка прелестна, миссис, но я больше люблю, откровенно говоря, ковбойские песни.

По лестнице бегом поднимается  с е к р е т а р ь  Яблочкова. Он подходит к Яблочкову и что-то шепчет ему.

Я б л о ч к о в. Я не понимаю, что вы там бормочете. Говорите громче.

Секретарь опять что-то шепчет.

Громче!

С е к р е т а р ь (громко). Его императорское высочество великий князь генерал-адмирал Константин Николаевич.

Движение среди присутствующих. В сопровождении  а д ъ ю т а н т а  входит  в е л и к и й  к н я з ь. Яблочков идет ему навстречу.

В е л и к и й  к н я з ь. Если гора не идет к Магомету, Магомет приходит к горе! Здравствуй! Какой, однако, ты богатырь, витязь! А это твоя Людмила? Представь.

Я б л о ч к о в (представляя). Моя жена Мария.

В е л и к и й  к н я з ь (целуя ей руку). Мария? Нет, это невозможно! Мария была у Мазепы. А у Руслана была Людмила. А ты не Мазепа, ты Руслан. Хотя на портретах ты больше похож на Черномора. (Смеется.) Я не думал, сударыня, что ваш муж так молод. Так молод и так знаменит! Мы в Петербурге гордимся таким земляком. Ты прославил свою родину в Париже.

Я б л о ч к о в. К сожалению, только в Париже.

В е л и к и й  к н я з ь. В Лондоне я тоже слышал о тебе. Не скучно тебе вдали от родины?

Я б л о ч к о в. Вашему императорскому высочеству это должно быть хорошо известно.

В е л и к и й  к н я з ь. Почему?

Я б л о ч к о в. Я писал в Россию. И не один раз.

В е л и к и й  к н я з ь. И что же?

Я б л о ч к о в. Ни на одно письмо не было ответа.

В е л и к и й  к н я з ь. Не получал твоих писем. У тебя здесь сегодня концерт?

М а р и я. Да, ваше императорское высочество. Сегодня Николай Рубинштейн дирижирует новой симфонией Чайковского.

В е л и к и й  к н я з ь. Увы, сударыня, у меня нет времени для наслаждения музыкой. Я сейчас еду на аудиенцию к президенту французской республики. Уверен, что президент будет расспрашивать о твоих изобретениях, и мне хотелось бы предварительно потолковать с тобой. Проводи меня в свой кабинет.

Я б л о ч к о в. Прошу!

Я б л о ч к о в, в е л и к и й  к н я з ь  и  а д ъ ю т а н т  уходят.

Г л у х о в (смотрит вслед Яблочкову). Сколько достоинства, выдержки! Можно подумать, что он всю жизнь только и делал, что беседовал с великими князьями.

М а р и я (улыбаясь). Если бы он часто с ними беседовал, он, наверное, говорил бы по-другому. Пойдемте в зал, Николаша!

М а р и я  и  Г л у х о в  уходят в зал.

Ж е н е й р у з (с тревогой). О чем говорит с ним эта старая лиса, великий князь?

Г и л л а р д. Бросьте вы к черту этого Яблочкова! Очевидно, это невыносимый человек, упрямый, глупый.

Ж е н е й р у з. О, это не так, мсье! Это человек огромной воли и светлого ума. Если он уедет от нас в Россию…

Г и л л а р д. Пусть едет. Зачем он вам нужен? Его изобретение принадлежит вам. Без него вам будет легче.

Ж е н е й р у з. Но его слава! Это тоже деньги.

Г и л л а р д. Его слава — его изобретение. Оно принадлежит вам. Значит, слава тоже ваша. Освободитесь от него.

Ж е н е й р у з. Это невозможно, мсье! Без Яблочкова нам будет очень трудно. Поверьте, что не позднее, чем через неделю, мы выезжаем вместе с Яблочковым за океан. Он трудный ребенок, но он железными канатами связан с нами. Сейчас вы в этом убедитесь.

Возвращаются  в е л и к и й  к н я з ь, Я б л о ч к о в, а д ъ ю т а н т.

В е л и к и й  к н я з ь (подает руку Яблочкову). Я рад за тебя! И за Россию также. (Уходит в сопровождении адъютанта.)

Ж е н е й р у з. О чем он говорил с вами, Поль?

Я б л о ч к о в. Это секрет.

Ж е н е й р у з. Через неделю мы уезжаем с вами в Чикаго. Мистер Гиллард сулит нам горы золота. Что я вам предсказывал два года назад?

Я б л о ч к о в. Я уезжаю в Петербург.

Ж е н е й р у з. Не смешите! Там против вас затеяно дело.

Я б л о ч к о в. Великий князь гарантирует мне неприкосновенность.

Ж е н е й р у з. Что он вам еще гарантирует?

Я б л о ч к о в. Я открою там товарищество по распространению электричества.

Ж е н е й р у з. Он вам предложил деньги?

Я б л о ч к о в. Нет. Мы выпустим акции. Правительство не будет препятствовать. Первые акции возьмут Тургенев, Рубинштейн, Чайковский…

Г и л л а р д. Значит, вы не едете в Чикаго?

Я б л о ч к о в. Нет.

Ж е н е й р у з. Не торопитесь, мистер Гиллард. Поль не отвечает за свои слова. Он забыл, что его привилегия принадлежит французскому обществу и он не вправе распоряжаться ею.

Я б л о ч к о в. Нет, я этого не забыл. Я это хорошо помню. Но я еще помню и другое. Электрический свет во всем мире называется русским светом.

Ж е н е й р у з. Не все ли равно, как он называется?

Я б л о ч к о в. Нет, для меня это не все равно. Я уезжаю в Россию, и русский свет едет туда со мной.

Ж е н е й р у з. Одна маленькая деталь, Поль. В случае, если вы захотите действовать помимо компании, вы должны заплатить неустойку.

Я б л о ч к о в. Я ее заплачу.

Ж е н е й р у з. Вряд ли. Вы помните сумму?

Я б л о ч к о в. Нет.

Ж е н е й р у з. Тогда я вам напомню. Миллион франков!

Г и л л а р д. Ого!

Ж е н е й р у з. Вся ваша наличность составляет не более двухсот тысяч.

Я б л о ч к о в. Мне должны.

Ж е н е й р у з. Да, со свойственной вам широтой вы роздали большие суммы, из которых сможете получить обратно не более ста тысяч. Где вы возьмете еще семьсот?

Я б л о ч к о в. У меня есть имение в Саратовской губернии. Это вас не касается, Женейруз, где я возьму деньги. Вы требуете миллион — вы его получите.

Ж е н е й р у з. Поль, я умоляю вас! Разбогатеть трудно. Разориться легко. Вас поманил князь, и вы побежали как щенок. Но он предатель, я знаю, он предатель! Он предаст вас при первой же неудаче! Вы пойдете по миру нищий! Кому нужен нищий изобретатель? Они толпятся у моего подъезда дни и ночи.

Из зала выходят  М а р и я  и  Г л у х о в.

Я б л о ч к о в. Я хочу слушать музыку, Женейруз. Она приятнее ваших разговоров.

Ж е н е й р у з. Он одумается, вы увидите, он одумается, мистер Гиллард, он одумается.

Г и л л а р д. Вряд ли. Я знаю русских. Не деловые люди.

Ж е н е й р у з. Он одумается… (Уводя вниз Гилларда.) Он одумается.

Ж е н е й р у з  и  Г и л л а р д  уходят. Яблочков стоит на лестнице. Из зала слышна музыка — последняя часть Четвертой симфонии Чайковского. Мрачная тема трубных звуков неожиданно прерывается широкой народной песней «Во поле березонька стояла». Яблочков внизу слушает музыку. Встревоженная Мария спускается к Яблочкову, за ней — Глухов.

М а р и я. Что случилось? Великий князь ушел? Ты снова сказал что-нибудь не то, что нужно?

Я б л о ч к о в. Нет, Маша. Я сказал именно то, что должен был сказать. Мы едем в Россию! Мы снова бедны, как и три года назад. Все это (показывает на мебель, статуи, картины) уже не наше. И очень хорошо. Оно никогда не было нашим. И мы снова свободны. Мы увидим родину, мы озарим ее электрическим светом… Станет явью наша далекая мечта, Николай! Дайте мне ваши руки. Наконец я могу громко произнести слово, которое произносил только шепотом, ночами, так, чтоб никто не слышал. Домой! Мы едем домой, Машенька!

Еще сильнее звучит мотив «Березоньки». Яблочков, Мария, Глухов поднимаются по лестнице.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

В высоких комнатах второго этажа большого дома на Гагаринской набережной в Петербурге расположилась штаб-квартира товарищества Яблочкова. В подвалах — электростанция, дающая ток для освещения Литейного моста. На стенах развешаны большие карты со схемами освещения мостов и площадей Петербурга. Ночь. За окнами горит мощная электрическая свеча, свет от которой падает в комнату. На просторном письменном столе горят керосиновые лампы, лежат книги, тетради, справочники. В конце картины, когда рассветет, за окнами будут видны Литейный мост, левый берег. Темное сентябрьское небо и свинцовые волны Невы.

У стены диван, на нем подушка и одеяло. Открыта стеклянная дверь на балкон, выходящий к Неве.

На балконе  Я б л о ч к о в  и  Ч и к о л е в. Яблочков в бекеше, без шапки.

Я б л о ч к о в. Вот она, красавица Нева! Какой она будет через пятьдесят, семьдесят лет, Владимир Николаевич?

Ч и к о л е в. Еще лучше.

На Неве гудки пароходов.

Не будет этих клубов дыма и копоти. Фабрики будут получать электричество с больших центральных заводов, которые превратят воду, ветер и солнечный свет в электрическую энергию. Центральные станции не только заменят электричеством всякое другое освещение в Петербурге, но и дадут энергию для всех мелких мастерских города…

Я б л о ч к о в. А затем такие же станции будут во всей России. Да, да, в городах и в деревнях! В каждом доме, в каждой комнате будут гореть электрические лампы! Все будет производиться при помощи электричества!

Ч и к о л е в. Выйдем мы с вами, Павел Николаевич, на этот балкон годков эдак через семьдесят и увидим залитые огнями набережные, широкие мосты, освещенные пароходы… Хорошо будут жить грядущие поколения, Павел Николаевич. Позавидуешь!

Я б л о ч к о в. Грядущие поколения… Вспомнят ли они о нас?

Ч и к о л е в. Вспомнят! А нет — мы сами напомним. Светом наших ламп, теплом машин…

Входит  Ф о м и н.

Ф о м и н. Здрасте, господин Чиколев!

Я б л о ч к о в. Как идут работы на мосту, Чибис?

Ф о м и н. Там опять кто-то провода перерезал. В третий раз!

Я б л о ч к о в. Вот, Владимир Николаевич, сколько раз я говорил этому ослу Скорнякову, чтоб попросил у полиции казаков для охраны моста. Нет, ведь это не прибыльно! Лучше скакать по улицам, пугать баб и ребятишек.

Ф о м и н. Сейчас под аркой надо провод вести.

Я б л о ч к о в. Знаю. Люльку подвесили?

Ф о м и н. Подвесили.

Я б л о ч к о в. Я первый спущусь.

Ф о м и н. Вы днем ее пробовали — выдерживает. Позвольте уж мне с Шараповым. А вы потом проверите… Берегите вы себя, Павел Николаевич! Без меня по мосту не ходите. Много всяких подозрительных личностей у моста околачивается, Павел Николаевич.

Я б л о ч к о в. Ладно! Ступай, Чибис.

Ф о м и н. Дайте руку на счастье, Павел Николаевич.

Я б л о ч к о в, Бог в помощь.

Ф о м и н  уходит.

С такими, как Фомин, мы и солнце зажжем, если оно потухнет, а не то что электричество.

Входит  С к о р н я к о в. У него красное лицо и воинственная одышка. Он тяжело садится на стул посреди комнаты.

С к о р н я к о в. Можете торжествовать, господин Яблочков и господин Чиколев! Дума подписала договор с товариществом на освещение Литейного моста. На десять лет!

Я б л о ч к о в. Почему только на десять? А не на сто, не на двести лет? Куцо думают господа гласные!

С к о р н я к о в. Опять вы недовольны, голубчик вы мой! А сколько боев пришлось выдержать. Не нужно забывать, что большинство депутатов — пайщики газовых компаний. Для них это чистый разор.

Я б л о ч к о в. Мы должны доказать конкурентам, что электричество удобнее, выгоднее, чем газ. Если бы мне пришлось на свои деньги осветить Петербург, — я бы это сделал.

С к о р н я к о в. Да где у вас деньги, красавец вы мой ненаглядный?! Векселя на пятьсот тысяч франков Женейрузу? Вон он ваши векселя мне предъявил, думает, я платить буду. Как же, держи карман! Мария Николаевна, супруга ваша, сняла квартиру на Литейном, а платить чем? Думаете вы об этом? За один этот дом шесть тысяч уплачено, да за погреб для электрической машины четыре. А сколько я передал господам гласным, господам полицейским, жандармам?! Скоро собрание пайщиков, как отчитываться будем, голуби вы мол? С вас взятки гладки, вы ученые. Взяли свои фонари подмышку и ушли. А мы люди коммерческие, у нас семьи, у нас положение, кредит… Пригласили мы вас на наши головки. Поручили бы это дело нам и не вмешивались бы!

Ч и к о л е в. Для вас электричество нажива, а для нас труд наш, мечта наша. Как же можно свою мечту другому поручить?

С к о р н я к о в. Тогда уж сами и ответственность несите за ваши мечты. И не требуйте от Скорнякова, чтоб он ваши мечты охранял. Знаете ли вы, что кругом вас творится? Сейчас против вас один за другим судебные процессы начнутся. Тогда на Скорнякова не надейтесь. А если несчастье на мосту произойдет, — на себя пеняйте. А если на вашей лекции завтра, Павел Николаевич, неприятность произойдет, — себя вините.

Ч и к о л е в. Это что же, угроза?

Я б л о ч к о в. Оставьте нас, Скорняков. Нам сегодня ночью большой труд предстоит. Уходите!

С к о р н я к о в. Хорошо-с, я уйду-с! Уйду-с, голуби вы мои.

В дверях появляется  Г л у х о в. Он очень расстроен.

Напрасно вы так Скорняковым пренебрегаете!

Я б л о ч к о в (скрестив руки на груди). Я вам сказал: уходите!

С к о р н я к о в. Никуда вы от Скорнякова не денетесь, ангел вы мой. (Уходит.)

Я б л о ч к о в (Глухову). Как дела на мосту, Николаша?

Г л у х о в (мрачно). Работают…

Я б л о ч к о в. Тебе бы надо было поехать к Александринскому театру, проверить, как там действует освещение, а потом…

Г л у х о в. Я никуда не поеду. Я не могу, Павел… Не спрашивай меня ни о чем… (Быстро уходит в соседнюю комнату, безнадежно махнув рукой.)

Ч и к о л е в. Что с ним?

Я б л о ч к о в. Николай!.. (Хотел пойти следом за Глуховым, но вдруг медленно опустился на диван.)

Ч и к о л е в. Павел Николаевич! Э, да вам дурно, батенька! Ну-ка, ложитесь, ложитесь… Вы ведь трое суток не смыкали глаз… Ну куда это годится!

За дверью голос Марии: «Павел Николаевич здесь?»

Я б л о ч к о в (тихо). Маше только ничего не говорите, Владимир Николаевич.

Входит  М а р и я.

М а р и я. Павел!

Я б л о ч к о в (поднимается с дивана). Машенька!

М а р и я. Ты здоров! Ну, слава богу! А то я волновалась… (Чиколеву.) Здравствуйте, Владимир Николаевич! Он два дня дома не был.

Я б л о ч к о в. Разве уже прошло два дня? Как дома? Что делает Тосик? Он еще не спит?

М а р и я. Павел! Скоро уже утро!

Я б л о ч к о в. Разве? Да, да, действительно. Но зачем ты тогда вышла из дома? Ведь тебя могли обидеть. Сейчас я провожу тебя.

М а р и я. Нет, нет, не нужно, я побуду здесь. Я вам принесла поесть. (Чиколеву.) Вы, наверное, тоже еще не обедали. Садитесь, я сейчас накрою. (Накрывает скатертью письменный стол, достает из корзинки бутылку вина, тарелки.)

Я б л о ч к о в. Потом, Машенька, потом! Я совсем не голоден. Я должен идти…

Ч и к о л е в. Нет, оставайтесь здесь. Я пойду к мосту. Если будет нужно, я вас позову.

М а р и я (наливает вина). Посошок на дорогу.

Ч и к о л е в (поднимает стакан). За что?

Я б л о ч к о в. За русский свет!

Ч и к о л е в. Охотно! (Выпивает вино, кланяется и поспешно уходит.)

Я б л о ч к о в. А почему ты так озабочена?

М а р и я. Нет, нет… Дома все благополучно… Ты не видел Елену? Она не была здесь?

Я б л о ч к о в. Нет, не была. (Жадно ест.) А я, оказывается, голоден.

М а р и я. Вчера к нам на квартиру приезжал жандармский офицер. Они ищут Елену.

Я б л о ч к о в. Что им сделала Елена?

М а р и я. Она выступала на сходке рабочих металлического завода. Там бастуют уже третий месяц. Полиция проследила ее. Елена живет в Петербурге по чужому паспорту. Она заходила ко мне утром. Я думаю, что она состоит в тайной организации… Нужно ее предупредить!

Я б л о ч к о в. А ты стала трусихой, Маша! За всех боишься! Сейчас идет бой, а тот, кто испугался в бою, — пропал. Вот и Глухов тоже что-то совсем раскис, бедняга. Поговори, узнай, что с ним, Мария.

Г л у х о в (появляется в дверях с саквояжем в руках). Это неправда, Павел! Я ничего не боюсь.

Я б л о ч к о в. Почему у тебя чемодан?

Г л у х о в. Я уезжаю.

Я б л о ч к о в. Куда?

Г л у х о в. Не спрашивай меня ни о чем. Я должен ехать.

Я б л о ч к о в. Ты — мой друг, мой помощник, моя правая рука… И хочешь бросить меня одного? Сейчас?

М а р и я. Куда вы едете, Николаша?

Г л у х о в. К себе в Черниговскую губернию.

Я б л о ч к о в. Надолго?

Г л у х о в. Не знаю! Дай мне руку и ни о чем не спрашивай. Положите и вы вашу руку, Машенька…

Входит  Е л е н а. Она в темном скромном платье работницы. На голове косынка.

Е л е н а. Добрая ночь!

Я б л о ч к о в. С какими вестями вы пришли, Елена? Неужели опять с плохими?

Е л е н а. На этот раз с хорошими. Но у меня та этот раз другая фамилия и другое имя. Зовут меня уже не Елена, а Надежда.

М а р и я. Помните, Николаша, как вы хотели, чтоб ее звали Надеждой? Ваша мечта сбылась.

Я б л о ч к о в. Да. Наша мечта сбылась. Мечта пришла, и ты, Николай, не узнал ее. Когда мечта становится былью, ее многие не узнают.

Е л е н а. Почему вы так говорите?

Я б л о ч к о в. Он уезжает от нас. Струсил, испугался. Когда мы жили в мастерской, изобретали и делали опыты, он был моим другом. Теперь он беглец.

Г л у х о в (вспыхнул). Врешь, Павел! Зачем ты это сказал? Я никогда не был трусом и изменником. Я не хотел, чтоб ты знал… Но раз ты заговорил, слушай! Полгода меня преследовали анонимные письма, угрозы, требования, чтоб я покинул тебя и уехал. Иначе… Я тебе об этом не говорил. Что они могут сделать? — думал я. И вот сегодня я получил известие, что мое черниговское имение, дом моего отца — все сгорело. Они подожгли его. На месте дома — куча пепла. Там остались мать и сестры. Одни, без куска хлеба, без крова. И против них же возбуждено дело о поджоге. Вот почему я принужден покинуть тебя. Вот почему я не хотел тебе этого говорить… Елена, поедемте со мной. Я знаю, что вас ищет полиция. У вас здесь нет родных. А там, в Чернигове, мы устроимся, вас никто там не найдет. Ну, пожалуйста! И мне будет не так тяжело расставаться с Павлом. Поедемте сегодня, Елена?..

Е л е н а. Нет, Николай Гаврилович. Я останусь в Петербурге. Вы знаете, что я не распоряжаюсь собой.

Г л у х о в. Но вам опасно здесь жить.

Е л е н а. Да, опасно. Я остаюсь здесь, Николай Гаврилович.

Г л у х о в. Если вам когда-нибудь понадобится моя помощь, дайте мне знать… Ну, я успею еще на утренний поезд. Прощайте, Машенька! Прощай, Каштановая Борода! Впрочем, теперь уже Седая Борода.

Я б л о ч к о в. Прощай… И прости меня.

М а р и я. Посидим перед дорогой…

Все садятся.

Г л у х о в. Ну… (Встает.) Не забывайте!

Быстро уходит. Мария провожает его.

Я б л о ч к о в (смотрит на Елену). Почему вы не уехали с Глуховым?

Е л е н а (подводит его к окну). Смотрите, Павел Николаевич… Вот Петропавловская крепость. Там томятся мои друзья. Обнорский, Лопатин… Они знают, что я пока на свободе. Они верят мне. Я должна заменить их. Не вы ли всегда учили верности?

Я б л о ч к о в. Политическая борьба меня не касается. Я борюсь за электричество.

Е л е н а. Вы думаете одним электричеством облагодетельствовать мир?

Я б л о ч к о в. Моими изобретениями я борюсь за лучшую жизнь. Но я не думал, что это будет все так трудно…

Е л е н а. Павел Николаевич! Сегодня от узников Петропавловской крепости мне передали для вас подарок.

Я б л о ч к о в. Подарок?

Е л е н а. Да. Кольцо… Оно сделано из стальной проволоки. Вместо бриллианта — камень от стены Петропавловской крепости. Два месяца это кольцо шло с того берега Невы сюда. Оно прошло через много рук. Его передавали тайком, запеченное в хлебе, в прощальном рукопожатии ссыльных… Снимите камень. Там письмо.

Я б л о ч к о в (рассматривает кольцо, снимает камень, вынимает бумажную ленту, читает). «Да здравствует солнце, да скроется тьма!»

Е л е н а. Берегите этот подарок, Павел Николаевич. Его вам поднесли люди, обреченные на смерть.

Я б л о ч к о в (целует кольцо). А вы молодец, Елена! Если бы вы знали, как сейчас для меня дорог этот подарок! (Надевает ни палец кольцо. Набрасывает бекешу.) Я иду на мост. Уже сводят пролеты. Иду зажигать фонари!

Открывается дверь и вбегает  Ш а р а п о в.

Ш а р а п о в. Несчастье, Павел Николаевич!

Я б л о ч к о в. Что такое?

Ш а р а п о в. Фомин, помощник ваш… Вместе с люлькой в воду… Кто-то подрезал тали… Упала люлька в Неву…

Я б л о ч к о в. Фомин?! Что с ним?

Ш а р а п о в. Голова у него проломлена… Помирает он, Павел Николаевич… Разрешите его сюда внести?

Я б л о ч к о в. Да, да…

На черной матросской шинели  д в а  м а т р о с а  вносят перевязанного  Ф о м и н а.

Сюда кладите! На диван!..

Фомина кладут на диван.

(Склоняется над Фоминым.) Что с тобой, Чибис?

Ф о м и н (чуть слышно). Кажись, помираю, ваше благородие… (Шевелит губами.)

Я б л о ч к о в. Что ты, Чибис?

Ф о м и н. Ведь это они тали подрезали, думали, вы опять в люльку полезете, сами за работой следить… Счастье это, говорю, что заместо вас я там был… Счастье…

Тишина. Шарапов смотрит на Фомина, трогает его за руку. Снимает бескозырку.

Ш а р а п о в. Упокой, господи, душу раба твоего…

Матросы снимают бескозырки.

Я б л о ч к о в (становится на колени перед диваном). Чибис, открой глаза! Чибис, не оставляй меня… Чибис… (Рыдает, не стыдясь своих слез, лежа на полу у изголовья дивана.)

За окном свистки. Шарапов выбегает на балкон, быстро возвращается.

Ш а р а п о в (наклоняется к Яблочкову). Павел Николаевич, полиция! Жандармский полковник с ними.

Я б л о ч к о в (быстро встает с колен, смотрит на Елену). Елена!

Е л е н а. Они ищут меня. (Идет к двери.)

Я б л о ч к о в (хватает ее за руку). Подождите… Шарапов! Направо есть маленькая дверь в Летний сад. Выведи барышню так, чтоб никто не видел. (Матросам.) А вы… ни слова…

Ш а р а п о в. В них можете не сомневаться, ваше благородие… (Елене.) Идемте, барышня!

Быстро уходит вместе с Еленой. Едва они скрылись, из входной двери появляются полковник  А р а т о в  и  д в а  п о л и ц е й с к и х.

А р а т о в (козыряя). Здравствуй, Павел. Ты разрешишь обыскать квартиру? Здесь скрывается государственная преступница Сомова.

Я б л о ч к о в (стоит, скрестив руки на груди). Никакой Сомовой здесь лет.

А р а т о в. Агенты видели, как она входила сюда.

Я б л о ч к о в. Шапку долой, полковник Аратов! Тут лежит русский человек, отдавший жизнь за торжество света. Шапку долой!

Аратов смотрит на диван, на грозную фигуру Яблочкова и медленно снимает фуражку.

З а н а в е с.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Отдаленное пение цыганского хора, хлопанье пробок, звон бокалов… Двухкомнатный номер в Демидовской гостинице на Невском проспекте. Из окна видна Екатерининская площадь перед Александринским театром, памятник, сквер, пять электрических фонарей на площади, подъезд театра. Предвечернее время. Горят дрова в камине. На стене большая афиша, извещающая о публичной лекции Яблочкова. Открыты двери в коридор, откуда несутся звуки пения и пьяные голоса.

За столом  С к о р н я к о в  читает меню, перед ним  л а к е й.

С к о р н я к о в. На три персоны обед. Для начала икорки зернистой с горячим калачом. Икру на льду подавай! Устриц две, нет, три дюжины. Молочный поросенок, заливной, холодный. Ботвинья. Стерляжья уха. Консоме. Кому что нравится. Кулебяки не забудь. Бараний бок с кашей. Куропаток! Дупелей! Парфе-гренадин. Кофе. Сигары. Все…

Л а к е й. Пить что будем, Василий Васильевич?

С к о р н я к о в. Водка замороженная! Вдова Клико! Мумм! Кларет.

Лакей записывает.

Ступай! Стой! Ты Демидову скажи, что я нынче иностранцев, знатных гостей угощаю. Чтоб кулебяка была как в раю! Понял? Чтоб стерлядь в ухе дышала. Чтоб бок бараний от жиру лопался. Да, фруктов, груш там, слив… Земляники.

Л а к е й. Откуда сейчас земляника, Василий Васильевич? Осень на дворе.

С к о р н я к о в. Чтоб была земляника! Это меня не касается, какая там у вас погода на дворе.

Л а к е й. Слушаюсь!

Стук в дверь. Входят  Ж е н е й р у з  и  Г и л л а р д.

С к о р н я к о в. Вы уже здесь, родные! Прошу, прошу сюда, располагайтесь. (Разливает по бокалам шампанское.) Дорогих гостей нашего любезного отечества здесь, в столице Санкт-Петербурге, я нижайше приветствую и радуюсь, что вижу в превосходном состоянии здоровья! (Лакею.) Пшел!

Л а к е й  уходит.

Ж е н е й р у з. Мы проделали этот большой путь сюда, я из Парижа, мистер Гиллард вдвое больший, для того чтобы…

Г и л л а р д. Говорить о деле, а не произносить тосты.

Ж е н е й р у з (мягко поправляет его). Говорить о деле и время от времени произносить тосты.

Л а к е й  возвращается.

Л а к е й. К вам дама, Василий Васильевич!

С к о р н я к о в. Ко мне? Дама?

Л а к е й. Видная такая, под вуалем.

С к о р н я к о в. Гони.

Л а к е й. Никак нельзя. Они настаивают. По срочному делу, говорят.

Г и л л а р д. Я не хотел бы здесь с кем-либо встречаться…

С к о р н я к о в (открывая занавес алькова). Тогда прошу вас, любезнейшие. Здесь вам будет удобно!

Ж е н е й р у з  и  Г и л л а р д  скрываются в алькове.

(Лакею.) Зови!

Лакей открывает дверь. Входит  М а р и я  Н и к о л а е в н а. Она в пальто и в шляпе, под густой вуалью.

(Удивлен.) Сударыня?

Мария Николаевна поднимает вуаль.

Вы! Мария Николаевна… Матушка! Чему обязан такой чести?

М а р и я. На одну минуту… Я решилась приехать сюда к вам, в гостиницу, господин Скорняков…

С к о р н я к о в. Что-нибудь случилось с Павлом Николаевичем?.. Говорите, дражайшая, любезнейшая…

М а р и я. Павел Николаевич очень плохо себя чувствует… Он не знает, что я поехала к вам… Не выдавайте меня. Я прошу вас, я молю вас отменить сегодняшнюю лекцию. Доктор запретил ему выступать. Но он не слушает доктора. Он не слушает и, меня… Уговорите его отменить лекцию…

С к о р н я к о в. Бриллиантовая! Что я могу сделать?! Я и сам против публичных лекций. К чему это ведет? Только озлобляет владельцев газовых компаний, плодит врагов… А лекции Павла Николаевича подливают маслица в огонь. Ай-ай-ай! Ведь я же первый противник лекций этих. И первый страдалец. Сколько я от них терплю! Но я не обижаюсь — они гений, тут ничего не поделаешь, надо терпеть.

М а р и я. В вашей власти отменить сегодняшнюю лекцию.

С к о р н я к о в. Ни боже мой! Афиши расклеены. Все билетики проданы. Да и интерес огромный. Весь ученый Петербург сегодня на лекцию собирается. Сам великий князь Константин Николаевич будут.

М а р и я. Назначьте лекцию на другой день.

С к о р н я к о в. Невозможно-с! Скандалы! Я ведь предупреждал. И первый скандал поднимут Павел Николаевич. Они умирающие придут на лекцию.

М а р и я. Но что же делать теперь, господин Скорняков?

С к о р н я к о в. Ума не приложу!

М а р и я (опускает вуаль). Простите… (Идет к двери.)

С к о р н я к о в (задерживает ее). Изумрудная! Уговорите вы их поспокойнее быть нынче. А то ведь они как понесут, тут никому пощады нет. А вы предупредите их, голубушка… Вы у самой сцены в ложе сядьте и платочком взмахните, как начнут они горячиться. Они на вас посмотрят, да и успокоятся. И насчет газовиков как заведут: дескать, князья тьмы! Враги прогресса!.. Вы сразу платочком, вот эдак… Авось все я обойдется.

Стук в дверь. Входит полковник  А р а т о в.

Ба, Виктор Степанович, сокол вы мой ясный! Чему обязан?

А р а т о в. Проезжал мимо и вдруг увидел у подъезда коляску, запряженную парой вороных. Мне знакома эта коляска. Госпожа Яблочкова, здравствуйте! Вы не помните меня?

М а р и я. Признаться, нет. (Быстро уходит.)

С к о р н я к о в (провожая ее). Помните, дражайшая. Белый платочек… Взмах, леший взмах платка… (Возвращается.)

А р а т о в (резко.) Когда это кончится?

С к о р н я к о в. Что, любезнейший?

А р а т о в. Правительство обеспокоено деятельностью вашего товарищества. Электричество — это хорошо, кто спорит! Но шум, который поднимают газеты по поводу Яблочкова, вечные упреки в том, что министр не оценил по достоинству великое изобретение, лекции, борьба с газовыми компаниями — все это принимает нежелательный характер.

С к о р н я к о в. Но мы-то тут при чем, отец вы наш?

А р а т о в. В своих беседах с друзьями Яблочков не щадит ни царской фамилии, ни конкурентов, ни нас…

С к о р н я к о в. Он и нас не щадит!

А р а т о в. Правительству известны заграничные связи Яблочкова. Лавров, Лопатин… Они друзья этого, как его… Карла Маркса! Яблочков широко помогает русским эмигрантам — нам это тоже известно. Его покровитель, великий князь Константин, не знает, как избавиться от своего протеже. Не очень-то приятно великому князю слышать упреки в покровительстве нигилистам. При первом удобном случае, а случай этот не замедлит представиться, великий князь Константин Николаевич откажется от Яблочкова.

С к о р н я к о в. А что же с нами будет, благодетель?

А р а т о в. Вместе с Яблочковым могут заодно и вам снять голову. Сегодняшняя лекция…

С к о р н я к о в. Опять эта проклятая лекция!

А р а т о в. Если сегодняшняя лекция снова превратится в политическую демонстрацию, вам будет плохо, господин Скорняков.

С к о р н я к о в. Мне и так плохо, Виктор Степанович!

А р а т о в. Отвечать за лекцию будете вы, господин Скорняков.

С к о р н я к о в. Виктор Степанович!

А р а т о в. Да, пока Виктор Степанович. Но я могу оказаться и просто полковником!

С к о р н я к о в. Ваше высокое благородие! Отменим эту лекцию.

А р а т о в. Будет полезно. (Уходит.)

С к о р н я к о в (провожает его и возвращается). Господи всемогущий! Зачем ты положил меня между молотом и наковальней! (Открывает занавес алькова.) Прошу вас!

Из алькова выходят  Ж е н е й р у з  и  Г и л л а р д.

Г и л л а р д. Вы напрасно так встревожены, Скорняков.

С к о р н я к о в. Слышали! Нужно отменить лекцию.

Г и л л а р д. Не нужно. Этот полковник, жандарм, подкуплен газовыми обществами.

С к о р н я к о в. Не думаю.

Г и л л а р д. Я это знаю. Фирма Гейнц ему заплатила довольно дорого. Я ведь также компаньон газовой фирмы и просматриваю секретные отчеты. Впрочем, это не так важно.

С к о р н я к о в. Как не важно? Как не важно?!

Ж е н е й р у з (брезгливо). Мы приехали сюда совсем не для того, чтоб присутствовать при истериках.

Г и л л а р д. Лекция должна состояться, как бы ни были плохи дела вашего товарищества.

С к о р н я к о в (спокойно). А наши дела, голубчики, не так уж плохи.

Г и л л а р д. Не юлите, Скорняков. Я знаю ваши активы. Ваш баланс у меня в кармане. Вы скрываете от пайщиков дефицит. Но очень скоро вы не сможете скрывать. Вы то, что называется одинаково на всех языках мира: банкрот. Наступит крах. И вас поведут по мосту, освещенному фонарями Яблочкова, туда…

С к о р н я к о в. Куда?

Ж е н е й р у з. В Петропавловскую крепость.

С к о р н я к о в. Что вы, ласковые! Туда водят только политических. А нас за что же?

Г и л л а р д. Тогда вас поведут в другое, не менее уютное место. У вас сейчас только один выход. Слушайте меня внимательно. Томас Альва Эдисон изобрел электрическое освещение.

С к о р н я к о в. Через четыре года после Яблочкова и Лодыгина.

Г и л л а р д. Это не имеет никакого значения. Сегодня «Генеральное общество электрического освещения по методу Эдисона» — самое мощное общество в мире. Сюда вложены капиталы Моргана, Лоурея, мои… Мелкие электрические компании вливаются в в наше общество, если не хотят быть раздавленными. Французский синдикат вместе с милейшим Женейрузом сегодня не больше, чем отделение нашего Общества.

Ж е н е й р у з. Да, да! Но наш синдикат все же называется французским.

Г и л л а р д. Он так называется. Вам, Скорняков, нужно последовать этому примеру. Вы станете нашим отделением. Мы вас будем финансировать, но мы вас будем и контролировать.

С к о р н я к о в. Но как нам избавиться от Яблочкова. Он слишком известен.

Г и л л а р д. А мы и не будем бороться с Яблочковым. С ним будут бороться газовые общества. А это огромная сила. Пусть погаснет русский свет и разорится ваше товарищество.

С к о р н я к о в. Позвольте, а мы? Как же это можно допустить?

Ж е н е й р у з. Вы не сможете сопротивляться. Яблочкова вышлют из России.

Г и л л а р д. Земной шар мал. Он никуда от нас не скроется. В его лабораториях будет взрываться гремучий газ. И его выдумки сгорят, как эти поленья.

Ж е н е й р у з. И когда он нищий вернется к себе на родину, в Саратов, его имение будет сожжено.

Г и л л а р д. Мы вытравим из памяти людей эту фамилию — Яблочков, так же как и фамилию Лодыгин. Никто никогда не будет называть электрический свет русским светом.

С к о р н я к о в. А как же будет с Россией, господа?

Г и л л а р д. На полгода Россия снова погрузится во мрак. Газовые общества будут торжествовать. А через полгода мы задушим газовиков голыми руками. Это не Яблочков. С ними борьба будет проще, быстрее. Посоветуйтесь с вашими коллегами, где лучше сидеть: на шкатулке с акциями и кредитными билетами или на тюремной скамье.

Ж е н е й р у з. Соглашайтесь, Скорняков.

Скорняков подходит к стене, срывает афишу, комкает ее и бросает в камин. Огонь охватывает бумагу. За стеной цыганское пенье, выкрики, плач.

Г и л л а р д. Это ваши друзья веселятся в соседнем номере, Женейруз?

Ж е н е й р у з. Да, газовые общества обещают угостить нас сегодня вечером на лекции Яблочкова нет большим спектаклем.

Г и л л а р д. Не слишком ли они там резвятся?

Ж е н е й р у з (стучит тростью в стену). Воронович!

Г и л л а р д (Скорнякову, глядящему на огонь в камине). Ваше товарищество первое время будет называться русским товариществом. Вы будете директором. Затем вы перемените название. Но вы останетесь нашим представителем в России, как Женейруз во Франции.

Входит  В о р о н о в и ч, пьяный, с салфеткой на шее и с бокалом в руке.

Ж е н е й р у з. Как дела, мсье Воронович?

В о р о н о в и ч. Отлично, Женейруз! У нас все готово.

Ж е н е й р у з. Вы рассядетесь в разных концах зала.

В о р о н о в и ч (обиделся). Меня не надо учить, Женейруз!

Ж е н е й р у з. Я надеюсь, что вы и ваши друзья будут трезвыми сегодня?

В о р о н о в и ч. Слово дворянина! По какому сигналу мы должны начать обструкцию?

Г и л л а р д. Белый платок! Белый платок в руках жены Яблочкова. Следите за ложей.

С к о р н я к о в (оторопело). Белый платок? Позвольте… но… ведь я в другом смысле…

Г и л л а р д. Пусть они воспользуются вашим советом, Скорняков. Яблочков болен. Этим тоже не следует пренебрегать.

В о р о н о в и ч. Белый платок? (Записывает на манжете.)

С к о р н я к о в. Господа!.. Господа!.. Нельзя же так…

Г и л л а р д. Мне пора. (Кивнув Скорнякову, выходит.)

Ж е н е й р у з  и  В о р о н о в и ч  идут за ним. Скорняков один. Входит  л а к е й, за ним  д в о е  д р у г и х  с блюдами и тарелками. В дверях — ц ы г а н е.

Л а к е й. Позволите подавать? Парфе-гренадин! Мумм! Кларет!

С к о р н я к о в. К черту! (Разбивает бутылку.) Водки подавай! Капусты! Соленых огурцов! (Запускает тарелкой в зеркало.) Продал! Гения! Богатыря продал! Свечи неси! Отпевай меня! (Ложится на диван.) Отпевай меня, чавалы! Отпевай меня, искариотского!

Цыгане поют.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

КАРТИНА ШЕСТАЯ

В большом зале Александринского театра происходит лекция Яблочкова. Правая ложа у сцены пуста. Налево в ложе  М а р и я  Н и к о л а е в н а, рядом с ней  Ч и к о л е в. В ложе и в партере  С к о р н я к о в, Л о д ы г и н, ж у р н а л и с т ы, у ч е н ы е, с т у д е н т ы  и  р а з н а я  п у б л и к а. На сцене большой стенд, на нем три ряда подготовленных к опытам фонарей и различных образцов ламп. За столом  п р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Большое количество стульев для президиума. Ни один стул не занят. По бокам стола две электрических свечи в круглых матовых колпаках. Они освещают стоящего на кафедре  Я б л о ч к о в а. Он говорит спокойно, иногда обращаясь к ложам, иногда к партеру, иногда глядя на жену, держащую в руках белый платок.

Я б л о ч к о в (заканчивает лекцию). Вопрос об электрическом освещении в последние годы стал сильно занимать общественное мнение. Оно стало угадывать, что в недалеком будущем электричество сделается дешевым и удобным способом освещения. От Ломоносова, Василия Петрова и до Чиколева, Лодыгина протянулась цепь открытий и изобретений, осветивших темный мир. Без этих трудов и открытий я один ничего не создал бы… Сейчас эти задачи решены.

Аплодисменты. Яблочков кланяется, сходит с кафедры и садится у края президиума.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Раньше, чем господин Яблочков продолжит демонстрацию своих приборов освещения, возможно, у кого-нибудь из публики найдутся вопросы к изобретателю?

Г о л о с  и з  п у б л и к и. Почему пусты места в президиуме?

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Эти места предназначены для членов правления товарищества «Изобретатель Яблочков и компания».

Д р у г о й  г о л о с. Яблочков здесь, а где же «компания».

Смех в зале.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Очевидно, господа предприниматели по какой-либо уважительной причине не желают занимать эти места.

Ч и к о л е в (встает в ложе). Господа предприниматели получили анонимные письма о том, чтоб они не смели появляться сегодня на лекции, ибо в противном случае их ожидают большие неприятности.

Шум в зале.

С к о р н я к о в (с места). Это неправда! Ложь!

Ч и к о л е в. Если неправда, господин Скорняков, почему вам не сесть за председательский стол.

С к о р н я к о в. Отсюда лучше будут видны опыты.

Ч и к о л е в. Вы хотите сказать, что со стороны виднее?

Смех. Председательствующий звонит в колокольчик.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Я прошу соблюдать порядок!

В о р о н о в и ч (в полной тишине). Пусть Яблочков расскажет, как он обокрал Эдисона!

Яблочков поднимается. Мария с тревогой смотрит на мужа и поднимает платок. И сразу по этому сигналу в одной части зрительного зала начинается шум, свист, топот, мяуканье.

Председательствующий звонит, пока не стихает шум.

Я б л о ч к о в (переждав шум, сдержанно). Есть два пути получения электрического света. Первый путь…

Г о л о с  и з  п у б л и к и. Первый путь — изобретение, второй путь — похищение этого изобретения.

Я б л о ч к о в (повысив голос). Первый путь — это свеча или дуговая лампа, которые вы здесь видите. Второй путь — это лампы накаливания, изобретенные присутствующим здесь господином Лодыгиным. Как дуговые лампы, так и лампы накаливания изобретены пять лет тому назад в России, когда великий американец Эдисон еще не думал об электрическом освещении. Академия наук присудила Лодыгину за лампочку накаливания Ломоносовскую премию. Сейчас на нашем заводе начинается производство угольных ламп накаливания, горение которых я имел честь сегодня вам продемонстрировать.

Поднимается  г о с п о д и н  с  к н и г о й  в руках.

Г о с п о д и н (размахивая книгой). В моих руках находится брошюра, которая цифрами — да, господин Яблочков, цифрами! — доказывает невыгодность, невыносимую дороговизну вашего освещения.

Я б л о ч к о в. Я знаю эту книжонку. В ней добросовестно скомбинировано вес, что только было говорено против свечи.

Г о с п о д и н. Цифры!..

Я б л о ч к о в. Цифры и взяты наиболее извращенные.

Г о с п о д и н. Голословно!

Я б л о ч к о в (повышает голос). Цифры расходов здесь указаны в два с половиной раза выше официальной цены!

Г о с п о д и н. Вы ни в чем не убедили меня, господин Яблочков.

Я б л о ч к о в. Зато я убедился, что встречал этого господина раньше, на моих лекциях в Париже. Это друг Фонтена, управляющего обществом динамических машин Грамма… Это они с Фонтеном кричали на весь Париж, что электрическая свеча гореть не может, дает в колпаке всего одиннадцать рожков, что она тухнет. Но свеча тем временем горит, дает в колпаке тридцать рожков и не тухнет. Дело не только в свечах! Сегодня они таковы, завтра могут быть иными. Разговор идет о всей системе электрического освещения, предложенной нами. Этого не понимают или делают вид, что не понимают, наши противники.

Мария Николаевна снова поднимает платок и снова в одной части зрительного зала начинается свист, шиканье, топот.

С к о р н я к о в (поднимается). Это бог знает что такое! (Публике.) Господа! От имени правления товарищества «Изобретатель Яблочков и компания» я заявляю, что правление не несет никакой ответственности за сегодняшнее выступление изобретателя Яблочкова и оставляет поведение лектора на его совести.

Ч и к о л е в (из ложи). На его совести легче оставить, чем на вашей, ибо у вас ее нет, господин Скорняков!

На сцену поднимается  ч е л о в е к  в  п е н с н е.

Ч е л о в е к  в  п е н с н е. Господа! Я врач, лечу больных. Стоимость электричества меня не касается. Меня беспокоит другое.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Что вас беспокоит, доктор?

Ч е л о в е к  в  п е н с н е. Со дня на день увеличивается количество моих пациентов. Да, да, ко мне приводят людей, ослепших от электрического освещения.

Ч и к о л е в. А к вам не приходят люди, пострадавшие от солнечного освещения?

Ч е л о в е к  в  п е н с н е. Не превращайте в фарс трагедию, господин Чиколев!

Выходит пожилой человек с маленькой седой бородкой, широкими скулами, с тяжелым взглядом из-под насупленных бровей. Не спрашивая разрешения председательствующего, он занимает кафедру. Это  С е ч е н о в.

С е ч е н о в. Я тоже врач. Вместе с профессором Мечниковым мы делали опыты о влиянии электрических лучей на глаз человека. То, что говорил сейчас этот господин, к сожалению, мой коллега, — невежество или провокация. Никакого вреда от электрического освещения для здоровья человека нет и не может быть, если им сознательно не злоупотреблять. Мы еще станем свидетелями, когда электрическими лучами будут лечить людей!

Ч е л о в е к  в  п е н с н е. Как ваша фамилия, доктор?

С е ч е н о в (резко). Сеченов!

Аплодисменты в публике. Восторженные юные голоса: «Браво Сеченову!», «Знаем Сеченова!», «Браво Мечникову!», «Браво Сеченову!»

Сеченов идет со сцены в зрительный зал, оттуда на сцену поднимается  т о л с т ы й  м у ж ч и н а. Он широко улыбается и вначале располагает к себе аудиторию.

Т о л с т ы й  м у ж ч и н а. Я, знаете, не профессор! Я владелец рыбных и мясных магазинов на Невском.

Г о л о с. Очень приятно!

Т о л с т ы й  м у ж ч и н а. Не знаю, как там насчет науки и прочего, а насчет нашего дела, торговли, скажу. От лица моих собратьев, владельцев крупных магазинов, и от своего лица скажу. Свечки эти, электричество то есть, отпугивают, знаете, покупателей. Освещение ваше, господин Яблочков, придает товарам нашим мертвый вид. Как-то неудобно, господин Яблочков.

Г о л о с. А продавать дохлятину удобно? Нужно торговать свежим товаром, господин купец!

Т о л с т ы й  м у ж ч и н а. Наши товары известны всем. Вот и в Лондоне и в Париже были такие точно жалобы. Я получил, знаете, письма от наших собратий. В Лондоне даже существует такая комиссия в парламенте ихнем, чтоб, знаете, решить дело о вреде электрического освещения для торговли.

Г о л о с а. Ложь! Неправда! Этого не может быть!

Л а ч и н о в. Нет, господа, это правда!

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Предоставляю слово профессору Лачинову.

Купец уходит со сцены. На кафедре — Л а ч и н о в.

Л а ч и н о в. Лондонская комиссия была похожа на средневековый процесс над ведьмами. Комиссия образовала род суда. И производила дознания совершенно таким же порядком, как производится судебное следствие. Подсудимым являлось электричество. Длинной вереницей перед столом судебного заседания проходили обвиняемые и свидетели. Стенографы записывали их показания. Стены были увешаны чертежами и диаграммами, на которые ссылались обвинители. Как и сегодня здесь, но в гораздо большем количестве там были и «пострадавшие» — акционеры газовых компаний. Не было такой грязи и клеветы, которые не выливались бы из уст обвинителей. Достопочтенные лорды — авторы этого балагана — были изобличены и пригвождены к позорному столбу английским физиком Тиндалем. Он зажег свечу русского изобретателя Яблочкова и воскликнул: «Под этим резким светом пусть убегут тени прошлого, лежащие поперек пути самоотверженных деятелей научного и технического прогресса!» К этим словам мне нечего добавить, господин председатель.

Под аплодисменты он сходит с трибуны. Поднимается  а д в о к а т.

А д в о к а т. Господа! Нас всех не менее господина Лачинова интересует научный и технический прогресс. Но если этот прогресс служит целям ниспровержения существующего строя, нас это пугает. Ну Яблочков! Ну свечи! Ну электричество! Нас не удивишь электричеством!

Г о л о с. Вас ничем не удивишь!

А д в о к а т. Господа! Расходы по электрическому освещению лягут тяжелым грузом на наши плечи, на плечи народа в виде налогов и новых податей.

Ч и к о л е в. Это говорит юрисконсульт газовой компании Гейнца!

А д в о к а т. Я выступаю сейчас не от имени газовой компании, а от своего имени. Газовые компании не против электричества! Они даже просят у думы отдать электричество в их руки!

Ч и к о л е в. В этом все дело!

Шум в зрительном зале прерывается. В правую ложу входит  в е л и к и й  к н я з ь  К о н с т а н т и н  Н и к о л а е в и ч  в сопровождении  с в и т ы . Они усаживаются. Великий князь делает знак председательствующему продолжать лекцию. Его появление подбодрило адвоката. Запрокинув голову, упоенный своим красноречием, он с новым пылом продолжает свою речь.

А д в о к а т. Да, мы против товарищества Яблочкова потому, что подозрительные элементы, смутьяны и не патриоты пользуются вашим изобретением, господин Яблочков, для того, чтобы снова втянуть страну в смуту. Почему здесь не выступают разные нигилисты, лающие из всех подворотен на наш строй, на нашего государя?! Почему вы скрываете от всех, господин Яблочков, ваши подозрительные связи с разными Обнорскими и Лопатиными? Вы думаете, мы не знаем слов, которые сказал друг вашего друга, преступника Лопатина, некий Карл Маркс? Я напомню вам. Он сказал, что революция в Европе не задушена, что те, кто теперь торжествует победу, не догадываются, что успехи естественных наук подготовляют новую революцию. (Читает.) «Царствование его величества пара, перевернувшего мир в прошлом столетии, окончилось, на его место станет неизмеримо более революционная сила — электрическая искра!» (С поклоном к ложе великого князя.) Смею советовать прислушаться к этим словам, ваше высочество!

Г о л о с. Донос! Провокация!

Адвокат удаляется со сцены. Из-за кулис появляется пожарный  б р а н д м а й о р. Он что-то шепчет председательствующему, косясь на ложу.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. С внеочередным словом должен выступить брандмайор Бурлаченко.

Б р а н д м а й о р (застенчиво переминаясь с ноги на ногу и покашливая в кулак). Так что у нас есть много жалоб насчет пожаров от электрических проводов. Да вот и сейчас у Казанского собора и на Васильевском сгорели четыре дома. От, значит, проводов этих. Так что приказ начальника пожарной охраны города генерала Путинцева прекратить здесь собрание и спокойно, значит, расходиться по домам, потому никаких новых опытов с электричеством не будет дозволено.

Шум в зрительном зале.

Я б л о ч к о в (выходит вперед и обращается к ложе великого князя). Я прошу разрешения обратиться к вашему императорскому высочеству.

Великий князь кивает головой.

Я могу немедленно прекратить лекцию, повинуясь распоряжению генерала Путинцева. Но как это будет выглядеть в глазах общественного мнения. Не даст ли это повод для излишних, не слишком лестных разговоров в Петербурге и во всей Европе?

В е л и к и й  к н я з ь (отвернувшись от Яблочкова, негромко, с явным раздражением в голосе). Вы можете производить свои опыты.

Я б л о ч к о в. Благодарю, ваше императорское высочество. Мы перейдем к демонстрации опытов, господа! Выключите газ, он нам больше не нужен.

Брандмайор сходит со сцены, пятясь задом и с опаской поглядывая на ложу великого князя. В е л и к и й  к н я з ь  встает и демонстративно уходит. За ним — с в и т а. Д в а  с л у ж и т е л я  выдвигают на первый план сцены столик, на котором стоят подсвечники с электрическими свечами под белым колпаком. Мария Николаевна тревожно наблюдает за Яблочковым. Он встречает ее взгляд и улыбается ей. Затем подходит к ее ложе и берет у нее из рук платок. Осторожно вытирает руки, снимает с пальца кольцо, подаренное Еленой, прячет его в платок и кладет платок во внутренний карман сюртука. Идет к столику и снимает с подсвечника колпак. В подсвечнике несколько свечей, но пока горит только одна. Тишина в зрительном зале. Яблочков начинает демонстрацию опытов.

Свечи, сообразно их назначению, делают различной величины и с различными изолировками, дающими различные оттенки света. Глиняные изолировки дают свет фиолетовый. Алебастровые — розовый. Применение специальных солей дает свет голубой, зеленый… Сейчас вы увидите.

Гаснет свет. Мгновение полная тишина, а затем крики: «Зажгите же наконец!». «Что за безобразие!», «Эх ты, ноченька!» Свист, хохот, мяуканье, улюлюканье. Возмущенные голоса: «Выведите хулиганов!», «Полиция, где полиция!»

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Милостивые государи и милостивые государыни! Я прошу вас спокойно сидеть на своих местах. Произошла поломка.

С л у ж и т е л и  вносят две стеариновые свечи и керосиновую лампу и ставят их на стол председательствующего. Когда слабый свет освещает сцену и ложи, видно, что на сцене нет Яблочкова.

Г о л о с. А где же изобретатель?

Д р у г о й  г о л о с. Сбежал!

Возвращается  Я б л о ч к о в. Своим громовым голосом он перекрывает шум в зрительном зале.

Я б л о ч к о в. Я требую тишины и порядка.

Сразу молчание в зале.

Какие-то негодяи, проникшие сюда, перерезали провода. Сейчас провода срастят, и я буду продолжать опыты.

Аплодисменты.

И если бы сейчас здесь не осталось ни одного человека, я все равно продолжал бы свои опыты. Это бы меня не остановило. И если бы обрушились эти стены, я все равно продолжал бы свои опыты.

Еще сильнее аплодисменты.

Итак, свечи, как вы видите…

Г о л о с. Мы не видим! Темно!

Д р у г о й  г о л о с. Зажгите лучше газ.

Я б л о ч к о в (громко). Свечи для уличного, театрального и комнатного освещения, как вы видите…

Г о л о с. Мы не видим.

Л а ч и н о в. Тише!

А д в о к а т. Мы не позволим издеваться над нами!

В о р о н о в и ч. Долой!

Снова шум, и снова председательствующий звонит в колокольчик. На сцену поднимается высокий сутуловатый человек с бородкой и длинными волосами, падающими на воротник застегнутого наглухо сюртука. Это  М е н д е л е е в.

М е н д е л е е в. Продолжайте, господин Яблочков. Мы, ваши друзья, со вниманием слушаем вашу лекцию и следим за вашими опытами.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Вы хотите что-либо добавить к речи лектора, профессор?

М е н д е л е е в. Нет. Я хочу занять место в президиуме, хотя и не имею чести состоять членом правления товарищества.

Я б л о ч к о в. Благодарю вас, профессор Менделеев!

Г о л о с  и з  п у б л и к и. Ура Менделееву!

Из темноты зрительного зала несется «ура» в честь Менделеева. На сцену выходит  Л о д ы г и н. Полное лицо, длинные усы, слегка прищуренные глаза под пушистыми бровями. Держится очень скромно, почти застенчиво. Говорит тихим голосом.

Л о д ы г и н. Я тоже не имею чести состоять членом правления товарищества, и я тоже хочу занять место в президиуме. Моя фамилия Лодыгин.

Из зала выходит третий человек — это  Ч и к о л е в. Он садится за стол рядом с Менделеевым и Лодыгиным.

Ч и к о л е в. Вы позволите?

Из зала поднимается  Л а ч и н о в  и садится за стол президиума.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Я думаю, господа, члены правления «Изобретатель Яблочков и компания» не будут протестовать против того, что их места в президиуме заняли ученые, изобретатели, инженеры…

Долгие несмолкающие аплодисменты, крики «ура», и вдруг загорается электрическая свеча на столе.

Продолжайте, господин Яблочков, ваши опыты.

Я б л о ч к о в. Продолжаем опыты по дроблению электрического света. Вот эти фонари со свечами соединены по-старому, последовательно, и питаются постоянным током. Гаснет или портится один фонарь или даже одна свеча в фонаре, — гаснут все последующие. Так было раньше.

В полной тишине Яблочков производит опыты. Он подходит к столу и включает ряд фонарей.

Но сделанные по нашим заказам электромашины дают нам сейчас альтернативный, то есть переменный ток. Нами достигнуто разделение электрической энергии, и если погаснет одна свеча, все последующие будут гореть! (Делает такой же опыт с другим рядом фонарей.) Таким образом, с помощью изобретенных мною бобин, работающих только на переменном токе, даже при последовательном включении, от одного источника тока можно получить любое количество независимо горящих ламп. Включите лампы по всей сцене!

Загораются лампы на сцене. Шум восторга в зрительном зале. Вступает невидимый оркестр. Резкие, прорезающие тьму аккорды Первого фортепианного концерта Чайковского. Победная мелодия света.

Зажгите свет в зале!

Загораются фонари по всему зрительному залу.

Зажгите большую люстру!

Загорается люстра. Свет заливает театр.

Русский свет зажегся над миром. И никто никогда не погасит его! Он будет гореть через пятьдесят и через сто лет. Наши счастливые потомки будут сидеть в этом зале, освещенные электрическим светом. И вместе с этим светом мы отдаем им нашу жизнь, наш труд, нашу кровь.

Он берет со стола электрическую свечу. Во всю мощь звучит оркестр.

Да здравствует солнце, да скроется тьма!

Он стоит посреди сцены, высоко подняв электрическую свечу.

З а н а в е с.

1950

ЯКОРНАЯ ПЛОЩАДЬ

Драматическая повесть в двух частях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ВЛАДИМИР БОРИСОВИЧ ЧЕМЕЗОВ — контр-адмирал.

ТАТЬЯНА — его дочь, 20 лет.

СЕРГЕЙ СЕЛЯНИН — старший матрос.

АННА ПЕТРОВНА, 42 лет.

ГРИГОРИЙ РОДИОНОВИЧ БОНДАРЬ — капитан-лейтенант.

Основному действию на сцене сопутствуют эпизоды, проецируемые на экране. Однако не все театры, ставящие пьесу, очевидно, захотят прибегнуть к помощи кино. Тогда функцию киноэкрана могут выполнять диапозитивы или светящиеся транспаранты, живописные полотна и музыка.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЭКРАН

В центре Якорной площади на темном камне памятник адмиралу. Каменные волны лижут подножие памятника. Адмирал внимательно вглядывается вдаль. Якоря окружают памятник. На цоколе выбиты слова: «Помни войну!»

За сеткой косого осеннего дождя братские могилы и очертания знаменитого собора.

Мимо памятника идет матрос. У него в руках сверток. Матрос останавливается возле памятника. Порыв ветра доносит звук корабельной сирены с залива. Дождь усиливается. Каменные волны у памятника превращаются в настоящие. Корабли у пирсов. Волны покачивают круглое тело подводной лодки. Дождь.

СЦЕНА

Просторная квартира, здесь живет контр-адмирал Чемезов. Высокие потолки с лепными лилиями и амурами. Столовые часы в дубовом футляре с большим, в виде якоря, маятником и с двуглавым орлом над циферблатом. Дубовый многостворчатый буфет и горка с посудой. Кожаный диван и телевизор. По бокам двери: справа — в кабинет, виден край массивного стола с телефоном и шкаф с книгами, слева дверь в спальню. На задней стеке высокие окна, выходящие на Якорную площадь. Вдали очертания собора. На стеклах окон капли дождя. Между окнами картины в старинных золоченых рамах: Бёклин, Айвазовский. Квартира немного запущена. Это видно и по кипе старых газет на буфете, и по скатанному в углу ковру, и по часам, показывающим одно время, а отбивающим другое. Вот сейчас, например, часы показывают шесть, а бьют девять. Эти удары подсчитывает сидящая за большим столом девушка. На ней голубая шерстяная кофточка с короткими рукавами. Это  Т а т а  Ч е м е з о в а.

Т а т а. Шесть, семь, восемь, девять… (Смотрит на циферблат столовых часов и на свои ручные.) Шесть, шесть, шесть. А эти бьют девять. (Часам.) Надо бить правильно.

Звонок. Т а т а  бежит открывать. Возвращается вместе с  С е р г е е м, м а т р о с о м, он в бушлате и в бескозырке, в руках у него сверток.

Наконец-то!

С е р г е й (это тот самый матрос, который проходил по Якорной площади. Он снимает бушлат, бескозырку, причесывается. Осторожно кладет сверток на подзеркальник, показывает на часы). Восемнадцать ноль-ноль.

Т а т а. Показывают одно, а бьют другое. Как-то ночью я проснулась — они пробили тридцать один раз. Садись.

С е р г е й. Выбросите их. Или почините.

Т а т а. Тут с ними никто не может справиться.

С е р г е й. Давай я попробую.

Т а т а. Трюмный машинист. Куда тебе с таким тонким механизмом!

С е р г е й. Машинист же.

Т а т а. Трюмный же.

С е р г е й. А вдруг. (Отодвигает от стенки часы, вскрывает заднюю дверцу.) Пассатижи есть у вас? Ну, щипцы, плоскогубцы…

Тата достает из ящика буфета инструменты. Он работает, она внимательно наблюдает.

Т а т а. У тебя до которого увольнительная?

С е р г е й. Успеем. И часы починю. И на репетицию. И в кино.

Т а т а. Какая картина?

С е р г е й. В матросском клубе «Весна на Заречной улице», а в гарнизонном — «Разбитые мечты».

Т а т а. Видела тысячу раз.

С е р г е й. Тысячу?

Т а т а. Ну, по два раза, во всяком случае.

С е р г е й. А по телевизору «Кармен» из Ленинграда, из театра Кирова. Приезжий поет. Не то румын, не то грек.

Т а т а. Что у тебя за сверток?

С е р г е й. Мандолина. Я записался в народный оркестр при клубе.

Т а т а. Собственная?

С е р г е й. Валерик дал.

Т а т а. А он что же не пришел?

С е р г е й. На лодке остался. Готовится к экзамену на классность.

Т а т а. А у меня для него новость. Мама его приезжает.

С е р г е й. Анна Петровна?

Т а т а. С делегацией шефов. Они ведь шефствуют над флотом.

С е р г е й. Когда приезжает?

Т а т а. Завтра. Чаю хочешь? Я знаю, ты сейчас скажешь: «Большое спасибо, я ужинал, ничего не хочу». Правильно? Это кстати, потому что чаю как раз и нет. Папа велел купить, а я забыла. Вернее, не забыла, а торопилась домой. Тебя ждала. Как это замечательно, что мы встретились сегодня на Якорной площади.

Часы бьют много раз.

А ты как-то странно воспринял нашу встречу. Будто ничего не произошло. Будто и года не было, и я не студентка, и ты не матрос, и это не остров… Впрочем, виновата, уже не просто матрос, теперь уже старший матрос. А Валерик еще не старший?

С е р г е й. Нет. Он по второму году службы, а я по третьему.

Т а т а. Ну конечно, ты же старый морской волк. Прости, пожалуйста. Что с часами? Ты их испортил?

С е р г е й. Я их исправил.

Т а т а. Почему тогда они не бьют?

С е р г е й. Потому что не время.

Т а т а. Самое время. Сейчас самое время.

Часы бьют непрерывно.

А Валерику нельзя передать, что завтра приезжает Анна Петровна?

С е р г е й. Вечером увижу и скажу.

Т а т а. Она, очевидно, будет жить у нас. Папа непременно ее оставит здесь. Он ведь был когда-то к ней неравнодушен. Они оба — он и отец Валерика — были в нее влюблены… Тысячу лет назад, еще курсантами.

С е р г е й. Сплетница.

Т а т а. Конечно, сплетница. Так приятно сплетничать. А потом она предпочла отца Валерика. А папа познакомился с мамой и женился на ней. А потом у разных людей появились мы. Ты, Валерик, я. А потом война. А потом нет ни моей мамы, ни Валеркиного папы, ни твоих. А потом нас разбросала судьба по всему свету. А теперь потихоньку начинает собирать. Вот здесь, на Якорной площади. Зачем она нас собирает, как ты думаешь?

С е р г е й. Я не думаю, я работаю. И слушаю тебя. Говоришь, а я слов не разбираю, будто ты поешь. Только голос твой слышу, а часы аккомпанируют.

Т а т а. Сейчас же останови их.

Часы замолкают.

Вникни, пожалуйста, в смысл и отвечай. Почему мы после разлуки вдруг собрались здесь? Папа, Анна Петровна, Валерка, ты, я… И все другие. Папа уже контр-адмирал, я студентка, ты и Валерий матросы. Анна Петровна мастер швейного цеха. Ты всегда у нас в школе был самым мыслящим учеником. Вот и поразмысли-ка.

С е р г е й. Гора с горой не сходится…

Т а т а. О, как это глубокомысленно!

С е р г е й. Это не судьба столкнула нас на Якорной площади. Это капитан-лейтенант Бондарь. Я знал от него, что ты должна приехать. Специально записался в оркестр народных инструментов, чтобы побывать в клубе. Ходил через Якорную площадь, все хотел тебя встретить. И встретил.

Т а т а. А почему не бьют часы? Почему они перестали? После таких слов должны звонить колокола на Морском соборе. Но их переплавили в пушки. Тогда пусть бьют часы.

Часы бьют.

Как торжественно! Вот так.

В часах что-то трещит, звенит, лопается и вываливается на пол.

С е р г е й (рассматривает лопнувшую пружину). Теперь все. Больше они бить не будут никогда. Даже на твоей свадьбе.

Т а т а. Вот это уже интересно. На моей свадьбе? С кем?

С е р г е й. С капитан-лейтенантом Григорием Родионовичем Бондарем. Для этого я и ходил по Якорной площади под дождем, хотел нашей встречи, чтоб поздравить. Пожелать счастья. Валерка тоже кланяется. Будь здорова, Татьяна. До встречи. (Одевается, забирает мандолину.) Теперь все. (Идет к двери.)

Т а т а. Стой! Стой, я тебе говорю.

Сергей останавливается.

А часы кто будет чинить? Они казенные. Может быть, они у какого-нибудь знаменитого адмирала на квартире стояли. Может быть, даже у Станюковича.

С е р г е й. Хорошо знаешь историю. Наверно, есть хороший руководитель.

Т а т а. Да. Капитан-лейтенант.

С е р г е й. Оно и видно. (Тихо.) Отпусти меня.

Т а т а. Иди. Стой. Почини часы.

С е р г е й. А может, вы, барышня, контр-адмиральская дочь, не будете кричать на матроса? Ведь это же все-таки не Станюкович. Часы обязательно лопнули бы. Не сегодня, так завтра — пружина проржавела. Шестьдесят лет били, а потом сломались. (Не снимая бушлата и бескозырки, садится на корточки перед часами и продолжает их чинить.)

Т а т а. Починят без тебя.

С е р г е й. Кто? Данный капитан-лейтенант часов чинить не умеет. Уж лучше машинист. Вернее. Починит, козырнет и прочь в казарму.

Тата хватает его за ворот, он поднимается, она бьет его по лицу.

Т а т а. Вот так поступают контр-адмиральские дочери. Вот так.

С е р г е й. Оставь.

Т а т а (бьет его еще раз). И еще раз. (Отворачивается, отходит к окну.)

Сергей приближается к ней. Они замирают в долгом поцелуе.

Хоть бескозырку-то сними.

С е р г е й (не выпуская ее из объятий). Она сама. (Встряхивает головой, бескозырка падает на пол.)

Теперь Тата не выпускает его. И новый, еще более длительный поцелуй.

Т а т а. Как же ты мог! Не писал, бросил писать, и все!

С е р г е й. Мне Валерка сказал: брось! Не пиши ей. Она плюс один капитан-лейтенант равняется любовь.

Т а т а. Ему-то откуда известно?

С е р г е й. Анна Петровна написала.

Т а т а. А она откуда знает?

С е р г е й. Видела вас вместе в театре, в Ленинграде. На балете.

Т а т а. Какая глупость. Ну видела, что же из этого? Ведь я все время думала о тебе. В театр ходила, а о тебе думала. Ведь когда началось, мне только семнадцать было. Да и не было еще семнадцати. Помнишь?

С е р г е й. Я-то помню.

Т а т а. Я ведь клятву дала, что никогда, никто, кроме тебя… Ну и что же, если я ходила с Бондарем в театр. Ты лучше расскажи, кто у тебя тут есть.

С е р г е й. Кто тут может быть…

Т а т а. Тут много девушек.

С е р г е й. Я бы рад влюбиться. Да разве могу? Первое время действительно тосковал. Просто не знал, куда деваться. Вот вы там, на гражданке, живете, ничего о нас не знаете. Ушел на флот, защищает границы. А до чего ж это трудно! Подъем в семь, летом в шесть. Зарядка. Учеба. Наряды. Опять учеба. Первое время письма писал. Всем. Ребятам. Знакомым. Каждый день по три письма. Никак не мог освоиться. Ведь это же совсем другая жизнь. Сам себе не принадлежишь. Тосковал. Потом втянулся. Сдал экзамены на классность, стал старшиной группы трюмных машинистов. Валерка сюда прибыл. Я о нем, как о сыне, заботился. Готовил. Теперь и он трюмный. В походы с ним ходим. Еще один год — и все.

Т а т а. На сверхсрочную не останешься?

С е р г е й. Не знаю. Может, дальше учиться пойду. Который час?

Т а т а. Рано еще. Девять.

С е р г е й. Ого! Надо двигать.

Т а т а. А там не могут без тебя обойтись?

С е р г е й. Никогда в жизни я никуда не опаздывал.

Т а т а. Это ведь не выполнение боевого задания. Ну двигай. Раз тебе со мной скучно — двигай.

С е р г е й. Слушай, Татьяна. Мне еще год или полтора служить на флоте. Тебе три года учиться. Будем реалистами. Взглянем трезво на жизнь. Она у нас разная, совсем разная. Кончишь ты университет, будешь филологом, научным работником. Другой круг людей, другие интересы. Да и сейчас уже другие. Не нужно обманывать самих себя. Надо смотреть правде в глаза.

Т а т а. Какие скучные слова. «Будем реалистами». «Надо смотреть правде в глаза». От таких слов можно постареть сразу на десять лет. Унылый ты, безрадостный ты. Ну тебя в болото. Уходи. На тебе бушлат. (Бросает.) Держи бескозырку. Испортил часы, а теперь до свидания. Да-да, у нас с тобой ничего не выйдет. Не потому, что ты говорил, а потому, как ты это говорил. Я тебя презираю.

С е р г е й. А я тебя люблю.

Т а т а. А я презираю. Ничтожный, маленький человек. «Реалист»! А я-то думала. Я ведь тоже мечтала о нашей встрече, о том, как все это произойдет… Здесь холодно. В этой огромной, неуютной квартире.

С е р г е й. Надень мой бушлат.

Она надевает.

Теперь бескозырку. А теперь будь ты Сергеем Селяниным.

Т а т а (в бушлате и бескозырке). Поди сюда, Валерка. Вот ты говоришь, что Татьяна и Бондарь в кино ходили? Ну и пусть ходят на здоровье. Кино расширяет кругозор человека, если это только не комедия. Но я так думаю, что они ходили не на комедию, а на серьезную вещь. И он брал ее за руку. А она отдергивала руку и думала знаешь о ком?.. Конечно… Почему это я ей не пара?.. Адмиральская дочь? Ну что же. А может, через двадцать лет и я буду адмиралом, это так возможно… Отказаться мне от Татьяны? Да я убью тебя, дурак, если ты мне еще раз на это намекнешь… Какая Рая? Ах, эта официантка из столовой? Дурак ты, Валерка. Не знаешь, что такое любовь. Садись, Валерка, и слушай. Буду тебе стихи читать, которые для нее написаны:

Я буду ждать тебя опять лет восемь.

А после этого еще лет пять…

И поседею я, и снова осень

Придет на берег к нам… Я буду ждать…

Да-да, это мои собственные стихи. Ты не знал, что я пишу? Это ночью, когда вы все лежите, как камни, я ей пишу стихи. Время пройдет. Медленно, но пройдет. Я демобилизуюсь или пойду дальше учиться на командира корабля — это мы с ней вместе решим. Она окончит университет… Кем она будет? Я думаю, педагогом или научным сотрудником, лекции читать. Я буду… Подожди минуточку. (Убегает в кабинет. Зовет.) Иди сюда!

С е р г е й  идет в кабинет. Т а т а выбегает, снимает с себя бушлат, бескозырку, вешает их на часы. С е р г е й  появляется из кабинета в парадном мундире контр-адмирала с многочисленными орденами и медалями. Он в образе контр-адмирала Чемезова.

С е р г е й (снимает фуражку, целует в лоб Тату. Степенно). Здравствуй, стрекоза. Как ты тут без меня?.. Не скучала?

Т а т а. Что ты, папочка, я к семинару готовилась.

С е р г е й (показывая на бушлат и бескозырку, надетые на столовые часы). А это что?

Т а т а. Я нашла в сундуке твою старую форму, когда ты был еще краснофлотцем. Вот повесила сушить. Думала, тебе приятно будет посмотреть на нее, вспомнить молодость.

С е р г е й. Приятно-то приятно, только… В мое время матросская форма была другая. Извини, дочка, это не моя…

Т а т а (невинно). Почему же она в сундуке?

С е р г е й. Не знаю.

Т а т а (бросилась к нему). Это Сергей Селянин, помнишь? (Показывая на спальню.) Он там, рядом. Пришел навестить, у него увольнительная до утра. Встретились случайно на Якорной площади. Я привела его сюда. Мы сидели, разговаривали, ты предупредил, что вернешься только завтра. И вдруг. Он испугался ужасно. И я почему-то. Глупо. Он сбежал в спальню и там сидит. Позови его.

С е р г е й. Ну пусть сидит, если он такой трус.

Т а т а. Да, он трус и ничтожество, и ты был прав, папа, когда предупреждал меня летом в Ленинграде. Ты сказал, что юношеская любовь всегда проходит. Оставляет небольшой след, но проходит, не остается. Я спорила с тобой, а теперь вижу, что твой жизненный опыт куда сильнее моего. Проходит и не остается.

С е р г е й.

Я буду ждать тебя опять лет восемь.

А после этого еще лет пять…

И поседею я, и снова осень

Придет на берег к нам… Я буду ждать…

Хорошие стихи. Я их знаю.

Т а т а. Это твои стихи, разве не помнишь? Ты мне подарил свой старый синий костюм, чтобы я перешила себе. И там в кармане лежала черная книжечка с твоими записями и вот с этими стихами. Это действительно твои собственные? Или ты их списал у какого-нибудь классика? А если твои, кому они посвящаются? Маме? Или другой? Почему ты молчишь? Это не очень хорошие стихи, но все равно счастлива женщина, которой они посвящены.

С е р г е й. Я не помню, когда написал их… Это было давно. Не знаю, написал ли я их, или они сами написались. Там, наверно, было еще о море, о волнах, о корабле… Это ведь неотделимо. Море, и любовь, и корабль…

ЭКРАН

Бурное море. Плывет лодка в надводном положении. Волны бьют о берег. Буран от разрезанной воды закипает за кормой, летят чайки. Кинокадры проецируются на фигуру Сергея в костюме контр-адмирала, стоящего как бы на мостике корабля.

СЦЕНА

С е р г е й  в мундире контр-адмирала один посреди комнаты. Из спальни выходит в вечернем платье Т а т а.

С е р г е й (смотрит на нее в восхищении). Куда это ты собралась?

Т а т а. Сегодня бал в офицерском клубе, разве ты забыл, милый? Может быть, ты устал после похода и мы останемся дома?

С е р г е й. Нет-нет, мы обязательно пойдем на бал. Как же ты хороша… Вот только дождемся Валерия. Он обещал заехать за нами.

Т а т а. Валерий назначен командиром бригады подводных лодок. Это правда, что он уже капитан первого ранга?

С е р г е й. Конечно, правда. Завтра мы выходим на большие маневры, и я пойду вместе с ним на флагманской лодке. Это тайна, но… Но тебе об этом можно сказать.

Т а т а (включает радио). А пока мы будем танцевать. (Кружится в вальсе по комнате.)

С е р г е й. Как ты прекрасно танцуешь…

Звонок.

(Поспешно снимает мундир.) Это отец.

Т а т а. Нет, это телефон. (В трубку.) Алло… Добрый вечер… Нет, папы нету… Да, я… Одна… Что делаю? Читаю… Что читаю?.. Станюковича… Нет-нет, уже поздно, я ложусь спать… Хорошо, завтра. (Кладет трубку.)

С е р г е й. Кто это?

Т а т а. Один капитан-лейтенант. Хотел зайти, взял билеты на «Весну на Заречной улице». (Смеется.) А ты испугался, адмирал?

С е р г е й (вспыхнул). Довольно! Я не желаю больше играть в эту дурацкую игру.

Т а т а. Может быть, игра, но почему же дурацкая?

С е р г е й. Не желаю. Для тебя это все забава, литература, а для меня… Опять ты появилась, опять бессонные ночи, беспокойство.

Т а т а. А ты стремишься к покою?

С е р г е й. К равновесию. Зачем ты приехала сюда? Уезжай. Мне пора на бригаду. Репетицию я пропустил. Я должен быть на базе.

Т а т а. Слушай. А ведь ты всю жизнь будешь раскаиваться, что ушел. Весь остаток своей жизни ты будешь проклинать себя. Разве тебе не хорошо со мной? И неужели у тебя нет ничего, хоть на капельку, на чуточку?

С е р г е й. Вот слушай. Сейчас я тебе скажу все и уйду. Вряд ли мы увидимся еще. Пусть я буду мучиться, буду страдать, но я должен уйти от тебя и не думать. Год пройдет, там посмотрим. Он проверит тебя, меня, нас обоих. Хотя что меня проверять, я и так проверен. Но как бы там ни случилось, знай — я тебя люблю, Татьяна. Надо ли об этом говорить…

Т а т а. Надо!

С е р г е й. Ты думаешь, это шутка, игра. Нет, это не игра, Татьяна. Ты говоришь, что тебе не было семнадцати. Но ведь и мне не было. Она пришла к нам. А потом она стала расти, она заполнила сперва один кусочек, а потом всего меня. Всем я пожертвую ради тебя. И все сделаю ради тебя. Вот я думал ночами, я, когда сплю или не сплю, все равно думаю о тебе… Вот я думал: что сделать для нее? Только одно. Быть таким, чтоб она мною гордилась. Быть таким, как она хочет. Только еще лучше. Чтоб никогда, ни на одну секунду она не смогла бы пренебречь моей любовью. Или стыдиться своей любви ко мне. У меня нет родных, ты знаешь, я один вырос. Вот еще Валерка, он как брат мне. Ты для меня все. Что прикажешь, то и сделаю. Прикажешь подвиг — совершу. Любой. Что прикажешь, то и совершу.

Т а т а. Вот я приказываю — оставайся со мной. Тебе до бригады идти десять минут. Оставайся до без десяти минут. А потом пойдешь, побежишь, будешь думать обо мне. А я о тебе… О Сергее Селянине… Как тебя мама называла?

С е р г е й. Серенький.

Т а т а. Оставайся, Серенький. Вот мы часы положим.

С е р г е й. Я не могу опаздывать. Ни на одну минуту. Никогда я не опаздывал, это только дураки опаздывают. Или разгильдяи. Или просто мерзавцы. Никогда я не был ни дураком, ни разгильдяем. А мерзавцем тем более.

Т а т а. А ты что ж думаешь, я позволю тебе стать? Я могу позволить тебе стать лучше, только лучше. Потому что тогда и я буду лучше. Ведь мы же с тобой одно?.. (Берет у него из рук сверток, раскрывает, вынимает мандолину.) Действительно, мандолина. И какая красивая.

С е р г е й (берет у нее мандолину, играет и напевает).

Жил у Татьяны серый Сережка.

Вот как, вот как, серый Сережка.

Был он влюбленный и глупый немножко.

Вот как, вот как, глупый немножко.

Т а т а. Ты, оказывается, умеешь играть, и ты скрыл от меня.. Ты виртуоз, ты лучше всех в мире играешь.

Он играет, она поет.

Не пил он водки, но был точно пьяный.

Вот как, вот как, был словно пьяный.

Был он влюбленный в девицу Татьяну.

Вот как, вот как, в девицу Татьяну…

Мандолина падает на пол. Затемнение.

ЭКРАН

Снова Якорная площадь. Теперь тут пустынно. Каменная глыба постамента и фигура адмирала, указывающая вдаль…

И надпись на цоколе: «Помни войну!»

Тихонько раскачиваются от ветра и издают слабый звон чугунные цепи, окружающие памятник. Низкие гонимые ветром тучи.

СЦЕНА

Снова квартира контр-адмирала Чемезова. Луч от фонаря на улице освещает влюбленных.

Т а т а (тихонько гладит по волосам Сергея). Серенький… Серенький… Уже без двадцати одиннадцать.

С е р г е й. Уже?

Т а т а. Без девятнадцати.

С е р г е й (сделав над собой усилие, вскакивает, привычно поправляет гюйс, надевает бескозырку. Козыряет). Будь!

Т а т а. И это все?

С е р г е й. Нет, не все, не все… Нет, это не все!

Т а т а. Когда мы увидимся?

Весь разговор идет в очень быстром, почти бешеном темпе и тихо.

С е р г е й. Не знаю. Скоро. Когда опять получу увольнительную. Ты ведь на неделю сюда? Я позвоню. Напишу. Если сам не смогу, пришлю с письмом Валерку.

Т а т а. А мне что прикажешь делать целую неделю? Стоять у окна, смотреть…

С е р г е й. Ты жена матроса.

Т а т а. Я мучаю тебя, прости, но я ведь так не могу…

С е р г е й. Я тоже не могу. Однако же могу.

Т а т а. Иди скорей. Ну подожди еще, ну тридцать секунд, ты нагонишь их по дороге. На улицах никого нет, ты побежишь. Ты не разлюбил меня?

С е р г е й. Нет, я не разлюбил тебя. Я люблю тебя.

Т а т а. Какие красивые слова. Миллионы раз — какое! — миллиарды, биллионы, триллионы, октавиарды раз люди произносили их, а все же они всегда как новые и всегда как музыка и лучше музыки… Как я хотела, чтоб ты мне когда-нибудь сказал это. А ты не говорил. Уезжал — и не говорил. Письма писал — и не говорил. Встретил — и не говорил. Целовал — и не говорил. Милый… Тоже не новое слово… Но все-таки нет лучше… Милый…

С е р г е й. Филолог! Скажи, это все филологи выдумали? Их либе дих. Же ву зем. Ай лав ю. Филологи?

Т а т а. Это больше относится к лингвистам. Но филологи тоже в этом участвовали. Филологи — они ведь тоже люди. Мы какую-то чепуху говорим. А тебе надо идти. Иди же, милый, беги изо всех сил. Иди, я закрою глаза, а когда открою, тебя не будет. (Закрывает глаза.) Я считаю до пяти. Раз, два, три, четыре…

Сергей в бушлате и бескозырке бежит к двери, открывает ее. Захлопывает дверь и снова возвращается.

Пять!

Тата открывает глаза. Сергей перед ней.

Ты!

С е р г е й. Почему ты так хочешь, чтоб я ушел от тебя? Я надоел тебе? Ты уже не любишь больше?

Т а т а. Сергей, ну, Сергей… (Повисает на нем.) Именно потому, что люблю…

С е р г е й. Я обманул тебя. Мне нужно не в двадцать три, а в ноль часов быть.

Т а т а. Ты говоришь правду?

С е р г е й. Да-да-да. Есть поступки, которые человек совершить не в силах. Я свободен еще час. Целый час.

Т а т а. Покажи увольнительную.

С е р г е й. Ты не веришь?

Т а т а. Нет, я верю… Но зачем же тогда?..

С е р г е й. Разве я сказал, что в двадцать три? Это нарочно, чтоб не торопиться. Чтоб в резерве было время. Чтоб я мог медленно шагать по Якорной площади, под дождиком, и думать о тебе. Кроме того, я не хотел быть тебе в тягость.

Т а т а. И ты хотел украсть у меня целый час? Шестьдесят минут! Три тысячи шестьсот секунд! Это же целое богатство!

С е р г е й. Да, это богатство, когда мы вместе, и три тысячи шестьсот вздохов, когда тебя нет. Говорят, за все на свете надо платить. За горе и за радость быть вместе. Даже если бы это продолжалось всего шестьдесят минут. Если бы за каждую минуту, проведенную вместе, мне пришлось платить годом горя, я бы заплатил.

Т а т а. За шестьдесят минут шестьдесят лет горя? Много!

С е р г е й. Не знаю. Нет, это не много. Другие платили за это жизнью. Ведь так, как мы любим друг друга, никто никогда не любил, а? Ты тоже так думаешь?

Т а т а. Я не знаю. Какое мне дело до них! Просто больше нельзя, нельзя. И никому нет дела до нас. Нам до них и им до нас… К черту этот бушлат. Еще шестьдесят минут наши. Нет, меньше, сорок. Ведь тебе нужно дойти, а уже двадцать три.

С е р г е й (смотрит в окно). Двадцать три!

Т а т а. Почему ты так сказал? Может быть…

С е р г е й. Что — может быть? Ничего не может быть, когда ты со мной, ты здесь, и я здесь…

Т а т а. Я поставлю чай. Ах да, у нас нет чая. Ну, мы будем пить кипяток.

С е р г е й. Просто воду. Холодную. Чистую. Не уходи. Вот тут, в цветах есть.

Т а т а. Не смей. Грязная.

С е р г е й. От цветов-то! (Пьет воду из бокала, в котором цветы.) За твое здоровье! За наше здоровье! За здоровье Валерки! За здоровье твоего отца! Какое это странное чувство, когда впереди есть еще сорок минут.

Т а т а. Уже тридцать, Серенький.

С е р г е й. Тридцать минут. О чем мы будем говорить с тобой тридцать минут? Мы будем сидеть рядом, вот так, будто мы один человек… Татьяносергей. Только не будем говорить о твоем университете и о моей лодке.

Т а т а. Об университете не надо, а о лодке нужно. Расскажи о твоем командире. О старпоме. О штурмане. Обо всех, с кем ты видишься ежедневно, с кем плаваешь, разговариваешь. Ты куришь?

С е р г е й. Курю.

Т а т а. Ты еще ни одной папиросы не выкурил.

С е р г е й. Я стеснялся. У меня такие плохие…

Т а т а. У папы есть «Северная Пальмира».

С е р г е й. Потом. Я тебе про Валерку расскажу, хочешь? Ты бы не узнала его теперь. Какой он стал бравый, ловкий. Он спортсмен. Да-да, легкоатлет. Стометровку за одиннадцать с половиной секунд делает. А зимой у нас была гонка патрулей. На лыжах с полной боевой выкладкой. Он первое место занял. Я из него трюмного машиниста сделал. Мы с ним в очередь стоим на посту погружения и всплытия. Это знаешь какой ответственный пост? От него вся жизнь лодки зависит. Он очень способный, Валерка. А командир у нас строгий. Рыжий, представь себе, рыжий, в общем, каштановый. Усики такие, тридцать два года, уже пожилой. Жена к нему приезжала из Одессы, интересная, зубной врач. Ребята у нас замечательные. Да и офицеры… Повезло мне, что с ними судьба свела. Еще как повезло! С такими людьми куда хочешь не страшно вместе идти. Куда хочешь! И все разные. Вот, например, Бабаев — штурман. Ну что за человек! Энциклопедист, все на свете ему известно. К себе всегда в каюту пускает, я у него книги читаю. Он даже ключ мне от своей каюты дал. С помощником у меня отношения сложные, он меня как-то на берег не пустил. Он строгий, но справедливый, я бы сказал — исключительный человек. Я на него обозлился, в общем, зря, хотел тебе фототелеграмму отправить. Валерка как раз от матери денежный перевод получил… Все. Больше не скажу ни слова. Мы просто будем считать с тобой, как стучат секунды. Так-так-так-так. Ну, дай мне папиросу. Ничего, если я лягу на одеяло? (Ложится поперек кровати, свесив ноги.)

Тата подает ему папиросу, зажигает спичку.

(Курит, пускает дым в потолок.) Ты ведь не знаешь цену этим секундам, их у тебя никто не отнимает. Поэтому и не знаешь.

Т а т а. Серенький, уже двадцать.

С е р г е й. Пройдет время, мы поедем с тобой по всей стране. Я ведь еще нигде не был, почти ничего не видел, только в кино. А там Сибирь, Алтай, Урал… Пока я тут служил на Балтике, там у вас новые моря появились — Куйбышевское, Сибирское. Реки морями стали. Почему, когда человек помечтать хочет, он прежде всего о море думает?.. И к Черному морю поедем. Через канал Волга — Дон, через Азовское море… Ну, кому плохо, скажи, кому плохо, если нам с тобой сейчас так хорошо? Ну, положи голову вот сюда, на грудь ко мне.. Какие у тебя волосы… Завтра в шесть подъем, поверка… А впереди целая ночь. Кто знает, кто знает… «Я буду ждать тебя опять лет восемь… А после этого еще лет пять…»

Стук маятника. Комочком, положив голову на грудь Сергею, лежит Тата. Ветер раскачивает фонарь за окном. С е р г е й  встает, осторожно поднимает Тату, держит ее на руках, кладет на кровать и уходит. Тата тихо лежит.

ЭКРАН

Луг весь в цветах. Яркое солнце. Прозрачные облака. Самолет в небе. Колосится рожь, по которой плывут комбайны. Вьется дорога. Грузовики бегут по ней. Мост через реку. Серебряные отблески солнца на воде. И опять цветы…

СЦЕНА

За окном светает. С каждой минутой становится все светлее и светлее. Дождя нет, луны тоже. Серый северный рассвет. Т а т а  с открытыми глазами лежит на одеяле. Рука ее тянется к часикам на тумбочке. Она смотрит на них, затем почему-то целует их, медленно поднимается, засовывает ноги в шлепанцы, подходит к окну, долго глядит на Якорную площадь, подходит к зеркалу, смотрится. Берет с тумбочки бокал, в котором цветы без воды. Выходит в столовую. Сцена поворачивается. В столовой все так, как было вчера вечером. Даже горит люстра над столом. Тата гасит свет, приносит из ванной воду в бокале, ставит цветы на стол и громко декламирует.

Т а т а. «…Придет на берег наш. Я буду ждать!»

Раскрывается дверь, и входит  В л а д и м и р  Б о р и с о в и ч  Ч е м е з о в, контр-адмирал, отец Таты. Он очень устал, видно, у него была бессонная ночь. Снимает фуражку, смотрит на Тату.

Ч е м е з о в. С кем это ты разговариваешь?

Т а т а. Я пела.

Ч е м е з о в. Как рано встала. Ну, здравствуй, стрекоза. (Смотрит на столовые часы.) Половина восьмого.

Т а т а (целует его). Они стоят. Я их чинила, но это невозможно. Как же ты устал, голубчик! Сейчас я чай поставлю. Ах да… у нас нет чая, я не успела купить.

Ч е м е з о в (вынимает из кармана пачку). А я успел.

Т а т а. Какой ты внимательный. А еще что ты мне принес?

Ч е м е з о в. Вот. (Вручает ей шоколадку.) Вот «папаштотымнепринес». Завари чайку, коза-дереза, а я пока побреюсь. Там в буфете есть какая-нибудь еда?

Т а т а. Сейчас я посмотрю. А ты разве спать не будешь?

Ч е м е з о в. Нет, уже не успею. Как ты провела день? Не скучала?

Т а т а. Нет, я не скучала. Читала, повторяла лекции. Вечером в кино была. «Весна на Заречной улице».

Ч е м е з о в. Друзей своих видела?

Т а т а. Да. Сергея видела, а Валерку нет. Сегодня Анна Петровна приезжает с делегацией шефов.

Ч е м е з о в. Им забронированы номера в гостинице. Анна Петровна здесь остановится, у нас.

Т а т а. Сколько вы не виделись?

Ч е м е з о в. Давно.

Звонит телефон.

(Берет трубку.) Да. Прибыл… Так… Так… «Веди-18»? А вы узнали, в чем дело?.. Добро. Через час я буду в штабе. (Кладет трубку.)

Т а т а. Папа, я знаю, это, наверно, тайна, я тебя никогда не спрашиваю… Но я не могу… «Веди-18» — это лодка Валерия и Сергея? Она ушла в поход?

Ч е м е з о в. Предположим.

Т а т а. Когда? Скажи, папа? Мне это важно знать. Когда ушла лодка?

Ч е м е з о в. Ну, если это так уж тебе важно и ты не передашь эти сведения иностранным державам, — вчера ночью. Я ведь знаю, стрекоза, почему ты спрашиваешь. Из-за Валерия. Придется задержать Анну Петровну, пока они не вернутся.

Т а т а. А он не остался на берегу?

Ч е м е з о в. Валерий? Не думаю. (Увидев мандолину.) А это что за мандолина? (Рассматривает инструмент.)

Т а т а. Я в клубе взяла. Хочу научиться играть.

Ч е м е з о в. Я когда-то умел. (Берет несколько аккордов. Кладет мандолину. Снимает китель, заходит в спальню.)

Т а т а (снижает трубку телефона, набирает номер. Вполголоса). Триста десять… Мне нужен капитан-лейтенант Бондарь… Это говорят от контр-адмирала… Попросите его позвонить на квартиру Чемезову… Спасибо.

Ч е м е з о в (возвращается из спальни. В руках у него пепельница с окурком). Ты курила, дочка?

Т а т а. Нет… Это твой окурок.

Ч е м е з о в. Странно. Я в спальне никогда не курю. (Проходит в ванную комнату.)

Т а т а (сидя в кресле, одна). Но ведь у него увольнительная была до ноля. Значит, он не виноват. Значит, он ушел на лодке. Но сначала он сказал, что до двадцати трех… И он так волновался. Неужели он лгал мне? У него увольнительная только до двадцати трех. (Прижимает к лицу мандолину.) Зачем же ты сказал мне неправду, муж мой?.. Муж… Какое это короткое слово. И какое длинное. Нет-нет, это не может быть, чтобы ты мне сказал неправду. А если это правда? Нет-нет, ты сам не знал, нет-нет… А если?..

Возвращается из ванной комнаты  Ч е м е з о в. Он побрился, посвежел.

Ч е м е з о в. Что? Ты мне? Показалось, что ты меня о чем-то спросила. Будем завтракать, дочка? О, да тут ничего не готово! Я уж думал, яичница шипит, хлеб нарезан, чай налит… Ну-ка, ну-ка, посмотри на меня. Ты что, нездорова?

Т а т а. Нет, я здорова. Просто вчера был дождь, я промочила ноги. Папа, ответь мне только на один вопрос. Но ни о чем не спрашивай. И главное, не спрашивай, почему я его задала. Обещаешь?

Ч е м е з о в. Трудно, но обещаю.

Т а т а. Если человек… ну, матрос… опоздал на корабль. Ну, скажем, на один час, только на один, а в это время корабль ушел без него… Что будет матросу?.. Я хочу написать рассказ из морской жизни для нашей университетской многотиражки, вот такой сюжет я придумала.

Ч е м е з о в (достает из буфета хлеб, масло, колбасу, аккуратно нарезает, смотрит на дочь, затем уходит на кухню. Возвращается оттуда с двумя стаканами чая). Садись пей, писатель. Так уж мы с тобой разделим функции. Ты будешь сочинять, а я по хозяйству. И заодно консультировать. Пей, чай вкусный.

Татьяна, принуждая себя, пьет чай.

Видишь ли, ты задала своему консультанту довольно трудный вопрос. Во-первых, потому, что не сказала, что это за матрос. Хороший он, плохой, дисциплинированный, что он вообще за человек? Во-вторых, чем было вызвано опоздание, каковы были обстоятельства. Может, обстоятельства были чрезвычайные?

Т а т а. Да, чрезвычайные.

Ч е м е з о в. Если тебя интересует уставная часть, что ж, опоздание рассматривается как нарушение воинского долга. Это тяжелый проступок. Действие твоего рассказа происходит во время войны?

Т а т а. Нет, в мирное.

Ч е м е з о в. Ты обдумай как следует весь рассказ, напиши начало и тогда покажи мне. А развязку мы придумаем вместе. Пей чай, стрекоза. Какие тебе странные сюжеты приходят в голову…

Звонит телефон. Оба встают одновременно, чтобы взять трубку. Тата делает это первая.

Т а т а. Да… Сейчас… Тебя, папа. Из штаба.

Ч е м е з о в. Слушаю… Спасибо… Тревожные?.. Так-так… Иду. (Кладет трубку и, застегивая китель, так и не допив чай, бросает на ходу.) Вызывают. Потом договорим, после…

Т а т а. Что-нибудь…

Ч е м е з о в. Да, что-нибудь… (Надевает фуражку и быстро идет к двери. Вдруг, пораженный внезапной мыслью, останавливается.) Анна Петровна приезжает… Ты ее… Ну, одним словом, задержи до моего прихода. (Уходит.)

Т а т а (одна. Смотрит вслед отцу, ничего не понимая. Потом бросается к телефону). Триста десять… Это вы, Григорий Родионович?.. Наконец-то!.. Не можете сейчас со мной говорить?.. Зайдете? Что случилось, Григорий Родионович, что случилось?..

Звонок отбоя.

ЭКРАН

Крупно, во весь экран, лицо матроса-радиста.

П е р в ы й  г о л о с. Сигнальный пост сто двенадцать. Сигнальный пост сто двенадцать. Почему не докладываете о всплытии в вашем квадрате подводной лодки?

В т о р о й  г о л о с. Докладывает пост сто двенадцать. Докладывает пост сто двенадцать. В нашем квадрате подводная лодка не обнаружена. Докладывает сигнальный пост…

Т р е т и й  г о л о с. Докладывает оперативный дежурный штаба соединения подводных лодок. Лодка «Веди-18», вышедшая на рассредоточение по боевой тревоге, погрузилась на грунт в ноль двадцать три. В семь ноль-ноль должна была всплыть в квадрате сто двенадцать. Сигнальный пост лодки не обнаружил.

Ч е т в е р т ы й  г о л о с. Начальнику аварийно-спасательной службы. Командующий приказал принять меры к поискам подводной лодки «Веди-18» в квадрате сто двенадцать.

П я т ы й  г о л о с. Докладывает аварийно-спасательная служба. В квадрат сто двенадцать отправлены два спасательных судна с водолазами…

П е р в ы й  г о л о с. Командующего военно-морской крепостью к аппарату. На проводе Москва.

Перекличка затихает.

СЦЕНА

Т а т а  одна. Она пробует читать лекцию в черной клеенчатой тетрадке. Затем бросает. Звонок у входной двери. Тата бежит к двери, открывает. Входит  А н н а  П е т р о в н а. Ей за сорок, но выглядит она молодо. На ней кокетливая шляпка, изящное пальто, в руке лакированный чемоданчик. Она веселая, общительная женщина.

А н н а  П е т р о в н а. Татка! (Смеется.) Здравствуй, Татка! У, какая ты стала. Совсем большая, взрослая. (Целует ее.) Здравствуй, девочка! Как я рада, что вижу тебя.

Т а т а. Но разве вы не ожидали меня здесь встретить, Анна Петровна?

А н н а  П е т р о в н а. Конечно, ожидала. Наш катер встречали на берегу представители политуправления, офицеры… Один из них, адъютант контр-адмирала Чемезова, сказал, что ты здесь, что контр-адмирал сейчас очень занят, но требует, чтоб я обязательно поехала к нему на квартиру, что ты гостишь сейчас здесь. Всю делегацию повезли в гостиницу на автобусе, а меня сюда, прямо к вам. Ну, дай-ка я погляжу на тебя как следует. А зачем глаза грустные? Ты вышла замуж? Нет еще?

Она раздевается. Тата ей помогает.

Ну, как тут наши мальчики? Ты видела их?

Т а т а. Сергея видела вчера. А Валерку… Валерку я еще не видела…

А н н а  П е т р о в н а. Адъютант сказал, что сейчас он в плавании, вернется через несколько дней, чтобы я терпеливо ожидала. Ну конечно, я наберусь терпения. Я и так его не видела больше года, подожду еще несколько дней. Ох, какая квартира! Ну, покажи, покажи мне всю квартиру. Я таких шикарных квартир еще и не видела никогда.

Т а т а. Вот здесь столовая, а там спальня.

Анна Петровна ходит вслед за Татой и внимательно разглядывает все, не переставая восхищаться.

Вот папин кабинет. Там кухня, ванная и прочее. Вы можете, если хотите, принять ванну, помыться.

А н н а  П е т р о в н а. После, после… (Смотрится в зеркало.) А я изменилась?

Т а т а. Нет, мало. Мне кажется, что вы помолодели.

А н н а  П е т р о в н а. Мне тоже так кажется. Ты знаешь, я немного волнуюсь. Столько встреч… И этот город… такой странный… И Валерка… Что говорит Сергей? Как себя ведет Валерий?

Т а т а. Он говорит, что им очень довольны. Он трюмный машинист, скоро будет сдавать экзамены на классность. Стал серьезный, дисциплинированный.

А н н а  П е т р о в н а. А Сергей? Как он относится к Валерке? Опекает его? Как я довольна, что Валерий попал сюда и служит вместе с Сережей. Нужно же такое совпадение! Он говорил с тобой о будущем? Куда они с Валеркой собираются после флота?

Т а т а. Я не знаю. Возможно, Сергей останется в кадрах, пойдет в училище. Будет командиром корабля.

А н н а  П е т р о в н а. А Валерий? Он пишет, что хочет в кораблестроительный. У него вообще такие смешные письма. Как я скучала первое время — места себе не находила! А потом меня выдвинули начальником цеха, фабрику расширили. Я приехала в Ленинград, а там как раз делегация шефов сюда собирается. Меня вызвали в обком союза и предложили: не хочу ли я поехать. Ну, как ты думаешь, хочу я или не хочу? Они, конечно, не знали, что у меня тут сын… Мы привезли много подарков подшефным. И знамя. Сегодня вечером в гарнизонном клубе будет встреча шефов с подшефными. Пойдешь?

Т а т а. Конечно.

А н н а  П е т р о в н а. Жалко, что Валерия и Сергея нет. Я буду в президиуме, они бы на меня посмотрели, исполнились бы уважения. А как ты, как твоя учеба? Замуж не вышла?

Т а т а. Вы уже спрашивали. Нет, не вышла.

А н н а  П е т р о в н а. Извини, пожалуйста. Ну конечно, такой товар не залежится. А тебе Валерка нравится? Тебе всегда ведь Сережа больше нравился, вы с ним дружили. Ну, одевайся, пойдем гулять по городу, ты мне все покажешь.

Т а т а. А вы чаю не хотите?

А н н а  П е т р о в н а. Нет-нет, мы на катере завтракали, очень плотно. А почему у вас нигде нет портрета папы? Всякие виды висят, а главного вида — контр-адмирала Чемезова — нету? Какой он стал? Старый? Солидный? Я как-то в газете случайно его портрет встретила. Они там каких-то важных иностранцев встречали. И он стоит рядом с английским адмиралом. Ну такой — прямо дрожь пробирает. Как адмирал Макаров, только без бороды. Подумать, что они с моим Федором мальчишками вместе росли, оба в меня влюблены были. А Володя мне еще стихи писал. Меня Федор всю жизнь попрекал: я, говорит, знаю, ты любишь Володю… Ну, потом он встретил твою маму и успокоился… А теперь старики. Все в детях… За мной недавно стал ухаживать один офицерик, молоденький такой, тридцать два года. Я говорю: «Ну что вы, зачем вы?..» А он мне все цветы носил. «Ну что вы, мне уже за сорок, я вам в матери гожусь…» Да ну тебя, ну тебя, я совсем тут от радости ошалела, несу всякую чепуху. Пойдем гулять! Я ведь так ужасно много работаю! И вот вырвалась на волю, совсем глупости говорю.

Звонок. Тата открывает. Входит  Г р и г о р и й  Р о д и о н о в и ч  Б о н д а р ь, он высокий, сдержанный, несколько вялый человек. Здоровается за руку с Татой и старается не смотреть ей в глаза.

Т а т а. Это Анна Петровна, ваш шеф, мать Валерия.

Б о н д а р ь (представляется). Капитан-лейтенант Бондарь. (Тате.) Я вырвался на полчаса. Мне надо вам кое-что рассказать.

А н н а  П е т р о в н а. Знаете что, я выйду одна. У вас тут магазин недалеко, я видела. Куплю конфет ребятам. А то неудобно с пустыми руками. Они любят сладкое. Мальчики еще. Подождите меня. И потом мы с тобой, Тата, пойдем по городу… Ты мне покажешь собор, памятники, замечательные места. До свидания, товарищ Бондарь. (Смотрит на него и но Тату со значением.) До скорого свидания. (Уходит.)

Тата закрывает за ней дверь. Затем подбегает к Бондарю.

Т а т а. Как я вас жду, Григорий Родионович! Скорей, скорей, говорите, что случилось?

Б о н д а р ь. Плохо, Татьяна Владимировна, очень плохо… Об этом нельзя еще говорить, но вам не сказать нельзя. Меня просил контр-адмирал подготовить вас.

Т а т а. Сергей?!

Б о н д а р ь. И с Сергеем тоже плохо.

Т а т а. Он жив?

Б о н д а р ь. Да. Он-то жив… Он… он-то жив…

Т а т а. А кто же?..

Бондарь молчит.

Сергей опоздал?

Б о н д а р ь. Да, опоздал на час. Лодка ушла без него. Они вышли в точку по приказу рассредоточить корабли. А там получили задание. Вместо него на посту погружения и всплытия был Валерий Усов. Лодка погрузилась и не всплыла. Сейчас идут спасательные работы. Результаты еще неизвестны.

Т а т а. Они погибли? Все погибли?

Б о н д а р ь. Нет, не все.

Т а т а. Валерий?

Б о н д а р ь. Вот он-то, кажется… Еще неизвестно. Я не знаю… Идут спасательные работы…

На последних словах входит  А н н а  П е т р о в н а. В руках у нее конфеты. Она слышит последнюю фразу. У нее падают коробки.

А н н а  П е т р о в н а. Тата…

Т а т а (обнимает ее. Крепко прижимает к себе). Подождите…

Б о н д а р ь. Я бы не хотел…

Т а т а. Подождите…

ЭКРАН

Волны. Из них вырастает памятник. Крупно слова на цоколе: «Помни войну!»

З а н а в е с.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СЕРГЕЙ

Квартира Чемезова. Т а т а  за письменным столом отца читает письмо.

Т а т а. «Семь дней прошло, как мы расстались. Или, может быть, это выходит только так, по календарю. А на самом деле семь лет или вся жизнь… Сейчас ночь. Я один в кубрике…».

С е р г е й  на койке пишет письмо.

С е р г е й. Нет больше Валерки… Когда на матросском кладбище мы стояли строем и матросы стреляли в воздух, я видел тебя. Вдалеке, за холмиком, вместе с Анной Петровной. Ты смотрела на меня, а я не мог подойти к тебе, и ты не могла подойти ко мне… Семь дней, как мы расстались. Какая ты стала? Тоже, наверно, совсем другая. Завтра ты уедешь в Ленинград. Начнутся занятия. Старое, привычное… Друзья, подруги, лекции, семинары… Все дальше и дальше будут отходить от тебя наш город, и Якорная площадь, и я… Обо мне ты забудешь. Нет-нет, я не хочу вызвать жалость к себе, я прошу тебя: забудь. Это, наверно, будет трудно, но все же забудь. Так надо. Это моя последняя к тебе просьба. Ты ни в чем не виновата, ты тоже обманута. Я обманул тебя, и я обманул себя самого. За это я понесу должное. Я знаю, как поступить с собой, и поступлю как полагается. За все нужно отвечать. Прощай, Татьяна. Не нужно пытаться встретиться перед разлукой, она уже наступила. И не нужно тосковать. Прощай, Татьяна, любимая, дорогая, желанная, единственная, прощай…

Затемнение.

ТАТЬЯНА

За большим столом сидит  Т а т а  и перечитывает письмо. Починенные часы вновь стучат, ходит маятник в виде якоря, иногда раздается глухой бой, отсчитывающий часы и получасы.

Т а т а. «Единственная, прощай…». (Комкает письмо, бросает его. Затем снова поднимает, разглаживает и начинает перечитывать.) «Я знаю, как поступить с собой, и поступлю как полагается…». Ты что же это задумал? Ты что задумал, я тебя спрашиваю?..

В дверь стучат. Тата открывает. Входит  Б о н д а р ь. Он, как всегда, подтянут, мрачноват. В руках три гвоздики. Он отдает их Тате.

Б о н д а р ь. Я знал, что застану вас. Сегодня вы уезжаете. У меня отпуск на две недели. Разрешите, я провожу вас в Ленинград.

Т а т а. Вы ведь и так едете в Ленинград.

Б о н д а р ь. И так еду. Вы правы. Вы просили узнать меня о Селянине.

Т а т а. Просила.

Б о н д а р ь. Он жив, здоров, в порядке.

Т а т а. А его дело?

Б о н д а р ь. Насчет опоздания? Командир посоветовал разобрать сегодня вечером на комсомольском собрании. А там уж будет видно.

Т а т а. Без вас?

Б о н д а р ь. Очевидно. Дело в основном ясное. Опоздание на час — тяжелый проступок.

Т а т а. Что ему грозит?

Б о н д а р ь. Не знаю. Честно говоря, не знаю. Будут выясняться подробности, причины… Он, по-моему, сам осложняет дело. Ему следует честно и откровенно все рассказать: почему опоздал, что задержало, где он проводил время… А он молчит. Я спросил его… просто, по-товарищески… Молчит. Правда, он был трезв, когда явился. Тем лучше. Он мог бы найти десяток причин, они бы облегчили его участь, но он молчит.

Т а т а. Он мой школьный товарищ, мы учились с ним вместе. С ним и с Валерием, поэтому…

Б о н д а р ь. Это мне ясно. Никогда бы не подумал, что он способен опоздать в часть. Раньше за ним ничего такого не наблюдалось, вполне дисциплинированный, исполнительный. А вот в школе, когда вы учились вместе, замечалось у него что-нибудь подобное? Ну, какие-нибудь проявления…

Т а т а. Один раз его учитель выгнал из класса. За ежа.

Б о н д а р ь. За ежа?

Т а т а. Ну да. Валерик принес в класс ежа и посадил в стол перед уроком геометрии. А математик открыл стол, чтобы положить журнал, и страшно испугался. Пришел директор, стал допытываться. А Сергей сказал, что это он принес. Тогда ребята закричали, что это неправда, и Валерик признался. Математик рассердился, выгнал Сергея из класса. А больше ничего такого…

Б о н д а р ь (вдруг). Татьяна Владимировна!

Т а т а. О, как официально!

Б о н д а р ь. Тата! Может, это сейчас и неподходящий момент. Но слушайте, Тата. Очевидно, в январе меня откомандируют в Военно-морскую академию… Не знаю, как приступить к этому разговору. Неужели вы, зная меня уже более полугода, ни о чем не догадываетесь? Почему каждый раз, когда я бываю в Ленинграде, я звоню вам, жду вас около университета после занятий, прихожу сюда. Почему, как вы думаете?

Т а т а. Как-то не задумывалась.

Б о н д а р ь. Может быть, сейчас?

Т а т а (в упор). Вы любите меня?

Б о н д а р ь (смутился). Да. Давно уже. Полгода. Я, когда думаю о моем будущем, всегда думаю о вас. Мы поедем к моим родителям в Харьков, будем там жить целый месяц, там у них прекрасная квартира на окраине города с садом. Раньше называлась Холодная гора, а как сейчас — не знаю… Холодная гора… А потом на пароходе. А потом в Ленинград. И так вместе, всегда. Я, может, нескладно говорю, но ведь мы взрослые люди. Я старше вас на двенадцать лет…

Т а т а. Ну что же?

Б о н д а р ь. Я не буду скрывать от вас. Я много думал о вас. О себе и о вас. О вас и о себе. Все боялся, не знал, как вам все скажу. Может быть, это покажется вам смешным, но я никогда до этой минуты ни одной женщине не делал предложения. А вам вот делаю. И в такой, наверно, немного нелепой форме. Но вы должны понять меня, ну хотя бы постарайтесь понять. Я не был готов к этому разговору и, наверно, не стал бы и сейчас ничего говорить. Но вы уезжаете, и это подтолкнуло меня, потому что у меня должна быть… Ну, не знаю… Ну, перспектива, что ли, в жизни… (Опустил голову.)

Т а т а. Как это ужасно, когда о любви говорят «перспектива».

Б о н д а р ь. Да-да, наверно, ужасно. Простите… Я волнуюсь и потому произношу первые попавшиеся слова.

Т а т а. Но почему вам не попадаются другие слова? Ты моя дорогая, любимая, желанная, единственная…

Б о н д а р ь. А вы верите таким словам?

Т а т а. Если бы их сказали вы, я бы не поверила. Но все-таки вы должны были, обязаны были их сказать. А вдруг бы я поверила? Именно эти самые. Если, конечно, они у вас есть. Но у вас их нет. У вас есть только «перспектива». Хотя, впрочем, и ее у вас нет, вы только хотите ее иметь. Уходите, Григорий Родионович, оставьте меня одну. Мне очень худо сейчас, наверно, начинается грипп от этого проклятого климата. Я лягу, приму какой-нибудь порошок.

Б о н д а р ь. Извините. Я не знал. У вас нет кальцекса? Тогда я сбегаю домой, у меня есть аптечка. Я вам принесу кальцекс.

Т а т а. Там у вас разложено все в ящичках? И написано: «кальцекс», «пирамидон», «терпингидрат», «касторка». Разложено?

Б о н д а р ь. Да, это вы правильно заметили. Все разложено. По ящичкам и по коробочкам.

Т а т а. Почему вы не обиделись, я вас спрашиваю, не хлопнули дверью, не крикнули: ну и черт с тобой! И не стоите сейчас на лестнице, и сердце у вас не колотится, и не ждете, побегу ли я за вами? Нет, не верьте мне. Вы будете прекрасным мужем. Заботливым, порядочным. Женщина, которая выйдет за вас, будет как за каменной стеной. Не сердитесь на меня, я говорю с вами противно, незаслуженно. И я была бы вам преданной, верной женой, если бы полюбила вас… Если бы… Но я не могу…

Б о н д а р ь (со страхом). Подождите! Не говорите больше ничего. Не отказывайте и не говорите. Подумайте прежде. Подумайте. Останьтесь одна.

Т а т а. Мне не надо думать и не надо оставаться одной. Да и вам не нужно думать обо мне. О себе и обо мне. И дело тут совсем не в двенадцати годах. Я не гожусь для вас, ах, если бы вы знали, как я не гожусь.

Б о н д а р ь. А это уж позвольте мне судить.

Т а т а. Вы уже рассудили. И все неправильно. Вы такой…

Б о н д а р ь. Какой?

Т а т а. Другой. Ровный, сдержанный, разумный…

Б о н д а р ь. Вы уверены, что разумный?

Т а т а. Больше, чем следует.

Б о н д а р ь (тихо). Вы можете отказать мне, это ваше право…

Т а т а. Еще бы!

Б о н д а р ь. Но разве оттого, что вы унизите меня, вы возвысите себя? Разве я от этого стану другим? Я действительно не пойду ради вас на преступление, на растрату или на грабеж.

Т а т а. Хотя бы на опоздание!

Б о н д а р ь (вдруг все понял). Простите. Как вы сказали?

Т а т а. Да-да-да. Это он! Он был у меня, тут, весь вечер, до без десяти двенадцать. Ради меня он опоздал. Нам было так хорошо, как никогда до этого не было и никогда не будет. Он говорил мне эти самые слова, которых у вас нет. Вы хотите знать? Три года мы любим друг друга. И какие три года! Ради него я готова умереть. Готова взять на себя его вину. (Бросается к нему.) Помогите мне, Григорий Родионович, помогите ему! Сделайте все, что только можно!

Б о н д а р ь. Но я не знаю, что тут можно сделать.

Т а т а. Скажите, что это вы разрешили ему продлить увольнительную до ноля часов, что это вы приказали ему. Если вы действительно любите меня, если правда все, о чем вы мне говорили, помогите нам.

Б о н д а р ь. В чем помочь? Что, его будут расстреливать, четвертовать?! Отсидит положенные десять-двенадцать суток — вот и все наказание!

Т а т а. Да разве дело в наказании! Он хочет руки на себя наложить! Понимаете вы это?! Я знаю, я знаю его! Ему кажется, что из-за него погиб Валерик. Внушите ему, что не он тут виноват, что катастрофа произошла не из-за него. Спасите его! Требуйте от меня всего, что хотите, но спасите Сергея. А когда все успокоится, мы поедем с вами в Харьков, на Холодную гору, к вашим родителям. Я буду самым верным и благодарным вашим другом.

Б о н д а р ь. За это?

Т а т а. Да. Я умею платить за дружбу.

Б о н д а р ь. Разве за дружбу нужно платить?

Т а т а. За все нужно платить. И за плохое и за хорошее.

Б о н д а р ь (помолчав). Нет, платить надо не за все. Есть в жизни такое, чему платы нет. Я вам сказал о моих родителях, об окраине Харькова, где они живут… Их убили гитлеровцы в сорок первом. Меня не было дома, я скрывался у соседей. Мне было тринадцать лет. Их убили и дом сожгли за то, что мой старший брат коммунист и офицер. Потом еще с одним мальчишкой мы перебрались через линию фронта и нас усыновила дивизия. А потом с группой разведчиков я пошел на операцию, и их всех уничтожили гитлеровцы. Я остался раненый под деревом, меня не заметили. Потом меня подобрали партизаны. Я долго валялся в землянке, остался жив… Разве этому есть плата? С тринадцати лет я военный, с шестнадцати — на фронте. Сегодня кончает работу комиссия. Она установит причину аварии. От неверного движения одного матроса зависит вся жизнь лодки и экипажа. Корабль спасли. Но… Разве есть плата, которая может возместить жизнь людей, аварию боевого корабля? Конечно, Сергей не знал, не мог думать, что все окончится катастрофой. Но почему не мог думать? Он обязан был думать об этом. Он давал присягу, он на военной службе. Так пусть же решают те, кому решать надлежит. Нам надлежит подчиниться. И выгораживать никого не надо. Я не хочу вашей дружбы такой ценой. И не понимаю, как за это нужно платить, и нужно ли вообще платить и сколько. (Смотрит в окно.) Подъехала машина. Ваш отец… Слушайте, Тата, вы обязаны понять, какой удар это для него. Какая тяжесть легла на его плечи. Вы не должны делать эту тяжесть еще большей.

Т а т а. Вы говорите, как будто он ваш отец, а не мой.

Б о н д а р ь. Простите, я просто хотел напомнить. Боялся, что впопыхах забудете. У меня ведь все разложено. По ящичкам и по коробочкам.

Входит  Ч е м е з о в.

Ч е м е з о в. Здравия желаю. (Здоровается с Бондарем, целует в лоб Тату. Снимает шинель, фуражку, вешает в прихожей.) Получай свой «папаштотымнепринес». (Вынимает из кармана шоколадку и отдает дочери. Бондарю.) Это у нас так с детства заведено. Только раньше я ей под подушку клал с ночи.

Т а т а (кладет на стол шоколадку). Спасибо.

Ч е м е з о в. А вы что, Григорий Родионович, в неурочное время?

Б о н д а р ь. С сегодняшнего дня я в отпуске.

Ч е м е з о в. Забыл, забыл. Значит, вечером вместе с Таточкой в Ленинград?

Б о н д а р ь. Нет, у меня тут есть еще дело, так сказать, личного порядка.

Ч е м е з о в. Следы заметаете, молодой человек? Не надо, я и так все вижу. А где же Анна Петровна?

Т а т а. На кладбище.

Ч е м е з о в. Я же просил не оставлять ее одну.

Т а т а. А она просила не ходить с ней…

Ч е м е з о в (Бондарю). Явитесь вечерком к нам чай пить перед отъездом Татьяны. Но имейте в виду, я буду дома.

Б о н д а р ь. Спасибо, не знаю, право…

Т а т а. Приходите, Григорий Родионович.

Б о н д а р ь. Слушаюсь. (Уходит.)

Ч е м е з о в. Да, в плохие дни, стрекоза, прилетела ты сюда. Не мог я тебе достаточно времени уделить. Комиссии, инспекции. А завтра выходим на большие учения. Теперь только на Новый год увидимся. А впрочем, может, и раньше. Вдруг я в Ленинград прилечу. Пойдем тогда с тобой в балет. Давно я в балете не был. Пошел как-то на «Каменный цветок». Хорошо. Только мне настроение парочка испортила. Сидят рядышком. Она девчушка, ну, с тебя. А он студент, что ли, или уж инженер. Без зазрения совести держит ее за руку, плечо гладит, а как темная сцена в пещере там, они целуются. Это что же такое! В Мариинском театре! Я ушел после второго акта. Противно стало. (С подозрением взглянул на дочь, как бы невзначай.) А ты часто ходишь в балет?

Т а т а. Редко.

Ч е м е з о в. Тебе что, серьезно нравится Бондарь?

Т а т а. Он хороший человек.

Ч е м е з о в. Все они хорошие. Нет, ты с ним в балет не ходи. И в кино тоже. Я вот люблю ходить один… никто не отвлекает…

Т а т а. А ты думал когда-нибудь, что настанет день — и я выйду замуж.

Ч е м е з о в. Да не за Бондаря же?

Т а т а. Почему не за Бондаря? Чем он плох?

Ч е м е з о в. Кто говорит, что он плох? Порядочный человек.

Т а т а. Только не достоин меня, да? А есть ли такой человек, который, по-твоему, был бы достоин? Наследный принц Камбоджи или лорд Бекингемский? И то они как-то слабоваты.

Ч е м е з о в. Глупости.

Т а т а. Ну, почему же глупости? Ведь мне уже двадцать, а ты все разговариваешь со мной, как с четырнадцатилетней. Ну давай хоть раз в жизни поговорим, как взрослый отец со взрослой дочерью. Я никогда не спрашивала у тебя ни о чем… Ведь мамы нет уже больше десяти лет. Почему ты не женился? Ты красивый, видный мужчина.

Ч е м е з о в (смущенно). Вот не знаю. Все время на флоте, в делах. Кругом женатые. Не встречаюсь я, что ли, с такими женщинами. Не на улице же с ними знакомиться, не в театре. Я и раньше-то никогда не мог заговорить с незнакомой.

Т а т а. А хочется? Скажи честно, откровенно — хочется? Тепла, семьи…

Ч е м е з о в. Врать не буду — хочется. Но ведь ты есть…

Т а т а. Меня нет больше с тобой. Я уйду от тебя скоро, папа. Я уже ушла.

Ч е м е з о в. Куда ты ушла? Что ты за чепуху говоришь?

Т а т а. Не торопись. Дослушай. В наших отношениях с тобой есть ложь, понимаешь, папа, шоколадка. Ну пусть я буду противна тебе, я знаю, родители очень страдают, когда их дети вдруг становятся взрослыми. Но все же ты отец мне, самый близкий. С кем же мне посоветоваться, кому открыться? Тебе не повезло, после мамы ты не нашел никого. Не встретил. А я нашла. Я встретила. И уже давно, очень давно. Встретила его и полюбила, и на всю жизнь. Я любима. Я люблю. Я счастлива. И я очень несчастна. Я жена и не жена. Я женщина. Я знаю, что такое любовь, и мне страшно. Ну почему ты сидишь так, обхватив голову руками, почему молчишь?..

Ч е м е з о в (глухо). Кто он?

Т а т а. Его жизнь в твоих руках. Но ты не можешь ничего сделать.

Ч е м е з о в. Скажи.

Т а т а. Я ничего тебе не скажу. Пока не скажу. Ты сам узнаешь потом.

Ч е м е з о в. Наверно, я не заслужил твоего доверия, сам виноват. Жил вдали от тебя…

Т а т а. Не в этом дело.

Ч е м е з о в. Ладно, не говори. Неволить тебя не буду… Только поверь мне в одном, Татьяна. Как старшему. Как старику. Ты страдаешь. Но ведь любовь — она всегда связана со страданием. Так же, как и рождение человека. Если человек преодолеет страдание, он будет лучше. Если склонится перед ним — пропал. Я тоже, как и все люди, прошел через это. Не знаю, стал ли от этого лучше, наверно, стал. Крепче, во всяком случае. Ты говоришь, что я не могу тебе помочь, ну что ж… Хочу только, чтоб ты знала, что есть не только страдание, есть и сострадание. И оно выправляет горе, делает его не таким горьким и безысходным. Я думаю сейчас об Анне Петровне.

Т а т а. В своем горе я совсем забыла о ней.

Ч е м е з о в. Найди ее. Приведи сюда.

Т а т а (в неожиданном порыве вдруг целует руку отца. Он вздрагивает). Я вернусь… (Накидывает платок, пальто и выбегает.)

Чемезов один. Он смотрит на то место, где только что стояла Тата. Он повторяет ее слова.

Ч е м е з о в. Я уйду от тебя, папа… Я уже ушла…

Он опускает голову. Может быть, он плачет?

АННА ПЕТРОВНА

Якорная площадь. Сумерки. Косой осенний дождь. Порывы ветра раскачивают тяжелую чугунную цепь, окружающую памятник адмиралу. У подножия памятника — А н н а  П е т р о в н а  и  Т а т а.

Т а т а. Я принесла вам плащ. Накиньте, тетя Аня, а то идет дождь.

А н н а  П е т р о в н а. Спасибо, девочка. Ты напрасно пришла сюда. Я уже возвращалась. Вот немножко еще постою здесь…

Т а т а. Папа дома. Он ждет вас. Он один. Тетя Аня, я позвонила на бригаду от вашего имени и просила прислать к вам Сергея.

А н н а  П е т р о в н а. Кого?

Т а т а. Сергея Селянина. Вы ведь еще не видели его. Я думала…

А н н а  П е т р о в н а (ровным голосом). Я не хочу его видеть. Я никого не хочу видеть.

Т а т а. Но Сергей… Он ведь лучший друг Валерика. Он…

А н н а  П е т р о в н а. Ты не должна была его вызывать.

Т а т а. Он прислал мне письмо. Вот, прочтите…

А н н а  П е т р о в н а. Здесь темно. И я не хочу читать его писем.

Т а т а. Он хочет лишить себя жизни!

А н н а  П е т р о в н а (как бы очнулась). Почему?

Т а т а. Он считает себя виновником гибели…

А н н а  П е т р о в н а. …Валерика?

Т а т а. Да. Валерика и всех. Вот слушайте. «Я знаю, как поступить с собой, и поступлю как полагается…».

А н н а  П е т р о в н а. Не читай мне больше. Не надо. Иди. Я скоро вернусь. Постою немного. Возьми плащ. Что мне за дело до Сергея Селянина? Разве вернет он мне… Иди. Оставь меня, Таточка…

Т а т а. Простите… (Уходит.)

Анна Петровна одна. Порыв ветра, звон цепи.

А н н а  П е т р о в н а. Ну вот, Валерик… Почему ты молчишь? Говори еще со мной. Я знаю, знаю… Ты думал обо мне тогда… Боялся, что будет со мной, когда узнаю… (Напряженно слушает его ответ.) Честная смерть. Но ведь это случайность, ее могло и не быть. Почему же это должно было случиться с тобой, именно с тобой! (Опять слушает.) Ну конечно, у другого тоже есть мать, и она тоже бы так говорила, как я… (Повторяет его слова.) Мать моряка, жена моряка… Нет-нет, ты не беспокойся обо мне. Мы ведь часто будем встречаться. Проплывет корабль по Неве — ты будешь стоять на палубе. Пройдет по Якорной площади матрос, я посмотрю на него и увижу тебя. Ты всегда будешь со мной, Валерик… И я всегда буду с тобой… Нет-нет, я не плачу… Просто это ветер на Якорной площади…

Проходит  С е р г е й.

(Вглядывается, потом окликает.) Сергей, Сережа!.. Это ты?

С е р г е й (на мгновение замедлил шаг, остановился, затем отвернулся, хриплым голосом). Вы ошиблись, гражданка. (Скрывается во мраке площади.)

А н н а  П е т р о в н а. Мне показалось… Простите. (Медленно уходит.)

БОНДАРЬ

Где-то совсем близко марширует отряд моряков. Оркестр стихает вдали. С другой стороны площади быстрым шагом возвращается  С е р г е й.

С е р г е й. Анна Петровна, это был я… (Осматривается, у памятника уже никого нет. Говорит, обращаясь к тому месту, где только что стояла женщина.) Я не могу, я боялся встретиться с вами, Анна Петровна… Но ведь я вернулся.

Из темноты — голос Бондаря.

Б о н д а р ь. Старший матрос Селянин.

С е р г е й. Я, товарищ капитан-лейтенант.

Б о н д а р ь. Наконец-то я вас разыскал.

С е р г е й. Разрешите пройти.

Б о н д а р ь. Вам дали увольнительную с бригады по просьбе матери погибшего матроса для встречи с ней.

С е р г е й. Так точно.

Б о н д а р ь. А здесь что вы делаете?

Сергей молчит.

У вас тут назначена встреча?

С е р г е й. Никак нет.

Б о н д а р ь. Куда вы отсюда? Может быть, нам по пути?

С е р г е й. Нет, нам не по пути, товарищ капитан. Я иду на матросское кладбище.

Б о н д а р ь. Вы уверены, что Анна Петровна там?

С е р г е й. Не знаю.

Б о н д а р ь. Сегодня на комсомольском собрании, вечером, разбирают ваше дело?

С е р г е й. Да, разбирают. Разрешите пройти.

Б о н д а р ь. Нет, не разрешаю. Вы что же это задумали, старший матрос Селянин?

С е р г е й. Уйти от вас.

Б о н д а р ь. Это будет нелегко.

Сергей идет.

Смирно!

Сергей останавливается.

Немедленно верните пистолет.

С е р г е й. Я не понимаю…

Б о н д а р ь. Понимаете. Возвратите пистолет штурмана Бабаева. Вы зашли к нему в каюту, когда он вернулся из патруля и отправился ужинать. Зашли в каюту и взяли пистолет. Вы воспользовались дружбой со штурманом, его доверием. Как вор, украли пистолет и ушли. Я видел, как вы выходили из его каюты. Он вернулся и пистолета не обнаружил. Для чего вы идете на матросское кладбище?

С е р г е й. За все на свете нужно платить.

Б о н д а р ь. Вот оно откуда это! Эффектная развязка! На матросском кладбище пустить в себя пулю? Прекрасная плата! Даже если от этого пострадает честь дружившего с вами человека, честь ваших товарищей?

С е р г е й. Нет! Я не знаю, товарищ капитан…

Б о н д а р ь. Не знаете, что делать? Я вам скажу. Немедленно вернуть пистолет. (С силой.) Я жду.

Сергей вынимает пистолет и кладет его в протянутую руку Бондаря.

Так-то лучше. Неужели можно так быстро забыть все, чему вас два года учили на флоте, чему вы сами учили других? Я верну пистолет штурману Бабаеву и скажу, что это я взял из ящика. И о том, что произошло, никто никогда на свете не будет знать, кроме нас двоих.

С е р г е й. Правильно ли это будет, товарищ капитан-лейтенант? (Голос его дрогнул.) Может быть…

Б о н д а р ь. Думаю, что в данном случае так будет правильно.

С е р г е й. Куда же мне теперь, товарищ капитан-лейтенант?

Б о н д а р ь. Вас разыскивает контр-адмирал Чемезов. Он на квартире. Надо вам идти к нему. Он приказал мне разыскать вас. Ну, почему вы стоите? Как памятник. Памятник трусу, малодушному человеку.

С е р г е й. Похоже на то.

Б о н д а р ь. Селянин. Это ведь не только совет, это приказ. А приказы, как известно…

С е р г е й. …нужно выполнять. (Козыряет, уходит.)

Б о н д а р ь (смотрит ему вслед). Да, так будет правильно. (Замечает, что у него в руке пистолет.) Ну, а ты что тут делаешь? Ахнуть бы из тебя в воздух! Всю обойму выпустить. Интересно… Прибежит патруль. «Что вы, товарищ капитан, с ума сошли?» Капитан не имеет права сходить с ума, даже если он влюблен… Даже если эта любовь совсем без ответа… (Смотрит на пистолет.) Ну, ты, дурак, полезай в карман. (Прячет пистолет в карман.)

Темнота.

КОНТР-АДМИРАЛ

Снова квартира Чемезова. Он сидит за столом в той же позе, уронив голову на руки. Звонок. Ч е м е з о в  поднимается, поправляет волосы, одергивает китель, открывает дверь. В дверях — С е р г е й. Чемезов с удивлением смотрит на него.

С е р г е й. Старший матрос Селянин, товарищ контр-адмирал. Вы приказали явиться.

Ч е м е з о в. Я приказал?

С е р г е й. Капитан-лейтенант Бондарь мне передал ваше приказание.

Ч е м е з о в (после паузы). Ну, заходи. Снимай бушлат.

Сергей раздевается, входит в комнату.

Садись.

Сергей садится.

Бондарь наврал. Я не вызывал тебя. Я сидел тут, думал о тебе, но тебя не вызывал и видеть тебя не хотел. Почему же все-таки наврал Бондарь? Он правдивый человек. Почему ему показалось необходимой наша встреча?

С е р г е й. Не знаю, товарищ контр-адмирал.

Ч е м е з о в (внимательно смотрит на Сергея). И я не знаю. (Вдруг.) Ах да! Может, насчет мандолины. (Берет со столика и дает ему мандолину.) Твоя?

С е р г е й. Моя. Я в клубе брал… (И вдруг понимает, что попался, что Чемезов нарочно задал этот вопрос, проверял его. Резко.) Да, это моя мандолина.

Ч е м е з о в. Теперь ясно, почему ты отказывался отвечать, где был в ту ночь. (Бросает мандолину на стол.) Ну, что ты еще хочешь мне сказать?

Сергей молчит.

Не много. Тогда мне придется за тебя… Я не хотел этого разговора, но ты пришел. У меня в жизни было много друзей. Твой отец, отец Валерия… Когда ты пришел на флот, я был рад, думал — выполняю долг перед твоим отцом. Но вот ты сидишь в кресле, смотришь на меня, как волчонок. Мы враги сейчас. Враги потому, что ты преступник. Нарушил присягу, опоздал в часть… Ну, за это ты понесешь наказание. Но ты и Татьяна… Почему так, воровски, за моей спиной? Почему нельзя было это сделать открыто, честно? Я знаю, есть интимный мир, не хочется пускать туда чужих. Но ведь я-то не чужой. Вот ты сидишь здесь против меня, поблескиваешь глазами, с ненавистью смотришь на человека, которого ты обокрал, обманул, заставил страдать. Или, может быть, никакой Бондарь тебя не посылал сюда? Ты сам явился, чтобы пригрозить мне? Вот, дескать, если мне будет плохо, будет плохо и вам… Потому что здесь замешана ваша дочь, ваш дом… А вы контр-адмирал все-таки. Лучше это дело прикрыть, замять, забыть. Вы сила, вы власть. А Бондарь, почему он послал тебя сюда, ко мне? Ведь он тоже любит Татьяну… Ну, говори же, Селянин.

С е р г е й. Да, вы сила, вы власть. Я нахожусь на военной службе, и ваше право меня судить, арестовать. Но говорить так, как вы сейчас говорите со мной, — такого права у вас нет. Я не могу разрешить вам так говорить со мной.

Ч е м е з о в. Ты мне не можешь разрешить. Мальчишка! Сопляк!

С е р г е й. Хорошо, я преступник, я это сам знаю и готов к любому наказанию. К любому! И оно будет для меня малым. Но думать так, как вы сказали, вы не смеете. Я ни о чем у вас не прошу и просить не собирался. Бондарь любит Татьяну! Да что такое его любовь? Ее люблю я. Вас это не касается, мы взрослые, совершеннолетние. И я ее люблю больше всех в мире. И она пропала для меня навсегда, я это тоже знаю. Я готов к наказанию, да разве в нем дело? Я не был с ними тогда. Там было мое место, а я с ними не был! Для этого я жил, для этого носил форму матроса, и я не был с ними — вот мое наказание. Если бы я мог своей жизнью вернуть их жизни, я бы сделал это. Но я не был с ними. Я не был с ними… Вы правы. Так неужели вы, товарищ контр-адмирал, боевой человек, старый, умный, неужели вы должны сейчас кричать на меня, стучать кулаком по столу, унижать? Зачем?

Ч е м е з о в (тихо). Затем, что я бессилен перед тобой.

С е р г е й (с удивлением смотрит на Чемезова). Вы?

Ч е м е з о в. Я. Боевой человек, флотоводец, старый, умный… Почему я должен всех жалеть, судить, быть строгим, объективным?! А обо мне кто-нибудь подумал? Катастрофа с моей лодкой. Дочь ушла от меня. Что — ты? У тебя — все впереди, с тобой молодость, с тобой любовь.

С е р г е й. Я жалею вас, товарищ контр-адмирал.

Ч е м е з о в. На кой черт мне твоя жалость.

С е р г е й. И все-таки я жалею вас. И если надо, отдам свою кровь за вас, товарищ контр-адмирал. Однако это не надо, наверно. Войны нет, мирное время. А может, и будет надо когда-нибудь… Только вот как быть с мандолиной?

Ч е м е з о в. Что там еще с мандолиной?

С е р г е й. Вы сломали ее, товарищ контр-адмирал.

Бьют столовые часы. Одновременно звонок у входной двери. Входит  А н н а  П е т р о в н а. Чемезов помогает ей снять мокрый плащ, встряхивает, вешает в передней.

А н н а  П е т р о в н а. Татьяна зашла в магазин. Мы вечером уезжаем, она решила закупить тебе продуктов, Володя, до Нового года. А то, говорит, ты ничего не ешь, и у тебя пустой холодильник… (Входит в комнату и видит Сергея.) Здравствуй, Сережа. (Здоровается с ним за руку, спокойно, без всякой аффектации.)

В кабинете звонит телефон. Чемезов проходит в кабинет, дверь открыта, видны часть стола и телефон, по которому разговаривает Чемезов.

Ч е м е з о в. Да, я… Хорошо. Катер на Ленинград?.. Позвоните тогда. Материалы комиссии мне на квартиру… Да вот хотя бы с капитаном Бондарем… Добро. (Кладет трубку. Входит в столовую. Анне Петровне.) Сейчас я чайник поставлю. Ты, наверно, еще не обедала, Аня?

А н н а  П е т р о в н а. Не нужно, скоро придет Тата, мы с ней похозяйничаем.

Ч е м е з о в. Тогда я оставлю вас. Ненадолго. У меня срочная работа. Можно?

А н н а  П е т р о в н а. Конечно, Володя. Иди занимайся. Мы тут посидим.

Ч е м е з о в  уходит в кабинет.

А н н а  П е т р о в н а. Давеча на площади проходил матрос, я думала — ты. Окликнула. Он сказал, что я ошиблась.

С е р г е й. Это был я.

А н н а  П е т р о в н а. Я так и думала. Почему же ты испугался? Думал, я плакать буду, боялся себя растревожить. Ты не бойся, у меня уж, наверное, совсем слез не осталось. (Смотрит на него.) Худой ты. Кажется, даже немного вырос, вытянулся. Ну, расскажи мне о себе. Расскажи о Валерии. Не бойся. Рассказывай. Сперва о Валерике. Он мне писал, что познакомился с девушкой. Кто она? Он очень скупо написал, стеснялся, наверно.

С е р г е й. Кассирша в гарнизонном клубе. Он немножко был в нее влюблен, не очень, но все-таки… Он ведь прекрасно танцевал. Я ему завидовал. Где он научился?.. Просто лучше всех! Вот когда был День Военно-Морского Флота, мы стояли у окошечка кассы и все уговаривали ее поскорее распродать билеты и пойти с нами. Если бы у нас были деньги, мы бы их сами все раскупили. Может, вы видели, блондинка такая? Алевтина зовут. Она один танец со мной протанцевала, а потом все с Валеркой. Они очень подходили друг к другу. Вот танцевали они, танцевали…

Пока он говорит, свет в комнате меркнет… Дальше во время кинокадра слышится голос Сергея.

Бал в матросском клубе. Мелькают тени кружащихся в вальсе пар. Танцуют матросы и девушки. Играет оркестр. Вечернее небо. В зеленом парке парочки на скамейках. Тихая, отдаленная музыка.

Г о л о с  С е р г е я. Я их никак не мог найти, потерял… Побежал на Якорную площадь. Но и там их не было. Они сидели в парке на скамейке. Не знаю, что они там делали, но думаю, что без поцелуя не обошлось. Я наконец их нашел, но им было здорово не до меня. Он читал ей стихи.

Г о л о с  А н н ы  П е т р о в н ы. Какие же он читал ей стихи, ты не запомнил, Сережа?

Г о л о с  С е р г е я.

Я буду ждать тебя опять лет восемь,

А после этого еще лет пять…

И поседею я, и снова осень

Придет на берег наш… Я буду ждать…

Я навсегда запомню этот вечер,

Зеленый сад, оркестры, облака,

Петровский парк — свидетель нашей встречи,

И на моем плече твоя рука.

Не может быть, чтоб юность миновала,

Чтоб навсегда увяли все цветы.

Не может быть, чтоб ты мне не сказала:

— Мой милый, ты вернулся, вот и ты…

СЦЕНА

А н н а  П е т р о в н а. Откуда он знал эти стихи?

С е р г е й. Это была маленькая бумажка, которую Тата нашла в старом кителе Владимира Борисовича. Они были написаны его рукой. Я заучил их и рассказал Валерику. А он списал их в свою тетрадь. Нет, он не выдавал за свои, он только намекнул ей, что автор неизвестен. А уж что она подумала, я не знаю.

А н н а  П е т р о в н а. Я найду Алевтину, приглашу ее приехать ко мне погостить. Надо только, чтобы ваши отпуска совпали. И всех друзей Валерика я приглашу к себе, когда они будут переходить на гражданскую жизнь или просто в отпуск, — вот и будет у них дом на перекрестке. У тебя есть штатский костюм?

С е р г е й. Один есть, серый такой.

А н н а  П е т р о в н а. У Валерика есть еще синий. И пальто габардиновое. Тебе подойдет, надо будет только немного рукава выпустить. (Встает, подходит к двери кабинета, где занимается Чемезов, плотно закрывает дверь, возвращается к Сергею.) Я прочла твое письмо к Татьяне. Она дала мне. Я не хотела читать, но Татьяна заставила. Как мне было стыдно за тебя.

С е р г е й. Писал, что думал.

А н н а  П е т р о в н а. Вот мне и было стыдно, что ты так думал.

С е р г е й. При чем здесь вы?

А н н а  П е т р о в н а. При том, что я мать. У меня нет больше сына, но я мать. И ты отвечай мне, как матери. Писал, что думал? О ком думал?

С е р г е й. О себе, конечно.

А н н а  П е т р о в н а. А Валерий думал о тебе. Обо мне, о Татьяне, о товарищах. До последней своей секунды он думал не о себе. Я, может быть, с тобой сурово говорю, но я имею на это право. Ты теперь мой сын, и я могу с тобой говорить так, как никто не может. Отвечай.

С е р г е й. Я не могу быть вашим сыном, потому что я убийца вашего сына. Я и никто больше. Час, один час мне нужен был для счастья — и вот он, этот час. Я опоздал на лодку на целый час, и они ушли без меня. Вы ведь не знаете, вы ничего не знаете!

А н н а  П е т р о в н а. Конечно, я не старший матрос, но многое я знаю лучше тебя.

С е р г е й. На посту погружения и всплытия был Валерий, он стоял там и раньше, но вместе со мной. Теперь он был один. Лодка погрузилась и не всплыла. Он растерялся, забыл все, чему его учили, прошло мгновение — и было поздно. Вот цена этого часа. Как же я могу жить после этого и называть вас матерью?

А н н а  П е т р о в н а. Я не была на лодке, но я знаю, что это неправда. Валерий делал все, что нужно, не хуже тебя и не хуже любого другого. Иначе и быть не могло.

С е р г е й. Я говорил с одним инженером…

А н н а  П е т р о в н а. Если бы все инженеры всего мира сказали, что тут есть невольная вина Валерия, я и тогда не поверила бы им. Валерий выполнил свой долг, я это знаю. Никто не был в эти дни так близок к смерти, как я. И только вера в вас, моих сыновей, оставила меня в живых. Поверь и ты в это, Валерик… Разве я назвала тебя Валерик? Прости, я хотела сказать — Сережа…

Звонят столовые часы, и одновременно — нетерпеливые резкие звонки у входной двери. Из кабинета выходит  Ч е м е з о в. Он в парадном мундире со всеми орденами. Открывает дверь. Входит нагруженная свертками с продуктами, бутылками с молоком  Т а т а. Она смотрит на отца, на Сергея, на Анну Петровну, подходит к столу, кладет покупки.

Т а т а. Здесь яйца, осторожнее! Сыр, консервы, масло, сахар.. А это молоко, его надо вскипятить. (Возвращается в прихожую. Снимает мокрый платок, встряхивает его и начинает хозяйничать.) Хлеб — в буфет, вот это — в холодильник… (Отцу.) Ты должен обещать, что каждое утро обязательно будешь пить чай или кофе, слышишь?

Ч е м е з о в. Слышу.

Т а т а. Катер отходит через час. Подумать только, Анна Петровна, ночью мы уже будем с вами в Ленинграде. Вы у меня останетесь ночевать. А завтра как раз воскресенье, придут подруги… А где Бондарь? Его еще нет? Он собирался вместе с нами ехать. Вы уложились уже, Анна Петровна?

А н н а  П е т р о в н а. Да, я готова.

С е р г е й. Разрешите мне, товарищ контр-адмирал… У меня в двадцать один комсомольское собрание…

Звонок. Тата открывает. Это  Б о н д а р ь. Он снимает шинель. Входит в комнату. В руке у него синий пакет, который он вручает Чемезову.

Б о н д а р ь. Добрый вечер. (Чемезову.) Вам срочно из штаба.

Ч е м е з о в. Добро. Ну что ж… Чаю, очевидно, выпить не успеем.

Б о н д а р ь. Нет-нет, катер ждать не будет, он отходит точно в двадцать сорок пять.

Томительная пауза, какая всегда бывает в момент разлуки.

Ч е м е з о в. Вот что, Анна Петровна. У меня есть к тебе особая просьба. Пусть Татьяна и Григорий Родионович уходят на катере, а ты останься здесь. Хотя бы на несколько дней. Сегодня вечер в гарнизонном клубе, встреча шефов с моряками. Та самая встреча, которая не состоялась неделю назад. Мы пойдем с тобой туда. Ночью мне в море на маневры. Ты поживешь здесь, дождешься. Потом я провожу тебя в Ленинград. Мне важно знать, что ты здесь, в этом доме на Якорной площади, ожидаешь меня. Оставайся, Анна!

А н н а  П е т р о в н а. Хорошо, Володя, я останусь. Я буду здесь с тобой и с тобой, Сережа…

Ч е м е з о в (Сергею). Ступай, старший матрос. Да! По дороге зайди в Дом офицера. Там, говорят, есть замечательный мастер музыкальных инструментов. Отдай ему мандолину, попроси починить.

Т а т а (завернула в газету мандолину и отдает Сергею). Она не очень поломана, можно склеить.

Сергей молча берет мандолину.

Ч е м е з о в (Сергею). Иди на собрание. И помни… Помни войну…

И одновременно все встали, заторопились. Тата побежала в спальню, вернулась оттуда с чемоданчиком. Бондарь, Сергей и Тата одеваются. Тата прощается с отцом, целует его. Чемезов и Анна Петровна провожают Тату, Бондаря и Сергея, у которого под мышкой сверток с мандолиной. Хлопает входная дверь. Анна Петровна и Чемезов вернулись. Анна Петровна у окна вглядывается в темноту улицы, желая бросить прощальный взгляд на ушедших. Чемезов садится на диван, вскрывает синий пакет, переданный ему Бондарем, надевает очки, читает бумагу. Анна Петровна отворачивается от окна и подходит к Чемезову.

А н н а  П е т р о в н а. Я еще никогда не видела тебя в очках, Володя. В очках и при всем параде. Прости, я мешаю тебе читать.

Ч е м е з о в. Нет-нет…

А н н а  П е т р о в н а. Раньше вы были с Федором так похожи друг на друга. А теперь он так и останется навсегда молодым… Когда вы шли рядом по Якорной площади, все смотрели на вас.

Ч е м е з о в (отложил бумагу, снял очки).

Я навсегда запомню этот вечер,

Зеленый сад, оркестры, облака,

Петровский парк — свидетель нашей встречи,

И на моем плече твоя рука…

А н н а  П е т р о в н а (обернулась к нему). Ну вот! Теперь еще, оказывается, и ты знаешь эти стихи. Их знает Тата. Они переписаны Валериком в его тетрадь, он их читал девушке по имени Алевтина. А Сергей Селянин прочел их мне. Но ведь я их помню давно. Двадцать три года назад мы гуляли с Федором по Дворцовой набережной. Я все не понимала, кого из вас больше люблю — тебя или Федора. Мы гуляли до рассвета, и на мосту он прочел мне эти стихи. Они и решили нашу судьбу. Я поняла, кто мой избранник… Он так хорошо говорил о себе и обо мне, о нас, о будущем… Я вдруг увидела все так отчетливо, ясно, как будто солнце залило Неву и набережную… А еще мимо прошла молочница, посмотрела на него, на меня… «Какой красивый морячок… Молочка не надо?» Тогда мы ей тоже прочли эти стихи. Она одобрила. Стихи решили за нас. А теперь, оказывается, и ты их знаешь, Володя. Откуда?

Ч е м е з о в. Прошло двадцать три года, теперь не стыдно признаться. Мы сидели с Федором в каюте. Он молчал. И вдруг заорал, что не может жить без тебя. Что и ты тоже… И у вас назначено вечером свидание на Дворцовой набережной. Оно решит его жизнь. Тогда я вырвал из тетрадки лист, на котором написал стихотворение тебе. И подарил ему, сказал, что он может считать его своим. Я ведь в те годы — ты, наверное, помнишь — иногда писал стихи. И довольно плохие…

А н н а  П е т р о в н а. Нет, они совсем не плохие. Для меня, во всяком случае. Ну вот, ты опять надел очки и читаешь эту бумагу. Что в ней? Что-нибудь плохое? Опасное?

Ч е м е з о в. Это акт расследования катастрофы.

А н н а  П е т р о в н а (тревожно). Валерик?..

Ч е м е з о в. Валерик не виноват. Никто не виноват из матросов и офицеров. Все они проявили мужество и героизм, что возможно было сделать, они сделали. Это тяжело говорить тебе, матери…

А н н а  П е т р о в н а. Мне было бы тяжелее, если бы ты мне этого не сказал, Володя.

Ч е м е з о в (смотрит на Анну Петровну). Друг ты мой, милый ты мой друг.

Темнота. Подъезд. Дождь. Качаемый ветром фонарь. Т а т а  и  С е р г е й. Она держит его за руку.

С е р г е й. Ну, говори скорее. А то Бондарь ждет, промок весь. И мне нужно на собрание.

Т а т а. О чем ты будешь говорить на собрании?

С е р г е й. Боишься, что я что-нибудь не так скажу? Боишься, что я скажу о нашей… Словом, о тебе и обо мне?

Т а т а. Нет. Я боюсь, что ты об этом не скажешь. А ты скажи, ты не смей стесняться. Пусть они тоже знают. Скажи, что с тобой и со мной было за эту неделю. Ведь они же поймут…

Б о н д а р ь (появляется из-за угла). Невозможно больше ждать, Татьяна Владимировна. Сейчас отойдет катер. (Сергею.) Посоветуйте вашей… (запнулся и неловко, преодолев свою застенчивость), посоветуйте вашей жене не задерживаться. Впрочем, это не только совет, это приказ. А приказы, как известно…

С е р г е й. …нужно выполнять.

Б о н д а р ь. До свидания. (Уходит.)

Т а т а. До свидания, товарищ старший матрос…

Тата идет следом за Бондарем, Сергей — в другую сторону. Мы следуем за матросом. Вот уже показались очертания Якорной площади, собора, памятника. Сумерки. Мелкий дождь. Мимо памятника адмиралу идет матрос со свертком в руке. Матрос на мгновение задерживается около памятника и смотрит на него.

З а н а в е с.

1958

ЛЕНИНГРАДСКИЙ ПРОСПЕКТ

Драма в трех действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ВАСИЛИЙ ПАВЛОВИЧ ЗАБРОДИН.

КЛАВДИЯ ПЕТРОВНА — его жена.

БОРИС — младший сын.

ФЕДОР — старший сын.

НИНА АЛЕКСЕЕВНА — жена Федора.

ВАСЯ — их сын.

СКВОРЕЦ ДМИТРИЙ СЕРГЕЕВИЧ.

МАША — его дочь.

СЕМЕН СЕМЕНОВИЧ.

СЕРГЕЙ ЧУХИН.

Действие происходит в Москве, в квартире Забродиных на Ленинградском проспекте, в течение сорока дней.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Квартира Забродиных в новом доме на Ленинградском проспекте Москвы, против стадиона «Динамо», рядом со стадионом Юных пионеров (с юга) и Центральной вертолетной станцией (с севера). Три корпуса образуют дом, и соединены они мостиками, а каждый мостик образует два балкона, разъединенных металлическими решетками-перилами. На балконах летом цветы. Листья плюща и дикого винограда опутывают металлические решетки. Третий балкон снизу принадлежит Забродиным. Отсюда мы можем заглянуть в квартиру. Комната, где обитает младший сын Борис. Наскоро застланная постель, на ней футбольный мяч и тренировочный костюм. На письменном столе груда спортивных газет и журналов. На гвоздике фотоаппарат. На подоконнике принадлежности для проявления, увеличения и печатания.

Прихожая. Два стула, зеркальное трюмо и вешалка, которая постоянно обрывается.

Из прихожей дверь ведет в большую комнату, являющуюся одновременно спальней, гостиной, столовой и рабочим кабинетом. Занимают эту комнату Забродины. Двуспальная кровать, тахта, широкий стол. Над тахтой ковер, на нем две увеличенные фотографии: портрет Клавдии Петровны в молодости и групповой снимок футбольной команды двадцатых годов. На молодцах широкие и длинные, до колен, трусы, форма футболок, какие нынче уже не носят. Вокруг фотографий флажки-вымпелы различных футбольных клубов — наших и заграничных. В углу столик с телевизором. Есть еще одно место в квартире, которое не входит в лицевой счет как «полезная площадь», но тем не менее является центром квартиры. Это кухня. Просторная, светлая, уютная. Белая занавеска ма окне, холодильник, газовая плита и обеденный стол, за которым обычно едят члены семьи. Вот и сейчас на кухне у плиты, стоит  К л а в д и я  П е т р о в н а, готовит ужин. У стола примостился  В а с я, ее десятилетний внук. Он делает вид, что готовит уроки. У окна  М а ш а, восемнадцатилетняя девушка. На ногах у нее огромнейшие ночные туфли хозяина дома. Осень. Вечер. За окном слышен шум города. В комнатах сумерки, но света пока не зажгли, и кухню озаряют четыре газовые конфорки.

К л а в д и я  П е т р о в н а (ей пятьдесят восемь лет; на, ней фартук, под которым праздничное платье). Как же так, Маша! На улице дождик, а ты в мокрых тапочках. Разве можно!

М а ш а. Когда вышла из дому, было сухо. Я уже согрелась. А тапочки сейчас высохнут. Сегодня разноску начали рано, в пять часов. А потом я еще три раза ходила… Вот в институт опоздала.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Не трудно тебе — вечером в институте, утром почтальоном?

М а ш а. Так ведь меня же на дневной не приняли, только на вечерний. А там обязательно надо работать. Меня девочки и устроили на почту. Зато я весь район теперь знаю. Даже по фамилии многих. И меня знают.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Тяжело небось сумку таскать? Как только тебя отец допустил до такой работы! То дрожал всю жизнь, шагу лишнего сделать не давал, то вдруг почтальоном. Вася, зажги свет. И не слушай чужие разговоры, делай уроки.

В а с я. Я уже все сделал. Сейчас второй тайм начнется, я к телевизору пойду, бабушка.

М а ш а. Не взяли тебя на стадион?

К л а в д и я  П е т р о в н а. Двойку принес. Вот его мать и наказала.

Из большой комнаты слышен марш. Вася вскакивает.

Ступай смотри.

Вася убегает в большую комнату к телевизору. Оттуда слышны иногда обрывки радиорепортажа.

Борис сегодня играет. Вот он, как сумасшедший, и реагирует. Потом всю ночь плохо спит, орет: «Гол, еще гол!» Скоро отыграются, все сюда придут. Надо пиво в холодильник поставить. Борис утром в Венгрию улетает с командой. Скоро Нина в отпуск на юг поедет. Будет у нас Вася жить целый месяц. Они ведь с дедом души не чают друг в друге. А сегодня из-за двойки этой поссорились. Оба переживают ужасно. Ноги согрелись?

М а ш а. Тетя Кава, я ведь Борису повестку принесла из военкомата. Вызывают его. Вот…

Клавдия Петровна читает повестку.

Еще утром дали. Я решила сама вручить. Это что ж, значит, в армию его берут?

К л а в д и я  П е т р о в н а. Нет, у него отсрочка на год. Начальник команды говорил. Да и Семен Семеныч сам ездил сегодня к военкому. Просто опоздала повестка, ее вчера отправили, а сегодня уже все решилось.

М а ш а. В Красной Армии штыки, чай, найдутся, без тебя большевики обойдутся?

К л а в д и я  П е т р о в н а. Была такая песня… Мы свое войне отдали. Без нас большевики не обошлись, у меня весь дом большевики. И Василий Павлович и Федя. И Борис комсомолец. Васька и тот пионер. А ты что так разочарованно на меня смотришь? Дают отсрочку — и слава богу. Солдаткой хочешь быть?

М а ш а. А при чем тут я?

К л а в д и я  П е т р о в н а. Ты со мной не хитри. Думаешь, не видим… И хорошо, Маша, я ему лучшей жены не желаю. А вот отец твой? Хмурый он последнее время, просто не узнать Скворца. Как пошел на пенсию — туча тучей. С моим поругался. Вчера смотрели они футбольные таблицы, вдруг разорался. Борьку стал поносить. «Ноги, кричит, в вашем доме не будет!» Василий ему: «Ну, возвращайся, говорит, на завод, скучно тебе, понимаю. Хочешь, похлопочу, примут обратно. Складом заведовать». А он ни в какую. «Мне, кричит, обеспечена спокойная старость! Я, кричит, теперь всех на чистую воду выведу!» На Семена Семеныча напал. «У меня материал на него есть, все вижу!» Никаких у него материалов. Одна желчь играет.

М а ш а. Он на Семена Семеныча вашего всю ночь заявление писал.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Видишь, какой беспокойный. А что ему Семен Семеныч сделал? Он человек энергичный, деятель. Нам квартиру эту отхлопотал. Василий ведь с места не двинется, чтоб за себя слово сказать. А он в исполком, к директору — всех на ноги. Зря. Он и Тоне, матери твоей, всю жизнь отравлял. Все не по его, все не так. Получил пенсию — отдыхай, ходи днем в кино… Но ведь всюду рыщет. Давеча экскаваторщика какого-то разыскал, землекопов. «Подлоги, кричит, налево работают!» А ему какое дело, как там канавы копают? Я и слушать не стала. Ненавижу, когда люди не в свои дела влезают. От его заявлений тошнит всех. В кино пошел — заявление написал: дескать, механик части путает. В магазин за капустой поплелся — жалобную книгу всю исписал, — обвешивают. Думает один всех исправить. И тебя, наверно, всю испилил, вон ты какая огорченная сидишь.

М а ш а. Вы папу, тетя Кава, не трогайте. Он справедливый.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Да кому хорошо от его справедливости!

В а с я  врывается на кухню.

В а с я. Гол! Борис забил! Неотразимый! Под планку ворот! Головой! А вы тут сидите! (Убегает в большую комнату.)

К л а в д и я  П е т р о в н а. Сегодня, значит, опять весь вечер только и разговору будет что о голах.

М а ш а (тихо). Я люблю Бориса, тетя Кава. Очень люблю…

К л а в д и я  П е т р о в н а. Ну и слава богу.

М а ш а, Ведь мы с ним с восьми лет дружим. Лупил он меня, когда я с другими мальчишками ходила.

К л а в д и я  П е т р о в н а. А теперь не лупит?

М а ш а. Теперь неудобно. Теперь он такой знаменитый. Даже невозможно по улице идти, все прохожие узнают. Борис Забродин! Правый полусредний! Одних автографов несколько тысяч подписал.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Автографы человека не портят. Борис скромный…

М а ш а. Это он притворяется скромным. Дома. А со мной он совсем не скромный. То ласковый, заботливый, нежный. А то вдруг как вихрь. Страстный, требовательный, угрюмый. То по неделям со мной не говорит, избегает. То под окном стоит ночью, ждет, когда я из института вернусь. То опять пропадает. Не могу я так, тетя Кава!

К л а в д и я  П е т р о в н а. Да вы что, живете с ним? Отвечай! Живете? Как муж с женой?

М а ш а. Как любовник с любовницей.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Как же ты могла?

М а ш а. Ругайте меня, тетя Кава. Ругайте. Заслужила… (Решилась.) Я ребенка жду.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Ребенка?

М а ш а. Борис не знает. Никто не знает. И папа… Не дай бог, если… Ну вот, тетя Кава… Вы первая, кто… Что с вами?

К л а в д и я  П е т р о в н а. Сейчас пройдет… Гипертония проклятая. Сейчас отдышусь. Не тормошись. Нет, я тебя не ругаю, Маша. Вы поженитесь. Завтра поженитесь.

М а ш а. Завтра он в Венгрию улетает.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Не останется же он в этой Венгрии.

М а ш а. По мне, пусть остается.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Ну что ты несешь? Поссорились, что ли?

М а ш а. Навсегда. И вы не вмешивайтесь, вам, тетя Кава, не надо вмешиваться. Мы разберемся. Я сама так повернула. Говорили мы с ним позавчера всю ночь. Я спросила, какие его планы в жизни. Он сказал, что хочет учиться. Будет меня догонять. Ведь он же из седьмого класса ушел из-за этого футбола. А теперь в школу для взрослых пойдет. У него много планов. Учиться, работать, уехать куда-то, какие-то друзья его в Норильск зовут. А обо мне в его планах не написано. Нет, я не думаю, что у него другая есть… Чужие мы. Совсем чужие…

К л а в д и я  П е т р о в н а. Никого у него нет и быть не может.

М а ш а. Мне это безразлично.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Тебя за язык не тянут. А раз уж сказала…

Вбегает  В а с я.

В а с я. Промазал! У самых ворот с трех метров промазал. Слышите, как свистят! Но все равно мы выигрываем. Три минуты до конца. (Выбегает.)

М а ш а. Тапочки уже высохли.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Возьми мои туфли.

М а ш а. Не надо. И встречаться мне с ним не хочется. Я пойду, тетя Кава, мне заниматься, еще целый вечер. Только вы уж никому ни слова. Ни папе, ни дяде Васе…

К л а в д и я  П е т р о в н а. Ступай.

М а ш а  надевает тапочки и уходит. Клавдия Петровна провожает ее, затем возвращается, опускается на табурет.

Ой, горюшко мое.

Из комнаты слышен марш футболистов. Вбегает  В а с я.

В а с я. Закончилось! Два-ноль! Борису все аплодируют. Диктор так и сказал: герой сегодняшнего матча Борис Забродин. Сейчас придут. Борю отпустят сегодня домой? Отпустят. Ведь он же утром улетает в Венгрию. Ты знаешь, бабушка, по телевизору тоже очень хорошо видно. Ничуть не хуже, чем там… Конечно, там мороженое. Я уже все уроки сделал…

Клавдия Петровна прижимает к себе внука.

Не огорчайся, бабушка, что они меня не взяли. В другой раз возьмут. Думаешь, она мне двойку за арифметику поставила? Ты меня не выдавай только. Это за болтовню. Я на уроке все время разговаривал, другим мешал. Она дала задачку на подъемный кран. Кран поднимает пять тонн груза… А я говорю, что мы в Индию повезли с Череповецкого завода краны грузоподъемностью в пятнадцать, двадцать и двадцать пять тонн, поднимающие грузы на высоту двадцатипятиэтажного дома. А она: «Перестань, болтать глупости, Забродин». А я: «Это никакие не глупости, Лидия Ивановна, это факт, я ведь все про Индию читаю в журналах, потому что мой папа там уже целых два года. Он и меня с собой взял бы, но там страшная жара, доходящая до сорока восьми градусов в тени и порядка шестидесяти градусов на солнце. А с июня наступает период тропических дождей, которых гонят муссоны с Бенгальского залива». Тут она мне двойку и залепила. Она думала, я смеюсь над ней. А ведь это действительно. Я папе письмо написал, а про двойку не написал, и ты не пиши. Просил прислать мне снимки подъемных кранов и макет его завода, я такой на выставке видел. А то он мне все глупости какие-то пишет. Про обезьян да про попугайчиков, которые на велосипедах катаются. Думает, что я маленький, как два года назад, когда он уехал. Я, знаешь, бабушка, боюсь, что папа в подарок мне обезьяну и попугая привезет. На кой они мне черт! Что я с ними делать буду? Ведь их кормить надо. Я и так не успеваю. И английский язык и музыка… Ведь он уже скоро приедет. Правда, бабушка? Ты соскучилась по папе? У тебя есть Борька еще, и я, и мама моя, и дедушка. А у меня один он, и то… Вот мама уедет на юг, я у вас жить буду и в школу на метро один ездить. И двоек не будет больше, вот увидишь.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Умеете вы, Забродины, в душу человека влезть. (Обнимает его, потом отстраняет. Быстро.) Идут, слышишь? Помогай на стол собирать. (Достает из холодильника пиво, дает Васе блюдо со студнем, сама берет пирог.)

Они переходят в большую комнату, зажигают люстру. Одновременно в дверь звонят. Вася бежит открывать, слышны голоса в прихожей. Входят возбужденные после матча  В а с и л и й  П а в л о в и ч  З а б р о д и н, его сноха  Н и н а  А л е к с е е в н а  с букетом астр, С е м е н  С е м е н о в и ч. Снимают пальто в прихожей, вешают их, отчего вешалка обрывается и все падает на пол. Семен Семенович поправляет вешалку, и все входят в большую комнату.

Большая комната.

К л а в д и я  П е т р о в н а. А где же?..

З а б р о д и н. Борис? Душ принимает. От болельщиков отбивается.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Рассаживайтесь.

З а б р о д и н. А тут уж все готово! Ну, руки мыть. (Смотрит на внука.)

Вася отворачивается.

Значит, холодная война?

Н и н а. Не дразните его, Василий Павлович. Он и так видите, какой сердитый.

В а с я. Нет, я уже отошел. Бабушка говорит, что все Забродины вспыльчивые, но зато быстро отходят. Хорошо было?

Н и н а. Я так болела за Бориса, что почти не видела игры. Наверно, нельзя такой усталой приходить на футбол. С восьми утра в консультации, три часа в суде.

З а б р о д и н. И много жуликов защитила?

Н и н а. На этот раз защитила относительно честного… Получил всего два года.

З а б р о д и н. Что ж, это ты своей защитой ему подбавила? Нет, я тебя к себе адвокатом не возьму.

Н и н а. Вам я не понадоблюсь. Вы бы видели, с кем только приходится целыми днями иметь дело. Будто все остатки взяточников, расхитителей бросились штурмовать нашу консультацию.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Осторожнее, Нина Алексеевна! Мы с вами познакомились именно в вашей консультации.

Н и н а. Когда я приезжаю в ваш дом, Василий Павлович, иду вместе на футбол, затем возвращаюсь к этому столу, кажется, что нет уже больше зла на свете. Кончилось! Спокойно становится на душе, тихо… А утром опять в консультацию. Брр…

З а б р о д и н. Но ведь и пользу ты там приносишь.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Еще какую! Нина Алексеевна там, как светлый ангел в преисподней.

Н и н а. Перестаньте льстить, Семен Семенович.

С е м е н  С е м е н о в и ч. А приятно?

Н и н а. Конечно, приятно. Только иногда я думаю, что выбрала в жизни неправильный путь. Стать бы учительницей…

В а с я. Вот бы мне хорошо! Из двоек не вылезал бы.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Вы, говорят, скоро на юг собираетесь, Нина Алексеевна? К морю?

Н и н а. Да. Недели на две. Немного похорошеть к приезду Федора. А то еще разлюбит. У меня неиспользованный отпуск. Жаль только, что купальный сезон кончился.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Тогда надо в Индию! Там купаются круглый год.

Н и н а. Нет, мы уж Индию здесь дождемся.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Счастливый Федор Васильевич! Мы тут мерзнем, а он в тепле.

Н и н а. И мечтает о Москве, об этом доме… И сказочным ему кажется сейчас все: мы, и эти стены, и этот Ленинградский проспект…

С е м е н  С е м е н о в и ч. Так уж устроен человек. Мечтает о том, чего нет перед его глазами. Я вот тоже мечтаю… Хочу стать садовником. Выращивать хризантемы. И дарить друзьям. А приходится заниматься водопроводом, канализацией, сметами, кирпичами…

Звонок. Входит  Б о р и с. Видно, что он сильно устал.

Н и н а. Поздравляю, победитель!

Б о р и с. Спасибо.

З а б р о д и н. Иди, руки мой.

Б о р и с. Я душ после игры принимал.

З а б р о д и н. Тогда за стол.

В а с я. А мне можно?

З а б р о д и н. Если рядом со мной сядешь — можно.

В а с я (деликатно). Я с Борисом рядом.

З а б р о д и н (обиженно). Конечно! Нашел компаньона!

С е м е н  С е м е н о в и ч (разливает водку и вино). Ну, за победителя?

З а б р о д и н. Нет. В этом доме первый тост пьют за хозяйку. А потом уж и за победителей, и за побежденных, и за болельщиков, и за болельщиц, за мастеров, за подмастерьев. Согласен, Борис?

Б о р и с. Натурально.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Вася!

В а с я, З а б р о д и н (одновременно отзываются). А?

К л а в д и я  П е т р о в н а. Мы немного изменим порядок. Ведь завтра тридцать девять лет Федору. Он хотя и далеко, а за него следует выпить.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Конечно же! Поздравляю вас, Василий Павлович, вас, Клавдия Петровна, вас, Нина Алексеевна, тебя, Вася. Да здравствует Федор Васильевич Забродин, великий индус!

Все пьют.

В а с я. А мне?

С е м е н  С е м е н о в и ч. Нальем и тебе. Лимонаду! (Наливает Васе.) Вырастешь, будешь помнить этот день. Победа семьи Забродиных. Один побеждает в Индии…

З а б р о д и н. Кого же он там побеждает?

С е м е н  С е м е н о в и ч. Нищету. Другой — на футбольных полях. Через три дня прочтем в газетах, услышим по радио об успехах Бориса в Венгрии. А главный Забродин… Я думаю, вы не выдадите меня, если я расскажу вам одну тайну. Через три месяца Василию Павловичу шестьдесят годов. Сегодня у директора я видел представление на орден в связи с шестидесятилетием. Помнят.

З а б р о д и н. На пенсию готовятся выпроваживать?

С е м е н  С е м е н о в и ч. Это уж от вас будет зависеть. Захотите — на пенсию, захотите — работайте сколько влезет. За семью Забродиных и, разумеется, за вас, Клавдия Петровна, начало всех начал. А рикошетом и за вас, Нина Алексеевна, защитник сирых и обиженных, член коллегии адвокатов! И за тебя, будущий победитель всех задач. Горько! Поцелуйтесь, старички.

К л а в д и я  П е т р о в н а. А ну тебя!

З а б р о д и н. Ну уж раз народ требует… (Целует Клавдию Петровну.) Ну как, сладко теперь?

Звонок.

Кого еще принесло?

Вася бежит открывать. Возвращается.

В а с я. Дедушка! Тебя. (Шепчет на ухо.) Там Скворец пришел. Просит на минутку.

З а б р о д и н. Пусть сюда заходит.

В а с я. Он не хочет. «Пусть, говорит, дед сюда идет, а я не могу, мне некогда».

З а б р о д и н. Некогда ему… (Встает, идет в прихожую.)

Оттуда слышны голоса. Громкий и тихий. З а б р о д и н  вводит силой, почти вносит  Д м и т р и я  С е р г е е в и ч а  С к в о р ц а.

Иди-иди, не сопротивляйся. Садись. Вот рядом с Клавдией. Выпей рюмку. А рюмки много — бери стакан.

С к в о р е ц (небольшого роста, на полгода старше Забродина). Нет уж, нет, некогда мне… Э, привет всей компании. Прошу прощения, сидеть не могу — ждут дела.

З а б р о д и н. Да какие у тебя дела, что ты врешь! Держи его, Клавдия. Налить ему штрафную. Сегодня знаешь какой день?

С к в о р е ц. Знаю, знаю, все дни знаю.

З а б р о д и н. Врешь, не знаешь. Сегодня Федора празднуем. Тридцать девять ему.

С к в о р е ц. А ведь верно.

З а б р о д и н. А говоришь, все дни знаешь. Еще крестный отец называется. Федор-то у нас крещеный. Мы тогда православные были. Ну-ка, вспомни, верни назад тридцать девять лет.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Пусть выпьет сперва.

С к в о р е ц. Это ты меня убедил, Васька. Да, за такое дело… Ну, за Федора Васильевича! Не хотел, а тут уж нельзя. Будь здорова, Клашка. Поехали. (Залпом выпивает стакан, который ему налил Семен Семенович. Выпил, крякнул, задумался, загрустил.) Тридцать девять… (Встает, подходит к стене, разглядывает фотографию.) Вон какая ты была тогда, Клашка. А вон они мы. Красная Пресня. Похожи? У нас тогда игра была с Замоскворецким клубом спорта. Там нас и зафиксировали. Здорово мы тогда проиграли. Васька, помнишь? А тут Лешка Кривонос прибежал. Мы Ваську все ругаем, он пенальти не забил. А Лешка кричит: «Что вы его ругаете, у него сын родился!» Тут мы наскоро портки натянули и через весь город — трамваи-то не ходили, — через весь город в больницу. Я еще два десятка коричных яблок купил… В честь кого мы его Федором-то назвали? В честь Федьки Селина, был у нас дружок такой, замечательный игрок. Вы уж его не помните.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Я помню.

С к в о р е ц. И ты не помнишь, делаешь вид только. А тут, в Старом Зыкове, Клашкины родители жили. Мы из больницы к ним побежали… И ничего-то тут не было. Ни стадиона, ни домов не было… Эхма, жизнь прошла.

З а б р о д и н. Не даром, я думаю?

С к в о р е ц. Так и я думаю — не даром. А все ж прошла.

З а б р о д и н. И не прошла. Да ну тебя, садись за стол. Налейте. Выпьем за тебя, Митька. За дружка моего. Правда, не тот уж ты мне друг, как раньше. Сядь, сядь. Вон тебя чуть не силком к столу притащили. А все же годы, никуда их не денешь. Выпьем в молчании.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Не следует тебе больше.

С к в о р е ц. Молчи, Клавдия! Раз мужчины решили… Поехали, а? Мы еще с тобой счеты подобьем, друг. Ну, раз уж за меня, так скажи чего-нибудь. Или только я и стою, чтоб за меня в молчании пить.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Разрешите, я скажу. Вот вы, Дмитрий Сергеевич, не любите меня.

С к в о р е ц (охотно). Не люблю. Потому что не признаю.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Это ваше дело. А я вас не то что люблю, нет, это будет неправильно. Я вас уважаю. За то, что вы труженик были, всю жизнь труду отдали. Теперь на заслуженном отдыхе. И это справедливо. Зря вы на людей обижаетесь, и на меня в частности. У нас с вами ведь никогда никаких столкновений не было и быть не должно. Так вот за вашу трудовую жизнь, за вашу дочку, за ее счастье.

С к в о р е ц. А я с тобой пить не стану.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Митя!

С к в о р е ц. Не стану. Праздник порчу, да? А вы бы не звали. Я с ним и за столом сидеть не хочу. Потому что он хитрый. Я не люблю хитрых.

З а б р о д и н (мрачно). Ты вот что, ты моих гостей не обижай.

С к в о р е ц. А ты знай, кого за стол сажаешь. Я на вас, Семен Семеныч, заявление прокурору написал. И Ваське принес, чтоб он прочел и вникнул. Потому что вы шахеры-махеры…

З а б р о д и н. Ты замолчишь или нет? Другого места не нашел.

С к в о р е ц. Мое место всюду. Думаешь, пенсионер, ему только тосты говорить и подхихикивать? И здесь за этим столом и за прокурорским никто мне рот не закроет. Только смерть.

Б о р и с. Вы, дядя Митя, в дом наш ворвались и пьяный сейчас. А Семен Семеныч наш друг, наш гость. А вас мы не звали.

С к в о р е ц. Не звали, сопляк? Думаешь, два раза по мячику стукнул, ты уж и учить меня можешь? Знаменитый игрок, полузащитник. Вот ты и есть даже не защитник, а полузащитник. Я видел, как ты сегодня играл. Все финтил. Мяч тебе в ноги, а ты норовишь партнеру отдать, боя не принимаешь, себя бережешь.

Б о р и с. У нас игра коллективная.

С к в о р е ц. Коллектив-то не из нулей, а из единиц состоит. Из бойцов.

Б о р и с. Значит, весь стадион глупее вас?

С к в о р е ц. Опять же стадион из людей состоит, а не из скамеек. А мнения у всех разные. Разве так играть можно! Ты малый способный. Только трус. Я вот за полтинник на восточной трибуне сидел. Не на северной. Там за воротами все видать. Кто боец, кто трус, финтер, легкий хлеб любит. Дали ему мяч в ноги, он и пхнул его. Недорого. Ну, что вы приумолкли? Пришел старик, раскритиковал всех. Ладно. Пойду.

З а б р о д и н. Сиди.

С к в о р е ц. Не стану я с вами сидеть. Я по делу пришел, а вам не до меня. За Федора выпил. У меня еще задания всякие. Желаю счастья. А что праздник испортил — извиняйте. В другой раз не позовете. Имею честь. (Забродину.) Прощай, Васька. Живите! (В молчании уходит.)

Слышно, как хлопнула дверь.

Н и н а. Есть же такие люди!

З а б р о д и н. Люди есть всякие. Ты сама говорила давеча. Люди всякие, и всякие у них есть моменты. Обсуждать его не будем. Давай чаю, Клавдя.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Уже поздно. Борису рано утром улетать. У Нины Алексеевны дежурство в консультации. Да и у меня трудный день.

Н и н а. Да-да, мы тоже поедем. Вон Вася спит совсем.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Я отвезу вас, Нина Алексеевна. Только мне нужно два слова Борису сказать. Ты уложил вещи?

Б о р и с. Да чего там укладывать!

В большой комнате остаются Забродин, Клавдия Петровна, Нина и Вася.

Маленькая комната.

Б о р и с  и  С е м е н  С е м е н о в и ч.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Ты что, огорчился? Из-за этого старого дурака?

Б о р и с. Неприятно, конечно.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Ведь он из зависти. А может, ему Маша сказала что-нибудь? Уверен, что это из-за нее.

Б о р и с. При чем тут Маша?

С е м е н  С е м е н о в и ч. Отец ведь. Ну, действительно, черт с ним. В Венгрии тебя на руках носить будут, увидишь. Слушай, скажи откровенно, у тебя деньги есть? Возьми, я премию получил.

Б о р и с. Надо будет — возьму. Пока не надо.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Ты мне из-за границы привези чего-нибудь, подтяжки какие-нибудь. Нине привези духов. Там, говорят, есть французские духи. Ей будет приятно.

Б о р и с. Семен Семеныч! У меня к тебе просьба. Будь друг, позвони вот по этому телефону. Как придешь домой — позвони. (Дает бумажку.) Психопатка одна все набивается. Письма пишет, стихи… Если не встретитесь, пишет, сегодня со мной вечером после игры в одиннадцать часов около стадиона Юных пионеров, покончу с собой. Один раз я ее видел, случайно, понимаешь. Сергунька Чухин познакомил. Ну, в кино пошли с ней, в ресторан зашли. Интересная девчонка… Культурная такая… Психопатка.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Я позвоню ей, отчитаю как следует. Скажу, что это непатриотично — отвлекать тебя перед поездкой.

Б о р и с. Нет, ты ей лучше сказки, чтоб она в одиннадцать вот сюда под балкон подошла. Я с ней с балкона поговорю. А то еще обидится. Мало ли на что они способны.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Добро. Ровно в одиннадцать, под балкон. Еще просьбы есть?

Б о р и с. Нине ничего не рассказывай, а то еще сболтнет. Маша узнает… Раздуют!

С е м е н  С е м е н о в и ч. Договорились. Ну, победы тебе. И не кисни, футбольный ас! Без завистников и недоброжелателей не проживешь. Вернешься из Венгрии, вместе со мной на машине в Крым поедешь, отдохнешь. В крайнем случае можно захватить с собой твою эту… как ее?

Б о р и с. Валю.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Да, Валю. Захватим.

Б о р и с. На что она мне?

С е м е н  С е м е н о в и ч. А! Там видно будет. (Уходит.)

Борис начинает укладывать вещи.

Прихожая.

Н и н а  и  В а с я. В отдалении беседуют  З а б р о д и н  и  С е м е н  С е м е н о в и ч. У двери в кухню — К л а в д и я  П е т р о в н а.

В а с я (надевает пальто; сонный). Мама, а в Индии уже день?

Н и н а. Да. В Индии уже утро.

В а с я. А дедушка Скворец — он плохой?

Н и н а. Нет, он не плохой. Но мне кажется, что у него желчный пузырь не в порядке.

В а с я. А у меня желчный пузырь есть?

Н и н а. Есть, конечно.

В а с я. А я ни на кого не набрасываюсь. Потому что он у меня в порядке?

Н и н а. Желчный пузырь у тебя в порядке. А глаза в беспорядке. Один уж совсем спит, а другой спрятался.

В а с я (подходит к Клавдии Петровне). Нет, я подумал — пусть он привезет попугая. А я его вам подкину. Он у вас на кухне будет… До свиданья, бабушка. Скоро я уже к вам перееду.

Н и н а, С е м е н  С е м е н о в и ч  и  В а с я  прощаются с Забродиными. Уходят. Хлопает входная дверь. С т а р и к и  возвращаются в большую комнату. Здесь уже все убрано на ночь. Горит лампочка у кровати.

Большая комната.

З а б р о д и н (надевает ночные туфли). Заморилась?

К л а в д и я  П е т р о в н а (у окна, смотрит вниз, как отъезжает машина). Уехали. (Садится на стул.) Что это он о каком-то заявлении, о прокуроре?

З а б р о д и н. Ерундовое дело. Копеечное. Строят они дом заводской. Нужно траншею для коммуникаций проложить, рабочих рук не хватает. Вызвал директор Семена Семеновича, он ведь заведующим отделом капитального строительства. Чтоб была траншея! Бери землекопов. Он и взял со стороны. Собрали с жильцов денег. Землекопы вырыли. А теперь отказываются. Это, говорят, экскаваторщик с соседнего строительства за копейки ночью вырыл. Запугали их, что ли. А Митька влез. Больше всех ему надо. «Шахеры-махеры!» кричит. Ну, разобрались, враки, конечно… Они там миллионными суммами ворочают, а тут из-за копейки сцепились. Ну ладно, ну, допустим, положил кто-то из начальников себе в карман лишнюю сотню, ну хоть тот же Семен Семенович.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Что ты, Вася!

З а б р о д и н. Нехорошо. Конечно. Но ведь дело-то зато сделано. Дом стоит. Жильцы живут. Все довольны. А другой и денег не возьмет и не сделает ни черта. Вместо стен одни принципы торчат. Кому от этого польза? Государству? Людям? Сломает себе Митька голову. Суется куда не надо. Напишут о нем в газету, узнает, как людей оговаривать. Делов у него нету. Пенсионер! Вот я такой через три месяца буду. Во все свое рыло совать…

К л а в д и я  П е т р о в н а. Неладно ты о Мите как… Ведь Митька…

З а б р о д и н. Ложись-ка ты спать, Клавдя. А то за всех переживаешь. Вон какая стала.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Постарела?

З а б р о д и н. Не моложе мы становимся.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Вася, у меня деньги кончились.

З а б р о д и н (достает кошелек). Быстро… (Вынимает пять бумажек, отдает. Потом, подумав, добавляет к ним еще одну.) Не напасешься на вас. Что ж мне, воровать идти?.. Ты у врачей была?

К л а в д и я  П е т р о в н а (прячет деньги). На той неделе.

З а б р о д и н. Все откладываешь. А болезнь отложки не любит.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Вася… Неладно с Машей-то. С Борькой и с Машей.

З а б р о д и н. Успеет хомут натянуть.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Извелась девка.

З а б р о д и н. Мы с тобой больше терпели.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Да мы с тобой в ихние годы уже…

З а б р о д и н. То ихние годы, а то были наши. Несамостоятельные они. Ты в молодые дела не лезь, сами разберутся. А то еще хуже наделаем. Давай-ка спать. А завтра чтоб к врачам. Не то силком поведу. С гипертонией расшутилась. Она шуток не понимает.

К л а в д и я  П е т р о в н а. А то еще вот Нина и Семен Семеныч. Уж очень он на нее как-то странно поглядывает. А она два года без мужа.

З а б р о д и н. Ты вроде Митьки Скворца стала. Всех подозреваешь.

К л а в д и я  П е т р о в н а. И Вася бледный какой. Не глисты ли у него?

З а б р о д и н. Этот поглядывает, у этого любовь, у этого глисты, а ты за всех переживаешь. Ложись-ка спать, Клавдя… Будет день, будут новые заботы.

Комната Бориса.

Б о р и с  в тапочках и в пижаме укладывает чемоданчик. Смотрит на часы. Прислушивается. Гасит свет, выходит на балкон. Мелкий дождь отполировал шоссе. Бегущие огоньки от подфарников машин на мокром асфальте делают проспект похожим на канал и дома по краям — на набережные. Борис перегнулся через перила, смотрит вниз.

Б о р и с. Валя, вы?

Снизу отвечает слабый голос.

Поднимайтесь сюда на минуту, ко мне. Нет, они спят… Я вас встречу… Дождь идет, видите… Удобно, удобно… (Закрывает балконную дверь. Зажигает свет, включает маленький переносный приемник «Турист».)

Играет музыка. Борис тихонько, чтоб не скрипнула и не стукнула, открывает дверь из прихожей на лестницу и ждет. Входит  М а ш а. Она в пластиковом плаще с поднятым капюшоном.

(Поражен.) Маша?!

М а ш а (закрывает за собой дверь, шепотом). Ты ждал меня? Ах да, ты, кажется, назвал меня Валей. Или Алей.

Б о р и с. Снимай тапочки. Мокрые. Должен был один парень забежать…

М а ш а. Я проходила мимо. Как раньше, в одиннадцать. Думала, ты посмотришь вниз, а я тебе счастливой дороги пожелаю. Как раньше. А ты затащил меня. Ну, зачем ты затащил меня? Они спят?

Б о р и с. Спят… Да… один парень… Валька Калюжный…

М а ш а. Поздравляю с победой.

Б о р и с. Спасибо. Слушай, что твой старик делает? Прибежал сегодня к нам, всех наоскорблял. Больной он, что ли? Ты ему скажи, ведь нехорошо делает.

М а ш а. Он меня не слушает.

Б о р и с. Повлияй. Ты сними плащ. Я тебе из Венгрии туфли привезу. На каучуке.

М а ш а. У меня есть, спасибо.

Б о р и с. У тебя какой размер?

М а ш а. Не важно.

Б о р и с. Ты вот избегаешь меня, Маша, дуешься. Это тебя старик настроил. А ведь мы с тобой друзья, да? Не могу я, понимаешь, как раньше, несвободный я человек. То сборы, то поездки. Сам себе не принадлежишь. Как у тебя занятия в институте?

М а ш а. Нормально.

Б о р и с. Настанет зима, тогда больше времени будет. Начну в вечернюю школу ходить. Я ведь понимаю, отстал от литературы, от кино… Нагоню, вот увидишь.

М а ш а. Жарко у тебя, зачем балкон закрыл, открой. (Идет к балкону, открывает дверь, выходит на балкон, возвращается.) Там какая-то девица внизу ходит. Валя? Ждет тебя?

Б о р и с. Ну с чего ты взяла.

М а ш а. Окликни ее. Не хочешь? (Кричит вниз.) Валя! Оглянулась. Выйди, выйди на балкон, она смотрит.

Б о р и с (закрывает дверь). Мало ли психопаток. Постоит — уйдет.

М а ш а. Трус.

Б о р и с (вздрогнул, как от пощечины). Ну еще что? Повторяй своего отца.

М а ш а. Игрок нападения, форвард… Трус. Ты уж выходи смело, не финти, не прячься. Ну, нашел другую. Наверно, ведь она хорошая, любит тебя, вот под дождем стоит. А ты — психопатка, оскорбляешь ее. Наверно, она тебе ничего плохого не сделала, преданна. Ей бы только взглянуть на тебя, а ты прячешься. Нечестно, Борис. Если любишь — скажи прямо. Я ведь не обижусь, уйду. Да я и ушла от тебя. Нет меня с тобой. Зачем же обманом?

Б о р и с. Никого я не люблю. Никого. Да и вообще, что это такое? Любишь, не любишь. Начиталась книг, насмотрелась кино. Где она, любовь? Нагородили чепухи, а теперь носятся с ней. Так только, одно самолюбие. Один человек над другим верх хочет взять. Я эту Вальку и видел-то один раз всего. Сразу уж и сцены закатывать. Написала она письмо, стихи прислала. Лестно. Перед подругами хочет похвалиться. Она мне до лампочки.

М а ш а. Значит, ничего нет?

Б о р и с. Что-то там есть, какие-то биотоки. Тянет к одной, потом перестает. А тут трагедия. На Западе проще. Увиделись — сошлись. Не понравилось — разошлись. Ты не думай, я разврат не проповедую, я его сам терпеть не могу, потом осадок плохой остается.

М а ш а. А как же наши родители? Ну, вот твой отец с матерью? У них что, тоже биотоки и больше ничего? Одни биотоки и самолюбие?

Б о р и с. Да они другие люди, другой век. Кончился он, этот век. Новый наступил, атомный. Не мучай ты меня. Дай хоть пожить немного. Ведь я только начал. И не гожусь я для тебя. Ты видишь, какая правильная, серьезная. Тебе нужен солидный человек, как Сережка Чухин или еще кто-нибудь. Вы и будете счастливы. Книги вместе читать, ходить на доклады о моральном облике. Серьезно, Маша.

М а ш а. Есть у меня.

Б о р и с. Кто у тебя есть? Кто у тебя есть, я тебя спрашиваю?

М а ш а. Не хотела я тебе говорить, думала, страдать будешь.

Б о р и с. Вот и хорошо. Не буду страдать. (Вдруг.) А кто он?

М а ш а. Преподаватель английского языка у нас в институте. Он меня каждый день домой провожает. Холостой. Мы с ним всю дорогу по-английски говорим. Я к тебе затем и пришла, чтоб… Все не решалась сказать. Так что уж туфли из Венгрии возить не надо. Ну, прощай, Борис. Как говоришь — биотоки? (С большим интересом.) Откуда ты взял?

Б о р и с. Думаешь, один только твой англичанин книги читает?

М а ш а (подходит к балкону, открывает дверь, смотрит вниз). Ушла. Ах, дура! Промокла, наверно. Слышишь запах от шоссе? Дождиком, осенью. А там подальше кондитерская фабрика «Большевик». На все шоссе шоколадом пахнет, ванилью. Помнишь, маленькими мы бегали, запахи нюхали? Значит, не сердишься? А я-то боялась тебе сказать.

Б о р и с. Карточки нет у тебя с собой? Его?

М а ш а. Дома, над тахтой висит. Вон он, вдали ждет меня.

Б о р и с (всматриваясь). Не вижу.

М а ш а. Вон, за деревом стоит.

Б о р и с. Не вижу.

М а ш а. А я вижу.

Б о р и с. Ты ему скажи, чтоб по нашей улице не ходил. Опасно. Можно и по шее получить.

М а ш а. От кого?

Б о р и с. От кого следует.

М а ш а. Глупо. Ну прощай… (Мгновение постояла. Потом тихо выскальзывает за дверь.)

Б о р и с (закрывает дверь. Возвращается в комнату. Закуривает. Смотрит через балкон на шоссе. Отходит от двери, открывает чемоданчик, укладывается. Замечает на тумбочке у стола повестку). «Военный комиссар приказал…» (Рвет повестку.)

Входит  К л а в д и я  П е т р о в н а.

Мама?

К л а в д и я  П е т р о в н а. Не спишь? Был у тебя тут кто?

Б о р и с. Никого не было. Это я сам с собой разговаривал.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Дверь хлопнула.

Б о р и с. Кота впустил.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Я тебе о Маше сказать хотела…

Б о р и с. Да что Маша! Пройденный этап эта Маша. У нее уж и другой теперь. Учитель английского языка. Все устроилось, мама. Пусть она будет счастлива. Я ведь ей только счастья желаю. Это вам ведь кажется только со стороны, будто Маша и я… А у нас ничего, ровно ничего нет. И не было. Друзья детства. Иди спать, мама, не думай ты ни о чем. Все без тебя устроится. Привыкла за всех волноваться, переживать. А оно проще ведь на самом деле. Мне рано утром лететь. Я в форме должен быть.

К л а в д и я  П е т р о в н а (внимательно смотрит на него). Негодяй.

Б о р и с. Мама, что ты…

К л а в д и я  П е т р о в н а (качает головой). Негодяй.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Через десять дней. Снова предвечерние сумерки. Больная  К л а в д и я  П е т р о в н а  лежит на кровати в большой комнате. Около нее — М а ш а. В маленькой комнате — Б о р и с  и  С е м е н  С е м е н о в и ч. Стараясь говорить потише и не привлекать к себе внимания, они ведут задушевную беседу. Только изредка кто-нибудь из них вдруг вскакивает, закуривает, выходит на балкон, возвращается. И снова течет беседа. На кухне между газовой плитой и холодильником, на табуретке и на подоконнике, разместились  З а б р о д и н  и  С к в о р е ц.

Шум пролетающего над домом вертолета.

Кухня.

С к в о р е ц (смотрит в окно). Житья от этих вертолетов нету. Прочел?

З а б р о д и н (в руках у него газета, на носу очки). Изучил. Поздравляю. (Кладет газету, потом берет и снова начинает читать.)

С к в о р е ц. Наизусть хочешь?

З а б р о д и н. «Завелся козел в огороде…».

С к в о р е ц. Это я козел. Завелся в огороде.

З а б р о д и н. «Клевещет на честных людей… Забросал анонимными письмами все организации…».

С к в о р е ц. А бывают анонимные письма с полным именем, фамилией и обратным адресом? Бывают? Вот то-то оно! Ни одного анонимного письма без своей полной подписи никогда не посылал.

З а б р о д и н. «Позорит честное звание рабкора и пенсионера… Есть еще у нас личности, которые тратят энергию на оговаривание самоотверженных людей».

С к в о р е ц. Самоотверженных, к своему карману приверженных.

З а б р о д и н. Всякое про нас с тобой, Митька, в газетах писали. И что передовые и что молодежи с нас пример надо брать, а такого… Что теперь делать будешь?

С к в о р е ц. Повиниться надо. Пойти в партком, сказать, что, дескать, признаю критику правильной. Написать письмо в редакцию. Был введен в заблуждение. В дальнейшем обязуюсь не повторять. Глядишь, и простят. С сильным не борись, с богатым не судись. Так ведь, Вася?

З а б р о д и н. Решил?

С к в о р е ц (завизжал). Черта! Черта они дождутся! Сильный? Да я сильнее их. Богатый? Да я богатее. Правда за мной, слышишь, Васька, за мной, а не за директором, за газеткой этой, не за Семеном Семенычем.

З а б р о д и н. Тише ты. Он здесь, у Бориса сидит.

С к в о р е ц. Провались он. Думает, статейку состряпал — уж и победил? Да хоть все газеты напишут, а я свое докажу. Канаву рыли они экскаватором, а с землекопов липовые расписки взяли. А потом запугали землекопов, экскаваторщика. Да если они на такое пустились, значит, есть у них и еще. Шарашку на заводе устроили, в ОКСе этом. Да ты погляди на него! Откуда у него машина, откуда дача, на какие сбережения он в рестораны ходит? А ты уж размок, сдался? Увидел статейку в газете — и в кусты.

З а б р о д и н. Я этих дел ваших не знаю.

С к в о р е ц. А почему не знаешь? Телевизором обзавелся и доволен? Все в красивом свете увидел? Три месяца осталось, так не хочешь себе пенсию портить?

З а б р о д и н. Ты не шуми, у меня Клавдия больна. Доктор в постель уложил. На прошлой неделе ужасный приступ был. Так что не надо ей знать про это. И газету не надо давать.

С к в о р е ц. Не хотел я к тебе заходить, да ты сам затащил. Будь счастлив на пенсии. О тебе такой статьи не напишут, так что можешь рассчитывать на спокойную старость.

З а б р о д и н. Погоди.

С к в о р е ц. Чего мне годить?

З а б р о д и н. Я с тобой.

С к в о р е ц. Куда это?

З а б р о д и н. Сам не знаю. К директору… Поздно. Газета напечатана. К секретарю райкома разве…

С к в о р е ц. Да уж работа кончилась.

З а б р о д и н. Домой.

С к в о р е ц. Знаешь ты его лично?

З а б р о д и н. Лично не знаю.

С к в о р е ц. Ну, может, он тебя знает?

З а б р о д и н. И он меня не знает.

С к в о р е ц. Ты же на футбол собирался?

З а б р о д и н. Какой тут футбол! А не примет — в ЦК двинем.

С к в о р е ц. Эх, был бы ты, Васька, депутат.

З а б р о д и н. Да при чем тут депутат, не депутат. Позорить никого невозможно. Собирайся. (Открывает дверь в большую комнату.) Клавдия, я на футбол со Скворцом. Скоро вернусь.

Из большой комнаты выходит  М а ш а.

М а ш а (с тревогой смотрит на отца, на Забродина). Я побуду здесь. Вы только, дядя Вася…

С к в о р е ц. Ты уж нас, дочка, не учи, поскольку мы куры, а ты только яйцо.

З а б р о д и н. Гляди, чтоб не вставала с постели, нельзя ей. (Уходит вместе со Скворцом.)

М а ш а  возвращается в большую комнату.

Комната Бориса.

Б о р и с  возится с телевизором. По комнате ходит  С е м е н  С е м е н о в и ч.

С е м е н  С е м е н о в и ч (одновременно со стуком захлопывающейся двери). На футбол побежали. Только и осталось. Крепко ему сегодня дали. Мне, откровенно говоря, жалко. Да ведь надо же угомонить, житья не стало. Его на завод не пускают, он скандалит. Директора на всех перекрестках ловит, тот от него прячется. Теперь заткнули глотку. Я уж все сделал, чтоб этой заметки в газете не было. Все, что мог, но… не слушают. Надо проучить. Ведь он, веришь ли, на самый верх письма писал, честное слово. Меня три раза из-за него к районному прокурору таскали. Тот смеется. Опять тебе, Семен Семеныч, объяснение писать. А я ведь знаю Витьку Лесного, мы с ним вместе учились. Ну, ты чего нос повесил, молодец? Ты его кверху должен держать. У тебя свадьба на носу.

Б о р и с (вспыхнул). Перестань шутить этим! Не тебе о Маше говорить!

С е м е н  С е м е н о в и ч. Почему не мне?

Б о р и с. Потому что.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Я против Маши ничего не имею, девушка она отличная, красивая, самостоятельная. И жена будет как следует. Я знаю, ты давно любишь ее. И правильно делаешь. Только рано — девятнадцать лет. Впрочем, вам виднее. Тестя ты тяжеленького получил. Ну, да ничего, старику урок. Долго помнить будет. Жаль, на вашей свадьбе не придется гулять. Вызвал директор, поезжай, говорит, в отпуск, ты полтора года не отдыхал. Поеду на юг. А что у тебя там с тренером вышло? Почему он тебя сегодня на игру не поставил?

Б о р и с. Плохо в Венгрии играл — не в настроении был. Сюда приехал, опять что-то не клеится. Хочет сегодня старика Юрку Тимофеева обратно попробовать. Заслуженный мастер спорта, а весь сезон не выступал. Да у него и бега нет. Я не обижаюсь, пусть попробует. Они меня на собрании честили. Письма болельщиков показывали. «Заболел звездной болезнью, от боя уклоняется». Я, конечно, сказал тренеру, что он уже изжил себя. Команда проигрывает, так он в других недостатки ищет. Теперь тактика нужна, голова. Ну, ему не понравилось.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Слушай, а может, тебе в самом деле в ЦСКА податься? Ведь звали они тебя.

Б о р и с. Раньше звали, теперь не зовут.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Проиграет им сегодня Тимофеев игру — хватятся. Неужели даже в запас не поставили?

Б о р и с. Замечание у меня. Прошлый раз гол забил, судья не засчитал. Я его в перерыве пустил… Ну, вот они и свели счеты. Хотят в дубль перевести.

С е м е н  С е м е н о в и ч. А ты не хочешь?

Б о р и с. Ни за что.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Конечно, это бессмысленно. Ты игрок экстра-класса. У нас в Союзе таких, как ты, только трое и есть. Больным прикинься. Или знаешь что? Поедем со мной в Сочи на машине. Я тебе там справку возьму у врача. Дескать, находишься в плохом состоянии, нервное истощение. Отдохнешь десять дней — и домой. Они хватятся… Опять играть будешь.

Б о р и с. Нельзя.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Почему? Крепостной? Или нервов у тебя нет? Тут надо, брат, себя показать. Хоть на пять дней. Обратно — самолетом. Все равно ведь раньше тебе не играть. А в дубле стоять — дисквалификация. Продуют они игру без тебя.

Б о р и с. Не могу. Команда все-таки. Родная. Скандал будет.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Все оформим — не подкопаешься. Справка. Заболел.

Б о р и с. Предательство.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Да какое предательство, если ты еще лучше играть будешь?! Тебе растормозить кору головного мозга надо.

Б о р и с. А если они совсем меня отчислят?

С е м е н  С е м е н о в и ч. Такого игрока?! Да тут уж я позабочусь. Председатель федерации мой товарищ. На себя беру.

Б о р и с. Заманчиво, конечно.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Тут дождь, смотри, а там солнце!

Б о р и с. Не будет там у меня покоя. Загрызу себя.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Только в машину сядешь — все позади.

Б о р и с. А Машу я как оставлю?

С е м е н  С е м е н о в и ч. Ну куда она денется? И ты куда денешься?

Б о р и с. Тебе-то я зачем нужен?

С е м е н  С е м е н о в и ч. Сейчас скажу. Ты мне самый близкий человек. С нами Нина едет.

Б о р и с. Нина? Да ведь она в Ялту… поездом.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Это для людей. В Серпухове сойдет с поезда — и к нам в машину. С нами в Сочи.

Б о р и с. Значит, ты и Нина…

С е м е н  С е м е н о в и ч. Ничего у меня нет с ней и быть не может. Она жена Федора, твоего брата. Но люди, знаешь, ко всему относятся с подозрением. Самые хорошие отношения могут очернить. Ну вот мы и решили в тайне это пока держать. Ну, а там знакомые могут быть, еще расскажут.

Б о р и с. А если я…

С е м е н  С е м е н о в и ч. Ну конечно, если ты, тогда все в порядке.

Б о р и с. Нет уж, ширмой для вас быть не согласен.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Ну, не езжай, черт с тобой. Только попусту не болтай. У меня машина готова, сто литров бензину в канистрах, еда… Как в коммунизме поедем. Сейчас Нину сюда с мальчишкой привезу. А потом ее на вокзал…

Б о р и с. На футбол не пойдешь?

С е м е н  С е м е н о в и ч. Нет. Для меня без тебя игра никакого интереса не представляет.

Б о р и с. Я дома буду. В телевизор посмотрю. Еще настроить его надо. Плохо работать стал. (Возится с телевизором.)

Большая комната.

На кровати поверх одеяла, в теплом платье и в вязаной кофте, лежит  К л а в д и я  П е т р о в н а. Около нее — М а ш а.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Кто это ушел?

М а ш а. Сперва дядя Вася и папа. А сейчас, кажется, Семен Семенович.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Борис?

М а ш а. Слышите, с телевизором возится.

Из маленькой комнаты доносятся то оглушительно громкие звуки, то тихие обрывки музыкальных мелодий, то голоса дикторов.

К л а в д и я  П е т р о в н а. А на футбол что же он? Или не его команда играет?

М а ш а. Команда его, да… не поставили сегодня на игру, конфликт там у них какой-то с тренером.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Конфликт?

М а ш а. Не конфликт, а просто недоразумение. Обиделся тот, ну, не знаю, одним словом, в следующую игру будет играть. Ах да, вспомнила! Есть у них такой Юрий Тимофеев, он ведь заслуженный мастер спорта, а весь сезон не играл, Борис его заменил. Ну вот, решили поставить Тимофеева. В последний раз. Сходит он уже.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Неужели Юрка Тимофеев сходит? Ведь он только родился. Сколько ему? Ну да… Уже тридцать третий, наверно. И Борис согласился?

М а ш а. Кажется, он сам просил тренера так сделать.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Тогда молодец. А Юрка Тимофеев теперь в тренеры пойдет?

М а ш а. Наверно.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Ведь это Леши Тимофеева сын… Летит время… А вы бы взяли с Борисом да туда, запросто, публикой, а?

М а ш а. У Бориса нога болит и настроение плохое. А мне вас оставлять не хочется.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Да я уж здорова. Еще денек полежу и побегу по своей дорожке. Не поверишь, я ведь раньше стометровку за тринадцать с четвертью пробегала. Быстрая была. А теперь гипертония какая-то привязалась. У меня для тебя подарок есть, Маша.

М а ш а. Вы не вставайте.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Нет, встану. На одну минуту. (Достает из комода туфли на каучуке. Отдает Маше.) Возьми. Тридцать шестой номер.

М а ш а (смутилась). Ну зачем…

К л а в д и я  П е т р о в н а. Бери-бери. Примерь. У Василия была премия, так вот он. Сам пошел, купил тебе. Хороши?

М а ш а (надевает туфли). В самый раз… Очень хорошие. Только зачем вы, тетя Кава…

К л а в д и я  П е т р о в н а. Это мой тебе подарок. Только это еще не все. Я вам к свадьбе одеяло купила. Пуховое. Голубое сверху… Тебе пойдет. Ты Борису-то, Борису покажи туфли. Он еще не знает.

М а ш а. Спасибо, тетя Кава.

К л а в д и я  П е т р о в н а. И как это у вас скоро! Помнишь, ты была здесь, плакала еще. А утром вдруг входит к нам Борис. Ему в Венгрию лететь, — мы рано встали. Он и говорит: «Как хотите, а мы с Машей поженимся». Старик и я прямо ахнули. Ну куда вам, дети ведь еще. А он: «Вы нас моложе были, а тоже ведь у родителей не спрашивались. Я, говорит, решился, и нет такой силы, чтобы нас разлучить». Ну, мы и молчим со стариком. Василий поворчал-поворчал… А потом рассудил — лучшей жены ему не найти.

М а ш а. А я думала…

К л а в д и я  П е т р о в н а. На меня? Будто я повлияла? Да я слова не сказала.

М а ш а. Ворвался он тогда ночью, мы с отцом уже спали. Разбудил. Вывел меня на лестницу. И такое говорил, такое… Я уж испугалась. Прямо как сумасшедший. Чуть не стихами. Потом домой вернулись — он к папе. Папа гонит его. «Дай спать, кричит, у меня дела утром, а тебе за границу лететь». А он плачет, прощения у меня просит. А разве он виноват в чем-нибудь. Я ведь сама его люблю страшно… Так все неожиданно…

К л а в д и я  П е т р о в н а. Я тебе по секрету скажу: они все, Забродины, ненормальные. Задумают что — никто их не остановит. Пока не добьются своего. Это у них кровь такая упрямая. Борька-то, он ведь в школе не доучился, из седьмого класса ушел из-за футбола этого. Отец его как-то даже лупить собрался. А он: «Я, кричит, совсем из дому уйду!» Так его страсть к футболу одолела. А тут еще этот Семен Семеныч появился. Доучится он, дескать, выдающий талант… Ничего с ним нельзя поделать. Ну да, Может, еще образумится… Приедет Федор, вернется Нина с курорта, мы вашу свадьбу справим. Жить у нас будете?

М а ш а. Не знаю. Как отца оставить? Ведь он беспомощный совсем, за ним смотреть надо. Он и так уж скрипит.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Придется ему смириться. Без женщины трудно в доме. Да уживутся ли они с Борисом? Оба как петухи. Хорошо, хоть он с Василием помирился. Надолго ли… Тут уж ты должна, Маша, следить. Как назревает у них спор, раздражение, ты должна тихонько, незаметно в шутку все перевести. Слово найти. Пристыдить… Вот если ребенок, тогда трудно тебе будет. Ну, да ты справишься, ты быстрая, проворная. Как я в юности была. И на фабрике, и в легкой кавалерии, и активисткой в райсовете. Следи, чтоб не пил он, с дурной компанией не водился. А захочет выпить — сама ему чекушку купи, чтоб из дому не бегал… Не думала я, что так быстро выйдет у вас. Ну, да ведь Борис, он хороший, на ласку податливый. Я ему за всю жизнь резкого слова не сказала, не то что ударила. Отец, правда, иной раз даст подзатыльник, а так ведь тоже не бил никогда. Я не позволяла. Нельзя унижать человека. Один раз, только один раз я назвала его нехорошим словом. А потом так себя казнила.

М а ш а. Из-за меня?

К л а в д и я  П е т р о в н а. Из-за тебя? Нет. Из-за него самого. Обидел он меня, вот я и не сдержалась. Трудно человека вырастить, Маша. Ну ничего, все спокойно теперь в нашем доме. Ведь он счастливый, наш дом. Прочный… Вечер-то какой славный сегодня! Открой окно, а свет не зажигай пока. Посумерничаем. Дай руку мне, дочка. Все мы хотели с Василием дочку иметь, а все сыны рождались. А вот теперь и дочка есть.

Маша целует ей руку.

Это ты зря. У меня ведь рука шершавая, хозяйственная. А были маленькие, мягкие… И голос был. Слышишь, соседи поют. Недавно они сюда въехали, из барака. Шесть человек в одной деревянной комнатешке жили. Теперь с утра, как просыпаются, песни поют. Все. И родители и ребятишки. Слышишь? (Напевает.)

«Чудный месяц плывет над рекою,

Все в объятьях ночной тишины.

Ничего мне на свете не надо,

Только видеть тебя, милый мой».

К л а в д и я  П е т р о в н а, М а ш а (вместе).

«Только видеть да любоваться,

Любоваться ночной тишиной…».

Тихонько входит  Б о р и с. Останавливается в дверях, слушает. Заметив Бориса, они умолкают. А у соседей эта песня продолжается.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Ты что, Боря?

Б о р и с. Я думаю, откуда у них пение? Ведь телевизор-то у меня. А они тут ансамбль устроили…

Они продолжают песню втроем.

Прихожая.

Входит  Н и н а  А л е к с е е в н а. За ней — с чемоданом  С е м е н  С е м е н о в и ч. Вся сцена идет вполголоса.

Н и н а. Зачем вы ждали меня на лестнице?

С е м е н  С е м е н о в и ч. Добрый вечер.

Н и н а (тревожно.). Разве уже вечер?

С е м е н  С е м е н о в и ч. Теперь я вижу, что он действительно добрый.

Н и н а. Почему вы стояли на лестнице?

С е м е н  С е м е н о в и ч. Я места себе не нахожу. Считаю секунды — когда наконец увижу вас. Как я счастлив, что вы наконец решили…

Н и н а. Я еще ничего не решила. Я так надеялась, что не застану вас здесь.

С е м е н  С е м е н о в и ч (с горькой иронией). Что я попал под машину, умер, раздавлен… Вам было бы легче? А я жив. Я тут. Я жду вас. Ведь вы же знали, что я тут и жду вас.

Н и н а. Лучше бы вы ждали кого-нибудь другого.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Вот сейчас мне действительно хочется под машину. Ну почему вы так говорите со мной, Нина Алексеевна? Нина… Неужели я заслужил это? «Разберемся во всем, что видели, что случилось, что сталось в стране. И простим, где нас горько обидели, по чужой и по нашей вине…»

Н и н а. Позовите, пожалуйста, Васю. Он во дворе с мальчишками.

С е м е н  С е м е н о в и ч. «…по чужой и по нашей вине…»

С лестницы — голос Васи: «Мама!» В а с я  вбегает в прихожую. Все трое — Нина, Семен Семенович и Вася — входят в большую комнату. Шум садящегося вертолета. Большая комната.

Н и н а. Вы не вставайте, Клавдия Петровна. Лежите, пожалуйста.

К л а в д и я  П е т р о в н а (поднялась с постели). Ладно-ладно, належусь еще. Такие гости дорогие…

В а с я. Бабушка! Я сегодня четверку получил. По русскому.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Вот и славно.

В а с я. А где я буду жить, бабушка? С Борисом?

К л а в д и я  П е т р о в н а. Где захочешь, там и будешь.

В а с я. Я хочу с Борисом, конечно. Он мне будет задачки решать. Будешь, Боря?

Б о р и с. Ты в каком классе?

М а ш а. Я тебе буду помогать. Борису некогда.

Н и н а. Это правда, Маша? Борис, поздравляю тебя… Как жаль, что Федор не будет на вашей свадьбе. Мама, я получила от него сегодня письмо. Пишет, что задерживается, опять задерживается! А на сколько, он и сам не знает.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Да, теперь жены ждут мужей, а невесты женихов не ждут. Уговаривал я тут Бориса со мной на недельку съездить на юг — отказывается. Боится, что Маша разлюбит.

Б о р и с. Брось ты этим шутить!

С е м е н  С е м е н о в и ч. Не петушись, Боренька! Придется тебе, голубчик, отпраздновать свадьбу ровно через двадцать дней. Я уж договорился с директором гостиницы «Советская». Он мой старый знакомый. Снимем банкетный зал. К этому времени и Нина Алексеевна вернется и я буду здесь. А Маша тебя не разлюбит, будь спокоен… Вам не пора, Нина Алексеевна?

Н и н а. Еще полтора часа.

М а ш а. Хотите, я провожу вас?

Н и н а. Нет… Вы побудьте здесь, с больной.

К л а в д и я  П е т р о в н а. А вы сегодня тоже уезжаете, Семен Семеныч?

С е м е н  С е м е н о в и ч. Да, тоже. Тоже на юг. Но в другую сторону, к сожалению. Вот Бориса с собой зову, да он ломается. Жалко, Маша, что вы учитесь, а то бы и вас захватили.

В а с я. А где телевизор?

Б о р и с. В моей комнате. В нашей с тобой комнате. Я исправил. Иди настраивай и смотри футбол.

В а с я (лицемерно). Да на кого там без тебя смотреть? Неинтересно. Проиграют. (Выбегает.)

В это время звонок.

Прихожая.

В а с я  открывает дверь, и появляется новое действующее лицо. Это  С е р г е й  Ч у х и н, друг Бориса, со светлым хохолком на голове, взволнованный и чуть заикающийся, говорящий высоким, почти девичьим голосом.

Ч у х и н. Где Борис?

В а с я. Здесь.

Ч у х и н. Зови.

В а с я. Вы заходите.

Ч у х и н (властно). Зови сюда, я сказал.

В а с я. Борис! Иди! За тобой Сергей Чухин пришел.

Б о р и с (выходит из большой комнаты). В чем дело?

Ч у х и н. Ты что, с ума сошел? Обалдел? Почему дома сидишь?

Б о р и с. А где я должен сидеть, по-твоему?

Ч у х и н. Почему не на стадионе? Валентин Гаврилович сказал, что голову с тебя сорвет и в раздевалке повесит. Чтоб все видели.

Б о р и с. Еще что сказал Валентин Гаврилович?

Ч у х и н. Я на тебя удивляюсь, честное слово. Ты больной, что ли?

Б о р и с. Видишь — сыпной тиф. Сорок и две десятых. Чего надо?

Ч у х и н. Тебя отпустили со сбора по семейным обстоятельствам, так? Мать больна, так? Она действительно больна? И ты должен быть к вечеру за полтора часа до игры в раздевалке, так? Несколько минут до начала. Ребята уже вышли на тренировку.

Б о р и с. Да ведь не я играю сегодня, голова! Не я, понял? Меня даже в запасе нет.

Ч у х и н. Я не могу с тобой говорить больше. Бежим! Ты, ты играешь. Юра Тимофеев сегодня утром на тренировке что-то заволновался. Горло у него болит. В общем, не может.

Б о р и с. И я не могу.

Ч у х и н. Не тяни время! Валентин Гаврилович сказал: если он дома и сознательно не пришел — скажи ему, что он сволочь… Я не могу при мальчике. (Васе.) Пошел отсюда!

В а с я  обиженно уходит в маленькую комнату.

Он сказал: ты его не уговаривай. Но скажи, что возврата в команду не будет. Что мы и без него обойдемся, а он без нас пропадет.

Б о р и с. Да ведь он сам отпустил меня!

Ч у х и н. Так все и передай. Вот он что сказал. Пошли!

Б о р и с. Ну вот что, Сергунька… Я понимаю, ты личность только передаточная. Телефона у нас нет, и ты, так сказать, аппарат слабых токов. Передай Валентину Гавриловичу, что я собой помыкать не позволю. Я — Борис Забродин, а он выживший из ума самодур. Я себе всегда команду найду, а его выгонят — без куска хлеба подохнет. Он меня от игры освободил, а просто так мне на стадионе делать нечего. Пусть кого-нибудь из молодежи ставит. Бельчикова или Серденько.

Ч у х и н. Бельчикова на первый тайм и поставили.

Б о р и с. Вот видишь.

Ч у х и н. А на второй тебя выпустят.

Б о р и с. Не выпустят. Я на подхвате не был и не буду.

Ч у х и н. Значит, не идешь?

Б о р и с. Значит.

Ч у х и н. А команда? А ребята?

Б о р и с. Они за меня вступились на установке, когда он мне выволочку устроил? Один ты что-то пробормотал. Остальные как капусты в рот набрали.

Ч у х и н. О небо! Тебя ведь из команды выгонят! Да тебя из комсомола выгонят! Да тебя в другую команду не возьмут! Да тебя в «Советском спорте» так изобразят…

Из большой комнаты вышел и некоторое время стоял в дверях, прислушиваясь к разговору, С е м е н  С е м е н о в и ч.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Вы извините, что вмешиваюсь, товарищ Чухин, но ведь вы же сами понимаете, что тренер в данном случае не прав. Футболист — это тот же актер, музыкант, художник. Он творит на публике. И ему нужна вера в себя. Какая может быть вера, если художника унижают, помыкают им, обращаются, как с маленьким ребенком?

Ч у х и н (в раздумье). Может, мне сказать, что я тебя не застал?

Б о р и с. Говори правду.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Вот видите. Борису сегодня официально объявили, что он свободен. А потом передумали. Ну, а как быть с чувством собственного достоинства, с верой в себя? Только что мир оповестили, что Борис Забродин — звезда первой величины, и вдруг эту звезду гасят, поплевав на палец. Извините, там Клавдия Петровна волнуется, пойду ее успокою. (Возвращается в большую комнату.)

Ч у х и н. Ну, я тогда… Ладно, я скажу… (Вдруг с надеждой.) Пойдем, Борис, еще можно добежать.

Сейчас, кажется, Борис забудет все сказанное и побежит с Чухиным на стадион. Протягивает руку к вешалке, чтобы снять плащ, но в эту секунду по телевизору из маленькой комнаты раздается марш футболистов и голос диктора: «Команды вышли на поле в следующих составах…» Рука Бориса отстраняется от плаща на вешалке. Ч у х и н  молча смотрит на Бориса и, не прощаясь, уходит. Из маленькой комнаты слышен репортаж матча. Борис хочет зайти в маленькую комнату, затем вдруг решительно поворачивается и идет в большую.

Большая комната.

Здесь  К л а в д и я  П е т р о в н а, М а ш а, Н и н а, С е м е н  С е м е н о в и ч. Они смотрят на Бориса вопросительно, с тревогой. Борис подходит к Семену Семеновичу.

Б о р и с. Закурить есть?

С е м е н  С е м е н о в и ч. Пожалуйста. Вы разрешите, Клавдия Петровна?

Борис и Семен Семенович закуривают. Из маленькой комнаты слышны всплески футбольных страстей. Борис плотно закрывает дверь в коридор. Но радиозвуки несутся с улицы, через окно из соседней квартиры.

Б о р и с (закрывает окно. Неожиданно). Ну что, Семен Семенович, возьмешь меня с собой на юг? Поедем!

С е м е н  С е м е н о в и ч. На юг?

Б о р и с. Отбой бьешь?

С е м е н  С е м е н о в и ч. Очень рад, что ты решился. Но надо обдумать. С того момента, как я тебе предложил, обстановка несколько осложнилась. Боюсь, что это тебе будет не на пользу.

Б о р и с. Мне в этой команде все равно не жить. Уже осень, перейти в другую пока не позволят. Деньги на книжке имеются. А там увидим. Как, Маша? На пять дней, а там посмотрим.

Женщины молчат.

Что молчите? Маша? Вы не беспокойтесь, я легко устроюсь в другую команду.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Дело не в этом. Конечно, ты устроишься. Я сам устрою тебя. Только скажи, куда хочешь — «Торпедо», «Динамо», «Спартак», в Киев, в Минск…

К л а в д и я  П е т р о в н а. Неужели в другой город переедешь?

Б о р и с. Нет, только в Москве. Маша ведь учится. Пока мы в Москве будем. Ну так как, Семен Семеныч, собираться в дорогу? Маша, скажи…

М а ш а. Я не знаю, Борис.

Б о р и с. Пять дней.

Отперев дверь своим ключом, в квартиру возвращается  З а б р о д и н  со старой папкой в руке. Вместе с ним входит  В а с я.

З а б р о д и н (вытирает пот со лба и с затылка, оглядывает собравшихся. Кивает Нине, которую еще не видел. Садится. И снова достает платок и вытирает пот, как после очень далекого пути). Я Сергуньку Чухина встретил, он бежит, чуть не плачет. Что же это ты, сынок?

Б о р и с. Проиграют — горше заплачут.

Н и н а (поднимается). Мне пора на вокзал. Вы проводите меня, Семен Семеныч?

С е м е н  С е м е н о в и ч. Да-да, конечно.

З а б р о д и н. Может, нам с Борисом проводить тебя? У него теперь времени много. Вещички поднесем.

Н и н а. Да какие у меня вещички — один чемодан. Всего на две недели. Не знаю… Следует ли мне ехать? Ты очень будешь скучать, Вася?

В а с я. Нет, я совсем не буду скучать. Мы с дедом…

Н и н а. Дедушка всегда так балует тебя. Но ты не должен этим злоупотреблять.

В а с я. А я не буду злоупотреблять. Поезжай, мама, не волнуйся за нас. Нам будет хорошо.

Н и н а. А если вдруг Федор приедет? Если он вдруг пришлет телеграмму, что возвращается?

К л а в д и я  П е т р о в н а. Мы тогда тебя вызовем.

Н и н а. Да-да, немедленно. Ялта до востребования… Если бы он приехал! Но он не приедет, его опять там задержат.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Поезжай, вон ты как извелась. Отдохни. За Васю не беспокойся.

В а с я. Конечно, не беспокойся, мама!

Н и н а. Нет. Я, пожалуй, останусь. Бог с ним, с билетом. Буду здесь с вами.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Да я уж поправилась. Собралась — поезжай.

Н и н а. Вы даете слово, что немедленно меня вызовете, если… Я вылечу в тот же день.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Вызовем, вызовем.

Н и н а. Ну хорошо, я поеду. До свидания, мама. Не болейте. До свидания, Маша. Помните наш уговор — со свадьбой подождите меня…

М а ш а. Так оно и выйдет. Ведь Борис тоже уезжает.

З а б р о д и н. И Борис? Далеко?

Б о р и с. С Семеном Семенычем. В Сочи.

Н и н а (встала). Ну ладно!

Нина целует Клавдию Петровну, Машу, пожимает руки Забродину и Борису, обнимает Васю, который отправляется в маленькую комнату смотреть телевизор. Нина — в прихожую. Семен Семенович — за нею.

Прихожая.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Вы слышали? Борис с нами. Он охотно согласился.

Н и н а. Я слышала, я все слышала.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Сам предложил.

Н и н а. Идите в комнату и не провожайте меня. Я поеду на такси.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Ну хоть до стоянки.

Н и н а. Не надо, ради бога, не надо.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Нина…

Н и н а. Еще одно слово, и я вообще никуда не поеду.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Тогда я буду молчать до самой смерти. И даже после смерти я тоже буду молчать. Клянусь вам. А в Серпухове…

Н и н а. Оставайтесь здесь.

Н и н а  быстро уходит. Но  С е м е н  С е м е н о в и ч  идет за ней.

Большая комната.

В а с я (выбегает из маленькой комнаты. Он мало огорчен отъездом матери. Перемена в жизни, необычная обстановка ему нравится). Они уже проигрывают: ноль — два!

З а б р о д и н. Кто — они?

В а с я. Наши! Вместо Бориса какой-то Бельчиков играет. Умора! (Убегает в маленькую комнату.)

К л а в д и я  П е т р о в н а (мужу). А ты что ж не пошел на футбол с Митей?

З а б р о д и н. У меня тут другой футбол собирается… Значит, на юг решил, сынок, с Семеном Семеновичем?

Б о р и с. Значит.

З а б р о д и н. И водителя себе выбрал?

Б о р и с. Да, и водителя выбрал.

З а б р о д и н (опять вытирает пот со лба). Ну что ж… Каждый выбирает себе водителя по вкусу.

Б о р и с. Что тебе там Сережка Чухин говорил, я не знаю. Но уж ты лучше не вмешивайся. Дай самому разобраться.

З а б р о д и н. Скверно говоришь, Борис.

Б о р и с. Да я ведь не прошу мне отметки ставить за поведение. И расписываться в дневнике не прошу.

З а б р о д и н. Нет, если бы ты поступил как полагается, ты бы просил. Ты бы всем свой дневник в нос совал.

Б о р и с. Чего ты хочешь от меня?

З а б р о д и н. Хочу, чтоб ты был Забродин. Вот и все.

Б о р и с. С вас, значит, пример брать во всем? С Федора, с тебя…

З а б р о д и н. Нет, с меня пример брать не надо. Я для тебя не пример.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Ты где был, Василий? Откуда пришел?

З а б р о д и н. Гулял со Скворцом.

К л а в д и я  П е т р о в н а (очень серьезно, настоятельно). Ты где был, Василий?

З а б р о д и н. С мешком за правдой ходил. Измордовали Митьку в газете. Перед всем народом склочником выставили. Да я-то Митьку с малолетства знаю и не согласен с этим. Сейчас, думаю, перед всем миром за него вступлюсь, честью своей его защищу. А тут… Бросились мы в райком. Там уж рабочий день кончился, никого нет. В исполком, к прокурору… «Завтра приходите…». А ведь хорошо, что никого не застали. А то ведь в дураках бы я был и Митьку подвел. Спросили бы меня: а ты кто таков, чтоб за правду заступаться, за Советскую власть хлопотать? Сам-то ты что наделал? Ты, старый рабочий, коммунист, кого для Советской власти вырастил? Вот этого? Слушай, Борька, а веришь ли ты в коммунизм-то? Может, нет его нигде, выдумка это? В газетах и на заседаниях придумали? Нарочно, чтоб люди хоть во что-нибудь верили. А то без веры-то нельзя — безобразничать начнут. А на поверку все отдельно: люди отдельно, коммунизм отдельно. Может, когда там, через тысячу лет, сойдутся. А пока лишь бы слова правильные на собраниях говорил. Думай там как хочешь, поступай как нравится, расти как вырастится. В случае чего — милиция поправит. Так незаметно в коммунизм и врастешь. Или во что другое — там разберутся. Так, Боря? Таким я тебя, значит, вырастил?

Б о р и с. Не ты меня вырастил.

З а б р о д и н. А кто?

Б о р и с. Сам вырос.

З а б р о д и н. Как бурьян. Нет, сынок, я за тебя отвечать должен. Неохота мне, стыдно мне, а должен. Не перед милицией — ты совершеннолетний. Перед людьми, перед коммунизмом.

Б о р и с. Ты же сам говоришь — нет его.

З а б р о д и н. Для тебя. А для меня есть. Тут он, по улице ходит. В двери стучит. В каждую дверь. К нам постучит… А мы давай не отзовемся. Тсс… Нас дома нету…

Б о р и с. Тебе за меня отвечать не надо, сам отвечу.

З а б р о д и н. Что же ты ответишь? Что тебе некогда сейчас, потом, потом. Сейчас ты с Семеном Семеновичем в Сочи на курорты отдыхать покатил…

Возвращается  С е м е н  С е м е н о в и ч.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Посадил Нину Алексеевну в такси. Она всем привет прислала, просила на вокзал не ездить… У вас тут, я вижу, серьезный разговор. Может быть, мне не следует…

З а б р о д и н. Следует. В самый раз. Хорошо, что вы вернулись, этот разговор и вас касается.

С е м е н  С е м е н о в и ч (Борису). Попало тебе от отца? Правильно, Василий Павлович, хорошенько его, с песочком. Они-то поступили безобразно с ним, и Борис в данном случае совершенно прав. Но выдержки у него не хватило. Не надо было с этим Сережкой Чухиным в дискуссию вступать. Болен — и все, и никаких дискуссий. Вы уж поручите мне вашего сынка, Василий Павлович, я с ним в Сочи на несколько деньков съезжу. Приведу его в христианский вид. А конфликт с командой я берусь уладить.

З а б р о д и н. Не о нем сейчас у меня с вами разговор пойдет, Семен Семеныч.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Не о нем. О ком же тогда?

З а б р о д и н. О вас.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Вот это интересно.

З а б р о д и н. Еще как! Не должен был я это вам сейчас говорить, преждевременно. Но скажу. При нем. Чтоб знал, кого себе во вторые отцы взял.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Во вторые отцы? Вы мне льстите, Василий Павлович.

З а б р о д и н. В духовные отцы. В друзья. В защитники… Никого мы не застали. На завтра все визиты перенесли. И тут взяло меня сомнение. А вдруг блажит Скворец, скрипит, напраслину на людей возводит? Есть еще у нас такие старики, во всем одно плохое видят, начальство жалобами своими затрудняют. Засомневался. Пошел на квартиру к Скворцу. «Факты давай». Тут он мне все факты и вывалил. У меня, Семен Семеныч, глаза на лоб полезли. Нет, недаром мы на прием к прокурору записались, по телефону к нему домой на квартиру звонили. И к секретарю райкома недаром звонили.

С е м е н  С е м е н о в и ч. О, это уже серьезно. И что же это за факты? Где они?

З а б р о д и н. Вот они, в папке этой лежат. (Кладет папку на стол, развязывает тесемки, раскрывает.) С малого все начинается. С подложных расписок землекопов. Вот она, фотокопия. А никакие землекопы эту канаву не копали. Вот свидетельство экскаваторщика. Он на соседнем строительстве работал и ночью по халтуре эту канаву вырыл за тридцать рублей. Желаете взглянуть?

С е м е н  С е м е н о в и ч (внимательно изучает документы). Молодец Дмитрий Сергеевич! Вот негодяи, как казну грабят. Завтра же я разберусь.

З а б р о д и н. А вот тут землекопы пишут, что их запугали и они потребовали обратно свои расписки.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Действительно.

З а б р о д и н. А бухгалтер, друг Скворца, расписок им не отдал, а позволил Скворцу снять фотокопию. А дальше. Вот тут заявление ночного сторожа. Не беспокойтесь, это только копия, он сам присутствовал, когда вы грозили землекопам в тюрьму их запрятать.

С е м е н  С е м е н о в и ч. И меня приплели!

З а б р о д и н. Этот сторож еще с вами в строительном управлении работал. Там у вас дело было большое, суд был…

С е м е н  С е м е н о в и ч. Было такое. И меня оправдали.

З а б р о д и н. Помощников ваших и прораба на разные сроки осудили, а вы сухим из воды вышли. К нам в заводоуправление в отдел капитального строительства перебрались… А тут вот справка, что гражданин Барашков, автор статьи о Скворце, никогда такой статьи не писал. А тут справка от машинистки из отдела капитального строительства, что она вам сама эту статью перепечатывала. Справка, между прочим, заверена… Тут вот соображения инженера Львова, он считает, что в рапорте о строительстве жилого дома вы указывали на объекты, которые были построены до вас…

С е м е н  С е м е н о в и ч. О, да тут целый заговор! Ваш Скворец всех моих врагов в кучу собрал.

З а б р о д и н. А тут свидетельство жены одного из заключенных, что вы ей деньги предлагали, чтоб ее муж на суде о вас не говорил. Он и не говорил. А ей Скворец и инженер Львов объяснили, что лучше бы ему сказать правду — ему срок скостят. Вот она и пишет…

С е м е н  С е м е н о в и ч. Довольно! Я не желаю больше слушать этого. Идите к прокурору, к черту, к дьяволу, копайтесь в грязном белье. А я не желаю этого слушать.

З а б р о д и н. Почему же не желаете? Грязное белье? Приходится иногда и в грязи копаться, чтоб правду узнать. В грязи этой большие тысячи лежат. Ведь он же не для себя, не для своей выгоды в грязи копался. Ведь вы же для многих людей как солнышко были. От вас во все стороны лучи идут. Один луч в газету. Другой на завод, в отдел капитального строительства. Третий в стройуправление, над которым вы раньше начальствовали, а потом только партийным взысканием отделались. Четвертый — в наш дом, в мою семью, сына моего опекали. Он вас своим главным светом считает. Я тоже поддался. Водку с вами за этим столом пил. Скворца из-за вас из дому выгнал… Извини, Клавдия, расстроил я тебя. Не мог не сказать, пока он со своим водителем в Сочи на курорт не покатил.

С е м е н  С е м е н о в и ч (смеется). Мне все кажется, что я сплю и вижу сон. Какой-то дурацкий, бессмысленный сон. Один психопат старик и несколько прохвостов решили разоблачить меня. И чем? Вот этими бумажонками. Да над вами будут смеяться. Все это давно известно, жизнь моя проверена… Передавайте прокурору завтра же. Передавайте обязательно. Требуйте суда и следствия. Только как вы будете себя чувствовать, когда вся эта липа, не стоящая выеденного яйца, будет разоблачена? Есть справедливый суд. Но до него не дойдет, не дойдет. А если и дойдет, будьте спокойны, любой суд меня оправдает. Тогда уж берегитесь, Василий Павлович, я обид не прощаю. Не прощаю. (Идет к двери.)

К л а в д и я  П е т р о в н а (преграждая ему дорогу). Суд-то вас, может, и оправдает. Если в нем ваши дружки заседать будут. Да я-то вас не оправдаю.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Вы? (Смеется.) Да кто вы такая?

К л а в д и я  П е т р о в н а (медленно). Смерть твоя, вот кто я такая.

С е м е н  С е м е н о в и ч (улыбка застыла на его лице). Я у вас в доме, прошу запомнить.

К л а в д и я  П е т р о в н а. В том-то и горе, что ты у меня в доме завелся. Нужный человек. Необходимый. Защитник мужа моего. Лучший друг сына. Ведь это вы посоветовали ему с седьмого класса школы уйти, вы голову ему заморочили. Как вечер, вы приходите сюда, шушукаетесь, направление даете.

Б о р и с. Я сам свое направление знаю.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Далеко он тебя завезет, сынок. Конечно, у него компаний много, друзья по всему свету раскиданы. Он и с редактором друг. И с директором друг — с ним на рыбную ловлю ездит, улов ему обеспечивает. И с прокурором друг. И с Василием Павловичем друг. И с Ниной друг — на вокзал ее провожает. И с Федором друг — о его семье заботится. Я все думала: что ему в моем доме надо? Какая польза ему от нас? А теперь вижу — есть польза. Забродин-то всем известен как честный человек. Ни в чем не замешанный. А раз дружит с Семен Семенычем, значит, не может он с жуликом дружить. А Нина, ведь она адвокат, защитник. Тоже может в случае чего пригодиться. Да и Борис на улице не валяется, у него много поклонников. Так что от всех может быть польза. Никогда я никого из дома не гнала. А вот вас гоню, Семен Семеныч. Уходите вы от нас, не путайте честных людей, оставьте нас.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Не очень гостеприимно. Но я вас понимаю, Клавдия Петровна. Понимаю. Вы свою семью спасаете. Только не надо так ретиво. Я не обвиняемый, вы не общественный обвинитель.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Пока еще.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Собираетесь?

К л а в д и я  П е т р о в н а. Придется — соберусь.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Не советую.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Много вы нам давали советов. Больше не надо.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Последний совет. Не становитесь на дороге. И не вмешивайтесь. Сын ваш знаменитый. Его простят. Пожурят и простят. Мужу вашему на пенсию. Орден обеспечен. А меня не трогайте.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Грозить хочешь? Ну грози-грози, мы твоих угроз не боимся.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Напрасно не боитесь. Я вас первый не трогал. Оставьте и вы меня. А то неудобно вам будет. И вам и сыновьям вашим. И снохе вашей…

К л а в д и я  П е т р о в н а. Нину-то хоть не трогай.

Б о р и с. Семен Семеныч, молчи, я тебя прошу.

З а б р о д и н. Ты договаривай.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Не я начал этот разговор. Вы. Если хоть слово против меня кто-нибудь из вашей семьи скажет — раскаетесь. И так раскаетесь, что этого раскаяния вам на всю жизнь хватит. Порвите эту папку и в помойку бросьте. Там ей место. Не вынуждайте меня на крайние меры. Я обещаю вам забыть весь этот разговор. И никогда о нем не вспоминать.

К л а в д и я  П е т р о в н а. А иначе?

С е м е н  С е м е н о в и ч. Иначе я буду защищаться всеми доступными мне способами. Я никого из вас не пощажу. Ни вас, Клавдия Петровна, ни вас, Василий Павлович, ни тебя, Борис, ни Нину Алексеевну.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Про нас ты сказал. Говори про Нину.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Мне не хочется. Но здесь свои люди. Не хочется ее трогать, она прекрасная женщина и любящая жена.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Говорите, Семен Семеныч.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Вы этого требуете? Не стоит.

З а б р о д и н. Говори.

С е м е н  С е м е н о в и ч. Мне очень жаль, что ее нет сейчас. Но если бы она была, она бы попросила вас…

Б о р и с. За тебя? Она бы в морду тебе плюнула.

С е м е н  С е м е н о в и ч. А об этом мы можем у нее спросить! Может быть, вы все желаете со мной на моей машине в Серпухов подъехать? Там вы увидите Нину Алексеевну. Она с поезда сойдет и будет ждать меня и Бориса, чтоб пересесть на нашу машину и с нами ехать дальше, на побережье Черного моря.

К л а в д и я  П е т р о в н а. По секрету от нас? От Федора?

М а ш а. Это неправда, скажи, Борис!

Б о р и с. Правда.

З а б р о д и н. Значит, и ты, сынок, принимал участие в сговоре?

С е м е н  С е м е н о в и ч. А вы что же думаете? Молодая женщина, красивая, одинокая, два года без мужа и еще сколько будет — неизвестно. Нет, я не хочу клеветать на нее, я не Скворец, ее вина тут минимальная. Только то, что она скрыла от вас. Но ведь ей же не семнадцать лет. Между нами ничего не было. Пока не было. И возможно, и не было бы. Она совершенно бескорыстно принимала мою дружбу. Но люди, вы видели, как они из ничего создают дело. Мало ли что могло быть! Так что, если вы уж очень будете настаивать и чернить меня, придется защищаться. Любыми средствами. И тут уж может пострадать честь еще одного человека. Я говорю о вашем старшем сыне, Федоре Васильевиче. А ведь он человек знаменитый, гордость наша, представитель страны. Он не простит. И семья его рухнет, ваша семья. И тут еще вдруг в индийских газетах промелькнет, что, пока инженер Федор Забродин строил завод, его жена… Ведь, возможно, эти самые тысячи, о которых вы говорите, награблены, прожиты вместе с ней. Это, конечно, легко опровергнуть, но тень-то упадет на вашу семью. На всех Забродиных. Ну вот, пора мне уходить. А ты, Боря, отбей телеграмму на всякий случай в Серпухов, чтобы она нас там не ждала. Желаю счастливо жить крепкой советской семье в этой уютной квартирке. (Уходит.)

З а б р о д и н. Накурил как. (Открывает окно. Подходит к жене.) Ну что ты, Клавдия? Прими-ка чего-нибудь.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Нет, мне хорошо, Вася, ты не беспокойся за меня. Сейчас я вам ужин соберу.

З а б р о д и н. Не надо. Сыт по горло. Приляг, Клавдия.

Вбегает  В а с я.

В а с я. Кончена игра! Наши выиграли! Три — два. Один гол с пенальти забили, а два во втором тайме — Юрий Тимофеев. Его во втором тайме вместо Бельчикова выпустили, он всю игру и выиграл. Вот тебе и старик! А вы почему не смотрели?

Б о р и с (с досадой). Выиграли?!

В а с я (удивленно). Ты разве не рад, Боря? Наши ведь выиграли.

З а б р о д и н. Раз наши — хорошо.

В а с я. А вы все чего такие? Не радуетесь? Бабушка, ты все еще больна?

К л а в д и я  П е т р о в н а. Теперь уж здорова, внучек.

В а с я. А кто со мной в карты играть будет? Дедушка? Давай в пьяницу.

З а б р о д и н. Я больше в дурака играю.

В а с я. В подкидного? Я умею. Меня Семен Семеныч выучил.

З а б р о д и н. И тебя, значит? Ну что ж, давай сыграем. (Достает из ящика буфета карты, тасует, сдает.) Кому ходить?

В а с я. У кого козырная шестерка.

Звонок. Борис и Маша встают одновременно, чтобы, открыть. Борис открывает. Входит  С к в о р е ц.

С к в о р е ц. Холодно на улице-то. Я на стадион, Вася, все-таки сбегал. На второй тайм. Звонко играли. Молодец Юрка Тимофеев! Вот тебе и старик! Рано на нем крест поставили. Куда лучше Бориса. Я потом тренера Валентина Гавриловича дождался. Он мне о тебе, Борис, рассказал. Я не поверил. Это не может быть.

З а б р о д и н. Все так и есть. В самом худшем варианте. Садись третьим в дурака играть. Согреться хочешь? Пойди на кухню, там в шкафчике стоит.

С к в о р е ц. Не откажусь.

М а ш а. Не смей, папа!

С к в о р е ц. Это еще что за указания? (Тут же смирился.) Ну ладно, раз не смей, значит, не смей. Тебе же хуже. Я от нее добрее становлюсь.

М а ш а. Ты и так добрый.

В а с я. Я вам тоже карты сдаю.

С к в о р е ц. А мне не надо играть. Я и так в дураках. Сейчас увидишь, какой я добрый. Растил дочку, как Мазепа над ней дрожал.

З а б р о д и н. Не Мазепа, а Кочубей. (Показывает на Бориса.) Вот твой Мазепа.

С к в о р е ц. Не будет он Мазепой! В последнем я себе отказывал. Дрожал над ней. Чулки ей ночью стирал, когда она из института возвращалась. Ночами не спал, все о судьбе ее думал. А тут явился на все готовое. Нет моего согласия на ваш брак! Слышишь, Борис? Походишь, станешь человеком, тогда подумаем. Позор на себя принимать не собираюсь. Ведь это же второй Семен Семеныч получается. Стыдно мне, Борька, за тебя. Стыдно и страшно за тебя отдавать. Вот такая моя резолюция.

К л а в д и я  П е т р о в н а (встает с постели. Грозно). С кем ты Бориса сравнил?

З а б р о д и н. Имеет основание.

М а ш а. Подождите, тетя Кава, я сама отвечу. Вы что же, Василий Павлович, думаете, что коммунизм — это когда люди без ошибок живут? Или когда люди безжалостны друг к другу? Пойдем, Борис. Пойдем! Не будем здесь. (Отцу.) И с тобой я не буду. Найдем где, ничего нам от вас не надо. (Снимает новые туфли, надевает старые.) Вот как есть, так и пойдем. Вы, тетя Кава, не сердитесь, но мы пойдем, Боря. Сами свою жизнь решим.

Б о р и с (после некоторого колебания). Пожалуй, верно. Тяжело вам со мной. Тесно. (Отцу.) Ты уж не сердись, тебе за меня отвечать больше не придется. (Идет к двери.)

К л а в д и я  П е т р о в н а. Да куда же вы…

М а ш а. Жить! (Уходит вместе с Борисом.)

Слышно, как хлопает входная дверь. Пауза.

К л а в д и я  П е т р о в н а. Опять в старых туфлях пошла. А на дворе слякоть.

З а б р о д и н. Вернется. Ну, сдавай, внучек, твоя сдача.

С к в о р е ц. Вот и мама ее такая была. Тихая-тихая, а меня в обиду не давала. Ну ладно, мне домой время. Давай папку. Надо еще проверить. Завтра с утра к прокурору.

З а б р о д и н (отдает папку). Бери. (Подходит к жене.) Неладно получилось, Клавдя. Больную тебя растревожили. (Наливает капли.) Пей. И поспи. Образуется. Завтра найдутся они. (Скворцу.) Завтра утром к прокурору вместе пойдем.

С к в о р е ц  уходит.

(Смотрит на Клавдию Петровну. Гасит свет. Шепотом.) Задремала. Собирай карты, на кухне доиграем.

Вася и Забродин на цыпочках выходят на кухню.

Кухня.

Забродин и Вася зажигают свет. Садятся к столу, продолжают игру.

З а б р о д и н. Сдавай.

В а с я. Я не хочу больше играть. Куда же они пошли, дедушка?

З а б р о д и н. Может, к Сергуньке Чухину. Может, к другому кому. Найдутся.

В а с я. А мама сейчас в поезде едет… А папа в Индии. Он пишет, что всегда о нас думает. Он и сейчас, наверно, о нас думает. У нас в классе есть девочка одна, Ирка Леоненко. Она мне сказала, что когда один человек о другом думает, и тот обязательно тоже о нем думает. Это правда, дед?

З а б р о д и н. Раз Ирка Леоненко сказала, значит, правда…

В а с я. Я в школу завтра один на метро поеду? Ты ведь на работу уйдешь?

З а б р о д и н. Купишь билет и поедешь. Школа твоя у самой станции. (Прислушивается.) Что-то тихо как. Загляни, как там бабка Клава. Только тихонько, не разбуди ее.

Вася идет в большую комнату. Забродин подходит к шкафчику, наливает рюмку, ставит бутылку обратно в шкаф.

Возвращается  В а с я.

В а с я. Дедушка… Там она… Дедушка… Дедушка…

У Забродина падает из рук рюмка и разбивается.

Она… она молчит… Она молчит, дедушка…

Забродин и Вася бегут в большую комнату. Из соседней квартиры слышна песня.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

На Ленинградском проспекте зима. В восемь еще темно. Снегоочистительные машины убирают мостовые. Автомобили с зажженными подфарниками катят по шоссе. Серый рассвет за восточной стеной стадиона «Динамо». Обозначенный тремя разноцветными огнями, садится вертолет на центральную станцию. Откуда-то несутся звуки утренней радиозарядки. Действие, как и предыдущие, начинается с панорамы квартиры Забродиных. В кухне кипит одинокий чайник. В большой комнате, где нет большой кровати, на которой спала Клавдия Петровна, от чего комната стала еще больше, у стола, освещенного настольной лампой, пишет  З а б р о д и н. На плечи его накинуто теплое пальто: от окна, закрытого тяжелой портьерой, дует. В маленькой комнате под голубым одеялом спит  М а ш а. У зеркала бреется  Б о р и с.

М а ш а (открывает глаза). Зачем?

Б о р и с. Что?

М а ш а. Зачем так рано. Ведь сегодня воскресенье… Я думала, мы будем спать до десяти… Или до двенадцати…

Б о р и с. Я уж и чаю попил. Хочешь, тебе принесу? А хочешь, кофе сварю? Будешь лежать в постели и пить.

М а ш а. Иди ко мне.

Б о р и с (садится но краешек постели). Ну?

М а ш а (обнимает его). Неужели это ты? Муж мой… Как странно. (Гладит его руку.) Здравствуй… (Закрывает ему рот ладонью.) Скажи что-нибудь… Ага, трудно… Тогда молчи. А то сморозишь что-нибудь… Вроде биотоков. Куда это ты разрядился? Сегодня воскресенье, и нам некуда торопиться… Вчера я проснулась рано-рано… А сегодня поздно-поздно… Потому что сегодня воскресенье. И все спят… Все спят, кроме почтальонов. А все почтальоны бегают с тяжеленными сумками, только один почтальон валяется в постели. А как девчонки расстроились вчера, когда узнали, что я ухожу и больше не буду с ними бегать по этажам, и звонить в подъезды, и опускать в ящики письма и газеты… Женька, знаешь, рыженькая такая, даже заплакала. А вместо меня взяли совсем малявочку, Жанну Епихину, она в нашем доме живет… Я им говорю: «Ну что вы плачете, дурочки, вы за меня радоваться должны. Ведь я на завод, а не куда-нибудь от вас… Через полгода разрядницей буду, а через пять лет институт кончу, инженер… Может, и Борис, мой муж, — тут я так строго на них посмотрела, — может, и мой муж со мной будет…» Тут они еще сильней заплакали. «Я, говорю, к вам часто на почту буду забегать… Ну, не очень часто, а буду. Ведь теперь на мне весь дом. Вот вы к нам и приходите, я вас с моим мужем познакомлю…» Ну, что ты молчишь, муж мой?

Б о р и с. Я тебя слушаю…

М а ш а. Я тебе нравлюсь?

Б о р и с. Да… Я, наверно, к тебе испытал все, что один человек может испытать к другому за всю жизнь. Бегал от тебя. И ненавидел. И ревновал. Ко всем ревновал. Даже к начальнику почты. И скучал без тебя… И ты?

М а ш а (гладит его руку. Закрывает глаза). Как мне хорошо с тобой. Даже страшно.

Б о р и с. Почему же страшно?

М а ш а. А вдруг я потеряю тебя… Это, наверно, нехорошо, что мы так счастливы… В доме такое горе, а мы счастливы.

Б о р и с. Мама хотела, чтоб мы были вместе. Она всегда знала, чего я сам хочу, лучше меня.

М а ш а. Дай мне ее карточку.

Борис берет со столика и передает Маше портрет Клавдии Петровны.

(Внимательно рассматривает портрет.) Ты ненавидел меня? Когда же?

Б о р и с. Первый раз в жизни мама оскорбила меня, негодяем назвала. В ту ночь… Помнишь?

М а ш а. Из-за меня?

Б о р и с. Да. Я к тебе под дождик побежал, помнишь? На лестницу вытащил. Ух и ненавидел я тебя!

М а ш а. За что?

Б о р и с. За то, что жить без тебя не могу. Не могу — и точка… А потом, когда ты против всех пошла, за меня вступилась… И мы ушли с тобой отсюда…

М а ш а. Не надо вспоминать, Боря…

Б о р и с. Теперь одни. Мамы нет. Отец есть, но все равно как бы и нет его. Со мной не разговаривает, не смотрит, руки не подает… Ну что ж… это его дело…

М а ш а. Ему очень трудно без Клавдии Петровны, одному…

Б о р и с. Развалилась семья Забродинская…

М а ш а. Он и пил-то первое время сильно так, потому что горько ему, страшно, непривычно… Спит он?

Б о р и с. Я не заходил. Посмотрел в скважину. Нет вроде. Сидит и пишет. Опять свои письма пишет… Как не надоест…

М а ш а. Да ведь эти письма только и спасают его… Слава богу, что к нему старики эти повадились. Вместе они там в райсовет, и в райсобес, и по редакциям бегают. Все-таки дело. А то ведь или пил, или просто один во дворе сидел. Отец сколько раз его домой приводил… А тут дело нашлось.

Б о р и с. Самый знаменитый человек в районе стал. Как про твоего отца в газете опровержение напечатали и всей редакцией извинились, так и пошло. Большую силу взял.

М а ш а. А где он сейчас, Семен Семеныч этот?

Б о р и с. На свободе пока. Из партии исключили, с работы выгнали. Суда ждет. Там большие дела открылись. Лет восемь получит.

М а ш а. Отец говорил, что Василию Павловичу предложили быть на суде общественным обвинителем.

Б о р и с. Не надо ему в это дело путаться. Без него обойдутся. Да ведь он не слушает, никого не слушает. На меня зверем смотрит. Сегодня Федор из Индии прилетает. Что будет? Как встретятся? Старик Нину на глаза не пускает, видеть ее не хочет. Она с Васькой как-то сюда приезжала, в дом зайти не посмела — по двору ходила. Меня главным сводником считает. Расскажет он сегодня все Федору. Федор не простит… Такой же, Забродин… Жила бы мама, объяснила ему. В чем ее вина? Ну, увлеклась негодяем, обманулась. Да ведь ничего же не было у нее с этим Семеном Семенычем… Не слушает. «Измена! Забродиным изменила!» А Нина руки на себя наложить хочет. Я вчера был у нее. Все дни напролет плачет. Мальчишку жалко, ведь он большой уж, понимает…

М а ш а. Поезжай к ней. Приведи ее сюда. Я устрою… Я поговорю…

Б о р и с. Не станет он с ней говорить. И с тобой не станет, знаю его.

М а ш а. Что ж теперь делать?

Б о р и с. Маша, выслушай меня. Только спокойно. Выслушай и пойми. Ты меня всегда понимала. Был я вчера у военкома. Они мне опять повестку прислали. Отсрочка моя кончилась, брони нет. Я думал, они меня в армию призовут. Поговорил С военкомом. Призыв кончился. Не взяли, в запас отчислили. До нового призыва.

М а ш а. И ты хотел в армию уйти?

Б о р и с. В армию, во флот… Другие-то идут.

М а ш а. И меня оставить здесь? Одну?

Б о р и с. Не одну. С отцом. С моим. С твоим…

М а ш а. Но ведь у нас будет… Я ребенка жду, Борис…

Б о р и с. И все время молчала? Ребенка? И не сказала мне?

М а ш а. Я все откладывала. Думала, потом… Обрадую тебя… А ты… Ты куда собрался, Борис? Почему с утра оделся? Скажи мне, сейчас же скажи.

Б о р и с. Ребенок… Это хорошо, Маша… Это все меняет.

М а ш а. Что меняет-то? Что ты мне сказать хотел?

Б о р и с. Вот отчислили меня из команды. Другой специальности нет. Остался ни богу свечка, ни черту кочерга. В армию не взяли. На завод пойти, учеником слесаря или там токаря, а вечером в школу для взрослых… А жить на что будем? У отца просить? На твою зарплату да стипендию не проживем. В другую команду переходить не хочу, стыдно это. Ну вот встретил я человека одного. Он из Норильска. Есть такой город на севере. «Поезжай, говорит, к нам. Найдем тебе работу, любую, какую захочешь. Футбольную команду тренировать. И сам играть будешь. Заработок будет, квартиру дам. Потом устроишься, жену выпишешь. У нас хорошо людям…». Я согласился.

М а ш а. А я?

Б о р и с. Я думал, устроюсь — за тобой приеду. Я без тебя долго не могу.

М а ш а. А институт?

Б о р и с. На заочный перейдешь. А может, там есть.

М а ш а. И когда ехать?

Б о р и с. Скоро. Он уж и билет мне взял. Уезжают же люди. На восток, на север едут, почетно это, провожают их, даже с оркестрами… Вот и я так же.

М а ш а. С оркестром?

Б о р и с. Ты не отговаривай меня, Маша. Ведь самостоятельными будем.

М а ш а. И отца бросишь?

Б о р и с. Зачем я ему! К нему сегодня Федор возвращается. Ну, Маша… Ты всегда была со мной вместе. Ну, Маша, ну, согласись, поверь мне…

М а ш а. Что ж… Раз ты так решил…

Б о р и с. Только ты не огорчайся. И не смотри на меня так. Ну, Маша! Отпускаешь, да?

М а ш а (пробуя улыбнуться). Конечно, отпускаю… Тебе страшно с Федором встретиться?

Б о р и с. Ну при чем тут Федор?

М а ш а. Неужели мой отец прав? Неужели ты трус, Боря? Боишься, что тебе ответ держать придется? Я знаю, раз ты решил, ты сделаешь так. И я не смогу тебя отговорить. Поезжай. Но сегодня ты должен встретить брата. Ты должен заступиться за Нину.

Б о р и с. Сами разберутся.

М а ш а. Людям без людей разобраться трудно. Поезжай за Ниной. Она не хочет — уговори. Привези ее. Прямо силой. А я все устрою. Не знаю еще как, но устрою. Я никогда тебя ни о чем не просила. Сейчас прошу. Я умоляю тебя, Борис, сделай, как я прошу. Ну, именем тети Кавы я прошу тебя, Борис.

Б о р и с. Хорошо. Ты только не думай…

М а ш а. Нет, я не думаю. Пожалуйста! Сделай, как я прошу. Я буду дома. Буду ждать тебя. Вас ждать… Ступай.

Б о р и с  уходит.

Что же мне делать-то? Что делать? (Берет со стола карточку Клавдии Петровны. Смотрит на нее.) Что мне делать? Научи меня, тетя Кава…

Большая комната.

З а б р о д и н  у стола, освещенный настольной лампой, пишет письмо. Сейчас видно, что голова его стала совсем белая.

З а б р о д и н (пишет). «Дорогой товарищ подполковник, дело ваше сложное. Вы просите дать совет… Я долго думал над вашим письмом…». (Встает, потягивается, отходит от стола. Делает несколько шагов по комнате. Подходит к большому портрету Клавдии Петровны, висящему над тахтой. Долго смотрит на него.) Как быть-то, Клавдя?.. (Снова возвращается к столу. Продолжает письмо.) «Дело ваше сложное…».

Открывается дверь. Входит  М а ш а. Она в халатике. В руке у нее стакан чаю и тарелка с бутербродом.

М а ш а. Можно?

З а б р о д и н. Раз вошла, чего спрашиваешь.

М а ш а. Чай пить будете?

З а б р о д и н. После.

Маша открывает штору, гасит лампу и убирает ее со стола. Солнце заливает комнату.

Никак, уж день? А я всю ночь письма писал, будь они неладны. Пишу, пишу, никак не одолею. (Жадно ест бутерброд и прихлебывает чай.) Пустил кто-то слух, что я по всем делам ходатай и запросто могу любое дело исправить. Нет, ты скажи, кто такой слух пустил? Вон сколько жалоб накопилось. Как выхожу с завода, у проходной меня дожидаются. Главным образом старики. Один подполковник в отставке хочет дачу детскому саду подарить. Ну и дари, леший с тобой! Так нет, жена препятствует, скандалит, хочет над ним опеку, как над слабоумным, учредить. Вот просит посоветовать. А что я ему могу посоветовать? Он небось умнее меня, полком командовал, академию кончил. Поймаю я этого черта, который такой слух пустил обо мне.

М а ш а. Дядя Вася… У нас деньги кончились. В холодильнике ничего нет, кормить вас нечем, у меня получка не скоро. А сегодня Федор Васильевич приезжает.

З а б р о д и н (ворчливо). Не напасешься на вас. (Вынимает кошелек, отсчитывает четыре бумажки. Потом, подумав, добавляет пятую.) Что ж мне, воровать идти.

М а ш а (берет деньги). Вы о Борисе не спрашиваете. Ведь он…

З а б р о д и н. Опять ты о Борисе! Не знаю я ничего, не интересует он меня.

М а ш а. Он…

З а б р о д и н. Просил тебя не говорить со мной. Слишком много отдал я ему. Она жизнь отдала. Чем отплатил? Жить под одной крышей и быть чужим. Нет у меня сына, слышишь?

М а ш а. Не слышу. Кто вам дал право отрекаться! У вас, что ли, все в жизни было правильно, гладко? Да вы поговорили с ним когда-нибудь, как отец с сыном? Приласкали его? Заставили душу открыть?

З а б р о д и н. Есть ли она у него, душа? Слишком много ласкали. А за ласку нашу он нас же и опозорил. Может, это так и надо по-нонешнему. Может, оно и следует жену брата с жуликом сводить, дом свой, фамилию позорить. Нет у меня сына, слышишь? Федор приедет — вот он сын мой. В нем кровь моя. А Борис пустой номер.

М а ш а. Он решил на север уехать, в Норильск. Там ему работу предлагают.

З а б р о д и н. Пусть едет. Может, там одумается.

М а ш а. Так и уедет, не попрощавшись?

З а б р о д и н. Разошлись дороги. Наверно, устарел я. Не понимаю молодых. Не знаю, как говорить с ними, о чем говорить.

М а ш а. Вы должны до приезда Федора повидаться с Ниной.

З а б р о д и н. А с ней зачем видаться?

М а ш а. Не зверь же вы! Да ведь она руки на себя наложить хочет. У нее ребенок, ваш внук, ваша кровь, забродинская.

З а б р о д и н. Без нее воспитаем. Лучше будет. Приедет Федор, все расскажу, ничего не утаю. Слышишь?

М а ш а. За других хлопочете, другим правду ищете, а сами…

З а б р о д и н. Ступай, Марья, оставь меня…

Звонок.

Вот звонят, пойди открой, а меня нет, скажи. Ни для кого нет. Вон еще сколько писем неотвеченных. Ни для кого нету меня.

Входит грузный мужчина лет под сорок. Лицо у него темное, загорелое. Это  Ф е д о р  З а б р о д и н. В руках чемодан и ящик, покрытый брезентом.

Ф е д о р. Дверь открыта… Ну, здравствуй, отец. (Целуется.) А это Маша? Как выросла-то! Ну, здравствуй, Маша. (Целует и ее.) Знаю уж, знаю, что породнились мы. Как живешь, Забродина Марья? (И не дожидаясь ответа.) Фамилию-то нашу взяла или свою оставила? А наш рейс изменили. Должны были через Пекин лететь, а нас через Стокгольм пустили. Раньше времени прилетели. Я думал, тут Нина с Васькой, отсюда решили встречать меня, в Шереметьево ехать. Нет их тут? (Осматривает комнату.) Квартира у вас хорошая… (Видит на стене портрет Клавдии Петровны, смотрит на него.) Мама… не дождалась меня…

М а ш а. Сейчас я чаю…

Ф е д о р. Подожди, подожди, я завтракал в самолете. (Сбрасывает пальто.) А Борис где? Неужели на аэродром поехал?

М а ш а. Нет, он звонит туда снизу. У нас телефона нет…

Ф е д о р. Какой ты белый стал, батька. Рассказывайте, как у вас? Васька-то здоров? Вырос он? Карточки нет его? Я ему тут всякой всячины навез. Ну, что вы молчите?

З а б р о д и н. Да мы от тебя новостей ждем. А у нас все вроде идет… нормально. Живем, Федор. Ждали тебя. Службу кончил?

Ф е д о р. Да разве ее кончишь когда-нибудь? Эх, батька, надо бы тебе в Индию слетать. Хочешь, устрою? В туристскую поездку. Посмотришь, какой мы там заводище отгрохали — всему миру на удивление. Дяде Сэму на ярость, миру на радость… Ладно, я тебе потом доклад сделаю. Успеется. Чемоданы я здесь оставлю, побегу Нинке звонить. Главное, эту бандуру довез, будь она неладна. (Показывает на ящик.) У вас автомат где?

М а ш а. Недалеко, рядом, в магазине…

Ф е д о р. У вас снег. Я отвык от него. Сунул в него руку — интересно. А там жарища… Ну ладно, не разминуться бы с ними. Как я их видеть хочу, Ваську обнять! Забыл он меня? Ну, да ничего, вспомнит. Как я рад, что вижу вас. Тихо! Скоро вернусь. Если придут — пусть ждут меня здесь. (Набрасывает пальто и убегает.)

Забродин и Маша смотрят друг на друга.

З а б р о д и н. Не смог я ничего ему сказать… Маша… (Беспомощно.) Что же делать мне?! Научи.

М а ш а (подходит к нему, обнимает). А мы скажем ему, дядя Вася, мы все скажем… Только, может, нам не придется. Нина сама… она найдет слова… А у нас могут не найтись. Жизнь ведь, ее одними словами не расскажешь. Ну не плачьте, ну прошу вас, дядя Вася… Вы такой большой, такой сильный, что же мне тогда делать? Есть подлость, зло, их убивать надо, иначе они тебя убьют. А есть заблуждения, ошибки. Ну конечно, я знаю — честь, гордость… Но ведь гордость наша богатая, щедрая. В ней все есть: и сила и жалость… Когда сила, когда жалость… Клавдия Петровна знала, она знала… Ведь вы самый главный в доме, самый большой, самый умный, справедливый… Вам трудно быть злым сейчас. И не нужно. Сейчас не нужно, поверьте мне, дядя Вася, поверьте, как верили тете Каве…

З а б р о д и н (смотрит на нее). Думаешь…

М а ш а. Да, дядя Вася, да.

З а б р о д и н. Ладно. Послушаю… (После паузы. Рассмеялся.) Опасная ты баба получилась.

Входит  Б о р и с. Останавливается у двери.

М а ш а. Ты разве не встретил?..

Б о р и с. Приехал?.. Я смотрю — чемоданы…

М а ш а. Пошел звонить Нине.

Б о р и с. Она тут у двери, на площадке. Сюда не смеет. Выйди к ней, Маша.

М а ш а  уходит. Стоят и молча смотрят друг на друга — отец и сын.

З а б р о д и н. Подойди.

Б о р и с. Ну что?

З а б р о д и н. Давно я не видел тебя. С самых похорон. Как это ты ухитрился? Месяц жил со мной под одной крышей…

Б о р и с. Ты же не хотел, вот и не встречались. Я утром рано уходил…

З а б р о д и н. Говорят, на север собрался? В Норильск?

Б о р и с. Не знаю еще.

З а б р о д и н. Зачем тебе туда? Такому.

Б о р и с. А тут что делать?

З а б р о д и н. На завод пойди. Учеником. Не стесняйся. Футбол от тебя не убежит. В вечернюю школу поступай. И не такие там учатся. Проживем. Слышишь?

Б о р и с. Подумаю.

З а б р о д и н. Подумай. У команды своей извинения попроси. За предательство.

Б о р и с. Не знаю…

З а б р о д и н. Поверят.

Б о р и с. Не знаю, как сказать им.

З а б р о д и н. Найди слова. Ну, ближе ко мне, что в углу торчишь? Настоялся уж в углу.

Борис подходит.

(Кладет ему руки на плечи.) Ты вот что, ты мне Машу не обижай.

Б о р и с. У нее ребенок будет.

З а б р о д и н. Я знаю. Ты не знал. А мне Клавдия сказала. Не обижай ее. Судьба ее в наш дом привела. Я тебе за нее шею сверну, если обидишь.

Б о р и с. Да разве я собираюсь.

З а б р о д и н. И никогда в жизни ее не обижай. Она теперь душа этому дому. Клавдии нет, так вот она… Понял, балда?

Б о р и с (тихо). Прости.

З а б р о д и н. А прощения просить не надо. Я, наверно, тоже виноват. Ну?

Б о р и с (с трудом). Я попытаюсь, отец.

Входят  Н и н а  и  М а ш а.

Н и н а. Маша сказала, что вы хотели видеть меня.

З а б р о д и н. Федора не встретила?

Н и н а. Нет. Там Вася внизу караулит его… Вы говорили с ним?

З а б р о д и н. Не успел. Ты сама… Без меня.

Н и н а. Мне каждый день звонит Семен Семеныч. Он просит, клянется, умоляет вступиться за него. Послезавтра суд. Он грозит осрамить нас всех.

З а б р о д и н. Так он уж и так осрамил. А угроз ты его не бойся. Он свое получит. Никакие угрозы и связи не спасут. Сполна получит.

Н и н а. От каждого телефонного звонка я…

З а б р о д и н. А ты возьми трубку и скажи, что к тебе приехал муж. Что он все знает и может сам с ним поговорить. Слушай, Нина. Над мужем и женой нет судьи сильнее, чем они сами себе. Только ты все расскажи Федору, ничего не утаи. И больше никому.

Н и н а (тихо). Спасибо вам.

Входит  Ф е д о р  с  В а с е й. Мальчик ведет отца за руку, подводит к матери. Федор долгим поцелуем здоровается с женой. Потом жмет руку брату.

В а с я. Ну, покажи же, покажи, что ты мне привез, папа!

Федор снимает с ящика брезент. В клетке попугай.

Ф е д о р. На, держи!

В а с я. Я так и знал!

Ф е д о р. Будь он проклят! Всю дорогу в руках его держал, боялся, чтоб не простудился. Да ты, никак, не рад?

В а с я. Нет, я очень рад… Только я думал…

Ф е д о р. Что обезьяну привезу?

В а с я. Нет, я думал, ты мне макет вашего завода привезешь.

Ф е д о р. Смотри, какой сознательный. Есть макет, багажом следует. Вскорости получишь. (Нине.) Ну как, тут будем или домой поедем?

Н и н а. Как хочешь.

Ф е д о р. Хорошо иметь три дома! Один там, другой здесь, третий в Индии. Теперь сам черт меня отсюда не выгонит. Вот если только на Цейлон…

В а с я. Папа!

Ф е д о р. Шучу. Ехал я сейчас из Шереметьева сперва по Ленинградскому шоссе, потом по проспекту. Интересно. Сперва поля. Потом домишки, потом дома, потом домищи. Чем ближе к вам, тем новее… А проспект широкий.

В а с я. Шире Ганга?

Ф е д о р. Куда! Прямей… А в него улицы разные впадают, переулки, закоулки… Вырос я в этих местах, а еле узнавал. Даже удивительно. У каждого из нас был свой переулок… Так и назывался. Этот Андрея, этот Николая, это мой… А шоссе Ленинградское… Одно для всех.

Энергичные звонки. Маша идет открывать и возвращается со  С к в о р ц о м.

С к в о р е ц. Вся семейка в сборе. Здорово, Федька! Какой черный! Никак, в негры записался? Ну, ты потом мне все в подробностях обрисуешь. (Забродину.) А ты что, милый друг, забыл, что у нас сегодня рейд по столовым? Тебя там внизу три пенсионера дожидаются. В семидесятой столовой такие безобразия — душа переворачивается. А крики внизу слышишь? Это подполковник в отставке с женой пришел. Она скандалит, что я его подбиваю дачу детскому саду подарить. Выйди, Васька, воздействуй на нее. Этот бедняга совсем скис. Пригрози ей, они, бабы, тебя боятся.

З а б р о д и н. Ко мне сын приехал.

С к в о р е ц. Я объяснял. Они не слушают. Говорят, сын никуда не денется, на то и сын. А в столовой опять бурдой кормят.

З а б р о д и н. Скажи ты мне, Скворец, как другу. Пустил ты слух, будто я какой-то негласный депутат или кто еще?.. Кто надоумил тебя по горло меня чужими заботами всего обвесить?

С к в о р е ц (показывает на Машу). Вот она, кто еще. А то, говорит, совсем сопьется… Маша.

З а б р о д и н. Опять Маша! Ох уж эта Маша.

М а ш а. Ладно-ладно. Идите к своим пенсионерам, а то старики народ обидчивый. А вы, Федор Васильевич, домой поезжайте, отдохните с дороги, вещи распакуйте. А к вечеру сюда приезжайте все. (Отцу.) И ты с твоими стариками приходи. Я вам тут ужин приготовлю, пирог испеку. Мне тетя Кава как-то замечательный рецепт дала, научила печь пироги.

З а б р о д и н. Да… Пироги печь ты умеешь.

М а ш а (Борису). И ты поезжай с ними. А я уберусь тут, окно заклею, а то дует ужасно. Не в Индии.

Б о р и с. Я помогу тебе.

М а ш а. Сама справлюсь. Поезжай с Федором и с Ниной.

В а с я. Поедем, Борис!

Ф е д о р (сыну). Держи попугая, будь он проклят! Хорош попка?

В а с я. Очень мил.

С к в о р е ц (Забродину). Скорей, там старики бесятся. Копытами землю скребут.

М а ш а. Идите-идите, вечером за столом увидимся.

Ф е д о р  с  Н и н о й  и  В а с е й, Б о р и с  с попугаем и  З а б р о д и н  со  С к в о р ц о м  уходят. Маша их провожает, затем возвращается, несет из кухни большой таз с водой и тряпку. Раскрывает окно, перевесившись, смотрит вниз, на Ленинградский проспект, вслед уходящим. Затем протирает тряпкой стекло.

(Моет окно и поет.)

«Ничего мне на свете не надо,

Только видеть тебя, милый мой…».

Неслышно возвращается  З а б р о д и н. Он забыл свою папку. Слушает песню Маши. Маша замечает его. Замолкает.

З а б р о д и н. Перебирайтесь-ка вы с Борисом сюда, в большую комнату. А я туда пойду, в вашу… Вас ведь теперь много будет.

З а н а в е с.

1960

БОЖЕСТВЕННАЯ КОМЕДИЯ

Подробная история мира, создания природы и человека, первого грехопадения, изгнания из рая и того, что из этого вышло.

В двух актах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

СОЗДАТЕЛЬ.

АНГЕЛЫ:

А (весьма положительный).

Б, В, Г (тоже весьма).

Д (не весьма. Он же ЗМИЙ, впоследствии ДЕМОН, а потом ДЬЯВОЛ).

АДАМ.

ЖЕНЩИНА }

ЕВА } исполняет одна артистка.

ДИРИЖЕР И ХОР АНГЕЛОВ.

ГОЛОС СВЫШЕ.

ВСТУПЛЕНИЕ

Перед интермедийным занавесом — х о р.

Х о р.

Театр — этот рай земной —

Двойным нам будет раем:

Как жил в раю Адам с женой,

Комедию сыграем.

Г о л о с  с в ы ш е (по радио). Все ли факты здесь проверены?

Х о р. Да! Все факты здесь проверены.

Г о л о с. В этом твердо вы уверены?

Х о р. В этом твердо мы уверены.

Г о л о с. Все ль основано на фактах?

Х о р.

Да! Основано на фактах

И описано в двух актах.

(Речитатив)

Об эдеме, Адаме и Еве,

О людском и божественном гневе,

О любви и грехопаденье

Со смиреньем и благоговеньем,

Это самое произведенье

Зарегистрировано в Управленье

по охране авторских прав за номером

ноль четыре тысячи четыреста восемь-

десят девять дробь шестьдесят один.

Со всевышнего благословенья

Начинается (удар колокола) представление!

Х о р  исчезает.

Г о л о с  с в ы ш е. До того, как что-нибудь было, ничего не было.

Занавес раздвигается.

АКТ ПЕРВЫЙ

Ни ночь, ни день. Серые сумерки. Неба нет. Облаков нет. Солнца нет. С о з д а т е л ь  и  а н г е л ы: А, Б, В, Г, Д. Они валяются в безвоздушном пространстве, некоторые храпят, некоторые скулят от тоски.

С о з д а т е л ь (просыпается). Начнем перекличку?

Ангелы молчат.

(Берет книгу-табель.) Ангел А?

А н г е л  А. Здесь!

С о з д а т е л ь. Ангел Б?

А н г е л  Б. Здесь!

С о з д а т е л ь. Ангел В?

А н г е л  В. Здесь.

С о з д а т е л ь. Ангел Г?

А н г е л  Г. Здесь.

С о з д а т е л ь. Ангел Д? (Повторяет.) Ангел Д?

А н г е л  Д (задумался, другие ангелы толкают его). А?

С о з д а т е л ь. Не А, а Д.

А н г е л  Д. Здесь.

С о з д а т е л ь (с неудовольствием и надеждой смотрит на ангелов). Ну, что слышно?

Ангелы поднимают и опускают крылья.

Я спрашиваю.

А н г е л  А. Ничего не слышно.

С о з д а т е л ь. Что нового?

Ангелы поднимают и опускают крылья.

Я спрашиваю.

А н г е л  А. Ничего нового.

С о з д а т е л ь. Что говорят?

А н г е л  А. Ничего не говорят.

С о з д а т е л ь. Почему?

А н г е л  Д. Некому говорить.

С о з д а т е л ь. Что видели?

Ангелы зевают. Ангел Д вдруг рассмеялся.

(Заинтересованно.) Ты чего?

А н г е л  Д (показывая на Ангела А). Летал, летал и вдруг чуть с ним не столкнулся.

С о з д а т е л ь. Ну-ну-ну?

А н г е л  Д. Не столкнулся. Разлетелись.

С о з д а т е л ь (рассердился). Глупо.

А н г е л  Д. Как угодно.

С о з д а т е л ь. Хоть бы рассказали что-нибудь интересное.

А н г е л  А. А что может быть интересного у нас? Пустота. (Скулит.)

А н г е л  Д. Слыхал я, в других галактиках есть всякие истории. Планеты летают, жизнь кипит. А у нас?

С о з д а т е л ь. А ты бы слетал туда, разузнал.

А н г е л  Д. Да разве долетишь!

А н г е л  А. Это для нас невозможно.

С о з д а т е л ь. Трудновато? (Подозрительно смотрит на Ангела Д, который шепчется с Ангелом А.) Ты чего хихикаешь? (Ангелу А.) Что он тебе сказал?

А н г е л  А. Он над вами хихикает. Говорит: «С таким руководством далеко не улетишь».

С о з д а т е л ь  (Ангелу Д). Повтори, что ты сказал.

А н г е л  Д. Врет он все.

С о з д а т е л ь. Повтори! Или плохо тебе будет.

А н г е л  Д. И повторю! Что вы все грозитесь, оскорбляете! Каждый раз одно и то же: «Что нового», «Что говорят». Ничего не может быть нового. Самая отсталая галактика. Всего боимся, друг на друга доносим. Вот и весь интерес. Создатель называется. А что вы создали? Только и можете, что оскорблять и грозиться.

С о з д а т е л ь. Я все могу.

А н г е л  Д. Одни только разговоры.

С о з д а т е л ь. Ах, так? (Взмахивает руками.)

Раздается гром, сверкает молния.

А н г е л  Д. Ну и что? Чем громыхать попусту, создали бы что-нибудь.

С о з д а т е л ь. И создам!

А н г е л  А. Не стоит. Создашь, а потом хлопот не оберешься. Как было пусто, так и будет.

А н г е л  Д (со страстью). Да вы сперва попробуйте. Не понравится — отмените. В других галактиках…

С о з д а т е л ь (обиженно). Ну что ты меня все другими галактиками попрекаешь…

А н г е л  Д. Я не попрекаю, я намекаю. Нельзя так больше существовать! Невозможно! Дня нет, воды нет, суши нет. Раков и тех нету.

С о з д а т е л ь. Довольно! Мне надоели эти разговоры. Я вам докажу, я вам всем докажу! Давно собирался, да все времени не было. А вот теперь займусь. Но уж тогда на меня не пеняйте!

А н г е л ы. Не будем пенять.

С о з д а т е л ь (поднимается во весь рост). Да будет свет!

Загорается яркий свет.

Ага! Зажмурились! То ли еще будет!..

А н г е л  А (недовольно). Надо по плану. А так, сразу, с бухты-барахты… Нельзя же…

С о з д а т е л ь. Нет! Сразу! Чтобы кончить эти разговоры. Раз и навсегда! А теперь — пусть будет тьма.

Свет гаснет. Полная темнота.

Страшно?

А н г е л ы. Конечно, страшно.

А н г е л  Д. А мне нравится.

А н г е л  А. Нет, свет лучше. Приятнее. Пусть лучше будет свет.

А н г е л  Д. Нет, пусть лучше тьма!

С о з д а т е л ь. Будет не по-твоему и не по-твоему. А будет по-моему.

Светлеет.

Да будет свет и да будет тьма! И назову я свет днем, а тьму ночью. И пусть будет утро, и пусть будет вечер. И пусть будут века, годы, месяцы, недели, дни, часы, минуты, секунды, мгновения и миги.

Застучал по радио метроном.

Я давно задумал сотворить время, да все времени не было.

А н г е л  Д (с подозрением). А для чего это?

С о з д а т е л ь. Чтобы времени зря не теряли. Чтобы время не убивали. Чтобы знали, что время покажет. Время — деньги. Итак, день первый.

А н г е л  Д. (вынимает из хитона записную книжку, берет из воздуха авторучку и начинает записывать). Понедельник.

С о з д а т е л ь. Да не понедельник, а день первый. Это они потом назовут его понедельником, и будут считать самым тяжелым днем, и будут бояться начинать какие-нибудь дела. А мы не боимся. Почему? Потому что мы не су… Эх, забыл слово…

А н г е л ы (подсказывают). Не существуем! Не суррогаты!

С о з д а т е л ь. Нет! Вспомнил! Не суеверные! Свет есть? Есть! Тьма есть? Налицо. И сказал я, что это хорошо. Неплохо. (Со значением.) Спокойной ночи.

Все засыпают. Темнота. И слышно, как по радио стучит метроном, отсчитывая секунды. Снова светлеет. Создатель достает из кармана будильник, который звонит. Ангелы просыпаются.

На работу, голубчики. Время не терпит. День второй.

А н г е л  А (недовольно). Опять чего-нибудь создавать?

С о з д а т е л ь. Обязательно. Небо. Называется твердь.

А н г е л  А (недоверчиво). Твердое, что ли, будет?

С о з д а т е л ь. Конечно. Твердое, раз твердь. Вроде крыши. Купол такой.

А н г е л  Д (ехидно). Значит, простору больше не будет?

С о з д а т е л ь. Не будет.

А н г е л  Д. Чтоб не стремились, значит, куда не надо?

С о з д а т е л ь (простодушно). Да. Чтоб не стремились. (С подозрением посмотрел на Ангела Д.) Ты что-то стал много вопросов задавать. (Строго.) Делать!

А н г е л  А. А как его делать?

С о з д а т е л ь. Покрасить — и все.

А н г е л  Д (скептически). А что красить? Пустоту?

С о з д а т е л ь. Да, пустоту. Она от этого еще красивее будет. Так часто делают.

А н г е л  А. В какой колер?

С о з д а т е л ь. В сине-голубой. Приятно и вселяет надежды. И трудно понять, есть там впереди что-нибудь или нет. И как фон хорошо — на нем все видать.

Появляются ведра с краской и кистью. Ангелы надевают колпаки из бумаги и размешивают краску.

Приступим.

А н г е л  А. А купоросить будем?

С о з д а т е л ь. Нет.

А н г е л  А. Шпаклевать?

С о з д а т е л ь. Не предусмотрено.

А н г е л  Д. Бордюр делать будем?

С о з д а т е л ь. Обойдутся. Не гостиница.

Ангелы красят небесный свод, который голубеет.

(Любуется.) Хорошо! И увидел я, что это хорошо и до утра просохнет. Спокойной ночи.

Все мгновенно засыпают. Темнота. И сразу свет.

С добрым утром! Поехали дальше.

А н г е л  Д. Твердь построили, дальше ехать некуда.

С о з д а т е л ь. Вниз поедем. Землю делать. (Ангелу А.) У тебя есть это… Ну, как его…

А н г е л  А (решительно). Нет.

С о з д а т е л ь. Да я же еще не сказал. Ты ведь не знаешь еще, чего у нас нет.

А н г е л  А (беспощадно). У нас ничего нет. И до конца квартала не будет.

С о з д а т е л ь. Камни. Обыкновенные камни.

А н г е л  А (наотрез). Нет.

А н г е л  Д (доверительно). Я вам достану. Сколько?

С о з д а т е л ь (подсчитывает в уме). Двести тысяч квадриллионов тонн примерно.

А н г е л  Д (небрежно). Нет! Я говорю, сколько дадите?

С о з д а т е л ь. Побойся бога!

А н г е л  Д. Придется из других галактик доставать. Там у меня связи.

С о з д а т е л ь (показывает Ангелу А на Ангела Д, восхищенно). Вот, учись, как работать надо. Договоримся. Давай.

А н г е л  Д (ободрен поощрением. Показывает на появившиеся камни). Пожалуйста.

С о з д а т е л ь. Молодец! Приготовиться к засыпке. Открыть бункера! Взгляни, там внизу никого нет?

А н г е л  Д. Не успели еще.

С о з д а т е л ь. Сыпь!

Ангелы под руководством Создателя сыплют вниз камни, которые со страшным грохотом падают на землю. Тишина. Создатель и ангелы смотрят в бинокль вниз.

И увидел я, что это хорошо. (Ангелам.) Хорошо?

А н г е л  Д (уклончиво). Я, откровенно говоря, ожидал большего. Какие-то буераки, нагромождения…

С о з д а т е л ь (сокрушенно). Да, как-то неважно получилось.

А н г е л  А (злорадно). А какая там пылища, ужас!

С о з д а т е л ь. Потому что суша. Вот воды бы туда.

А н г е л  А (жестоко). У нас нет.

А н г е л  Д. А у нас есть!

Появляется сорокаведерная бочка.

Пожалуйста.

С о з д а т е л ь. Спасибо! Золотые руки! (С презрением смотрит на Ангела А.) Воды у тебя не выпросишь. (Ангелам.) Лейте.

Льется вода.

Смотрите, смотрите… Вот они разливаются. Моря, реки, озера, болота, лужи, бассейны и мине…

А н г е л  А (подобострастно). Имени? Бассейны имени кого?

С о з д а т е л ь. …и минеральные источники! Спокойной ночи!

Темнота. Все спят. Один только Ангел Д не спит. Он работает. Отдает приказания, записывает в книжечку, разговаривает с другими галактиками.

А н г е л  Д. Алло! Алло! Дайте мне галактику номер восемь… Да-да, добавочный восемь… Сколько ждать? Три миллиона лет? Нет, это невозможно. Мы создаем мир… Да-да, новый мир… Нет, не журнал, журнал так быстро нельзя… Не издаем, а создаем. Дорогая, умоляю вас, дайте поскорее, а я у вас в долгу не останусь… Хорошо, я жду… (Публике.) Вчера наляпал целую кучу звезд, туманностей, млечных путей, планет, комет, солнце и луну. Получилось довольно эффектно. Но кто ими будет руководить? Об этом он не подумал и лег спать. А с утра начнет создавать. Сейчас взгляну, что у него тут по плану. Гады. Рыбы. И различная пернатая птица. Дал задание и уснул. Ну, за гадами дело не станет, поскольку болота он уже развел. Было бы болото, а гады найдутся. А вот рыбы… Где взять рыбы? Что-то с рыбой плохо.

Звонок.

Да!.. Ага, благодарю вас. Это галактика восемь?.. Привет! Узнали?.. Это я опять вас беспокою. Хе-хе! Нужна рыбка… И у вас нет? Только консервы?.. Прекрасно! Давайте консервы… Ну, бычков там, килек, акул, стерлядок… Нет, не в томате. В собственном соку… Ну, будь друг, ну я тебя прошу. А я вам какую-нибудь планету подкину, у нас теперь их много. В обмен. По безналичному расчету… И лично для меня полкило угрей и миног… Благодарю. Так, с рыбами устроено. А как с птицей?.. Ну тогда сотни две яиц… Разных… Кто их будет высиживать? Ангелы. Им все равно делать нечего… Только не тухлых, если можно, диетических… Сразу, сразу… Так ведь ему нужно все сразу. То миллионы лет ничего не делал, а тут в один день, вы его знаете… Спасибо, привет семье! Если чего надо, звони. Будь здоров. (Кладет трубку.) Ну, вот утро… просыпаются. Все его славят, а работаю я… Так всегда бывает: один работает, а славят другого.

Г о л о с  с в ы ш е. Ангел Д! Ангел Д! Вас требует Создатель. Давайте быстро на центральное облако.

А н г е л  Д. Никак без меня обойтись не могут.

Волнение облаков, которые закрывают Ангела Д.

Г о л о с  с в ы ш е. Внимание, внимание! Наш микрофон установлен на центральном облаке. Создатель и сопровождающие его ангельские лица собираются на землю.

Вертикальная панорама.

На главном облаке летит вниз  С о з д а т е л ь. По бокам летят  х е р у в и м ы, с е р а ф и м ы  и  а н г е л ы. Космическая музыка. Мелькают облака, птицы. Свист, ветер. Приближается земля. Над ней повисает облако с Создателем. Он хочет сойти, но не может. Ангелы привозят трап.

Г о л о с  с в ы ш е. Внимание! Внимание! На землю впервые прибыл господь бог и сопровождающие его архангелы. Слава богу!

Туш в оркестре. Создатель, а за ним архангелы спускаются по трапу. Хор ангелов поет величальную: «Слава ему, тому, кто славен! Его, только его мы и прославим на много лет. Привет. Привет!»

С о з д а т е л ь. И сказал я, что это хорошо. Не плохо. (Делает знак, чтобы все исчезли. Остаются только ангелы А и Д.) Ну, как тут живая жизнь? Скоты и звери земные?

А н г е л  А. Вот какой-то…

По земле ползет  б р о н т о з а в р. С хоботом, хвостом, на крошечных ножках, с огромной шеей, с рогами, волосатый.

А н г е л  Д (захохотал). Это еще что за гадость?

С о з д а т е л ь (Ангелу Д). Бестактно! Это брон… брон… Забыл!

А н г е л  Д. Бронхит? Бронзовый гипс?

С о з д а т е л ь. Бронтозавр!

Бронтозавр мычит высоким, почти петушиным голосом.

Уведите его. Пусть эволюционирует.

Б р о н т о з а в р  уходит.

Впоследствии из него когда-нибудь получится корова. (Торжественно.) А теперь приступим к самому главному! (Разворачивает большой плакат — эскиз человека.) Гомо сапиенс. По образу и подобию нашему.

Ангелы приносят большую ванну. Начинают месить глину.

(С раздражением.) Я же сказал: самую лучшую глину. А это?

А н г е л  А. Лучше нигде не было, все перерыли.

С о з д а т е л ь (недовольно). Никому ничего нельзя доверить. Ладно! Будем из этой делать. Начали! (Берет один за другим комья и раздает ангелам.)

Ангелы, вооруженные каталками, как в пекарне, размешивают глину, поливают водой, вбивают туда яйца, раскатывают, мнут, формуют, глядя на эскиз. Затем каждый берет себе какую-нибудь часть.

Даю сборку!

Включают рубильник. Музыка. Ангелы прилаживают части. Сперва корпус, потом к нему приделывают ноги, потом руки.

У кого голова?

А н г е л  А. У меня.

С о з д а т е л ь. Привинчивай. Да не так! Лицом вперед, а не назад.

А н г е л  А. Извините. Первый раз на такой работе.

С о з д а т е л ь. Вот, теперь правильно. Стой! (Выключает рубильник.) Одну деталь забыл. Я сам приверну, а то опять перепутаете. (Привинчивает.)

А н г е л  Д (засмеялся). Зачем это?

С о з д а т е л ь. Я уж знаю зачем. Не вмешивайтесь. Вот так.

Ангелы поднимают человека. Любуются им.

Ну как? Ничего?

Ангелы недоуменно пожимают плечами.

На вас не угодишь. Положите пока. Пусть подсохнет.

Ангелы кладут мужчину на холм.

А теперь из остатков сделаем женщину.

Идет та же процедура. Сперва туловище, потом ноги, руки, голова.

А н г е л  А. А это разрешите я сам прикреплю.

С о з д а т е л ь. Не надо. Ведь это женщина!

А н г е л  А. То надо, то не надо! Пойми его!

С о з д а т е л ь. Остановить конвейер!

Выключают рубильник. Женщину снимают и кладут на холм рядом с мужчиной.

А н г е л  А. А теперь давайте их зарегистрируем.

С о з д а т е л ь. Для чего?

А н г е л  А. Для порядка.

С о з д а т е л ь. Хорошо. Пиши.

А н г е л  А (записывает в хозяйственную книгу). Имя?

С о з д а т е л ь (задумывается). Пиши: Адам.

А н г е л  А. Как писать — Ад дам или От дам? Вместе или отдельно?

С о з д а т е л ь (с презрением). Невежда! Вместе. Адам — это значит глина.

А н г е л  А (записал). Отчество?

С о з д а т е л ь. Какое у него может быть отчество?! Ты соображаешь что-нибудь?

А н г е л  А. Виноват. Не учел. Значит, без отчества?

А н г е л  Д. Что он, подкидыш? Отчество — это так красиво. Адам Александрович, Адам Маркович, Адам Петрович.

А н г е л  А. Образование?

С о з д а т е л ь. Ну какое у него образование? Никакого нет. Ничего не знает. Пиши: среднее.

А н г е л  А. Теперь ее запишем.

С о з д а т е л ь. Ее? (Смотрит на женщину. Думает.) Нет. Ее пока не регистрируй. С женщиной спешить не стоит, а то еще сами не обрадуемся. Успеем. Ну вот сейчас я в них вдуну душу. Однако раньше, чем они начнут жить, я хочу вас предупредить. Мы создаем человека. Дело это новое. Чем оно кончится, мы не знаем. Тут нужно быть готовым к самым большим неожиданностям. Поэтому прошу вас обращаться с ними осторожно. Не кантовать. Не баловать. Но и не запугивать. Вспомните, что они не ангелы и с них спрос другой. Но они и не звери. Они люди. Так что надо полегче. О каждом их поступке доносить мне. А я уж сам сделаю выводы, скажу, как и что.

А н г е л  А. Может, не стоит, а? Пока не поздно. Раскатаем их обратно.

С о з д а т е л ь. Нет, что сделано, то сделано. Не в моих привычках поворачивать назад. Ну (вздыхает), приступим! (Подходит к мужчине и женщине и дует на них.)

Гонг. Музыка. Слышно, как застучали сердца людей. Создатель приставляет трубку поочередно к их груди. На облаках проецируется электрокардиограмма.

Пульс восемьдесят… Ну, оставим их одних. (Шепотом.) Раз-ле-тись!

А н г е л ы  улетают.

Эй, включите там третью кнопку снизу, где написано «История человечества». Благодарю. Благодарю тебя… Тебя — это меня. (Уходит.)

Адам и Женщина вдвоем.

А д а м  (шевелится, потом садится и осматривается, пробует голос). Я… Я!!! (Смеется.) Я? (Увидел Женщину.) Мы!

Ж е н щ и н а (медленно поднимает длинные ресницы). Кто это — мы?

А д а м. Ты.

Ж е н щ и н а (презрительно). Не ты, а вы.

А д а м. Я и ты. Мы.

Ж е н щ и н а. Не мы. Я и вы.

А д а м. Не-мы. Не-бо. Об-ла-ко. Ко-за. За-бор. Вор. Ро-га. Газон. Го-ри-зонт.

Ж е н щ и н а (опускает ресницы. Сквозь зубы). Какой-то недоразвитый.

Адам смотрит на нее.

Что это вы меня так рассматриваете? Даже неудобно.

А д а м. Неудобно. Мне удобно. Но-вы-е. Мы — но-вы-е.

Ж е н щ и н а (с отвращением). Перестаньте.

А д а м. Стань-те. Сто-ю. Си-жу. Ле-жу. Хо-жу. Пойдем.

Ж е н щ и н а. Куда это?

А д а м. Гу-лять. Смот-реть.

Ж е н щ и н а. Ни малейшего желания.

А д а м. Тогда давай собирать ягоды. Смотри, сколько здесь ягод.

Ж е н щ и н а. Зачем?

А д а м. Ну, тогда давай считать облака. Будем учиться считать.

Ж е н щ и н а. Нет. Лично я пойду гулять.

А д а м (удивлен). Но ведь я предлагал тебе.

Ж е н щ и н а. Тогда мне не хотелось.

А д а м (покорно). Хорошо, пойдем гулять.

Ж е н щ и н а. Лично я предпочитаю собирать ягоды.

А д а м. Но ведь я… Хорошо! Будем собирать ягоды.

Ж е н щ и н а (он ей отвратителен). Вот еще! Собирать ягоды. Я буду считать облака.

А д а м (жалобно). Что-то я ничего не понимаю. Я хотел пойти гулять и предложил тебе…

Ж е н щ и н а. Идите. Лично я хочу петь.

А д а м. Будем петь вместе.

Ж е н щ и н а. Зачем? Почему вы все время навязываете мне свое общество?

А д а м. Потому что мы с тобой люди. Нас только двое на всем свете.

Ж е н щ и н а. Запомните раз и навсегда: нас не двое. Вы один, и я одна. На всем свете. А не двое. В данном случае. Я создана из такой же глины, как и вы. Я лично абсолютно самостоятельна. И ваши претензии мне просто смешны. У вас никаких прав на меня нет. Ну вот как у того дерева на это дерево.

А д а м. А ты ко мне ничего не чувствуешь?

Ж е н щ и н а. Ваш вопрос мне непонятен. У вас что, совершенно нет самолюбия? И называйте меня, пожалуйста, тоже на «вы».

А д а м. А если со мной что-нибудь случится, тебе, виноват, вам не будет жалко?

Ж е н щ и н а. Нисколько.

А д а м. Ну вот я, например, могу пойти в лес, и там меня растерзают дикие звери.

Ж е н щ и н а. Не ходите в лес. Какое мне дело.

А д а м (в ужасе). И это будет продолжаться всегда?

Ж е н щ и н а. Очевидно. В данном случае. Мы ведь бессмертны.

А д а м. Я не согласен.

Ж е н щ и н а. Что?

А д а м. То! То! То! В данном случае! Не хочу жить вечно. Не хочу жить с вами! (Плачет.)

Ж е н щ и н а (поднимает и опускает ресницы). Омерзительный слюнтяй.

Адам рыдает. Появляется встревоженный  С о з д а т е л ь. За ним — д в а  а н г е л а.

С о з д а т е л ь. Ты что, сынок?

А д а м (в отчаянии). Разбейте меня! Рассыпьте! Превратите обратно в глину.

С о з д а т е л ь. Это еще что за фантазия?

А д а м. Быть всегда? С ней?

С о з д а т е л ь. А с кем же еще? Вас двое. Больше и не надо.

А д а м. Она… Она не живет моими интересами!

С о з д а т е л ь (строго, Женщине). Ты почему не живешь его интересами?

Ж е н щ и н а (хлопает ресницами). А почему я должна жить его интересами? Кто он такой?

С о з д а т е л ь. Он человек.

Ж е н щ и н а (полна иронии). Человек? Человек — я.

С о з д а т е л ь. Он мужчина.

Ж е н щ и н а. А я женщина.

С о з д а т е л ь. Он муж твой.

Ж е н щ и н а. Какое глупое слово.

А д а м. Вот видите…

С о з д а т е л ь. Ты его жена.

Ж е н щ и н а. Еще более глупое слово.

А д а м. Слышите?

С о з д а т е л ь (растерянно). Стерпится — слюбится.

А д а м. Никогда не стерпится. Никогда не слюбится! Рассыпьте меня, я вас умоляю. (Рыдает.)

Ангелы подходят к нему, с глубоким удивлением смотрят на его слезы.

А н г е л  Д (пробует слезу). Горькая.

С о з д а т е л ь. Горькая! (Возмущен.) Ну, если уж на то пошло, я лучше ее рассыплю. А тебе слеплю что-нибудь получше. (Женщине.) Слушай, ты не возражаешь, если я тебя рассыплю?

Ж е н щ и н а (смотрит сквозь ресницы). Конечно, возражаю. Лично мне это не улыбается. Вот новость. То лепят, то рассыпают! Что за обращение с женщиной!

С о з д а т е л ь (подзывая ангелов). Летите на летучку.

Ангелы подходят к нему вплотную.

Как быть? Она не хочет рассыпаться. (Ангелу А.) Ты ее не регистрировал?

А н г е л  А. Вы не велели.

С о з д а т е л ь. Я прямо как в воду глядел. Куда же ее девать?

А н г е л  А. Тут пропад есть, колодец глубокий. Пусть сидит. Может, еще пригодится.

С о з д а т е л ь. Зачем?

А н г е л  А. Пусть эволюционирует. Впоследствии пригодится для торговой сети.

Ж е н щ и н а. Долго вы там будете шушукаться? Это неприлично.

С о з д а т е л ь (вскипел). Неприлично? Ты меня еще учить будешь?! Пропади ты пропадом!

Женщина проваливается сквозь землю.

И весь разговор. Как не было. (Адаму.) Вот, сынок, как с ними надо обращаться. Ну, легче стало? Ты опять плачешь, малыш?

А д а м (вытирая слезы). Жалко-о-о…

С о з д а т е л ь. Ничего сразу не бывает. Варианты.

А д а м (всхлипывая). Ее… жалко…

С о з д а т е л ь. Да на кой она тебе черт, ведьма такая. Я тебе другую создам.

А д а м (в ужасе). Не надо!

А н г е л  Д (хохочет). Играете на нервах у ребенка?

А д а м (умоляет). Не надо мне другую. Пожалуйста. Никого не надо. Буду холостяком.

А н г е л  А. Нет, это непорядок. Нужна крепкая семья. Жена нужна.

А н г е л  Д. Без жены слишком хорошо тебе будет. А ты все-таки не ангел.

С о з д а т е л ь. Будет у тебя жена. Плоть от плоти твоей. Кость от кости.

А д а м (в страхе). От какой еще кости?

С о з д а т е л ь. От какой-нибудь кости, тебе не такой уж необходимой.

А н г е л  Д. Из ребра можно.

С о з д а т е л ь (заинтересовался). Почему из ребра?

А н г е л  Д (беззаботно). А их много. Кто будет пересчитывать.

С о з д а т е л ь (задумчиво). Можно и из ребра. (Командует.) Приготовиться к операции! Зови серафимов и хирургвимов.

Звонок. Появляются  а н г е л ы  в операционных халатах, шапочках. Зажигаются лампы. Адам начинает дрожать.

(Обнимает его.) Не волнуйся, сынок, не в больнице, не зарежут. (Шлепает ему на лицо маску с хлороформом.) Раз. Два. Три…

Адам падает на поднимающийся снизу операционный стол. Его окружают ангелы. Создатель моет руки, надевает резиновые перчатки. Ему подают скальпель. Ангелы закрывают Адама. Слышны только отрывистые приказания: «Нож! Йод! Скальпель! Извлекаем ребро! Зашивайте». Создатель отходит от стола. Он устал. С него снимают перчатки. Он опять моет руки. Ассистенты работают у стола.

Почему так много ангелов в операционной?

А н г е л  А. Это практиканты. Я разрешил. Им интересно.

С о з д а т е л ь. Только пусть сами без меня ребер людям не ломают. Это не ангельское занятие. (Проходит к столу.) Готово? Снимайте маску.

Все расступаются. От стола идут с закрытыми глазами Адам и  н о в а я  ж е н щ и н а.

(Закуривает. Ему подносят спичку. Жадно затягивается. Критически осматривает новую женщину.) Ну, как будто на этот раз неплохо.

А н г е л  А (восторженно). Бог! Просто бог!

В центре стоят Адам и новая женщина. Создатель делает знак, и операционный стол исчезает.

С о з д а т е л ь. Никогда не поздно начать сначала. Особенно если начало только-только начинается. (Ангелам.) За мной! (Улетает вместе с ангелами.)

Адам просыпается и смотрит на новую женщину.

О н (с ужасом). Кто это?

О на. Я.

О н. Кто вы?

О н а. Не вы, а мы. Ты и я.

О н (отворачивается). Нет-нет! Не надо.

О н а. Это я. А это ты. Но почему ты с таким испугом смотришь на меня? Ты должен смотреть на меня с любовью.

О н (зажмурился). А я не хочу.

О н а (с улыбкой). А ты должен.

О н (грубо). Я не должен. Вы одна. (Вздыхает.) И я один. Лично я. В данном случае.

Она хочет взять его за руку.

(Взвизгивает.) Не дотрагивайтесь до меня! У вас что, совершенно нет самолюбия?

О н а (улыбаясь). Какое же самолюбие, если я твоя жена?

О н (боком к ней). Какое глупое слово.

О н а (простодушно). Почему глупое? Жена. Законная. Плоть от плоти, кость от кости. А ты мой муж.

О н. Еще более глупое слово.

О н а (не обращает внимания). Здравствуй, Адам. (Протягивает ему руку.)

О н (смотрит на нее исподлобья). Здравствуй. А как тебя зовут?

О н а. Я думаю, Ева.

О н. Почему ты так думаешь?

О н а. Так мне кажется.

О н. А почему тебе так кажется?

О н а. У меня такое впечатление.

О н. Почему у тебя такое впечатление?

О н а. Мне кажется, что тебе бы хотелось, чтоб я звалась Ева.

О н (заинтересовался). Разве?

О н а. Ну да. Ведь я твоя жена. Я должна знать, чего ты хочешь раньше, чем ты сам это поймешь.

О н. Вот как. Да, это, пожалуй, будет красиво: Адам и Ева.

О н а. Конечно. Ты уже завтракал?

О н. Нет, я ждал тебя.

О н а (польщена). Разве ты меня ждал?

О н. Сейчас мне кажется, что именно тебя я и ждал.

О н а (с тревогой). Почему ты держишься за бок? Ты простыл?

О н. Нет, просто как-то неловко… Сейчас я соберу ягод на завтрак. (Нагибается. Хватается за бок. Стараясь улыбнуться.) Ой!

О н а (озадаченно). Болит? Ты ляг, я разотру тебе бок. Вот так. Ну как, легче?

О н (стараясь не огорчать ее). Уже прошло.

О н а. Ты не нагибайся. Я сама соберу ягод. А ты не должен делать резких движений. Ты, наверно, очень голоден? Надо позавтракать.

Они собирают ягоды. Садятся на траву.

О н. Осторожнее! В них есть косточки.

О н а. Как они называются, эти ягоды?

О н. У них еще нет названия. Названия нет, но косточки уже есть. Надо выплевывать.

О н а. Вкусно. Закрой глаза и открой рот. (Кладет ему ягоду в рот.)

О н (поперхнулся). Очень!.. (Кашляет.)

О н а. Осторожнее!

О н. Я задумался.

О н а. О ком?

О н. О тебе. О цветах и о ягодах. Поэтому я чуть не подавился.

О н а (назидательно). Если не хочешь подавиться косточкой, не надо думать о женщинах.

О н. Все равно вкусно.

О н а. Тебе нравится? Я рада.

О н. А я рад, что ты рада.

О н а. Нет, это я рада, что ты рад.

О н. А я рад, что ты рада, что я рад! (Болтает ногами.)

О н а. У тебя тут много знакомых?

О н. Есть кое-кто.

О н а (осторожно). И женщины?

О н. Нет. Ты единственная.

О н а. А тебе не будет со мной скучно?

О н (галантно). Что ты!

О н а. Сядь поближе. Там сыро, ты простудишься.

О н. Нет! Я не простужусь! Пойдем к реке? Я хочу научиться плавать.

О н а (охотно). Хорошо. Но мне кажется, что ты считаешь, что это лучше сделать завтра.

О н (удивлен). Разве я так считаю?

О н а. Конечно! Сейчас тебе хочется погулять со мной. Правда?

О н. Да-да, очевидно, так оно и есть. (Вдруг.) Как я рад! Как я рад, что ты появилась! И я знаю, наконец, чего мне хочется!

О н а. Пойдем гулять?

О н. Дай мне руку.

Заиграли райские дудки. Адам и Ева гуляют по эдему. Проходя мимо тропических деревьев, качающихся на ветвях обезьян, поющих птиц и сидящих рядком хищников и травоядных, люди, взявшись за руки, поют песню.

Д у э т.

Этот край совсем не плох.

Им руководит сам бог.

— Хорошо здесь мне!

— И мне!

— Счастлив ты?

— О да, вполне.

Ева, Ева!

— Что, Адам?

— Как живешь?

— Ты видишь сам.

В самом деле этот край — рай!

Нам неведом стыд и срам.

Страх неведом тоже нам.

Не боимся никого,

Кроме бога одного!

По полям и по лесам

Мы гуляем там и сям.

В самом деле этот край — рай!

Г о л о с  с в ы ш е. Внимание! Внимание! Всем, на свет явившимся, нужно явиться на общее райское собрание. Явка обязательна.

Группами проходят  з в е р и  и  а н г е л ы.

Х о р  а н г е л о в.

Прошло не больше чем шесть дней,

Весь мир наш сотворен (вчерне).

И ночь, и день,

И свет, и тень,

Леса, моря и горы.

Удобств пока особых нет,

Зато есть тьма, зато есть свет,

Есть горизонт,

Цветы, газон

И прочие онёры.

Итак, мир сотворен навек:

Животные, и человек,

И кит, и кот,

И бегемот,

И рыба (для питанья).

Ура! Да здравствует эдем!

В эдеме будет чудно всем.

Захочешь — пей,

Захочешь — пой,

Не хочешь — до свидания!

В раю порядок должен быть,

Чтоб рай в кабак не превратить.

Ведь ночь — не день,

А свет — не тень,

Надеемся, вам ясно?

Того, кто будет нарушать,

Мы будем строго штрафовать:

Не мять газон

Запретных зон.

Стоп! Не ходить за горизонт —

Опасно!

Итак, мир стал существовать,

Об этом всем пора узнать.

Звонит земля

В колокола —

Внимание! Вниманье!

Всех, кто произошел на свет,

Зовет Создатель на банкет:

Весь мир на пир,

На пир весь мир,

На общее собрание!

Полный свет. В центре на облаке — С о з д а т е л ь. Рядом с ним — а р х а н г е л ы. Потом другие  а н г е л ы. Внизу — л ю д и  и  з в е р и.

А н г е л  А (поднимается на облако рядом с Создателем). Было ли начало и будет ли конец мира? Вы имели возможность убедиться, что начало было. Мир создан ровно в шесть дней как одна копейка. Чтоб не быть голословным, приведу некоторые цифры: один, два, три, четыре, пять, шесть…

Г о л о са. Довольно! Регламент!

А н г е л  А. Что касается конца мира, то, возможно, общими усилиями можно будет добиться конца мира в гораздо более короткие сроки.

Аплодисменты.

С о з д а т е л ь. Закругляйся.

А н г е л  А. Я кончил.

С о з д а т е л ь. Вопросы есть?

А н г е л  Д. У меня есть вопрос. Кино будет?

С о з д а т е л ь. Сперва создадим ад, а потом уж и за кино возьмемся. Я заканчиваю пренья, объявляю воскресенье. (Адаму и Еве.) Послушайте нашу райскую самодеятельность. Веселитесь!

Начинается концерт.

С о л и с т (поет).

Как мир создан был, показали мы.

Веселиться всем до утра!

Если б знали вы, как устали мы

Х о р.

В эти райские ве-че-ра!

С о з д а т е л ь. Хорошая вещь! Утверждаю! Размножить эту песню большим тиражом и исполнять на всех концертах, в парках, на стадионах, по радио от сотворения мира и во веки веков.

Х о р.

На этом кончим первый акт.

В антракте погуляйте.

Как с Евой жил в раю Адам,

Как потерял небесный рай,

Расскажем вам

Мы в следующем акте.

З а н а в е с.

АКТ ВТОРОЙ

начинается с темноты.

Г о л о с  с в ы ш е. И решил он, что все созданное им хорошо. И решил посмотреть, хорошо ли это.

Звездная ночь в эдеме. Звезды и томление духа. Музыка изображает любовное волнение. Стрекочут цикады, поют соловьи, рычат тигры и ихтиозавры. Появляется  С о з д а т е л ь.

С о з д а т е л ь. Что-то ничего не видно. А я ведь всевидящий. Спичек нет у кого-нибудь? Где-то у меня фонарик был. (Зажигает фонарик.)

И сразу смолкает музыка, стремительно прыскают в кусты звери, улетают птицы.

Ну, чего вы испугались? Можно! Я не против, наоборот, я — за! Любите, плодитесь, размножайтесь, сколько угодно. Желаю успеха в личной жизни.

И снова застрекотали цикады, запели соловьи, замяукали хищники. Создатель освещает фонариком берег, на котором спят рядышком  Е в а  и  А д а м. Внизу серебрится на реке лунная дорожка, плещут волны. Создатель умиленно наблюдает за людьми.

Спят! Сном праведников. Греха не знают.

Ева во сне раскидывает руки и касается Адама.

Э-э, куда? Ты рукам волю не давай.

Отводит ее руку от Адама. Но Адам беспокойно ворочается во сне, стонет и тянется к Еве. Создатель оттаскивает его в сторону.

Не надо, не надо… Вам нельзя…

Адам и Ева во сне тянутся друг к другу.

Луна, что ли, на них действует… сны нагоняет… Вот снов-то я не учел… (Делает знак.)

Вырастают деревья.

Заслоните-ка от них лунный свет. Влияет. (Кладет Адама и Еву спинами друг к другу.) Вот так… И пусть вам снится что-нибудь нейтральное. Ветерок там, облака, заборы… (Отгоняет от них комаров, обмахивает. Напевает.)

Баю-баюшки-баю,

Не ложися на краю…

Придет серенький волчок,

Хватит Еву за бочок…

Будь здоров, не хворай,

Пусть тебе приснится рай…

Тот, кто ночью плохо спит,

Днем неважно выглядит.

Освежающий сон, укрепляющий сон

Очень деточкам нужон.

Отчаянный соловьиный свист и призывные крики. Создатель сокрушенно качает головой.

Испортят они мне людей!

Темнеет, и сразу — яркое солнце. Е в а  качается на качелях между двумя пальмами. А д а м  в венке учится играть на дудке.

Е в а. Адам, разве обязательно играть на этой дудке?

А д а м. А разве я нехорошо играю?

Е в а. Ужасно!

Адам играет.

Перестань! Ты мне всю душу вымотал этой дудкой. (Зевает.) Господи, как скучно! Хочется вечером в гости пойти. А кругом звери. Или ангелы. Что за интерес! Перестань играть! Я сейчас плакать буду…

А д а м (откладывая дудку). Ну чем ты недовольна? Живем в раю. Тепло, светло, уютно. Почему вы, женщины, всегда недовольны?

Е в а (запальчиво). Кто это — вы, женщины? Кажется, на всем свете я одна. Ах, конечно! Ты имеешь в виду ту, которая была раньше. Не беспокойся, мне все рассказали. Ты ее не можешь забыть.

А д а м. Что ты? Я о ней и не думаю.

Е в а. Нет, думаешь! Ты только о ней и думаешь все время! Ты ее любишь до сих пор!

А д а м (грубо). Плетешь ерунду!

Е в а. Оставался бы с ней! Она не плела ерунду. Зачем только меня сделали! Мне было так хорошо. Меня так ценили.

А д а м (удивлен ее самомнением). Кто тебя ценил?

Е в а. Другие ребра! На нее ты не кричал. На нее ты не мог надышаться. Мне рассказывали.

А д а м (кричит). Кто тебе рассказывал?

Е в а. Звери! Птицы! Ангелы! От жены ничего не утаишь. А я теперь вижу, что ты за человек.

А д а м (вне себя). Дура! Курица!

Е в а (на грани истерики). Ее ты не посмел бы оскорбить!

А д а м. Перестань! Нас слушают! (Показывает на небо.)

Е в а. Пусть слушают. Пусть!

А д а м (подходит к ней. Обнимает ее). Перестань, Ева. Успокойся. (Гладит ее по голове.)

Е в а. О! Я так страдаю…

А д а м. Успокойся, успокойся! Надеюсь, ты не думаешь, что я и та женщина…

Е в а. Не говори о ней больше…

А д а м. Ты просто устала… Переутомилась…

Е в а. От чего?

А д а м. От ничего. Оттого что именно ничего. Ни усталости. Ни радости. Ни огорчений. Почему?.. Он разрешил произносить все слова, даже ругательные, кроме слов «почему» и «что такое». Я их и не произношу, но я все время о них думаю. У тебя болит голова?

Е в а. Нет.

А д а м. А у меня болит. Наверно, он меня плохо создал, потому что у меня все время болит голова. А может быть, так нужно, чтоб голова болела только у мужчины? Почему?.. Что такое? Чур меня! За каждым кустом ангелы мерещатся.

Е в а. Кто?

А д а м. Ангелы. Записывают и ему доносят… Вот звери, они мычат. А птицы, они чирикают. А рыбы молчат. А я все время думаю. Почему? Что такое? Чур меня! Лучше бы я тоже мычал и меня не мучили бы эти слова. Почему… Чур! Почему он создал меня? Почему он создал тебя? Что такое?

Е в а. Это нервы, Адам.

А д а м. Да-да, надо отдохнуть. Достать путевку на какое-нибудь южное облако. И там мы отдохнем…

Е в а. Пора спать, Адам. Он требует, чтоб мы засыпали с первой звездой.

А д а м (укладывается). Боже мой, боже мой…

Е в а. Вот именно, боже мой. Лучше не скажешь…

Темнота. И сразу веселая музыка, звуки гармошки, пьяные выкрики. Это на дальнем облаке гуляет  г р у п п а  а н г е л о в  во главе с Ангелом Д, который поет частушки и сам себе аккомпанирует на баяне.

А н г е л  А (безмятежно весел). Давай, я тебя прошу, пой! Крой дальше!

А н г е л  Д (поет).

С неба звездочка упала

И в воде купается.

Ходят по земле болваны —

Люди называются!

А н г е л ы (хохочут). Крепко! Вот дает! Надо же! Еще!

А н г е л  Д.

От забора до забора

Так вдвоем и шляются,

Мне смотреть на них противно —

Люди называются!

А н г е л ы. Уморил! Художественно! Правильно! Дальше!

А н г е л  Д.

«Пусть они, — сказал Создатель, —

Яблок не касаются».

Вот теперь следи за ними —

Люди называются!

Ангелы ритмично аплодируют, требуя продолжения.

А н г е л  А. Бис! Замечательно! Главное, своевременно.

А н г е л  Д (с сердцем бросает баян). Хватит! Даже и думать о них не хочу. А то еще услышат… С тех пор как появились эти люди, он стал обращаться с нами, с ангелами, все равно как с собаками.

Ангелы ворчат.

А н г е л  А. Мы думали, он создал людей нам на развлечение, для культурного отдыха. А выходит, не они нас, а мы должны их обслуживать.

А н г е л  Д. Забросил все дела. Я ему неоднократно напоминал: надо сделать то, надо сделать се. А он: после, после… Только и знает, что возится с этим Адамом и его бабой.

Ангелы качают головами.

А н г е л  А. Посадил для них фруктовый сад, пальмы всякие, фиги.

Ангелы саркастически смеются.

А н г е л  Д. Слушайте, ангелы! Пока не поздно, нужно дать урок. Во-первых, разочаровать в людях; во-вторых, показать, что без нас обойтись нельзя; в-третьих, проучить этих выскочек, чтобы помнили.

А н г е л  А. Ты у нас мастак на выдумки. Будь друг, сообрази. А то мы сами плохо соображаем.

А н г е л  Д. Ну да, а потом, чуть что, ты в кусты, а мне отвечать.

А н г е л  А. Обижаешь! Кажется, не первый год знакомы. Вот свидетели!

А н г е л ы. Факт!

А н г е л  Д. Хорошо, придумаю. Я такое придумаю, что потом миллионы лет рассказывать будут.

А н г е л ы. Тише! Он!

Появляется  С о з д а т е л ь. С подозрением смотрит на ангелов.

А н г е л ы (поют).

Слава ему,

Тому,

Кому

Поем

Этот псалом.

Им созданы горы,

И море,

И множество рек,

И человек.

Слава ему, слава!

Браво! Браво! Браво!

С о з д а т е л ь. Вы чего тут делаете?

А н г е л ы (делают вид, что только его увидели). А! Слава богу!

А н г е л  Д. Мы вот как раз вас славим. Какое совпадение!

Ангелы снова затянули величальную.

С о з д а т е л ь. Ладно-ладно, я это слышал.

А н г е л  Д. А я тут еще один новый куплетик сочинил. (Поет.)

Он создал планеты, кометы, создал эдем он…

С о з д а т е л ь. Какой демон? Кто это демон?

А н г е л  А. Эдем он… Понимаете? Созвучие.

С о з д а т е л ь. Ты созвучиями не очень-то увлекайся. А то тут эхо. Оно разносит. Скажешь одно, а разносит другое. Так что ты следи за собой. Блюди себя.

А н г е л  Д (ворчливо, другим ангелам, шепотом). Слышали! Как с собаками.

С о з д а т е л ь (строго, ангелам). Вознестись!

Ангелы пытаются вознестись, но, отяжелевшие от выпивки и закуски, не могут.

А н г е л  А. Не возносится чтой-то… Разрешите пешком?

С о з д а т е л ь. Идите.

А н г е л ы, понурившись и пошатываясь, уходят.

Распустились. (Возносится.)

Облако рассеивается, снова полянка, на которой сидит Ева. Она играет с бронтозавренком, прижимает его к груди, делает ему «буку» и поет песню.

П е с н я  Е в ы.

По камням ручеек говорливый

Льет серебристую струю.

Удивительно чтой-то тоскливо

Бедной женщине в здешнем раю.

Без хлопот и забот здесь жить можно.

Можно вдоволь и кушать и пить.

Очевидно, навеки положено

Нам в таком положении быть.

Окружают нас пальмы и лавры,

Жизнь устроена словно царям,

Но завидуем мы бронтозаврам,

Бегемотам и прочим зверям.

Говорят, недалеко под небом

Мир чудесный и радостный есть.

Эту тайну, прошу тебя, беби,

Никому не рассказывай здесь.

К ней подходит  А д а м. Он тоже обнимает звереныша и целует его. Неожиданно губы Адама прикоснулись к губам Евы. Шпионящий за ними  А н г е л  А высовывается из-за дерева.

А н г е л  А. Ой-ой! Пойтить доложить. (Убегает.)

Из-за другого дерева выходит  А н г е л  Д, одобрительно смеется.

А н г е л  Д (подмигивает Адаму). Валяй-валяй, я подежурю… Не стесняйся, я свой… Только скорее… Эх, поздно!

Бьет колокол громкого боя, звонит звонок — тревога. В громе и в солнечном сиянии появляется  С о з д а т е л ь. За ним трусит  А н г е л  А.

С о з д а т е л ь. Что у вас тут?

А н г е л  А (показывая на людей). Они… Они…

С о з д а т е л ь. Ну, ну?

А н г е л  А (трагически). Они обнимались!

С о з д а т е л ь. И что?

А н г е л  А. Пока ничего… Но как!

А н г е л  Д (вмешивается). Как брат и сестра. Я присутствовал. Как нормальные родственники. Вполне невинно. Сперва поругались, потом помирились, обнялись. Без задних мыслей.

Е в а (напустилась на Ангела А). Просто нахальство! Ведь не чужие. Так обидно… (Хочет заплакать.)

С о з д а т е л ь (Ангелу Д). Что же ты, братец?

Тот собирается оправдываться.

Помолчи! (Ангелу А.) Раз-ле-тись!

А н г е л  А (жалобно). Разрешите пешком?

С о з д а т е л ь (брезгливо). Иди.

А н г е л  А, обиженно скуля, уходит. Создатель пересчитывает яблоки на запрещенном дереве.

А н г е л  Д (прытко). Все целы, я считал.

С о з д а т е л ь. А ты зачем здесь?

А н г е л  Д (доверительно). Могу быть полезен. Как свидетель.

С о з д а т е л ь (покровительственно хлопает его по крылу). Не надо. Вознесись.

А н г е л  Д (послушно). Привет! (Делает вид, что улетает, а на самом деле прячется за дерево.)

С о з д а т е л ь. Ай-ай-ай, ребята. (Добродушно смеется.) Что же вы делаете, ребята? (Смеется и вытирает слезы рукавом.) Насмешили. Ну хорошо. Ну обошлось! Очень рад. Ложная тревога. А то ведь я думал, вы ослушались. А это так себе. Как брат и сестра. Это можно. Слава мне! Все в порядке!

А д а м  и  Е в а. Слава вам, слава…

С о з д а т е л ь. Правильно. Только уж вы… вы лучше близко-то не подходите друг к другу. Дружите. Гуляйте вместе. Напевайте что-нибудь. На дудках играйте. Хотите, я вам репетитора найму? Не присматривайтесь к бронтозаврам там, к петухам, павлинам, воробьям. Они не всегда ведут себя как полагается. Да у них и дело другое. Они плодиться должны и размножаться. Чтоб всю землю заселить. Их много должно быть. А вас только двое. Потому что вы цари природы. Понимаете? Я бог, а вы цари. Вот ты царь, она царица. И других нет и быть не должно. А то начнете обниматься, целоваться, а там еще что-нибудь. От этого дети бывают.

А д а м  и  Е в а (заинтересовавшись). Что-что?

С о з д а т е л ь. Дети. А от детей еще дети. Куда же столько царей? Я за всеми вами не услежу. Вы еще, я знаю, чего натворите, а мне отвечать. Я вас создал с тем условием, чтоб вас было только двое. Больше не надо.

А н г е л  Д (появляется из-за дерева). А зачем вы им это приделали? Как у зверей?

С о з д а т е л ь. Пошел отсюда!

А н г е л  исчезает.

Ну, просто так! На всякий случай. Да, в общем, напрасно. Чтоб испытать вашу силу воли. И чтоб вы от зверей не очень отличались, но чтобы вы и от ангелов отличались. В общем, сделал и сделал. Но в любой момент могу лишить. И выгнать вон из рая. Понятно?

А д а м. Я ничего…

С о з д а т е л ь. Ну, теперь играйте, отдыхайте. Жалоб нет?

Е в а. Скучно у вас тут.

С о з д а т е л ь. А вы славьте меня. Вам и не будет скучно.

А д а м  и  Е в а. Слава вам…

С о з д а т е л ь. Правильно. Гуляйте. Далеко не уходите. На землю не заглядывайте. Там болото, грязно, еще простудитесь. Сырых фруктов не есть. Особенно с этого дерева. Ни под каким видом. Еще заболеете. А у нас с медикаментами плохо. Микробы, вирусы, бациллы. Ну, гуляйте, у меня дел много. Пока! (Исчезает.)

Ева остается за деревом. Зевает. А д а м, играя на дудке, уходит. На дереве появляется  З м и й. Это переодетый Ангел Д. Из его рта высовывается ядовитый раздвоенный язычок. Он тихонько дотрагивается до Евы. Она пугается.

Е в а (с ужасом смотрит на голову Змия). Простите.

З м и й (голосом Ангела Д, весьма развязно). Нет, это вы меня простите! Я совершенно не хотел вас пугать…

Е в а (всматриваясь в Змия). Знакомый голос. Я вас где-то видела?

З м и й (охотно). Вполне возможно. Мир тесен. Старик поленился создать что-нибудь более просторное. Да и то, что есть, так ограничено. Туда пойти нельзя, сюда — нельзя, траву не топтать, яблок не рвать. А почему не рвать яблок? Что в них особенного? Я пробовал. Обыкновенные яблоки, анисовка. Говорят, в них заключено какое-то волшебное свойство. Открывает человеку глаза. Вы не пробовали?

Е в а. Что вы! Нам нельзя. Он каждый раз пересчитывает все яблоки и всегда предупреждает.

З м и й. Вот видите. Необыкновенная скупость. Или боязнь, что вы вдруг что-нибудь узнаете такое, что сделает вас умнее. (Поправляясь.) Еще умнее, мадам. (Любезно.) Хотя, казалось бы, это невозможно, но, как говорится, хорошему нет конца. Что вы тогда будете делать здесь, в эдеме? Совсем умрете от скуки. Не с кем поделиться мыслями, не с кем поговорить. Потому что звери, как известно, говорить не умеют, ангелы умеют, но с ними говорить не стоит. Понимэ?

Е в а (стараясь быть на уровне беседы). Понимэ… А почимэ?

З м и й. Донесут. Со мной же вы можете быть совершенно откровенны. Я обыкновенное пресмыкающееся, а все, что начинается на «пре», превосходное. Прелестное. Прекрасное. Пресмыкающееся. Я вас не выдам. И всегда могу оказаться полезным советчиком.

Е в а. Да, с вами очень интересно разговаривать.

З м и й. Мерси. Вернемся к яблокам. Из них можно варить варенье. Их можно сушить, мочить, квасить, из них можно гнать спирт.

Е в а. Что?

З м и й. Вкуснейший и полезнейший напиток. Нужен только змеевик. Я к вашим услугам. (Изгибается и повисает на дереве, подобно самогонному аппарату.) Примерно так. Почему и говорят — «напился до зеленого змия». (Снова принимает прежнее положение.) Хотя я против алкоголя. Но яблоки — фрукты. Как говорят, «о натюрель». Прошу.

Е в а. Нет-нет.

З м и й. Одно яблоко, он не заметит. Они кислые, как верность, и сладкие, как запрещенный плод. Стоит вам съесть одно яблоко, и вы сразу все увидите в подлинном свете. А что он вам сделает, в конце концов? Поругает, пожурит, рассердится, а потом все равно простит. Он же всепрощающий. Это его специальность. Нельзя жить, ничего не ведая, не рискуя, без острых ощущений. Так опротивеет любой брак! Ну! Смелее!

Е в а. Адам! Адам!

Входит заспанный, вялый  А д а м.

А д а м. Ну чего тебе?

Е в а. Вот мой знакомый…

Адам ищет глазами.

Вот же, на дереве. Он предлагает яблоко. Говорит, что это вкусно.

А д а м (пугается). Что ты? Нельзя!..

Е в а. Ну одно, только одно…

А д а м. Лучше я тебе грушу сорву. Вон с того дерева. Или фигу.

Е в а  (упрямо). Я хочу яблоко.

А д а м. Пожалуйста. Только с другого дерева.

Е в а. Я хочу с этого.

А д а м. Тогда спроси у него. (Показывает на небо.)

Е в а. Он откажет. Он предупреждал, что нельзя. А почему нельзя?

А д а м. Тсс… Он запретил произносить это слово.

Е в а. Почему? Почему он запретил?

А д а м. Потому что он хозяин здесь.

Е в а. А как же мы узнаем, почему нельзя говорить «почему»? И почему нельзя есть яблок с этого дерева?

А д а м. Мы этого никогда не узнаем.

Е в а. А если узнаем?

А д а м. Как?

Е в а. Сорвем яблоко и съедим его.

А д а м. Нельзя.

Е в а. А я хочу!

А д а м. Мало что!

Е в а. Ты тоже хочешь. Но ты боишься. Ты трус, Адам.

А д а м. Я дисциплинированный человек.

Е в а. Что это такое? Почему?

А д а м. Тише!

Е в а. А я не хочу тише. Я хочу знать. Почему он нам запрещает? Значит, это вкусно? Вкуснее всего на свете? А он не хочет, чтоб нам было вкусно? (Ластится к Адаму.) Ну что он нам сделает? Поругает? Поколотит? Подумаешь! А я его не боюсь!

А д а м. Вот одна женщина тоже его не боялась и тоже с ним начала спорить…

Е в а. Ах, одна женщина? Значит, у тебя до меня была женщина! Ты признался. Ты уже все знаешь. А я ничего не знаю. Я тоже хочу знать. И его не боюсь. А тебя я презираю.

А д а м. За что?

Е в а. За то, что ты для меня ничего не хочешь сделать.

А д а м. Хочу! Но не могу!

Е в а. Ну сорви, ну сорви мне яблоко. Прошу тебя, Адам. Умоляю тебя, Адам! Я умру от любопытства, если ты этого не сделаешь.

А д а м. Потом…

Е в а. Нет, сейчас. Немедленно. Иначе я немедленно умру. И ты останешься один. Опять! Навсегда! Другой у тебя уже никогда не будет.

А д а м (пугается). Что ты, Ева! Я очень привык к тебе. Я однолюб. Я не смогу жить без тебя.

Е в а. Тогда сорви яблоко. Только одно яблоко.

А д а м. Подумай, Ева…

Е в а. Яблоко!

А д а м. А, была не была! (Подходит к дереву.)

З м и й. Минутку! Только отключу сигнализацию. Готово!

Адам и Ева срывают яблоко.

Е в а. Пробую. Пробую запретное яблоко. (Вкусила. Адаму.) А теперь ты!

Адам тоже ест яблоко. Змий скинул с себя шкуру и оказался Ангелом Д.

А н г е л  Д (из-за дерева). Если я не ошибаюсь, именно с этого момента начинается история человечества. (Хохочет.)

Адам целует Еву. Музыка. Танец Адама и Евы.

Темнота. Удар гонга. Яркий свет. На фоне радуги грозный  С о з д а т е л ь. Вокруг  а н г е л ы, х е р у в и м ы  и  с е р а ф и м ы. Сбоку дрожащие, испуганные, скрывающие свою наготу волосами и листьями  Е в а  и  А д а м. Идет суд.

С о з д а т е л ь (грозно). Итак, вы ели запретные яблоки?

А д а м. Только попробовали…

С о з д а т е л ь. Попробовали! Согрешили!

Гром.

Е в а. Что вы на нас громыхаете? (Показывая на Ангела Д.) Это он соблазнил меня!

А д а м (возмущен). Что?! Он тебя соблазнил! (Бросается на Ангела Д.)

А н г е л  Д. Неправда! Не было этого!

Е в а (поспешно). Нет-нет, соблазнил, но не в этом смысле.

С о з д а т е л ь. А в каком смысле?

А н г е л  Д (поражен). Я! Я их хотел оградить. Я их хотел предупредить!

Е в а. Он уговаривал, уговаривал…

А н г е л  Д (плюясь от благородного негодования). Клевета! Клевета! Клевета! Наелись казенных яблок, а теперь других запутывают.

А н г е л  А (предъявляя Создателю шкуру Змия). Это действительно он. Я подсмотрел. И мне, понимаете ли, стыдно, что в ангельские ряды затесался такой тип.

А н г е л  Д. Клевета! Ложь! Оговор! Склока!

С о з д а т е л ь (в сопровождении грома и различных световых эффектов). Довольно! Надоело. Ясно. С одной стороны, провокация. С другой — нарушение запретов, непослушание, слабость характера. Делаю выводы. (Читает приговор.)

Все ангелы встают.

(Ангелу Д.) За то, что сделал это, будешь проклят ты перед всеми скотами и перед всеми зверями полевыми. Ты будешь ходить на чреве твоем и будешь есть прах во все дни жизни твоей. Понятно?

А н г е л  Д (упавшим голосом). Понятно.

С о з д а т е л ь. И вражду положу между тобой и между женой, и между семенем твоим и между семенем ее: оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить ее в пяту, понятно?

А н г е л  Д. Не совсем.

С о з д а т е л ь. Сейчас допрокляну, тогда поймешь.

А н г е л  Д (Ангелу А и, другим ангелам). Почему же вы за меня не заступитесь? Ведь мы же вместе уговаривались. Вы меня продали!

А н г е л  А (разводя руками). Ничего подобного! Не уговаривались. Впервые слышу. Других запутать хочет.

С о з д а т е л ь. Вон!

А н г е л  Г (робко). Нельзя так — ангел все-таки…

С о з д а т е л ь (в гневе). Вы за него заступаетесь?

А н г е л ы (в страхе). Нет-нет, боже сохрани!

А н г е л  Д (жалобно). Ангелы! Я же вам помогал!

А н г е л  А (патетически). Ангелам не нужна ничья помощь, кроме (показывает на Создателя) ихней.

С о з д а т е л ь (откашливается. И четко). Прок…

А н г е л ы (трепещут). О-о-о-о!

С о з д а т е л ь. Клин…

А н г е л ы. О-о-о-о!

С о з д а т е л ь. А…

А н г е л ы. Ага! Ага! Ага!

С о з д а т е л ь. Ю! Все.

Ангел Д начинает чернеть и из белого превращается в совершенного брюнета с черными крыльями и власами. Ангелы ужасаются.

Вот так. (После паузы.) Вопросы есть?

А н г е л ы (дружно). Нет! Нет вопросов!

С о з д а т е л ь (смотрит на Адама и Еву). А вас, молодые люди, изгоняю из рая.

Е в а. Куда же, интересно знать, вы нас изгоняете?

С о з д а т е л ь. На большую землю. На дикую землю! На страшную землю!

А д а м. Одних?

С о з д а т е л ь. Нет для вас нянек.

А д а м. Голых?

С о з д а т е л ь. В чем есть.

Е в а. А что мы там будем кушать, на земле?

С о з д а т е л ь. Что бог пошлет.

Е в а. Так вы нам лучше сейчас сухим пайком дайте.

С о з д а т е л ь. Вот это видели? Убирайтесь!

А д а м. Нет! Нет!

Е в а. Не унижайся, Адам! И уйдем! Ни минуты здесь не останемся. Подумаешь, рай!

С о з д а т е л ь (удивлен ее неблагодарностью). Да, рай. Конечно, рай! Пили, ели, на всем готовом…

Е в а (с вызовом). Обойдемся! Сами будем отвечать за себя. Захочется делать что-нибудь — будем делать. Захочется фруктов — съедим. Захочется детей — родим!

С о з д а т е л ь. Между прочим, детей рожать будешь в муках.

Е в а. Потерпим!

С о з д а т е л ь. В поте лица хлеб свой будете зарабатывать.

Е в а. Так он вкуснее.

С о з д а т е л ь. Все будет против вас. Звери и растения! Зной и холод! Вода и земля!

А д а м. Земля? Вы же создали меня из земли.

С о з д а т е л ь. И очень в этом раскаиваюсь. Аминь!

А д а м. Все?

С о з д а т е л ь. Что — все?

А д а м. Кончили проклинать?

С о з д а т е л ь. Кончил. Пока.

А д а м. Тогда пошли, Ева.

Е в а. Пошли.

С о з д а т е л ь. Стойте!

Адам и Ева останавливаются.

Отдавайте одежду, листья казенные.

Е в а. Пожалуйста! (Сбрасывает с себя гирлянду листьев.)

А д а м. Не огорчайся, Ева, и не стыдись. Я тебе из звериной шкуры новое платье сошью, получше этого. Благодарим за гостеприимство.

Идут.

С о з д а т е л ь. Стойте!

Адам и Ева останавливаются.

А д а м. Ну что еще?

С о з д а т е л ь. Вернитесь. Подойдите к престолу. Ну как, жалеете? Раскаиваетесь?

Е в а. Нисколько.

С о з д а т е л ь (укоризненно). Ах ты, бесстыдница! И тебе не совестно?

Е в а. Нет, не совестно.

С о з д а т е л ь (отворачивается от нее, Адаму). Адам, ты помнишь, как я тебя создавал? Сколько я сил ухлопал. Хотел, чтоб ты был красивым, культурным… Хам ты после этого! А Ева? Посмотри на нее. Какое это совершенство. Ну сравни ее хоть с бегемоткой или с бронтозаврихой. Ничего похожего. Какая она получилась красавица. Я ночами не спал, все думал о вас, надеялся, что вы навсегда останетесь со мной, скрасите мою старость, а то я тут окружен черт знает кем. А вы все-таки люди… (Прослезился.) Дети мои! Адам, сын мой. Останься.

А д а м. Потерянный сын. Мелодрама.

Е в а. Нам не в чем каяться. Неужели вы думаете, что мы были здесь счастливы?

С о з д а т е л ь. Счастье-то, оно понятие относительное.

Е в а. Если мы теперь останемся, вы будете помыкать нами хуже, чем ангелами. А мы люди, понимаете, люди!

С о з д а т е л ь. Ну и чего вы хотите?

Е в а. А мы еще сами не знаем, чего хотим, но мы все время чего-то хотим. А вы не хотите, чтоб мы хотели.

С о з д а т е л ь. Чего нельзя, того нельзя.

Е в а. А мы хотим все! Все! (Адаму.) Ну, чего ты стоишь как истукан — скажи ему что-нибудь. Докажи, что ты умеешь быть самостоятельным.

С о з д а т е л ь. Да-да. Теперь ты скажи.

А д а м. Я… (Решительно.) Я во всем согласен с моей женой.

Е в а (торжествующе). Вот ответ настоящего мужчины!

С о з д а т е л ь. Во-о-он!

Гром, молния. Создатель рыдает. Ангелы его утешают. Темнота. В темноте рычание диких зверей, завывание ветра, крики птиц. В луче света видно, как на земле бегут, спотыкаясь и падая, снова поднимаясь, держась друг друга, Адам и Ева.

Е в а. Адам! Я боюсь!

А д а м. Мужайся, Ева! Вперед!

Наверху, над тучами, дирижирует грозой и стихийными бедствиями Создатель.

С о з д а т е л ь. То ли еще будет! Вы еще меня вспомните!

Адам поднимает упавшую Еву и несет ее на руках.

Вы еще у меня попляшете!

Все исчезает. На просцениуме собирается в путь на землю  Д е м о н (бывший Ангел Д). Он укладывает в сундучок теплые вещи, валенки, мыло, зубную щетку и плачет.

Д е м о н. Кончена жизнь в раю. И для людей и для меня. Я-то, главное, попал! Из-за чего — из-за проклятых яблок! Как будто я один виноват. Все виноваты, он больше всех, а мне отдуваться. Мог вызвать, побеседовать, поставить на вид. Нет, сразу: «Будешь проклят ты перед всеми скотами…», «Будешь ходить на чреве твоем». Проклинать легко, а ты воспитай сначала! Создатель! А кто все это доставал — камни, воду, яйца, консервы, глину… Еще неизвестно, кто из нас создатель… Ну вот, уложился. Страшно там внизу — ни друзей, ни знакомых. Климат ужасный. То жара, то холод… Знал бы, что там жить придется, я бы там другой климат устроил. А теперь невозможно — печать отняли. Ну и черт с вами! Вниз так вниз! Я нигде не пропаду. А что вы тут без меня делать будете? Со скуки подохнете. Туда вам и дорога. Не жалко. Ты меня проклял, а я тебя проклинаю. Ты меня сверху будешь поливать. А я тебя снизу буду бомбардировать. И мы еще посмотрим, кто кого! (Перекидывает за плечо сундучок и спускается вниз в оркестровую яму.)

Снова, как и в первой картине, безвоздушное пространство, на облаках — С о з д а т е л ь  и  а н г е л ы. Тишина. Пустота. Скука. Ангелы, среди которых уже нет Ангела Д, дремлют, валяются на облаках, некоторые скулят от тоски. Идет перекличка.

С о з д а т е л ь. Ангел А?

А н г е л  А. Здесь!

С о з д а т е л ь. Ангел Б?

А н г е л  Б. Здесь.

С о з д а т е л ь. Ангел В?

А н г е л  В. Здесь!

С о з д а т е л ь. Ангел… (Осекся.) Ну, в общем (пауза) все здесь… Что нового?

А н г е л  А (заученно). Ничего нового.

С о з д а т е л ь (с раздражением). У тебя никогда ничего нового…

А н г е л  В (стеная). Ой, боже мой, боже мой!

С о з д а т е л ь. Что?

А н г е л  В (испуганно). Нет, нет, ничего…

В воздухе — тоненький писк и жужжание.

С о з д а т е л ь (Ангелу А). Слушай, ты не помнишь…

А н г е л  А (поспешно). Не помню.

С о з д а т е л ь. Ты никогда ничего не помнишь! Я летучих мышей создавал?

А н г е л  А. Просто мышей. А потом некоторые сами научились летать. Эволюционируют.

С о з д а т е л ь. Вот! Вот! Опять летает! Видишь?

А н г е л  А. Где?

С о з д а т е л ь. Вон… Вон… Бросает тень на плетень.

А н г е л  А. Это не летучая мышь. Это Демон, наш бывший Ангел Д. Вы его прокляли. Вот он и мотается между небом и землей.

С о з д а т е л ь. Ну-кась, кликни его.

А н г е л  А. Эй!

Свист. Жужжание приближается. Влетает  Д е м о н, бывший Ангел Д. Несмотря на красно-черные крылья и томный вид, он жалок. Ведет себя нагло.

А н г е л ы. О! До чего дошел!

Д е м о н (не здороваясь, Создателю). Ну что? Опять прорабатывать будете?

С о з д а т е л ь. На кого ты похож?

Д е м о н. Вам виднее.

С о з д а т е л ь. Как там люди?

Демон машет рукой.

Плохо им?

Д е м о н. Чего уж хуже.

С о з д а т е л ь. А ведь во всем виноват ты.

А н г е л ы. Ты! Ты!

С о з д а т е л ь. Обратно хочешь?

Д е м о н. Странный вопрос. Я, конечно, не претендую на прежнее положение. Согласен стать рядовым ангелом. А то ведь кем вы тут окружены, посмотрите вокруг! На кого вы опираетесь!

А н г е л  А. Ну ты, ты! Не нахальничай!

С о з д а т е л ь. Извинись сейчас же перед всем сомном… сонмом… Забыл, как правильно… Дай объяснительную на мое имя, и я тебя, возможно, прощу.

Д е м о н (с надеждой). И все будет по-старому, по-бывалому, как в мирное время?

С о з д а т е л ь. Посмотрим. Надо заслужить.

Д е м о н. А именно?

С о з д а т е л ь. Вернуть Адама и Еву.

Д е м о н. А они пойдут?

С о з д а т е л ь. Сумей. Изловчись.

Д е м о н. А я?

С о з д а т е л ь. А тебя обратно включим в ангелы.

А н г е л  А. Не стоит.

Д е м о н. Ты! Предатель! Доносчик!

А н г е л  А. Ты мне не тыкай. Я с тобой на брудершафт не пил.

С о з д а т е л ь. Тихо! (Демону.) Лети. Делай. Но помни…

Д е м о н. Я помню! Я теперь всегда буду помнить. На всю жизнь научился. Мерси! Слава вам! (С визгом улетает.)

С о з д а т е л ь (с надеждой смотрит ему вслед). Из него еще выйдет толк для неба.

А н г е л  А. Вы думаете?

С о з д а т е л ь. Молчать!

Ангел А пугается и скулит.

Темнота. Пещера. Ночь. Е в а  в звериной шкуре ждет Адама. Раздувает костер. В лесу кричат дикие звери. Входит  А д а м  с дубиной, в шкуре. Ева бросается к нему. Адам возмужал, огрубел. Бросил дубину и авоську, снимает меховые перчатки.

Е в а. Наконец-то! (С нежностью.) Как ты похудел, Адам, и глаза ввалились. Что это у тебя за шрам?

А д а м. Чепуха! Гнался за быком по крутой горе, хотел принести его тебе на ужин, а он прыгнул вниз, потом подкрался сзади и боднул меня. Скотина!

Е в а. Он мог поднять тебя на рога.

А д а м. Нет. Я сам его схватил за рога. Ты не представляешь себе, Ева, как приятно брать быка за рога.

Е в а. Где же он?

А д а м. Свалился в пропасть.

Е в а. Ой!

А д а м. Я за ним…

Е в а. Кошмар!

А д а м. Тут на меня набросились тигры.

Е в а. А ты?

А д а м. А я залез на дерево и хохотал. Они выли, кусали дерево… А я пел песню и смеялся…

Е в а (возмущенно). Чему же ты радовался?

А д а м. Я видел горы, и кручу, и зверей подо мной… И я был выше их всех, над ними…

Е в а. Кончено! Больше я тебя не отпущу одного.

А д а м (польщен). Ты боишься за меня?

Е в а. Да, я боюсь за тебя. Я боюсь остаться здесь одна. Ты пел и хохотал и был выше всех, а обо мне ты подумал? Ты подумал, что будет со мной, если тебя растерзают дикие звери? Ты думаешь только о себе. Ты эгоист, Адам.

А д а м. Я эгоист?! (Хохочет.) Я хотел тебе принести еду. Я — глава семьи. Ты ничего не ела со вчерашнего дня. Побольше бы таких эгоистов! На работе одни неприятности. Дома тоже покоя нет!

Е в а. Какая жизнь! Какая ужасная жизнь!

А д а м. Мужайся, Ева.

Е в а. Я не должна мужаться! Я женщина. Я так устала, Адам, от этой доисторической эпохи…

А д а м. Я пойду и скоро вернусь, вот увидишь. Я их не боюсь, я умнее их. Ну, отпусти меня, ну, на полчасика.

Е в а. Нет.

А д а м. Ева!

Е в а. Иди. Но ты мне должен обещать, что будешь осторожен.

А д а м. Обещаю. В конце концов, я хорошо вооружен. У меня есть палка. А у них нет.

Е в а (ластится к нему). Адам! Если будешь у реки, поймай селедочку. Что-то меня подташнивает и хочется солененького.

Адам хочет уйти, но вдруг, пораженный догадкой, останавливается и смотрит на Еву.

А д а м. Ева.

Е в а (опустив глаза). Да… Кажется, да…

И тут, не в силах выразить словами обуревающие его чувства, Адам, как полагается дикарю и доисторическому человеку, начинает танцевать. Он танцует с Евой адажио и в танце выражает любовь к Еве, счастье ожидания ребенка, решимость защищать свою любовь.

Когда кончается танец, в шалаше возникает  Д е м о н. Он немного «под мухой».

Д е м о н. Добрый вечер, господа! Друзья! Люди! Не безумием ли вы охвачены? Что вы делаете-то?

А д а м. Имей в виду, что я человек первобытный. Со мной надо говорить популярно. Чего тебе надо?

Д е м о н (сбавив пафос). Слушайте, ребята. Теперь вы поняли, что люди на земле жить не могут? Вы же на себя не похожи! Из-за вас, главное, и я пострадал. Можно сказать, всего лишился. Душа болит на ваши мучения смотреть.

Е в а. Но ведь ты же посоветовал насчет яблока.

Д е м о н. Ну стоит ли к этому возвращаться! Было время, ошиблись, теперь осознали. Поругают немного и простят. И опять на всем готовом, как раньше. Яблок, конечно, есть уж не придется, надо будет подчиняться всем ихним правилам, каждому свое место. Вы — люди. Они — Создатель. Мы — ангелы. Все чин чинарем.

А д а м. Я не знаю… Что скажет Ева.

Е в а. Нет, ты сам решай.

Д е м о н (Адаму). Надо, в конце концов, и о ней подумать. Она женщина. Разве такая жизнь по ней? Так и красоту можно потерять! А ей сколько? Лет сто двадцать восемь? Не больше.

А д а м. Сто двадцать два… (Колеблется.) Я не знаю, как быть, Ева.

Е в а. Я во всем согласна с моим мужем.

Д е м о н. Чего там решать, жизнь сама за вас решила. Здесь — трудности, там — рай. Договорились? Ну вот, приоденьтесь как-нибудь, а то неудобно в таком виде.

Е в а. А у меня больше ничего нет.

Д е м о н. Шкуры можно бросить, они там не понадобятся. Просто причешись немного. (Адаму.) А ты побрейся. Я сейчас крылья навострю — и за вами. Дам туда знать, чтоб встречали. До скорого! (Уходит, очень довольный.)

Музыка. Реминисценция песенки Адама и Евы в раю.

А д а м (грустно поет). Ева, Ева!

Е в а (так же). Что, Адам?

А д а м. Как живешь?

Е в а. Ты видишь сам.

О б а. В самом деле, этот край — рай.

Пауза.

А д а м (решительно). Ну что ж, в рай так в рай. Ну вот! Ну, почему ты плачешь, Ева? Ведь тебе там будет лучше.

Е в а. Поцелуй меня в последний раз, Адам. Там нельзя. Там никогда нельзя будет… (Прижимается к нему. Страстно.) Как я люблю тебя, Адам!

А д а м. Нет… Это я… Это я люблю тебя, Ева… (Прижимает ее к себе.)

Она прячет лицо на его груди. Гудит ветер, и рычат звери. Темнота.

Х о р  а н г е л о в.

Сказал Адам: «Настал момент,

Не удался эксперимент,

Ведь человек не монумент,

Жить стало трудно, братцы!»

Суровой жизнью побежден,

Прибегнуть к богу принужден,

Идет просить пардону он,

В ошибках признаваться.

Устал на свете жить Адам,

Грызет его его мадам:

«Проси, чтоб дал Создатель нам

Прощение господне!

Земля полна враждебных сил,

А человек — он слаб и хил,

Проси, чтоб бог тебя простил

На небесах сегодня».

Ослепительный свет и небесный чертог, где собрались все  а н г е л ы  во главе с  С о з д а т е л е м.

А н г е л  А (торжественно). Слово для внеочередного сообщения имеет Создатель.

С о з д а т е л ь. Счастлив сообщить, что созданные нами люди, нарушившие наш запрет и низвергнутые из эдема, теперь раскаялись и попросили разрешения вернуться обратно. Не будем беспощадны, а будем бесконечно милостивы и простим их и примем в наше это… (Забыл слово.) Ну, как оно?

А н г е л  А (подсказывает). Лоно?

С о з д а т е л ь. Нет.

А н г е л  А. Компанию?

С о з д а т е л ь. Нет.

А н г е л  А. Семью?

С о з д а т е л ь. Нет. Ах, склероз! На «це» начинается.

А н г е л  А. Цепь? Цель? Резиденция?

С о з д а т е л ь (вспомнил). Царствие небесное! Давайте прорепетируем еще раз.

Оркестр играет марш.

Х о р.

Сказал Адам: «Настал момент,

Не удался эксперимент…»

С о з д а т е л ь. Нет! Нет! Не годится. Торжественнее! (Дирижеру.) Больше звону в оркестре. Чем больше звону, тем крепче авторитет. Еще раз!

Х о р.

Устал на свете жить Адам,

Грызет его его мадам…

С о з д а т е л ь. Вот теперь хорошо.

А н г е л ы. Хорошо!

С о з д а т е л ь. Неплохо!

А н г е л ы. Неплохо!

С о з д а т е л ь. Как всплесну руками, вы сразу начинайте. Ну как, не видно еще?

А н г е л  А (берет трубу, поворачивает ее и смотрит вниз, как в подзорную). Идут! Оркестр играет.

Х о р (поет).

Сказал Адам: «Настал момент…»

А н г е л  А (стараясь перекричать хор). Стоп! Стоп! Он один идет.

С о з д а т е л ь. Почему один? Их трое должно быть! Адам, Ева и этот… Ну, на «де»…

А н г е л  А. Делец? Дедушка? Демагог?

С о з д а т е л ь (вспомнил). Демон! Которого я проклял! Помнишь?

А н г е л  А. Он один и плетется.

С о з д а т е л ь. А люди?

А н г е л  А. Не видать.

С о з д а т е л ь (всплеснул руками). Что же это?

Оркестр заиграл.

Х о р (запел).

Сказал Адам: «Настал момент…»

С о з д а т е л ь. Молчать! Отставить! Почему один? Кто его пустил?

А н г е л  А. У него постоянный пропуск.

С о з д а т е л ь. Отобрать! Давно надо было отобрать!

Ангелы хихикают. Входит  Д е м о н. Он в самом жалком виде, хромает, синяк под глазом.

Д е м о н (мрачно). Привет!

С о з д а т е л ь. Что это значит?! Где люди? Где люди, я тебя спрашиваю?

Д е м о н. Отказались.

Создатель всплескивает руками. Оркестр заиграл.

Х о р (запел).

Сказал Адам: «Настал момент,

Не удался эксперимент…»

С о з д а т е л ь. Отставить! (Архангелам.) Разогнать!

Архангелы разгоняют ангелов и херувимов.

А н г е л  А (объявляет). Торжество временно отменяется и переносится на более поздний срок, о котором вам будет сообщено особо. До свиданья! Рассыпься! Разлетись!

Остались только Создатель, Ангел А, архангелы и Демон.

С о з д а т е л ь. Видишь, что ты наделал?

Д е м о н. Я наделал?

С о з д а т е л ь. А кто же?

Д е м о н. Вы их наделали.

С о з д а т е л ь. Я наделал ошибки?

А н г е л  А. Нахальство!

Д е м о н. Вы наделали людей, а люди наделали ошибки. Следовательно, вы наделали ошибки.

С о з д а т е л ь. Я тебе приказал не стесняться в средствах, искушать их, запугивать, валить на них стихийные бедствия, натравливать диких зверей, посыпать микробами и вирусами, чтоб они поняли, что потеряли.

Д е м о н. Так и было. Все шло прекрасно. Они голодали. Вокруг кишели хищники и паразиты. Их засыпало снегом по колено, заливало водой до горла. Я, будучи демоном, и то чуть не сошел с ума от такой жизни. Они согласились, раскаялись. И вдруг в последний момент…

С о з д а т е л ь. Что?

Д е м о н. Передумали. Создалась ситуация.

С о з д а т е л ь. Какая же ситуация?

Д е м о н. Ждут ребенка.

С о з д а т е л ь. Ребенка?!

Д е м о н. Его еще нет, но они его ждут.

С о з д а т е л ь. Значит, не все потеряно?

Д е м о н. Вот именно. Я им говорил. Раз сюда с детьми нельзя, так, в конце концов, надо дождаться, а потом утопить. А ей вернуть невинность, это нам с вами нетрудно.

А н г е л  А. Правильно!

Д е м о н. Тут она такой крик подняла, чуть не убила меня из-за этого ребенка. Только тем и спасся от смерти, что бессмертен. Они орали, что не хотят жить в раю, что им противно здесь, что они любят друг друга и им нравится самим добывать свой хлеб и от вас не зависеть. Что их тошнит от райской жизни.

А н г е л  А. Ай-ай-ай!

С о з д а т е л ь. Все! Мое терпение лопнуло. Проклинаю!

Д е м о н. Я сделал все, что в моих силах. Кроме того, меня нельзя проклинать, я уже проклят. И я уже не по вашему ведомству.

С о з д а т е л ь. Их проклинаю!

Д е м о н. Вы их создали.

А н г е л  А. Я предупреждал. Не надо было.

С о з д а т е л ь. Тебя не спросили!

Д е м о н. Я остаюсь здесь.

С о з д а т е л ь. Тебе место внизу. На земле. Еще ниже, в аду!

А н г е л  А. Пошел отсюда!

Д е м о н. Ну, ты, ты, полегче. Вот чем кончилась вся эта затея: «Да будет свет!», «И увидел я, что это хорошо». «Земля!» «Твердь!» «Люди!» Глупая выдумка. А потом меня же в ад!

С о з д а т е л ь. А кто выдумал эту выдумку? Кто кричал, что нельзя больше так существовать, что мы самая отсталая галактика? Кто мне дал идею?

Д е м о н (показывая на Ангела А). Он!

А н г е л  А. Врешь! Не я! Я никаких идей сам не имею и другим не даю. Это он!

Д е м о н. Не за все идеи надо хвататься. Мало ли у кого какие идеи!

С о з д а т е л ь. А кто мне камни доставал? Кто был моей правой рукой?

Д е м о н. Нечего на меня сваливать!

А н г е л  А. Не твое дело критиковать.

Д е м о н. Именно это мое прямое дело. Поскольку я демон.

С о з д а т е л ь. Перевожу тебя еще ниже. В дьяволы!

У Демона отпадают крылья. Вырастают рога. Он превращается в Дьявола.

Д ь я в о л. Что со мной? (Проваливается.)

С о з д а т е л ь. Вопросы есть?

А н г е л  А. Какие уж тут вопросы!

С о з д а т е л ь (всем архангелам). Вот таким образом можно избежать многих вопросов. Берегите себя!

Темнота. А внизу, в дыму и в пламени, бывший Ангел Д, бывший Демон, а ныне Дьявол, поет романс.

Р о м а н с  Д ь я в о л а.

Меня изгнали бог и люди,

Лечу в далекие края.

Маршрут нерадостен и труден,

О, дьявольская жизнь моя!

С небес на землю с парашютом

Заброшен словно диверсант.

Спущусь пониже, попрошу там

Зарыть под землю мой талант.

На небе дьявол не балуем,

А на земле нас не хотят.

Мы под землей организуем

Литературный комбинат.

Статьи, комедии, романы

Полны убийств, подлогов, драк…

Умы, бумагу и экраны

Пускай окрасит адский мрак.

К нам путь открыт, к нам путь свободен,

Здесь поселяется семья

Чертей, блудниц, воров и своден…

О дьявольская жизнь моя!

(Проваливается под сцену.)

Снова на земле. Дом Адама. А д а м  стал совсем стариком, Е в а  — старушкой. Адам курит трубку. Ева вяжет. Они поют свою старую песенку.

Д у э т.

Это очень дикий край,

Далеко отсюда рай.

— Хорошо здесь мне!

— И мне!

— Счастлив ты?

— О да, вполне.

Дети, внуки, я ваш дед!

— А я бабка.

— Тыщи лет

Проживешь ты здесь со мной.

— Жить прекрасно под луной!

По полям и по лесам

Мы гуляем там и сям,

И для нас стал этот край — рай.

Е в а (объясняет публике). Сегодня у нас маленький юбилей — пятьсот лет со дня брака.

А д а м (бормочет). Как один день, как один день… Труды, труды, заботы… С тех пор как мы съели яблоко, нам самим приходится нести ответственность за себя. И мы несем ее. Правда, Ева?

Е в а. Правда, Адам.

А д а м. Мы теперь всегда говорим друг другу только правду.

Е в а. Кроме, конечно, тех случаев, когда мы говорим неправду.

А д а м. И сейчас мы рассказали вам сущую правду о том, как мы любили друг друга.

Е в а. И любим сейчас. И всегда будем любить.

А д а м. Но для рая эта любовь не годилась. А рай? Бог с ним. Наша любовь была земная.

Е в а. Настоящая. И от этой любви у нас родились дети.

Появляются  К а и н  и  А в е л ь.

А д а м. А у них еще дети…

Появляются  д е т и.

А у них еще дети…

Появляются еще  д е т и.

И пошло, и пошло, и остановить это было уже невозможно.

Всю сцену заполняют  д е т и, в н у к и  и  п р а в н у к и  Адама и Евы.

Е в а (публике). И в конце концов родились вы.

А д а м (публике). Здравствуйте.

Е в а. Здравствуйте!

В с е  д е т и. Здравствуйте!

З а н а в е с.

1961

СТАРАЯ ДЕВА

Комедия в двух актах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ПРАСКОВЬЯ ДМИТРИЕВНА.

СИМОЧКА.

ВИТАЛИК.

АНГЕЛЕЙКО ТАТЬЯНА ИВАНОВНА.

ЧУРИН ПИМЕН ФЕДОРОВИЧ.

ЛИХОЯРОВ АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ.

ЕЛЕНА АНТОНОВНА.

АКТ ПЕРВЫЙ

Квартира Потаповых. Кухня. П р а с к о в ь я  Д м и т р и е в н а  готовит обед и одновременно гладит белую кофточку на гладильной доске, положенной на спинки двух стульев. На стене репродуктор. Из него несется чрезвычайно бодрый праздничный марш. Прасковья жарит, мешает суп, моет, наскоро вытирает руки, набирает в рот воду и опрыскивает кофточку, гладит, напевает и иногда разговаривает сама с собой.

П р а с к о в ь я. Здрасте, здрасте… Сегодня, в День Победы, ля-ля-ля… будет дан салют… Смирно! (Прыскает на кофточку.)

Г о л о с  и з  р е п р о д у к т о р а. Опять наша Прасковья сама с собой разговаривает. Ну что ты скажешь!

П р а с к о в ь я. А почему и не поговорить… Странные претензии! «Да, она любила поговорить сама с собой». Почему ты холодный, утюг? (Ставит утюг на плиту. Мешает суп.) Вот ты спрашиваешь, Елена, почему я не отдаю белье в прачечную, а в стиральной машине не стираю мелкие детские вещи. В основном ты права. Но только в основном. Потому что машина-фургон-прачечная ездит только по понедельникам и в прошлый понедельник меня не застала. А машина стиральная испортилась, будь она неладна, и я не знаю, как ее исправить… (Напевает.) При помощи рук и стирального синтетического порошка «Эра»… сохраняется прочность тканей, белье не нуждается в подкрашивании, в подсинивании, сходят родимые пятна капитализма.

Г о л о с. Вот так она колдует и бормочет при этом всякие глупости.

П р а с к о в ь я. А ты докажи, что это глупости. (Пробует утюг мокрым пальцем.) А ты докажи, докажи… Интересно, который час? И какое сегодня число… Ах, да-да-да…

Г о л о с. Да-да-да, сегодня именно воскресенье и именно Девятое мая тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. Да-с! Давно уже кончился парад. В девять раздастся салют из двухсот двадцати четырех орудий…

П р а с к о в ь я (гладит кофточку). И скоро приедет Елена…

Г о л о с. Подожди, не мешай. Мы живем в самом-самом конце Москвы. А может, и в начале. Смотря с какой стороны считать. Сообщаю точный адрес: самый конец Москвы. Или самое начало. Западная граница города. Внизу кольцевая автотрасса, называемая попросту бетонка. Над ней мост, перед которым с двух сторон решетка и написано: с одной стороны — «Здравствуй, столица», «Здравствуй, Москва», а с другой — «Слава Родине», «Слава КПСС». Напротив мотель. Так вот здесь, на Беловежской улице, дом пять дробь семь, корпус четыреста сорок пятый, квартира…

П р а с к о в ь я (кончила гладить кофточку, аккуратно вешает ее на спинку стула, снимает гладильную доску, смотрит на беспорядок на кухонном столе). Безобразие! Скоро приедет Елена, а у вас тут кабак! Мясорубка затупилась, стиральная машина испортилась, краны текут, кастрюли грязные. Вот она вам даст! (Быстро начинает греметь кастрюлями, наливает суп.)

Из большой комнаты — голос Симочки, ее племянницы: «Паня, ты скоро? Я ведь опаздываю!»

(Поспешно.) Сейчас-сейчас…

П р а с к о в ь я  с подносом входит в большую комнату, где за столом сидят, читают книги и ждут обеда двадцатитрехлетняя  С и м о ч к а  и пятнадцатилетний  В и т а л и к. Ставит поднос на стол, разливает по тарелкам суп.

С и м о ч к а. Обязательно опоздаю.

Едят.

П р а с к о в ь я. Я, откровенно говоря, довольно смутно представляю себе, где эта Бамака.

В и т а л и к (ест суп, читает книгу и говорит одновременно). Столица африканской республики Мали. С северо-востока граничит с Алжиром, на западе — с Мавританией, на юге — с Гвинеей, Верхней Вольтой, Нигером…

П р а с к о в ь я. Слова какие красивые. Дрожь до костей! Будто планеты.

В и т а л и к. Бо́льшую часть Мали занимает пустыня Сахара.

П р а с к о в ь я (всплескивает руками). Вот это сурприз!

В и т а л и к. Если из Бамако плыть вниз по Нигеру, можно достичь города Тимбукту.

С и м о ч к а (нетерпеливо). Паня, в парикмахерскую опаздываю.

П р а с к о в ь я (суетится). Сейчас-сейчас… (Уходит на кухню и возвращается с жарким.) Вчера в пять утра по радио: советская делегация в торжественной обстановке передала в дар республике Мали здания административной школы и медицинского училища. Воображаю, как было жарко Елене. Ей всегда жарко, а тут еще в пустыне и в торжественной обстановке… Не взяла ни одного летнего платья! Поехала в сером костюме. Какое легкомыслие!

С и м о ч к а (прислушивается). Там Самсон…

Из детской — голос: «Баба! Ба-буш-ка…»

П р а с к о в ь я (бросается в комнату). Иду, Зайка, иду! Проснулся нахал мужчина… (Убегает.)

С и м о ч к а (смотрит на часы). Виталик, тебе нельзя поручить…

В и т а л и к (сухо). Нельзя.

С и м о ч к а Конечно!

В и т а л и к. Сегодня вечер встреч. Военные, вдовы, студенты, ополченцы… Вот мы тоже, кто жил на Собачьей площадке и появился через пять лет после Дня Победы в роддоме имени Грауэрмана, кого снесли и расселили по всей Москве, мы что же, не имеем права встретиться?

С и м о ч к а. Что вы будете делать?

В и т а л и к. Посидим у котлованов, где были когда-то наши дома, поедим мороженое, вспомним старину…

С и м о ч к а. Да, конечно, это важнейшая встреча.

В и т а л и к. Кому укладка волос халой, кому встреча на Арбате. (Снова уткнулся в книгу.)

Входит  Ч у р и н. Ему за семьдесят. На пиджаке много медалей.

Ч у р и н (от двери, Виталику). Что такое газ?

В и т а л и к (не отрываясь от книги). Состояние тела. От греческого слова хаос, что означает беспорядок.

Ч у р и н. Как теперь называется Сиам, откуда сиамские коты?

В и т а л и к. Таиланд.

Ч у р и н. Кто является нашим ближайшим соседом в космосе?

В и т а л и к. Луна. Вращается на расстоянии трехсот восьмидесяти четырех тысяч километров.

Ч у р и н. Который час на Курильских островах?

В и т а л и к. Два часа ночи.

Ч у р и н. Молодец! (Симочке). С праздником!

С и м о ч к а (у зеркала). Сегодня будет дождь?

Ч у р и н. Сегодня такой день — всего можно ожидать.

П р а с к о в ь я (проходит через кухню в уборную с детским горшком. Увидав гостя, смутилась, прячет горшок за спину). Извиняюсь. (Пробегает.)

Ч у р и н (бодро). Дело житейское.

С и м о ч к а (идет за Прасковьей на кухню). Паня! Опаздываю. (Останавливается в дверях; Виталику и Чурину.) Если меня будут спрашивать — еду в Кунцево, к знакомой парикмахерше. Она меня обещала сделать, если приеду точно в шесть.

В и т а л и к (добродушно). Все понимаем. Я твоего очкастого во дворе подожду, задержу.

С и м о ч к а. Вундеркинд!

В и т а л и к. Тигрица!

Чурин и Виталик остаются в комнате.

На кухне — П р а с к о в ь я  и  С и м о ч к а. Прасковья моет посуду.

С и м о ч к а (указывая на посуду). Не мой. Я вернусь — вымою.

П р а с к о в ь я. Ближе к теме.

С и м о ч к а. Почему ты его ненавидишь?

П р а с к о в ь я. Надеюсь, речь идет о твоем знакомом Феликсе Лихоярове?

С и м о ч к а. Он не мой знакомый. Он мой жених, он мой муж.

П р а с к о в ь я (спокойно). Ах, умираю, но смерть мне не страшна. Что нужно от меня? Благословения? Наследства? Совета? Я не поп и не заведующий загсом и не даю благословений. Наследства от меня не останется — я все завещала индийским браминам — солнцепоклонникам. Совета моего ты не послушаешь, как не послушала четыре года назад, когда выскочила за того проходимца…

С и м о ч к а. Который обманул наши ожидания. Песня знакомая. Что же мне, с тебя… (Осеклась.)

П р а с к о в ь я. Продолжай. Что же мне, с тебя пример брать и навсегда остаться старой девой? Но ты уже не останешься старой девой, у тебя трехлетний сын. Кстати, он хотя ребенок, но, между прочим, он человек. Ему совсем не все равно, кто будет его отцом. Что вы делаете, граждане? Почему балуетесь человеческими жизнями? Правда, у нас не как у католиков, там нет развода вовсе. А у нас развод легкий, на совесть каждого. Зачем вы злоупотребляете своей совестью?

С и м о ч к а. Смотри, смотри, какие она речи произносит! У кого только научилась! Впрочем, я знаю у кого. Так вот, завтра он переезжает ко мне и будет жить здесь со мной и с Зайкой в маленькой комнате. А Виталика оттуда забирай.

П р а с к о в ь я (показывает ей кукиш). Вот!

С и м о ч к а. Что?

П р а с к о в ь я. Пока не приедет Елена, ни один стул не будет переставлен в этой квартире. Никакой Феликс сюда не переедет. Что мы знаем о нем? Что он кончает медицинский институт и через полгода будет доктором. И отец у него какой-то капитан…

С и м о ч к а. Капитан-наставник.

П р а с к о в ь я. Привез Елену в прошлом году из Кубы на своей «Севрюге».

С и м о ч к а. На «Трех богатырях».

П р а с к о в ь я. Это что же, он предъявил условия?

С и м о ч к а. Никаких условий он не предъявлял. Наоборот! Он не хочет жить здесь. Сейчас он в общежитии, но уже снял комнату для нас в Останкине. И если ты будешь противиться, мы переедем туда.

П р а с к о в ь я. Через мой труп. Вот тебе нож, и вот тебе мой труп. Ударь меня в сердце, перешагни через меня и поезжай в Останкино со своим Феликсом. Только при таком условии. Подожди, Сима, подожди маму, я прошу тебя, я умоляю тебя.

С и м о ч к а. Мы заберем Зайку и будем там жить.

П р а с к о в ь я. Через несколько дней она приедет, может, даже завтра. В мои времена влюбленные ждали друг друга по двадцать лет. А вы с вашим Феликсом не хотите подождать несколько часов? Не будет этого! Зайку я тебе не отдам. И не смей даже об этом думать! Не смей сюда приводить своего Феликса, я его видеть не хочу. И не допущу ни его, ни тебя к ребенку. Ты меня знаешь, Симочка.

С и м о ч к а. Знаю я тебя, знаю! Подожди, ты еще пожалеешь об этом, кикимора! (Уходит, хлопнув дверью.)

Прасковья на кухне одна.

Г о л о с. Ха-ха-ха… Ки-ки-мора… Ха-ха…

П р а с к о в ь я (выдергивает шнур из репродуктора). Молчать! (Вдруг села.) Ну, ведьма — это еще ничего. Но кикимора… И слово какое…

Г о л о с (несмотря на то, что репродуктор выключен). Ки-ки-мора…

На кухню входит  Ч у р и н.

П р а с к о в ь я. Вы еще здесь?

Ч у р и н. Здесь.

П р а с к о в ь я. Пимен Федорович, у вас нет учебника географии? Или атласа? Виталик не велит рыться в его книгах.

Ч у р и н. Для какого класса?

П р а с к о в ь я. Все равно. Лишь бы там была республика Мали. И узнайте, пожалуйста, если отправить телеграмму, большую такую, сколько это будет стоить.

Ч у р и н. Но ведь Елена Антоновна вот-вот вернется.

П р а с к о в ь я. Вы думаете, нет смысла? «Она часто совершала бессмысленные поступки». Тем более что бо́льшую часть республики Мали занимает пустыня Сахара. Бедному почтальону придется бежать с моей телеграммой в руке через всю пустыню. Вы извините, что я вас принимаю здесь, на кухне, такая адски неприбранная, в таком инфернальном виде. Позднее обязательно заходите. (Теснит его к двери.)

Старик идет к выходу, надевает кепку, вдруг срывает ее с головы и бросает об пол.

Ч у р и н. Я здесь останусь… Здесь!

П р а с к о в ь я. Как это?

Ч у р и н. Некуда идти, вот как! Прасковья Дмитриевна, голубчик, помогите мне…

П р а с к о в ь я. Опять что-нибудь с Викторией Викторовной?

Ч у р и н. Ужасное настроение! Тоскует. Сорок пять лет прожили на Арбате, кругом знакомые, а тут пустыня. Магазин за три километра. Под ногами ямы, страшно ходить.

П р а с к о в ь я. Сейчас-то светло.

Ч у р и н. А вечером?

П р а с к о в ь я. Вечером будет иллюминация.

Ч у р и н. Она не хочет здесь жить, ей не нравится. Она привыкла к коммунальной квартире, там собираются вечерами на кухне, обсуждают, ссорятся, мирятся… Поедемте сегодня попозднее в центр на сто тридцать девятом автобусе до гостиницы «Украина», а оттуда пешком в Кремль, посмотрим на иллюминацию.

П р а с к о в ь я. Сегодня я не смогу.

Ч у р и н. Такой праздник! Салюты, воспоминания. А вы с горшком дома. Бросьте! Всюду люди танцуют, веселятся, стреляют — заметьте, не друг в друга, а в воздух, холостыми.

П р а с к о в ь я (устало). Нет, Пимен Федорович, вы уж простите, вы уж без меня поезжайте. А я тут буду. Маленький мальчик не вполне здоров, лежит в гордом одиночестве, а температура нормальная.

Ч у р и н. Племянники ваши…

П р а с к о в ь я. У них много дела, им нужно…

Ч у р и н. Им нужно, а вам не нужно? Им нужно отдыхать, веселиться, праздновать. Невестке вашей Елене Антоновне нужно сидеть во всех президиумах, расточать улыбки и призывать следовать нашему примеру, где женщина свободна и равноправна. И в это же время заставлять вас стирать трусики ее сыну, мыть тарелки за ее дочерью, выносить горшки за ее внуком. Удивительно!

П р а с к о в ь я. Замолчите, шут! Да как вы смеете так говорить об Елене Антоновне?! «Ее глаза метали молнии». (Смеется.) Ее дети, ее внук! Это мои, понимаете, мои дети. И мой внук. Они и есть моя семья, другой у меня нет. А вы бестактный старик. И вообще мы вас только полгода знаем, а на Арбате никогда не встречали. Еще неизвестно, откуда вы тут появились.

Ч у р и н. Я шестьдесят лет живу в Москве. Мы с Викторией Викторовной…

П р а с к о в ь я. Ладно! «Склонность к преувеличениям была ей свойственна». А вы не трогайте людей. Да, Елена часто выступает на собраниях, она борец за мир и объездила весь свет. Ну и что же? А сколько раз она собой рискует, в Бамако какое-то летит, на Кубу, в Хельсинки, в Мексику… А в войну она знаете кем была?

Ч у р и н. Знаю-знаю — телефонисткой.

П р а с к о в ь я. Инженером — начальником связи фронта, а не телефонисткой. Вот поглядите, пока ее нет, сколько пришло поздравлений и приглашений. Из Союза общества дружбы, из румынского посольства, из Кремля… Просят пожаловать с супругом в Большой Кремлевский дворец. А вас просят пожаловать с супругой в Большой Кремлевский дворец? Фиг!

Ч у р и н. Только одно поздравление получил из жилищной конторы…

П р а с к о в ь я. Успокойтесь, меня тоже не поздравляют. Даже жилищная контора. Позднее, возможно, управлюсь и зайду.

Ч у р и н. Пожалуйста!

П р а с к о в ь я. Честь имею. «Она величественно кивнула ему в ответ».

Ч у р и н  ушел.

П р а с к о в ь я (складывает в таз посуду, ставит под кран, моет, а затем, насухо вытерев тарелку, изо всей силы бросает ее об пол. Потом начинает тихонько плакать). Ки-ки-мора…

Г о л о с. Ну вот, теперь заплакала. Зачем разбила тарелку? Зачем обидела старика?

П р а с к о в ь я. Не твое дело.

Звонки и голос Ангелейко: «Простите, пожалуйста, не здесь случайно живет Потапова?» И ответы: «Нет, случайно не здесь», «Здесь нет такой», «Поднимитесь выше», «Как раз над нами», «Нет, напротив». Раздается звонок в эту самую квартиру. «Не здесь случайно живет Потапова?»

(Открывает дверь.) Я Потапова.

А н г е л е й к о (появляется в дверях). Какая же вы Потапова?

П р а с к о в ь я. А я говорю, я Потапова. Мне лучше знать…

Т а т ь я н а  И в а н о в н а  А н г е л е й к о  входит в квартиру. Ей за шестьдесят. Выглядит она картинно, как на художественной выставке: поверх пальто два ордена и медаль, платок с крупными розами. Говорит мягко, напевно. У нее ясные молодые глаза, обладающие иногда прямо-таки гипнотической силой. Она женщина скромная, деревенская, часто бывающая в больших городах и знающая свою славу.

А н г е л е й к о. Какая же вы Потапова? (Вытирает ноги о половик, заходит в комнату, видит на стене портрет. Показывает на него.) Вот она.

П р а с к о в ь я (любезно). Елена Антоновна в Бамако. Недалеко от пустыни Сахары. Садитесь, пожалуйста.

А н г е л е й к о (грозно). Когда вернется?

П р а с к о в ь я. Сами не знаем.

А н г е л е й к о. Скажи пожалуйста, все в Москву, она из Москвы! (Осматривается.) Ничего квартира. Давно переехали? Недавно. Далеко! Рубль восемьдесят за такси уплатила. Еле нашла. От гостиницы «Украина». Утром прилетела. Я ее давно знаю. Еще год назад вместе в Гавану летели. Сахарный тростник их учили выращивать. Обратно на грузовом теплоходе «Три богатыря». Капитан у нас там знакомый попался. Бравый человек. Эх, жалко, не застала, надо было телеграмму подать. Так ведь сама не знала. Вчера вечером прибегает предисполкома Загоруйко, слыхала?.. Срочно в Москву! В Кремль на прием. Телевизор сегодня смотрела?.. Я на правой трибуне во время парада стояла. Заметила? Ноги отнимаются. Теплую ванну приняла в гостинице «Украина». Негров там видимо-невидимо. Думала, с ней на прием поеду. А ты чего тут? Я звеньевая с колхоза «Вперед», слыхала, на Мелитопольщине? Товарищ Ангелейко Татьяна Ивановна. Народный контролер. Ну, веди по квартире, показывай. Мне Елена Антоновна самый близкий друг. Говорила она тебе?.. То-то, что говорила. Так… это, значит, у вас главная комната, все твои племянники ушли, там ребенок — мальчик. Так… Ушли, значит, тебя с ребенком и с грязной посудой оставили. Мальчик-то здоровый? А ну, покажи… Не спит? (Заглядывает в дверь.) В кубики играет. Картина ясная. А у тебя чего нос красный?

П р а с к о в ь я. От алкоголизма.

А н г е л е й к о. Случаем не плакала? Одна, взгрустнулось, все ушли или разъехались, веселятся, за мир борются, а ты одна. С ребенком…

П р а с к о в ь я. Я уже привыкла…

А н г е л е й к о. Одевайся!

П р а с к о в ь я. Я одета.

А н г е л е й к о. В Кремль со мной поедешь. На прием. А то мне одной скучно. Соседи есть? Они за мальчиком-ребенком присмотрят. Небось интересно тебе? Небось никогда на таких приемах не была. Вот и полетим. Быстро! Времени в обрез.

П р а с к о в ь я. Вы что, смеетесь надо мной? Никуда я не поеду. Что за выдумки! Что за безобразие! Что за сказки, что за детство! Брошу дом и куда-то… Еще чего! Мне и надеть-то нечего, новое платье не готово. Портниха в Париж уехала. Да и не пустят, ведь там же приглашение нужно. Положим, приглашение есть, но не мне, Елене. Правда, фамилия у нас одна, но имя другое. И отчество. И все другое…

А н г е л е й к о. Дай-ка приглашение.

П р а с к о в ь я. Пожалуйста.

А н г е л е й к о. Как, говоришь, звать-то тебя?

П р а с к о в ь я. Прасковья Дмитриевна. А паспорт она обменяла на заграничный и с собой увезла.

А н г е л е й к о. Других ее документов нету?

П р а с к о в ь я. Есть! Права на вождение машины и талон к ним.

А н г е л е й к о. Ну, вот и пойдешь по талону. Больше никто ничего и не спросит. А я подтвержу.

П р а с к о в ь я. Да ее там все знают. Ее весь мир знает.

А н г е л е й к о. Ну, кто смотреть будет? Приглашение есть, права есть, я рядом… Одевайся! И не противься, милая, потому что в этот вечер всякий человек хотел бы там очутиться.

П р а с к о в ь я. Но это же подлог!

А н г е л е й к о. Хотя бы и через подлог. (Снимает с себя пальто, перевешивает ордена на кофточку, подходит к зеркалу, причесывается.) И побыстрей, красавица, правительство долго ждать не любит. Одевайся, а я пока посуду домою. (Быстро и ловко начинает мыть и вытирать посуду, не обращая внимания на Прасковью.)

П р а с к о в ь я. Это вы серьезно? (Смотрит на себя в зеркало.) Какое безобразие.

Заиграла музыка.

Как это на что-то похоже, а на что, я никак не могу вспомнить… А может быть, действительно пойти с ней? Плюнуть на все и пойти…

Г о л о с. Конечно, пойти. И думать нечего. Такой случай.

П р а с к о в ь я. А что я надену?

Г о л о с. Проблема! Синее Еленино платье, и все! Или бежевый костюмчик. Или черное с кожей.

П р а с к о в ь я. Да… Черное с кожей. И серьги мамины…

Г о л о с. И вот будто ты там. Ну, давай порепетируем. Вот ты поднимаешься по лестнице, а кругом маршалы, генералы, деятели литературы и искусства. Могут быть там даже знакомые. Ну, друзья Елены. Они тебя узнают и приветствуют. А ты…

П р а с к о в ь я. И я. Добрый вечер! Добрый вечер, дорогие товарищи, добрый вечер!.. Глупости какие…

Г о л о с. Ничего не глупости.

А н г е л е й к о (строго). Собирайся.

П р а с к о в ь я  уходит в комнату Елены, что-то напевает. А на кухне Ангелейко уже вымыла посуду и теперь тряпкой подтирает под раковиной. Входит  Ч у р и н. Шаркает ногой.

Ч у р и н. Чурин Пимен Федорович. Родственница? Или новая домработница?

А н г е л е й к о. Все понемножку.

Ч у р и н. А где же Прасковья Дмитриевна? Я сосед.

А н г е л е й к о. Сейчас будет.

И вот входит  П р а с к о в ь я. На ней черный с кожей костюм, блестящая хрустальная пряжка, серьги и ожерелье. Волосы гладко причесаны и блестят. Чурин потрясен. Она приветливо кивает ему.

П р а с к о в ь я. Добрый вечер! Добрый вечер, дорогие товарищи, добрый вечер!

Ч у р и н. Вот это здрасте!

Г о л о с. Ну, что же ты остановилась, Прасковья?

П р а с к о в ь я (глаза которой устремлены в одну точку. Тихо). Да подожди ты…

И сразу темнеет, пропадают  А н г е л е й к о  и  Ч у р и н. В комнате только  П р а с к о в ь я. Она за большим столом и рядом с ней силуэты  д р у г и х  ж е н щ и н, растрепанных, поющих пьяными, нестройными голосами:

«Валенки, валенки,

Не подшиты, стареньки…

Трынды-брынды, балалайка,

Не грусти, моя Паранька,

Грусти, Катенька,

Разгорбатенька…»

Вот, бабоньки, принесла я вам три пол-литра… Чтобы вы, значит, бабоньки, выпили, еще выпили… За тех, значит, кто не вернулся. Я, знаете, бабы, никогда пьяная не была, а сейчас я пьяная… Какое безобразие! А знаете почему? Кругом веселье, салюты. Еще бы! Девятое мая одна тысяча девятьсот сорок пятый, да? На Красной площади в пыль бросали ихние знамена, да? В пыль, в прах! Сейчас я по Охотному ряду проходила, мимо гостиницы «Москва», мимо американского посольства, там людей на руках качают. Главным образом военных людей: летчиков, танкистов, офицеров, солдат — кто под руку попадется. Всюду балы. Во всех домах балы. Во всех школах, учреждениях, на улицах балы. Целуются, да, напропалую! Какое безобразие! А в нашем доме плачут. Не от радости, от горя плачут… Не вернулись наши-то дорогие. Ты не плачь, Елена, не плачь, не надо, не поможешь, не вернется Юрка наш, муж твой, братишка мой. Нет его и нет и никогда уж больше не будет… Зато дочка от него есть, Симочка, она ведь есть. Я ведь сказала тебе: ты за нее не волнуйся, я тебе ее сберегу. И вот сберегла, три года ей ведь уже. Когда мы с Юркой одни, без отца, без матери остались, ему десять было, а мне семь. Так нас все соседи и называли: сестрица Аленушка и братец Иванушка… И вот не вернулся наш Юрка… А все же мы празднуем, да, празднуем сегодня! Это для чего же? Наверно, чтоб других не убивали… Ты, Елена, сегодня с речью на Трехгорной мануфактуре выступала, ты замечательную речь сказала, Елена, и все ткачихи плакали. Я вот не могу с речами выступать, потому что я робею. Так никогда и не осмелею. А ведь я тоже вдовица. Я дважды вдовица. И братишки моего нет, и любимого моего тоже нет, не вернулся… Я только один раз выступила, речь говорила, когда там, в эвакуации, с Симочкой была, в городе Асбесте под Свердловском, на Урале, и в госпитале мы танк бывшим раненым бойцам передавали, на фронт уходящим. Тут я речь небольшую сказала, а Симочка у меня на руках в тот момент была. Я с ней там куски собирала, в госпитале… Стыдно было, но ничего не поделаешь… ты ведь воевала, Елена, тебя огорчать нельзя было… И мы с вами, бабоньки, сидим тут, и выпиваем, и поминаем их здесь в День Победы, чтоб мы вдовами не оставались… Я вот девица, и я тоже вдова, как вы… Выпьем, бабы, выпьем, а?

И бабы пьют и пьяными голосами поют:

«Валенки, валенки,

Не подшиты, стареньки…»

Потом все пропадает, снова светлеет, и  П р а с к о в ь я  в черном платье стоит посреди комнаты, и на нее смотрят  Ч у р и н  и  А н г е л е й к о.

А н г е л е й к о (торопит). Ну же?! Нельзя опаздывать.

П р а с к о в ь я (как бы очнулась). Да-да, надо ехать.

Входит  В и т а л и к. Вопросительно смотрит на Ангелейко и на Прасковью.

П р а с к о в ь я (улыбаясь). Это Татьяна Ивановна. Мы сейчас уезжаем в Кремль. Виталик, если ты уйдешь…

Ч у р и н. Я побуду с Самсоном!

П р а с к о в ь я. Меня не ждите, я могу задержаться в Кремле.

Сразу вальсы. Их играют оркестры: духовые, симфонические, джазы. В небо взлетают разноцветные ракеты и фейерверк — большой салют из двухсот двадцати четырех орудий.

Г о л о с. Узнаете? Да-да, Красная площадь, Спасские ворота, Кремль, храм… Видите, сколько народа… Гуляющие, дети, интуристы… А это вот группа возвращается из Большого Кремлевского дворца с приема… Разные знатные люди. И среди них…

П р а с к о в ь я  и  А н г е л е й к о. У Прасковьи в руках синий воздушный шарик.

А н г е л е й к о. Ну что ты за торопыга! Там бал только разгорается, вдруг оделась и в дверь…

П р а с к о в ь я. Я же объясняю, Татьяна Ивановна, я очень вам благодарна, очень… Там было так прекрасно… А вы идите туда обратно, идите, пожалуйста, у вас там полно знакомых. А мне обязательно домой надо. Я уже насладилась.

А н г е л е й к о. Неужто не понравилось?

П р а с к о в ь я. Что вы! Там было прекрасно, именно прекрасно! И нас сразу пропустили и не проверяли документов посмотрели на пригласительный билет и сразу пропустили… Они даже не удивились, что я так не похожа на Елену Потапову, даже не удивились…

А н г е л е й к о. Я же тебе говорила…

П р а с к о в ь я. И под козырек взяли… Ну просто как в сказке. А когда я по лестнице поднималась — сейчас дело прошлое, можно сказать, — у меня все время ноги подкашивались. Сейчас они меня за белы рученьки схватят и пинком в зад… Так волновалась, что даже не рассмотрела все как следует. Ну, в другой раз я так волноваться не буду. Я теперь туда с вами на все праздники буду ходить. Посмотри, какой мне красивый шарик подарил летчик.

А н г е л е й к о. Это Покрышкин, трижды Герой Советского Союза.

П р а с к о в ь я. Иди ты! А этот, с усами, неужели это действительно Буденный, сам Буденный был?

А н г е л е й к о. Он, он самый. (Посматривает на ручные часики, сверяет их с большими часами на Спасской башне.) Пять минут уже… А его нет…

П р а с к о в ь я. Какой молодец! Я его без коня сразу и не узнала. А этот с бородой? Неужели скульптор Коненков? Бодрый еще какой. (Смеется.) А Михалков-то! Застенчивый такой, робкий… А режиссер Григорий Александров, величественный… А с ним Любовь Орлова, да? Такая юная совсем. И Майя Плисецкая, худенькая-худенькая… Вот я Зайке расскажу. И этот здоровый, в очках, проходил мимо, чуть-чуть меня толкнул, а я сразу узнала — Юрий Власов. Самый сильный человек в мире. Вот я Виталику расскажу, ему интересно будет… Как я тебе благодарна, Татьяна Ивановна, еще как благодарна. А то я у себя в девяносто пятом квартале совсем закисла. Ведь подумать только, что я могла бы и не пойти сюда! Если бы не ты, ни за что бы не пошла…

К ним приближается  м у ж ч и н а, в плаще и фуражке моряка торгового флота.

А н г е л е й к о. Наконец-то! У, неаккуратный, неаккуратный, а еще моряк дальнего плавания. Как уговорились? Если во дворце друг дружку не найдем, то в девять здесь, под часами. А сейчас? Десять минут!

Л и х о я р о в (ему за пятьдесят, он коренаст, голос хриплый, под распахнутым плащом виден мундир, на котором ордена и медали. Говорит на «о». Немного подвыпил, но в меру). Прошу прощения, Татьяна Ивановна! (Здоровается за руку.) Поздравляю! (Протягивает руку Прасковье.) Лихояров Андрей Петрович!

А н г е л е й к о. Капитан дальних морей.

Л и х о я р о в. Капитан-наставник ныне.

А н г е л е й к о. Это наш друг. В прошлый год мы с Еленой на его корабле «Три богатыря» вернулись с Гаваны. А это…

П р а с к о в ь я (неожиданно сама для себя). Аделаида.

Л и х о я р о в. Очень приятно.

В тот момент, когда Ангелейко с большим удивлением взглянула на Прасковью, синий шарик, бывший в руках, оторвался и полетел вверх.

П р а с к о в ь я. Ах! Шарик! Ну, ловите же! Улетел… Ой, боже мой, боже мой, что будет… Это не мой, это для одного маленького мальчика. Он болен, он ждет… Улетел… Ловите…

Л и х о я р о в. Его теперь и на космическом корабле не поймаешь.

П р а с к о в ь я. Что же я буду делать…

Л и х о я р о в (галантно). Я достану вам другой, если не смогу догнать этот.

П р а с к о в ь я. Ну прошу вас, ну умоляю вас, капитан!

Л и х о я р о в. Не пройдет и пяти минут! (Скрывается в толпе.)

П р а с к о в ь я (сразу набрасывается на Ангелейко. Шипит). Как же ты посмела? Кто тебя просил? Это вы нарочно подстроили, да?

А н г е л е й к о (безмятежно). О чем это ты, мать моя?

П р а с к о в ь я. Не притворяйся! Фея! На кой дьявол мне нужен этот Лихояров!..

А н г е л е й к о. Погоди…

П р а с к о в ь я. Я все поняла, Татьяна Ивановна! Всю вашу игру. Вы узнали, что его сын Феликс ошивается в нашем доме, сватает Симочку, а я категорически против, и вдруг вы…

А н г е л е й к о. Что — я?

П р а с к о в ь я. Пригласили меня в Кремль, чтоб познакомить с этим Лихояровым.

А н г е л е й к о. Дальше.

П р а с к о в ь я. А дальше то, что он меня никогда не видел. Вот и не смейте ему говорить, кто я такая, слышишь? Ни слова! Просто первая встречная. Одна ваша знакомая, доярка. Или балерина. Или еще кто-нибудь. Но не я.

А н г е л е й к о. Будь ты кем хочешь. Знакомые мы с ним. Уговорились встретиться. Без всяких дел. Напрасно…

П р а с к о в ь я. Ну прости меня, ну прости. Ты так много сегодня сделала, так много… А я неблагодарная. Вот он возвращается. Не говори ему…

Л и х о я р о в, запыхавшись, подходит к женщинам. В руках у него красный воздушный шарик.

Л и х о я р о в. Вот! Пожалуйста! У мальчишки купил!

П р а с к о в ь я. Как мне благодарить вас…

Л и х о я р о в. Мой долг сегодня покупать всем моим знакомым воздушные шары. Пожалуйста! Только не теряйте. Разрешите, я вам его к пуговице… (Привязывает.) Искал синий. Но синих не было.

П р а с к о в ь я. Этот тоже прекрасен.

А н г е л е й к о. Ты где же, отец мой, от меня скрывался?

Л и х о я р о в. Столько знакомых! Столько встреч! Приехали друзья на своем «Москвиче» из Вильнюса. Я им номер хлопотал в «Пекине». Неудача. Пришлось определить к черту на рога, в мотель на Минском шоссе, за Кунцевом. А ты как? Елена Антоновна?

А н г е л е й к о. Она в Бамако, в республике Мали. Не вернулась.

Л и х о я р о в. Замечательная женщина! (Прасковье.) Знаете Потапову Елену Антоновну?

П р а с к о в ь я. Нет, не знаю, но много о ней слышала.

Л и х о я р о в. Мы вас познакомим. Обязательно!

А н г е л е й к о. Вот что, капитан. Мне надо обратно вернуться. А ты позднее заходи ко мне в гостиницу «Украина», я на восьмом этаже проживаю. Жду. (Прасковье.) Прощай, Аделаида. (Уходит.)

Лихояров и Прасковья остаются вдвоем.

Л и х о я р о в. Откуда вы знаете Татьяну Ивановну?

П р а с к о в ь я. О, это целая история! Ну, что же мы тут стоим посреди площади? Прощайте, капитан, мне пора домой. У меня страшно ревнивый муж. Он, наверно, все время курит и смотрит на часы…

Л и х о я р о в. Постойте, Аделаида… Как дальше?

П р а с к о в ь я. Аделаида Мерседесовна…

Л и х о я р о в. Вы что же, испанка?

П р а с к о в ь я. Почти…

Г о л о с. Идем по Москве… Спускаемся по Красной площади вниз, на набережную, доходим до бассейна «Москва», идем Гоголевским бульваром, потом по Арбату, мимо театра Вахтангова и оказываемся в маленьком переулке. Страшно жмут туфли… Особенно правая… Переулок состоит из нескольких домов и внезапно прерывается забором, на котором внизу написано: «Нет входа», «Нет прохода», «Нет проезда», «Только для грузовиков». Внизу огромные котлованы, горят лампочки на страшной глубине… А наверху зарево иллюминации. И звезды…

Л и х о я р о в (никак не может прикурить. Ветер гасит огонь). А, черт!..

П р а с к о в ь я. Ну, хотите, я загорожу ветер? Нет-нет, может вспыхнуть шарик, а я им очень дорожу. Он принадлежит одному трехлетнему человеку, который сейчас, наверно, спит, и, может быть, в этот момент ему снится именно этот шарик. Но он еще не знает, что он хозяин шарика.

Л и х о я р о в (с трудом прикурил). Ваш сын?

П р а с к о в ь я. Почти. Он спит и одновременно ждет меня. А я так устала, что не доберусь до дому. Давайте посидим вот на этой бетонной трубе. У вас нет газеты постелить? А впрочем, можно и так… Раньше мы жили здесь, на Собачьей площадке.

Л и х о я р о в. Здесь?

П р а с к о в ь я. Да. На первом этаже, и пол был деревянный и немного косой. На окне кактусы, на кухне тараканы арбатские. Но это был счастливый дом… И вот его нет. Говорите что-нибудь, а то вы только курите и курите… Ведь вы моряк, вы должны рассказывать о звездах. А потом декламировать стихи о капитанах. Ну вот, например, что это за звезда?

Л и х о я р о в. А бес ее знает. Я звездную карту забыл… Впрочем… Да, пожалуй, это Сириус из созвездия Большого Пса.

П р а с к о в ь я. Я почему-то представила вас на капитанском мостике с секстантом в руке. Я правильно говорю — с секстантом?

Л и х о я р о в. Вообще-то Сириус в это время года виден только на юге… А сейчас почему-то околачивается над Собачьей площадкой.

П р а с к о в ь я. «Она не терпела грубых выражений». Околачивается! Фи, капитан-наставник, фи!

Л и х о я р о в. Фи так фи… Нет, не знаю я звездную карту…

П р а с к о в ь я. Ну, простите меня. Я вас расстроила. Мне кажется, у вас очень плохое настроение. Почему? Не обращайте на меня внимания. Я как раз из созвездия Большого Пса и вдобавок всю жизнь прожила на Собачьей площадке. Почему же у вас плохое настроение в такой день? Случилось что-нибудь?

Л и х о я р о в. Сын у меня тут…

П р а с к о в ь я (заинтересованно). Здесь в Москве? И уже взрослый?

Л и х о я р о в. Институт кончает. Влюбился. Вот вы об этой Елене Потаповой слышали? Подруга Ангелейко.

П р а с к о в ь я. Да, слышала. К сожалению, не видела никогда.

Л и х о я р о в. Захватил я их обеих на свою коробку, когда с Кубы возвращался год назад. Ну, подружился. Переписка, то да се… Пришел к ним сын мой Феликс и влюбился в дочку Елены Антоновны.

П р а с к о в ь я. Интересная девушка?

Л и х о я р о в. Какая к черту девушка! Уже замужем была, ребенок есть. Особа опытная.

П р а с к о в ь я (вскипела). В каком смысле опытная?

Л и х о я р о в. Не знаю я. Не видел ее. Завтра поеду посмотрю, что за птица. А парень мой хороший, серьезный. Пишет: полюбил всей душой. Матери-то у него нет, умерла моя жена три года назад. Ну, я один там, в Калининграде. Он тут. Скоро доктор. Елена Антоновна женщина отличнейшая, знаменитая. Феликс меня уж на свадьбу приглашал, да я ему написал, чтоб не торопился. Тем более есть там у них в доме не то сестра Елены Антоновны, не то сестра ее мужа, старая дева, стерва, говорят, первостатейная. Ни в какую. Возненавидела моего Фильку, из дома гонит, грозится их брак расстроить. Ну, парень, естественно, огорчается. Первая любовь, так сказать. А я, конечно, не вмешиваюсь, люди взрослые, сами уладят. Вот приехал, а этой Елены нету.

П р а с к о в ь я. А старая дева? Ее уломать можно?

Л и х о я р о в. Какое! Психопатка. Еще зарежет. Ее весь дом боится. Да ну ее к шуту! Пойдем отсюда, а? Повернем на шестьдесят градусов и возьмем курс на «Пекин». Там хороший ресторан. А я не ел с утра. Выпьем, музыку послушаем. Я человек командировочный, транзитный. А транзитному никак нельзя без женщины в ресторан — к другим приставать будет.

П р а с к о в ь я. А я должна вас уговаривать не пить много. Да? А вы меня не послушаетесь и напьетесь. И начнете рассказывать всю свою жизнь… И ругать старую ведьму. И вдруг за соседним столиком… Да-да, в такую ночь все возможно… За соседним столиком окажется она, Прасковья, старая дева, психопатка, которая весь дом держит в руках и гонит вашего Феликса из дома и грозит Симочке, что зарежет ее, если она выйдет опять замуж. И эта самая Прасковья вдруг узнает, что вы отец Феликса. И бросится на вас с вилкой. Вот начнется потеха!

Л и х о я р о в. Постойте! Откуда вы знаете, что ее зовут Прасковья? Я вам этого не говорил.

П р а с к о в ь я. Еще бы вы мне говорили, как меня зовут. Слава богу, знаю.

Л и х о я р о в. Вы…

П р а с к о в ь я. Да, именно я и есть Прасковья, тетка Симочки, золовка Елены, кикимора, которую боится весь дом, стерва первостатейная.

Л и х о я р о в (слабо защищается). Нет-нет, зачем…

П р а с к о в ь я. Да-да, капитан! Тут нет ошибки. Ну вот, кончен бал, погасли свечи. Вы оказались не таким, как я представляла себе раньше. Гораздо лучше. Спасибо за этот прелестный вечер. Я бы хотела вам что-нибудь оставить на память, но… шарик этот я должна обязательно отнести Зайке, сыну Симочки. А туфля моя вам не нужна. А мне без нее не добраться до дому, ведь мы страшно далеко живем, вам, наверно, Феликс говорил… на Минском шоссе… До свидания, Андрей Петрович. Боже вас сохрани делать вид, что вы хотите меня провожать. Адью! Я сама доберусь… (Уходит.)

Г о л о с. И вот она едет домой, сперва на автобусе, потом на метро, потом снова на автобусе, прижимается носом к стеклу, старается что-то разглядеть в ночном тумане и в огнях иллюминации… А он сидит в переулке на бетонной трубе и курит…

По переулку ходит  В и т а л и к. Он ищет кого-то, но никого, кроме Лихоярова, не видит. Виталик долго не может решиться, затем все-таки подходит к капитану.

В и т а л и к. Простите…

Л и х о я р о в. Прощаю.

В и т а л и к. Вы не видели?.. Ну, девочки? Если хотите, девушки? Рыженькой такой?

Л и х о я р о в. Не заметил. Были разные парочки… Да я как-то не всматривался. Нет, не видел я рыженькой девушки. Спички есть?

В и т а л и к. Некурящий.

Л и х о я р о в. Удивительное дело!

В и т а л и к. Какое?

Л и х о я р о в. Вот спичек нет. Есть папиросы — нет спичек, а магазины закрыты. И в ресторан не попасть. Слушай, парень, сбегай домой, принеси спички.

В и т а л и к. К нам домой ехать целый час.

Л и х о я р о в. И как же ты здесь очутился? На свидание пришел? К рыженькой девушке. А ее нет.

В и т а л и к. Это потому, что я опоздал. Дома задержался.

Л и х о я р о в. Такова, значит, твоя звезда.

В и т а л и к. Разве есть звезда опоздавших?

Л и х о я р о в. Есть. Только она всегда закрыта облаками.

В и т а л и к. А вас не разденут?

Л и х о я р о в. Думаешь, я пьяный? Нет, братец, ошибаешься. Здесь, значит, вы назначили свидание? Почему? У котлованов?

В и т а л и к. Мы раньше жили здесь. Пока не снесли… И расселили нас по всей Москве… Она, например, живет в Ховрино. А я и не знаю, где это Ховрино…

Л и х о я р о в. Слушай… Пока я сидел и курил, ты ходил взад и вперед по переулку и что-то шептал. Верно?

В и т а л и к. Да.

Л и х о я р о в. Молился?

В и т а л и к. Стихи сочинял.

Л и х о я р о в. Ей?

В и т а л и к. Да.

Л и х о я р о в. Свои?

В и т а л и к. Свои.

Л и х о я р о в. Ну-ка.

В и т а л и к. А вы смеяться надо мной не будете?

Л и х о я р о в. Не буду.

В и т а л и к.

Над Арбатом рассвет,

Облака в беспорядке

На восток убегают рассвету навстречу,

Им неплохо жилось на Собачьей площадке,

Они видели грусть и тоску человечью…

Л и х о я р о в. Неужели сам? А может, их тебе кто-нибудь написал?.. По Собачьей площадке грустишь? Или по рыженькой? По Собачьей площадке грустить не надо. Ну, стоял раньше твой дом, а теперь дырки на земле. А потом дома будут, проспект… Ну и черт с ней, с этой Собачьей площадкой… А вот насчет рыженькой… Не знаю, не видел. Не было. Иди к ней домой, войди в квартиру, извинись, скажи, что задержался… Цветы принеси. Деньги-то у тебя есть на цветы?

В и т а л и к. Есть.

Л и х о я р о в. А то возьми. Когда-нибудь отдашь.

В и т а л и к. Нет, спасибо, не нужно. До свиданья. (Уходит.)

Л и х о я р о в. До свидания…

Затемнение.

Снова квартира Потаповых. Большая комната. С портрета Елена Антоновна взирает на беспорядок, царящий в комнате, на раскрытый гардероб и валяющиеся на диване и спинках стульев наряды. У зеркала, меняя одну шляпку на другую, то накидывая на себя индийское сари, то снимая со стены кубинские маски и примеряя их, — П р а с к о в ь я. По радио та самая музыка, которая звучала на Красной площади.

П р а с к о в ь я. Это было удивительно… Это было действительно удивительно…

Г о л о с. Ничего удивительного. Обыкновенный праздник.

П р а с к о в ь я. Глупости какие! Праздник не бывает обыкновенным… Ступайте к дьяволу, капитан-наставник, и не мешайте мне наводить порядок в доме. (Завернувшись в сари, танцует, напевает что-то, улыбается.)

В дверь звонят. Прасковья открывает. В дверях — Ч у р и н.

Ч у р и н (смотрит на Прасковью). Простите, я, кажется, не туда попал. (Захлопывает дверь.)

П р а с к о в ь я (открывает дверь и втаскивает его в прихожую). Туда попал, туда! Не обращайте внимания, Пимен Федорович. Я тут навожу порядок. И ужасно беспокоюсь. Где Виталик? Одиннадцать часов, на улицах полно пьяных, автобусы переполнены, денег у него на такси нет, да и вряд ли сегодня найдешь такси.

Ч у р и н (заволновался). Позвонить в милицию? Или в «Скорую помощь»?

П р а с к о в ь я. Паника, Пимен Федорович! Он разумный мальчик, скоро вернется… (Грозно.) И тогда я набью ему морду.

Ч у р и н. Распустили.

П р а с к о в ь я. Да, я его распустила. Его распустила. Симочку, Зайку… Вот вас теперь распускаю.

По полутемной лестнице спускается  Ч у р и н. На площадках стоят обнимающиеся  п а р о ч к и. Некоторые совсем не обращают внимания на медленно спускающегося по ступеням старика. Некоторые отворачиваются и уходят в тень. Слышны шепот, тяжелое дыхание, отдельные фразы. Чурин прислушивается.

Ш е п о т  С и м о ч к и. Ну подожди, Феликс. Ну еще немного подожди, Феликс, я прошу тебя! Я тоже не могу дольше ждать, но Прасковья…

Он что-то говорит.

Хорошо. Раз ты настаиваешь — хорошо, так и сделаем… Надо только дождаться, чтоб она заснула… Чтоб она крепко заснула. И тогда… Хорошо, я сделаю, как ты хочешь, Феликс, я все сделаю… Только… А сейчас уйдем отсюда… Вернемся позднее… Когда она уснет… Когда Виталик уснет… Когда весь дом уснет…

Мимо Симочки, мимо Чурина вихрем проносится по лестнице вверх  В и т а л и к. Он звонит и стучит в дверь. Прасковья открывает.

П р а с к о в ь я. Наконец-то!

На кухне  П р а с к о в ь я  в фартуке продолжает мыть посуду. В и т а л и к, скинувший с себя в прихожей пальто, стоит на пороге и виновато смотрит в пол.

Думаешь, грызть тебя буду? Выговоры читать?

В и т а л и к. Задержался. Прости, старуха, не серчай.

П р а с к о в ь я. Есть будешь?

В и т а л и к. Мороженым напитался.

П р а с к о в ь я. Симочку встретил?

В и т а л и к. Стоит со своим очкастым на лестнице. Увидели меня, отвернулись. Я тоже отвернулся, будто я не я.

П р а с к о в ь я. Где ты был?

В и т а л и к. На Собачьей площадке.

П р а с к о в ь я. Врешь.

В и т а л и к. Нет, не вру.

П р а с к о в ь я. Я была сегодня вечером на Собачьей площадке. Тебя там не было.

В и т а л и к. И тем не менее я там был.

П р а с к о в ь я. Когда?

В и т а л и к. В половине десятого.

П р а с к о в ь я. И что ты там видел?

В и т а л и к. Сидел один полупьяный человек.

П р а с к о в ь я. Моряк?

В и т а л и к. Да, моряк.

П р а с к о в ь я. На бетонной трубе и курил?

В и т а л и к. Да.

П р а с к о в ь я. Тогда правильно.

В и т а л и к. Почему вы, взрослые, такие?

П р а с к о в ь я. Какие — такие?

В и т а л и к. Когда говоришь вам правду, вы не верите, а соврешь — сразу верите.

П р а с к о в ь я. Я извинилась.

В и т а л и к. А ты что делала на Собачьей площадке?

П р а с к о в ь я. Смотрела на место, где был когда-то наш дом.

В и т а л и к. Слушай, тетка, почему мы такие одинокие?

П р а с к о в ь я. Ты что?! Ты что?!

В и т а л и к. Только не вздумай говорить, что у нас нет одиночества, что я неблагодарное поколение, не ценю жизнь и меня вошь не ела. Да, не ела. И я очень ценю… Слушай, тетка. Я, кажется, влюблен. Думал, что избегну этой участи и уже никогда никого не полюблю. Буду, как ты… Старым холостяком. И вдруг…

П р а с к о в ь я. Кто?

В и т а л и к. Ты ее не знаешь. Таня Куличенко. Из десятого «А». Старше меня на два года. Конечно, она не обращает на меня ни малейшего внимания. И тем не менее я ее люблю. Как мальчишка. И это первая любовь. Не смей ухмыляться!

П р а с к о в ь я. Это у меня выражение лица такое. Я слушаю тебя.

В и т а л и к. Стихи ей послал. И подписался одной буквой. Я и ходил туда сегодня, на Собачью площадку, нарочно, думал, ее встречу. Они тоже там когда-то жили, до того, как снесли. Но она не пришла. Я еще никому не говорил о нашей любви. А кому нужно? Матери? Ее нет, да ей и неинтересно. Симка вся со своим Феликсом. Самсон молод еще, всего три года. Вот решил тебе сказать. Ты мне всегда была, ну нет, не вместо матери. Больше! Отца я так и не знал. Он ведь… Ну вот, а сейчас ты нахмурилась. Почему вы никогда о нем не говорите? Почему мама никогда, ну никогда не вспоминает о нем? Он сделал что-нибудь? Провинился?

П р а с к о в ь я. Что ты плетешь! Я больше не могу слушать!

В и т а л и к. Он ведь твой брат, Симкин и мой отец. Что с ним случилось? Почему он не жил с нами, а мама, как заходит о нем речь, восклицает: «Ах, это такая трагедия!» И все! Скажи, Прасковья. Сейчас скажи.

П р а с к о в ь я. Он погиб в последний год войны.

В и т а л и к. Но ведь я…

П р а с к о в ь я. Да, так мы все думали. Считали его погибшим. Оплакивали. Похоронили. И вдруг через три года он появился. Он был в плену. Был ранен, тяжело болел… Ужасно болел и не хотел нам ничего сообщать. Елена уже тогда была знаменитая женщина. Ездила в Стокгольм на съезд сторонников мира, собирала подписи под Воззванием, выступала, в газетах были ее портреты. Может быть, поэтому… Он был очень гордый. Но вот он вернулся, и стали мы жить. Он никуда не выходил из дома. Только сидел у окна и смотрел на Собачью площадку. За три месяца до твоего рождения он умер. Война нагнала его. Мы с Еленой очень хотели, чтоб он стал таким, как раньше, — веселым, блестящим. Но он не стал. Потом родился ты. Вот и вся история.

В и т а л и к. А ты? Ты ведь тогда молодая еще была.

П р а с к о в ь я. Я всегда была самая старшая в доме. Даже когда мне было десять лет.

В и т а л и к. У тебя ведь был человек? Друг папы, я знаю. Дядя Коля. Где он?

П р а с к о в ь я. Не знаю. Этого никто не знает. Ни я, ни Елена… И Юра не знал… Где он сейчас? В каком государстве? Как выглядит? Какое у него лицо?

В и т а л и к. Вы не переписывались?

П р а с к о в ь я. Нет, никогда. Он уехал в Испанию в тридцать девятом году. Мне было девятнадцать. С тех пор… Иногда вдруг кто-нибудь вспоминал о нем… И сразу замолкал. Я просила Елену, когда она ездила в Швецию, на Кубу, в Африку, узнать о нем. Но она не узнала… Кажется, только однажды она видела где-то его портрет. Кажется, в австралийской газете. Но он был в больших темных очках и носил другое имя…

В и т а л и к. Он был красивый?

П р а с к о в ь я. Нет, не очень. Курносый. Шатен, Хорошо говорил по-английски. Потом выучил испанский… Я не знаю о нем ничего… Я тоже иногда хожу в праздники на Собачью площадку, и все мне кажется, что встречу… Но не встречаю… Так что ты напрасно, Виталик, говоришь… Я не ухмыляюсь. Я тебя уважаю, старик…

В и т а л и к. А ты бы хотела его увидеть?

П р а с к о в ь я. Нет.

В и т а л и к. Почему?

П р а с к о в ь я. Потому что я бы умерла. И на кого бы я вас оставила?

В и т а л и к. Да, нам без тебя труба… Ты вообще единственный человек в этом доме. Только слушай, Прасковья, а ты не врешь это все? То есть не выдумываешь, а? Ты ведь выдумщица. Я помню, как в детстве ты мне сказки рассказывала. И какие сейчас Самсону загибаешь. Слишком уж все смахивает на сказку.

П р а с к о в ь я. А жизнь-то разве не смахивает на сказку, что ли? Я и сама не знаю, было это или так… Словом, уходи спать, старик. Как говорят в сказках — утро вечера мудренее.

В и т а л и к (подходит к ней, обнимает). Думаешь, пройдет у меня, а? А ты молодец, старуха… Даже если выдумала — все равно молодец. Давай с тобой заключим союз, а?

П р а с к о в ь я. О ненападении?

В и т а л и к. О дружбе. Чтоб всегда говорить друг другу правду, чтоб не подозревать и не переспрашивать, чтоб предупреждать об опасности, защищать, не давать в обиду. Идет?

П р а с к о в ь я. Можно.

В и т а л и к. Хотя ты и воспитала меня, ты неплохой человечек, старуха. Совсем ничего, неплохой.

П р а с к о в ь я. А ты наглец.

В и т а л и к. Будешь дружить со мной, старуха?

П р а с к о в ь я. Буду.

В и т а л и к. Ну, тогда этот день кончился для нас совсем неплохо. Совсем неплохо.

З а н а в е с.

АКТ ВТОРОЙ

(Продолжение первого.)

Г о л о с. На чем мы остановились? Ах, да! Виталик сказал…

В и т а л и к. Ну, тогда этот день кончился для нас совсем неплохо. Совсем неплохо.

Г о л о с. Но, кажется, мальчик ошибся. День этот вовсе еще не кончился.

П р а с к о в ь я. Оставь рубашку, я к утру приготовлю.

Виталик на ходу стаскивает с себя рубаху, бросает Прасковье и уходит к себе в комнату.

(Напевает.) Я ехала одна, двурогая луна светила в окна тусклые вагона…

Звонок. Прасковья открывает. Входит  Ч у р и н.

Ч у р и н. Не сказал вам самого главного.

П р а с к о в ь я. Опять поссорились с Викторией Викторовной?

Ч у р и н. Нет. Да. Не в этом дело. Положите рубашку! Есть приятная новость.

П р а с к о в ь я. «Она обожала светские новости».

Ч у р и н. Вчера приходил участковый Барабанов и спрашивал о вас. Говорит, поскольку вы не работаете, своей семьи и своих детей у вас нет и вас нельзя считать домашней хозяйкой, вас можно считать тунеядцем и ставить вопрос о вашем выселении из Москвы.

П р а с к о в ь я. Это и есть приятная новость?

Ч у р и н. Да! Получено письмо из райисполкома о том, что мое предложение сделать добавочно лифты в пятиэтажных домах рассматривается. В нашем доме будет лифт.

П р а с к о в ь я. На каком этаже вы живете?

Ч у р и н. На первом.

П р а с к о в ь я. Так за каким шутом вам лифт?

Ч у р и н. Потребуются лифтерши. Много лифтерш. Мы их подберем из различных старух. И вы будете над ними старшая. Улавливаете?

П р а с к о в ь я. Улавливаю.

Ч у р и н. И вот это письмо Виктория Викторовна спрятала и забыла мне показать. А я его так ждал!

П р а с к о в ь я. Спасибо за заботу. Только я ведь не умею вязать.

Ч у р и н. Научитесь.

П р а с к о в ь я. И не люблю сплетничать. А надо будет сидеть в подъезде, вязать и сплетничать. Нет, милый, спасибо. Я подумаю о вашем предложении. «Она загадочно улыбнулась собеседнику, давая понять, что беседа окончена». А ваш Барабанов болван. Скоро вернется Елена и объяснит ему это.

Ч у р и н. Вы уверены? Не далее как час назад я спускался от вас по лестнице и слышал, как молодой человек кричал своей любимой, что ее тетка изувер и тюремщик и что он сегодня же выкрадет из ее лап маленького мальчика, если она добром не отдаст, и увезет в Останкино, где снял комнату. И они там будут жить втроем.

П р а с к о в ь я. Это были Симочка и Феликс?

Ч у р и н. Да, это были они.

П р а с к о в ь я. И вы не вызвали его на дуэль, не проткнули шпагой?

Ч у р и н. Простите меня, Прасковья Дмитриевна, но вы мне кажетесь человеком чрезмерно легкомысленным. Пора подумать о себе! С чем вы останетесь, когда Симочка и Зайка уедут отсюда? Вы их не удержите — закон на их стороне. Виталик скоро станет совсем взрослым. Елена Антоновна еще не старая женщина. Она выйдет замуж. С чем вы останетесь? У вас нет трудового стажа. Вам даже пенсии не дадут.

П р а с к о в ь я. Тунеядцам давать пенсию, еще чего! Так любое государство прогорит.

Ч у р и н. Как вы встретите свою старость?

П р а с к о в ь я. На лифте. Я буду королевой лифтерш.

Ч у р и н. Мы с Викторией Викторовной предлагаем вам переехать к нам. У нас хорошая двухкомнатная квартира. Вы будете нашей сестрой.

П р а с к о в ь я. Дед ловил неводом рыбу, одна старуха пряла свою пряжу, другая старуха — зверь, ведьма, тюремщик и изувер — каталась на лифте вверх и вниз. Спасибо, голубчик, вы верный и трогательный друг. (Вдруг.) Ну и что они еще говорили?

Ч у р и н. Он кричал на всю лестницу, что будет жить вместе с Симочкой в большой светлой комнате, где тепло и их никто не гонит.

П р а с к о в ь я. Подумать только — у такого приличного отца такой сын!

Ч у р и н. Откуда вы знаете отца?

П р а с к о в ь я. Познакомилась сегодня вечером на Красной площади. Капитан Лихояров подарил мне великолепный красный шарик для Зайки.

Ч у р и н. Каков оказался капитан?

П р а с к о в ь я. Галантен и выглядит, будто только что вылез из телевизора. Приглашал к себе в гостиницу «Пекин», где у него полно друзей. Вызван в Москву на парад Победы, прекрасно знает Елену и Татьяну Ивановну, которые на его теплоходе вернулись с Кубы.

Ч у р и н. Вы о нем знаете больше, чем родной сын. Не далее как час назад здесь, на лестнице, я слышал, как его Феликс рассказывал вашей Симочке, что его отец Андрей Петрович Лихояров лишен звания капитана, выгнан из пароходства за пьянство, отсталость и невежество. В Москву на парад Победы его никто не вызывал, в Кремль у него приглашения не было, в гостиницу «Пекин» его не пустили. Он живет у сына в общежитии и спит там на полу.

П р а с к о в ь я. Неправда!

Ч у р и н. Его сделали капитаном-наставником. Затем перевели в помощники. Тогда он напился, перестал появляться в пароходстве, плюнул на все и уехал из Калининграда. Об этом говорил его сын Феликс. Туда, в Калининградское пароходство, каждый день приходят новые суда из Польши, из Германии. Новые, усовершенствованные, сплошная электроника и кибернетика. С водкой они не уживаются. С Лихояровым тоже. Так говорил его сын Феликс. У бывшего капитана очень плохие дела. Подозреваю, что он приехал в Москву, чтобы при посредстве Елены Антоновны и Татьяны Ивановны — они женщины знаменитые, влиятельные, со связями — попытаться поправить свои дела.

П р а с к о в ь я. Вы правду говорите? Действовать через женщин… Бедняга! Вы просто поразили меня, Пимен Федорович. Вы в куски разбили мое бедное сердце. Ай-ай-ай. (Смеется.) На нас пошли в бой, Пимен Федорович! Против нас весь мир. Участковый Барабанов и родная племянница, отец и сын Лихояровы, эта старая макака из Мелитополя… Ужас! (Смеется.) У вас закурить нету? Ужасно вдруг захотелось подымить. Мы еще повоюем, а? Кто — мы? Я, вы, ваша Виктория Викторовна, различные старухи — будущие лифтерши — и два мальчика, одному из которых пятнадцать, а другому три года. Вот наша армия! Лифты к бою приготовить! Вязальные спицы вперед! В атаку! Надо продержаться до приезда Елены. Хотя кто знает, какую сторону она примет…

Звонки в дверь.

Не открывайте! У Симочки есть собственный ключ, я дома, Елена в Африке. Мы забаррикадируемся и будем отстреливаться.

Опять звонки.

Откройте же! Если меня — скажите, что я уже сослана на Колыму.

Настойчивые продолжительные звонки.

Посмотрите в щелочку.

Ч у р и н (смотрит в щелку). Это Татьяна Ивановна.

П р а с к о в ь я. Ночью! С ума сошла. Может быть, с Еленой что-нибудь, и она узнала… (Открывает.)

Входит  А н г е л е й к о.

А н г е л е й к о. Ты что же, матушка, так долго за дверью держишь?

П р а с к о в ь я. Случилось что-нибудь? С Еленой?

А н г е л е й к о. Нет, с Еленой ничего не случилось.

П р а с к о в ь я. Зачем пожаловала?

А н г е л е й к о. Дай отдышаться. (Снимает пальто. Перевешивает орден на кофточку.) Вернулась я к себе в гостиницу «Украина», на восьмой этаж, там знаешь кто у меня в комнате сидит? Угадала, Лихояров! Сидит и спит… «Ты чего?» — «Поедем к ней!» — «К кому?» — «К Прасковье-Аделаиде-Мерседес!» — «Да они уже спать полегли». — «Поедем, я тебя умоляю!» Слышишь, как ставит вопрос? «Я тебя умоляю! Дело у меня к ней. Я ей по ошибке чужой воздушный шарик подарил». — «Отнимешь, что ли?» — «Выяснить!» — «Что выяснить?» — «Важное!» Ну, раз важное… сели в такси-машину, приехали. Он на лестнице ждет.

П р а с к о в ь я (с замиранием). Кто?

А н г е л е й к о. Прынц. (Открывает дверь на лестницу. Кричит.) Эй, Лиходей Петрович! Поднимайтесь.

П р а с к о в ь я. Что ты, что ты… Я в таком виде…

Ч у р и н. Приехал хлопотать. Какие люди бесстыдные! Пользуется Днем Победы.

Щурясь от яркого света, заходит в распахнутом плаще  Л и х о я р о в.

Л и х о я р о в (в прихожей). Добрый вечер! С праздником!

П р а с к о в ь я (она кухне забилась в угол). Зачем ты, Татьяна Ивановна! Зачем…

Лихояров в это время снимает плащ, вешает его, направляется на кухню, сопровождаемый Ангелейко.

Нельзя сюда! (Визгливо, будто и не своим голосом.) Нельзя, сказано, нельзя! Здесь никого нету! Куда вы! На дворе ночь-ночинская, а они в гости, на кухню… (Хватает скалку.) Вот я вас сейчас скалкой… Хозяев нет, дети спят… (Пробегает мимо изумленного Лихоярова со скалкой в руке. Скрывается в комнате.)

Л и х о я р о в (не узнавший ее, смотрит вслед. Обращаясь к Чурину, в поисках сочувствия). Видал, дед, как в Москве гостей встречают?

Ч у р и н (как ужаленный). Я вам не дед! Не дед!

Л и х о я р о в (удивлен). А кто же ты? Бабка, что ли?

Ч у р и н. Нахал! (Уходит на лестницу, громко хлопнув дверью.)

Л и х о я р о в (показывая вслед ушедшей Прасковье). Это кто же такая была?

А н г е л е й к о (улыбается). Не обращайте внимания. Не обращайте, пожалуйста. Отдохните, Лиходей Петрович. (Уходит следом за Прасковьей в комнату Елены.)

Лихояров один. Он заходит на кухню, закуривает.

А в комнате Елены — П р а с к о в ь я  и  А н г е л е й к о.

А н г е л е й к о. Не пойму я тебя, Прасковья, никак не пойму. Шмель тебя, что ли, укусил? Ты чего безобразничаешь?

П р а с к о в ь я. Она еще права! Приезжает ночью, без предупреждения, да еще не одна, да еще с претензией. Что ему от нас нужно? Думаешь, не знаю, кто он такой и зачем здесь? Все известно! Капитан погорелого корабля! За сына приехал хлопотать. Женить сынка надо! А попутно и свои дела устроить. Выгнали его отовсюду, звания лишили, так он теперь решил через женщин действовать. Как это неблагородно! А от тебя я этого никак не ожидала, откровенно говоря, Татьяна Ивановна, ну никак не ожидала, дорогая фея.

А н г е л е й к о. А чего же ты ожидала?

П р а с к о в ь я. Всего, только не этого. Собственно говоря, кто ты такая? Знатная свекловичница? Ну, так и сажай свою свеклу, пожалуйста, а в чужие жизни не вмешивайся. А ты уж решила — раз тебя во все президиумы сажают, ты всех умнее? Всех имеешь право учить? И как романы писать, и как сахарный тростник выращивать, и как в космос летать, и как нам жить на свете. Народный контролер? Нас контролировать не надо, мы уж сами как-нибудь без чужой помощи сообразим. Да-с! Сами с усами.

А н г е л е й к о (спокойно). Высказалась?

П р а с к о в ь я. Вся!

А н г е л е й к о. А теперь, раз вы сами с усами, ты себе на усы и намотай. Сами знаете, как жить? Ну и живите на здоровье, не о вас разговор. О человеке. Если человек этот тонет у тебя на глазах, ты ему так утонуть и позволишь? Веревку не бросишь? На помощь не позовешь? Нет, матушка, хоть ты и не хочешь моих советов слушать, я тебе все же совет дам… Дам совет. И заставлю тебя послушать. Сиди! А то как двину… (Берет ее за руку.) Слушай, милая, слушай, ласковая, слушай…

Затемнение.

Снова на кухне. Лихояров сидит на табурете и курит. Из детской комнаты, в трусах, протирая глаза, выходит  В и т а л и к. Смотрит на Лихоярова. Тот на мальчика.

В и т а л и к. Вы?!

Л и х о я р о в. А ты что тут делаешь?

В и т а л и к. Странно. Я у себя.

Л и х о я р о в. У себя?

В и т а л и к. Значит, вы не ко мне?

Л и х о я р о в. На что ты мне?

В и т а л и к. Как же вы здесь?

Л и х о я р о в. Вот с Татьяной Ивановной…

В и т а л и к. Подождите. Это на вашем корабле в прошлом году возвращались с Кубы мама и Татьяна Ивановна?

Л и х о я р о в. На моем.

В и т а л и к. Вы — отец Феликса?

Л и х о я р о в. Ты, как отдел кадров.

В и т а л и к. А на Собачьей площадке что вы делали?

Л и х о я р о в. Гулял. С теткой твоей.

В и т а л и к. С Прасковьей?

Л и х о я р о в. С ней.

В и т а л и к. Вот так да. А здесь вы…

Л и х о я р о в. В гостях. А ее нет. Какая-то мегера выбежала, хотела меня палкой огреть. Сестра ее, что ли?

В и т а л и к. Какая сестра?

Л и х о я р о в (задумался). Скажи, парень, тетка твоя Прасковья нормальная?

В и т а л и к. Вполне.

Л и х о я р о в. И она шутница, что ли? Любит представления разные выкидывать, а?

В и т а л и к. Да, сколько угодно! Она Самсону, племяннику моему, индийские танцы пляшет, романсы поет цыганские… А на Новый год нарядилась трубочистом из Мосгаза, все испугались страшно. Мама даже валокордин принимала. Вообще да, она у нас комик.

Л и х о я р о в. А я?

В и т а л и к. Что — вы?

Л и х о я р о в. Похож на комика?

В и т а л и к. Нет… В Калининграде служите?

Л и х о я р о в. Предположим.

В и т а л и к. Хороший городишко! Утопает в зелени. Масса новых зданий. Жалко, не восстановили замок прусских королей.

Л и х о я р о в. А на кой он тебе ляд?

В и т а л и к. Самая западная точка нашей земли.

Л и х о я р о в. Давно там был?

В и т а л и к. Собираюсь.

Л и х о я р о в. Капитаном стать? По всем морям-океанам шаландаться? По изгибам зеленых зыбей…

В и т а л и к. Шелестят паруса кораблей…

Л и х о я р о в. Передай привет твоей тетке… И Татьяне Ивановне. Будь здоров! (Надевает плащ.)

В и т а л и к (пытаясь его удержать). Вы подождите, посидите.

Л и х о я р о в (решительно). Тут меня напротив, в мотеле, друзья ждут. (Козырнув, направляется к двери. Носом к носу встречается с Чуриным.) Прощай, дед! (Уходит.)

Ч у р и н (задыхаясь). Я вам не дед! Я вам не дед!

Слышно, как внизу хлопнула парадная дверь.

(Виталику.) В какое время на земле жили ихтиозавры?

В и т а л и к (покорно отвечает). Эти ископаемые, морские пресмыкающиеся…

Ч у р и н. Довольно! Знаешь. Расстояние от Земли до Солнца?

В и т а л и к. Сто пятьдесят миллионов километров.

Ч у р и н. Молодец! Тройка.

В и т а л и к. Почему?

Ч у р и н. Тем, кто хорошо знает, всегда ставил тройки. Чтоб не зазнавались. А тем, кто ничего не знает, — тоже тройки. Чтоб не падали духом. Такая у меня метода. Не согласны — жалуйтесь!

Входит  П р а с к о в ь я.

П р а с к о в ь я. А где же…

Ч у р и н. Я здесь!

В и т а л и к. Он ушел. Просил передать привет.

П р а с к о в ь я. Зачем же ты отпустил?

В и т а л и к. Я не отпускал. Он в мотель побежал. Там у него друзья.

П р а с к о в ь я. Ах! (Быстро уходит.)

Окружная автомобильная дорога, разъединяющая дома девяносто пятого квартала и мотель. Автобусная остановка. Мокрый асфальт и ветер. У остановки — Л и х о я р о в. К нему подходит  П р а с к о в ь я.

П р а с к о в ь я. Наконец-то я вас догнала! Куда это вы убежали вдруг?

Л и х о я р о в. По-моему, меня выгнали.

П р а с к о в ь я. Кто посмел выгнать моего гостя? Друга моей невестки? Отца жениха моей племянницы?

Л и х о я р о в. Одна дама со скалкой в руке.

П р а с к о в ь я. Ах, эта сумасшедшая! Ненормальная лифтерша.

Л и х о я р о в. Разве у вас в доме есть лифт?

П р а с к о в ь я. Нет, лифта еще нет, но лифтерши уже есть. Напрасно вы ушли. Мы посидели бы на кухне, покалякали. Татьяна Ивановна велела вас немедленно вернуть.

Л и х о я р о в. А ненормальная лифтерша?

П р а с к о в ь я. Ушла. Будут две очаровательные веселые женщины, и крепкий цейлонский чай, и милая беседа.

Л и х о я р о в. Зачем же возвращаться. Лучше зайдем в мотель, вот он рядом. Там мои друзья. У них есть «Москвич». Я сяду за руль, заеду за Татьяной Ивановной, и поедем мы кружить по окружной дороге вокруг Москвы. Свернем, если хотите, в Химки, к речному вокзалу…

П р а с к о в ь я. Сядем там на теплоход и… Навигация уже открылась?

Л и х о я р о в. Откроем. Можно в Астрахань, можно в Ростов и на Черное море, в Одессу, в Ялту. Можно в Пермь или в Ленинград. По Волго-Балту. Любите Ленинград?

П р а с к о в ь я. Откровенно говоря, я обожаю Ленинград. Только, правда, я там никогда не была. Но это не так важно.

Л и х о я р о в. В Ленинград можно и машиной.

П р а с к о в ь я. А права у вас есть?

Л и х о я р о в. Права я оставил в Калининграде. Да здесь они и не годятся.

П р а с к о в ь я. У меня есть. Вот! На имя Елены, но кто там будет смотреть. Я брала их с собой в Кремль… Нет, лучше на теплоходе. Интереснее. Как вы говорите? По Волго-Балту в Ленинград? А оттуда?

Л и х о я р о в. Кронштадт — мимо! Таллин, Рига, Калининград — мимо!

П р а с к о в ь я. И мы не остановимся и не сойдем в вашем городе?

Л и х о я р о в. На обратном пути. А сейчас некогда… Стокгольм, Копенгаген… Мимо! В Лондон зайдем?

П р а с к о в ь я. На обратном пути.

Л и х о я р о в. Ла-Манш, Атлантика, Бискайский залив, Лиссабон…

П р а с к о в ь я. Дайте вздохнуть. У меня голова кружится. И укачивает… А правда, что женщина на корабле приносит несчастье?

Л и х о я р о в. Ерунда! Женщина на корабле приносит только счастье. Вот и Саргассово море… Багамские острова… Куба! Вот она, Куба. Порт Нуэвитас. Мы в Гаване.

Решетчатый павильон автобусной остановки превратился в вахтенный пост. У штурвала — капитан  Л и х о я р о в. Он нажимает невидимые кнопки, говорит в мегафон.

Сбавить обороты. Малый ход. Самый малый. Подработать вперед. Убрать машину. Отдать швартовы. Стоп. Посмотрите, Прасковья Дмитриевна, швартуется еще один океанский лайнер. Это «Хосе Марти». Его капитан мой друг.

П р а с к о в ь я. У вас и там есть друзья?

Л и х о я р о в. И там. Всюду. Эй, на «Хосе Марти»! Привет капитану Гарсиа от Лихоярова!

П р а с к о в ь я. Наконец-то я вижу море, океан, лайнер… Вы всегда были торговым моряком?

Л и х о я р о в. Нет. В войну я кончил ускоренные курсы и командовал подводной лодкой.

П р а с к о в ь я. Мой брат тоже был военным… Боже, как я замерзла!

Л и х о я р о в. Накиньте мой плащ. Будет теплее.

П р а с к о в ь я. А вы?

Л и х о я р о в. А мне жарко…

Она надевает его плащ. Так они идут по обочине дороги. Поднимаются на насыпь, где березки и пни, а сзади бараки.

(Оглядывается.) Прасковья Дмитриевна!

П р а с к о в ь я (тихо). Я здесь.

Л и х о я р о в (простодушно). Слушай, Прасковья Дмитриевна! Ну, чем тебе мой варнак не подходит? Давай говорить, как русские люди, как простые люди. Я вот волгарь и хитрить ненавижу. Почему ты с ним эдак? Ведь он парень достойный, серьезный. Брось ты это, Прасковья Дмитриевна!

П р а с к о в ь я. Заберите ваш плащ. Живо!

Л и х о я р о в. Замерзнешь.

П р а с к о в ь я. Ничего. (Сбрасывает с себя плащ.) И почему вы мне говорите «ты»? Я ведь не буфетчица на «Трех богатырях» и не ваша подруга детства. И почему вы так хлопочете о вашем Феликсе? Почему у него такое имя? Он что, поляк? Он вам поручил похлопотать за него? Как это смешно, и нелепо, и несовременно. «Она умирала от смеха, глядя на ошеломленное лицо ее собеседника». Я, конечно, произвожу впечатление недалекой такой, запечной тетки…

Л и х о я р о в. Я этого не говорил…

П р а с к о в ь я. Достаточно, что вы так думаете. Но напрасно вам кажется, что я не разбираюсь, где настоящий капитан-наставник с Балтики, а где выгнанный с работы, спившийся человек, у которого так плохи дела, что он не рассчитывает на свои силы.

Л и х о я р о в. А если перевести?

П р а с к о в ь я. Вам лучше знать. Вам, приехавшему поправлять свои дела при посредстве двух прославленных женщин — Елены Антоновны и Татьяны Ивановны.

Л и х о я р о в. Кто же вам об этом сказал?

П р а с к о в ь я. Женщины, мужчины, дети, лифтерши, ступеньки… У меня тоже есть друзья, и их тоже много, и они тоже всюду, всюду..

Л и х о я р о в. И вы им поверили?

П р а с к о в ь я. Не совсем. Поэтому побежала за вами. Поэтому гуляю с вами. Задаю наводящие вопросы. Тихонько посматриваю. Не может быть, думаю. Занятный он, думаю. Всюду бывал и говорит как-то интересно. Рассказывает. А я просто давно не разговаривала с людьми. Все дома, все дома… И Татьяна Ивановна так о вас, с таким уважением… «Иди, говорит, он ждет»… Я сейчас, раз-раз, костюм, туфельки… Раз-раз… А вы грустный. И говорите так приятно, баском таким. И на «о» немного напираете. О сыне ни слова. Вот, думаю, деликатный какой… И вдруг! «Слушай, Прасковья! Чем тебе мой варнак не подходит?» Варнак — я и слова такого не знаю. «Давай говорить, как русские люди. Я волгарь простой и хитрить ненавижу». Никакой вы не простой. А очень сложный. (Подходит к дереву, обнимает его.) Товарищи березы! Вы известные борцы за мир, не меньше, чем моя Елена Антоновна! Скажите ему, чтоб он оставил меня в покое со своим Феликсом. Как ему не стыдно!

Л и х о я р о в. О чем же вам еще говорили?

П р а с к о в ь я. Обо всем! И как вы потеряли жену, а до этого от вас уехал сын. И вы остались один. И с вашего корабля сбежал матрос. На островах Зеленого Мыса. И вы стали пить, пить…

Л и х о я р о в. В Дакаре он сбежал. В Дакаре. Он был бандит, уголовник…

П р а с к о в ь я. Вас перевели помощником на дизельэлектроход… А вы не пошли. Вы по неделям не выходили из комнаты и все пили, пили…

Л и х о я р о в. Я этого парня любил, как сына. Когда я один остался, Филька мой уехал в Москву учиться, Надя умерла… Он все ко мне ходил. Я ему шинель подарил, две пары ботинок, рубашки… Деньги давал. А он сбежал в Дакаре, сукин сын. Обокрал меня, обокрал старпома. Зачем? Мы бы и так ему дали. Зачем он это сделал!

П р а с к о в ь я (совершенно таким тоном, каким говорят в таких случаях жены). Удивительное дело! Неужели нужно так близко принимать к сердцу! Десятки тысяч наших моряков ходят по всем морям и океанам, и только один сукин сын остался — из-за этого расстраиваться! Ты как ребенок, Андрей Петрович! Прямо как большой ребенок. Наплевать на него. Надо себя беречь. Ну, почему молчишь? Разве я не права?

Л и х о я р о в (покорно). Права. Ты всегда права, Надя… (Вдруг осекся и с удивлением посмотрел на нее.) Почему это вы меня на «ты» называете? Я ведь еще не совсем спился, не бич, не гопник, не стою у магазина и не собираю на бутылку. Отчего это вы меня на «ты» зовете?

П р а с к о в ь я. Мне вдруг показалось… Разве у вас на Волге не называют все друг друга на «ты»?

Л и х о я р о в. Нет, не называют.

П р а с к о в ь я. Тогда прошу простить меня. «И она рассыпалась в извинениях, стараясь прикрыть свою небрежность позолотой хороших манер».

Л и х о я р о в. Что это вы все говорите из старых романов?

П р а с к о в ь я. От недостатка культуры.

Л и х о я р о в. Для чего пошли со мной? Из жалости? Но я никого не просил меня жалеть, Прасковья Дмитриевна. И ничьего заступничества не надо, не для того я в Москве. Сам привык, без чужой помощи, своим ходом двигаться.

П р а с к о в ь я. Если можете — простите меня, Андрей Петрович. За это я буду вам верно служить.

Л и х о я р о в. А мне не нужна ваша служба.

П р а с к о в ь я. Тогда послужите мне. Отвезите меня сейчас же назад, в девяносто пятый экспериментальный квартал. Мне пора.

Л и х о я р о в. Только я на одну минуту должен забежать в мотель. Там друзья ждут меня… Давно уже ждут. И если вы подтвердите…

П р а с к о в ь я. Вам нужен свидетель? Извольте. Я зайду вместе с вами в мотель. Только на одну минуту.

Темнота. Голос дежурной: «Вам к кому?» Голос Лихоярова: «В двадцать пятый номер». Голос дежурной: «Ваша фамилия Лихояров? Они вас ждали и уехали в город. Оставили записку и ключ от номера».

Свет. В большом номере-люкс современная мебель, цветы и широкое окно, закрытое кружевным занавесом, за которым видны шоссе, бегущие по нему огоньки автомобилей и корпуса девяносто пятого квартала.

П р а с к о в ь я  и  Л и х о я р о в.

П р а с к о в ь я. Гляньте, вот там вдали наш дом. И иллюминация. Сегодня праздник на нашей улице. Будто мы подплываем прямо к нашему дому на океанском корабле. Что в записке?

Л и х о я р о в. «Андрей, жди нас. Мы поехали в город прощаться с Днем Победы. Все остальное на столе». (Подходит к столу, снимает салфетку.) Действительно! Апельсины, яблоки, шампанское…

П р а с к о в ь я. А нас не арестуют? Ночью в гостинице, в чужом номере. Вдруг придет Барабанов.

Л и х о я р о в. Кто?

П р а с к о в ь я. Один мой большой-большой друг. (Осматривается.) Вы знаете — я первый раз в гостинице, честное слово. (Ходит по номеру. Открывает двери. Заглядывает.) Ванная… Телефон… Как в кино. Что это вы делаете? Нельзя!

Л и х о я р о в (открывает шампанское). Можно! Сегодня можно! Включите радио.

Музыка.

А теперь мы выпьем с вами, а, Прасковья Дмитриевна? Иначе хозяева будут обижены. (Разливает шампанское в бокалы.) Ну вот, День Победы кончился. Начинается новый — десятое мая.

П р а с к о в ь я (пьет маленькими глотками). Интересно знать — вы, кажется, собираетесь вернуться в свой Калининград?

Л и х о я р о в. Никогда!

П р а с к о в ь я (будто и не слыша его). И вы будете мне писать из своего Калининграда.

Л и х о я р о в. Не знаю.

П р а с к о в ь я (будто не слыша его). Только пишите подробно. И про вашу коробку «Три богатыря», и про ваших товарищей, и как вас встретили в пароходстве, и кто куда уходит… Если это, разумеется, не военные тайны. И когда вы пойдете в далекое плавание, в Саргассово море какое-нибудь или еще куда — напишите. А я, если хотите, буду волноваться. Хотите, я буду волноваться?

Л и х о я р о в. А почему бы вам как-нибудь не взять отпуск и не приехать в Калининград и не увидеть все своими глазами? Я вам покажу порт, поведу на корабли, на плавбазу «Святогор». Там завод, и кино, и телевизор, и библиотека… Приезжайте!

П р а с к о в ь я. Не знаю. Я ведь на такой работе, где никогда нет отпуска.

Л и х о я р о в (обращаясь к столу). Друзья! К нам в гости приехала Прасковья Дмитриевна. Хотя она на такой работе, где никогда не бывает отпуска, — она приехала в отпуск. Я обещал ее хорошо встретить и вот держу обещание! Вот капитан «Святогора», он только что вернулся из четырехмесячного плавания. Вот «Кемь», вот «Балтийск», вот «Мурманск», вот «Полярное», вот «Юрий Гагарин», вот «Анатолий Луначарский» и вот «Город Псков» и «Город Луга», вот «Партизан Железняк», вот «Сергей Есенин»… Это все дружки мои… Много лет мы вместе. Много лет и много миль. Они знают, как трудно бывает встретить человека. И как плохо, когда не встретишь. И как плохо, когда никто не ждет на берегу. Вот молодость — она быстро проходит. И красота — она быстро проходит. И праздник — он быстро проходит. А человек остается… И в праздник, и в будни, и на пиру, и когда один…

П р а с к о в ь я (хватает его за руку). И хватит! И больше не надо пить!

Л и х о я р о в. Ну, одну-то! В такой день!

П р а с к о в ь я. Нельзя! Врачи запрещают! Сердце. А сейчас я скажу. Только вы слушайте, не шумите так… Мне очень приятно с вами. Да. Хотя праздник уже кончился и уже поздно… Почему поздно? Разве бывает поздно? Ну, пожалуйста, Елена, ну, прошу тебя, отвернись, не гляди на меня с такой укоризной. Когда Николай, Юркин друг, уехал от нас, пропал, сколько мне было? Девятнадцать! И мы все ведь ждали его. И я ждала. И вдруг… Он вернулся! Сильно постарел, изменился, и зовут его по-другому, и на «о» говорит немного. Но все же вернулся. И будто не было ее вовсе, не было этой проклятой войны. И будто мы все здесь и живые и такие веселые… Вот на других планетах совершенно нет жизни. Вот, Виталик, подтверди, пожалуйста, ты ведь все знаешь, не дашь соврать. Совершенно нет жизни. А на нашей-то есть! Есть жизнь. Как же можно отнимать ее? Какое бесстыдство! Правда, товарищ Барабанов? Надо жить долго, счастливо, вечно… Я еще никогда не плавала по морю. Хотя, оказывается, женщина на корабле приносит счастье. За десятое мая!

Аплодисменты невидимых гостей. Крики «ура» и звон бокалов… В дверь стучат. Настойчиво, долго. Лихояров открывает. На пороге — взволнованный  В и т а л и к.

Л и х о я р о в. Ты! Опять ты!

В и т а л и к. Еле нашел вас… По всей гостинице спрашивал — не видели ли моряка и женщину…

П р а с к о в ь я (упавшим голосом). Что случилось, Виталик?

В и т а л и к. Ничего особенного… Просто ведь мы уговорились с тобой помогать друг другу… Прилетела мама. Только что прилетела мама из Бамако.

П р а с к о в ь я. Елена!

В и т а л и к. Да… А Зайки нет.

П р а с к о в ь я. Как — нет?

В и т а л и к. Симочка и Феликс его увезли. Он спал и плакал, и не хотел ехать, но они закрыли его одеялом и увезли. В Останкино. Феликс там снял комнату. И пока тебя нет, они решили воспользоваться, сели в такси и укатили. А потом вдруг приехала мама. Она сама не своя.

П р а с к о в ь я. Скорее домой! Скорее… (Бежит к двери. Лихоярову, с внезапной ненавистью.) Пропустите же меня, ну, капитан-наставник!

Затемнение.

Квартира Потаповых. П р а с к о в ь я  стоит посреди комнаты. Ее обнимает  Е л е н а  А н т о н о в н а. Поодаль — В и т а л и к  и  Ч у р и н. На полу нераспакованные чемоданы, с иностранными наклейками и бирками авиакомпании.

П р а с к о в ь я. Нет! Нет!

Е л е н а  А н т о н о в н а (обнимая ее). Почему — нет? Ты не рада мне, золовушка?

П р а с к о в ь я. Нет-нет… Я очень рада тебе, Елена…

Е л е н а  А н т о н о в н а. Ну, отдышись, присядь. Ну смотри, на тебе лица нет…

П р а с к о в ь я. Я торопилась.

В и т а л и к (тихо, Елене Антоновне). Успокой ее, мама. Это я виноват во всем, я, дурак, проспал, прошляпил.

Е л е н а  А н т о н о в н а. Хорошо, сыночек. А теперь иди спать. Какие я тебе джинсы привезла! И мокасины. Утром разберу чемоданы… (Целует его.)

В и т а л и к  уходит.

(Чурину.) Продолжайте, Пимен Федорович.

Ч у р и н (продолжает рассказ). А мне как раз не спалось… Я вышел из кухни и стал смотреть в окно. Посреди двора такси. Потом из парадного выходят двое и несут что-то в одеяле.

П р а с к о в ь я. Симочка и Феликс?

Ч у р и н. И ребенок в одеяле. К такси. И умчались!

П р а с к о в ь я (кричат). Что же вы не остановили их?! Почему не стреляли?! Не продырявили колеса!

Ч у р и н. Из чего это я буду стрелять?

Е л е н а  А н т о н о в н а. Успокойся, золовушка, успокойся, пожалуйста. Спасибо, Пимен Федорович, что так близко принимаете к сердцу наши семейные дела.

Ч у р и н. Может, в милицию заявить?

Е л е н а  А н т о н о в н а. Ничего не надо, ложитесь спать, утром разберемся. Сердечный привет вашей жене. (Провожает его до двери.)

Из соседней комнаты слышен храп. Прасковья пугается.

П р а с к о в ь я. Кто это?!

Е л е н а  А н т о н о в н а. Татьяна Ивановна. Ты же ее на мою постель уложила. Она так и не просыпалась.

П р а с к о в ь я (всплескивает руками). Как же она может!

Е л е н а  А н т о н о в н а. Дочь полей! Она еще меня не видела. (Разглядывает Прасковью.) А тебе идет, очень идет это платье. Можешь его взять себе насовсем.

П р а с к о в ь я. Почему ты не плачешь?! Почему не ругаешь меня?! Не проклинаешь этого негодяя?! Почему ты такая, Елена?

Е л е н а  А н т о н о в н а. Потому что я устала, я ужасно устала… Вчера утром вылетели из Бамако, всю ночь до этого был банкет… Завтракали в Касабланке, обедали на Елисейских Полях. Вечером — в нашем посольстве в Париже, потом митинг в обществе Франция — СССР, потом опять аэродром. Не спала ни минутки. Два часа назад, когда подлетали к Шереметьеву, думала, сердце оборвется… Как они там, думаю…

П р а с к о в ь я. Приляг, прошу тебя. Я кофе черного сварю, хочешь?

Е л е н а  А н т о н о в н а. Нет, не хочу… Смотри, уже совсем светло. Ну что же, в девять поеду на работу к Симочке, потом в институт к этому Феликсу. Пусть объяснят, почему они так поступили.

П р а с к о в ь я. Да, пусть объяснят.

Е л е н а  А н т о н о в н а. В конце концов, ведь это же не девятнадцатый век, и мы не звери, мы все поймем. Нельзя же так, тайком, ночью…

П р а с к о в ь я. Нельзя!

Е л е н а  А н т о н о в н а. Пусть он сперва кончит институт, встанет на ноги…

П р а с к о в ь я. Он работает…

Е л е н а  А н т о н о в н а. Что пользы в его работе! Симочка хотела ехать на два года за границу. Пусть едет.

П р а с к о в ь я. Ты решила разлучить их?

Е л е н а  А н т о н о в н а. Это нужно сделать для их же пользы.

П р а с к о в ь я. Для их пользы нужно их оставить в покое. Они любят друг друга, понимаешь, любят. Они неслыханно любят друг друга и ради любви готовы на все. Кто же смеет вмешиваться в душу любви? Никто! Ни мать, ни тетка, ни общественные организации, ни его институт, ни ее работа, никто в мире! Это ведь такое счастье…

Е л е н а  А н т о н о в н а. Вот ты как заговорила? (С удивлением смотрит на золовку.) С чего это ты, моя милая?

П р а с к о в ь я. Разве ты не знаешь, как трудно бывает встретить человека? И как плохо, когда не встретишь… И как плохо, когда никто не ждет на берегу. Вот молодость — она быстро проходит. И красота — быстро проходит… А человек — он остается…

Е л е н а  А н т о н о в н а. Никто не может мне запретить заботиться о будущем моей дочери!

П р а с к о в ь я. Я не позволю тебе. Ведь это ты выдала Симочку за сына важного человека. Ты за нее решила ее судьбу. Ну и что из этого вышло? А сейчас ты их хочешь развести? Не будет этого! Взрослые люди должны любить, кого они любят, и другие взрослые не должны вмешиваться.

Е л е н а  А н т о н о в н а (смеется). Восстание на корабле? Я что-то тебя такой никогда не видела.

П р а с к о в ь я. Прости меня, Елена… (Целует ей руки.) Я так рада, что ты вернулась. Мы так по тебе стосковались… Ты не сердись на меня. Теперь наша семья распалась. Симочка, и Феликс, и Зайка теперь будут жить отдельно. Сперва будут снимать комнату, потом построят себе квартиру в кооперативном доме. Виталик уже большой… Через два года совсем взрослый… Я тоже уйду от вас.

Е л е н а  А н т о н о в н а. Куда?

П р а с к о в ь я. Еще сама не знаю. Но вам я больше не нужна. Я, видишь, не смогла уберечь дом.

Е л е н а  А н т о н о в н а. Ты уезжаешь? От нас? От меня?

П р а с к о в ь я. Да. Наверно, уезжаю. Еще сама не знаю, куда. Наверно, туда, где буду нужнее, чем здесь.

В дверях стоит сонная  А н г е л е й к о.

Вот к ней! Возьмешь меня к себе, Татьяна Ивановна?

А н г е л е й к о. С удовольствием! (Здоровается с Еленой.) Я что-то не пойму. Ты когда прибыла? И что тут за крики? Мальчика у вас, что ли, похитили? А мне Загоруйко снился, Мелитополь… А у вас какие дела…

Е л е н а  А н т о н о в н а (показывая на Прасковью). Ты настроила эту безумную?

А н г е л е й к о. Я, матушка, я. Я всех безумных на умных настраиваю. Через Париж летела или через Стокгольм?

Е л е н а  А н т о н о в н а. Через Париж… И, как видно, напрасно прилетела. (Смотрит на Ангелейко.) А ты все такая же, фея! Ну да, ведь феи не стареют, у них никогда не бывает неприятностей. Мне Чурин сказал, что ты опять совершила чудо. На этот раз с Прасковьей. Нарядила, с собой на бал взяла, с принцем познакомила.

А н г е л е й к о. А нам и не такие чудеса под силу. Погляньте, что еще будет. (Колдует.) Ко мне! Сюда! Скорее!

И сразу звонки в дверь. Прасковья открывает. Вбегает  Ч у р и н.

Ч у р и н. Принимайте!

А за ним следом — С и м о ч к а  и  Л и х о я р о в, у которого на руках завернутый в одеяло спящий ребенок.

Л и х о я р о в. С благополучным прибытием, Елена Антоновна! Куда прикажете сгружать?

Елена Антоновна показывает на детскую. Л и х о я р о в  несет туда спящего ребенка. П р а с к о в ь я  идет за ним. Симочка приближается к матери.

С и м о ч к а. Молчи, мама, молчи, я все знаю, что ты мне сейчас скажешь.

Е л е н а  А н т о н о в н а. Опять я должна молчать! В этом доме мне слова не дают сказать. Во всем мире меня слушают, а здесь мне все кричат: молчи!

Возвращаются  Л и х о я р о в  и  П р а с к о в ь я.

Л и х о я р о в. Он так и не проснулся. (Целует руку Елене Антоновне.)

А н г е л е й к о. Здравствуй, разбойник!

Л и х о я р о в. Так разбойник тот, кто грабит. А я возвращаю награбленное. Разве плохая посылка? Килограммов двадцать тянет. Я как услышал от Виталика, в какое плавание мой сынок пустился, — сразу в Останкино. Пришлось, конечно, родительскую власть применить.

Е л е н а  А н т о н о в н а. А где же ваш сын?

Л и х о я р о в. Во дворе, с таксистом расплачивается. Сюда зайти стесняется.

Е л е н а  А н т о н о в н а (слабо). Но я надеюсь, он все же зайдет.

Л и х о я р о в. Только после того, как проводит меня.

Е л е н а  А н т о н о в н а. Разве вы уезжаете?

Л и х о я р о в. Сегодня в двенадцать дня.

Е л е н а  А н т о н о в н а. Опять к себе в Калининград?

Л и х о я р о в. Мы ведь с Балтикой неразлучны, Елена Антоновна. Повидал друзей. Познакомился со снохой. (Показывает на Симочку.)

Е л е н а  А н т о н о в н а (Симочке). Разве вы уже?..

С и м о ч к а. Да, мы расписались. Вчера, в День Победы. Если ты настаиваешь, мы с Феликсом будем пока жить здесь.

Е л е н а  А н т о н о в н а (посмотрела на Прасковью. Улыбнулась). Да, я настаиваю. (Показывает на Прасковью.) Вот ее благодари. Она требует, чтобы я так настаивала.

С и м о ч к а. Паня?!

Е л е н а  А н т о н о в н а. Ей очень нравится твой жених… Твой муж…

С и м о ч к а (решительно выходит на середину комнаты). Андрей Петрович. Вы еще не знакомы с моей тетей — Прасковьей Дмитриевной? Познакомьтесь, пожалуйста.

Л и х о я р о в. Я очень рад.

С и м о ч к а. Я перед ней виновата больше, чем перед мамой. Больше, чем перед всеми людьми. Она меня воспитала. Она, в общем, воспитала всех нас. И Виталика, и маму, и Зайку вот теперь воспитывает. Ради нас она не стала ни учительницей, ни врачом, ни ученой. Ради нас она провела свою жизнь на кухне и в очередях. И сама не спала и недоедала… Я ее сегодня обидела, ужасно обидела! И места себе не находила… И все время я думала о ней, весь вечер думала только о ней… Наверно, в каждом доме есть своя Прасковья. А если нет — этот дом несчастный. А наш дом счастливый. Только благодаря тебе, Прасковья. Прости меня, прости меня, кикимора. (Прижимается к тетке.)

За окном сигналит такси.

Л и х о я р о в. Мне пора.

А н г е л е й к о. Торопишься, капитан?

Л и х о я р о в. Будешь торопиться — на мель сядешь.

Е л е н а  А н т о н о в н а. Может быть, вам моя помощь нужна, Андрей Петрович? У вас там, говорят, какие-то неприятности? Поговорить мне с министром, похлопотать?

Л и х о я р о в. Нет, у меня все в порядке.

Е л е н а  А н т о н о в н а. Вы не стесняйтесь. Мы теперь с вами родственники.

Л и х о я р о в. Я не стесняюсь, только у меня все хорошо. А теперь и вдвое: сноха появилась, сватья, внук… Да еще какой!

Ч у р и н (обрадовался). Прощай, дед!

Л и х о я р о в. Правильно, дед. Дед! Будьте же все здоровы, все, кто на берегу! (Идет к двери.)

Прасковья — за ним, провожает.

На лестничной площадке — П р а с к о в ь я  и  Л и х о я р о в.

П р а с к о в ь я. Ну вот мы и расстаемся.

Л и х о я р о в. Да. Расстаемся.

П р а с к о в ь я. Вы напишете как-нибудь? Будет время — напишите. А у меня будет время — я прочитаю.

Л и х о я р о в. А вы… Вы не приедете как-нибудь в Калининград? Посмотреть на плавбазу «Святогор», на «Трех богатырей»?

П р а с к о в ь я. Сейчас трудно… Может, и выберусь. У нас теперь стала такая большая семья. А будет, наверное, еще больше. За Виталиком глаз да глаз нужен… И Зайка растет… И ваш Феликс еще… А вы не будете больше пить, Лиходей Петрович? Никогда?

Л и х о я р о в. Иногда-то буду.

П р а с к о в ь я. Иногда можно… А когда в море пойдете и возьмете секстант в руку, вы вспомните, а? Я правильно говорю — секстант?

Л и х о я р о в. Правильно.

Голос Зайки: «Бабушка! Я хочу пи-пи… Ба-буш-ка…»

П р а с к о в ь я (заторопилась). Да-да, сейчас.

Голос Зайки: «Ну что же ты!»

П р а с к о в ь я. До свидания, капитан-наставник!

Л и х о я р о в. До свидания Прасковья-Аделаида…

В комнате за большим столом пьют чай  Е л е н а  А н т о н о в н а, А н г е л е й к о, С и м о ч к а, Ч у р и н.

П р а с к о в ь я (входит). Что же это вы пустой чай пьете!

Е л е н а  А н т о н о в н а. Садись-ка ты с нами лучше.

П р а с к о в ь я. Сейчас, сейчас я яичницу на всех, мигом… (Убегает на кухню.)

Снова кухня. У плиты хлопочет Прасковья и напевает:

«Трынды-брынды балалайка,

Не горюй, моя Паранька…»

Г о л о с. Опять затянула свою песню, дуреха.

П р а с к о в ь я. Сама дуреха. Ты, а не я… Кто ты такая? Ну, если подумать — кто ты такая? Просто-напросто лента магнитофонная, на тебя все что хочешь можно записать.

Г о л о с. А ты кто такая?

П р а с к о в ь я. А я человек. Слышала, что обо мне Симочка говорила? То-то!

Г о л о с. Смешно, смешно и смешно… В твои годы…

П р а с к о в ь я. Погоди ты, не тарахти…

Слышен далекий голос Лихоярова. Он читает стихи.

Целый день впереди… Надо будет все вспомнить, что было, и как-нибудь рассказать Зайке… Что случилось с Прасковьей вчера вечером, ночью, сегодня утром… (Поднимает голову и слушает удаляющийся голос Лихоярова.) До свидания, капитан-наставник, счастливого плавания. Я здесь, на берегу.

З а н а в е с.

1966

ЗЕМЛЯ ЗАМОСКВОРЕЦКАЯ

Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

АЛЕКСАНДРА СТЕПАНОВНА.

ШУРА.

ИГОРЬ.

ПОЖАРОВ.

ТЕТЯ НЮША.

ВАСИЛИЙ.

Действие происходит в Москве.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Вот на широкой двуспальной кровати под двумя одеялами спят рядом мать и дочь Васнецовы. А л е к с а н д р е  С т е п а н о в н е  сорок пять, Ш у р е  восемнадцать. Спят, повернувшись спинами друг к другу, и снятся им разные сны, и луна светит сквозь стекло балконной двери и освещает кровать, комодик, зеркало, цветы на окошке, стол с белой скатертью и большой портрет солдата над кроватью. Издалека — молодой мужской голос. Он поет песню о Замоскворечье.

Есть в Москве земля замоскворецкая,

Улицы: Люсиновка, Щипок,

Серпуховка, Старая Кузнецкая,

Павловский зеленый тупичок.

А л е к с а н д р а. Ты, что ли, Женька, сынок?

Голос продолжает песню. Луч луны освещает на стене портрет солдата.

Есть в Москве земля замоскворецкая,

Мне на ней знакомы люди все.

Там шумит дорога Павелецкая,

Там бежит Варшавское шоссе.

Есть в Москве земля замоскворецкая,

Маленькая часть моей страны.

Все мои воспоминанья детские

С нею связаны. И даже сны.

Мне пред вами притворяться нечего,

Я неоднократно говорил:

Если б не было в Москве Замоскворечья,

Я б, пожалуй, сам его открыл.

Я построил бы дворцы и улицы,

Я б сады раскинул там и тут,

Пусть не огорчаются, не хмурятся

Те, кто за Москвой-рекой живут.

Ничего мудреного и хитрого

Не содержит мой простой проект:

Я б построил улицу Димитрова,

А за нею Ленинский проспект.

Параллельно — улицу Люсиновку,

Чуть подальше — улицу Щипок,

Шаболовку, Донскую и Даниловку,

Павловский зеленый тупичок.

Мне к моим словам добавить нечего,

До Коломенского от Москвы-реки

Расположена земля Замоскворечье…

Помираю без нее с тоски!

Внезапно Александра, повернувшись, кричит сквозь сон: «А-а-а…»

Ш у р а. Что с тобой, мама? Проснись…

А л е к с а н д р а (проснулась). Что, дочка?

Ш у р а. Ты ужасно кричала. Приснилось что?

А л е к с а н д р а. Наверно. Который час?

Ш у р а. Три.

А л е к с а н д р а. Спать надо, спать…

И обе засыпают.

Спит Большая Серпуховка. Спят площадь и памятник на ней, и мемориальный камень на сквере. Далекий шум от завода, где идет ночная смена. Промчался запоздалый троллейбус. И снова тихо… Внезапно комната наполняется разными людьми, главным образом  п о ж и л ы м и  м у ж ч и н а м и  и  ж е н щ и н а м и. За столом сидит  А л е к с а н д р а.

А л е к с а н д р а. Все записала. Что смогу, то сделаю, обещаю. А ваше заявление я прямо в министерство отдам, пусть разберутся и вам ответят, если директор действительно таков. И с тобой, Марина Ивановна, обещаю разобраться. И заявление насчет винного ларька обязательно на райисполкоме поставлю. И насчет детплощадки… А уж насчет вашего дома я сейчас ничего не могу сказать, все зависит от общего плана реконструкции района. Прокурору напишу. А насчет пенсии, думаю, улажу… Ну, как будто все, товарищи? Обещаю — ни одно заявление не останется неразобранным. А тебя, тетя Нюша, прошу остаться.

Все люди исчезли так же внезапно, как и появились. Остается только  т е т я  Н ю ш а, женщина лет шестидесяти, благообразная, в платочке, улыбчивая.

Дело к тебе, тетя Нюша. От райсовета, просьба.

Т е т я  Н ю ш а (насторожилась). Какая еще ко мне может быть просьба?

А л е к с а н д р а. Живешь ты одна в двухкомнатной квартире, мужа нет, дети разъехались. Отдай одну комнату, впусти туда парня. Ему жить негде. Парень хороший, одинокий, почти что непьющий.

Т е т я  Н ю ш а. Какого еще парня?

А л е к с а н д р а. Веселова Игоря, сварщика с нашего завода. В прошлом году из армии пришел, жить ему негде, в общежитии шумно, неудобно ему, он уже не подросток, скоро двадцать пять. Парень квалифицированный, трудовой… Пусти, тетя Нюша. Завод и райисполком тебе спасибо скажут.

Т е т я  Н ю ш а. Шубу из вашего спасибо не сошьешь, полупальто тоже.

А л е к с а н д р а. И тебе будет удобно. Ну, как снесут ваш дом — он один последний в переулке деревянный остался — при распределении новой площади учтут, что ты навстречу пошла.

Т е т я  Н ю ш а. Подкупаешь? Ко мне из лагерей племянник приехал. Сережка, срок отбыл, все по чести. Помоги прописать.

А л е к с а н д р а. Не могу. Поражение у него в правах на пять лет.

Т е т я  Н ю ш а. Тебя уважут. Вот ты какая знаменитость стала: и районный депутат и народный заседатель. Похлопочи.

А л е к с а н д р а. Против закона не могу.

Т е т я  Н ю ш а. Повесила на площади свой портрет, с директором в президиумах рядышком сидишь, как Руслан и Людмила, о простых людях не думаешь. Пожалеешь об этом. Сама в роскоши живешь, а другие пусть уплотняются. Не будет этого!

А л е к с а н д р а. Как знаешь.

Т е т я  Н ю ш а (другим тоном). Своего-то видела?

А л е к с а н д р а (дрогнувшим голосом). Какого своего?

Т е т я  Н ю ш а. Василия.

А л е к с а н д р а. Здесь он?

Т е т я  Н ю ш а. Вчера с директором вместе подкатил на черной «чайке». Я стою, цветы продаю. Увидел меня, узнал, остановился: «Ты ли, тетя Нюша?» Руку пожал, обрадовался. «Я, говорит, к тебе зайду, чайку попью из твоего самовара знаменитого. Помнишь, как раньше, когда наладчиком был?» Большой он теперь чин занимает, всем Севером заведует… Ты вот что, ежели некуда будет с ним деваться, ты ко мне приходи. Как в прежние годы. Приму.

А л е к с а н д р а. Спасибо.

Т е т я  Н ю ш а. Будь здорова, Шурка, старуху не обижай…

Т е т я  Н ю ш а  уходит. Александра одна.

А л е к с а н д р а. Вернулся-таки. Приехал…

Темнота.

Ночь. Светит луна. И музыка где-то,

И желтые листья ветер уносит.

Последняя ночка московского лета;

Ведь завтра с утра начинается осень.

Спят  м а т ь  и  д о ч ь. За окном светлеет. Александра застонала. Шура открыла глаза.

Ш у р а (тихонько). Проснулась?

А л е к с а н д р а. Давно.

Ш у р а. И я давно. Не хотела тебя будить.

А л е к с а н д р а. А я тебя… Мне Женькин голос слышался. Будто поет он песню о Замоскворечье. Ну, ту, что он нам в письме прислал. Поет и сам себе на гитаре аккомпанирует.

Ш у р а. Очень скучаешь?

А л е к с а н д р а. Очень.

Ш у р а. И я очень. Сейчас немножко меньше. А первые три месяца, как он в армию уехал, места себе не находила.

А л е к с а н д р а. Не скоро еще приедет.

Ш у р а. Приедет же. Ты не опоздаешь?

А л е к с а н д р а. Нет. Пять минут на сборы. Десять — на завтрак. Три — до завода. Семь — и я на месте. У тебя сегодня последний экзамен?

Ш у р а. Сегодня.

А л е к с а н д р а. Если рано кончится, ты ко мне прибеги во время перерыва, расскажи…

Ш у р а. Ладно.

А л е к с а н д р а. Женьке надо все подробно написать, как мы за твои экзамены волновались, как о нем говорили… Посылку собрать. Печенья, конфет, он сладкое любит. Сигарет хороших.

Ш у р а. Надо ему письмо в стихах тоже написать, как он нам. Написать обо всех, обо всем. А у нас ничего нового, писать не о чем. Вот в Парке культуры сейчас немецкий цирк гастролирует — «Аэрос». Обезьяны скачут на лошадях, тигры, двенадцать слонов. Обязательно опишу.

А л е к с а н д р а. Ты ему об Игоре. Как он повадился к нам в дом ходить, о чем ты с ним разговариваешь.

Ш у р а (смутилась). Глупости это, мама, ну зачем ты…

А л е к с а н д р а. А-а! Покраснела! Ну, пора вставать. Нечего залеживаться. Слышишь, зарядку передают. Начали!

Музыка утренней зарядки переходит в гул проходной. Будка, калитка, вахтер, многоголосый гул людей, идущих на завод:

— Доброе утречко!

— Мальчишка твой поправился?

— Как жизнь?

— В кино вечером пойдем?

— Давно не виделись: со вчерашнего.

— Я в тринадцатый цех перевожусь.

— Взносы в перерыве.

— У Маруськи Корольковой нынче свадьба.

— Александра Степановна, дело есть!

— Пожаров, забыл ты меня.

— Изоляционщицам-обмотчицам привет!

— Партбюро в перерыве, не опоздай.

— Говорят, сорок лет не было такой жары.

— Нашему цеху знамя не по праву досталось.

— Пропустите, пропустите, опаздываю…

Голос вахтера: «Предъявляйте пропуск в развернутом виде».

Х о р.

Проходная, проходная, проходная у ворот,

Проходная, проходная, проходная на завод.

Разговоры, песня, музыка завода и громкий голос: «Игорь Веселов! Твой пропуск аннулирован. Недействителен».

Растерянный голос Игоря Веселова: «Как это?! Как это аннулирован?!»

Снова комната Васнецовых. На стенных часах 12. Солнце заливает комнату. У стола в горестной позе — Ш у р а.

Ш у р а (одна). Провалилась. Не приняли. Что же делать-то? Женька?

Стук в дверь. Входит  И г о р ь  В е с е л о в. Очень расстроен.

И г о р ь. Мать дома?

Ш у р а. На заводе, как всегда.

И г о р ь. Говорили, что кончила она работать. Большим начальником ее, что ли, выдвигают. Фрезеровщицей не будет больше.

Ш у р а. Не слышала о таком варианте.

И г о р ь. Говорят.

Ш у р а. А вы не верьте.

Игорь снимает кепку и без приглашения садится.

И г о р ь. Не пустили на завод. «Игорь Веселов, ваш пропуск аннулирован». Ну что это, я тебя спрашиваю?

Ш у р а. Выражайте, пожалуйста, свои мысли по порядку, а то я плохо их улавливаю.

И г о р ь (с недоумением смотрит на нее). Плохо улавливаешь? Позавчера после смены встретил друга, в армии мы с ним служили. «Пойдем ко мне, с женой познакомлю». А я один. Ни кола ни двора. В общежитии шумно. Естественно, пошел. Ну, там дали как следует. Потом гулять. В церкви «Всех скорбящих радость» на Ордынке служба. Музыка, два хора. Там тетю Нюшу встретили. К ней завалились. Сели в карты играть. Сперва в подкидного, потом в петуха, потом в мальчики… Шпилили до утра, а утром я заснул. Просыпаюсь днем. Никого. На часах четыре. Смена моя кончилась, а я не предупредил, а сегодня миллионный мотор должны выпускать. Иду на завод, думаю, не заметили. А мой пропуск аннулирован. Вот и весь рассказ.

Ш у р а (незаинтересованно). Что теперь делать думаете?

И г о р ь. Пусть мать заступится. Ты чего насупилась? Небось ругать меня собираешься? Матери нет, так за нее… Давай, говори мне проповедь. Ты, товарищ Веселов, кандидат партии, бывший военный, три года в кадрах прослужил, по чужим землям ходил, мир в Европе защищал, потомственный пролетарий и вот так подвел завод, весь коллектив. Такой текст?

Ш у р а. Какой текст?

И г о р ь. Конечно, у тебя так все гладко. Мама знаменитость, братик — солдатик, сама отличница. Ты школу кончила или еще в восьмом классе? Октябренок или уже в пионеры перевели?

Ш у р а (снимает очки, потом снова их надевает, потом опять снимает и, щурясь, как от солнца, с негодованием). А кто вам, собственно говоря, дал право так со мной разговаривать? Вы — прогульщик, летун, лодырь. А я абитуриентка.

И г о р ь. Кто ты?

Ш у р а. Абитуриентка Института народного хозяйства имени товарища Плеханова, вот кто я.

И г о р ь. Ну-ну. (Идет к двери.)

Ш у р а (снова надевает очки). Куда же вы?

И г о р ь. В кафе. Завтракать. Еще ничего не ел сегодня.

Ш у р а. Сейчас я вас покормлю. Яичницу едите?

И г о р ь. Можно.

Ш у р а. И кофе со сгущенкой. Сыр есть.

И г о р ь. Выпить нет?

Ш у р а. Мы с мамой непьющие. И не одобряем. Стой! Куда же вы уходите? Садитесь к столу.

И г о р ь. Ты чего же это мною командуешь? Как караульный начальник. А еще абитуриентка. Ладно. Жарь яичницу. Грибов нет?

Ш у р а. Грибов нет. Кстати, это вы обо мне сказали маме, что я сыроежка?

И г о р ь. Пошутил. У тебя что, чувства юмора нет? В цирк надо чаще ходить. Немецкий цирк в Парке культуры выступает. «Аэрос» называется. Дрессированные слоны, мартышки, белые медведи, зебры и тигры. Не то восемь, не то двенадцать штук. Я давно купил билеты, думал с одним другом пойти.

Ш у р а (готовит яичницу, затем приносит ее на сковороде, ставит перед Игорем). С заведующей почтой? Модная такая, с куксой на голове.

И г о р ь. Заметила?

Ш у р а. Я вас с ней видела.

И г о р ь. С ней все кончено. Уже давно. Месяц назад.

Ш у р а. А я с тобой в цирк не пойду.

И г о р ь. Почему?

Ш у р а. Я уж там была. Всю программу видела. Такое удовольствие получила! Раньше цирк мне никогда не нравился. Ну просто не придавала значения. А теперь… Как они летали по воздуху, эти Аэрос! Так только во сне бывает. Медленно, спокойно, величаво. А главный из них, бригадир что ли, серебряный такой, с баками. На тебя похож. Ты никогда в цирке воздушным акробатом не был?

И г о р ь (посмеивается). А теперь буду.

Ш у р а. В цирке с пяти лет надо начинать. А тигры? Как они прыгали через горящий обруч! Особенно этот, пожилой, на Луку Федотыча похожий. Не хотелось ему, страшно не хотелось, а он прыгал. И укротитель тоже немного на тебя похож.

Игорь ест яичницу, пьет кофе. В музыке цирковой галоп, крики «ап!», удары бича, аплодисменты.

Тебе бы черное трико, золотую куртку, красную фуражку с лакированным козырьком — и входи в любую клетку, кувыркайся, хлопай бичом…

Музыка замолкает.

Жаль, я уже была. Второй раз неинтересно.

И г о р ь (вытирает рот). Спасибо. Наелся. Можно тогда на речном трамвае. От Крымского моста до пристани Крылатское. Через всю Москву.

Ш у р а. А сколько идет речной трамвай?

И г о р ь. Туда и назад пять часов.

Ш у р а. А билеты в цирк?

И г о р ь. Загнать.

Ш у р а. Нет, Игорь, я с вами никуда не пойду.

И г о р ь. Почему? Учиться начинаешь? В институте? Надо приналечь на науку, товарищ Васнецова. И на речных трамвайчиках кататься только с абитуриентами. Какая я вам компания! Другое поколение. Другое положение.

Ш у р а. Какое такое другое?

И г о р ь. Я-то что, я, может, еще под суд пойду, вот что. И из кандидатов выгонят. И завод — прощай!

Ш у р а. Ну подожди, мама придет, она позвонит директору. Ведь это с тобой первый раз, тебя простят.

И г о р ь. Простят? За то, что чуть не сорвал выпуск миллионного мотора, осрамил бригаду.

Ш у р а. Что дальше?

И г о р ь. Завербуюсь на Шпицберген, на Грумант. Там знаешь какие они в рудниках деньги заколачивают! Или в китобои подамся. Полгода отработаю, большой навар привезу…

Ш у р а. Никуда вы не поедете.

И г о р ь. Почему это?

Ш у р а. Потому что я вас не пущу.

И г о р ь. Ты?

Ш у р а. Да, я, сыроежка. Не отпущу, и все.

И г о р ь. Пожалела?

Ш у р а. Слушай, Игорь, ты меня не выдавай. Я провалилась в Плехановский, недобрала одного балла.

И г о р ь. Окончательно?

Ш у р а. Да. Уже и списки вывесили, я видела.

И г о р ь. Что ж теперь делать? На вечерний пойдешь?

Ш у р а. Вроде уже поздно.

И г о р ь. Ну, ты не парень, тебя в армию не возьмут. А ты не выдумала? Чтоб меня утешить.

Ш у р а. Не выдумала.

И г о р ь. Нет счастья! Ты не расстраивайся.

Ш у р а. А я совершенно не расстраиваюсь. Я как-то всю жизнь живу в ожидании чуда. Я и в комсомол поступила — давно это было — еще в восьмом классе, ну, думаю, сейчас чудеса начнутся. А когда в лагерь пионерский в первый раз поехала, все девочки из нашего отряда спят, а я все в окошко гляжу — чуда жду, а его нет.

И г о р ь. Так и нет?

Ш у р а. Только когда ложусь, на ночь почитаю немного, а потом зажмурю глаза… Ну, приди, говорю, чудо, приди!

И г о р ь. Какое оно чудо? Какого цвета?

Ш у р а. Вот как это небо за окном. Как полет Аэрос…

Игорь обнял ее, взял голову руками, запрокинул, хочет поцеловать.

Что ты, что ты, Игорь? (С силой толкает его.) Ты что?

И г о р ь. Ну, не хочешь, не надо.

Ш у р а. Нет, я хочу, я очень хочу. Только не так… Я еще никогда в жизни не целовалась. Только когда в восьмом классе с одним мальчишкой из девятого «А», но мне что-то не понравилось… У него изо рта плохо пахло. Убери руки.

И г о р ь. Ты что, дурочка?

Ш у р а. Ага. Я еще маме скажу, знатной фрезеровщице, она тебе накостыляет.

И г о р ь. Испугала.

Ш у р а. Между прочим, ты «Дворянское гнездо» читал? Не кино, а книгу.

И г о р ь. Естественно.

Ш у р а. Вот я Лизу Калитину очень хорошо понимаю. Прекрасно. Между прочим, она из-за любви в монастырь пошла. На всю жизнь. Тоже, наверно, по-твоему, сыроежка. А у нее никакого другого выхода не было. Понял?

И г о р ь. Не совсем. А ты лучше сними очки. Как-то странно смотреть на тебя в очках. Блестят они.

Ш у р а. Пожалуйста. Только я тогда ничего не увижу, все, как в тумане. У меня плохое зрение.

И г о р ь. Вот тогда, может, и прозреешь.

Ш у р а. На, держи очки! Или, знаешь, надень ты их. Тогда ты тоже будешь плохо видеть и мы сравняемся. Надел?

И г о р ь. Готово.

Ш у р а. Ну, теперь рассказывай, какая я?

И г о р ь. Сперва ты.

Ш у р а. Ну пожалуйста, пусть я.

И г о р ь. Докладывай.

Ш у р а. Ты оранжевый весь, в черном трико, в красной фуражке, в руке у тебя маленький хлыстик, ты им не бьешь — только взмахиваешь, и сразу все звери: белки, слоны, леопарды, кенгуру — бросаются к зажженному обручу, прыгают через него, лают, напевают, прищелкивают. А ты поднимаешь руки вверх и раскланиваешься перед публикой. Снимаешь фуражку. Бросаешь в воздух. Трамплин под тобой пружинит, ты подпрыгиваешь, делаешь тройное сальто на батуте… Глупый ты, ох, какой ты глупый, Игорь! Ну зачем ты запрокинул мою голову, облапил, хотел поцеловать? А я бы сама тебя поцеловала, и вышло бы гораздо красивее. Хорошо видишь в моих очках?

И г о р ь. Ни черта.

Ш у р а. Вот и я плохо, как в тумане… А музыку слышишь?

И г о р ь. Не слышу.

Ш у р а. А ты прислушайся. Когда музыка, главное — не спугнуть ее.

Х о р  в л ю б л е н н ы х.

С севера, с запада, с юга

Мы плывем по Москве-реке,

Рядом, рядом сидит подруга,

И рука на моей руке.

День прошел, наступает вечер,

Посмотри же: который час?

Берега проплывают навстречу

И мостами приветствуют нас.

Будет путь наш счастливый и долгий,

Видишь, город стоит вдалеке,

Мы к тебе приближаемся, Волга,

Прямиком по Москве-реке…

Комната превращается в речной трамвай, исчезают стена и балконная дверь. Мимо проплывают мосты, поблескивает вода, день превращается в вечер.

Ш у р а (говорит тихонько, ни к кому не обращаясь). Если бы ты знал, как я была влюблена в тебя, когда ты первый раз появился у нас в доме. Пришел к маме по какому-то делу… Я как увидела тебя, сразу… А потом ночью все вспоминала, думала… Как ты на границе, по берегу с отрядом. Или как в футбол играешь. Словно вихрь бежишь к воротам противника. А это знаешь что? Это Симонов монастырь. И набережная… С этой стороны Симоновская, а с этой Дербеневская… Мы живем, как бы на полуострове, с трех сторон нас омывает вода… Ну, скажи что-нибудь. А то я все говорю, говорю, а ты все молчишь…

И г о р ь. Теперь, значит, уже не влюблена?

Ш у р а. Нет. Чуть-чуть осталось. На самом донышке. Но ведь ты сам виноват, Игорь. Тебе это до лампочки. Даже не до лампочки, а до той вон звезды. Видишь звезду?

И г о р ь. Очки мешают.

Ш у р а. А я вижу… У меня нет очков, тебе отдала… Скажи, Игорь, только откровенно, не лги, почему ты не расстроен? Почему не плачешь, не ешь землю в отчаянии?

И г о р ь. Вот еще!

Ш у р а. Знаешь, кто такая была Лисинова? Люсик Лисинова?

И г о р ь. Старуха какая-то. Ее именем улицу назвали. Вроде Клары Цеткин.

Ш у р а. Когда ее убили в ноябре семнадцатого года, ей было девятнадцать лет.

И г о р ь. Слышал лекцию.

Ш у р а. А ведь она действительно жила, сражалась, перевязывала раненых, была связной, училась в Коммерческом училище, куда меня сегодня не приняли. Она писала письмо сестре: «…сейчас весна и самая настоящая, какой у нас отродясь не было. Она здесь какая-то стихийная, все забирает под свою власть, солнечная, везде проявляющаяся, властная… Нужно, необходимо сделать что-то такое большое, невероятно огромное, грандиозное…» И еще она писала: «Ох, какие колокола сегодня были! Мы пошли на Москву-реку и долго стояли на мосту, и казалось, что мне река что-то хочет сказать, она теперь могучая, широкая, грозная…» А когда ее убили юнкера и к ней подбежали рабочие, она, умирая, сказала: «За меня не бойтесь…» А ты — старуха… Какая-то старуха…

Издалека возникает песня.

Игорь, скажи, ты бывалый солдат… Могут два человека любить друг друга? А потом разойтись на идеологической почве? Или даже убить, как, например, Любовь Яровая? Или это только в кино и на сцене? Я как-то в классе, что-то на меня нашло, вдруг на уроке по литературе сказала, что хотела бы умереть за революцию. Кто-то засмеялся, а учительница сказала: «Ничего смешного нет, она излагает свои литературные впечатления. Витрищак, выйди из класса!» Вот и все.

И г о р ь. Совсем девчонка!

Ш у р а. Я пошла тогда в Институт Вишневского, аккурат в доме на Краснохолмской газ взорвался. Пришла в службу крови, говорю: «Возьмите у меня». — «Какая группа?» — «Вторая», — говорю. — «Нам как раз вторая нужна. Сколько вам?» — «Восемнадцать», — говорю, а мне тогда и шестнадцати не было. Ну, взяли. Весной опять давала. Но теперь уж по закону… Как ты сказал? Девчонка? Эх ты, бакенщик!

И г о р ь (смеется). Бакенщик — это который по реке на лодке ездит, бакены зажигает.

Ш у р а. Сбрей. Неприятные. Как у Евгения Онегина. Отдай очки. Ну вот, сразу оба хорошо стали видеть. Ну вот мы и вернулись домой.

Снова комната. И снова день. И все на своих местах, как и было.

Ты рад, что путешествие окончено? Честно?

И г о р ь. Не знаю.

Ш у р а. И еще у меня к тебе просьба. Давай больше не встречаться. Тебе не надо, а мне вредно. Хочешь, на прощание скажу? Ведь это я из-за тебя на экзамене провалилась. Начинаю готовиться к экзамену, а из книги твои баки торчат. Теперь я уже это переборола. Нет, еще не совсем. Переборю. Слушай, у тебя невеста есть? Ну, женщина, любовница?

И г о р ь. Нет.

Ш у р а. Ну, подруга, приятельница?

И г о р ь. Есть.

Ш у р а. Вот и встречайся с ней: а к нам не ходи. Ко мне с билетами не подсыпайся. Ладно? Ну, ладно — не ладно, прощай! И никому о нашем путешествии не рассказывай. Эх, хочется мне с тобой поцеловаться… Не буду. Адью! О’кей! Чао!..

Темнота. Но день продолжается. Обеденный перерыв. Курилка на заводе. Клубы дыма, шум голосов, смех, огоньки сигарет.

«Памира», «Шипки», «Беломора» дым,

Улыбки, разговоры, встречи…

В работе перекур необходим,

В курилке человек усталость лечит.

В группе рабочих у окна, в рабочей робе, в засаленной беретке стоит, жадно курит, и заканчивает рассказ  А л е к с а н д р а.

А л е к с а н д р а. Автокарщик заболел, вот я везу вместо него к станку детали, и прямо под колеса — человек, приличный такой, в белой сорочке, с гаврилкой… Я чуть на него не наехала, сразу резко тормознула. Детали на пол, а он хоть бы что, стоит, ухмыляется, кивает. Я его, конечно, матом: что тут тебе — проспект Карла Маркса?! А он: «Я извиняюсь». А я: «Ну, раз извиняешься, собирай детали». А тут директор с парторгом идут. «Ты что, Васнецова, с ума сошла, это же новый замминистра!» Ну и хрен с ним, что он новый… А потом, когда мы с ним в Колонном зале насчет Вьетнама в президиуме встретились, он ко мне подошел, смеется… Не обиделся, передовой. В другой раз не будет шляться по цеху… Эй, Пожаров, ты меня ищешь?

Эта фраза относится к пожилому рабочему, другу Васнецовой, Л у к е  Ф е д о т ы ч у  П о ж а р о в у.

П о ж а р о в. Тебя, тебя! Дай беломорину.

А л е к с а н д р а. «Шипку» курю.

П о ж а р о в. Давай «Шипку». Англичане приехали, профсоюзники. Их директор по заводу таскает, просил тебя разыскать, они тобой лично интересуются, видели в киножурнале, теперь в натуре хотят посмотреть. Так ведь контакты.

А л е к с а н д р а. Скажешь, не нашел меня и все. Насчет Игоря-то правда?

П о ж а р о в. Прогулял вчера твой Игорь Веселов. За ним два раза в общежитие бегали, по телефону звонили. Только сегодня объявился. Пришел на проходную, а его пропуск уже аннулирован.

А л е к с а н д р а. До работы не допустили?

П о ж а р о в. Приказ начальника цеха. Да тебе, никак, жалко его, свистуна?

А л е к с а н д р а. Объяснился?

П о ж а р о в. Ничего он не говорит. Пьянствовал, и все. Завтра его еще из кандидатов вышибут. Так что ты поаккуратнее себе друзей выбирай.

А л е к с а н д р а (хохочет). Никак, ревнуешь?

П о ж а р о в. Только мне и дела, что ревновать к сопляку.

А л е к с а н д р а. Вот сейчас правильно сказал. После работы заходи ко мне, Лука, посоветоваться надо.

П о ж а р о в. Ты разве к Клашке Корольковой на свадьбу не собираешься? У ней сегодня ползавода будет.

А л е к с а н д р а. Вместе с тобой и двинем.

П о ж а р о в. Тебя, говорят, депутатом в Моссовет выдвигают?

А л е к с а н д р а. Мало что люди врут.

П о ж а р о в. Определенно. Меня уж в партком вызывали. «Будешь доверенным лицом». Поняла, Александра? Буду я твоим лицом.

А л е к с а н д р а. Заходи, обсудим.

П о ж а р о в. А еще говорят, тебя заместителем райисполкома, освобожденным хотят сделать. Будешь квартиры распределять, на черной машине ездить.

А л е к с а н д р а. А еще что говорят?

П о ж а р о в. Оттуда — в Моссовет, оттуда — в Кремль, дорожка ясная. Потеряю я тебя, Александра Степановна. Ты теперь большая фигура сделалась. Фигура по ступенькам вверх пойдет, а лицо твое — я то есть — здесь останется.

А л е к с а н д р а. Довольно лясы точить. Слышишь звонок, в цех пора.

Резкий звонок, объявляющий конец перерыва. Снова шум станков, музыка завода. И сразу — свадебный марш, звон бокалов.

Пир идет веселый

В этот славный вечер,

У Клавы Корольковой

Гуляй, Замоскворечье!

Снова квартира Васнецовых. Вечер. Со свадебного бала только что вернулась  А л е к с а н д р а. Ее провожал  П о ж а р о в. На Александре заграничная яркая кофта, высокая прическа с цветком в волосах. Она возбуждена, глаза блестят, победно смотрит на Пожарова, который в черном парадном костюме, при галстуке, с флердоранжем в петлице.

А л е к с а н д р а (зажигает свет). Никого? А где же Шурка? Шурка! Где ты? (Выходит на кухню, потом на балкон, распахивает дверь.) Нету. Наверно, в кино побежала… Садись, Лука! Как славно было на свадьбе! Подумать только, тридцать лет бабе — и вдруг замуж. Удивила. А мужик у нее хороший, симпатичный. Он кто, инженер?

П о ж а р о в. Физик.

А л е к с а н д р а. Скажи пожалуйста! А по лицу и не скажешь. Понравилась я тебе сегодня, Лука?

П о ж а р о в. Королева бала! Всех заткнула. Что ж Шурка-то не пошла?

А л е к с а н д р а. Она в расстройстве. Что, говорит, я вам настроение буду портить.

П о ж а р о в. Отчего это?

А л е к с а н д р а. Ночью расскажет. Мы с ней ночью всеми секретами делимся. Что днем накопится — ночью выкладываем. Ай, Шурка, Шурка, беспокоит… (Внезапно.) Идет ко мне эта кофточка? Я ее из Венгрии привезла. Думаешь, она в кино с Игорем пошла?

П о ж а р о в. Ничего я про это не думаю. И думать про него я не хочу. Прогульщик, свистун. Завтра выгонят из кандидатов, я первый руку подниму.

А л е к с а н д р а. Ну, ты уж больно строг к нему.

П о ж а р о в. Вот такие, как ты, и делают из людей паразитов. А он к одной бабе подвалится, к другой. Все официантки в столовой на него, как кошки на сало, глядят. А он одной ручку пожмет, с другой переглянется, с третьей сфотографируется… Когда на завод из армии пришел, его с объятиями встретили, обучили, сварку доверили. А он в ответственный день — фьють, всю бригаду, весь цех подвел. Расстрелять его, сукина сына надо, а вы… (Подражая.) «Больно ты строг, помягче надо». Вот вы и растите таких артистов.

А л е к с а н д р а. До меня добрался.

П о ж а р о в. Ты что, ты мелкая сошка. Хотя тебя царь-бабой на заводе и называют. Нет, я к председателю Моссовета запишусь на прием. Я ему свои мысли выложу. Пора, давно пора очистить Москву от шушеры. Чтоб каждый человек в нашем городе был как золото, весь сиял. А такой грязи, шпаны, негодяев чтоб в нашем городе ни одного! Зачем они портить воздух будут? Всех выселить!

А л е к с а н д р а. И еще кого?

П о ж а р о в. Найдем! Ты кто? Бракодел? Металл губишь? О заводе не думаешь, только проценты гонишь? А ты кто? Начальник? На казенной машине теща твоя на казенную дачу ездит? А ты бороду завел и только улыбаешься? Пользы от тебя как от козла. Долой! А ты кто? Писатель? Про вождей революции пьесы пишешь. На этом разбогатеть решил? У Ленина только одно пальто было с потертым бархатным воротником, а у тебя жена в соболях ходит. А ты кто? Алкоголик? Пьешь, а семья без денег сидит! А ты хапуга. А ты трус. Вот вас всех вымести! Собирайтесь, подлецы! Ильич вас судить пришел!

А л е к с а н д р а. Это что, тебе Ильич поручил? Или ты от своего имени?

П о ж а р о в. От него.

А л е к с а н д р а. Вряд ли он тебя поблагодарит за это.

П о ж а р о в. Ты откуда знаешь? Спрашивала его?

А л е к с а н д р а. Советовалась. Знаешь, что он мне сказал? Были у нас, после моей смерти, любители людей драть, чуть что — расстреливать, в лагеря пихать. Я этому не учил. Есть еще у нас накипь, чужеспинники, с ними бороться надо, а не всех в один мешок пихать. Осторожно надо.

П о ж а р о в (чуть не кричит). Знал я! Догадывался, что ты в этого Игоря влюблена! Теперь убедился.

А л е к с а н д р а. Старый ты дурак. Да в придаток еще и ревнивый дурак. Эти самые опасные. Нашел мне сопляка, мальчишку. Эх, Лука! На всем заводе тебя умным считают, моим доверенным лицом делают. Хорошо доверенное лицо!

П о ж а р о в. Я за Шурку твою страдаю. А ну, подцепится он к ней.

А л е к с а н д р а. За Шурку не беспокойся. Теперь знаешь какая молодежь умная, самостоятельная… (Прислушивается.) Вот, никак, она.

Александра открывает дверь, там стоят, взявшись за руки, как на фотографии, Ш у р а  и  И г о р ь, улыбающиеся, веселые.

П о ж а р о в. Пожалуйста!

Ш у р а (Игорю). Входи-входи, не бойся. Мать, видишь, не спит. Да и гости у нас. Здрасте, Лука Федотыч.

Пожаров кивает им.

И г о р ь (мнется и несмело входит в комнату). Добрый вечер.

А л е к с а н д р а (враждебно). Где была?

Ш у р а (возбужденно). Далеко! Очень далеко отсюда.

А л е к с а н д р а. В цирк, что ли, ходили?

Ш у р а. Где мы только не были! И в Парке культуры, и на пароходике, и на гигантских шагах, и на выставке…

А л е к с а н д р а. Ты бы хоть записку оставила. А то я волнуюсь.

Ш у р а. А ты не волнуйся, мне уже восемнадцать, совершеннолетняя.

А л е к с а н д р а. Вон ты как с матерью разговариваешь! Сама дошла или попутчик научил? Молодец! На весь завод прославился. Погляди, Лука Федотыч! Ни стыда, ни совести.

П о ж а р о в. Совести действительно маловато.

И г о р ь. Довольно вам, Лука Федотыч, себя показывать. Давно зафиксировано — вы человек принципиальный. Каплан за руку хватали, когда она в Ильича выстрелила. Вы очевидец и участник всех революций, герой труда, совесть народа…

П о ж а р о в. Ну, еще что?

И г о р ь. Нам до вас, как Земле до солнца. До свидания вам, спокойной ночи. Будь здорова, Александра-младшая. (Уходит.)

Ш у р а. Ну зачем вы его так?

П о ж а р о в. Мы еще виноваты. (Кивнув Александре и Шуре, уходит.)

Остаются Александра и Шура.

Ш у р а (начинает раздеваться). Спать хочу, умираю.

А л е к с а н д р а. Желаешь мне что сказать?

Ш у р а. Мама… (Обнимает ее.) Мама, я провалилась в институт. Недобрала одного балла.

А л е к с а н д р а. Я знаю. Еще днем знала.

Ш у р а. И не сказала?

А л е к с а н д р а. Ждала, когда сама признаешься. Во время обеденного перерыва побежала, списки смотрела.

Ш у р а. Один балл недобрала. По сочинению на вольную тему: «Жизнь — подвиг». Я там про все написала: и про Павку Корчагина, и про Шолохова, и про космонавтов… Четыре ошибки. По смыслу правильно и по изложению, а по грамматике… Ах, мать, ты уж не ругай меня.

А л е к с а н д р а. Что дальше делать будем?

Ш у р а. Работать. А вечером учиться.

А л е к с а н д р а. Тебе бы полегче куда. Учетчицей или распределителем, или в ОТК, там еще и не такие сопливые работают.

Ш у р а. А на меня все указывать будут: вот Александра Васнецова свою куда устроила, малину жевать. Нет, мама, я пойду в цех, на самую тяжелую работу.

А л е к с а н д р а. Не сдюжишь.

Ш у р а. Ты-то сдюжила.

А л е к с а н д р а. Ты меня с собой не сравнивай. Другое время было, Шурка! Голодные ведь, босые у станков стояли. Для чего? Чтоб хоть детям нашим полегче было.

Ш у р а. Ну что вы все, как заведенные, одно и то же говорите! Детям полегче! Да разве легче мне будет, если я с бумажками по цеху буду бегать? Ты вот не бегала с бумажками.

А л е к с а н д р а. Не бегала. Я на месте стояла. Ну и что хорошего?

Ш у р а. А то, что ты — Александра Васнецова. Каждый человек тебя на заводе знает. И не только на заводе — в городе, всюду. Все к тебе за советом, за помощью… Меня и то на экзамене спросили: «Васнецова, фрезеровщица, не родственница вам?» — «Нет, говорю, однофамилица».

А л е к с а н д р а. Застыдилась?

Ш у р а. Не хотела пользоваться.

А л е к с а н д р а. А этот Игорь Веселов? Он что тебе пел? Смотри, не влюбись.

Ш у р а. Уже. Влюбилась.

А л е к с а н д р а (встревожилась). Перестань! Даже в шутку об этом не думай.

Ш у р а. Я серьезно тебе говорю: влюбилась. Смертельно.

А л е к с а н д р а. Это ты просто жалеешь, что он в такую передрягу попал.

Ш у р а. Жалость, говорят, рождает любовь.

А л е к с а н д р а. Не пойму я тебя, когда ты в шутку, когда всерьез. Да чего в нем? Одни баки. И нос кулаком.

Ш у р а. Тебе-то он нравился.

А л е к с а н д р а. Да как ты…

Ш у р а. Что, думаешь, я не видела, как ты прихорашивалась, как его за руку брала, кокетничала… Сама не прочь была… Брось, мама! Мне ведь не восемь лет.

А л е к с а н д р а (подходит к ней и бьет по лицу). Вот.

Ш у р а. Ты меня ударила? Ты меня ударила?

А л е к с а н д р а. Да. И еще получишь. Не била я тебя до восемнадцати, пальцем не тронула, а сейчас… Ты как это смеешь с матерью разговаривать? Ты в чем меня упрекаешь? В том, что я после отца твоего замуж не пошла? Что я тебя с Женькой на ноги поставила, что недоедала, недосыпала, боялась сойтись с человеком, которого любила, чтоб он вас не забижал? Эх ты…

Ш у р а (поднимает с пола очки, которые от удара упали. Тихо). Попробуй, тронь меня еще раз, не обрадуешься.

А л е к с а н д р а (распахивает ногой дверь на балкон, выходит туда. Там уже совсем стемнело). Спасибо, дочка…

Ш у р а. Мама!

Ответа нет. Темнота.

Неотступно идет за вечером,

Проникая во все дома,

Ночь спустилась в Замоскворечье,

Серпуховку окутала тьма.

Стала вдруг Земля на мгновение,

И не крутится шар земной…

Будь со мною пооткровеннее,

Побеседуй, мама, со мной…

На широкой двухспальной кровати, каждая под своим одеялом, спят мать и дочь Васнецовы. Луна светит.

Ш у р а. Мам… Спишь?

А л е к с а н д р а. Нет.

Ш у р а. Я знаю.

А л е к с а н д р а. Ну чего?

Ш у р а. Просто.

А л е к с а н д р а. Далеко у вас зашло?

Ш у р а. Никуда не зашло. Гуляли, разговаривали.

А л е к с а н д р а. Прости меня. Ты прости… Испугалась, за тебя, за себя. Сейчас знаешь, какая молодежь есть ужасная. Наслушаешься болтовни… Но ведь ты и сама виновата. Я знаю, ты перенервничала из-за этих экзаменов. Когда люди в институт поступают, они становятся безумные, на людей кидаются… (Вдруг.) Он что, предложение тебе сделал?

Ш у р а. Никаких он мне предложений не делал, с чего ты взяла?

А л е к с а н д р а. Может, он уже и женатый. И скрывает. Прогулял накануне самого ответственного дня. Так, Сашенька, нельзя. Надо узнать все, все, все…

Ш у р а. Как ты меня назвала? Сашенька?

А л е к с а н д р а. А как же еще?

Ш у р а. Это ты меня так только в детстве изредка называла, когда причесывала, чтоб в школу идти, или на елку отправляла. Почему ты меня сейчас не называешь так — Сашенька? Шурка да Шурка.

А л е к с а н д р а. Глупости.

Ш у р а. Мама! Я не могу на тебя долго сердиться. И ты не можешь. Ты никогда меня больше не ударишь? Ладно? Что бы со мной ни произошло, пусть хоть я тебе в подоле ребеночка принесу, как наша соседская Тонька, никогда. Обещаешь?

А л е к с а н д р а. Я тебе дам ребеночка!

Ш у р а. Расскажи мне… об этом человеке.

А л е к с а н д р а. Ну, после смерти вашего отца появился. Через три года. А я не старая еще была. Я и сейчас не старая… Ну, появился он… и пропал.

Ш у р а. Куда пропал?

А л е к с а н д р а. Все тебе надо знать. Уехал. На Север. Строить комбинат, город…

Ш у р а. А ты почему с ним не поехала?

А л е к с а н д р а. Нельзя было. И ему нельзя, женатый он. И мне нельзя. Двое ребят у меня на руках…

Ш у р а. Так и расстались? И не встречались больше?

А л е к с а н д р а. Нет, не встречались.

Ш у р а. Крепко ты его?..

А л е к с а н д р а. Это уже теперь не имеет значения. Знаешь что, дочка, давай спать. Завтра утром рано на завод надо… Спи…

Ш у р а. Завтра утром Женьке письмо напишу… Про это, конечно, не буду. А так, в общем, про нас, про нашу жизнь, про Луку Пожарова, про Игоря… Нет, про Игоря, пожалуй, не буду…

Они спят. Снизу на улице короткий сигнал машины. Александра встает, накидывает халат, выходит на балкон.

В час неурочный, в час затаенный

Раздался сигнал короткий и властный.

Около дома, около клена

Черная «чайка»… Черная «чайка», здравствуй!

У подъезда дома, где живет Александра Васнецова, останавливается черная лакированная «чайка». Из нее выходит  ч е л о в е к, не очень молодой, большой, грузный, в фетровой шляпе. Он ходит возле подъезда, не решаясь войти. Из парадного выходит в халате и в домашних туфлях  А л е к с а н д р а. Она смотрит на мужчину и чуть слышно говорит.

А л е к с а н д р а. Василий…

В а с и л и й. Поехали?

А л е к с а н д р а. Куда?.. Что ты?.. В таком виде…

В а с и л и й. Очень прошу тебя. Пожалуйста. Мне нужно сказать тебе очень важное…

А л е к с а н д р а. Хорошо… Я сейчас…

Меркнет свет. Зажигается маленькая настольная лампочка. Ш у р а  в одной рубашке пишет письмо.

Ш у р а. Если бы ты знал, Женька, как много мне нужно написать тебе. Если бы ты только знал…

И опять песня: «Есть в Москве земля замоскворецкая…»

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

На бульваре деревья сутулятся,

И огни на кафе не горят…

Не узнать в темноте моей улицы,

Всю одетую в черный наряд.

Ночь продолжается. Мемориальный сквер. Кусты отцветшей сирени. Скамья. К ней медленно направляются  А л е к с а н д р а  и  В а с и л и й. Он заметно старше ее, волосы седые. Накрапывает мелкий дождик.

А л е к с а н д р а. Зачем позвал?

В а с и л и й. Знала, что я приехал?

А л е к с а н д р а. Мне тетя Нюша сказала. Да ведь ты много раз бывал в Москве. И никогда не звонил. Никогда не писал…

В а с и л и й. Я мог встретиться с тобой или написать только в двух случаях. Если буду помирать или если буду свободен.

А л е к с а н д р а. Значит, помирать собрался?

В а с и л и й. Нет. Свободен.

А л е к с а н д р а. Как это свободен?

В а с и л и й. Сыновья поженились. Елизавета умерла.

А л е к с а н д р а. Я и не знала.

В а с и л и й. Полгода назад. Там, на Севере, в Енисейске…

А л е к с а н д р а. Болела?

В а с и л и й. Тяжело. Больше года.

А л е к с а н д р а. Как же ты жил это время?

В а с и л и й. Трудно.

А л е к с а н д р а. Я встречала твое имя в газетах, по телевизору видела. В программе «Время». Серьезный такой, озабоченный. На плотине стоишь, куда-то вдаль указываешь, потом по телефону разговариваешь.

В а с и л и й. А я тебя не видел. Времени не было на телевизор смотреть. Я уж сегодня приходил к тебе вечером. Дома не было.

А л е к с а н д р а. Я у Корольковой Клашки на свадьбе была. Холодно… У тебя закурить нет?

В а с и л и й. Я некурящий.

А л е к с а н д р а. Забыла.

В а с и л и й. А я не знал, что ты куришь.

А л е к с а н д р а. Давно.

В а с и л и й. Сейчас у шофера стрельну.

А л е к с а н д р а. Обойдусь. Ты шофера-то отпусти. Что он ночью на улице маячить будет. У него небось жена, дети…

В а с и л и й. Я в Интуристе на всю ночь машину взял. Думал, поехать со мной куда-нибудь захочешь.

А л е к с а н д р а. Куда поехать?

В а с и л и й. По Москве прокатиться, по нашему Замоскворечью, в аэропорт — в Домодедово или во Внуково, поужинать.

А л е к с а н д р а. Я сытая… Да и в таком виде, непричесанная. Завтра с утра на завод… Нет, Василий, никуда я не поеду с тобой.

В а с и л и й. Или в Шереметьево, в аэропорт? Там знакомые ребята летчики, в Ленинград за пятьдесят минут. Погуляем вдоль Невы, к утру доставлю тебя обратно. В семь у своего фрезера опять будешь.

А л е к с а н д р а. Заманчиво. Только нет. Не полечу никуда. Посидим тут маленько, да и по домам. Ты где остановился?

В а с и л и й. В «России». Там у меня апартаменты, люкс. Хочешь, поедем ко мне? Кофе тебе сварю?

А л е к с а н д р а. В гостиницу ночью посторонним женщинам нельзя.

В а с и л и й. Скажу, жена приехала. Мне поверят.

А л е к с а н д р а. Нет, Вася. Не поеду. Говори — что хотел сказать?

В а с и л и й. Спросить хотел. Как сын, как Шурка маленькая?

А л е к с а н д р а. Сын у меня солдат, в Казахстане службу проходит. Шура сегодня в институт провалилась. Одного балла недобрала.

В а с и л и й. Помочь надо?

А л е к с а н д р а. Чего уж там помогать. Плохо подготовилась. На будущий год пойдет.

В а с и л и й. А это… Есть у тебя кто?

А л е к с а н д р а. Кто?

В а с и л и й. Ну, женщина ты видная, еще молодая. Не может быть, чтоб у тебя друга не было.

А л е к с а н д р а. Хочешь верь, хочешь не верь, нету у меня никого.

В а с и л и й. Неужели меня ждала?

А л е к с а н д р а. И тебя не ждала. Никого не ждала. Не до вас мне было.

В а с и л и й. Завод, райсовет, общественная деятельность…

А л е к с а н д р а. Да, завод, райсовет, общественная деятельность, народный заседатель, советско-венгерская дружба, родительский комитет. Теперь вот в Моссовет выдвигают. Так вот и верчусь. Да нет, я бы на это не посмотрела, для любви всегда время найдется. Не понравился мне никто, нет такого человека. Был один, да и тот сгинул, трусом оказался, сбежал… Ты не вздумай оправдываться, Василий, говорить, что обязан был, что не мог, что я сама отказалась, как узнала… Привязан ведь ты был к Елизавете, любил ее.

В а с и л и й. Тридцать лет.

А л е к с а н д р а. Знаю. Да я ведь ни на что и не надеялась, сама воз большой везла — двое детей, это вырастить надо. А прятаться по углам, по закоулкам, от всех скрывать… Не в моей это привычке. И так год с тобой тайком от всего мира встречались. У тети Нюши.

В а с и л и й. Пойдем к ней? К тете Нюше? Она ждет, самовар поставит, я предупредил.

А л е к с а н д р а. Вот ты какой предупредительный. И к Нюше я не пойду. Я бы тебя к себе пригласила, да неудобно, Шурка спит, квартира у нас маленькая.

В а с и л и й. Шурка знает обо мне?

А л е к с а н д р а. Догадывается. Так что давай расставаться, Василий. Ты куда теперь?

В а с и л и й. В Мексику, завод там буду ставить электромеханический.

А л е к с а н д р а. Значит, с Севером распрощался?

В а с и л и й. Комбинат стоит красуется на весь край… Я ему больше не нужен.

А л е к с а н д р а. Ну, значит, счастливого пути.

В а с и л и й. Стой! (С силой.) Подожди. Выслушай. Вот здесь, в этом сквере, на этой скамейке, где вся моя жизнь проходила, детство, молодость моя, любовь моя… Стой! Ну, хорошо, знаю я, уже поздно. Мне поздно, не тебе, у тебя еще есть время, правда, не так уж много, а есть. А у меня его нет, прошло оно. Слушай, Шура, ни одного дня с тех пор, как мы расстались здесь, на этой скамейке, я не забывал тебя. Ни одного дня, ни одного часа. Где бы ни был — на стройке, в командировке, в постели с женой, в самолете, на автодрезине — видел тебя, говорил с тобой, обнимал тебя. Думал, как увижусь, как возьму за руку, как ты засмеешься… ну как ты умеешь, тихонько так… и нос сморщишь. Скажешь…

А л е к с а н д р а. Что я скажу?

В а с и л и й. Ну вот ты и явился. Я же знала, что ты явишься…

А л е к с а н д р а. Я этого не знала.

В а с и л и й. Пойдем сейчас к тете Нюше, ну хоть на полчасика, в тепле посидим, при свете, погляжу как следует на тебя.

А л е к с а н д р а. Машину отпусти. Тетя Нюша тут рядом. А до гостиницы и без машины доберешься, такси свистнешь. Уж очень ты хорошие слова знаешь, Василий…

Совсем темно.

Мне пред вами притворяться нечего,

Я не раз, не раз вам говорил:

Если б не было в Москве Замоскворечья,

Непременно я б его открыл.

У тети Нюши. Старая замоскворецкая квартира в покосившемся и обреченном на слом деревянном домике. Кровать с круглыми шарами, коврик с рогатым оленем, пузатый гардероб, круглый стол с кипящим самоваром. За столом трое: т е т я  Н ю ш а, А л е к с а н д р а, В а с и л и й. Проигрыватель играет «Как за реченькой слободушка стоит…».

Т е т я  Н ю ш а. Уж как я рада, дорогие гости, что вы старуху почтили. Пейте чаек с конфетами, с вареньем, пожалуйста. Годов пять ты у меня, Шурка, не была. А я ведь знала вчера, когда к тебе на прием приходила, что свидимся. Да вы не стесняйтесь, пейте еще. Только вот беда — мне к заутрене надо, нынче-то последний день успенья божьей матери, там меня подружки будут дожидаться. Так что я вас уж тут одних оставлю. А ключ от двери вы под половичок суньте. Если холодно, ты вот, Шурка, в одной кофточке, открой гардероб, там теплые вещи есть, надевай что хочешь. Какой же ты красавец стал, Василий, даром что такой важный, а не миновал меня старуху. Ну, будьте здоровые.

А л е к с а н д р а (резко). Напрасно ты, тетя Нюша, в политику играешь, нас вдвоем оставлять не надо.

Т е т я  Н ю ш а. По чести тебе говорю…

А л е к с а н д р а. Ну как знаешь.

Т е т я  Н ю ш а  уходит. Василий и Александра вдвоем.

Останови проигрыватель. Уж очень он противно скулит.

Василий останавливает. Молчание.

Ну, вот исполнилось твое желание. Вдвоем мы. Говори. Молчишь? Тогда пой. Раньше ты хорошо пел. «Сяду я на корабль трехмачтовый…». А, Василий?

В а с и л и й. Пропал голос. Прокричал его, пропил.

А л е к с а н д р а. Никак, пить начал?

В а с и л и й. Когда умерла Елизавета — сильно. Не понравилось. Теперь опять трезвенник.

А л е к с а н д р а. И не пьет и не курит. Находка, а не мужчина.

В а с и л и й. Почему так говоришь?

А л е к с а н д р а. Как это?

В а с и л и й. Резко. Сухо. Со злобой.

А л е к с а н д р а (неожиданно прорвало ее). А ты как бы хотел? Ты что думаешь — человек на месте стоит, ничего не чувствует, ни о чем не думает? Самолет и тот падает вниз, когда останавливается в воздухе, он все время лететь должен. Полгода я ждала тебя, когда уехал, да как ждала, ни одной ночки не спала, а засну — тебя вижу. Как шальная была, заговариваться стала. Да ведь это все молчком, тайком, чтобы никто не догадался, ни дети, ни друзья… И еще год ждала, и еще год мечтала о тебе. Придет он, думаю, — не выпущу. Пусть как угодно убегает, а я не выпущу, мне он самой нужен, мой он и ничей больше….

В а с и л и й. А потом?

А л е к с а н д р а. А потом привыкать стала. Человек, он ко всему привыкает, даже к одиночеству. Да нет, мужиков много вокруг и обращали внимание и ухаживали, один даже каждый день письма писал, пока не надоело. А мне ни к чему все это. О тебе думала, тобой бредила, подушку слезами пачкала. А вот теперь пришел ты, а у меня внутри пусто, молчит все, вроде чужой дядя с улицы. Ну не плачь ты, Василий, как не стыдно, такой большой, такой седой, такой известный, тертый, через все страны света прошедший… Успокойся… До чего же вы, мужики, плакать любите. (Проводит по его волосам.) Серый, а серый? Ты на что же надеялся? Пять лет не был, приедешь, а я сразу: «Вот и ты, Василек, заждалась я тебя…» Не хочу я врать тебе, не буду врать, противно это, да и не заслужил ты. Нету у меня пока для тебя ничего. Потом, может, когда-нибудь и вернется. А пока нет ничего. Ну о чем думаешь? Ты ведь еще не такой старый, ты еще видный, на тебя женщины, верно, засматриваются. Ты еще найдешь себе. Посмотри, сколько их, и свободных и молодых, да они с радостью… Ты только, Вася, не торопись. А то ведь ошибиться не долго, тебе уже ошибаться нельзя. Ты приглядись, выбери, полюби. Да так, чтоб уж до конца дней хватило. Ведь это же прекрасно — любить, и чтоб тебя любили, и всегда вместе, и утром расставаться, а вечером опять вместе. И думать вместе, и в отпуск вместе. Ты в отпуске был?

В а с и л и й. Три года не пользовался. Вот сейчас перед поездкой месяц мне дают.

А л е к с а н д р а. Вот и поезжай — в Сочи, или в Ялту, или еще куда. Только на отпускных не женись, неверное это дело. Там они одни, а вернутся в город совсем другими обертываются. Как камушки на берегу. Когда их море облизывает, они блестят, красками играют. А возьмешь в сумку, принесешь домой — просто камни серые. Галька.

В а с и л и й. Давно у моря не была?

А л е к с а н д р а. Ближе к осени поеду. В Карловы Вары или на озеро Балатон, у нас на заводе туда путевки есть.

В а с и л и й. Бери сейчас отпуск, я достану какие хочешь путевки. К морю поедем, отдохнем, поживем там. Вот оно все и выяснится.

А л е к с а н д р а. Мне сейчас не дадут, нельзя…

В а с и л и й. Это я беру на себя, поговорю с директором, с министром, отпустят.

А л е к с а н д р а. Выборы предстоят.

В а с и л и й. Заочно выберут. Раз выдвинули, обязательно выберут. И без тебя обойдутся.

А л е к с а н д р а. Сейчас как раз там бархатный сезон начнется.

В а с и л и й. Утречком я на рынок сбегаю, винограду куплю, груш, абрикосов, свежей рыбы… Ты плавать-то умеешь?

А л е к с а н д р а. Плохо. Метров пятьдесят проплыву и задыхаюсь.

В а с и л и й. Я тебя научу. На Енисее я здорово навострился… А вечером в парке. Ты в Гурзуфе была?

А л е к с а н д р а. Никогда.

В а с и л и й. Там двухсотлетние дубы… Беседка, дерево, под которым Пушкин сидел… А вечером кино на открытом воздухе. Ковбои на конях скачут и стреляют в воздух, негры танцуют, облака, поезда, самолеты… И неаполитанцы серенады поют. Хорошо! Тебе не холодно, дорогая? Ты на открытом воздухе не озябла? От моря ветер…

А л е к с а н д р а. Немного знобит. Ну что ты делаешь?!

Эти слова относятся к Василию, который распахнул гардероб.

В а с и л и й. Тетя Нюша разрешила. (Вынимает оттуда кружевную накидку и набрасывает ей на плечи.) Ну вот, сейчас тепло станет.

А л е к с а н д р а. А после отпуска что делать?

В а с и л и й. Со мной в Мексику, через океан… Там у меня отдельный особняк. В посольстве знакомые найдутся. Ты в Южной Америке бывала?

А л е к с а н д р а. Нет.

В а с и л и й. Интересная страна. Будем там с тобой испанский язык изучать. Я уже два месяца как занимаюсь. Испанским, португальским… Это обязательно. Работы там года на три…

А л е к с а н д р а. А я что буду делать?

В а с и л и й. Найдем и тебе дело. Помогать мне будешь.

А л е к с а н д р а. Я ведь фрезеровщица, Вася. Больше ничего не знаю.

В а с и л и й. Сколько ты лет на своем фрезере проработала?

А л е к с а н д р а. Чтой-то много.

В а с и л и й. Ну и хватит. По всей России, да и не только по всему Союзу — по всему миру ваши электромоторы движутся, силу электрическую в механическую переводят, деревья пилят, муку мелят, уголь дробят… И в каждом моторе и твоя доля есть. Хватит, Александра, пора и отдохнуть от железного скрипа! Нафрезеровалась!..

А л е к с а н д р а. Я и сама устала.

В а с и л и й. Друзья твои и соратники, те, с кем начинала вместе, гляди-ка, уже директорами работают, преподавателями, в советах заправляют, в министерствах… А ты…

А л е к с а н д р а. А я и сама царица. Ты разве не слышал, как меня на заводе кличут: царь-баба, царица замоскворецкая. (Подходит к открытому гардеробу, снимает с себя накидку, достает лисью шубу, надевает на себя.) Небось тетя Нюша не обидится. Ох, как нафталином пахнет! (Снимает с самовара верхушку и, как корону, надевает себе на голову.) А ты и не знал, что, пока ты на Севере околачивался, города строил, я тут царицей стала? (Берет в руки вазу.) Смотри. Александра первая, царица замоскворецкая, каширская, коломенская, каховская. Ты подойди ко мне, Васька, верный мой слуга, не бойся, голову не отрублю, я тебе лисью шубу со своего плеча пожалую… На, целуй руку. Грубоватая она, рабочая, так я ведь и есть такая царица, пролетарская. Приговариваю тебя, поезжай в отпуск один, без меня, а я с моим народом посоветуюсь, может, и приеду к тебе, а может, и нет, как мои государственные дела позволят. Чего бы тебе пожаловать? Ведь шуба-то лисья, между нами говоря, не моя, я ее у соседнего государства одолжила, отдавать надо. Вот тебе кольцо мое обручальное. Никогда его с пальца не снимала. Возьми. Не налезет — в карман положи. Да так и носи его всюду с собой, оно тебе счастье принесет. Ну-ка, заведи какой марш, пусть играет, царицу славит и ее фаворита. Ну, целуй меня, целуй… Да не так, не руку. Как следует… Эх ты, увалень… Учить меня задумал, а сам и поцеловать как следует не можешь. И свету зажги побольше. Чтой-то темно тут. Пусть все заливает. Вот так.

Играет оркестр. Свет заливает комнату. Василий обнимает царицу. Темнота.

От Ногинска, от Перова

На Москву рассвет идет,

Начинается день новый,

День трудов, надежд, забот.

Снова комната Васнецовых. За окном рассвет. Тихонько, чтоб не разбудить спящую Шуру, на цыпочках входит  А л е к с а н д р а. Смотрит на дочь, желая убедиться, спит ли она. Затем берет с комодика зеркало, ставит на стол, распускает волосы и причесывается. И тихонько, счастливо смеется. Открывает глаза Шура.

Ш у р а. Встала?

А л е к с а н д р а. Сегодня на завод нужно пораньше.

Ш у р а. Мама, поговори с директором и начальником цеха. Пусть они допустят Игоря до работы. Пусть накажут, объявят в приказе выговор, понизят в разряде, но пусть…

А л е к с а н д р а. Хорошо, поговорю.

Ш у р а. И с секретарем парткома тоже. Пусть не разбирают его дела сегодня, пусть отложат. Он исправится, вот увидишь, даю тебе слово.

А л е к с а н д р а. Ладно! Обещаю. Поручусь за него… Я сегодня добрая.

Ш у р а. Только сегодня? Почему?

А л е к с а н д р а. Не твое дело, маленькая еще. Вот что — ты спи, а я на завод побежала. Там и позавтракаю. Пусть тебе глупости не снятся. Я сегодня пораньше приду с завода. Сегодня меня выдвигать в депутаты Моссовета собираются. (Целует ее.) Как, у меня не очень глупый вид? Спи! (Уходит.)

Шура одна. Подождав, когда за матерью закрылась дверь, она прямо в рубашке садится к столу, достает из папки недописанное письмо, открывает авторучку. Пишет. Задумывается.

Ш у р а. «…Я прервала, Женька, мое письмо… Произошло ли что-нибудь за эту ночь? Да, произошло. Что? Думаю, об этом тебе напишет мама, а я не хочу сплетничать, не дело детям о матери говорить. Ну, в общем, все благополучно, настроение у нас хорошее, сегодня вечером в Доме культуры на Серпуховке на собрании будут мать выдвигать в депутаты Моссовета. Я обязательно пойду, а потом напишу тебе, как все было… Я уже подобрала на гитаре музыку к твоим стихам о Замоскворечье. Когда будет готово, пришлю говорящее письмо… Поющее письмо… Как мне нужно посоветоваться с тобой, братик! Как мне нужно все рассказать тебе… И как хорошо, что у меня есть брат и я могу написать ему письмо…»

Снова песня проходной. Курилки. У окна беседуют  А л е к с а н д р а  и  П о ж а р о в. Снова они в рабочих костюмах, замасленные, обычные.

П о ж а р о в. Что это ты сегодня все утро улыбаешься?

А л е к с а н д р а. Сама не знаю.

П о ж а р о в. А между тем улыбаться нечему. Внедрили они малярно-сушильный конвейер, рапортовали и забыли. А он не ходит. Тележки конвейера вращаются еле-еле. По всем ихним расчетам с конвейера машины должны сходить каждые двадцать минут. Так? А они не сходят. Конвейер молчит, сушка производится целые сутки, вот тебе и механизация. А вы — делегаты, депутаты, контролеры, народная совесть — улыбаетесь. Погодите, я вас всех на чистую воду выведу, вам честь завода не дорога!

А л е к с а н д р а. Слушай, Пожаров, дай покурить, не переедай плешь.

П о ж а р о в (очень зло). Когда вам надо, когда ваши личные интересы, вы сразу время находите, — к директору, к начальнику цеха! «Вы его допустите до работы! Я вам за него ручаюсь! Это в последний раз!»

А л е к с а н д р а. О ком это?

П о ж а р о в. Сама знаешь о ком. Он еще себя покажет!

А л е к с а н д р а. Еще что?

П о ж а р о в. Там у проходной тетя Нюша дожидается. Говорит, ты должна похлопотать за ее племянника, он из лагерей приехал, пять лет за злостное хулиганство получил, за дебоши и за драки. Ты его прописать в Москве на ее площади должна.

А л е к с а н д р а (угрюмо). Никому я ничего не должна.

П о ж а р о в. За какие это услуги ты за Нюшкиного племянника хлопотать будешь? Что, она тебе подарок сделала? Или приютила?

А л е к с а н д р а (вспыхнула). Пошел ты к ядреной матери! Не желаю я твоих глупостей слышать.

П о ж а р о в. А я не желаю твоим доверенным лицом быть! Вышла из моего доверия, Александра Васнецова! Живи как хочешь, хлопочи за кого хочешь, а меня оставь! Оставь в покое! Царь-баба!

А л е к с а н д р а (грубо, резко). Ну и черт с тобой.

Гудок. Кончается рабочий день.

Снова у Васнецовых. Горит торшер. В уголке на диване пригорюнилась  Ш у р а. Она смотрит на часы, на дверь, вздыхает… Никого.

Ш у р а (как заклинание). Что же ты не идешь, что же ты не идешь, что же ты не идешь…

Слышно, как тикают ходики на стене. Все громче и громче… И вдруг распахивается дверь, входит, почти вбегает  И г о р ь. Он прямо после работы, не переодевшись, не умывшись — сюда. Шура смотрит на него, будто не веря сама себе. Бросается к нему.

(Едва слышно.) Ты? Ты? Я так ждала тебя, Игорь… Я так тебя люблю.

И г о р ь (прижимается к ней). Я… Я… Я…

Темнота и близкий женский хор поет: «Богородица, дева, радуйся!» В церкви «Всех скорбящих радость» на Большой Ордынке идет вечернее богослужение. Мерцают огоньки свечей, ликует женский хор. На коленях перед амвоном — т е т я  Н ю ш а. Жарко она молится.

Т е т я  Н ю ш а. Богородица, пресвятая дева, услышь… Спаси племянника моего непутевого, пьяницу, вора, дурака, раба божьего Сережку… Из лагерей освободили его, проклятого. Пропиши его, устрой на работу, сделай так, чтоб взялся за ум, перестал пить, безобразничать, стал человеком… Сделай так, чтоб мой дом не сносили и осталась бы я пока жива в нем. И чтоб пенсию мне прибавили, и чтоб не смели они меня уплотнять… Мать пресвятая заступница, услышь меня, помоги мне и племяннику моему в день успенья твоего…

И хор поет: «Богородица, дева радуйся…»

Темнота.

Снова комната. Ш у р а  и  И г о р ь. Полутьма. За окном уже вечер. Она лежит на диване. Он стоит у открытой балконной двери и курит, стараясь, чтоб дым вылетал на улицу.

Ш у р а. Игорь!

Он не отвечает.

Веселов!

И г о р ь (как на перекличке). Я!

Ш у р а. Иди ко мне, «я»! Нет, лучше я к тебе подойду. Нет, лучше мы одновременно двинемся друг к другу навстречу, я из пункта А, ты из пункта Б. Через какое время мы встретимся?

Идут навстречу друг другу.

И г о р ь. А вчера, когда я хотел…

Ш у р а. Вчера было два года назад. Как мне радостно, как я счастлива, как во мне все поет… Я даже не думала, что счастье — оно такое счастливое. Теперь мне не страшно, потому что я знаю, что страха нет, есть только счастье. Где мои очки? Вот они. Дай, я тебя разгляжу как следует. Ты знаешь, будто у меня два «ты». Один вот около меня, здесь, на диване. А другой внутри, во мне, часть меня самой. Даже может быть, это я.

И г о р ь. Сбрить баки?

Ш у р а. Не надо.

И г о р ь. Может, бороду отрастить? И усы? Я пробовал.

Ш у р а. Как получается?

И г о р ь. Как в кино.

Ш у р а. Часто смотришь на себя в зеркало?

И г о р ь. По утрам. Когда бреюсь.

Ш у р а. Рано встаешь?

И г о р ь. В полседьмого.

Ш у р а. А мама в шесть. Я позднее всех. В восьмом часу. Ты меня любишь утром?

И г о р ь. Да.

Ш у р а. Ты должен сказать: «Да, я очень тебя люблю утром». Но ты не успел? А разве это не одно и то же — когда больше, когда меньше. Важно все время быть вместе, даже когда врозь. Мы теперь… скажи, Игорь, всегда будем вместе? С этого часа и до смерти? Ну что ты так на меня смотришь?

И г о р ь. Удивляешь. Второй день только и делаешь, что удивляешь. Торчит из земли небольшая такая сыроежка, еле видная. Сорвать? Да какой с нее толк? Проходишь мимо. И вдруг… Сколько в тебе всего…

Ш у р а. Чего?

И г о р ь. Боюсь сказать. Алмазов. Если бы их добывали не из земли, а из души… Сколько бы на них можно было купить всего… Хлеба, машин, квартир, домов, кораблей…

Ш у р а. Вот ты какие слова, оказывается, знаешь?

И г о р ь. Мы электродами варим. А скоро будем лазером. Тоненький лучик — тоньше нитки — может сварить все на свете. Да так прочно — никакая сталь его не возьмет. И может сжечь дотла. Ведь открыли же икс-лучи, рентген, лазер… А главные лучи еще не открыли. Какие? Ну, такие, что от человека к человеку… Один о другом думает, и все в порядке. Спасает. Или убивает. Одной только мыслью. А расстояние не имеет значения. Тысячи километров, две тысячи… Все равно. Вот мы с тобой после войны родились. Если бы была война — ты бы меня спасала. Ну вот лучами этими. Старые солдаты там, в горах, когда мы ночью на дежурстве оставались, всегда байки травят, как их бабы спасали. Думали и спасали.

Ш у р а. «Бабы»! Нехорошо.

И г о р ь. Именно бабы. Потому что, когда у мужчины полно в душе, он всегда свою бабой называет. Не женой, не невестой, не любовницей, а именно бабой. Ну как слово «мама». Или няня. Баба.

Ш у р а (покорно). Я твоя баба.

И г о р ь. Да. Ты моя баба.

Ш у р а. Зато ты мой мальчик.

И г о р ь. Не смеши.

Ш у р а. Вы нас бабами, мы вас мальчиками называем. За глаза, конечно.

И г о р ь. Я знаю.

Ш у р а. А у тебя нет ощущения, что мы сейчас с тобой вдвоем летим на космическом корабле? В командировку. И мы сейчас почти ничего не весим. То есть весим, конечно, но гораздо меньше, чем на земле. И если захотим, то сразу и полетим. Давай попробуем.

Она взлетает в воздух и летит по комнате.

Ну, лети ко мне.

И он взлетает тоже. Они летят, как птицы или как ангелы.

Мы летим как птицы или как ангелы. Я — ангел в очках, а ты — ангел с баками… Как интересно!

Они кружатся в воздухе, танцуют, переворачиваются, теряют и догоняют друг друга. И радиола играет звездную музыку.

А теперь раздвиньтесь, стены, растайте, уйдите от нас…

Исчезают, тают стены и все предметы в комнате. Они вдвоем в звездном пространстве.

Игорь! Веселов!

И г о р ь. Я! Здесь!

Ш у р а. Я тоже здесь.

И г о р ь. Пора домой!

Ш у р а. Рано еще… Ну, немножко…

И г о р ь. Домой… Домой…

И вот они уже снова в комнате. На диване.

Ш у р а (радиоле). Ну, играй нам свадебный марш, радиола!

Радиола играет.

На мне фата, видишь?

На ней фата и венок из флердоранжа.

Слушай! Люся Лисинова умерла, когда ей было девятнадцать лет. Последние ее слова были — «не бойтесь за меня». За меня не бойтесь. Через двадцать шесть лет на войне убили Люсю Канторович. Ты не читал о ней книгу? Я дам, у меня есть. Ее хоронили на плащ-палатке, на которой она тащила раненых из боя. Она сказала: «Все кончено. Жаль только…» Ей было двадцать. А вот Зое Космодемьянской было восемнадцать. Или, кажется, семнадцать. Она даже до моего возраста не дожила… Я должна за нее. Я доживу за них. Я за них буду счастлива. Они не успели. А я буду. Понимаешь? Поэтому меня нельзя обманывать. Люся, Зоя, еще Люся… Если бы вы знали, как я счастлива! Даже, наверно, много для одной девушки. Для бабы. Но я ведь и за вас тоже… И за тебя, Игорь…

И г о р ь. Нет, я сам за себя.

Ш у р а. И тебе не скучно со мной?

И г о р ь. Нет.

Ш у р а. И тебе хорошо?

И г о р ь. Дай руку.

Ш у р а. Они не простят, Игорь! Их нельзя обманывать, Игорь!

И г о р ь. Мы их не будем обманывать.

Ш у р а. Кого мы пригласим на свадьбу? Я знаю! Всех электросварщиков! И всех абитуриенток. Ну-ка, сварщики, устройте нам такой фейерверк, которого не видела ни одна свадьба в мире!

Появляются  э л е к т р о с в а р щ и к и  в темных щитках-очках, с электродами в руках. Брызги фейерверка летят в разные стороны.

А вы, подруги мои — абитуриентки с большими портфелями, — вы берите меня под руки, ведите по лестнице.

Д е в у ш к и-а б и т у р и е н т к и (с большими портфелями в руках).

Пир сегодня снова

В этот славный вечер

У Шурки Васнецовой.

Гуляй, Замоскворечье!

Громкий стук в дверь. Гаснут огни фейерверка, исчезают  э л е к т р о с в а р щ и к и  и  а б и т у р и е н т к и. Комната мгновенно принимает свой обычный вид. Входит  А л е к с а н д р а.

А л е к с а н д р а (с подозрением смотрит на Игоря и на Шуру). Что это вы на задвижку заперлись? (Игорю.) Уже тут?

Ш у р а. Мама, мы должны тебе сказать нечто важное.

А л е к с а н д р а (у нее дрогнул голос). Какое же такое важное?

Ш у р а. Мы поженились, мама.

А л е к с а н д р а. Когда это?

Ш у р а. Сегодня. Сейчас. Здесь.

А л е к с а н д р а (Игорю). Ну-ка, вон отсюда!

Ш у р а. Нет, мама. Если он уйдет отсюда, то только со мной. Меня ведь уже любой загс зарегистрирует. Ты интересовалась, не женат ли Игорь. Нет, он не женат. И женат еще не был. Но считай, что уже. На мне. Так что не буянь. Если он тебе не нравится, он пока уйдет. А потом мы получим комнату, будем там. А пока на разных квартирах. Денег хватит. Он хорошо зарабатывает. Скоро и я к нему подключусь. Нет такой силы, которая бы нас разбила.

А л е к с а н д р а (сразу утихла, села на стул, смотрит на молодых). Электросварщик, значит? Так сварил, что не разрежешь? Отблагодарил ты меня, сынок. За все мои хлопоты о тебе, за то, что я к директору бегала, перед начальником цеха унижалась, к секретарю парткома ходила. Хорошо отблагодарил, спасибо.

Ш у р а. Что же, он в благодарность должен не любить меня, что ли?

А л е к с а н д р а. Не с тобой говорю.

Ш у р а. Морали учишь? Не тебе морали учить.

А л е к с а н д р а. Почему это не мне?

Ш у р а. До сегодняшней ночи…

А л е к с а н д р а. Договаривай.

Ш у р а. Как вы, взрослые люди, любите нас, молодежь, поучать! Делаете одно, а учите другому. Откуда ты сегодня утром пришла? Думаешь, я спала, ничего не видела, ничего не понимаю?

И г о р ь. Ты зря так, Шурка…

Ш у р а (Игорю). А ты не вмешивайся, когда дочь с матерью говорит. (Александре.) Мне с тебя ни в чем пример брать не хочется. До свидания!

А л е к с а н д р а. Ночевать придешь?

Ш у р а. Не уверена. (Уходит вместе с Игорем.)

А л е к с а н д р а (одна, у стола). Так мне и надо.

Стук в дверь. Входит в парадном костюме  П о ж а р о в. В руках у него живой петух.

Это еще что за явление!

П о ж а р о в. Соседского дворника с утра послал на птичий рынок, вот он купил.

А л е к с а н д р а. Подарок, что ли?

П о ж а р о в. Завтра в Доме культуры вечер отдыха. По поводу миллионного электромотора. Ну, награждения, речи, цветы. А потом лотерея-аллегри для лучших производственников.

А л е к с а н д р а. А петух при чем?

П о ж а р о в. Главный приз. Я придумал. Сервиз на шестьдесят восемь предметов, полное собрание сочинений Бориса Полевого и петух. Три главных приза. Хорошо бы директор петуха выиграл, вот смеху было бы. Его знаешь как зовут, петуха? Муслим Магомаев. По утрам поет, как соловей. Пускай у тебя до завтра погостит, а я, как пойду на вечер, прихвачу его. Мне его домой таскать далеко, а от тебя рядом. Я ему и проса захватил. Поилочку налить, проса на газетку насыпать, он и доволен. А навоз за ним я приберу. Разреши?

А л е к с а н д р а. Поставь в ванную комнату.

Пожаров уходит и тотчас же возвращается.

П о ж а р о в. Ты что, забыла, что нам на собрание надо? Выдвигать тебя на кандидата в депутаты Московского Совета будут, а я о тебе речь должен держать.

А л е к с а н д р а. Ты же отказался быть моим доверенным лицом.

П о ж а р о в. Потом передумал.

А л е к с а н д р а. Что так?

П о ж а р о в. Не могу я бросить тебя в твой тяжелый час.

А л е к с а н д р а. Какой же это мой тяжелый час?

П о ж а р о в. Думаешь, не вижу, не понимаю… Я тебя, Александра, с малых твоих лет знаю, как на завод ты пришла. Вся твоя жизнь передо мной. И как сопливой девчонкой босиком по Серпуховке бегала, и как замуж вышла, и как мужа потеряла, и как другого человека полюбила, и как одна опять осталась. И как царицей замоскворецкой стала, царь-бабой, великой фрезеровщицей, маяком, гордостью завода…

А л е к с а н д р а. Да ты, никак, в любви мне объясняться пришел?

П о ж а р о в. Поздно уж. Старик я… Да нет, я об этом и не мечтал. Любил втихомолку. Вот и сейчас люблю. Нет, не как дочь, не как племянницу там… Как тебя, Александру Васнецову… Что с тобой делается? Видел я, как из подъезда Шурка твоя с Игорем сейчас выскочила, чуть меня с моим петухом с ног не сбили. Согласились они, что ли?

А л е к с а н д р а. Похоже.

П о ж а р о в. Ну что ж, может, и выйдет из него еще толк… Если на наших глазах будет… А ты не огорчайся, обойдется. Вот не спал я ночью, все по вашей улице ходил, о тебе думал… Видел черную «чайку» у твоего подъезда. А потом…

А л е к с а н д р а. Шпионил за мной?

П о ж а р о в. Охранял тебя. Боялся, что обидят.

А л е к с а н д р а. Кто меня обидит, двух часов не проживет.

П о ж а р о в. Походил, походил я мимо сквера, потом домой поплелся. Не увезет он тебя от нас?

А л е к с а н д р а. Не знаю.

П о ж а р о в. А то очень мы волнуемся. Нам без тебя нельзя. Ну, очнись, Александра, погляди на меня, пусти, как ты умеешь, со всей силы. Только не грусти.

А л е к с а н д р а. Друзья! Друзья! Много друзей! А все они одного заменить не могут.

П о ж а р о в. У тебя, Александра, не только друзья. Враги тоже есть.

А л е к с а н д р а. Какие же у меня враги? Ты разве?

П о ж а р о в. Ты кем за эти годы была? Членом партбюро, рабкором, народным контролером, председателем домового комитета, членом родительского совета, членом завкома… Еще кем? Вот ты старейший рабкор заводской газеты. Дело безобидное. Скольких ты в газетке протянула? А народным заседателем была?

А л е к с а н д р а. Четыре раза.

П о ж а р о в. Сколько же ты приговоров подписала «именем Союза Советских Социалистических Республик?» Я не говорю, что ты несправедливой была, ты своей справедливостью известна, за это тебя и выбирают. Да ведь за каждым приговором не одна судьба, у каждого приговоренного семья, дети, родители, потроха… Сколько людей твоя подпись несчастными сделала?

А л е к с а н д р а. Много!

П о ж а р о в. Депутатом райсовета была?

А л е к с а н д р а. Ты знаешь.

П о ж а р о в. А Моссовета?

А л е к с а н д р а. Вот выдвигают. В первый раз.

П о ж а р о в. Скольким ты квартир не отхлопотала, была невнимательна?

А л е к с а н д р а. А скольким я помогала, из подвалов вытягивала?

П о ж а р о в. Найди их, кому помогала! Где они? Помогла, они и улетели. Легко на сердце от песни веселой! Обиженных всегда найти легче. Хотят тебе, Александра, сегодня на собрании отвод давать. За то, что ты прогульщика выгораживаешь. За твоей дочерью он улещивает, так вот ты и покрываешь его. И тетя Нюша на тебя жалобу написала. Что она сегодня после работы к тебе насчет племянника обратилась, а ты шуганула ее, к матери послала… Потому что личные счеты сводишь. А сама ее комнатой для любовных свиданий пользуешься. И соседей как свидетелей приводит, они видели вас. А еще постановили вы выселить из Москвы Савелова, ну, который в палатке овощами торговал, а дома у себя шинок устроил, распивочно и на вынос в любое время суток водочкой торговал за две цены, молодежь затаскивал, в карты обыгрывал… А тот своего брата подговорил, он у нас в сборочном работает. Будет на собрании выступать против твоей кандидатуры. Что, дескать, не достойна ты доверия народа, надо другого кого выдвинуть, а не тебя…

А л е к с а н д р а. Так это же очень хорошо, если есть кто достойнее. Сама за него руку подниму.

П о ж а р о в. Нет, так нельзя. Я скажу…

А л е к с а н д р а. Что ты скажешь?

П о ж а р о в. Скажу, что раз выдвигают, надо, значит, всем за тебя голосовать, как один. А чем ты там дома занимаешься, где бываешь, с кем встречаешься — не ваше это дело. Вот что я скажу.

А л е к с а н д р а. И напрасно, Лука. Зря. Я уж все обдумала и решила.

П о ж а р о в (голос у него дрогнул). Что же ты решила?

А л е к с а н д р а. Сниму я мою кандидатуру.

П о ж а р о в. Невозможно! Список согласован на самом высоком уровне.

А л е к с а н д р а. Пересогласуют. Да кому лучше знать — гожусь я для этого или не гожусь? Мне лучше всех в мире об этом знать. Пошли, Лука, на собрание…

Темнота.

Голос председателя: «Есть предложение выдвинуть кандидатом в депутаты. Московского городского Совета трудящихся фрезеровщицу Васнецову Александру Степановну. Кто хочет сказать по этой кандидатуре?»

Голос Александры: «Я хочу сказать».

Полный свет. На трибуне стоит  А л е к с а н д р а.

А л е к с а н д р а. Вот люди, я к вам за советом пришла. Мы все любим Владимира Ильича и завод его именем назвали. Как бы он на моем месте поступил? Я себя, конечно, не сравниваю, я малая сошка, но вот он тоже за советом к людям ходил. Но он по государственным делам, а я по личному. Знаю я, что есть недовольные мною, отвод мне на собрании здесь хотят сделать. Это правильно. Много есть во мне такого, что делает меня недостойной носить звание депутата Московского Совета. Вот я и решила сама себе отвод сделать. Ну, а что моя фамилия согласована в разных местах, это не так уж важно. Вот я вижу, в этом зале знакомые все сидят. Всех я вас знаю, и вы все меня знаете. Вот и дочка моя тут сидит с женихом своим Игорем Веселовым, и дружок мой дорогой Лука Федотыч Пожаров, доверенное лицо, и тетя Нюша, и племянник ее, и много, много… И еще один человек, который очень дорогой мне человек… Спасибо тебе, что ты пришел… Так вот, раз вы все здесь и выдвигаете меня, я хочу, чтоб вы все обо мне знали. Все, до капли. Мы с вами Советская власть. А меня хотят еще на самый верх власти пустить. Шутка сказать — депутат Советов трудящихся Москвы. Владимир Ильич был депутатом, мандат номер один. Мы, значит, всем людям должны пример давать. На работе, в личной жизни, во всем! А то куда же это будет годиться — говорить одно, а поступать по-другому. Дескать, эти правила для народа писаны, а не для нас, мы можем поступить как желаем. Пьянствовать, деньги копить, благополучие на государственный счет себе создавать, мы только за другими следим, а другие до нас не касаются, раз мы уже до власти дорвались. Нет, братцы, так не пойдет. Депутат — он как стеклышко должен быть, всех лучше. Конечно, все мы люди, у всех у нас есть и странности разные, не ангелами мы родились и не от ангелов произошли… Все-таки есть у нас одна обязанность: делать — что говорим и говорить — что делаем. Не врать, не притворяться. Надоело это! Было мне четырнадцать лет, когда отца на войне убили. Повела меня мать на завод, поставила к своему фрезеру и сказала: вот он. Будет тебе кормильцем и защитой. Береги его, а он уж о тебе позаботится. За полгода обучу тебя. А я за три месяца всю науку превзошла… Померла мать, одна я осталась. Как жила — не скажу, сами понимаете. Встретила парня, слесаря Сережу Васнецова, да вот некоторые из вас его помнят. Васнецов — это его фамилия. А наша с матерью фамилия Степановы. Был он добрый, ласковый. Жили мы в ладу. Я ему двух детей родила. Мальчика и девочку. Погодки. Квартиру однокомнатную получили. Тут, прямо против завода. А потом, помните, поехала группа рабочих с нашего завода в Китай, в город Лянджоу, электромеханический завод ставить. И он, Сергей, поехал, он хороший специалист, слесарь-сборщик. И там заболел. От воды, что ли, от эпидемии — от черной оспы. И похоронен там. В Китае. Везти его тело домой не стали — далеко очень. Да и какая разница, в какой земле лежать. Наши русские могилки по всем странам рассеяны. И в Германии, и в Польше, и в Чехии… А его — в Китае. Значит, это он за них жизнь свою отдал. А теперь мой и его сын Женька в Казахстане, на границе с Китаем, в Советской Армии служит. Границу охраняет… Помер это он, Сергей мой, убивалась я страшно, — шутка сказать, двое малюток на руках. Ну, мне, конечно, помогли, детей в ясли взяли, потом в детский садик. Разрывалась я, но станка не бросила. Мне все говорили: ступай в торговую сеть, там сыта будешь. И детям хорошо. Но я от своего фрезера не ушла. Почему? Ведь работа эта трудная, тяжелая… А мне за ним спокойнее, увереннее. Никого не боюсь, и никто меня не тронет, я рабочий класс, пойди тронь меня! Весь мир рабочего класса боится. У нас, между прочим, тоже побаиваются. Это опасный класс, с ним не шути, понимаете? Много раз хотели меня с ним разлучить, но я не давалась, не изменила. И за границу ездила, и с такими удивительными людьми дружбу свела… И заработок приличный, и ученики у меня есть… Как горе у меня какое, неприятность, я всем с моим фрезером делюсь. Ну, чего мне теперь делать, старик, спрашиваю? А тот скребет, а я понимаю, говорит мне: делай, делай свое дело… Оно не подведет. Я и делаю. Стали меня выбирать в разные организации. Впервые в Будапешт поехала с делегацией. И даже с речью к венгерскому народу обратилась. А сама свой опыт им передала. Берите, не жалко! Замечаю, как со мной люди с уважением. Если звоню по телефону директору, или министру, или председателю, лично подходят, выслушивают. Обещаю, дескать, разобраться. Вон я, думаю, какая, оказывается. Стали мои портреты в газетах печатать. А я, как получаю утром «Московскую правду» или там нашу многотиражку, сразу ищу себя. Нахожу — приятно, а нет — мне и не особенно интересно дальше читать. Мне говорят: «Шурка, сегодня о тебе опять по радио говорили». А я: «Разве? Ну и что они там болтают?» Вроде неинтересно мне, скромная я, застенчивая, мне все равно, говорят обо мне или нет. А самой приятно. Как-то зазналась я, наорала на кого-то, я ведь грубая… Потом извинилась. Больше все, конечно, по справедливости приходят, но бывает, и с чепухой лезут, хотят, чтоб я неправые дела защищала. Жуликов в Москве прописывала, летунов защищала… Плачут, просят, доказывают… Так иногда запутаешься, что правду от зла не отличишь. Рабочие с соседнего завода пришли, жалуются, что их директор приписки делает, а потом штурмовщину гонит, народ обманывает. А я их беду к сердцу не приняла. Уж потом, без моей помощи, разоблачили этого директора, сняли, из партии выгнали. Не мое, думаю, дело, без меня разберутся. Разобрались. А я уж себя ругала: трусиха, дерьмо, ничтожество… Старухе одной не помогла. Думала, притворяется. А она умерла. Почему? От невнимания. А я думала — всем ведь не поможешь. А почему всем не поможешь?! Для этого-то и выбирают, и лестно, и к себе по-другому относишься… Успокойся, Лука Федотыч, никуда я с завода не уйду, никуда с Замоскворечья не уеду, ты уж извини меня, Василий… Ну, вот я вам все и сказала. Хотела себе самоотвод дать, для этого вперед всех и слово взяла, а потом посмотрела на вас на всех, поговорила и поняла — нет, не могу себе отвод давать. Это ваше дело — выбирать меня или не выбирать, как захотите, так оно и будет. А мое дело — вам правду сказать. Выберете меня — опять служить буду. А не выберете, значит, так и нужно. Вот и решайте, люди, могу я быть вашей слугой или нет.

Свет гаснет, и в темноте песня Василия.

Сяду я на корабль трехмачтовый,

И покину родимый предел.

Поищу я судьбы себе новой,

Коли старой хранить не сумел.

Там, где плещет река Ориноко

И колышется водная гладь,

Я услышу твой голос далекий,

Буду часто тебя вспоминать.

Я на палубу выйду стальную,

Рулевой крепко держит штурвал,

Запою я свою боевую,

Что с тобою когда-то певал.

Далекое пение петуха. Ему отвечают другие петухи. Будто все петухи Замоскворечья проснулись разом.

Снова комната Васнецовых. Яркое солнце. На кровати спит  Ш у р а. У открытой балконной двери стоит  А л е к с а н д р а.

Ш у р а (открывает глаза). Что это?

А л е к с а н д р а. Петух проснулся, есть просит.

Ш у р а. Что так рано?

А л е к с а н д р а. Петухи и фрезеровщики рано встают. Я побежала, мне сегодня на завод надо пораньше. А ты полежи, поваляйся. Завтра суббота, полечу я на вертолете в пионерский лагерь. Там последняя линейка будет, закрывают лагерь до зимних каникул.

Ш у р а. Ну объясни мне, пожалуйста, ну зачем тебе быть председателем родительского совета? Мы с Женькой выросли, внуки у тебя будут не скоро.

А л е к с а н д р а. Сама не знаю. Привыкла, Шурка, тут на столе два письма. Одно я нашему Женьке написала, чтоб не тосковал, не скучал по дому. Ты отправь. А другое… Зайдет за ним один человек. Да ты, может, его знаешь. Ты отдай ему письмо в собственные руки. Слышишь? И пожелай ему счастливого пути. Он далеко уезжает.

Ш у р а. Передам.

А л е к с а н д р а. А в понедельник пойдешь со мной на завод, а, Шурка? За три месяца обучу тебя. Станешь к моему фрезеру. Будешь фрезеровщицей, как я, как бабка твоя… А в вечернем отделении будешь на инженера учиться… И потянется васнецовская наша ниточка через весь наш двадцатый век. Ладно?

Ш у р а (прижимается к ней). Попробуем.

Заводской протяжный гудок. И снова возникает песня.

Есть в Москве земля замоскворецкая,

Улицы: Люсиновка, Щипок,

Серпуховка, Старая Кузнецкая,

Павловский зеленый тупичок…

З а н а в е с.

1972

ЗОЛОТЫЕ КОСТРЫ

Драма в трех действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

СУШКИН ЛЕВ АЛЕКСЕЕВИЧ.

МИЛОЧКА.

САРАТОВ ИВАН ИВАНОВИЧ.

ШКАРНИКОВ ВАСИЛИЙ МИХАЙЛОВИЧ.

НИКА-ВЕРОНИКА.

РУФИНА ВИТРИЩАК.

Действие происходит в большом городе на Урале в течение одних суток.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Трехкомнатная квартира Льва Алексеевича Сушкина. Окна одной комнаты выходят на проспект Металлургов и Сиреневый бульвар, другой — на набережную, откуда виден центральный переход на левый берег города, где расположен Комбинат — сосредоточение гигантских заводов; упирающиеся в небо трубы и высокое небо, на котором отчетливо видны следы разноцветных дымов: коричневые, ярко-желтые, сиреневые, серые.

На стенах квартиры портреты, вымпелы, почетные грамоты и сувениры в виде гербов разных городов разных стран. В центральной комнате пианино, телевизор, комод. На стене телефон. На просторном дубовом столе поставлены друг на друга пять клеток с канарейками. Рядом магнитофон.

Л ь в у  А л е к с е е в и ч у  шестьдесят девять лет. Он хмур, медлителен, задумчив. Он обходит квартиру, подходит к двери, смотрит, нет ли газет. Открывает и закрывает окна. Включает магнитофон. Звучит прелюд Рахманинова.

С у ш к и н (канарейкам). Вступай, Гаврила! Подтягивай, Мефодий. Заливайся, Гурий! Не отставай, Степка и Ярошка! Потихоньку, потихоньку, пианиссимо. (Дирижирует. Магнитофон играет, птицы поют.) Эх, не слышит вас старуха, и Венька не слышит, и Алешка — все те, кто должен слышать, не слышат.

Звонок в дверь.

(Чужим голосом.) Никого нету дома.

Настойчивый продолжительный звонок. Сушкин останавливает магнитофон, открывает дверь. Входит  С а р а т о в. Он значительно моложе Сушкина. На нем шляпа и плащ, которые он снимает в прихожей и уверенной хозяйской походкой входит в комнату, здоровается за руку и вопросительно смотрит на Сушкина.

С а р а т о в. Я не надолго.

Сушкин молчит.

Приглашай.

С у ш к и н (показывает на стул). Прошу.

С а р а т о в (внимательно осматривает комнату, портреты, кенарей. Магнитофон. Усмехается). Услаждаешься? Правильно! И как же ты, следовательно, живешь?

С у ш к и н (отворачивается к окну). Вам лучше знать.

С а р а т о в. По нашим сведениям — неплохо. Один в трехкомнатной квартире, сверху пенсия, внизу садик — плодовые деревья. Яблони?

С у ш к и н. Они.

С а р а т о в. Какие сорта?

С у ш к и н. Скрыжапель, Боровиновка, Антоновка, Розовая-Превосходная…

С а р а т о в. Угостил бы.

С у ш к и н (ставит на стол тарелку с яблоками). Прошу.

Саратов берет яблоко, надкусывает, жует без всякого удовольствия, ищет, куда бы бросить огрызок. Сушкин подставляет блюдце.

С а р а т о в (кладет огрызок и, как бы извиняясь, на что-то намекая). У меня что-то в горле все время сухо.

С у ш к и н. Чаю могу предложить.

С а р а т о в. Чай я дома пил.

С у ш к и н. Остального не употребляю…

С а р а т о в. И я… (Внимательно осматривает стол, бумаги и книги на нем. Неожиданно.) На этом столе на меня доносы пишешь?

С у ш к и н (рассвирепел). Какие такие доносы?

С а р а т о в. Тебе лучше знать. «Мой бывший друг — директор комбината Иван Иванович Саратов — оторвался от народа, разгоняет старые кадры, о людях не думает, только план гонит…». Старая песня, Лев Алексеевич! Пора бы сменить. Свалить меня не удастся, я, брат, уже никого не боюсь. Мне по два раза в день министр звонит, специально прямой телефон провели. Не меньше чем раз в неделю — председатель Совета министров. Да и из ЦК нет-нет да и позвонят. Жизнь моя и я сам у них как на ладони. Зря только ты, уважаемый человек, время тратишь. Все твои письма ко мне на стол приходят.

С у ш к и н (иронически). Ну и что же мне делать?

С а р а т о в. Перво-наперво перестать бумагу портить. Если что не нравится, прийти ко мне и все откровенно выложить.

С у ш к и н. Вас там в приемной тьма людей дожидается. А вы на личном самолете — то в Москве, то в Токио, то в Берлине, то на съезде, то на сессии. Я много раз ходил.

С а р а т о в. А ты бы записочку оставил, я бы тебя вне всякой очереди принял. Видишь: не звал меня, я сам к тебе заявился.

С у ш к и н (мрачно). Вот я и удивляюсь.

С а р а т о в. Что нашел время?

С у ш к и н. Нет! Что ты меня на «ты» называешь. Какой я тебе «ты»?! Я тебя подобрал в тысяча девятьсот тридцатом году на станции Саратов, беспризорника, безнадзорника. Сколько тебе было? Тринадцать? А я уж взрослый, кадровый рабочий с завода имени Владимира Ильича мобилизованный из Москвы на Урал ехал. Взяли мы тебя к себе в вагон, штаны дали, в бараке с собой поместили, в бригаду включили, фабзайцем сделали. А теперь ты мне «ты» говоришь, а я тебя на «вы» называю. (С горечью.) Министры тебе звонят? Академиком тебя выбрали? Членом ЦК! Депутатом Верховного Совета! А мне это без внимания. Я сам свое мнение о людях имею. Разошлись мы. Ну что ж, у каждого свой путь.

С а р а т о в (подумав). Ладно! Буду вам «вы» говорить. Еще какие претензии?

С у ш к и н. Не я к вам пришел, вы ко мне пожаловали. Садитесь. Слушаю.

С а р а т о в (тихо, доверчиво). Не спал я ночью, я теперь плохо сплю, никакое снотворное не берет. О вас думал. О том, как жили мы с вами в бараке, сколько вы мне в жизни добра сделали. И захотелось проведать. Узнать, как живы, не нуждаетесь ли в чем… Штаны обратно отдать.

С у ш к и н (желчно). Так прямо и пришел проведать? В без четверти восемь утра? У тебя не то что минута, у тебя секунда на вес золота. (Резко.) Приступай к делу, Иван Иванович, не тяни, не трать времени.

С а р а т о в (после паузы). Жалею, что зашел к вам, Лев Алексеевич! Лежал сегодня ночью, не спал, сердце колотится, голова болит. Думаю: надо навестить. Один он там, грустит. А он злой, раздраженный. С чего? С того, что сам завод бросил? На пенсию отошел? На заслуженный отдых?

С у ш к и н (со злобой). А-а, заговорил!

С а р а т о в. У меня на столе под стеклом два года ваше заявление. «Прошу уволить по собственному желанию ввиду достижения пенсионного возраста и трудностей, связанных с этим возрастом». Писал?

С у ш к и н. И могу опять подтвердить.

С а р а т о в. Конечно, время берет свое, это я на себе чувствую.

С у ш к и н (с сочувствием). Трудно?

С а р а т о в. Не легко.

С у ш к и н (улыбается). А мне легко! Вот у этих канареек спроси, я им все докладываю. И как пришел к тебе с проектом перевести мартеновские печи на двухванные, тогда они вдвое металла давать будут. Как ты засомневался, вызвал к себе пять лбов, просил разобраться в моем проекте, как меня устранили, как пустили одну за другой четыре печи и они вместо трехсот тонн в семь-восемь часов начали давать эту сталь за два с половиной часа. Как во всех газетах растрезвонили, что двухванные печи мартенов — это победа комбината. И сто фамилий перечислили. Кладчики, футеровщики, слесаря-монтажники, электрики, химики, алхимики, черти, дьяволы, и я в этом списке затесался. Не то тридцатым, не то сороковым. Зато на первом месте ты — директор комбината, за тобой начальник цеха, за ним сменные инженеры, проектировщики, консультанты. Ну что ж, это законно, своевременно. Нет, я за славой не гонюсь, зачем она мне? Только…

С а р а т о в (с раздражением). Что — только? Вы же сами отказались! Когда изложили свое предложение, я вас первого просил взяться, немедленно. Сказал, что все условия будут. А вы что? Полгода запросили? А где я вам эти полгода возьму? С меня сталь требуют, у меня прокатка стоит, меня завод в Тольятти ждет, меня вся страна торопит.

С у ш к и н. А между всей страной и тобой встал я? И надо меня, следовательно, маленько отпихнуть? В сторону.

С а р а т о в. Никто вас не отпихивал. Вы пришли ко мне, сказали, что одному не сладить, что тут большие знания нужны, электроника, химия… Сказали?

С у ш к и н. Разве неправда?

С а р а т о в. Чистая! Да я и сам знаю, вы король мартеновского дела, самый опытный, самый распроуважаемый. Только вы вечерний институт в войну окончили, а наука дальше поехала. Что же я буду дожидаться, когда вы после вуза десятилетку окончите?

С у ш к и н (с сарказмом). Некогда?

С а р а т о в. Да, некогда. Весь завод будет вас ждать. А у меня под рукой сотни молодых инженеров с самым высоким образованием, с полуслова, с ходу берут.

С у ш к и н. Их и привлекли?

С а р а т о в. Привлек. Сделали. А вы обиделись, ушли. К вам домой на квартиру поехал главный инженер. Вы его матерком. Ну что ж, уговаривать не стали, видим — бесполезно.

С у ш к и н. А завтра с тобой так же поступят.

С а р а т о в. Отстану — поступят. Только не успеют. Сам уйду. (Устал от разговора, как устают от разговора, где собеседник не хочет вас слушать. Но сдерживает себя, он привык сдерживать себя. И, как бы подводя итог, говорит тихо, медленно и весомо.) Во всяком случае, пропуск на комбинат у вас. В любое время дня и ночи дорога на завод открыта. Приходите. Рады будем.

С у ш к и н (усмехается). Ой ли? Я ведь беспокойный квартирант.

С а р а т о в. Это нам известно.

С у ш к и н. Подумаю… (И вдруг внимательно смотрит на Саратова.) Ты почему это так плохо выглядишь? Не спал, говоришь, ночью? А ты ляг, поспи. Вот на мою кровать. А я на комбинат позвоню, скажу, что ты у меня здесь отдыхаешь. А? Подождут тебя министры и молодые инженеры-гении. Ты ведь вот какой редкостный. Таких, как ты, по всей стране, может, десяток и наберется, не больше… (Тревожно.) Ты береги себя, Иван.

С а р а т о в. Ладно, получу отпуск, поеду на курорт или лягу в Кремлевскую больницу, там и поберегусь.

С у ш к и н. А ты не откладывай, ты сегодня пойди.

С а р а т о в. Сегодня? Не выйдет. На рассвете вылетаю в Соединенные Штаты. Через неделю прилечу, позвоню. Договорим! Желаю счастья. Будьте! (Быстро уходит.)

С у ш к и н (закрывает дверь, возвращается, к кенарям, включает магнитофон. Делает знак — дает вступление). Взяли.

Но кенари не поют.

Что же вы? Не желаете больше? (С досадой, вслед ушедшему Саратову.) Эх, сорвал нам концерт. (Выключает магнитофон. Ворчит и грозит пальцем кенарям.) Зажрались? Дармоеды. Ладно! Будем заниматься. (Открывает книгу. Это самоучитель немецкого языка.) Ахт ур. Вир лиген алле им бет. Майн клайнер брудер, ер хайст Ханс, шлафт фест. Ахт унд драйциг… (Смотрит на портрет жены. Жалуется.) Вот, Лидия Ильинична, приехали! Приехал твой Лев, Лева Алексеевич. (Достает из буфета бутылку, стопку. Слышит, как открывают дверь. Торопливо прячет бутылку.)

В дверях появляется очень худая и на вид старая женщина, усталая, в ватнике, со связкой ключей на ремне, перетянувшем ватник, с берданкой за плечом. Это  Р у ф и н а  В и т р и щ а к — ночной сторож на стадионе.

С дежурства? (Показывает на кухню.) Чай там. Пей!

Р у ф и н а. В магазин пойду.

С у ш к и н. Тогда сдай бутылки. Молока купи. Деньги у тебя есть?

Р у ф и н а. Денег у меня туча. Вчера получка была. (Выходит на кухню, возвращается с авоськой и бидоном. Снимает берданку, вешает ее на гвоздь в прихожей. Вместе с Сушкиным снимает клетки со стола и развешивает их над окнами. И тихонько, чтоб не мешать Сушкину, стоящему к ней спиной и глядящему в окно на Комбинат, уходит.)

С у ш к и н (уверенный в том, что Руфина еще в комнате). В магазине, может, кого встретишь ненароком, узнай — помнят ли обо мне в мартеновском. У них там торжественное собрание было, спроси — вспоминали обо мне? Ты подробней, подробней узнай. (Видит, что Руфины нет.) И эта отвалила. Следы оставила. (Берет из туалета щетку с тряпкой, вытирает пол.)

Звонок во входную дверь.

С у ш к и н (изменив голос). Кого надо?

Мужской голос за дверью: «Товарища Сушкина надо».

С у ш к и н (женским голосом). Нету дома.

За дверью мужской голос, тоже притворяющийся женским: «А где он?»

С у ш к и н (так же). Не знаю.

Голос за дверью: «Может, на курорт уехал? Или в Африку?»

С у ш к и н (женским голосом). На курорт.

И тут страшный стук от ударов кулаками и ногами сотрясает дверь. И голос Шкарникова: «Открывай немедленно!» Сушкин с неохотой открывает дверь, и перед ним возникает не молодая и не очень старая, полная и весьма подвижная, веселая и смущенная  М и л о ч к а. Это старая знакомая Сушкина. Следом за ней входит возбужденный и всегда озабоченный мужчина по фамилии  Ш к а р н и к о в, а по прозвищу Шкара.

М и л о ч к а (улыбаясь). Здравствуйте, Лева Алексеевич… Старшой… (В ужасном разочаровании.) Шкара, он нас не узнал!

С у ш к и н (преодолевая сильное волнение). Нет… Я вас узнал… Я вас очень хорошо узнал… Здравствуй, Милочка.

М и л о ч к а (из нее так и излучается счастье, радость от встречи). Да-да, это я, та самая Милочка.

Шкарников и Милочка снимают обувь, чтоб не наследить на зеркально вычищенном полу, вешают на вешалку свои пальто и, взявшись за руки, как выступали когда-то в живой газете, поют и взмахивают руками.

Ш к а р н и к о в  и  М и л о ч к а.

«Мы в домнах и мартенах

Расплавим наш металл

И этим непременно

Угробим капитал!

Знамена в ряд

Огнем горят,

И песни там и тут.

Ударными колоннами

Идут, идут, идут!

И по всему Советскому Союзу

Призыв наш прогремел —

Рабочий парень в синей блузе

Руль стройки завертел!»

Тут Шкарников открывает крышку пианино и играет туш.

Ш к а р н и к о в. Герою труда! Ветерану города!

М и л о ч к а. Наш комсомольский! Синеблузый!

Ш к а р н и к о в  и  М и л о ч к а. Привет! Привет!

Ш к а р н и к о в (захлопывает крышку пианино). Вольно! Сам рядовой!

С у ш к и н (благодарно смотрит на Милочку и, указывая на Шкарникова). Ну, с ним-то мы сорок три года не расстаемся, каждый день, если не лично, то в сквере на площади в портретах рядом висим. А ты… Тебя бы на улице встретил — прошел бы мимо. Садитесь, пожалуйста. (Милочке.) Как же ты собралась к нам в город? Когда приехала? Надолго ли? Как живешь? За кем замужем? Видишь, как много вопросов накопилось. (Шкарникову, небрежно.) А ты кури, если хочешь, здесь можно.

М и л о ч к а. Он не курит, а я — пожалуй. (Достает из сумки сигарету, закуривает.)

С у ш к и н. Скажи пожалуйста! Сколько лет не виделись? Сорок или тридцать девять?

М и л о ч к а. А разве не помните, как я в войну здесь была?

С у ш к и н. Да, верно… Ну, война не в счет. Полчаса только и виделись. (Вспоминая военную встречу.) Милка! Ты это?

М и л о ч к а. Я, Старшой!

С у ш к и н. Ты чего на Урал затесалась?

М и л о ч к а. Раненых я привезла… Состав целый. У вас тихо, не бомбит.

С у ш к и н. Да, у нас тихо…

М и л о ч к а (возвращаясь в сегодняшний день). Как же вы изменились, Старшой!

С у ш к и н. Помолодел, что ли?

М и л о ч к а (желая смягчить свою бестактность). Ну, конечно же, помолодели. (Гасит сигарету.) У меня, Лева Алексеевич, своей семьи нет, ну не сложилось. Один мужчина от меня сбежал… От другого я сбежала… Третий мог бы быть, да на войне остался… А четвертый так и не появился. Зато родственников — просто ужас как много! По всему Союзу раскиданы. Одна сестра на Дальнем Востоке, другая в Крыму, третья здесь. Один брат в Хабаровске, другой в Рыбинске, да еще двоюродные, да еще троюродные, да еще дети их, да еще внуки. Это просто ужас какой-то! Кто болеет, кто замуж выходит, кто рожает, кто диссертацию защищает… Чуть что у кого случится — сразу телефон или телеграмма: «Милочка, выручай, ты человек свободный». Ну, я и выручаю, как могу. Меня в Днепропетровске двоюродный брат называл знаешь как? Летающий сталевар. Оказывается, есть такая должность на мартенах.

С у ш к и н. Есть. Подменный мастер.

М и л о ч к а. Так это я.

Ш к а р н и к о в. Сейчас директора встретил у самого твоего подъезда. (Небрежно.) Откуда он шел, не знаешь?

С у ш к и н. Отсюда. От меня.

Ш к а р н и к о в. Вот как! Часто к тебе захаживает?

С у ш к и н. Почти каждое утро. Советуется. Как ему комбинатом руководить, как чугун плавить, как сталь прокатывать…

Ш к а р н и к о в. Слушает?

С у ш к и н. Сорок три года слушает. Вот каких вершин достиг! (Подмигивает Милочке.)

Ш к а р н и к о в. Ты ее сестру, Катю Стрельникову, помнишь? Она еще билетером работает в кукольном театре.

С у ш к и н. Предположим.

Ш к а р н и к о в. Дочка у нее единственная, институт иностранных языков в Москве кончает, приехала сюда на практику, с немецкими специалистами работает, переводит. Встретила она тут племянника моего Геннадия. Знаешь, инженер на листопрокатном?

С у ш к и н. Ну?

Ш к а р н и к о в. Ну влюбилась. Теперь свадьба.

С у ш к и н. Тебя знаю, Милочку знаю, сестру ее Катю знаю…

Ш к а р н и к о в. Ты всех знаешь. Ветеран!

С у ш к и н. А племянника твоего не знаю. И никогда о таковом не слыхал. А впрочем… Худощавый такой, среднего росточка, на мотоцикле ездит?

Ш к а р н и к о в. Он!

С у ш к и н. Видел. В доме отдыха. Собака у него легавая в коляске сидела. «Кто это?..» — спрашиваю. — «А это, говорят, племянник самого Шкарникова!» (Резко.) Ну и черта вам от меня надо?

М и л о ч к а (волнуясь). Погоди, Шкара, я скажу… Заявилась я сегодня сюда раненько утром по телеграмме от сестры. Сразу мы со Шкарой встретились. Решили устроить свадьбу в кафе-ресторане «Ласточка», там у него директор друг.

С у ш к и н (усмехнулся). У него друзья по всему городу.

М и л о ч к а. Взяли мы денег, чтоб задаток внести… ужин на сорок человек. Идем и внизу у вашего дома встречаем Ванюшку Саратова. Нас не видит, куда-то торопится. Ну, мы его окликать не стали. И тут у Шкары мысль. «Зайдем, говорит, к Старшому и его тоже пригласим. А если Саратов был сейчас у него, то пусть он Ивана пригласит». Ну вот, Лева Алексеевич, мы и просим вас вечером пожаловать в «Ласточку». И Саратова привести с собой. Может, он меня еще помнит.

С у ш к и н (сразу помрачнел). Нет-нет, я из дому никуда не выхожу.

Ш к а р н и к о в. Не надо тебе никуда уходить. (Внимательно осматривает комнату.) А что, если нам свадьбу здесь, у тебя дома сыграть, а, Старшой? Квартира большая, все влезут. В пять они расписываются во Дворце бракосочетаний, а в семь к тебе. А я уж все обеспечу. Из той же «Ласточки» закуски принесем, горячий кофе здесь сварим, напитки в магазине возьмем. В газету сообщим: «На квартире у ветерана было отпраздновано…» Я бы у себя дома организовал, да у меня всего две комнаты, теснота, маленькие внуки. А тут вольно. Никакой казенщины. И тебе интересно. Вспомним, Алексеевич, как ты на всех концертах русские народные песни пел, а мы вслед хором! (Подходит к пианино, садится на табурет, открывает крышку, дает аккорд.) Ну-ка, Милка! Вспомним старину.

И Милочка ему подпевает.

«Мы жили в палатке

С зеленым оконцем,

Промытой дождями,

Просушенной солнцем,

Да жгли у дверей

Золотые костры

На рыжих каменьях

Магнитной горы.

Под зимним брезентом,

В студеных постелях

Мы жили, и стыли,

Дружили, и пели,

Чтоб нам подымать

Золотые костры

Нетронутой славы

Магнитной горы…»[1].

М и л о ч к а. Тише!

Шкарников перестает играть. Слышен свист кенарей.

С у ш к и н (обрадовался). Запели! А утром не пожелали. Слушайте…

М и л о ч к а. Замечательно!

Ш к а р н и к о в (с большим удивлением). Ты зачем это птиц завел? Какая от них польза?

С у ш к и н. Польза? Никакой. (Встреча с юностью, пение птиц растрогали его. Улыбается Милочке, будто видит не ее, а ту — юную Милочку.) Ты ведь раньше в очках ходила, близорукая была. Куда их дела?

М и л о ч к а. Выправилось зрение. Само по себе. У близоруких так бывает. Близорукая, близорукая, а потом вдруг дальнозоркая. Смешно, да? Вы, оказывается, помните, Старшой, как я в очках ходила? А помните, как я в этого, нет, конечно, не в этого, а в того, бывшего Ваську Шкару влюбилась? А он нет, не влюбился, избегал меня, боялся, что я в комсомол буду жаловаться, жениться на себе заставлю. А я так любила его, что даже утопиться хотела! И плакала, так плакала, что даже очки потеряла. И стали мы с вами мои очки искать. Где там! Темно совсем. И лесок небольшой. Вы мне говорили, я ведь помню, все про жизнь, про любовь, про молодость, а я плачу и очки ищу. И вдруг утро, рассвет. И запели птицы. Вот как эти… И перестали мы очки искать. Стали птиц слушать. И сразу расхотелось мне топиться, смешно стало. В такой луже топиться! И вернулась я домой в барак без очков. А за новыми очками надо в Челябинск или в Свердловск ехать. А вы мне сказали: «Наладится у тебя зрение». Получила я новые очки, а надевала их редко… А потом и вовсе перестала… Вот только к табаку пристрастилась.

С у ш к и н. А ты говоришь, Шкара, что от птиц пользы нет.

М и л о ч к а. Если бы не вы, Старшой, я уж, наверно, и на свете не жила.

Ш к а р н и к о в (нетерпеливо, ему надоели воспоминания). Ну, так как насчет вечера? Договорились? Спой сегодня на свадьбе, уважь ветеранов, мы тебя цветами осыпем. Запиши, Милочка: заехать за цветами в оранжерею к Сашке Кожухову…

С у ш к и н (резко и решительно). Извините. Не могу. Рад бы, но…

Ш к а р н и к о в. Да у тебя же квартира пустует!

С у ш к и н. В том-то и дело, что не пустует. Сыновья здесь у меня. Пятеро, видите? Вот они: Гаврила, Гурий, Мефодий, Степан, Ярошка. Куда я их дену? Еще ваши гости в клетки им горящие окурки пихать будут, вином зальют, кремом обмажут. У вас праздник, вы и празднуйте, а меня оставьте, дайте век дожить, не торопите, мне и так недолго осталось. Сам я к людям не хожу, а вы уж оставьте меня. Не сердись на меня, Милочка, рад бы услужить, не могу. В «Ласточке» вам удобнее будет.

М и л о ч к а (с грустью). Вот видишь, Шкара, в какое мы глупое положение попали.

Ш к а р н и к о в. Я его характер знаю. Не любит людей! Запрятался в нору со своими канарейками. По коням! Помчались в «Ласточку», а там что-нибудь придумаем Вольно! Сам рядовой. (Отдает честь, уходит.)

Сушкин прощается за руку с  М и л о ч к о й. Она надевает свои сапожки, уходит следом за Шкарниковым. Сушкин один. Он вынимает газету, ставит кресло на место Закрывает все двери. Он томится. Прилег на кровать, смотрит на портрет жены.

С у ш к и н. Вот так-то, Лидия Ильинична… (Видно, тоскливо ему, одиноко, горько.)

И тут снова звонок в дверь.

(Быстро поднимается с кровати, подходит к двери и с надеждой спрашивает.) Кого надо? Кого надо? (Открывает.)

На пороге — М и л о ч к а. Рядом с ней — очень молоденькая и очень красивая  д е в у ш к а.

М и л о ч к а. Я вернулась, Старшой. Знакомьтесь. Вот это Лев Алексеевич. А это моя племянница.

Д е в у ш к а. Ника.

С у ш к и н. Как вы говорите?

Н и к а. Я, когда родилась, меня назвали Никитой. Смешно? Девушка — и такое имя. Но меня все равно все называли Ника. А потом записали знаете как? Вероника. Так что я Никита-Ника-Вероника.

М и л о ч к а. Дочка Ефима Стрельникова и моей сестры Кати.

С у ш к и н (поражен сходством с юной Милочкой). Это значит вы замуж выходите?

Н и к а. Да, я. А что? Вы моего жениха знаете? Племянник Василия Михайловича.

С у ш к и н (угрюмо). Никакого я Василия Михайловича не знаю.

М и л о ч к а. Ну, Шкарников Вася. Шкара.

С у ш к и н. И что нужно племяннику Шкарникова?

Н и к а. Сегодня он станет моим мужем.

С у ш к и н. Как же его фамилия?

Н и к а. Такая же, как у дяди: Шкарников. Зовут Геннадий. Работает в листопрокатном. Живет на проспекте Доменщиков, дом двадцать один. Возраст двадцать восемь лет. В пять регистрация. В семь банкет.

М и л о ч к а. В «Ласточке». И вы приглашаетесь. Мне очень совестно, что мы морочили вам голову, Старшой. Это Шкара придумал. Но он все и поправил. Директор «Ласточки» друг Васи. Там ждут нас. Банкетный зал в нашем распоряжении.

Н и к а. И мы зашли, чтобы пригласить вас сегодня на свадьбу. Ведь вы же старый друг тети Милочки и дяди Васи… Приходите, пожалуйста.

С у ш к и н. Занят я сегодня вечером.

Н и к а. А вы не приходите.

С у ш к и н. Что?

Н и к а. Не приходите. Если заняты. Не надо. Мы и без вас отпразднуем.

М и л о ч к а (с укором). Ника!

Н и к а. Свадьба состоится при любой погоде, при любом количестве собравшихся.

М и л о ч к а. Не слушайте ее, Старшой! Мы вспомним старое, будем петь песни нашей живой газеты…

С у ш к и н (не слушает ее, смотрит на девушку). Все-таки здорово она похожа на тебя, Милочка.

М и л о ч к а. Сейчас?

С у ш к и н. Сорок три года назад. Когда она вошла, я даже испугался.

М и л о ч к а. Все, кто меня помнят, так говорят. Ну и что же тут удивительного? Она дочь моей родной сестры.

С у ш к и н. Знаю я твою сестру. А эта совсем другая. (Нике.) Здесь на какой должности?

Н и к а. На практике в Горно-металлургическом институте. Преподаю немецкий язык. А когда приезжают из Германии специалисты — работаю с ними переводчицей.

С у ш к и н. Значит, в металлургии кумекаешь немного?

Н и к а. Кумекаю.

С у ш к и н. У меня здесь есть журналы. Ну-ка, переведи. «Шталь унд Эйзен», Федеративной Республики Германии. Вот тут — что написано?

Н и к а (читает про себя и вслух переводит). «Несколько лет назад по предложению директора комбината Саратова и группы металлургов-сталеваров был произведен смелый эксперимент. Несколько мартеновских печей было переоборудовано в двухванные, что позволило каждой печи давать три тысячи тонн стали в сутки, что в два с половиной раза больше, чем дает обычная мартеновская…».

С у ш к и н. Правильно читаешь. Как по нотам. Только почему так близко книгу держишь? Близорукая, что ли?

Н и к а. Да, немножко… А очки сломала. Упали на асфальт…

С у ш к и н. Погоди-ка. (Открывает ящик в комоде, достает оттуда футляр, вынимает из него очки.) Примерь-ка…

Н и к а (надевает очки, смотрит). Нет, очень сильные.

М и л о ч к а. Откуда у вас очки, Старшой? Не мои ли? Не те ли, что я потеряла?

С у ш к и н. Нет, это Лидии Ильиничны. (Прячет в комод.)

М и л о ч к а. Она не только немецкий, она и английский знает. В свободное время она может помогать вам, Лева Алексеевич. У вас вон сколько литературы.

С у ш к и н. А чего мне помогать? Я ведь садовод, — яблони развожу, птиц ловлю. Видишь, сколько кенарей поймал? В Африке. Они поют, я им подсвистываю. Очень я рад видеть тебя, Милочка. Будто опять, как сорок три года назад… «Мы жили в палатке с зеленым оконцем, промытой дождями, просушенной солнцем…».

Н и к а (продолжая). «Да жгли у дверей золотые костры…».

С у ш к и н. Знаешь?

Н и к а. С детства.

С у ш к и н. Тетка обучила?

Н и к а. Тетка. Я ведь у нее в Москве жила, она меня в общежитие не пустила… Приду из института поздно вечером, она мне про свои дела рассказывает, я ей — про мои. Потом наговоримся, наедимся, сидим и поем…

С у ш к и н. О чем поете-то? Все про палатку с зеленым оконцем?

М и л о ч к а. Разные песни. Военным песням я ее выучила. «Морская гвардия идет уверенно». Вот так поем, поем, лучше всякого телевизора.

С у ш к и н (в раздумье). Маму твою я знаю, Катерину. Давно знаю. И отца твоего знал — Ефима Стрельникова — кровельщика. Он в тридцать первом у меня в бригаде состоял. Потом такелажником работал. Отчаянной смелости мужик. На восьмиэтажной высоте домны монтировал. Без предохранительного пояса. Никогда не надевал… Рано умер. Лет сорок ему было, не больше…

М и л о ч к а. Так придете на свадьбу? Старшой?

С у ш к и н (решительно). Нет, не приду! Летите-ка вы в эту «Ласточку», скажите, что раздумали. И тащите харчи сюда. Посуду и стулья у соседей возьмем. Тут у меня есть женщина, ночная сторожиха со стадиона, она нам поможет. А то в кафе! Неуютно. А у меня видишь сколько площади. Замуж-то человек один раз только выходит. Или ты на три раза собралась?

Н и к а. Нет, только на один.

М и л о ч к а. Спасибо вам, Старшой. Я ведь знала…

С у ш к и н. Что ты знала?

М и л о ч к а (лукаво). Знала, что так будет.

С у ш к и н. Ты, значит, знала, а я, значит, не знал? Пойди ищи этого Ваську Шкару, пусть все обратно переиграет. Не для вас — для себя я. Больно скучно мне тут. Все-таки развлечение. Ну, бегите, не теряйте времени. Благодарить после.

Ж е н щ и н ы  что-то говорят, суетятся, обуваются, одеваются, уходят.

(Кенарям.) Ну, мальчики, спасибо, извините, вынужден вас оставить. Вот вам зернышки, вот водичка, концерт откладывается. (Звонит по телефону.) Мария Васильевна?.. Здравствуй! Это Сушкин говорит, из мартеновского… Нет-нет, не по производственной линии. По сердечной. Ты помнишь Ефима Стрельникова, кровельщика?.. Так вот сегодня выдаем его дочку замуж. Хотел с тобой посоветоваться. Нужен подарок. Что порекомендуешь? А то я как-то оторвался… Что мне дарили?.. Ну, мне дарили перину, эмалированный таз и книгу «Краткий курс истории…». Давно это было… «Жигули»? Нет, это я не вытяну… Радиокомбайн? Это уже ближе… Стенные часы с кукушкой? Спутник? Это чугунный такой?.. Тяжело… Портрет Пугачева?.. Ладно, спасибо вам за совет, разберусь. До свиданья.

Во время его разговора по телефону входит, открыв дверь своим ключом, Р у ф и н а. В руке у нее авоська с бутылками, свертками. С удивлением смотрит на Сушкина.

Вот что, Руфина, я ухожу! А ты накрой столы, возьми у соседей стулья, посуду. Будут сюда стекаться люди. Закуски, выпивку, пироги носить. Ты бери, все бери, распредели покрасивее, чтоб душа радовалась. Там в шкафу вещи жены моей висят, ты выбери что понаряднее, погладь, на себя надень, убери себя как следует. За хозяйку здесь будешь. Позаботься! На главном месте сидеть будешь. Улыбайся! Впитывай! Ума набирайся. Ну, что ты глазами моргаешь?! Свадьба! Свадьба здесь состоится. Сегодня! Скоро! Очень скоро! (С несвойственной ему резвостью и быстротой убегает, на ходу натягивая на себя пальто.)

Руфина смотрит ему вслед.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Там же. Прошло несколько часов. Посреди комнаты составленный из нескольких столиков большой стол, покрытый белой скатертью, стулья, скамьи и табуретки. У стола — Н и к а, она гладит свадебное платье.

Входит  Р у ф и н а  со стульями. М и л о ч к а  хлопочет с другой стороны стола.

М и л о ч к а. Сегодня такой счастливый день! Утром, как только в этот город приехала, вышла на улицу, посмотрела вокруг, столько воспоминаний… Ведь здесь прошла моя юность. Последний раз я сюда приезжала на санитарном поезде. На каких только поездах я не ездила: на пассажирских, на санитарных, на товарных…

Н и к а. На почтовых…

М и л о ч к а. Нет, на почтовых я не ездила. Просто работала на почте, разносила телеграммы, повестки, деньги… Почему ушла? Потому что есть люди, которые и пенсию большую получают, и зарабатывают очень много, и все недовольны. Я одному старичку сказала, он обиделся, заявление на меня написал. Ну да бог с ним! Я на завод хотела вернуться… А тут меня соблазнили в торговлю податься, овощами торговать. Выгодно это, но скажу тебе — противно. Воруют. Не все, конечно. Пересортицу делают, яблоки по восемьдесят копеек, а мы их по рублю продавали. Ушла я из торговли… И вспомнила: ведь я на фронте машины водила, у меня водительское удостоверение второго класса. Нанялась в таксопарк. А наша колонна Дворец бракосочетаний на Ленинградском проспекте обслуживала…

Н и к а (вся в мыслях о предстоящей свадьбе, Милочку плохо слушает, все смотрит то на дверь, то в окно, ждет кого-то). Пойду их встречу.

М и л о ч к а (удерживает ее за руку, сажает в кресло). Никуда не уходи, еще разминетесь. Сиди. Жди. (Стараясь отвлечь девушку от тревожных мыслей.) Как жалко, что Дворец бракосочетаний в соседнем доме! А то бы наняли такси, я бы водителю свои права показала и за руль села. А на капоте ленты, цветы, кукла. И через весь город! В Москве мы бывало по пять-шесть свадеб в день обслуживали, а в воскресенье и по десять. Я уж этот маршрут с закрытыми глазами знала: на Манежную площадь, к могиле Неизвестного солдата, на Ленинские горы, к университету, а потом в ресторан. В «Арагви», или в «Советскую», или в «Москву», или на ВДНХ… Вот сижу я за рулем и заливаю: «Сейчас, товарищи новобрачные, мы катим по Ленинградскому проспекту, это одно из самых красивых мест Москвы. Вот это гостиница «Советская», при ней концертный зал и выступают лучшие артистические силы. Втяните в ноздри воздух, поглубже, поглубже! Направо здесь самое вкусное место в Москве, вы нюхайте, не стесняйтесь! Кондитерская фабрика «Большевик». Конфеты, торты, пирожные, печенье…» Да ты сиди, сиди, невеста… «Едем дальше — знаменитый Белорусский вокзал. Фильм видели? Во всем мире премии собрал. Сюда приезжают люди из Берлина, из Варшавы, из Бреста, из Минска. Едем дальше! Улица Горького. Налево магазин «Пионер», здесь вы можете купить вашим будущим детям заводную железную дорогу. Едем дальше! Площадь Маяковского!»

Н и к а. Стоп, тетя Милочка! Меня укачало… (Решительно встает с кресла, смотрит на часы.) Уже половина четвертого, а мы никуда и не приехали.

М и л о ч к а. Это по местному времени. А в Москве только половина второго… У вас регистрация в пять, еще уйма времени.

Н и к а. Надо успеть переодеться.

М и л о ч к а. Успеешь! В такой день у всех очень много дела… (И снова, желая успокоить девушку, продолжает свой рассказ.) А из таксистов я ушла, потому что заболел брат Коля в Хабаровске…

Н и к а (нетерпеливо, с некоторыми раздражением). Я уж это знаю.

М и л о ч к а. А у него семья огромная — восемь человек. Четверо совсем еще маленькие. Пришлось брать расчет и ехать к ним. Полгода я у них прожила, вернулась, хотела поступить на работу, а тут в Рязани у подруги моей беда случилась — муж ее под машину попал. Большой человек, директор ткацкой фабрики. Совсем она одна осталась. Христом богом умолила меня приехать к ней. Ну, я к ней. Еще три месяца… А потом к маленькому брату Борису — ему, правда, уже сорок пять лет, но мы все его маленьким считаем — в Минск помчалась. Ну, вот так и мотаюсь… Нет, ты не подумай, что это мне в тягость, я в этом счастье свое нахожу. Люди без тебя не могут обойтись! Разве это не счастье? (Обрывая сама себя.) Как ты думаешь, придет сегодня к нам на свадьбу Ваня Саратов? Хочется повидать. Он меня не узнал утром у подъезда. А я только потом сообразила. (Оглядывая стол, как полководец свое войско.) Ну вот так, довольно прилично все получается. Ванюшку мы посадим вот сюда, в самое большое кресло. Сиди, Ваня, провозглашай тосты. Здесь Катя, твоя мама. Здесь родители Геннадия. Здесь Шкара с женой. Здесь Старшой. Здесь я. Здесь ты с Геннадием. Горько! Здесь Руфина. Где же Руфина? Лева Алексеевич сказал, что она нам помогать будет, а она пропала.

Распахивается дверь из соседней комнаты, и оттуда выплывает, похожая на чертову куклу, Р у ф и н а  В и т р и щ а к. На ней сарафан покойной жены Сушкина, открытые костлявые плечи, широкий солдатский ремень, кружевная шаль и на ногах ботинки хозяина квартиры. В волосах цветок.

Милочка и Ника с ужасом смотрят на нее.

Р у ф и н а. А жених-то где? Не явился ишо? Чего тут своротить? Давайте помогу.

М и л о ч к а. Еще стульев надо взять у соседей.

Руфина направляется к двери.

Да вы накиньте на себя что-нибудь, на лестнице холодно.

Р у ф и н а  накидывает на плечи ватник и уходит.

Н и к а. До чего же страшна.

М и л о ч к а. Мне Шкара рассказывал, она родилась на Урале. Когда мы здесь палатки разбивали, бараки строили, ей было семь лет. Родителей кулаки убили. В семнадцать лет пошла на фронт. В Киеве под обломками дома ее откопали, долго лечили. Сушкины приютили, одели, устроили сторожем на стадион. У нее перелом позвоночника, в корсете ходит. (Замолкает, увидев возвращающуюся со стульями и табуретами Руфину.) Ну зачем вы тяжести таскаете! (Отнимает у Руфины стулья.)

Р у ф и н а. Ничего, я здоровая… Давай за хлебом схожу.

М и л о ч к а. У нас много хлеба, и пироги, и булочки… Девочки, будем накрывать. (Убегает на кухню.)

Р у ф и н а (Нике). Карточки нет? Залетки твоего?

Н и к а. Нет у меня его карточки. Да вы его сейчас сами увидите.

Р у ф и н а. На кого похожий? (Показывает на фотографии на стене.) На этого? Али на этого?

Ника отрицательно качает головой.

На этого? (Показывает на кенаря.) Али на этого?

Н и к а. Да-да, скорей всего на этого.

Р у ф и н а. Этого Мефодий звать.

Н и к а. Да, вот такой он, желтенький, клювик маленький, ножки тоненькие. Похож.

Р у ф и н а. Совет да любовь.

Нервные звонки в дверь.

М и л о ч к а. Наконец-то! (Открывает.)

Вбегает  Ш к а р н и к о в. В руках у него ящик, из которого торчат горлышки бутылок.

Ш к а р н и к о в. Вольно! Сам рядовой! Коньяк! Армянский! Три звезды!

М и л о ч к а (с тревогой). А где же Геннадий?

Ш к а р н и к о в. Следом идет! Небольшая задержка. На завод побежал. Скоро будет.

М и л о ч к а. Ну вот, я же говорила.

Ш к а р н и к о в (увидев Руфину). Это что еще за чудовище?!

Р у ф и н а. Руфина Витрищак. Будем знакомы.

Ш к а р н и к о в. Да мы и так с тобой знакомы. Только я сразу не узнал. (Бросается к телефону. Набирает номер.) Люся?.. Виктор Евгеньевич у себя?.. Ты передала приглашение?.. Что он сказал?.. Будет у Сушкина? Прекрасно! (Набирает другой номер.) Глущенко?.. Так я тебя жду. Адрес знаешь?.. Да, у Сушкина. В девятнадцать ноль-ноль… Начальник пожарной охраны? Добро! Прихватывай и его. (Набирает другой номер.) Ричард?.. Все в порядке. Жду тебя и Раю… (Задерживает Нику.) Директор косметического? Захватывай и его… Не забудь: у Сушкина. (Подсчитывает.) Этот есть, этот есть… Сорок человек. Шесть человек сверх списка. Начальник милиции, начальник пожарной охраны города, директор косметического салона. (В восторге.) Все с женами! Нужны еще стулья и стол.

М и л о ч к а (тоже охвачена паникой). Да, нужны еще стулья. И мы их достанем! (Нике, успокаивая ее.) Вот видишь, девочка, как все прекрасно идет! Какие люди будут на вашей свадьбе! Это должен быть такой день, чтоб на всю жизнь запомнился. Не трать времени, беги переодевайся, потом сюда, потом во Дворец бракосочетаний, потом опять сюда. А я отсюда не уйду, буду вас всех дожидаться. Туалетов с собой не захватила. (Смотрит в зеркало.) Я и так хороша.

Н и к а. Вы очень прилично одеты.

М и л о ч к а. Не трать времени, беги, беги!

Н и к а (целует ее). Спасибо вам, тетя Милочка. Дядя Вася, спасибо.

Ш к а р н и к о в. Ступай, Викторина. Меня будешь благодарить потом.

М и л о ч к а. Ее зовут Вероника.

Ш к а р н и к о в. Не имеет значения.

Н и к а  уходит.

Р у ф и н а. А мне куды? За стульями?

М и л о ч к а. Нет, стулья мы и без вас принесем. Вам нельзя таскать тяжести.

Ш к а р н и к о в. За цветами! Где магазин, ты знаешь. Я отобрал. Принеси. Расставь в вазах. Покрасивее. Вот записка! Вот деньги.

Р у ф и н а. Белые цветы нужны. Как же без цветов. Я принесу. Только белые. Я уж знаю. (С непривычным для нее проворством уходит.)

Остались Милочка и Шкарников.

Ш к а р н и к о в. Странный человек Лев Сушкин. Поселил у себя это привидение. Не понимаю.

М и л о ч к а (взъярилась). Она прекрасная, очень добрая женщина!

Ш к а р н и к о в. А черт ее знает! (Вглядывается в Милочку.) Ты что такая грустная?

М и л о ч к а (стараясь не обидеть старого друга). Не сердись на меня, Шкара, но мне кажется, что ты напрасно так много народу позвал. Ведь мы — Катя, Вероника, я — просили тебя не звать незнакомых, посторонних. Ну там начальника милиции или пожарных…

Ш к а р н и к о в. Какие посторонние? Какие незнакомые? Эти люди ближе нам, чем самые близкие родственники.

М и л о ч к а. Но мы же тебя просили, Шкара.

Ш к а р н и к о в. Мало ли кто кого о чем просит! Я, например, тоже просил тебя не называть меня Шкара.

М и л о ч к а. Нет-нет, я больше не буду, клянусь!

Ш к а р н и к о в. И вообще я могу отстраниться от этого дела. Начальник милиции Бондаренко мой друг, мой лучший приятель, он что, помешает? И Георгий Васильевич. Да его с объятиями примут в любом доме…

М и л о ч к а. Ни Вероника, ни Катя, ни я — мы его совершенно не знаем.

Ш к а р н и к о в. Завтра им надо квартиру делать. Через кого? Завторгом Ричард распорядился насчет продуктов сегодня. Как не позвать?! Если у людей свадьба или юбилей — из этого нужно извлечь пользу, понимаешь? Пользу для всех, и в первую очередь для виновников торжества. Моей выгоды тут совершенно нет. Не для себя хлопочу, понимаешь. У меня и так все есть, я достиг своего потолка. Сам рядовой! Для них. Для твоей сестры Кати, для моей сестры Лизы, для молодых… Налей мне стакан боржома. (Жадно пьет.)

М и л о ч к а. Ну, конечно, Шкара, тебе видней. Только мне этот день представлялся совсем по-другому. И Кате тоже…

Ш к а р н и к о в. Не знаю, каким вам представлялся этот день, но это только начало, самое начало. Сколько еще им понадобится дней для того, чтоб устроиться, получить квартиру, продвинуться по работе! Так что уж ты, голубка двадцатых годов, лучше не вмешивайся и дай мне — ястребу семидесятых годов — все сделать так, как я считаю нужным.

М и л о ч к а (вздохнув). Ты, наверно, прав, Шкара. Я вдруг ловлю себя на том, что думаю и поступаю совсем не так, как следует. Но я не считаю себя старухой. (С вызовом.) Иногда мне кажется, что я моложе всех. Это, наверно, привычка. Всегда во всех компаниях я была самой молодой, самой сильной. Все у меня спрашивали советов, думали, что я самая, самая… С детства, в школе еще… И так вот втянулась, свыклась.

Ш к а р н и к о в (просовывая карандаш в клетку, играя с канарейкой). Ну, а ты вообще-то… Как живешь? Какие твои семейные обстоятельства?

М и л о ч к а. Чужие дела, вот мои семейные обстоятельства. А сейчас, Шкара, я так хочу, чтоб Ника была счастлива, я люблю эту девчонку! Желаешь еще боржома?

Ш к а р н и к о в. Хватит! (Устремляется к двери.)

М и л о ч к а. Куда ты сорвался?

Ш к а р н и к о в. Помчусь в заводоуправление, к Ивану Саратову, заручусь его словом, чтоб был здесь вечером. Заботы, заботы, заботы… Думаете, вы одни у меня сегодня? Вечером студенческий бал, концерт, завтра слет передовиков, надо обеспечить лучшими артистами, вечером показ мод. Послезавтра день рождения старшего внука, затем массовый выезд за город с духовым оркестром, с четырьмя баянами. Людям нужна радость, нужен отдых, нужен я. Какая же без меня радость? Вольно! Сам рядовой! Скоро увидимся! (Убегает.)

М и л о ч к а (подходит к зеркалу, поправляет прическу). Здравствуйте, Людмила Николаевна, приветствую вас, голубка двадцатых годов. Надо тебе, матушка, напудриться. Губы красить не стану и глаза подводить не буду. Некрасиво, когда старуха намалеванная. Каждый возраст имеет свой вид. (Взбивает прическу.) Вот так еще жить можно. Только тут темно очень. Что делать — осень! Рано темнеет. А мы зажжем большую люстру. (Зажигает свет.) Нужно задернуть шторы, вот так, поплотнее. И торшер из спальни притащить. Где здесь розетка? Вот так. Вот так хорошо. И музыку, конечно, нужно.

Горят все светильники и большая люстра.

Ну-ка, Лева Алексеевич, где у тебя тут проигрыватели, магнитофоны, стереоприемники?! (Включает магнитофон. Марш. Встречает воображаемых гостей.) Проходите, пожалуйста! (С каждым здоровается за руку.) Прошу за стол. У каждого прибора карточка: кому где садиться. Мужчины приглашают дам, дамы берут мужчин под руку. Ванюша, здравствуй! Ты, Ваня, тамадой будешь. (Показывает на большое кресло.) Небось привык на всяких там банкетах, на раутах, приемах, ленчах и ассамблеях… Мне слово? Что ты, Ваня! Я и не приготовилась. Ну, все равно, я скажу. Я о счастье скажу. Ах, как важно быть счастливым, и какое это не личное, совсем не личное дело! Вот вы говорите, ваш комбинат, — нет, это наш комбинат, ведь я его тоже строила, его строила вся страна… И она следит. А что вы тут понаделали? Печи, сталь, чугун? Но разве только в железе суть? А в чем суть? В том, чтоб люди и на этом и на том берегу были бы счастливые, веселые, долголетние. Ведь от одной жизни зависят и другие. И цеха, и улицы, и всякий человек… Вы извините, я маленько волнуюсь. Потому что если одному станет вдруг плохо, это и на завод может перекинуться, и на печи, и на чугун, и на сталь. На качество продукции. Так вот вы следите, чтоб быть счастливыми. Вот и все. Благодарю за внимание. А сейчас художественная часть. Танцы! Народная песня «Кирпичики» и сразу «твист»! (Танцует под радиолу. Танцует лихо, самозабвенно.)

Отперев дверь своим ключом, входит  С у ш к и н. В руках у него свертки и коробки с подарками. Он очень озабочен, мрачен. Старается не выдать волнения, говорит, как всегда, глуховатым, резким голосом.

С у ш к и н. Где невеста?

М и л о ч к а. Переодеваться пошла.

С у ш к и н. Встретил я Шкару недалеко от заводоуправления. Нос к носу. Шляпа на затылке, глаза на лбу, из ушей пар, из задницы кипяток, пальто нараспашку, сам с собой разговаривает. Умчался, даже следа не оставил. Вижу, человеку не до меня.

М и л о ч к а. Почему вы не любите Шкару? Он ведь наш старый товарищ, почетный гражданин.

С у ш к и н. Мало ли у нас почетных, которые и капли почета не стоят. Почему он почетный? Почетный прохвост. Нет, он, боже сохрани, не наказуемый законом, у него все в порядке, он культуру обеспечивает.

М и л о ч к а. Его здесь все так уважают.

С у ш к и н. Кто тебе сказал? Он сам? Или его жена? Или кто из его родственников? Знаешь, сколько у него здесь родственников? Семьдесят два, он сам говорил. Нет, я не против, пусть живут, пользу приносят, размножаются, раз им так наш город понравился. Есть люди, которые все отдают, что имеют, жизни своей не щадят. А есть другие, которые тянут. Он из этого города вытянул все, что мог. Почему он так в своего племянника Геннадия вцепился? Потому что племянник его, Геннадий, вот-вот будет главным референтом у директора комбината Ваньки Саратова.

М и л о ч к а. Ну, а Шкара при чем?

С у ш к и н. Ну, раз Геннадий, его племянник, у руля будет, дяде от этого только выгода. Вот почему он так волнуется, будет ли у меня сегодня Иван Саратов.

М и л о ч к а. Ну и пусть они сегодня встретятся. Я тоже хочу с ним встретиться.

С у ш к и н. Не придет сегодня ко мне сюда Иван Саратов. И никогда не придет. Враги мы с ним.

М и л о ч к а. Не верю. Ванюшка Саратов…

С у ш к и н. Был для нас Ванюшка, стал Иваном Ивановичем, командармом… (Перебивая сам себя.) Эх, жалко мне девчонку!

М и л о ч к а. Нику?

С у ш к и н. Как увидел я сегодня тебя, Нику эту… Вспомнил, как исковеркал тебе жизнь этот Шкара. Два года жил с тобой, все это знали, а потом увильнул, другую нашел из заводоуправления, на четыре года старше.

М и л о ч к а. Вот и живут они тридцать семь лет, через тринадцать лет золотую свадьбу играть будут. Плохо ли?

С у ш к и н. Думаешь, не видал я, как ты переживала, как худела. Как людей сторонилась… А потом уехала, сгинула…

М и л о ч к а (недовольно). К чему вы, Лева Алексеевич, этот разговор завели?

С у ш к и н. А к тому, что захотелось мне, чтоб Ника Стрельникова счастлива была. Она ведь, как… пеночка… И сама не знает, как хороша. На тебя, между прочим, похожая, сорок лет назад. (Резко.) Не годится ей этот парень.

М и л о ч к а. Что же вы узнали о Геннадии этом?

С у ш к и н. Я ведь не так, Милочка, не с бухты-барахты говорю. Вышел из магазина, встретил Николая Саматохина, стали вспоминать старое. Я говорю: «Сегодня выдаем дочку Ефима». А он знает этого Геннадия. «Да он женат», — говорит. — «Не может быть…» — «И ребенок у них есть. Она у Голикова на листопрокатном инженером работает, сейчас в Венгрию уехала». Я не поверил, пошел к Голикову, он всех там знает… Саматохин правду сказал.

Входит  Н и к а. Останавливается у двери, слушает. Милочка и Сушкин ее не видят.

М и л о ч к а. Мы, конечно, знали, что он был женат, а теперь он свободный человек.

С у ш к и н. Я и мальчишку ихнего сегодня видел. Сидит на качелях, качается, бабушка его подталкивает.

М и л о ч к а. Как же он мог записаться на регистрацию с Никой? Ведь там же справка нужна. Паспорт проверяют.

С у ш к и н. Я уж этого не знаю. Наверно, с прежней женой не был зарегистрирован.

М и л о ч к а. Вот видите! Это все меняет.

С у ш к и н (свирепо). Что меняет? Печать в паспорте все меняет? Бумажка все меняет? А для мальчонки, который без отца жить будет, это тоже все меняет?

Н и к а (подходит к Сушкину). Думаете, я не знаю, что Геннадий был женат, разлюбил, да, наверно, никогда и не любил, и она его не любила, они давно чужие… Думаете, не рассказал он все? Ну, мальчик у них есть, будем за него платить. А захочет — мы его к себе возьмем. Да будь у него трое детей — я все равно не откажусь от него. Ну, не распишемся сегодня, распишемся через неделю, через месяц, через полгода, что от этого изменится? Дождемся ее возвращения, встретимся с ней, все расскажем… Только не надо так действовать, тайком, тишком. Нехорошо это, Лев Алексеевич, непартийно. Сейчас сюда придет Геннадий, он сам вам все объяснит, лучше, чем я… Отменим сегодня свадьбу, отложим ее, не страшно… А впрочем, почему мы должны отменять свадьбу? Да, мы не пойдем во Дворец бракосочетаний, не будем сегодня расписываться. А банкет? Почему мы должны его отменять? Как раньше говорили? Гражданский брак? Вот мы и будем пока жить гражданским браком. А торжественный ужин, он никаким законом не запрещен. Отсюда мы, конечно, уйдем, перенесем банкет в кафе «Ласточка». А вас, Лев Алексеевич, мы уже не позовем, мы уж без вас обойдемся. Оставайтесь тут со своими канарейками. Для чего вы вмешались в нашу жизнь? Думаете, не понимаю? Для того чтоб заявить людям, что вы всем нужны, что без вас невозможно разобраться, что один вы… (Жестоко.) Никому вы не нужны! Ровным счетом никому. Пошли, тетя Милочка!

М и л о ч к а (ей неловко за резкость девушки, решительно). Подождем Шкару.

Н и к а. Ни одной секунды я не останусь в этом доме!

Вбегает  Ш к а р н и к о в, забыв произнести свое обычное приветствие, не сняв шляпы и пальто, он кричит от самой двери.

Ш к а р н и к о в. Вы уже слышали?

М и л о ч к а (замирает). Что еще случилось?

Ш к а р н и к о в. Вы, значит, не знаете? (Опускается на кресло.) Полчаса тому назад в своем рабочем кабинете от разрыва сердца умер Иван Саратов.

Движение Милочки и Ники.

Я пришел туда, когда было уже все кончено. У подъезда две машины скорой помощи. В кабинете реаниматоры… Все напрасно… Разрыв сердца и аорты…

Сушкин бросается к двери, расталкивая всех. Шкарников его задерживает.

Подожди, Лева. Тебя не пустят. Заводоуправление оцеплено. Бесполезно. Он ведь был у тебя сегодня? Жаловался на сердце, на здоровье?

С у ш к и н (чуть слышно). Он никогда не жаловался… Никогда…

М и л о ч к а (обнимает прижимающуюся к ней Нику). Ну, не дрожи ты, дочка, не дрожи…

Ш к а р н и к о в (Сушкину). Что ты смотришь на меня? Включите радио.

Сушкин включает радио. Вальс.

Верьте мне, чудес не бывает, все кончено…

Сушкин распахивает окно. В комнаты вливаются шум улицы, детские голоса, звонки трамваев.

М и л о ч к а. Надо позвонить по телефону. Шкара, сказать гостям, что все отменяется.

Н и к а. Не надо никому звонить. Подождите еще…

Ш к а р н и к о в. Чего ждать?! Геннадий тоже считает, что ни о какой свадьбе и речи не может быть.

Входит  Р у ф и н а  с огромным букетом белых хризантем, торжественно ставит их в вазу посреди стола.

Р у ф и н а. Вот они! Белые, как положено. Глядите!

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Идет без антракта, сразу после второго.

Во время перестановки звучит песня о палатке. Ее поет Лев Алексеевич Сушкин.

«Мы жили в палатке

С зеленым оконцем,

Промытой дождями,

Просушенной солнцем,

Да жгли у дверей

Золотые костры

На рыжих каменьях

Магнитной горы.

Под зимним брезентом,

В студеных постелях

Мы жили, и стыли,

Дружили, и пели,

Чтоб нам подымать

Золотые костры

Нетронутой славы

Магнитной горы.

Мы жили да знали

И радость и горе,

Забрав будто крепость

Магнитную гору…

Как вечный огонь

Легендарной поры,

Нам светят в пути

Золотые костры».

Открывается занавес. Убран свадебный стол, унесены стулья. За окном ночь. В комнате  С у ш к и н  и  М и л о ч к а.

С у ш к и н. Порой кажется, ничего вокруг нет. Только степь и палатки… И зима… Ветер знойкий такой, и костры горят, много костров…

М и л о ч к а. В тридцатом году палаток совсем мало оставалось, бараки строили. А в тридцать первом палатки совсем убрали. У нас бараки красиво назывались: «Имени светлого будущего», «Мы со Сталинградского!..» «Смерть капитализму».

С у ш к и н. «Сакко и Ванцетти»… Отстоял я, помню, две смены подряд, прибегает Ефим Стрельников. «Где Старшой?» — «Спит Старшой». — «Буди его! На станцию состав с огнеупором приехал, разгружать некому». — «Вставайте, славяне, быстро на станцию». Ванюшка говорит: «Я с вами пойду, дядя Лева…» — «Тебе нельзя, Ваня, фабзайцы спать должны». — «Что же вы все на разгрузку уйдете, а я один здесь останусь? Я не согласен. Посмотрите, дядя Лева, сталинградцы уже вышли, за ними турксибовцы, за ними «Сакко и Ванцетти». А дядя Шкара оркестр привел. Две трубы, барабан, два баяна. Возьмите меня, дядя Лева, возьмите…» (Плачет.)

М и л о ч к а. Разве сталевары плачут, дядя Лева?

С у ш к и н. Когда у огня жарко — плачут.

Входит  Ш к а р н и к о в.

Ш к а р н и к о в. Где Ника?

М и л о ч к а. Дома она, у Кати.

Ш к а р н и к о в. Геннадий решил вернуться к той женщине и сыну. А Нике письмо оставил.

С у ш к и н. Какое письмо?

Ш к а р н и к о в. О том, что он взял отпуск на три дня и улетел в Киев встречать жену, которая возвращается из Венгрии, что он опомнился, прозрел, все взвесил…

С у ш к и н. Любовь свою на весах взвесил? Молодец!

Ш к а р н и к о в. И к Викторине больше не вернется. Никогда! Мерзавец!

С у ш к и н. Почему — мерзавец?

Ш к а р н и к о в. Раньше надо было думать! Не доводить до свадьбы.

С у ш к и н (не верит ни одному слову Шкарникова). Какие мы на старости лет все умные становимся. Правильные. (И беспощадно, прямо в лицо Шкарникову.) Ведь это же ты все затеял!..

Ш к а р н и к о в. Что — все? Что — все?

С у ш к и н. Свадьбу. Вечеринку. Банкет.

Ш к а р н и к о в. Конечно. Я. Все я. Что я еще затеял?

С у ш к и н. Ведь ты же знал, что у него есть другая женщина, что он не свободен, что у них ребенок. Знал?

Ш к а р н и к о в (припертый к стене. Мужественно). Знал. А разве есть закон, что всю жизнь нужно любить только одну женщину? Вот ты, что ли, ты только одну любил?

С у ш к и н. Я? Да. Только одну.

Ш к а р н и к о в. А я нет. И она (показывает на Милочку) тоже нет. И большинство людей тоже нет. Зачем притворяться?! (И вдруг с огромной обидой, почти с рыданием.) За что ты ненавидишь меня, Лев? Разве я сделал тебе что-нибудь плохое? Разве я плохо отзывался о тебе? Разве мешал тебе когда-нибудь? И разве у нас в городе есть хоть один человек, которому я бы не помог? За которого не хлопотал бы? Не сделал бы добра?

С у ш к и н. Нельзя всех добром оделять. Надо кому и зло подарить.

Ш к а р н и к о в. Вот мы тут трое старых товарищей. Знаем друг друга сорок три года. Было нас много, потом четверо, сейчас трое. Милочка уедет. Останемся мы с тобой вдвоем. И что же? На торжественном собрании кивнем один другому. Как чужие. И разойдемся. А ведь много прожито вместе. И горьких и сладких дней. Почему ты озлобился так на людей? Думаешь, я не знаю, что ты Ивана сегодня из дома выгнал? Только, когда я у секретаря горкома был, на банкет его приглашал, позвонил туда Иван. Что он говорил секретарю, я не слышал. Но по словам секретаря понял — о тебе.

С у ш к и н (насторожился). Обо мне? Что же он говорил обо мне?

Ш к а р н и к о в. Судя по всему, просил пригласить тебя, побеседовать, расспросить, уговорить, чтобы ты не носился со своей обидой. Выведать о твоей жизни… Что, дескать, обижаем мы стариков.

М и л о ч к а. Вот видите, Старшой!

С у ш к и н. А ты не врешь, Шкара?

Ш к а р н и к о в. Нет, я не вру. Ну, я не был доменщиком, не прокатывал сталь. Но я был с вами, хотел, чтоб жизнь наша была веселее, дружнее. Я сосватал Геннадия и Нику. Мне очень понравилась эта девушка, она мне напомнила нашу юность, тебя, Милочка… Но я же не думал, что так получится… Я хлопотал о месте референта для него. Для него, не для себя. У меня и так все есть: жена, дети, двухкомнатная квартира, сам рядовой. У меня нет сбережений, нет дач, нет текущего счета. Я всем делился с родственниками… Мне много раз предлагали переехать в Казань, в Ленинград. Но я не поехал. Почему? Да потому, что люблю наш город. Перед тобой я виноват, Милочка. Казалось, что люблю тебя. Казалось. Мало что человеку кажется! Но ведь ты сама ушла, когда убедилась, что это не настоящее. Ты нашла свое счастье в счастье других. Я нашел покой. Лева не нашел его. Ваня умер, не дожив и до шестидесяти. Сгорел, перегорел, как костер. Самый яркий и самый горячий костер среди всех костров. Теперь будет новый директор комбината. И он будет летать, ездить, принимать, спорить, сидеть ночами с инженерами, сносить старые домны, они за сорок лет уже отслужили свое… Это, наверное, и есть жизнь, Лева…

Стук в дверь. Р у ф и н а  вводит заплаканную и дрожащую  Н и к у. Венчальное платье ее забрызгано мазутом, фата порвана. Руфина легонько подталкивает девушку, подводит ее к Милочке.

Р у ф и н а. Ну вот здесь. Ну вот тут тебя не обидят. Здесь людей не обижают.

М и л о ч к а (бросается к ней). Откуда ты, девочка моя? В таком виде!

Р у ф и н а. Она как пошла отсюда, я за ней. Вижу, не в себе… Она к матери своей зашла… Я ее в парадном жду. Потом опять выходит. Я за ней. Глупая… Ведь под электричку хотела…

М и л о ч к а. Ника! (В отчаянии.) Ника!

Н и к а (говорит тихо, спокойно, как бы во сне). Я просто переходила через рельсы… Вдруг схватила меня, поволокла…

Р у ф и н а. А электровоз-то гудки, гудки… Он уж остановиться не мог бы…

М и л о ч к а. Ника! (В ужасе.) Ника!

Н и к а. Подождите, подождите, тетя Милочка, не торопитесь меня ругать. Я ей три часа объясняла, что ничего я не хотела, просто шла, просто шла. (Заплакала.)

Р у ф и н а (затягивает ремень на ватнике, снимает с гвоздя ружье, надевает на плечо). Однако мне на дежурство. Стадион-то у нас завтра под зиму готовить начнут. (Вдруг Нике.) Дура ты, девка. Так бы и дала тебе прикладом по башке. Да ты как решилась под электровоз бросаться?! Да за тебя знаешь какое было бы горе машинисту? Да его бы в тюрягу забрали! Пять лет дали бы. А у него дети, жена, может, и мать старуха. Как тебе это в голову влетело? А, несмышленая! Из-за кого? Из-за дурака! Да жизнь-то тебе, что ли, на игрушки отведена? Я, когда в Киеве под развалинами лежала, только и думала: вылезти бы мне, хоть с одной ногой, а вылезти. А вверху небо… Вот они молодыми помирают, отец твой совсем молодой был. А ты… Да как ты осмелилась! Вот Лев Алексеевич меня к себе, калеку, взял. Кормит, поит, последним делится. А я ему на что? Он ведь ученый, все ночи над учебниками сидит. О нем ты подумала? О матери твоей подумала? О Милочке этой? Нехорошо, девка, некультурно поступаешь. (Нежно.) Ты ближе к этим людям жмись. Они не подведут. Потому они — люди. (Сушкину.) Не скучай без меня, Алексеевич, к утру вернусь. За молоком схожу. Живите тут. (Уходит.)

Ш к а р н и к о в (с большим удивлением, ей вслед). Вот это личность!

Н и к а (готова идти в бой за Руфину). Она очень хорошая. Она… прекрасная.

М и л о ч к а (захлопотала). Ну хочешь, я чаю приготовлю? Можно, Старшой? Мы все выпьем…

Частые звонки телефона.

С у ш к и н (берет трубку). Да… Рыбинск? Какой Рыбинск? А?.. Есть такая. (Милочке.) Тебя. Рыбинск вызывает.

М и л о ч к а. Разыскали! (Кричит в трубку.) Да… Гога?.. Да, это я, Милочка! Что у вас?.. Умираю! Два мальчика?! А она как, Ася?.. Слава богу!.. Сколько? Два триста пятьдесят?.. А другой?.. Богатыри!.. Завтра выписывают? Так быстро?.. Нет, что ты, я не могу, я здесь занята… Клянусь тебе, я не могу… Это я потом объясню… Боже мой, боже мой, что же делать?.. Нет-нет, ни под каким видом. Обойдитесь пока без меня… Ну зачем же такие слова!.. Когда позвоните? Ночью?.. У нас уже ночь тут… Нет, я не плачу, я смеюсь. От радости. И не знаю что делать… Целую вас. (Вешает трубку.) Как быть, Старшой? Двойняшки родились. Одни они там, совсем одни. Растерялись — неопытные, беспомощные…

С у ш к и н (угрюмо). Не знаю я ваших дел. Не знаю.

М и л о ч к а (Шкарникову). Ты можешь мне достать билет до Рыбинска?

Н и к а (беспомощно). Вы уезжаете, тетя Милочка?

М и л о ч к а. Да. Достанешь, Шкара?

Ш к а р н и к о в (с раздражением). Опять ты меня Шкарой называешь!

М и л о ч к а. Извини, больше не буду.

Н и к а (умоляюще). Возьмите меня с собой, тетя Милочка.

Ш к а р н и к о в (обрадовался). Правильно. Если ты поедешь в Рыбинск, это правильно! Я тебе по состоянию здоровья любую справку достану. Развлечешься, отвлечешься… (Сушкину.) Как ты на это смотришь, Лев?

Сушкин молчит.

Н и к а (Милочке). Возьмите меня!

Ш к а р н и к о в (пишет в блокноте записку, дает Милочке). К военному коменданту. Барыбин фамилия. Запомнила? Он устроит. Если нужна моя помощь, звоните. А пока извините. Сутки дома не был. (Сушкину, с горечью.) С тобой скоро увидимся. Ведь мы с тобой, Лева, только на свадьбах и похоронах встречаемся. До свиданья, Вероника. (Прощается с девушкой за руку.) Счастливо тебе. (Берет руку Милочки и вдруг обнимает ее, прижимается к ней, целует.)

М и л о ч к а. Спасибо тебе, Шкара.

Ш к а р н и к о в. Вольно, сам рядовой. (Уходит.)

Сушкин открыл балкон. Слышно, как по центральному переходу идет первый трамвай, а за сопкой узкая полоска утра.

С у ш к и н (смотрит на стул у стола). Здесь он сидел. Вчера утром.

М и л о ч к а (подсчитывая в уме). Сколько ему было?

С у ш к и н. Пятьдесят шесть.

Н и к а. Как он мало прожил!

С у ш к и н. Нет, он прожил очень много. Другой и за десять жизней столько не проживет. Был сиротой, беспризорником, фабзайцем, передовым рабочим, техником, инженером, начальником цеха, заместителем главного инженера, начальником крупнейшего в России комбината, исколесил весь мир, о нем написаны книги, его знает любой металлург, любой строитель… Это был талант. Широкий, умный, нежный, веселый… (С болью и отчаянием.) Я виноват в его смерти. Я!

М и л о ч к а. Бог с вами, Старшой. Что это вы на себя наговариваете! Вы-то тут при чем?

С у ш к и н (не слушает Милочку). Я виноват. Почему я его не оставил дома, почему докторов не вызвал, почему бросил его одного на комбинате. Ведь он сын мой, кровь моя… Мальчонком взял его на рельсах, сюда привез, в одежду свою закутал… Почему же я бросил его одного, не был с ним все время, не охранял его, не останавливал, не думал о нем? Обиделся! Ушел с завода! Два года на пенсии сидел. Обиду копил. Он-то на меня обиды не копил. Последний, о ком он говорил, — обо мне. Позвонил секретарю горкома, наказал, чтоб не обижали меня. Да кто же меня обидит? Старшого? Я всех мог обидеть… И его обидел. А он жизни своей не щадил для людей, для завода, для города этого, для тебя… (Девушке.) Да-да, и для тебя, Милочка.

Н и к а. Как вы назвали меня? Милочка?

С у ш к и н. Мне все кажется, что ты Милочка. Больно похожая. Оставайся здесь, девушка. Горе твое большое, огромное, но ты переборешь его. Оставайся здесь, с Руфиной, с городом этим, с матерью твоей Катериной. Оставайся.

М и л о ч к а (как эхо). Оставайся здесь, Вероника. Ехать надо только туда, где без тебя не могут обойтись. А в Рыбинске без тебя могут. Ты им не нужна. Им нужна я. Я очень тебя прошу остаться.

С у ш к и н (гладит по волосам Нику). А встретится тебе человек молодой, горячий, добрый, веселый, не может быть, чтоб он не встретился, и вы полюбитесь. А народится ребенок — мне знаешь как без внуков трудно — мы сразу тетке твоей телеграмму: давай сюда, Милка, без тебя никак нельзя. Приедешь?

М и л о ч к а. Как же, Старшой, непременно приеду.

С у ш к и н. Потому что мы без тебя не можем. И ты без нас не можешь. Ты нас в свой список запиши, летающий сталевар.

За окном светает. В клетках запели птицы. Они поют все громче и громче. И вот уже птичий гомон и пение заливают весь театр. И на этом фоне звучит песня о палатке с зеленым оконцем.

З а н а в е с.

1975

ПЕТРОВСКИЙ ПАРК

Драма в трех актах

АКТ ПЕРВЫЙ

1925 год

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Я — мне 17 лет.

АННА НИКОЛАЕВНА ОХОТНИКОВА.

НИКОЛАЙ ОСИПОВИЧ ОХОТНИКОВ — ее муж.

ПАПУ — свекор.

СОНЯ — дочь Охотниковых.

ИЗУМРУД — муж Сони.

ВАСИЛИЙ ИВАНОВИЧ СКРЫПЧЕНКО.

Я. Я начинаю рассказ о себе, о Петровском парке, о моих друзьях, о годах, прожитых здесь, в районе столицы, называемом Фрунзенским, о домике, где жила дорогая мне семья.

Не обращайте внимания на мое помятое годами лицо, на лысину и на седые волосы. Мне сейчас всего семнадцать лет. Не удивляйтесь, только семнадцать. Я живу в Москве, но определенного местожительства у меня нет. Ночую в разных местах: то у друга моего отца, то у любовницы двоюродного дяди, то у товарищей, то в ложе театра, в студии которого занимаюсь. А сейчас я пришел сюда, в Петровский парк, потому что условился встретиться здесь с одним человеком. Я шатаюсь по осенним аллеям Петровского парка. Рябина, липа, клен, березы сопровождают меня. Листья у них тяжелые — желтые и красные. За деревьями — карминовые стены Петровского дворца, серебряный купол главного здания, низкие стены конюшен, кирпичная ограда, башенки, большая отцветающая клумба посреди площадки… Я один, совсем один на всем свете. Родители далеко и живут порознь в разных городах. Братьев и сестер нет. Нет ни комнаты, ни угла, ни денег, ни имущества — ничего нет. Мечтаю стать артистом, но, наверно, не буду. Нет для этого ни внешности, ни голоса, ни дикции. Я еще никого не люблю. Что такое любовь, знаю только по книжкам, которых прочитал множество, без разбору. Кучи книг, целый поезд с книгами уместился у меня в голове. И еще музыка. Обрывки разных мелодий, целые симфонии, оперы, оперетты, песенки, оратории и стихи. Стихов так много, что их хватило бы на несколько шкафов.

«Парк Петровский. Бегу. Ходынка за мной. Впереди Тверской простыня… Мальчик шел в закат глаза уставя. Был закат непревзойдимо желт. Даже снег желтел в Тверской заставе. Ничего не видя, мальчик шел… Был вором-ветром мальчишка обыскан. Попала ветру мальчишки записка. Стал ветер Петровскому парку звонить: — Прощайте… Кончаю. Прошу не винить…». Эти чужие стихи я громко декламирую, как свои собственные… Вот и он! Идет навстречу, небольшого роста, в потрепанной кожанке, в галифе и в крагах, в военной фуражке, только без звездочки, с лицом загорелым и окаймленным баками, со шрамом на щеке, со стеком в руке. На конце стека — кожаная петля. Это мой новый друг.

С к р ы п ч е н к о. Друг! Извини, опоздал — задержался на конюшне.

Я. Забыл сказать, что он работает на ипподроме — не то жокеем, не то конюхом, не то тренером.

С к р ы п ч е н к о. Ставку двухлеток с завода привезли. Ну, красавцы, ну, резвачи! А ты небось заждался?

Я. Я здесь всего несколько минут.

С к р ы п ч е н к о. Зря ты, брат, вчера так разволновался.

Я. Да ведь вы меня чуть не пристрелили.

С к р ы п ч е н к о. Что за беда?! Пальнул разок-другой. Да и не в тебя, а в люстру…

Я. Он садится рядом со мной на скамью. (Рассказываю публике.) Вчера получил стипендию за целый месяц. Семнадцать рублей пятьдесят копеек. А так как почти не ел целую неделю, пошел поужинать в ресторан «Прага» и заодно послушать знаменитый хор Охотникова и великую певицу Нюшу — контральто и красавицу. Сижу за колонной, хор заливается, сейчас встанет со стула она, в черном платье, с красным цветком в волосах. Выходит… И вдруг какой-то пьяный нэпман, рябая рожа, лезет на эстраду. В руке пачка денег, тянется к цветку в волосах Нюши. И кричит что-то, деньгами размахивает и хочет ей в декольте червонец засунуть. Тут срывается с места — он сидел рядом, за соседним столиком, — маленький человек в крагах, со стеком в руке и лупит кожаной петлей нэпмана по его рябой роже. Тогда друзья нэпмана, тоже пьяные, вскакивают с мест, бросаются бить человека в крагах. Я, разумеется, тоже бью стулом по голове какого-то нэпмана, что поближе ко мне. Они наседают, начинается свалка… Вдруг человек в крагах вынимает пистолет и стреляет в люстру. Летят осколки, гаснет свет, швейцар свистит, а краги хватают меня за руки, и с криком «По коням! Аллюр три креста» мы бежим по ночному Арбату, забегаем в переулок, оттуда через сквозной двор — на Молчановку… Свистков не слышно, погоня отстала, человек в крагах обнимает меня. «Будем знакомы! Василий Скрыпченко, боец Первой Конной». Мы гуляем по ночной Москве, и он мне: «Ты благородный парень! Не конник случайно? Я тебя чуть не пристрелил, ты уж извини. Приходи завтра в Петровский парк ко дворцу, я тебя поведу к Охотниковым, познакомлю. У них завтра свободный день, а ихний зять… Помнишь, в красной рубашке с серьгой в ухе танцевал? Это мой фронтовой дружок». И вот я здесь, и он здесь — Вася Скрыпченко. Знакомьтесь.

С к р ы п ч е н к о. Знаешь, почему я вчера побежал? Они бы у меня пистолет отняли. А пистолет знаешь какой? Именной. Подарок от самого Семена.

Я. Какого Семена?

С к р ы п ч е н к о. Буденного! Других Семенов нет! Деньги бы за люстру потребовали. А где взять? Давно эту сволочь надо рубать клинками, вешать, давить!

Я. Кого?

С к р ы п ч е н к о. Нэпманов! Обрадовались, что им новую экономическую политику объявили, выползли из всех щелей, червонцами размахивают, на эстраду лезут, у-у гады! Ну что ж, даешь лапу?

Я (пожимая ему руку). Очень рад.

С к р ы п ч е н к о. Ты меня по-простому можешь — Василий Иванович, или еще проще — Вася. Фамилия мне — Скрыпченко. А ты студент?

Я. Артист. Еще не совсем, собираюсь. Пока юниор. Это сокращенно. А в целом — юный исполнитель ответственных ролей.

С к р ы п ч е н к о. И какие же ты ответственные исполняешь?

Я. Прохожих, солдат, рабочих, крестьян. А в странах капитализма — негров, полицейских, забастовщиков, лакеев, революционеров.

С к р ы п ч е н к о. Получается?

Я. Пока не очень.

С к р ы п ч е н к о. Где ночуешь?

Я. Где придется. В ложах, у двоюродного дяди…

С к р ы п ч е н к о (в раздумье). Артист из тебя не получается, ночевать негде… Я б тебя к себе на конюшню взял, да у нас и так полно: наездники, конюхи, подсобники. Ну да ладно, пойдем, познакомлю с хорошими людьми. По коням! Учебным шагом арш! В затылок строиться! На хвост последней лошади равняйсь! Правое плечо вперед!

Я. И вот мы идем с Васей по Петровскому парку. За спиной остаются Петровский дворец, Дворцовая аллея, забор, где свалены доски и кирпичи, — говорят, будут строить спортивный стадион… Между деревьями ютятся фанерные балаганы, рубленые домики, ларьки… Это окраина Москвы, до центра можно добраться на трамвае, или на извозчике, или на только что пущенном по Масловке автобусе «Лейланд». Здесь полно людей, тут и мастерские, и фабрики, и рестораны: «Аполло», Скалкина, «Эльдорадо». Несутся звуки «Кирпичиков» — самой модной песенки. Вот и Пневая улица, дальше Старое Зыково… Сколько раз я проходил здесь, мимо этого домика, и не знал, что именно тут проживают Охотниковы.

Покосившаяся калитка, деревянные ступени, крыльцо, сиреневые кусты и яркий электрический свет в окнах одноэтажного домика.

Мы с Васей Скрыпченко звоним в электрический звонок у двери. Дверь распахивается.

Низкая и широкая комната, именуемая залой. В центре длинный стол, покрытый белой скатертью, на которой кипящий самовар с цветастым чайником на конфорке, блюда со студнем, пирогами, жареными курами, ветчиной, баранками, конфетами. На почетном месте, рядом с  А н н о й  Н и к о л а е в н о й, хозяйкой дома, сидит ее свекор девяносточетырехлетний  П а п у. Он плохо видит и еще хуже слышит, но активно участвует в беседе, громче всех смеется, вставляет свои замечания. По другую сторону, рядом с Анной, — муж ее  Н и к о л а й  О с и п о в и ч  О х о т н и к о в, дирижер и гитарист. Ему шестьдесят пять лет, у него густая седая шевелюра, гетманские усы, большие руки музыканта. Он нежно смотрит на свою супругу, на отца, на двадцатилетнюю дочь  С о н ю, которая очень хороша, застенчива и чем-то весьма встревожена. Изредка она посматривает на своего мужа двадцатичетырехлетнего  И з у м р у д а, горячего красивого парня с серьгой в левом ухе, в красной косоворотке, плисовой жилетке, в бархатных шароварах и лаковых сапожках. У задней стенки, под распятой на стене медвежьей шкурой, стоит колыбелька, в которой спит двухлетняя дочка Сони и Изумруда. На маленьком столике, возле большого стола, дореволюционный граммофон, из которого несется голос Анны Охотниковой, поющей старинную песню «Лучина». Атмосферу довольства и уюта нарушает крик Скрыпченко.

С к р ы п ч е н к о. Смирно! Конармейский привет! Вольно! Огладить коней!

И все на него, как по команде: «Тшшш!»

(Смутился, замолк, взял под козырек.) Прошу прощения! (И показывая на меня.) Юниор.

Охотников молча указывает нам места за столом, мы садимся и ждем, когда окончится песня. Она кончается.

О х о т н и к о в. Милости просим. Чаю? Пива? Водки?

С к р ы п ч е н к о. Чаю!

Я (глядя влюбленными глазами на Анну Николаевну). Это пели вы?

А н н а. Восемь лет назад фирма «Пате» записала меня. Хорошо?

Я. Восхитительно!

П а п у (к Скрыпченко). Как жизнь идет, Вася?

С к р ы п ч е н к о. Аллюр три креста. Вчера нэпманов били.

П а п у. А у нас ни рысью, ни галопом, шагом. И то в обратную сторону.

О х о т н и к о в (вглядываясь в меня). Где-то я вас, молодой человек, видел.

С к р ы п ч е н к о. Вчера! Это ж тот отчаянный парень, который первый врубился в боевые порядки врага, топтал копытами, рубил, стрелял…

Я. Мне стрелять не из чего. Это ты стрелял.

И з у м р у д. Все равно молодец! Вступился за честь артистов. Сонька! Поднеси гостю чару. (И запевает.) «Чарочка моя, серебряная, на золотом блюде поставленная!» Что же вы не поете, не величаете гостя?! Человек за вас вчера чуть жизнью не пожертвовал. (Чокается со мной, целуется.)

Я лихо опрокидываю в рот чарку.

Раньше, если кто нас защищал, мы за того горой вставали… Измельчал народ!

Я (робко). Я, видите ли, не за вас, я за искусство заступился.

О х о т н и к о в (с большим достоинством). Разве мы и искусство не одно и то же? Спасибо тебе, студент, от всех нас. А ты, Изумруд, зря горячишься. Мы все поняли, все оценили. Только заступничество ваше уж очень дорого нам обошлось. Расторгла дирекция ресторана с нами договор, даже неустойку отказалась платить.

С к р ы п ч е н к о. У-у паразиты! (Размахивает пистолетом.)

О х о т н и к о в. Еще за простреленную тобой люстру с нас вычитать собираются. Ваше, говорят, пение так возбуждает трудящихся, что они теряют самообладание и становятся способны на все.

С к р ы п ч е н к о. Да какие же они трудящиеся?! Это трутни, мироеды, кровососы! Из всех щелей вылезли, на эстраду лезут, артисткам за пазуху десятки засовывают, цветки из волос на память срывают. Дали волю сволочам! Расстрелять всех пора! Забыли, чьей кровью живы! А вы тоже хороши! Нашли перед кем изгиляться, на гитарах тренькать. Да вы на их рыла посмотрите! Жалею, что хоть одного не продырявил.

П а п у (в восторге). Вот какой герой у нас гостит. Кузьма Крючков!

С к р ы п ч е н к о (Изумруду). А ты, однополчанин, буденовец, боевой трубач, ты почему уклоняешься от драки? Трус!

С о н я (с угрозой). Не трогай его!

И з у м р у д. Он прав.

О х о т н и к о в. Нет, не прав. Ведь не одни нэпманы-кровопийцы нас слушают. И трудовые люди ходят к нам, и военные, и всякие. Вот и студент (показывает на меня) тоже зашел. Значит, и ему нравится. А у нас закон: петь и плясать для всех без разбора, и для знатных, и для незнатных, для великих и для малых. Цыганские песни, русские, украинские… Песня объединяет людей, облагораживает. Мы ведь ни у кого удостоверений не спрашиваем. Пришел — слушай, веселись, восчувствуй, кем бы ты ни был. Ну случаются пьяные, хулиганы, скандалисты. Что же из-за них и не живи на свете? Дурак директор выгнал нас. Да ведь мы и без него не пропадем. Нас всюду, в любом городе примут.

С к р ы п ч е н к о (поражен). Значит, из-за меня вы без работы остались?

П а п у. Ой, молодец конник, орловский рысак, аллюр три креста! Все понял!

А н н а. Нет, Вася, ты не огорчайся. Не из-за тебя, из-за нас самих. Чересчур хорошо поем. Слишком громко. На всю Россию нашумели.

И тут глава семьи Николай Осипович берет в руки гитару и запевает «Будь счастлива» на слова Аполлона Григорьева. Все за столом тихонько подтягивают. В колыбельке заворочалась девочка, заплакала. Соня подбегает к ней, качает. Но пение за столом не прекращается. Ребенок затих.

Я (про себя). Как мне хорошо сейчас! Какие это чудесные люди, настоящие артисты, добрые, ласковые, мудрые. Кого мне благодарить за то, что я попал в этот дом? Васю Скрыпченко или вчерашних нэпманов?

И я наливаю еще рюмочку, чокаюсь с Васей и Изумрудом, почтительно кланяюсь Охотникову и Анне Николаевне и опускаюсь перед ней на колени.

Спасибо вам, великая артистка Анна Николаевна Охотникова, хозяйка этого дома. Как я счастлив, что сегодня попал сюда! Николай Осипович, не сердитесь, но я влюблен в вашу жену. Влюблен уже давно и безумно. Ради нее я попал вчера в «Прагу». Красивее ее голоса я ничего не слышал. Простите меня за то, что встрял в драку с нэпманами, но я не выдержал, не смог сдержать себя. И я, и мой отец, и моя мать, и мой дед — мы все артисты, как же мне было терпеть такое хамство. А теперь из-за меня вы лишились работы и должны искать другое место. Не осуждайте меня и Васю не осуждайте. Он хоть и старше меня, но так же горяч, мы с ним одной крови. Оба ненавидим буржуев и любим искусство, потому что революция и искусство ведь это одно и то же, одно вытекает из другого, правда, Вася?

П а п у. Ай, студент, ай, молодчик, как говорит — заслушаешься.

С к р ы п ч е н к о. Правда, мальчик! Мы эту сволочь рубали под Херсоном, под Житомиром, под Проскуровом и будем рубать. Скоро позовет нас Семен и скажет: «По четыре становись!»

И он опускается рядом со мной на колени перед Анной Николаевной.

А когда я буду умирать, обливаясь своей святой солдатской кровью, я умру с вашим именем на устах, Анна Николаевна!

Тогда Изумруд тоже падает перед Анной Николаевной на колени.

И з у м р у д. И я умру! К чертовой матери!

А н н а (треплет нам волосы). Ну, вставайте же! Зачем вам умирать, таким кудрявым, молоденьким, симпатичным? Живите!

Охотников передает гитару Соне, она запевает, и мы все подпеваем ей.

С о н я. «Со за чаво? Чаво дэлано? Дро табуно, дро табуно гэя ег джено. Ев гея?»

М ы  в с е. Фортэс!

С о н я. Парудя?

М ы  в с е. Фортэс!

С о н я. Кхэрэ авья!

М ы  в с е. Фортэс![2]

Песня допета. Мы встали с колен и окружили Анну Николаевну.

О х о т н и к о в (с бокалом вина подходит к нам, полный достоинства и спокойствия). От себя и от всех Охотниковых благодарствую. (Мне.) Нет, никакой вашей вины во вчерашнем происшествии нет. А за любовь к Анне Николаевне спасибо. Нынче у нас особый день. Тридцать один год назад, когда распался наш старый хор, стали мы собирать новый. Искали певцов, певиц, танцоров, гитаристов. «Ты сходи, — сказал мне один человек, — на Прохоровку, в рабочие женские спальни. Там молодая русская ткачиха так поет — заслушаешься». Пошел я на Трехгорку, в прохоровские спальни, как теперь говорят, в общежитие. И услышал я там Нюшу. Пела как ангел. Простая девчонка, деревенская. Взял ее к себе в хор. А через год поженились мы с ней. Тридцать лет, день в день тому назад. В храме Всех Скорбящих радость на Большой Орде. Было это после смерти Александра Александровича, за год до коронования Николая Александровича. Короновали его в Кремле, а свита его жила здесь у нас, в Петровском дворце. После венчания покатили мы в Петровский парк на десяти извозчиках. В этот самый домик. А через десять лет, — только через десять! — родилась у нас дочка. Вот она — Сонька. Теперь уж сама мама. И имущества у нас было — вот эта самая медвежья шкура да вот эта гитара Краснощековская. Приезжали к нам гости, пели, плясали, завидовали молодости нашей и счастью. Ведь были мы здесь счастливы. (Показывая на жену.) Она и счастье и свет в этом домике.

С к р ы п ч е н к о. Спойте нам, Анна Николаевна! Порадуйте!

А н н а. Нет, уж лучше я вам мою пластинку поставлю… Там у меня голос звонче, моложе.

Охотников заводит граммофон, ставит пластинку, и по всему домику несется голос Анны, низкий, бархатный, душевный. А на фоне своего пения сама Анна Николаевна говорит.

Все ты правильно сказал, Николай, все события вспомнил. Об одном только не упомянул, пощадил меня. А ведь сегодня день в день исполнилось мне пятьдесят.

Несмелые голоса Скрыпченко и мой: «Поздравляем, поздравляем…» Но Анна Николаевна делает жест, чтоб не перебивали ее.

В этот день была у нас свадьба. Тогда мы и решили… Как исполнится пятьдесят — в этот день навсегда я брошу пение, уйду на покой. Не удалось нам с тобой, Николай, накопить состояние, ну да черт с ними с деньгами, проживем! Дочка у нас, внучка у нас, гитара у нас, медвежья шкура… Правда, Папу?

П а п у. Ты всегда правду говоришь, лебедка! Раз так говоришь — значит, так оно и есть.

С к р ы п ч е н к о. Да кто же лучше вас петь может?

Я. Разве пятьдесят это много?

А н н а (гладит меня по голове). Для женщины много, мальчик. А для певицы и вовсе. У нас теперь молодые появились: Ляля, Марина, Нина. Они славно поют.

С к р ы п ч е н к о. Да кто разве сравнится с вами!

А н н а. Это не я, это моя пластинка поет… Нет, я не хочу, чтоб мой голос сравнивали с моим же голосом. Чтоб говорили: «Раньше она…» Мы с Николаем Осиповичем на семейном совете решили. И тридцать лет назад и сегодня. Как решили, так оно и будет. (И шепотом, тихо-тихо.) «Прощаюсь нынче с вами я, цыгане, и к новой жизни ухожу от вас… Не забывайте меня, цыгане, прощай мой табор, споем в последний раз…».

Охотников играет на гитаре, Анна Николаевна, Соня и Скрыпченко поют. И вдруг…

И з у м р у д (зарыдал). Не могу больше! Петь, плясать каждый вечер, чечетку бить перед пьяной сволочью, рожи их видеть, пятерки с пола подбирать. Для того ли мы на конях за Семеном скакали, кровью своей пол-Польши полили, под красным знаменем революцию несли? Нету сил! Да за что же нам такое унижение терпеть?! Из одного ресторана выгнали, мы в другой побежали каблуками хлопать… Отпустите меня!

О х о т н и к о в. Куда тебя отпустить?

И з у м р у д. В другое место! В другую страну! Где к нам как к людям относиться будут, где нас уважать будут.

О х о т н и к о в. Разве ж тебя здесь не уважают?

И з у м р у д. Если уж погибать, так хоть было б за что. Были бы деньги, бриллианты, золото. Там, в Англии, во Франции, в Бельгии, в Америке, цыгане деньги лопатой гребут. А здесь… Да ведь вы сами, Николай Осипович, сколько раз говорили, что хуже чем к цыганам здесь относятся разве что к собакам. Говорили?

О х о т н и к о в. Говорил. Иногда. В сердцах.

И з у м р у д. Что все цыгане для них воры, жулики, конокрады. Сколько раз я слышал, что, мол, никто вас в нашу страну не звал, сами пришли, только Россию поганите. Вот растет у нас дочка, сейчас-то ей всего два годика, а как пойдет в школу, мальчишки будут ее цыганской мордой обзывать, дразнить, избивать. Надо ей поскорее в паспорте национальность сменить, написать русская, пока не поздно. Здесь цыганом быть нельзя.

А н н а (спокойно). Ты и не цыган, сынок. Как и я не цыганка. Мы с тобой русские. И все цыгане об этом знают. И к нам как к родным относятся.

С к р ы п ч е н к о. Он черный, у нас в полку все его цыганом звали.

А н н а. Когда в девятьсот пятом не то под Серпуховом, не то под Тулой бастовали рабочие, казаки люто их усмиряли, многих расстреляли, повесили. Бродил тогда по тульской дороге сирота, побирался, плакал… Родителей его казаки убили… И проезжал по дороге табор. А цыгане детей любят. Подобрали паренька, накормили, имя дали… И стал он кочевать вместе с табором. А как прибыл табор в Москву, сюда в Петровский парк, мы к себе мальчишку прибрали. Вскоре у нас Сонька родилась. Так и стали их звать: жених и невеста. А выросли — поженились действительно. Так что никакой ты, Изумруд, не цыган, и не надо тебе тяготиться своим происхождением. Мы с Николаем в любую минуту тебе справку напишем — русский ты, тульский. Только с цыганами вырос. А теперь их стесняешься.

И з у м р у д. Нет, тетя Нюша, я ни от кого свою кровь не скрываю. Привык считать себя цыганом, сколько себя помню. А вам благодарность и спасибо, что приютили, выкормили, дочку за меня отдали. На́исто![3] Только вы ведь и меня поймите. Два года я в Первой Конной с Васей Скрыпченко был, я конник, я боец, как и он, ненавижу буржуев, нэпманов, я жизнь отдавал за мировую революцию. А где она, эта революция? Уеду я от вас.

О х о т н и к о в. Куда?

И з у м р у д. Туда, где нужен. Поедешь со мной, Вася?

С к р ы п ч е н к о. Зачем это я с тобой поеду?

И з у м р у д. Люди есть. Они табор сколачивают, и через Днестр, через Прут туда, в Румынию и дальше на Балканы… А там уж путь открытый, свободный и во Францию и в Италию, куда хочешь…

О х о т н и к о в. А Сонька?

И з у м р у д. Соньку выпишу.

О х о т н и к о в. Не одна она.

И з у м р у д. С дочкой. Приедет. Потом! Хватит тут нищенствовать.

О х о т н и к о в. Ты у нас не нищенствовал.

И з у м р у д. Да это хуже нищенства!

С к р ы п ч е н к о. Подумай, что говоришь. Так ли это?

И з у м р у д. Я уж со всех сторон думал. Ничего другого придумать не смогу.

С о н я. Тише!

И все замолкают. За окном тень человека и тихонькое постукивание по стеклу.

К тебе дружок пришел. Как ночь — он является, по стеклу скребет. Сегодня что-то рано заявился.

И з у м р у д. Я сейчас…

И з у м р у д  выбегает на крыльцо. Там стоит и ожидает его человек. Они выходят в палисадник и о чем-то жарко шепчутся. А в зале все молча сидят и смотрят вслед ушедшему Изумруду.

С о н я. Ну зачем вы так… Набросились на одного. Зачем ты, мама, опять вспомнила эту историю! (К Скрыпченко.) А ты, Вася, будоражишь его, тычешь ему в нос боевыми подвигами… Будто вынуждаете уйти.

О х о т н и к о в. Поговорит со своим дружком, успокоится, вернется — стыдно станет. (Мне.) Вы уж извините нас, студент, за наши домашние неурядицы. Да ведь они в каждой семье бывают. Люди молодые, некуда свою страсть девать.

С к р ы п ч е н к о. Не в молодости тут, дядя Коля, дело.

С о н я. Не надо его обижать. Вернется, мы все как ни в чем не бывало и внимания не обратим на то, что было. Ну пожалуйста, мало что с языка сорвется. И не вмешивайтесь в отношения мужа и жены, не ваше это дело. (Ища поддержки у старика.) Правда, Папу?

П а п у. Вы меня не слушаете, а я вас не слышу. А услышим, так все равно не поймем один другого.

Открывается дверь, возвращается  И з у м р у д.

И з у м р у д (возбужден, весел, глаза блестят). Ну что, друзья, приуныли? Ругаете тут меня, считаете изменником, перебежчиком?

С о н я. Мы вовсе не о тебе говорили.

И з у м р у д. Врете! По лицам вижу. Ну так вот: никуда не еду, с вами буду. Пусть без меня кибитки нанимают, по болотам шастают. С вами я тут остаюсь. Ну чего вы вообще всполошились? Думаете, преследовать за меня станут, если я уеду? Не! Я заявление напишу, что против вашей воли решил, что вы тут ни при чем. И никому никогда говорить не стану, как вы, Николай Осипович, Советскую власть поносили, как кричали, что нечего нам тут делать, что здесь таланты не ценят.

О х о т н и к о в. Почему же, ты говори. Только ты уж все говори. И как ругал я Советскую власть, и как за нее голодал, и хор собрал, чтоб людям радость дарить. Да, когда дров не было и хлеба не было, ругал. Да ведь для того власть и существует, чтоб ее ругали. Мало что под горячую руку скажешь. Не зарабатывали — ругал. Плохая погода — ругал. Крыша прохудилась, а железа достать негде — ругал. Соседские мальчишки племянника излупили — ругал. Язык-то, он без костей, ему время от времени двигаться надо. Да ведь надо и справедливым быть. Вот сидим мы за сытым столом, и крыша у нас над головой, и тепло у нас, и светло у нас.

И з у м р у д. Рушить этот дом будут, на щепки колоть. Стар он, прогнил весь, фундамент осел.

О х о т н и к о в. Этот порушат — новый построят. Мы туда переберемся. На улицу нас не выставят, та же Советская власть не позволит. Вот и Скрыпченко, буденовец, за нас вступится, и дружки его конники, и студент молодой. Да мы и сами за себя похлопочем. А в парижских и лондонских кабаках выступать…

И з у м р у д. Вы же сами говорили, что здесь ходу артистам не дают.

О х о т н и к о в. Ходу не дают тому, кто сам не двигается. А мы навстречу Советской власти пойдем. Со всей России таланты наберем.

И з у м р у д. Где они, таланты? В ресторане?

О х о т н и к о в. А ты, цыган, летчиков знаешь?

И з у м р у д. Только одного — Гришку Козлова.

О х о т н и к о в. А я четверых знаю. И ученых знаю, и инженеров, и докторов, и музыкантов. Один даже на скрипке в Большом театре играет. Мы их всех сюда соберем.

И з у м р у д. Пойдут они! Как же! Небось и скрывают от всех, что цыгане.

О х о т н и к о в. Зачем скрывать? Что тут позорного? Только почетно, что из народа с такой трудной, тяжелой судьбой такие люди получаются. Да разве в том дело, какой ты крови? Важно, что в душе у тебя, что на сердце. А кровь у всех красная. Ты что задумал, сынок?

И з у м р у д. Не могу я больше с вами!

С о н я. А с кем ты можешь? Нашел себе другую? Каждую ночь вместе со своим дружком убегаешь. Ты скажи, не бойся, не прячься! Кто она?

И з у м р у д. Воля! Вот кто она! Никого у меня нет. Только ночью, как закрою глаза, мне дорога видится, столбы, костры горят… Душно мне с вами, воздуха нет. Хотите, на колени стану: отпустите. Я потом вернусь, расплачусь, раскаюсь. Но для этого я должен пройти по этой дороге до конца. Пустите меня, отец, пустите, тетя Нюша, пусть, Соня… Я вернусь или к себе тебя выпишу, на новое место, вместе с дочкой. Пустите по добру, иначе все равно убегу. Вот билет до Одессы, вот деньги. Напишу я вам, объявлюсь, разыщусь.

С о н я. Когда едешь?

И з у м р у д. Поезд в час ночи. Чемодан я уж отдал.

С о н я. Хоть пирожков возьми на дорогу.

И з у м р у д. Не надо. У них много и еды и питья. (Подходит к колыбельке.) Прощай, дочка! Прощай, жена. Будь здоров, буденовец, береги ее. Все прощайте! (Быстро уходит.)

Молчание. И вдруг Соня завыла. По-звериному, по-бабьему, навзрыд, горько, не щадя себя. И тут поднимается со своего места Анна Николаевна.

А н н а (обнимает дочь). Не вой, не надо. Не стоит он твоих слез. Ни одной слезинки не стоит. Радуйся, что ушел, освободил.

С о н я. А дочка, мама, что с ней, с Симочкой будет?

А н н а. Человек будет. Женщина. Да еще красавица будет. У нас в роду все красавицы. А мы воспитаем ее, жизни научим, петь научим, дом ценить научим. Не плачь, дочка.

С о н я. Страшно мне, грудь разрывается.

А н н а. А ты пой. Ну ка, Папу, ну ка, Коля! (Дает одну гитару Охотникову, другую Папу, те берут аккорд.) Помни один закон: если грустно, если страшно, если тоска… Пой!

Я. Соня запевает, а мы, сколько нас есть за столом, подпеваем ей. Мы поем песню о Петровском парке, о его березах, о его рябине, о его домиках, о его небе… А потом Анна Николаевна берет гитару и, перебирая струны, не поет, а рассказывает. И мы все, затаив дыхание, слушаем ее рассказ про калитку, про темный сад. Скрыпченко плачет. А я, стараясь не проронить ни звука, ни вздоха, слушаю тоже. И становится на душе не так уж горько.

Свет в домике меркнет.

Конец первого акта

АКТ ВТОРОЙ

1945 год

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Я — мне 37 лет.

АННА НИКОЛАЕВНА ОХОТНИКОВА, 70 лет.

СОНЯ — ее дочь, 42 года.

ВАСИЛИЙ ИВАНОВИЧ СКРЫПЧЕНКО.

СИМОЧКА, 22 лет }

СЕРГЕЙ, 19 лет } их дети

ХУСАИН — муж Симочки.

ЮЛЯ — подруга Симочки.

ИЗУМРЕСКУ.

Я. Вот я снова здесь, в Петровском парке, у Петровского дворца, и мне тридцать семь лет. Четыре месяца назад окончилась большая война. Мой Петровский парк запущен, на Дворцовой аллее по дороге к стадиону «Динамо» выстроены какие-то балаганы из досок, фанеры, листов железа. Деревья разрослись, запущены. А сам дворец, во время войны закамуфлированный под сборище палаток и маленьких изб, теперь ремонтируется. От стадиона, где идет футбол, несутся голоса громкоговорителей, иногда музыка — марши… На облезлой садовой скамейке сидим мы: Василий Скрыпченко и я. У Василия седые баки, глубокие морщины. На гимнастерке ордена и медали, в руке вместо стека трость, на которую он опирается. Мы оба рады встрече, беседуем, покуриваем.

С к р ы п ч е н к о. Разыскал я тебя все-таки!

Я. Нет! Это я тебя разыскал.

С к р ы п ч е н к о. Ну уж нет — я. Огладить лошадей! (Хохочет.) Помнишь, как мы тогда с тобой нэпманов били на Арбате?

Я. Не столько мы их били на Арбате, сколько бежали от милиции.

С к р ы п ч е н к о. Подробностей не помню. Как ты живешь? Слыхал я, что ты на флоте служил, на Севере, на подводных лодках катался.

Я. Было немного.

С к р ы п ч е н к о. А я, как началась война, в ополчение пошел, потом к конникам Доватора пристал, потом в окружение попал, потом из окружения выбился и — к партизанам. Под Смоленском. Командира у нас убили, я стал командиром! Они меня, гады, знаешь как прозвали? Копытом! Потом, когда с армией соединились, на запад поперли. Ранило, год по госпиталям провалялся. Сонька разыскала, выходила. Теперь опять на ипподроме работаю, в спортивном обществе «Урожай», рысистую породу выращиваю… А теперь аллюр три креста! За мной, туда, где нас ждут.

Я. Погоди, погоди, Вася. Осади! Как там Охотниковы, расскажи?

С к р ы п ч е н к о. Николай Осипович умер в войну. Папу еще до войны схоронили, да ведь теперь ему было бы сто пятнадцать лет, нереально. Анна Николаевна жива, здравствует, внучку мою нянчит.

Я. Как это внучку?

С к р ы п ч е н к о. Симочкину дочку.

Я. Кто такая Симочка?

С к р ы п ч е н к о. Все забыл! А Соньку ты хоть помнишь? Дочку Анны Николаевны и Николая Осиповича?

Я. Жену Изумруда?

С к р ы п ч е н к о. Какого к черту Изумруда?! Мою жену! Ну вот у нее дочка была…

Я. В колыбели лежала?

С к р ы п ч е н к о. Два годика ей было. Теперь у ней самой дочка. Внучка наша с Сонькой.

Я. Понятно. Как исчез Изумруд, ты женился на Соне?

С к р ы п ч е н к о. Наконец-то сообразил. Ну да ведь ты писатель, соображаешь плохо. Скрылся этот Изумруд, пропал гад, бросил их… Удочерил я эту девчонку. А потом у нас с Сонькой еще Сережка появился. Летчик, курсант, красавец парень. Сегодня увидишь.

Я. И он тоже женился?

С к р ы п ч е н к о. Собирается. Только ведь девятнадцать лет! Звания не имеет, курсант, рядовой. Попалась ему девка, ну шлюха, настоящая шлюха. А он парень доверчивый, окрутила она его. А сама на стороне ребенка имеет. Авария! Вот сегодня день рождения Анны Николаевны, аккурат ей сегодня семьдесят. Соберется вся семья, и ты как наш старый друг будешь. Хусаин, муж Симочки, будет, дурак этот. Сядем, поговорим, постановим. Растрепался наш дом, покуда я на войне был. Помоги, друг, подними мой авторитет, ты ведь обо мне когда-то до войны статью печатал в газете. Объясни им теперь, что меня слушать надо, что не такой уж я дурак.

Я. И опять мы идем по Петровскому парку, в другую от стадиона сторону, мимо бывшего ресторана «Аполло» — теперь клуб Воздушной академии, мимо бывшего дома Скалкина, где теперь Музей авиации, мимо знакомых с юности избушек Старого Зыкова… Затихают звуки марша, несущегося со стадиона, и ближе песня о калитке.

Все та же зала в деревянном особнячке Охотниковых. Рядом с медвежьей шкурой на стене большие портреты Папу и Николая Осиповича Охотниковых с гитарой в руке. По-прежнему старая серебряная подкова над дверью. Все та же колыбель, где когда-то лежала Симочка, а теперь спит ее дочка. Рядом с большим столом маленький, на котором раньше стоял граммофон с трубой, теперь — патефон, крутится пластинка со старой песней. У стола хлопочут две женщины: поседевшая, но все такая же прекрасная, стройная и величественная  А н н а  Н и к о л а е в н а  и ее дочь сорокадвухлетняя  С о н я. Раскрыты шкаф и старый сундук, откуда Соня достает женские наряды: платья, шали, кофты, накидки и раскладывает на креслах и на стульях. У Анны Николаевны в руке электрический утюг с длинным проводом.

А н н а. Седьмой час, а их еще нет. Как тебе удалось достать сразу четыре билета? Шутка сказать, в Клуб летчиков на карнавал! Надо блеснуть сегодня. Лучше всего Симке надеть это красное, испанское. И высокий гребень и белую розу… Ты посмотри получше, поройся, найди гребень.

С о н я. Вот он твой гребень! А я бы на ее месте надела голубой труакар и чалму из белого тюля. Ей пойдет, вот увидишь.

А н н а. Ну пусть сама выберет. Разложим здесь все платья, а она выберет. Ведь так долго никуда не ходила. То на работе, то здесь с ребенком, то по хозяйству… Пусть отдохнет, повеселится… А этот галстук и костюм Николая Осиповича пусть наденет Хусаин. Сережке он велик. Ему так идет военная форма… А в чем будет Юля, ты подумала? Ведь у нее, наверно, ничего нет. Ладно! Пусть наденет мое платье серебряное… Соня. Ну что это свадьба, что ли?

А н н а. И серебряные туфли и шарф, подарок мне от Айседоры Дункан, будет очень красиво…

С о н я. Мама, а тебе не хочется вместе с ними, на бал? Тебя пропустят, тебя ведь все знают.

А н н а. Никто меня уже не знает, дочка. Я тут с Лизкой посижу. Отходила свое. Повесь на плечики мужской костюм, вот так. И рядом с ним платья…

С о н я (неожиданно). Мама! Появился Изумруд.

А н н а (с волнением). Где появился?

С о н я. Сегодня, здесь, в Петровском парке. Ходил по Пневой улице. Мы с ним встретились лицом к лицу.

А н н а. Узнал?

С о н я. Обрадовался, заплакал, за руку взял… Выглядит ужасно, как нищий. Он в Москву из лагеря военнопленных приехал, теперь у каких-то цыган живет, на Конной. Вот к нам пришел. Только я его не пустила. Не дай бог с Васей встретится, ведь это же скандал будет, кровь прольется. Я, говорит, за тобой и за дочкой приехал.

А н н а. Зачем он нужен?

С о н я. Я тоже сказала. Симка и не знает его, она Васю отцом называет. Да и какие у него права?

А н н а. Ну что ж, пусть придет, мы примем его, побеседуем, Симку покажем, поблагодарим за внимание, за заботу. А Васи ты не бойся. Ведь он добряк, умница, понимает все…

С о н я. Странный он какой-то от войны стал. Ревнивый, подозрительный, обидчивый. Взбесится, как увидит Изумруда, еще убьет. Ему все кажется, что меня хотят отнять у него, ко всем ревнует… и к врачам, и к больным, и ко всему госпиталю. Все допытывается, кто у меня на войне был, когда санитарным взводом командовала…

А н н а. Калитка стукнула. Выйди посмотри, кто там.

С о н я  открывает дверь, и вваливаются возбужденные, веселые молодые люди: С и м о ч к а  и  Ю л я, Х у с а и н  и  С е р г е й. Симочка и Юля в рабочих робах, запачканных клеем и краской, в колпаках из газет, они работают малярами. На Сергее, парне ладном, форма курсанта военно-воздушного училища. Хусаин старше их всех, у него на штатском пиджаке орден «Славы», он большой, нескладный и застенчивый человек.

Х у с а и н. Селям алейкум!

С и м о ч к а. Что это у вас тут, комиссионный магазин под музыку? Дешевая распродажа? А вот кому подвенечное платье! А вот кому плисовые шаровары! Дореволюционные шляпы со страусовыми перьями! Дамские сумочки и накидки времен коронации Николая Второго.

С о н я. Сейчас же положи на место. Видишь, люди для тебя стараются.

С и м о ч к а. Для меня? Зачем?

С о н я. А затем, что вы на бал сегодня идете, все вчетвером, в Дом летчиков.

С и м о ч к а. Да, знаем уже. Прибежал Хусаин, звонил в прорабскую… «Бал у летчиков в бывшем Яре. Можно проходить только в маскарадных костюмах, бал сразу на трех этажах, просьба подготовить номера для выступлений, среди гостей будут присутствовать знаменитые летчики, маршалы, артисты, герои фронта и тыла…» Так вот мы с Юлькой явимся в костюмах маляров. И споем песню «Малярка». А что? Сегодня самая модная профессия — маляр. Все, как сумасшедшие красят квартиры, дома, клубы, общежития, белят потолки, клеят обои, начинается новая мирная жизнь. Вот мы и придем, и споем, и спляшем…

Соня берет в руки гитару, а Симочка вместе с Юлей поют песню «Малярка», пританцовывают, изображают маляров.

А н н а (с восхищением смотрит на внучку). Ну черт, а не девка!

С о н я. Наша кровь!

С и м о ч к а  и  Ю л я  хватают платья, шали, все наряды из сундука и выбегают в маленькую комнатку, откуда через мгновение вбегают в длинных цветастых юбках, с монистами, с бубнами в руках. Под аккомпанемент Сониной гитары и пластинки на патефоне они исполняют дикий танец. И снова выбегают.

Х у с а и н (в восторге). Вот это спектакль!

И опять вбегают  С и м о ч к а  и  Ю л я, на этот раз в костюмах амазонок, представляя, как они скачут на конях, помахивая хлыстиками. Потом снова выбегают и появляются одна за другой то в виде русских боярышень с большими кокошниками, то в виде гусаров с высокими киверами и перекинутыми через плечо ментиками. А затем по очереди — одна за другой: спортсменка с ракеткой для лаун-тенниса, парижская мединетка с пышным тюрнюром-юбкой, индианка, обернутая в сари, сказочная фея с шалью из блесток… Когда демонстрация костюмов окончена и молодые женщины возвращаются в залу в домашних капотах и раскланиваются, в залу входим мы: С к р ы п ч е н к о  и я. Сразу прекращаются музыка и веселье.

С к р ы п ч е н к о (мрачно). Что это за балаган? (Показывая на меня.) Вот человека привел, старого нашего друга, вашего бывшего поклонника, Анна Николаевна. Помните такого?

А н н а (радушно). Ну как же! Садись, студент! Давно ты в нашем доме не был. Это внучка моя, Симочка…

Я. Я уж догадался.

А н н а. А это внук мой, будущий маршал авиации, будущий трижды герой, Сережа. А это их друзья: Юля, подруга Сережи. Хусаин, муж Симочки. Соню помнишь? Васю хорошо знаешь. А я? Узнал бы ты меня?

Я. Ваш портрет у меня дома висит.

А н н а. Ну и как? Похожа я на мой портрет?

Я. Портрет немного постарел, вы нисколько!

А н н а. Вот какой ты стал врун. Садись за этот стол, как бывало. Стол у нас тот же… И самовар тот же… И мы те же… Я кашу сварила из концентратов, сейчас каждому положу на тарелку. А то на бал нельзя идти на пустой желудок. Вот тебе, Вася, вот тебе, студент, вот вам… (Накладывает кашу и каждому дает по тарелке и по кусочку хлеба.) Кушайте на все здоровье.

С к р ы п ч е н к о (насупился). На какой это вы бал собираетесь?

С о н я (заискивающе, широко раскрыв глаза). Разве я не говорила тебе? Мне бывший наш больной, генерал авиации, четыре билета принес в Клуб летчиков, на сегодня. Я им отдала, пусть повеселятся. Мама им свои лучшие платья дает. Весь день мы их сегодня чистили, гладили. Ты не возражаешь, Вася?

Скрыпченко молчит. Молчу и я. И все молчат, садя за столом, каждый думает о своем. Вот о чем они думают:

А н н а. Ну вот опять за этим столом моя семья. Правда, уже много других, многих нет, но все равно хорошо. И ребенок в колыбельке, и Сонька, и Вася живые домой вернулись, и дети выросли, и друзья у них, и любовь… Кончилась она, проклятая война, и опять счастье-радость будет в нашем доме.

С о н я. Только бы не пришел Изумруд. Ну хоть завтра, ну хоть позднее, вечером, тогда я успею подготовить Васю и Симке скажу… А то вдруг так заявится… Вот Василий, он такой нервный, неспокойный стал. Еще сорвется… Только бы он не пришел пока…

С и м о ч к а. Почему они так плохо относятся к Хусаину? Просто свинство, как они к нему относятся. Каждым словом дают понять, что он не стоит меня, что он тут чужой… Да он лучше их всех. А ведь у нас ребенок, мы любим друг друга… Ах, глупые люди.

С е р г е й. Чего это отец так смотрит на Юльку? Вот-вот выгонит ее. Тогда и я уйду. Не буду с ними… Если выбирать придется, выберу Юльку… Дороже ее нет для меня никого…

Х у с а и н. Ну это ведь тоже не выход из положения уехать на Север. Ну, уеду, возьму Симочку, возьму Лизку… А потом что? Чернорабочим? В двадцать четыре года без образования, без специальности… Ни в какой вуз не примут, нет ведь даже среднего образования. В школу поступать стыдно, с мальчишками за одной партой сидеть. А жить на что? Вот они и косятся. Особенно Василий Иванович. Не о таком муже для своей дочери он мечтал…

Ю л я. Ой, что будет — не знаю. Когда война шла — надежда была. Вот кончилась, а я маляр, сын в яслях, муж убит, есть человек, да уж очень он для меня хорош, слишком хорош и слишком молод. Отец его как сыч насупился, мать на меня глаз не поднимает, только бабка одна… Да что бабка, что она значит… Для нее я беспризорница, детдомовская, без рода, без племени… Вот сидим мы, смеемся, куда-то на бал собираемся, а душа у меня рвется к тебе, Андрюшка…

Я. Какие они все милые люди, спокойные, славные… Только немного… Как бы это сказать… Задумчивые, отсутствующие. Каждый думает о чем-то своем, и нельзя сказать, что все у них ясно, определенно. Да ведь год-то какой! Но, во всяком случае, мне хорошо с ними, очень хорошо, каждому из них я бы хотел сделать что-нибудь хорошее, приятное, нужное. А что — я и сам не знаю… Да и смогу ли…

С к р ы п ч е н к о. Сидят, насупились, каждый о своем… Эх, не узнаю этот дом, не тот он стал. Был веселый, откровенный, родной. А стал чужой… Что-то с людьми происходит, не слушают, все по-своему хотят. И Сережа, и эта девка. Ведь у него вся жизнь впереди, а он такой хомут на себя надеть хочет. И этот татарин, мрачный как черт. Что у него на уме, неизвестно. Забьет он Симку, изведет. А она на него как влюбленная смотрит. Посмотрела бы на него моими глазами, увидела бы. И этот дурак, писатель, привел я его сюда в дом, чтоб он объяснил им, кто я такой, поднял бы мой авторитет. А он молчит как пень. Неохота мне в их жизни впутываться, да ведь должен же кто-то над ними старшим быть, объяснить, присоветовать… (Громко.) Ну что вы все молчите, други? Или сказать нечего? (Вынимает из кармана кожанки, бутылку.) Спирт. Чистый, неразведенный. Сегодня ведь большой день у нас, товарищи. Или позабыли? Двадцать лет назад за этим столом поздравляли мы Анну Николаевну с днем рождения. День в день. Соня, подай бокалы и налей в графин холодной воды. Мы нальем, и разбавим, и выпьем в честь именинницы.

Соня приносит графин чистой воды, рюмки, Скрыпченко разбавляет спирт водой, всем наливает.

А н н а. А я уж и забыла.

С к р ы п ч е н к о. Зато мы помним! И будем помнить, пока живем на этом свете. Анна Николаевна! Вы душа, вы смысл этого дома. Многие лета вам. (Запевает.) «Как цветок душистый аромат разносит, так бокал игристый выпить Анну Николаевну просит. Выпьем мы за Анну, Анну дорогую, свет еще не видел милую такую!»

Все ему подпевают.

А н н а (кланяется). Всем вам спасибо.

С к р ы п ч е н к о (неожиданно). А теперь, когда с этим вопросом выяснили, разберемся с нашими делами. Куда это вы все собрались? В Клуб летчиков? На бал? Генерал авиации четыре билета дал? А не лучше ли вам посидеть этот вечер дома, вот с гостем, с Анной Николаевной, со мной, с ребенком? Посидеть, поговорить о своих делах, о том, что было, что будет, что сердце успокоит? Ведь вот осень уже, кончилась война, началось мирное дело. Как жить будем? А то все молчком, тишком, шажком. Друг с другом не говорим, не советуемся, все чего-то задумываем, а чего? Вот с тебя, Хусаин, и начнем.

С и м о ч к а. Что тебе нужно от Хусаина?

С к р ы п ч е н к о. Живете вы друг с другом уже третий год. Вернулся он с фронта, попал к тебе в госпиталь, потом сюда явился, потом ребенка тебе сделал, потом опять на фронт поехал, потом опять вернулся, демобилизовался по ранению, пошел на стройку, стал каменщиком. Вот сидит, молчит, обижается на весь мир. А почему ты, Хусаин, спрашивается, не идешь учиться, не хочешь стать инженером, ученым? Ведь ты еще молодой человек. О нас думаешь? О том, что ребенка кормить надо? А ты не думай. Я твоего ребенка прокормлю. И Симку прокормлю. На кого ты сердит? На меня? На Советскую власть? На этот дом? На Симку? Ты посмотри, какая она красавица. Ты должен быть ее достоин, человеком стать, пост занять… Своего ума не хватает — посоветуйся с людьми. С кем? Ну со мной, например. А ты за два года жизни слова со мной не сказал. У тебя есть свойственник — вот Сережка. Парень умный, курсант, будущий генерал авиации. С ним посоветуйся. Он человек грамотный, начитанный, он присоветует. Ты и его ни во что не ставишь.

С е р г е й (взорвался). Да откуда ты знаешь, разговариваем мы с Хусаином или нет?

С к р ы п ч е н к о. Зна-а-аю. Если говорю — значит, знаю. Ну что смотришь так на меня? Ты парень неплохой, нежный, привязчивый… Только зеленый еще, совсем незрелый. Сошелся ты с этой Юлией, соблазнила она тебя…

С и м о ч к а (с возмущением). Да как ты смеешь?!

С к р ы п ч е н к о. А почему мне не сметь? Должен же кто-нибудь правду вам сказать? А я как старший в этом доме обязан. Никого не хочу обижать, никому не хочу ничего плохого. Всех вас и люблю и уважаю. Но ведь это же курям на смех. На три года старше, была замужем или не была, я не знаю, но ребенок есть в яслях, это факт. Как будем дальше жить, товарищи? Ведь уйдет он от тебя, встретит другую, увлечется, тебя бросит, ребенка бросит. Вот ты теперь пока что еще не у нас живешь, в общежитии. На выходной ребенка берешь к себе. Да у меня, может, душа разрывается, когда я на этого мальчика смотрю. Душа рвется и наружу просится. Ведь нельзя же ему, этому ребенку, на вас надеяться. Что вы делаете, товарищи! Зачем человеческими жизнями играете? Если я не прав — скажите. А-а, молчите! В том-то и дело.

Юля, с глазами полными слез, резко поднимается и, стараясь сдержать гнев, обиду, возмущение, бежит к двери. Следом за ней встает Сергей и бежит за ней.

С и м о ч к а. Зачем ты… (К Скрыпченко.) Как ты смеешь!..

С к р ы п ч е н к о. Правды боитесь?! Почему же мне не сметь…

Х у с а и н (тоже встает и решительно идет за Юлией и Сергеем). Напрасно вы, Василий Иванович…

С к р ы п ч е н к о (почти торжествуя). И ты заговорил!

Вот тут поднимается Анна Николаевна.

А н н а (тихо, но очень весомо). Подождите. (Властно.) Все сядьте на свои места.

И, повинуясь ее голосу, ее взгляду, все садятся к столу.

Скажу я. Как самая старшая здесь. И по возрасту и по всему. (К Скрыпченко.) Глава дома? Нет, Василий Иванович. Этому дому глава не вы, а я. Был Папу. Был Николай Осипович. А теперь я.

Скрыпченко вынимает коробку папирос и нервно закуривает.

Не курите. Здесь ребенок.

Скрыпченко гасит папиросу.

Под каждой кровлей, в каждом доме есть свой устав, свой порядок. В нашем доме всегда, сколько он стоит, такой порядок заведен: уважать человека. Сколько бы ему лет ни было — хоть девяносто, хоть два годика. Верить, уважать, считаться, выслушать, постараться понять. Не командовать, не цукать, мы ведь не эскадрон, мы семья. Семьи есть разные. Бывают такие, где все вмешиваются в дела друг друга, командуют, приказывают. Иногда вмешиваться и надо. Но ведь по-всякому это бывает. Не лезьте, не диктуйте, не унижайте людей, не думайте, что все глупее вас, не пользуйтесь своими годами. Года для того и даны человеку, чтоб старшие были умнее младших, но не тиранили их, не навязывались, доверяли. Когда на мне задумал жениться Николай Осипович, чего ему только не говорили обо мне! Сколько его отговаривали! Да молодая она, да глупая, да норовистая, такая, сякая. А мне сколько наговаривали на него! Старик он, а ему тридцать было, развратник он, распутник, кутила, пьяница, да у него десятки баб было. Не поверила. И он не поверил. И поступили как хотели. И прожили мы с ним счастливо сорок лет. Ни одной минуты об этом не жалели. И вы, ребята, никого не слушайте. Слушайте сердце свое. Любишь ты, Симка, Хусаина своего? Ну и люби на здоровье. И живи с ним, и помогай ему, и он тебе поможет. Глядишь — все и образуется, поступит он на курсы, в институт, будет строителем. Лизка у вас есть, вот в колыбельке лежит, пузыри пускает, нос морщит, что-то ей уже снится. Будут и еще. А ты что, Юлька, нахмурилась? Что тебя мучит? Что Сережка моложе тебя на три года? Подумаешь, разница! Это же ерунда — три года. Будет тебе сорок три, а ему сорок, вот оно и сравняется. Разве это препятствие для любви? Ребенок у тебя? Ну и слава богу, что ребенок. В ясли ты его отдала, а сама страдаешь. В общежитии живешь, ночами плачешь. Так ты возьми его из ясель и сюда неси. И сама к нам переезжай. Всем место будет, наш дом вместительный. Бери, не сомневайся. Где один ребенок, там и двое, удобнее. Этот год у нас трудный выпал. Все годы трудные, а этот особенный… Последний год войны, тысяча девятьсот сорок пятый. Солдаты наши через всю Европу прошагали. И ты пришел, Вася, живой, здоровый. И ты, Хусаин. А могли ведь и не прийти. Да вы самые знаменитые люди в мире. Вы такую ораву свалили, что никто другой не мог. И вот мы все здесь за столом. Тесновато стало? Ничего, всем место найдется. Рядом с Лизкиной еще одну кроватку поставим. Я вам свою комнату уступлю, а сама здесь, с ребятами. Ты, Юлька, в маленькой с Сережкой, а вы с Хусаином в той, вот и разместились. А теперь на бал собирайтесь. Все лучшее на себя наденьте. Да чтоб вы там самые красивые были, самые веселые, самые желанные. Ну, марш!

С и м о ч к а, Ю л я, С е р г е й  и  Х у с а и н  выходят в соседнюю комнатку. За столом остаются Анна Николаевна, Скрыпченко, Соня и я.

С о н я (гладит Скрыпченко по бакам). Ну что приуныл, конник? Где твой аллюр три креста?

Ни слова не говоря, Скрыпченко лезет под кровать, достает оттуда старую медную трубу, завернутую в тряпицу, аккуратно вытирает ее, приставляет к губам и играет боевой сигнал «Седлать коней!». А потом «Сабли к бою!»

Тихо, ты! Ребенка побудишь!

С к р ы п ч е н к о. Пусть привыкает. (А потом медленно и протяжно тянет мелодию о старом дубе.)

А н н а (убирает со стола, моет чашки. Мне). Ты уж извини, студент, что на такой разговор попал. Да ведь это год такой, во всех домах серьезные разговоры идут.

С к р ы п ч е н к о (заворачивает в тряпицу трубу и кладет под кровать). Что же ты, друг, не заступился за меня? Ведь я привел тебя, чтоб ты мой авторитет поднял, рассказал бы им, кто я таков, как я с боями пол-Польши прошел, как ипподром восстанавливал, как меня Семен Буденный шашкой награждал, как я в ополчение с Доватором ходил, как немецкие тылы громил, как Гитлер за мою голову пять тысяч в твердой валюте предлагал, как я израненный домой вернулся и теперь снова тружусь… Ты-то ведь знаешь.

С о н я. Да не он один, все знают, и все уважают тебя, буйная твоя голова. Авторитет твой поднимать не надо, он и так большой… А вот уставать ты стал, раздражаться, обижаться, не к лицу это тебе, Василий. Ты ведь дедушка у нас, в сорок пять лет дедушка. Ну, успокоился? Выпить с гостем хочешь?

С к р ы п ч е н к о. Не откажусь. (Наливает.) За вас, Анна Николаевна! За урок, который вы мне дали.

Мы с ним выпиваем, а женщины не пьют.

Есть и у меня для тебя сюрприз, Сонька. Вызвал меня сегодня директор и вручил пакет. «За лучшую породу скакунов, за верную службу причитается вам, товарищ Скрыпченко, две тысячи шестьсот рубликов. Распишитесь в получении». Так что забирай, Сонька, денежки, бери в своем госпитале отпуск, и поедем мы с тобой на Кубань, в город Краснодар, отдыхать и лечиться. А здесь за домом есть кому смотреть. Вот Анна Николаевна, ведь она голова этому дому, вот пусть и распоряжается.

С о н я (даже зарделась от счастья). Господи, Вася! Неужели правда? Ведь я как мечтала поехать с тобой, отдохнуть, в речке покупаться, процедуры всякие принимать. Неужели правда? А путевки мы достанем?

С к р ы п ч е н к о. Да есть они, эти путевки. Начальник курорта мой дружок по Первому эскадрону Наливайко. (Анне.) Как, товарищ комбриг? Даете добро?

А н н а. Ну конечно. А за дом не беспокойтесь. Отдыхайте там, в кино ходите…

С о н я (целует руку матери). Даже не верится… Мама!

Однако последнее восклицание адресовано не Анне Николаевне, а относится к вошедшему мужчине. Это  И з у м р е с к у, бывший Изумруд, бывший цыган, бывший соратник Скрыпченко, бывший муж Сони, бывший румын, бывший военнопленный. Одет он весьма неважно: полувоенный картуз, зеленая оборванная шинель без погон и знаков различия, подпоясанная старым ремнем, похожий на портянку шарф, обмотки и дырявые башмаки, подвязанные веревками. На небритой физиономии его заискивающая и жалкая улыбка.

И з у м р е с к у. Узнали? Это я — Изумруд. (Целует руку Анне Николаевне, здоровается с Соней, со мной и несмело протягивает руку Скрыпченко.) Яв джидо́[4], Вася!

С к р ы п ч е н к о (молча пожимает ему руку. Показывает на стул). Садись.

И з у м р е с к у (с большим любопытством осматривает комнату, стол, самовар, медвежью шкуру, подходит к колыбели). Это кто ж?

С о н я (становится между ним и колыбелью). Внучка наша.

И з у м р е с к у. Симочка?!

С о н я. Лизка. Дочка Симочки.

И з у м р е с к у. Понятно.

С к р ы п ч е н к о (наливает ему вина). Пей.

И з у м р е с к у. А вы?

С к р ы п ч е н к о. Уже.

И з у м р е с к у. Понятно. (Выпивает рюмку. Осторожно закусывает.)

А н н а. Щей хочешь?

И з у м р е с к у. Хочу!

Анна выходит и через некоторое время возвращается, неся в руках полную тарелку щей, тарелку каши, хлеб. Изумреску жадно набрасывается на еду. Так мы молча сидим за столом и смотрим на пришельца.

А н н а. Да ты хоть шинель сними.

И з у м р е с к у. Я не надолго.

Он еще сильнее укутывается в шинель, и мы понимаем, что у него под шинелью, наверно, ничего нет. А в это время из соседней комнаты врывается ватага молодежи. С е р г е й  и  Х у с а и н  вносят на руках одетую в индийское платье, с красной точкой между бровями удивительно красивую Симочку. Впереди всех идет Юля, неся на вытянутых руках патефон, играющий песню Раджа Капура.

С и м о ч к а. Вот так мы идем на бал!

А н н а. Только возвращайтесь не поздно.

Увидев незнакомого мужчину, Симочка соскакивает на пол, внимательно смотрит на гостя, потом на мать… Сергей и Хусаин кланяются ему. Сергей как бы спрашивает у сестры — кто это? Она недоуменно пожимает плечами. Застыл за столом Изумреску. Сцену эту прерывает Соня, выпроваживая молодежь.

С о н я. Быстрее, а то опоздаете! Тебе, Сергей, в двадцать три надо быть в части.

С е р г е й (шепчет). Кто это, мама?

С о н я (тоже шепотом). Потом!

Молодежь уходит.

А н н а (к Изумреску, вслед Симочке). Узнал?

И з у м р е с к у. Да.

С о н я (не без гордости). Хороша?

И з у м р е с к у. Да.

А н н а. Ну, а теперь рассказывай. Где был, откуда явился?

И з у м р е с к у. Откуда начинать?

А н н а. С того дня, как праздновали мое пятидесятилетие. С того самого.

И з у м р е с к у. Приехали мы в Бессарабию, оттуда в Молдавию, да там уж все перекрыто. И стал наш табор людьми пополняться. Кого там только не было: и молдаване и греки, беглецы со всех Балкан… Стали нас по одному через границу перетаскивать. Деньги брали большие. Ночью, в туман, дождь… Все равно ловили… Осталось нас из сорока пяти только трое. А там уж к нам стали приставать разные, весь сброд со всего полуострова. Кого там только не было! Выбрали мы короля, ну совершенного уголовника, пахана… Да так и пошли по всем землям. Табор! Никто не трогает, никто особо не интересуется. Бабы гадать по деревням бросились, кур воровать, судьбу предсказывать. Мужики котлы лудят, откуда-то ученого медведя достали, коней лечат. Ко мне относятся плохо, я ведь ихнего языка не знаю, а они меня еле понимают. Я для них гаджо[5], и они мне чужие. Стал я по нашему Петровскому парку скучать, по России. Да теперь не вырвешься от них, границы все усилили, собак навели, дозоры всюду… Подался я куда глаза глядят. Хожу по селам, по базарам, да кому я нужен? Русский не русский, у меня уж румынский паспорт на другую фамилию. Румын не румын, цыган не цыган, неизвестно кто. Нанялся я кошек и собак отлавливать для меховой фабрики, ну брал первых попавшихся. Поймал меня хозяин одной кошки, избил, в полицию потащил. Я в Плоешти на нефтяные разработки подался, потом сбежал в порт Констанцу корабли разгружать, да не цыганское это дело тюки на горбу таскать. Шарманку купил и барабан, стал на свадьбах играть. А тут война. Взяли меня рядового, необученного, под пули бросили. Натерпелся я страху да в первом бою и сдался в плен. Повезли меня эшелоном на Север, в лагерь военнопленных. Валили мы там деревья, осушали болота. Я на вечерах самодеятельности романсы пел на всех языках, плясал русские, румынские, сербские пляски. Начальство полюбило меня, души не чаяло. А тут война кончилась, амнистия пришла, стали меня оформлять для отправки в Румынию как румынского подданного, военнопленного. Я им кричу: я русский, я тульский, я московский, из Петровского парка, а мне не верят, документу верят… И опять я неизвестно кто. Завтра эшелон отправляется туда, за Дунай. Отпустили меня до утра, документы отобрали, талон выдали. Вот я к вам обратно и прибежал.

А н н а. Долго же ты бежал. Двадцать лет… У тебя, верно, на чужбине семья есть, жена, дети?

И з у м р е с к у. Я их бросил, чужой я им, только обуза. Ни богу свечка, ни черту кочерга. Да нет, вы не думайте, я ведь ни на что не претендую, никаких прав не предъявляю. Только разрешите переночевать сегодня, а завтра я дальше… Из эшелона сбегу, туда не поеду.

С о н я. Куда же ты денешься?

И з у м р е с к у. Туда где тепло. Намерзся на Севере. К Черному морю, там мне любые документы выправят, опять украинцем стану.

С о н я. Может, ты здесь остался бы… Место есть. Хватит всем.

И з у м р е с к у. Нет, искать меня будут, силком увезут. Не нужен я вам. Да и вы мне ни к чему. (Наливает рюмку, выпивает.) Вон у вас какая дружная семья… А Симка-то? Красавица. А это Сергей? Это уж ваш. Ну за вас, за Охотниковых, за Скрыпченковых. (Выпивает. Смотрит на меня.) Это ты, студент? Большой вырос. Ну и за тебя. (Охмелел.) Эх, были бы у меня деньги, я бы…

С о н я. Что бы ты сделал?

И з у м р е с к у. Не знаю. Жизнь бы сначала начал.

С о н я. И много тебе надо?

И з у м р е с к у. Много. До моря добраться, до солнышка…

С о н я. Кочевник! Оставайся уж здесь. Найдем тебе угол, работу, жену подберем, вон у нас сколько вдов гуляет. Вася тебя на ипподром устроит, будешь конюхом. Или в хор поступишь, или пожарником устроим. Набегался по всему свету, отдохнуть пора.

И з у м р е с к у (беспомощно смотрит на Анну Николаевну, на Скрыпченко). Не знаю… А ты чего скажешь, Вася? Дружок мой по Первому эскадрону? А ты, Сонька? Любила ведь ты меня?

С о н я. Любила. Ох как любила. Скажи ты мне: умри! Я бы без слова умерла. А потом увидела, какой ты пустой, ненадежный человек, как страшно с тобой дело иметь… Ты, конечно, может, и не виноват, так у тебя судьба повернулась, с самого рождения в бродяги определила. Да мало ли у кого какое детство было. Сколько людей за это время в люди выбились, героями стали, профессорами, музыкантами, министрами, а ты, Изумрудишко, никем не стал.

И з у м р е с к у. Военнопленным.

С о н я. Вез войны. Вот мой Скрыпченко тоже не бог весть какой пост занимает — комендант ипподрома. Зато все его уважают. А я люблю его, верю ему. И дочку нашу он вырастил, она его отцом считает, ей другого и не надо. И Сережка, сын у нас, вон какой парень складный. И о доме нашем заботится. Как Николай Осипович умер — все на нем держится. И воевал он, от пуль не бегал, и раненый был, друзей сохранил и меня… Как бы мы без него жили, не знаю.

И з у м р е с к у. Дайте мне денег.

С о н я. Много ли?

И з у м р е с к у. Сколько дадите.

С о н я (после некоторого колебания). Вот бери. (Протягивает конверт.) Здесь две с половиной тысячи. Тебе на первое время хватит. (Смотрит на мужа.) А, Вася?

С к р ы п ч е н к о. Бери. А на Кубань мы весной. Потом. Там даже еще лучше весной. А эти у нас лишние. Будешь президентом цыганской республики — отдашь. С процентами.

И з у м р е с к у (прячет деньги). Ну спасибо. (Поднимается.) Будьте счастливы в своем Петровском парке. Не поминайте лихом.

А н н а. Хоть заночуй здесь. Куда же на ночь глядя…

И з у м р е с к у. У меня здесь много родственников. И в Сокольниках, и на Сенной, и в Измайлове. А утречком уеду, улечу… Теперь я богатый. Детям не рассказывайте, пусть не знают. (Подходит к колыбели.) Прощай, внучка! (Целует руку Анне Николаевне.) Прощайте, мама. И все прощайте. (Быстро уходит.)

А мы сидим за столом и смотрим ему вслед. Меркнет сеет в домике. Играет гитара. На крылечке, на ступеньках домика, сидят  С е р г е й  и  Ю л я. Она перебирает струны, он смотрит на нее. Мимо быстро проходит  И з у м р е с к у. И скрывается в тени деревьев.

Ю л я. Кто это?

С е р г е й. Не знаю. Какой-то папин бывший друг. Никогда его раньше не видел.

Ю л я. Бабушка серьезно говорила, чтоб я к вам переехала? И Андрюшку взяла?

С е р г е й. Она всегда говорит серьезно. Завтра же и переезжайте.

Ю л я. А ты?

С е р г е й. И я. А ты?

Ю л я. И я. Скажи мне, что я дорогая.

С е р г е й. Ты моя дорогая.

Ю л я. Скажи, что я самая дорогая.

С е р г е й. Ты моя самая дорогая.

Ю л я. Скажи мне, что я дороже всех в мире.

С е р г е й. Ты мне дороже всех в мире.

Ю л я. А теперь еще что-нибудь скажи. Мне надоело за тебя придумывать. Придумай сам.

С е р г е й. Сейчас. Ты моя дорогая.

Ю л я. Это уже было.

С е р г е й. Больше ничего не могу придумать. Ты знаешь, вчера я впервые один, без инструктора, летал на «ЯКе». На высоте три тысячи метров. О, какие слова я тебе говорил! Хотел записать, но было некогда, надо было все время смотреть на приборы. Я думал, ты слышала.

Ю л я. И ты не запомнил?

С е р г е й. Нет. Вот завтра опять буду летать, тогда, может быть, вспомню. Ты знаешь — на цыганском языке нет глагола люблю. Есть только — хочу. Мэ ту камам. Поняла?

Ю л я. Откуда взялись цыгане?

С е р г е й. Они прилетели на землю с какой-то очень далекой планеты. Сели где-то в Азии, наверно, на Памире, или на Тибете, или на Уктусских горах, или на Урале, или на Арарате, или в Альпах, или в Андах, или на Карпатах, и разбрелись по всему миру. Никакого имущества у них не было, только оставили себе язык, несколько песен и узоры на женских юбках. Сперва их никто не понимал. Потом они пополнили свой язык разными индийскими, испанскими, славянскими словами, и их стали понимать. Но главное слово — любовь — они никогда не произносят. Вот почему я не могу тебе сказать, что я к тебе чувствую, и тебе самой приходится говорить. Но ты не огорчайся. Скоро мы начнем летать на другие планеты и там разыщем цыганскую звезду. Ее имя Черген. А ласкательно Чергенори. И там я у них узнаю, как называется любовь. И я смогу сказать это тебе. Милая моя, дорогая моя, Чергенори моя.

А с другой стороны дома сидят на заборчике  С и м о ч к а  и  Х у с а и н.

С и м о ч к а. Так мы и не пойдем на бал? Для кого же я старалась?

Х у с а и н. Для меня. Разве мало?

С и м о ч к а. Что за человек пришел к папе?

Х у с а и н. Не знаю. Может, его брат.

С и м о ч к а. У него нет братьев. Мне кажется, что я его где-то когда-то видела.

Х у с а и н. Вспомни…

С и м о ч к а. Он на меня не похож?

Х у с а и н. Нет. На тебя никто не похож. И ты ни на кого не похожа. Только на нашу дочку Лизку. Поэтому я так вас обеих люблю.

С и м о ч к а. Слушай, а когда мы поженимся? Нашей дочке уже два года, а мы с тобой все еще не женаты.

Х у с а и н. Когда я кончу девятый и десятый класс.

С и м о ч к а. А где будет наша свадьба?

Х у с а и н. Мы распишемся во Дворце бракосочетаний напротив стадиона «Динамо», в магазине «Аист» я куплю себе черный костюм, а тебе фату, и белое свадебное платье, и белые туфли. Этот дом сейчас достраивают и откроют через полгода.

С и м о ч к а. Только через полгода!

Х у с а и н. Тогда я окончу сразу девятый и десятый класс.

С и м о ч к а. А банкет мы закажем в ресторане «Бега», там у папы много знакомых. Мы позовем на свадьбу наездников, жокеев, футболистов…

Х у с а и н. Маляров и прораба. И к нам приедут мои родственники из Уфы.

С и м о ч к а. У тебя их много?

Х у с а и н. Человек двести, не больше.

С и м о ч к а. Куда же мы их посадим?

Х у с а и н. Они принесут с собой седла.

С и м о ч к а. Поклянись, что мы так и сделаем.

Х у с а и н. Чем?

С и м о ч к а. Поклянись Петровским парком, Дворцовой аллеей, Верхней и Нижней Масловкой, Петровско-Разумовским проездом и Мишиным проездом, Планетной, Пневой и Красноармейской улицами.

Х у с а и н. Клянусь! И городом Салават Юлаев клянусь!

Они целуются, а мы возвращаемся опять в домик, в маленькую комнатку рядом с залой. Здесь живут  С о н я  и  С к р ы п ч е н к о. Он лежит на кровати, она около него.

С о н я. Вот мы и приехали из Краснодара. Ты не сердишься на меня, Скрыпченко?

С к р ы п ч е н к о. Если бы я на тебя рассердился, я бы тебя убил. А ты, видишь, живая.

С о н я. Милый мой, какой ты добрый, какой ты прекрасный… Некрасивый, маленький, с баками, с глазами навыкате, нервный, вспыльчивый, сумасшедший… Как я тебя люблю, Вася, как я тебе благодарна за то, что ты такой…

С к р ы п ч е н к о. Не ври, не ври, я тебя насквозь вижу.

С о н я. Конечно, видишь. Да я от тебя ничего и не скрываю. Что бы я делала без тебя.

С к р ы п ч е н к о. Другого бы дурака нашла.

С о н я. Нет, такого дурака я не нашла бы… Никогда… (Она ласкает его, целует.)

С к р ы п ч е н к о. Тише, мама услышит… Дети вокруг…

С о н я. Им не до нас. Они спят. Они заняты…

А в зале сидим  м ы  с  А н н о й  Н и к о л а е в н о й. В колыбели спит ее правнучка  Л и з к а.

А н н а. Ну что делаешь, студент? Чем занимаешься? Что пишешь?

Я. Хочу, Анна Николаевна, написать большую пьесу. О вашем доме, о вашей семье, обо всех Охотниковых, о Петровском парке…

А н н а. Что ж, напиши. А мы посмотрим…

Я (решился наконец). Анна Николаевна! Погадайте мне! Я знаю, вы никому не гадаете и даже сердитесь, когда вас просят. Но мне вы погадайте, мне это просто необходимо.

А н н а. Ну уж садись, слушай… (Достает карты, тасует, дает мне снять, затем раскладывает.) Все у тебя, милый друг, будет хорошо. Найдешь ты счастье, и любовь найдешь, и будет у тебя дочь, и родит она тебе двух мальчишек-близнецов, и принесут они тебе и довольство, и радость, и утешение… И будешь жить ты с нами тут, в Петровском парке…

Свет меркнет. Издалека звучит песня о Петровском парке, и видно, как за окном раскачиваются темные ветки деревьев, освещенные луной.

Конец второго акта

АКТ ТРЕТИЙ

1975 год

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Я — мне 67 лет.

АННА НИКОЛАЕВНА ОХОТНИКОВА.

ВАСИЛИЙ ИВАНОВИЧ СКРЫПЧЕНКО.

НИКОЛАЙ СКРЫПЧЕНКО — его внук, 19 лет. Играет актер, который во втором акте играл Сергея.

ЕЛИЗАВЕТА ХУСАИНОВНА ТУЛЬСКАЯ — правнучка Анны Николаевны. 32 года. Знаменитая певица. Играет актриса, которая во втором акте играла Симочку.

ЛЮБОЧКА — дочка Елизаветы, 12 лет.

СИНЬОР ДЖУЛИО АППЕНИНИ.

ЧЕЧИЛИЯ — его жена.

ГИД — девушка, 22 лет.

РОДСТВЕННИКИ, СОСЕДИ.

Я. И вот опять я здесь, на этой скамейке возле Петровского парка, теперь Военно-воздушной академии имени Жуковского. И вдали мой Ленинградский проспект, и ленты машин, и вертолеты в небе, и осень, и мне шестьдесят семь лет, столько же, на сколько я и выгляжу… И я на пороге старости, и большая часть моей жизни прожита, и многих моих товарищей и сверстников уже нет… А жизнь — ее ведь все время надо начинать сначала, каждое утро сначала. Может быть, тем она и трудна так, и прекрасна. Сейчас закат, солнце садится за вертолетной станцией, я жду прихода Василия Скрыпченко, моего дорогого дружка. Вчера мы условились с ним встретиться на этом месте, как в давние годы… Ярко рдеют канны на клумбе посреди площади Космонавта Комарова. На стадионе «Динамо» идет игра. Мимо скамьи, на которой я сижу, проходит много людей, но Василия Ивановича нет и нет. Вот, например, уже в третий раз идет девочка, на вид ей лет десять-двенадцать. В косичке белый бант, на шее пионерский галстук, в руке портфель. Она как-то особо внимательно смотрит на меня, а затем, после мгновенного раздумья, садится рядом и робко заговаривает.

Д е в о ч к а. Это, наверно, вы?

Я. Очень возможно.

Д е в о ч к а. Мне он так и объяснил.

Я. Кто?

Д е в о ч к а. Василий Иванович Скрыпченко.

Я. Вы его внучка?

Д е в о ч к а. Нет. Я его правнучка.

Я. Значит, вы праправнучка Анны Николаевны?

Д е в о ч к а. Ну конечно. Меня зовут Любочка.

Я. Вы дочка Лизы?

Л ю б о ч к а (мягко поправляя меня). Да, Елизаветы Хусаиновны Тульской.

Я. Ваш отец работает где-то в Африке, а ваша мама знаменитая оперная певица?

Л ю б о ч к а. Наконец-то мы с вами разобрались.

Я. И где же ваш прадедушка Вася?

Л ю б о ч к а. Вот в том-то и дело, что он очень занят, сегодня на ипподроме вручение приза имени Буденного, а потом в райисполкоме заседание депутатской комиссии, а потом он поехал в военкомат, а потом…

Я. Зачем же он назначил мне свидание?

Л ю б о ч к а. Это все свалилось неожиданно, вы уж извините его… Он велел мне взять вас за ручку и повести к ним в дом, к бабе Нюше, а он туда придет. У нас сегодня столько событий в доме…

Я. Ну, Любочка, пойдем, а по дороге ты мне все расскажешь.

И вот мы идем с ней по Красноармейской улице, не к стадиону «Динамо», а в другую сторону, мимо бывшего ресторана «Аполло», мимо Дома космонавтов, к Старому Зыкову. И пока навстречу нам шагают старые и новые дома, звонкий голос Любочки рассказывает мне новости семейства Охотниковых.

Л ю б о ч к а. …У нас есть еще другая квартира, в Каретном ряду, но папа уехал в Африку, мама гастролировала в Италии, меня не на кого было оставить, и я жила у бабы Нюши, а Коля, внук Василия Ивановича и моей прабабушки Сони, ну той, которая умерла, когда меня еще на свете не было, моя бабушка Симочка, мама моей мамы Лизы, она тоже умерла, она дочка Василия Ивановича…

Я. Подожди, Любочка, ты мне все начертишь на ватмане, когда мы придем к вам домой, а то у меня голова кругом идет…

Л ю б о ч к а. А моей прапрабабушке Нюше сегодня исполняется сто лет, она это от всех скрывает, говорит, что только девяносто, но мы-то все знаем, что ей сто, потому что восемьдесят восемь ей было, когда я родилась, и нас сегодня уже выселяют, потому что на этом месте будут строить небоскреб, и сегодня последний день, и для нас готова уже квартира на Планетной улице, и дедушка получил ордер, но мы от бабы Нюши скрываем, она очень расстраивается, ей страшно переезжать отсюда… А прадед Вася побежал в райисполком хлопотать, чтоб нам отложили отъезд хотя бы на неделю, но все остальные семьи из этого дома уже выселились… А Коля, это мой двоюродный дядя, он в прошлом году поступил в Московский инженерно-строительный институт, ему только девятнадцать лет, а вчера он ушел из института, и завтра его должны взять в армию, он сам так захотел, а прадедушка Вася хотел его избить, да не посмел… Ну вот мы и пришли.

Мы действительно пришли к знакомому крыльцу, к палисаднику, к сломанной калитке. А вокруг заборы, за которыми контуры новых домов, над ними башенные краны. Мы вытираем ноги на лесенке, входим в домик Охотниковых. Вот и большая зала. Все та же медвежья шкура, распятая на стене. А портретов рядом с ней прибавилось. Теперь здесь уже висят кроме портретов Охотниковых — Папу и Николая Осиповича, большие портреты Сони, Сергея в чине полковника с медалью Героя Советского Союза, Симочки… На большом столе рядом с самоваром проигрыватель, из которого несется знакомый голос: «Будь счастлива, забудь о том, что было…» А н н а  Н и к о л а е в н а, похудевшая, совсем белая, но по-прежнему величественная и спокойная, сидит на главном месте. Справа от нее ее правнучка  Е л и з а в е т а, знаменитая певица, мать Любочки. Ей тридцать два года, и играет эту роль актриса, которая во втором акте играла роль Симочки, дочь Сони и Изумруда. Слева  В а с и л и й  И в а н о в и ч  С к р ы п ч е н к о. Как же он постарел, поседел, согнулся! Но все такой же бодрый, громогласный. Наш, приход вызывает оживление за столом. Навстречу мне поднимается Анна Николаевна, целует меня.

А н н а. Наконец-то ты заявился, студент!

Л ю б о ч к а (бросается к матери). Когда же ты прилетела, мама?!

Е л и з а в е т а. Только-только. И прямо с аэродрома сюда.

А н н а. Садись, студент. Рядышком со мной, рассказывай. Как твои внуки близнецы, как жена, как дела…

Я. Дайте отдышаться, взглянуть на всех вас.

А н н а. Давно ты в нашем доме не был. (Наливает мне чай.) Впервые ты пришел сюда пятьдесят лет назад. Мы как раз отмечали мое рождение, уход со сцены. Помнишь?

Я. Помню, Анна Николаевна! Я для того и существую, чтобы все помнить. И при случае рассказать людям.

С к р ы п ч е н к о. Ты извини, друг, что я тебя не встретил, Любочку прислал. У нас тут, брат, такие дела развернулись!.. Во-первых, Лизка из гастролей вернулась, пол-Европы объездила, и в Париже, и в Лондоне, и в Риме была, в Миланском Ла Скала Татьяну пела на русском языке, все газеты о ней писали. Во-вторых, Колька, мой внук, сын нашего Сергея, из института сбежал, в военкомат подался, попросил в солдаты его взять на два года, отказался от отсрочки, никого не слушает. А в-третьих, сносят наш дом. Сегодня в последний раз сидим здесь, под этим потолком, за этим столом… Я уж всюду бегал — и в Моссовет и в райисполком, ничего не выходит, будут на этом месте небоскреб ставить. А нам квартиру рядышком на Планетной улице предоставили. Придется вытряхаться отсюда. А ведь это дом не простой. Сто лет он простоял. Какие люди тут побывали! И Лев Толстой, и Максим Горький, и Александр Куприн, и Федор Шаляпин… Слушали песни Анны Охотниковой, сами пели… (Прослезился.)

А н н а (прикрикнула на него). Постарел ты, Вася! Как не стыдно.

С к р ы п ч е н к о. Не за себя — за вас огорчаюсь.

А н н а. За нас не огорчаться, за нас радоваться надо. Всему свой срок — старому умирать, новому расти. Будет на этом месте небоскреб. А наша хибарка отслужила свое.

Л ю б о ч к а. Да, бабушка! Звонили из Общества дружбы СССР — Италия, сказали, что приехали какие-то итальянцы, хотят наш домик посетить, сегодня вечером приедут.

Е л и з а в е т а. Это, наверно, мои новые римские знакомые.

Я. А вы не будете, Анна Николаевна, скучать по этому домику?

А н н а. Буду, да еще как! Да ведь он все равно в сердце моем. А портреты эти заберем с собой, и шкуру медвежью, и самовар. И в новой квартире лучшую комнату под залу отведем, все расставим так, как сейчас стоит. А что к нам с улицы не сразу попасть можно будет, придется в лифте подниматься — так это еще лучше. Больше воздуха, больше света, и сверху виднее. И Старое Зыково, и Петровский парк. А я за всем нашим районом сверху следить буду.

Пронзительный звонок в дверь. Входит с букетиком гвоздик  Н и к о л а й  С к р ы п ч е н к о. Ему девятнадцать лет. Его играет актер, игравший во втором акте его отца Сергея Скрыпченко.

Н и к о л а й (подносит цветы Анне Николаевне). Это тебе, бабушка. С днем рождения. (Здоровается со всеми за руку.) Здорово, Лиза! С приездом, с успехами! Здорово, дед! (Со мной.) Николай! (С Любочкой.) Привет двоечнице-племяннице.

Л ю б о ч к а (обиженно). Я не двоечница, а четверочница.

Н и к о л а й. Одно и то же.

А н н а. Садись за стол. Только руки вымой.

Н и к о л а й. Они у меня чистые. Впрочем… (Уходит в ванную и через минуту возвращается с полотенцем в руке.)

С к р ы п ч е н к о (пока его нет). Уйти с первого курса института! Не спросив у нас, пойти в военкомат! Ну что же это такое! Пользуется, что родителей нет. Сейчас он от меня получит.

А н н а. Прошу тебя, Вася, не нужно. Я сама с ним…

Н и к о л а й (вернулся). Что это вы сидите важные такие? Как деревянные. Ведь сегодня последний наш вечер вместе. Завтра в девять утра ждет меня военком. Я даже не смогу помочь вам переехать в новую квартиру. Но я просил ребят помочь вместо меня.

С к р ы п ч е н к о (грозно, глядя в сторону). Без тебя обойдемся. Сами управимся.

Н и к о л а й. Военком спросил меня, не хочу ли я во флот. Я сказал, что все равно, куда пошлют. Но лучше все-таки в армию, в летчики, как отец.

Е л и з а в е т а. Ну, хорошо, Николай. Ты не хочешь говорить бабе Нюре и деду Василию. Дяди Хусаина здесь нет, он далеко на Севере. Ты скажи нам. Почему ты, с таким трудом поступивший в институт, — ты знаешь, что о тебе хлопотали и дедушка Вася, и я, и мой муж, и дядя Хусаин, — почему ты вдруг ни с того ни с сего побежал в военкомат, уходишь в армию? Ведь это не шутки, Николай!

Н и к о л а й. Я и не собирался шутить. Я ведь не сразу в военкомат побежал. После долгих размышлений.

Е л и з а в е т а. Кто же тебе помогал размышлять? Может быть, у тебя любовь, несчастная любовь и ты в отчаянии?..

Н и к о л а й. Как вы странно и примитивно рассуждаете. Влюбился, она его отвергла, и он в отчаянии побежал в военкомат. Неужели ничего другого ты не можешь представить себе? Ты — знаменитая артистка, представитель советского искусства за рубежом. Почему я иду в армию? Да потому что это называется «обязательная воинская обязанность». Потому что почти все мои товарищи пошли служить в армию. И Сергей Гусев, и Жорка Панченко, и Алеха Свистунов, да все, с кем я учился, рос, бегал по Красноармейской и по Старому Зыкову. Кроме некоторых папенькиных сынков, которым наскоро достали разные справки. А все нормальные парни служат, письма мне пишут. И я… я им завидую! Вот ты, дед, воевал вместе с Буденным, а потом в Отечественную партизанил, а потом конников-разведчиков готовил. Отец мой, именем которого называется эта улица, погиб при испытаниях нового сверхзвукового самолета. Все вы клялись защищать Родину. И защитили ее. А теперь что же, не надо ее больше защищать? Защитили, и ладно?! А вот у меня другие сведения. Да я со стыда сгорю перед Гусевым, Панченко, Свистуновым! Перед мальчишками, которым сейчас семнадцать, шестнадцать, которые мою школу оканчивают. Как я с ними говорить буду, а? Ты ведь поднаторела там на разных интервью и пресс-конференциях. Прав я? Скажи, что не прав.

Елизавета молчит.

Л ю б о ч к а (в восторге). Прав, Колька, прав!

Н и к о л а й. Тсс, ты всегда должна помнить, что я тебе дядя, а не Колька.

Молчание воцаряется за столом. Все смотрят на Анну Николаевну — что оно скажет, от ее слов решится судьба парня. И она тихо и спокойно, глядя на правнука, произносит.

А н н а. Не забудь только шерстяные носки взять, я тебе четыре пары приготовила. У тебя на кровати лежат.

И сразу продолжительные и короткие звонки в дверь.

Любочка открывает. Входят  д в а  п о ж и л ы х  и н о с т р а н ц а — муж и жена, и сопровождающий их  г и д — юная девушка с сумкой на длинном ремешке.

Г и д. Здравствуйте, добрый вечер! Мы из Общества советско-итальянской дружбы. Там сказали, что вы нас ждете. Это синьор Джулио Аппенини, это его супруга синьора Чечилия.

А н н а (как всегда радушно и приветливо поднимается, чтобы подойти к пришедшим). Милости прошу. Мы рады гостям.

С и н ь о р  Д ж у л и о  А п п е н и н и (весьма бодро). Яв джидо, чавалэ![6]

И тут мы трое: Анна, Скрыпченко и я — узнаем нашего старого знакомого.

С к р ы п ч е н к о. Изумруд!

И з у м р у д. Да, это я, Изумруд, хотя меня уже давно никто так не называет. А это моя жена синьора Чечилия, вы можете при ней говорить все, что хотите, она ни хрена не понимает ни по-русски, ни по-цыгански.

Г и д (в большом удивлении). Вы, оказывается, знакомы?

С к р ы п ч е н к о. Да, мы, оказывается, знакомы. (Елизавете.) Это бывший муж твоей бабушки Сони, впоследствии вышедшей замуж за меня, после того, как он сбежал из Советского Союза.

Е л и з а в е т а. Значит, он мой дедушка?! Вот здорово! Я и не знала, что у меня есть дедушка итальянец.

С к р ы п ч е н к о. Твой дедушка я.

Е л и з а в е т а. А кто же это?

С к р ы п ч е н к о. Прохожий. Из Общества дружбы.

И з у м р у д (гиду, показывая на свою жену). Вы можете ей не переводить. Это для нее все равно что язык дикарей на острове Пасхи. (Всем.) Не удивляйтесь, друзья. (Всматриваясь в Елизавету.) Ваши портреты я видел в Италии, вы Елизавета Тульская? Я хотел пробиться на твой концерт в Турине, но без билета меня не пустили, а билет стоит адски дорого. Кто тебя там лансировал? Это есть мерзость. Сколько я не доказывал, что я родственник, они не поверили. В Турине очень много жуликов, каждому кажется, что он родственник гастролеров. (Анне Николаевне.) Как я рад, тетя Нюша, что вы еще живы! Если вы мне дадите стакан вина, я вам все объясню, у меня от волнения пересохло в глотке.

Скрыпченко наливает ему, он залпом выпивает.

Спасибо! За разрядку! Ну улыбнитесь же, чавалэ! У вас у всех такие напряженные лица. Ну, представь же мне по порядку всех сидящих здесь за столом. Себя и Анну Николаевну представлять не надо, я вас и так прекрасно знаю. Это Елизавета, внучка Сони, дочь Симочки, которую я здесь видел в сорок пятом году. Она жива?

С к р ы п ч е н к о. Нет, ни Симочки, ни моей Сони давно уже нет в живых. Есть Хусаин, муж Симочки, но он на Дальнем Севере.

И з у м р у д. Что он там делает?

С к р ы п ч е н к о. Строит поселки, прокладывает железную дорогу.

И з у м р у д (философски). Ну, что делать!

С к р ы п ч е н к о. Соня работала в госпитале, заразилась, умерла. Симочка заболела белокровием, мы не смогли ее спасти. Остались вот Елизавета и Николай.

И з у м р у д (показывая на меня). Это твой муж, Лиза? Я сразу догадался.

Я. Вы ошиблись. Я старый друг этой семьи. Я присутствовал здесь, когда вы их бросили и уехали в Румынию. Вторично мы встретились с вами здесь в год окончания войны.

И з у м р у д. Я вас вспомнил. (На Николая и на Любочку.) А эти молодые люди?

Л ю б о ч к а (прижимаясь к матери). Я Любочка.

С к р ы п ч е н к о. А это Николай, генерал ракетных войск.

И з у м р у д (с недоверием). Генерал?

Н и к о л а й. Будущий.

С к р ы п ч е н к о. Сын Сергея Скрыпченко. Слышал о таком?

И з у м р у д. В Обществе советско-итальянской дружбы нам дали ваш адрес: улица Героя Советского Союза Сергея Скрыпченко. Что это значит?

С к р ы п ч е н к о. Это значит, что мой сын Сергей Васильевич Скрыпченко был Героем Советского Союза и погиб в полете во время выполнения задания командования.

И з у м р у д. Печально. (Мне.) А вы чей сын?

Я. А я сын Петровского парка.

И з у м р у д. Значит, кроме меня и Анны Николаевны, здесь не осталось цыган?

А н н а (рассмеялась). Брось, Ванька! Все знают, что ни ты, ни я — не цыгане.

И з у м р у д. Прекрасно! Значит, совсем уничтожили цыган?

А н н а. А тебе жалко? Да ты пойди к соседям, узнай. Здесь рядом живут и Хрусталевы, и Лебедевы, и Кононовы, и Ивановы. Сходи к ним.

И з у м р у д. Зачем они мне. Я пришел к вам. Впрочем, если вы мне дадите еще стакан вина, я вам расскажу о себе кое-что интересное…

Он тянется к бутылке, наливает. Чечилия вскакивает со стула и быстро-быстро что-то лопочет.

Г и д. Ваша супруга просит вас не пить больше вина.

И з у м р у д (гиду). Я понимаю по-итальянски не хуже вас. Это не ее дело. (Говорит с женой по-итальянски, переходит на русский.) Это не твое дело, голубка. (Взволнованной жене.) Я не собираюсь им оставлять в наследство наш дом и текущий счет. Они и не возьмут.

С к р ы п ч е н к о. А ты попробуй!

И з у м р у д. Не люблю юмор. Я вернулся в Румынию, имея в руках удостоверение, что являюсь румынским подданным, сидел здесь в лагере для военнопленных и возвращаюсь на родину. Но долго там задерживаться не стал. Морем, на рыбачьем баркасе, перебрался в Турцию, а затем в Италию. Там очень бедствовал, пел на базарах, занимался… О, чем я только не занимался! В Италии пением прожить нельзя, там все поют, вся страна поет. Поет и торгует. Бедствовал, как пес, пока не встретил эту красотку. (Гиду.) Не переводите! У нее только что умер муж, и она осталась близ города Турина со своими шестьюдесятью годами и колониальной лавкой. Я уговорил ее продать лавку, и мы перебрались в Турин, где открыли цыганский ресторан. Я нашел одну проститутку, которая знала несколько песен. Цыганских, молдавских, испанских… Остальному я ее научил. Мы пели с ней дуэтом, и наш ресторан стал очень модным. До тех пор, пока не превратился в место сборища безработных цыган, мечтающих уехать в Советский Союз. Полиция несколько раз устраивала облавы, нас объявили прибежищем экстремистов. Тогда мы продали к чертям наш ресторан, к тому времени у нас образовалась некоторая сумма, можно было немного жить на ренту, нам вполне хватало. Мы стали путешествовать, были в Америке, были в Северной Африке и теперь вот приехали сюда, к вам, в Советский Союз. Вы спросите почему? Потянуло! (Жене.) Ты поняла все, что я говорил, радость моя?

Чечилия согласно кивает головой.

Вот и прекрасно! Она все поняла! Тут у меня осталась дочь и осталась жена. Но они не остались, их уже нет. А мой сын генерал, герой, эта улица принадлежит ему, о нем, наверно, написана книга. (К Скрыпченко.) Где мой сын, Василий?

С к р ы п ч е н к о. Ты напрасно думаешь, что Сергей твой сын. Он родился через полтора года после того, как ты покинул эту страну. И зря плачешь. А дочь твоя Сима, которую ты бросил в двухлетнем возрасте, тоже не имеет к тебе никакого отношения, синьор Джулио Аппенини. (Гиду, показывая на Чечилию.) Переведите ей.

И з у м р у д (вытирая глаза). Не надо переводить, она все равно ни хрена не поймет.

С к р ы п ч е н к о. Так что ни этот дом, ни эта улица, ни наша семья не имеют к тебе никакого отношения.

И з у м р у д. Разве я претендую на наследство?! Как ты плохо знаешь меня, Вася!

С к р ы п ч е н к о. Нет, я тебя знаю хорошо. А теперь скажи мне, Изумруд, скажи как человеку, который знал тебя с юности, зачем ты притащился сюда?

Изумруд молчит, а потом прорывается.

И з у м р у д. Что тут удивительного?! Мы старики, туристы, у нас есть лишние деньги, мы объехали весь мир и теперь решили приехать сюда. Весь свет говорит об этой стране, об этом городе! Что тут удивительного?! Это мои родные места, это мое! Ты, Васька Скрыпченко, всегда был человеком грубым, некультурным. Примитиво! А я… Мне каждую ночь снятся Петровский парк, тетя Нюша, дядя Коля, этот домик, эта медвежья шкура, этот самовар… Дайте мне, тетя Нюша, еще вина!

Скрыпченко наливает, синьора Чечилия пробует протестовать, но Изумруд показывает ей кулак.

Молчать! (Выпивает и качает головой.) Каждую ночь… В течение пятидесяти лет. А в последние пять лет я совсем перестал спать. Лежу с открытыми глазами, никакие таблетки не действуют. Посмотрите на кого я стал похож. (Подходит к зеркалу на стене, смотрит в него, плюет на зеркало.) Тьфу! Старая обезьяна. Мне доктор сказал: поезжайте, посмотрите, может быть, исцелитесь. И вот я приехал. Увидел здесь людей чужих, совсем чужих. И молодых вот этих, совсем посторонних. Вот как они на меня смотрят. Но еще ничего не известно! Может быть, я останусь с вами здесь навсегда. Правда, Чечилия? Мы останемся здесь навсегда. А если ты не захочешь — черт с тобой, ты можешь уезжать, а мне ехать некуда. Вы возьмете меня обратно? Я вам буду помогать, Васька, на бега ходить, провожать девочку в школу. Подам все бумаги, заявление, и, может быть, ваше правительство оставит меня здесь. Я попрошу право убежища! А? Хорошая мысль? Как вы думаете? Нас, цыган, всюду любят, к нам относятся иронически, и любовно, и снисходительно, и покровительственно…

С к р ы п ч е н к о. Ты все еще продолжаешь считать себя цыганом?

И з у м р у д. Кем придется, тем я себя и считаю. Ведь я же гражданин вселенной.

С к р ы п ч е н к о. Ну и продолжай твой путь по вселенной. Вот твоя шляпа, вот твоя трость…

Г и д (смущаясь и преодолевая свое смущение, старается говорить решительно). Простите, что я вмешиваюсь, но господин Аппенини итальянский подданный, турист, он гость нашей страны. Общество советско-итальянской дружбы поручило мне проводить его к вам по его просьбе.

Е л и з а в е т а. А разве Общество спросило у нас, у Анны Николаевны, у Василия Ивановича, у Николая Сергеевича, у меня — желаем ли мы встречи с господином Аппенини?

Г и д. Мы звонили по телефону. Мы думали, вам будет приятно.

Молчание. Все выжидательно смотрят на хозяйку дома, на Анну Николаевну, что скажет она. И она говорит тихо, внушительно.

А н н а. Этот дом открыт для всех. Кто тут только не перебывал. И русские, и американцы, и украинцы, и грузины, и французы, и итальянцы, и из Африки, и из Индии… Мы рады гостям. Мы не держим на тебя зла, Изумруд. Какое уж тут зло за пятьдесят лет! Но ты, даже если и останешься жить здесь, в нашем государстве, ты к нам больше не ходи. Нечего тебе здесь делать.

И з у м р у д (поражен). Вы гоните меня, тетя Нюша?!

А н н а. Хочешь остаться в России, в Москве, попросить у правительства право убежища? Это твое дело. Твое и правительства. Правительство у нас доброе, щедрое. Может, и примет тебя. А мы не принимаем. Уходи отсюда, Изумруд. Вот бог, а вот порог. Муж мой покойный Николай Осипович и его отец Папу в молодости кочевали, ездили по всей стране. Но это ведь давно было, еще в том веке. А мы ведь не кочевники, мы оседлые, к земле привязанные. Наша земля — Петровский парк. Вот тут мои правнуки, праправнучка. Нас много. Им-то, может, и интересно будет взглянуть на тебя. А мне нет, Ваня, не интересно. И тебе незачем встречаться с ними. Ты их в кино можешь посмотреть или по телевизору. Ступай. И руки нам не подавай, ни к чему это, лишнее. Сейчас грипп, еще заразим друг друга. Будь здоров.

И з у м р у д (видя, что никто за него не вступается, с грустью жене). Пойдем, Чечилия, пойдем, ласточка. Мы, очевидно, ошиблись домом. (Медленно идет к двери, Чечилия за ним.)

Г и д (всем). До свидания. Извините, что так получилось. Это, наверное, в Обществе дружбы перепутали.

С к р ы п ч е н к о. Бывает. (Изумруду, не в силах сдерживаться.) Вон отсюда, сволочь! (Галантно улыбаясь гиду.) Без занесения в протокол.

И з у м р у д, Ч е ч и л и я  и  г и д  выбегают из домика. Крыльцо. Изумруд с силой ударяет ногой по калитке, отчего калитка, висевшая на одной петле, падает. Слышен шум отъезжающей машины. А мы снова возвращаемся в залу.

Е л и з а в е т а. Что с тобой, бабушка? (Смотрит на Анну Николаевну, положившую на стол голову.) Баба!

Все вскакивают со своих мест и устремляются к ней.

А н н а (придя в себя, поднимает голову, выпивает налитые ей в стакан капли. Улыбается). Вот такой день рождения… Странный… Поезжай-ка ты, Лизанька, домой, забирай Любку, ты ведь еще дома не была, небось все пылью заросло… Бери свои чемоданы, расставь их. Мужик-то твой когда прилетит?

Е л и з а в е т а. Должен сегодня-завтра.

А н н а. Ты, когда встречать его поедешь, захвати на аэродром пальто демисезонное и теплый шарф. А то ведь он из Африки летит. (Мне.) Ты, студент, проводи их до дому, помоги. Позднее приезжайте опять все сюда, мои именины править, с этим домом прощаться. А ты, Вася, сходи к себе на ипподром, машину приведи и ребят для погрузки. Может, мы ночью и переедем, что время тянуть.

Все встают, чтобы выполнить приказание хозяйки. Но она берет за руку Николая, задерживает его.

А н н а. А ты останься со мной. Нам поговорить надо. (Всем.) За меня не беспокойтесь, со мной солдат остается. (Весело.) Ну, побыстрее!

Е л и з а в е т а, Л ю б о ч к а, С к р ы п ч е н к о  и я уходим.

Н и к о л а й. Прорабатывать меня собралась?

А н н а. Нет, не буду. Раз ты так решил, так оно и будет. Наверно, и отец твой Сережа так бы тоже решил. Тебе ведь только девятнадцать. В двадцать один домой вернешься. Сюда, в Петровский парк. Не знаю, будет ли твой дед Вася. А меня-то уж не будет. Меня скоро не будет. Я свой век прожила. Сполна прожила. Пора и отдохнуть. Останешься ты головой семьи. Будут у тебя дети, внуки, правнуки. Ты только хорошую девушку выбери, очень хорошую. Чтоб одна только у тебя на всю жизнь и была. Как у меня Николай Осипович. К людям не строгим будь. Старайся быть справедливым. Лиза, она ведь вся в театре, в искусстве. А ты о Любке заботься, о дедушке Васе, ведь он тоже как ребенок… Денег после моей смерти, золота, бриллиантов не ищите, ничего не осталось. Что было, то на хлеб выменяли, раздали, раздарили. Не в нашей манере было накопления делать. Что есть, то и на столе… Двери дома держи открытыми. Будут по привычке приходить к нам всякие — и счастливые, и несчастные, и веселые, и грустные, ты их привечай. Пусть они в нашем доме ласку встречают, и добро, и внимание…

Н и к о л а й (плачет). Что ты, бабушка, как без тебя наш дом стоять будет. Что ты пугаешь… Ну тебя!

А н н а. Нет, я людей пугать не люблю. Я прощаюсь с тобой, Коля. И с домиком нашим прощаюсь. И с Петровским парком… Ночью сегодня, как переедем, ты возьми в ящичке двадцать открыток, напиши друзьям и родичам наш новый адрес. А сам попрощайся, объясни, что в армию идешь. А народится у тебя девочка, ты ее Анной назови, в мою честь. Это имя счастливое. А мальчик — Сергеем, в честь отца твоего. Вот и все завещание мое.

Открывается дверь, и там в дверях появляюсь я, и  Е л и з а в е т а , и  Л ю б о ч к а, и  В а с и л и й  С к р ы п ч е н к о, а за ними еще  л ю д и. Это соседи, родственники, старики и старухи, студенты, дети…

Вот вас сколько набралось. Ну что ж, сейчас складываться будем. Посидим только перед дорожкой. Садитесь. Вот на стулья, на диван, на подоконник, время еще есть у нас. (Смотрит на Елизавету.) Как ты легко одета, в туфельках. Я же тебе сказала, чтоб ты теплые сапожки надела, ведь ты певица, тебе горло беречь надо! Ну как там, Вася? Машина есть?

С к р ы п ч е н к о. В двадцать два будет машина. Так и поедем строевой рысью.

А н н а. Первой в дом внесите кошку. Потом проигрыватель, поставьте пластинку, ну самую нашу любимую — «Калитку». А потом внесите подкову и медвежью шкуру. Запомнили? Потом самовар. (Вглядываясь в Скрыпченко.) А ты чего пригорюнился, трубач? Ты ведь у нас раньше всех утро объявляешь. Не вешай нос. (Всем.) Вы подойдите ко мне, ближе подойдите, а то мне трудно громко говорить. Как будем переезжать, ты, Вася, калитку-то сними и с собой в новый дом возьми, к палисаднику приладь. Она счастливая. Сколько рук ее открывало! Кто это там еще пришел? Садитесь, посидите. Это ты, Димка? Ну как же ты вырос! И усы пробиваются. А ты, Маруська, что бледная такая? Неужели с мужем поругалась? Ты его ко мне приведи. Скажи: баба Нюша приказала. Он послушает. Пойди ко мне, Ванятка. Ты, говорят, ремесленное заканчиваешь? Это дело. Будешь слесарем или фрезеровщиком, как отец твой. Вот вы все раньше ко мне за советом приходили, теперь к Маруське придется. Или вот к Василию Ивановичу, он справедливый, его все в Петровском парке знают и в Зыкове знают… Оставляю я вас, други мои, соседи мои. Живите мирно, спокойно, уважительно… Как я с моим Николаем жила, может, кто из вас и помнит еще его. Не запирайтесь в квартирах, когда на улице драка идет. Защищайте слабых, особенно детей. Вникайте в жизнь чужую, тогда и ваша полная будет. И вот еще… Как хоронить меня будете, вы не плачьте. Не надо рыдать за гробом, выть, падать в обмороки, рвать волосы. Это некрасиво. Вы пойте. У нас ведь много красивых песен. Грустных, веселых, любовных, прощальных, величальных. Гляньте в окошко, там деревья золотые, осенние, и небо голубое, и птицы поют. Спасибо тебе, Петровский парк, я с тобой долго прожила на свете. А вы иногда вспоминайте бабку Нюшу. Вот ты, студент, ведь ты меня давно знаешь, полвека. Ты напиши обо мне, о домике нашем, о Петровском нашем парке… Он ведь такой счастливый, Петровский парк. Как злоба приступит, как горе одолеет, вы подумайте о нем, о его домах, о его небе, о деревьях, о птицах, о солнышке… Ну, Лиза, внученька, уважь меня, спой…

Я. Елизавета запела песню о Петровском парке. О том, как нас окружали домики, и березки, и сиреневые кусты, и старые липы. И все мне вдруг стало ясно: и молодость моя, и старость, и жизнь, и добро… Анна Николаевна откинулась в своем кресле, закрыла глаза и тихонько сказала свои последние слова.

А н н а. Не плакать! Петь.

З а н а в е с.

1976

Примечания

1

Стихи Б. Ручьева, музыка М. Табачникова.

2

Что за парень сумасшедший? Шибче! В табун пошел один, сменял и домой вернулся. Шибче! И т. д.

3

Спасибо.

4

Будь здоров!

5

Чужак.

6

Привет!

Content

Пьесы

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

ТУМАН НАД ЗАЛИВОМ Пьеса в трех действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ПОБЕДИТЕЛИ НОЧИ (РУССКИЙ СВЕТ) Драма в четырех действиях, шести картинах

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯКОРНАЯ ПЛОЩАДЬ Драматическая повесть в двух частях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЛЕНИНГРАДСКИЙ ПРОСПЕКТ Драма в трех действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

БОЖЕСТВЕННАЯ КОМЕДИЯ Подробная история мира, создания природы и человека, первого грехопадения, изгнания из рая и того, что из этого вышло. В двух актах

ВСТУПЛЕНИЕ

АКТ ПЕРВЫЙ

АКТ ВТОРОЙ

СТАРАЯ ДЕВА Комедия в двух актах

АКТ ПЕРВЫЙ

АКТ ВТОРОЙ

ЗЕМЛЯ ЗАМОСКВОРЕЦКАЯ Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ЗОЛОТЫЕ КОСТРЫ Драма в трех действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ПЕТРОВСКИЙ ПАРК Драма в трех актах

АКТ ПЕРВЫЙ 1925 год

АКТ ВТОРОЙ 1945 год

АКТ ТРЕТИЙ 1975 год

Примечания